Александр Дюма

Цезарь

Предисловие

Александр Дюма… Романами этого писателя всегда зачитывались и стар и млад. В них есть все — любовь, приключения, яркие самобытные характеры. Они пронизаны благородством духа, они знакомят нас с прославленными историческими личностями, с событиями давно минувших дней, живо и динамично разворачивающимися перед нашими глазами.

Не мог великий Дюма пройти и мимо такой выдающейся личности, как Юлий Цезарь, чья судьба была столь яркой и драматичной. А рядом с ним жила и действовала целая плеяда подлинных исторических героев — великие полководцы Красс, Помпей, Марк Антоний, выдающийся оратор и хитрец Цицерон, император-злодей Сулла и многие другие. И главное, в изображении Дюма все они — просто люди…

Сам романист признается, что счастлив был написать такой роман: «… признаемся, что счастливы сделать для античности то, что делаем в отношении собственного времени, что сделали для истории Италии и Франции, а точнее — достойно представить эту картину всем желающим. А что от нас для этого требуется? Просто сделать ее привлекательной.

Когда нам показывают греков или римлян, то прежде всего показывают статуи, за редчайшим исключением — людей. Но поскольку мы сами люди, то и интерес наш направлен в первую очередь на все человеческое».

И, пожалуй, не меньше многих историков рассказал Дюма о жизни Древнего Рима, величайшей эпохе в истории человечества…

Рим эпохи Цезаря — это голоса великих философов, ораторов и поэтов, пробившиеся к нам сквозь толщу веков, это восстание отчаявшихся рабов под предводительством Спартака, это вопиющая нищета народа и вызывающая, до пресыщенности, роскошь знати. И, наконец, Рим — это римский характер, гордый, энергичный, свободолюбивый, но не чуждый, конечно, всех слабостей, присущих человеку во все времена и эпохи…

Именно таким и был Цезарь — легендарная личность, полководец и солдат, демократ и тиран, аскет и транжира, любивший пускать пыль в глаза как для своего возвышения, так и для возвышения Республики, дипломат, писатель, оратор…

Давным-давно кануло в Лету то время, но с удивлением замечаешь, что этот роман актуален и в наши дни. Книга переведена и издается у нас впервые, но, похоже, не случайно она появилась именно сегодня, когда в нашем обществе происходит столько событий, мало чем отличающихся от описываемых Дюма. Читатель найдет здесь и аналог наших парламентских дебатов, и интриги власть имущих, и попытки государственных переворотов, и мелкие междоусобные войны, раздирающие страну. Как же все повторяется!.. Неужели история никого и ничему не учит?

Известно: великое видится на расстоянии. Порой кажется, что Дюма довольно небрежно оперирует фактами и цифрами того времени, а также цитатами из Плутарха, Плиния, Светония и других писателей древности. В XX веке появилось множество новых свидетельств, документов, исследований, о которых не знали в середине прошлого века, не мог знать об этом и Дюма. Поэтому не следует предвзято относиться к некоторым его погрешностям, важно помнить, что это — великий Александр Дюма, и нет ничего страшного в том, что кое-где он ошибся на год-другой или неточно указал месяц и дату рождения кого-либо из героев. Достаточно сказать, что в период написания этой книги древнейшая история Рима считалась не более чем вымыслом, в том числе добытая правления Ромула и Нумы Помпилия. Сегодня достоверность многих легендарных событий подтверждена научными данными.

Итак, перед вами книга о Цезаре. И эту книгу написал Александр Дюма.

Евг. Латий

I

Цезарь родился 10 июля за сто лет до нашей эры[1] и, по моему мнению, которое я объясню позже, являлся одним из предтечей христианских идей.

Генеалогическое древо Цезаря не сравнимо ни с чьим другим: ни с древом самого Мерода, который утверждал, что берет свое начало от самого Меровея[2], ни даже Левия[3], претендующего на то, что является двоюродным братом Девы Марии.

Послушайте хвастливые слова самого Цезаря, которые он произнес на похоронах своей тетушки Юлии, жены Мария: «Род моей тетки Юлии восходит по матери к царям, по отцу же — к бессмертным богам, ибо от царя Анка Марция[4] происходят Марции (цари), имя которых носила его мать, а от богини Венеры — род Юлиев, к которому принадлежит наша семья. Вот почему наш род обладает неприкосновенностью как цари, которые могуществом превыше всех людей, и благоговением, как боги, которым подвластны и сами цари.»

Возможно, современные люди, скептики по природе, могли бы усомниться в этом генеалогическом древе, но за 80 лет до нашей эры, а точнее, в то время, когда Цезарь держал эту речь, никто не смел усомниться в его словах.

И действительно, Цезарь вобрал в себя переданные на протяжении веков многие качества того, четвертого царя Рима, который, по словам историков, совмещал храбрость Ромула, своего предшественника, с мудростью Нумы[5] — своего деда. Нума был тем, кто расширил Римскую империю до моря, основал колонию в Остии[6], построил первый прочный мост через Тибр, взял в кольцо в Помераниуме[7] холмы Марса и Авентинский и организовал — если сие слово уместно для того древнего периода — знаменитую римскую общину, которая дала Республике стольких выдающихся личностей.

С другой стороны, Венера тоже побаловала его своими дарами. Цезарь был высокого роста и худощавый, с белой гладкой кожей, а ноги и руки — точный слепок ног и рук богини удачи и красоты; глаза черные, необыкновенно живые, как утверждает Светоний[8]: по словам же Данте, у него были глаза сокола; нос с горбинкой, немного напоминающий клюв сокола или ястреба, что придавало его облику выражение, которое имеют только породистые звери или поистине великие люди.

Его элегантность стала притчей во языцех. С большим усердием он удалял с кожи волосы; с молодости шевелюра у него была жидковата, что привело к ранней лысине. Поэтому с большим искусством начесывал он волосы с затылка на лоб — факт, вызывавший у Цицерона недоверие к этому молодому человеку, который слишком уж аккуратно причесывался, а если случалось ему почесать голову, то делал это одним пальчиком, чтобы не испортить прическу. Но Сулла[9], куда более тонкий политик, чем адвокат из Тускулы[10], и наделенный более проницательным глазом, чем друг Аттика[11], так вот, этот Сулла, увидев однажды, как Цезарь лениво и мягко наступил на полы тоги, указал на него пальцем и сказал: «Обратите внимание на этого молодого человека, он носит ремень, словно девушка!»

О юности Цезаря известно не так уж много.

Рим, занятый кровавыми битвами между Марием и Суллой, не обращает внимания на этого мальчика, который растет в тени.

Цезарю исполнилось восемнадцать, когда диктатор стал замечать на Форуме[12], на Марсовом Поле[13], на Аппиевой дороге[14] красивого юношу — тот шагал гордо с высоко поднятой головой, с улыбкой на устах, редко садился — а может, и никогда вовсе — в лектику и пожимал самые что ни на есть грубые мозолистые руки своей белой и бархатной ручкой, что отличало его от Сципиона Назики[15] и Эмилиана[16]. Точно не помню, но один из них спросил однажды крестьянина: «А ты что же, дружище, на руках, что ли, ходишь?»

Этот молодой человек знал по имени даже рабов; перед сильными ходил гордо, не опуская головы, но был учтив и внимателен к плебею в тунике; он был весел, когда все остальные грустили, транжирой, когда остальные прятали деньги, популярным в те времена, когда популярность часто являлась причиной ссылки.

Но помимо всего этого он был племянником Мария[17].

Диктатор, как мы уже говорили, обратил на него внимание. Он желал знать, чего можно ожидать от юноши, он хотел навязать ему свою волю: если Цезарь поддастся этой воле — то Сулла ошибся, если окажет сопротивление, значит, он оценил его правильно.

Еще в детстве Цезарь был обручен с Коссуцией, одной из самых богатых невест Рима, но по рождению принадлежавшей к сословию всадников[18]. Ему претил подобный союз — сословие всадников, даже его верхушка, богатая знать, не были достойны его запросов и не отвечали его устремлениям, он нуждался в союзе с самым что ни на есть чистым и возвышенным патрицианским[19] родом.

И он отверг Косуццию, чтобы жениться на Корнелии.

Вот это другое дело! Эта ему подходит. Цинна, ее отец, четырежды был консулом.

Но Сулле не понравилось, что молодой Цезарь одновременно опирается и на свою семью, и на семью своего тестя. Цезарь получает приказ порвать с Корнелией. Такой прецедент уже имелся: Помпей[20] получил аналогичный приказ от Суллы и повиновался.

Но Помпей по природе своей был посредственностью, чересчур высокомерный, он злоупотреблял всеми несчастьями, которые с ним случались, чтобы через века предстать перед потомками намного возвышеннее и сильнее, чем был в действительности. Так вот, как мы уже говорили, Помпей подчинился.

Цезарь же нет.

Вначале Сулла препятствует его sacerdotium, священному сану жреца, точнее — мешает ему до него добраться. В Риме трудно было заполучить такую высокую должность без денег, к этому мы еще вернемся.

Как сказали бы в наши дни, Сулла лишил его всех средств к существованию.

Каким образом?

На основе закона Корнелия.

Что же это был за закон? Согласно закону Корнелия можно было конфисковать имущество граждан, а также их родителей. Так как Цинна, отец Корнелии, и некоторые родственники Цезаря были объявлены проскриптами — вне закона — вследствие гражданских войн, во время которых они встали на сторону Мария, часть имущества Цезаря была конфискована на основании этого жесткого закона.

Цезарь не сдается.

Сулла отдает приказ арестовать его.

В те времена донос еще не стал политической добродетелью, как это случилось позже, во времена Калигулы и Нерона. Цезарь находит убежище у крестьян в Сабинии[21], где его популярность открывала любые, даже самые скромные хижины.

Там он заболел.

Каждый вечер с наступлением темноты его переносили в другой дом, чтобы не оставлять там, где его накануне могли случайно увидеть.

Однажды во время такой смены жилища его увидел и узнал один из легатов[22] Суллы, но за два таланта золота, что составляло применимо к нашим условиям около 10–11 тысяч франков[23], позволил ему следовать дальше.

В Риме прошел слух, что его схватили, это известие едва не вызвало революцию.

В те времена каждый стоял только за себя и ни за кого больше, но вдруг все бросились на защиту Цезаря. Вся знать и даже весталки заступались за него и вымаливали ему прощение.

— Пусть будет по-вашему, — сказал Сулла, пожимая плечами. — Но вы не знаете: в этом юноше сидят несколько Мариев.

Тут же помчались в Сабинию сообщить Цезарю эту весть. Но Цезарь уже сел на корабль и отплыл.

В каком направлении?

Никто этого не знал. Позже историки и ветераны упрекнут Цезаря за это добровольное изгнание.

Он находился в Вифинии, у Никомеда III.

Мало кто знал, где расположена эта Вифиния и кто такой Никомед III.

Давайте договоримся: мы хотим представить нашим читателям больше истории, чем заключено в самой истории.

Вифиния находилась на северо-востоке Анатолии. На севере она выходила к Понту Эвксинскому, на юге граничила с Галатией и Фригией, на западе — с Пропонтидой, на востоке — с Памфилигией. Главными городами являлись Пруса, Никомедия, Гераклея. До Александра Вифиния была небольшим царством в Персии, правил которым Зипетес. Александр мимоходом завоевал это царство, набросив на него македонскую накидку по тому же принципу, как позднее поступил с Александрией, превратив ее в одну из своих провинций. В 281 году до нашей эры Никомед освободил ее. Ганнибал скрывался там при дворе Прусия II, там же и отравился позднее, не желая сдаваться римлянам. Всем хорошо известна написанная Корнелием трагедия.

Никомед III был сыном Никомеда II. Он правил между 90–75 годами до нашей эры; его дважды изгонял Митридат и дважды римляне возвращали на трон. После смерти он завещал свое царство Римской республике.

Что касается обвинения Цезаря в «царском грехе», то о нем мы расскажем несколько позже, упомянем лишь о куплетах, которые распевали тогда солдаты:

Галлов Цезарь покоряет, Никомед же Цезаря;

Нынче Цезарь торжествует, покоривший Галлию.

Никомед же торжествует, покоривший Цезаря.

Цезарь обиделся. Предложил доказать свою невиновность клятвой, но солдаты смеялись ему прямо в лицо и запевали второй куплет:

Прячьте жен, ведем мы в город лысого развратника.

Деньги, занятые в Риме, проблудил ты в Галлии.

Итак, Цезарь находился у Никомеда III, когда вдруг узнал о смерти Суллы.

Действительно, Сулла умер, но прежде успел отречься от престола. Это неожиданное отречение вызвало удивление всех последующих поколений. Бедные потомки! Им пришлось бы потратить изрядно времени, дабы сосчитать всех людей в Риме, заинтересованных в том, чтобы, не дай Бог, ничего не случилось с Суллой, которого охраняли с большим рвением теперь, как частное лицо, нежели прежде, как диктатора, имевшего, между прочим, личную гвардию.

Он назначил в Сенат около 300 своих людей. Только в Риме число рабов, получивших от него вольную — их прозвали «корнельцами», — намного превысило десять тысяч.

Он также наделил землей в Италии сто двадцать тысяч солдат, которые воевали под его командованием, отдав им земли из ager publicus — государственного земельного фонда.

Неужели действительно отрекся тот, который, находясь уже на пороге смерти на вилле в Кумах[24], приказал поймать квестора[25] Грания и убить его прямо на своих глазах, рядом с постелью, убить только за то, что Граний, считая, что всеми ожидаемое событие вот-вот свершится, со дня на день откладывал выплату крупной суммы казне.

На следующий день после казни он умирал. Отвратительная, ужасная смерть досталась тому, кто называл себя наследником Венеры и Фортуны, кто посмел претенциозно заявить, что неспроста пользовался благосклонностью всех самых красивых женщин Рима: он сгнил прежде, чем его настигла смерть. Точь-в-точь как те, о которых говорит могильщик из «Гамлета»: «Rotten before be dies — сгнил раньше смерти».

Он испустил последний вздох, съедаемый червями, кишевшими в язвах, покрывавших все его тело. Но это не помешало превратить похороны в самый прекрасный и пышный из его триумфов.

Прах земной из Неаполя в Рим сопровождал эскорт ветеранов. Впереди смердящего трупа вышагивали двадцать четыре ликтора[26] с фасциями[27] через плечо; за повозкой несли две тысячи золотых корон, присланных городами, легионами и даже частными лицами; гроб со всех сторон окружали жрецы.

Необходимо отметить, что Сулла, воссоздатель римской аристократии, не пользовался особой популярностью, но кроме жрецов были еще и Сенат, и всадники, и армия.

Народ опасался восстания. Но те, кто не посмел ничего предпринять при жизни диктатора, оставили мертвого в покое, пусть себе уходит с миром. И мертвец уходил под торжественные возгласы членов Сената, под громкие звуки фанфар, гремевших на все четыре стороны.

В Риме смердящее тело донесли до Ростральной трибуны, где в честь покойного произносились хвалебные речи.

Наконец его похоронили на Марсовом Поле, где давным-давно уже никого не хоронили.

Итак, как мы уже говорили, после смерти Суллы в Кумах, после его сожжения у Ростральной трибуны и погребения пепла на Марсовом Поле Цезарь вернулся в Рим.

Но как выглядел Рим в то время?

Именно об этом мы и попытаемся рассказать далее.

II

В эпоху, в которой мы находимся, а точнее — в восьмидесятых годах до нашей эры, Рим еще не был тем Римом, который Вергилий[28] назовет самым прекрасным творением мира, Аристид[29], ритор, окрестит столицей народов, Афиней[30] — венцом мира, а Птолемей Софист[31] — городом городов. Лишь восемьдесят лет спустя, в эпоху рождения Христа, Август[32] скажет: «Видите этот Рим? Он достался мне кирпичным, а я оставляю его мраморным».

Не будем говорить о творении Августа, но не устоим перед соблазном хотя бы вскользь упомянуть, что усилия его сравнимы с тем, что делается сейчас у нас, чтобы изменить облик другого «самого прекрасного творения», другой «столицы народов», другого «венца мира», другого «города городов», а именно — Парижа.

Однако вернемся в Рим Суллы. Посмотрим, откуда все началось и что было достигнуто. Попытаемся отыскать в этом скоплении домов, что рассыпались на семи холмах, две возвышенности, два кургана, которые назывались Сатурния и Палатин. Сатурния — это деревня, основанная Эвандром, а Палатин — кратер остывшего вулкана.

Между этими двумя холмами пролегает небольшая узкая долина, в прошлом здесь был лес, а сегодня — Форум. Именно в этом лесу были найдены легендарные близнецы и смиренная волчица, вскормившая их своим молоком.

Отсюда и начался Рим.

Через 432 года после падения Трои, через 250 лет после смерти Соломона, в начале седьмой олимпиады, в первый год десятилетнего правления афинского архонта[33] Керопса, когда пала Индия, пошатнулся Египет, Греция сделала первые шаги к своему величию, Этрурия[34] находилась на пике расцвета, а Запад и Север все еще пребывали в темноте, Нумитор — царь Альбы Лонги — подарил внукам, Ромулу и Рему, внебрачным детям своей дочери Реи Сильвии, землю, где они были брошены и найдены.

Ручей, протекавший в ту пору в лесу, существует до сих пор, он известен под названием Колодец Ютурны. По словам Вергилия, название ему дала Ютурна[35], беспрерывно оплакивавшая смерть брата своего.

Мы проследим за историей с точки зрения традиций — время не позволяет нам заняться еще и мифологией.

На более высоком из двух холмов Ромул начертил на земле круг.

— Мой город будет называться Римом, — сказал он. — Вот это — линия городской стены.

— Тоже мне, стены! — воскликнул Рем, перепрыгнув через линию.

Возможно, Ромул только и ждал повода, чтобы избавиться от своего брата. Кажется, он ударил Рема палицей, что держал в руке, другие утверждают, что он убил его мечом.

После смерти Рема Ромул углубил линию границы плугом. Лемех плуга наткнулся на череп человека.

— Прекрасно! — воскликнул Ромул. — Я знал, что мой город будет называться Римом, а крепость — Капитолием.

Ruma по латыни «грудь», caput — «голова».

И действительно, Капитолий станет головой античного мира, а Рим — грудью, которая вскормит народы верой. Название, как видите, дважды символично.

Именно в тот момент пролетели над ним двенадцать орлов.

— Предсказываю моему городу двенадцать веков царствования, — изрек Ромул.

И — действительно — со времен Ромула до Августа протекло двенадцать веков.

Затем Ромул пересчитал свою армию. С ним были три тысячи пехотинцев и триста всадников. Они и составили ядро римского народа.

Через сто семьдесят пять лет после этого события Сервий Тулий[36] производит перепись населения. Он находит семьдесят пять тысяч граждан, годных к военной службе, и устанавливает новую границу, внутри которой могут проживать двести шестьдесят тысяч человек.

Этот пояс охватывал Помериум — священную неприкосновенную границу, которая могла быть расширена только тем, кто отвоюет новую провинцию у варваров. Сулла воспользовался этим правом в 674 году, Цезарь — в 710, Август — в 740.

Далее за этой чертой простирались священные земли, где нельзя было ни строить, ни пахать. Однако очень скоро этот удобный и свободный пояс Рима, подобно тому, что окружал стан Цезаря, превратился в петлю-удавку: по мере того как Рим завоевывает Италию, Италия завоевывает его; по мере того как он захватывает мир, мир захватывает его.

Следует заметить, что Рим пользуется наивысшими привилегиями, звание римского гражданина предполагает почести и большие права. Римскому гражданину платят за то, что он голосует на Форуме, но бесплатно пускают в цирк.

«Ограниченность пространства сделала то, что город не расширился» — таковы слова Дионисия Галикарнасского[37], писавшего во времена Августа.

Правда и то, что вокруг Рима возник небольшой поясок городов-муниципий, имевших право на голосование.

Эти города, миниатюрные Римы, древние сабинские крепости: Тускул, Лавиний[38], Ариция[39], Пед[40], Номерт[41], Приверн[42], Кумы, Ацер, позднее к ним присоединились Фонди, Формии[43] и Арпин[44].

Далее следовали муниципии без права голоса — сорок семь колоний, образовавшихся в Центральной Италии еще до пунических войн, и двадцать поселений, отдаленных еще больше от Urbs[45] — так многие называют сам Рим. Все эти колонии обладали правами римской общины, но не имели права голоса.

Таким образом, Рим высится на верхушке пирамиды, как статуя на своем пьедестале. После Рима следуют муниципии, а точнее — города-общины, имеющие право голоса; за ними — колонии, не имеющие статуса городов-общин; наконец, за колониями жили латины и италики, у которых властители отобрали лучшие земельные наделы.

Эти последние были избавлены от денежных налогов, но не от подати в людях — из них формировалась римская армия; к ним относились, почти как к военнопленным, их использовали для покорения других народов.

В 172 году, году поражения персов, один из консулов приказал жителям Пренеста[46] выйти ему навстречу, а также подготовить жилье и лошадей. Другой велел наказать розгами магистров одного города, который не поставил продуктов. Некий цензор заставил снять купол храма Юноны Лунины, самого священного храма Италии, чтобы завершить строительство своего храма. В Ферентине[47] претор возжелал пойти в публичную баню и заставил выгнать всех, кто там находился. Он также приказал побить розгами одного из городских квесторов, который воспротивился этой дерзости.

Один пастух из Венузии[48], встретив римского гражданина, которого несли в лектике — заметьте, простого гражданина! — спросил, адресуясь к рабам:

— Эй! Вы что, несете мертвеца?

Эти слова не понравились путешественнику, и пастуха били розгами до тех пор, пока он не умер.

Наконец, в Теане[49] один из преторов приказал высечь розгами магистратов за то, что его жена, которая захотела пойти в баню в неурочное время, обнаружила баню занятой, хотя и сообщила о своем намерении за час.

Ничего подобного, конечно же, никогда не могло произойти в Риме.

Все это результат того, что Рим был представлен в провинциях через своих проконсулов.

Как же проконсулы относились к провинциям?

Несколько примеров мы уже привели. Однако все, что говорилось до сих пор, пустяки. Видели бы вы Верреса[50] в Сицилии, Пизона[51] в Македонии, Габиния[52] в Сирии!

Почитайте Цицерона. Весь мир знает, какие обвинения были выдвинуты Верресу.

Пизон, находясь в Ахайе[53], брал налоги по собственному усмотрению и заставлял самых красивых девушек отдаваться ему; чтобы не оказаться в проконсульской постели, двадцать девственниц предпочли утопиться.

Габиния больше привлекали деньги, чем женщины. Он кричал на весь мир, что все, что существует в Сирии, принадлежит; ему, что он слишком дорого заплатил за свое проконсульство, а потому имеет право продать что угодно.

И наконец, откройте еще раз Цицерона, найдите его письма к Аттику, и вы узнаете, какой хаос царил в Вифинии, когда Цицерон был назначен туда проконсулом. Жители были немало удивлены, когда он сообщил, что довольствуется теми двумя миллионами двумястами тысячами сестерций, а это — четыреста сорок тысяч франков, выплаченными ему Сенатом, и что, имея эту сумму, он не нуждается ни в дереве для строительства, ни в пшенице для свиты, ни в сене для лошадей.

В античном обществе провинция ничего не значила, столица же была всем.

После завоевания Нуманции[54] Испания также переходит в руки римлян. То же самое произошло и с Карфагеном, открывшим путь в Африку; с Сиракузами, после захвата которых были завоеваны Сицилия и Коринф. Затем Рим завладел и Грецией.

Представьте, что являл тогда собой Рим, которому прорицатели прочили стать властелином мира, когда другие столицы пришли в полный упадок.

Все дороги вели в Рим.

Богатые отправлялись туда вкусить прелестей жизни, бедняки — насытиться, новоиспеченный гражданин — продать свой голос, ритор — открыть свою школу, провидцы — угадывать будущее.

Рим являлся источником всего: хлеба, чести, богатства, приятных ощущений — все это можно было найти в Риме.

Зря в 565 году изгнал Сенат из Рима двенадцать тысяч семей или шестнадцать тысяч жителей в 581 году, или всех чужаков в 626 году, или… ах! да мало ли что еще было?! Забудем о законе Фанния[55] и других законах, перечислявших многочисленные пожертвования, которые должны были приносить римские граждане. Все это не могло препятствовать Риму развиваться даже несмотря на то, что существовали законы, запрещавшие ему расти вширь и ввысь. И это заставило Августа, как вы узнаете из Витрувия[56], издать еще один специальный закон, запрещавший строительство зданий выше шести этажей.

Поэтому заметим, что незадолго до эпохи, которая нас так интересует, Сулла несколько ослабил римский «поясок», который уже начал трещать. Дерзкий поступок.

А если исследовать эти явления по хронологическому принципу?

После первого консулата Брута и Коллотиния Рим занимается прежде всего изгнанием со своих границ этрусков, как это сделала Франция во времена правления Гуго Капета[57] с каролинскими племенами. Затем он приступает к захвату соседних территорий.

Присоединив к себе латинов[58], подчинив вольсков[59] и герников[60], завоевав Вейи[61], прогнав галлов[62] с Капитолия, доверив Папирию Курсору[63] командовать сражением с самнитами[64], Рим ввергнет Италию в огонь войны от Этрурии до вершин Regium, то есть царской власти.

Затем, осмотревшись и увидев всю Италию покоренной, Рим перейдет к завоеванию пограничных с ним территорий. Дуилий подчинит Риму Сардинию, Корсику и Сицилию, Сципион — Африку, Эмилий Павл — Македонию, Секстиний — Заальпийскую Галлию.

Здесь Рим остановился.

Однако с заснеженных альпийских высот, которые обозревал он, спустился Ганнибал и нанес три удара подряд, каждый — почти смертельная рана для Рима.

Имена этим ранам: Требия[65], Тразимения[66] и Канны.

К счастью для Рима, Ганнибал был покинут торговцами и оставлен в Италии без денег, без людей, без поддержки.

С другой стороны, Сципион переправляется в Африку. Ганнибал теряет возможность завоевать Рим, зато Сципион захватывает Карфаген. Ганнибал проигрывает сражение у Замы[67], бежит в Прусу[68], где, и кончает с собой, отравившись, чтобы не попасть в руки римлян.

После поражения этого великого полководца и врага Рима завоевания продолжаются. Антиох[69] покидает Сирию, Филипп V[70] — Грецию, Югурта[71] — Нумидию.

Теперь Риму ничего не остается, как завоевать Египет, чтобы стать полным властелином Средиземноморья, этого гигантского озера, великолепного бассейна, воды которого бороздило столько цивилизаций всех времен. Египтяне пересекают его, чтобы поселиться в Греции, финикийцы — чтобы основать Карфаген, фокеянцы[72] — Марсель. Гигантское зеркало — в нем поочередно отражались лики Трои, Канопа[73], Тира[74], Карфагена, Александрии, Афин, Тарента[75], Сибариса[76], Регия[77], Сиракуз[78] и Нуманции; в него всматривается и сам Рим, величественный, сильный, непобедимый.

Разлегшись на северном берегу этого озера, он протянул одну из своих дланей в сторону Остии, другую — в сторону Брундизия[79], имея, таким образом, выход к трем частям света, известным в те времена: Европе, Азии и Африке.

Меньше чем за шестьдесят лет Рим проникает везде и всюду: по Рону[80] — к сердцу Галлии, по Эридану[81] — к сердцу Италии, по Тагу[82] — к сердцу Испании, через пролив Кадикс — к океану и Касситеридским островам[83], а точнее — в Англию, через пролив Сеет[84] — к Понту Эвксинскому[85], а точнее — в Тартарию[86], через Красное море — в Индию, Тибет, к Тихому океану, а точнее — в бесконечность, наконец, по Нилу — к Мемфису[87], Элефантину[88], в Эфиопию, далее — в пустыню, а точнее — в неизвестность.

Таков был Рим, за который сражались Марий и Сулла, за который будут бороться Цезарь и Помпей и который унаследует Август.

III

Кого же представляли эти двое, борясь не на жизнь, а на смерть, Марий и Сулла?

Марий представлял Италию, Сулла — Рим.

Победа Суллы над Марием стала триумфом Рима над Италией, аристократов — над богатыми; людей, носивших копье, — над теми, кто носит кольцо; квиритов — над всадниками.

Тысяча шестьсот всадников и сорок сенаторов, состоявших в одной партии, попали в проскрипции[89]. Стали проскриптами не в смысле того, что просто были объявлены вне закона или депортированы в другие провинции, нет, они были перебиты, вырезаны, истреблены словно дикие звери. Их состояние перешло к солдатам, военачальникам и сенаторам.

Марий убивал безжалостно, как простолюдин из Арпиния.

Сулла убивал, как аристократ, методично, неспешно. Каждое утро отдавал новые списки, вечером же проверял точное количество убитых.

Одни головы оценивались в двести талантов[90], то есть в миллион двести тысяч ливров. Другие же соответственно их весу в серебре. Известен и такой факт: убийца залил в череп жертвы свинец, чтобы тот больше весил.

Если ты богат, этого было вполне достаточно, чтобы попасть в проскрипционные списки: один попал туда за то, что имел виллу, другой — за сад.

Некий гражданин, никогда не причислявший себя ни к сторонникам Мария, ни к сторонникам Суллы, обнаружил свое имя в очередном списке.

— Вот несчастье! — воскликнул он. — Это моя вилла в Альбе[91] уничтожила меня!

Проскрипции составлялись не только в Риме, они распространялись по всей Италии. Не только подозрительные попадали в списки смертников, но и их родственники, друзья и даже те, кто случайно встретил их во время побега, когда они стремились укрыться, и перемолвился с ними всего лишь одним словом.

Крепости подобно людям тоже попадали в проскрипции — их грабили, разрушали, уничтожали. Этрурия была буквально стерта с лица земли, вместо нее в долине реки Арно[92] основали город Флору[93], получивший римское религиозное название.

Рим имел три имени: гражданское — Рим, мистическое — Эрос, или Амор, священное — Флора, или Антуза.

Флора стала сегодняшней Флоренцией — на сей раз этимологию нетрудно проследить.

Под предлогом обеспечения безопасности Рима Сулла истребил древнюю итальянскую расу. По его словам, Риму угрожали его же союзники, готовые призвать варваров. Халдеи же, фригийцы и сирийцы только этого знака и ждали.

К моменту смерти Суллы жители Рима уже не были прежними настоящими римлянами, это был в основном сброд из освобожденных рабов и их детей, чьи предки, родители и даже они сами продавались на площадях. Как мы уже упоминали, один только Сулла освободил десять тысяч рабов.

Еще со времен Гракхов[94], а точнее — за сто тридцать лет до нашей эры и примерно за пятьдесят лет до смерти Суллы, Форум был переполнен этим сбродом.

Однажды, когда они особенно сильно галдели, мешая Сципиону Эмилиану говорить, тот крикнул:

— Замолчите, незаконнорожденные дети Италии!

Тут они стали ему угрожать, тогда он смело направился в сторону тех, кто особенно яростно грозил кулаком, и сказал:

— Можете продолжать, но знайте — те, кого мы привозили в Рим связанными, меня не пугают, пусть даже теперь у них и развязаны руки.

И они притихли.

И вот в этот Рим и к этому народу возвращался после смерти Суллы Цезарь — наследник и племянник Мария.

Возможно, он не верил, что настало его время, возможно, просто не понял, что пробил его час, как и Бонапарт, который после штурма Тулона попросился на службу в Турцию. Не успев появиться в Риме, Цезарь тут же отправился в Азию, где стал учиться военному искусству под началом претора Термин. Возможно, он хотел переждать недовольство народа, вызванное неким Лепидом.

Не следует путать этого Лепида с другим, входившим в триумвират. Первый был авантюристом и, будучи побит Катулом[95], умер от разрыва сердца.

Когда обстановка в Риме немного успокоилась, Цезарь вернулся и обвинил Долабеллу[96] в вымогательстве. Обвинение являлось великолепным средством не только прославиться, но и быстро достичь популярности; впрочем, в случае неудачи грозила отправка в ссылку.

Цезарь проиграл.

Тогда он решил удалиться на Родос[97], чтобы избавиться от новых врагов, которых себе нажил, а заодно изучить ораторское искусство, которое, как ему казалось, он еще недостаточно постиг, раз Долабелла выиграл у него процесс.

Действительно, в Риме в ту пору почти все поголовно были в какой-то степени ораторами; очень редко просто беседовали, постоянно выступали с защитительными или обвинительными речами, сами же выступления являлись настоящими перлами ораторского искусства, выверенными и выстроенными точно оперная партия. Многие ораторы имели за спиной флейтиста, который предварительно настраивал их на ноту «ля» или же возвращал к нормальному тону, когда они фальшивили.

Обвинять имел право каждый. Если обвиняемый являлся римским гражданином, он оставался на свободе — достаточно, чтобы один из друзей поручился за него. Если обвиняемый был всадником, квиритом или патрицием, то обвинение потрясало Рим до основания, становилось сенсацией дня. Сенат решал, чью сторону принять — поддержать обвинение или отвергнуть. В ожидании этого великого дня друзья обвиняемого или обвинителя поднимались на трибуну, возбуждали и настраивали народ — за или против. Каждый искал доказательств, подкупал свидетелей, рыскал по всем углам, чтобы отыскать правду или же, в случае ее отсутствия, ложь. Для этого был установлен срок: тридцать дней.

— Богатый человек не может быть обвинен! — громогласно кричал Цицерон с трибуны.

А Лентул, когда его оправдали с перевесом всего в два голоса, воскликнул:

— Ну вот, выбросил на ветер пятьдесят тысяч сестерциев[98]!

Такова была цена, заплаченная им за один из двух голосов. Затрата оказалась напрасной, так как для оправдания было достаточно перевеса в один голос. Однако иметь перевес в один голос считалось рискованным и ненадежным.

В ожидании суда обвиняемый ходил по улицам Рима, одетый в лохмотья, стучался в каждый дом и просил, чтобы справедливость восторжествовала, чтобы граждане были к нему снисходительны, падал на колени перед судьями и унижался, умоляя их и плача.

Но кто были эти судьи?

Иногда одни, иногда другие. Их все время меняли, считая, что новые неподкупны, не успели еще продаться, в отличие от тех, прежних, но и новые тоже продавались, только еще дороже. В 630 году от основания Рима братья Гракхи отобрали у сенаторов привилегию выступать судьями и отдали ее всадникам, воспользовавшись законом Семпрония[99].

В 671 году, согласно закону Корнелия[100], Сулла разделил эту власть между трибунами, всадниками и представителями казначейства. Именно из-за закона Корнелия у Цезаря возникли проблемы в Сенате.

Прения длились день, два, иногда даже три дня. На Форуме под жарким небом Италии две противоборствующие партии сталкивались, словно огромные волны во время бури, меча громы и молнии и изливая потоки ненависти, слова, точно огненные змеи, летали над головами простых слушателей.

Затем судьи, даже не дававшие себе труда скрывать свои симпатии и антипатии к тем или другим, подходили к урне. Число судей достигало порой восьмидесяти, а то и ста человек, каждый отдавал свой голос, оправдывая или осуждая обвиняемого. Так случилось и в 72 году до нашей эры, когда после обвинения Цицерона был сослан Веррес.

Буква «А», сокращение от absolvo[101], была у большинства, что позволило Долабелле оказаться оправданным.

Итак, как уже говорилось, Цезарь покинул Рим — точнее сказать, его заставили бежать из Рима на Родос. Здесь он надеялся на помощь знаменитого оратора и педагога Молона[102]. Но он забыл о существовании пиратов; правда, в тот период он еще не возил с собой все свое состояние. Итак, он попал к ним, то есть к пиратам, в руки. Это были пираты, игравшие в те времена в морях Сицилии почти ту же роль, какую играли в XVI веке корсары Алжира, Триполи и Туниса.

IV

До недавнего времени эти хозяева морей являлись пособниками Митридата[103], но Сулла, победив его в 94 году, завладев такими его территориями, как Иония[104], Лидия[105] и другие, перебив двести тысяч его солдат и оставив царю лишь те страны, которые достались ему по наследству от отца, лишил работы моряков Понтийского владыки. Моряки не могли уже сражаться за «отца» своего Фарнака[106], а потому им ничего не оставалось, как бороться за собственные интересы.

К ним присоединились все, кого коснулись грабежи римских проконсулов, отправленных на Восток, — киликийцы[107], сирийцы, киприоты, памфилийцы[108].

Занятый воинами между Суллой и Марием Рим оставил море без защиты, и пираты полностью завладели им. Они не довольствовались лишь нападениями на лодки, галеры и большие корабли; по словам Плутарха, они опустошали прибрежные города.

Вскоре к этим авантюристам, к этим людям без рода и племени примкнули и проскрипты Суллы из нобилитета и всадников.

Известно, что французское слово bandit происходит от итальянского bandito, но далеко не все знают, что пиратство стало своеобразной защитой Запада от Востока, пусть не совсем честным, но романтическим и даже поэтическим занятием, которое позволило Байрону, своеобразному Шарлю Нодье[109] своего времени, создать такого героя, как Конрад, подобного французскому Жану Сбогару.

Пираты владели портами, наблюдательными пунктами, хорошо защищенными крепостями и обменивались на больших расстояниях на море и на суше знаками и сигналами, понятными только им.

Их флот был обеспечен первоклассными гребцами, великолепными штурманами, храбрыми моряками. Их корабли были построены под пристальным надзором лучших судостроителей Греции и Сицилии. Некоторые из судов восхищали своей пышной отделкой; так, корма одной галеры, принадлежавшей их главарям, была позолочена, салоны и каюты устланы пурпурными коврами. Волны разбивали посеребренные весла и, наконец, добыча, полученная с помощью грабежа, считалась чуть ли не военным трофеем.

Часто по вечерам до жителей прибрежных городов доносились звуки такой прекрасной музыки, что ее можно было сравнить разве что с пением сирен. И в море можно было видеть, как проносится по волнам плавучая крепость, освещенная словно праздничный город. Это пираты пели и гуляли, празднуя очередную победу.

Но бывало, что на следующий день город отвечал песням, слышанным накануне, отчаянными и безнадежными криками — за веселым праздником следовал кровавый разгул.

Число кораблей, бороздивших воды между Гадесом[110] и Тиром, Александрией и проливом, что у острова Лесбос[111], составляло свыше тысячи. Более четырехсот городов были завоеваны или разграблены пиратами, иногда их заставляли откупаться.

Совершались все новые набеги, разрушались храмы, считавшиеся священными: так случилось с храмами в Кларосе[112], Дидиме[113], на Самофракии[114], с храмом Цереры[115] на Герминии[116], Эскулапа[117] — в Эпидавре, Юноны[118] — на Самосе[119], Аполлона[120] — на мысе Акций[121] и на островах Левкада[122], Нептуна — в Иссе[123], на мысе Тенар[124] и острове Калаврии[125].

Потом злодеи приносили жертвы своим богам, отмечали свои тайные религиозные праздники, в числе которых и праздник Митры[126], с которым они впервые познакомились в Риме. Иногда они сходили на берег и превращались в обычных разбойников, грабителей с большой дороги, нападали на прохожих и путешественников, опустошали и разрушали прибрежные дома просто так, ради удовольствия.

Однажды они выкрали двух жрецов и увели их с собой вместе с ликторами, сопровождавшими служителей культа. В другой раз они похитили дочь Антония, известного магистрата, за возвращение которой отцу пришлось выложить кругленькую сумму.

Иногда кто-нибудь из пленников, забыв, в чьи руки он попал, кричал, требуя к себе уважения:

— Да вы что, не видите?! Я — римский гражданин!

Тогда они насмешливо отвечали:

— Ах, римский гражданин! Почему же ты об этом раньше не сказал? А ну-ка, быстренько, верните римскому гражданину обувь и тогу! Как он может стерпеть такое оскорбление!

Затем, закончив обряжать римского гражданина, они спускали трап в море и обращались к надменному пленнику:

— Что ж, гражданин Рима, возвращайся в Рим, дорога свободна!

И если тот не спускался добровольно, они силой сталкивали его в воду.

Вот каковы были люди, к которым попал Цезарь.

Сначала они потребовали выкуп — двадцать талантов.

— Тоже мне, выкуп! — рассмеялся Цезарь. — Вы что, не поняли, кто попал вам в руки? Каких-то двадцать талантов за Цезаря?! Цезарь даст пятьдесят! Но только запомните, став свободным, Цезарь распнет вас на кресте!

Пятьдесят талантов составляли около пятидесяти тысяч франков.

Пираты немедленно согласились, смеясь и перемигиваясь.

Цезарь тут же послал свою свиту собирать деньги, оставив при себе лишь лекаря и двух слуг.

Он провел в плену тридцать восемь дней в компании людей, склонных к преступлению, как выражался о них Плутарх, и относился к ним с презрением. Когда ему хотелось спать, он приказывал, чтобы они даже смеяться и разговаривать не смели; когда просыпался, играл с ними, писал стихи, ораторствовал, словно они были публикой, бесконечно их при этом оскорбляя, обзывая чудовищами, варварами, если они не аплодировали его стихам и речам, которые, по его мнению, были достойны аплодисментов.

Затем после каждой игры, после каждой речи или декламации он говорил им напоследок:

— Впрочем, все это нисколько не помещает мне в один прекрасный день распять вас на кресте, как я уже обещал.

Они смеялись, слушая это, называли его веселым парнем и еще громче хлопали в ладоши.

Наконец из Милета[127] прибыли деньги.

Пираты сдержали свое обещание, освободив Цезаря, который уже из лодки, уносившей его в порт, крикнул им на прощание:

— Помните, что я обещал всех вас распять на кресте!

— Да, да! — хором завопили пираты в ответ. Их смех сопровождал его до берега.

Цезарь был человеком слова. Не успела его нога ступить на землю, как он снарядил и вооружил несколько кораблей, напал на пиратское судно, державшее его в плену, захватил его, отобрал все деньги, а пиратов заточил в пергамскую тюрьму. Затем лично отправился к Юнию, правившему в Азии, не желая нарушать законов местного претора, и попросил примерно наказать пиратов. Юний, увидев огромную сумму, сказал, что дело требует тщательного и терпеливого расследования.

По сути это означало, что Юний хотел дать пиратам время, чтобы те могли, удвоив сумму, предложить ему взятку за свою свободу.

Уклончивый ответ не понравился Цезарю, он догадался, что за этим кроется корысть, и опасался, что претор не сдержит своего слова. Поэтому, вернувшись в Пергам[128], он попросил отдать ему пленников, а затем приказал своим морякам пригвоздить их к крестам в его присутствии. Ему не исполнилось еще и двадцати, когда он отдал этот приказ.

Меньше чем через год Цезарь вернулся в Рим.

Он учился на Родосе вместе с Цицероном, но не у Молона, который к тому времени умер, а у Аполлония, его сына.

Однако, полагая, что красноречие не сочетается с жаждой быстрых и решительных действий, постоянно снедавшей его, он уезжает в Азию и там создает на свои деньги армию. Затем изгоняет из провинции легата Митридата, после чего вновь появляется на Форуме.

Его история с пиратами наделала много шума, экспедиция в Азию тоже не осталась незамеченной, его считали, как сказали бы сегодня англичане, эксцентричным, а французы — героем романа.

Даже распространяемые повсюду слухи о его отношениях с Никомедом забавляли мужчин, а у женщин вызывали жгучее любопытство. Когда женщина причастна к славе мужчины, репутация того обеспечена. Молодой, красивый, знаменитый, богатый Цезарь быстро входит в моду. Он с одинаковым рвением занимается и сердечными, и государственными делами — любовью и политикой.

В одном человеке сочетается несочетаемое. Вот слова, сказанные Цицероном:

«Амбициозен? Этот красивый юноша, который, боясь испортить прическу, чешется лишь одним пальчиком? Нет, не верю я, что ему когда-либо удастся поставить под угрозу Республику!»

Пока что Цезарю удалось добиться назначения военным трибуном, он выхватил это назначение у Гая Помпилия, победив его. В этой должности он вновь начинает бороться против Суллы. Сулла значительно урезал влияние трибунов. Цезарь, опираясь на закон Плавтия[129], вернул в Рим Луция Цинну, брата своей жены, и других сторонников Лепида, бежавшего под защиту Сертория[130].

Займемся чуть позже этим храбрым полководцем-авантюристом, верным, вопреки сложившейся традиции, Марию, которого к тому же еще и обогатил. Вернемся пока к Цезарю.

Цезарь шел своей дорогой — элегантный, щедрый, покоритель женских сердец, дружелюбно приветствуя народ и, как мы уже говорили, пожимая своей изнеженной рукой самые грубые ладони, позволяя себе изредка даже побеседовать со встреченными простолюдинами.

— Ну а сам я, прежде всего, разве не племянник Мария?

Откуда же Цезарь брал деньги, которые столь щедро тратил?

Это было тайной, а любая тайна лишь сильней разжигает любопытство. Ну а когда загадочный человек одновременно еще и привлекателен, это только способствует росту его популярности.

Одним словом, в свои двадцать с небольшим Цезарь имел самый щедро накрытый стол в Риме, открытый для всех кошелек, свисавший с пояса и всегда полный золота, за что критиковал его Сулла. Тех же, кому это золото доставалось, не интересовало его происхождение.

А вообще его доходы и расходы были хорошо известны. Так, перед тем, как он стал трибуном, долг его составлял тысяча триста талантов, или семь миллионов сто пятьдесят тысяч франков.

— Никак ему жизнь надоела! — восклицали враги. — Оставьте его в покое, все равно этот сумасшедший непременно обанкротится!

— Оставьте, оставьте! — говорил и сам Цезарь. — Первая же революция спишет мне все долги!

Вскоре он стал квестором.

За время исполнения этих своих обязанностей он потерял свою тетушку Юлию и жену Корнелию, обеим он произнес прочувствованные хвалебные речи на похоронах.

Его речи произвели большой эффект.

«Цезарь мог бы стать первым оратором своего времени, если б не предпочел стать первым полководцем», — сказал Плутарх.

И вот Цезарю предоставился, наконец, случай испытать свои возможности и влияние.

В Риме существовал древний обычай произносить хвалебные речи на похоронах женщин, умерших в преклонном возрасте. Тетушке Цезаря было за шестьдесят. При погребении молодых женщин таких речей не произносили. Жене Цезаря, которой он посвятил такую речь, было всего двадцать.

Поэтому, когда он начал говорить слова в память Корнелии, раздалось несколько возмущенных голосов, однако народ, собравшийся во множестве, заставил недовольных замолчать, и Цезарь благополучно продолжил свою речь под одобрительные выкрики толпы.

Возвращение к дому по улице Субуры[131] превратилось для него в настоящий триумф. Для толпы, этого сборища ленивых и скучающих бездельников, Цезарь изобрел новое развлечение: похвальные речи на похоронах молодых женщин.

Триумф вызвал мысли о его отстранении. Многие начали понимать: кто может управлять толпой с такой легкостью, может быть опасен.

Цезаря прикомандировали к наместнику провинции Испания руководить собраниями римских торговцев, осевших там, но Цезарь остановился в Гадесе. Там в одном из храмов Геракла, увидев статую Александра Македонского, он приблизился к ней и долго, застыв подобно изваянию, молча смотрел на нее.

Один из его друзей, заметив, как по лицу Цезаря покатились слезы, спросил:

— Что с тобой, Цезарь? Почему плачешь?

— Плачу, — ответил Цезарь, — при мысли о том, что в моем возрасте Александр уже покорил полмира.

В ту же ночь Цезарю приснился сон.

В античные времена к снам относились очень серьезно, как к вещим видениям. Сны бывали двух видов: одни, исходившие из дворцовых покоев Ночи через врата из слоновой кости, были легкими, приятными и мало что значили; другие, выходившие через ворота из рога, были вещими, их посылали сами боги.

Подобно всем великим людям, среди которых и Александр, и Наполеон, Цезарь был суеверен.

Вот какой сон ему приснился: он видел, что изнасиловал свою мать.

Цезарь попросил позвать толкователей, которые обычно были родом из халдеев, и спросил, что бы мог означать такой сон.

Они ответили ему:

— Этот сон, Цезарь, предвещает тебе великую власть над миром. Мать, с которой ты вступил в кровосмесительную связь и которая таким образом отдалась тебе, есть не что иное, как Земля — мать всего живого, над которой ты должен стать властелином.

Может, это толкование и заставило Цезаря вернуться в Рим?

Возможно.

Как бы там ни было, он покинул Испанию до истечения срока своих полномочий; по дороге обнаружил, что латинские колонии бурлят, готовые восстать против богатеев.

На миг он даже задумался: может, ему стать во главе восставших, ему, так жаждавшему любой славы? Но легионы, готовые к отправке в Киликию, стояли под стенами Рима, обстоятельства складывались не самым благоприятным образом. И Цезарь вернулся в Рим без шума.

Впрочем, по пути он успел обнадежить колонии, намекнув, что в нужное время и в нужный час все недовольные могут объединиться вокруг Цезаря. С этого момента его имя приобрело синоним — оппозиция.

На другой день после прибытия Цезаря в Рим стало известно, что он собирается выставить свою кандидатуру в эдилы[132]. В ожидании этой должности ему удалось добиться назначения смотрителем Аппиевой дороги. Для него это была еще одна возможность потратить деньги, пусть даже чужие, с пользой и на глазах у всего Рима.

Аппиева дорога была главной римской магистралью, связывавшей город с морем; она обегала Неаполь, проходила через Калабрию до Брундизия.

Но она же служила и кладбищем, и местом прогулок. По обе стороны дороги стояли дома богатых горожан, они хоронили своих родственников прямо у дороги. Затем вокруг могил сажали деревья, ставили скамьи, стулья или кресла. Вечерами, когда ночной ветер приносил прохладу, освежая воздух, люди усаживались в тени деревьев и глазели на дорогу — на элегантных всадников, на куртизанок и матрон в повозках, простолюдинов и рабов, бредущих пешком.

Цезарь не поскупился на ремонт и благоустройство дороги, заставил посадить вместо срубленных или высохших деревьев новые, перестроить разрушенные или содержавшиеся в плохом состоянии могильные памятники, обновить эпитафии, стертые временем.

Прогулка, бывшая прежде просто прогулкой, превратилась теперь в Большую Прогулку, стала отдыхом, праздником. Цезарь завоевал признание горожан. Эта инициатива подготовила его успех как кандидата в эдилы.

Между тем в Риме конспиративно готовилось два заговора. Поговаривали, что Цезарь имел к ним отношение, что в заговорщиках, кроме него, состояли Красс[133], Помпей, Сулла Публий[134] и Автроний[135].

Один заговор преследовал цель перебить часть Сената и доверить диктатуру Крассу, который возьмет на должность командующего конницей Цезаря, а также восстановит в должностях Суллу и Автрония.

Во втором Цезарь был завязан с молодым Пизоном — именно этим объясняли, что такому молодому человеку, всего двадцати четырех лет от роду, отдали Испанию. Предполагалось, что Пизон поднимет мятеж по ту сторону Пада и на берегах Амбры, а Цезарь — в Риме. Считается, что преждевременная кончина Пизона помешала реализации второго заговора.

В первом замес был покруче, он содержательнее как заговор. По мнению историка Тануция[136], Красс пошел на попятную. Миллионер Красс опасался за свою жизнь и за свое богатство. Он выходит из игры, а Цезарь не подает условного знака. Знаком, пишет Курион[137], служила тога[138], упавшая с его плеч.

Но все эти обвинения — лишь пустые домыслы, которые легко рассеивает ветер популярности Цезаря.

В 687 году от основания Рима Цезарь избирается эдилом, становится как бы мэром города. По этому поводу он организовал ряд великолепных игр. На арену вышли триста двадцать пар гладиаторов, вооружение и доспехи которых были из чистого серебра. Капитолий и Форум украсились новыми деревянными сооружениями.

Его популярность превращается в славу. Ему делают только один упрек, но, чтобы понять, в чем заключался и чем обусловливался этот упрек, следует знать нравы, царившие в античном мире.

Цезарь был слишком человечен.

Если сомневаетесь, почитайте Светония: он перечисляет поступки Цезаря, которые удивляют Рим и которые заставляют истинных римлян пожимать плечами, в особенности — Катона[139].

Однажды, путешествуя вместе с больным другом Гаем Оппием[140], Цезарь уступает ему единственную кровать на постоялом дворе, а сам ложится на улице.

Как-то раз трактирщик угостил его прогорклым оливковым маслом — он не только не жалуется, но просит дать ему еще, лишь бы хозяин не заметил своей оплошности.

За то, что булочник поставил на его стол хлеб получше, чем остальным гостям, он наказывает булочника.

Но он идет дальше: он прощает. Странно! Прощение — это ведь христианская добродетель, впрочем, как мы уже говорили, Цезарь, по нашему мнению, является предтечей христианства.

Меммий[141] дискредитирует Цезаря в своих выступлениях, утверждая, что тот прислуживал за столом Никомеду[142] вместе с евнухами и рабынями. Всем известна вторая обязанность виночерпиев, на этот счет существует целая легенда, история Ганимеда[143]. Цезарь голосует за выдвижение Меммия в консулы.

Катул сочиняет эпиграммы, высмеивающие Цезаря за то, что тот мимоходом увел у него любовницу, сестру Клавдия и жену Метелла Цецилию. Цезарь приглашает Катула отобедать с ним.

Иногда он, конечно же, мстит, но только в безвыходном положении, будучи припертым к стене. Но и тогда мстит осторожно: inuleiscendo natura lenissimus — не мстительный по своей натуре, мягкий человек.

Именно поэтому раб, захотевший отравить его, был просто приговорен к смерти, а не замучен пытками. А что он мог еще с ним сделать, ведь хуже смерти ничего не бывает, скажете вы. Черт побери! Он мог приказать пытать его, хлестать розгами, бросить на съедение рыбам. Однако ничего подобного он не делает. Цезарь никогда не мог переступить этой черты, не мог сделать зла.

Одного не мог простить ему любящий народ: он заставлял поднимать с арены и лечить раненых гладиаторов как раз в тот момент, когда публика была готова приговорить их к смерти.

Подумайте сами: когда это бывало, чтобы тебе прощалось все?

Однажды утром по Капитолию и Форуму пронесся сильный шум. Оказывается, ночью на Капитолийский холм были принесены статуи Мария и его военные трофеи. Они были возвращены на свои места и украшены кимврскими[144] надписями, которые некогда Сенат приказал стереть.

Но разве Цезарь не был племянником Мария? Разве сам не хвастался этим родством? И разве Сулла не отвечал тем, кто просил его смилостивиться над Цезарем: «Разрешаю, хотя вы и поступаете безрассудно. Но будьте внимательны — в этом юноше сидят несколько Мариев!»

Оказавшись на развалинах Карфагена, Марий достиг невиданных высот подобно Наполеону на Святой Елене; и вот тень его, вышедшая из могилы, неожиданно явилась римлянам. Представьте себе статую Наполеона в треуголке и сюртуке, поднятую в 1834 году на вершину колонны.

Старые солдаты плакали. Люди с поседевшими волосами говорили, что в Рим вернулись победители тевтонцев. Марий был крестьянином из Арпина, но все же в его семье была лошадь. Он был суров, не хотел изучать греческий язык, ставший вторым, а может, даже первым у римской аристократии, так же, как французский стал вторым, а возможно, и первым у аристократии русской. При штурме Нуманции Сципион Эмилиан[145] угадал в нем гений военачальника, и, когда его однажды спросили, кто будет его преемником, ответил:

— Может, этот! — И похлопал Мария по плечу.

VI

Все знали, что Марий, будучи еще простым трибуном, предложил принять закон, который запрещал интриги в комициях[146] и трибуналах, всё это — к большому смятению аристократов и без согласования с Сенатом. Один из сенаторов, из рода Метеллов, критикуя этот закон и трибуна, потребовал, чтобы для объяснении вызвали самого Мария. Но тот, войдя в Сенат, приказал отправить Метелла в тюрьму, и его ликторы выполнили приказ.

Война с Югуртой продолжалась долго. Марий обвинил Метелла в том, что он затягивает эту войну, и поклялся, что если его изберут консулом и доверят ему военное руководство, то он или пленит Югурту, или прикончит собственной рукой. Он стал консулом, стал главнокомандующим армией, победил Бокха[147] и Югурту. Бокх, не желая погибнуть вместе со своим зятем, выдал Югурту. Тогда еще молодой Сулла принял пленника из рук мавританского царя и передал Марию. Сулла велел выгравировать на своем перстне факт выдачи нумидийского царя и с тех пор начал скреплять этим перстнем, словно печатью, не только личные письма, но и государственные документы, чего Марий не мог ему простить никогда.

Люди вспоминали знаменитого пленника, отправленного в Рим без ушей, потому как, горя нетерпением отобрать у него золотые серьги, ликторы выдернули их вместе с ушами. Пересказывали шутку, которую он бросил, когда его швырнули голым в мамертинскую[148] тюрьму: «Как холодны камни в Риме!» Агония длилась шесть дней, все это время он вел себя героически, смерть настигла его на седьмой день.

Умер с голоду!..

Югурта был Абд Аль-Кадиром[149] своей эпохи.

В Риме нарастало недовольство Марием; он, конечно же, отпраздновал бы свою победу, как это было принято, как праздновали в свое время Аристид или Фемистокл[150], но неожиданный вопль, изданный галлами, обратил его внимание к Западу…

Триста тысяч варваров-тевтонцев, убегая от наводнения, двигались на юг! Они окружили Альпы, проникли в Галлию и соединились с племенами кимвров, в которых признали своих братьев.

Новость, действительно, была ужасающей.

Консул Гай Сервилий Сципион был атакован варварским войском, из восьмидесяти тысяч солдат и сорока тысяч рабов в живых осталось лишь десять римлян. Среди этих десятерых оказался и консул.

Только Марий, почти такой же варвар, как и эти люди, мог спасти Рим. Он поехал в армию, научил своих солдат, как воевать с этим грозным врагом, перебил почти сотню тысяч тевтонцев при Аквах[151], перекрыл Рону их трупами и удобрил на много веков их останками целую долину.

Затем он встретил кимвров, они к тому времени были уже в Италии. Депутация кимвров вышла ему навстречу.

— Дайте нам землю, нам и нашим братьям-тевтонцам, и мы оставим вас с миром, — сказали они.

— Тевтонцы, ваши братья, уже получили землю, которая отныне и во веки веков принадлежит им, мы отдадим ее вам за ту же цену.

И действительно, он уложил их всех, одного подле другого, на поле битвы у Верцеллы[152].

Ужасное нашествие с севера растаяло как дым, и единственный варвар, которого увидел Рим, был их царь Тевтовакх, который одним прыжком мог перескочить через шестерку лошадей, поставленных рядом, и который, войдя в Рим пленником, возвышался на голову даже над самым высокорослым римлянином.

Тогда Мария назвали третьим основателем Рима. Первым был Ромул, вторым — Камилл[153]. Марию приносились жертвы и возлияния, словно Вакху или Юпитеру.

Он же, опьяненный своей двойной победой, пил только из кубка с двумя ручками, из которого, согласно легенде, пил Вакх после того, как завоевал Индию.

Была забыта смерть Сатурния[154], забитого камнями, как утверждали, по приказу Мария в год рождения Цезаря. Забыто было, что Марий отказался воевать с италийцами и потерял, таким образом, прекрасную возможность победить их. Забыто было, что Марий отказался стать главнокомандующим, ссылаясь на то, что он нервнобольной, и ожидая, что Рим унизится до такой степени, что кинется перед ним на колени упрашивать. Никто ничего не помнил, ничего, кроме того, что за его голову была обещана награда, что он пробыл в болотах Минтурн[155], что его бросили в тюрьму, где некий кимвр не посмел его убить. Его смерть, как и смерть Ромула, была покрыта мраком неизвестности. А мрак этот был сотворен из вина и крови.

Не прошло и двенадцати лет после смерти Мария, как Сулла, переживший его, сотворил из него божество.

Но Цезарь при нем, еще живом, посмел воскресить Мария. Заслышав крики на Капитолии и Форуме, собрался Сенат. Лишь от одного упоминания имени Мария сенаторы задрожали в своих курульных креслах[156].

Лентул, который, по словам Плутарха, был очень уважаемым человеком в Риме, поднялся и обвинил Цезаря.

— Цезарь, — сказал он, — не покушается теперь на государство путем подкупа и интриг; теперь он поднимается против него в открытую!

Но вот Цезарь с улыбкой встает перед Сенатом, держит речь, льстит всем тщеславным, успокаивает боязливых, добивается прощения и, когда выходит из Сената, его встречают единомышленники с криками:

— Да здравствует Цезарь! Браво, Цезарь! Оставайся гордым, не склоняйся ни перед кем. Народ с тобой, народ поддержит тебя, при помощи народа ты победишь всех своих врагов!

Это был один из первых и самых больших триумфов Цезаря.

Но такая возможность не всегда предоставлялась, даже если ты и Цезарь. Он закончил строительство своей виллы в Ариции. Это был самый красивый дом в окрестностях Рима, обошелся он ему в несколько миллионов.

— Не нравится, — сказал Цезарь. — Я ошибся.

И приказал разрушить его.

Алкивиад[157], прославившийся тем, что отрезал уши и хвост своей собаке, не понес больших затрат; следует отметить, что греки вообще отличались большой бестолковостью, но в ином смысле, чем римляне. Чуть позже мы еще поговорим об этом Алкивиаде, который не раз служил примером для Цезаря и который был столь же богат, как он, красив, как он, великодушен, как он, развратен, как он, и храбр, как он, и погиб столь же трагически.

Вилла в Ариции дала повод для разговоров на целый месяц.

Что мог Цезарь сделать еще? Воображение иссякло, кошелек опустошился.

К счастью, в это время скончался Метелл, верховный жрец. Цезарь возжаждал заполучить его должность любой ценой.

Положение было сложным: два сенатора, Сервилий Исаврийский[158] и Катул, известные и влиятельные люди, выдвинули свои кандидатуры на этот пост.

Цезарь вышел на улицы и во всеуслышание объявил их своими противниками. Катул, очень боявшийся такой конкуренции, предложил Цезарю через своего человека четыре миллиона, лишь бы он снял свою кандидатуру.

Цезарь только пожал плечами.

— А что мне делать с этими четырьмя миллионами? — спросил он. — Мне нужно пятьдесят миллионов, чтобы расплатиться с долгами.

Итак, по собственному признанию, Цезарь в свои тридцать шесть лет имел долгов на пятьдесят миллионов!

Катул предложил ему через посредника еще два миллиона.

— Скажи Катулу, — ответил Цезарь, — что я надеюсь потратить двенадцать на то, чтобы выиграть у него этот пост.

Он использовал самые последние возможности, опустошил кошельки всех своих друзей и вышел к народному собранию всего с двумя или тремя миллионами. Он рисковал, но, к счастью, ему еще не изменила популярность.

Настал великий день. Мать проводила его до дверей со слезами на глазах. На пороге он поцеловал ее и сказал:

— Ах, мама! Сегодня ты увидишь своего сына либо великим понтификом, либо изгнанником.

Борьба была долгой и жестокой. В конце концов Цезарь одержал блестящую победу — только в трибах своих противников он набрал больше голосов, чем оба кандидата, вместе взятые. Партия аристократов проиграла. Как же высоко мог взлететь Цезарь, поддержанный народом?!

Тут настал момент, когда Пизон, Катул и те, кто был с ними, обвинили вдруг Цицерона в том, что тот не нанес удара Цезарю в связи с заговором Катилины.

Действительно, в это сложное для Цезаря время, словно гром среди ясного неба грянул заговор Катилины — одна из величайших катастроф в истории Рима, одно из великих событий в жизни Цезаря.

Посмотрим, каково же было положение дел в Риме, когда Каталина обратился к Цезарю со знаменитой фразой, так емко обрисовавшей ситуацию:

— Вижу в Республике голову без туловища и туловище без головы! Этой головой буду я!

Самыми влиятельными и заметными людьми в ту эпоху были, помимо Цезаря, Помпей, Красс и Цицерон. Помпей, прозванный столь незаслуженно еще при жизни Великим, был сыном Помпея Страбона и родился за 106 лет до нашей эры. Таким образом, он был на целых шесть лет старше Цезаря.

Он начал делать себе имя и добился славы во время гражданских войн. Будучи легатом при Сулле, он разгромил легатов Мария, вернул Риму Предальпийские территории, подчинил Сицилию, победил в Африке Домиция Рыжебородого[159] и убил Карбона[160] на Корсике.

В двадцать три года поднял три легиона, победил трех полководцев и вновь вернулся к Сулле. Сулла, которому было необходимо заручиться его дружбой, едва увидев Помпея, приветствовал его словом «Великий».

Так и осталось за ним это прозвище.

«Счастье подобно женщине любит молодых и терпеть не может стариков», — сказал Людовик XIV господину Вийерою, потерпевшему поражение в Италии.

Счастье улыбнулось Помпею, когда он был молод.

После смерти Суллы Рим перешел на сторону Помпея. Необходимо было завершить три начатые войны: с Лепидом[161], Серторием и Спартаком.

Война с Лепидом была не более чем игрой. Не велика птица был этот Лепид, но с Серторием, старым военачальником Мария, одним из четырех великих одноглазых античности — известно, что первыми тремя были Филипп[162], Антигон[163] и Ганнибал[164], дела обстояли сложнее. В молодости Серторий воевал с кимврами под командованием Цепиона, а когда тот потерпел поражение, Серторий переплыл Рон — Rodanus celes, или быстрый Родан, — так прежде назывался Рон, переплыл в латах и со щитом в руке. Затем, когда Марий вернулся командовать армией, Серторий, переодетый в кельтское платье, смешался с толпой варваров, три дня оставался среди них, а по возвращении доложил Марию обо всем, что видел.

Он предвидел приход Суллы и перешел в Испанию — варвары его очень уважали. (За 70 лет до нашей эры римляне называли словом «варвар» всякого, кто не был римлянином, так же, как за четыреста лет до этого греки называли тем же словом всякого, кто не был греком.) В Африке он отыскал могилу Антея, задушенного Гераклом; только ему одному, и никому больше, удалось измерить кости великана и подтвердить, что они, действительно, были шестьдесят локтей в длину; затем он осторожно сложил их обратно в могилу и объявил ее священной.

В нем все было тайной: он говорил с богами, используя в качестве посредника белую козу; был равно хитер и храбр, мог перевоплощаться в кого угодно; прошел через все легионы своего врага Метелла, причем никто его не узнал, а затем вызвал того на поединок, но Метелл не принял вызова.

Меткий стрелок и неутомимый охотник, он проходил через самые крутые и неприступные горные перевалы в Альпах и Пиренеях, преследуя косуль. Позже ему пришлось проходить по тем же местам, убегая от преследующих его врагов. Постепенно он становится властелином Набронской Галлии, и все со дня на день ожидают, что он спустится с гор подобно новому Ганнибалу.

Помпей прибыл на помощь Метеллу, оба они, объединившись, заставили Сертория вернуться в Испанию, но, отступая, тот нанес поражение Метеллу в Италике, Помпею — в Лауде[165] и Сукроне[166], отверг все предложения Митридата и в конце концов был предательски убит одним из своих подчиненных по имени Перперна.

Поле смерти Сертория война в Испании закончилась. Помпей казнил Перперну, приказав не только убить его, но и сжечь все его бумаги, даже не прочтя их из опасения, что они могли содержать компрометирующие сведения о ком-либо из римской знати.

Впереди была лишь война со Спартаком.

VII

Вспоминается статуя в садах Тюильри[167], изображающая мужчину, в одной руке держащего обнаженный меч с куском цепи, прикованной к запястью другой.

Это Спартак.

Вот в нескольких словах история этого героя. Даже в ту эпоху, о которой мы ведем рассказ, считалось невиданной роскошью иметь собственных гладиаторов. Некто Лентул Баттатий имел школу гладиаторов в Капуе. Двести из них решили бежать. К несчастью, заговор был раскрыт; семьдесят же гладиаторов, предупрежденные заранее, напали на небольшую лавку и, вооружившись ножами, тесаками, вертелами, вышли из города. По дороге они встретили повозку с оружием для цирка. Это было то самое оружие, с которым они привыкли сражаться. Отобрав все, они захватили крепость, а затем обосновались на склонах горы Везувий и выбрали трех главарей — одного предводителя и двух легатов.

Предводителем стал Спартак.

Заслуживал ли он такой чести?

Фракиец по происхождению, сильный как Геракл, храбрый как Тезей[168], он обладал помимо этих замечательных качеств еще осторожностью и мягкостью грека.

Когда его вели в Рим, чтобы продать там, на одной из остановок змея обвилась вокруг его шеи, не разбудив и не укусив его. Жена Спартака, обладавшая провидческим даром, узрела в этом счастливый знак; по ее мнению, судьба сулила Спартаку невиданную силу и власть, столь великую, сколь и грозную, которая, однако, должна была привести его к гибели. Именно она подтолкнула его к бегству и бежала вместе с ним, готовая разделить с мужем его судьбу, каковой бы она ни оказалась.

Узнав о восстании гладиаторов, власти отправили против них несколько частей. Произошло столкновение, гладиаторы победили, разоружили солдат, захватив хорошее боевое оружие, совсем не похожее на то, каким они пользовались, будучи гладиаторами.

Положение стало критическим. Из Рима вышли новые части под командованием Публия Клодия из рода Пульхров — Пульхр, как известно, означает «красивый». Этот Клодий тоже не опозорил свою родословную. Но о его красоте и прочих выдающихся качествах, как любовника, например, мы поговорим несколько позже, сейчас же рассмотрим его лишь как военачальника.

Как полководец он не был удачлив, однако сейчас под его командованием находилась армия из трех тысяч человек. Он окружил крепость, в которой обосновались гладиаторы, и держал под контролем единственный возможный оттуда выход. Местность представляла собой обрывистые скалы, которые разделяла пропасть, на скалах рос виноград. Гладиаторы срезали лозу — гибкий и прочный прут с наростами использовался ими как веревка; они сплели из этих прутьев настоящие лестницы, по которым и спустились вниз все, кроме одного; который остался наверху, чтобы сбросить им оттуда оружие. И вот в тот момент, когда римляне думали, что враг заблокирован надежно и окончательно, на них с тыла с жуткими криками обрушились гладиаторы. Римляне — итальянцы с головы до пят и, естественно, импульсивные. Они разбежались, они всегда действовали под впечатлением первого порыва и всегда терялись, застигнутые врасплох. Лагерь захватили гладиаторы.

Известие об этой победе распространилось с быстротой молнии. По словам современников, ничто так быстро не распространяется, как весть об успехе. Окрестные пастухи тут же примкнули к восставшим гладиаторам. Сколотилось довольно славное войско из новобранцев, сильных молодых людей. Их вооружили, и они составили ядро пехоты.

Против них направили второго командующего, Публия Вариния, но он преуспел не больше первого. Спартак разбил и его войско, отобрал у него ликторов и повозки.

Это положило начало целой серии блестящих побед. План Спартака был довольно неглуп: он хотел добраться до Альп, перейти в Галлию, а там распустить всех по домам.

Против восставших были брошены новые силы во главе с двумя консулами — Геллием и Лентулом.

Геллию удалось разбить отдельный отряд, состоявший из германцев, но Спартак в свою очередь победил легатов Лентула, захватив их оружие и провиант. Затем продолжил продвижение к Альпам.

Однако навстречу ему шел Кассий с десятитысячной армией. Битва была долгой и жестокой, но Спартак, разрезав его войско, словно ножом, продолжил свой путь в том же направлении. Оскорбленный Сенат лишил звания консулов Гелия и Кассия и бросил против восставших непобедимого Красса. Тот в ожидании Спартака разбил лагерь в Пицене[169] и приказал Муммию и двум легионам, находившимся под его командованием, сделать большой крюк, но ни в коем случае не атаковать противника.

Но первое, что сделал Муммий, — вызвал Спартака на бой, С ним произошло то же, что и с Аль-Кадиром, возомнившим, что ему предоставлена честь начать.

Спартак наголову разбил оба легиона, остальные, спасая свою жизнь, бросили оружие и в панике бежали с поля боя.

В отношении дезертиров Красс прибегнул к старинному и жестокому обычаю децимации. Он остановил первые пятьсот человек из тех, кто кричал: «Беги куда глаза глядят», разбил их на группы по десять человек, заставил тянуть жребий и казнил по одному из каждой десятки, кому этот жребий выпал.

Спартак тем временем пересек Луканию[170] и начал отступать в сторону моря. В Мессане[171] он встретил пиратов, которых в те времена было немало повсюду и о которых мы уже упоминали в связи с Цезарем. Спартак думал, что может найти с ними общий язык. И действительно, он договорился, чтобы пираты перевезли в Сицилию две тысячи его сторонников. Он планировал разжечь там среди рабов огонь недовольства, почти угасший за последнее время. Но пираты, взяв деньги, бросили Спартака на берегу, вынудив его таким образом разбить лагерь на полуострове Регий.

Красс немедленно двинулся следом.

Он прочертил линию в триста стадий[172] — такова была ширина перешейка — и приказал прорыть глубокий ров. А потом воздвиг по обе стороны рва высокие и широкие стены.

Сначала Спартак лишь смеялся над этими работами, но затем ужаснулся. Он не дал Крассу достроить задуманное. В темную дождливую ночь, завалив ров хворостом и землей, он сумел прорваться и перевести через ров треть своей армии.

Вначале Крассу показалось, что Спартак направляется в сторону Рима, однако вскоре он успокоился, видя, что армия врага вновь разделилась. Между Спартаком и его легатами произошел раскол. Красс напал на последних и уже был готов разбить их, но тут подоспел Спартак и заставил его отступить.

Опасаясь, что ему суждено столь же страшное поражение, что и Муммию, Красс попросил в письме прислать ему на помощь из Фракии[173] Помпея, а из Испании — Лукулла. Только позднее он понял, какой неосторожный шаг совершил. Любой из этих двоих, добившись успеха, непременно отобрал бы у него лавры победителя.

И он решил победить сам.

Карминий и Кастий, два легата Спартака, предали своего полководца. Красс решил атаковать их и уничтожить. Он послал шесть тысяч воинов и приказал им занять выгодную позицию. Для маскировки воины прикрыли свои головы ветками, как это позднее сделают солдаты Дункана. К несчастью для них две женщины, занимавшиеся жертвоприношением, вымаливая у богов победу для гладиаторов, при возвращении в лагерь заметили этот двигавшийся «лес» и подняли тревогу. Карминий и Кастий напали на римлян, которые наверняка проиграли бы сражение, если б Красс не отдал приказ бросить в бой оставшиеся в резерве части и тем самым поддержал их.

Двенадцать тысяч триста гладиаторов полегли на поле боя. Позднее выяснилось, что лишь десятеро из них были ранены в спину.

После такой потери Спартак не мог успешно продолжать боевые действия. Он пытался отступить в сторону горы Петелия[174]. Красс послал вдогонку отряды своего квестора, крофоса и легата Квинта.

Словно дикий кабан, преследуемый сворой собак, Спартак вдруг развернулся и обратил врага в бегство. Эта победа и погубила его: солдаты рвались в бой, они окружили своих командиров и заставили их двинуться против римлян.

Этого как раз и добивался Красс, к тому же он знал, что Помпей уже близко.

И вот, когда Красс приказал своим воинам копать траншею, на них напали гладиаторы. Поводом было уязвленное самолюбие. Без приказа в схватку вступали все новые и новые отряды. Битва ужесточилась, каждую минуту в бой вливались свежие силы. Спартак был вынужден принять бой.

Произошло именно то, чего он так старался избежать.

Действуя согласно обстоятельствам, хотя и против своего желания, он приказал привести ему коня, выхватил меч и вонзил его в бок животного.

Конь упал.

— Что ты делаешь? — спросили его.

— В случае победы не будет недостатка в лучших конях; в случае поражения мне вообще не понадобится конь.

Затем он немедленно ринулся в битву, прямо в самую гущу римлян, стараясь достойно встретить Красса. Два центуриона набросились на него — он убил обоих.

В конце концов его воины ударились в бегство, он же продолжал драться как лев, пока не пал смертью героя, так и не отступив ни на шаг.

Тут как раз подоспел Помпей. Остатки армии Спартака столкнулись с его войском. Он их разгромил.

Как и опасался Красс, именно Помпею досталась слава победителя гладиаторов, хотя на деле он явился, когда они были уже почти разбиты.

Несмотря на то что Красс отдал народу десятую часть своего состояния, несмотря на то что накрыл на Форуме десять тысяч столов и подарил каждому гражданину пшеницы на целых три месяца, он все равно должен был искать поддержки у Помпея, чтобы получить титул консула. Но и тогда ему досталось лишь звание второго консула.

Помпей заслужил триумф, Красс — овации. Мы ведь уже говорили, что Помпею неизменно улыбалось счастье.

Метелл подготовил ему победу над Серторием; Красс сделал еще больше — победил вместо него Спартака. Но в приветственных криках толпы не упоминались ни Красс, ни Метелл, только Помпей.

Затем пришло время войны с пиратами. Мы уже говорили, что это была за сила. Их следовало не просто разбить, но искоренить. Эту задачу возложили на Помпея.

Победы над Лепидом, Серторием и Спартаком превратили его в «карающий меч» Республики. Красс же оказался недостойным стать даже его легатом. Бедняга Красс, он был слишком богат, чтобы восторжествовала справедливость.

Больше всего страдали от пиратов всадники. Вся торговля в Италии находилась в их руках. И если бы торговля прекратилась, они непременно разорились бы. Так что все их надежды сосредоточились теперь на Помпее.

Против воли Сената они сделали его хозяином моря от Киликии до Геркулесовых Столбов[175], а также прибрежной полосы на пятьдесят миль в глубину. На этой территории он распоряжался жизнью и смертью. К тому же он мог взять у квесторов и граждан любую сумму по своему усмотрению на постройку пятисот кораблей.

Он имел право когда и как ему угодно набирать солдат, моряков, штурманов, гребцов, но все эти полномочия были отданы с одним условием: уничтожить кроме пиратов еще и Митридата.

Все это происходило за 67 лет до нашей эры. Цезарю тогда было тридцать три года.

Благодаря огромным возможностям и ресурсам, предоставленным ему, Помпей разбил пиратов за три месяца. По правде говоря, этот акт уничтожения был осуществлен скорее не с помощью силы, но убеждением.

Оставался еще Митридат.

Митридат удружил ему тем, что покончил с собой по приказу собственного сына Фарнака в тот момент, когда после захвата Иудеи Помпей начал войну против арабов, одну из самых сомнительных своих военных авантюр.

Вот каков был Помпей. Поговорим же теперь о Красе.

VIII

Марк Луций Красс по прозвищу Dives, или Красс Богатый, — и в наше время иногда называют богатого человека Крассом — имел еще одну особенность: со времен римской античности его считали как бы прародителем скупердяйства и скряжничества.

Он родился за 115 лет до нашей эры и был, таким образом, старше Цезаря на пятнадцать лет.

За 85 лет до нашей эры Марию[176] донесли на него; конечно же, основная причина крылась в богатстве Красса, и ему пришлось бежать в Испанию. Но через два года после смерти Мария и победы Суллы Красс вернулся Рим.

Под давлением Цицерона и молодого Мария Сулла решил использовать Красса, чтобы набрать войско из племени марсов[177]. Марсы — это швейцарцы античности.

— Но чтобы проникнуть на вражескую территорию и пройти по ней, мне нужен эскорт, — сказал Красс.

— Даю тебе в сопровождение тень твоего отца, тень твоего брата, а также родных и друзей, убитых Марием, — ответил Сулла.

Красс пошел.

И поскольку прошел сам, в одиночестве, подумал, что прежде всего следует из этого извлечь пользу для себя, и с наскоро собранной армией он дочиста ограбил целый город в Умбрии[178]. После этой экспедиции его и без того немалое богатство приумножилось на семь или восемь миллионов.

Сам же Красс, упоминая о величине своего состояния, откровенно высказывался, к чему стремится:

— Никто не может похвастаться, что богат, если он не богат настолько, чтобы содержать собственную армию.

Слухи о грабежах и насилии дошли до Суллы, который не любил вникать в подробности, к тому же он уже немного охладел к Крассу и отдавал предпочтение Помпею.

С этого момента Помпей и Красс стали врагами.

Но, несмотря на это, Красс оказал Сулле важную услугу, большую, чем все заслуги Помпея, вместе взятые.

Самниты под предводительством Телесиния подошли к воротам Рима; на всем своем пути по Италии они оставляли за собой огненный и кровавый след. Сулла немедля отправился им навстречу, но в жестоком столкновении с этими грозными пастухами левое крыло его армии было смято, и он приказал отступить к Пренесту. В своей палатке он оказался в том же положении, что и Эдуард III[179] перед битвой при Креси[180]: он считал его катастрофическим и уже подумывал, как бы уцелеть самому, когда вдруг доложили, что к нему прибыл посыльный от Красса.

Сулла впустил его, но мыслями был далеко. Однако после первых же слов посыльного невнимательность сменилась неподдельным интересом. Красс напал на самнитскую армию, опьяненную успехом, убил Телесиния, взял в плен двух его легатов, Эдуктия и Ценсория, и преследовал остатки разбитой армии, бежавшей в сторону Антемны[181].

Вот каковы были услуги, о которых забыл Сулла, но которыми сам Красс гордился перед Римом. Так обстояли дела, когда с учетом его особых заслуг, а также таланта в выступлениях — мы ведь уже говорили, что римляне были искусными ораторами — он получил наконец должность претора, затем ему поручили вести войну против Спартака, впрочем, мы уже упоминали, чем кончилась эта война.

Развязка не помирила его с Помпеем. Помпей позволил себе высказать одно соображение, чего Красс так и не смог ему никогда простить.

— Красс победил восставших, — сказал он. — Я же победил восстание.

Затем последовали триумф Помпея и овации Крассу. Народ был несправедлив к этому молодому человеку, к этому республиканцу и богачу, впрочем, похоже, для этого были основания. Алчность его не знала границ. Тогда широко ходил анекдот, который Плутарх, знаменитый коллекционер анекдотов, передал нам. Итак, все рассказывали анекдот про соломенную шляпу.

У Красса была соломенная шляпа, она висела в прихожей. И поскольку он очень любил беседовать с греком Александром, то, отправляясь с ним в деревню, одалживал ему эту шляпу, но тут же отбирал, как только они возвращались в Рим.

Может, именно благодаря этому Цицерон высказывался о Крассе более справедливо, нежели о Цезаре:

— Такой человек никогда не сможет стать властелином мира.

Поговорим же теперь о Цицероне, на время ставшем властелином мира в силу того, что мать его, Гельвия, происходила из хорошей семьи, старинной и знатной; что же касается отца, то никто никогда не знал, чем он занимался. Самые достоверные сведения гласят, что прославленный оратор, рожденный в Арпине, на родине Мария, был сыном гладильщика, другие же полагали, что он был сыном огородника. Сам он, кажется, утверждал, что род его тянется от Туллия Аттика[182], бывшего вождем вольсков, впрочем, ни он сам, ни его друзья не были слишком настойчивы в этом.

Его звали Марк Туллий Цицерон: Марк было личным именем, которым римляне нарекали детей на шестой день после рождения, Туллий — нечто вроде фамилии, которая в переводе с древнеримского означала «река», и, наконец, Цицерон было прозвищем одного из его предков, имевшего приплюснутый нос с бородавкой, напоминавшей горошину или боб — по латыни cicer. Отсюда и Цицерон.

«Возможно, — размышляет Мидлтон[183], — имя Цицерон берет свое начало от какого-либо предка, известного тем, что он выращивал горох».

Это мнение противоречит точке зрения Плутарха, который писал: «Как бы там ни было, первый в роду, назвавшийся Цицероном, был, по-видимому, лицом, достойным упоминания, почему и потомки решили сохранить это имя».

В любом случае Цицерон не пожелал менять это имя, а друзьям, настаивавшим на этом, говорил:

— И думать не хочу! Останусь Цицероном и сделаю это имя более знаменитым и славным, чем Скавр[184] или Катул.

И сдержал свое слово.

Спросите наугад любого среднеобразованного человека, кто такие были Скавр и Катул, и он вряд ли ответит вам. Но стоит спросить, кто же был Цицерон, вам тут же ответят: «Самый великий оратор Рима, прозванный Цицероном оттого, что на носу у него была бородавка-горошина». И не ошибется, говоря о его таланте, но ошибется, упоминая о горошине, так как вовсе не он, а один из его предков был награжден такой бородавкой. К тому же Мидлтон сомневается, что она вообще походила на горошину и недвусмысленно утверждает, что больше смахивала на боб. Цицерону же больше нравилось слово «горошина».

Будучи квестором в Сицилии, он пожертвовал богам серебряный сосуд, на котором выгравировали первые два его имени — Марк и Туллии, а вместо третьего поместили изображение горошины, причем именно по его просьбе. Похоже, это был первый ребус в истории.

Цицерон родился за 106 лет до нашей эры в третий день января, был одногодком с Помпеем и, как и он, был на шесть лет старше Цезаря. Поговаривали, будто бы няне его явился призрак, обещавший, что настанет день — и этот ребенок принесет великую пользу всем римлянам. Может, именно это и придавало ему такую уверенность в себе?

Еще ребенком он сочинил небольшую поэму «Понтий Главк», но, как и все великие прозаики, оказался поэтом средней руки в отличие от великих поэтов, которые почти всегда являются и прекрасными прозаиками.

Закончив школу, изучал красноречие с Филоном[185] и право с Муцием Сцеволой[186], выдающимся юристом и одним из первых людей в Сенате, и, хотя не был по природе воинственен, служил Сулле во время войны с марсами.

Тогда и прославился он одним довольно отважным гражданским поступком — не следует путать воинскую доблесть с гражданской.

Некий вольноотпущенник Суллы по имени Хрисогон, выставивший во время проскрипций по приказу диктатора на продажу имущество убитого гражданина, купил все сам по низкой цене, всего за две тысячи драхм. Росций, сын и наследник убитого, собрал доказательства, что имущество стоит двести пятьдесят талантов. Сулла был убежден, что его любимчик Хрисогон виновен, но не придавал этому большого значения. Зато взял и обвинил молодого человека в отцеубийстве, утверждая, что тот лично убил своего отца или это сделали другие по его наущению. От обвиненного Суллой Росция все отвернулись.

Тогда друзья Цицерона уговорили его взяться за защиту Росция. Если он выиграет процесс, то, безусловно, тут же обретет известность и славу и репутация его утвердится в высоких сферах.

Цицерон защищает Росция и выигрывает процесс. Только не следует путать этого Росция с актером Росцием, его современником, которого Цицерон тоже защищал, но в другом процессе — против Фанния Хэрса. Речь шла о наследстве, и звали того актера Росций Америй. Речь Цицерона в его защиту сохранилась, она так и называется: «Про Росция Америя».

Выиграв процесс, Цицерон в тот же день уехал в Грецию, объясняя это тем, что телесные его недуги требуют врачевания. И в самом деле, телом он был слаб и худ, походил на призрак, явившийся его няне в детстве, ибо по причине болезни желудка ел очень мало и лишь в поздние часы. Зато голос у него был необыкновенно сильный и звонкий, доходивший в разгар пылкой патетической речи до самых высоких тонов, что заставляло опять же опасаться за его здоровье. И действительно, порой после выступления он буквально падал от усталости.

Добравшись до Афин, он начал брать уроки у Антиоха Аскалонского[187], затем перебрался на остров Родос, где, как мы уже знаем, встретил Цезаря.

После смерти Суллы состояние его здоровья улучшилось, и по просьбе друзей он возвратился в Рим, нанеся предварительно визит в Азию, где также прошел курс обучения у таких знаменитых риторов, как Ксенокл из Адрамиттия[188], Дионисий из Магнессии[189] и Менипп из Карии[190].

На Родосе он имел оглушительный успех. Аполлоний Молон, у которого он учился, совсем не знал латыни, Цицерон же знал греческий. Захотев при первой встрече с учеником узнать, что же представляет собой этот римлянин, Молон дал ему текст и попросил выступить с речью на греческом. Цицерон сделал это с удовольствием, так как предоставилась возможность углубить знание языка, который не был ему родным. Он начал с того, что попросил Молона и других слушателей замечать его ошибки, чтобы затем поправить его.

Когда он закончил, присутствующие разразились рукоплесканиями.

Только Аполлоний Молон на протяжении всего выступления Цицерона не сделал ни одного жеста и хранил задумчивое молчание. Когда же Цицерон, немного напуганный этим равнодушием, захотел узнать, какое впечатление произвел, ритор сказал:

— Поздравляю тебя и восхищаюсь тобой, молодой человек, но больно становится мне за Грецию, когда вижу, что единственное и прекрасное ее достояние и последняя оставшаяся у нас гордость — образованность и красноречие — уходят в Рим по твоей вине.

Вернувшись в Рим, Цицерон брал уроки у комического актера Росция и у трагика Эзопа, каждый из них был гением в своем деле. Эти мастера помогли отшлифовать его способности и приумножить, безусловно, заслуженную славу.

Цицерона избрали квестором и направили на Сицилию. Это было в голодный год. С тех пор, как Италию превратили в пастбище, — мы скоро об этом тоже поговорим — Сицилия стала ее житницей.

Цицерон заставил сицилийцев отправлять пшеницу в Италию. Из-за этого насилия на него стали косо смотреть многие его клиенты. Их раздражало, что он много работал, был справедлив ко всем, человечен, никогда не допускал ошибок, не соблюдал своей выгоды, чем заслужил самое уважительное отношение со стороны простого народа.

Он возвращается с Сицилии гордый и довольный собой, сделав немало добрых дел, выступив с защитительной речью в трех-четырех процессах, полагая, что молва о его деяниях на Сицилии распространилась повсюду и что он найдет весь Сенат поджидающим его у врат Рима.

Пересекая Кампанию[191] на пути домой, он встретил одного из друзей, который, узнав его, тут же направился ему навстречу с улыбкой на устах и распростертыми объятиями.

После первых приветствий Цицерон спросил:

— Хорошо, ну а что говорят в Риме о моем красноречии и что ты сам думаешь о моих деяниях на протяжении тех двух лет, что я отсутствовал?

— А где ты был все это время? — спросил его друг. — Я и не знал, что ты уезжал из Рима.

Этот ответ излечил бы Цицерона от тщеславия, будь тщеславие той болезнью, которую можно лечить. Но оно неизлечимо.

Ему представляется еще один случай подпитать свое тщеславие.

Он выступает в процессе по делу Верреса, собрав все необходимые доказательства для того, чтобы подсудимого приговорили к штрафу в семьсот пятьдесят тысяч драхм и изгнанию. Штраф был пустячным, а вот изгнание — это серьезно, плюс к тому же множились различные слухи, покрывая преступившего закон несмываемым позором. Успех поднял Цицерона на новые высоты, он начал входить в моду благодаря своему таланту. По словам Плутарха, Цицерона почитали не меньше, чем Красса за богатство и Помпея за воинскую доблесть.

И в это время общество возбудили слухи о заговоре Катилины.

Итак, мы увидели, кто такие Красс, Помпей и Цицерон. Посмотрим теперь, что за человек Катилина. Кто был Цезарь, мы уже знаем.

Луций Сергий Каталина был выходцем из самого знатного и древнего рода. В связи с этим он считал, что не может уступить никому пальму первенства, даже самому Цезарю, и, безусловно, у него были веские основания, так как род его якобы брал начало от Сергия, друга Энея.

Ну а в действительности среди его предков был некто Сергий Силий, который, будучи двадцать три раза ранен в пунических войнах, закончил тем, что приделал к своей культе металлическую руку и продолжал воевать. Этот случай напоминает нам о Геце фон Берлихингене[192], немецком рыцаре, ставшем во главе крестьянского восстания.

По словам Саллюстия[193], Катилина был адвокатом-демократом и прославился тем, что на месте разрушенных им дворцов разбил такие красивые сады, что они и по сей день носят его имя.

Катилина был человеком одаренным и необычайно крепкого телосложения, мог легко переносить голод, жажду; стужу, недосыпание, был хитер, коварен, энергичен и неукротим духом, мог притвориться кем угодно и на кого угодно повлиять, возжелать чужое добро и пустить по ветру свое, был бесконечно тщеславен, нерасчетлив, постоянно строил планы, в том числе самые недостойные и неосуществимые.

Вот и весь его моральный облик. Как видите, Саллюстий не приукрашивал его.

Что же касается внешности, то он был вечно бледен и неспокоен, глаза налиты кровью, поступь то ленивая и медленная, то четкая и быстрая; и наконец, в строении лба читалось что-то фатальное, как писали, например, Эсхил[194] об Оресте[195], а Байрон о Манфреде[196].

Никто не знал точно, когда он родился, но полагали, что он был примерно на пять-шесть лет старше Цезаря.

Во времена правления Суллы он купался в крови; о нем рассказывали невероятные истории, но с трудом верится в их реальность. Так, например, его обвиняли в том, что он был любовником собственной дочери и убийцей своего родного брата; еще говорили, что, не желая, чтобы ему вменяли это убийство, он вписал уже погибшего брата в проскрипции задним числом. У него были причины ненавидеть Марка Гратидия. Поговаривали, что Катилина силой привел его к могиле Лутация, где сперва выколол ему глаза, затем отрезал язык, руки и ноги, потом обезглавил и, подняв в окровавленных руках голову несчастного, показал ее народу. Утверждали также, что он нес ее с холма Яникул[197] до Карментальных ворот[198], где находился Сулла.

И наконец, другие, уже совсем немыслимые обвинения в злодеяниях посыпались ему на голову, в частности, его обвиняли в том, что он убил собственного сына только затем, чтобы тот не препятствовал ему жениться на одной из жриц Весты[199], не желавшей иметь приемного сына; что, будучи главой одного тайного общества, где давали клятву на верность кровью, он приказал совершить целый ряд бессмысленных убийств только с той целью, чтобы не разучиться убивать; что члены этой секты пили кровь убитых и хотели перерезать всех сенаторов; наконец, — и это больше всего возмутило римских граждан — он будто бы собирался поджечь Рим с четырех сторон.

Все это, конечно, совершенный абсурд. Мне кажется, Катилина был просто избран козлом отпущения своей эпохи. Примерно то же думал об этом и Наполеон. Откроем «Воспоминания с острова Святой Елены» от 22 марта 1816 года.

«Сегодня император читал в римской истории о заговоре Катилины. И со многим, что написано там, не мог согласиться. Каким бы ни был злодеем Катилина, говорил он, у него все же должна была быть цель; и эта цель не могла сводиться лишь к обладанию Римом, особенно, если учесть, что он якобы собирался поджечь его с четырех сторон. Императору показалось, что речь прежде всего шла о новой конфронтации, подобной той, что существовала между Марием и Суллой, и которая, потерпев провал, позволила свалить на бедную голову ее предводителя все возможные обвинения, которыми принято награждать в подобных случаях».

Мне кажется, что своим орлиным взором император отчетливо видел все, как в свое время четко видел все сквозь дым на полях сражений.

Безусловно, ситуация сложилась самая благоприятная для революционного взрыва. Рим был разделен на богачей и нищих, миллионеров и должников, проценты ростовщиков душили, было принято брать до четырех процентов в месяц. Все покупалось и продавалось: от голоса Курия до любви Сервилии. Древнеримский плебс, наследники солдат и пахарей, хребет Рима, был сломлен. В городе — три или четыре тысячи сенаторов, всадники, а также ростовщики, спекулянты, разжигатели бунтов и вольноотпущенники на каждом шагу. За чертой города Рима уже не существовало землепашцев, жили одни лишь рабы; не существовало посевов, были одни лишь пашни; стало известно, что проще заработать, вскармливая свиней, чем кормить людей — Порций Катон сколотил на этом огромное состояние. На каждом шагу попадались фракийцы, африканцы, испанцы с цепями на ногах, со следами побоев бичом, с рабским клеймом на лбу. Рим разбавлялся чужой кровью, чтобы завоевать мир, поменял национальное золотое состояние на медную монету рабства. В Неаполе, славящемся свежим морским воздухом, возводились виллы, на Тибре, где был знаменитый каскад, — тоже, пышные дворцы строились в Альбане[200] в тени вековых деревьев. Фермой или, точнее говоря, главной житницей Италии стала Сицилия. Только у одного Катона было три тысячи рабов. Подумайте, сколько их могло быть у других.

Состояния сколачивались самые что ни на есть невероятные. Только одной земли Красс имел на двести миллионов сестерциев, то есть на сорок миллионов франков. Веррес, будучи префектом, за три года обчистил Сицилию на двенадцать миллионов, Цецилий Исидор потерпел полный крах во время гражданских войн — у него сохранилось лишь несколько жалких миллионов. А находясь на волоске от смерти, он завещал своим наследникам три тысячи шестьсот пар быков, двадцать семь тысяч пятьсот коров и шестьдесят миллионов сестерциев. Помпей ежемесячно получал от Ариобарзана[201] тридцать три талера, что составляло около ста восьмидесяти тысяч франков.

Цари свергались с тронов, чтобы разбогатели военачальники, их легаты и проконсулы Республики. Дейотар[202] докатился до того, что просил милостыню, Саламина был не в состоянии заплатить Бруту, своему кредитору. Брут окружил Сенат и запер его, пятеро сенаторов умерли там с голоду, остальные расплатились.

Долги стали равнозначны состояниям, необходимо же, в конце концов, хоть какое-то равновесие.

Направляясь претором[203] в Испанию, Цезарь одолжил у Красса пять миллионов, хотя уже был должен ему в десять раз больше. Когда осудили Мелона, долг того составлял четырнадцать миллионов. Курий продается Цезарю, которому должен, за двенадцать миллионов, Антоний — за восемь.

По нашему мнению, заговор Катилины назван так ошибочно, это не заговор, а скорее безысходный случай. Это — вечная и непрекращающаяся вражда между богатыми и бедными, битва между теми, у кого нет ничего, и теми, у кого есть все. Эта проблема — основа всех прочих, в том числе и политических проблем, с которыми столкнулась Франция в 1792 и 1848 годах. Бабеф[204] и Прудон[205] тоже своего рода Катилины, но лишь теоретически.

Итак, кто же был за Каталину, кто входил в его окружение, кто стоял в его охране? Все эти люди были элегантны, отличались развязными манерами, происходили из семей разорившейся знати, все до единого были озлоблены, надуты и носили пурпурные туники, все игроки и пьяницы, содержатели женщин, — мы уже упоминали, что и Цезарь принадлежал к их числу, — но, кроме того, были там и бравые гладиаторы, и бывшие воины Суллы и Мария, и, кто знает, может, еще и народ. Кто знает…

Всадники, ростовщики и новые богачи держат, что называется, нос по ветру и потому вводят в консулат Цицерона — нового человека. У Цицерона определенная цель и обязанность: он должен уничтожить Каталину, чтобы все владеющие виллами, дворцами, стадами, полями, сундуками, набитыми золотом, могли спать спокойно. Катилина непременно должен быть уничтожен.

Цицерон начинает атаку, представляя Сенату, — а Катилина был сенатором, запомните это хорошенько, — представляя Сенату закон, осуждающий на ссылку сроком до десяти лет всех, кто участвует в заговорах.

Катилина чувствует опасность. Он пытается поставить закон на обсуждение, случайно проронив при этом одно слово, компрометирующее его. Цицерон только этого и ждал.

— На что надеешься? — сказал он Каталине. — На новые таблицы? На упразднение долгов? И я тоже развешу таблицы, но только это будут таблицы на продажу!

Катилина разгневался:

— Кто ты такой, чтобы сметь так говорить со мной? Переселенец из Арпина, возомнивший, что Рим — его дом?

Тут Сенат зашумел, и люди стали переходить на сторону Цицерона.

— Ах! — закричал Катилина. — Натравливаешь на меня людей! Разжигаешь их! Ничего, я похороню этот костер под развалинами!

Эти слова и погубили Каталину.

Цицерон обращается к мелким торговцам. Посланцы галльского племени аллоборгов[206], которых Катилина заманил обещаниями, передали защитнику аристократии Цицерону план заговора. Кассий[207] должен был поджечь Рим, Цетег[208] — перебить сенаторов, Катилина со своими легатами — встать у ворот и убивать каждого, кто попытается бежать. Костры уже готовятся. Возможно, завтра перекроют водопроводы. Подобные действия отталкивают людей от Сената.

Катон держит долгую речь, он понимает, что теперь не время для патриотических возгласов. Патриотизм! Да ему бы тут же рассмеялись в лицо и наверняка обозвали каким-нибудь древним словом, аналогичным нашему «шовинист».

Нет, нет, Катон — истинный представитель своей эпохи.

— Во имя бессмертных богов, — говорит он, — призываю вас всех, для кого их дома, статуи, земли, картины всегда были дороже Республики. Если вы хотите сохранить то, чем дорожите, если хотите наслаждаться на досуге созерцанием ваших сокровищ, выходите наконец из оцепенения, пробудитесь и возьмитесь за дела государственные!

Речь Катона произвела впечатление на богачей, но этого было недостаточно. Богачи — не столь уж обширное сословие, необходимо было заинтересовать бедных, народ.

Катон от имени Сената раздает народу пшеницы на семь миллионов. И народ переходит на сторону Сената. И все же, если бы Катилина остался в Риме, возможно, его присутствие затруднило действия этих раздатчиков хлеба.

Но очень редко случается, чтобы народ оправдал того, кто покидает поле битвы. Есть на этот счет и поговорка.

Катилина покинул Рим. И народ осудил Катилину.

X

Катилина направляется в Апеннины, чтобы встретиться там с Манлием, своим легатом; там уже находились два легиона, насчитывавшие десять-двенадцать тысяч человек.

Он выжидал месяц. Каждое утро Катилина ждал вести о том, что в Риме осуществился заговор. Но узнал лишь, что Цицерон отдал приказ казнить Лентула и Цетегу, а также их друзей и руководителей заговора.

— Как это казнить?! — воскликнул он. — Разве они не граждане Рима, разве закон Семпрония не гарантирует им жизнь?

Естественно, да, но вот аргумент, который использовал Цицерон: «Это верно, что закон Семпрония гарантирует защиту римским гражданам, но только враг отечества не является его гражданином!»

Аргумент, конечно же, был хиловат, но ведь не зря Цицерон обладал красноречием.

Армия Сената приближалась. Катилина понял: ему ничего не остается, кроме как умереть, и он принимает решение умереть достойно. Он спокойно спустился с горы и встретил консерваторов, как мы назвали бы их сегодня, на окраине города Пистория[209]. Битва была жестокой и кровопролитной. Катилина дрался не ради победы, но чтобы красиво умереть.

Прожив грязную жизнь, он принял, действительно, красивую смерть. Его нашли в первых рядах бойцов, среди гор трупов, перебитых солдатами Сената. Все его сторонники пали там, где их настигла смерть на поле брани.

Так умирают воры, убийцы и поджигатели?!

Наполеон был прав, когда говорил на Святой Елене, что за всем этим кроется нечто еще, о чем мы не знаем, о чем толком не говорилось и остается только гадать.

Вот оно, письмо-манифест, сочиненное бунтовщиками, которое передает нам Саллюстий. Может, оно как-то прольет свет на эту тайну?

Оно адресовано бунтовщиками военачальнику Сената. Сенатский военачальник — это своеобразный Кавеньяк[210] нашей эпохи.

«Командующий!

Мы призываем в свидетели богов и людей, что если и взялись за оружие, то не против отечества своего и не за тем, чтобы подвергнуть опасности наших сограждан; мы хотим лишь защитить наши собственные жизни. Несчастные и обнищавшие, мы лишились всех средств из-за произвола и жестокости ростовщиков, мы почти все лишились отечества, потеряв свое доброе имя и имущество. Нам отказывают даже в законной защите согласно обычаю предков, а утрата имущества не дозволяет сохранить личную свободу — так велика жестокосердность ростовщиков и претора. В прежние времена Сенат часто жалел народ и облегчал своими постановлениями его участь. Уже в наши времена ввиду огромных долгов, образовавшихся у многих честных граждан, была, не без их согласия, разрешена уплата этих долгов не серебром, а медью; часто сам плебс либо из амбициозных устремлений, либо подстрекаемый обидой, причиненной ему магистратами, отдалялся от Сената. Но что касается нас, мы не стремимся ни к власти, ни к богатству, из-за которых все время возникают войны между людьми. Мы просим лишь свободы, которую свободный гражданин волен потерять лишь раз вместе с жизнью. Заклинаем тебя, а точнее — тебя и Сенат, пожалейте и позаботьтесь о несчастных гражданах ваших! Верните нам защиту закона, которой лишил нас претор, не заставляйте нас искать исход в смерти, ведь смерть наша не останется неотмщенной».

Оцените это письмо-манифест, философы всех времен, оно выдвигает весьма веские доводы в исторической оценке ситуации. Разве не напоминает оно лозунг несчастных лионских ткачей: «Живи в работе, умирай в борьбе»?

Ранее мы уже говорили, что заговор Каталины не был собственно заговором, однако опасность все же существовала, причем большая и серьезная, что бы там ни говорил Дион Кассий. Настолько большая и серьезная, что превратила Цицерона в храбрейшего из героев и мастера закулисных интриг.

Наверняка Цицерону было очень страшно, раз он с таким рвением взялся за Каталину. Разве Цицерон, когда может бежать, не бежит? Во время восстания против Клодия, семь или восемь лет спустя, разве он не бежит?

И все же Клодий — человек другого склада, нежели Катилина. Вернувшись из Фессалоники[211], Цицерон рассказывал, что творилось на Форуме: «Люди Клодия начали плевать нам в лицо, мы теряли терпение. И понятно почему. Наши атакуют их и обращают в бегство. Клодия столкнули с трибуны, я тоже побежал, опасаясь ранения». Так писал он своему брату Квинту.

А если вы не верите, то прочитайте выступление Катона — он не из трусов, но тоже перепугался. И другие боялись, потому что Цезарь сидел тихо и не вмешивался.

Цезарь спокойно выжидал, зная, что если победит Катилина, то он достаточно доказал демократам свои симпатии, чтобы быть уверенным в своем куске пирога. Цезарь спокойно выжидал, потому что, если Катилина потерпит поражение, все равно нет достаточно улик, чтобы осудить его. Кто бы мог его обвинить? Катон, конечно, мечтал об этом, но он тоже выжидал.

Во время собрания, на котором выступали и Катон, и Цезарь, Катон — за жесткие меры, Цезарь — куда более сдержанно и всепрощающе, Цезарю вдруг принесли письмо.

Думая, что это политическая новость, Катон вырвал у него из рук письмо и прочитал. Но это была любовная записка от Сервилии, его сестры, адресованная Цезарю.

Катон швырнул ему письмо в лицо со словами:

— На, пьяница!

Цезарь поднял его, прочитал, но не сказал ни слова. Положение и без того было сложное, не стоило усугублять его еще и личными распрями.

Но если в открытую никто не мог обвинить Цезаря, мало кто возражал, если бы несчастный случай избавил от него порядочных людей. При выходе из Сената прямо на ступеньках его окружили всадники, спекулянты, ростовщики, простолюдины — они были готовы разорвать его на куски.

Один из них, Клодий Пульхр, тот самый Клодий, который был побит гладиаторами, приблизил меч к горлу Цезаря и ждал только знака от Цицерона, чтобы прикончить его. Но Цицерон подал знак сохранить Цезарю жизнь, и Клодий опустил свой меч.

Как могло случиться такое?! Клодий, который чуть позже будет внимать Цезарю разинув рот, станет любовником Помпеи и захочет убить Цицерона, тот самый Клодий, бывший тогда другом Цицерона, жаждал убить Цезаря!

Это кажется непонятным. Но мы объясним тебе все, будь уверен, дорогой читатель. Правда, придется рассказать довольно неприятные вещи, но зато все станет ясно.

Во всей этой истории с Каталиной самым счастливым, гордым и великим человеком выглядел, разумеется, Цицерон.

В господине Дюпоне[212] очень много от Цицерона, хотя в самом Цицероне усматривалось мало общего с Дюпоном. Довелось ли вам видеть господина Дюпона на второй день после восхождения на трон короля Людовика Филиппа? Если бы он мог писать по-латыни, то написал бы, наверное, то же, что и Цицерон.

О, счастлив Рим, что родился

Во времена моего консулата!..

Ну да ладно… Восемь дней спустя Цицерон защищает Мурену, обвиненного в махинациях, именно он, требовавший прежде сурово наказывать виновных в махинациях ссылкой на десять лет; затем защищает. Суллу, соучастника заговора Каталины, защищает именно он, Цицерон, требовавший прежде смертной казни для заговорщиков.

Как уже отмечалось, на некоторое время он стал повелителем Рима.

Помпей был в отъезде, Цезарь проявлял сдержанность, Красс молчал словно немой.

— Третий царь — чужак, — говорили о нем римляне.

Первыми двумя были Татий[213] и Нума. Татий и Нума происходили родом из Куры[214], Цицерон — из Арпина. И правда — ни один из этой троицы не был римлянином.

XI

После раскрытия заговора, после убийства Цетега и Лентула, после того как на поле боя у Пистория обнаружили тело Каталины, все подумали, что Рим спасен.

Примерно то же происходило во Франции в 1793 году после каждого раскрытия заговора. За один лишь месяц Франция была спасена одиннадцать раз. «Еще одна такая победа, и я побежден», — говорил Пирр[215] после битвы при Гераклее[216], где потерял половину своих солдат, лошадей и слонов.

Сам Цицерон был уверен, что именно он спас Рим. Победа ослепила его: он поверил в союз Сената со всадниками и денежной аристократией, к которому стремился и о котором мечтал. Теперь, после зыбкого мирного промежутка он даже боялся в этом усомниться. Как иначе можно было бы трактовать его выражение: concordia conglutinata — «временное перемирие», или нечто вроде этого.

Цезарь, как мы уже говорили, был счастлив оказаться в стороне.

Когда он выходил из Сената, Цицерон, пересекавший Форум, крикнул: «Смерть им!», имея в виду заговорщиков Каталины. Несколько всадников из охраны Цицерона набросились на Цезаря с мечами в руках, но Цицерон, как мы уже говорили, прикрыл его своей тогой.

Точно так же, как толпы народа бросаются на защиту гладиатора, который дрался красиво и храбро, так и на вопросительные взгляды молодых всадников Цицерон ответил спасительным знаком, хотя Цезарь и был, на его взгляд, подозрительным человеком, погрязшим в долгах. Но все равно его нельзя было убить столь же просто, как кого-нибудь из Лентулов и Цетегов. Конечно, его могли убить и на пороге Сената, и на Форуме, и на Марсовом Поле, и Бог весть где еще. Каталину тоже могли убить, но ведь никто не посмел этого сделать.

Хотя данный случай и описан Плутархом, мы часто ставим под сомнение рассказ знаменитого историка из Херонея[217].

Светоний утверждает, что все всадники обнажили свои мечи и обратили их против Цезаря. Цицерон, однако, не упоминает об этом эпизоде из истории своего консульства. Однако Плутарху был хорошо известен этот случай и он немало ему удивлялся.

Как могло случиться, что Цицерон, похвалявшийся деяниями, которых не совершал, забыл вдруг упомянуть о таком важном поступке, приумножавшем его честь и достоинство?

Вообще чуть позже нобилитет осудит Цицерона за то, что тот не использовал эту ситуацию, чтобы избавиться от Цезаря, а также за то, что переоценил любовь народа к себе.

И все же эта любовь много значила, и лучшим тому доказательством служат события, происшедшие через несколько дней. Устав от обвинений, преследовавших его повсюду, Цезарь прибыл в Сенат объясниться. И, едва войдя, объявил о цели своего прихода. Между сенаторами разгорелись бурные дебаты, и, поскольку они слишком затянулись, народ начал опасаться, что с Цезарем может произойти несчастье. Люди окружили Сенат и громкими криками требовали, чтобы им показали Цезаря.

Катон, опасавшийся неудовольствия толпы и особенно голодных, которые, по словам Плутарха, больше всего надеялись на Цезаря, тут же, воспользовавшись этим, получил знаменитое разрешение на ежемесячную раздачу пшеницы, что стоило по тем временам никак не меньше десяти-двенадцати миллионов.

Цезарь понимает, что ему нужна немедленная поддержка и выставляет свою кандидатуру в преторы.

Любой молодой человек из хорошей семьи изучал право с каким-нибудь известным законником, а красноречие с ритором. Римская жизнь была общественной, она принадлежала отечеству, на правителей или нападали, или защищали их мечом и словом.

Чтобы быть знаменитым, надо было донести на проконсула — это уже сам по себе был поступок. Таким образом человек переходил на сторону народа против одного власть имущего.

Так поступил и Цезарь.

Вначале он восстает против Долабеллы, затем — против Публия Антония. Проиграв в первом случае, он вынужден покинуть Рим. Потом, уже в Греции, он обвиняет второго перед Марком Луцинием, претором Македонии, и добивается такого успеха, что Публии Антоний из боязни быть осужденным обращается к народным трибунам, моля их о защите, так как понимает, что в Греции от греков ему не защититься. «В Риме его красноречие, — говорит Плутарх о Цезаре, — принесло ему большую славу».

Затем, приобретя таким образом популярность, Цезарь выставляет свою кандидатуру в эдилы. Быть эдилом — это примерно то же, что в наши дни быть мэром.

Вспомните английские выборы с митингами, урнами для голосования, избирательными кампаниями, со своим взяточничеством и подкупом. Это всего лишь бледная тень того, что творилось на выборах в Риме.

В Риме существовало то, о чем не мечтали ни во Франции, ни в Англии — «Учебник кандидата». Он датируется 688 годом от основания Рима, автор его Квинт Цицерон. Не следует путать его с Марком Туллием Цицероном.

В нужное время кандидат обряжался в белую тогу — символ чистоты души и помыслов. Отсюда и candidatus, что означает «выбеленный», или «белый». Сперва он наносит визиты сенаторам и магистратам, затем богатым людям, всадникам, нобилитету и в конце концов встречается с народом.

Народ собирался на Марсовом Поле — триста, а то и четыреста тысяч голосующих поджидали там кандидата. Кандидат появлялся не один, а с номенклатором, человеком, подсказывавшим ему имена и профессии людей, к которым он обращался.

Уже за два года до выборов кандидат начинал добиваться популярности в народе: организовывал игры, покупал напрямую или в обход, через своих людей, места в цирке, которые затем раздавал бесплатно народу, отправляя таким образом развлекаться целые трибы[218]; наконец, устраивал публичные пиры не только перед своим домом и для своих родственников, не только в ближайших кварталах, но буквально по всему городу.

Цицерон приводит исключительный пример того, как Луций Филипп достиг многого, не воспользовавшись этими методами. Зато Туберон[219], племянник Павла Эмилия[220] и Сципиона Африканского, проиграл в попытке стать претором только из-за того, что, когда накрывал большой стол для горожан, как это было принято в день выборов, выставил для гостей лавки, покрытые козлиными шкурами, а не дорогой тканью.

Видите, какими сибаритами были римляне, они не только хотели плотно и вкусно поесть, но еще и жаждали уважительного к себе отношения во время застолья.

Многие путешествовали по провинциям, собирая там голоса. Патеркул[221] приводит в пример одного гражданина, который, захотев стать эдилом, всякий раз, когда в Риме или его окрестностях вспыхивал пожар, тут же отправлял туда своих рабов на борьбу с огнем. Эта процедура оказалась настолько внове и так пришлась по душе, что его избрали не то что эдилом, его избрали претором. К сожалению, Патеркул забыл упомянуть имя этого филантропа.

А вообще, выборы были дорогостоящим мероприятием: звание эдила нельзя было получить меньше, чем за миллион, должность квестора стоила полтора, а чтобы стать претором, тут уж на карту ставилось все.

И действительно, ведь претор — это нечто вроде вице-короля в провинции. Еще учтите, что провинция по тем временам была все равно, что нынешнее королевство. И в, этом королевстве в течение пяти лет правил претор. Он находился там со своей армией, в его распоряжении оказывались деньги всей провинции, в его руках — жизнь и смерть граждан. В этом королевстве претор встречался со своими кредиторами, здесь сколачивались колоссальные состояния, собирались коллекции картин и статуй и, наконец, там же собирались судебные исполнители и кредиторы, договаривались и утрясали разные вопросы с учетом взаимных интересов.

Конечно, иногда, когда провинция нищала, когда она доставалась претору после «царствования» таких людей, как Долабелла или Веррес, или же когда не было уверенности в моральных качествах дебитора, кредиторы в центре старались не допустить подобного назначения.

Перед тем как отправиться в Испанию, Цезарь увидел такую огромную толпу у ворот своего дома, что был вынужден позвать Красса. Красс, уже знавший, что Катилина умер, уверенный, что Цицерон долго не продержится, Красс, который не мог простить Помпею истории с гладиаторами, прекрасно понимал, что будущее за Цезарем или Помпеем. Он также понимал, что, окажи он вовремя услугу, Цезарь вскоре отблагодарит его. И он одалживает Цезарю пять миллионов, теперь Цезарь может ехать в Испанию.

Еще добавим — и это является на две трети причиной столь неожиданной щедрости со стороны обычно скупого человека — добавим, что Цезарь был любовником жены Красса, Тертулии. С нашей точки зрения, это вроде бы должно принижать Цезаря в глазах современников, но Цезарь смотрел на это иначе.

По дороге в Испанию, проезжая маленькую деревушку в Заальпийской Галлии, он произнес ставшие знаменитыми слова:

— Лучше быть первым здесь, чем вторым в Риме.

Действительно, в Риме рядом с реальной силой, завоеванной мечом и красноречием, рядом с Помпеем и Цезарем стояли, как их называли римляне, семеро тиранов — республиканцы-ростовщики, дававшие в долг под огромный процент на короткое время, а именно: оба Лукулла, Метелл, Гортензии, Филипп, Катул и, наконец, Красс.

Последний только и ждал, когда удастся выйти из списка семерки и стать одним из членов славной троицы.

А точнее, он мечтал о триумвирате: Помпей — победа, Цезарь — удача и он сам — деньги.

Убедимся вскоре, что Красс оказался неплохим пророком.

Через год Цезарь вернулся из Испании. Что он там делал? Этого никто не знал. Никто не пытался его осудить, но, вернувшись, он раздал все долги, и отныне уже никому не довелось давать ему в долг.

Светоний писал:

«Было доподлинно известно, что в Испании он получал от проконсулов и союзников деньги, которые настойчиво выпрашивал в качестве вспомоществования, чтобы отдать долги».

Впрочем, эти займы весьма условно можно было назвать долгом — деньги брались, но обычно никогда не отдавались.

Светоний добавляет еще: «Он ограбил немало городов в Лузитании, хотя жители почти не оказывали ему сопротивления и открывали ворота тут же, как только он подходил к ним».

Вернувшись в Рим, Цезарь нашел там Помпея.

Итак, два достойных друг друга противника столкнулись теперь лицом к лицу.

Посмотрим, что же произошло с Помпеем за то время, на которое мы его покинули, после его победы над гладиаторами.

XII

Победителю Митридата исполнилось тридцать девять лет, хотя все его друзья, а вернее сказать, подхалимы не дают ему больше тридцати четырех — возраст Александра Великого, когда тот достиг вершин своей славы. С этого дня начинается падение Помпея, слава же Цезаря будет только расти.

Раз Помпею тридцать девять — а Плутарх это уточняет, — тогда Цезарю тридцать три.

«К Помпею, — пишет Плутарх, — римский народ испытывал, по-видимому, те же чувства, какие эсхилов Прометей испытывал к Гераклу, своему спасителю, которого он приветствовал следующими словами: «Любимый нами сын враждебного отца».

За что же римский народ ненавидел Страбона, отца Помпея? Плутарх отвечает всего лишь одной фразой: «Потому что не мог простить ненасытной его скупости».

Итак, отец Помпея не устраивал римлянам игр, не накрывал публичных столов, не раздавал билетов на представления, что было непростительным проступком в глазах всех правителей мира, которые, возлежа под портиками, моясь в бане или попивая вино, постоянно говорили о политике. И действительно, ненависть была столь сильной, что они извлекли тело Страбона из костра, вспыхнувшего от молнии, и надругались над ним, как только могли.

Но, повторяем, сына они обожали.

Вот что говорит далее Плутарх на своем великолепном греческом:

«Никто из римлян, кроме Помпея, не пользовался такой любовью народа, которая возникла столь рано, столь стремительно возрастала и оказалась столь надежною в несчастиях».

Возможно, более всего подкупала римлян, этот чувствительный народ, красота Помпея, его внешность. У Помпея были идеально гармоничные черты лица, мелодичный голос, изысканные манеры, сочетавшиеся с открытостью и доброжелательностью. В повседневной жизни он вел себя сдержанно и взвешенно, был атлетически сложен, легко управлял своим телом, умел убеждать в речах, с легкостью одаривал, причем делал это так грациозно, что ничуть не оскорблял достоинства принимавшего от него любой дар. Волосы, которые он носил слегка зачесанными назад, и чарующий взгляд делали его похожим на Александра, точнее — на статую завоевателя Индии, сходство, льстившее молодому человеку и делавшее его узнаваемым в народе, так что однажды консул Филипп, произнося речь в его защиту, заметил с улыбкой: «Не удивляйтесь моему пристрастию к клиенту, это объясняется тем, что я, будучи Филиппом, люблю Александра».

Говорили о его сдержанности, умеренности во всем. Вот один пример. После очень тяжелой болезни врачи порекомендовали ему диету, позволили есть только дроздов. К несчастью, дрозд был перелетной птицей, а так как сезон перелета в ту пору еще не наступил, напрасно его слуги рыскали по всем базарам Рима.

— Да, ситуация безвыходная, — заметил один из друзей Помпея. — Дроздов можно отыскать только у Лукулла, у него любая птица — круглый год.

— Клянусь, никогда! — воскликнул Помпей. — Я не хочу просить у этого человека ничего!

— И все же, — настаивал друг, — ведь врач рекомендовал тебе только дроздов, ничего более.

— Да уж, как же! — ответил Помпей. — Ты хочешь, чтобы я поверил, что в книге судеб написано, будто Помпей непременно погиб бы, не будь Лукулл таким обжорой и не выращивай он у себя в клетках дроздов?

И Помпей прогнал своего врача.

Упоминали мы и о его красноречии. Вот доказательство.

После смерти Страбона ему пришлось защищаться от обвинения в растрате каких-то общественных фондов, имевших отношение к его отцу. Вину в определенной степени пытались свалить на него. Но он защищался так искусно, с таким блеском и твердостью, что претор Антистий, разбиравший эту тяжбу, тут же решил отдать ему в жены свою дочь — предложение это он сделал через общих друзей.

Помпей согласился.

О помолвке стало известно народу, и это так понравилось римлянам, что в момент оправдания Помпея толпа закричала словно по команде:

— La Talasius! La Talasius!

Что же означают эти два слова, которые произносили римляне, желая счастливого брака?

Сейчас объясним.

Они были связаны с древней римской традицией, существовавшей еще со времен похищения сабинянок. Когда произошло это знаменательное событие, приведшее только что созданную Ромулом империю к краю пропасти, пастухи и скотоводы похитили столь молодую и прекрасную собой сабинянку, что тут же испугались, как бы не пришлось из-за нее каждый день драться. Тогда им пришла мысль отдать ее самому уважаемому и знатному человеку в Риме. И вот они бежали и кричали: «К Таласию! К Таласию!» Словно специально похитили красавицу для Таласия.

Действительно, молодая сабинянка вскоре вышла замуж за Таласия, и брак их оказался очень счастливым. С тех пор в Риме остался обычай: на богатых и особо пышных свадьбах, желая счастья молодым, люди кричали:

— La Talasius! La Talasius!

Помпей взял в жены Антистию.

Но супружеская жизнь его сложилась не столь счастливо, как у Таласия, поскольку, как мы уже говорили, Сулла заставил его отвергнуть эту женщину и жениться на Эмилии, своей племяннице и дочери Метелла Скавра.

Столь жестокий приказ был вполне в характере тирана — ведь Эмилия уже была замужем и к тому же беременна, да и вообще было стыдно подчиняться такому приказу, учитывая еще и то обстоятельство, что тесть Помпея Антистий был убит прямо в Сенате под тем предлогом, что Помпей — сторонник Суллы.

Мать Антистии, увидев свою дочь отвергнутой, не смогла пережить бесчестия и покончила с собой. За этой смертью последовала еще одна: Эмилия умерла при родах.

Однако вся эта ужасная трагедия, непременно наделавшая бы в другую эпоху немало шума, растворилась в другой, всеобщей трагедии, охватившей Рим, — в междоусобной войне Суллы и Мария.

Мы уже упоминали, что в аналогичное положение попал и Цезарь, но имел мужество воспротивиться воле Суллы и ослушался его. Сама сущность, природа этих двух личностей проявляется в этом сопоставлении: когда один сдается, другой противостоит.

Да простят нас за то, что мы так много говорим о Помпее. Но, наверное, все же стоит чуть больше рассказать о человеке, который вскоре будет делить с Цезарем власть над миром.

Признаемся также, что счастливы сделать для античности то, что делаем по отношению к собственному времени, что сделали для истории Италии и Франции, а точнее — достойно представить эту картину всем желающим. А что от нас для этого требуется? Просто сделать ее привлекательной.

Когда нам показывают греков или римлян, то прежде всего показывают статуи, за редчайшим исключением — людей.

Но поскольку мы сами люди, то и интерес наш направлен на тех, кто составляет гордость человечества. Однако, скинув тунику с Алкивиада[222] и тогу с Цицерона, что мы увидим? Просто людей.

Необходимо скинуть тунику и тогу, чтобы осуществить свой замысел: показать этих героев, этих своего рода близнецов во всех интимных подробностях.

Помните времена, когда говорили, что историю трудно изучать, поскольку она очень скучна? Конечно скучна в работах многих историков, но привлекательна в хрониках, мемуарах, легендах.

Отчего так прославился господин де Барант своей работой «Бургундские герцоги»? Только оттого, что он был первым, кто заменил историю летописной формой изложения, переиначив то, что принято было называть историей.

Разве не больше рассказали мы нашим читателям об эпохах Людовика XIII и Людовика XIV в своих романах «Три мушкетера», «Двадцать лет спустя» и «Виконт де Бражелон», чем тот же Левассер[223] в своих двадцати пяти томах французской истории?

XIII

Однако вернемся к Помпею, дважды вдовцу в свои двадцать четыре года, которого Сулла приветствовал званием «император»[224] за услугу, оказанную тирану, когда Помпей примкнул к нему со своей армией.

Мало того, Сулла встал и открыл перед ним свою голову, что делал чрезвычайно редко перед военачальниками. То, что он встал, еще можно понять, но то, что открылся…

Признайтесь, дорогие читатели, постоянно видя римлян с непокрытой головой, понять это трудно. Из-за отсутствия такого предмета туалета, как шляпа, которую они хоть и изредка, но все же носили — доказательством служит та знаменитая шляпа, которую одалживал Красс греку Александру, — римляне прикрывали голову полой тоги, а это одеяние было, как правило, белого цвета, что успешно защищало их от жарких лучей итальянского солнца. И вот, подобно нам, приподнимающим шляпу в знак почтения, римляне тоже приподнимали полу тоги и таким образом открывали голову.

При всей скромности Помпея ему все же вменялись в вину два-три проступка, которые Цезарь, его соперник во всем и более всего — в человечности, никогда бы не смог совершить.

Как известно, Карбон был противником Суллы. Если бы Сулла приказал, чтобы того убили, как только поймали, никто ничего не сказал бы — это сочли бы само собой разумеющимся. Но Помпей приказал привести к нему Карбона в цепях, и это человека, которому трижды отдавались почести, который трижды избирался консулом! Он судил его, сидя на высоком троне, под одобрительный гомон толпы, осудил и приказал тут же, немедленно лишить жизни, дав лишь время на отправление одной срочной естественной потребности.

Примерно таким же образом он поступил с Квинтом Валерием, известным ученым, которого пленил, с которым подолгу беседовал и которого затем хладнокровно лишил жизни, узнав от него все, что хотел узнать.

Тот же Сулла нарек Помпея «Великим», приветствуя его по возвращении из Африки, как в свое время, за четыре-пять лет до этого, именовал императором.

Необходимо признать, что вначале Помпей стеснялся добавлять эти титулы к своему имени. Однако поспешим уточнись, что делал он это вовсе не из скромности, а из боязни вызвать у народа подозрение.

И действительно, чуть позже, после смерти Сертория и похода в Испанию, он вдруг решил, что это звание было присвоено ему чуть ли не с рождения и что он вправе его носить. Так что с тех пор во всех своих письмах и декретах подписывался: «Помпей Великий».

Правда и то, что над тем, кого Сулла назвал Magnus, то есть Великим, стояли еще двое, которых народ прозвал Очень Великими — Maximus. Одним из них был Валерий, помиривший народ с Сенатом, другим — Фабий Сулла Рулл, прогнавший из того же Сената нескольких сыновей освобожденных рабов, которым с помощью своего богатства удалось пролезть в сенаторы.

И, естественно, чуть позже Сулла сам ужаснулся «величию» Помпея, к созданию чего приложил руку, а также его состоянию, которое тот подозрительно быстро сколотил.

Вернувшись в Рим после войны в Африке, Помпей потребовал себе триумфа. Тут Сулла воспротивился. Триумфа могли быть удостоены только консул или претор. Даже Сципион Первый после победы в Испании над карфагенянами не посмел просить об этом, так как не был ни претором, ни консулом..

Сулла ссылался на то, что опасается недовольства римлян, которое непременно вызовет триумф столь молодого, безбородого юноши, а также слухов, что он завел себе нового фаворита и любимчика и что он, оказывая подобные почести, не уважает закон.

Но Помпей угадал истинную причину отказа, несмотря на то, что он был позолочен столь блестящими словами. Он понял, что Сулла противится триумфу лишь потому, что уже начал побаиваться его, Помпея. И это только распалило желание непременно добиться триумфа у самого Суллы, который заявил ему напрямик, что, если Помпей будет настаивать, он окажет самое упорное сопротивление. И Помпей сказал ему:

— Запомни, Сулла: тех, кто любит восход солнца, больше, нежели тех, кто любит его закат.

Сулла, будучи, как и Цезарь, немного туговат на ухо, ничего не понял.

— Что он говорит? — переспросил он тех, кто стоял поближе.

Те объяснили.

— Ну если он настаивает, пусть празднует свой триумф!

Но Сулла был не единственным противником удовлетворения тщеславия победителя Карбона, Домициана и Сертория. В Сенате и среди аристократов поднялся шум.

Помпей узнал об этом.

— Ах, так! — сказал он. — Ну, ладно! Отпраздную свой триумф не как другие — в колеснице с лошадьми, а в колеснице, запряженной слонами!

Действительно, еще в период африканской кампании Помпей как-то заметил:

— Раз уж мы оказались здесь, то должны покорить не только людей, но и диких зверей.

И вот он выехал на охоту, добыл бессчетное количество львов и слонов, к тому же получил от покоренных царей в виде дани более сорока слонов. Так что впрячь четверку слонов в колесницу проблемы для него не составляло.

Слонов впрягли, но при въезде в Рим вдруг обнаружилось, что ворота слишком узки. Вынужденный отказаться от слонов, Помпей вернулся к традиционным коням. И безусловно, несмотря на юный возраст, Помпея приняли бы в Сенат, если бы он того пожелал. Когда закон препятствовал кому-либо войти в Сенат, претенденты оказывались достаточно сильны и хитры, они обычно прибегали к следующей уловке: приостанавливали действие данного закона на один год. Такой закон называли «спящим». Пока закон «дремал», амбиции бодрствовали и каждый творил, что хотел.

Но Помпей испытал больше удовольствия, празднуя свой триумф в качестве полководца, а не сенатора. Он отпраздновал и остался в ранге всадника.

Сулла не простил Помпею, что тот добился триумфа против его воли; Помпей же сделал для другого то, чего не захотел для себя: поспособствовал Лепиду стать консулом. Встретив однажды Помпея на площади, Сулла не преминул уколоть его за это:

— Молодой человек, вижу тебя во славе твоих побед, но, скажи, разве справедливо, что благодаря твоим интригам Катул, самый добропорядочный и честный гражданин Рима, был затребован в консулат после отъявленного негодяя Лепида? Так что, — продолжил он уже угрожающим тоном, — пришла пора тебе не дремать и быть настороже: ведь ты приобрел врага куда более сильного, чем ты сам.

С того дня Помпей впал в полную немилость у Суллы. И после смерти последнего, когда вскрыли завещание, выяснилось, что там не только не было ни слова о какой-либо доле Помпея, там не было даже ни слова благодарности тому, кого усопший назвал при жизни «императором» и «Великим».

Однако как истинный государственный муж Помпей ничем не выдал своей обиды. И даже когда Лепид и несколько его сторонников захотели помешать не только похоронам Суллы на Марсовом Поле, но вообще решили отменить весь публичный похоронный ритуал, Помпей взял инициативу в свои руки и провел церемонию со всеми полагающимися по рангу почестями.

Более того, предсказание Суллы оправдалось сразу же после его смерти, ибо Лепид, воспользовавшись положением, которое создал ему Помпей, затеял в Риме беспорядки. Помпей перешел на сторону Катула и народа, который больше склонялся к гражданскому управлению, нежели к военной диктатуре. Помпей поддержал их своим мечом.

С помощью Брута, отца того самого Брута, который вместе с Кассием убил Цезаря, Лепид захватил большую часть Италии и часть Заальпийской Галлии.

Помпей выступил против них, отобрал почти все занятые города, пленил Брута и, поступив с ним, как с Карбоном и Квинтом Валерием, приказал Германику казнить его без суда.

Затем последовали победы над Серторием, Спартаком и пиратами. В этой последней войне Помпей окреп и закалился, он стал настоящим властелином морей.

Здесь мы оставим его и возвратимся позднее лишь затем, чтобы проследить за его судьбой до возвращения Цезаря из Испании.

В ходе всех этих событий Помпей мужал и вскоре без какого-либо сопротивления получил должность консула. Власть его была столь велика, что Красс, пребывавший в обиде на него из-за истории с гладиаторами, был вынужден обратиться к нему в некотором роде с просьбой. Он просил разрешить ему стать консулом.

Помпей сообразил, сколь высоко приподнимает его унижение человека, чье богатство и красноречие позволяло тому смотреть на всех свысока. Он тут же забыл, что некогда скверно обошелся с Крассом, и назвал его консулом одновременно с собой.

В отсутствие Цезаря Красс и Помпей поделили меж собой власть, Красс имел больше влияния на Сенат, а Помпей пользовался огромной поддержкой народа.

К тому же Помпей был, как мы назвали бы его сегодня, хитрецом и отчасти шутом — он прекрасно изучил римлян и знал, как с ними обращаться. Согласно закону, всадники, завершившие службу, въезжали на своих лошадях на городскую площадь и отчитывались перед цензорами за проведенные ими кампании, подробно описывая, с какими военачальниками служили и воевали, чтобы тут же, перед лицом народа, услышать в свой адрес хвалебные или осуждающие слова за то или иное деяние.

В то время цензорами были Геллий и Лентул, и вот люди еще издали увидели, как к Форуму направляется Помпей со всеми знаками отличия и эскортом — за ним следовали ликторы, а сам он вел под уздцы своего коня, словно простой всадник. В нужный момент он приказал ликторам посторониться и один, только с конем, предстал перед трибуналом.

Народ, увидев своего любимца в таком положении, проникся к нему еще большим уважением. На площади царило почтительное молчание, не звучало даже обычное в таких случаях «браво», хотя было совершенно очевидно, что толпа восхищается им, восхищается каждым жестом и шагом Помпея.

Цензорам тоже понравился этот поступок, и они уважительно ответили на приветствие Помпея, затем самый старший из них поднялся и спросил:

— Помпей Великий, скажи, совершил ли ты все свои кампании, строго соблюдая закон?

— Да, — громко отвечал Помпей. — Я совершил все свои походы под собственным своим началом.

Услышав эти слова, толпа взорвалась овациями и восхищенными криками, а цензоры встали и вместе с толпой проводили Помпея домой, отдавая дань уважения этому удивительному человеку.

Но самый большой триумф Помпея, безусловно, состоялся тогда, когда ему дали полномочия разгромить пиратов. Закон, предоставлявший такие полномочия, прошел нелегко. У оппозиции имелись возражения: ведь, став во главе такой силы, имея под своим командованием около двухсот кораблей и пятнадцати легатов, отобранных из числа сенаторов и получивших приказ беспрекословно подчиняться ему, став хозяином и властелином над всеми квесторами и местными казначеями, получив абсолютную власть над всеми завоеванными им территориями на расстоянии четырехсот стадий от береговой линии, а точнее — над всеми территориями римской империи, Помпей, стоило ему захотеть стать диктатором, непременно стал бы им, и никакая сила в мире не остановила бы его.

Но когда зачитывался проект этого закона, он был встречен одобрительными криками народа, а также был поддержан и Цезарем — ему хотелось, чтобы народ знал, на чьей он стороне. Однако закон был отвергнут частью сенаторов.

Один из них воскликнул:

— Берегись, Помпей! Если захочешь пойти по следам Ромула, можешь и оступиться! Исчезнешь с лица Земли! Сгинешь, как и он, в урагане!

Катул, за которого так боролся в свое время Помпей, тоже голосовал против, однако, выступая, неожиданно оказал Помпею большую услугу, не поскупившись на похвалы.

— Хотелось бы, — сказал он, — чтобы вы остереглись посылать в пекло первого человека Республики! Это же риск, война. Если мы потеряем его, кто нам его заменит?

— Ты! Ты! — послышались отовсюду крики.

Тогда поднялся Росций, не подав предварительно знака, что хочет говорить, и так как в шуме и гаме его не было слышно, поднял вверх два пальца, а это означало, что с Помпеем следует послать еще одного человека.

Столь неосторожное предложение вызвало бурю негодования в народе, нетерпеливая толпа взорвалась и стала так страшно и громко кричать, что пролетавший в этот миг над Форумом ворон рухнул бездыханным прямо в толпу.

«Что доказывает, — говорит Плутарх, — что птицы падают на землю не из-за волнений в воздухе или из-за того, что там образовалась пустота, а оттого, что в пернатых ударяются сильные крики, исходящие снизу, которые вызывают в воздухе ужасное сотрясение и оглушительный смерч».

Мы уже упоминали, чем завершилась эта схватка, еще более приумножившая славу Помпея. Однако не успели сказать о частичном соглашении Помпея с пиратами, в результате чего были безжалостно убиты Карбон, Квинт, Валерий и Брут.

Помпей не только вел с бандитами мирные переговоры, но даже оставил некоторых из них в живых, других же отпустил вместе с награбленным. Видя его благосклонность, пираты до того обнаглели, что попросили Помпея помочь в борьбе с Метеллом, родственником того Метелла, с которым Помпей служил раньше в Испании, того самого Метелла, которого еще до Помпея отправили на Крит воевать с пиратами, так как именно там после Киликии обосновались они наиболее надежно, приготовившись обороняться против Метелла, преследовавшего их по пятам и жестоко наказывавшего каждого пойманного бандита.

Просьба пиратов была весьма странной, но еще более странным оказалось то, что им не отказали. Помпей отправил Метеллу письмо, в котором просил его прекратить войну. Он приказал городам не подчиняться Метеллу и отправил своего легата Луция Октавия в осажденную крепость — воевать на стороне пиратов против солдат Метелла.

Это может показаться странным и непонятным, не знай мы методов и уловок Помпея, никак не желавшего делиться с Метеллом славой побед над пиратами, как в свое время не пожелал он делиться славой с Крассом после победы над гладиаторами. Когда в Риме узнали, что опасные пираты разгромлены и покорены меньше чем за три месяца, восторг и радость были столь велики, что Манлий, народный трибун, предложил принять закон, предоставлявший Помпею командование во всех провинциях и всеми воинскими подразделениями, бывшими в подчинении у Лукулла, добавив к ним еще и Вифинию, занятую Глабрионом[225].

Согласно этому закону, в подчинение Помпея переходили и так называемые военно-морские силы: он командовал ими, как во времена недавней войны, и таким образом стал почти полновластным хозяином не только над такими территориями, как Фригия[226], Лукания, Галатия[227], Каппадокия[228], Киликия, Верхняя Колхида и Армения, но и над армиями, которые использовал Лукулл в войне с Митридатом и Тиграном.

Сперва сенаторы и прочие влиятельные люди выступили против этого закона, доказывая каждый в отдельности, какими опасностями он чреват, клянясь, что не предадут идеи свободы, сознательно передавая власть в одни руки, власть и силу, сравнимые разве что с теми, которые имел Сулла, захватив их насильно. Но в назначенный день произошло то, что обычно происходит в парламенте: из всех записавшихся выступать только один держал речь.

Это был Катул.

Говорил он, как честный человек, со всей присущей ему открытостью. Катул воскликнул, обращаясь к Сенату:

— Сенаторы! Не осталось более ни одной свободной горы или скалы, куда бы мы могли отступить, чтобы умереть там свободными!

Но Рим дошел до такого состояния, когда ему нужен был хозяин, любой хозяин. Ни один голос не отозвался Катулу. И закон был принят.

— О! — воскликнул Помпей, получив декрет. — Видно, суждено мне трудиться до конца дней своих. Одно командование, второе… Нет, не придется доживать свой век спокойно! В деревне, рядом с женой и детьми…

И, подняв к небу глаза, хлопнул себя по ляжке жестом утомленного человека.

Бедный Помпей! Он, несомненно, делал бы совсем иные жесты, не будь закон принят. Но только в одиночестве, чтобы никто не видел, какая в них сквозит безнадежность.

С Цезарем же произошло иначе. Когда его назначили правителем Галлии, он воскликнул, нё скрывая радости:

— Наконец-то! Вот я и достиг всего, о чем мечтал! Начиная с сегодняшнего дня, буду ступать по головам своих сограждан.

XV

Надеемся, что читатель, внимательно следящий за нашим исследованием, все больше вникает в характеры этих двух героев, чтобы затем, когда они уже станут противниками, их действия были бы понятнее и не нуждались в комментариях.

Даже, если Помпей и колебался, принимать ли командование, сомнение это не было продолжительным. Он собрал свои корабли и людей, созвал царей и правителей, населявших отныне принадлежавшие ему территории, вступил в Азию и начал с того, как это уже неоднократно делал, что разрушил все созданное его предшественником. Не следует забывать, что предшественником его был Лукулл — один из самых серьезных и достойных граждан Республики.

Вскоре Лукулл узнал, что Помпей не оставил камня на камне от всего созданного им, что он вновь установил старые формы наказания за преступления, аннулировал компенсации, говорил и доказывал повсюду, что Лукулл больше ничего не значит, что только он, Помпей, все и вся в этом мире.

Но Лукулл был вовсе не из тех, кто покорно выпивает до дна чашу с горьким напитком под названием «пренебрежение». Через общих друзей он передает Помпею свое неудовольствие. Было решено, что оба полководца должны встретиться в Галатии.

Они направились навстречу друг другу в окружении ликторов с фасциями, а так как оба были победителями, фасции были украшены лавровыми ветвями. Но тут случилось непредвиденное: Лукулл прибыл из плодородной страны, Помпей же, напротив, из нищей и опустошенной, где не росли деревья, а потому лавры у ликторов Лукулла были свежими и зелеными, а у ликторов Помпея — желтыми и высохшими. Заметив это, ликторы Лукулла предложили половину своих свежих лавров ликторам Помпея.

Этот благородный жест заставил кое-кого улыбнуться.

— Прекрасно! — воскликнули они. — Взгляните еще раз на Помпея, он вновь незаслуженно возложил на свою голову лавровый венок.

Встреча, начавшаяся столь церемонно и почтительно с обеих сторон, вскоре перешла в дискуссию, а затем — в яростный спор. Помпей обвинял Лукулла в том, что тот жаден. Лукулл обвинял Помпея в упрямстве и чрезмерном честолюбии.

Забыв о только что высказанных в адрес своего соперника комплиментах, он начал дискредитировать его победы.

— Тоже мне победы! Победить армии двух жалких царей, которые, увидев, что золото уже не помогает, решили прибегнуть к мечу и щиту! Лукулл победил золотом, а мне предоставил сражаться железом, — говорил Помпей.

— И на сей раз, — отвечал Лукулл, — хитрый и осторожный Помпей действовал в своей манере. Явился, когда уже некого было побеждать, разве что призрак. В войне с Митридатом повел себя точно так же, как в войне с Лепидом, Серторием и Спартаком — присвоил себе победу, хотя она по праву принадлежала Метеллу, Катулу и Крассу. Разве не похож Помпей на трусливую птицу, какого-нибудь стервятника, привыкшего пожирать добычу, которую не он убил? Разве не похож он на гиену или волка, пожирающего объедки войны?

Оставшись без армии, имея при себе лишь тысячу восемьсот человек, решившихся пойти за ним, Лукулл вернулся в Рим.

Помпей начал преследовать Митридата. Стоит прочитать у Плутарха про эту долгую кампанию, когда Митридат, — запертый в стенах, возведенных вокруг него Помпеем, начал убивать больных и других лишних людей и наконец вдруг исчез со своими сторонниками. Исчез таинственно и непонятно. Какие птицы одолжили им свои крылья, чтобы они могли перелететь через стены?

Помпей преследует его. Догоняет у Евфрата в тот момент, когда Митридат видит сон, будто плывет он по Эвксинскому Понту при благоприятном ветре и видит Босфор, но тут корабль неожиданно рушится под его ногами и остается лишь несколько досок, чтобы удержаться на плаву. В этот момент в палатку к нему ворвались испуганные воины и разбудили его криком:

— Римляне!

Тогда он решил дать бой. Все схватились за оружие, выстроились в боевую линию, но и тут не все ладилось у несчастного царя.

Солдатам Помпея луна светила в спину, их фигуры отбрасывали огромные тени. Солдаты Митридата приняли эти тени за мишень и стали метать в них свои стрелы и копья, но удары приходились в пустоту.

Помпей понял ошибку варваров и приказал всем громко кричать во время атаки. Варвары так сильно испугались, что римляне перебили их около десяти тысяч человек и заняли лагерь.

Но где же Митридат? Еще в начале боя Митридат в сопровождении восьмисот рабов пускает свою лошадь вскачь и пробивает брешь в рядах римлян. Правда, пока удалось добраться до задней линии, их осталось всего трое.

Двое из них — это сам Митридат и Гипсикратия, одна из его наложниц, столь смелая и отважная, что царь называл ее не Гипсикратией, а Гипсикратом. В тот день, одетая в персидский костюм, верхом на персидской лошади и с персидским оружием в руке она не покинула царя ни на миг, защищая его, как, впрочем, и он ее.

Последовала трехдневная изнурительная скачка по стране, на протяжении всего пути отважная амазонка служила царю верой и правдой, охраняя его сон и ухаживая за его лошадьми. Наконец они добрались до крепости Инова, где находились все сокровища царя.

Они были спасены, хотя бы на время. Но Митридат понимал, что эта их остановка — последняя перед смертью. Он раздал последние дары, поделив их между теми, кто до конца сохранял ему верность, — сначала деньги, затем одежду и в конце концов яд. Каждый покинул его богатым, как сатрап, обеспеченным на всю оставшуюся жизнь, уверенным, что умрет, если захочет умереть.

Затем побежденный отправился в Армению на поиски своего союзника Тиграна. Тигран же не только запретил ему въезд в свою страну, но обещал награду за его голову в сто талантов. Тогда Митридат отправился вверх по Евфрату, перешел его в устье и углубился в Колхиду.

В то время как Тигран закрыл границы перед Митридатом, сын его открыл их перед римлянами. Помпей вместе с ним брал города, они сдавались тут же, без всякого сопротивления. Старый Тигран, побежденный Лукуллом, узнав о конфликте между двумя полководцами, решил, что Помпей — человек доброжелательный, и явился к нему одним прекрасным утром вместе с родственниками и друзьями.

Но у входа в римский лагерь его встретили два ликтора Помпея, которые приказали ему спешиться и продолжить путь пешком, поскольку еще ни разу царь-противник не въезжал на лошади в римский лагерь. Мало того: в знак подчинения Тигран был вынужден вытащить меч и отдать его ликторам, затем, дойдя до Помпея, он снял с головы корону и положил ее к ногам римлянина. Помпей принял его приветливо — взял царя под руку, ввел в свою палатку, посадил по правую руку от себя, а сына его — по левую.

— Тигран, — сказал он, — все потери, которые ты понес, все это — из-за Лукулла. Он отнял у тебя Сирию, Финикию[229], Галатию и другие земли. Я оставлю тебе все, что принадлежало тебе на тот момент, когда я вошел в твою страну, но с одним условием: ты выплатишь римлянам шесть тысяч талантов за причиненный им ущерб.

Счастливый Тигран обещал каждому солдату по полмины[230], по десять мин каждому центуриону и по таланту — каждому трибуну. Однако сын его, надеявшийся получить наследство отца, вовсе не был рад такой сделке и сказал посланцам Помпея, приглашавшим его к столу:

— Премного благодарен вашему полководцу за оказанную честь, но я знаю другого человека, который отнесется ко мне куда лучше.

Десять минут спустя молодой Тигран был арестован, закован в цепи и взят под стражу, чтобы позднее украсить собой триумф Помпея.

XVI

Итак, Цезарь и Помпей вернулись в Рим, один — с востока, другой — с запада. Красс, делая вид, что боится армии Помпея, поджидал его.

В одном из писем Цезарь сообщал Крассу, что прибывает, добавив при этом, что если он, Красс, окажет ему поддержку, он в свою очередь обещает помирить его с Помпеем.

О Цицероне никто не вспоминал. Помпей завидовал его успехам в Сенате, но ведь Помпей завидовал всем и всегда. Так что сделать этих друзей врагами было нетрудно.

Цицерон жаловался Аттику.

«Ваш друг, — писал он Аттику 25 января 693 года от основания Рима (61 год до нашей эры) — ваш, сами знаете, о ком я говорю, этот так называемый друг, о котором вы пишете, что он хвалит меня и не пытается ни в чем осуждать, что якобы полон доверия, почтительности, чуткости по отношению ко мне, так вот: публично он восхваляет меня, но втайне делает мне зло, что ни для кого не является тайной. Ни грана правды, откровенности и чести нет в той политике, которую он проводит. Ничего возвышенного, сильного, искреннего. Обо всем напишу более подробно в другом письме».

Более подробно!.. Сами видите, тут нечего больше добавить. Знаменитый оратор, победитель Каталины нарисовал более чем убедительный портрет победителя Митридата.

Но в то же время происходило активное выдвижение вперед еще одного персонажа нашей драмы. Никто пока не обращал на него особого внимания, а следовало бы! Речь идет о Катоне младшем.

Скажем хотя бы немного об этом человеке, которого считали в Риме весьма суровым и жестким, его настолько боялись и уважали, что римляне даже в театре дожидались, пока он уйдет, чтобы попросить танцовщиц исполнить нечто вроде нашего современного канкана.

Он родился за 95 лет до нашей эры, был на пять лет моложе Цезаря и на одиннадцать — Помпея, в ту пору ему исполнилось тридцать три года. Он был правнуком Катона Цензора, которого, как говорилось в одной эпиграмме, Прозерпина отказалась принять в подземном царстве даже мертвого!

«Этот рыжий, кусавший всех подряд, этот человек с пронзительными глазами, этот Порций, которого Прозерпина отказалась принять даже мертвой!» Вот и вся эпиграмма. Из нее очевидно, что Катон старший был рыжим, что у него были глаза Минервы[231], что еще при жизни он слыл таким скрягой и был настолько несносен, что даже мертвые отказывались с ним соседствовать.

Но, помимо всего прочего, он был еще и очень прозорливым человеком, доказательством тому его имя — Катон. На самом деле его звали Порций, но он получил прозвище Катон — от catus, что означает умный, понимающий, тонкий.

В семнадцать лет он воевал против Ганнибала. Доказал на поле боя, что у него быстрая рука, сильные ноги и грозный голос, которым он ревел угрозы, нанося удары мечом. Пил он только воду, но во время длительных переходов или в жару добавлял в нее чуточку уксуса. Когда случалось ему выпить вина, наполовину разбавленного водой, он называл это распущенностью.

Он родился в героические и славные времена, когда в Италии еще можно было отыскать землю и людей, готовых ее вспахать. Подобно Фабию[232], Фабрицию[233] и Цинцинату[234], он оставил плуг, чтобы взять в руки меч, а затем оставил меч, чтобы вернуться к плугу; во время боя он дрался как простой солдат, землю вспахивал как простой пахарь; только зимой носил одежду, летом ходил нагишом.

Он был соседом по землям с Маннием Курием[235], который праздновал свой триумф трижды, победив самнитов, когда те были союзниками сабинов, прогнав Пирра из Италии, а затем продолжал жить в том же нищем доме, где его и увидели посланцы самнитов. В тот момент он запекал репу.

Послы прибыли, чтобы предложить ему огромную сумму золотом.

— Вы видите, что я ем? — спросил он.

— Видим.

— Так вот: в золоте нет нужды, когда можешь быть сыт таким обедом, как этот.

Он наверняка понравился бы Катону, а Катон понравился бы ему.

Катон младший был родственником сурового Цензора, который вечно ругался со Сципионом, осуждая его за то, что тот был большим мотом и слишком шиковал. Он многое унаследовал от своего предка, хотя их разделяло пять поколений.

Наш Катон, Катон младший, или Катон из Утики[236], — называйте, как хотите, с малолетства остался без родителей, они рано умерли. Были у него еще один брат и три сестры.

Брата звали Цепионом. Одну из сестер, по материнской линии, звали Сервилией. Мы уже упоминали это имя, когда говорили о записке, полученной Цезарем во время заговора Каталины.

Сервилия долго сопротивлялась Цезарю, но тот, узнав, что ей страшно хотелось иметь одну очень красивую жемчужину, приобрел ее и подарил. Взамен Сервилия отдала Цезарю то, чего он добивался. Жемчужина стоила более миллиона ста тысяч франков.

Катон был мужчиной строгих правил, обычно суровое лицо его становилось просто пугающим, когда он смеялся. Обижался он редко, но, обидевшись, с трудом выходил из этого состояния. Был тугодумом, но выучив что-либо, уже никогда не забывал. К счастью, у него был наставником один очень образованный человек. Старика звали Сарпедоном, как сына Юпитера и Европы.

Еще с детства у Катона проявились черты упрямства, позже составившие ему определенную репутацию. Ровно за 90 лет до нашей эры — ему было тогда около четырех-пяти лет — союзники приняли закон о римском гражданстве.

Мы уже говорили о преимуществах римского права. Один из депутатов проживал у своего друга, некоего Друза. Друз, дядюшка Катона по материнской линии, воспитывал детей своей сестры и очень любил их. Этот депутат — звали его Попидий Лило — баловал детей, как только мог, чтобы затем они могли просить за него у своего дядюшки. Цепион, бывший на два-три года старше Катона, легко купился и обещал просить за него.

Но с Катоном это не прошло. В свои четыре-пять лет Катон, разумеется, многого не понимал, особенно что касалось римского гражданства, но при всех настоятельных просьбах депутата лишь молчал, глядя на него не по-детски строгими глазами.

— Ну что, малыш? — спросил его Попидий. — Будешь делать то же самое, что и твой брат?

Ребенок молчал.

— Будешь просить за меня у своего дяди? Что молчишь?

Ребенок молчал.

— Какой скверный мальчишка, — заметил Попидий, затем добавил: — Посмотрим, как далеко пойдет.

И с этими словами, схватив мальчика за пояс, поставил его на подоконник — окно находилось на высоте тридцати шагов, — а затем сделал вид, что собирается столкнуть его вниз.

Но ребенок продолжал молчать.

— Так обещаешь? Или сейчас сброшу! — пригрозил Попидий.

Ребенок продолжал молчать, не выказывая признаков страха или удивления.

— О, Юпитер! — воскликнул Попидий. — Хорошо, что он пока еще ребенок, а не взрослый! Будь он мужчиной, возможно, тогда я не получил бы ни единого голоса у народа.

Сулла был личным другом Луция Порция, отца Катона, убитого у озера Фуцино[237] во время боя с восставшими тосканцами. Кажется, молодой Марий имел какое-то отношение к этой смерти. Орозий[238] подтверждает это, тем более сами знаете поговорку: «Нет дыма без огня».

Итак, Сулла, бывший другом их отца, время от времени приглашал к себе этих детей и наслаждался беседой с ними.

«Дом Суллы, — говорит Плутарх, — был настоящим адом — туда ежедневно приводили проскриптов и пытали их».

Это происходило в 80-е годы до нашей эры, и Катону было тогда лет тринадцать-четырнадцать.

Иногда он видел, как из дома выходили полумертвые после пыток люди, но чаще доводилось наблюдать, как выносили отрубленные головы. Откуда-то снизу раздавались стоны. Все это заставляло мальчика анализировать поступки Суллы, который к нему относился столь дружелюбно.

Однажды, не выдержав, он спросил своего наставника:

— Как это может быть, чтобы не нашлось хоть одного человека, который бы попытался его убить?

— Дело в том, что его боятся больше, чем ненавидят, — ответил наставник.

— Дайте мне меч, — заявил Катон. — Я убью его и спасу страну от рабства.

Наставник сохранил эти слова для истории, однако побоялся вручить своему ученику меч.

До двадцати пяти лет Катон ни разу не садился за стол без своего брата, которого безумно любил.

— Кого ты любишь больше всех? — спросили его однажды в детстве.

— Моего брата, — ответил он.

— А после него?

— Моего брата.

— Но, все-таки, после него?

— Брата.

Сколько бы раз ни задавали ему этот вопрос, он всегда отвечал одинаково.

XVII

Катон был невероятно богат. Назначенный жрецом Аполлона, он приобрел собственный дом и перенес туда все имущество, унаследованное от родителей, которое оценивалось в сто двадцать талантов.

Катон был невероятно жаден. Не успев получить это наследство, отмечает Плутарх, он тут же начал жить крайне экономно. После смерти любимого брата ему досталось еще полмиллиона. Скоро мы дойдем до этой смерти и узнаем, что говорил Цезарь о скупости Катона.

Катона мало кто знал, когда ему впервые предоставилась возможность выступить публично. Не для того, чтобы обвинить или защитить какого-нибудь богатого растратчика типа Долабеллы или Верреса, отнюдь нет. Катон старший, столь сильно почитаемый своим правнуком, построил базилику Порция в те времена, когда был еще цензором.

Наверное, мы уже упоминали, что прозвище Порций (Porcius) он получил благодаря огромному количеству свиней, которых выращивал, а второе, Катон, благодаря своей удивительной сообразительности в делах. Если не говорили, то скажем теперь.

Итак, базилика Порция была выстроена Катоном, но так получилось, что одна из колонн мешала установить скамьи для трибунов, которые должны были собираться здесь. Они захотели убрать ее или перенести в другое место, но тут явился Катон и держал речь в защиту колонны.

И она осталась на прежнем месте. Уже тогда приметили, что речь Катона сдержанна, лаконична, не лишена некоторого изящества, но главное ее достоинство — краткость.

С того момента его стали считать оратором. В Риме, как мы уже говорили, недостаточно было быть воином, необходимо было быть и оратором; и напротив: недостаточно было быть оратором, надо было быть еще и воином.

И Катон готовится к этой тяжкой профессии. В Риме Катон не мог последовать примеру своего прадеда — ходить нагишом, зато он научился переносить любые холода, ходить с непокрытой головой, проделывать долгий путь пешком, что отличало его от друзей — они-то путешествовали или верхом, или в лектике, однако, как бы быстро они не передвигались, он всегда успевал за ними и, если хотел поболтать или передохнуть, вцеплялся одной рукой в гриву лошади.

Сначала он придерживался принципа умеренности во всем — за столом сидел лишь несколько минут; если пил, то только один раз, после еды, и, выпив, тут же поднимался и уходил.

Позже все пошло по-другому: стоик и аскет начал попивать и частенько проводил за столом всю ночь.

— Катон строит из себя пьяницу, — говорил Меммий.

— Это правда, — отвечал Цицерон. — Однако не скажешь же ты при этом, что он с утра до ночи играет в кости!

Возможно, Катон был пьян, когда при всем Сенате обозвал Цезаря пьяницей, и это Цезаря, который всегда пил только воду.

«Что касается вина, — писал Светоний, имея в виду Цезаря, — то он пил очень мало, этого не отрицают даже его враги».

Сам Катон, возвращаясь к слову «пьяница», говорит: «Цезарь единственный, кто, будоража Республику, берется за государственный переворот трезвым».

До свадьбы Катон был девственником. Сначала он хотел жениться на Лепиде, которая была обручена со Сципионом Метеллом. Казалось, молодые уже разорвали помолвку, но появление Катона возродило любовь. Метелл удержал Лепиду именно в тот момент, когда Катон протянул ей свою руку.

На сей раз стоик потерял самообладание. Он хотел отдать Сципиона Метелла под суд. Его друзья объяснили, что тогда все будут над ним смеяться и ничего хорошего из этого не получится. Он забрал назад свое заявление, говоря сегодняшним языком, но зато взял в руки перо и написал целую серию ямбов, высмеивающих Сципиона. К сожалению, стихи эти утеряны.

Он женился на Атиллии, которую вскоре прогнал из-за недостойного поведения, женился второй раз — на Марции, дочери Филиппа.

Покажем, как понимал ревность наш стоик, который, будучи влюбленным в Лепиду, писал ямбы, высмеивающие Сципиона.

Вторая жена Катона, Марция, была не только очень красива, но и умна, что не мешало ей иметь обожателей. К их числу принадлежал Квинт Гортензий, один из самых почитаемых в Риме людей. Но у Квинта Гортензия была странная мания: он ценил женщин, которыми еще не овладел. Поскольку развод в Риме был разрешен, он после развода захотел жениться или на дочери Катона, бывшей замужем за Бибулом, или прямо на жене Катона.

Гортензий признался в любви сначала жене Бибула, которая любила мужа и имела от него двоих детей. Она поблагодарила за оказанную ей честь, однако заметила, что предложение это несколько странное. Еще больше осложнило дело то, что Гортензий получил отказ и от самого Бибула.

Но Гортензий так легко не отступал и начал настаивать. Бибул обратился к своему тестю. Катон вмешался.

Тогда Гортензий объяснился с Катоном, с которым они были добрыми друзьями вот уже много лет, причем объяснился в более категоричной форме, чем с Бибулом.

Гортензий конечно же не хотел скандала, не нужно было ему и чужое богатство, он просто желал заполучить в жены порядочную женщину. К несчастью, после долгих поисков выяснилось, что в Риме существуют только две дамы, наделенные этим качеством, да и те замужем.

Одной из них, как мы уже говорили, была Порция, жена Бибула, другой Марция, жена Катона. Поэтому он начал упрашивать обоих мужей — ему было все равно, кто из них согласится подтолкнуть свою порядочную жену к разводу, чтобы отдать ему. По его мнению, в подобной ситуации Пифия[239] и Дамон[240] никогда не отказали бы друг другу, а он уверял, что любит Катона не меньше, чем Пифия любила Дамона.

И вообще Гортензий делал предложение, которое доказывало искренность его намерений: он обязывался вернуть Порцию Бибулу или Марцию Катону немедленно, как только у них родится двое детей.

Он руководствовался одним законом Нумы, давно забытым, но никем еще не упраздненным. Закон этот читатель может найти в труде Плутарха «Сопоставление Ликурга с Нумой»: он позволял мужу, решившему, что у него уже достаточно детей, отдавать свою жену другому на время или навсегда.

Катон обратил внимание Гортензия на то, что для него это невозможно, поскольку Марция беременна. Гортензий ответил, что намерения у него самые серьезные и он может подождать, пока Марция родит.

Эта настойчивость так подействовала на Катона, что он попросил у Гортензия разрешения посоветоваться с отцом Марции, Филиппом.

Филипп был порядочным человеком.

— Если ты не усматриваешь в этом законе никакого отступления от морали, — сказал он, — то я не против, однако будет лучше, если ты поставишь свою подпись на брачном контракте между Гортензием и Марцией.

Катон согласился. Подождали, пока Марция родит, и ударили по рукам; затем в присутствии отца и мужа своего, который расписался и поставил печать на брачном контракте, она вышла замуж за Гортензия.

Теперь попытаемся объяснить, что такое соглашение не было ничем из ряда вон выходящим в те времена, в 695 году от основания Рима, в отличие от нынешних времен — 1850 года нашей эры.

Однако сначала расскажем, чем закончилась эта история между Марцией и Гортензием.

Они жили дружно и счастливо, Марция полностью удовлетворяла всем запросам Гортензия и родила ему двоих детей, а поскольку Катон не потребовал ее обратно, Гортензий жил с ней до самой своей смерти, после которой завещал ей все свое состояние: около двадцати или двадцати пяти миллионов.

После смерти Гортензия Катон снова женился на Марции, об этом можно прочитать в труде Аппия «Гражданская война» и у Лукана[241] в «Фарсалии»[242]. Естественно, что Катон брал уже не жену себе, но мать своим подросшим дочерям.

Этот случай, конечно, наделал много шума в Риме. Разговоров было много, но удивлен никто не был. Таковы уж правила развода.

Еще несколько слов об этих законах, чтобы читатель подивился пассивности Марции, с какой она переходит от одного мужчины к другому, впрочем, можно объяснить и эту пассивность, поскольку, как вы уже убедились, наше намерение — объяснить читателю все.

XVIII

Сначала расскажем, как вступали в брак, а затем об условиях развода.

В Риме существовали две разновидности бракосочетания: патрицианское и плебейское, бракосочетание путем конфарреации и путем коэмпции.

Будь спокоен, дорогой читатель, очень скоро тебе все станет ясно.

Сначала, как и у нас, подписывался брачный контракт. Человек, исполнявший обязанности нынешнего нотариуса, зачитывал документ и, прежде чем отдать его на подпись владельцу, произносил следующие слова:

«Помолвка, так же, как и бракосочетание, заключается только с согласия родителей, девушка может воспротивиться воле родителей в том случае, если гражданин, представленный ей в качестве жениха, калека или же имеет дурную репутацию».

Если ни того, ни другого не наблюдалось и обе стороны были согласны, жених дарил своей невесте простое кольцо из железа без каких-либо драгоценных камней, служившее как бы гарантией принятых на себя обязательств. Девушка надевала его на безымянный палец левой руки, так как римское поверье гласило, что у этого пальца имеется нерв, ведущий прямо к сердцу. Разве ты не согласен, уважаемый читатель, что и сегодня женатые люди носят кольцо на том же пальце, даже не подозревая об этой связи?

Затем назначался день свадьбы. Как правило, девушки обручались в тринадцать-четырнадцать, иногда даже в двенадцать лет, а свадьба назначалась примерно через год.

Выбор дня был сложной проблемой. Нельзя было устраивать свадьбу в мае, этот месяц считался роковым из-за лемуриев, так, во всяком случае, писал Овидий. Нельзя было устраивать свадьбу и накануне июньских ид[243], а точнее — с 1 по 16 июня, так как это были дни усопших духов и тоже считались роковыми для семьи.

Не устраивались свадьбы и на календах[244] квинтилиса, то есть 1 июля, так как этот день являлся праздничным и никто не должен был прибегать к насилию, а как-никак предполагалось, что в первую брачную ночь муж свершает некое насилие над своей женой, в том случае, конечно, если она девственница.

Не назначались свадьбы и на второй день календ, ид или нон, который тоже считался роковым и в который полагалось делать лишь самые необходимые дела.

Следует учитывать, что в Риме свадьбы никогда не были чем-то строго необходимым.

В первые годы существования Республики молодая девушка в сопровождении матери и одной близкой родственницы проводила ночь в храме, чтобы узнать, нет ли каких-либо прорицаний, исходящих от богов, на этот счет. Позже ограничивались приходом одного жреца, сообщавшего, что нет неблагоприятных знамений, препятствующих данному браку, и далее все шло как по маслу.

Религиозный брак совершался дома, в помещении для хранения священной утвари. Невеста ждала, одетая в белую тунику, перехваченную у талии ремешком из овечьей шерсти, волосы должны были быть заплетены в косы, собранные на голове в виде башенки, поверх которой укреплялся венок из цветов майорана. К венку прикреплялась прозрачная вуаль — красная как пламя. Эта вуаль называлась nubere — в переводе «укутывать», отсюда и произошло слово nuptiae — бракосочетание. Обувь тоже была красной. Огненно-красный цвет носили и жрецы Юпитера, которым запрещалось разводиться.

Прическа невесты повторяла прически весталок. Она была символом чистоты молодой жены. В наше время цветок майорана заменила мелисса, что тоже восходит к древней традиции, как и кольцо на «сердечном» пальце. Вуаль присутствовала только на свадьбах патрициев.

Для признания свадьбы действительной необходимо было десять свидетелей. Каждый из молодоженов усаживался на свой стул, одинаковой формы и покрытый шкурой овцы, принесенной в жертву. Жрец вкладывал правую руку невесты в правую руку жениха, произносил несколько сакраментальных фраз, не забыв упомянуть, что жена должна всячески способствовать приумножению богатства мужа и участвовать во всех священных обрядах, затем совершал в честь Юноны, покровительницы семейного очага, жертвенное возлияние из подслащенного вина с медом и молоком. Фигурировала в этом обряде и пшеничная лепешка — «фар», которую приносили и показывали невесте; от этого слова и произошло название обряда «конфарреация».

Во время свадебной церемонии желчный пузырь принесенного в жертву животного выбрасывали под алтарь как символ того, что любая горечь должна быть изгнана из семейного дома.

Второй вид бракосочетания существовал у плебеев и назывался коэмпцией, от глагола emere — «покупать». В этом случае муж как бы покупал себе жену, а жена становилась его рабыней. Она продавалась ему отцом или опекунами в присутствии магистрата и пяти римских граждан, достигших половой зрелости. Желательно было также, чтобы на свадьбе присутствовал человек, взвешивавший монеты на аукционах.

Вообще-то, продажа была, разумеется, чисто символической, цена назначалась также символическая — один медный ас, то есть самая тяжелая, но и самая дешевая римская монета. Один ас равнялся примерно семи сантимам. Он делился на семис, то есть половину аса, затем на триенс — треть аса, на квадранс — четверть аса, на секстане — его шестую часть и, наконец, на стипс — двенадцатую часть аса.

Характерно, что при таком бракосочетании именно женщина приносила ас, посредством которого ее покупали, так что в реальности выходило, что вовсе не муж покупал жену, а наоборот.

В ходе церемонии молодожены задавали друг другу вопросы в присутствии претора.

— Женщина, — спрашивал муж, — хочешь ли ты быть матерью семьи моей?

— Хочу, — отвечала женщина.

— Мужчина, — спрашивала она, — хочешь ли ты быть отцом семьи моей?

Подобные вопросы никогда не задавались знатной девушке. Знатная дочь была матроной, девушка из народа — матерью семьи. Слово семья (по-латыни фамилия») напоминало о рабстве — ведь и раб тоже был членом семьи.

В знак подчинения, на которое соглашалась девушка, один из свидетелей разделял ее волосы наконечником пики, шесть раз проводя острием по голове. Затем юноши поднимали невесту на руки и несли ее от трибунала претора до семейного дома с криками:

— К Таласию! К Таласию!

Мы уже объясняли значение этих выкриков. Но прежде чем они добирались до дома, невеста останавливалась перед одним из алтарей ларов[245], которые встречались на каждом перекрестке. Молодая жена доставала второй ас и жертвовала богам. Едва войдя в дом, она тут же направлялась к пенатам, домашним богам, доставала третий ас и жертвовала им.

Таким образом, бракосочетание у римлян было двух видов, и все обряды строго соблюдались, хотя в целом бракосочетание считалось лишь одной из форм простого объединения и было действенно ровно столько, сколько устраивало объединившихся. Если союз давал трещину, можно было развестись.

Ромул издал закон, позволявший прогнать свою жену, если та отравила своих детей, сделала копию с ключей мужа, изменила мужу или пила еще бродившее вино.

Отсюда и появился в Риме обычай — целовать женщин в губы, чтобы убедиться, что жена не пила вина. Этим правом — ибо это стало уже больше чем просто привычкой — пользовались все мужчины в доме, от мужа до двоюродных братьев.

В году 520 от основания Рима некто Спурий Карвилий Руга, воспользовавшись правом, предоставленным законами Ромула и Нумы, прогнал свою жену только за то, что она была бесплодна. Единственный пример, подобного рода на протяжении пяти веков.

Однако верно и то, что если муж прогонял жену без веских на то оснований, половина его состояния переходила ей, вторую половину жертвовали храму Цереры, а мужа приносили в жертву духам тьмы. Жестоко, но почитайте «Жизнеописание Ромула» Плутарха.

Спурий Карвилий Руга прогнал свою жену, Катон развелся со своей.

Развод назывался «диффарреацио» — то есть действие, противоположное конфарреации.

Существовало не только два вида бракосочетания, но и две формы расторжения брака. Первая происходила на глазах у жреца и семи римских граждан, достигших половой зрелости. Один из вольноотпущенников приносил таблицы с текстом брачного контракта и разбивал их перед присутствующими. Затем, возвратившись в дом, муж отбирал у жены все ключи и говорил:

— Женщина, забери свои вещи и прощай! Ступай отсюда!

При браке путем конфарреации женщина брала свою долю и уходила, если поводом к разводу служили недостатки мужа; если же развод случался по ее вине, муж имел право удержать часть ее доли: например, одну шестую за каждого ребенка и так до половины ее доли; дети же оставались у мужа.

Существовала статья закона, согласно которой жена теряла всю долю — в том случае, если она изменила мужу. Тогда, перед тем как прогнать ее, муж снимал с нее столу и накидывал ей на плечи столу куртизанки.

При бракосочетании путем коэмпции союз скрепляла купля-продажа; продажа же и расторгала его, но все это опять чисто условно.

Итак, в Риме существовало три формы расторжения брака: изгнание, что было для женщины страшным бесчестьем; развод по обоюдному согласию, имевший место в любом случае, за исключением убийства, совершенного одним из супругов; и наконец, возвращение женщины ее родителям, как знак возвращения ее прежним хозяевам. Так возвращали прежним хозяевам раба, если он почему-либо не устраивал нового владельца.

В последние годы Республики изгнание, развод и возвращение стали обычными явлениями. Так, Цезарь прогнал свою жену из одного лишь опасения, что ее могут в чем-то заподозрить.

Чаще всего муж даже не давал никаких объяснений.

— Почему ты прогнал свою жену? — спрашивал римский гражданин одного из своих друзей.

— На то были причины, — отвечал тот.

— Какие же причины? Разве она не была скромной и честной? Разве не была молодой и красивой, разве не родила тебе здоровых детей?

Вместо ответа разводившийся вытягивал ногу и показывал сандалию тому, кто задавал вопрос.

— Разве эта сандалия не красивая? Не новая? — отвечал он вопросом на вопрос.

— Конечно, — соглашался друг.

— Так вот, — продолжал разводившийся, снимая обувь, — пусть ее отнесут к сапожнику, она сильно трет ногу, и только я знаю где.

История умалчивает о том, подходила ли сандалия, принесенная затем от сапожника, этому привереде.

Но вернемся к Катону, о котором мы немного забыли, увлекшись всеми этими матримониальными тонкостями. К моменту, когда мы с ним расстались, ему исполнилось двадцать лет.

XIX

Катон был, как его назвали бы в наши дни, большим оригиналом. В Риме носили сандалии и тунику — он же ходил без сандалий и туники. В моде был пурпурный цвет — самый что ни на есть яркий и праздничный, он же носил темный, унылый его оттенок, отливающий ржавчиной.

Все давали в долг под двенадцать процентов, это считалось законным и нормальным у всех честных людей, правда кое-кто, как и у нас, — под сто и даже двести процентов; Катон же одалживал деньги вообще без процентов, а порой, когда у него не было денег, чтобы помочь другу или просто незнакомому человеку, которого он считал честным и порядочным, мог отдать даже кусок своей земли или дом, чтобы нуждающийся смог получить под залог недвижимости в государственной казне нужную ему сумму.

Началось восстание рабов, брат Катона Цепион командовал подразделением в тысячу человек и подчинялся Гелию — Катон записывается простым солдатом в отряд своего брата.

Гелий наградил его за храбрость и потребовал для него других почестей, но Катон отказался, объясняя, что не совершил ничего из ряда выходящего, чтобы заслужить такую награду.

Появился закон, запрещающий кандидатам пользоваться номенклатурными списками — Катон выставил свою кандидатуру на выборах солдатского трибуна; он подчинился этому закону и, по словам Плутарха, оказался единственным, кто поступил таким образом. Плутарх добавляет далее со всей присущей ему наивностью: «Он выиграл благодаря усилию памяти, называя всех граждан, каждого в отдельности, по имени. И конечно же, многим не понравился этим, так как каждый понимал, что сам на такое не способен».

Мы уже говорили — он всегда ходил пешком. Вот каким образом он путешествовал.

С утра пораньше отправлял своего повара и пекаря в дом, где собирался устроить привал. Если в деревне или городе, где он думал остановиться, у Катона был друг или знакомый, слуги отправлялись к нему; если нет, то на постоялый двор, где и готовили ему еду. А если и постоялого двора не оказывалось, они обращались в магистрат, где их обеспечивали жильем согласно специальному предписанию. Однако чаще всего в магистратах недоверчиво относились к словам посланцев Катона, несмотря на то, что те не требовали, но просили вежливо, без криков и угроз. В таких случаях ко времени появления Катона ничего, разумеется, подготовлено не было. Тогда он садился на свой багаж и говорил:

— Пусть кто-нибудь пойдет и позовет сюда магистратов!

Те являлись.

— Несчастные! Избавьтесь от своей привычки плохо относиться к чужим, прибывшим в ваш край, ведь не всегда встретится такой человек, как я. Не допускайте промашек, ведь большинство только и ждут, чтобы вы оступились. Для того, чтобы затем отнять силой то, что вы не отдали добровольно.

Представьте, что чувствовали в тот момент магистраты, удивлявшиеся, что повар и пекарь не говорили с ними грубо, не кричали и не требовали, а спокойно дожидались господина своего.

И все потому, что эти магистраты были провинциалами, точнее чужаками, а человек, сидящий на багаже, римским гражданином.

Сейчас я расскажу, как встречали в провинции простого вольноотпущенника. Эту анекдотичную историю знают все. Припоминается также случай с Цицероном, когда он, возвращаясь из Сицилии, думал, что в Риме только о том и говорят, что о его приезде.

Так вот, прибыв в Сирию, как обычно, пешком, в кругу своих друзей и даже слуг, которые путешествовали верхом, Катон приближался уже к Антиохии[246], как вдруг увидел множество людей, рассевшихся вдоль дороги: с одной стороны юноши в длинных белых тогах, с другой — мальчики, пышно разодетые. Впереди стояли мужчины во всем белом, на головах красовались венки.

Катон ни на секунду не усомнился, что эта встреча организована в его честь, так как в Антиохии знали о его прибытии заранее. Он остановился, попросил своих друзей и слуг спешиться и укорил повара и пекаря, которые, по его мнению, проболтались о его прибытии. Решив отказаться от почестей, он приготовился произнести перед ними целую речь на тему, что никак не заслужил такого уважения и почестей. Но тут мужчина в венке, державший в руке жезл, отделился от остальных и направился к Катону, словно собирался встретить его торжественной приветственной речью. Однако всего лишь спросил:

— Скажи нам, добрый человек, ты случайно не встретил по дороге самого Деметрия? И если да, не скажешь ли, как далеко он еще от нас?

— А кто такой этот Деметрий? — осведомился немало обескураженный Катон.

— Как?! — воскликнул человек с жезлом. — Ты не знаешь, кто такой Деметрий?

— Нет, клянусь Юпитером! — ответил Катон.

— Так это же вольноотпущенник Помпея Великого!

Катон опустил голову и молча двинулся дальше, депутация Антиохии пренебрегла им. Он, видите ли, не знал Деметрия!

Но его ожидала весть, куда худшая. Катон находился в Тесалониках, когда узнал, что брат его, Цепион, заболел во Фракии, в городе Энос. Катон помчался в порт; напомним, что он больше всех на свете любил своего брата.

Море было бурным, и в порту не нашлось судна, которое бы осмелилось бросить вызов стихии. В сопровождении двух друзей и трех рабов Катон все же нашел какое-то торговое судно, и счастье улыбнулось ему: они едва не утонули, не один, а целых двадцать раз корабль был готов пойти на дно, но все же уцелел и прибыл в порт Энос. Оказалось, что брат уже умер.

Узнав эту грустную новость и увидев безжизненное тело брата, философ исчез, уступив место просто любящему и совершенно растерявшемуся от горя человеку. Он бросился к безжизненному телу и приник к нему, чувствуя, как сердце сжимается от невыносимой боли.

«Но это еще не все, — пишет Плутарх, словно настоящая боль ждала Катона впереди. — Он потратил огромную сумму на похороны своего брата, сложил все его носильные вещи из дорогих тканей и сжег их на центральной площади города Энос, сжег на костре, а затем воздвиг на этом месте мраморный памятник своему брату, обошедшийся ему в восемь талантов».

Правда, Цезарь заметил и другое: после сожжения Катон просеял через сито весь пепел, чтобы собрать расплавившиеся в огне драгоценные металлы, украшавшие ткани, впрочем, известно, как Цезарь не любил Катона. К тому же у Цезаря был крайне ядовитый язык.

Зато Помпей возместил сполна маленькую неприятность, возникшую у Катона при входе в Антиохию, где у него спрашивали о Деметрии. Помпей находился в Эфесе, когда ему сообщили о прибытии Катона. Едва увидев его, Помпей поднялся из кресла и пошел навстречу, словно перед ним была самая важная персона. Затем обнял его, взял под руку и наговорил массу лестных слов, которые затем повторил много раз, уже после того как Катон удалился.

Правда и то, что когда Катон объявил о своем отъезде, Помпей, как правило, настойчиво пытавшийся удержать гостей из центра, на сей раз не произнес ни слова, чтобы заставить гостя изменить свои намерения. «Напротив, — добавляет Плутарх, — он обрадовался уходу его».

Бедный Катон… Вернувшись в Рим, он выдвигает свою кандидатуру на должность квестора и выигрывает выборы.

Квестор должен был проверять, как тратились государственные деньги, а также следить, не прилипла ли какая их толика к рукам тех, кто ими распоряжался.

Однако произошло следующее. Вновь избранные квесторы не имели ни малейшего представления о том, чем должны заниматься; чтобы набраться опыта, они обращались к более низким по рангу служащим, которые, практически не меняясь, имели огромный опыт и были заинтересованы в том, чтобы ничего не изменялось. Так что кражи из казны благополучно продолжались.

Но вот явился Катон, и их благоденствию пришел конец. Он не приступал к исполнению обязанностей до тех пор, пока не изучил досконально все дела, а также все функции и порядок работы квесторов. И когда он включился в работу, все тут же поняли — этот человек свое дело знает.

Все служащие дружно, как один, объединились против Катона, однако тот быстро лишил должности первого же, кого уличил в мошенничестве при разделе какого-то наследства, другого, изъявшего из документов завещание, немедленно отдал под суд. Этот человек оказался другом Катула, который славился честностью и порядочностью. Катул вступился за друга перед Катоном. Катон стоял на своем.

Но тот продолжал настаивать, тогда Катон рассерженно воскликнул:

— Уйди сам с глаз моих, иначе заставлю ликторов прогнать тебя!

Катул ретировался.

Но коррупция так глубоко укоренилась во всех слоях общества, что Катул продолжал и далее защищать своего подопечного, однако, видя, что тот может проиграть из-за одного недостающего голоса, отправил лектику за Марием Руллой, коллегой Катона, который не смог явиться по случаю болезни. Голос Мария Руллы спас обвиняемого.

После этого Катон не захотел более пользоваться услугами этого писаря и перестал выплачивать ему жалованье.

Такие примеры строгости и требовательности поубавили амбиции у нарушителей закона — они почувствовали тяжесть руки правосудия и стали куда законопослушней и исполнительней.

XX

С тех пор все государственные финансовые дела перестали быть секретом, Катону удалось вернуть в казну все долги, а также выплатить долги, имеющиеся у Республики.

Произошло невероятное и удивительное для всех событие, так как римляне уже давно привыкли к тому, что спекулянты водят их за нос, и решили, что могут вообще не платить налоги или не возвращать деньги в казну. Другая же часть населения, давно потерявшая надежду получить от государства хотя бы половину причитавшихся им сумм, вдруг убедилась, что государство свое слово держит.

Все эти позитивные изменения произошли благодаря Катону, и народ видел в нем единственного честного человека во всем Риме, испытывая к Катону огромное уважение.

Но это еще не все.

Остались убийцы Суллы.

После пятнадцати-двадцати лет безнаказанности эти убийцы возомнили, что опасность миновала, и спокойно радовались сколоченному на крови и насилии состоянию, поскольку за каждую голову казненного давалось по двенадцать тысяч драхм, что составляло около ста тысяч франков. Все тыкали в них пальцами, но никто не осмеливался их тронуть.

Катон вызвал убийц одного за другим в трибунал, как владельцев общественных денег, и заставил подонков все эти деньги вернуть.

Затем грянул заговор Катилины.

Мы уже говорили, какую роль сыграл в нем каждый из наших главных действующих лиц.

Речь Катона сохранилась у Саллюстия, сохранилась, благодаря стенографисту Цицерона. Отметим вскользь, что стенография была изобретена Цицероном и что его секретарь Туллий Тито был первым, кто придумал правила и систематизацию этой записи.

После выступления Катона Цицерон осмелился просить смертной казни для заговорщиков Катилины; Цезарь же, испугавшись, что, являясь их защитником, тоже может быть записан в заговорщики, быстро вышел на улицу и укрылся под защитой народа. Правда, при выходе его чуть не убили всадники и друзья Цицерона.

Мы уже упоминали, что Катону удалось пошатнуть популярность Цезаря, раздав народу большое количество пшеницы на сумму в семь миллионов франков. Но, несмотря на все меры предосторожности. Цезарь все равно был обвинен.

Три голоса были против него: квестор Новий Нигер, трибун Веттий и сенатор Курий. Курий был первым, кто дал знать о заговоре, а в числе заговорщиков назвал и Цезаря. Веттий пошел еще дальше: он утверждал, что Цезарь связан с заговором не только словом, но и письменно.

Цезарь взбаламутил народ против обвинителей. Новий был брошен в тюрьму за то, что критиковал магистрата; дом Веттия был разграблен, мебель растащена, разбита, выброшена в окно, а самого его едва не разорвали на куски.

Рим был крайне взбудоражен.

Метелл, будучи трибуном, предложил пригласить в Рим Помпея, чтобы тот навел порядок. Другими словами, требовался новый диктатор.

Цезарь, знавший об упрямстве Помпея как политика, согласился с предложением Метелла. И естественно, не возражал, чтобы Помпей стал диктатором.

Только Катон мог воспротивиться такому союзу. Он отправился к Метеллу и не грубо и резко, а, напротив, мягко, издалека, почти просительно начал убеждать, одновременно восхваляя род Метелла и напоминая, что именно они, Метеллы, всегда были опорой аристократии. Метеллу показалось, что Катон струсил, и он заупрямился. Какое-то время Катон еще сдерживался, но, поскольку терпение не было его добродетелью, неожиданно взорвался угрозами в адрес Метелла.

Метелл тут же сообразил, что необходимо прибегнуть к силе. Он согнал в Рим своих рабов, посоветовал и Цезарю привести в столицу своих гладиаторов. Цезарь, дававший в связи с избранием его эдилом представление, на котором сражались шестьсот сорок гладиаторов, оставил большую часть их в Капуе. Все знатные люди Рима имели в ту пору своих гладиаторов, как в Средние века князья, вельможи и принцы имели своих доблестных воинов.

Мы уже наблюдали, как гладиаторы объединились вокруг Спартака — около двадцати тысяч человек. И Сенат позднее издал указ, запрещавший кому-либо в Риме иметь более ста двадцати гладиаторов.

Сопротивление Катону ширилось. Накануне того дня, когда должен был быть зачитан проект закона, Катон, зная, какая опасность его подстерегает, поужинал, как обычно, скромно, а потом спокойно заснул. Но вскоре явился Минуций Терм, один из трибунов, и разбудил его.

Оба они направились к Форуму в сопровождении двенадцати человек. Приблизившись, они увидели: весь Форум кишел вооруженными палками рабами и гладиаторами с мечами; наверху, на ступенях храма Кастора и Поллукса[247] стояли Метелл и Цезарь, рабы и гладиаторы заполнили все оставшиеся ступени.

Катон обратился к Метеллу и Цезарю:

— Эй, вы, храбрые трусы! Собрали такое множество вооруженных палками и мечами людей против одного невооруженного человека!

Затем пожал плечами в знак презрения к опасности и шагнул вперед, приказывая, чтобы его пропустили вместе с его сподвижниками. И начал подниматься по ступеням. Ему уступили дорогу, правда, только ему одному.

Несмотря на это, он продолжал подниматься все выше. Терма он держал за руку и тащил за собой, но, дойдя до дверей, отпустил. Наконец он приблизился к Метеллу и Цезарю и встал между ними.

Сейчас, как никогда прежде, необходимо было употребить силу. Возможно, его недруги так и поступили бы, но тут народ, восхищенный храбростью Катона, закричал:

— Держись, Катон, держись! Мы здесь, мы за тебя!

Цезарь и Метелл сделали знак писарю зачитать текст закона. Писарь поднялся и попросил тишины, но едва открыл рот, чтобы читать, Катон выхватил документ из его рук. В свою очередь Метелл вырвал листок из рук Катона. Катон опять вырвал листок у Метелла и порвал на мелкие клочки.

Метелл знал закон наизусть и был готов произнести текст, но Терм, которому удалось к этому времени добраться до Катона, подкрался к Метеллу со спины и закрыл ему рукой рот, мешая говорить.

Тогда Цезарь и Метелл кликнули рабов и гладиаторов. Рабы подняли палки, гладиаторы обнажили мечи, граждане Рима подняли испуганный крик и начали разбегаться.

Цезарь и Метелл отошли от Катона. Теперь, оставшись один, он стал мишенью, и в него полетели камни с лестницы и крыши.

Мурена кинулся к нему и прикрыл его тогой, потом, взяв чуть ли не на руки, потащил внутрь храма, несмотря на сопротивление Катона.

В этот момент Метелл уверовал в победу. Он делает знак гладиаторам убрать мечи, а рабам — опустить палки и, пользуясь тем, что на Форуме сейчас находятся только его сторонники, пытается проголосовать этот закон. Но после первых слов его прерывают крики:

— Долой Метелла! Долой трибуна!

Это друзья Катона перешли в наступление, вернее, сам Катон, который к тому времени вышел из храма, и наконец Сенат, устыдившись своего молчания, решил прийти Катону на помощь.

Назревало нешуточное столкновение. Предусмотрительный и осторожный Цезарь исчез.

Метелл бежит, покидает Рим, уезжает в Азию и направляется к Помпею доложить, что происходит в Риме.

Помпей вспомнил молодого человека строгих правил, который некогда гостил у него в Эфесе, и пробормотал:

— Я не ошибся, он именно таков, каким я его себе представлял!

Радуясь победе Катона над Метеллом, Сенат захотел наказать последнего за дерзость и подлость, но тут Катон вдруг воспротивился. Ему удалось защитить этого знатного и уважаемого гражданина.

Тут-то и наступил момент, когда Цезарь понял, что ему больше нечего делать в Риме. Он добился назначения на должность претора и уехал в Испанию.

Мы увидим его вновь по возвращении, когда он выставит свою кандидатуру в консулы.

XXI

Итак, серьезные противники сошлись лицом к лицу, что предвещало жаркую схватку между Помпеем — представителем аристократии, Цезарем — представителем демократии, Крассом — представителем интересов частных собственников, Катоном — представителем законности и Цицероном — человеком слова и гением красноречия.

Как видите, у каждого была своя сила.

Сначала им надо было узнать, хочет ли Цезарь стать консулом.

Трое выставили свои кандидатуры, и каждый имел шансы на успех: Луций, Бибул и Цезарь.

Цезарь полностью рассчитался с долгами и оказался гол как сокол, а, чтобы быть избранным, ему были нужны два или три миллиона.

Перед отъездом Красс дал ему в долг пять миллионов. Цезарь же решил, что стесняться перед ним нечего и не отдал долга, полагая, что впредь ему не придется обращаться к Крассу за деньгами. О, после того как его изберут консулом, сколько народу будет приходить к нему, предлагая свои услуги, преклоняться перед ним!

Но Красс выжидал из осторожности.

И все же эти двое влиятельных мужей, Помпей и Красс, не были самыми опасными его противниками.

Цезарь воспользовался своей популярностью, чтобы нанести им мастерский удар. Еще со времен гладиаторских войн Помпей и Красс находились в ссоре. Цезарь помирил их, хотя не совсем честным и открытым путем, сумев заинтересовать их друг в друге.

Затем он находит Луция.

— У тебя есть деньги, — говорит он Луцию. — У меня — влияние. Дай мне два миллиона — и тебя изберут.

— Ты уверен?

— Отвечаю за это!

— Идем ко мне за деньгами, я дам два миллиона.

Цезарю не терпелось получить деньги, он опасался, что Луций может передумать. Однако, устыдившись своего нетерпения, выждал все же до ночи и только тогда отправил людей с корзинами к Луцию за деньгами.

Получив их, Цезарь позвал к себе толкователей. Толкователи эти служили своего рода агентами по подкупу, в их обязанности входило налаживать связи с главарями толпы.

— Начинайте кампанию, — сказал он им, пнув ногой корзины, где зазвенели монеты, — я разбогател и буду щедр.

Толкователи удалились.

Все это время Катон пристально следил за Цезарем. Он узнал, каким образом тот получил деньги и как они договорились. Он отправился к Бибулу, где встретился с представителями оппозиции Цезарю.

Вспомним остальных консерваторов того периода: Гортензий, Цицерон, Пизон, Аквилий, Марцелл, Флавий, Варрон, Сульпиций, который из-за Цезаря однажды лишился консулата и, наконец, Лукулл.

Говорили об успехах Цезаря на Форуме и в храме Фульвия. Цезарь появился в белой тоге, без туники.

— Почему ходишь без туники? — спросил его один из друзей.

— Разве я должен показывать свои раны народу? — ответил Цезарь.

Новость, которую сообщил Катон, многие уже знали. Но все равно фраза «У Цезаря есть деньги» произвела эффект грозового раската.

Новость сообщил Понтий Аквилий, он узнал об этом от своего толкователя. Тут Варрон объявил, что Красс и Помпей помирились. Вторая новость особенно взбудоражила оппозицию.

Если у Цезаря имеются деньги, то уже нет смысла состязаться с ним на выборах, но можно сколотить оппозицию на выборах Луция.

Если бы избрали Луция, то он был бы заодно с Цезарем. Бибул же — другое дело, Бибул, зять Катона, избранный вместо Луция, мог бы нейтрализовать влияние демагога.

Увидев Катона, все собрались вокруг него.

— Ну, — донесся со всех сторон вопросительный выдох.

— Итак, — сказал Катон, — предсказание Суллы, кажется, сбывается. В нем несколько Мариев, в этом человеке, который носит ремешок, словно женщина.

— Что будем делать?

— Ситуация серьезная, — ответил Катон. — Если мы позволим прорваться к власти этому старому заговорщику Каталины, Республика, считайте, потеряна!

Затем, словно спохватившись, что потеря Республики — это еще не самое страшное, добавил:

— Не только Республика потеряна, но и ваши интересы в опасности. Ваши виллы, статуи, картины, бассейны, мурены, которых вы так заботливо подкармливаете, деньги, богатство, блеск, от которого вам придется отказаться, — все это обещано в качестве платы тем, кто будет за него голосовать.

Тогда некий Фавоний предложил обвинить Цезаря в нарушении избирательного права. По этому поводу существовало три закона: закон Ауфиндия наказывал состоявшееся вручение взятки пожизненным ежегодным штрафом в три тысячи сестерциев в пользу каждой трибы; закон Цицерона, который к этому штрафу, умноженному на количество триб в Риме, добавлял еще десять лет изгнания; и наконец, закон Кальпурния, наказывавший не только виновного, но и всех тех, кто был с ним связан.

Катон выступил против такого обвинения.

— Обвинить противника — это значит признать свое поражение, — сказал он.

То же «Что будем делать?» прозвучало еще раз.

— О Юпитер, сделаем то же, что делает он! — воскликнул Цицерон. — Коли метод хорош для него, то используем его против него же.

— Что скажет Катон? — спросили присутствующие.

Катон задумался.

— Поступим так, как предлагает Цицерон, — сказал он наконец. — Филипп Македонский не признавал неприступных крепостей, если мог заслать туда хоть маленького ослика, груженого золотом. Цезарь и Луций подкупают трибы, дадим больше — и они станут нашими.

— Все это прекрасно, но я не так богат! — воскликнул Бибул. — Я не могу потратить пятнадцать-двадцать миллионов сестерциев на выборы. Это может Цезарь, у которого за душой ни драхмы, но для которого открыты карманы всех римских ростовщиков.

— Это правда, — согласился Катон, — но мы вместе все равно богаче, чем он. Если не соберем нужных денег, можем взять из казны. Итак, давайте решать, кто сколько вложит.

Никто не поскупился. Даже Плиний[248] и Веллей[249] не упомянули о сумме, которую собрали. Кажется, она была огромной, поскольку в результате Луций проиграл, а Бибул был избран консулом вместе с Цезарем.

Встав у руля власти, Цезарь атакует аграрный закон. Все, кто до него связывались с этим законом, кто шел против него, непременно рано или поздно спотыкались и погибали.

Расскажем же в нескольких словах, что это был за закон, и вы убедитесь, что он ни в коем случае не похож на то, что мы себе представляем.

XXII

По правилам войны в античные времена, особенно в первый период после основания Рима, у побежденного отбиралась вся его собственность. Захваченная территория делилась на три доли: доля богов, доля Республики и доля победителей.

Последняя распределялась между ветеранами, и из нее создавались колонии.

Доля богов распределялась по храмам, и распоряжались ею жрецы и священнослужители.

Оставалась еще доля доля Республики, государственный земельный фонд: ager publicus.

Теперь представьте, что составляла эта доля Республики после того, как была завоевана вся Италия, а вслед за ней — Греция, Сицилия, Испания, Африка и Азия. Это были огромные территории, которые некому было обрабатывать, территории, которые Республика не имела права продать, но могла сдать в аренду.

Каков же был закон, позволявший сдавать эти земли в аренду? Он предполагал организацию небольших фермерских хозяйств на одну семью, причем крестьяне могли зачастую снимать с этой земли очень богатый урожай по два-три раза в год.

На деле этого, разумеется, не было. Работа на земле предполагала тяжкий и упорный труд, доставляла множество хлопот сборщикам податей. К тому же трудно было сосчитать, сколько кувшинов вина нужно взять за два или три погона земли. Вначале земли сдавались в аренду сроком на пять-шесть лет.

Умные фермеры сообразили, что при меньших затратах можно получить больше, то есть землю не пахать, но заниматься выпасом скота. Земли превратились в пастбища, на них расплодились овцы и крупный рогатый скот. Были места, где земли даже не превращали в пастбища — там просто выращивали свиней. Было и еще одно преимущество: для того, чтобы вспахать, засеять и собрать урожай с площади в четыреста погонов, нужно было иметь десять лошадей и двадцать рабов, а если имелись и стада, то вдвое больше рабов.

Аренда взималась натурой, как это и сегодня принято в Италии. За земли платили десятую часть полученного продукта, за леса — пятую, за пастбища — какое-то количество голов скота в зависимости от общего поголовья и площади земель.

Когда становилось ясно, что выгоднее заниматься скотоводством, чем земледелием, тогда пшеницу, овес, дерево закупали в другом месте и отдавали в качестве оплаты, после чего спокойно выращивали рогатый скот вместо пшеницы.

Постепенно аренда на пять лет превратилась в аренду на десять лет, а та, в свою очередь, удлинилась до двадцати. А потом уже растянулась на неопределенное количество лет.

Народные трибуны, заметившие, к каким нарушениям приводит такое положение дел, издали новый закон, запрещавший брать в аренду более пятисот погонов земли и выращивать более ста голов крупного рогатого скота и пятисот — мелкого. Этот закон обязывал фермеров нанимать определенное количество свободных граждан, чтобы те следили за их собственностью.

Но ничего из этого, конечно же, не вышло, закон не соблюдался. Квесторы получали кувшины с вином и на все закрывали глаза. Вместо положенных пятисот погонов наделы, благодаря различным комбинациям и подставным лицам, доходили до тысячи, двух, а то и десяти тысяч погонов земли. Вместо ста голов крупного рогатого скота имели по пятьсот, тысяче, полторы тысячи.

Должность свободного инспектора была упразднена под предлогом набора в армию. Какой квестор посмеет возразить, когда речь идет о служении отечеству? Закрыли глаза на отсутствие инспектирующих, как и на многое другое.

Рабы, которых не призвали в армию и которые не носили оружия, плодились в свое удовольствие, тогда как число свободных граждан, из которых периодически убивали каждого десятого, неуклонно сокращалось. Дошло до того, что самые богатые и почитаемые граждане возомнили себя хозяевами этой земли, которая, судя по самому своему названию, принадлежала всей нации.

Можете себе представить, какой отчаянный крик подняли эти лжесобственники, когда встал вопрос о том, что для спасения отечества, ради высшей идеи необходимо пересмотреть аграрный закон, на котором держалось все их благополучие, причем какое еще благополучие…

Братья Гракхи в этой борьбе потеряли свои жизни.

По возвращении из Азии Помпей также пригрозил Риму аграрной реформой. Он, конечно же, ничуть не тревожился о народе. Помпей как представитель аристократии нисколько не беспокоился об этом, он верил только в армию и хотел обогатить солдат. Но, как и следовало ожидать, он столкнулся с сопротивлением Цицерона.

Цицерон, человек половинчатых решений, предложил, чтобы земли выкупались, а не делились, и хотел использовать для покупки земель доходы Республики за последующие пять лет.

Отметим вскользь, что Помпей почти удвоил государственные доходы, подняв их с пятидесяти до ста тридцати пяти миллионов драхм, или с сорока до ста восьми миллионов франков.

Сенат восстал против предложения Помпея и, как это принято при конституционных правительствах, просто перешел к рассмотрению следующего вопроса.

Явился Цезарь и тоже поднял этот вопрос, но ему, в отличие от Помпея, удалось совместить интересы народа с интересами армии. Эта новая трактовка наделала много шума.

Естественно, что люди опасались нового аграрного закона — ведь интересы слишком многих были связаны с этими непомерными арендными платами, размерами угодий и прочим, о чем мы уже говорили. Но самым опасным, по мнению Катона, была бы популярность человека, добившегося решения этой проблемы. Надо сказать, что больше всего шансов было у Цезаря. По всей видимости, закон Цезаря был самым лучшим из всех, предложенных ранее.

Перед нами «История консулата Цезаря», написанная Дионом Кассием. Вот что он пишет:

«Цезарь предложил аграрный закон, к которому нельзя было придраться. В то время существовало множество ленивых и голодных людей, которых просто необходимо было отправить на сельскохозяйственные работы, с другой стороны, Италия со временем обезлюдела и ее надо было заселять.

Цезарь решил вопрос, не причинив Республике ни малейшего ущерба, он поделил эти общественные земли, в особенности Кампанию, между теми, у кого было по трое и больше детей, а Капуя становилась колонией Рима.

Но так как этой общественной земли все равно было недостаточно, то земли покупались еще и у владельцев за деньги, добытые Помпеем в войне с Митридатом, на общую сумму двадцать тысяч талантов; эти деньги надо было использовать для основания новых колоний, куда бы расселялись солдаты, завоевавшие Азию».

И действительно, о законе Цезаря нельзя было сказать дурного слова, он удовлетворял почти все слои, кроме Сената, боявшегося популярности Цезаря. Он устраивал народ, которому отдавались для освоения великолепные угодья, одно из самых красивых мест Италии, где были самые плодородные земли. Он устраивал и Помпея, который видел в нем исполнение своих чаяний, а точнее — получение привилегий для солдат, которыми он командовал. Он устраивал и Цицерона, чья идея легла в его основу.

Но, как известно, коллегой Цезаря стал Бибул, в нем Сенат видел серьезную оппозицию Цезарю. И Бибул воспротивился этому закону. Решительно и твердо!

Сначала Цезарь не хотел прибегать к силе. Он заставил народ упрашивать Бибула. Бибул не сдался.

Тогда Цезарь решил взять быка за рога, как это говорится в современной поговорке и как, наверняка, говорилось в одной из поговорок древности. Он зачитал закон в Сенате, затем стал спрашивать каждого сенатора в отдельности о его мнении.

Все соглашались кивком головы, но отклонили закон при голосовании.

Тогда выступил Цезарь и обратился к Помпею:

— Помпей, знаком ли ты с моим законом, согласен ли с ним, поддерживаешь ли его? — спросил он.

— Да! — ответил Помпей громко.

— Каким образом? — осведомился Цезарь.

— О, будь спокоен, — ответил Помпей. — Если кто-нибудь атакует его мечом, я защищу его мечом и щитом!

Цезарь протянул руку Помпею, Помпей протянул руку Цезарю.

Народ зааплодировал, видя, что два великих человека нашли общий язык при решении столь важной проблемы, напрямую касавшейся их.

Красс в это время выходил из Сената. Подошел к Помпею, с которым, как мы уже говорили, благодаря Цезарю помирился.

— Если речь идет о согласии, то я тоже участвую, — сказал он.

— Хорошо, — обратился к ним Цезарь. — Соединим наши руки.

Сенат проиграл. Против него была популярность, то есть Помпей, гений, то есть Цезарь, и деньги — Красс.

С этого момента ведет свой отсчет первый триумвират.

Голоса этих людей приравнивались к голосам миллионов других.

XXIII

Итак, соглашение между Помпеем, Цезарем и Крассом должно было решить возникшие проблемы.

Но против них восстал Сенат. Всю его ненависть олицетворяли Катон, Бибул и Цицерон. Последний, бывший верным и преданным сторонником Помпея, так и не удостоившись, по его словам, благодарности, становится отныне самым заклятым его врагом.

Сначала решили скрепить союз весомым договором.

Как мы уже упоминали, Помпей прогнал свою жену из-за простого подозрения, правда, позднее было доказано, что она все же была любовницей Цезаря. Помпей женился на дочери Цезаря.

Цезарь в свою очередь тоже прогнал жену, дочь Помпея, под предлогом, что жена Цезаря должна быть выше всяких подозрений. И женился на дочери Пизона. Пизон станет консулом в следующем году.

Цепион, обрученный с дочерью Цезаря, которая вышла замуж за Помпея, женился на дочери Помпея.

— О, Республика! — воскликнул Катон. — Вот и стала ты сводницей, а твои провинции и консулаты — свадебными подарками!

В чем же подозревалась жена Цезаря? Расскажем.

Человек, скомпрометировавший ее, сыграет весьма своеобразную роль в событиях 693, 694 и 695 годов от сотворения Рима, так что стоит немного заняться и им.

В Риме существовал праздник, всеми очень почитаемый, в честь Благой богини[250]. Местом его проведения всегда избирался дом важного магистрата, претора или консула. В январе 693 года празднование проходило в доме Цезаря. К его началу дом должны были покинуть все особы мужского пола, даже животные, из дома выносились и статуи с мужскими половыми символами.

Кто же была эта Благая богиня?

Ответ весьма сложен, так как основывается лишь на предположениях.

Благая богиня была, по всей вероятности, символом плодородия и изобилия, «матерью возрождения», если можно так выразиться. Для одних это была Фавна, жена Фавна[251], но имя это читалось вульгарным, для других — Опа, жена Сатурна[252], или Майя, жена Вулкана[253]. Специалисты называли ее Террой, Землей, носившей семя всего сущего.

Откуда же явилась эта Благая богиня? Вероятно, из Индии, и в связи с этим отметим, что символическое ее изображение хранилось в Пессинунте[254], городе в Галатии. Камень, очень похожий на статую, упал с небес и стал предметом культа у галатинцев.

Расчеты римлян строились на следующем: необходимо было собрать всех богов в своем Пантеоне. Таким образом Рим становился центром не только Италии, но и всего мира.

Они отправили почетную депутацию к Атталу[255] — просить статую. Аттал передал послам священный камень. По понятиям одних, это был метеорит, другие считали его куском магнита.

Хотите знать, какой путь прошел корабль со статуей на борту от берегов Фригии до Рима? Тогда почитайте Овидия. Он плыл по Эгейскому морю, затем через пролив Мессина вошел в Тирренское море[256] и наконец доплыл до священного острова на реке Тибр, посвященного Эскулапу. Там корабль остановился и не мог тронуться с места ни с помощью других кораблей, ни с помощью парусов.

В те времена жила в Риме весталка по имени Клавдия Квинта. Ее подозревали в том, что она не сдержала обета целомудрия. И ее ждала скорая смерть. Она вызвалась доказать свою невиновность, отправив корабль в дальнейший путь. Предложение было принято.

И вот Клавдия Квинта пошла к Тибру, на берегах которого раскинулся Рим. Привязала свой поясок к мачте корабля и потянула. И корабль последовал за ней с такой легкостью, словно был игрушечным суденышком, забавой ребятишек, что в наши дни тянут на веревочке где-нибудь у пруда в парижском парке.

Само собой, обвинение тут же было снято, и Клавдия Квинта прославилась на всю Италию репутацией чистейшей и непорочной женщины. Весталки построили храм в честь Благой богини на холме Авентин.

Давайте же посмотрим, что происходило на праздниках, посвященных этой богине.

Теперь трудно воспроизвести во всех подробностях, что происходило в Риме в день праздника Благой богини. Мужчинам присутствовать категорически запрещалось, потому как, по всей вероятности, у женщин были причины хранить кое-какие дела в тайне.

Одни говорили, что там исполнялись бесстыдные танцы, другие утверждали, что там устраивались настоящие оргии, связанные с культом фаллоса, аналогичные тем, что происходили в Фивах[257] и Мемфисе[258].

Ювенал[259] более точен, а потому мы отправляем любопытного читателя к нему, но предупреждаем, что Ювенал презирал женщин.

Итак, обряд, как мы уже говорили, должен был свершиться в доме Цезаря, точнее — у Помпеи, жены Цезаря. И вдруг неожиданно разнесся слух, будто бы среди матрон был пойман мужчина, переодетый в женское платье. Разразился невероятный скандал.

Вот как описывает Цицерон этот случай в письме к Аттику от 25 января 694 года от основания Рима:

«Кстати, произошел здесь один ужасный случай, и я очень опасаюсь, как бы эта история не развилась еще дальше и не принесла больших осложнений, чем кажется на первый взгляд. Думаю, ты уже знаешь, что мужчина, переодетый женщиной, проник в дом Цезаря и именно в тот момент, когда там свершался обряд жертвоприношения. Так что весталки были вынуждены затем начать весь обряд сначала, а Корнифаций доложил об этом Сенату. Сам Корнифаций, понимаешь? И не подумай, что инициатива исходила от кого-нибудь из наших. Затем последовали сообщение от Сената понтификам и декларация понтификов о совершении тяжкого преступления с требованием прибегнуть к правосудию и осудить этот поступок. В связи с этим и с сенатским постановлением выходит обвинительное заключение и… Цезарь прогоняет свою жену».

Это известие взбудоражило весь Рим в начале января 60 года до нашей эры; оно наделало много шума и стало на несколько дней притчей во языцех у всех болтунов и сплетников, как мы назвали бы их сегодня. И нет ничего удивительного в том, что Цицерон, самый что ни на есть большой сплетник своего времени, тут же сообщил Аттику эту новость.

Надо признаться, становится весьма любопытно, когда натыкаешься на столь грандиозную сплетню в частном письме, которому около двух тысяч лет.

Мужчиной, застигнутым в доме Цезаря, оказался Клодий. Мы уже упоминали вскользь об этом знаменитом развратнике, который во времена Цезаря и Катилины заслужил титул «распутного царя». Говорили, что он принадлежал к роду Пульхров, а слово «пульхр» означает «красивый».

Вспомним — именно он был послан против гладиаторов. Флор[260] считает, что то был Клодий Глабер, но Тит Ливий[261] утверждает, что Клодий Пульхр. Мы склонны принять сторону Тита Ливия.

В походе Клодию не повезло. Затем, служа Лукуллу, своему тестю, он подтолкнул к восстанию его легионы в поддержку Помпея.

Что же убедило Клодия перейти на сторону Помпея и стать противником своего тестя? Может, то были амбиции? Прекрасно. Но в этом случае все было бы слишком просто.

Вот что говорили, и не шепотом, а во всеуслышание о Клодии в Риме.

Говорили, что он был любовником трех своих сестер: Теренции, вышедшей замуж за Макса Рекса — не забывайте имя Рекс, потому как Цицерон скоро о нем заговорит; Клавдии, жены Метелла Целия, которого прозвали Квадранарий[262], так как один из любовников пообещал ему в обмен на чары и расположение жены полный мешочек золота, но отправил кошелек, набитый квадрантами — самыми мелкими римскими монетами; и наконец еще одной, самой молодой из них, которая вышла замуж за Лукулла; возможно, именно из-за нее и произошла стычка Лукулла с Клодием, и после выяснения отношений Клодий предал Лукулла.

Не очень красиво и порядочно копаться теперь во всех этих дрязгах, зато почти все становится понятно.

Упомянем мимоходом: у Клодия была еще одна сестра, четвертая, незамужняя, в которую влюбился Цицерон и к которой Теренция, жена Цицерона, так ревновала.

Как же поймали Клодия?

Вот что известно нам об этой истории.

Влюбленный в Помпею, он, переодетый певицей-арфисткой, проник в дом. Будучи молодым и безбородым, Клодий надеялся, что его не узнают, однако заблудился в огромных помещениях дома и его встретила одна из служанок Аврелии, матери Цезаря. Он хотел бежать, но движения, слишком уж мужские, выдали его. Аура, так звали служанку, спросила: «Ты кто?» Он с трудом ответил, голос подтвердил худшие подозрения. Служанка подняла тревогу, римские матроны примчались тут же и, смекнув, о чем идет речь, заперли все двери, а затем начали тщательно искать, как это умеют делать любопытные по природе женщины, и в конце концов обнаружили Клодия в комнате молоденькой рабыни, которая была его любовницей.

Вот подробности, о которых Цицерон не сообщил Аттику, так как они стали известны не сразу, а лишь в ходе расследования.

Цицерон сам расскажет об этом процессе. Он выступал там свидетелем. Некогда Цицерон был большим другом Клодия и очень помогал ему во время заговора Катилины. Но вот что произошло во время расследования.

Цицерон был влюблен в незамужнюю сестру Клодия. Она жила в двух шагах от дома знаменитого оратора. Некоторые слухи о связи Клавдии и Цицерона дошли до ушей Теренции, женщины властной и ревнивой, державшей Цицерона в ежовых рукавицах. Цицерон вознамерился прогнать ее и взять в жены сестру Клодия.

Что же говорил Клодий в свою защиту?

Он сказал, что в то время, когда все считали, что он находился в доме Цезаря, он на самом деле был на расстоянии ста лье от Рима. Говоря современным языком, он хотел обеспечить себе алиби.

Конечно же Теренция, ненавидевшая его сестру, ненавидела и брата. Она видела Клодия накануне того рокового дня, он заходил к Цицерону. А если Клодий заходил к ее мужу накануне пресловутого события, он никак не мог оказаться на расстоянии ста лье от Рима в день праздника. И она пригрозила Цицерону: если не скажет он, заговорит она.

У Цицерона сложились напряженные отношения с женой из-за сестры Клодия. Желая сохранить покой в доме, он решил пожертвовать своим другом. Итак, он явился как свидетель.

Теперь понятно, почему Цицерон, каким бы он ни был сплетником, не упомянул об этом в письме к Аттику. Зато Плутарх, родившийся через двенадцать лет после этих событий, или за 48 лет до нашей эры, Плутарх, не меньший сплетник, чем Цицерон, весьма подробно рассказывает об этом происшествии.

Если скандал, вызванный самим событием, был велик, то скандал, сопровождавший процесс, совершенно затмил его. Многие из видных граждан Рима осуждали Клодия — одни за бесчестие, другие за обман.

Клодий упорно отрицал основное обвинение, продолжая твердить, что находился за сто лье от Рима в день праздника Благой богини, но тут поднялся Цицерон и сообщил, что это ложь, что Клодий накануне заходил к нему обсудить кое-какие дела.

Свидетельство Цицерона произвело эффект разорвавшейся бомбы. Клодий не ожидал предательства со стороны друга, человека, ухаживавшего за его сестрой. Вообще весь этот процесс выглядел довольно жестоко, что правда, то правда.

И безусловно, стоит послушать, что говорит Цицерон об этом процессе, в слова он вкладывает всю свою ненависть. Вот как он отзывается о судьях, причем, заметьте, то были судьи-сенаторы:

«Еще никогда в общественном месте не собиралась такая публика: нечестные сенаторы, всадники в лохмотьях, трибуны, охранники казны, должники без гроша за душой, и среди них — горстка честных людей, которых ренегаты не смогли облить грязью; те стояли печально, с душой, погруженной в траур, и красным от стыда лицом».

И все же обстановка на этом августейшем собрании складывалась не в пользу Клодия. Не было человека, заранее не уверенного, что он будет осужден.

В тот момент, когда Цицерон завершал свидетельские показания, друзья Клодия, возмущенные, по их словам, этим предательством, ворвались в зал с криками, ревом и даже угрозами.

Но тут все сенаторы, как один, встали, прикрыли Цицерона и, приставив палец к горлу, дали понять, что готовы защищать его ценой собственной жизни.

В ответ Красс сделал другой знак — приложил палец к кошельку.

«О Муза! — восклицает Цицерон. — Поведай же теперь, как разгорелся этот пожар! Знаешь Лысого, мой дорогой Аттик? (Лысый — это Красс). Знаешь Лысого, наследника Нания, который недавно держал речь за мое здоровье и в мою честь и о котором я тебе уже рассказывал?.. Вот человек, который управлял и дирижировал всем в течение двух дней при помощи одного раба. Скверный раб, он вышел из гладиаторов, всем все обещал, давал под залог. И еще давал — о, какая наглость, какое бесстыдство — давал вдобавок к деньгам красивых девушек и молодых парней…»

Запомните это хорошенько, потому как я еще смягчаю краски. Запомните хотя бы, что судьи, продавшиеся за деньги, считались честными судьями. Правда, на сей раз они попросили охрану — проводить их домой.

— Эй! — крикнул им вслед Катул. — Чего боитесь? Что по дороге у вас украдут деньги, которыми вас подкупили?

Цезарь, вызванный для дачи свидетельских показаний против Клодия, заявил, что ему на этот счет нечего сказать.

— Но ведь ты потом прогнал свою жену! — бросил ему Цицерон.

— Да, прогнал жену, — ответил ему Цезарь. — Но не потому, что считаю ее виновной, а потому, что жена Цезаря должна быть выше всех подозрений!

Само собой разумеется, Клодия оправдали.

Посмотрим, что же случилось дальше.

На главной площади собралась огромная толпа.

Оправданный после тяжкого обвинения, на основании которого его вполне могли сослать, Клодий вконец обнаглел. Его оправдание превратилось в настоящий триумф. Двадцать пять судей все же устояли и настаивали на его осуждении.

«Но, — пишет Цицерон, — тридцать один из них больше опасались голода, нежели стыда, и оправдали его».

Таким образом, движение консерваторов во время консулата Цицерона и заговора Каталины было полностью разгромлено в ходе этого процесса самим фактом оправдания Клодия, а партия демагогов, представленная Помпеем, изменившим аристократии, Цезарем, преданным народу, и Крассом, преданным Цезарю, полностью победила.

Так вот: счастлив Рим, имевший возможность родиться во времена консулата Цицерона — О, fortunatam natarn, me consule, Roman! Этот Рим повернул туда, куда толкал его Катилина, который, встретив на своем пути Цицерона, вынужден был уйти с его дороги.

Это первое поражение вызвало у Цицерона несвойственную ему храбрость. Сенат собрался на майские иды, и когда пришел черед Цицерона выступать, он сказал следующее:

— Римские сенаторы, не стоит из-за нанесенной вам раны покидать Сенат или же отказываться от своего положения. Однако вы не должны забывать нанесенных вам ударов, ведь это тоже позиция — делать вид, что ничего не произошло. Но было бы предательством, если бы вы стали трусами. Ранее Катула оправдали два раз, Каталину тоже. Теперь вот еще один оставлен на свободе этими продажными судьями Республики!

Затем, повернувшись к Клодию, который, как сенатор, присутствовал на высоком собрании и презрительно хохотал над словами Цицерона, великий оратор воскликнул:

— Ошибаешься, Клодий! Ошибаешься, если думаешь, что судьи оставили тебя на свободе! Отныне Рим тебе тюрьма! Они не захотели лишить тебя свободы как гражданина, но лишили тебя свободы изгнания. Храбритесь, сенаторы, честь превыше всего! Честные люди сплочены в своей любви к Республике!

— Тогда ты, человек порядочный, сделай одолжение и сообщи нам, что делал в Байи[263]! — крикнул Клодий.

Известно, что Байи был как бы публичным домом Италии. Мужчину, ездившего в Байи, можно было серьезно заподозрить. Женщину, если она отправлялась в Байи, можно было считать пропащей.

Поговаривали, что Цицерон ездил в Байи, чтобы видеться там с сестрой Клодия.

— Байи? — ответил Цицерон. — Во-первых, я не был в Байи, а потом, даже если б и был, что из того? Разве Байи — запрещенное для мужчин место? Разве нельзя поехать в Байи попить воды из источников?

— Прекрасно! — продолжал Клодий — Но скажи мне, разве арпинские крестьяне употребляют эту воду, какой бы там лечебной она ни была?

— Тебе осталось спросить об этом у своего великого патрона, — парировал Цицерон. — Был бы он счастлив испить этой арпинской воды?

Великим патроном был Цезарь, но при чем здесь арпинские воды, нам о том неведомо, дело темное, и мы не знаем ни одного историка, который объяснил бы это, однако, по всей вероятности, тут крылось нечто страшно оскорбительное для Клодия, так как он сильно занервничал.

— Римские сенаторы! — воскликнул он. — Сколько еще мы будем терпеть среди нас этого царя?

На это Цицерон ответил каламбуром, смысл которого мы попытаемся объяснить.

— По-латыни Rex значит «царь». Сестра Клодия была замужем за Марком Рексом, очень богатым человеком. Клодий был любовником своей сестры; благодаря ее влиянию он надеялся получить кое-что от него по завещанию, но на деле все это оказалось бесплодными грезами.

— Царь, царь! — ответил Цицерон. — Ах, что ни говори, но у тебя есть все же что-то с этим Рексом, наверняка! Правда, он так и не вписал тебя в свое завещание, тебя, промотавшего уже добрую его половину!

— А ты, — начал Клодий, — ты что, купил дом у Красса на деньги из отцовского наследства?

Действительно, Цицерон купил у Красса дом, за который заплатил три с половиной миллиона сестерциев.

Вот письмо, которое он отправил проквестору Сексту:

«Поздравь меня с покупкой дома Красса, ты подвиг меня на этот шаг, и только после твоих слов решился я отдать за него три с половиной миллиона сестерциев. И сейчас вижу себя по горло в долгах, так что готов войти в любую коалицию, лишь бы меня приняли».

— Купил? — парировал Цицерон. — Когда Клодий говорит о покупке, тут же начинает казаться, что речь идет о судьях, а не о домах!

— Я уже убедился, что ты настроен против судей. Ты утверждал перед ними, что я был в Риме в день таинств Благой богини, но они тебе не поверили!

— Ошибаешься, Клодий, напротив, двадцать пять человек поверили моим словам. В твои же не поверили тридцать один, и потому тебе пришлось заплатить вперед.

Тут поднялся страшный шум, и Клодия заставили замолчать.

Все это мало походило на парламентские дебаты, как мы сказали бы сегодня, но нам доводилось видеть и слышать и не такое.

Понятно, что с этого момента между Цицероном и Клодием началась война. Позже увидим, что эта война довела Цицерона до ссылки, а Клодия — до могилы.

Клодий выжидал удобный момент для мести. Он горел желанием отомстить Цицерону, чьи слова повторяли в Сенате и на Марсовом Поле. Они жгли его, словно клеймо, оставленное раскаленным железом.

У Цицерона была своеобразная болезнь — он не умел держать язык за зубами. Этот дьявольский язык постоянно жалил и друзей, и родителей, и даже его союзников.

— Кто привязал моего зятя к мечу? — спросил он, увидев мужа своей дочери с мечом на боку, мечом, длиной почти в его рост.

Дела у Суллы младшего шли из рук вон плохо; он продавал вещи и для того вывешивал их списки.

— Я предпочитаю списки сына спискам отца, — говорил Цицерон.

Его брат Ватидий болел золотухой; в один прекрасный день, когда тот уехал, Цицерона спросили:

— Как ты находишь Ватидия?

— Нахожу его немного опухшим, — ответил Цицерон.

Цезарь предложил разделить Кампанию, сенаторы взволновались.

— Не позволю этого, пока буду жив. Я против раздела — заявил Луций Гелий, которому к тому времени стукнуло восемьдесят.

— Цезарь подождет, — заметил Цицерон. — Гелий просит не так уж много времени.

— Из-за своих колкостей ты потерял куда больше сторонников, чем выиграл своим красноречием, — заметил ему как-то Метелл Непот.

— Возможно, — ответил Цицерон. — Но это означает, что у меня больше порядочности, чем таланта.

— А я тебя добью бранью! — крикнул ему некий молодой человек, которого обвинили в том, что он отравил своего отца лепешкой.

— Я охотнее приму от тебя брань, чем лепешку.

На одном из процессов свидетелем вызвали Публия Косту, который, ни на йоту не разбираясь в юриспруденции, мнил себя великим законником.

На поставленный вопрос Публий ответил, что ему на этот счет ничего не известно.

— Прекрасно! — сказал Цицерон. — Ты что, думаешь, тебя спрашивают о юриспруденции?

Метелл Непот чаще других служил мишенью для его нападок.

— Кто твой отец? — спросил он как-то Цицерона, желая уязвить того происхождением.

— Дорогой Метелл, — ответил Цицерон, — тебе по милости твоей матери на этот вопрос ответить куда труднее.

Тот же Метелл, которого осуждали за то, что нечист на руку, устроил своему наставнику пышные похороны и установил на могиле каменного ворона.

Какое-то время спустя его встретил Цицерон.

— Как хорошо, что ты поставил ворона на могиле своего наставника! — сказал оратор.

— Почему?

— Он скорее научил тебя воровать, нежели произносить речи…

— Друг, за которого я здесь выступаю, — говорил на процессе Марк Аппий, — просил употребить на его защиту всю внимательность, логику и порядочность.

— К сожалению, ничего из того, о чем просил тебя друг, нет в твоем сердце! — прервал его Цицерон.

Луций Котта исполнял обязанности цензора, когда Цицерон был кандидатом в консулы. Луций Котта был известным пьяницей.

Во время выступления перед народом Цицерон попросил напиться. Друзья, воспользовавшись паузой, собрались вокруг него и поздравляли.

— Так, так, друзья мои! — сказал он. — Собирайтесь теснее вокруг меня, чтобы цензор не увидел, как я пью воду. Этого он никогда мне не простит!

Марк Галлион, о котором говорили, что он сын раба, стал сенатором и зачитывал на одном из собраний письма своим громким и звучным голосом.

— Какой красивый голос! — заметил один из присутствующих.

— Согласен! — сказал Цицерон. — Ведь он был глашатаем улицы!

Через две тысячи лет эти шутки могут показаться не столь уж смешными, но мы уверены, что тем, кому они были адресованы, было не до смеха.

Антония он называл Троянским[264], Помпея — Эпикратом[265], Катона — Полидамантом[266], Красса — Лысым, Цезаря — царицей, а сестру Клодия — богиней с бычьими глазами, так как она, подобно Юноне, была женой брата своего.

Все это, конечно, приумножало стан его врагов, причем врагов злых и яростных, так как наносимые им удары больно били по самолюбию.

И если Антоний приказал отрезать ему голову и руки и показывал с трибуны на Форуме, а Фульвия вонзила ему иголку в язык — все только потому, что Цицерон некогда больно уколол ее, и потому, что рукой Цицерона были написаны «Филиппики».

Посмотрим же, как сумел отомстить Цицерону Клодий.

XXVI

Цицерон похвалялся одним поступком, за который непреклонные римляне осуждали его: после заговора Каталины он приговорил к смерти несколько человек, в том числе Лентула и Цетегу, хотя закон запрещал применять к ним смертную казнь, им грозила только высылка.

Цицерона можно было обвинить, но, поскольку он был сенатором, сделать это мог только народный трибун. И не просто трибун, но трибун, вышедший из народа. Клодий же принадлежал к высшему сословию, мало того — он был из патрициев.

Чтобы обойти закон, решили прибегнуть к уловке.

Мы уже говорили о несдержанности Цицерона на язык. Однажды ему пришла мысль защитить Антония, бывшего своего коллегу, перед Помпеем и Цезарем. И вот в тот день он атаковал их в присущей ему манере — со всей жестокостью и бешеным напором.

Три часа спустя Цезарь и Помпей опубликовали решение, принятое в результате плебисцита, подтверждавшее усыновление Клодия неким Фонтеем, скромным плебеем. С этого момента уже не осталось ни малейших сомнений в том, что Клодия назначат народным трибуном.

За полгода до этого Цицерон писал Аттику:

«Меня посетил Корнелий. Естественно, Корнелий Бальб надежный человек. Он гарантировал, что Цезарь будет консультировать меня во всем. Вот каким я вижу выход из всех этих распрей: тесная связь с Помпеем и при необходимости — с Цезарем; и ни один враг не посмеет тронуть меня. Спокойная старость!»

Бедный Цицерон!

Когда он услышал, что Клодий усыновлен плебеем и метит в трибуны, что Цезарь как-то замешан в этом, вот что он написал Аттику в своем пространном письме от 8 апреля 695 года:

«Представляешь, кого я встретил! Шел я себе спокойно по Аппиевой дороге в сторону Арпина и дошел до «Трех таверн». Был день праздника Цереры; и вдруг вижу перед собой моего друга Куриона, бредущего в сторону Рима.

— Новость знаешь? — спросил меня Курион.

— Нет, — ответил я.

— Клодий метит в трибуны.

— Что ты говоришь!..

— Говорят, он большой враг Цезаря и собирается отменить все законы…

(Уже год, как Цезарь не был консулом.)

— А что же Цезарь?

— Цезарь утверждает, что не имеет никакого отношения к усыновлению Клодия».

Но в июле обстоятельства меняются. Цицерон отправляет письмо из Рима. И вот что пишет тому же Аттику:

«В ожидании Клодий не перестает мне угрожать, в открытую объявляет себя моим врагом. Фортуна — словно меч, занесенный над моей головой: при первом ударе приходи немедленно».

И все же Цицерон полностью не осознает, насколько серьезно его положение. Помпей дает ему слово, что Клодий не предпримет против него ничего. Цезарь, ставший на пять лет правителем Галлии, предлагает Цицерону должность легата в его армии.

«Цезарь постоянно предлагает мне стать его легатом, — пишет Цицерон, — это было бы достойным и спасительным выходом, но не хочу. Тогда чего же я хочу? Может, начать борьбу?.. Наверное, да!»

И действительно, он пробует бороться.

Но в августе события принимают еще более серьезный оборот. «В ожидании, дорогой Аттик, брат нашей богини с бычьими глазами не останавливается на полпути в угрозах в мой адрес. Перед Сампсицерамием[267] (одно из прозвищ Помпея, придуманное Цицероном) он отрицает все свои планы, с другой стороны, похваляется ими на каждом шагу. Ты ведь искренне любишь меня, правда? Да. Тогда, коли спишь, быстро поднимайся с постели, если поднялся, иди! Если пошел, торопи свой шаг, если торопишься — лети как на крыльях! Ты должен быть в Риме, когда состоится собрание римских граждан, а если это невозможно, хотя бы не позже того момента, когда объявят голосование».

Восемь месяцев спустя голосование состоялось, и Цицерон пишет тому же Аттику:

«696 год от сотворения Рима, Вибона[268], 3 апреля. Да услышит небо, дорогой Аттик, как я благодарен тебе за то, что ты заставил меня жить! До сих пор я сильно сожалел, что послушался тебя. Умоляю, приезжай немедленно повидаться со мной в Вибоне, куда привело меня одно важное изменение в моей жизни. И мы вместе с тобой выберем место для моего отступления. Буду очень удивлен, если ты не приедешь, но уверен, что приедешь».

Что же произошло?

Клодий был избран трибуном к концу 695 года. Консулами были Пизон и Габиний. Клодий начал с того, что попытался перетянуть их на свою сторону, помогая Пизону получить Македонию, а Габинию — Сирию.

Поэтому Цицерон мог искать поддержки только у Красса, Помпея и Цезаря. С Крассом все было ясно: он ненавидел Цицерона, который постоянно над ним смеялся, обзывая Лысым, Миллионером, Плешивым или Богатеем. Помпея же называл Пятидесятилетним влюбленным, тот, действительно, был полностью под влиянием чар своей молодой супруги Юлии.

Цезарь проявлял по отношению к Цицерону вполне искренние дружеские чувства еще со времени заговора Каталины и слишком ценил за ораторский талант, чтобы отказаться защищать его, к тому же Цезарь помнил, что некогда Цицерон защитил его.

Как мы помним, Цезарь предложил Цицерону должность легата в своей армии. Цицерон уже почти согласился.

Чувствуя, что враг ускользает, Клодий бросился к Помпею.

— Почему Цицерон хочет уехать из Рима? — спросил он. — Неужели думает, что у меня на него зуб? Ничего подобного! Может, я и имею что-то против Теренции, его жены, но против него… Клянусь всеми богами! Ни злобы, ни обиды!

Помпей передал эти слова Цицерону, добавив, что и лично сам гарантирует ему защиту. Цицерон почувствовал, что спасен, и тут же поблагодарил Цезаря за предложение. Цезарь лишь удивленно пожал плечами.

И вот однажды утром Клодий обвинил Цицерона. Все помнили, что тот без суда отправил на смерть Лентула и Цетегу.

Обвиненный Клодием Цицерон не посмел обратиться к Цезарю, который предупреждал его. Он побежал к Помпею, много раз твердившему, что ему нечего опасаться. Помпей же наслаждался в это время прелестями медового месяца на своей вилле на Альбанской горе[269].

Ему доложили о прибытии Цицерона.

Помпею было вовсе не с руки встречаться сейчас с Цицероном, а потому он сбежал через потайную калитку, пришлось показать Цицерону весь дом, чтобы убедить, что Помпея там нет.

Он понял, что проиграл. Вернулся в Рим, надел траур, начал отращивать бороду и длинные волосы, потом принялся бродить по городу, уговаривая народ.

В свою очередь, Клодий в сопровождении друзей появлялся там, где находился Цицерон, и прогонял его, издеваясь над ним за то, что надел траур, а друзья забрасывали несчастного камнями и грязью.

Несмотря на все это, всадники остались верны бывшему своему предводителю — все их сословие тоже надело траурные одежды, более пятнадцати тысяч молодых людей с растрепанными волосами сопровождали Цицерона, взывая к народу.

Сенат пошел еще дальше: объявил политический траур и приказал всем гражданам надеть черное.

Но Клодий окружил Сенат своими людьми.

Тогда сенаторы бросились к выходу, срывая с себя тоги и отчаянно крича; к несчастью, эти разорванные тоги не произвели должного впечатления на народ.

С этого момента схватка стала неизбежной.

— Оставайся! — говорил Цицерону Лукулл, — и я гарантирую победу!

— Беги! — говорил ему Катон. — И народ, по горло сытый тупостью и жестокостью Клодия, вскоре начнет о тебе сожалеть.

Цицерон предпочел совет Катона. Он все же обладал гражданским мужеством, не обладая мужеством военного.

Он взял из дома статую Минервы, которой особенно дорожил, и поднялся на Капитолийский холм, где установил ее со следующей надписью:

«Тебе, Минерва, хранительница римской общины».

Затем около полуночи вышел из Рима и пересек Луканию пешком в сопровождении своих друзей.

На основании переписки можно проследить весь его путь: 3 и 8 апреля он пишет Аттику из Лукании; затем 12 — тоже ему по дороге в Брундизий; 18 того же месяца — ему же из Тарента; 30 — своей жене и дочери из Брундизия и наконец 29 мая — Аттику из Тесалоник.

Узнав о его побеге, Клодий тотчас же добивается принятия закона против Цицерона, а также декрета о его ссылке, затем публикует указ, запрещающий всем гражданам на расстоянии пятисот миль от Италии делиться с ним водой и огнем и предоставлять ему убежище.

Прошло всего тринадцать лет с того дня, когда Цицерон со злостью писал: «Оружие отступает перед тогой, лавры побед — перед словесной доблестью».

И все же победитель Катилины не проклял богов за изгнание, самым главным его несчастьем будет не ссылка, самым страшным врагом — вовсе не Клодий!

XXVII

Во время всех этих событий Цезарь держался в стороне, не выступал открыто ни против Клодия, ни против Цицерона — пусть все идет своим чередом.

Озирая Рим, он видел разграбленный город, жуткую анархию, народ, не знавший, на чью сторону стать.

Помпей был человеком славы, он скорее выражал интересы аристократии, нежели народа. Катон был человеком безупречной репутации, но им больше восхищались, нежели любили. Красс был богат, но ему больше завидовали, нежели почитали. Клодий был отважен, но в нем было больше блеска, нежели надежности. Цицерон к тому времени совсем увял, Бибул поистаскался, Лукулл — тоже, Катула не было в живых.

Что же касается государственных структур, то с ними дела обстояли еще хуже. Оправдав Клодия, Сенат потерял в народе авторитет; с тех пор как сбежал Цицерон, всадники были обесчещены.

Цезарь понял, что пришло время покинуть Рим.

Каких противников он оставлял там? Красса, Помпея и Клодия.

Катон был человеком известным, шумным, популярным, но не серьезным противником.

Красс требовал начать войну против парфян. И едва не добился этого. В свои шестьдесят лет от должен был отправиться в далекую экспедицию, в дикие места, к диким народам и, по всей вероятности, мог оттуда не вернуться. Помпею исполнилось сорок восемь, у него была молодая жена и непомерные аппетиты. Он схлестнулся с Клодием, и тот начал оскорблять его публично.

Клодий положил глаз на красивый дом Цицерона, о котором язвительно отзывался в Сенате, говоря, что он обошелся хозяину в три с половиной миллиона сестерциев. Он же заполучил дом бесплатно, потратив, правда, определенное количество сил и энергии, чтобы захватить его.

— Построю великолепный портик в Каринах[270], — сказал Клодий. — Пусть он будет парой к тому, что стоит у меня на Палатинском холме.

Его портик на Палатинском холме был прежде домом Цицерона, портик же в Каринах станет домом Помпея.

Клодию исполнилось тридцать. Репутация его хромала, разума у него было намного меньше, чем у Каталины. И неизбежно Помпей должен был подмять его под себя. Но не окончательно уничтожить, ибо тогда Помпей растерял бы остатки своей репутации. Ну а если бы Клодии одолел Помпея… Что ж, Клодий не представлял для Цезаря серьезной опасности.

Однако Цезарь понимал, что должен сотворить нечто славное, чтобы укрепить свое положение. Он оценивал себя трезво: уже перевалило за сорок, он был «вульгарным» демократом и не мог сравниться по храбрости с Каталиной, по военной доблести — с Помпеем и даже с Лукуллом.

Великое его преимущество состояло в том, что он сумел в тридцать лет залезть в долги на пятьдесят миллионов, но после того как расквитался с ними, преимущество это исчезло.

Правда и то, что после Клодия он снискал себе славу самого большого распутника в Риме. Но разве мы не говорили, что Цезарь предпочитал быть первым на деревне, нежели вторым в столице мира? Его последние политические интриги не возымели особого успеха, от отстал от Клодия.

В день, когда Помпей, опьяненный первой брачной ночью, предложил Цезарю стать правителем Заальпийской Галлии и Иллирии[271] и командовать четырьмя легионами, в народе появилась серьезная оппозиция этому декрету. Во главе оппозиции встал Катон.

Цезарь захотел хоть немного пригасить это сопротивление. Он приказал арестовать Катона и заточить его в темницу. Но этот грубый поступок не имел особого успеха, и Цезарю пришлось отдать приказ одному из трибунов вырвать Катона из рук ликторов.

В следующий раз, когда трибун Курий, сын старого Курия, организовал новую оппозицию, которая грозила стать опасной, прибегли к доносу некоего Веттия. Он обвинил Куриона, Цепиона, Брута и Лентула в намерении убить Помпея. Будто бы сам Бибул принес Веттию кинжал, словно в Риме невозможно было отыскать другой кинжал, но таким образом на Бибула тоже ложилась ответственность.

Веттия освистали и бросили в тюрьму. На другой день нашли его повесившимся — очень кстати для Цезаря. Не знай люди его человечности, можно было бы подумать, что он причастен к этому так называемому самоубийству.

Итак, во всех отношениях было бы лучше, если бы Цезарь отступил и ушел из консулата, границы которого находились всего в пятидесяти лье от Рима.

Да и времени терять было нельзя. Цезарь уже готовился отбыть, когда один из обвинителей собрался донести на него.

«Ах, — писал Мишле[272], — как хотел бы я видеть в тот момент это бледное лицо, преждевременно постаревшее от постоянного разврата, этого хрупкого человека, эпилептика, бредущего в дождь по Галлии впереди легионов, переправляющегося вплавь через реки или верхом, среди лектик, в которых находились его секретари, диктующего по шесть писем одновременно, будоражащего Рим из дальней Бельгии, уничтожившего на своем пути около дух миллионов человек и покорившего всего за десять лет Галлию, Рону и Северный океан!».

Хотите знать, как относился к нему Катулл[273], любовник сестры Клодия, жены Метелла Церера, которую прозвали Лесбией в честь развратницы Сафо с острова Лесбос? Как относился к нему Катулл перед отправкой в Галлию? Правда, ради справедливости следует заметить, что и по возвращении Цезаря Катулл относился к нему точно так же… Словом, я спрашиваю, хотите знать, что именно Катулл о нем пишет:

Нет, чтоб тебе угодить, не забочусь я вовсе, о Цезарь!

Знать не хочу я совсем, черен ли ты или бел

Или:

Как орешек, головка у Отона,

Ляжки Нерия, потные, не мыты.

Тихо-тонко Либон пускает ветры,

— Ну не всем, так хоть этим ты гордишься

И мышиный жеребчик твой Фуфиций?

Ты ж опять на мои в обиде ямбы?

В них вина ль, знаменитый император?

А вот еще:

В чудной дружбе два подлых негодяя:

Кот Мамурра и с ним похабник Цезарь!

Что ж тут дивного?

Те же грязь и пятна

На развратнике римском и формийском.

Оба мечены клеймом распутства,

Оба гнилы и оба полузнайки.

Ненасытны в грехах прелюбодейных,

Оба в тех же валяются постелях,

Друг у друга девчонок отбивают

В чудной дружбе два подлых негодяя![274]

Такими стихами напутствовал он отправку будущего завоевателя Галлии.

Надо признать, что Цезарь сполна заслужил это публичное оскорбление и ему даже в голову не приходило обижаться.

Во времена своего консульства Бибул упоминал о Цезаре в своих эдиктах, называя его при этом царицей Вифинии. Он говорил, что Цезарь, полюбив царя, полюбил и царствовать.

Один из так называемых шутов, которому не возбранялось говорить что угодно, встретив однажды на улице Помпея и Цезаря, громко приветствовал их, назвав Помпея царем, а Цезаря — царицей.

Гай Меммий укорял Цезаря тем, что тот ухаживал за Никомедом и подавал вместе с рабынями и евнухами кубки к столу этого принца. Однажды в Сенате, когда Цезарь защищал интересы Нисы, дочери Никомеда, и напомнил об обязательствах по отношению к этому принцу, Цицерон сказал:

— Можешь не говорить о своих обязательствах, всем известно, что ты дал Никомеду и что ты от него получил.

Список его любовниц был бесконечен. Говорили, что ко времени отправки в Галлию его любовницами были Пастумия, жена Сервия Сульпиция, Лоллия, жена Габиния, Тертулия, жена Красса, и Сервилия, жена Катона.

Мы уже упоминали, кажется, что этой, последней, он подарил жемчужину, стоившую около ста тридцати тысяч франков. Когда об этом рассказали Цицерону, тот заметил:

— Чудесно! Но это вовсе не так дорого, как кажется. Ведь Сервилия заодно отдает ему и свою дочь Тертию, чтобы хоть как-то расквитаться за подарок.

Позже мы увидим, что он станет любовником красавицы Эвнои, мавританской царицы, и Клеопатры, божественной греческой нимфы, пересаженной на египетскую почву.

И наконец, Курион старший сумел уложить в несколько слов все, что говорилось о Цезаре:

— Цезарь — мужчина всех женщин и женщина всех мужчин!

Сенат едва не принял закон, имеющий некоторое отношение к этим сплетням. По словам Светония, Гельвий Цинна, народный трибун, не раз признавался, что такой закон готовился. Его собирались опубликовать в отсутствие Цезаря, но по его распоряжению, и сводился он к тому, что разрешал «брать в жены сколько угодно женщин, чтобы иметь наследников».

Наверное, это подвигло господина Шампани на написание весьма изящного исторического опуса, в котором он утверждает, что Юлий Цезарь якобы более совершенен, чем Иисус Христос, обладающий одними только добродетелями, поскольку Цезарь обладал не только всеми добродетелями, но и всеми пороками.

Но теперь оставим его, пусть Цезарь спокойно отправляется в Галлию, пусть собирает свои огромные шатры, пусть нагружает лектики, напоминающие уже более меблированные комнаты, пусть берет с собой пурпурные ковры и полы из маркетри.

Будьте спокойны, когда понадобится, он пойдет пешком впереди своих легионов, с непокрытой головой, под палящими лучами солнца, под дождем, льющим как из ведра. Пусть проделывает по тридцать лье верхом или в телеге. Когда на пути возникнет река, он преодолеет ее вплавь или на бурдюках; когда повстречаются альпийские снега, он будет пробивать дорогу своим щитом, а солдаты его — прокалывать снег пиками, мотыгами и даже мечами. Он никогда не поведет войско по дороге, предварительно не произведя разведки. Он перебросит легионы в Англию только потому, что слышал, будто у ее берегов добывают более красивый жемчуг, чем в индийских морях. Он сам проверит путь и осмотрит порты — смогут ли они обеспечить надежную защиту его флоту.

Однажды, узнав, что его армия, от которой он отделился, чтобы встретиться с кем-то, попала в окружение, Цезарь переоделся в простого галла и прошел сквозь стан врага. В другой раз, долго ожидая подкрепления, которое все никак не подходило, он сам бросился в лодку и отправился на его поиски. Ни одно знамение не остановило его наступления, ни один прорицатель не сумел заставить его изменить планы. Даже когда жертвенное животное вырвалось из рук жреца, это не остановило его в походе против Сципиона и Юбы[275]. Шагнув на берег Африки, он поскользнулся и упал, но это не помешало ему воскликнуть: «Африка, ты моя!»

Никогда не был он рабом предвзятых идей, все решения принимал в зависимости от обстоятельств. Его гений всегда предугадывал события. Он вступал в бой, не имея конкретного плана. Он бросался в атаку после долгого марша; его не беспокоило, какой будет погода — хорошей или плохой, однако он всегда вел бои так, что врагу в лицо хлестал снег или дождь. Стоило врагу повернуться к нему спиной — и он уже не давал ему опомниться от страха. В критический момент мог избавиться от всех лошадей, включая и свою, чтобы заставить своих солдат идти вперед, не давая им возможности обратиться в бегство.

Когда его части отступали, он лично перегруппировывал их, останавливая дезертиров и силой заставляя их, как бы они ни были напуганы, обратиться лицом к врагу. Один знаменосец, которого он таким образом остановил, начал угрожать ему копьем, он же своей грудью обратил это копье в сторону противника. Другой бросил штандарт, который нес, — Цезарь поднял его и, держа в руке, пошел на врага.

После Фарсальской битвы[276], идя впереди своей армии и пересекая Геллеспонт[277] в маленькой лодке, он встретил Луция Кассия с десятью галерами и пленил его вместе с этими галерами. И наконец, во время одной из атак моста в Александрии он вынужден был броситься в море и проплыть расстояние около двухсот шагов до ближайшего корабля, держа высоко в руке бумаги, что были при нем, а также придерживая зубами рубаху-кольчугу, чтобы не оставить врагу ни одного трофея.

Итак, он направился в дикую и варварскую страну, которая называлась Галлией и завоевание которой как нельзя более соответствовало его гению.

Посмотрим, что же произошло за время отсутствия Цезаря с Цицероном, Помпеем, лишившимся популярности, а также с Клодием, на короткое время ставшим некоронованным царем толпы.

XXVIII

Мы уже говорили, что Цицерон бежал.

Многие знамения — помните влияние, которое оказывали на римлян знамения и как они во всем видели знамения? — так вот, многие знамения предсказывали, что ссылка его будет непродолжительной. Когда Цицерон сел на корабль в Брундизии, чтобы отплыть в Диррахию, ветер ему благоприятствовал, но на второй день он сменил направление, отбросив корабль туда же, откуда он отправился. Первое знамение.

Отправился снова. На сей раз ветер нес его в нужном направлении, но только он собрался ступить на сушу, как земля содрогнулась, а море отступило. Второе знамение.

Цицерон впал в полное уныние. Он, который всегда поправлял, когда его называли оратором: «Называйте меня философом», стал меланхоликом, подобно поэту, к примеру, Овидию, находившемуся в ссылке в стране фракийцев.

В полном отчаянии вглядывался он в берег Италии, напоминая, по словам Плутарха, несчастного любовника. Меланхолия, эта весьма современная нам муза, столь редко посещала древних, что мы не можем удержаться и не процитировать одно письмо Цицерона к брату. Оно раскрывает натуру нашего оратора, и он предстает совершенно иным, незнакомым доселе человеком. Это письмо, написанное Цицероном, мог бы подписать и Андре Шенье[278], и Ламартин[279]. Оно датировано 13 июня 696 года от основания Рима и написано в Тессалониках.

«Брат мой! Брат мой! Брат мой! Если я посылаю тебе рабов без писем, думаешь, я обижен и не желаю тебя видеть? За что мне быть на тебя в обиде, брат мой? Скажи, разве такое возможно? Впрочем, кто знает… На деле, возможно, именно ты заставил меня грустить. Возможно, твоя зависть — следствие моей ссылки. Может, не я являюсь причиной твоего краха? Раз ты усомнился в этом, вот и расплата за хваленый всеми консулат. Он отнял у меня детей, родину, состояние, ну а у тебя, у тебя… Если бы у тебя не отняли меня, я бы и вовсе не плакал. Все, что у меня есть святого и хорошего, все это от тебя, но скажи, что же я дал тебе взамен? Траур души своей и свою боль, беспокойство за судьбу твою, несчастья, грусть, одиночество… И чтобы я не хотел тебя видеть?! О, я не хотел бы, чтобы ты видел меня, потому как — ах! если бы ты видел меня, то понял бы: я уже не тот, кого ты знал прежде, который в слезах расставался с тобой, с тобой, чьи глаза были тоже полны слез.

Говорю тебе: Квинт, от твоего брата не осталось ничего, кроме тени, отражения дышащего мертвеца. Отчего я только не умер?! Отчего не смог ты увидеть меня мертвым собственными глазами?.. Почему я не позволил тебе не только пережить меня, мою жизнь, но и мою славу? О! Признаюсь перед всеми богами, я был уже одной ногой в могиле, когда услышал голос, звавший меня. Он шептал мне слова, я слышал, как они доносятся со всех сторон, слова о том, что ты — часть моей жизни. И тогда я остался жить дальше!

Вот в чем я провинился! Вот сотворенный мною грех. Если бы я покончил с собой, как повелевали мне скорбные мысли, я бы оставил о себе воспоминания, и тебе не было бы нужды защищаться памятью обо мне. Сейчас я допустил ошибку: оставшись в живых, я не рядом с тобой; будучи живым, вынуждаю тебя обращаться к другим за помощью. Голос мой, так часто помогавший незнакомым людям, не в состоянии помочь тебе именно теперь, когда ты в опасности.

О, брат мой! Если рабы мои явились к тебе без писем, не говори: «Злость во всем виновата!» Нет, лучше скажи: «Это безнадежность, это высшее проявление слабости, которая кроется в глубине слез и боли!» Даже это письмо, что я пишу сейчас, — сколько слез увлажнило его! Ты считаешь, что я могу не думать о тебе, а думая, не разрыдаться? И когда я тоскую о брате своем, думаешь, я только о брате тоскую? Нет, не только! Тоскую и о тонкой душевной привязанности, преданности друга, сыновней любви и отеческой мудрости. Разве мог я когда-нибудь быть счастлив без тебя или ты без меня? О!.. Когда я оплакиваю тебя, разве не оплакиваю при этом и дочь мою Тулию? Сколько скромности, сколько рассудительности и благочестия! Дочь моя, облик мой, голос мой, душа моя! А сын мой, столь прекрасный и милый моему сердцу?.. Сын мой, которого я посмел по-варварски вырвать из своих объятий! Бедное дитя!.. Понятливее, чем я мог предположить, он, бедняга, так и не понял, о чем шла речь, И твой ребенок, которого Цицерон любит, как брата, чтит, как старшего брата!

Разве не я покинул самую несчастную из женщин, самую верную из всех, не позволив ей следовать за мной, чтобы было кому наблюдать, что останется от моего состояния, и защитить бедных моих детей?.. И все же, когда я мог, я писал ей…

Тебе я посылал письма через вольноотпущенника твоего Филогония, надеюсь, что ты получал их. В этих письмах я умолял тебя о том же, о чем просил устно через рабов своих, а именно: явиться в Рим как можно скорее. Прежде всего я хотел, чтобы ты прибыл туда как защитник на тот случай, если враги еще не пресытились жестокостью своей и несчастьями других. И если в тебе достанет храбрости, коей во мне уже не осталось (и это во мне, которого ты считал сильным), готовься к борьбе, которую тебе придется выдержать. Надеюсь — если вообще могу еще надеяться — надеюсь, что твоя неприкосновенность, любовь, которую испытывают к тебе сограждане, а может, даже жалость из-за моего несчастья защитят тебя. Если тебе кажется, что я преувеличиваю подстерегающую тебя опасность, поступай так, как считаешь нужным. Многие мне пишут на этот счет, многие твердят, чтобы я не терял надежды, но как не терять, когда я вижу врагов своих — таких сильных и друзей, покидающих меня. Некоторые просто предают. Все опасаются, что мое возвращение заставит их пожалеть о своем злодейском поступке! Но каковы бы они ни были, все же узнай, брат мой, как они относятся ко мне, и пиши, не стесняясь. Я буду жить до тех пор, пока моя жизнь нужна тебе, ровно столько, сколько ты будешь верить, что я в состоянии оградить тебя от опасности. Лишь это заставляет меня жить дальше, так как, поверь, не осталось сил для осторожности или философских убеждений, которые смогли бы помочь выдержать такие муки и устоять.

Знаю, бывали у меня времена более подходящие, чтобы встретить смерть, но я допустил ошибку, которую допускают многие, упустив это время. Не стоит говорить о прошлом — только раны бередить. Или же вспоминать о допущенных ошибках. Я более не опущусь до ошибки — не стану безропотно сносить несчастья и позор этой жизни. Разве что ровно настолько, насколько это необходимо для твоего счастья и нужд, клянусь тебе. Итак, дорогой брат, тот, который до недавнего времени считался самым счастливым человеком в мире благодаря самому себе, своим детям, жене, своему богатству, тот, который до недавнего времени считался равным великим мира сего благодаря своему влиянию и чести, уважению и благосклонности, именно он дошел до такого ужасного положения, до такого разрушения, что просто обязан обещать не ныть больше по поводу своей судьбы и по своим близким.

А теперь скажи на милость, к чему ты твердишь мне о каком-то торге? Разве я не живу за твой счет? О!.. И здесь я снова чувствую себя страшно виноватым. Что может быть ужаснее, чем заставить тебя оплачивать мои долги? Я за это время получил и растратил все деньги, которые римская казна доверила мне под мое имя. Но Марк Антоний и Цепион получили причитающиеся им от меня суммы. Мне достает средств ровно столько, сколько я рассчитывал потратить на достижение своих планов. Даже если не во что будет больше верить, мне лично уже ничего не нужно. На случай же каких-либо непредвиденных осложнений скажу: ты можешь обратиться либо к Крассу, либо к Калидию. Есть еще и Гортензий, но не уверен, можно ли на него положиться. Проявляя симпатию ко мне, окружая меня постоянным вниманием, он столь же постоянно строит против меня вместе с Аррием самые что ни на есть одиозные и мерзкие козни. Следуя их советам и уповая на их обещания, я полетел в эту пропасть.

Постарайся учесть все эти обстоятельства, чтобы не довелось и тебе испытать те же неприятности. Наверное, я смогу склонить через Помпония на твою сторону Гортензия. Не допусти, чтобы какое-то ложное признание подкрепило слова того мерзкого стиха, высмеивающего тебя и ходившего в народе в связи с законом Аврелия, когда ты выставил свою кандидатуру на выборах в эдилы. В настоящее время для меня нет ничего страшнее, чем видеть, что люди берегут тебя из жалости ко мне, так как затем вся ненависть, нависшая надо мной, может обрушиться на тебя. Думаю, Мессала — настоящий твой друг. Думаю, что и Помпей, даже если и не является таковым, хотел бы им выглядеть. Да помогут тебе боги, хотя уж лучше никогда не обращаться за помощью к ним. Я бы просил их, если бы был уверен, что они прислушаются к моим мольбам. Просил бы об одном: чтобы они насытились наконец несчастьями, одолевающими нас. Находясь в несчастье, нельзя пренебрегать никакой помощью.

Но есть еще одно обстоятельство, крайне для меня болезненное, которое заставляет меня медлить: что мои самые что ни на есть бескорыстные деяния обращаются против меня же, превращаясь в тяжкое наказание, от которого я же и страдаю. Я не взваливаю на тебя ответственность ни за мою дочь, которая и тебе дочь тоже, ни за нашего Цицерона. Разве есть что-либо на свете, что могло бы заставить меня страдать, не заставив и тебя испытывать те же самые муки?.. Пока ты жив, брат мой, я спокоен — дети мои не будут сиротами. А если говорить о другом, то есть о возможности моего спасения и надежде на мое возвращение на родину, чтобы там уж навеки закрыть глаза, то на этот счет ничего не могу написать тебе, ибо слезы льются ручьем и портят все написанное. Прошу тебя, береги Теренцию, держи меня в курсе всех дел. И наконец, брат мой, будь крайне внимателен, насколько природа позволяет, будь сильным и мужественным в такой ситуации».

Новости, о которых расспрашивал Цицерон своего брата, оказались для него неутешительными. После его отъезда, как мы уже говорили, Клодий не только приказал распространить повсюду свое распоряжение о ссылке оратора, но и поджег его дом в деревне, а затем, прожив некоторое время на изысканной вилле на Палатинском холме, распорядился полностью снести ее и построить на этом месте храм Свободы. Более того, он выставил на продажу имущество ссыльного и каждый день открывал очередной аукцион. Но как бы ни были низки цены этих вещей, к чести римлян следует признать, что шли они куда ниже первоначально назначенных.

Это то, что касается Цицерона. Посмотрим, чем же в это время занимались остальные.

XXIX

В разгар всех этих политических передряг, в период расцвета обмана и коррупции в Риме происходило нечто странное, напоминавшее спектакль, даваемый специально для народа, чтобы он поверил в лучшие времена славного города.

Спектакль давал Катон. Катон играл роль печального шута, которому дозволялось говорить и делать все что угодно. Народ проявлял к нему больше любопытства, нежели любви, а потому мчался сломя голову, лишь бы увидеть Катона, бредущего босым и без туники. Катон пророчествовал, но все это походило на пророчества Кассандры[280], которым никто не верил.

Когда Помпей боролся за то, чтобы Цезарь стал проконсулом Галлии, Катон бросил ему фразу:

— Ах, значит, вот как, Помпей? Тебе надоела твоя слава и потому полез в ярмо Цезаря? Я понимаю, пока ты этого не замечаешь, но когда глаза твои раскроются, когда начнешь понимать, когда заметишь, что более не в силах этого выносить, тогда и бросишь его на растерзание Риму. Тогда вспомнишь предупреждение Катона и поймешь, что действовал он честно, справедливо и исключительно в твоих интересах.

Помпей лишь пожал плечами и двинулся дальше. Если находишься выше молний, как они могут в тебя попасть?..

После того как Клодия избрали трибуном, тот понял, что никогда не станет хозяином Рима, во всяком случае при Катоне. И он послал за ним.

Катон подчинился. И это он, отказавшийся прийти, когда его звал сам царь. Катон был олицетворением законопослушания: его звал трибун, и его мало волновало, кто является трибуном — Клодий или кто другой. Просто Катон пришел на вызов трибуна.

— Катон, — сказал ему Клодий, — я считаю тебя самым честным и чистым человеком в Риме.

— О! — воскликнул Катон.

— Да, — кивнул Клодий, — и я хочу доказать тебе это. Многие просят отдать им Кипр, но я думаю, что единственный человек, достойный этого, — ты. Я предлагаю тебе…

— Ты мне предлагаешь Кипр?

— Да.

— Мне, Катону?

— Тебе, Катону.

— Отказываюсь.

— Почему отказываешься?

— Потому что это западня. Ты хочешь удалить меня из Рима.

— Ну и что из того?

— Но я хочу остаться в Риме.

— Тогда, — сказал Клодий, — хочу предупредить тебя: не желаешь отправиться на Кипр добровольно — отравим силой.

И, немедленно выйдя перед народным собранием, проголосовал закон о назначении Катона губернатором Кипра. Никакой возможности отказаться не было, Катону пришлось согласиться.

Случилось это как раз во время скандала с Цицероном. Катон отправился к Цицерону и попросил его не предпринимать ничего такого, что могло бы спровоцировать восстание, затем уехал. Но Клодий не предоставил ему ни кораблей, ни солдат, дал лишь двух писарей, из которых один был прожженным бандитом, а другой — человеком Клодия.

Катон получил приказ прогнать с Кипра Птолемея — не следует путать его с Птолемеем Авлетом[281], игравшим на флейте, царем Египта — и вернуть в Византию[282] тех, кто был некогда изгнан оттуда. Это задание должно было удержать Катона в отдалении от Рима в течение всего того времени, пока Клодий был трибуном.

Имея весьма скромные возможности, Катон решил действовать осторожно. Он остановился на Родосе, выслав вперед своего друга по имени Канидий, чтобы тот уговорил Птолемея сдаться без боя.

Тут с Катоном случилось то же, что и у Помпея с Митридатом: Канидий принес весть, что Птолемей отравился, оставив после себя несметные богатства.

Как мы уже говорили, Катон должен был посетить и Византию. Что осталось бы от Византии, если бы все ее богатства попали в чужие руки?

Он присмотрелся к своему окружению и остановился на племяннике своем Марке Бруте.

Мы впервые упоминаем имя Брута — сына Сервилии и племянника Цезаря. Огромная роль, которую он позднее сыграет в нашей истории, заставляет нас несколько задержаться на этой персоне именно теперь, когда о нем зашла речь.

Бруту в ту пору было около двадцати двух лет. Он утверждал, что происходит из знаменитого рода Юния Брута[283], которому римляне соорудили на Капитолии бронзовую статую с обнаженным мечом, символизирующую уничтожение им навсегда власти Тарквиниев[284]. Однако его родословная будет постоянно оспариваться в генеалогических изысканиях того времени.

И действительно, как он мог происходить из этого рода, если Юний Брут приказал обезглавить обоих своих сыновей? Правда и то, что философ Посидоний[285] упоминает, что у Юния Брута был третий сын, который по причине юного возраста в заговоре не участвовал, а потому, пережив отца и братьев своих, вполне мог оказаться прадедом Марка Брута.

Не признававшие этого родства римляне говорили, что, напротив, Брут был из плебейского рода, сын некоего Брута, простого интенданта, чья фамилия лишь недавно возникла на римских холмах.

Сервилия, мать Брута, утверждала, что ее род восходит к тому самому Сервилию Ахалу[286], который, увидев, что Спурий Меллий прибегает к тирании и подталкивает друзей своих к бунту, вооружился кинжалом и отправился на Форум. Там, убедившись, что все, о чем он слышал, правда, Сервилий с такой яростью вонзил кинжал в Спурия, что несчастный тут же рухнул замертво.

Это произошло примерно за триста восемьдесят лет до описываемых событий, а точнее — в 438 году до нашей эры. Эта часть родословной Брута воспринималась многими как реальность.

По натуре своей молодой человек был мягок и серьезен. Учился философии в Греции, прочитал и сравнил всех философов и выбрал себе в качестве образца для подражания Платона[287]. Очень уважал Антиоха Аскалонского, главу старой Академии, и подружился с его братом Аристом[288], с которым часто обедал.

Со всеми своими сверстниками Брут разговаривал одинаково хорошо и по-латыни, и по-гречески; обладал в определенной мере красноречием и несколько раз успешно выступал.

Когда Катон надумал воспользоваться им, чтобы спасти от разграбления богатства Птолемея, Брут находился в Памфилии, где выздоравливал после тяжелой болезни.

Вначале Бруту не понравилось предложение: по его мнению, дядя оскорблял Канидия, придавая ему в качестве инспектора столь молодого человека. Но, поскольку глубоко уважал Катона, подчинился. Брут лично подготовил списки имущества, Катон же прибыл только тогда, когда надо было начинать его распродажу.

Все — золотая и серебряная посуда, дорогие картины, драгоценные камни, пурпурные ткани — все это было оценено Катоном. Более того, поскольку он хотел, чтобы цены отражали истинную стоимость вещей, то он лично присутствовал при их распродаже на аукционе, чтобы довести продажную стоимость до запланированной суммы.

Выручка от продажи и деньги, найденные в казне, достигли в сумме семи тысяч талантов — огромные деньги по тем временам.

Катон принял меры предосторожности, чтобы эти деньги беспрепятственно дошли до Рима. Опасаясь кораблекрушения, он приказал изготовить ящики, каждый из которых вмещал по два таланта и пятьсот драхм. К каждому ящику привязали длинную толстую веревку, а к ней — кусок пробки. Получилось нечто вроде плотика-поплавка на случаи кораблекрушения: если ящики попадут в воду, то поплавки укажут, где их искать. К тому же он записал в два реестра все, что собрал и потратил за время своего правления; один реестр передал своему вольноотпущеннику Филаргирию, другой оставил при себе. Но так случилось, что, несмотря на все принятые меры предосторожности, оба реестра исчезли. Филаргирий сел на корабль, который разбился во время бури, и потерял документ, а вместе с ним — и все доверенные ему ящики. Катон довез свой реестр до Коркиры[289]. Там он приказал разбить палатки на центральной площади для себя и своих приближенных. Моряки разожгли огромные костры, пламя их дотянулось до палаток, и реестр был в секунду уничтожен огнем.

Когда один из друзей выразил Катону сожаление по этому поводу, тот ответил:

— Я записал все так тщательно и подробно вовсе не для того, чтобы доказать свою преданность и честность, но для того, чтобы показать другим пример честного и строгого выполнения своих обязанностей.

Когда в Риме узнали о прибытии Катона, все жители высыпали на берег реки встречать его.

Увидев флот — Катон отправлялся на одном корабле, а возвращался с целым флотом, — итак, увидев этот флот, плывущий вверх по Тибру, толпы разразились такими восторженными криками, что можно было подумать, речь идет о триумфе.

Возможно, Катон поступил бы более скромно, остановившись там, где встретил консулов и преторов, но он счел, что лучше поступить иначе, и продолжал плыть дальше на царской галере Птолемея. Остановился он лишь тогда, когда укрыл весь флот в гавани.

Какими бы пылкими сторонниками Катона мы ни были, нельзя скрыть от читателя, что такой неожиданный приступ гордыни в первый момент произвел на римлян дурное впечатление.

Но когда люди увидели, как через Форум проносят громадное количество золота и серебра, которое он привез с собой против всех проконсульских правил, то все отрицательные эмоции по отношению к этой надменной выходке исчезли.

И, естественно, Катону были оказаны все почести.

Собрался Сенат и избрал его претором с чрезвычайными полномочиями, с привилегией присутствовать на зрелищах в тоге, отороченной пурпурной каймой.

Но Катон, вновь ставший самим собой, отказался от всех почестей и попросил Сенат предоставить свободу Никию, интенданту царя Птолемея, обрисовав всю заботливость и преданность этого человека. Разумеется, просьба его была удовлетворена.

Вот чем был занят Катон, когда Цезарь начинал свою кампанию в Галлии, а Цицерон оплакивал свою ссылку в Тесалониках.

Посмотрим же, что делали в это время Красс и Помпей, и уж конечно, Клодий.

XXX

Красс, похоже, жил преспокойно, защищенный, с одной стороны, как ему казалось, Цезарем, с другой — Помпеем. Он мечтал лишь об одном: о проконсульстве в Сирии. Он хотел объявить войну парфянам, в которой видел источник наживы для себя лично.

Помпей, как и подобает влюбленному старику, проводил все время наедине с молодой женой, ничуть не волнуясь о том, что происходит на Форуме.

Оценивая обстановку, Клодии видел себя единственным хозяином Рима; Цицерон был в Тесалониках, Катон — на Кипре.

Но все же, пока Помпей находился в Риме, Клодий не мог добиться полноты власти, а потому решил перейти к более решительным действиям.

Как мы помним, Помпей вел переговоры с Тиграном-отцом; знаем также, что он хотел использовать Тиграна-сына для празднования своего триумфа. Молодой Тигран томился в темнице. Клодий силой вытащил его оттуда и приблизил к себе.

Помпей промолчал.

Клодий организовал суд над друзьями Помпея и осудил их.

Помпей промолчал.

Наконец Помпей все же покинул свою виллу на холме Альбано, чтобы присутствовать на одном из процессов. Клодий в окружении шайки своих друзей — известно, кто были друзья и приятели Клодия — поднялся на возвышение, откуда его было хорошо видно и слышно, и начал выкрикивать:

— Кто необузданный император?

— Помпей! — хором отозвались его дружки.

— Кто, женившись, чешется только одним пальчиком, чтобы не испортить прическу?

— Помпей!

— Кто хочет отправиться в Александрию, чтобы возвести на трон египетского царя, за что ему будет хорошо заплачено?

— Помпей!

И так на все заданные вопросы хор его приспешников повторял: «Помпей!»

Несколько слов о фразе, в которой речь шла о египетском царе, ее следует объяснить — ведь мы не хотим оставлять ничего неясного в нашем изложении.

Птолемей Авлет, приемный сын Птолемея Сотера II, прозванный Авлетом из-за своего пристрастия к игре на флейте, должен был разобраться со своими вассалами. В то время Рим был мировым трибуналом: цари и народы приходили сюда искать справедливости. Птолемей выехал из Александрии с мыслью обратиться к римскому народу. Обратиться к римскому народу означало обратиться к влиятельному и сильному человеку, правящему в это время Римом.

Итак, Птолемей отправился в путь и остановился на Кипре как раз в то время, когда там находился Катон. Зная, что Катон на острове, Птолемей отправил гонца с сообщением, что хочет его видеть. Помните, для чего оказался на Кипре Катон? Чтобы ограбить брата Птолемея Авлета.

Стоик находился в клозете, когда ему доложили о прибытии посланца Птолемея.

— Пригласите, пусть войдет, — сказал Катон.

Он выслушал гонца, передавшего настоятельную просьбу своего повелителя.

— Если царь Птолемей желает меня видеть, — ответил Катон, — то это очень просто: дом мой всегда открыт как для царя, так и для простого гражданина.

Ответ прозвучал грубо. Птолемей притворился, что не понял, и отправился к Катону.

Беседа началась прохладно, но постепенно Птолемей, находя немало рассудительности в ответах Катона, попросил совета, как ему поступить: идти в Рим или вернуться в Египет.

— Вернись в Египет, — не задумываясь ответил Катон.

— Почему?

— Потому что стоит отдать Риму палец, он оттяпает всю руку, а точнее — весь Египет.

— Тогда как быть?

— Я же сказал: возвращайся в Египет, помирись со своими вассалами. Если хочешь, чтобы я доказал свою правоту, могу сопроводить тебя и позаботиться об этом примирении.

Сначала царь Птолемей вроде бы согласился, но, следуя другим советам, однажды утром отправился в Рим, ничего не сказав Катону, а прибыв туда, попросил защиты у Помпея.

И вот два года спустя Габиний, легат и доверенное лицо Помпея, восстановил Птолемея во всех правах — наверняка, только они двое знали истинную цену этой протекции.

Ну а теперь вернемся к Клодию. Помпей понял, что пришло время решительных действий. Он был несколько обескуражен тем, что из-за такого ничтожества, как Клодий, должен принимать серьезные решения, он, который всегда был нерешительным по натуре человеком. Однако рано или поздно надо было положить всему этому конец. Помпей посоветовался с друзьями.

Один из них, Кулей, советовал порвать с Цезарем, прогнать его дочь и примириться с Сенатом. Сенат был в обиде на Помпея за то, что тот так предательски позволил отправить Цицерона в ссылку.

Прекрасный повод, чтобы помириться с Сенатом, но Помпей и помыслить не мог о таком выходе — мы уже говорили, он до безумия был влюблен в свою молодую жену.

Кто-то предложил вернуть Цицерона в Рим. Услышав это предложение, Помпей навострил уши. Он заявил в Сенате, что готов хоть с оружием в руках способствовать возвращению Цицерона, но нужно, чтобы Сенат проявил инициативу.

Основываясь на этом обещании, Сенат издал декрет, в котором говорилось, что он не станет принимать никаких решений, не будет издавать никаких законов до тех пор, пока не возвратится Цицерон. Это было настоящим объявлением войны по всем правилам.

В тот же день два новых консула приступили к исполнению своих обязанностей, заменив Пизона и Габиния, назначенных на эти должности в день высылки Цицерона. Консул Лентул Спинтер настоятельно просил вернуть ссыльного. Вторым консулом был Метелл Непот — тот самый, кого Цицерон донимал своими эпиграммами.

Клодий со своими разбойниками стал угрожать Сенату, однако следует помнить — он уже не был трибуном.

Помпей понимал, что ниже его достоинства связываться с таким негодяем, как Клодий.

«С волками жить — по-волчьи выть», — говорит пословица. Клодию противопоставили человека, раза в полтора превосходившего его в негодяйстве. Звали его Анний Милон, он был слеплен из того же теста, что и Клодий. Милон был женат на дочери Суллы и имел в Риме кое-какие связи.

Клодий и Милон не могли ужиться в одном городе.

Милон перешел на сторону Цицерона, и не потому, что считал это справедливым и достойным поступком, но лишь потому, что таким образом становился врагом Клодия.

Когда Помпей раскрыл перед ним свои намерения, как он сделал бы это перед профессиональным кондотьером[290], Милон ответил, что готов служить ему.

Клодий повсюду таскал за собой около сотни гладиаторов. Милон собрал две сотни таких же головорезов. Противники встретились. Сначала оскорбляли друг друга площадной бранью, затем схлестнулись. Сражение было долгим и кровопролитным. Друзья Клодия сбегались со всех сторон, никогда еще Форум не видел столько головорезов сразу.

Клодий вышел победителем.

Он оставил каналы, полные крови, и канавы, забитые трупами, затем вместе со своей шайкой поджег храм Нимф.

Среди убитых обнаружили тело трибуна. Сперва думали, что он мертв, позднее оказалось, что только ранен. Трибун был из лагеря Цицерона, и ситуация серьезно обострилась.

Клодий нашел выход и из этого положения: заставил убить трибуна из своего лагеря и обвинил в этом Сенат.

Помпей решил, что настало время действовать.

XXXI

Однажды утром Помпей с большим эскортом отправился сопроводить Квинтия на Форум.

Гордый своей предыдущей победой, Клодий атаковал его, но на сей раз ему пришлось иметь дело с испанскими ветеранами, теми, кто воевал в Азии, и он был наголову разбит.

Во время этой стычки Квинтий получил серьезные ранения. Это сыграло на руку Цицерону: увидев Квинтия раненым, народ понял, что пора арестовать Клодия. Вообще Рим постоянно жил потрясениями и схватками. Никто не обращал внимания ни на Сенат, ни на собрания на Форуме.

Сенат принял важное решение, так как возвращение Цицерона стало ключевой проблемой. Сенат созвал граждан на Марсовом поле, чтобы вся Италия голосовала и выбирала между Клодием и Цицероном.

Все, имевшие право голоса, устремились в Рим. За возвращение ссыльного было подано миллион восемьсот тысяч голосов! День, когда узнали об этом, стал праздником для всей страны.

Цицерон получил декрет Сената, в котором сообщалось о голосовании на Марсовом Поле, и написал Аттику:

«Получил письмо от Квинтия вместе с сенатским постановлением, где речь идет обо мне. Думаю выждать, пока не будет принят в связи с этим закон, а если этот закон будет против меня, придется воспользоваться авторитетом Сената. Предпочитаю потерять жизнь, нежели Отечество. Поспеши прийти и встретить нас».

Но так случилось, что трибун Серран воспротивился вдруг декрету о возвращении.

Цицерон узнал об этом, и у него тут же опустились руки. Несколько дней спустя он посылает Аттику новое письмо:

«После того, что ты писал мне, и в такой ситуации я ясно осознал, что все потеряно. Прошу тебя, будь рядом с моими близкими во время этого несчастья, которое обрушилось и на их головы. Надеюсь все же, скоро увидимся.»

Наконец, накануне августовских нон, прямо в тот день, когда был опубликован декрет о возвращении, Цицерон решился покинуть Диррахию. Он добрался до Брундизия в день нон и нашел там свою дочь Тулию, выехавшую ему навстречу. По чистой случайности, это оказался день его рождения и день празднования основания колонии. В Брундизии он узнал, что декрет был принят с несомненным перевесом, почти единогласно.

Он покинул город, по дороге его часто останавливали различные депутации, вышедшие приветствовать его. На протяжении всего пути, буквально на каждом шагу, во всех городах, через которые он проезжал, не нашлось сколько-нибудь важного или известного человека, который бы не вышел ему навстречу.

Еще у Капенских ворот[291], через которые он вошел в Рим, Цицерон заметил, что на ступенях всех храмов полно народу; люди, едва успев заметить его, взрывались радостными криками. Восторженные приветствия сопровождали его до самого Форума.

Там было такое море народу, что пришлось обратиться за помощью к ликторам — проложить путь до Капитолия. Два или три раза его чуть не раздавили.

На другой день он предстал перед Сенатом и выразил свою благодарность.

Примерно через два дня резко подорожало продовольствие. Вначале несколько крикунов, подзуживаемые Клодием, вещали на каждом углу, что уже начало чувствоваться возвращение Цицерона, но голоса эти быстро заглушили.

Сенат объявил бессрочное заседание.

Многие хотели, чтобы Помпею вменили в обязанность снабжение города.

Народ обратился к Цицерону:

— Помпея! Помпея! Предложи Помпея!

Цицерон сделал знак, что будет говорить. Толпа замолкла.

Давно не слышали они Цицерона и обнаружили, что в голосе, которому они так часто внимали в былые времена, звучало нечто новое. Цицерон говорил красиво. Правда, это мы узнали от него самого, а он не имел привычки чернить себя.

— Пусть решает Сенат!

После его предложения был подготовлен законопроект: призвать Помпея и предложить ему руководить снабжением города съестными припасами.

Во время чтения этого проекта народ, услышав, что Цицерон — его главный составитель, приветствовал оратора громкими криками и аплодисментами.

На следующий день Помпей согласился, но поставил свои условия: он готов пять лет заниматься снабжением Рима, но требует, чтобы ему дали в помощники пятнадцать легатов. Первым из названых был Цицерон.

В результате был подготовлен указ, поручающий Помпею на протяжении пяти лет заниматься поставками в Рим продовольствия «со всего света».

Рассудительные люди сочли, что это справедливо, но при обсуждении поправки к законопроекту, как мы назвали бы это сегодня, Меллий предложил предоставить Помпею право неограниченного расходования финансовых средств империи, использование флота и армии по своему усмотрению, а также право издавать приказы, обязательные для исполнения всеми наместниками провинций.

Цицерон молчал, это его уже не интересовало. Но, хорошо зная Помпея, как человека «двух дверей», то есть готового удрать через черный ход, как мы уже видели, счел, что они зашли слишком далеко в своих восторгах.

На следующий день разгорелись пылкие дебаты по поводу домов Цицерона. Как того, который был сожжен Клодием, так и другого, на месте которого построили храм Свободы и освятили это место.

Возникла проблема, так как при освящении хотя бы части участка в дальнейшем запрещалось частным лицам использовать его, не говоря уже о переносе самого храма или статуй богов.

Собрали суд понтификов, которые постановили: «Лицо, освятившее участок, оказалось не уполномоченным на то, как положено, голосованием в комициях или трибах, поскольку ни комиции, ни трибы не поручали ему поступить таким образом, а посему не будет нарушением божественных установлений продать или купить этот участок и восстановить строения, ранее на нем стоявшие».

О, святой иезуитский закон! Оказывается, ты идешь не только от Игнация Лайолы[292], твое существование теряется во мраке веков.

Итак, проблема эта вызвала жаркие дебаты.

Клодий говорил в течение трех часов, но не смог доказать, что имел право поступить так, как поступил. Народ же Рима, всегда любивший яркие зрелища, решил, что Клодий успешнее владеет мечом, чем словом. Клодия освистали, и декрет был принят.

В нем указывалось, что дом возвращается во владение Цицерону, что портик Катула будет восстановлен на государственные средства; затем было принято постановление о возмещении ущерба в сумме двух миллионов сестерциев за Палатинский дом в Риме, пятьсот тысяч сестерциев — за виллу в Тускуле, двести пятьдесят тысяч — за виллу в Формиях.

Но и Цицерон, и другие порядочные люди сочли, что этого мало.

Клодия низвергли и в Сенате, и на площади, но Клодий был не из тех, кто покорно покидает поле боя. На четвертые ноны ноября он собрал свое «войско», вернее то, что осталось от него с того времени, когда он был трибуном, и напал на строителей и каменщиков, занятых восстановлением дома его противника. Разогнав их, он поджег дом.

Запомните — все это происходило среди бела дня, когда в Риме действовали Сенат, консулы, преторы и трибуны. Правда, как раз в это время Помпей отправился покупать пшеницу.

На пятые ноябрьские иды — новое нападение. Цицерон спускался по священной горе в сопровождении своих клиентов и нескольких стражников, как вдруг появился Клодий и набросился на Цицерона с безумными криками. Его люди были вооружены камнями, палками и мечами. Цицерон, не долго думая, бросился бежать, нашел дверь в дом Тетия открытой и укрылся там вместе с частью своей свиты. Они забаррикадировались и смогли противостоять сторонникам Клодия. Вскоре Цицерон получил подкрепление; Клодий и на сей раз проиграл.

— Я бы мог подослать кого-нибудь убить его, — говорил Цицерон, — но попытаюсь излечить с помощью диеты, хирургическое вмешательство утомляет меня!

Хвастун!

Цицерон допустил ошибку, оставив Клодия в живых, так как накануне ноябрьских ид Клодий задумал поджечь дом Милона, расположенный на обращенном к Тибру склоне Палатинского холма. И это тоже случилось среди бела дня.

Он сколотил банду из оборванцев и рабов и вооружил их мечами, щитами и пиками. Генеральным штабом этого сброда стал дом Фауста Суллы.

К счастью, Милона предупредили; в том же квартале у него было еще два дома: один он купил на свои деньги, другой унаследовал от Анния. В этом втором доме Милон и скрылся вместе с большим отрядом вооруженных людей, позднее отряд сделал ловкий маневр, заставив банду Клодия разбежаться.

Клодий тоже бежал и укрылся в доме Публия Суллы. Дом обыскали с чердака до подвала, но Клодия так и не нашли.

Ни Милон, ни его товарищ Флакк и не думали лечить его диетой, в отличие от Цицерона. Они предпочитали действовать скальпелем.

На другой день после этих событий собрался Сенат. Клодий притих. Милон во всеуслышание обвинил Клодия.

Но собрались комиции, и Клодий был выдвинут кандидатом в эдилы — префекты одного из римских кварталов. Что скажете о таком магистрате?

Если бы Клодия избрали эдилом, его уже нельзя было бы судить. При этом он грозил сделать все, чтобы Рим прошел сквозь огонь и кровопролитие. Таковы были его склонности, его, так сказать, вторая натура.

День выборов настал, но тут Милон объявил, что видел неблагоприятные знамения, поэтому выборы перенесли на другой день. В этот день, задолго до рассвета Милон пробрался на Марсово Поле.

Как мы знаем, Марсово Поле — это зеленый стол, на котором играют в выборы. Оно должно было стать полем битвы между Милоном и Клодием. Стоило Клодию появиться, и он бы наверняка погиб. Клодий не появился. На следующий день, одиннадцатый день календ, Милон предстал перед комициями еще до наступления утра. Внезапно он заметил бегущего Метелла.

Кто же был этот Метелл? Цицерон о нем не упоминает. Может, то был Метелл Целер, бывший консул, родственник Клодия, противник Катула и Цезаря, любовников его жены? Нет. В 695 году он объявляет себя врагом своего шурина и внезапно умирает. Спросите о причине его смерти, и вам ответят: «Его отравила жена».

Как бы там ни было, некий Метелл пытался обходными путями проникнуть на Марсово Поле. Милон побежал, догнал его и объявил о своем протесте от лица трибуна, Метелл отступил и растворился в толпе.

На десятые календы добились согласия, и восьмого ноября собрание состоялось. В этот день в девять часов вечера Милону удалось получить должность. Клодий проиграл, прихожая его дома опустела, старая лампа освещала лишь несколько бездельников в лохмотьях.

И вот уже на всех комициях Милон осуждает Клодия.

Если Милон встретит Клодия на улице, тому несдобровать, ему конец. Об этом пишет Аттику Цицерон.

На сей раз все закончилось для Цицерона сильными коликами, от которых он страдал десять дней. Он утверждал, что причиной тому были грибы или брюссельская капуста, которые он ел на пиру у Лентула!

XXXII

Мы уже упоминали, что Помпей в то время отсутствовал — занимался снабжением Рима продовольствием. Он отправился на Сицилию, Сардинию и в Африку, делал там запасы.

Но едва он собрался возвращаться, подул сильный ветер. Все твердили, что Помпею не следует отправляться, но он сел на первый корабль и, приказав поднять паруса, добавил:

— Мне нужно плыть, а жить не столь уж необходимо!

Помпей еще находился в зените своей славы, так что история фиксирует все сказанные им слова. Но произойдет Фарсальская битва и история забудет о нем, чтобы начать цитировать Цезаря.

Пока Помпей воевал весной, летом и осенью, Цезарь со своим двором прибыл в Лукку[293]. Именно со своим двором, иначе не скажешь.

В Риме, если и заговаривали о нем, то только затем, чтобы вновь напомнить о его очередной победе. В то время как противники его слабели и теряли позиции на всех перекрестках истории, солнце Цезаря входило все выше над горизонтом.

Все сколько-нибудь значительные и знатные люди Рима и провинций направляются в Лукку: Аппий, правитель Сардинии, Непот, проконсул Испании, и так далее. Зимой 696 года в Лукке находилось сто двадцать ликторов со своими фасциями и более двухсот сенаторов.

Прибыли сюда и Красс с Помпеем.

Связи, объединявшие триумвиров, немного ослабли, но после этой встречи вновь окрепли. Именно там было решено, что Цезарь сохранит за собой еще на пять лет проконсульство над Галлией, что Помпей и Красс будут назначены консулами, что Красс и Помпей будут именоваться губернаторами провинций, чтобы таким образом держать в своих руках все войска Республики.

Чтобы добиться избрания Красса и Помпея, Цезарь написал своим друзьям в Рим. Многим солдатам он предоставил отпуска, чтобы те могли отдать свои голоса в комициях. Эти планы были рассчитаны на 699 год от основания Рима, за 55 лет до нашей эры.

Но события, о которых мы говорили, возвращают нас в 698 год. Он проходит относительно спокойно. Клодий почти полностью низвергнут. Порой он взламывает чьи-то двери, поджигает дома, ломает несколько ребер кому попало, но он уже напоминает бульдога, которому надели намордник, и вынужден позволять другим собакам лакать из его миски.

Цицерон довольно сытно питается из этой миски. И вот однажды, воспользовавшись отсутствием Клодия, он отправляется в Капитолий и разбивает там несколько таблиц трибунов, на которых записаны отчеты о действиях, совершенных во время правления трибуна Клодия.

Вернувшись, Клодий тут же стал кричать, что за его спиной произошло бесчинство — так воры, пойманные с поличным, начинают кричать: «Держи вора!»

Цицерон отвечает со свойственным ему красноречием:

— Происходя из патрицианского рода, Клодий не имел права быть народным трибуном, а потому принятые во время его правления законы недействительны. А раз законы трибуна недействительны, их вправе уничтожить любой гражданин.

Однако, уничтожив таблицы, Цицерон имеет малоприятное объяснение с Катоном, к чему он вовсе не стремился. На таблицах, в частности, были записаны деяния Катона в Византии и на Кипре, а Катон вовсе не хотел, чтобы его участие в политической и общественной жизни исчезло бесследно.

Чем же закончилась эта ссора?

К сожалению, Цицерон не упоминает об этом в своих письмах, ну а Плутарх говорит лишь несколько слов:

«Этим Цицерон нанес большой удар Катону, но не имел особых неприятностей, если не считать того, что дружба их немного поостыла».

Весь год прошел в мелких дрязгах, придирки и обвинения звучали то с одной, то с другой стороны.

Помпей отдал распоряжение Габинию восстановить Птолемея на египетском престоле, и Габиний возвращается, согнувшись под тяжестью миллионов, чем только разжигает желание Красса немедленно отправиться в Сирию; но, как мы уже говорили, для этого необходимо, чтобы Красс и Помпей стали консулами.

Так и прошло время до 699 года от основания Рима.

Повсюду распространялись слухи, что вследствие тайного сговора мир поделен между тремя мужами. Когда же узнали, что Красс и Помпей выдвинули свои кандидатуры в консулы, все сомнения отпали.

— Ты выставил свою кандидатуру в консулы? — спросили Марцелл и Домиций у Помпея.

— Может, да, а может, и нет, — ответил тот.

— На конкретный вопрос нужно и отвечать конкретно.

— Хорошо, — сказал Помпеи. — Да, я стал кандидатом в интересах добрых людей и в пику скверным!

Этот союз, конечно же, не устраивал всех в одинаковой мере, особенно тех, кто искренне радел за Республику или хотя бы делал вид, что радеет.

Красса тоже спросили — его ответ прозвучал несколько скромнее:

— Выставлю свою кандидатуру, если сочту, что смогу быть полезен государству. Если нет, то воздержусь.

Тщеславный ответ Помпея и двусмысленный Красса заставили некоторых римлян тоже выставить свои кандидатуры, но, когда ситуация прояснилась, когда увидели, что Красс и Помпей официально метят в консулы, все кандидаты отступили, все, кроме Домиция.

Его поддерживал Катон, как в свое время поддерживал Бибула против Цезаря. Известно, что Катон не отличался скромностью. Он ходил по площадям, публичным местам и везде говорил, что Помпей и Красс на самом деле хотят стать вовсе не консулами, а тиранами, что их цель — не магистратура в Риме, а власть над основными провинциями и командование армейскими легионами.

Распространяя эти слухи, он всячески подстрекал Домиция, советуя ему не терять надежды и убеждая, что он, и только он, борется за истинную всеобщую свободу.

А вокруг все только и твердили:

— Да, похоже, Катон прав. Почему эти люди, которые уже однажды были консулами, хотят стать ими еще раз? Почему вместе, а не один из них? Неужели во всем Риме не отыскать человека, достойного встать рядом с Помпеем и Крассом?

Помпей испугался. В подобных ситуациях он всегда пугался, но затем прибегал к силе, как настоящий солдат. Он подготовил заговор против Домиция. И вот, когда Домиций рано утром направлялся со своими друзьями, в том числе и Катоном, на Форум, люди Помпея набросились на эту небольшую группу, словно то были разбойники Клодия, перебили слуг, державших факелы, и ранили Катона.

К счастью, все это произошло невдалеке от дома Домиция, и он вместе со своими друзьями успел укрыться в нем. Люди Помпея окружили дом и никого оттуда не выпускали. В отсутствие конкурента Помпей и Красс спокойно были избраны консулами.

Но и им тоже угрожала опасность.

Катон метил в преторы. Катон, ставший их заклятым врагом, у которого едва затянулись раны, полученные при нападении на Домиция.

Они решили избавиться от Катона, не прибегая к силе.

У Катона, как мы уже упоминали, была луженая глотка — когда он говорил, любой мог его слышать, даже тот, кто этого вовсе не хотел. Но Красс и Помпей были богаты. Они потратили несколько миллионов на подкуп трибунов, и Катон проиграл.

Преторами были избраны Антий и Ватиний — оба люди Помпея и Красса. Уверенные в том, что больше не встретят никакого сопротивления, они заставили Требония, народного трибуна, объявить о декретах, подготовленных в Лукке.

Цезарю продлили еще на пять лет срок правления Галлиеи. Красс и Помпей тянули жребий: Сирия досталась Крассу, Испания — Помпею.

Каждый получил, что хотел.

Красс, добивавшийся Сирии, чтобы начать войну против парфян, был доволен; Помпей, хорошо знавший Испанию и надеявшийся собрать на пороге Италии солдат, которые могли ему пригодиться для достижения иных целей, получил свое. При этом ему не надо было покидать молодую жену, в которую он влюблялся все больше и больше. И наконец, народ, считавший, что в Риме без Помпея никак не обойтись, сохранил своего Помпея в Риме.

Самым счастливым из них был Красс. Миллионы Габиния не давали ему покоя. Между Митридатом и Фемистоклом шел спор о лаврах; между Габинием и Крассом — о богатстве.

XXXIII

В глазах пессимиста Катона дела обстояли хуже некуда.

Цицерон на собственной шкуре познал искусство быть мудрым. Конечно, он порой иронизировал, но так, слегка — ведь по натуре своей он не мог без этого обойтись, — однако он все равно приветствовал Помпея, улыбался и писал Цезарю, на которого смотрел, как на свое второе я.

Правда и то, что Цезарь высказал ему кое-какие любезности, но исключительно в эпистолярном форме.

«Ты рекомендуешь мне М. Орфия, — пишет он Цицерону. — Я сделал бы его царем галлов, если бы ты не предпочел назначить его легатом Лепты».

«Если у тебя есть кого послать ко мне, чтобы я его обогатил, немедленно высылай!»

Вот как поступали в Риме; и Цицерон послал Трибания, передавая его, как он сам говорил, из своих рук в «верные и победоносные руки Цезаря».

Затем заканчивал послания следующими словами:

«Береги свое здоровье и люби меня, как я тебя!» (Et me ut amas, ama.)

Бесполезно говорить о том, что Цицерон более не издевался над Крассом, хотя бы вслух и прилюдно, он позволял себе это лишь в самых конфиденциальных письмах, продолжая называть его Лысым и Миллионером. При встрече восхищался его планами и заранее поздравлял с победой над парфянами.

Его победы над парфянами! Цицерон не ограничивался просто поздравлениями, он говорил, что победы Лукулла над Тиграном и Помпея над Митридатом — всего лишь детские игры, что Красс обновит триумфальный марш Александра, проникнув в Индию через Бактрию, и остановится только у края земли!

И все же декрет, назначавший Красса проконсулом в Сирию, не упоминает о войне с парфянами, хотя все знают, что это — идефикс Красса; даже Цезарь, писавший ему из Галлии, хвалит его планы и желает довести их до счастливого конца.

Говоря об этом периоде, Плутарх упоминает лишь о любви Помпея; самая главная забота консула — вывезти на прогулку по всей Италии свою жену; он показывает ее жителям, он хочет, чтобы его любимой восхищались, ну а что касается самой Юлии, то она была известна лишь своей верностью Помпею.

В атмосфере фривольности, что царила тогда в Риме, их любовь вызывала взрывы эмоций — ведь речь шла о двадцатилетней девушке и пятидесятилетнем муже. Поэтому Плутарх считает себя обязанным дать некоторые пояснения:

«Эта нежность объясняется мудростью мужа и природной серьезностью Помпея, в натуре которого никогда не отмечалось жестокости, что делало его общество приятным, даже восхитительным».

Ну а в интимные подробности можно верить, так как приводятся они — кем бы вы думали — женщиной, которая знала толк в подобных делах — куртизанкой Флорой.

К сожалению, Помпей не всегда коротал время со своей женой.

Нужно было избрать новых эдилов, и в связи с этим Помпею вменили в обязанность руководить выборами. Он пошел на Марсово Поле. Выборы были бурными, дошло до прямых столкновений. Немало людей погибло и получило ранения, в том числе и те, кто находился рядом с Помпеем. Его тога была забрызгана кровью, так что он вынужден был переодеться. Помпей попросил принести ему другую тогу, а ту, испачканную кровью, отправил домой.

При виде крови Юлия подумала, что муж ее убит, и потеряла сознание. Она была беременна.

Обморок был глубоким; это повлияло на плод — ребенок погиб в чреве матери. Юлия родила его мертвым.

Эта маленькая семейная драма вызвала огромный интерес во всей Республике к Помпею, все поверили в истинную любовь жены к мужу.

Три месяца спустя Рим снова стал свидетелем этой любви: всем обитателям виллы на холме Альбано было официально объявлено, что Юлия беременна снова. Чтобы приумножить популярность, а возможно, и отпраздновать эту счастливую новость, Помпей сообщил, что устраивает игры. Впрочем, Рим мало интересовали мотивы — народ радовался, что может развлечься. Помпей же говорил, что хочет отпраздновать таким образом день победоносной Венеры.

Игры, устроенные Помпеем для Рима, представляли собой охоту на диких зверей — самая любимая забава римлян, она запомнилась своим великолепием и жестокостью одновременно.

Около 503 года от основания Рима в цирке погибло от стрел и копий сто сорок два слона. Избиение было не роскошью, а необходимостью: слоны были захвачены во время одного из сражений с карфагенянами, а Республика была слишком бедна, чтобы прокормить этих гигантов, и слишком осмотрительна, чтобы отдать их союзникам. Поэтому и было решено убить их.

В 583 году на играх, устроенных Сципионом Назикой и П. Лентулом, были разыграны сражения с шестьюдесятью тремя пантерами и сорока другими зверями, среди которых были медведи и слоны.

В 655 году во время пребывания на посту эдила Клодий Пульхр — отец нашего Клодия — устроил битву между слонами.

Римский гражданин, некто П. Сервилий, достиг определенной популярности тем, что устроил охоту, во время которой было убито около трехсот медведей и столько же пантер и леопардов.

Сулла, претор, устроил охоту на сто гривастых, точнее, атласских львов, в результате чего Нумидия, Абиссиния и Йемен лишились царского украшения природы.

И наконец, перещеголяв всех, Помпей устраивает охоту на шестьсот львов, из них триста пятнадцать гривастых, и двадцать слонов.

Гладиаторы и преступники бились со львами, пары, вооруженные стрелами и копьями, — со слонами.

Один старый сенатский указ запрещал ввозить в Италию пантер из боязни, что звери могут сбежать, размножиться и натворить немало страшных бед. Но в 670 году, за 30 лет до нашей эры, в эпоху, которая нас интересует, трибун К. Ауфидий поднял перед народом эту проблему. Народ, которому было безразлично, съедят какие-то там звери нескольких провинциалов или нет, проголосовал — и указ был аннулирован.

Скавр, бывший эдилом, перехватил, как говорится, мяч на лету и доставил на убиение сто пятьдесят пантер. Во время своего первого консулата Помпей выставил четыреста десять пантер.

Естественный вопрос, который у нас возникает: откуда и как брали этих зверей, например, триста гривастых львов, убитых на глазах у публики?

Ответ крайне прост: одни народы платили дань деньгами, другие — дикими животными, к последним принадлежали жители Африки.

Представляете, какое количество зверей должна была прокормить Африка, чтобы уплатить такую дань и чтобы источник ее не иссяк? К тому же обратите внимание, что речь шла не о простой охоте — звери должны были быть пойманы живыми, без ран и повреждений. Кого же отлавливали? Гиппопотамов, крокодилов, пантер, львов, носорогов и слонов!

В ожидании игр звери сидели в клетках, народ мог любоваться ими до начала представления, воображая, как они дерутся, а потом увидеть это наяву.

Помпей достиг пика своей славы и богатства. Но постигшее его несчастье стало первым сигналом к повороту судьбы. Юлия не могла выйти из того шокового состояния, в которое повергло ее лицезрение окровавленных одежд мужа; ее вторая беременность протекала болезненно, и женщина скончалась при родах. Ребенок родился живым, но через неделю умер и он.

Помпей был в страшном отчаянии: он хотел похоронить жену на своей вилле на холме Альбано, чтобы постоянно видеть ее надгробие, но народ бросился во дворец, силой отнял тело и отвез его на Марсово Поле. Там тело сожгли с большими почестями, среди моря цветов и благовоний.

Однако народ отдавал почести вовсе не жене Помпея, который при этом присутствовал, а дочери Цезаря, которого в Риме не было. Имя Цезаря склонялось по всему городу в связи с похоронами, как всегда бывает в подобных ситуациях. Никогда прежде народ не проявлял такого интереса к нему.

Тем временем Красс готовился к походу в Сирию. Но перед этим в Риме произошло важное событие.

XXXIV

Годичный срок консульства Помпея и Красса подходил к концу. Свои кандидатуры выставили Анний Милон, Плавтий Гиспей и Метелл Сципион.

Объявился и Клодий — как кандидат в преторы. Мы уже говорили, что в преторы обычно метили разорившиеся люди; человек, желавший стать претором, заявлял своим кредиторам: «Отдайте мне свои голоса, и я вам хорошенько заплачу, мое избрание вернет вам долги сторицей».

Все знали о вражде между Милоном и Клодием. Клодий понимал одно: его преторство сведется к нулю, если Милон станет консулом. И он тут же начал копать под Милона и поддерживать кандидатуры Сципиона и Гиспея.

Поджоги и убийства, о которых мы упоминали, возобновились. Эти инциденты подрывали работу комиций, и, когда римляне дожили до января, выяснилось, что ни консулов, ни преторов так и не избрали.

Порядочные люди были на стороне Милона, народ — заметьте, в античные времена народ всегда отделяли от порядочных людей — народ стоял за Гиспея и Сципиона. Сенат, видя, что ничего не решается, назначил интеррекса. Этим интеррексом стал Эмилий Лепид.

Что же такое интеррекс?

Когда из-за оппозиции трибунов или из-за неблагоприятных знамений комиции на протяжении длительного времени не могли принимать решений, а консулы не избирались к началу года, наступал так называемый интеррекс, или междуцарствие: консулы сдавали свои полномочия, не дождавшись преемников.

Тогда Сенат, заботясь об управлении государством, назначал интеррекса — это был магистрат с законной силой, равной консульской, однако его полномочия длились не более пяти дней. В его обязанности входило создание комиций, направление их работы и предоставление полномочий консулам сразу же после их избрания. Если в течение пяти дней консулы не избирались, то выбирали другого интеррекса.

Почитайте Тита Ливия, он пишет, что однажды случилось так, что на протяжении пятидесяти пяти дней власть находилась в руках одиннадцати интеррексов, назначаемых один за другим.

На второй день после того как Лепида назначили интеррексом, или на тринадцатые календы февраля Милон направился в Ланувий, муниципальный город, где он был жрецом одного из местных культов. Около трех часов пополудни он встретил Клодия, который, идя из Арриции, остановился возле храма Благой Богини, чтобы поговорить с местным декурионом.

Клодий был верхом, за ним следовало десять рабов, вооруженных мечами, бок о бок находились римский всадник Кассидий Скола и двое плебеев, а также двое новых граждан, два крестьянина и еще какие-то двое неизвестных людей.

Милон был в повозке, он выехал на Аппиеву дорогу с бокового ее ответвления и двигался в сторону Альбано, пока не столкнулся с Клодием. С ним была его жена Фауста и его друг М. Туфий, свита рабов, почти в два раза превосходившая клодиеву, к тому же при нем находилось еще около двадцати гладиаторов, двое из которых особенно прославились своей силой и ловкостью — Эвдамий и Биррия.

Эти двое замыкали шествие. Они-то и схлестнулись первыми с рабами Клодия. Услышав шум, он тут же примчался. Мы ведь уже знаем Клодия. Он угрожающе двинулся на гладиаторов. Один из них взмахнул пикой и проткнул ему плечо.

Серьезно раненный Клодий упал с лошади. Два гладиатора, не зная, правильно ли поступили, поспешили догнать эскорт Милона. Милон заметил среди своих людей какое-то волнение.

Рабы отнесли Клодия на постоялый двор. Люди Милона оборачивались, шептались, одни смеялись, другие выглядели озабоченными. Милон спросил, что случилось.

Старший над рабами приблизился к повозке и рассказал хозяину о случившемся, о том, что один из гладиаторов серьезно ранил Клодия, которого унесли на постоялый двор, — и он пальцем указал, куда именно.

Милон раздумывал недолго:

— Раз он все равно ранен, лучше уж пусть умрет! Хуже мне не будет, скорее, наоборот.

И, обратившись к старшему над рабами, добавил:

— Фустений, возьми пятьдесят человек, напади на постоялый двор и организуй все так, чтобы Клодия убили во время стычки.

Фустений взял пятьдесят рабов, отправился к постоялому двору и начал искать Клодия. Тот спрятался, но Фустений перевернул все вверх дном и нашел его.

Десять минут спустя на Аппиевой дороге валялся труп лицом вниз.

Понятно, что Милон не стал задерживаться и наблюдать эту расправу, он продолжал путь, полностью доверившись Фустению. И, как мы убедились, Фустений не подвел хозяина.

Некий сенатор Секстий Тоедий возвращался в Рим из деревни. Внезапно он увидел на дороге тело и вышел из лектики. Осмотрев труп, он узнал Клодия. Тогда он приказал положить тело в лектику, а сам пошел рядом пешком.

После того как у Клодия отобрали дом Цицерона, он купил у Скавра нечто вроде дворца на Палатинском холме. Туда-то Секстий Тоедий и доставил тело. Услышав об этом, прибежала Фульвия — Клодия любили все женщины, в том числе и жена. Фульвия начала громко плакать, кричать на пороге дома, она рвала на себе волосы, царапала лицо, показывая всем окровавленную тогу.

Дом вмиг наполнился народом. Смерть Клодия оживила приувядшую его популярность.

Тело доставили на Палатинский холм около шести часов вечера. Ночь сопровождалась плачем Фульвии, сторонники же Клодия строили планы мести.

Наутро толпа возле дома увеличилась — там собралось уже около шести тысяч человек. Была такая ужасная толчея, что троих или четверых даже раздавили.

В этой толпе находились и два народных трибуна: Минуций Планк и Помпоний Руфий. По их приказу плебеи отнесли голый, но обутый труп — именно в таком виде его уложили на кровать, чтобы осмотреть раны, — в ростру, где Планк и Руфий, сторонники Клодия, начали пылкими и страстными речами призывать народ отомстить убийцам.

Затем приспешники и рабы Клодия, которым он столь часто обещал свободу, подняли тело, спустили в курию Гостилия, где и сожгли, соорудив костер из лавок и столов, находившихся в трибунале и Сенате. Костер разожгли тетрадями книжников.

Из-за ветра загорелась и курия, от курии огонь перекинулся на изящную базилику Порция, которую, как мы помним, ценой собственной жизни защитил Катон и которая теперь сгорела дотла. Отсюда фанатики помчались брать штурмом дома Милона и интеррекса. Милона дома не оказалось, хотя против него и был направлен этот акт мести. Лепиду предъявили уже политические требования: собрать комиции и, воспользовавшись ситуацией, немедленно утвердить назначение Сципиона и Гипсея.

Но Лепид был не из тех, кто легко сдается. Он запер ворота, созвал рабов, слуг и личную охрану, которая полагалась ему по должности, взял на себя командование и отбросил нападавших ураганом стрел. Около двенадцати человек остались на поле боя.

Остальные, увидев это, вернулись на Форум, взяли фасции с похоронной постели и отправились к домам Сципиона и Гиспея, которые, однако, не осмелились их принять.

Тогда фасции отнесли Помпею, который, как всегда, держался в стороне. Его нашли в саду и начали приветствовать громкими криками: «Сенатор! Диктатор!»

Затем та же толпа, вспомнив, что более десятка из них были убиты или ранены людьми Лепида, вернулась и окружила дом интеррекса, который в конце концов на пятый день его полномочий был захвачен.

Ворота взломали, и озверевшие толпы кинулись в дом, переворачивая статуи предков семьи Эмилия, хранившиеся в атрии. Нападавшие разбили кровать и прочую мебель Корнелии, жены Лепида, и загнали всех обитателей в глубину дома, где бы они непременно погибли, если бы не Милон, вернувшийся в Рим с целой армией своих сторонников. Он вовремя подоспел на помощь и разогнал погромщиков.

Рим полыхал в огне и купался в крови, кровь текла по улицам. Пламя, охватившее курию и базилику, уже догорало.

XXXV

Эти волнения качнули чашу весов в другую сторону и помогли изменить оценку, данную в поспешности убийству Клодия, — мы уже упоминали, что Милон, оценив ситуацию, немедленно вернулся в Рим.

Войдя в город, он снова стал выдвигать свою кандидатуру и начал прилюдно выдавать каждому гражданину, который поддерживал его, по сто асов.

Однако его щедрость не принесла плодов. Убийство Клодия слишком глубоко ранило людские сердца, а из этой раны вытекла ярая ненависть к Милону. Зря пытались защитить его трибун М. Целий, а также Гортензий, Т. Цицерон, Марцелл, Катон, Ф. Сулла. Ничто не смогло усмирить ненависть. Каждый день в комициях происходили все новые и новые волнения. Наконец эти волнения достигли такого накала, что вышел сенатский указ, обязывавший интеррекса, народных трибунов и Помпея, которому, мы напомним, народ отнес фасции, позаботиться о том, чтобы установить порядок в Республике.

Имел ли отношение к этим волнениям сам Помпей? Трудно судить об этом. Правда, нельзя отрицать, что только ему одному они принесли определенную выгоду.

На пятые календы марта интеррекс Сервий Сульпиций объявил Помпея единоличным консулом, и тот немедленно взял в свои руки магистратуру. Добравшись до власти, Помпей понял, что для укрепления своего авторитета ему прежде всего необходимо установить согласие и порядок.

Кто же мутил воду? Те, кто требовал суда над Милоном.

На деле Милон был виноват, вернее, обвинен в том, что заставил убить Клодия. Разве не был Клодий римским гражданином? Конечно же, да. Значит, Милона можно было преследовать и наказать в том случае, если бы было доказано, что он виноват; или же оправдать, если бы была доказана его невиновность. Это неоспоримо.

Итак, Помпей решил обвинить Милона, хотя тот был его человеком и три пода назад Помпей сам его к этому подстрекал.

Через три дня после вступления в должность он потребовал сенатского указа, дававшего ему полномочия организовать два чрезвычайных трибунала без последующей апелляции, которые могли бы судить с большей тщательностью и с большей строгостью, чем обычные трибуналы.

Трибун Целий изо всех сил противостоял созданию подобных трибуналов, но Помпей, чувствуя, что имеет на своей стороне тех, кого не волновало, станет он диктатором или нет, и кто только и ждал, чтобы он восстановил порядок в Риме, заявил, что его не интересует позиция трибунов и что, если придется прибегнуть к оружию для защиты Республики, он именно так и поступит.

Бедная Республика! Она, действительно, нуждалась в защите.

Оппозицию трибунов удалось задушить в зародыше с помощью богатых аристократов. Закон, предложенный Помпеем, был принят, были созваны два чрезвычайных трибунала и сформулированы три обвинения против «зачинщиков смуты»: одно, осуждавшее за насилие, под которым подразумевалось убийство Клодия, поджог курии и базилики; второе — против подстрекателей; третье — о подкупе голосов.

Народ избрал Л. Домиция Агенобарба квестором в состав суда, который должен был разбирать дело о насилии и подстрекательстве, а А. Торквата — в состав суда по рассмотрению дела о подкупе голосов.

Самый старший в семье Клодиев, Аппий Клодий, стал обвинителем в процессе о насилии и подстрекательстве.

Вот обвинение, выдвинутое Аппием Клодием:

«Во время третьего консульства Помпея Великого, единоличного консула, на восьмой день апрельских ид перед квесторами Домицием и Торкватом Аппий Клодий объявил, что обвиняет Т. Анния Милона в том, что на третий день февральских календ по его наущению был убит на постоялом дворе по Аппиевой дороге Клодий. Обвинитель, таким образом, требует, чтобы согласно закону Помпея, Т. Анний Милон был приговорен к «лишению воды и огня».

Это означало ссылку. Известно, что римского гражданина нельзя было приговорить к смертной казни.

Домиций задержал Аппия Клодия как обвинителя и Анния Милона как обвиняемого и назначил им явиться перед судьями на шестой день апрельских ид. Таким образом, Милону предоставили десять дней на подготовку к своей защите.

Судебное разбирательство происходило, как обычно, на Форуме, в трибунале претора, находящемся между Виа Сакра и каналом. Оно было назначено на шесть часов утра.

Без преувеличения можно сказать, что с седьмого по восьмое апреля в Риме никто не спал — так запружена была народом площадь, когда из-за Сабинского холма появилось солнце.

На протяжении ночи это море людей поднялось с булыжной мостовой на ступеньки храмов, которые стали напоминать ступени огромного амфитеатра, специально предназначенные для зрителей. Затем с лестниц люди стали забираться повыше, так что вскоре все крыши были заполнены любопытными и напоминали волнующееся под ветром пшеничное поле. Люди расположились на крышах общественной тюрьмы, храмов Фортуны и Конкордии[294], на табулярии[295], на стенах Капитолия, на базилике Павла, на Серебряной базилике, на арке Фабия и даже на Палатинском холме.

Само собой разумеется, что три четверти зрителей не могли ничего услышать в прямом смысле этого слова, но ведь для римлян, как и для современных итальянцев, видеть — это значит слышать.

В шесть с половиной утра глашатай поднялся на трибуну и объявил имена обвинителя и обвиняемого. И почти одновременно появились и тот и другой.

Ропотом сопровождалось появление Милона, и не потому, что он был убийцей Клодия, но потому, что пренебрег общепринятыми правилами — не отпустил ни бороды, ни длинных волос, хотя, что касается волос, они все равно не успели бы вырасти за десять дней. К тому же одет он был в элегантную тогу вместо грязной и рваной, как полагалось в таких случаях. Он вовсе не старался выглядеть, как было принято в Риме, покорным и жалким перед судьями. Друзья и родственники, сопровождавшие его, являли собой полную противоположность: лица печальны, одеты в лохмотья. У Милона было шесть защитников, впереди шел Цицерон.

Обвинитель, подсудимый и защитники заняли свои места. Затем Домиций попросил принести маленькие шарики, на которых были записаны имена граждан из списков, составленных Помпеем. Бросив шарики в корзину, он извлек затем оттуда восемьдесят один шарик с именами судей. Каждый судья, ожидавший в специально отведенном месте, по мере того как выкликались имена, выходил и усаживался на скамью, если, разумеется, не просил извинения за то, что не может участвовать в судебном процессе по каким-либо причинам.

Сформировав таким образом трибунал, квестор попросил судей дать клятву. Сам он никакой клятвы не давал, так как был не судьей, а судебным следователем, руководителем следствия, сообщавшим о результатах голосования и зачитывавшим приговор.

Как правило, разбор дела начинался с речи обвинителя, затем заслушивались свидетели, созванные им же, но на сей раз суд находился под действием закона Помпея, который обязывал выслушать сначала свидетелей.

Так что сначала говорили свидетели. Их слушание продолжалось с семи утра до четырех часов пополудни. Затем глашатай объявил, что слушание свидетелей закончилось. На эту процедуру ушел целый день.

Толпа начала рассеиваться, когда на трибуну вдруг поднялся Минуций и воскликнул:

— Люди, завтра решится судьба негодяя Милона! Закройте свои харчевни и приходите сюда, чтобы помешать убийце ускользнуть от справедливого наказания!

— Судьи! — крикнул Цицерон в свою очередь. — Вы слышали?

Эти люди, которых Клодий кормил ворованным и добытым казнокрадством, приглашены сюда назавтра, чтобы указывать вам, какое решение следует принять! Пусть эта дерзкая угроза послужит вам предостережением и поможет принять справедливое решение в отношении гражданина, который грудью защищает честных людей от разного рода разбойников и всяческих угроз!

Народ, ворча, разошелся.

XXXVI

Само собой разумеется, что каждая из сторон старалась использовать наступившую ночь в своих интересах.

Красс, на протяжении всего дня не показывавшийся вовсе, с наступлением ночи стал очень активен. Для укрепления позиций он объявил себя на стороне Клодия. Он обошел судей, от которых в основном зависело решение, других же пригласил к себе: раздавал деньги горстями, а заодно всячески превозносил Клодия, словно забыл, что прежде сам его осуждал.

В день, когда должен был быть вынесен приговор, все харчевни города оказались закрытыми, как и рекомендовал Минуций. Опасаясь актов насилия и беспорядков, Помпей окружил Форум войсками, расставил также солдат и на ступеньках храмов — лучи восходящего солнца отражались в доспехах, мечах и пиках. Образовалось нечто вроде кольца из горящего на солнце железа.

В семь утра судьи заняли свои места, и глашатай попросил тишины. После переклички судей тишины в свою очередь попросил квестор. Когда она наконец установилась, насколько это было возможно, учитывая такое скопище людей, слово дали обвинителям. Ими были Аппий Клодий, младший брат убитого, Марк Антоний и Валерий Непот. Они проговорили два часа — ровно столько, сколько им было выделено по закону. Римские трибуналы поступали мудро, в отличие от наших они ограничивали время выступлении.

Милон подсуетился — привез Цицерона в своей лектике. Мы уже говорили, Цицерон особой храбростью не отличался. Накануне его оскорбляла толпа, обзывая разбойником и убийцей, договорились даже до того, будто бы это он науськивал совершить преступление.

— Есть лишь одна порода людей, чуждая и враждебная нам, — говорил он в своей речи в защиту Тита Анния Милона.

Предосторожность, предпринятая Милоном, оправдалась уже тогда, когда они продвигались по улицам города, ну а когда приблизились к Форуму и Цицерон увидел, что он окружен солдатами Помпея, а также увидел самого Помпея в кольце грозной охраны с жезлом командующего в руке на ступенях храма Сатурна, тут он уже не на шутку перепугался.

Когда обвинители закончили говорить, настал черед Цицерона. Он поднялся, провел рукой по лбу, окинул печальным и умоляющим взглядом толпу и судей, посмотрел на свои руки, хрустнул пальцами и наконец начал свое выступление дрожащим, неуверенным голосом, словно его одолевало сильное волнение. С первых же слов сторонники Клодия заглушили его криками.

Тогда Помпей, поклявшийся быть беспристрастным до конца, приказал прогнать возмутителей тишины с Форума ударами меча плашмя, и, поскольку это изгнание происходило не без ругани и сопротивления, было немало раненых, а также убитых. Зато принятые меры помогли установить порядок.

Цицерон продолжил выступление. Но удар был уже нанесен. Несмотря на всю поддержку и аплодисменты друзей и родственников Милона, их выкрики: «Браво! Прекрасно! Великолепно! Восхитительно!», доносившиеся до его ушей, речь его оказалась слабой, неубедительной — одним словом, недостойной его самого.

После Цицерона настал черед «восхваляющих». Восхваляющими были родственники, друзья, покровители, а также обычные клиенты обвиняемого. Каждый выходил и говорил по нескольку хвалебных слов в его адрес, вспоминал то одно, то другое благородное его качество или красивый поступок, воспевал храбрость, моральную чистоту.

Сразу же, как только последний восхваляющий произнес общепринятую формулу: Dixi[296] и глашатай повторил громко три раза: Dixirunt, перешли к процессу отвода.

Согласно обычному закону, отвод делался перед защитительной речью и слушанием свидетелей, но закон Помпея, под властью которого вершился процесс, позволял заявить отвод после защитительной речи и слушания свидетелей.

Это было преимуществом как для обвиняемого, так и для обвинителя: они уже знали судей и могли наблюдать за их реакцией во время слушания дела.

Обвинитель и обвиняемый отводили каждый по пять сенаторов, пять всадников, пять трибунов казначейства, в итоге — тридцать судей, так что их число сокращалось до пятидесяти одного.

Разумеется, отвод производился не без криков протеста.

Затем судьям раздавали таблички, натертые воском, каждая шириной в четыре пальца, чтобы они могли записать на них свое решение. Те, кто были за оправдание, писали букву «А», сокращение от Слова absolvo (оправдываю, освобождаю); те, кто против — букву «С», от condemno (осуждаю); желавшие остаться нейтральными писали «N» и «L», то есть non lignet (не ясно).

Это «не ясно» показывало, что ни вина подсудимого, ни его невиновность не были в достаточной мере доказаны, чтобы судья мог высказаться окончательно и справедливо.

Судьи кидали таблички в урну, приподнимая тоги, чтобы можно было видеть их руку, табличку же держали, повернув надпись к ладони.

Лишь один судья проголосовал, держа табличку надписью к народу, и произнес громко:

— Absolvo.

Это был Катон.

Во время голосования друзья и восхвалители Милона наводнили амфитеатр зала суда и, припадая к ногам судей, целовали им колени, пока те писали на табличках свое решение.

В это время пошел сильный дождь, и тут некоторые из близких Милона в знак покорности и смирения стали брать грязь и пачкать ею лица, что, как им казалось, непременно должно было повлиять на судей.

Наконец пришло время подсчета голосов. Результат оказался следующим: тринадцать голосов за оправдание Милона, тридцать восемь — за осуждение. Тогда поднялся квестор Домиций и печально и торжественно скинул в знак траура тогу. Затем в гробовой тишине прозвучали его слова:

— Получается, что Милона необходимо сослать, а имущество его распродать. В итоге приказываем лишить его воды и огня!

Услышав приговор, толпа разразилась радостными криками и шквалом аплодисментов. Так сторонники Клодия выражали свое торжество.

Затем квестор закончил процесс следующими словами:

— Можете удалиться!

Красс задержался и попросил показать ему таблички. Их следовало показывать в открытую, чтобы каждый гражданин мог собственными глазами убедиться, что подсчет голосов произведен правильно. Поскольку таблички не подписывались, они никого не компрометировали.

Но Красс решил проверить свои подозрения: он раздал судьям, которых подкупил, таблички, покрытые красным воском, в то время как остальные были покрыты воском натурального цвета. Таким образом он смог узнать, сколько судей сдержали свое слово, а сколько нет.

В тот же вечер Милон выехал из Рима в Марсель. Там он получил текст речи Цицерона, записанный дословно его секретарями. Он прочитал речь за столом, с аппетитом поедая морского петуха. Прочитав, вздохнул и отправил следующий безыскусный ответ знаменитому оратору:

«Если бы Цицерон говорил на процессе то же, что написал, то Линий Милон не ел бы сейчас морского петуха в Марселе».

XXXVII

Мы уже, кажется, упоминали, что миллионы Габиния не давали покоя Крассу. И ведь верно: Габиний вернулся в Рим, ограбив Иудею и Египет. Он хотел затем отправиться в Ктесифонт[297] и Селевкию[298], чтобы разжиться и там, но всадники, обозлившиеся на то, что он все забирал себе, а им ничего не давал, написали письмо Цицерону.

Цицерон, всегда готовый обвинять, немедленно обвинил Габиния. Однако на сей раз он поторопился. Габиний был человеком Помпея и, по всей вероятности, воровал не только для себя одного.

Помпей отправился к Цицерону и начал убеждать того, что Габиний — самый честный человек на белом свете и что вместо того, чтобы обвинять Габиния, его следует всемерно поощрять и защищать.

Цицерон понял, что совершил ошибку, и поспешил ее исправить. Он, прекрасно понимая, что собой представляет на деле этот «честный» Габиний, даже своих друзей пытался убедить в его порядочности.

Почитайте его письма: он сетует на свою профессию, пытается иронизировать в свой адрес, изредка, разумеется, и выражает надежду, что рано или поздно ко всему привыкнет.

— А что поделаешь? — восклицает он. — Попытаюсь привыкнуть… Желудок закаливается!

Именно эту часть света, которая не досталась Габинию, Ктесифонт и Селевкию, страстно мечтал завоевать Красс. Это страстное желание совершенно затмило его ум, и не не заметил подстерегавшей его опасности.

И слухи, и то, что наблюдал Помпей собственными глазами, подтверждали, какую угрозу и опасность таит в себе кавалерия скифов, которая, как и у сегодняшних мамелюков, набиралась из купленных рабов. Их стан находился в Верхней Азии, в империи селевкидов, присоединивших к себе Месопотамию, Вавилон, Гирканию[299] и бог весть что там еще.

Эта монархия, естественно, феодальная, была основана царем Арсаком[300] за двести пятьдесят лет до нашей эры, а царем ее в то время, о котором мы повествуем, был Ород I.

Наверняка известно было одно: парфянцы представляли собой опасного противника — и люди, и кони у них были закованы в железо, а оружием служили стрелы, самое грозное вооружение во время атаки и еще более убийственное во время отступления, когда они метали их назад, через левое плечо.

Перед отправкой Красс написал Цезарю, прося вернуть ему сына, который у того служил.

Цезарь ответил, что не только вернет сына, но и отдаст приказ, чтобы его сопровождали тысяча отборных всадников и отряд галлов, уверяя, что галлы — самые лучшие после римлян солдаты в мире, а порой бывают даже и лучше римлян.

Таков был Цезарь: втянутый в жуткую войну, он посылал в Рим по пять миллионов ежегодно, чтобы поддерживать там свою популярность, с легкостью одалживал два легиона Помпею и три тысячи воинов Крассу.

При выступлении Красса из Рима произошел настоящий бунт. Катон яростно сопротивлялся войне с парфянами.

— Зачем идти войной против людей, ни в чем не повинных да еще связанных с Римом договором? — говорил он.

Атей, народный трибун, встал на сторону Катона. Он объявил, что не позволяет Крассу начинать поход.

Видя, что Рим взбудоражен, Красс обратился к Помпею. Он просил проводить его до городских ворот, прикрывая своей популярностью.

Возможно, Помпей, единственный из римских полководцев, чаще других имевший дело с парфянами, если не считать, конечно, Лукулла, должен был бы убедить Красса отказаться от этой затеи. Но Помпей знал, что Цезарь просидит в Галлии еще примерно лет пять, и уже представлял себе Красса в Месопотамии, а сколько лет он там пробудет — ведомо только богам. Таким образом, получалось, что он, Помпей, оставался в Риме один из триумвиров. В интересах Помпея было удалить Красса из Рима, как удалили в свое время Цезаря. Оставшись в одиночестве, он мог спокойно ждать, пока диктатура сама не свалится ему в руки.

И он отправился к Крассу помочь тому выбраться из Рима. Все улицы, ведущие к дому Красса, были запружены народом. Многие из собравшихся были готовы воспротивиться, помешать его походу.

Но впереди шел Помпей. Он подходил к недовольным, мягким голосом уговаривал их, просил успокоиться и посторониться. При виде человека, которому сопутствовала такая слава, при виде этого баловня судьбы даже самые ярые и раздраженные отступали, а самые крикливые смолкали.

Люди расступились, и Красс с Помпеем прошли. Но вдруг путь им преградил трибун Атей. Он шагнул к Крассу и, протестуя против войны, потребовал, чтобы тот отменил свою кампанию.

Но Красс, убедившись, Что Помпей поддерживает его, продолжал идти. Тогда Атей приказал судебному исполнителю арестовать его. Судебный исполнитель положил руку на плечо Красса, собираясь арестовать его именем народа. Тут поспешно приблизились другие трибуны и, осудив грубое вмешательство Атея, позволили Крассу продолжить путь.

Но Атей рванулся вперед, спеша поскорее добраться до городских ворот, через которые должна была пройти армия, поставил там пылающую жаровню на треноге и, когда Красс подошел, воскурил фимиам и начал произносить страшные, приводящие в трепет заклятия и призывать на помощь каких-то ужасных, никому не ведомых богов. Это произвело сильнейшее впечатление на римлян.

По поверьям, ни один человек после такого ритуала не мог избежать смерти, он обязательно умирал в течение трех лет. И почти всегда уводил с собой в могилу неосторожного прорицателя, призвавшего в помощь эти темные адские силы.

Атей был до такой степени раздражен, что упомянул в своем проклятии не только Красса, но и самого себя, и даже армию, и город Рим, священный город!

Красс прошел сквозь дым адских курений, сквозь проклятия трибуна и прибыл в Брундизий. Море было бурным после зимних ветров, однако он так торопился навстречу смерти, что не пожелал ждать хорошей погоды. Словно сам рок подталкивал его своей железной рукой. Он приказал поднять паруса и во время плавания потерял много кораблей.

Наконец его флот причалил в Галатии, теперь он продолжил свой путь уже по суше. После двух-или трехдневного марша он повстречал царя Дейотара[301], по приказу которого строился на этом месте новый город.

Позже мы увидим, как Цицерон будет защищать в одной из своих речей этого царя.

Дейотар был уже стариком.

Красс подошел к нему и шутливо заметил:

— О, царь! Как это решился ты начать строительство на двенадцатом часу своей жизни?

Царь Галатии взглянул на Красса, которому было за шестьдесят и который, будучи абсолютно лыс, выглядел на все семьдесят.

— Да и ты, храбрый воин, — ответил он, — не слишком-то рано вышел на войну с парфянами!

Ну что поделаешь с варваром, у которого такая точная и острая реакция?

Красс продолжал свой путь. Добравшись до Евфрата, он построил мост и переправил войска на противоположную сторону. Он занял несколько городов в Месопотамии, причем без особых хлопот — они добровольно сдались ему.

Правда, в одном городе, где гарнизоном командовал некий Аполлоний, ему все же оказали сопротивление и перебили около сотни его людей. Это было первое препятствие на пути Красса. Он впал в ярость, бросил против этого городка всю свою армию, взял его штурмом, разграбил, жителей продал в рабство, а себя объявил императором.

Затем, поскольку в захваченных им прежде городах осталось в гарнизонах около семи или восьми тысяч солдат, в том числе тысяча всадников, он вернулся назад и разбил зимний лагерь в Сирии, чтобы ждать сына, который, как мы помним, направлялся из Галлии с подкреплением от Цезаря.

Это первое, в чем обвиняют Красса военные историки его эпохи. По их мнению, он должен был неотступно идти вперед, захватить Вавилон и Селевкию, неизменно враждебные парфянам, не позволять врагу отступить и подготовиться к контрудару.

Но у Красса были свои планы — ведь он предпринимал не классическую военную кампанию, а выгодное дельце.

XXXVIII

На первых порах дельце это продвигалось неплохо, ни один банкир сегодня не смог бы подсчитать лучше Красса его доходы.

Он осел в Сирии и там, вместо того, чтобы готовить своих солдат к походу в учебных боях, на тренировках, занятиях гимнастикой, организовал торговый дом, где приказал вести подсчет прибыли от всех захваченных городов. Много дней подряд лично взвешивал и измерял сокровища богини города Иераполя[302], что в Карии, богини, ныне забытой и даже в те дни мало известной — одни утверждали, что это Юнона, другие сравнивали ее с Венерой, что, сами понимаете, не одно и то же; наконец, третьи говорили, что она — богиня природы и близка к богине Ма[303], точнее — к Благой богине, чью историю мы затронули, повествуя о жене Цезаря.

Как бы там ни было, но то была очень состоятельная богиня, настолько состоятельная, что умудрилась задержать Красса на всю зиму в лагере, откуда он строчил послания, предписывающие всем городам и правителям производить набор солдат.

Затем, не на шутку перепугав их этой повинностью, выслушивал жалобы местных властителей, делал вид, будто понимает их положение, и за деньги освобождал их от этого «налога».

Подобные действия обогащали Красса и способствовали распространению в Сирии и по всем провинциям слухов о дурной репутации Рима.

Здесь, в Сирии, и нашел его сын. Молодой Красс прибыл преисполненный гордости и достоинства, овеянный аурой славы своего полководца Цезаря, настоящего императора, и привел с собой три тысячи обещанных воинов. Когорта галлов сверкала великолепием.

Кажется, Красс пообещал что-то богине Иераполя, так как сразу по прибытии сына он отправился вместе с ним в ее храм. Но при выходе из храма обоих ждало дурное знамение — и отца, и сына. Переступив порог храма, сын поскользнулся и упал, отец же, шедший сзади, упал на него.

Аналогичный случай произошел с Цезарем, когда он ступил на берег Африки, но Цезарь сумел выйти из положения, произнеся несколько красивых и многозначительных слов, которые мы уже знаем и которые обезоружили, казалось, своей прямотой самих богов: «О! Целую тебя, земля Африки, теперь ты моя!»

Пока Красс пытался вывести свои войска из зимнего лагеря, к нему зачастили послы от арсака парфян. Со времени основания монархии арсаком называли каждого парфянского царя, что сильно путало римских историков. Арсака, правившего в те времена, звали Ородом I.

Послам было поручено передать Крассу следующие его слова:

— Если твоя армия была послана римлянами, то война тут же начнется — жестокая, непримиримая, безжалостная война. Но если же, как слышали мы, ты поднял на парфян оружие и захватил их земли не по воле отечества, а ради собственной выгоды, то арсак воздерживается от войны и, снисходя к годам Красса, отпускает к римлянам их солдат, которые находятся скорее в плену, нежели на службе.

Красс всегда считал себя непобедимым, а теперь с, ним говорили так, словно он побежден. Он настолько был обескуражен этим посланием, что не сразу нашелся.

Затем он взорвался смехом и ответствовал послам:

— Хорошо! Передайте своему царю: я сообщу ему ответ из Селевкии.

— Селевкии? — переспросил Вазиз, главный из послов. А затем, показав ладонь, добавил: — Скорее тут вырастут волосы, чем ты доберешься до Селевкии!

И без дальнейших слов и объяснений послы отправились докладывать царю Ороду, что надо готовиться к войне. Не успели послы парфян отойти на расстояние трех дней пути от лагеря Красса, как к тому прибыло несколько римлян, с трудом спасшихся из одного гарнизона и чудом добравшихся до своего военачальника.

Новость, которую они принесли, в точности соответствовала угрозам, еще звеневшим в ушах новоиспеченного императора. Они собственными глазами видели несметное вражеское войско, готовое напасть на города, где римляне имели свои гарнизоны.

Им показалось, что врагами были не люди, а некие демоны. Две фразы подводили итог их оценке: «Сбежать от них невозможно, если они тебя преследуют. Невозможно и догнать, когда они убегают».

Копья этих всадников, закованных, как и их кони, в броню, могли пробить все, а щиты их выдерживали удар любой силы. Новость произвела тяжкое впечатление, тем более, что сообщили ее люди, твердившие: «Мы видели это собственными глазами!»

Повторяем, до той поры парфян мало кто видел. Бытовало мнение, что они, подобно армянам или каппадокийцам, разбегались, едва завидев солдат Лукулла, а он преследовал их до тех пор, пока это ему не надоедало.

Римляне понимали, что их ожидает утомительная кампания, но не верили, что настолько опасная. Теперь же мнение, составленное прежде о неведомом враге, улетучилось как дым.

Красс созвал военный совет.

Многие военачальники, люди достойные и уважаемые, считали, что надо остановиться. Авгуры, или предсказатели, были того же мнения. Они твердили, что при жертвоприношениях постоянно выходят дурные предзнаменования.

Но Красс и слышать ничего не желал, вернее, слушал только нескольких недальновидных подпевал и подхалимов, советовавших ему не медлить и идти вперед.

В это время в римский лагерь прибыл Артабаз, армянский царь. Он появился в сопровождении шести тысяч всадников, но то были всего лишь, как их называли, царские стражи и сопровождающие; римлянам же он обещал десять тысяч всадников и тридцать тысяч пехотинцев, полностью беря их содержание на себя.

Только одно он советовал Крассу: изменить маршрут и вторгнуться в царство Орода через Армению, где он найдет вдоволь еды для людей и фуража для лошадей и где будет находиться в полной безопасности под прикрытием гор, в местности, где негде развернуться всадникам врага — главной ударной силе парфян.

Но Красс не прислушался к этому совету. Он заявил, что продолжит свой путь по Месопотамии через города, где стоят его гарнизоны. На этом Артабаз распрощался с ним и удалился.

Таким образом Красс лишился тридцати, а то и сорока тысяч воинов. И каких воинов! Местных жителей, знавших все тропы, привыкших к ведению военных действий в этих сложных и необычных для римлян условиях.

Когда Красс дошел до Зевгмы[304] на Евфрате, территории, берущей свое название от моста, сооруженного еще Александром, началась сильная буря, несколько раз прогрохотал небывалой мощи гром, в темных тучах над головами солдат сверкали частые молнии, словно пытаясь опалить им лица. Ветер, принесший грозу, налетел на понтонный мост, разрушил и разметал большую его часть. Два раза молнии ударили в то место, где Красс собирался разбить лагерь.

Один из коней полководца в сверкающей великолепием сбруе был охвачен такой паникой, что бросился в реку вместе с возничим и исчез в пучине, точно в пасти дьявола.

Сделали привал, чтобы переждать бурю.

Когда, наконец, она улеглась, Красс отдал приказ сняться с места и двигаться вперед. Начали выдергивать из земли военные жезлы с орлами, знаки римских легионов, но тут обнаружили, что жезл, который всегда несли впереди и который был как бы путеводной звездой, сам собой развернулся, словно подавая знак к отступлению.

Красс снова отдал приказ идти вперед. Армия перешла реку по мосту, после чего он распорядился накормить солдат. Но розданная пища состояла из чечевицы и соли — эту еду римляне считали «похоронной», ее обычно ставили перед умершими.

Заметив, что среди солдат возникло какое-то волнение, Красс собрал всех и держал речь, в которой помимо всего прочего сказал:

— Нужно разрушить этот мост, чтобы ни один из нас не смог по нему отступить.

При этих словах, которые непонятно как у него вырвались, армию охватила паника.

Красс конечно же мог успокоить солдат, объяснить все происходящее, но он со свойственной ему самоуверенностью считал, что полководцу не к лицу оправдываться перед своими подчиненными, а потому сразу после трапезы приступил к жертвоприношениям.

И тут словно сама Фортуна ужаснулась и попыталась заставить его отказаться от своих планов: в том момент, когда авгуры передавали ему внутренности животного, он неожиданно выронил их из руки и они упали на землю.

— Вот что значит старость! — воскликнул Красс. — Но будьте уверены, оружие не выпадет из моих рук, как выпали эти внутренности!

После того как обряд жертвоприношения завершился, армия, удрученная и опечаленная, продолжала свой путь вдоль реки. Среди римлян не было ни одного, на кого бы не произвели впечатления эти предзнаменования.

Лишь галлы неумолчно смеялись и пели, а когда римляне спрашивали их:

— Вы что же, не боитесь?

— Конечно, боимся, — отвечали они. — Боимся, как бы на нас не обрушилось небо.

Это единственное, чего они боялись.

XXXIX

Они шли вдоль реки.

У Красса было семь легионов пехоты, четыре тысячи всадников и почти столько же легковооруженных воинов. Однако на сей раз они имели дело с врагом намного опаснее, чем все прежние, с парфянами.

Во время марша несколько лазутчиков провели разведку. Они сообщили, что вся равнина, насколько может охватить глаз, совершенно безлюдна, но на земле виднеется множество следов лошадиных копыт, как бы развернувшихся внезапно и уходящих от преследования. Эта весть укрепила надежду Красса: парфяне никогда не осмелятся напасть на римлян или вступить с ними в бой.

Кассий вот уже в который раз пытался повлиять на Красса, убеждая его не продолжать преследования противника. Он предлагал отвести армию в один из занятых городов и выждать там, собирая как можно больше достоверных сведений о противнике. Это вовсе не было бы отступлением.

На тот случай, если бы Красс из-за своего упрямства не захотел принять это предложение или счел эти меры слишком большой предосторожностью, имелся еще один вариант: направиться в Селевкию, придерживаясь берега реки. Таким образом, римляне все время находились бы поблизости от кораблей, доставлявших продовольствие, река снабжала бы водой и к тому же прикрывала их, не давая врагам возможности обойти с флангов, что уменьшало вероятность попасть в окружение.

В том случае, если бы бой все же состоялся, можно было бы воевать на равных, стоя лицом к лицу с противником.

Настойчивые просьбы трибуна заставили Красса внимательно отнестись к этому плану, возможно, он даже принял бы его, но тут неожиданно заметили всадника, несшегося к ним навстречу во весь опор. Он так быстро летел по степи, словно у его лошади выросли крылья.

Всадник оказался вождем одного арабского племени, звали его, согласно Плутарху, Ариамнесом, правда, Аппиан[305] называл его Ахарием, а Дион — Авгасием. Несколько солдат, служивших прежде у Помпея, признали его и подтвердили, что он, действительно, оказывал Помпею серьезные услуги. Так что его вполне можно было использовать в качестве проводника по пустыне.

Он изо всех сил старался доказать Крассу, что является ярым противником парфян. К несчастью, тот ему поверил.

Варвар, каким бы он ни был варваром, притворяться и лгать умел великолепно. Он начал с того, что принялся всячески восхвалять и превозносить Помпея, который, по его словам, был истинным его благодетелем; затем сделал вид, что восхищается доблестной армией Красса, произнес массу хвалебных слов в его адрес и в адрес его воинов. Перед такой армией не устоят все армии Орода, вместе взятые. Задача состоит лишь в том, чтобы сойтись с парфянами, которые в ужасе попрятались, а отыскать их без его помощи невозможно. Они отступили вглубь страны, а потому идти вдоль реки — значит держаться все время к ним спиной. И вообще, зачем идти вдоль этой реки? Что, разве в стране нет других рек?

По его мнению, нельзя было терять ни минуты. Парфяне слышали о Крассе, но именно сейчас его не ждут, сейчас они заняты сбором своих богатств, всего самого ценного, что у них есть, в том числе и людей, а затем, словно испуганные птицы, собираются улететь в сторону Гиркании и страны скифов.

Все эти слова были не чем иным, как очередной арабской уловкой. Ород разделил свою армию на два корпуса. С помощью одного он грабил Армению, мстя за то, что Артабаз предложил свои услуги Крассу; под прикрытием второго корпуса, которым командовал сурена, — здесь римляне снова используют титул вместо имени — он выжидал, когда Ариамнес предаст Красса и его армию.

Надо сказать, что этот сурена был далеко не прост. По богатству, славе и доблести он занимал второе место после царя. А по хитрости и ловкости — качествам, присущим кочевникам Йемена, Ассирии и Месопотамии, он превосходил многих своих соплеменников. К тому же никто не мог сравниться с ним статью и красотой.

Он выступал в поход, словно Цезарь, ведя за собой сто верблюдов, нагруженных его добром, а кое в чем даже превосходил славного полководца — за ним следовало двести повозок с наложницами.

Обычный его эскорт состоял из тысячи всадников, закованных в броню, пяти или шести тысяч воинов легкой кавалерии, а вместе со слугами и рабами сопровождение его составляло не менее десяти тысяч человек. По происхождению своему он владел наследственным правом возлагать на царя корону при вступлении на престол.

Нынешний царь был изгнан. Сурена со своей личной гвардией вернул его из ссылки и вновь возвел на трон.

Город Селевкия восстал. Сурена взял его штурмом, он был первым, кто поднялся на крепостную стену. Ему не было еще тридцати, он блистал красотой, как мы уже говорили, и подчеркивал эту красоту, подводя глаза, румянясь и умащивая себя благовониями, словно женщина.

Таков был человек, с которым предстояло сразиться Крассу, мнившему себя самым хитрым и ловким человеком на земле, но не знавшему, что самый умный и коварный европеец — всего лишь дитя по сравнению с арабом. Красс совершил роковую ошибку, поверив своему проводнику.

Сначала тот повел его вдоль реки, затем заставил повернуть от нее, ведя по красивой и гладкой дороге, советуя делать привалы у полноводных рек и озер. Постепенно армия все больше отдалялась от воды, а дорога становилась каменистой и труднопроходимой. Когда римляне начинали жаловаться проводнику, тот отвечал, что это всего лишь короткий отрезок пути. Приходилось верить ему, так как римляне, опытные вояки, участники разных воин и походов, знали, что повсюду, во всех странах существуют утомительные и труднопроходимые дороги.

Наконец они добрались до широкой равнины, лишенной деревьев, воды и зелени. До самого горизонта тянулась она, покрытая лишь песками. И необходимо было пересечь эту пустыню, чтобы добраться до парфян. Марш продолжали почти безостановочно, люди шли по горячему песку, обжигавшему ступни; по мере того как они углублялись в пустыню, песок становился подвижнее и глубже. Солдатам он доходил до колен, казалось, что они вот-вот утонут в своих тяжелых латах.

Тут вспомнились им войска Камбиза[306], поглощенные египетскими песками, и они стали опасаться той же участи. Лишь галлы, воевавшие почти без доспехов, к тому же полуголые, легко переносили все тяготы пути и эту кошмарную жару, неизменно оставаясь бодрыми и веселыми. Римские же солдаты непрерывно жаловались на пыль, зной и бесконечные волны движущегося песка, напоминавшие морские валы, и при виде этого однообразного пейзажа, лишенного какой бы то ни было растительности и воды, впадали в еще большее уныние.

В таком вот состоянии обнаружили римлян посланцы, прибывшие от Аргабаза. Он сообщал, что его задержала война с Ородом, а потому не сможет сейчас присоединиться к Крассу, однако советует ему повернуть в Армению. Если Красс не примет этого предложения, он умоляет его ни в коем случае не разбивать лагерь там, где бой может вести кавалерия. Еще Артабаз советовал пользоваться во время марша горными тропами, так как только там римляне смогут в полную силу использовать свою пехоту.

Но Красс в гневе и безрассудстве своем ответил дерзко, что у него совсем другие планы, что ему недосуг заниматься армянами и он предупреждает их царя, что собирается уничтожить парфян, а затем явится в Армению для расправы с Артабазом за его предательство.

Послы отправились восвояси, унося с собой угрозу, однако уверенные в том, что Крассу никогда не удастся осуществить ее.

XL

Красс продолжал свой путь.

На него словно нашло затмение: ему казалось, что все вокруг полностью поддерживают его. Трибун Кассий, чувствуя, что пахнет предательством, все время просил Красса остановиться и повернуть назад, но видя, что тот упрямится и продолжает углубляться в песчаную пустыню, шел к Ариамнесу и выговаривал ему:

— Ах! Ты самый великий и подлый из всех предателей! Какой злой рок послал тебя нам, какими зельями и чарами околдовал ты Красса, что тот, потеряв рассудок, заставляет нас переходить эту пустыню, словно мы под командованием главаря разбойников, а не римского императора?

Тогда предатель кидался в ноги Крассу и клялся и божился, что они на верном пути, просил потерпеть еще немного, совсем немного, и уверял, что уже через день ландшафт изменится.

И люди, с трудом собравшись с силами, брели дальше, но усталость и жажда так одолевали солдат, что многие из них падали замертво, словно пораженные молнией, другие же сходили с ума.

Когда арабу удавалось вырваться из рук Кассия, он шел вдоль рядов римских солдат и издевался над ними, а когда те жаловались и просили хоть немного воды или тени, чтобы укрыться от безжалостного солнца, он смеялся и кричал им:

— Эй, вы! Вы что, думали, что вышли на прогулку по полям родной Кампании, где полно колодцев и повсюду рощи? Может, вам хочется еще заглянуть в баню или корчму? Раскройте глаза и посмотрите, где находитесь! Вы пересекаете земли арабов и ассирийцев!

И когда солдаты слушали этого человека, так плохо, с гортанным акцентом говорившего по-латыни, когда видели этого сына пустыни, пренебрегавшего палящими лучами солнца, усталостью и жаждой, галопировавшего на своей стройной лошади по песку и оставлявшего за собой желтую тучу пыли, когда видели, как сверкали его латы, отражавшие солнечные лучи, он казался им демоном, вышедшим из ада и ведшим их к верной гибели, демоном, которому они не в силах были противостоять, даже если бы они того хотели, даже если бы стремились немедленно вырваться из когтей смерти, поджидавшей их впереди.

Однажды утром он исчез. Его искали, звали, но так и не нашли.

В тот день Красс вышел из своей палатки не в пурпурном плаще, как положено римским полководцам, но в черном. Оказывается, в темноте он перепутал одежду.

Спохватившись, он тут же вернулся в палатку переодеться, но многие успели заметить его траурное одеяние, и слух об этом быстро распространился среди воинов, словно грозное предзнаменование.

Повсюду раздавались громкие крики — звали Ариамнеса. Этот человек, так раздражавший их, казавшийся самим проклятием, стал нужен всем, как только исчез. Римляне считали, что только он, заведший их в это жуткое место, может теперь спасти армию.

Чтобы успокоить солдат, Красс объявил, что знает об исчезновении Ариамнеса и что тот будто бы ушел с его согласия — заманить парфян в ловушку. Он отдал приказ свернуть лагерь и идти вперед.

Приготовившись выступать, римляне вдруг обнаружили, что все штандарты были так глубоко воткнуты в землю, что их с трудом удалось выдернуть. Подошел Красс, посмеялся над испугом своих солдат и самолично вырвал один штандарт из земли, подавая им пример и торопя в путь. Он хотел заставить пехоту догнать авангард кавалерии, выступивший еще на заре.

Неожиданно они увидели этот авангард, вернее то, что от него осталось, в жутком беспорядке. На них напал враг, и они потеряли примерно три четверти своего состава.

— Враг преследует нас по пятам, — твердили воины. — Он смело движется на римлян!

Все встревожились. Враг, которого они мечтали встретить, вызывал теперь, после того, что пришлось пережить, смятение и ужас.

Красс, тоже в изрядной степени ошеломленный, стал поспешно строить свое войско. Уступая советам Кассия, он растянул пеший строй по равнине на возможно большее расстояние, чтобы предупредить обходы. Затем разместил по флангам кавалерию.

Построенное таким образом войско было невозможно окружить. Но вскоре, словно под влиянием черных сил, не желавших, чтобы они спаслись, Красс изменил свой план: приказал сомкнуть ряды, образовав глубокое каре, защитившись таким образом от окружения. Каждая сторона этого каре состояла из двенадцати когорт.

Между каждой когортой он разместил всадников так, чтобы они могли легко пойти в наступление, позволяя также наступать и основной массе. Одним флангом командовал Кассий, другим — молодой Красс. Сам Красс был в центре.

В таком боевом порядке армия двинулась вперед. Неожиданно счастье улыбнулось им — через час они достигли берега небольшой реки, позже римляне узнали, что называлась она Баллис.

Воды в реке было мало, но все же достаточно, чтобы утолить жажду. И солдаты, полумертвые от жары и усталости, теперь начали понемногу приходить в себя.

Желая воспользоваться этим редким в пустынном месте даром природы, командиры спросили Красса, не возражает ли он, если армия здесь остановится и разобьет лагерь. Но Красс, подстрекаемый сыном, который так и рвался в бой, позволил отдохнуть всего лишь час, да и то приказал есть стоя, не покидая строй.

Затем, даже не дождавшись, пока все поедят, распорядился трогаться с места и повел армию не ровным шагом с небольшими остановками, как необходимо перед битвой, но быстрым форсированным маршем, и так до тех пор, пока они не столкнулись лицом к лицу с противником.

И вот враг, встречи с которым они так долго искали, был перед ними. Вначале он показался не столь грозным и многочисленным, как ожидали. Дело в том, что сурена укрыл основную ударную часть своей армии за первой линией и приказал накрыть все блестящие части вооружения тканями и шкурами.

Красс с ходу двинулся на врага, а когда оказался на расстоянии полета двух стрел, подал сигнал к атаке. Можно сказать, что это послужило сигналом не только римлянам, но и парфянам. В тот же миг поле заполнилось жутким гулом и наводящим трепет грохотом.

Равнина сотрясалась, и римляне, привыкшие к трубам и горнам, удивлялись — что может издавать столь кошмарные звуки? Время от времени до них доносилось нечто вроде рева диких зверей среди раскатов грома. Эти звуки издавали гигантские медные посудины, в которые варвары били молотками, обтянутыми кожей.

«Так как эти варвары, — писал Плутарх, — хорошо знали, что из всех чувств слух особенно легко приводит душу в замешательство, скорее всех других вызывает в ней страсти и лишает ее способности к здравому суждению».

Заслышав этот грохот, римляне остановились в растерянности, и тут парфяне, сорвав с доспехов покровы, начали рассредоточиваться по полю — издали они напоминали катящиеся огненные шары.

Впереди парфян находился сам сурена: в золотых доспехах, верхом на таком великолепном коне, что, казалось, он только что сошел с самого солнца. Римляне поняли, что время страшной битвы не на жизнь, а на смерть пришло. Однако они еще не имели представления, насколько грозен и коварен враг.

Парфяне наступали, издавая зверские крики, и атаковали римлян, размахивая пиками. Войско их казалось бессчетным, оно заполнило всю равнину.

Парфяне приблизились к воинам Красса на расстояние ста шагов, но, заметив глубину сомкнутого строя и зная стойкость и сплоченность римлян, образовавших нечто вроде сплошной стены с помощью плотно прижатых друг к другу щитов, повернули назад и исчезли. Римляне не поняли причины этого отступления. Но ясно было одно: так легко от врага не отделаться, следует ожидать какого-то нового маневра. И действительно, вскоре они увидели, как на расстоянии примерно в четверть лье впереди поднимается огромное кольцо из пыли, которое, постепенно сужаясь, подкатывается все ближе и ближе. В середине этой тучи искрился огонь, одновременно доносился раскатистый грохот — варвары продолжали бить ужасными молотками в свои медные посудины.

Красс понял: его хотят взять в кольцо.

Тогда он бросил в бой легковооруженную пехоту, приказав им разбить звенья этой цепи.

Было видно, как солдаты вступили в схватку, как они атакуют, а затем беспорядочно отступают… Многие возвращались с ранами на руках, ногах и теле, полученными от гигантских стрел пяти шагов в длину. Солдаты с ужасом заметили, что эти стрелы протыкают даже щиты и латы.

Парфяне остановились на расстоянии трехсот шагов от римлян. Неожиданно дневной свет померк из-за туч стрел, выпущенных в воздух, крики ужаса и боли вырвались одновременно из сотен грудей.

Смерть начала косить ряды римлян, нанося им неисчислимые потери.

XLI

В течение нескольких минут, показавшихся вечностью, парфяне продолжали выпускать стрелы со всех сторон, им даже не надо было целиться, поскольку римляне стояли очень плотно в боевом порядке, согласно приказу Красса. Так что каждая стрела достигала цели, поражая животрепещущую человеческую плоть.

Расправа была чудовищно жестокой.

Если бы римляне остались на месте, их скосили бы всех, словно траву; если бы попытались наступать, то наверняка разорвали бы звенья цепи. Тогда парфяне отступили бы, не желая прямого столкновения, и посылали бы свои стрелы с флангов, где римляне были меньше защищены.

Целая армия попала в огромный капкан.

У римлян оставалась лишь одна надежда, что парфяне отступят, как только у них закончатся стрелы. Но эта надежда оказалась напрасной. Верблюды, груженые стрелами, прошли вдоль рядов, и пустые чехлы вновь заполнились.

Тут Красс осознал всю глубину пропасти, в которую попал. Он спешно отправил гонца к своему сыну. У Публия была многочисленная конница, а также галлы, воевавшие полуобнаженными, быстроногие, как самые проворные скакуны. Нужно было во что бы то ни стало заставить врага принять рукопашный бой. Юноша, метавшийся словно тигр в клетке, только и ждал этого момента. Он взял тысячу триста всадников, тысячу из которых отправил с ним Цезарь, а также восемь когорт пехоты, наполовину из римлян, наполовину из галлов, и кинулся на парфян.

Те же, то ли не желая принимать прямой бой, то ли повинуясь приказу сурены, отступили.

— Бегут! — воскликнул Публий Красс.

— Бегут! — эхом отозвались его солдаты.

Конница вместе с пехотой начала преследовать врага. Возглавляли этих воинов, которые, пренебрегая смертью, рвались вперед, Цензорин и Магабакх, римлянин и варвар, друзья и сверстники Публия, причем, по словам Плутарха, один отличался выдающейся храбростью и силой, другой же был удостоен звания сенатора и уже успел прославиться как оратор.

Молодой полководец рассчитал правильно: пехота не отставала. Вероятно, этот бег по пустыне представлял собой изумительное по красоте зрелище, в нем участвовали и римская, и галльская конницы. Стройные галлы с длинными белокурыми волосами и обнаженной грудью, с непременной улыбкой на устах кидались навстречу опасности, дрались с врагом и падали, но не отступали ни на шаг.

Так в свое время храбро умирали они на другом краю света — под мечами солдат Цезаря погибло около шестидесяти тысяч галлов. Однако на сей раз больше умирали римляне, варвары же не сдавались.

Увидев, что их преследователи намного оторвались от основной части армии, парфяне остановились. Римляне тоже остановились, посчитав, что враг, заметив, как малочисленны их ряды, не откажется от рукопашной схватки.

Но случилось непредвиденное. Парфяне упорно не желали менять тактику боя. Лишь закованная в броню конница парфян приняла бой, но что могли поделать галлы и римляне, вооруженные длинными пиками и короткими мечами, против воинов, одетых в задубевшие шкуры и железные латы?

Парфянская конница окружила их со всех сторон. Волны горячего песка поднимались из-под копыт, и эта туча ослепляла и душила римлян.

Затем из сердцевины песчаной тучи начали вылетать ужасные стрелы, несущие смерть — и не быструю и тихую смерть, а медленную и мучительную.

По римлянам наносили удары, сами же они не видели, куда наносить ответные. Враг разил их, словно невидимыми разрядами молний. Солдаты кружили на месте, падали, вновь поднимались и с инстинктивным стремлением почувствовать поддержку смыкали ряды, сбиваясь плотнее, что превращало их в крайне удобную живую мишень.

Раненые валились на горячий песок, ломая стрелы, застрявшие в их телах, некоторые пытались вытащить стрелы или просили об этом своих товарищей. Они корчились от жуткой, невыносимой боли и выли, как воют на арене дикие звери, звуки эти ничуть не походили на крики и стоны раненых мужчин.

В разгар этого жуткого кровопролития, этой бойни Публий отдал приказ атаковать, но солдаты показывали ему приколотые к щитам руки, щиты, приколотые к телам, насквозь пробитые и пригвожденные к земле ноги — они уже не могли ни бежать, ни атаковать, а некоторые даже упасть.

Тогда он в одиночку бросился в атаку, отчаянно и безнадежно, несколько человек, оставшихся в живых и способных держать меч в руке, последовали за ним. Он пробился к тяжелой кавалерии парфян.

Но и тут римское оружие оказалось бессильным, оно не могло поразить лошадей и всадников, закованных в броню.

Галлы, на которых так надеялся Публий, были выше всяких похвал. Парфяне наносили жестокие удары этим людям с непокрытыми головами и обнаженной грудью, но галлы хватались за вражеские копья, сходились с парфянами врукопашную, сбрасывали их, стесненных тяжестью доспехов, с коней, душили голыми руками из-за невозможности убить по-другому. Многие пролезали под брюхо неприятельским коням, находили неприкрытые места, втыкали туда короткие свои мечи и вворачивали их до тех пор, пока животное не взмывало на дыбы от ужаса и боли, а потом падало, давя седока и окружающих, тесня и смешивая все и вся в кровавую кашу, наседая на других лошадей.

И над всем этим царили жажда, мучительная жажда и зной, которые изнуряли больше, чем раны, в первую очередь, конечно же, галлов, привыкших к широким и полноводным рекам с чистой водой. Они начали подумывать об отступлении.

Остатки людей, раненые, искалеченные, осмотрелись. Публий был трижды ранен, но еще держался на лошади, в боках которой торчало несколько стрел. Уцелевшие собрались вокруг него.

Неподалеку возвышался песчаный холм. Применяя обычную в таких случаях тактику, оставшиеся в живых отступили к этому холму. Лошадей привязали в центре, сами сгруппировались вокруг, сомкнули щиты и образовали нечто вроде стены. Они полагали, что таким образом им будет легче отражать атаки варваров.

Но они ошибались.

Известно, что на ровной местности находящиеся в первом ряду прикрывают собой второй ряд, второй — третий и так далее. Здесь же, напротив, люди, расположившиеся по склонам холма, возвышались друг над другом: второй ряд — над первым, третий — над вторым, а оказавшиеся позади — над всеми остальными, и, таким образом, все одинаково представляли собой удобную для варваров мишень.

Они быстро поняли допущенную ошибку, но исправлять ее было уже поздно.

Взоры солдат обратились к Публию, словно они хотели прочесть в его глазах проблеск надежды.

— Умрем! — ответил он.

Солдаты, понимая безвыходность положения, ответили:

— Умрем!

И стали ожидать удара врага, на который ничем не могли ответить.

Среди этих людей, чьи души уже были отданы в жертву богам преисподней, находились два грека, выходцы из города Карры, Иероним и Никомах. Они советовали Публию пробить себе путь в окружении и бежать в сторону города Ихны, что на реке Евфрат. Дорогу они знали. Стоит добраться до города, и они спасены — Ихны перешел на сторону римлян.

Публий огляделся.

Он увидел поле боя, сплошь устланное телами погибших и умирающих, большая часть воинов, окружавших его, тоже имела ранения, и вряд ли они могли последовать за ним.

— Нет, — сказал он грекам. — Я остаюсь.

— Но если останешься, смерти не миновать!

— Нет такой смерти, такой страшной смерти, убоявшись которой Публий покинул бы людей, умирающих рядом с ним. Сами же вы греки, а не римляне, так что бегите!

И протянув левую руку — правая оставалась неподвижной, пронзенная стрелой, — сделал им знак спасаться.

Греки пустили своих лошадей вскачь и исчезли в туче пыли, поднятой их копытами. Один из них спасся и добрался до Ихны, где рассказал, что произошло, как они покинули Публия и каковы были последние слова этого храброго и достойного юноши.

После того как греки умчались, Публий обернулся к окружавшим его воинам.

— Теперь нам ничего более не остается, как умереть, — сказал он. — И пусть каждый умрет, как может.

Поскольку Публий не мог убить себя — не позволяла раненая рука — он повернул в сторону оруженосца неприкрытый латами бок и приказал ему нанести удар мечом. Приказ был исполнен.

Публий испустил последний вздох и упал.

Цензорин умер подобным же образом.

Магабакх покончил с собой.

Большинство из оставшихся поступили так же — один убивал другого. Лишь несколько человек сдались в плен и поведали позже подробности этой жуткой истории.

Узнав от пленных, в каком ранге был Публий Красс, парфяне отрубили ему голову, наткнули ее на копье и двинулись в ту сторону, где остались основные силы римской армии.

XLII

Предпринятая Публием атака на парфян позволила римлянам немного перевести дух. Красс перегруппировал войско, которое хотя и сохранило свои ряды, но отступило теперь в сторону небольших холмов, образующих пусть и не слишком надежное, но все же прикрытие от яростных натисков парфянской конницы.

Взгляд Красса, преисполненный надежды, был неотступно обращен в ту сторону, куда скрылся его сын и откуда, как он надеялся, должен был вернуться.

Сам же Публий успел послать к отцу несколько гонцов, умоляя о помощи, но первые из них пали от парфянских стрел.

В самую критическую минуту Публий вновь отправил гонцов. Одному из них чудом удалось пробиться сквозь вражеские ряды, и, когда римляне уже собирались отступить в сторону холмов, он добрался до Красса. Видя, что к нему во весь опор мчится всадник, Красс остановился, поджидая его.

— Красс! — крикнул гонец. — Твой сын и его люди погибнут, если ты немедленно не вышлешь подмогу!

Затем, словно эти слова отняли у него последние силы, гонец рухнул с лошади на песок. На мгновение Красс растерялся, не зная, как поступить, затем чувства одержали верх и он приказал армии идти на выручку сыну.

Но не успел он сделать и ста шагов в указанном направлении, как со всех сторон раздались крики и одновременно с ними — оглушительный грохот барабанов, наводящий панический ужас. Римляне остановились, готовые принять бой.

Появились парфяне. Они быстро взяли римлян в кольцо, потом одна плотная группа приблизилась к центру. Впереди этой группы ехал человек, державший копье с наткнутой на него человеческой головой.

— Кто родители и какого рода человек, чью голову я привез? Говорят, что отца его зовут Крассом, но мы в это не верим: невозможно, чтобы столь благородный и доблестный юноша, от которого осталась теперь только голова, имел отцом столь малодушного воина и худшего из людей!

Римляне, увидев голову, тут же узнали Публия. Все они хранили скорбное молчание, все, кроме Красса, который издав болезненный стон, тут же прикрыл глаза щитом.

В тот же день римляне перевидали немало жестоких и страшных вещей, но никогда их сердца не сжимались так сильно от боли и ужаса. Самые отважные сердца содрогнулись, самые закаленные души усомнились, однако среди всеобщего трепета и отчаяния первым все же пришел в себя Красс-отец. Он обвел свое войско решительным и испытующим взором.

Затем, видя, что люди охвачены скорее болью и горем, нежели паникой, воскликнул:

— Римляне! Меня одного касается это горе! Великая судьба и слава Рима в ваших руках! Выше головы! И если есть в вас хоть сколько-нибудь жалости ко мне, отцу, потерявшему храбрейшего и лучшего из всех сыновей на свете, смените эту жалость на праведный гнев и направьте этот гнев против врага! Не смущайтесь тем, что случилось. Тот, кто стремится к великим делам, должен пройти через великие испытания! Много было пролито крови, когда Лукулл низвергнул Тиграна, а Сципион — Антиоха. Предки наши потеряли в Сицилии тысячи кораблей, в Италии — многих полководцев и воинов! Но ведь ни одно из этих поражений не помешало одолеть впоследствии врага!.. И знайте: римляне достигли невиданной силы, и государство их стало столь велико и могущественно не только по счастью или случайности, а благодаря непоколебимости, стойкости и отваге, с которой они преодолевали великие опасности. Вперед, солдаты! — добавил он. — В бой! И докажем этим варварам, что мы остаемся теми, кем являемся: римлянами, властителями мира!

И первый издал боевой клич.

Но этот клич солдаты поддержали еле-еле, отклик их был слаб и нестроен. Напротив, варвары ответили дружным хором — отчетливо, громко и решительно.

И началась битва.

Парфянская конница разделилась и атаковала с флангов, посылая свои чудовищные стрелы, которые слишком дорого обошлись римлянам. Одновременно авангард парфян двинулся с копьями наперевес, тесня римлян на относительно небольшом пространстве. Но к этим вооруженным копьями парфянам хотя бы можно было приблизиться.

Чтобы избежать гибели от стрел, некоторые римляне бросились на врага, но, не нанеся ему особого урона, вскоре погибли мучительной смертью от тяжких ран. Широкое железное острие копья пронзало и всадника, и лошадь. Были и такие удары, когда копье пробивало сразу двух человек.

Бой продолжался до наступления ночи.

Римлян было около тридцати тысяч, и, чтобы перебить такое количество людей, требовалось время. Парфяне отступили с криками:

— Красс! Красс! Даруем тебе эту ночь для оплакивания сына! Может, образумишься и предпочтешь сам прийти к Ороду, не дожидаясь, пока тебя приволокут силой!

Затем они раскинули поблизости свои шатры, словно охраняя пленных и лишая их таким образом надежды на побег.

Всю ночь в лагере парфян гремела музыка и шло веселье. В римском стане, напротив, стояла печальная тишина. Никто не думал о товарищах, каждый думал и оплакивал лишь самого себя.

Действительно, казалось невозможным избежать гибели, безропотно дожидаясь следующего дня. Ведь вместе с ним неминуемо должна была прийти смерть… Но не бросаться же среди ночи в бега через бескрайнюю пустыню!.. А если бежать, то как быть с ранеными? Нести с собой — они будут помехой, оставить — своими криками они дадут знать врагу о бегстве.

И хотя Красс был виновником всех свалившихся на них бед, воины хотели видеть его и слышать его голос. Все надеялись, что от высшего авторитета должно исходить самое мудрое решение. Красс должен был осветить всех лучом надежды.

Но он, закутавшись с головой, лежал в темноте в углу своей палатки — сам воплощенная безнадежность. Он пожертвовал жизнями тысяч людей только потому, что два человека стояли в Риме выше него — Помпей и Цезарь, пожертвовал, чтобы быть первым в славе. Теперь же он стал первым в бесчестье и несчастье.

Оба его легата, Октавий и Кассий, сделали все возможное, чтобы как-то ободрить его, но он наотрез отказался встать, и тогда они решили действовать самостоятельно.

Они созвали военный совет центурионов и командиров когорт, выслушали мнение каждого, и, когда выяснилось, что никто не хочет оставаться, решили, что необходимо прямо сейчас и без шума сниматься с места. Если сориентироваться правильно, то за пять часов ходу можно добраться до города Карры[307].

Командиру кавалерийского отряда, по имени Игнаций, вместе с тремястами всадниками было поручено обследовать местность. Он знал дорогу и отвечал головой, что поведет войско по верному пути. Вскочив в седло, Игнаций со своими людьми покинул лагерь.

Но тут произошло то, чего все так опасались: раненые поняли, что их бросают, и подняли крик и вой, да такой громкий, что весь лагерь пришел в страшное смятение.

Заслышав эти крики, те, что ушли ранее, подумали, что на римский лагерь напали парфяне и теперь догоняют их. Игнаций со своими всадниками галопом пустился наутек. К полуночи они добрались до Карры.

Но страх был так велик, что даже за крепостными стенами они не чувствовали себя в безопасности.

Поэтому Игнаций проскакал вдоль стены и крикнул караульным:

— Передайте вашему начальнику Колонию, что между Крассом и парфянами произошло большое сражение!

И, не сказав больше ни слова, проследовал со своими людьми дальше. Они перешли мост и отделились таким образом от врага рекой.

Колонию доложили о случившемся — повторили слова, брошенные мимоходом, казалось, уже не человеком, а призраком.

Тот понял, что сообщение исходит от дезертиров.

Тогда он приказал солдатам спешно вооружиться, открыл ворота крепости и прошел не одно лье в том направлении, откуда, по его предположению, должны были появиться остатки разбитого войска Красса.

XLIII

Парфяне заметили, что римляне отступают, но решили не преследовать их. Давно замечено, что многие народы испытывают какое-то особое благоговение перед ночью. Возможно, это просто связано со страхом… Во время отступления Наполеона из России казаки долгое время не нападали на его армию в ночное время. Только с утра они начинали идти по следу, оставленному французами, и шли до тех пор, пока не настигали их.

Так произошло и с Крассом.

С наступлением дня парфяне приблизились к его лагерю, ворвались в него и перебили около четырех тысяч раненых, которых римляне не могли забрать с собой. Кроме того, конница захватила в плен множество беглецов, заблудившихся на равнине в ночное время.

Легат Варгунтей тоже заблудился с четырьмя своими когортами. Видя, что их окружают, римляне отступили к холму. Там, так и не сделав ни шагу вперед, ни шагу назад, чтобы атаковать или спастись бегством, они были полностью истреблены. Лишь двадцать человек в порыве отчаяния, обнажив мечи, бросились на варваров. И парфяне, то ли от неожиданности, то ли дивясь их мужеству, дали этим воинам спокойно уйти. Эти двадцать солдат благополучно добрались до Карры, их никто не атаковал и никто не останавливал на всем пути.

Красс и основная часть его армии двинулись следом за Игнацием и около четырех часов утра встретились с отрядом Колония, спешившим им навстречу. Так что Колоний приютил в своей крепости и полководца, и остатки его войска.

Сурена не знал, какой дорогой ушел Красс, он ошибочно полагал, что в крепости нашло убежище лишь немного беглецов и что Красс со своим войском скрылся в неизвестном направлении.

Он никак не мог решить, штурмовать ли ему крепость, в которой находились в основном мирные жители да несколько отрядов римлян, или идти по следу Красса. Однако перед тем как принять окончательное решение, он хотел убедиться, что Красса в городе нет. Поэтому он подослал к крепостным стенам гонца, говорившего как по-латыни, так и по-парфянски.

Человек приблизился к стене. Он должен был говорить с самим Крассом, а если его нет, то с Кассием.

На оклик караульного, он ответил, что он гонец сурены и что у него послание к военачальнику.

О гонце доложили Крассу.

Ему посоветовали не показываться, мотивируя тем, что парфяне — самые коварные из всех варваров, но Красс не послушал. Не предполагая, что может произойти худшее, он увидел в этом предложении возможность спасти свою армию.

Наперекор всем уговорам Красс поднялся на крепостную стену. Кассий последовал за ним. Посланник сурены сообщил, что властелин его желает иметь с Крассом личную беседу.

Пока шли переговоры, прибыло еще несколько парянских всадников, знавших в лицо и Красса, и Кассия, ни воочию убедились, что римский полководец и его легат находятся в крепости. И сообщили об этом гонцу.

Тогда тот сказал, что сурена готов заключить с римлянами перемирие и позволить им беспрепятственно уйти, если они дружелюбно отнесутся к их царю и подпишут с ним союзнический договор, после чего покинут Месопотамию.

— Сурена уверен, — добавил гонец, — что такое решение будет выгодным для обеих сторон. И для римлян, и для парфян. Все лучше, чем драться не на жизнь, а на смерть.

Все это время он обращался только к Кассию, и только Кассий отвечал. Затем Кассий обернулся к Крассу, ожидая решения. Красс дал понять, что он согласен.

Итак, он согласился встретиться с суреной и спросил о месте и времени встречи. Гонец обещал, что на оба вопроса он ответит в течение дня. Затем он вернулся к сурене и передал тому, что Красс и Кассий вовсе не убежали, а находятся в Каррах.

Жители этого города, занятого римлянами, испытывали к ним далеко не самые дружественные чувства. Поэтому сурена и не думал скрывать свои намерения.

На следующий день, с утра пораньше он привел к стенам крепости парфян, которые дерзко кричали римлянам:

— Если хотите спастись, если вам так дорога ваша шкура, что вы доказали бегством при столкновении с нашими доблестными воинами — так и быть, получите все это! Но только в том случае, если выдадите нам Красса и Кассия, закованных в кандалы!

Римляне, потрясенные дерзостью и коварством врага, понимали, что доверять жителям города нельзя, каждый камень его таил в себе предательство.

Красс решил немного приободрить своих воинов: он говорил им об Артабазе[308], о помощи со стороны армян, которой он пренебрег во время наступления и в которой так нуждался теперь. Но римляне лишь недоверчиво качали головами и твердили, что можно надеяться только на самих себя и что их спасение — в отступлении. В заключение они посоветовали Крассу, воспользовавшись наступлением ночи, покинуть город и бежать — чем дальше, тем лучше.

Красс уже был склонен согласиться с мнением своих боевых товарищей, но понимал, что план этот должен храниться в строгой тайне — стоит хоть одному из местных жителей узнать о нем, и об этом тотчас же сообщат сурене.

К тому же необходим был надежный проводник. Красс решил выбрать его сам — и тут ему не повезло снова! Он выбрал некоего Андромаха, оказавшегося шпионом парфян.

Ясно одно: Красс стал жертвой богов преисподней.

И, естественно, очень скоро парфяне во всех деталях знали о намерении Красса. Впрочем, сначала казалось, что на них это не произвело ни малейшего впечатления.

Римляне вышли из Карры совершенно бесшумно; со стороны парфянского лагеря тоже не доносилось ни звука. Словно враг вовсе не ведал об отступлении. Но сурена прекрасно знал, что римлян ведет Андромах, а потому нисколько не сомневался, что настигнет их в нужный час в нужном месте.

Казалось, проводник ведет римлян по дороге, удаляющейся от города. На самом же деле они бродили по кругу. Проводнику удалось сбить римлян с хорошей дороги и завести в болотистую, сильно пересеченную местность, изрытую какими-то бесконечными рвами. Однако частая смена маршрута и странное поведение проводника вскоре подсказали римлянам, что их ввели в заблуждение и что теперь они находятся близко к врагу. Римляне стали поговаривать, что Андромах — предатель, и отказались следовать за ним.

Кассий твердо стоят на своем, обвиняя Андромаха, и, возможно, даже убил бы предателя, если бы того не взят под защиту Красс. Тогда Кассий оставил Красса и с пятьюстами всадниками вернулся в Карры. Там он взял проводников-арабов, но поскольку те советовали ему выждать, пока луна не перейдет в созвездие Скорпиона, сказал им:

— Мне нет дела до Скорпиона! Меня интересует Стрелец. Его надо бояться! В путь!

И они пустили лошадей вскачь в сторону Ассирии. Таким образом от Красса отделилась еще одна большая часть войска.

Под предводительством верных проводников они достигли гористой местности невдалеке от реки Тигр, которая называлась Синнаками. Римлян было около пяти тысяч, а командовал ими известный своей доблестью легат Октавий.

Красса же не покидал злой гений: сначала того гения звали Ариамнесом, теперь Андромахом.

День застиг его в труднопроходимой местности, среди болот и рвов. Только тут он начал понимать, что пахнет предательством. Приставив к горлу Андромаха меч, он приказал ему вести их в нужном направлении. Тот с неохотой согласился. После утомительного марша они вышли на широкую дорогу.

У Красса было четыре или пять когорт, около сотни всадников и пять ликторов. К ним начали присоединяться заблудившиеся римские воины, но тут впереди появился враг.

Красс поднялся на холм и оттуда увидел на расстоянии примерно половины лье другой холм, сплошь усыпанный людьми, оружие их блестело, отражая солнце. Оказалось, второй холм захватили люди Октавия.

Это была последняя надежда.

Парфяне тем временем направились прямиком к Крассу, словно точно знали, где находится полководец, и начали атаку.

XLIV

Известно, как атакуют парфяне.

Но на сей раз атаковали не только они. Октавий, которого они сначала не хотели трогать, увидев своего полководца в опасности, призвал добровольцев поспешить ему на помощь.

Сначала откликнулись пятьсот человек, затем вслед помчались и остальные четыре с половиной тысячи. Словно стальная лавина обрушились они с холма, отбросили врага и соединились с армией Красса.

Затем, разместив Красса в центре, прикрыли его своими телами и щитами и начали кричать врагу:

— Можете теперь метать свои стрелы сколько хотите! Но только нет такой парфянской стрелы, которая коснулась бы Красса прежде, чем все мы умрем, сражаясь за него!

И так, стоя плечом к плечу, эта неуязвимая благодаря щитам армия начала отступать.

Сурена с беспокойством отметил, что вокруг Красса остались лишь люди со щитами — большинство легковооруженных солдат было уже перебито. Щиты, конечно, не могли полностью оградить от стрел, но значительно смягчали смертоносную силу удара. Сгруппированные таким образом римляне напоминали огромную черепаху с железным панцирем, которая, хотя и медленно, но все же двигалась, приближаясь к гористой местности. Он понимал, что там его кавалерия, основная ударная сила, будет бесполезна, он чувствовал, что боевой дух парфян падает, и не сомневался в том, что если с наступлением темноты римляне покинут равнину, они будут недосягаемы.

Тогда варвар вновь прибег к хитрости, которая всегда выручала его не меньше, чем сила и храбрость. Он позволил вырваться из плена нескольким римским солдатам и для вящей убедительности даже выслал погоню. По приказу сурены парфяне в присутствии военнопленных специально вели разговоры о том, что, мол, римляне ошибаются, думая, будто царь Ород хочет их уничтожить; напротив, ему противна непримиримая вражда, и он желает великодушно обойтись с Крассом, завоевать его дружбу, и если бы Красс сдался, то к нему и его солдатам отнеслись бы самым гуманным образом.

Пленные, сбежав от преследователей и их стрел, добрались до своих товарищей, которым обо всем рассказали. Их привели к Крассу — они повторили ему историю, придуманную суреной.

Тот внимательно следил за ними и, увидев, что они благополучно добрались до своих и в римском лагере поднялось волнение, тут же остановил атаку.

Затем спустил тетиву лука, в сопровождении своих воинов приблизился к Крассу и, протянув правую руку, сделал знак, что хочет говорить.

Видя этот демонстративно мирный жест, римляне тут же смолкли и услышали голос парфянского полководца:

— Римляне! Царь заставил вас испытать его мощь и силу не потому, что хотел того, но потому, что вы вторглись в его страну. Сейчас же, отпуская вас на родину целыми и невредимыми, он хочет доказать тем самым добрые свои намерения, он вовсе не желает препятствовать вашему спасению!

Поскольку эти слова служили подтверждением тому, что сообщили сбежавшие пленные, римляне восприняли их с радостью и доверием. Лишь Красс недоверчиво покачал головой. От всех переговоров, которые были v него до сих пор с парфянами, он терпел лишь беды, это были не более чем уловки и наглый обман. И сейчас он не видел причин, по которым парфяне вдруг изменили бы своему обычаю.

Итак, он не поверил и начал совещаться с командирами, будучи твердо убежден, что надо отказаться от любых предложений, сколь заманчивыми они ни казались бы. Главное — продолжить отступление к горам, причем без промедления.

Но тут крики солдат прервали их совещание. Они тоже посовещались между собой и решили, что их полководец должен пойти к сурене — ведь тот первым протянул ему руку — и принять высказанные парфянским главнокомандующим предложения.

Красс было воспротивился, но их уговоры перешли в настойчивые требования. Крики и оскорбления зазвучали громче. И все они были обращены к Крассу. Солдаты обзывали Красса предателем и трусом, обвиняли в том, что он бросает их в бой против того, с кем даже не решается вступить в переговоры, хотя эти люди пришли к ним безоружными.

Красс пытался переубедить их, просил выждать хотя бы один день, обещая, что послезавтра все они будут уже в горах, в полной безопасности. Но люди отчаялись и потеряли всякую надежду, силы их были на исходе, и никто уже ни во что не верил. Они начали бряцать оружием, мешая Крассу говорить, и перешли от оскорблений к угрозам — и это они, еще недавно твердившие, что до их полководца не долетит ни одна стрела прежде, чем все они умрут, сражаясь за него! Они кричали, что если сейчас же, немедленно Красс не пойдет к сурене, они сами сдадут его парфянам. Луч надежды затмил их разум, свел с ума.

Наконец Красс согласился сделать то, о чем просила его армия, но прежде чем отправиться к парфянам, обратился к солдатам со следующими словами:

— Октавий, Петроний и все присутствующие здесь командиры! Вы видите, что я вынужден идти. Сами понимаете, какой позор и насилие мне приходится терпеть. И если вам удастся спастись, забудьте, как отнеслись ко мне сейчас мои солдаты! Рассказывайте всем, что Красс погиб, не преданный своими согражданами, но обманутый врагом!

И с этими словами он спустился с холма.

Тут Октавий и Петронии устыдились, что позволили своему военачальнику пойти одному, и двинулись за ним. Ликторы Красса, понимающие, что долг их — не покидать своего командира, тоже поспешили встать рядом с ним.

Но Красс отослал их обратно.

— Если речь идет о переговорах, — сказал он, — то достаточно меня одного. Если же придется умереть, то тоже достаточно меня одного.

Он хотел отослать обратно и Петрония с Октавием, но те решительно отказались покинуть его, так же поступили еще пять-шесть римлян, пожелавших разделить участь своего полководца, каковой бы она ни оказалась.

Трое парфян двинулись им навстречу. Позади, шагах в пяти-шести шел небольшой эскорт. Сначала обратились к Крассу двое полуэллинов, словно еще с времен Синона[309] в любом предательстве непременно должен участвовать грек.

Узнав Красса в лицо, они торопливо спешились, почтительно поклонились и обратились к нему с просьбой выслать вперед несколько человек, чтобы те могли воочию убедиться, что сам сурена идет им навстречу — без оружия и доспехов.

— Если бы я хоть сколько-нибудь заботился о сохранении своей жизни, — ответил им Красс на том же языке, — то не отдался бы в ваши руки!

Все же он остановился и послал вперед двух братьев Росциев узнать, сколько человек идет из парфянского лагеря на переговоры и в каких условиях должна состояться встреча.

Однако сурена схватил обоих братьев, затем, быстро преодолев расстояние, подъехал на коне вместе со своими приближенными к римлянам. И, увидев Красса, воскликнул:

— Что я вижу?! Мы верхом, а римский император идет пешком? Коня ему! Быстро коня!

— Не надо! — ответил Красс. — Так как речь идет о договоре между нами, лучше уж прямо здесь обсудить все условия.

Сурена поспешил ответить:

— Конечно же, разумеется! С этого момента существует договор, но он еще не подписан, — добавил он со злобной усмешкой. — Вы, римляне, плохо помните о договорах, коли они не скреплены вашей печатью!

И он протянул руку Крассу.

Тот тоже протянул руку и одновременно приказал подвести ему коня.

— Зачем тебе именно твой конь? — спросил сурена. — Думаешь, у нас нет лошадей? Вот, царь дарит тебе!

И он указал на великолепного скакуна с золотой уздечкой, покрытого дорогой попоной. В ту же секунду всадники подхватили Красса и усадили в седло, а затем окружили со всех сторон и начали подгонять коня ударами.

Стало очевидным, что они намерены выкрасть Красса.

XLV

Первым спохватился Октавий, он почуял предательство и попытался воспротивиться. В отчаянии оглядел он тех, кто окружил Красса, безуспешно пытаясь отыскать среди них хоть кого-нибудь, на кого можно было положиться. Но все ухмылялись, а на лице сурены сияла откровенно торжествующая улыбка. Он был отвратителен со своими накрашенными бровями, подведенными глазами, нарумяненным, словно у женщины, лицом.

Октавий схватил поводья, и конь Красса остановился.

— Полководец дальше не поедет!

Но сурена стегнул луком коня Красса, тот встал на дыбы и вырвался из рук Октавия.

Несколько римлян, сопровождавших Красса, поняли намерение Октавия — они растолкали парфян, пытавшихся оттеснить их, и, окружив лошадь Красса, заявили: — Мы поедем рядом с нашим полководцем! Возникла сумятица, посыпались удары. В этот миг Октавий выхватил меч и, видя, что один из всадников вновь схватил скакуна Красса за поводья, убил его одним ударом. Одновременно с этим Петроний, которому тоже предоставили коня, получив сильный удар по доспехам, свалился на землю. Октавий нагнулся, чтобы помочь ему подняться, но в этот момент ему нанесли смертельный удар в спину.

Петроний был убит прежде, чем успел подняться.

Тут же пал и Красс.

Убили его случайно или преднамеренно?.. Неизвестно.

Не успел он упасть на землю, как к нему подскочил парфянин по имени Эксатр и сначала отсек голову, а затем — правую руку.

Вся эта трагедия произошла мгновенно — словно молния сверкнула и тут же исчезла в небесах.

Солдаты, оставшиеся на холме, находились слишком далеко, чтобы видеть все подробности, те же, кто отправился с Крассом, были перебиты почти одновременно.

Лишь трое или четверо, пользуясь сумятицей, смогли ускользнуть и сломя голову помчались к спасительному холму — с уверенностью можно сказать, что, убегая, назад они не оглядывались.

Сурена, оставив тело Красса на земле, с любопытством разглядывал его голову и отсеченную руку, на которой все еще оставался перстень главнокомандующего, затем велел Силлаку, одному из парфянских военачальников, забрать трофеи.

После чего подъехал к холму, где стояли римляне, и прокричал что было сил:

— Римляне, война для вас закончилась! Царь держал зло только на вашего полководца, ведь не вы, а он хотел войны! Так что можете спокойно спускаться, кто придет к нам добровольно, останется в живых!

Часть армии поверила ему и сдалась. Часть осталась на месте. И ночью, уже без своего главнокомандующего остатки римских легионов растворились в горах. Случилось так, что солдатам, трусливо разбежавшимся по округе, повезло больше других. Полутора или двум тысячам их них удалось перейти границу; те же, кто сдался, так никогда ее больше и не увидели — их всех до одного перебили парфяне.

Плутарх писал: «Говорят, что погибло здесь двадцать тысяч, а в плен было взято десять тысяч человек».

Но так как пленные не вернулись, то и их можно отнести к числу погибших.

Перейдем к эпилогу этой ужасной трагедии, о которой мы, возможно, слишком долго говорили, ибо трудно упоминать вскользь о столь драматичном событии.

Пока в Месопотамии шла война, в нескольких лье от Карры Ород заключил мир с Артабазом. По условиям договора сестра Артабаза должна была стать женой Пакора, сына Орода. Так что пока в Месопотамии лилась кровь галлов и римлян, в столице Армении был праздник. Торжества по случаю бракосочетания в основном состояли из спектаклей в стиле древнегреческого театра — хотя Ород и был варваром, он немного говорил по-латыни и прекрасно по-гречески, а Артабаз, царь и писатель, как царь творил историю, а как писатель — трагедии.

Однажды вечером, после того как праздничные столы были отодвинуты, а трагический актер из Тралл[310] Ясон пел к удовольствию зрителей партию Агавы из «Вакханок» Еврипида, послышался громкий стук в ворота дворца. Артабаз послал посмотреть, кто стучит.

К воротам немедленно отправился воин и, столь же быстро вернувшись, доложил, что прибыл некий парфянин по имени Силлак и принес добрые вести из Месопотамии царю Ороду.

Царь Ород знал Силлака как одного из приближенных сурены, к тому же Силлак занимал весьма высокий пост в империи. Кивнув в знак согласия, Артабаз приказал впустить Силлака.

Тот начал бить поклоны, затем поднялся и, опустив подол накидки, бросил к ногам царя голову и руку Красса.

Ород тут же все понял, а остальные присутствовавшие на празднике парфяне разразились аплодисментами и восторженными криками. Царь пригласил Силлака возлечь рядом с ним.

В свою очередь Ясон, исполнявший, как мы уже говорили, роль Агавы и дошедший до сцены между Кадмием и Агавой, в которой последний держит в руке голову Пенфея, полагая в своем безумии, что это голова льва, так вот, этот самый Ясон, отдав голову Пенфея участнику хора и взяв голову Красса, начал говорить, словно продолжая роль Агавы, но указывая на трофей:

— С гор несу я для тирса[311]

Охоты счастливой трофей

— В сети плененного льва…

Монолог был произнесен весьма эмоционально.

Затем начался диалог с хором, который спрашивал его:

— Кто же нанес ему смертоносный удар?

Тут с места вскочил Эксатр, кинулся к Ясону, вырвал голову у него из рук и ответил стихами Еврипида:

— Это я! Это я! Это мой подвиг!

И действительно, вспомним, что именно он убил Красса и отсек ему голову и руку. Это неожиданное выступление дополнило праздник, странный праздник, на котором спелись цивилизация и варварство, реальная и искусственная трагедии.

Ород распорядился дать по таланту обоим — и Ясону, и Эксатру.

Так завершилась великая и безумная авантюра Красса. И таким образом из-за смерти одного из участников распался первый триумвират.

В нескольких словах упомянем, что произошло с остальными действующими лицами этой драмы.

Сурена был убит по приказу Орода. Благодаря победе над Крассом он достиг большей славы, чем сам царь; Ород свалил его, как валят огромный дуб, отбрасывающий слишком густую тень.

Пакор, сын царя, женившийся на сестре Артабаза и видевший голову и руку Красса, так своеобразно украсившие его свадьбу, вскоре был побежден и убит в большом сражении с римлянами.

Ород заболел водянкой, болезнь считали смертельной. Его второй сын, Фраат, сочтя, что отец умирает слишком долго, дал ему яд, чтобы не мучился.

«Но так случилось, — пишет Плутарх, — что яд подействовал как лекарство от неизвестной болезни, которой болел Ород, и вышел вместе с водой».

В результате, по словам Плутарха, Ороду полегчало. Тогда Фраат выбрал самый короткий и верный путь — задушил своего отца.

XLVI

Вернемся, однако, к Помпею и Катону, затем бросим взгляд в сторону Галлии и посмотрим, что там делает Цезарь.

Катон продолжал удивлять всех своей эксцентричностью, но имея массу привилегий, так и не смог стать консулом. Он выставил свою кандидатуру, но проиграл.

Впрочем, упоминать об этом вскользь нельзя — когда речь идет о таком человеке, как Катон, необходимо все же объяснить, почему его не избрали.

Вспомним, что говорил Катон Помпею о Цезаре. Необходимо также отметить, что Цезарь весьма серьезно отнесся к пророческим словам Катона. Только он один возвысился в эти столь тяжелые для всех времена. Благодаря удачному стечению обстоятельств он был избавлен от всех ничтожных интриг и схваток на Форуме, которые в течение шести лет только ослабляли Помпея; он был свободен от них и вел свою войну, серьезную и важную. Война требует честности и ответственности, она способна поднять человека до тех высот, которых он в силах достичь.

Кем был на Форуме Цезарь? Трибуном, менее популярным, чем Клодий, менее энергичным, чем Катилина, с менее безупречной репутацией, чем у братьев Гракхов.

К его магии славы, самой блистательной и ослепляющей из всех магий, добавлялись ловкость и изощренный подкуп — две важные составляющие деятельности Цезаря.

Катон, казалось, не замечал выдающихся побед, одержанных Цезарем в Галлии, он, скорее, пугался дороги, которую тот пробивал себе к Риму.

Для Катона существовал только один способ помешать наступлению Цезаря на Республику: быть самому избранным консулом в Риме, только тогда он мог бы противостоять Цезарю, императору Галлии.

И вот он выставил свою кандидатуру.

Он добился, чтобы Сенат издал декрет, согласно которому кандидаты должны были лично обращаться к народу, не поручая это никому другому.

Таким путем довольно трудно добиться успеха. Да и на деле Катон был кандидатом средней величины.

«С другой стороны, — пишет Плутарх с некоторой наивностью, — народ был недоволен, что его лишают обещанного жалованья».

Катону не удалось победить на этих выборах. В те времена в Риме существовал обычай: в случае провала на выборах проигравший должен был запереться в своем доме на несколько дней и провести эти дни с семьей и друзьями в печали и трауре.

Катон поступил иначе…

Жил тогда в Риме некто Фавоний, друг и последователь Катона; таковым, по словам Деметрия Фалерона[312], являлся Аполлодор[313] для Сократа[314].

Не обращая внимания на поражение, Катон решил помочь Фавонию на выборах в эдилы, когда тот выставил свою кандидатуру без каких-либо шансов на успех. Заметив, что все подписи в выборных документах подделаны, причем одной рукой, Катон раскрыл подлог и, обратившись к трибунам, аннулировал выборы.

Фавоний позже был избран в эдилы. Во время своего правления он устроил ряд спектаклей, после которых дарил актерам венки из оливковых ветвей, как это делалось в Олимпии, а не золотые венки, как это было принято в Риме. В качестве даров он не выставлял дорогих вещей, но давал римлянам кружки с вином, свинину, инжир, огурцы, охапки хвороста, а грекам — лук-порей, салат-латук, репу и груши.

Греки, будучи людьми высокого духа, ели репу, лук-порей и посмеивались. Римляне, обладая крепким желудком, ели свинину, инжир и приговаривали:

— Странный все же человек этот Катон!

Благодаря этой странности в Риме вскоре вошли в моду игры Фавония. Народ начал собираться толпами, чтобы получить пучок лука или вязанку хвороста.

Катон же, вместо того, чтобы сидеть дома и скорбеть, сам возлагал венки из оливковых ветвей на головы певцам и лично раздавал лук и огурцы. Народ видел в нем торговца овощами. Находясь в толпе, Фавоний аплодировал Катону вместе со всеми.

В это самое время и произошли события, участниками которых были Милон и Клодий, вследствие чего Помпея временно назначили единоличным консулом.

Сначала Катон воспротивился этому назначению. Как известно, Катон всегда всему противился. Но тут два события наложились одно на другое и, по мнению Катона, должны были оказаться фатальными для свободы. Юлия, жена Помпея, умерла, как мы уже говорили; Красс потерпел поражение и был убит.

Смерть Юлии разрывала родственную связь между тестем и зятем — Юлия служила как бы связующими звеном между Цезарем и Помпеем.

Страх, который внушал Красс Цезарю и Помпею, заставлял придерживаться условий договора. Но, когда смерть унесла одного из потенциальных противников, который, если не гениальностью, то богатством своим мог бороться против любого из них, реальность стала такова: два соперника сошлись лицом к лицу, готовые наброситься друг на друга.

Но Катон не любил Помпея и ненавидел Цезаря. Катон не забыл, что Цезарь написал книгу «Против Катона», в которой обвинял его и за то, что он просеял через сито пепел своего брата, чтобы собрать золото, и за то, что уступил свою молодую жену Гортензию в надежде, что позже возьмет ее обратно состарившейся, но разбогатевшей, что в действительности Катон и сделал.

В ожидании событий Катон впал в апатию и безнадежность.

Чего же добивались Цезарь и Помпей, считавшие, что мир слишком тесен для них двоих?

Боги поделили мир между собой: Юпитеру — небо, Нептуну — море, Плутону — подземное царство — и после раздела успокоились, хотя и были всесильны. Этим же двоим, Цезарю и Помпею, не хватило при разделе Римской империи.

XLVII

Больше всего страшила Катона странная популярность, которой пользовался Цезарь в Риме, находясь так далеко от него. С востока шли вести о поражении Красса, с запада же поступали известия о все новых победах Цезаря. Так, однажды узнали, что Цезарь пошел против германцев, с которыми римляне были в мире, а затем — что он разгромил их, перебив около трех тысяч человек. Узнав эту новость, народ ликовал и потребовал публично вознести хвалу богам.

Катон же, напротив, возмутился, считая, что Цезарь совершил неправедный поступок, пойдя войной на народ, с которым римляне состояли в мире, и потребовал, чтобы Цезаря выдали германцам — пусть они делают с ним, что хотят. Необходимо принести жертву богам, отблагодарить их за то, что не вся армия заразилась безумием полководца, и примерно наказать его, чтобы не навлечь на себя гнев богов и чтобы на Рим не упала тень святотатства.

Само собой понятно, что предложение Катона было отвергнуто.

Находясь в далекой Галлии, Цезарь узнал о намерениях Катона и в одном из писем, адресованных Сенату, излил на него поток оскорблений и обвинений. В частности, речь шла о тех пресловутых реестрах, списках кипрских ценностей, один из которых утонул, а другой сгорел. Они, разумеется, стали главным аргументом в нападках Цезаря на Катона. Что же касается ненависти Катона к Помпею, то Цезарь делал следующее предположение: возможно, она вызвана тем, что Помпей отверг дочь Катона.

На эти обвинения Катон ответил, что пресловутые реестры мало что стоили сами по себе и, в конечном счете, неважно, утеряны они или нет. Но сам он за всю свою жизнь не получил от Республики ни лошади, ни солдата, ни корабля, хотя привез с Кипра больше всех золота и серебра, больше, чем Помпей после всех его войн вместе взятых, после всех его триумфов и после того, как он перебаламутил весь мир. Что же касается нежелания Помпея стать тестем Катона, то, напротив, это он, Катон, отказывается иметь такого зятя, и не потому, что считает Помпея недостойным породниться с ним, но потому, что считает принципы Помпея не соответствующими его принципам.

Назначенный единоличным консулом Помпей, как мы уже говорили, установил порядок и осудил Милона, несмотря на то, что Милон был его человеком и оказал ему много услуг, и не только ему, уничтожив Клодия. Покой и мир, изгнанные прежде из Рима, подобно Цезарю, вернулись, и вернулись с триумфом.

Цицерон называл консулат Помпея непрочным. К чему же, по его мнению, это могло привести? По меньшей мере — к диктатуре. Или к царствованию, что еще хуже.

Действительно, слово «царь» так возмущало римлян, что было бы настоящим безумием даже произносить его. Но под маской диктатуры оно не так сильно пугало и не так отталкивало. Еще была свежа в памяти диктатура Суллы, но диктатура Суллы была диктатурой аристократии, и весь нобилитет, особенно все патриции Рима, считали, что такая диктатура предпочтительнее трибунала братьев Гракхов или Клодия.

Отсюда и вывод: Помпей решил, что достаточно силен, чтобы предпринять попытку установить диктатуру. В Риме тайно распространялось мнение, будто Помпей в нынешнем своем положении не может совершить тех добрых дел, которые намеревался совершить, а также не в силах искоренить зло и насилие, которых все так страшатся.

Высказав все это, люди с сожалением покачивали головами, словно только что пришли к заключению, что другого выхода, кроме как принять самые решительные меры, нет, а затем добавляли:

— Сколь ни печально в этом сознаваться, но сейчас нужен диктатор.

Слова эти произносились повсюду, причем не только шепотом, но и вполголоса.

— Да, конечно, нужен диктатор! Диктатор просто необходим!

Затем добавляли:

— Если уж быть честными до конца, то только Помпей мог бы им стать.

Катон, подобно всем остальным, слышал эти разговоры и возвращался домой в полной ярости.

В конце концов нашелся человек, взявший на себя смелость сформулировать эту так называемую «необходимость» для Республики, — трибун Луций. Он публично предложил избрать Помпея диктатором.

Но тут Катон поднялся на трибуну и так сурово осудил его, что Луций едва не потерял кресло трибуна. Видя это поражение, выступили многие друзья Помпея, заявившие, что даже если бы Помпею и предложили диктатуру, то он, непременно, отказался бы.

— Прекрасно! — заметил Катон. — Вы говорите от себя лично или от имени Помпея?

— Мы говорим от имени Помпея, — ответили они.

— Хорошо, — сказал Катон. — У Помпея есть прекрасная возможность доказать свою искренность и преданность: у него достаточно власти и влияния, чтобы установить в Риме законность, поддержав выборы двух консулов.

Так и было доложено Помпею.

На другой день Помпей явился на Форум и обратился к народу:

— Граждане, я всегда получал все должности быстрее, чем на то надеялся и сдавал свои полномочия скорее, чем кто-либо ожидал. Чего хочет Катон? Я сделаю так, как он хочет!

Катон потребовал, чтобы с помощью Помпея были избраны два консула, по возможности, без каких-либо волнений.

Многие выставили свои кандидатуры. Избраны были Домиций и Мессала. Домиций был человеком, на которого столь часто и незаслуженно нападал Помпей и чей дом он окружил, когда тот был избран консулом вместе с Крассом.

Затем Помпей публично отказался от власти и удалился, точнее, сделал вид, что удалился, и замкнулся на проблемах своей частной жизни.

Отчего же столь внезапно возникло у него стремление к уединению?

Со смерти Юлии прошло два года, и Помпей снова влюбился. В кого же он влюбился? В прелестную женщину, очень известную в Риме — дочь Метелла Сципиона и вдову Публия Красса. Звали ее Корнелией.

Она, действительно, была очень красива, изысканна, начитанна, прекрасно разбиралась в литературе, хорошо знала музыку, играла на лире, однако это не помешало ей изучить еще и геометрию, а в свободное время читать философов. Она была той, кого в наше время во Франции называют «литературной женщиной», а в Англии — «синим чулком».

Брак этот озадачил всех мало-мальски думающих римлян. Помпею в то время было уже пятьдесят три года, а ей всего девятнадцать — возраст младшего из детей Помпея.

Республиканцы, осуждая его за это увлечение, твердили, что на сей раз Помпей пренебрег интересами государства и окончательно забыл о серьезности положения в Республике. При новых консулах волнения вспыхнули снова.

Чем же занимался Помпей во время бурных схваток на Форуме, которые разгорались там с такой же яростью, как и во времена Клодия с Милоном? Он, окруженный морем цветов, делал жертвоприношения и праздновал свою свадьбу.

За что же Катон подверг нападкам Помпея в бытность того консулом? Может, это больше было нужно Цицерону? Ведь в Риме все шло гладко, пока единоличным консулом был Помпей.

Но когда закончились полномочия Мессалы и Домиция — до конца срока они не продержались — все порядочные люди Рима придерживались мнения, что Помпей должен стать диктатором. Учтите, из-за того, что Катон все время находился в оппозиции, его считали не слишком надежным человеком.

Итак, Помпею предлагали диктатуру. Но вот на трибуну поднялся Бибул. Помните Бибула? Он был зятем Катона. Итак, Бибул поднялся на трибуну. Все ожидали яростных нападок на Помпея. Не тут-то было: Бибул предложил снова избрать Помпея единоличным консулом. Ему предоставлялась очень большая власть, почетная должность, однако он был ограничен в своих действиях существующими законами.

— Таким образом, — говорил Бибул, — Республика преодолеет хаос, а мы станем рабами лучшего из мужей.

В устах Бибула это мнение прозвучало несколько странно.

Тут поднялся Катон. Все полагали, что он начнет метать громы и молнии против всех и даже своего зятя, как это было всегда. Однако ничего подобного не случилось. К великому удивлению собравшихся, все услышали из уст Катона следующие слова, произнесенные в гробовой тишине:

— Лично я никогда не был противником этого предложения, но коль скоро оно сказано другим человеком, мне кажется, мы должны его поддержать. Предпочитаю любую власть безвластию и считаю, что лучше Помпея никто не сможет управлять государством при таком беспорядке.

Сенат, только и ждавший этих слов от Катона, тут же во всеуслышание поддержал его. И постановил, что Помпей избран единоличным консулом, что он должен править один, если же ему понадобится помощник, то пусть изберет его себе сам, но не раньше, чем через два месяца.

Помпей, воодушевленный тем, что нашел поддержку в человеке, которого всегда считал своим противником, пригласил Катона на частную беседу в саду. Катон пришел. Помпей вышел ему навстречу, обнял его, поблагодарил за поддержку и попросил помогать советами, а также считать себя человеком, разделяющим с ним власть.

Но Катон, неизменно гордый и надменный Катон, ответил на это в своем стиле:

— Мое недавнее поведение вовсе не было продиктовано чувством ненависти. Так же, как и нынешнее мое поведение вовсе не продиктовано желанием снискать себе благосклонность или выгоду. Как прежде, так и теперь я руководствуюсь лишь интересами государства. Будешь просить совет по личному делу, я с удовольствием дам тебе его от чистого сердца, ну а когда речь пойдет о делах государственных, попросишь ты у меня совета или нет, я все равно выскажу публично то, что сочту полезным и нужным Республике.

Таков был Катон.

Ну а Цицерон вел себя совсем иначе, нежели Катон: если последний словно специально был сотворен для того, чтобы быть со всеми на ножах, первый при всех обстоятельствах старался поддерживать добрые отношения и с Помпеем, и с Цезарем.

В ноябре, через 700 лет после основания Рима, а точнее — в 53 году до нашей эры, Цицерон пишет Аттику:

«Единственное мое спасение, сравнимое разве что с доской для потерпевшего кораблекрушение, это моя связь с Цезарем. Он одолевает моего брата Квинта — я бы сказал, твоего брата, о боги! — одолевает его почестями, вниманием, оказывает ему такие услуги, что Квинт чувствует себя лучше и уверенней, чем в случае, если бы я сам был императором. Думаешь, Цезарь, как он сам мне пишет, позволил Квинту выбрать место для зимней стоянки легионов? Если бы ты его не любил, кого бы любил из всех их? Кстати, я тебе писал, что стал легатом Помпея и уеду из Рима на январские иды».

О, гордый Цицерон!..

Стоит только подумать, что если бы не Фульвия, он и с Антонием был бы в точно таких же хороших отношениях, как с Цезарем и Помпеем.

XLVIII

Все эти интриги попахивали эгоизмом и выглядели не слишком порядочно. Однако займемся немного Цезарем, и не потому, что хотим во всех исторических подробностях описать его галльскую кампанию — он сам ее описал, и, наверное, не найти ничего выразительнее и достовернее.

На протяжении девяти лет с тех пор, как Цезарь не видел Рима, который он покинул в тридцать девять лет, а теперь ему исполнилось сорок восемь, — видите, мы имеем дело не с таким уж молодым человеком! — итак, на протяжении всех этих девяти лет он творил чудеса!

Взял штурмом восемьсот городов, покорил триста разных народов, воевал против трехмиллионной вражеской армии, из которой миллион уничтожил, а миллион обратил в бегство. И все это — с пятьюдесятью тысячами воинов! Но каких воинов!

Цезарь собственными руками создал эту армию, он знал солдат по именам, знал, чего стоит каждый и на что способен во время атаки и обороны. Его армия походила на змею, чьей головой был он сам, с той только разницей, что он мог заставить эту змею двигаться не только вперед, но и в стороны. Для своей армии он был одновременно полководцем, отцом, хозяином и товарищем.

Цезарь наказывает по справедливости: за предательство и бунт; даже за страх не наказывает, так как знает, что и у самых храбрых бывают минуты слабости. Какой-то легион отступил, бежал, но в другой раз он сотворит чудеса.

Он позволяет своим солдатам все, но только после победы — они имеют превосходное оружие, золото и серебро, отдых, развлечения, даже роскошь.

— Солдаты Цезаря побеждают, даже когда от них пахнет духами! — хвастливо восклицает он.

Дошло до того, что каждый из его солдат получил по рабу из военнопленных.

Отправляясь в поход, никто из его людей не знал, когда вернется, куда направляется и когда вступит в бой, часто он и сам не знал этого, руководствуясь лишь обстоятельствами. Любой случай, каким бы важным или незначительным ни был, дает ему повод к вдохновению. Без какой-либо явной причины он останавливается или двигается дальше. Нужно только, чтобы солдаты верили: он твердо держит в руках все детали этих обстоятельств и не обязан ни перед кем отчитываться.

Очень часто он снимается с места совершенно неожиданно, исчезает, указав остальным, по какой дороге идти. Где он? Никто не знает. Солдаты должны его искать и найти. Люди, которые под командованием других были просто людьми, с ним становились героями. Он любит их, так как знает, что эта любовь взаимна. Он не называет их солдатами или гражданами, он ласково именует их соратниками.

И разве этот слабый на вид человек, этот эпилептик не делит с ними все трудности и опасности? Разве не находится одновременно в разных местах? Разве не проделывает путь в сто миль в день верхом, в повозке или пешком? Не переплывает сам бурные реки? Не идет в колонне с непокрытой головой под палящими лучами солнца или под дождем? Не спит, как самые простые солдаты, прямо на голой земле или в повозке? Разве нет постоянно рядом с ним секретаря, готового денно и нощно писать под его диктовку, а позади — солдата, несущего его меч?

Разве, покинув Рим, он не предпринял усилий, чтобы ровно через восемь дней оказаться на берегу Роны, в то время как его курьеры, отправившиеся на три дня раньше, чтобы сообщить о прибытии Цезаря и его армии, явились туда через четыре-пять дней после него? Разве нашелся бы во всей армии всадник, способный с ним состязаться? Разве нужны были ему руки, чтобы управлять лошадью — этой фантастической лошадью, выученной им самим, у которой копыта были расчленены на пять частей, как пальцы у человека? Нет! Ему хватало колена, чтобы управлять ею, как он того хотел, скрестив руки на груди или держа их за спиной.

Когда один из его легионов был вырезан весь до единого человека, он так тяжело переживал случившееся, что отказался стричь волосы и бороду до тех пор, пока не отомстит галлам за гибель воинов.

Когда молодые аристократы, прибывшие в Галлию только затем, чтобы разбогатеть, испугались новой войны, он собрал их и заявил:

— Вы мне не нужны, мне достаточно моего десятого легиона. Мне нужен только мой десятый легион, чтобы атаковать варваров. Наши враги — не страшнее кимвров, а мне кажется, что я стою не меньше Мария.

И десятый легион (десятый легион — это старая гвардия Цезаря) направляет к нему своих командиров, чтобы выразить свою признательность, а другие легионы выражают недоверие своим командирам и отрекаются от них.

Более того, он создает тринадцатый легион — набирает десять тысяч из побежденных галлов (тысячу или тысячу двести из них вы наблюдали — они дрались рядом с Крассом). Они составили его «легкую» армию: постоянно веселые, неунывающие, не знающие усталости! Это легион-жаворонок, который постоянно идет с песней, словно птица, имя которой он носит, не идет — летит, будто на крыльях.

Теперь же перейдем от всеобщей храбрости и преданности к частным проявлениям этих качеств, приведем примеры, прославляющие подвиги воинов Римской республики.

В морском бою невдалеке от Марселя один солдат, по имени Ацилий, бросается на вражеский корабль, но ему отсекают мечом правую руку. Тогда он, держа меч в левой, наносит такие сокрушительные удары по врагам, что обращает их в бегство и захватывает корабль.

В Англии, на этом острове друидов[315], который Цезарь решил завоевать и который завоевал, используя приливы и отливы, эти явления природы, столь поразившие римскую науку тех времен, итак, в Англии во время боя в болотистой местности, когда римлян упорно атаковал враг, прямо на глазах Цезаря один из солдат кинулся в самую гущу варваров и проявил чудеса храбрости, спасая своих командиров. Затем он пересек болото последним, шел утопая в грязи, то вплавь, то пешком, попал в яму, из которой с трудом выбрался, потеряв щит. И когда Цезарь, восхищенный его подвигом, бросился к нему с распростертыми объятиями, то солдат, опустив голову, со слезами на глазах упал к ногам Цезаря и стал просить прощения за то, что не мог сохранить щит.

Позже, в Диррахии[316], один из центурионов, Кассий Сцева, с выбитым стрелой глазом, с плечом и бедром, пронзенными двумя ударами копья, со щитом, пробитым ста двадцатью ударами, подманит к себе врагов, словно желая сдаться в плен, и одному из двух подошедших отсечет руку от самого плеча, а второго ранит в лицо и таким образом будет отбиваться, пока товарищи не придут ему на помощь.

Затем в Африке уже другой воин, некий Граний Петроний, находясь на корабле, захваченном Сципионом, скажет этому человеку, приказавшему перебить весь экипаж, а ему предложившему сохранить жизнь:

— Солдаты Цезаря привыкли отдавать свою жизнь, а не принимать ее от других, — и с этими словами перережет себе горло.

С такими солдатами Цезарь мог ничего не бояться.

Узнав, что бельги[317], самые отважные из галлов, восстали, подняв армию более чем в сто тысяч человек, Цезарь нападет на них с двадцатью-двадцатью пятью тысячами испанцев, римлян, галлов и германцев. В армии Цезаря — все цезарево; он свалится на бельгов, словно снег на голову, в том момент, когда они будут опустошать земли союзников Рима; разобьет их, уничтожит такое количество воинов, что его солдаты, преследуя оставшихся в живых, будут переходить реки и озера без мостов, ступая по трупам павших.

На Цезаря неожиданно напали шестьдесят тысяч нервиев[318]. Произошло это в тот момент, когда он строил укрепления и не был готов к бою. Кавалерия его рассыпалась после первого же натиска, варвары окружили двенадцатый и седьмой легионы и безжалостно перебили всех командиров.

Цезарь вырывает щит у одного из солдат, пробивает себе дорогу к тем, что сражаются в первых радах, бросается в самую гущу нервиев, но в ту же секунду враги окружают его со всех сторон. Его спасает десятый легион, который сверху, с холма заметил, какая опасность подстерегает их главнокомандующего, и кинулся на помощь, словно лавина, сметая все на своем пути. Легион пробивается к нему и не останавливается до тех пор, пока вся вражеская армия не обращается в бегство. Бешеная рубка!

Тридцать тысяч римлян сражаются против шестидесяти тысяч варваров, каждый показывает чудеса храбрости, но нервии отступают не сразу. Каждый солдат Цезаря убивает по два врага. Все воины нервиев полегли на том поле боя. Из четырехсот сенаторов в живых осталось только трое.

Остатки этой народности вместе со своим царем укрываются в Алезии[319], городе в Лугдунской Галлии, на вершине горы. Крепость эта считалась неприступной — стены высотой в тридцать локтей. Но Цезарю все нипочем. Он осаждает город.

Царь рассылает по всей Галлии гонцов с вестью, о том что провианта у него осталось всего на тридцать дней и что за это время необходимо поднять всех, кто способен держать оружие.

Гонцы собрали около трехсот тысяч человек. Цезарь со своими шестьюдесятью тысячами солдат оказался зажатом между городом и подоспевшими на помощь силами.

Но он предвидел это и успел построить укрепления. Он окружил свой лагерь великолепными сооружениями: три рада рвов шириной двадцать шагов каждый, насыпь шириной двадцать восемь шагов, восемь радов траншей, обсаженных кустарником — все это простиралось по кругу в два лье, причем строительство завершили за пять недель. Последняя надежда Галлии разобьется об это сооружение в прах.

Однажды Цезарь сделал вылазку из лагеря, оставив достаточно людей, чтобы продолжать осаду города, и напал на окружившую его армию.

Вот что пишет Плутарх об этой атаке: «И вся эта великолепная мощь рассыпалась под римским мечом и растаяла, как призрак, как сон».

Римляне, охранявшие лагерь, узнали об этой победе, только когда закричали и заплакали алезские женщины, которые с высоких городских стен увидели римскую армию, возвращавшуюся с изукрашенными золотом и серебром щитами, с окровавленными мечами, со скарбом и шатрами галлов.

В конце концов умирающие с голоду осажденные были вынуждены сдаться, хотя вначале собирались перебить всех женщин и детей, чтобы съесть их.

Цезарь ждал их послов, сидя на троне. Верцингеториг[320], бывший вдохновителем этой войны, взял лучшее свое оружие, богато убрал коня и, объехав вокруг возвышения, на котором сидел Цезарь, спешился, сорвал с себя все доспехи, бросил их к ногам победителя, бросил все — меч, копье, шлем, лук и стрелы, и, не говоря ни слова, уселся у ступенек, ведущих к трону Цезаря.

— Пригодятся для моего триумфа! — сказал Цезарь, указывая пальцем на трофеи.

Итак, Цезарь не просто совершил многое — он сделал больше, чем кто-либо до него: больше, чем Фабий, Метелл, Сципион, Марий, Лукулл, больше, чем Помпей. Одного из них он превзошел умением преодолевать самые труднопроходимые участки; другого — размером завоеванных территорий, третьего — численностью и силой побежденного им врага. И наконец, превзошел всех числом битв, в которых участвовал, и количеством врагов, которых уничтожил.

Ну а что же тем временем происходило в Риме?

Рим был так напуган его победами, что Сенат предложил назначить Цезарю преемника после установления мира в Галлии; Катон же во всеуслышание твердил о привлечении Цезаря к суду сразу же, как только тот распустит свою армию. Все хотели прежде всего главного — чтобы он распустил свою армию.

XLIX

Поговорим теперь о том, что делали в Риме различные персонажи, чью жизнь мы проследили достаточно внимательно. Напомним читателю интересы каждого из них. После блестящей работы нашего любимца Ламартина[321] о Цезаре нам остается заняться лишь этим.

Сначала посмотрим, что делал Цицерон в то время, когда произошел разрыв между Цезарем и Помпеем. Цицерон получил в наследство от молодого Публия Красса место в коллегии авгуров; затем при разделе провинций ему была отдана Киликия. И вот с армией в двенадцать тысяч пехотинцев и две тысячи шестьсот всадников он погрузился на корабль и отправился в свою провинцию, как было принято говорить об этом в те времена.

Его задача заключалась в том, чтобы подчинить Каппадокию царю Ариобарзану. Он выполнил эту задачу, так и не прибегнув к военной силе. Он на практике использовал свою расхожую аксиому:

«Cedant arma togae»[322] — «Пусть оружие уступит место тоге».

Это было непросто: поражение, нанесенное римлянам парфянами, заставило киликийцев взбунтоваться, римляне могли проиграть. Но все, в том числе и историки, с удивлением отмечали: Цицерон не захотел брать от царей никаких даров и освободил провинцию от тяжкого бремени пиров и застолий, которые было принято давать наместникам.

Каждый день он приглашал к себе на обед самых знатных киликийцев и брал на себя все расходы по организации этих приемов из средств, выделенных ему из фондов Республики. Дом его был открыт для всех, он не держал ни сторожа, ни привратника; кто хотел его видеть — видел немедленно, любого человека пропускали, не спрашивая ни имени, ни звания. Никто никогда не заставал его в постели, хотя визиты начинались с раннего утра. Он вставал вместе с зарей.

За время правления он ни разу не приказал побить кого-либо розгами; никогда, будучи в ярости, не срывал тогу с того, кто довел его до такого состояния; ни разу никого не оскорбил; никогда не наказывал вторично того, кого уже ранее наказал по заслугам.

Более того, заметив, что государственные средства растрачены, он вызывал к себе растратчиков и просил их добровольно вернуть все в казну, никогда не называя имен злостных казнокрадов, чтобы не вызвать к ним ненависти сограждан. Возможно, некоторые из них даже не понимали, насколько провинились, так как казнокрадством занимались в ту пору все кому не лень.

На горе Аман укрылось множество разбойников и беглых рабов, они постоянно грабили и убивали прохожих, терроризируя местное население. Против них Цицерон начал безжалостную войну, уничтожил всех поголовно и был назван своими солдатами императором.

Вы не знали, дорогие читатели, что Цицерон был провозглашен императором? Этот факт зафиксирован Плутархом. Правда и то, что Цицерон, как истинный человек духа, сразу понял, что титул оратора мог бы затмить императорское звание, так что не злоупотреблял лавровым венком.

Все же порой тщеславие, скрытое в нем, прорывалось наружу.

«Дорогой собрат, — пишет ему оратор Целий, — вышли мне несколько пантер для моих игр».

«Невозможно, — отвечает ему Цицерон. — В Киликии больше нет пантер, все скрылись в Карии, оскорбившись, что они — единственные, с кем теперь воюют, когда вокруг установился всеобщий мир».

Вскоре, оставив свою должность, он прибыл на Родос, где задержался на некоторое время у своих старых друзей и знакомых, а затем появился в Риме, который нашел взбудораженным, накаленным страстями, словом, в том состоянии, в котором обычно пребывают граждане страны, стоящей на пороге гражданской войны.

Сенат хотел отпраздновать его прибытие, но, давайте вспомним, — Цицерон всегда стремился быть со всеми в хороших отношениях. Он ответил Сенату, что ему было бы куда приятнее идти за триумфальной колесницей Цезаря, после того как тот помирится с Помпеем, чем праздновать свой собственный триумф.

Что касается Помпея, то тот, конечно, видел, как возвышается Цезарь, но, казалось, его ничуть не беспокоила степень этого возвышения.

Он видел в своем противнике всего лишь взбунтовавшегося римского трибуна, заговорщика Катилины, подстрекателя Клодия, короче — он не видел истинного Цезаря. Достигнув безграничной власти, Помпей укорял себя за некоторое превышение полномочий, как это часто бывает с всесильными. Он издал закон против тех, кто покупал голоса или склонял в ту или иную сторону судей.

Закон, безусловно, был хорош и по заслугам наказывал виновных. Сципион, тесть Помпея, тоже был обвинен. Тогда Помпей вызвал к себе триста пятьдесят судей и попросил их благосклонно отнестись к обвиняемому. Обвинитель же, увидев, как Сципиона провожают до дому те самые судьи, тут же снял обвинение.

Издав специальный закон, Помпей запретил произносить хвалебные речи в адрес обвиняемых. Но вот его друг Планк обвинен — и он сам, лично, является на процесс восхвалять того. Катон, присутствовавший среди судей, — надо сказать, его эта всеобщая коррупция нисколько не изменила, — закрыл уши обеими руками.

— Что делаешь? — спросили его коллеги.

— Не желаю слушать, как восхваляют обвиняемого, когда существует закон, запрещающий это делать. Тем более, что восхваляет тот, кто издал этот закон, — ответил Катон.

После этого Планк вывел Катона из состава судей, однако Планка все же осудили. Приговор так обидел Помпея, что буквально через несколько дней, когда Гиспей, чиновник консульского ранга, будучи обвинен, подобно Планку и Сципиону, бросился к ногам Помпея, последний заметил ему надменно, пребывая в плохом настроении:

— Оставь меня в покое! Ты все равно ничего не добьешься своими просьбами, я же лишусь обеда, который за это время может остыть.

Совершая путешествие в Неаполь, Помпей серьезно заболел, однако вскоре вылечился. Тогда, по совету грека Праксагоры, неаполитанцы принесли богам жертвоприношения, благодаря их за исцеление диктатора. Когда же после этого Помпей вернулся в Рим, жители вышли с венками на головах, в городе были устроены пиры для народа, и, если он направлялся куда-либо, ноги его ступали лишь по лавровым ветвям и цветам.

Так что по прибытии в Рим он, опьяненный этим триумфом, с пренебрежением взирал на грозовые тучи, собиравшиеся на западе. Еще меньше стало тревожить его будущее после того, как ему продлили правление еще на четыре года и к тому же позволили брать из общественной казны тысячу талантов в год на оплату и содержание его армии.

Но и Цезарь к тому времени начал подумывать о том, почему бы и ему не получить те же почести и привилегии, которые сыпались на Помпея, словно из рога изобилия.

Друзья сформулировали просьбу в его отсутствие. Они просили для Цезаря в качестве платы за его заслуги в войнах, которые он вел, за расширение границ империи как в сторону запада, так и востока, а также на север — до Британии и Рейна, предоставить ему консульские полномочия во второй раз, сохраняя и впредь его правление над провинциями, чтобы никакой другой наместник не смог отобрать у него славу и плод стольких усилий. Еще они просили предоставить ему возможность в качестве единственного повелителя и военачальника над всеми регионами, завоеванными им, спокойно радоваться достигнутому и наслаждаться, принимая почести и славу, которые он заслужил своей храбростью.

Эта просьба вызвала яростные споры. Помпей, казалось, был удивлен второй частью требований, выдвинутых друзьями Цезаря.

— У меня имеются письма от моего дорогого Цезаря, — сказал он, — в которых он просит дать ему преемника, чтобы хоть немного отдохнуть от этой войны. Что же касается консульства, мне кажется справедливым его право добиваться этой должности, хотя он и не присутствует здесь, в Риме.

Но Катон был тут как тут, Катон, этот великий и извечный оппозиционер и оппонент, скажем проще: великий завистник. Он изо всех сил воспротивился этой просьбе и потребовал, чтобы Цезарь, подобно рядовому гражданину, сложив оружие, лично прибыл и обратился к согражданам с просьбой о вознаграждении за все его услуги.

Помпей ничего на это не ответил, ему было безразлично. Говоря Цезарю: «Приходи сдаваться Помпею без оружия», — Катон прекрасно понимал, что речь идет о сдаче смертельному врагу. После заявления Катона, учитывая молчание Помпея, Сенат отказал Цезарю в продлении срока его полномочий.

Один из соратников Цезаря как раз находился у дверей Сената и узнал об этом отказе.

— Ладно! — сказал он, ударив рукой по рукоятке меча. — Тогда меч поможет ему заполучить все это.

L

Цезарь не поленился принять свои меры предосторожности.

«Он, словно атлет, — говорил Плутарх, — умащивал себя маслами, как перед схваткой».

Метод «умащивания» Цезаря сводился к подкупу золотом. Он отправлял в Рим колоссальные суммы. Он дал денег и отпустил на побывку более двадцати тысяч солдат. Он отправил Помпею два легиона, которые тот просил под предлогом войны с парфянами, и вручил каждому солдату по сто пятьдесят драхм.

Затем перетянул на свою сторону Куриона, народного трибуна, заплатив его огромные долги, отдав около четырнадцати или пятнадцати миллионов, прекрасно зная, что Марк Антоний[323], чьим поручителем был Курион, тоже по уши в долгах.

Но и этого Цезарю было мало. Он спрашивает Марка Антония, не нуждается ли тот в его услугах. Антоний отвечает, что у него имеются кое-какие затруднения и что он был бы очень признателен, если бы Цезарь одолжил ему несколько миллионов. Цезарь отправляет ему восемь миллионов.

Мы впервые упоминаем имя человека, которому суждено сыграть значительную роль в нашей истории и который в критический момент перетянет чашу весов.

Поступим по нашему обыкновению: остановимся ненадолго и расскажем, кем был Марк Антоний.

Точная дата его рождения не установлена. Одни говорят, что он родился за семьдесят три года до нашей эры, другие утверждают, что за восемьдесят пять. Выберем золотую середину.

Мы дошли до событий, происходивших в 52 году до нашей эры, значит, Антонию было тогда тридцать — тридцать два года. Посмотрим, кем он стал к этому возрасту, чего успел достигнуть.

У Марка Антония был прадед, известный оратор Антоний, которого Марий приговорил к смертной казни как сторонника Суллы; его отец, также Антоний, начал завоевывать остров Крит вместе с Квинтом Метеллом, который впоследствии получил за это прозвище Кретик[324]. Заметим, что Квинт Метелл был отцом Цецилии Метеллы, чей великолепный мавзолей, возведенный по левую сторону Аппиевой дороги, и сегодня излюбленный объект посещения туристов.

Антоний Кретик был признан человеком либеральных взглядов, обладал щедрой рукой и открытым сердцем, как все добрые люди, не запиравшие сердца на замок, в отличие от богатеев, трясущихся над своими сундуками. Как-то раз один из его друзей попросил в долг денег, и, хотя сумма была небольшой, ее у Антония не оказалось. Тогда он приказал рабу принести воды для бритья в серебряном тазике. Раб принес. Антоний велел рабу удалиться, сказав, что будет бриться сам.

Не успел раб выйти, как Антоний тут же сунул тазик под одежду своему другу.

— Заложи его или продай! Только не говори, что у меня друг попросил денег в долг, а я не смог ему дать.

Через несколько дней Антоний услышал шум, доносившийся с той половины дома, где находилась кухня. Скандалила его жена Юлия из рода Цезаря, которая искала серебряный тазик и, не найдя его, собралась наказать служанку. Антоний позвал жену, признался в содеянном и попросил, чтобы она не сердилась и оставила в покое бедную рабыню.

Марк Антоний, будучи сыном той самой Юлии, у которой его отец просил прощения за тазик, состоял таким образом через мать в родстве с Цезарем. После смерти отца Марк Антоний воспитывался матерью, очень достойной женщиной. Воспитание, конечно, не было на самом высоком уровне, как мы убедимся позже, темперамент зачастую брал верх над воспитанностью.

Оставшись вдовой, мать его вышла замуж за Корнелия Лентула, того самого Лентула, которого Цицерон распорядился убить в тюрьме, как одного из заговорщиков Каталины. Таким образом, сразу становится понятно, откуда у Антония столько ненависти к Цицерону, глубокой, кровной ненависти. Историки почему-то не осмеливаются об этом упомянуть, делая людей хуже, чем они были на самом деле, короче — просто искажают их портреты.

Таким образом, Лентул приходился Антонию отчимом и был убит по приказу Цицерона. Позже Антоний женится на Фульвии, вдове Клодия. Возможно, Цицерон каким-то образом был причастен и к смерти Клодия.

Антоний обвинял Цицерона в том, что тот отказался выдать его матери тело мужа, чтобы получить его, она, матрона из благородной семьи, семьи Юлиев, должна была пасть настолько, что бросилась к ногам Цицерона, словно женщина низкого происхождения. Было ли так на самом деле? Кто знает… Антоний вообще был не прочь приврать, даже когда не был пьян.

Антоний был наделен удивительной красотой — впрочем, и здесь историки правдивы не до конца, — он был так красив, что Курион, самый знаменитый в Риме развратник (тот Курион, за которого, если помните, Цезарь уплатил все долги), одарил его столь пылкой дружбой, что современники не уставали смеяться и подшучивать над этой парочкой.

Что же касается долгов, то тут Антоний пошел по стопам Цезаря: уже к восемнадцати годам он был должен полтора миллиона, за него-то и поручился Курион.

Мы говорим о Курионе-сыне; Курион-отец прогнал Антония из дома, как человека, дурно влияющего на его отпрыска, чуть ли не ведущего его к гибели.

Вторым после Куриона близким другим Антония был Клодий. Как видите, Антоний выбирает себе достойных друзей. Когда же дела у Клодия пошли скверно, его друг предпочел покинуть Италию. Антоний отправился в Грецию.

В ту эпоху в Греции существовали две школы красноречия: римская и азиатская. Азиатская была отмечена, как сказали бы сегодня, некоторым налетом романтизма. Юноша стал романтиком.

Примерно в это же время знаменитый Габиний, миллионер, будучи направлен при поддержке Помпея проконсулом в Сирию, проезжал через Грецию и предложил Антонию поехать вместе с ним. На это Антоний ответил, что не сможет принять это предложение, пока ему не дадут хоть чем-нибудь командовать.

Габиний назначил его начальником кавалерии и забрал с собой. Сначала его конницу бросили против Аристобола и он, возглавляя штурмующих, гнал врага из крепости в крепость, затем догнал его и изрубил на куски, хотя армия его была вдвое меньше вражеской. Этот успех полностью укрепил доверие к нему Габиния.

Чуть позже, когда Птолемей Авлет (надеюсь, вы помните царя, играющего на флейте, не так ли?) обратился с просьбой помочь ему вернуться в свою страну, восставшую против него, Помпей направил его к Габинию, своему доверенному лицу.

Птолемей предложил Габинию десять тысяч талантов; кругленькая сумма, она весьма привлекала Габиния. Но воины подозревали, что помимо обещанной награды их ждет и немалая опасность; сомневались многие, в том числе и сам Габиний. Однако Антоний, наверняка получивший от Птолемея в подарок миллион-другой, подталкивал Габиния с таким усердием, что тот в конце концов согласился, но с условием, что авангардом будет командовать сам Антоний. Именно этого с таким упорством и страстью добивался молодой человек — Антонию было в то время двадцать восемь лет — молодой легат в поисках приключений. И он согласился не раздумывая.

LI

Все боялись пути, который предстояло проделать до Пеллузия[325], первого египетского города, если идти из Сирии. Надо было пересечь пустыню, раскинувшуюся от нынешней Яффы до Эль-Ариха, к тому же были еще и труднопроходимые затопленные участки, образующие нечто вроде огромного болота, названного озером Сербонид. Египтяне, любители всяких чудес, прозвали эти болота Отдушиной Тифона[326], более реалистичные римляне считали, что это сток воды из Красного моря, которая, проходя под землей, именно в этом месте выходила наружу, а затем сливалась в Средиземное море. Болота эти существуют и по сей день. Антоний двинулся вперед, завоевал Пеллузий, разведал дороги и подготовил марш всей армии. По пятам за ним в Пеллузий вошел Птолемей.

Так как это был первый город, завоеванный им, Птолемей тут же захотел дать урок и приказал вырезать всех жителей. Но, как у всех храбрых и расточительных людей, сердце у Антония было доброе, и он не терпел жестокости; он взял под свою защиту не только жителей, но и гарнизон, и ни одного человека не убили.

Затем Птолемей вошел в Александрию, где Антоний снова продемонстрировал примеры гуманности, что очень расположило к нему местных жителей.

Один из поступков подобного рода, принесший ему наибольшее уважение, сводился к следующему. Он был частым гостем и другом Аргелавия. Но, как это часто бывает во время гражданской войны, Аргелавий стал его врагом, и однажды они вступили в сражение. Аргелавий был побежден и убит. Узнав о его смерти, Антоний приказал отыскать тело бывшего друга среди трупов, а затем устроил пышные похороны.

Это привлекло к нему внимание и симпатии не только жителей Александрии, но даже римлян, воевавших под его командованием, так что по возвращении в Рим он уже пользовался определенной популярностью.

В Риме в ту пору произошел раскол: одну противоборствующую сторону представлял нобилитет во главе с Помпеем, другую — народ, призывавший Цезаря из Галлии.

Мы уже говорили, что Антоний был другом Куриона, а Курион пользовался в народе большой популярностью. И эта популярность возросла вдвойне, когда Цезарь отправил Куриону двенадцать миллионов, а Антонию — восемь.

Часть этой суммы пошла на избрание Антония народным трибуном. Без сомнения, для получения этой должности он вынужден был прибегнуть к тем же уловкам, что и Клодий, однако… Однако, как бы там ни было, его избрали.

Плутарх описывает, как все это происходило:

«Те, кто выставлял свою кандидатуру на должность, ставили посреди площади столы с деньгами, беззастенчиво подкупая толпы людей, так что народ бился за того, кто ему платил, причем не только своим голосом, но и луком, и пращой. Бывало часто, что народ удалялся от трибуны, так как она была залита кровью и возвышалась среди трупов, в городе же царила анархия».

Сразу после избрания народным трибуном Антоний был принят в коллегию авгуров.

Подкупая его, Цезарь подкупал и народ, и богов. Вот в каких отношениях состояли Цезарь и Сенат, когда, вернувшись из Египта, Антоний собрался вести переговоры с Цезарем.

Мы помним, как Сенат отказал Цезарю в продлении срока полномочий и как приближенный Цезаря, ударив рукой по мечу, воскликнул:

— Тогда меч поможет ему заполучить все!

Существовал один очень важный для Цезаря человек, строивший за свой счет базилику на том самом месте, где прежде была базилика Фульвия. Звали его Павл. Павл испытывал некоторое стеснение в средствах из-за дорогостоящего проекта. Цезарь выслал ему семь миллионов. В ответ Павл сообщил Цезарю, что тот может на него положиться.

Вновь, возникли споры о консульстве. Сенат решил, что Цезарь может выставить свою кандидатуру на выборах в консулы, не приезжая для этого в Рим.

Тогда Цицерон сделал от имени Цезаря предложение. Он сообщил, что Цезарь готов прибыть в Рим без армии, но при условии, что Помпей распустит свои войска. Если же Помпей сохранит свою армию, то Цезарь прибудет в Рим со своей.

Курион настаивал на том, чтобы Помпей распустил своих солдат, уверяя, что Цезарь считает себя самым что ни на есть рядовым гражданином и думает, что для Республики будет лучше, если они с Помпеем будут находиться в Риме в качестве простых граждан, а не военачальников. Таким образом, каждый мог бы ожидать от своих сограждан тех почестей, которых заслуживает.

Консул Марцелл ответил Куриону: он назвал Цезаря разбойником, присовокупив к этому, что если Цезарь отказывается оставить оружие, то к нему следует относиться, как к врагу Республики.

Куриона поддержали Антоний, Павл, второй консул и Пизон.

Курион предложил Сенату голосовать в открытую: те, кто хотел, чтобы Цезарь распустил свою армию, а Помпей сохранил свою, должны были перейти на другую половину зала. Эта процедура схожа с нашей, когда сторонники одной точки зрения сидят, а противники стоят.

Большая часть Сената, точнее, почти все, перешли на сторону, указанную Курионом. Курион обратился к ним повторно — те, кто считает, что Цезарь и Помпей должны сложить оружие, пусть переходят на другую половину зала. Только двадцать пять сенаторов остались верны Помпею.

Во время этого голосования Антоний вышел к народу на Форум и начал комментировать происходящее в Сенате, подогревая страсти. Так что, когда Курион спустился и сообщил о достигнутой победе, то есть о равноправии двух лидеров, новость была встречена всеобщим ликованием. Куриону начали бросать венки, как победителю-атлету, и овациями сопровождали до самых ворот его дома.

Пришло время действовать Антонию. Воспользовавшись всеобщим ликованием и выражением любви к Цезарю, он получил от имени народа декрет, согласно которому армия, находившаяся в Риме, направлялась в Сирию, чтобы укрепить позиции Бибула, сражавшегося с парфянами.

После оглашения этого декрета Антоний вернулся в Сенат и попросил разрешения зачитать письмо, полученное им от Цезаря. Но под влиянием Марцелла Сенат оказал. Марцелл был категорически против того, чтобы Антоний зачитывал это письмо.

Но Антоний все же стал читать под громкие крики, заглушавшие каждое слово. Тогда он спустился на Форум и прочитал письмо народу. Тут Сципион, тесть Помпея, постарался повернуть дело так, что, если Цезарь к определенному сроку не сложит оружия, его будут считать врагом народа со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Лентулу эта мера показалась недостаточной, и он воскликнул:

— Против такого разбойника, как Цезарь, нужны не декреты, его можно усмирить только оружием! — а затем, воспользовавшись метафорой, добавил: — Я уже вижу десять легионов, спускающихся с Альп и движущихся на Рим. Граждане, наденем же траурные одежды!

И Сенат постановил: Рим должен одеться в траур. Какой добропорядочный Сенат!.. И Рим надел траурные одежды — бедный Рим!..

LII

Тем временем от Цезаря пришли другие письма. Он делал новые предложения — следует признать, что в этой ситуации Цезарь действовал со всей сдержанностью и осторожностью. Он уверял, что готов отказаться от всего, кроме заальпийской Галлии, Иберии[327] и двух легионов — до тех пор, пока не получит продления срока консульства.

Помпей не хотел оставлять ему два легиона. В них насчитывалось около двадцати тысяч человек. Цицерон возвращался из Киликии. Больше, чем кто-либо из римлян, он желал мира. Он просил Помпея не быть столь жестоким по отношению к Цезарю, ведь жестокость может только озлобить того. Но Помпей ответил, что именно этого он и добивается, что желает любыми средствами вывести Цезаря из себя, чтобы затем можно было с ним покончить. Цицерон напомнил ему о народных декретах, о том, что армия отправлена в Сирию, о запрете гражданам идти на службу к Помпею.

— Есть у тебя с кем воевать против Цезаря? — спросил он Помпея.

— Да, ответил тот. — Стоит мне топнуть ногой, и тотчас же из-под земли появятся солдаты!

Цицерон сумел уговорить Помпея согласиться с новым предложением сторонников Цезаря. Цезарь вместо того, чтобы оставить себе два легиона, довольствовался только шестью тысячами человек. По совету Цицерона, Антоний отправился в Сенат и высказал это предложение.

Но консул Лентул категорически воспротивился и выгнал из Сената и Антония, и Куриона. Антоний вышел, поливая всех сенаторов руганью, а про себя думал, что настало для Цезаря время рискнуть и все поставить на карту. Вернувшись домой, он переоделся рабом, посоветовал сделать то же самое Куриону и Квинту Кассию, затем они втроем уселись в наемную повозку и отправились из Рима навстречу Цезарю, чтобы сообщить ему о случившемся.

Когда трибуны прибыли, Цезарь находился в Равеннах[328], где с ним был всего лишь один тринадцатый легион. Такой удачи он не ожидал. На его стороне была сила, и на его стороне была правда. Курион, Антоний и Квинт Кассий сообщили ему о его праве — легальности его действий.

Еще издали, едва завидев солдат, Антоний начал кричать:

— Солдаты! Мы народные трибуны, и нас изгнали из Рима! Закон в Риме умер, там нет порядка! Трибуны не свободны высказывать свое мнение! Нас изгнали за то, что мы защищали правое дело!

Цезарь глазам своим не верил — большей удачи ожидать было невозможно! Он принял Куриона, Антония и Квинта Кассия с распростертыми объятиями и тут же предложил им должности в своей армии.

Цезарь только и ждал момента, чтобы отомстить за все унижения и оскорбления, которые он на протяжении полугода сносил молча. Добавьте ко всему и то обстоятельство, что Марцелл с Лентулом лишили римского гражданства жителей города Новый Ром в Галлии, которым Цезарь недавно предоставил такие права. Кроме того, они приказали избить одного их сенатора во время консулата Марцелла, когда же сенатор попросил хотя бы объяснить, за что нанесено ему такое оскорбление, Марцелл ответил, что просто он этого желает и что, если кто-то в Риме им недоволен, пусть себе идет к Цезарю и жалуется ему.

Чаша терпения переполнилась. Примерно то же случилось и с Бонапартом в Египте, постоянно оскорбляемым Директорией. Подобное сравнение подходит даже Помпею. Французский Помпей звался Моро[329].

Главное — не терять времени, ни одного часа. У Цезаря было всего пять тысяч пехотинцев и около трехсот всадников. Но он рассчитывал на солдат, которых двинут против него — ведь некогда они служили под его командованием; рассчитывал на всех ветеранов, которые находились на побывке — он сам отправил их в Рим на голосование; рассчитывал на два легиона, посланных им Помпею, каждый солдат которых получил от него лично перед отправкой по сто пятьдесят драхм; но больше всего он полагался на свою удачу.

Он решает начать с захвата Аримина[330], крупного города в Заальпийской Галлии; он делает все возможное, чтобы пролилось как можно меньше крови, чтобы не вызвать лишнего шума, а потому решает застигнуть жителей врасплох.

С этой целью Цезарь приказывает своим командирам и солдатам взять с собой только кинжалы, командование армией поручает Гортензию, сам весь день присутствует на гладиаторских боях; незадолго до полуночи отправляется в баню; после бани заходит в трапезную. Посидев там с гостями, которых он пригласил на ужин, через час встает из-за стола, желает всем приятного аппетита и, пообещав, что скоро вернется, выходит, садится в наемную повозку и торопливо направляется совсем не в ту сторону, куда ушли его солдаты. Факелы, освещающие ему путь, вскоре гаснут, затем он сворачивает на другую дорогу, какое-то время плутает и только, к утру встречается со своими воинами в назначенном месте. Потом возвращается в сторону Аримина и доходит до Рубикона — мелкой речушки, тонкой струйки воды, известной сегодня не менее, чем самые полноводные и мощные реки. Рубикон отделял Заальпийскую Галлию от Италии.

Мануций полагает, что именно на берегу этой реки Цезарь прочитал надпись на столбе:

«Через эту реку; называемую Рубиконом, никто не смеет переправлять знамена, оружие и солдат».

Тогда он остановился, его одолевали сомнения. Долго стоял он здесь, на берегу Рубикона, и анализировал разные варианты решения, сравнивал и взвешивал все доводы, опираясь на собственный опыт и мудрость, а также возможные доводы и намерения противной стороны, затем подозвал своих друзей, среди которых был и Азиний Поллион[331]. Рассказал им обо всех трудностях и проблемах, которые могут возникнуть в связи с переходом этой речушки, и громким голосом, как человек, имеющий право спросить у будущего поколения, а также у самой истории, спросил, что они думают по этому поводу.

Возможно, Цезарь разыграл перед ними целый спектакль, как настоящий актер, а может быть, действовал вполне искренне, кто знает…

Но тут некое чудо, явление, возможно, даже им самим подготовленное, положило конец всем колебаниям.

В тот момент, когда он обратился с этим вопросом к своим друзьям и солдатам, говоря им:

— Друзья, еще не поздно вернуться, но стоит перейти эту речку — и все будет решать оружие!

Так вот, в этот самый момент на берегу реки появился мужчина невероятно высокого роста, играющий на флейте. Удивленные солдаты приблизились к великану. Среди солдат был и горнист. Таинственный человек бросил флейту, выхватил у солдата горн и поднес к губам. Затем кинулся в реку, трубя из всех сил, и перешел на другую сторону.

— Вперед! — скомандовал Цезарь. — Нас зовет голос богов и людская несправедливость! Alea jasta est! — «Жребий брошен!»

Плутарх, впрочем, утверждает, что эту фразу он произнес по-гречески: «Пусть будет брошен жребий!» А по Аппиану, он якобы сказал следующее: «Если я воздержусь от перехода, друзья мои, это будет началом бедствий для меня, если перейду — бедствий для всех людей».

Сам же Цезарь впоследствии ничего не говорил об этом, он даже не упоминал о Рубиконе.

Как бы там ни было, какие бы слова ни произносились, слова, уже ставшие поговоркой, пусть даже их не произносили вовсе, ясно было одно, и лучше всех сказал об этом Тит Ливии: «Цезарь пошел против всей вселенной с тремя тысячами человек и тремястами лошадьми».

LIII

На другой день, еще до зари, Цезарь стал хозяином Аримина.

Эта новость разлетелась, словно на крыльях орла, и донеслась с берегов Рубикона не только до Рима, но и до самых дальних уголков Италии. Цезарь перешел Рубикон и направился в сторону Рима — это означало гражданскую войну.

Ну а что несла римлянам гражданская война?

Трагедию в каждой семье, смерть в каждом доме, кровь, текущую по улицам, — снова Марий, снова Сулла.

Разве можно разгадать нераскрытую тайну? Кто мог знать, что победитель будет милосерден? Такое трудно даже представить, такого не было никогда. Все предыдущие войны приносили кровавую славу победителям.

Но на сей раз все было иначе, чем в предшествовавших войнах, когда страх заставлял людей запираться в собственных домах. Нет, напротив, теперь страх гнал их из домов по всей Италии, повсюду можно было видеть обезумевших людей. Города словно вымерли, казалось, все ударились в бегство. И все направлялись в Рим; Рим был наводнен людьми со всех концов Италии, они искали там спасения, ими владели паника и отчаяние. Море людей, кричавших на улицах и площадях, постоянно увеличивалось, становилось все более бурным, ибо в людях этих более не осталось рассудка и не существовало, похоже, никакой силы, могущей их успокоить.

И каждый мужчина, каждая женщина, бежали и кричали:

— Идет Цезарь!

И каждый вторил им:

— Цезарь! Цезарь!

Чего же искали в Риме все эти люди?

Они надеялись на Помпея.

Помпей был единственным человеком, способным противостоять Цезарю.

Что помнили люди о самом Цезаре?

Что он восставший трибун и большой транжира, выдвинувший и заставивший действовать аграрные законы.

Кем был в глазах народа Помпей?

Представителем закона и порядка, защитником частной собственности и нравственности. Но Помпей потерял голову. Необходимо было как-то оправдать ошибку и найти виновного. Нашли Помпея.

— Это он виноват в славе Цезаря, он способствовал ему во всем, действуя тем самым против Республики, — говорил Катон.

— Почему Помпей отказывался от самых взвешенных предложений Цезаря? — спрашивал Цицерон.

Как-то Фаворий остановил проконсула на Форуме и спросил его:

— Где же твои солдаты, Помпей?

— Их нет, — ответил тот с безнадежным видом.

— Тогда топни ногой, ведь от каждого удара выйдут из-под земли обещанные тобой легионы.

Впрочем, невзирая на это, солдат у Помпея было в четыре раза больше, чем у Цезаря.

Но кто знал, что у Цезаря всего около четырех тысяч человек? По Риму распространялись самые пугающие слухи о невероятной мощи армии Цезаря, о скорости, с которой он передвигается. К тому же Помпей чувствовал, что народ тянется к Цезарю. Земля уходила у него из-под ног.

Народ — это почва, на которой произрастает любая власть, а революция — всегда сотрясение этой почвы.

Видя, что Помпей потерял голову, Сенат запаниковал. И издал закон, согласно которому тот, кто не бежит вместе с ним, объявляется предателем.

Катон клянется, что не будет брить бороду, стричься и не возложит венок на голову до тех пор, пока Цезарь не будет наказан, а Республика не избавится от опасности. Он совершил поступок, который, наверняка, стоил ему многого — взял обратно жену Марцию, чтобы заботиться о маленьких еще детях. О Марции Плутарх писал, что она, оказавшись вдовой, стала обладательницей большого состояния — Гортензий умер и назначил ее своей единственной наследницей. Именно в этом и обвинял Цезарь Катона, утверждает греческий биограф. Он обвинял Катона в том, что тот больше всего на свете ценил деньги и женился в корыстных целях ибо, как говорил Цезарь, если бы ему была нужна эта женщина, незачем было отдавать ее другому. А если не нужна, зачем тогда он взял ее обратно? Разве не он сам отдал ее Гортензию? Разве не отдал молодой, чтобы затем взять богатой?

Странный все же человек был этот Цезарь — он ничего не выиграл от того, что заимел такого врага. Если бы на его месте оказался Помпей, он бы уничтожил любого врага! Если бы оказался Катон, он бы его высмеял.

Консулы покинули Рим, не совершив необходимого ритуала жертвоприношений, что обычно делалось в тех случаях, когда люди покидали город. Так торопились они скрыться. За ними последовала часть сенаторов, другие уже давно сбежали, стараясь захватить с собой побольше ценных вещей.

Цицерон поступил по примеру остальных — взял с собой сына, оставил жену и дочь. Если начнут грабить, идите под защиту Долабеллы, сказал он.

Затем написал в письме:

«Формий, январь.

Хорошенько подумайте, мои дорогие, какое решение принять. Не сомневайтесь, это не только ваша проблема, но и моя. Остаетесь ли вы в Риме? Или последуете за мной в надежное место?

Вот вам мое мнение относительно последнего: имея рядом Долабеллу, вам нечего бояться… И если даже в Риме случатся грабежи и разного рода эксцессы, ваше присутствие там только пойдет нам на пользу.

Уверен, впрочем, что все добропорядочные люди находятся за пределами Рима и взяли с собой своих жен. В этой стране столько городов, преданных нам, столько земли, принадлежащей нам, что вы можете спокойно приехать повидаться со мной, а потом с той же легкостью вернуться назад. И при этом все время будете находиться на нейтральной территории. По правде сказать, не знаю, что вам посоветовать, какую возможность избрать. Посмотрите, как поступают женщины вашего сословия, но только глядите, чтобы не оказалось слишком поздно. Вы должны хорошенько все обдумать и посоветоваться с друзьями. Скажите Филотиму[332], чтобы он принял все меры предосторожности и подготовил дом к обороне, постарайтесь также обзавестись надежными курьерами, чтобы ежедневно посылать о себе известия. И наконец, если вам небезразлично мое здоровье, не забудьте позаботиться и о своем».

Помпей бежит, консулы бегут, Сенат бежит, Катон и Цицерон — тоже. Бегут все…

Всеобщая паника.

«Это было чудовищное зрелище, — пишет Плутарх. — Видеть этот покинутый город, охваченный ужасным штормом. Подобно судну без кормчего, носился он наугад по волнам, брошенный на произвол слепого случая».

Даже Лабиен, легат Цезаря, человек, ради которого Цезарь рисковал собственной жизнью, покинул своего командира и бежал вместе с жителями Рима вслед за Катоном, Цицероном и Помпеем.

Если бы кто-нибудь смог увидеть с высоты птичьего полета дороги Италии, он наверняка подумал бы, что люди в страхе бегут от чумы.

Консул Лентул пришел взять денег из тайной государственной казны, что находилась в храме Сатурна. Открывая дверь хранилища, он услышал чей-то крик, возвещавший, что уже показалась конница Цезаря. Он бежал в такой спешке, что оставил дверь открытой, и, когда Цезаря обвинили в том, что он посмел взломать двери храма Сатурна с целью завладеть казной, которую он, действительно, взял, он ответил:

— Клянусь Юпитером! Мне незачем было взламывать двери, консул Лентул так сильно меня испугался, что оставил их открытыми.

LIV

Но Цезарь вовсе не собирался становиться пугалом для всей Италии. Репутация разбойника, поджигателя и грабителя ничуть его не устраивала. Он собирался переманить на свою сторону добропорядочных граждан, а сделать это можно было, лишь постоянно доказывая свою гуманность и благопристойность.

Прежде всего он выслал вдогонку предавшему его Лабиену его деньги и личные вещи. Чуть позже посланная против него группа войск не только сдалась, но и выдала Цезарю своего начальника — Луция Папия. Цезарь освободил Луция Папия, не причинив ему никакого вреда.

И наконец, понимая, какой ужасающий страх заставил бежать Цицерона, Цезарь в письме просит Оппия и Бальба написать Цицерону.

«Цезарь — Оппию и Бальбу.

Клянусь, я с большим интересом узнал из вашего письма, что вы согласны с тем, что произошло в Корфинии[333]. Последую вашему совету, будет еще проще, если они согласятся с моими намерениями. Да, я постараюсь по мере возможности быть милосердным и сделаю все, чтобы вернуть Помпея. Попытаемся таким образом завоевать сердца и сделать победу прочной и долговечной. Те, кто предшествовал мне, не смогли устранить ненависть при помощи жестокости и не достигли ни одной серьезной победы, опираясь лишь на жестокость, за исключением, может быть, одного Суллы. Никогда не поступлю так, как он. Попытаемся найти другие способы, чтобы победить, и быть сочувственными и щедрыми. Что же делать, чтобы достичь этого? Есть у меня на этот счет несколько идей, надеюсь, что появятся еще. И вы, прошу, тоже подумайте.

Кстати, Гней Магий, префект Помпея, был захвачен моими людьми. Я поступил с ним, как решил прежде, — немедленно освободил. А до этого захватил еще двух префектов Помпея. И их тоже отпустил на свободу. Если захотят доказать мне свою признательность, пусть уговорят Помпея, что ему выгоднее стать мне другом, нежели врагом, поступив таким образом вопреки тем, кто плетет вокруг меня интриги и довел Республику до плачевного состояния, в котором она ныне пребывает».

Что же такого сотворил Цезарь в Корфинии, что вызвало одобрение Оппия и Бальба?

Цезарь брал Корфиний штурмом. Как уже случалось прежде и как еще не раз произойдет, жители сдали крепость, а заодно выдали Цезарю всех людей Помпея: Лентула — не того Лентула, который бежал, забыв второпях запереть двери казны, нет, этого звали Лентул Спинтер, он был другом Цицерона; Домиция Агенобарба, одного из прадедов Нерона[334], Виттлия Руфа, Квинтилия Вара, Луция Рубия и многих других.

Все они ожидали смертной казни и были столь твердо уверены в ее неотвратимости, что Домиций даже попросил яду и тут же проглотил его. К счастью, тот, к кому он обратился с этой просьбой, рассчитывал на милость Цезаря и дал Домицию вполне невинный напиток. Не забывайте этого Домиция; несмотря на то, что Цезарь помиловал его, он все равно останется одним из самых ярых его врагов.

Подозревая, что Цезарь верен традициям гражданской войны, пленные не ожидали помилования. Так, по приказу Мария и Суллы в свое время множество пленных было перебито, хотя они наверняка заслуживали менее сурового наказания.

Как же поступил Цезарь?

Он произнес перед ними короткую речь, в которой обвинял двух или трех своих друзей в предательстве, затем, защитив их от гнева солдат, отпустил на свободу целыми и невредимыми. Более того, он приказал вернуть Домицию сто тысяч золотых, которые тот отдал магистратам на хранение, хотя хорошо знал, что эти деньги вовсе не принадлежат Домицию, а получены из казны для выплаты жалованья солдатам, которые должны были воевать именно против него — против Цезаря.

Вот что он сделал в Корфинии, за что заслужил похвалы Оппия и Бальба, которым теперь поручал повлиять на Цицерона. И действительно, Бальба пишет Цицерону, а также отправляет письмо Цезарю, где выражает свою поддержку во всем. Цицерон отвечает, что хорошо знает Цезаря, что Цезарь — воплощенная добродетель, что он никогда не верил в то, что Цезарь способен пролить хоть каплю невинной крови.

Тогда Цезарь пишет Цицерону уже сам:

«Цезарь, император — Цицерону, императору.

Приветствую!

Ты во мне не ошибся, ты, и верно, знаешь меня очень хорошо. Нет ничего более несвойственного мне, чем жестокость. Признаюсь, я счастлив и горд, что ты обо мне такого мнения. Люди, которых я отпустил на свободу целыми и невредимыми, готовятся, судя по некоторым слухам, воспользоваться данной мной свободой для того, чтобы вновь поднять против меня оружие. Пусть! Как хотят, так пусть и поступают… А ты, сделай милость, приезжай, хочу видеть тебя в Риме как можно скорей, чтобы я мог обратиться к тебе за советом и помощью в любой ситуации, как привык делать раньше. Для меня нет ничего дороже, чем твой дорогой Долабелла, будь уверен. Я в долгу перед ним и благодаря ему чувствую, что ты — рядом со мной. Его человечность, чутье, внимание по отношению ко мне — это серьезная гарантия».

У противников Цезаря было на этот счет свое мнение. Партия, против которой он выступал, называлась партией честных людей. Цезарь решил стать еще более добропорядочным и честным.

Аристократия, против которой он воевал, пользовалась старым законом эвменид[335], который Эсхил именовал «законом возмездия». Он же утверждал новый закон, закон Минервы, или гуманности. Вел его инстинкт, инстинкт человека, которому, по словам Светония, «не была ведома месть или возмездие и который, когда мстил, мстил со всей нежностью». Или, может, он делал это по расчету? В любом случае, расчет был тонкий: он понял, что после убийств Суллы и кровопролития, устроенного Марием, можно было достичь удивительных результатов, действуя по контрасту, но для этого необходимо проявить выдержку, сострадание, всепрощение.

Мы уже говорили, что жители и даже целые города бежали, но это происходило в более отдаленных от центра местах, где у людей было время бежать. Цезарь прилагал все силы, чтобы близлежащие города стали свидетелями его прибытия одновременно с известием об этом прибытии. Здесь люди уже не верили в возможность спасения. Оставалось только ждать, чтобы тебя ограбили, сожгли или убили. Но Цезарь не походил на грабителя, поджигателя или убийцу.

Все это казалось столь необычным и непонятным, что люди, которым не причинили никакого зла, были просто ошарашены, изумлены, потрясены. А ведь Цезарь был племянником Мария, сообщником Катилины, подстрекателем Клодия. Никаких грабежей и пожаров, никаких пыток! Помпей же, напротив, объявляет врагом каждого, кто не следует за ним, и повсеместно обещает ссылки, избиение розгами и виселицу, и это Помпей, человек закона, нравственности, порядка!

Об этом, кстати, говорят вовсе не его враги, иначе бы я непременно это отметил; необязательно плохо думать о победителе, тем более, если речь идет о гражданской войне. Даже Цицерон был того же мнения.

Вот пример того, как он отзывается о Помпее.

«Ты не представляешь, — пишет он Аттику, — даже не представляешь себе, как наш дорогой Гней желает стать вторым Суллой. Я не просто болтаю, но знаю, о чем говорю, к тому же он этого и не скрывает.

— Но как же тогда? — спросишь ты. — Ты знал об этом и ничего не предпринял?

— Ах, боги! Ничего не делаю, ничего! И знай: не из симпатии, а из признательности!

Тогда ты спросишь:

— Не можешь избрать правильный путь?

— Напротив, могу, но вспомни, что он поддерживается низменными способами.

Во-первый, их цель — посеять голод по всей Италии, все разрушить и сжечь, и уверяю тебя, их не будут грызть сомнения: грабить или не грабить богатых…»

Итак, по словам самого Цицерона, он, Цицерон, знал об этом и другие тоже; все знали. Сборище обезумевших аристократов трубило об этом на все четыре стороны.

Да и разве можно было усомниться, разве Помпей не был учеником Суллы?

Так что сразу же, как только ростовщики, люди с тугими кошельками поверили, что им оставят их красивые виллы и их обожаемые денежки, они тут же согласились перейти на сторону этого, как они его называли «главаря оборванцев».

Люди перестали убегать, засовы дверей отодвигались, сначала они просто наблюдали, как он проходит, позже стали выходить ему навстречу, затем уже просто кидались к нему с распростертыми объятиями.

Вспомните возвращение Наполеона с острова Эльбы, с которым этот марш очень схож.

Цицерон пишет Аттику:

«В Италии нет ни пяди земли, над которой бы он не властвовал. О Помпее ни слова, и если он теперь не в море, то тогда все пути для него уже перекрыты.

Как, однако, спешит Цезарь! В то время как мы сами…

Лично мне не нравится осуждать того, кто преодолевает препятствия, заставляющие меня впадать в безнадежность и страдать».

Так вот, из того, что пишет Цицерон, можно сделать вывод: он вовсе не осуждает Помпея. Что же тогда скажут те, кто его осуждает?

LV

Что же происходило в это время с Помпеем? Что происходило с человеком, отказавшимся от всех мирных предложений? Что происходило с тщеславным императором, которому, судя по его собственным словам, стоило только топнуть ногой, как из-под земли вырастут легионы пехотинцев и кавалерии?

Кто-то должен точно знать, где находился Помпей.

Цицерон знал. Вот что пишет он Аттику в феврале 705 года от основания Рима, или за сорок восемь лет до нашей эры:

«Ничего уже не осталось нашему другу, чтобы полностью обеспечить себя, кроме как бросить Домиция. Вообще поговаривают, что он спешит ему на помощь. Но я сомневаюсь.

Как это возможно, спросишь ты. Как может он бросить Домиция, столь исключительного человека, он, имеющий в своем распоряжении тридцать когорт?

Так вот, скажу я, да! Он бросит его, дорогой Аттик, или я ничего не понимаю в людях. Страх его беспределен. Он думает только о бегстве». Тут Цицерон пишет ясно: Nihil spectat fugam!

И далее:

«Это и есть человек, с которым я должен разделить судьбу. Знаю, о чем ты думаешь. У меня есть тот, от кого я должен бежать, но, к сожалению, я не вижу человека, за которым я должен следовать.

Помнишь, некогда я сказал: предпочитаю быть побежденным рядом с Помпеем, чем побеждать рядом с другими. Да, но с тогдашним Помпеем, с тем Помпеем, каким он был, каким мне казался когда-то, а не с сегодняшним Помпеем, который бежит, даже не понимая толком, почему он это делает. Он предал все, чем мы владели, оставил родину в беде и готов покинуть Италию. Таковы потери. Дело сделано! Я проиграл.

И вообще мне трудно привыкнуть к вещам, в существование которых я никогда не верил, идти за человеком, который вырвал меня из круга близких и родных людей и тем лишил как бы своего я.

Прощай! Обязательно напишу тебе, что произойдет далее».

Хотите знать, что произошло? Читайте!

«Помпея нашли!

О, какой позор! Какое несчастье! Ведь нет большего несчастья, чем позор. Ему нравилось помогать Цезарю стать великим, и тут же, без всякого перехода, он начал опасаться его, не одобрил ни одного условия мира. Одновременно с этим необходимо заметить, что он ничего не делает и для ведения войны. Вот он уже оставил Рим, по своей глупости теряет Лицен, позволяет, чтобы его ужалили в Апулии[336], готовится переправиться в Грецию, и при этом — ни одного доброго слова в адрес тех, кто остается, слова перед принятием важного решения.

Но вот ему пишет Домиций.

Тогда он направляет письмо консулам — похоже, в нем пробудилось чувство чести.

Думаешь, что очнувшись, герой воскликнет: я знаю, чего требуют долг и честь! Что мне до опасности, когда справедливость на моей стороне!

Да, дожидайтесь! Прощай, честь! Герой уже в пути, он бежит, позорно удирает из Брундизия. К тому же поговаривают, что Домиций сдался вместе со всеми своими людьми.

Ах, какая ужасная новость! Заканчиваю письмо: боль мешает мне продолжать писать. Жду от тебя вестей».

Как видите, Помпей нашелся — он убегает из Брундизия.

Действительно, он находился в Брундизии, точнее — в самой юго-восточной точке Италии.

И вот что пишет он оттуда Цицерону:

«Гней Великий, проконсул — Цицерону, императору.

Приветствую!

Я получил твое письмо, если ты здоров, то прими мои поздравления. В том, что ты пишешь мне, я узнал твою старую преданность Республике. Консулы встретились с моей армией в Апулии.

Умоляю тебя, во имя истинного патриотизма, который никогда прежде еще не падал так низко, приходи к нам, чтобы вместе решить, какие меры следует принять в том плачевном положении, в каком ныне находится Республика.

Ступай по Аппиевой дороге до Брундизия, и чем быстрее прибудешь, тем лучше».

И этот человек продолжал называть себя Гнеем Великим! Говорил же я вам, дорогие читатели, что Помпея захвалили. Само собой разумеется, Цицерон не единственный, кто думает, но не говорит, что Помпей трус и к тому же неумен.

Помпей трус! Не правда ли, какое странное сочетание слов! А чего же вы хотите? Я обязался представить вам великих людей во всех интимных подробностях, причем с великими людьми происходит то же самое, что с рагу из зайца: нельзя приготовить блюда, коли нет охотничьего трофея. Так что, если хотите, чтобы я представил вам великого человека, мне нужен для этого именно великий человек.

Вот что пишет Целий в письме Цицерону:

«Только ответь правдиво, видел ли ты когда человека более глупого, чем этот твой Гней Помпей? Наделать столько шума, вызвать такой переполох — и все это только затем, чтобы потом делать одни глупости!

Цезарь же наш, дорогой мой, совсем другое дело. Сколько силы и уверенности в действиях, более того — сколько сдержанности при победах! Читал ли ты прежде или слышал о чем-либо подобном? Что скажешь? Что скажешь о наших солдатах, которые шли по самым гиблым местам, мерзли на невероятном морозе, мокли под дождями, но совершали этот поход с таким видом, будто они на прогулке! О Юпитер! Вот храбрецы!

И как бы ты смеялся надо мной, если бы знал, чем меня беспокоит эта слава, от которой мне в конечном счете ничего не достанется. Но в письме этого сказать тебе не могу, только при личной беседе. Единственное, что твердо знаю: он намерен позвать меня в Рим, как только прогонит из Италии Помпея. Думаю, это уже произошло, если почему-либо Помпею не понравилось сидеть в осажденном Брундизии.

Приветствую твоего сына, Цицерон!»

В свою очередь Цезарь вновь пишет Цицерону. Откуда? Письмо не датировано и не отмечено место отправки. Вы думаете, сам Цезарь знает, где находится? Он наступает столь стремительно, сколь Помпей убегает.

«Я спешу, нахожусь на марше, легионы устремились вперед. Не могу позволить Фурнию отправиться, не черкнув тебе несколько строк признательности. Единственное, о чем прошу тебя в знак проявления ко мне благосклонности, чтобы ты явился в Рим, куда, я надеюсь, скоро тоже прибуду. Хотел бы видеть тебя там, воспользоваться твоей мудростью, советом, твоим положением, наконец, — словом, всем, чем ты располагаешь.

Заканчиваю тем, с чего начал: время летит. Прости, что пишу так коротко, об остальном тебе расскажет Фурний».

Итак, все хотят иметь на своей стороне Цицерона. Помпей тянет его в Брундизий, Цезарь зовет в Рим. Ну а кого же он послушается; Если бы он только смел, он бросил бы Помпея и бегом помчался к Цезарю!

— Ах, когда бы я не был связан обязательствами! — восклицал он. — Но я так обязан Помпею, что не в силах проявить и тени неблагодарности к этому человеку!

Он отвечает Цезарю:

«Цицерон, император — Цезарю, императору.

Приветствую!

Прочитал твое письмо, с которым ты отправил ко мне нашего Фурния и в котором ты предлагаешь мне явиться в Рим.

Говоришь, что хочешь воспользоваться моим советом, моим положением. Но также добавляешь: моей мудростью и всем, чем я располагаю.

Это уже совсем другое дело. Я все раздумываю, какой же смысл ты вкладываешь в это последнее слово.

Уверен, разумеется, что высокий разум, коим ты обладаешь, не позволит тебе проявить по отношению к твоим согражданам ничего, кроме мирных чувств и понимания.

Если так, тогда, Цезарь, ты прав, думая обо мне, — я именно тот человек, который окажет тебе всяческую поддержку и своим положением, и духом.

Итак, если предчувствие не подвело меня, если по отношению к Помпею сохранилась у тебя хоть капля благоговения, если хочешь хоть немного повернуть его к себе и использовать на благо Республики, то нигде не сыщешь посредника лучше меня. Разве не всегда давал я добрые советы во всех ситуациях и ему, и Сенату, как только представлялась такая возможность? Причем я не довольствовался лишь тем, чтобы просто высказать свое мнение, а старался, чтобы его поняли и разделили другие.

Сегодня признаюсь тебе, Цезарь, что не могу с безразличием наблюдать падение Помпея, ведь на протяжении стольких лет я лепил из тебя и из него своих идолов и испытывал к тебе и к нему самые дружеские чувства.

Так что прошу тебя, Цезарь, умоляю на коленях, вырвись на время из своих проблем, позволь мне быть до конца искренним, признательным, преданным тебе во имя всех неоценимых услуг, которые какой-либо человек может ожидать от другого. Побереги таким образом единственного человека, могущего быть посредником между тобой и им, между вами двумя и вашими согражданами.

Благодарю тебя за то, что ты сохранил жизнь Лентулу, что сделал для него то, что он некогда сделал для меня. И после твоего письма, написанного в порыве признательности, мне кажется, я разделяю с ним эту радость.

Прошу тебя, сделай так, чтобы я испытал такую же радость и по поводу Помпея».

Все же было в Цицероне благородство.

Но это ни к чему не привело.

— Приезжай как посредник, — говорит ему Цезарь.

— Буду ли я иметь свободу действий? — спрашивает Цицерон.

— Мне ли предписывать тебе, как поступать, — отвечает Цезарь.

— Предупреждаю, что по прибытии в Рим буду подталкивать Сенат помешать тебе совершить поход в Испанию и перебросить войска в Грецию. Мало того, предупреждаю, что всегда буду на стороне Помпея, — настаивает Цицерон.

— Тогда не приезжай, — отвечает Цезарь.

И Цицерон остается в Формии до новых распоряжений. Но он очень обеспокоен — он получает от Бальба записку.

Вам не кажется, что все это напоминает некую античную Фронду[337], только куда серьезнее, чем та, XVII века, с записками, поступающими поутру? А вместо господина Ларошфуко[338] и кардинала Ретца действующими лицами являются Цезарь и Помпей.

Итак, Цицерон получает записку следующего содержания:

«Бальб — Цицерону, императору Приветствую!

Я получил от Цезаря секретное письмо, копию которого высылаю тебе. Сама краткость свидетельствует о том, насколько он занят, он пишет лаконично даже о вещах невероятной важности.

Если не случится ничего экстраординарного, немедленно напишу тебе.

«Цезарь — Оппию и Корнелию Бальбу.

Я добрался до Брундизия на заре, на седьмой день мартовских ид и расположил там свой лагерь. Помпей тоже находится там, он отправил ко мне М. Магия переговорить о мире. Надеюсь, что я достойно ответил ему, сам скоро убедишься. Не хотел опаздывать ни на миг, чтобы успеть предупредить тебя. Сразу, как только появится надежда на какую-либо договоренность, немедленно сообщу».

— Теперь, дорогой Цицерон, понимаешь ли ты мое беспокойство? Уже второй раз появляется надежда на заключение мира, и я дрожу от страха, как бы не улетучилась эта надежда. К несчастью, меня нет рядом с тобой и я не могу лично пожелать тебе удачи; если бы я находился там, возможно, сумел бы чем-либо помочь. Но сейчас я просто мучаюсь в ожидании».

Вот позиция одной стороны, рассмотрим теперь другую. Цезарь продолжал передвигаться с обычной своей быстротой. Взяв Корфиний, сегодняшний Сан-Перино, который историки часто путали с Корфу, укрепив положение Домиция и Лентула Спинтера, когда те уже были уверены в том, что скомпрометированы, он направляется вдоль Адриатического побережья.

Находясь в состоянии войны с галлами, Цезарь не имеет других кораблей, кроме тех, на которых высадился в Англии и которые не было времени переправить в Адриатическое море.

Цезарь, как уже было сказано, пошел вдоль берега и достиг Брундизия. Он продвигался вслед за Магием, управляющим домами Помпея, которого повстречал на своем пути и отправил к хозяину.

Магий получил задание сказать Помпею следующее:

«Приближается Цезарь. Он говорит, что в интересах Республики вам необходимо встретиться, но только вдвоем, без свидетелей. На расстоянии и через посредников решить такой вопрос нельзя».

Об этой встрече и упоминалось в письме к Бальбу: «Он отправил ко мне Магия переговорить о мире».

У Цезаря было шесть легионов, два из которых он набрал во время этого похода; шесть легионов — почти сорок тысяч солдат. Как видите, пять тысяч его пехотинцев и триста конников размножились. И Наполеон тоже отправился с острова Эльба с пятьюстами человек — с десятой частью армии, следовавшей за Цезарем. И к нему тоже относились, как к разбойнику. Наконец, и он доходит до Тюильри во главе огромной армии.

И вот начинается осада, одна из тех грандиозных осад, какие умеет устраивать Цезарь; она напоминает осаду Лa-Рошели[339] в 1628 году под предводительством кардинала Ришелье.

Цезарь решил перекрыть все входы и выходы в порт Брундизий. Начались осадные работы. Сначала он строит дамбу против самого узкого места в гавани, у входа. Но так как глубина воды мешает работам, сооружает плоты в тридцать квадратных шагов. С помощью этих плотов, которые привязывают к строящимся укреплениям, он полностью перекрывает вход в порт. А чтобы их не разрушило волнами, опускает с каждой из четырех сторон плота по якорю, а сверху надстраивает точно такой же второй ряд плотов. Затем покрывает плоты землей и ветками, чтобы можно было по ним ходить. Усиливает их парапетом и плетением из лозы по бокам и спереди, потом возводит двухэтажные башни, чтобы защитить от нападения кораблей и огня.

Этим сооружениям Помпей противопоставил огромные транспортные суда, которые нашел в порту. Он приказывает построить на этих кораблях трехэтажные башни, вооружает их разными машинами, затем направляет корабли против плотов Цезаря с целью затопить их.

Гиганты сошлись лицом к лицу, бой может начаться в любую секунду.

Но Цезарь хочет полностью контролировать ситуацию. Он направляет к Помпею одного из своих легатов, Кания Ребилия, с заданием — настоять на встрече Помпея и Цезаря. Цезарь дает слово, что противнику на этой встрече будут оказаны все положенные почести.

Помпей отвечает, что не может встретиться, так как отсутствуют консулы. И действительно, все консулы уже в Диррахии.

Цезарь тут же понял, что это лишь увертка. Он продолжает осаду.

Через два дня корабли, транспортировавшие консулов и часть армии в Диррахию, возвращаются в Брундизий без оружия и, естественно, без консулов. Они возвращаются, чтобы забрать Помпея и его двадцать когорт. Помпей готовится к бегству.

Он приказывает забаррикадировать городские ворота, все входы на площади и перекрестки, возвести на улицах баррикады, вырыть траншеи, в дно которых вбивают колья с заточенными концами, а затем покрывают их тонким плетением из веток, поверх которых насыпают тонкий слой земли и песка — таким образом готовятся капканы для солдат Цезаря.

Наконец однажды ночью, выставив лучников вдоль крепостной стены, он тайно грузит на корабли своих солдат, оставляет несколько лодок, чтобы затем их могли использовать для отступления лучники, и ровно в полночь поднимает паруса. Он пробивает себе путь и уходит, оставив возле дамбы лишь два разбитых корабля с солдатами.

Но едва Помпей отплыл, едва погрузились в лодки лучники, сторожившие крепостные стены, как тут же с крыш домов жители Брундизия начали звать Цезаря и подавать его солдатам знаки.

Цезарь понял все. Он поспешил к воротам, которые жители города уже расчищают изнутри, а солдаты толкают извне. Он готов броситься в погоню за Помпеем по улицам города, но жители сообщают о подготовленных для него ловушках и капканах.

Тогда он обходит город, добирается до дамбы и видит в отдалении в открытом море множество уплывающих кораблей.

Это случилось на шестидесятый день после того, как он перешел Рубикон. На некоторое время Цезарь впал в задумчивость. Преследовать ли Помпея?

Невозможно: у Цезаря нет ни одного корабля: И вообще главные силы Помпея не здесь, они находятся в Испании, там сосредоточена лучшая часть его армии. Испания — цитадель Помпея.

Тогда Цезарь произносит слова, которые может произнести только гениальный человек и которые подводят черту под этой ситуацией:

— Давайте повоюем сначала с армией без полководца. Когда же он вернется, повоюем с полководцем, но уже без армии.

Через несколько дней после того, как Цезарь занял Брундизий, Цицерон получает следующее письмо:

«Мартий и Требатий — Цицерону, императору.

Приветствуем!

После нашего отъезда из Капуи мы, находясь в дороге, узнали, что Помпей погрузился на корабли со всей своей армией на шестнадцатые календы апреля.

На другой день после этого Цезарь вошел в город. Он выступил с речью перед жителями, а затем немедля отправился в Рим. Он может добраться до столицы еще до календ, но не намерен задерживаться там надолго. Оттуда он направится в Испанию. Думаем, что поступаем правильно, сообщая вам о приближении Цезаря, и с этой целью возвращаем вам рабов.

Только сейчас узнали, что Цезарь заночует в Беневенте[340] на восьмые календы апреля, а на шестые — в Сигнии[341].

Это точные сведения».

Действительно, Цезарь, проследовав указанным маршрутом, возвращается в Рим. В Риме все спокойно, так спокойно, по словам Цицерона, что добропорядочные люди снова начали одалживать деньги под проценты, — наилучшее доказательство того, что все уладилось.

Подобно Наполеону, пересекшему всю Францию от Канн до Парижа без единого выстрела, Цезарь пересек всю Италию от Рима до Брундизия и от Брундизия до Рима, не пролив ни единой капли крови. Сравните его вступление в Рим со вступлением Мария и Суллы.

С этого момента для Цезаря начинается новая эпоха. Эпоха, которая для Помпея, к сожалению, осталась в прошлом, эпоха, во время которой человек может продемонстрировать истинный уровень своего величия, — эпоха диктатуры.

LVI

Первое, о чем позаботился Цезарь сразу же по прибытии в Рим, это созвать срочное заседание Сената. Сенат собрался. Явился Цезарь, но не с хлыстом в руке, подобно Людовику XIV[342], а спокойный и уверенный, лишенный не только надменности, но и униженности.

Он расквартировал войска в окрестностях города и вошел в Рим один. Он не был наделен внешностью диктатора, тем более не был похож на человека, который пришел чего-либо просить или добиваться. Он походил на человека, уверенного в себе и своей правоте.

Цезарь объяснил сенаторам, что никогда не претендовал ни на одну из должностей, а если и претендовал, то лишь на ту, которая доступна любому римскому гражданину; что он выжидал именно столько времени, сколько требовал закон, чтобы выставить свою кандидатуру на новые консульские выборы; что назло оппозиции, всем врагам, вопреки всем выкрикам Катона, именно народ решил, что он может быть избран консулом, и что для этого вовсе не обязательно его присутствие.

Он говорил о своей скромности, своем терпении, просил Сенат вспомнить, что именно он предложил демобилизовать солдат, если то же самое сделает Помпей со своей армией; на ярких примерах продемонстрировал всю несправедливость своих врагов, желавших заставить его подчиняться законам, которым не подчиняются сами; осудил их за то, что они предпочли залить Италию кровью и спалить в огне, нежели согласиться с небольшим ущемлением их авторитета и власти; обвинил их далее в том, что они отобрали у него два легиона, напомнил о насилии и грубости по отношению к народным трибунам со стороны Сената, а именно — к Марку Антонию и Квинту Кассию, которым пришлось бежать из Рима, переодевшись рабами, и просить у него защиты; напомнил о настойчивых попытках договориться с Помпеем о встрече и мирном решении всех проблем без всякого кровопролития.

Учитывая все это, он просил Сенат позаботиться вместе с ним о Республике, отметив вскользь, что ему проще не принимать во внимание Сенат, нежели Сенату игнорировать его. Таким образом, при всей кажущейся скромности и ненавязчивости он объявил себя полновластным хозяином положения. Однако он все же предложил отправить депутацию к Помпею с новыми предложениями.

Речь Цезаря получила мощную поддержку, раздались бурные аплодисменты.

Но когда начали обсуждать состав депутации, выяснилось, что никто не хочет принимать в ней участия.

Ведь недаром Помпей успел свысока и громогласно объявить в Сенате:

— Я не делаю никакого различия между тем, кто остается в Риме, и тем, кто следует за Цезарем!

Цезарь не был столь категоричен: он объявил, что считает другом каждого, кто не воюет против него.

Три дня потратили на пустые разговоры, так и не достигнув никакого результата. На третий день Цезарь сам отказался от своего предложения. А может, он был даже рад, что не смог убедить никого из этих трусливых сенаторов?

Тем временем доброта Цезаря, доброта, за которой все усматривали некую политическую подоплеку, так как она была столь непривычна в подобных ситуациях, заставила воспрянуть духом даже врагов.

Дошло до того, что при выступлении в Испанию, когда Цезарь захотел взять из государственной казны необходимые для этой кампании деньги, народный трибун Метелл вдруг резко воспротивился.

— Почему? — спросил его Цезарь.

— Потому что закон запрещает, — ответил Метелл.

Цезарь пожал плечами.

— Трибун! — сказал он Метеллу. — Пора тебе знать, что во время войны законы и оружие не уживаются друг с другом. Если ты недоволен моими действиями, то лучше ступай прочь, ибо война не терпит возражений. Когда же после заключения мира я отложу оружие в сторону, можешь появиться вновь и ораторствовать перед народом сколько душе угодно. Уже тем, — добавил он после паузы, — что я тебе все это говорю, я поступаюсь своими принципами. Ведь я нахожусь здесь по праву сильного. И ты, и все мои враги, которых я здесь захватил, — все вы целиком находитесь в моей власти! — И, заметив, что Метелл собрался что-то возразить, Цезарь продолжил: — Имей в виду, юнец, мне гораздо легче прикончить тебя, чем предупредить, что я собираюсь это сделать!

Метелл не стал ждать и отступил в страхе.

Цезарь отправился в храм Сатурна и обнаружил двери казны открытыми — помните, консул Лентул бежал с такой поспешностью, что не успел закрыть двери, — так вот, он вошел и взял беспрепятственно нужную на ведение военных действий сумму. По словам Светония, три тысячи золотых ливров.

Уже перед самой отправкой в Испанию на войну с Афранием, Петреем и Варроном, тремя легатами Помпея, Цезарь огляделся, оценил обстановку.

И вот что он увидел: Котта владел Сардинией, Катон — Сицилией, Туберон — Африкой.

Цезарь приказал Валерию[343] занять Сардинию с помощью одного легиона, Куриону[344] — пойти на Сицилию с двумя легионами и после ее завоевания отправиться в Африку и ждать его там.

Помпей находился в Диррахии — сегодняшний город-порт Дуррес. Там он собирал армию и флот. Чуть позже увидим, что это были за армия и флот.

Валерий отправляется на Сардинию. Но перед его отбытием сарды (жители Сардинии) прогоняют Котту. Котта бежит в Африку.

Катон находится в Сиракузах. Там он узнает, что один из легатов Цезаря, Азиний Поллион, прибыл в Мессину. Азиний Поллион командовал авангардом Куриона.

Катон, не знавший подробностей о случившемся в Брундизии, отправил к нему посланника — просить объяснении по поводу сложившейся ситуации. Азиний Поллион сообщил, что Помпея все бросили и что лагерь его расположен в Диррахии.

— Как запутаны и непонятны дороги судьбы! — воскликнул Катон. — Пока Помпей поступал безрассудно, вопреки здравому смыслу, он был непобедим, ну а сегодня, когда хочет спасти родину и борется за свободу, удача вдруг покидает его. — Затем, как бы про себя, добавил: — У меня достаточно солдат, чтобы прогнать Азиния с Сицилии, но он поджидает более многочисленную армию. Я не хочу уничтожать остров, навлекая на него войну.

Пусть простятся ему эти помпезные слова, ведь цитируя Плутарха, мы цитируем грека, к тому же грека времен упадка.

Вернемся к Катону. Он посоветовал сиракузцам смириться перед сильнейшим, ну а сам погрузился на корабль и отплыл, чтобы встретиться в Диррахии с Помпеем.

Зато Цицерон оставался в Италии. Он страшно мучился перед принятием окончательного решения, не возвращался в Рим, чтобы встретиться там с Цезарем, но и в Диррахию не спешил, чтобы присоединиться к Помпею.

Он находился в Кумах, готовый к отплытию, но не отплывал, объясняя это неблагоприятным ветром. В один прекрасный день, по всей вероятности, 1 мая, он получил сразу два письма: одно от Антония (уже известно, почему ненавидели друг друга Цицерон и Антоний), другое — от Цезаря.

Вот первое:

«От Антония, народного трибуна и пропретора — Цицерону, императору.

Приветствую!

Если бы я не любил тебя даже больше, чем ты сам того хотел, то не придавал бы значения слухам, которые ходят здесь и которым я не верю и считаю абсолютно ложными. Но чем больше привязанности испытываю я к тебе, тем больше имею прав вникнуть все же в эти слухи, даже если они ничем и не подкреплены.

Ты переплываешь море, ты, так сильно любивший Долабеллу и Тулию, ты, который так дорог нам всем, чья честь и слава столь же дороги нам, как и тебе, клянусь Геркулесом!.

Хочу уверить тебя, что, кроме Цезаря, нет на всем белом свете человека, которого бы я столь уважал и почитал, человека, в чью преданность Цезарь верил бы больше, чем в твою.

Поэтому заклинаю тебя, дорогой Цицерон, не поддавайся ничьему влиянию, берегись того, кто может оказаться неблагодарным, не следуй за ним, но и не убегай, как от врага, от человека, который лишь возвышает тебя, поскольку любит тебя искренне и хочет видеть сильным и при всех почестях.

Посылаю тебе это письмо через Кальпурния, моего близкого друга, чтобы ты лишний раз убедился, как дорого мне все, что связано с твоим счастьем и славою».

Мы уже говорили, что в тот же день Цицерон получил и второе письмо — от Цезаря, его принес Филотиний.

«Цезарь, император — Цицерону, императору.

Приветствую!

Тебе нечего бояться, не так ли? Ты вовсе не тот человек, который мог бы совершить необдуманный поступок, и все же, введенный в заблуждение некими слухами, считаю необходимым написать тебе следующее.

Во имя нашей дружбы заклинаю: не становись сторонником заведомо проигрышной идеи! Ты ведь никогда не был сторонником этой идеи, даже когда у нее имелись все шансы на успех. Отказаться перейти на сторону удачи — это значит не только оскорбить нашу дружбу, но и причинить зло самому себе. Разве нам всегда не удавалось все? Не следуй за идеей, которой в глубине души вовсе не стремишься следовать! Мне кажется — и я думаю, что не ошибаюсь, — что ты уже допустил промашку, но самое страшное случится, если ты попробуешь предпринять что-то для моего врага. Поберегись, не покидай Италию. Обращаюсь к твоей дружбе, думаю, у меня есть такое право. Наверное, в том положении, в каком мы находимся, нейтралитет — лучшая позиция для добропорядочного и мирного человека, доброго гражданина. Несколько человек, разделявших это мнение, были, впрочем, все же дезориентированы чувством страха и сомнениями на мой счет. Но ты, ты, знающий всю мою жизнь, могущий оценить все мои поступки, ты, знающий о моих самых дружеских чувствах к тебе, скажи: разве не лучше всего воздержаться. Ступай в Рим!»

Все эти настойчивые просьбы терпят полный провал. В конце июня Цицерон отправляется из Кум, а 11 июля уже пишет жене своей Теренции из порта Гаэта, что приступ боли в желчном пузыре закончился разлитием желчи и что таким образом закончились его капризы и плохое настроение, изводившее его и окружающих, а потому он просит ее, как жену благочестивую и набожную, принести жертвы Аполлону и Эскулапу.

Как сильно опасался бедняга Цицерон скомпрометировать себя даже перед богами, причем не отделяя Эскулапа от Аполлона, точь-в-точь как не мог отделить Цезаря от Помпея!

После этого письма новые известия от него пришли из Эпира[345], они датированы февралем 706 года от основания Рима, то есть 47 годом до нашей эры. Цицерону должно было исполниться шестьдесят лет.

LVII

Последуем же теперь за Цезарем в Испанию — будьте покойны, одной или двух глав будет достаточно, чтобы описать тамошнюю войну. Правда, и сама эта кампания не заняла слишком много времени, думаю, что-то около шести недель.

Сначала Цезарь перешел Альпы. Агенобарб, тот самый, который хотел отравиться в Коринфе и которому Цезарь подарил жизнь и милостиво отпустил на свободу, сразу же поторопился встретиться с Помпеем, как и предвидел Цезарь, упомянув об этом в своем письме к Цицерону. Затем он собрал семь бригантин, погрузил на них своих людей и поспешил в Марсель.

В свою очередь Помпей, прежде чем покинуть Рим, оставил у родного очага нескольких молодых людей из Марселя, прибывших к нему завершить свое образование под его покровительством. Именно их просил Помпей передать своим родителям, что он просит их помнить о своем долге перед ним, Помпеем, и советует не менять старых покровителей на новых.

Эти два обстоятельства сделали Марсель враждебным для Цезаря городом. В его стенах укрылись горцы со всей округи, скопив большие запасы пшеницы, отобранной у крестьян и соседних городов, здесь были организованы мастерские по производству оружия, ремонтировались корабли, латались бреши в крепостных стенах и, наконец, ворота Марселя закрылись перед Цезарем.

У Цезаря не было времени на осаду. Он вызвал пятнадцать самых почетных граждан, попросил не оказывать ему сопротивления и призвал последовать примеру Италии, которая не только подчинилась, но и сама пошла к нему навстречу. Затем сказал, что будет ждать их ответа.

Вскоре они вернулись и сообщили, что Марсель знает, что Италия разделилась на два больших лагеря — за Цезаря и за Помпея — и что Марсель, греческий город, хочет остаться нейтральным.

Но Марсель никак не мог остаться нейтральным, потому что за его стенами укрылся Домиций со своими людьми. Тогда Цезарь обложил город с суши и моря, отдал приказ построить в Арле[346] двенадцать галер, которые были закончены и экипированы всего за тридцать дней. После того как их привели на место, он доверил Требонию командование штурмом с суши, а Дециму Бруту — с моря. Не стоит путать этого Брута с Марком Брутом, его двоюродным братом, — оба они участники убийства Цезаря, однако нет причин путать одного убийцу с другим. Затем он отправил Фабия с тремя легионами, расквартированными на зиму в Наброне[347], занять Пиренейскую переправу, которую защищал Афраний, а остальным легионам приказал следовать вдогонку. Сам же бросился вслед за авангардом.

Легатами Помпея в Испании в 60-е годы до нашей эры были Луций Афраний, знаменитый римский ученый Марк Теренций, Варрон Реатинский и Марк Петрей.

При приближении Цезаря Петрей[348] и Афраний соединили свои армии и разбили лагерь возле города Илерда[349]. У них было пять легионов, восемьдесят когорт пехотинцев и пять тысяч лошадей.

Фабий, легат Цезаря, имел шесть легионов и пять тысяч лошадей. Кроме того, по пути к врагу Цезарь поднял в Галлии три тысячи всадников и множество гасконцев и басков, самых подходящих солдат для ведения такого рода войны.

Ходили слухи, что Помпей идет через Африку и очень скоро появится в Испании с многочисленной армией.

Возможно, из-за нехватки денег, наличности, как сказали бы сегодня, а может, желая связать судьбу командиров со своей судьбой, Цезарь собрал военных трибунов и центурионов и занял у них все имеющиеся в наличии деньги, оставив лишь небольшую сумму на личные нужды. Все эти деньги он распределил между солдатами.

Цезарь вступает в Испанию через Перпиньян[350]. Мы пользуемся сегодняшними названиями мест, чтобы читателю было легче представить их и отыскать на карте в случае, если он того пожелает.

Итак, он вступает в Испанию, находит Фабия, расположившегося у реки Сикорис[351] (Сегр). Река эта берет свое начало в горах, окружающих долину Андора, а затем течет на юго-запад, пока не соединяется с Ибером.

Фабий строит два моста через Сегр на расстоянии лье один от другого. Мосты должны служить для снабжения армии провиантом и фуражом, так как местность, через которую они проходили, была совершенно опустошена. Один из мостов рухнул под тяжестью конвоя. Это случилось за два дня до прибытия Цезаря.

Афраний и Петрей, находившиеся ниже по течению, увидев в воде обломки моста, сразу же догадались, что произошло, и немедленно атаковали солдат Цезаря. Планк, командовавший конвоем и находившийся после разрушения моста в лагере Фабия, тут же отступил на небольшую возвышенность и выстроил две линии обороны с двух сторон.

Уже во время боя заметили, как заблестели штандарты двух легионов. Это был Фабий, спешивший на выручку Планку. Он переправился через реку по второму мосту. Афраний отступил.

Через два дня, как мы уже говорили, прибыл Цезарь с эскортом в девятьсот всадников. За ночь до его прибытия начали ремонтировать мост, работы завершались уже на глазах Цезаря.

И вот он появился — враги узнают о его прибытии по удару, который он нанесет.

Две тысячи лет спустя нам станет известна тактика Наполеона. Все полагали, что он еще далеко, на расстоянии сто лье, но он прибыл ночью и атаковал тотчас же, наутро.

Цезарь производит разведку местности, оставляет шесть когорт для охраны моста и лагеря и атакует Афрания по трем направлениям. Афраний отказывается принять бой и собирает своих солдат на холме. Цезарь останавливает своих солдат у его подножия и разбивает лагерь.

Весь день он держит армию готовой к бою, а за «спиной» передовой линии, стоящей лицом к врагу, остальная часть армии копает ров, о котором Афраний и не подозревает. С наступлением темноты Цезарь отступает за этот ров. На другой день приказывает легионам копать еще три рва. Легионы принимаются за работу — и к вечеру укрепления готовы. Афраний хочет помешать работам, но, видя уже почти готовые укрепления, напасть не осмеливается.

Когда наступил день, все рвы были укреплены частоколом. Лагерь Цезаря тоже прекрасно защищен, он переносит туда все имущество, войска же остаются в другом лагере.

На следующий день состоялось сражение между Цезарем и Афранием. К концу дня каждый хвалился своей победой — так бывает, когда нет победителя.

Два дня спустя случается настоящая трагедия: в Пиренеях тает снег, Сегр разливается и смывает оба моста Цезаря. Цезарь остается без провианта и без надежды его приобрести. И без того малые запасы пшеницы быстро тают, вокруг — ни одной коровы, все пастухи угнали свои стада подальше от этих мест. Пшеница продается по сорок динаров за четверик.

Добавьте к этому легковооруженные испанские части, привыкшие переправляться через реки на бурдюках — они днем и ночью не дают покоя армии Цезаря. О восстановлении мостов не может быть и речи — вода стоит слишком высоко, течение очень быстрое.

Цезарь пойман, словно в капкан. Ни один из его солдат не сможет спастись, нет даже необходимости их убивать: они умрут с голоду. Новость распространяется быстро и доходит до Рима, из Рима — далее, по Италии и в Грецию.

У дома Афрания на Виа Сакра собирается толпа. Афраний — спаситель мира! К Помпею отправляются гонцы и сенаторы, все, до сих пор колебавшиеся, переходят на его сторону.

Но при этом никто не учел одного: гений Цезаря, его энергию!

Цезарь приказывает солдатам изготовить лодки, наподобие тех, что он видел в Англии. Солдаты его — мастера на все руки: пришла нужда — и стали плотниками.

Дно и основные части этих лодок были сделаны из легкого дерева, остальное — из прутьев, обтянутых кожей. Лодки погрузили на спаренные телеги, затем ночью перетащили на расстояние пять-шесть лье от лагеря.

Двести или триста солдат переправляются на другую сторону реки, захватывают сопку и укрепляются там. Затем, не давая врагу возможности приблизиться к переправе, Цезарь переправляет еще один легион.

После этого за два дня строится новый мост — одновременно с двух сторон. Врага поблизости нет, и стрелами строителям никто не докучает.

Вслед за легионом пехотинцев переправляется через Сегр и кавалерия, которая тут же галопом несется вперед и настигает врага с припасами фуража.

Затем прибывает обоз с продуктами и багажом, более того — с эскортом в шесть тысяч человек. Тут и лучники, и галльские кавалеристы, и дети сенаторов и всадников. Изобилие льется в лагерь рекой с двух сторон одновременно.

Кто сказал, что Цезарь проиграл? Слишком поторопились некоторые римляне, качнувшись к Помпею. Они сделали к нему один шаг, теперь вынуждены сделать два шага к Цезарю!

LVIII

Тем временем приходит известие о победе на море. Помните двенадцать галер, которые строились по приказу Цезаря? Они под командой Децима Брута блокируют теперь порт Марселя.

Домиций поспешно вооружает семнадцать галер, одиннадцать из них — закрытого типа. К тому же он снаряжает еще пятнадцать лодок. В лодки погрузили лучников и солдат из горцев. Часть гарнизона разместилась на галерах.

Используя благоприятный ветер, они атакуют галеры Цезаря, бросившие якоря рядом с небольшим островом. К счастью, на этих двенадцати галерах оказались отборные солдаты Цезаря и самые опытные командиры, изъявившие добровольное желание идти на штурм.

Битва была недолгой и кровопролитной, горцы творили чудеса. Во всех странах мира горцы — жестокие и сильные люди, привыкшие подниматься и спускаться по самым невероятным склонам. Где бы они ни находились, всегда проявляли себя как великолепные бойцы. Вспомните о швейцарцах, тирольцах, далматах, албанцах, о воинах с Кавказа, Пиреней, из Оверна. Даже рабы Домиция, которым их хозяин обещал свободу, дрались, как герои.

Большим недостатком флота Цезаря было то, что он строился из только что срубленных деревьев, корабли были тяжелы, медленно передвигались. Дело осложнялось также и тем, что ими управляли не опытные мореходы, а солдаты, не имевшие даже отдаленного представления о морском деле.

Зато вражеские корабли, быстроходные, словно птицы, управлялись самыми опытными и лучшими матросами, собранными со всего света. Они избегали прямого столкновения с тяжеловесными галерами Цезаря, кружили вокруг них, ломали им весла. Правда, иногда цезаревы галеры все же цепляли вражеские. Тогда вступали в рукопашный бой. Горцы, рабы Домиция, старались не уступать солдатам Цезаря. Но, если уж попалась на крючок вражеская галера, то, считай, пропала, это был только вопрос времени. Солдаты Цезаря обрушивались на врагов сверху, дрались отчаянно и заставляли вражеский экипаж бросаться в море.

Воины Цезаря завершили этот бой настоящим избиением, они захватили и потопили девять галер, а остальные изгнали из порта.

Итак, и на сей раз победа осталась за Цезарем.

Тем временем жители Оски[352] и Калагура[353] собрались и решили отправить к Цезарю депутацию с предложением стать союзниками. Пример заразителен. Видя, что делают их соседи, жители Тартеса, Тарракона[354] и Барселоны поспешили поступить так же.

Само собой разумеется, Цезарь принял их как нельзя лучше. Он попросил у них фуража и пшеницы, которые они поторопились ему выслать, погрузив на вьючных животных.

Затем случилось еще нечто более удивительное: когорта, набранная в Тартесе и находившаяся под командованием Афрания, узнав о союзничестве жителей своего острова с Цезарем, спешно покидает свой лагерь и переходит на его сторону.

Таким образом пять крупных испанских общин стали союзниками Цезаря, готовыми выполнить любое его желание, и это в то время, когда стало известно, что Помпей не покинул и не собирается покидать Диррахию. С этого момента среди сторонников Помпея поселились сомнение и смятение.

Цезарь, видя, что мост слишком узок для переправы, равно как и для маневров, которые он замышлял, решил сделать брод. Он отдал приказ копать широкие, в тридцать шагов каждый, рвы, которые предотвратили бы наводнение, какой бы полноводной ни оказалась река. С помощью рвов уровень воды можно было значительно снизить.

Афраний и Петрей вполне отдавали себе отчет, что теперь имеют дело не только с армией Цезаря, но и с его пятью городами-союзниками, поэтому они решили отступить за Ибер. Когда легаты приняли это решение, река была еще неглубока, через нее могла пройти кавалерия, но не пехота.

Видя, что враг отступает, Цезарь двинул против него своих всадников. Никто не предполагал, что за ними последует и пехота: для этого нужно было пройти пять лье до моста, перейти по нему и пройти еще пять лье обратно — за это время враг мог бы уйти далеко.

Но пехотинцы рвались в бой.

С холмов, тянувшихся вдоль берега реки, солдаты видели отступление врага, небольшие стычки между его арьергардом и армией Цезаря, и тогда они начинали кричать своим командирам:

— Скажите Цезарю, пусть разрешит нам перейти реку там, где прошла кавалерия! Если прошла кавалерия, пройдем и мы!

Тогда Цезарь, который только и ждал момента, чтобы рискнуть, целиком полагаясь на свою удачу, оставил в лагере самых слабых под защитой одного легиона, выставил всадников как вверх по течению, так и ниже переправы и сам первый бросился в ледяную воду. Вода доходила до подбородка. Вся армия перешла на противоположную сторону вброд, не потеряв при этом ни одного человека. Тех же, кого снесло водой, спасли всадники, выстроившиеся вдоль реки цепочкой.

Достигнув противоположного берега, Цезарь выстроил солдат тремя колоннами и стал преследовать врага. Началась настоящая гонка, бег с препятствиями: кто первый доберется до горного перевала — единственной дороги, по которой можно попасть из провинции Лерида в провинцию Сарагосса…

Цезарь пошел в обход, полем, болотами, по холмам и горам. Солдаты взбирались на скалы: в некоторых местах они были вынуждены, оставив оружие, ползти на четвереньках, а затем уже передавать оружие друг другу.

Достигнув перевала, Афраний нашел его занятым противником. И тут развернулось жестокое сражение. Солдаты Цезаря понимали, что враг в их руках. И хотели покончить с ним как можно быстрее, одним ударом.

Но Цезарь пожалел храбрецов, которые должны были погибнуть не по своей воле и защищая не свои интересы, а потому, что давали присягу. Он довольствуется тем, что окружает их и возводит вокруг них две линии укреплений. Он может их уничтожить, но позволяет им жить. Ему нужны друзья, а не жертвы.

Вражеские солдаты понимают и с благодарностью принимают его намерения. Солдаты Цезаря начинают переговоры, в которые вступают и низшие командные чины. Люди Помпея признают, что обязаны Цезарю жизнью, что их бы давным-давно уничтожили, если бы не Цезарь. Они спрашивают, можно ли доверять его слову, данным им гарантиям, и посылают к Цезарю своих центурионов.

Тут уже все поверили, что наступил мир: цезарианцы и помпеянцы смешались, они жмут друг другу руки, братаются, обнимаются. Солдаты Помпея приглашают солдат Цезаря в свои палатки, солдаты Цезаря поступают так же со своим противником.

Узнав, что происходит, Афраний и Петрей собирают испанскую гвардию, в которой они уверены, нападают на римских солдат, находящихся в это время в их лагере, и жестоко убивают их. Спаслись лишь те, кого удалось укрыть помпеянцам, поздно ночью те выпустили их из лагеря.

В то же время Цезарь, узнав об этом, собирает солдат Помпея и, не причинив им никакого вреда, даже не угрожая, отправляет их обратно. Этим он приобретает немало союзников во вражеском лагере.

Ни Афраний, ни Петрей не могут следовать дальше. Они решают вернуться в Илерду и оттуда готовиться к маршу, Но Цезарь следит за ними, он донимает их своей кавалерией, заставляет голодать в окружении. Они убивают тягловых животных, которых не могут больше прокормить, съедают их, затем идут дальше.

С помощью удачного маневра Цезарь нападает на помпеянцев, когда те находятся в самом что ни на есть невыгодном положении.

Легаты Помпея предпочли защищаться, а не драться. Тогда Цезарь окружает их своими жуткими рвами, в сооружении которых его солдаты так поднаторели. Съев всех лошадей, как съели недавно вьючных животных, солдатам Афрания ничего не остается, как считать дни, пока все не перемрут с голоду. В конце концов они, прося о начале переговоров, объявляют себя побежденными и умоляют Цезаря не быть мстительным и не пользоваться правом победителя. Цезарь прощает всех и ставит своим врагам лишь одно условие: распустить армию и уйти из провинций. Ведутся переговоры, к какому числу побежденные должны сложить оружие. И тут в переговоры вступают солдаты.

— Сейчас! Немедленно! — кричат они со всех сторон.

Чтобы поскорее решить вопрос, Цезарь сам выдает солдатам Помпея невыплаченное жалованье. Затем позволяет каждому из них забрать из лагеря все, что имелось ценного. Своим солдатам он воздаст по заслугам позже. На этом переговоры закончились. Голоса солдат перекрыли голоса командиров. Они полностью доверились Цезарю, поскольку тот проявил куда больше снисхождения и великодушия, чем от него можно было ожидать.

В свою очередь Варрон, увидев себя в одиночестве перед лицом троекратно превосходящих сил противника, тоже начинает подумывать о переговорах с Цезарем. К тому же провинция, где он властвовал, восстает против него; города, куда он хочет войти, закрывают перед ним ворота; один из его легионов дезертирует. И он посылает письмо, в котором сообщает, что сдается.

Цезарь идет ему навстречу из Кордубы[355], принимает из его рук провинцию вместе с кораблями, оружием, деньгами, которые там находятся. Затем требует компенсации для граждан, понесших потери во время военных действий. Он возвращает всем, в том числе и храму Геркулеса, его сокровища. Там, в Гадесе, он вновь находит ту самую статую, перед которой плакал пятнадцать лет назад, сетуя на то, что не успел совершить ничего достопамятного, тогда как Александр в его возрасте уже покорил мир.

После завершения войны в Испании Цезарь погрузился на корабли в Гадесе, корабли Варрона, морем добрался до Тарракона и нашел там депутацию от многочисленных испанских городов, дал им все, о чем они просили, а некоторым — даже больше, далее проследовал сушей до Наброна, а от Наброна — до Марселя.

Здесь он узнает, что в его отсутствие в Риме по предложению Лепида его провозгласили диктатором.

LIX

Этого Лепида мы еще встретим, позже он организует второй триумвират с Антонием и Октавием.

В Марселе в то время свирепствовали чума и голод; в городе питались лишь проросшим ячменем и испорченным просом. Одна из башен рухнула, большая часть крепостной стены тоже угрожала упасть. Домиций понимал, что настало время покинуть Марсель, иначе «Марсель бы покинул его самого».

Он снарядил три корабля, вышел в море в плохую погоду, пожертвовал двумя судами, но на третьем все же прорвался через заслон, устроенный флотом Децима Брута.

Тогда марсельцы запросили пощады. По слухам о войне в Испании марсельцы поняли, как надо вести себя с Цезарем.

Цезарь потребовал сдать ему все оружие, корабли, боевые машины, общественную казну, а затем великодушно простил город.

После этого он оправился в Рим.

Да и пришло ему время быть там: легаты Цезаря, подобно легатам Наполеона, всегда проигрывали битву без Цезаря, где бы ни находились. Курион перешел с Сицилии в Африку. На Сицилии он оставил два легиона, а с собой взял пятьсот всадников и два легиона. Квинтилий Вар, легат Помпея в Африке, заключил соглашение с нумидийским царем Юбой. Юба ненавидел Куриона по двум причинам: во-первых, его отец некогда был связан большой дружбой с отцом Помпея, и, во-вторых, во время своего трибуната Курион аннексировал его царство.

Курион начал побеждать Вара и Домиция, поспешившего прибыть на помощь. Но тут на выручку этим двум помпеянцам прибыл Юба со своими нумидийцами; Куриона окружили и разбили.

Во время боя Домицию, бывшему некогда другом Куриона, удалось приблизиться к последнему, и он предложил легату Цезаря спастись вместе с немногими оставшимися в живых, обещая открыть ему дорогу и защитить во время отступления.

Но Курион ответил:

— Как, по-твоему, смогу я после этого позорного бегства смотреть в глаза Цезарю.

И, бросившись вместе со своими соратниками в самую гущу схватки, пал на поле брани.

Курион, всегда с трудом отдававший долги, сполна отдал свой долг Цезарю.

С другой стороны, Антоний, оставшийся в Риме, не делал ничего, что могло бы способствовать росту популярности Цезаря. Он проводил время в оргиях и любовных похождениях. По словам Плутарха, он стал невыносимым для граждан из-за своей лени, не беспокоясь вовсе о тех трудностях, которые они испытывали, жестоко обходился с теми, кто приходил к нему жаловаться, и, наконец, насиловал замужних женщин.

Так что по возвращении в Рим Цезарь услышал множество жалоб на своего легата, но он всегда считал, что во время войны можно позволить своим сторонникам немного лишнего. А потому он внимательно выслушал все жалобы, но не предпринял никаких мер, оставив Антония в той же должности.

Довелось ему и случайно присутствовать при событии, которое сильно потрясло его, — при восстании девятого легиона в Плаценции[356]. Солдаты требовали обещанного вознаграждения — по пять мин каждому, которые Цезарь обещал им еще в Брундизии. Восставшие полагали, что Цезарь находится в Марселе или где-нибудь в Испании, и угрожали своим преторам, когда вдруг появился Цезарь.

— Солдаты! — сказал он. — Вы жалуетесь, что война затянулась. Если она и затянулась, то не по моей вине, — это вина наших врагов, убегающих от нас. Еще в Галлии под моим командованием вам удалось разбогатеть. В один прекрасный день нужно было решить: начинать или не начинать нам эту войну. И вы, все до единого, высказались за войну. Теперь же она вам надоела и вы думаете покинуть меня! Если так, то я перестаю относиться к вам с пониманием и снисхождением. Я стану жестоким. Не хотите Цезаря, будете иметь Петрея! В девятом легионе спровоцировали этот бунт, так пусть в этом легионе будет казнен каждый десятый!

Как только Цезарь закончил, солдаты разразились жалобами и мольбами. Преторы в свою очередь попадали на колени и воздели руки, умоляя Цезаря.

Он задумчиво слушал их какое-то время.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Выбирайте сами сто двадцать человек. Я не знаю виновных, вам лучше их знать.

Выставили вперед сто двадцать человек.

Цезарь приказал им выстроиться в ряд, затем подозвал претора.

— Считай по десять, и пусть каждый десятый выйдет на два шага вперед, — распорядился он.

Двенадцать человек шагнули из строя.

— Этих двенадцать казнить, — приказал Цезарь.

Один из них обратился к императору:

— Я готов умереть, но я невиновен! — сказал он.

— Невиновен? — спросил Цезарь.

— Спросите у моих товарищей.

— Правда, что он невиновен? — спросил Цезарь.

— Правда, — ответили те хором.

— Тогда как ты оказался среди тех, кто должен умереть?

— На меня указал один из моих врагов, центурион.

— И кто же этот враг?

Приговоренный назвал имя.

— Это правда? — спросил Цезарь.

— Правда! — ответили в один голос одиннадцать осужденных.

— Тогда ступай обратно в строй, и пусть умрет вместо тебя тот, кто донес на тебя, — сказал Цезарь.

Что и было исполнено.

Снисходительный к врагам, которых он хотел переманить на свою сторону, Цезарь посчитал, что ему следует быть жестким со своими. Двенадцать бунтарей были казнены.

Вернувшись в Рим, он получил от Сената титул диктатора и вступил в свои права.

Первая его забота была о том, чтобы вернуть на родину всех изгнанников. Таким образом вернулись в Рим все, кто был сослан еще со времен Суллы. Дети умерших в изгнании получили права на наследство своих родителей.

Затем Цезарь очутился лицом к лицу с самым грозным чудовищем, сопутствующим всем войнам, — аннулированием долгов. Путем некоторого снижения учетного процента он облегчил положение должников.

А что касается диктатуры, то он был в этой должности всего одиннадцать дней, а затем, объявив себя консулом вместе с Сервилием Исаврийским, который, по его мнению, дал ему хороший совет, обратил свое внимание на восток.

LX

Совет, который дал ему Сервилий, сводился к следующему: Цезарь должен немедленно выступить против Помпея.

Тесть Пизон, напротив, стал убеждать Цезаря послать к Помпею депутацию для переговоров о перемирии. Для человека, не верившего в свой гений, этот совет был вполне благоразумен.

Время, которое Цезарь использовал, чтобы победить войска Помпея в Испании, подчинить Марсель, подавить бунт, мимоходом успокоить Рим, установив подобие финансового порядка, — все это время Помпей употребил на то, чтобы собрать огромную армию.

«К нему пришли и Катон, и Цицерон. Даже Марк Брут, отца которого он так жестоко убил — мы уже упоминали об этом событии, говоря о гражданских войнах Суллы, — даже Марк Брут, пренебрегая личной ненавистью ради спасения отечества, пришел к Помпею.

Странная слепота, свойственная вполне разумным людям, — они отождествляли Помпея с родиной, а это доказывает, что в одном государстве всегда имеются две родины: родина простого народа и родина аристократов.

Посмотрим теперь, какими силами располагал Помпей. У него был целый год на подготовку к войне. Он имел огромный флот, собранный, что называется, с миру по нитке: из Корфу[357], Афин, Понта, — Вифинии, Сирии, Киликии, Финикии и из Египта — всего около пятисот боевых кораблей, не говоря уже о бесчисленных легких и сторожевых суденышках.

Помпею подчинялись девять римских легионов: пять перебрались вместе с ним из Италии в Диррахию; один, старый, легион — из Сирии, по численности он практически состоял из двух легионов; второй пришел из Кавдия[358] и Македонии и был сформирован из ветеранов, проживавших в Греции; и наконец, последние два были собраны и отправлены из Азии Лентулом — в них набирали воинов из Фессалоники, Беотии[359], Ахайи и Эпира.

Ожидалось прибытие еще двух легионов, которые Сципион должен был привести из Сирии, а также двух-трех тысяч лучников и двух когорт пращников по шестьсот человек в каждой.

Было у Помпея четырнадцать тысяч всадников, семь тысяч из них — цвет римской молодежи, юноши, отмеченные знатностью происхождения, отвагой и богатством. Другие семь тысяч предоставили союзники. Еще пятьсот прибыло из Кападокии под командованием Ариобарзана; пятьсот — из Фракии под командованием Сафала, сына царя Котия; шестьсот — из Галатии под командованием старика Дейотара, того самого, который строил город, когда его повстречал Красс; затем еще триста всадников под командованием Кастора, сына Дониласа; двести — из Македонии под командованием Росциполиса; пятьсот галлов и германцев, оставленных Габинием в качестве личной гвардии Птолемею Авлету, привел их сын Помпея — Помпей младший, он же привел еще восемьсот человек, которых нанял на свои деньги и деньги своего отца; двести воинов прибыли из Каммагены от Антиоха, большую их часть составляли лучники на лошадях; и наконец, были еще солдаты, просто волонтеры или купленные в других странах рабы, в основном, из Фракии, Фессалоники и Македонии.

В деньгах, слава Богу, нужды не было. Помпей владел всеми сундуками республиканцев и казной восточных сатрапов. Восток был вотчиной победителя Митридата. Цари и целые народы находились в услужении у Помпея.

Греция сделала для него последнее усилие. Она очень опасалась Цезаря и его армии варваров, куда больше, чем галлов, чьи предки штурмовали храм в Дельфах[360].

Провианта было более чем достаточно: зерновые из Азии, Египта, Фессалоники, Кандии и Кирен[361].

Хозяйничал Помпей и на море, у него был огромный флот, поделенный на шесть эскадр. Молодой Помпей командовал египетской эскадрой, Лелий и Тирасий — азиатской, Кассий — сирийской, Марцелл и Помпоний — родосской, Либон и Октавий — иллирийской и ахайской. Бибул, недееспособный, но отважный Бибул, зять Катона, был назначен главнокомандующим.

Правда, вся эта армия, составленная из разношерстных частей, нуждалась в порядке и дисциплине, но мы уже знаем, что для достижения этих целей времени у Помпея было предостаточно — целый год.

Весь этот год он усердно проводил учения с войсками, лично занимался с солдатами разными упражнениями, словно ему было двадцать пять лет, — а ведь к тому времени ему исполнилось уже пятьдесят восемь.

Для них, бесспорно, было воодушевлявшим примером видеть своего полководца преклонных лет проделывающим сложные упражнения и преодолевающим большие расстояния пешком в полном боевом снаряжении. Затем он прыгал в седло, вытаскивал меч и фехтовал, а потом, с легкостью вложив его в ножны, метал дротик, да так, что лишь немногие из молодых солдат могли превзойти его в меткости и силе удара, хотя они, конечно же, из кожи вон лезли, стараясь не отставать от Помпея.

Притом, заметьте, все это происходило на глазах четырех или пяти восточных царей и самых видных и влиятельных людей Запада: Катона, Цицерона, Марка Брута, а также престарелого Тидия Секста, который, несмотря на возраст и хромоту, покинул Рим, чтобы, по его собственным словам, присоединиться к Помпею.

И Помпей полагал, что весь Рим — с ним. Больше всего он опасался, чтобы на него не напали до весны. Тогда же стоял ноябрь. Он считал, что может готовить лагерь к зимовке.

И вот он собрал сенаторов и всадников.

— Властители и граждане! — сказал он им. — Вспомните историю: афиняне покинули свой город, чтобы противостоять врагу и защитить свою свободу, поскольку Фемистокл[362] опасался, как бы крепостные стены и дома не сыграли для жителей роль своего рода роковой ловушки. И действительно, вскоре после этого, после победы над Ксерксом[363] и захвата Саламин[364] афиняне вернулись в свой город и отстроили его заново, он стал еще прекраснее и величественнее. Так поступили и мы, римляне, когда галлы заполонили Италию: наши предки покинули город, отступили к Ардее[365]. Камилл и его люди посчитали, подобно Фемистоклу, что родина их там, где находятся они. По их примеру покинули мы Италию, чтобы прийти сюда, где теперь находимся. И во имя родины мы тоже прогоним Цезаря из Рима! Как, по-вашему, он поступит, если выйдет победителем? Думаете, тот, кто поднимает оружие против своей родины, откажется от жестокости и насилия? Человек, который прославился в Галлии своей алчностью, разбоем, чрезмерным пристрастием к деньгам, думаете, он воздержится, чтобы не запустить руку в кошельки граждан, в государственную казну?.. Что касается меня, то при всей сложности положения, в котором находится наша родина, укажите мне только место! Я буду сражаться там, где вы мне укажете, буду сражаться как простой солдат или как главнокомандующий. И если боги признают, что я хоть немного понимаю в военном искусстве, лично отважен, разбираюсь в военной технике, — вспомните, я ни разу еще не был побежден, — так вот, все, о чем прошу я богов, — помочь мне отомстить за нашу несчастную родину!

Помпей окончил речь, все присутствовавшие в один голос объявили его императором и попросили стать главнокомандующим. Тогда Помпей поблагодарил их и заметил, что Цезарь, которого остановили плохая погода и бурное море, по всей вероятности, не предпримет в ближайшее время усилий, чтобы перебраться в Иллирию. Он наверняка останется в Риме укреплять свою диктатуру.

Учитывая это, он тут же отдал приказ бдительно охранять морские проливы, пути и порты, а солдат отправил на зимовку в Тессалию и Македонию.

В то время как Помпей держал эту речь перед армией и своими сподвижниками, Цезарь, задержавшийся в Риме лишь на одиннадцать дней, прибыл в Брундизий без амуниции, провианта и, собрав там около двадцати тысяч воинов, сказал им:

— Друзья! Вы пришли со мной творить великие дела, не так ли? Хорошо! Для тех, кто принял такое решение со всей твердостью, не существует ни зимы, ни бури. Таких ничто не может остановить: ни отсутствие провианта и боевых машин, ни даже медлительность наших товарищей. Итак, ничто не в силах помешать нам продолжить войну, и единственное теперь условие успеха — это быстрота действий. Лично я считаю, что мы должны оставить здесь своих рабов и поклажу, погрузиться на первые же корабли, которые, найдем, лишь бы их было достаточно, чтобы вместить нас всех, и, воспользовавшись зимой, которая усыпила бдительность нашего врага, напасть на него в тот момент, когда он менее всего этого ждет. А то, что мы в меньшинстве, пусть вас не пугает — храбрость заменит нам численное преимущество. Теперь, что касается продовольствия… В лагере Помпея есть все, и к тому же в изобилии. Так что, когда прогоним Помпея из его лагеря, у нас будет всего в достатке. Мир принадлежит нам! Помните одно: мы свободные граждане и имеем дело с рабами. Теперь те, кто не желает рисковать и испытать свое счастье рядом с Цезарем, могут покинуть Цезаря!

Ответом был дружный крик:

— Веди нас!

Неделю спустя, без продовольствия и боевых машин, всего с двадцатью пятью-тридцатью тысячами солдат, не ожидая подкрепления со стороны частей, которым был отдан приказ о встрече в Брундизии, Цезарь погружается на пятьдесят кораблей, которые обещает тут же вернуть, чтобы перебросить остальные части — еще около двадцати тысяч человек, и, пройдя сквозь бесчисленный строй вражеских кораблей под командованием Бибула, высаживается в пустынном месте возле Аполлонии[366] — на пляже, среди скал, так как все порты охраняются солдатами Помпея.

Он идет с двадцатью пятью тысячами воинов атаковать стопятидесятитысячную армию!

Его легионы, отправившись с берегов реки Сегр, пересекли Карбону, Заальпийскую Галлию, прошли через им, словно то была обычная стоянка, затем вышли на Аппиеву дорогу и направились в сторону Брундизия, ворча:

— В какой еще край заведет нас этот человек? Как долго будет он водить нас за собой? Когда закончатся наши мучения? Может, он думает, что ноги наши из стали, а тела из железа, что гонит нас на самый край земли, ведет то с запада на восток, то с севера на юг? Но ведь железо и сталь тоже изнашиваются… И кинжалы, и мечи нуждаются в покое, они тоже подвластны усталости. Неужели даже наши раны не дают Цезарю понять, что он командует смертными и что мы испытываем лишения и страдания, подобно всем прочим? Даже сами боги утомились бы, сделав то, что делаем мы! Глядя, с какой скоростью мы передвигаемся, можно подумать, что мы спасаемся от врага, а не преследуем его. Хватит, Цезарь! Довольно!

Изнуренные и разбитые усталостью, эти несчастные садились возле дороги и лишь мотали головами, слушая приказы командиров. Вам не кажется, что вы слышите плач ветеранов, которых Наполеон подгонял от Нила к Дунаю, от Мансанареса к Волге?

Но когда ветераны прибыли в Брундизий и узнали, что Цезарь уже отплыл, не дождавшись их, то обернулись к своим командирам, плача от злости:

— Это ваша ошибка, что мы не отправились вместе с ним! Надо было сильнее поторапливать нас в дороге, а не позволять без конца отдыхать, как каким-нибудь лентяям и предателям! О, как мерзко поступили мы, предав нашего императора!

Когда же им сообщили, что перевозившие Цезаря пятьдесят кораблей должны вернуться и забрать их, они расположились на берегу, чтобы поскорее увидеть на горизонте белые паруса; они ждали их с таким нетерпением.

LXI

Что же придавало Цезарю такую уверенность в своих действиях? Во-первых, его гениальность, и, во-вторых., предчувствие. Хотя с тех пор, когда ему предсказали скорую смерть, Цезарь поклялся больше не слушать прорицателей, в знамения, подобно всем великим людям, он продолжал верить. Он был суеверен. Надо сказать, у некоторых гениальных людей суеверие вовсе не является признаком слабости, напротив, это верный знак честолюбия.

Собираясь отправиться из Рима, Цезарь сделал жертвоприношение богине Фортуне. Бык, предназначенный для заклания, вдруг вырвался из рук служителей и сбежал из города, не дав даже прикоснуться к себе. Встретив на пути озеро, он пересек его вплавь.

— Что бы это значило? — спросил Цезарь авгуров.

— А вот что: ты пропал, если останешься в Риме, если не пересечешь сейчас море, это огромное озеро, отделяющее тебя от Помпея, потому что по ту сторону моря тебя ожидают победа и удача.

И Цезарь отправился, отдав распоряжение Антонию вести за собой остальную часть его армии. Уже на другой день по городу пронесся об этом слух; даже римские ребятишки разделились на два лагеря — одни называли себя цезарианцами, другие — помпеянцами; на улице разгорались настоящие сражения, они метали друг в друга камни. Результатом этой «малой войны» было полное поражение «армии Помпея».

В это время Цезарь находился в Аполлонии, городе, который Помпей вовсе не намеревался защищать. Есть немало городов с таким названием. В то время их было несколько: первый — в Македонии, к юго-западу от Салоник, называется теперь Полиной; второй — во Фракии, у входа в пролив Эвксинского порта, сейчас это город Созополь; третий — в Греции, на берегу моря, к северу от Сирен[367]; четвертый — на острове Крит, родине философа Диогена[368]; пятый — в Палестине; и наконец, шестой — в Иллирии, возле устья реки Аой[369].

Цезарь находился в этой последней Аполлонии. Там он ожидал прибытия остальной части своей армии, которая все никак не появлялась. Тогда он отправил посланцев в Брундизий с приказом, чтобы войска немедленно погрузились на корабли и, не жалея сил, спешили к нему.

— Мне не корабли нужны, а люди! — говорил он.

Через какое-то время, видя, что их все нет и нет, он решил сам отправиться на поиски. Он предпринял один из тех необычных, отчаянных шагов, которые так часто удавались ему в Галлии.

Цезарь отправил трех рабов на берег реки Аой, находившейся всего на расстоянии двух миль, с заданием найти владельца любого судна, готового к отплытию в Брундизий, и сообщить тому, что Цезарь желает отправить гонца в Италию и что нужно обеспечить ему место на борту корабля. Если такового не найдется, рабы должны были арендовать небольшое судно и предупредить его владельца, что помимо гонца Цезаря тот волен перевозить на нем сколько угодно пассажиров — ведь чем больше их будет, тем легче гонцу остаться незамеченным.

Примерно через час рабы вернулись и сообщили, что все готово, отплытие назначено на вечер. Цезарь пригласил друзей на ужин, как он это сделал в Равене перед отправкой в Рим; затем точно так же, как в Равене, ускользнул ночью из-за стола со словами, что он скоро вернется и чтобы не беспокоились.

Войдя в свою палатку, он тайно переоделся в одежду раба, дошел в одиночестве до берега реки и, узнав корабль по описанию рабов, сказал его владельцу:

— Я прибыл! Я посланник Цезаря!

Хозяин пустил его на борт, где оказалось еще восемь пассажиров. Цезарь торопил отплытие: нужно было воспользоваться темнотой, чтобы пробраться незамеченными между кораблями Помпея.

Благодаря веслам и течению плавание шло гладко, пока они спускались вниз по реке. Но по мере приближения к устью волны становились все яростнее и круче, казалось, они стремились создать на пути судна непреодолимую преграду, оно ползло еле-еле, как черепаха.

Наконец настал момент, когда уже никакие усилия не помогали. Одной из волн повредило руль, и хозяин, ужаснувшись, приказал гребцам поворачивать обратно.

Тогда Цезарь встал, распахнул одежду и сказал исторические слова:

— Вперед, любезный! Ты везешь Цезаря и его счастье!

Это признание придало смелости хозяину и гребцам; собрав все силы, они преодолели водную преграду.

Но, оказавшись в открытом море, корабль окончательно потерял управление, его долго носило ветром и волнами, пока наконец не выбросило на берег.

К этому времени уже рассвело, и они рисковали быть замеченными врагом.

— О, счастье мое! — воскликнул Цезарь. — Неужели ты от меня отвернулось?..

Затем он приказал столкнуть судно в реку, и менее чем за час с помощью попутного ветра и весел они проплыли те несколько миль, которые отделяли его от лагеря.

Возвращение Цезаря превратилось в настоящий триумф. Узнав о его отъезде, все разволновались и думали, что он погиб. Одни превозносили храбрость своего императора, другие осуждали его за риск.

Вокруг него немедленно собрались солдаты. Один выступил от имени остальных.

— Цезарь! — сказал он. — Чем не угодили мы тебе, мы, которых ты называешь своими друзьями? Неужто потерял всякую надежду победить с нами, что отправляешься на поиски других солдат, подстегиваемый страхом? Правда, что ряды наши малочисленнее, чем у врага, но разве не полагался ты на нас, когда нужно было воевать против галлов? Цезарь, твоя армия требует от тебя прежнего доверия, которое она так незаслуженно вдруг потеряла!

Антонию мешала выйти из Брундизия бдительность Бибула. Но вот Бибул умер, и командование морскими силами поручили Либону. Антоний, узнав о смерти Бибула, решил воспользоваться этим обстоятельством и, пока Габиний обходил территорию по суше, в лоб напал на корабли, охранявшие вход в порт. Затем погрузил на них двадцать тысяч пехотинцев и восемь тысяч всадников.

Защитная линия с моря была прорвана. Корабли Антония, пробившие брешь во флоте Помпея, перегруппировались, но противник начал их преследовать.

К счастью, дувший с юга ветер загнал врага глубоко в бухту. Тот же ветер погнал корабли Антония прямо на скалы, о которые они неминуемо разбились бы в щепки. Они так близко подошли к скалам, что все были уверены — вот он, конец, но тут внезапно направление ветра изменилось с южного на северо-восточное. Антоний развернул паруса и, проплывая вдоль скалистых берегов, увидел остатки разбившегося флота Помпея.

Воспользовавшись этим, он взял немало пленных, занял город Лисс[370], что по соседству с Диррахией, и прибыл в лагерь Цезаря с двойной победой: привел с собой сильное подкрепление, а также сообщил приятное известие о взятии одного из вражеских городов.

Казалось, только чудо спасло Цезаря. Помпей, вознамерившийся во что бы то ни стало разбить его, направился в сторону Аполлонии и, дойдя до реки Апс[371], послал двух солдат проверить глубину брода. Один из воинов Цезаря заметил этих солдат, напал на них и убил. Помпей решил навести через реку мост. Мост построили. Цезарь не предпринял ничего, чтобы помешать этому, решив, что в нужный момент просто атакует тех, кто будет по нему переходить. Но ему так и не удалось этого сделать: не успели пройти по мосту двести или триста человек, как он неожиданно рухнул. Все, кто находился на нем, попадали в воду вместе с обломками и утонули, те же, кто успел перейти, были поголовно перебиты солдатами Цезаря.

Помпей усмотрел в этом дурной знак и немедленно отступил.

LXII

После прибытия Антония с подкреплением Цезарь решил перейти в наступление. Помпей отступил к городу Аспарагию[372], что неподалеку от Диррахии. Цезарь шел по пятам, занял мимоходом один город, где Помпей оставил свой гарнизон, а на третий день, сойдясь с противником, предложил бой…

Вот мы и добрались до этого сражения, до этой великой схватки. Давайте остановимся на минуту на этом событии, к которому в то время были прикованы взоры всего мира с трепетным ожиданием развязки.

Говоря проще, все сводилось к следующему: кто победит — аристократы под командованием воспитанника Суллы или народ, ведомый племянником Мария? Будет ли Италия охвачена проскрипциями Помпея, или же Рим будет пользоваться благосклонностью Цезаря?

Я не создатель теорий, не пытаюсь говорить намеками, я просто излагаю факты.

Понятно, что все выжидают. Глаза всего мира прикованы к этой точке в Эпире. Галлия, Испания, Африка, Египет, Сирия, Азия, Греция — весь мир, как мы уже говорили, пристально наблюдает, затаив дыхание.

Запад, а точнее, силы будущего были за Цезаря; Восток, вернее, величие прошлого — за Помпея. Севера еще не существовало, как не существовало и Юга.

Итак, сойдясь лицом к лицу с противником, Цезарь предложил Помпею бой. Какое-то время он выжидал, затем, видя, что Помпей не спешит начинать сражение, тоже отступил со своей армией в лагерь. Там он придумал новый план.

По узким опасным тропам, похожим на те, что довелось ему пройти в Испании, направился Цезарь в Диррахию. В его планы входило отрезать Помпея от источников снабжения продовольствием и боеприпасами.

Видя такой большой обходной маневр, Помпей подумал, как в свое время Афраний и Петрей на реке Сегр, что Цезарь отступает. Он отправил по следам противника разведчиков и стал ждать. Те вернулись ночью и сообщили, что Цезарь вовсе не отступает, а просто хочет отрезать Помпея от Диррахии.

Помпей отдал приказ немедленно покинуть лагерь и направился к городу наиболее короткой дорогой. Цезарь, предвидевший этот маневр, шел пешком впереди своих солдат, подстегивая и воодушевляя их собственным примером, — первым преодолевал препятствия, первым пускался в путь после коротких передышек, торопя людей и объясняя необходимость такой спешки. На третий день с наступлением рассвета его люди увидели одновременно и стены Диррахии, и солдат Помпея, однако Цезарь умудрился опередить их на целый час. То же случилось в Испании с Афранием и Петреем.

Понимая, что Цезарь знает о них, Помпей разбил лагерь на скалистой возвышенности, неподалеку от морского побережья, где находился небольшой порт и где он собрал свои корабли. Они снабжали его продовольствием из Азии и других областей, подчиненных Риму.

Цезарь же, напротив, оказался в изоляции и был вынужден пользоваться только местными ресурсами. Он не имел возможности снабжать свою армию провизией с востока, который не принадлежал ему, не мог также получить провиант и с запада, от которого его отделяли пятьсот кораблей Помпея. Он отправил гонцов закупить продовольствие в Эпире, обязал окрестные города поставлять ему провиант и фураж, направил своих людей за пшеницей в Лисс, город далматов, а также во все ближайшие крепости.

Но что можно было найти в этой горной стране, совсем не пригодной для ведения сельского хозяйства? Пшеница здесь не росла. Помпей же, обозревая окрестности, словно коршун, с высоты скалы, на которой находился, и имея лучшую, чем у Цезаря, кавалерию, еще издали замечал приближающиеся обозы с продовольствием, бросал на них своих всадников и грабил.

Цезарь решил взять в осаду одновременно и Диррахию, и Помпея, то есть и город, и армию. Слишком дерзкий план для кого угодно, только не для Цезаря и его солдат. На первый взгляд он казался несбыточным. Но в нем была своя логика — Помпей отказался от прямого столкновения, следовательно, его надо взять измором.

За восемь дней Цезарь выстроил восемь редутов вокруг скалы, на которой Помпей разбил свой лагерь. Затем соединил эти редуты между собой рвами и коммуникационными линиями. Все это походило на сооружения, которые он воздвигал в Галлии.

Поскольку Помпей не желал удаляться от Диррахии и покидать свою скалу, он никак не мог помешать работам Цезаря, разве что устраивал изредка одиночные налеты на его солдат, стараясь удержать за собой как можно больше земли, чтобы затем дислоцировать армию.

Он тоже принялся за строительство и воздвиг двадцать четыре редута, образовавших нечто вроде окружности длиной в четыре лье. Внутри этого круга он пас лошадей, а флот обильно снабжал его хлебом, мясом и вином.

Цезарь протянул линию укреплений на шесть лье и построил тридцать шесть редутов!

Понятно, что Помпей никак не мог позволить ему довести свой план до конца. Едва завидев солдат Цезаря, занимающих очередную высоту, он немедленно высылал против них воинов с пращами или лучников. Но солдаты Цезаря — чаще всего то были галлы, испанцы или германцы — оказались не менее изобретательными, чем современные французы. Они сооружали себе каски из кожи, войлока или просто плотной ткани, смягчавшие удары.

Странное зрелище являла собой эта армия, у которой не было ничего, к тому же осаждавшая вдвое большую армию, у которой всего было в изобилии.

Желудки, будь их хозяева с севера или юга, равно нуждаются в еде, но подбадриваемые Цезарем солдаты не жаловались на голод и ели что попало — овес, овощи, даже траву. Но в какой-то момент подошли к концу и эти запасы. Тогда солдаты начали выкапывать корни растений, они ели их смоченными в молоке вместо хлеба, но несмотря на то, что даже этого «хлеба» было мало, они кидали его через заградительные линии Помпея, чтобы показать врагу, как умеют питаться в критических условиях люди Цезаря.

Затем от одного редута к другому разносились крики:

— Эй! Наконец-то ты у нас в руках, Помпей! Мы скорее будем глодать кору деревьев, чем упустим тебя!

Помпей приказал прятать этот «хлеб» от своих солдат, чтобы молодежь из римской знати, которая находилась с ним, не видела, с какими варварами приходится иметь дело, с какими дикими зверями они должны воевать.

Катон и Цицерон были в Диррахии и наблюдали оттуда все. Цицерон ежедневно колет своим язвительным языком Помпея, буквально изводит его шуточками, на которые был великим мастер. У Плутарха имеется целый список этих фраз, смысл которых сегодня нам понятен с трудом.

Зато Катон, за внешним цинизмом которого скрывался порядочный человек и которому претила мысль о гражданской войне, вовсе не находил уместным шутить в такой трагической ситуации. Он объявил, что ни один город не будет разграблен, даже если его возьмут штурмом, что ни один римский солдат не будет убит после окончания боя.

И еще он ждал, ждал и надеялся.

Бедный Катон! Почему он не обладал цицероновым духом? Впрочем, возможно, тогда у него было бы меньше сердца…

LXIII

Посмотрим, что же происходило тем временем в Риме.

Закон Цезаря, не давший всем должникам окончательно обанкротиться, конечно же, обрадовал многих. Но можете себе представить, что вся армия — совсем забыл об этом упомянуть, — которая при жесте Цезаря, протянувшего руку с перстнем вперед и растопырившего пять пальцев, подумала, что каждому солдату обещано по пять тысяч сестерциев и перстень всадника, так вот, именно армия была, напротив, охвачена недовольством. Вы уже знаете, как один легион взбунтовался в Плаценции, а другой — на Аппиевой дороге. Единственное вознаграждение, полученное армией, составляло две тысячи сестерциев на человека.

Но когда эта армия оказалась лицом к лицу с врагом, она уже не ныла и не жаловалась, ела траву вместо хлеба, готова была глодать древесную кору и сражаться.

Те же, кто жаловался, были из компании Клодия и Каталины — несостоятельные должники, укрывшиеся в лагере Цезаря, чтобы избежать участи осужденных. Они дожидались полной кассации долгов — tabulae novae[373].

Хотите знать, что больше всего пугало Рим? Заметьте, я говорю вполне определенно, а не какими-то намеками. Господи, все революции одинаковы, и неважно, осуществились ли они за пятьдесят лет до нашей эры или через тысячу восемьсот лет после этого. Одинаковые интересы возникают у всех людей, будь то Рулл[374] или Бабеф, речь идет об одном и том же. Так вот, хотите знать, что больше всего пугало Рим, когда Цезарь стал его хозяином? Почитайте писателя из города Амитерны, человека, который попался, как сказали бы сегодня англичане, на преступной переписке с Фаустой, женой Милона, и который ищет избавления от несчастий в демократической партии Клодия. Именно он возбуждает недовольство, которое приводит к гибели его покровителя, он, которого исключили из Сената как цензора за аморальное поведение, он, который был корреспондентом и доверенным лицом Цезаря в Риме, он, который пришел в его лагерь вслед за Курионом, Антонием и Кассием, он, который позже, после смерти Юбы, будет назначен проконсулом Нумидии, откуда вернется столь сказочно богатым, что тут же превратится в великого моралиста и историка, сидя на своей роскошной вилле на Квиринале, окруженной сказочными садами. Почитайте Саллюстия!

Перечислим его сочинения. Первое — его великая «История» в пяти книгах, где описаны все события, происшедшие в Риме со дня смерти Суллы и заговора Каталины; она была утеряна, и мы знаем лишь некоторые фрагменты этого труда. Второе — «Заговор Каталины», третье — «Война с Югуртой», четвертое — «Политические письма, адресованные Цезарю», одно написано накануне его вступления в Рим после возвращения из Африки, другое — после Фарсальской битвы.

Прочитайте, что пишет он Цезарю: «Люди, морально разложившиеся, запятнанные совершенными преступлениями, надеявшиеся, что ты отдашь им Рим, явились в твой лагерь толпами, угрожая грабежами невинным гражданам, и не только грабежами, но и смертью, а одновременно со смертью — всем, чего можно ожидать от людей коррумпированных. Но когда они увидели, что ты не избавляешь их от уплаты долгов, не отдаешь им на растерзание мирных граждан, они тут же бросили все. Лишь малая их толика решила, что в твоем лагере они в большей безопасности, нежели в Риме, — так сильно они опасались своих кредиторов! Просто невероятно, что столь многие предали твою идею, чтобы перейти в лагерь Помпея. Они выбрали его лагерь как надежное убежище от своих кредиторов».

Одним из таких людей, о которых упоминает Саллюстий, был претор Целий, чье имя, кажется, уже мелькало выше. Он очень рассчитывал на tabulae novae.

Вообще он был человеком умственного труда, у таких чаще всего бывают долги, а также яростным спорщиком. Так, однажды он говорил одному своему слишком льстивому клиенту, с которым вместе обедал и который всегда соглашался с ним:

— Ну, давай же! Скажи хоть раз: нет! Чтобы я хоть раз оказался другого мнения!

Так вот, после отплытия Цезаря в Грецию Целий понял, что партия Цезаря — это партия ростовщиков. В апреле 705 года он пишет Цицерону:

«Во имя всех, кто тебе дорог, во имя твоих детей, заклинаю, дорогой Цицерон, не теряй себя и не компрометируй каким-либо действием или необдуманным поступком. Я не говорил тебе ничего случайного, ни разу не давал непродуманного совета, свидетели тому — боги и люди. Клянусь дружбой!

Если у тебя сохранилась привязанность ко мне, к твоему мальчику и твоей семье, если не хочешь разрушить наши последние надежды, если мое слово и слово твоего великого зятя дороги тебе, если не хочешь замутнить нашу жизнь, умоляю, не заставляй меня ненавидеть и отвергать ту партию, чей триумф должен нас спасти! Однако, если ты последуешь за партиен Помпея, не заставляй меня выступать против тебя лично. Я долго раздумывал над тем, на чьей ты стороне. Трудно противопоставить себя столь победоносному человеку, который покровительствовал тебе, когда положение твое было шатким. К чему бежать с теми, чью позицию ты никогда не разделял? Это весьма необдуманный поступок. Стараясь как можно больше сделать для тех, кто в партии «добрых», можешь вдруг оказаться в стороне от них, ненужным им. Выжди и посмотри, как развернутся события в Испании: Испания станет нашей сразу же, как только ступит на ее землю нога Цезаря. Это говорю тебе я, и если они потеряют Испанию, скажи, пожалуйста, что им останется?»

И Целий направляется в Испанию, воюет на стороне Цезаря, возвращается вместе с Цезарем в Рим и рассчитывает на tabulae novae, которые должен утвердить Цезарь, однако тот об этом и не помышляет! Целий обманут в своих ожиданиях. Вместо полной отмены всех долгов Цезарь отменяет лишь четверть их.

Целий разочарован. Поэтому год спустя, в марте 706, он пишет Цицерону:

«О, мой дорогой Цицерон, почему не отправился я вместе с тобой в Формий, вместо того чтобы идти в Испанию с Цезарем? Почему не отправился с Помпеем?..

Жаль, что Курион не состоит в той же партии, что и Аппий Клавдий. Дружба с Курионом затянула меня в эту позорную игру. Да, я понимаю, с одной стороны, ненависть, с другой — преданность заставили меня совсем потерять голову. И не потому, что я усомнился в справедливости нашего дела — лучше уж умереть, чем быть связанным с этими людьми! Если бы мы не опасались преследований с вашей стороны, нас бы уже не было здесь.

В Риме все, за исключением нескольких ростовщиков, на стороне Помпея — и люди, и порядки. Я перетянул на вашу сторону даже чернь, которая была прежде предана Цезарю, и тех, кто называет себя народом. Имейте терпение, я сделаю вас победителями над нами: хочу стать вторым Катоном. Вы же спите, вы даже не отдаете себе отчета в том, насколько мы слабы. В настоящий момент я ни в чем не заинтересован. Но я бываю мстителен, если ко мне относятся плохо.

Чем вы там занимаетесь? Хотите дать бой? Смотрите, это самый сильный из всех ваших противников. Не знаю, какая у вас армия, но солдаты Цезаря умеют воевать и не боятся ни холода, ни голода. Прощай!»

Я, кажется, уже говорил, что этот Целий был весьма сообразительным человеком. Он предвидел, что Цезарь захватит Испанию, затем предвещает разгром от его руки Помпея. И все же это не мешает ему объявить войну Цезарю — до такой степени он мстителен.

Неожиданно в лагере Цезаря узнают, что Целий слишком уж распоясался в Риме. Сначала он ставит свое судейское кресло рядом с креслом второго претора Гая Требония и объявляет, что готов принимать жалобы от любого, кто желает обжаловать решения третейских судей, касающиеся оценки имущества и уплаты долгов в соответствии с последними распоряжениями Цезаря. Но никто и не подумал явиться к нему с жалобами и апелляциями.

Тогда Целий выдвинул законопроект об уплате долгов в течение шести лет, причем в эти годы запрещалось начислять проценты. Но консул Сервилий Исаврийский, которого Цезарь оставил вместо себя в Риме, высказался против этого законопроекта.

Что же делает Целий? Он отказывается от своего законопроекта, но вместо него выдвигает два новых, надеясь таким образом вызвать всеобщее недовольство и бунт. Но ничего подобного не произошло: народ не сдвинулся с места.

Целию же во что бы то ни стало необходимо было это восстание, и он придумывает вот что: пока идет война, отменяется квартирная плата.

Ах! Квартиросъемщики счастливы и кричат «ура». Народ собирается на Форуме, происходит небольшая стычка. Во время этой стычки Целия прогнали из судейского кресла, причем он при этом упал и разбил себе голову о ступени. Вмешивается консул; после его выступления Целия изгоняют из Сената.

Он пытается обратиться к народу и поднимается на трибуну — ликторы изгоняют его! Целий громко кричит, что пойдет жаловаться Цезарю, а сам тем временем тайно отправляет депешу Милону, прося того организовать диверсионный акт в Италии вместе со всеми недовольными, которых сможет собрать. Помните Милона? Его отправили в изгнание в Марсель.

Милон собирает около ста человек и вступает в Италию. Целий в сопровождении нескольких гладиаторов, уцелевших во время устроенных им игр, встречается с ним, и вот они уже вместе шагают по сельским дорогам, объявляя всем, что действуют по поручению Помпея и что у них на этот случай имеются письма, которые доставил им Бибул. Но вы-то, надеюсь, помните, что Бибул умер? Однако они об этом не знают.

Оба они объявляют об аннулировании долгов, но снова никто не поддерживает их. Милон освобождает некоторое количество рабов и вместе с ними пытается осадить город в Калабрии. Он был убит брошенным в него через крепостную стену камнем. Там находился претор Квинт Педий, защищавший город со своим легионом.

Целий осадил Турий. Он подстрекал испанских и галлийских кавалеристов покинуть армию Цезаря и перейти на сторону Помпея, предлагая им деньги. Но тут один всадник, то ли посчитавший, что этот оратор говорит чересчур пространно, то ли сочтя его не слишком красноречивым, взял да и всадил в Целия меч.

Так закончили свои дни Милон и Целий, а вместе с ними закончился и бунт.

LXIV

Итак, Цезарь со своим сорокатысячным войском осадил Помпея с его стотысячной армией. Помпей решил совершить двойную вылазку: одну из своего лагеря, другую — из Диррахии.

Таким образом Помпей намеревался захватить вершину холма, что находилась вне досягаемости стрел Цезаря, и расположить там часть своего войска.

Он атакует сразу по трем направлениям, диррахийский гарнизон тоже наступает. Однако на всех участках Помпей был отброшен. Он потерял две тысячи убитыми, немало волонтеров и командиров, среди которых был и Валерий Фларрий, сын Луция Валерия, бывшего претора Азии.

Цезарь же потерял всего двадцать человек и захватил шесть штандартов. Четыре центуриона, защищавшие редут, на который напали солдаты Помпея, потеряли каждый по одному глазу, что уже само по себе говорит, насколько жестокой была схватка. Позднее из рапортов стало известно, что только по этому редуту было выпущено свыше тридцати тысяч стрел. Только в одном щите центуриона Сцевы оказалось сто тридцать отверстий от стрел — я уже рассказывал, как этот отважный центурион с выбитым глазом убил двух солдат Помпея, притворившись, что сдается в плен. Некто Минуций насчитал в своем щите сто двадцать отверстий от стрел, а его тело было прострелено в шести местах.

Цезарь наградил Сцеву двадцатью четырьмя тысячами сестерциев и повысил его в чине сразу на несколько рангов. Минуций также получил награду по заслугам. К полному нашему удовольствию следует добавить, что он полностью излечился от всех нанесенных ему ранений. Остальные получили двойную плату и двойной рацион.

Тем временем из Азии прибыл Сципион.

Цезарь, не желавший упускать ни одной возможности мирно договориться, послал к нему на переговоры своего друга Аппия Клавдия. Известно, что Сципион был тестем Помпея и имел большое влияние на своего зятя.

К несчастью, рядом со Сципионом находился славный Фаворний, тот самый, который, подражая Катону, раздавал морковь, репу и огурцы во время устроенных им игр. Он-то и помешал Сципиону выслушать Клавдия.

Но положение Помпея ухудшается: питьевой воды не хватает, фуража для скота тоже. Лошади и тягловый скот получают в качестве корма лишь листья и измельченные тростниковые корневища. Вскоре тягловый скот лишился даже этого скудного пропитания, корм берегли для лошадей. Ослы и мулы вымерли, вскоре по всему лагерю распространился запах падали, что грозило эпидемией.

Доставили фураж морем, но, поскольку вместо овса удалось раздобыть лишь ячмень, лошади, привезенные из Греции и Понта, отказывались есть его, так как не были привычны к этому корму.

В конце концов Помпей устыдился и решил сделать вылазку. Случай улыбнулся ему. В лагере Цезаря находились два всадника из племени аллоборгов, сыновья одного из вождей по имени Альбуцилий. Оба были храбрыми воинами, прекрасно зарекомендовали себя в сражениях с галлами и в качестве признания своих заслуг получили высокие воинские звания, к тому же, благодаря протекции Цезаря, их выбрали в Сенат раньше положенного по возрасту срока.

Цезарь очень уважал их, даровал им земли, отнятые у врагов. Но им все было мало. Имея под своим командованием всадников-аллоборгов, они задержали выдачу жалованья солдатам, говоря, что еще не получили денег от Цезаря.

Солдаты пожаловались Цезарю. Цезарь опросил всех и выяснил, что утайка жалованья — не единственный проступок, который совершили братья, они и другими способами обкрадывали своих солдат, к тому ж они не доставили Цезарю, хотя и отрапортовали об этом, двести воинов и двести лошадей, которых, как оказалось, не существовало вовсе.

Цезарь счел, что теперь не самое подходящее время поднимать скандал, однако все же вызвал к себе обоих, пожурил их без свидетелей, укорил в неблаговидном поступке, напомнив, что все солдаты верят в порядочность и щедрость Цезаря, что доброе имя для него превыше всего и что они должны об этом помнить, так как до сих пор он не жалел для них ничего.

Эти замечания, видите ли, оскорбили их. Вернувшись в свою палатку, они посовещались и решили поменять карты в игре — перейти на сторону Помпея. Мало того, чтобы им оказали достойный прием во вражеском лагере, они решили убить Волусия, командира кавалерии.

Но то ли потому, что не представилось благоприятного случая, то ли возникли какие-то препятствия, но они отказались от задуманного и решили занять у своих друзей как можно больше денег якобы для того, чтобы выплатить долг солдатам. Потом закупили на эти деньги лошадей, в которых так нуждались в лагере Помпея, и перешли к врагу с теми, кто согласился последовать за ними, — всего их оказалось сто человек.

Помпей не привык к перебежчикам из вражеского стана. Он закатил им праздничный пир и торжественно сопровождал по всему лагерю.

Затем вечером пригласил предателей в свою палатку и узнал от них о сильных и слабых местах в обороне Цезаря, а также отметил точные расстояния до всех важных объектов. Получив исчерпывающую информацию, он решил наутро устроить противнику сюрприз.

С наступлением ночи Помпей приказал погрузить на корабли лучников и легкую пехоту с фашинами[375], чтобы заполнить ими рвы, затем вывел из лагеря шестьдесят когорт и направил их вдоль берега к тем участкам лагеря Цезаря, которые находились ближе всего к морю и дальше от командного пункта.

Участок, который Помпей решил атаковать, защищал квестор Лентул Марцелл с девятым легионом. Лентул Марцелл был болен, и в помощь ему был направлен Фульвий Постумий, в случае крайней необходимости он должен был заменить командира.

Здесь пролегали две линии защиты лагеря Цезаря: одна прямо перед врагом — ров глубиной в пятнадцать шагов и защитный вал высотой десять шагов; вторая — на расстоянии в сто шагов — была намного меньше и даже в одном месте не закончена.

Помпей уже знал о всех недостатках и мелочах. Поэтому он и сконцентрировал все свои силы именно в этой точке.

Девятый легион был атакован на заре. Получив известие о нападении, Марцелл выслал подкрепление, но оно оказалось недостаточным и к тому же прибыло с опозданием. Надо сказать, что у самых храбрых тоже бывают минуты слабости и страха — римляне объясняли это по-своему, связывая с влиянием богов.

Все побежали. Главный знаменосец, воин, отвечавший за армейский штандарт, был смертельно ранен, однако все же успел перед смертью передать штандарт одному кавалеристу.

— Йот, — сказал он, — доложи Цезарю, что я не выпускал его из рук, разве что перед смертью, да и то отдал его только римлянину!

Тут подоспел Антоний с двумя легионами. Но бойня уже свершилась.

Предупрежденный поднимавшимся с редутов дымом, Цезарь тоже бросился на помощь. Но ни Антонию, ни Цезарю не удалось остановить бегущих. Сам Цезарь едва не расстался с жизнью. Он захотел остановить одного высокого и крепко сложенного воина, заставить его вновь идти на врага. Солдат поднял меч, готовый ударить Цезаря. К счастью, оруженосец Цезаря заметил опасность и одним махом отсек солдату руку вместе с мечом.

Цезарь уже думал, что все потеряно, и действительно, было бы потеряно, если бы Помпей не усомнился в своем успехе и не дал цезарианцам возможности стянуть свои силы.

Солдаты Помпея отступили в должном боевом порядке — чтобы преодолеть рвы, им не понадобилось строить мосты, рвы были доверху забиты трупами.

Цезарь потерял около двух тысяч убитыми, около пятисот человек было взято в плен. Вечером он сказал своим друзьям:

— Победа сегодня могла быть на стороне Помпея, если бы Помпей умел побеждать!

LXV

Цезарь провел ужасную ночь, наверное, похожую на ту, что провел Наполеон после падения моста в Лабу[376]. Оба гения, столь верившие в свою удачу, сделали одинаковую ошибку. Цезарь винил себя за то, что решился сойтись с Помпеем в такой пустынной местности, где его солдаты умирали с голоду, не сумев при этом помешать снабжению вражеского лагеря с моря. Он мог бы перенести театр военных действий в Тессалию или Македонию, изобильные страны, где желудки германцев и галлов не страдали бы от нехватки пищи, но не сделал этого.

Но, возможно, еще есть время? Сципиона отправили в Македонию с двумя легионами. Если бы Цезарь притворился, что идет за ним следом, Помпей, влюбленный в Корнелию, наверняка не позволил бы Цезарю убить своего тестя и уничтожить два его легиона. А если, напротив, вопреки ожиданиям Цезаря Помпей пересек бы море и вернулся в Италию, то Цезарь мог бы пройти через Иллирию и дать ему сражение под стенами Рима.

Цезарь занялся ранеными и больными, затем приказал отправить их ночью в Аполлонию вместе со всем имуществом и под защитой одного легиона. Основные же силы должны были начать свой марш лишь в три часа ночи, под утро.

Но когда армия узнала, что должна отступить и что Цезарь принял такое решение, потому что она плохо воевала, для солдат это было настоящим ударом. Солдаты девятого легиона, который во время боя был охвачен паникой и так легко сдался, явились к его палатке и просили наказать их.

Цезарь, слегка пожурив солдат, постарался затем их приободрить.

— В другой раз будете воевать с большей храбростью, — сказал он им. — Но трусости нужно дать время, чтобы улетучилась.

Солдаты настаивали на немедленном реванше. Цезарь решительно отказался и вновь отдал приказ о выступлении в три часа. Они направились в сторону лагеря в Аполлонии. Приказ был исполнен.

Цезарь уходил последним с двумя легионами, сопровождаемыми горнистами. Уходить бесшумно означало бы не отступление, а бегство.

В лагере Помпея царило торжество. Зря приказал Цезарь трубить горнистам. Он не отступал, он бежал, он был побежден!

В плен было взято пятьсот человек. Вопреки закону, принятому по настоянию Катона и гласившему, что ни один римский солдат не может быть убит нигде, кроме поля брани, Лабиен, поклявшийся, что не сложит оружия до тех пор, пока не победит своего бывшего полководца, получил полное право распоряжаться их жизнями. Помпей сделал вид, что уверен в снисходительном отношении к пленным.

— Ну-с, старые мои друзья, — сказал им Лабиен, — видно с тех пор, как мы расстались, вы взяли за привычку бежать?

И перебил их всех до единого.

Как и предвидел Цезарь, Помпей начал преследовать его. Многие советовали Помпею перебраться в Италию, вновь захватить Испанию и таким образом снова стать хозяином самых прекрасных провинций империи. Но как это можно было осуществить? Неужели бросить Сципиона, покинуть Восток и оставить его в руках варваров, лишить римских всадников всего, чем они владеют, оставить Цезарю Сирию, Грецию и Азию? Нет, нет, такое просто невозможно!

А разве сам Цезарь не бежал? Не лучше ли догнать его и закончить войну одним мощным и решительным ударом?

Помпей рассылает письма царям, полководцам и целым народам, причем пишет в таком тоне, словно он уже стал победителем. Корнелия, его жена, находилась тогда в Мителенах[377] вместе с ребенком. Он направил к ней гонцов с сообщением, что он победитель или почти победитель.

Что же касается сторонников Помпея, то их уверенность носила несколько странный оттенок. Они уже заранее начали делить наследство Цезаря. Больше всего раздоров вызвала должность Великого понтифика, которая должна была освободиться — она притягивала, словно магнитом, многих. Кто станет Великим понтификом вместо Цезаря? Лентул Спинтер и Домиций Агенобарб имели равные шансы, однако Сципион как-никак был тестем Помпея!

Чтобы не терять времени даром, многие уже отправили в Рим своих доверенных и надежных людей, чтобы забронировать дома поближе в Форуму, с порога которых, если так можно выразиться, удобнее было строить козни и плести интриги для достижения тех или иных должностей, на которые они рассчитывали. В лагере Помпея происходило то же, что произошло восемнадцать веков спустя в Кобленце[378].

Домиций имел наготове законопроект о подозрительных лицах, а также проект революционного трибунала.

— Готовьте списки проскриптов! — твердил Цицерон. — Все будет сделано именно так!

— Списки проскриптов? — спрашивали его. — Но зачем? Такие списки были хороши во времена Суллы, он тратил на них время, мы же не будем пересчитывать всех врагов поголовно. Просто истребим их в зародыше, всех до единого!

Но Помпей не спешил дать решающий бой. Он знал, с кем имеет дело, давно знал этих стойких людей, привыкших с оружием в руках побеждать вместе с Цезарем. Правда, они немного постарели и их можно было взять измором и усталостью. К чему компрометировать своих новобранцев, посылая их против ветеранов?

Однако Помпей вовсе не был хозяином положения, он далеко не всегда мог делать то, что хотел. В его армии служило столько знати, столько высокопоставленных лиц, что, скорее, они были хозяевами ситуации, они, а вовсе не Помпей.

Катон придерживался такой же тактики. Он хотел потянуть время и достичь всего путем переговоров. Перед его глазами неотступно стояли трупы двух тысяч солдат, погибших в Диррахии, и пятьсот пленных, убитых Лабиеном… В тот траурный день он скрылся в городе, рыдая и накрыв голову тогой в знак скорби.

Цицерон иронизировал и насмехался больше, чем обычно, и Помпей даже начал подумывать — а не лучше ли было бы, если бы эта безжалостная язва, эта ядовитая змея перешла на сторону Цезаря. Находились у Цицерона и подражатели, действующие кто во что горазд; когда они видели, что Помпей, шаг за шагом, следует за Цезарем из Эпира в Иллирию, они обвиняли его в том, будто он хочет обессмертить себя как диктатор.

— Ему нравится, — говорили недовольные, — проснувшись поутру, видеть вокруг себя целый двор царей и сенаторов.

Домиций Агенобарб всегда называл Помпея только одним именем — Агамемноном, то есть «царем царей».

— Друзья! — восклицал Фаворний, — в этом году нам так и не удастся отведать тускульской смоковницы!

Афраний, потерявший Испанию и обвиненный в том, что продал ее, называл Помпея великим спекулянтом провинциями.

— Сначала мы должны избавиться от Цезаря, — говорили аристократы, — а уж потом избавимся и от Помпея.

Помпей так боялся, что после победы над Цезарем Катон попросит его сдать полномочия и отберет командование армией, на что, впрочем, тому не давала прав ни одна высокая инстанция, что при одной мысли об этом дрожал словно осиновый лист, а потому, преследуя Цезаря, решил оставить Катона в Диррахии. Таким образом, Катон оказался просто-напросто в охране обоза.

В конце концов все эти выпады достигли своей цели, и Помпей решился атаковать Цезаря немедленно, как только тот остановится.

Цезарь остановился на Фарсальской равнине.

LXVI

Там и суждено было решиться судьбе мира.

Первые дни отступления были для Цезаря днями сплошных мучений и терзаний. Молва о его поражении распространялась так быстро, что к нему начали относиться с презрением: отказывали в продовольствии и фураже. Такое положение сохранялось до тех пор, пока он не занял Гомфры[379] в Фессалии. Там он нашел вдоволь всего, в чем нуждалась его армия. Его солдаты, голодавшие на протяжении пяти месяцев, обнаружив в подвалах множество амфор с вином, устроили настоящую вакханалию, которая длилась три дня.

Итак, как мы уже говорили, Цезарь, дойдя до Фарсал, остановился. Помпей выбрал место для своего лагеря напротив — на окрестных холмах. Но и здесь его снова охватила неуверенность. Им овладели дурные предчувствия, а известно, какую роль играли они в античном мире.

Выйдя с военного совета, на котором было принято решение дать сражение завтра и уточнен его план, а Лабиен, командующий конницей, повторил свою торжественную клятву, что вернется в лагерь не иначе как победителем и сложит оружие только тогда, когда Цезарь будет окончательно разбит, Помпей пошел в свою палатку, лег и уснул.

Он видел сон. Снилось ему, что он в Риме, в театре, что народ встречает его рукоплесканиями и что, выйдя из театра, он украшает богатыми трофеями алтарь храма Венеры Никефорийской. Может, этот сон, на первый взгляд, не таивший в себе ничего неблагоприятного, все же имел какой-то двойной смысл? Ведь Цезарь вел свое происхождение от Венеры; тогда получалось, что трофеи, которыми Помпей украсил алтарь богини, были трофеями Цезаря…

Всю ночь лагерь был охвачен смятением и тревогой; два-три раза часовые бросались к оружию, думая, что вот-вот начнется штурм. Незадолго до зари, во время смены караула, над лагерем Цезаря, где царили тишина и покой, возникла яркая вспышка света — нечто вроде кометы, которая пронеслась и погасла в расположении лагеря Помпея.

За три дня до этого Цезарь совершил очистительные жертвоприношения. После заклания первого животного жрец объявил, что в ближайшие три дня Цезарь даст бой противнику.

— Усматриваешь ли ты еще какой-либо благоприятный для меня знак во внутренностях животного? — спросил Цезарь.

— На этот вопрос ты сам можешь ответить лучше меня, — сказал жрец. — Боги возвещают великую перемену в существующем положении вещей. А потому, если ты счастлив, то будешь несчастлив; если несчастлив сейчас, станешь счастливым; если теперь победитель, будешь побежден; если побежден — станешь победителем!

Не только в этих двух лагерях, но и в их окрестностях творились чудеса. В Траллах, в храме Победы, находилась статуя Цезаря; пол, окружавший ее, был вымощен хорошо пригнанными солидными каменными плитами. Несмотря на это, вдруг рядом со статуей выросла пальма. В Патавии[380] некто Гай Корнелий, знаменитый оракул и предсказатель, друг Тита Ливия, сидел в своем кресле авгура и наблюдал за полетом птиц. Он раньше всех узнал время битвы и сообщил окружавшим его людям, что сражение уже началось. Затем, продолжая свои наблюдения и тщательно анализируя знамения, неожиданно встал и произнес восторженно:

— Ты победитель, Цезарь!

И так как присутствующие усомнились в его предсказании, он снял с головы венок, положил на землю и заявил, что не наденет его до тех пор, пока его предсказание не сбудется.

И все же, несмотря на все это, Цезарь собирался поднять лагерь и продолжить отступление в сторону Скотусы[381]. Его пугало то, сколь немногочисленны его силы — у него было всего около тысячи всадников и двадцати тысяч пехотинцев, в то время как у Помцея их было, соответственно, восемь и сорок пять тысяч.

Цезарю сообщили, что в лагере Помпея происходит какое-то движение и, по всей вероятности, Помпей готовится начать сражение. Цезарь собрал солдат. Он сказал им, что Корнифиций[382], находящийся в двух днях ходу, приведет с собой два легиона, что Кален[383] стоит с пятнадцатью когортами около Мегары[384] и Афин, готовый немедленно выступить и прибыть к нему на помощь. Он спросил, будут ли они ждать подкрепления или предпочитают дать бой сейчас.

Тут все солдаты в один голос заявили, что ждать не надо, а, напротив, если враг колеблется, стоит придумать что-нибудь и приложить все старания, чтобы скорее сойтись с ним и начать сражение. Солдатам Цезаря придавало храбрости еще и то, что со времени отступления из Диррахии главнокомандующий заставлял их постоянно тренироваться в учебных боях, а также то, что прежде они побеждали почти во всех столкновениях с неприятельской армией.

Имея, как я уже говорил, всего тысячу всадников против семи-восьми тысяч, Цезарь отобрал из рядов легкой пехоты самых молодых и проворных солдат, чтобы усадить их на крупы лошадей позади всадников; в момент нападения пехотинцы должны были спрыгнуть на землю и вступить в бой. Таким образом, войску Помпея пришлось бы иметь дело уже с двумя тысячами воинов.

Но мы уже, кажется, упоминали, Помпей всячески избегал прямого столкновения. Однако утром накануне Фарсальской битвы он был решительно настроен атаковать. За несколько дней до этого, на военном совете, когда Домиций заявил, что любой сенатор, не последовавший за Помпеем, заслуживает смерти или в лучшем случае ссылки, судьям были розданы таблички с надписями: смертная казнь, ссылка, штраф. Помпей, вынужденный подчиниться, попросил отсрочки на несколько дней.

— Ты что, боишься? — спросил его Фавоний. — Тогда уступи командование другому и иди охранять обоз вместе с Катоном.

— Вовсе не страх останавливает меня, — ответил Помпей. — Я готов атаковать и разбить армию Цезаря с одной конницей.

Но некоторые в этой всеобщей эйфории умудрились сохранить трезвый ум, они-то и спросили Помпея, как он намерен это сделать. Тот ответил:

— Да, понимаю, на первый взгляд, все это кажется невероятным, но план мой прост: кавалерией я накрою правое крыло его армии и сотру его в порошок, затем атакую с тыла, и сами увидите, что почти без боя мы одержим блестящую победу.

Тогда для поднятия духа армии Лабиен в свою очередь добавил:

— Вы только не думайте, что имеете дело с покорителем Галлии и Германии. Я знаю, что говорю, так как сам участвовал в этих кампаниях. Из тех, кто был там, осталось немного. Часть их полегла на полях сражений, другие умерли от болезней; целые когорты сейчас заняты защитой городов. Те, кого мы имеем перед собой, пришли с берегов Пада и из Заальпийской Галлии. Так что, когда Помпей решится атаковать, нас уже ничто не остановит.

И этот день настал.

В тот момент, когда Цезарь отдал приказ свертывать палатки, а солдаты отправили обозы и рабов, вернулись разведчики и доложили, что заметили в лагере Помпея движение и шум, какие обычно бывают перед битвой. Затем прибыли другие и подтвердили, что передовые части противника уже строятся в боевом порядке.

Тогда, поднявшись на холм, с которого его видели и слышали все, Цезарь крикнул:

— Друзья! Настал долгожданный день! Помпей предлагает бой! Наконец-то мы будем сражаться не с голодом и нуждой, а с солдатами. Вы с нетерпением ждали этого часа, обещали мне победить! Сдержите же свое слово! Все по местам!

Затем он отдал приказ поднять над своей палаткой пурпурный хитон, что у римлян служило сигналом к бою. Тут же, заметив этот сигнал, воины с радостными криками кинулись к оружию, поскольку план военных действий был заранее уточнен и каждый командир знал, что ему следует делать. Центурионы и декурионы повели солдат туда, где было назначено построение, и, по словам Плутарха, каждый, словно отлично выученный участник хора, спокойно и быстро занял свое место.

LXVII

Вот как расположились силы. Помпей командовал левым флангом[385], рядом с ним были два легиона, отправленные ему Цезарем из Галлии. Антоний стоял против него и таким образом отвечал за правый фланг армии Цезаря. Сципион, тесть Помпея, командовал центром, с ним находились сирийские легионы, против него стоял Луций Кальвина. И наконец, Афраний командовал правым флангом Помпея: у него в подчинении были киликийские легионы и испанские когорты, приведенные им. Помпей считал их своими самыми лучшими частями. Против него стоял Сулла.

Правое крыло помпеянцев был защищено рекой, поэтому Помпей собрал на левом фланге пращников, лучников и всю кавалерию. И, конечно же, он ничуть не сожалел о том, что самая боевая и активная часть армии была там, где находился он сам. Цезарь встал прямо перед Помпеем, заняв свое место, как это было принято, в десятом легионе.

Видя, что прямо перед ним собралось бесчисленное множество пращников, лучников и всадников, Цезарь понял, что в планы врага входит начать атаку именно здесь, в этом месте.

Тогда он послал за резервными частями, состоявшими из шести когорт, и поставил их позади десятого легиона с приказом стоять смирно до тех пор, пока конница не начнет атаку. Когда же конница врага двинется вперед, им надлежит, проникнув через передние ряды бойцов, не метать копья, как обычно делают самые резвые и азартные вояки, спеша вступить врукопашную, но бить вверх, целя противнику в глаза и лицо. Он должен был сам подать сигнал флажком, когда наступит момент выполнить этот маневр.

Цезарь был убежден, что вся эта элегантная молодежь, эти юные красавцы-танцоры, как говорил он, не устоят и, беспокоясь о том, как бы не нанести урон своей красоте, не в силах будут смотреть на железные копья, нацеленные им прямо в глаза.

Копьеносцев было три тысячи человек.

Помпей верхом на коне осматривал с высоты холма боевой порядок двух армий. Видя, что воины Цезаря спокойно ожидают знака для атаки, тогда как большая часть его собственного войска вместо того, чтобы сохранять построение, по неопытности волнуется и даже охвачена некоторым смятением, он, конечно же, испугался, что еще до начала боевых действий его войска нарушат указанный им порядок. И он немедленно отправил гонцов на лошадях передать приказ солдатам в первых рядах твердо стоять на месте, один подле другого, с копьями наперевес — именно так они должны были встретить врага.

«Этот совет, — говорит Цицерон, — был дан Помпею Триарием, я же не одобрял его совсем, потому что в каждом человеке существует природное желание броситься вперед, что еще больше воодушевляет солдат во время движения, и этот стремительный натиск необходимо поддерживать, а не гасить».

Цезарь решил, хотя и был слабее своего врага, воспользоваться преимуществом, которое Помпей предоставил ему сам, и первым начать атаку.

Уже готовясь произнести пароль «Венера Победоносная» — сигнал к наступлению (у Помпея же паролем служили слова «Непобедимый Геркулес»), Цезарь еще раз внимательно окинул взором свое войско.

Тут он услышал, как один доброволец из его армии, за год до этого ставший центурионом в десятом легионе, крикнул:

— За мной, друзья! Настал момент исполнить то, что мы обещали Цезарю!

— Эй, Крассиний! — окликнул его Цезарь, знавший, как и Наполеон две тысячи лет спустя, по имени каждого солдата своей армии. — Эй, Крассиний, что скажешь о сегодняшнем дне?

— Только хорошее! Ты одержишь блестящую победу, император! — ответил Крассиний. — Как бы ни сложилось, но сегодня я заслужу твою похвалу, живой или мертвый!

Затем, повернувшись к своим солдатам, крикнул:

— Вперед, дети мои, на врага!

С этими словами он первым ринулся в бой, увлекая за собой своих солдат.

В тот момент, когда эти сто двадцать человек стали первыми атаковать пятидесятидвухтысячную армию Помпея, над противником сгустилась на миг траурная тишина, которая предвещает решающее сражение и в которой не слышно другого звука, кроме шелеста невидимых крыльев смерти. В этой зловещей тишине Крассиний и его люди подошли к врагу на расстояние в двадцать шагов и метнули копья.

Это послужило своего рода сигналом: с обеих сторон зазвучали горны и трубы. Все пехотинцы Цезаря немедленно бросились на помощь отважным солдатам, которые пробивали себе путь, кидая копья и крича во все горло. Выпустив по врагу копья, цезарианцы достали мечи и набросились на помпеянцев, которые, впрочем, встретили их не дрогнув.

Помпей только этого и ждал. Его армия с честью выдержала первый натиск. Он отдал приказ кавалерии окружить правое крыло Цезаря и смять его.

Цезарь увидел, как на него надвигается лавина лошадей, от топота которых, казалось, содрогалась земля. Он произнес всего три слова:

— В лицо, друзья!

Каждый воин услышал и кивнул головой в знак того, что понял. Как и предвидел Цезарь, живая лавина людей и лошадей тотчас смяла тысячу его всадников. Среди всадников Помпея находились и лучники. Отбросив кавалерию и заставив дрогнуть первые ряды десятого легиона, восемь тысяч всадников Помпея решили окружить Цезаря.

Но он был готов к этому маневру. И приказал поднять флаг, подавая таким образом сигнал трем тысячам солдат в резерве. Те выставили копья и начали медленно наступать, держа их высоко, как это делают современные солдаты, идя в атаку со штыками, поднятыми до уровня глаз противника. При этом все они кричали, повторяя слова Цезаря:

— В лицо, друзья! В лицо!

Не обращая внимания на лошадей и даже не пытаясь ранить людей, они целились остриями копий прямо в лица молодых всадников. Какое-то время те держались, отчасти из-за обуревавшей их ярости, затем, предпочтя бесчестие обезображенным лицам, побросали свое оружие, повернули коней и рванули наутек, спрятав лица в ладонях.

Так они и бежали, не оборачиваясь, пока не достигли холма, бросив при этом на произвол судьбы лучников, которые были перебиты все до единого.

Тогда, не обращая внимания на бегущих, Цезарь двинул вперед десятый легион, приказав атаковать врага в лоб, а сам вместе с тремя тысячами пехотинцев и остатками кавалерии атаковал с фланга. Этот маневр, следует отметить, был произведен в высшей степени слаженно и четко. К слову сказать, Цезарь, привыкший подвергать свою жизнь опасности, и на сей раз лично командовал боем.

Пехота Помпея, получившая приказ смять и обратить в бегство врага после действий кавалерии на правом фланге Цезаря, внезапно заметила, что ее окружают! Какое-то время солдаты сопротивлялись, но вскоре отпрянули и, последовав примеру кавалерии, бросились врассыпную.

В этот момент союзники, прибывшие на помощь Помпею, все эти всадники из Галатии, Капподокии, Македонии, Кандавии, лучники из Понта, Сирии, Финикии, рекруты из Фессалии, Беотии, Ахайи и Эпира, закричали в один голос, но на разных языках:

— Мы проиграли!

И, развернувшись, ударились в бегство.

Правда, Помпей сам показал им пример.

Как?! Помпей? Помпей Великий?! Ну да, разумеется!

Почитайте сами Плутарха, я даже не хочу обращаться к Цезарю. И запомните еще одно: бегство заняло у него куда меньше времени, чем ожидание всех этих событий. Видя свою конницу рассеянной, он, нахлестывая коня, галопом помчался в свой лагерь.

Почитайте Плутарха:

«Трудно сказать, какие мысли обуревали его в тот миг, но он совершенно уподобился безумцу, потерявшему способность действовать целесообразно, забыв даже про то, что он — Помпей Великий. Не произнося ни слова, не отдавая никаких распоряжений, ни последнего приказа, он отступил и направился в свой лагерь, в точности похожий на Аякса[386]. Помпею очень подошли бы следующие стихи Гомера: «Юпитер, владыка всевышний, сидя на троне высоком, страх ниспослал на Аякса. И он остановился смущенный, забросив свой щит семикожный. И выбежал из толпы враждебной, озираясь, словно затравленный зверь».

Может ли это быть? Помпей!..

Добравшись до лагеря, он крикнул командирам, стоявшим в карауле, так, чтобы услышали и солдаты:

— Позаботьтесь об охране ворот! Я пройду по лагерю, отдам везде этот приказ!

Затем он вошел в свою палатку, потеряв надежду на успешный исход сражения и безмолвно ожидая развязки.

LXVIII

Дальнейший ход событий можно предугадать с легкостью.

Слухи о бегстве союзников, их крики на десяти языках «Мы проиграли» быстро разнеслись по всей армии и полностью дезорганизовали ее. Тут-то и могла начаться резня.

Но Цезарь, видя, что сражение выиграно и счастье на его стороне, собрал всех горнистов и прочих, кого только мог найти, и разослал их по полю битвы с приказом трубить и кричать:

— Прощение римлянам! Убивать только чужаков!

Услышав это короткое, но столь выразительное заявление, солдаты Помпея останавливались и поднимали руки перед наступавшими воинами Цезаря, готовыми нанести смертельный удар. Они бросали оружие и кидались в объятия бывших своих товарищей. Можно сказать, что чуткое сердце Цезаря поселилось в каждом из его воинов.

Все же некоторое число помпеянцев последовало за своими командирами, которые отчаянно пытались их перегруппировать. Кроме того, в лагере Помпея еще оставалось около двух-трех тысяч людей. Многие, бежавшие с поля боя, нашли там убежище, и в лагере можно было снова сколотить армию, не менее многочисленную, чем армия Цезаря.

Цезарь собрал своих солдат, разбредшихся по полю сражения. Вновь объявил побежденным о своем прощении и, хотя уже настал вечер, а сражавшиеся с полудня люди были крайне изнурены, в последний раз воззвал к их мужеству и повел на штурм неприятельского лагеря.

— Что это за шум? — спросил из палатки Помпей.

— Цезарь! Цезарь! — кричали его солдаты, в ужасе разбегаясь.

— Как?! Неужели он дошел до моего лагеря?! — воскликнул Помпей.

И, поднявшись, отбросил в сторону боевое снаряжение полководца, оседлал первую попавшуюся лошадь, выехал через задние ворота и галопом направился в сторону Лариссы[387]. Его солдаты оборонялись куда мужественнее своего главнокомандующего.

В лагере находились в основном вспомогательные силы, состоявшие из фракийцев. Они, видя, как проносятся мимо беглецы, бросающие не только оружие, но и знамена, тоже начали думать о бегстве и устремились вслед за ними. Поздним вечером лагерь был взят. Бежавшие нашли прибежище в горах.

Победители вошли в лагерь и увидели накрытые столы, уставленные золотой и серебряной посудой. Каждая палатка была увита миртовыми ветвями и цветами, а палатка Лентула казалась полностью сотканной из плюща. Все это выглядело очень заманчиво для людей, сражавшихся целый день, но Цезарь напомнил, что лучше сначала окончательно разделаться с врагом, и они воскликнули:

— Вперед!

Цезарь оставил треть людей охранять лагерь Помпея, еще треть поставил на охрану своего лагеря, а остальных направил более короткой дорогой, чем та, по которой уходил враг. Таким образом уже через час он отрезал ему отступление.

Бежавшие были вынуждены остановиться на возвышенности, у подножия которой протекала река. Цезарь немедленно занял оба берега реки, чтобы преградить врагам доступ к воде, заставил четыре тысячи солдат копать ров между занятой помпеянцами высотой и рекой.

Тогда, умирая от жажды и видя, что путь к отступлению им отрезан, к тому же ожидая в любую минуту атаки с тыла, помпеянцы отправили к Цезарю парламентеров. Цезарь заявил, что завтра с утра он готов принять от их стороны документ о сложении оружия, а кто желает пить, пусть приходит и утолит жажду.

Помпеянцы начали спускаться группами. Встретившись с солдатами Цезаря, они находили старых друзей, протягивали друг другу руки, обнимались, словно три часа назад вовсе не они кромсали друг друга. Вся ночь прошла во взаимных проявлениях дружеских чувств. Те, у кого была еда, делились с теми, у кого ее не было; разжигали костры, со стороны можно было подумать, что люди собрались на большой праздник.

Наутро среди них появился Цезарь. Многие сенаторы, воспользовавшись темнотой, сбежали. Тем, кто остался, он доброжелательно махнул рукой и улыбнулся.

— Поднимитесь, — сказал он им. — Цезарь не держит зла наутро после победы.

Все приблизились, окружили его, пожимали протянутую им руку, целовали подол боевой тоги, спадавшей с его плеч.

Затем Цезарь осмотрел поле брани. Он потерял всего двести человек. Потом он поинтересовался судьбой Крассиния, который храбро начав атаку, пообещал своему императору, что тот увидит его живым или мертвым, но победителем.

Вот что он узнал.

Как мы уже говорили, отойдя от Цезаря, Крассиний бросился на врага, увлекая за собой когорту. Крассинию удалось пробиться, изрубив на куски первых же встреченных на пути врагов, затем он врезался в самую сердцевину вражеского строя. Там отважно сражался, крича: «Вперед! За Победоносную Венеру!», но вдруг один из противников нанес ему удар такой силы, что острие копья, пройдя через рот, вышло под затылком. Крассиний упал замертво.

По словам самого Цезаря, на поле боя остались пятнадцать тысяч убитых или смертельно раненых помпеянцев и среди них его непримиримый враг — Луций Домиций Агенобарб. Было захвачено восемь легионных аквил[388] и сто двадцать четыре боевых знамени.

И все же победителя терзало беспокойство. Еще до сражения и даже во время него он просил командиров и солдат не убивать Брута, пощадить и привести к нему, если тот сдастся добровольно. А если он окажет сопротивление, дать ему возможность бежать.

Вспомним, что Брут был сыном Сервилии, а Цезарь долгое время был ее любовником. После сражения он вновь спросил о Бруте. Многие видели его во время боя, но никто не знал, что с ним случилось. Цезарь приказал искать его среди убитых и даже сам занялся этим.

Оказался, что после битвы Брут отступил и спрятался в каком-то заросшем густым камышом болоте с затхлой водой. Затем ночью бежал в Лариссу. Там, узнав о беспокойстве Цезаря за его жизнь, черкнул ему несколько строк, чтобы успокоить.

Цезарь немедленно отправил ему ответ с просьбой явиться. Брут явился. Цезарь протянул ему руки, обнял, прижал к груди, плача, и не переставая твердил, что прощает его и относится к нему, как ни к кому другому.

Вечером того же дня Цезарь сделал своим солдатам три подарка с правом самим решать, как их распределить. Первый дар заслужили все солдаты, поскольку сражались отважно и не жалели жизни; второй был присужден командиру десятого легиона; и наконец, третьим единодушно наградили Крассиния, несмотря на то, что он был мертв.

Предметы, предназначенные в награду за воинскую доблесть, были захоронены вместе с Крассинием в могиле, устроенной самим Цезарем рядом с братской могилой.

В палатке Помпея Цезарь обнаружил всю его корреспонденцию. Он распорядился сжечь все бумаги до единой, даже не читая.

— Что делаешь? — спросил его Антоний.

— Сжигаю эти письма, дабы не отыскались причины для новой мести, — ответил ему Цезарь.

Когда к нему прибыли афиняне просить сострадания и пощады, он ответил:

— Сколько можно спекулировать на славе своих предков, вымаливая прощение за свои ошибки?

Осматривая поле боя, усеянное телами убитых, он произнес слова, обращенные то ли к богам, то ли к самому себе:

— Что ж, добились, чего сами хотели! Если бы Цезарь распустил армию, Катон обвинил бы его и тогда Цезаря приговорили бы к смертной казни, несмотря на все совершенные им ранее воинские подвиги.

А сейчас зададимся вопросом: кем лучше быть — жалостливым Фемистоклом или победоносным Цезарем?

LXIX

Проследим за поверженным противником и его бегством, затем вновь вернемся к победителю.

Когда Помпей в сопровождении лишь горстки людей удалился на достаточное расстояние от лагеря, он спешился и, видя, что никто его не преследует, медленно пошел пешком, погруженный в печальные размышления и обуреваемый грустными чувствами. Представьте себе Наполеона после Ватерлоо и заметьте к тому же, что у Наполеона не было выбора: ему навязали сражение. Помпей же отверг всякие переговоры.

Даже накануне битвы он еще мог поделить мир с Цезарем и выбрать то, что ему по вкусу: Восток или Запад. И даже если бы он во что бы то ни стало хотел войны, то мог отомстить парфянам за поражение Красса, мог отправиться в Индию дорогой Александра. Но чтобы римляне воевали против римлян? Чтобы Помпей схлестнулся с Цезарем?

Вчера Помпей был хозяином половины мира, сегодня он не был даже хозяином собственной жизни. Куда он пойдет, где отыщет убежище? Может, будет время подумать и об этом, но теперь следовало просто бежать.

Он прошел Лариссу, город Ахилла, не остановившись в нем; затем добрался до Темпейской долины[389], красоту которой двадцать лет спустя будет воспевать Вергилий, выросший между двумя гражданскими войнами, которые оставили горький след в его памяти.

Измученный жаждой, Помпей бросается на землю и пьет воду из реки Пеней, затем поднимается, пересекает долину и добирается до морского берега. Там он ночует в бедной рыбацкой хижине, затем на рассвете поднимается на борт речного судна в сопровождении вольных граждан, рабам же своим повелевает идти к Цезарю, уверяя, что им нечего его бояться.

Плывя по реке, Помпей неожиданно заметил торговое судно, готовое сняться с якоря и отплыть. Он отдает приказ гребцам плыть к этому судну. Хозяина судна звали Петиций, это был римлянин, не связанный никакими узами с Помпеем, но знавший его в лицо. Он как раз занимался погрузкой товаров на корабль, когда к нему прибежал какой-то человек и сообщил, что заметил, как неизвестное судно изо всех сил приближается к ним и на борту его находятся люди, подающие знаки взмахами тоги и протягивающие руки, словно умоляя о помощи.

— O! — воскликнул Петиций. — Это же Помпей!

И немедленно направился в сторону причала.

— Да! — крикнул он морякам. — Да, это несомненно он!.. Ступайте и встретьте его со всеми почестями, невзирая на все несчастья, обрушившиеся на его голову.

Затем уже сверху, с капитанского мостика он подал знак, что прибывшие могут подняться на борт. Помпей поднялся. С ним были Лентул и Фавоний.

Удивленный торжественной встречей, Помпей сначала поблагодарил Петиция, затем спросил:

— Мне кажется, ты узнал меня еще до того, как я назвал себя. Ты что, видел меня раньше и знал, что я теперь беглец?

— Да, — ответил Петиций, — видел раньше в Риме, знал, что придешь.

— Как это? — удивился Помпей.

— Прошлой ночью мне приснился сон. Я видел тебя, но не в Риме, видел не во славе и триумфе, а в жалком и униженном состоянии. Ты пришел ко мне просить убежища на моем корабле. Поэтому, увидев в лодке человека, зовущего на помощь и подающего знаки, я тут же сказал себе: «Это Помпей!»

Помпей ничего не ответил, только глубоко вздохнул. А потом поблагодарил богов, ниспославших ему такое избавление и такой пророческий сон Петицию. В ожидании обеда Помпей попросил теплой воды, чтобы вымыть ноги, и масла, чтобы затем втереть его. Один из матросов принес ему требуемое. Помпей осмотрелся, потом грустно улыбнулся. С ним не остался ни один из его слуг. И он начал разуваться сам.

Тут Фавоний, этот сухой и жесткий человек, который некогда сказал Помпею: «Так топни ногой, что же ты?!», который сказал: «Не видать нам в этом году тускульской смоковницы!» — этот самый Фавоний со слезами на глазах бросился на колени и, невзирая на сопротивление Помпея, разул его, вымыл ему ноги и помог натереть маслом.

С того момента он не перестает заботиться о Помпее, прислуживает ему, как того не сделал бы даже самый преданный слуга или раб.

Через два часа после того, как взяли на борт Помпея, хозяин судна заметил на берегу еще одного человека, подававшего умоляющие знаки. Отправили за ним лодку и доставили на борт, это оказался царь Дейотар.

На другой день на рассвете матросы подняли якорь и корабль отплыл. Миновали город Амфиполь[390]. Затем по просьбе Помпея судно направилось в Митилены — он хотел захватить с собой Корнелию и сына.

Невдалеке от острова бросили якорь, и Помпей отправил в город гонца. И — о ужас! Вовсе не такой вести ожидала Корнелия после полученного ею письма из Диррахии, в котором сообщалось о разгроме и бегстве Цезаря.

Посланец нашел ее радостной и полной надежд.

— Новости от Помпея! — воскликнула она. — О! Какое счастье! Конечно же он сообщает об окончании войны, верно?

— Да, — ответил гонец, кивая головой. — Война кончилась, но не совсем так, как мы предполагали…

— Что случилось? — спросила Корнелия.

— Случилось то, что, если хочешь в последний раз поприветствовать своего мужа, то должна следовать за мной, — объяснил гонец, а потом добавил: — Чтобы увидеть его в самом плачевном состоянии. Даже корабль, на котором он находится, не принадлежит ему.

— Говори же мне все! — потребовала Корнелия. — Разве не видишь, что убиваешь меня неведением?

Тогда гонец рассказал ей о Фарсальской битве, о поражении и бегстве Помпея и о приеме, который оказали ее мужу на корабле, где он теперь ее ждал. Услышав это, Корнелия упала без чувств. Долгое время пролежала она безмолвная и неподвижная, затем с трудом пришла в себя и, сообразив, что сейчас не время стонать и плакать, бросилась бежать через весь город к морю, в порт.

Помпей увидел ее, бегущую, еще издали. Он кинулся ей навстречу и заключил в объятия как раз в тот момент, когда она уже была готова снова потерять сознание.

— Ах! Мой дорогой супруг! — воскликнула она. — Вижу тебя побежденным и на жалком корабле, и все это из-за меня, из-за меня! Это я принесла тебе неудачу, и вовсе не по твоей вине произошло это! Зачем же пришел повидаться со мной, женщиной, которая приносит тебе одни несчастья?! Почему не бросишь меня на произвол судьбы, не отдашь в жертву пагубному демону, меня, осквернившую тебя столь страшными бедствиями?.. О, сколь счастлива была бы я умереть еще до получения известия о кончине моего первого мужа Публия на войне с парфянами! И сколь мудро поступила бы, если бы покончила с собой, а не стала ждать счастливого избавления от всех тревог, ниспосланного богами, лишь бы не видеть горя и отчаяния Помпея Великого!

Помпей обнял ее с еще большей нежностью, чем обычно.

— Корнелия! — сказал он. — До сих пор ты ведала лишь один из своих жребиев — счастливый. Эта счастливая судьба долго лелеяла меня самого, словно доверчивая возлюбленная, на которую не было причин жаловаться. Но я, как и всякий человек, тоже подвержен капризам судьбы. Однако не будем отчаиваться, дорогая моя супруга, попытаемся вырваться из того, что у нас есть, чтобы вернуться в то, что осталось в прошлом. Потому что от прошлого и до сегодняшнего дня мы только совершали падение!

Тогда Корнелия позвала своих слуг и приказала принести ее вещи и драгоценности.

Жители города, узнав, что в порт прибыл Помпей, тут же явились поприветствовать его и пригласили в город, однако он отклонил это приглашение и посоветовал:

— Подчинитесь Цезарю и доверьтесь ему. Цезарь — человек благожелательный и мягкого характера.

Затем он беседовал с философом Кратиппом[391] о провидении. Он не просто сомневался в его существовании, он полностью отвергал его. Однако мы, напротив, знаем, что поражение Помпея и победа Цезаря тесно связаны с вмешательством провидения в дела людские и волей богов.

LXX

Находясь в Митиленах, Помпей был слишком близко к Фарсалам, поэтому он продолжил свой путь, останавливаясь в портах лишь для того, чтобы взять на борт продовольствие и воду. Первым городом, где он остановился, была Атталия в Памфилии. Там к нему явились пять-шесть галер. Они шли из Киликии и помогли организовать небольшое воинское подразделение. Вскоре к нему присоединилось шестьдесят сенаторов; Помпей был ядром, вокруг которого собирались беженцы.

Одновременно он узнал, что его флот находится в полной боевой готовности и что Катон, собрав большое войско, переправился в Африку. Тогда он начал жаловаться друзьям, а также упрекать себя за то, что позволил втянуть себя в сражение на суше, не использовав флот, который, бесспорно, был его ударной силой, а также за то, что не держал флот наготове в том месте, куда бы он мог перебраться в случае поражения на суше. Один лишь флот мог предоставить ему куда более сильную армию, чем та, которую он потерял.

Вынужденный все же что-то предпринять и имея в своем распоряжении определенные силы, Помпей решил укрепить свое положение. Он отправил друзей по окрестным городам просить помощи, некоторые города объездил сам, набирая волонтеров и собирая деньги и экипировку для кораблей. Но в ожидании, пока его сторонники окажут помощь, и зная стремительность Цезаря, который как никто умел воспользоваться плодами победы и стремился захватить его врасплох, Помпей, прежде чем закончились необходимые приготовления, начал подыскивать себе убежище, где в случае необходимости мог найти приют.

Он снова собрал друзей и посоветовался с ними. Из всех чужеземных царств Помпей выбрал парфянское: по его мнению, оно было самым могущественным и могло не только принять и защитить его, но даже предоставить войско, чтобы он смог вернуть утраченное положение. Но тут друзья обратили его внимание на то, что из-за своей красоты Корнелия вряд ли будет в полной безопасности у этих варваров, убивших молодого Красса, ее первого мужа. Это последнее обстоятельство вынудило Помпея отказаться от мысли искать прибежище на берегах Евфрата.

Может, все же пророчеству суждено было сбыться?

Один из друзей Помпея предложил идти к нумидийскому царю Юбе и встретиться там с Катоном, который, как мы уже говорили, находился в Африке с солидными силами. Однако Феофан Лесбосский[392] настаивал на Египте. Египет находился на расстоянии всего трех дней плавания по морю, а молодой царь Птоломей, отца которого Помпей восстановил на троне, был его воспитанником, а потому должен был ответить ему дружбой и благодарностью. Злой гений Помпея заставил его остановиться именно на этом предложении.

В результате Помпей отплыл с Кипра вместе с женой на селевкидской галере. Остальные его спутники погрузились частично на боевые корабли, частично на транспортные. Море удалось пересечь беспрепятственно. Казалось, дыхание самой смерти наполняло паруса!

Из первых же полученных им сообщений Помпей узнал, что Птоломей стоит со своим войском в Пелузии и ведет войну против своей сестры Клеопатры. Помпей послал вперед одного из друзей — объявить царю о своем прибытии и просить для него, Помпея, убежища в Египте.

Птоломей, которому едва исполнилось пятнадцать, вот уже два года был мужем своей сестры, девятнадцатилетней Клеопатры. Согласно закону о передаче прав наследования перворожденному ребенку она стремилась стать царицей, но доверенные люди Птоломея устроили бунт и изгнали ее.

Вот каково было положение в Египте, когда туда прибыл посланник Помпея. Доверенными и влиятельными людьми при Птоломее, отстранившими Клеопатру от власти, были евнух, ритор и бывший слуга. Евнуха звали Потин, ритором был хиосец Теодот, слуга же именовался Ахиллой. Эти почтенные советники и должны были решить, как отнестись к просьбе Помпея.

Само обсуждение и принятое решение были вполне в духе этого «почтенного» собрания. Потин высказал мнение, что Помпею следует отказать в гостеприимстве, Ахилла же, напротив, был за то, чтобы принять Помпея. Теодот, желая показать свою проницательность и красноречие, высказал следующую мысль:

— Оба ваши предложения представляют для нас опасность. Если примем Помпея, это значит, что мы становимся врагами Цезаря. Если откажем, а Помпей впоследствии вновь станет победителем, наживем в его лице врага.

Поэтому, по мнению ритора, лучшим выходом из сложившейся ситуации было сделать вид, будто они принимают Помпея, а затем просто-напросто убить его.

— Этой смертью, — продолжал достопочтенный оратор, — мы окажем Цезарю великую услугу… К тому же, — добавил он с ухмылкой, — мертвецы не кусаются.

С этим мнением согласились все, а исполнение задуманного возложили на Ахиллу. Он взял с собой двух римлян, неких Септимия и Сальвия, один из них был прежде военным трибуном, другой центурионом у Помпея, а также захватил трех или четырех рабов. Они вышли из гавани и направились к галере, на которой находился Помпей.

Все, кто был на борту, с нетерпением ожидали ответа от Птоломея. Они полагали, что навстречу знаменитому беглецу прибудет, по крайней мере, царская галера, и все искали ее глазами. Но вдруг вместо нее заметили жалкую рыбацкую лодчонку, в которой находились семь-восемь человек. Им показалось подозрительным это неуважение, и они в один голос стали советовать Помпею немедленно выйти в море, пока еще не поздно.

Но удача и здравый смысл изменили Помпею.

— Подождем! — ответил он. — Было бы смешно убегать от каких-то семи человек!

Лодка приближалась. Септимий уже узнал бывшего своего полководца и приветствовал его криком: «Император!» Тем временем от имени и по поручению Птоломея Ахилла по-гречески пригласил Помпея сойти с галеры в лодку, мотивируя это тем, что здесь слишком мелко из-за песчаных отмелей и подплыть к берегу на большом судне невозможно.

Помпей колебался; между тем его люди заметили, что на корабли Птоломея поднимаются воины, а берег заполняется пехотинцами. Но, может, они просто собираются встретить его с почестями? В это вполне можно поверить. Поэтому обнаруживать в столь щекотливом положении признаки страха и недоверия означало бы дать убийцам оправдание в их преступных намерениях.

Тогда Помпей обнял Корнелию, которая уже заранее оплакивала его судьбу, и приказал двум центурионам первыми спуститься в лодку — Филиппу, вольноотпущеннику, и рабу по имени Скиф. Когда же Ахилла из лодки протянул руку Помпею, тот повернулся к жене и сыну и попрощался с ними двумя стихами Софокла:

Свободный гражданин, придя к тирану.

Немедленно становится рабом!

LXXI

Это были последние слова, которые услышали от Помпея его близкие. Затем на миг настала торжественная тишина — он переходил из галеры в лодку. Наконец лодка отошла от галеры и направилась к берегу.

Галера осталась неподвижной, друзья Помпея, столпившиеся вокруг его жены и ребенка, смотрели, как он удаляется.

Расстояние между галерой и берегом было значительным. В лодке, скользящей по морской глади, все молчали. Это молчание страшно давило Помпея, от него словно веяло могильной тишиной. Он попытался нарушить ее — оглядел по очереди всех сидящих в лодке, угадывая, с кем заговорить первым. Но все сидели, словно окаменевшие и лишившиеся дара речи. В конце концов он остановил свой взгляд на Септимии, который, как я уже говорил, приветствовал его титулом «император».

— Дружище, — сказал он, — память вроде бы меня никогда не подводила. Сдается мне, что некогда мы воевали вместе?

Септимий лишь кивнул головой в знак согласия, не сопроводив этот жест ни единым звуком и не выказывая дружеского расположения к Помпею. Слова никак не отозвались в сердцах этих евнухов и рабов.

Помпей вздохнул, достал маленький свиток, на котором он заранее записал по-гречески свою речь к Птоломею, перечитал ее, что-то подправил. По мере того как лодка приближалась к суше, становилось видно, что к месту высадки стекается множество придворных.

Но надежды Помпея улетучились, как сон. Лодка достигла берега. Помпей оперся на руку Филиппа, готовясь сойти — тут молниеносным движением Септимий выхватил меч и пронзил им Помпея. Видя, что первый удар нанесен, Сальвий и Ахилла тоже схватились за мечи.

Помпей был смертельно ранен, но все же устоял на ногах, словно в доказательство того, что великий человек не может быть сражен одним ударом. Обернулся, бросил последний взгляд в сторону жены и сына, натянул на лицо тогу, не произнеся при этом ничего умаляющего его достоинство, затем, издав лишь слабый стон, мужественно принял остальные удары, даже не пытаясь от них защититься.

Видя столь подлое убийство, все оставшиеся на галере испустили такой душераздирающий вопль, что его услышали даже на берегу. Ребенок плакал, сам не понимая почему, Корнелия в отчаянии ломала руки. Хотя она и настаивала, чтобы ей отдали тело мужа, паруса были немедленно подняты и галера, благодаря попутному ветру, быстро, словно перепуганная чайка, устремилась в открытое море.

Египтяне вначале пустились, было за, ними вдогонку, но вскоре отказались от своего намерения, так как беглецы удалялись слишком быстро и расстояние между ними все увеличивалось.

Убийцы отсекли Помпею голову, чтобы доставить ее своему царю в доказательство того, что приказ его исполнен. Нагое тело выбросили из лодки на берег напоказ всем любопытным, желающим сравнить величие и славу покойного с его жалкими обезглавленными останками.

Филипп, вольноотпущенник Помпея, попросил, чтобы ему позволили остаться рядом со своим господином, и выпрыгнул на сушу. Убийцы удалились, унося с собой голову Помпея.

Филипп обмыл тело Помпея морской водой, завернул в свою тунику, собрал на берегу старые трухлявые обломки рыбацкой лодки — по словам Плутарха, этого оказалось достаточно, чтобы развести погребальный костер для нагого и к тому же изувеченного трупа. Пока он собирал и переносил обломки, готовя костер, к нему подошел старик. Это был преклонных лет римлянин, служивший в молодости рекрутом в армии Помпея, который в ту пору тоже был молод. Он узнал об ужасной гибели своего бывшего военачальника и, остановившись перед вольноотпущенником, сказал:

— Кто ты такой, что собираешься совершить обряд погребения Великого Помпея?

— О, — ответил Филипп, — я всего лишь вольноотпущенник, простой, но верный слуга.

— Ладно, — сказал ветеран. — Но эта честь не должна принадлежать тебе одному. Я не буду сетовать на свое пребывание на чужбине, свидетели моих страданий лишь боги. И вот они наконец после стольких превратностей судьбы предоставили мне случай прикоснуться собственными руками к самому великому из римлян и отдать ему последний долг.

Таков был ритуал погребения Помпея Великого.

На следующий день появился еще один корабль с Кипра, он проплывал вдоль берегов Египта. Мужчина в латах, поверх которых была военная накидка, стоял на корме, скрестив руки и пристально всматривался в сушу. Он увидел затухающий погребальный костер, а рядом — вольноотпущенника Филиппа в скорбной позе, закрывшего лицо руками.

— Кто бы мог быть человек, прибывший на эти берега, чтобы завершить здесь срок, определенный ему судьбой, и остаться покоиться здесь уже навеки? — пробормотал он с грустью.

Затем, так как никто ему не ответил, глубоко вздохнул и добавил как бы про себя:

— Неужто это ты, Помпей Великий?

Вскоре после этого он высадился на берег, был схвачен и погиб в одной из тюрем. Это был Луций Лентул, уточняет Плутарх.

Но мало кто интересовался его судьбой, имя его растворилось в имени Помпея, сама судьба — и та растворилась в несчастной судьбе Помпея Великого!

В то же время Цезарь, даровав свободу фессалийцам в ознаменование своей победы в Фарсальской битве, поспешил по следам Помпея. Достигнув Азии, он из личного расположения к Теопомпу[393], автору мифологического трактата, предоставил жителям Книда те же привилегии, что и всем жителям Азии, уменьшив на треть подати.

По мере продвижения вперед он узнавал все новые и новые подробности о событиях, сопутствовавших его победе.

Так, оказалось, что в Елиде[394] статуя Победы, находящаяся в храме Минервы и обращенная лицом к богине, вдруг повернулась в день битвы лицом к входной двери храма. В Антиохии все трижды услышали звук горна и боевой клич — да так отчетливо, что армия бросилась к оружию и заняла позицию у городских стен. В Пергаме барабаны, находившиеся в храме, вдруг застучали сами, хотя к ним никто не прикасался. И наконец, в Траллах ему показали выросшую в храме Победы пальму.

Он прибыл в Книд[395] и там узнал, что Помпей покинул Кипр. С этого момента он начал молить богов о том, чтобы Помпей отступил в Египет. Из Книда он направился в Александрию с пятнадцатью галерами, восьмьюстами лошадьми и двумя легионами, один из которых он взял из армии Каления, находившегося в Ахайе, второй же следовал за ним. Эти два легиона состояли всего из трех тысяч двухсот человек, остальные отстали в пути.

Но как ни малочисленна была его армия, после Фарсальской победы Цезарь везде чувствовал себя уверенно. С этими силами вошел он в Александрийский порт. Не успел он ступить ногой на землю, как увидел, что к нему направляется нечто вроде депутации. После комплиментов в его адрес один из гонцов опустил подол одеяния, и к ногам Цезаря упала голова Помпея. Увидев ее, Цезарь ужаснулся и отвернулся — он не мог сдержать слез.

Ему дали перстень с печаткой Помпея, он принял его благоговейно. На печатке был выгравирован лев, держащий в лапе меч.

Цезарь одарил всех друзей Помпея, разбежавшихся по стране после его смерти и пойманных по приказу египетского царя, а потом взял их с собой. Мало того, он написал в Рим, что самым приятным и сладостным для него в этой победе стала возможность даровать ежедневно спасение новым гражданам, тем, кто раньше поднимал против него оружие.

Первой заботой, точнее сказать, первой обязанностью Цезаря по прибытии в Египет было забрать прах Помпея и отправить Корнелии урну. Корнелия поместила ее в своем прекрасном доме в Альбанском имении, о котором мы уже упоминали несколько раз.

Цезарь топнул ногой на том месте, где был убит Помпей, и заявил:

— Здесь я воздвигну храм в память о нашем Негодовании!

И действительно, чуть позже этот храм был сооружен. Аппий, видевший его, рассказывает, что во время войны Траяна в Египте против евреев последние разрушили храм, так как он им якобы мешал.

Скорбь Цезаря была искренней. Он отдал приказ своим боевым кораблям прибыть в Александрию, однако неблагоприятные летние ветры удерживали их на месте. Он же только и ждал случая казнить троих убийц Помпея — Потина, Ахиллу и ритора Теодота.

К тому же следует добавить, что Цезарь наслышался хвалебных речей в адрес красавицы Клеопатры, и его, конечно же разбирало любопытство. Хотелось увидеть это чудо собственными глазами.

Клеопатре в то время было девятнадцать лет. За два года до этого умер Птоломей Авлет — помните, тот самый, что играл на флейте и прибыл в Рим искать защиты у Цезаря. Он оставил после себя завещание в двух экземплярах: один был отправлен Помпею в Рим, второй оставался в архиве, в Александрии. Этим завещанием престарелый царь оставлял трон сыну и дочери, перворожденным детям сводим, которые к тому же являлись не только братом и сестрой, но мужем и женой. Молодому Птоломею было тогда всего пятнадцать.

Завещатель просил Помпея проследить от имени римского народа, чтобы все условия его завещания были исполнены в точности.

Но вот уже год, как власть Помпея перешла в руки Цезаря. Более того, как мы знаем, Помпея убили именно по приказу того самого Птоломея, чьи интересы он должен был защищать.

Когда Цезарь вошел в Александрию, там оказались еще один брат в возрасте одиннадцати лет и одна сестра по имени Арсиноя четырнадцати лет. Он пригласил к себе Клеопатру и Птоломея, у каждого из которых была своя армия, но просил предварительно распустить эти армии, а уж затем явиться к нему, чтобы обсудить проблемы престолонаследия. В знак проявления добрых чувств к этим наследникам Цезарь объявил, что прощает им семь миллионов из их огромного долга в семнадцать миллионов пятьсот тысяч драхм, однако требует незамедлительной отдачи оставшейся суммы.

Цезарь ждал ответа на свое предложение, сделанное Птоломею и Клеопатре, как вдруг ему сообщили, что некий человек принес ему в дар неслыханной красоты ковер, подобного которому ему не доводилось видеть. Цезарь приказал впустить этого человека.

И тот вошел, неся на плечах ковер, который затем опустил к ногам Цезаря. Ковер был свернут и обвязан ремнем.

Человек развязал ремень, и ковер вдруг сам развернулся. Цезарь увидел, как из него поднимается на ноги женщина. Это была Клеопатра.

Зная, какой магической силой воздействия на мужчин она обладает, — тем более, что она уже успела проверить свои чары на молодом Сексте Помпее, — она, едва узнав о приглашении Цезаря, тут же села в маленькую лодку и в сопровождении Аполлодора Сицилийского, которого считала своим лучшим другом, добралась до дворца где-то около часу ночи. Но так как во дворец невозможно было проникнуть незамеченной, она приказала Аполлодору завернуть ее в ковер и отнести таким образом Цезарю.

Говорят, это было жестом своеобразного кокетства и хитрости. Однако поступок красавицы показался Цезарю смелым, а Клеопатра с первого мгновения совершенно пленила фарсальского победителя.

Клеопатра была не просто красива, она была больше чем красива — она была восхитительна. Невысокого роста, но удивительно пропорционально сложена. Конечно же, невысокого, раз уместилась в ковер… Полна грации, кокетства, чувственности. Свободно знала греческий, латынь и другие языки Сирии и Азии. От Востока она унаследовала вкус к пышности, роскоши, она обвешивала себя золотыми цепями и драгоценными камнями. Одним словом, она была воплощением легенды о сирене[396].

Понятно, она не позволила Цезарю скучать. Прибывший на другой день Птоломей заметил, по словам Диона Кассия, «по некоторой фамильярности между Цезарем и его сестрой, что ему уже больше не на что надеяться, дело его проиграно».

И все же молодой лисенок сумел утаить свои мысли. Он притворился, что ничего не заметил, затем тут же, как только подвернулся удобный случай, покинул дворец и стал бегать по улицам Александрии крича, что его предали. Услышав крики молодого царя, народ схватился за оружие.

Потин тут же отправил гонца к Ахилле, военачальнику Пелузии, прося его выступить со своим войском на Александрию. Египетская армия насчитывала двадцать пять тысяч человек, которые даже не являлись египтянами; для Цезаря расправиться с такой армией было сущим пустяком! Она состояла из остатков армии Габиния, то есть из римских ветеранов, которые привыкли в Александрии к разгульной и праздной жизни, переженились здесь и, сохранив кое-какие латинские замашки, заразились восточными привычками. Были там и киликийские пираты, рассеянные в свое время Помпеем, и наконец, беглецы и проскрипты.

Заслышав об угрозах в свой адрес, Цезарь, у которого было всего три тысячи двести солдат, сразу понял, что положение его серьезно. Он послал к Ахилле двух министров покойного царя Птоломея Авлета, бывших послов в Риме. Звали их Серапион и Диоскорид.

Не успели они раскрыть рты, как Ахилла убил их. Как понимаете, это было открытым объявлением войны Цезарю. Цезарь принял вызов. Против него был Ахилла со своими двадцатью пятью тысячами воинов, зато он имел на своей стороне самого сильного союзника, имя которому — Любовь. Затем по чистой случайности в руки к нему попали молодой царь Птоломей и евнух Потин.

Цезарь начал с того, что собрал свои войска и отступил вместе с Клеопатрой в ту часть города, где находился царский дворец. По мере того как Цезарь отступал, войска Ахиллы вступали в город, но вот наступил момент, когда части Цезаря остановились. Тогда завязался бой.

Ахилла попытался силой проникнуть во дворец, предприняв несколько штурмов, но его решительно отбросили. Тогда он попытался захватить галеры Цезаря, стоявшие в порту. Их было пятьдесят — бывшие суда флота Помпея, прекрасные галеры с тремя-пятью рядами весел и великолепным снаряжением. Помимо этого, еще двадцать два судна охраняли порт.

Стоило египтянам захватить эти корабли, и они превратили бы Цезаря в своего пленника, отрезав ему все выходы и перекрыв снабжение как с суши, так и с моря.

Каждая из сторон билась отчаянно: солдаты Ахиллы — понимая, какой важной позицией должны завладеть, солдаты Цезаря — сознавая, что сама их жизнь зависит теперь только от их отваги. Все атаки Ахиллы были отбиты.

Цезарь, видя, что не сможет сохранить эти галеры, имея столь малые силы, сжег их, включая и те, что находились в доках. Всех солдат он высадил на Фаросе.

Фарос был маяком, он и дал название острову, на котором находился. Этот остров был связан с городом дамбой длиной в девятьсот шагов, построенной предшествующими царями и имевшей с каждого конца по мосту. Население острова по численности равнялось большому городу, но составляли его в основном бандиты и пираты, без разбора нападавшие на сбившиеся с пути корабли. Маяк имел большое значение, так как вход в порт был слишком узок, а потому войти в него можно было только с согласия тех, кто находился на маяке.

В течение трех дней Цезарь закончил одну из самых грандиозных своих фортификационных работ. Он выстроил дополнительные стены вокруг пространства, занятого им. Он мог держать связь с портом и доком.

В свою очередь египтяне заблокировали Цезаря, перекрыв все улицы и перекрестки заборами в сорок шагов высотой, возведенными из огромных каменных плит. Затем в более низких местах они построили высокие двухэтажные башни, одни неподвижные, другие — передвигающиеся на двух колесах в любую сторону.

Цезарь же тем временем продолжал играть роль посредника и примирителя. Молодой Птоломей, хитрый и коварный ребенок, притворился, что по настоятельным просьбам Цезаря помирился со своей сестрой и дал согласие разделить с ней трон.

Несмотря на затянувшееся сражение в городе Александрии, Цезарь дал большой пир в честь этого примирения. Во время пира один из рабов, личный цирюльник Цезаря, человек очень скромный и весьма подозрительный, подошел к своему хозяину и что-то шепнул ему на ухо. Пять минут спустя Цезарь вышел. Цирюльник ждал его в другом зале. Оказывается, гуляя по дворцу, он случайно услышал чей-то шепот. Подкравшись, он выяснил, что против Цезаря готовится заговор, организаторами которого были Потин и посланцы Ахиллы. Цезарь доверял своему цирюльнику.

— Хорошо, — сказал он. — Я давно жду момента отомстить за убийство Помпея. Вот он наступил, и я не упущу его. Убить Потина!

Он подождал, пока выйдут люди, которые должны были привести приговор в исполнение, затем с улыбкой вернулся в зал, где продолжался пир, и снова занял свое место рядом с Клеопатрой.

Чуть позже к нем приблизился центурион и тихо сказал:

— Дело сделано.

Цезарь кивнул головой, давая знать, что понял и доволен, центурион тут же вышел.

В тот же вечер Птоломей узнал о смерти своего поверенного, но вместо того, чтобы высказать свое горькое сожаление или возмущение по этому поводу, поздравил Цезаря с тем, что тот смог таким образом избавиться от нависшей над ним опасности, а заодно избавил и его от слуг-предателей.

Эта смерть вызвала такой страх у всех участников заговора против Цезаря, что юная сестра Клеопатры Арсиноя сбежала в ту же ночь и перешла в лагерь Ахиллы вместе со своим воспитателем-евнухом по имени Ганимед. У нее появилась надежда: поскольку ее сестра — любовница Цезаря, а брат — его пленник, то она могла бы стать царицей. И действительно, армия встретила ее приветственными криками.

Но очень скоро между Ахиллой и Арсиноей возникла вражда. Видя это, Арсиноя заставила Ганимеда убить Ахиллу. После исполнения ее приказа Ганимед стал командующим армией. Он раздал солдатам крупные суммы денег от имени молодой царицы и обязался вести опасную войну против Цезаря.

Второй убийца Помпея получил свое. Вскоре с этими одиозными фигурами будет покончено. Теодот, ритор, которому удалось избежать суда Цезаря, сбежал из Египта, долго скитался по разным странам, поруганный и униженный. После смерти Цезаря Марк Брут, став хозяином Азии, узнал, где скрывается Теодот, поймал его и распял на кресте.

Позже увидим, что убийцы Цезаря закончили свои дни так же страшно, как и убийцы Помпея. Если бы Помпей, не веривший в провидение, смог увидеть смерть Потина, Ахиллы и Теодота, то наверняка уверовал бы в его существование.

LXXIII

Вот мы и дошли до развязки этой античной фронды, предпринятой ради прекрасных глаз одной женщины.

В те времена, как и сейчас, несмотря на то, что Александрия наших дней расположена вовсе не там, где была древняя Александрия, город снабжался водой из Нила через водопроводы, затем вода распределялась по колодцам и цистернам, в которых отстаивался ил. Простые люди, не имея собственных колодцев и цистерн, пили ее мутной, рискуя заразиться чем угодно из-за отсутствия системы очистки.

Поскольку египтяне держали под своим контролем реку, они перекрыли все водопроводы, через которые вода из Нила поступала в кварталы, где находились римляне, правда, добиться этого им удалось ценой огромных усилий.

Но поскольку все колодцы были полны, а цистерны залиты доверху, армия Цезаря сначала не испытывала недостатка в воде, так что это ничуть не испугало Цезаря.

Враг вскоре понял, в чем причина. Тогда им пришла в голову мысль поднять уровень морской воды с помощью специальных колес и механизмов. Соленая вода, проникнув в колодцы и цистерны, могла испортить питьевую, и таким образом Цезарь и его гарнизон были бы обречены умереть от жажды.

Действительно, под действием механизмов, придуманных поразительными изобретателями, каковыми были египтяне, уровень морской воды резко повысился и вода проникла в первые на ее пути резервуары. Солдаты Цезаря сначала подумали, что нет ничего страшного, так как вода в более отдаленных колодцах все еще оставалась пригодной для питья. Но постепенно во всех колодцах она стала соленой.

Эту новость сообщили Цезарю.

— Ладно, — сказал он тихим и ровным голосом. — Что говорят по этому поводу солдаты?

— Они растеряны, император, — ответил человек, сообщивший эту ужасную новость. — Они начинают думать, что гибель близка.

— И, наверное, осуждают меня? — спросил Цезарь.

Тот промолчал.

— Ну же, говори прямо! — потребовал император.

— Все одного мнения: тебе следует попытаться бежать из Египта на оставшихся кораблях. Правда, они опасаются, что тебе уже не удастся сесть на них.

— Хорошо, — сказал Цезарь. — Мы отступим, но победителями!

— А как быть с водой? — осведомился центурион.

— Возьми десять человек, отойдите на расстояние пятисот шагов от морского берега и копайте там до тех пор, пока не найдете воду, если только этот берег не устроен иначе, чем все берега в других странах. Не успеете углубиться и на пятнадцать шагов, как найдете воду.

Центурион выполнил приказ и нашел воду. Тысячу лет спустя Цезарь повторил чудо Моисея с бьющим фонтаном воды — оба они разгадали секрет артезианских колодцев.

Тем временем тридцать седьмой легион, составленный Цезарем из остатков легиона Помпея, высадился чуть выше Александрии.

Из-за неблагоприятных ветров он не мог зайти в порт. Бросили якорь невдалеке от берега, и поскольку на борту не было воды и они не знали, где ее раздобыть, обратились к Цезарю.

Цезарь со своими людьми сел на несколько оставшихся галер, вышел из порта и направился к своему флоту, находившемуся на расстоянии двух-трех лье от Александрии.

Достигнув берега, он высадил часть солдат, чтобы заняться снабжением водой, но вражеская конница захватила в плен двух-трех его людей, которые отошли слишком далеко с целью поживиться чем-нибудь у местного населения. От них египтяне узнали, что Цезарь находится на одной из галер.

Об этом тут же сообщили Ганимеду. Тот немедленно посадил две-три тысячи солдат на двадцать четыре галеры и атаковал Цезаря.

Цезарь вовсе не собирался принимать бой по двум причинам: во-первых, оставалось два часа до наступления ночи и тогда преимущество было бы на стороне египтян, так как они лучше знали морской берег; во-вторых, потому, что некоторые его солдаты сражались только ради того, чтобы Цезарь видел их храбрость, и в темноте воевали бы значительно хуже.

Заметив, что к нему направляются вражеские галеры, Цезарь повернул к берегу. Но так случилось, что одна галера с Родоса не могла угнаться за остальными и ее быстро окружили сразу четыре вражеские галеры и несколько лодок.

Цезарь, разумеется, мог оставаться в безопасности, предоставив галере выкручиваться самой, не будь он человеком, не щадящим себя. Поэтому он направил свою галеру прямо к атакованной, изо всех сил спеша на помощь. Во время боя, который длился час, Цезарь сражался как простой матрос. Они захватили одну галеру с четырьмя рядами весел, потопили другую и вывели из строя третью — остальные вражеские суда в страхе отступили.

Цезарь, воспользовавшись смятением врага, взял на буксир загруженные галеры и с помощью весел, идя против ветра, вошел с ними в порт.

Такого рода бои с переменным успехом повторялись ежедневно. Иногда Цезарь бил египтян, иногда египтяне — Цезаря. Однажды его галера была так плотно зажата, а сам он стал такой удобной мишенью для вражеских стрел, метивших в его пурпурную тогу, что был вынужден снять ее, броситься в море и проплыть около трехсот метров, гребя только одной рукой, так как в другой держал над водой свои записные книжки. Его пурпурная тога попала в руки египтян.

Все это происходило на глазах Клеопатры, словно в средние века, когда рыцари скрещивали копья за своих возлюбленных. Цезарь затеял такой же турнир здесь, в этом безумном и коварном городе Александрии, городе легкомысленном, подобно Афинам, и суеверном, подобно Мемфису.

В это время к Цезарю прибыли посланцы противника. Египтяне доводили до его сведения, что им надоели своевольное правление Арсинои и жестокая тирания Ганимеда, который был всего лишь вольноотпущенником, а потому, если Цезарь соблаговолит вернуть им Птоломея, они, обсудив с ним интересующие обе стороны вопросы, могли бы предложить мир.

Цезарь знал коварство этого народа, но надо же было чем-то закончить этот поход — пока он развлекался битвами в этом уголке мира, остальной мир выскальзывал у него из рук, он это чувствовал. Он послал за Птоломеем и, взяв его за руку, показал, как доверяет ему, отправляя к его солдатам, а также попросил обратиться к его подданным с призывом покончить с раздорами. Молодой царь принялся плакать и умолять Цезаря не гнать его от себя, уверяя, что присутствие Цезаря ему дороже царствования.

Цезарь, которому не были ведомы фальшь и жестокость, обнял его, как обнял бы собственного сына, и приказал сопроводить Птоломея до аванпоста. Но не успел юнец прибыть туда, как слезы на его глазах немедленно высохли, он снова разразился угрозами, а затем так энергично повел войну против Цезаря, что тот окончательно понят: с этого момента у него появился еще один непримиримый и жестокий враг.

К счастью, как вы уже, вероятно, заметили, Цезарь не любил пересчитывать своих врагов.

LXXIV

Все так и шло бы своим чередом, если бы однажды Цезарь не узнал, что Пелузий, где находились основные вражеские силы, попал в руки одного из его легатов. Действительно, Митридат Пергамский, которого Цезарь очень ценил за сообразительность и большой опыт в военных делах, прибыл по суше со стороны Сирии и Киликии с большими силами.

По просьбе Цезаря, еще в начале этой войны, длившейся вот уже более семи месяцев, он обратился к чувству долга союзнических народов, собрал войско и теперь прибыл с двадцатичетырехтысячной армией. Он, конечно же, понимал, что Пелузий был не менее важным стратегическим объектом на суше, чем Александрия на море, а потому атаковал город так яростно, что после третьего или четвертого штурма захватил его.

Оставив там свой гарнизон, он направился к Цезарю, попутно с легкостью покоряя различные общины, встречавшиеся на его пути. Добравшись до дельты Нила, он очутился лицом к лицу с большим войском Птоломея.

Это была половина армии, отправленная сюда молодым царем. И поскольку ее солдаты хотели получить всю славу и все почести, то, не успев прибыть по Нилу, решили атаковать противника, не дожидаясь, как советовал царь, второй половины, которая шла берегом реки.

Митридат укрепился, как это было принято у римлян. Египтяне подумали, что римляне трусят, и обрушились на лагерь со всех сторон. Видя, насколько опрометчиво они действуют, люди Митридата неожиданно появились из всех ворот лагеря, окружили врагов и перебили всех до единого, даже не зная местности и того, что рядом находится их флот.

И Цезарю, и Птоломею сообщили об этом одновременно, и они одновременно направились туда со всеми имеющимися у них силами: Цезарь, чтобы закрепить победу, Птоломей, чтобы исправить положение.

Птоломей прибыл первым, так как плыл по Нилу, имея при себе подготовленный для подобной операции флот. Цезарь тоже мог бы использовать этот маршрут, но не захотел, опасаясь принимать бой на реке, где не чувствовал себя в безопасности и где невозможно было неожиданно развернуться, чтобы совершить какой-нибудь хитрый маневр, в чем крылась его основная сила. Хотя он и прибыл после Птоломея, однако опоздал ненамного, царь еще не успел напасть на Митридата.

Заметив, что прибыл Цезарь, царь Египта решил уже сам окопаться и ненадежней подготовиться к обороне. Место, где он начал строить свои укрепления, было выбрано как нельзя более удачно. С одной стороны он был защищен Нилом, с другой — болотом, и наконец, с третьей находилась пропасть. Таким образом, к лагерю существовал только один подход, да и тот узкий и извилистый — со стороны степи.

Цезарь направился к нему. Но на полпути, дойдя до небольшой реки, он встретил цвет египетской конницы и часть легкой пехоты Птоломея. Там и произошла короткая схватка, но ни та, ни другая сторона не спешили переходить к серьезному сражению, так как оба берега были очень крутыми и опасными.

Нетерпеливые солдаты Цезаря тут же потребовали топоры. Принесли топоры. Они начали валить деревья и сбрасывать их вниз, подталкивая к воде, чтобы навести переправу. А потом уже, по пояс в воде, среди веток, по бревнам перешли реку. Между тем римская кавалерия, идя против течения, отыскала переправу и тоже оказалась на другой стороне.

Видя, что его атакуют прямо в лоб и одновременно пытаются прижать с правого фланга, враг ударился в бегство. Цезарь, находившийся всего в полутора лье от египетского лагеря, отдал приказ идти вперед. Он намеревался воспользоваться смятением египтян и атаковать их немедленно. Но увидев сильную позицию врага, высоту его укреплений, преимущество даже численное, он решил отложить штурм на день, не желая вступать в бой с отдохнувшим противником, в то время как его солдаты были утомлены сражением и переходом.

Окинув территорию внимательным взглядом, взглядом, от которого никогда ничто не ускользало, он решил атаковать утром форт, связанный с лагерем сильными укреплениями.

Уже на заре его воины были готовы и не потому, что всеми силами жаждали накинуться именно на этот форт, нет. Они были готовы напасть на весь лагерь в любом месте, словно Цезарь объяснил свой план каждому солдату в отдельности. И они с такой уверенностью двинулись на этот форт, что завладели им после первого же штурма. Затем на одном дыхании бросились на защитную линию противника, где завязалась настоящая битва.

Как мы уже говорили, лагерь египтян можно было атаковать только со стороны степи, поэтому здесь и были сосредоточены их основные силы. Однако во время разведки Цезарь заметил узкий проход между Нилом и египетским лагерем. Но тогда солдаты Цезаря имели бы у себя за спиной весь египетский флот. Так что пришлось Цезарю пренебречь этой возможностью.

Видя, что лобовые атаки не приносят желаемого результата, Цезарь подозвал одного из самых опытных своих военачальников, по имени Карфулений, объяснил ему положение и спросил, может ли тот атаковать противника со своей тысячей солдат со стороны Нила. Карфулений ответил, что готов. Цезарь приказал вдвое усилить напор во время лобовой атаки со стороны степи, пока Карфулений со своими людьми пробирается вдоль Нила.

Наверное, воины, охранявшие эту сторону лагеря, были уверены, что надежно защищены флотом, и спустились с крепостных стен, а может, сделали это просто из любопытства, желая видеть, как разворачивается основное сражение, или же их выгнал обыкновенный азарт, стремление поучаствовать в битве — как бы там ни было, но вдруг они услышали позади себя сильный шум. Это был Карфулений, которому ничто не помешало, кроме нескольких стрел, выпущенных в его солдат с галер. Он спокойно поднялся на укрепления, найдя их пустыми, проник лагерь и напал на врага с тыла.

Римляне, услышав победные крики Карфуления и его людей, бросились в бой с удвоенной энергией. В то же время египтяне растерялись после неожиданного штурма, в их рядах возникло смятение.

Цезарь понял, что настал решающий миг. Он сам встал во главе двадцати когорт, которые еще не участвовали в битве, и повел их на штурм как простой командир. Враг, не в силах противостоять этому последнему яростному натиску, покинул все свои укрепления и обратился в бегство.

То, что придавало им силы, пока они были защищены, погубило их, когда запахло поражением. Первых же бросившихся в сторону болота засосала трясина. В пропасть, разумеется никто не захотел бросаться. Оставался лишь Нил.

Все кинулись к реке — Птоломей вместе со всеми. Царю удалось сесть на корабль, и он тут же отдал приказ отчалить от берега. Но корабль окружила целая толпа барахтающихся в воде людей, они в отчаянии лезли на него, и судно, дойдя лишь до середины Нила, не выдержало и затонуло.

Птоломей и все его главные военачальники утонули. Так закончилась война в Египте.

Спустя 1850 лет другой завоеватель на берегу той же реки давал похожий бой. Этого завоевателя звали Наполеоном, а битву окрестили «Битвой у пирамид». Она помогла Наполеону завоевать Каир, так же, как только что описанная нами битва открыла Цезарю путь в Александрию.

И действительно, Цезарь немедленно направился в Александрию. На сей раз он уже не захотел входить в город через порт, а решил пройти в него напрямик. Известие о победе Цезаря дошло быстрее его самого, открывая ворота, разрушая укрепления. К сожалению, молодой царь Птоломей погиб и не попал к нему в руки, зато он взял в плен Арсиною.

Случилось то, что и предвидел Цезарь. Завидев его, все жители города вышли навстречу, восхваляя его и умоляя о пощаде, поднимая в руках культовые предметы, с которыми они просили защиты у своих богов, и Цезарь, как всегда, простил их.

Он пересек всю Александрию, этот прекрасный город с широкими улицами, с выстроенными в ровную линию домами, между двумя рядами мужчин и женщин, стоявших на коленях. И наконец появился среди своих как настоящий победитель. Клеопатра ждала его на самой высокой башне, чтобы приветствовать. В лагере был устроен грандиозный праздник.

Несмотря на пятьдесят четыре года, Цезарь оставался все тем же: таким же храбрецом, как в Галлии и Фарсалах, и столь же пылким любовником. Солдаты, негодовавшие прежде по поводу Клеопатры, изо всех сил захлопали в ладоши, когда увидели молодую и красивую царицу, обнявшую за шею их императора и возложившую на его голову позолоченный лавровый венок. Тут вовсю развернулись дворцовые пиры, театральные представления. Цезарь как бы предвосхитил будущее правление Антония.

Ему предстояло ознакомиться с новой территорией, аннексированной теперь Римом; нужно было посетить пирамиды, эти величественные памятники, бывшие на протяжении двух с лишним тысяч лет неразгаданной тайной. Он совершил путешествие по Нилу в царской галере, принадлежавшей Птоломею. Галера плыла в праздничном убранстве: днем ее украшали гирлянды цветов, ночью освещали факелы. За ней по Нилу поднимались еще четыреста галер. Это был настоящий триумф Цезаря. По пути он приказал выстроить храм на том месте, где убили Помпея.

Однако за время этого путешествия мир, еще не до конца сломленный, собирал силы, словно сторукий гигант Энкелад[397]. Легаты Помпея сплотились в Африке вокруг Сципиона, его тестя. Два сына Помпея призывали Испанию к оружию именем доброй памяти своего отца. Фарнак завоевывал Армению, отбирая ее у побежденного Дейотара, которого Цезарь считал победителем. Ариобарзан плакался Кальвину, что сын Митридата завладел Каподокией.

Все эти новости доходили до ушей Цезаря, но он словно нарочно давал врагам время собрать нужные силы, чтобы затем уничтожить их одним ударом, и всегда при очередной новости улыбался Клеопатре, кивал и говорил:

— Продолжай…

И Клеопатра тоже улыбалась, гордая тем, что держит в руках цепь, на которой водит льва. В конце концов все вернулись в Александрию — восхитительное путешествие закончилось.

Настало время показаться миру. Цезарь собрал свои войска. Вот силы, которыми он располагал. С ним было почти двадцать две тысячи солдат; легион, отправленный ему Кальвином, который, идя по суше, не прибыл вовремя: второй держал при себе Кальвин, который непременно присоединился бы к Цезарю, если бы Цезарь не пошел против Фарнака; еще два легиона, вооруженных и экипированных на римский лад, он смог бы найти у Дейотара, и наконец, последний легион из новобранцев — у Гая Плетея.

Но однажды утром пришло известие, что Домиций потерпел серьезное поражение от Фарнака и что от всех его сил остался лишь один легион — тридцать шестой. После этой победы Фарнак уже не мог остановиться. Он захватил Понт, отобрал у жителей всех красивых девушек и юношей и сделал последних своими евнухами. И наконец заявил громогласно на весь мир, что боги распорядились справедливо и что он отвоевал царство отца своего.

Делать было нечего, Цезарь оставил Египет. Предварительно он выдал Клеопатру замуж за ее младшего брата, которому было всего одиннадцать лет. Затем, оставив половину своей армии молодоженам, чтобы можно было гарантировать в Египте порядок, направился в Сирию. Клеопатре он назначил свидание в Риме через четыре месяца.

На протяжении всего пути Цезарь принимал посланцев из разных провинций: новости были — хуже некуда. Габиний потерпел серьезное поражение в Иллирии, потеряв при этом две тысячи солдат, тридцать восемь центурионов и четырех трибунов; один легион взбунтовался в Испании, а на Кассия Лонгина было совершено покушение, его чуть не убили; Марцеллу нанесли поражение на берегах Гвадалквивира; и наконец, Рим был взбудоражен провокационными действиями трибунов.

Необходимо было немедленно нанести Фарнаку удар, добраться до Рима, покорить Африку, утихомирить Испанию. Цезарь оставляет в Сирии Секста Цезаря, одного из своих родственников, садится на корабль и с флотом, прибывшим вместе с ним из Египта, перебирается в Таре[398], где созывает совет вождей и представителей всех общин Киликии. Помимо урегулирования проблем этого региона, он решил вопросы соседних стран, затем одним броском пересек Кападокию. На границе Галатии его встретил Дейотар. Цезарь отобрал у него легион, дошел до Понтийского царства, присоединил к старому легиону, который он взял из Египта, остатки легиона Домиция и пошел на Фарнака. Встретив его невдалеке от города Зела[399], разгромил полностью в одной лишь схватке, а затем продолжил свой путь в Рим, заметив с ироний:

— Счастлив Помпей, что стяжал славу великого полководца, добиваясь победы над противником, который по существу не умел воевать!

Три слова, которые вобрали в себя весь смысл этого сражения и стали поговоркой о победе над Фарнаком, долетели до Капитолия с быстротой молнии:

— Veni, vidi, vici! (Пришел, увидел, победил!)

Прибыв в Рим, Цезарь узнал, что Клеопатра родила мальчика, которого нарекли Цезарионом…

Перед возвращением победителя Антоний и Долабелла уже готовы были договориться относительно аннулирования долгов, как вдруг Антония охватило подозрение: он начал подумывать, что Долабелла — любовник его жены. Сначала он прогнал свою жену, потом, уподобляясь Долабелле, захватил Форум и вынудил Сенат издать декрет, призывавший идти с оружием на Долабеллу. Антоний набросился на него в гневе, атаковал прямо на улице, перебил многих его людей, потеряв при этом и нескольких своих.

Эти события привели к некоторому спаду популярности Антония. Отдаляя от себя народ, Антоний в то же время умудрился нажить себе немало врагов и среди нобилитета. Дом Помпея был выставлен на аукцион и продан. Как видите, времени зря не теряли. Дом Помпея купил Антоний. Он всегда все покупал. Но когда пришло время платить, Антоний посчитал неприличным, что у него посмели требовать деньги за дом, который, по его мнению, он завоевал в Фарсалах. И объявил, что, если с ним намерены расплатиться таким образом, он не последует за Цезарем в Африку.

Но что еще больше вывело Антония из себя, так это тот факт, что после его отказа платить дом был перепродан Корнефицию. Корнефиций нашел дом недостаточно просторным и даже некрасивым, разрушил его, а на его месте построил новый.

Римляне, разумеется, немало возмущались стяжательством, всеобщей вакханалией и пьянством, царившими в высших кругах.

Прибыл Цезарь. С его появлением тут же воцарился порядок: Долабелла убрал в долгий ящик все проекты законов, Антоний прекратил свои безумства и кутежи, Корнефиций поторопился закончить строительство дома.

Цезарь забывает про Долабеллу из уважения к Цицерону, его тестю. Но Антоний, надеявшийся стать консулом вместе с Цезарем, теперь вынужден распрощаться с этой мечтой. Цезарь, избранный консулом в третий раз, назначает вторым консулом Лепида.

Вот как поднимался, шаг за шагом, этот Лепид, эта посредственность, который позже, во время второго триумвирата, станет союзником Антония и Октавия.

И еще кое-что произошло: Цезарь вызвал к себе Антония и так сурово отчитал его за низкое, недостойное поведение, что тот тут же, в доказательство того, что раскаивается, решил жениться.

Услышав об этом, Цезарь пожал плечами.

— Антоний — человек крайностей, — коротко заметил он.

Антоний женился — кажется, мы уже говорили, на ком: на Фульвии, вдове Клодия. Мы познакомились с ней, когда она появилась на улицах города после убийства своего мужа, призывая римлян к оружию, освещенная факелами, которые спалили целый квартал.

«Фульвия, — говорит Плутарх, — была женщиной, мало пригодной для дел и забот домашних, ее честолюбие осталось бы неудовлетворенным, если бы она управляла простым мужем, обычным человеком; она всегда стремилась руководить мужем, который командовал бы другими. Так что Клеопатра была в долгу перед Фульвией за уроки покорности, полученные Антонием, ибо Фульвия отдала ей его уже укрощенным и покорным женской воле».

Долабеллу простили, Корнефация пожурили, Антония отчитали, в результате чего он женился. Теперь Цезарь мог обратить свой взор к солдатам.

Один легион взбунтовался. Во время волнений были убиты два бывших претора: Коскония и Гальба. Цезарь отправил бунтовщиков в Кампанию и отдал приказ готовиться к походу в Африку.

Когда настал момент, он приказал им сесть на корабли, но, поскольку Цезарь еще не рассчитался с ними за предыдущие походы, они не подчинились, восстали и двинулись на Рим. Вместо того, чтобы выслать против них других солдат, которые могли бы присоединиться к восставшим, Цезарь решил подождать их и, когда они добрались до окраин Рима, вышел им навстречу.

У него была привычка обращаться к своим ветеранам со словами: друзья, товарищи, солдаты.

— Граждане! — сказал он им на сей раз.

Одним этим словом «граждане» он показал им, что они уже больше ни друзья ему, ни товарищи. Лишив их даже звания «солдаты», он окончательно переломил их настроение. Они так и застыли на месте.

— Граждане! — обратился к ним Цезарь. — Ваши требования справедливы — пять лет усталости, утомительных боев, ран. И вот я освобождаю вас от вашей клятвы! Я вас увольняю, всех. Те, кто отслужил положенный срок, получат свое вознаграждение до последнего сестерция.

Тогда бунтовщики перешли от угроз к просьбам, упали на колени, притягивая руки и умоляя Цезаря позволить им и дальше оставаться вместе с ним. Цезарь был непоколебим: он выделил им участки земли, правда, вдалеке один от другого, выплатил часть жалованья, которое задолжал, пообещав с лихвой вернуть оставшуюся сумму позже.

Но они заупрямились, желая следовать за ним, куда бы он ни направился. Видя, что они уже готовы перебраться по суше в Испанию, а затем, если будет нужно, и в Африку, Цезарь наконец смягчился и простил их.

Он понимал, что к требованиям солдат надо относиться справедливо. У всех завоевателей рано или поздно возникают такие проблемы со своими армиями. Помните герцога Берри, забывшего о ветеранах империи? Среди жалоб, выдвинутых солдатами императора, была точно такая же: им нерегулярно выплачивали жалованье.

— Итого, — добавил герцог, заканчивая свое выступление, — он остался вам должен где-то за два года…

— Ну и что? Может, нам самим нравилось давать ему в долг! — ответил один из ветеранов. — Что вы можете на это возразить?

Правда, тогда там не было Наполеона. Те же люди, которым нравилось служить ему как бы в долг, когда он находился на острове Эльба или на острове Святой Елены пленником, порой выражали ему свое неудовольствие, как и солдаты Цезаря, когда он был всесилен, а жалованья приходилось долго ждать.

Цезарь решил выплатить все сполна. Он дал им денег больше, чем обещал, а также раздал земли, о которых я уже говорил.

Лагарп[400], один из переводчиков Светония, мало понимает в разделении земель, о котором говорят все историки того периода. «Эту фразу Светония, — пишет он, — очень трудно понять, если только не представить, что часть Италии не принадлежала никому. Иначе как раздать землю солдатам, не отобрав ее у других хозяев?»

Лагарп забыл о способе раздела земель, о котором мы подробно рассказали, повествуя об аграрной реформе Цезаря. Земля, которая раздавалась солдатам, была взята из Ager publicus.

Затем пришел черед народа. Он выдал каждому гражданину по десять четвериков пшеницы и десять ливров масла. А так как прошел год с тех пор, как он обещал им все это, то он добавил каждому еще по шесть сестерциев в качестве процентной доплаты. К тому же он снизил задолженность по квартирной плате для жителей Рима — от двух тысяч сестерциев, а в других городах Италии — до пятисот сестерциев. И наконец, устроил грандиозный пир для всех, а также бесплатную раздачу мяса.

LXXV

Мир конечно же удивлялся, что Цезарь, имея столько дел в Африке, оставался в Риме. Он должен был еще разобраться с Лигарием и принять Клеопатру. Квинт Лигарий поднял оружие против Цезаря, который, вопреки своему обыкновению, решил наказать его. Нужно было найти обвинителя. Обвинителя найти проще, чем защитника. Им стал некий Туберон. Лигарий просит Цицерона взяться за его защиту. Цицерон соглашается.

Кстати, расскажем, как Цицерон вернулся в Рим и что произошло между ним и Цезарем. Цицерон проводил время в Брундизии в постоянных сомнениях и терзаниях, советуясь со всеми подряд. Узнав, что Цезарь прибыл в Тарент и направляется по суше в сторону Брундизия, он вышел к нему навстречу, уверенный, что уговорит его в отношении Лигария, но все же удрученный тем, что вынужден перенести такое испытание, как встреча с врагом-победителем в присутствии немалого количества свидетелей. Но Цезарь, заметив его, тут же спешился, обнял Цицерона и долго говорил только с ним одним.

Несмотря на все эти любезности Цезаря, Цицерон все же согласился защищать Лигария. Когда об этом сообщили Цезарю, тот сказал:

— О! Я безумно рад! — а затем, повернувшись к своим друзьям, добавил: — А вы разве нет? Мне всегда приятно слушать Цицерона, тем более, что его речей я не слышал так долго!

— Ну а Лигарий? — спросили присутствующие.

— Лигарий — негодяй и враг, который будет осужден, даже если бы его защищал сам Аполлон!

И вот в назначенный день, взяв слово, Цицерон произнес такую цветистую и выразительную речь, что несколько раз даже Цезарь, не сдержавшись, аплодировал, другие же при этом менялись в лице. Когда же оратор дошел до Фарсальской битвы, Цезаря охватило такое волнение, что он выронил из дрожавших пальцев какие-то записки. «Наконец, — говорит Плутарх, — побежденный красноречием Цицерона Цезарь простил Лигария».

То, что мы сейчас скажем, покажется вам, наверное, довольно странным, но, по-моему, Плутарх ошибается, утверждая, что Лигария оправдали.

Лигария не приговорили к смертной казни, это верно, но все красноречие Цицерона не помогло ему спастись от ссылки.

Доказательство этого мы находим в письме Цицерона, адресованном Лигарию:

«Рим, 708 год, сентябрь.

Чувство дружбы, которое я испытываю к тебе, требует сдержанности и совета в постигшем тебя несчастье. Если я не писал тебе до сих пор, то только потому, что безуспешно искал слова, могущие смягчить твою боль, а также средства, чтобы ее излечить. Сегодня у меня есть причины думать, что вернуться тебе не разрешат, и не стоит напрасно обольщать тебя надеждами и обещаниями. Цезарь не сможет быть всегда жестоким, я чувствую его, вижу его: природа его неудовольствия — время, общественное мнение и, как мне кажется, до какой-то степени его характер. Все это заставляет его быть более сдержанным, я в этом уверен. Что же касается тебя лично, то его лучшие друзья заверяют меня, что со временем все уладится. А с тех пор как пришли первые вести из Африки, не перестаю теребить его, как, впрочем, и твои братья. Их храбрость, добродетель, несравненная преданность, постоянная их трезвая деятельность на благо Республики всегда ценились очень высоко, так что, по моему мнению, Цезарь уже не в той ситуации, чтобы решительно отвергнуть все их просьбы…»

Остальная часть письма — не что иное, как перечисление примеров сдержанности и милосердия Цезаря.

Хотя речь Цицерона в защиту Лигария, более удачная, чем на процессе Милона, не смогла полностью оправдать обвиняемого, все равно это была великолепная речь.

После завершения дела Лигария Цезарь обратил свой взор в сторону Брундизия: Клеопатра, которая затем так перепугает Горация, прибыла туда вместе со своим одиннадцатилетним мужем.

Цезарь принял их обоих в своем дворце и, пока Арсиною стерегли под стражей для триумфа, устроил серию праздников в честь высоких гостей; он принимал их вместе со своими друзьями, он приказал отлить из золота статую Клеопатры, которую поставил в храме Венеры Победоносной напротив статуи богини. Почести, оказанные Клеопатре, не понравились римскому народу, но Цезарь чувствовал, что может рисковать. К тому же, казалось, он пребывал все это время во хмелю.

Наконец Клеопатра вернулась в Египет. Иначе он, зажатый в кольца этой гадюки с Нила, как он иногда сам ее называл, так бы никогда и не отправился в новый поход.

Африка была на стороне Помпея.

Однако вернемся к Катону, о котором мы немного забыли с того дня, как наблюдали его в Диррахии со слезами на глазах под впечатлением страшного зрелища — вырезанных пленных.

Я уже говорил, что Помпей, опасавшийся Катона, оставил его охранять обозы. После разгрома в Фарсалах Катон разработал два плана действий: один на случай, если Помпея убьют, второй — если Помпей останется в живых.

Если бы Помпея убили, Катон привел бы в Италию солдат, находившихся с ним, а после этого сбежал бы один как можно дальше от тирании. То, что Катон называл тиранией, в действительности таковым не являлось, но как бы там ни было, это было правление Цезаря. Если бы Помпей остался в живых, Катон последовал бы за ним, куда бы тот ни направился.

Не зная, что происходит в Египте, но зная, что Помпея видели где-то на азиатском побережье, Катон перебрался на Коркиру, где стоял флот. Там он нашел Цицерона и решил передать ему командование всей армией.

Цицерон был консулом, Катон — всего лишь претором, зато лучше других знал законы. Цицерон отказался, и решил помириться с победителем.

Следя за маршрутом Помпея и зная, что тот отступил в Египет, Катон попытался догнать его. Он садится на корабль вместе со своими солдатами. Но перед тем, как поднять паруса, позволяет каждому выбрать: вернуться в Италию или идти за ним.

Добравшись до Африки, он встретил молодого Секста Помпея, бывшего любовником Клеопатры, который затем завоевал репутацию человека, восстановившего пиратство на море, то самое пиратство, которое почти уничтожил его отец.

От него Катон и узнал о гибели Помпея. Услышав эту новость, сопровождавшие его уже не захотели больше идти ни за кем, кроме него, Катона.

Катону стало совестно бросать в чужой стране без помощи стольких отважных людей. И он принял командование армией и сошел на берег в Киренах. Незадолго до того жители Кирен закрыли ворота крепости перед Лабиеном, но в чем было отказано Лабиену, предоставили Катону. Его радушно приняли в Киренах. Там он осел и стал ждать новостей. Они не задержались.

Вскоре Катон узнал, что Сципион, тесть Помпея, перебрался в Африку и был очень хорошо принят в Кирте самим Юбой, царем Нумидии. Вар, которого Помпей назначил губернатором Африки, поспешил туда же.

Катон направился навстречу им и, так как уже стояла зима, пошел берегом, по суше. Он навьючил множество ослов бурдюками с водой, а сам отправился на телеге во главе большого обоза. Он взял с собой в дорогу и змееловов, которые могли вылечить от укуса самой ядовитой змеи, отсасывая яд из раны ртом.

Путешествие длилось семь дней. Все это время Катон находился впереди солдат, шел пешком, сидел на земле во время трапезы, так как после Фарсальской битвы поклялся ложиться только для того, чтобы спать.

Зиму Катон провел в Африке. Ту самую зиму, в течение которой Цезарь воевал в Египте против Птоломея. Если бы Вар, Катон и Сципион собрали тридцать тысяч воинов и соединились с Птоломеем, что стало бы с Цезарем?.. Но нет! Вар и Сципион ссорились при дворе Юбы, а маленький и хитроумный нумидийский царь пользовался этой ссорой и наблюдал, как уничтожают друг друга на его глазах два великих человека Рима.

Катон прибыл в Кирту и попросил аудиенции у Юбы. Юба согласился принять его и распорядился приготовить три кресла: одно для Сципиона, другое для Катона, а третье, свое, поставить посредине.

Однако Катон был не из тех, кто допускает подобную дерзость со стороны какого-то мелкого нумидийского царька. Он взял предназначенное ему кресло и поставил его рядом с креслом Сципиона. Таким образом Сципион, а не Юба стал главной персоной переговоров.

И все же Сципион оставался врагом Катона, сочинил против него язвительный памфлет.

Но Катон пошел еще дальше: он примирил Сципиона и Вара, заставив их понять, какой огромный ущерб наносят они своей ссорой делу, которое оба поддерживают. После того как их взаимоотношения уладились, все единодушно предложили командование Катону, но Катон был человеком, слишком чтившим букву закона, чтобы согласиться. Ведь он был всего лишь претором, тогда как Сципион — проконсулом. Кроме того, имя Сципиона служило для солдат символом веры и надежды, поскольку оракулы предсказали, что Сципионы всегда будут побеждать в Африке.

Итак, главнокомандующим стал Сципион.

К несчастью, после первого отданного им приказа он примкнул к оппозиции Катону. Утика и Кирта были враждебными городами, мало того, Утика открыто встала на сторону Цезаря. Чтобы отомстить, а заодно и угодить Юбе, Сципион решил перебить всех жителей Утики, невзирая на пол и возраст, а затем вообще стереть этот город с лица земли.

Во время совещания Катон со всей присущей ему энергией протестовал против такого насилия, объявил себя покровителем приговоренного города и попросил назначить его туда губернатором, чтобы быть уверенным в том, что город не перейдет на сторону Цезаря.

Утика была хорошо снабжаемым и прекрасно укрепленным городом с большими возможностями для обороны. Катон добавил к старым укреплениям новые, отремонтировал крепостные стены, увеличил высоту башен, окружил город глубоким рвом, построил форты и запер в этих фортах всю молодежь Утики, симпатизировавшую Цезарю, предварительно разоружив ее. Остальная же часть населения тем временем собирала огромные запасы продовольствия, чтобы город, ранее враждебно настроенный, а теперь покоренный, мог стать базой снабжения всей армии.

Так как Цезарь мог появиться со дня на день, Катон дал Сципиону совет — тот же, что и Помпею: не вступать в открытую схватку со столь отважными и опытным врагом, затянуть как можно дольше войну и выждать — время все решит.

Сципион не прислушался к его совету, а, выходя с совещания, шепнул своим друзьям:

— Дело яснее, Катон трус!

Затем написал ему:

«Тебе что, мало осторожности, расчетливый Катон, когда укрылся сам в надежно забаррикадированном городе и хочешь помешать другим найти удобный случай претворить в жизнь то, что задумано?»

Катон прочитал письмо и спокойно, без каких-либо эмоций, ответил:

«Я готов вернуться в Италию с моими войсками, которые привел в Африку. Я привел с собой десять тысяч человек, чтобы спасти тебя от Цезаря и вызвать его огонь на себя».

Однако Сципион, прочитав это, лишь пожал плечами.

Тут Катон осознал допущенную им ошибку — не стоило отдавать командование в руки Сципиона.

— Теперь я хорошо понимаю, что Сципион не сможет должным образом вести войну, — говорил он своим друзьям. — Но если каким-то чудом он победит, то я не хочу находиться в Риме, чтобы стать свидетелем кровавой мести Сципиона.

Между тем Цезарь завершил свои любовные отношения с Клеопатрой, погрузился на корабль и отплыл на Сицилию, где неблагоприятный ветер задержал его на некоторое время. Но, чтобы все знали о серьезности его намерения немедленно начать африканскую кампанию, он распорядился поставить свою палатку у самого берега. Когда наконец задул попутный ветер, он, не имея достаточно кораблей, отправился с тремя тысячами пехотинцев и небольшим количеством лошадей, незаметно высадил их на берег, а сам вновь пустился в плавание, опасаясь за свои главные силы, так как ветер рассеял корабли по морю. Через два дня он встретил их и привел в свой лагерь.

Высаживаясь с корабля на берег, Цезарь оступился и упал, но тут же поднялся, держа в каждой руке по горсти песка, и воскликнул:

— Ты у меня в руках, земля Африки!

Благодаря его находчивости это падение вместо того, чтобы стать недобрым предзнаменованием, превратилось в благоприятный знак. Цезарь даже неловкость и неудачу умел обращать себе на пользу. Оставалось еще предсказание оракула: «Сципионы всегда будут побеждать в Африке». Об этом пророчестве не преминули напомнить Цезарю.

— Ну и прекрасно, — ответил он. — однако оракул не сказал, что ни один Сципион не будет здесь побежден!

Затем он позвал к себе человека ничтожного и всеми презираемого, но зато бывшего представителем славного рода Сципионов, по имени Сципион Саллютиан, и назначил его командующим авангардом армии, оставив, разумеется, пост главнокомандующего за собой.

Вот так обстояли дела в Африке, когда Цезарь прибыл туда.

LXXVI

Как всегда, Цезарь без колебаний бросился вперед, веря в свою удачу.

Когда он высадился на берег Африки, у него не хватало продовольствия для армии, а корма для лошадей не было вовсе. Однако в Диррахии он находился в еще худшем положении. Он вдвое сократил рацион солдат, послал рыбаков на ловлю свежей рыбы, лошадей же кормили морскими водорослями и мхом, смывая с них соль пресной водой и смешивая затем с пыреем.

За время пребывания на Сицилии Цезарь немало наслышался об армии Сципиона. Действительно, у Сципиона было двадцать слонов и десять легионов, не считая четырех легионов, которые предоставил Юба. К тому же он имел великолепный флот.

На третий день после высадки возле города Гадрумет[401], где гарнизоном в два легиона командовал Консидии, Цезарь неожиданно увидел, что вдоль берега следует Пизон со своей гарнизонной кавалерией, а с ними три тысячи нумидийцев.

У Цезаря было три тысячи солдат и сто пятьдесят лошадей, остальная часть армии еще не подошла. Видя преимущество врага, он укрепился невдалеке от города, перекрыв все входы в него.

Цезарь видел, как на крепостных стенах собираются воины, готовые к вылазке и атаке. Он взял с собой несколько человек, обошел крепостные стены, разведал местность и вернулся в свой лагерь.

Тут-то и начали появляться первые сомнения относительно плана Цезаря и его гениальности. Почему Цезарь не отдал конкретных распоряжений, как он делал это раньше? Почему не указал точного места встречи на этом нескончаемом африканском побережье и позволил, чтобы весь флот скитался по морю бог знает где?

На все эти упреки Цезарь отвечал лаконично.

Как можно назначить место встречи на пустом побережье, где нет никаких отправных точек? Как может он позволить, чтобы его легаты, которых побеждают, если его нет рядом с ними, прибыли раньше или весь флот достиг берега раньше, чем он сам?

Не лучше ли выждать, пока он сам выберет место для высадки, а уже затем собирать людей вокруг себя? К тому же его положение было не столь уж плохо, как считали многие. Можно было вести переговоры с Консидием. Планк, один из легатов Цезаря и старый друг Консидия, получил именно такое задание.

Планк написал Консидию письмо, стараясь переманить его на сторону Цезаря, и отправил его с военнопленным.

— Откуда идешь? — спросил его Консидий.

— Из лагеря Цезаря, — ответил тот.

— А зачем пришел?

— Принес письмо.

— Человека убить, письмо вернуть Цезарю, не вскрывая.

Приказ был немедленно исполнен.

Пришлось сниматься с места и уходить из лагеря. Но как только Цезарь покинул лагерь и об этом узнали в городе, жители ополчились на него, а нумидийская кавалерия пустилась вдогонку.

В ответ на это Цезарь остановил тяжело вооруженную пехоту и отдал приказ тридцати галльским конникам, которые случайно оказались рядом с ним, атаковать две тысячи нумидийских всадников Юбы. Галлы помчались галопом, и им чудом удалось заставить бежать весь вражеский поток.

Цезарь возобновил свой марш, поставив в арьергарде старые когорты, которым стало ясно, с каким врагом они имеют дело, а также кавалерию, которой тридцать галлов показали достойный пример.

Разумеется, на протяжении всего перехода каждый солдат внимательно следил за Цезарем и, видя, что лицо его, как обычно, невозмутимо, даже больше чем невозмутимо, говорил себе:

— Цезарь спокоен, все идет хорошо!

И каждый с усердием выполнял свой долг.

Ситуация постепенно улучшалась: города и крепости, мимо которых проходил Цезарь, поставляли ему продовольствие и сообщали, что они на его стороне. Таким образом добрался он до города Руспины[402], откуда на второй день направился к Лептису[403], городу со свободным самоуправлением.

Цезарь разбил свой лагерь у ворот города, часовые получили приказ не позволять солдатам проникать за городские стены — Цезарь опасался беспорядка и не хотел вызывать ненависть и неудовольствие жителей Лептиса.

Уже на второй день удача вновь улыбнулась ему: невдалеке от города появились часть его транспортных судов и несколько галер. Они принесли известие о том, что основной флот, не зная места высадки и проведав, что Утика перешла на сторону Цезаря, направился туда.

Цезарь немедленно послал в сторону Утики десять галер. Часть их должна была набрать солдат в горах Сардинии, другая — заняться снабжением на Сицилии, третья — собрать весь флот и привести его в Лептис.

Затем Цезарь направился в Руспины, где сделал большие запасы продовольствия и дров. Он везде оставлял свои гарнизоны, чтобы в случае поражения они могли стать местом убежища для флота. От врага, с которым ему приходилось иметь дело, можно было ожидать чего угодно, поэтому необходимо было предусмотреть все.

Однажды, когда его солдаты расположились на отдых, они развлекались тем, что наблюдали, как один африканец плясал и подыгрывал себе на флейте. Солдаты поручили присмотр за лошадьми рабам, сами собрались вокруг плясуна, аплодируя ему и крича «браво!» с таким энтузиазмом, словно находились в римском цирке. Но тут внезапно их окружила нумидийская конница, разогнала и, преследуя, проникла в лагерь цезарианцев. Если бы сам Цезарь и Поллион не поспешили на помощь при поддержке уже известных нам галлов, то война, пожалуй, закончилась бы в тот же день.

Во время другого сражения в аналогичной ситуации солдаты впали в панику, как это однажды случилось с ними в Диррахии. Один знаменосец побежал, унося с собой аквилу. Цезарь ринулся за ним, схватил его за шею и развернул кругом со словами:

— Ты перепутал! Вон где враг!

В тот момент, когда Цезарь, обеспокоенный, уже собирался, оставив гарнизоны в городах Руспины и Лептис, отправиться на поиски флота, на горизонте вдруг появилось множество парусов. Это был собранный и отправленный за ним флот, который теперь направлялся к нему полным ходом.

Подкрепление, однако, потребовало большего количества продовольствия. Цезарь собрал тридцать когорт и двинулся вглубь страны, но не успел пройти и трех четвертей лье, как разведчики вернулись с сообщением, что видели врага. Почти одновременно и Цезарь заметил поднимавшееся вдали облако пыли.

Он немедленно отбирает около четырехсот всадников и нескольких копьеносцев, приказывает легионам следовать за ним шагом, а сам направляется на разведку в ту сторону, откуда показался противник.

Это был Лабиен. Бывший легат Цезаря построил своих людей столь компактно, что издали армию можно было принять за однообразную массу пехотинцев, хотя там находилась и кавалерия вперемешку с копьеносцами и запасными эскадронами.

Цезарь выстроил свои тридцать когорт в одну линию, прикрыл лучниками центр и крыло кавалерии, приказав каждому приложить все усилия и не позволить врагу одолеть себя.

Но вскоре, стоя на месте и ожидая, что вот-вот произойдет столкновение, Цезарь увидел и понял, с чем ему придется иметь дело. Вражеская кавалерия начала вытягиваться в одну линию, а затем растекаться по флангам, тогда как из центра выдвинулась для атаки легкая пехота.

Цезарианцы не только стоически выдержали первый натиск, но и сами ринулись на атакующего неприятеля. В то время как легкая пехота Лабиена готовилась вступить в бой с солдатами Цезаря, нумидийские всадники улетели, словно испуганные птицы. Затем они перегруппировались на расстоянии пятисот шагов и, вернувшись галопом, метнули копья, потом снова исчезли. Они использовали новую систем боя, которая могла оказаться фатальной для Цезаря, так как его солдаты, видя, что нумидийская конница отступает, подумали, что неприятель бежит, и бросились преследовать его.

Но Цезарь понесся галопом вдоль всей линии фронта, поскольку понял все с первого взгляда: преследуя кавалерию, его солдаты открывали фланг для легкой пехоты противника, которая осыпала бы его своими стрелами. Он кричал, отдавая приказ не продвигаться вперед более чем на четыре шага по линии фронта.

Но несмотря на все меры предосторожности, ситуация все более осложнялась. Вражеская конница, воодушевленная своим численным преимуществом, окружила когорты Цезаря и, взяв их в кольцо, заставила отбиваться.

В этот момент Лабиен, заклятый враг Цезаря, тот самый, что так жестоко вырезал всех диррахийских пленных, тот, который накануне Фарсальской битвы поклялся не успокоиться до тех пор, пока не победит Цезаря, — итак, Лабиен выступил с непокрытой головой во главе армии нумидийцев и, обратившись к цезарианцам, издевательски воскликнул:

— Ой, ой! Строим из себя храбрецов! Да вы все до одного — просто молокососы!

Тогда из рядов вышел солдат-римлянин и заговорил, словно герой «Илиады»:

— Я не молокосос, я ветеран из десятого легиона!

— Ну а где же тогда твои знамена? — спросил Лабиен. — Что-то я их не вижу!

— Подожди, — ответил солдат. — Если не видишь знамен, может, тогда увидишь это копье?

И, приподняв одной рукой шлем, метнул копье.

— На, получай! И знай: это тебе подарок от десятого легиона!

Копье, пролетев со свистом, вонзилось в грудь коня. Конь и всадник рухнули на землю. На миг показалось, что Лабиен убит.

В это время Цезарь развернул армию по всей линии фронта и, выдвинув по легиону с флангов лицом к врагу, во главе кавалерии атаковал центр строя противника, смяв его этим натиском. И сразу, даже не пытаясь преследовать врага, отступил, не желая разрушать целостность своих рядов, и снова выстроил войска в том же боевом порядке.

Но на помощь Лабиену подоспели Пизон и Петрей с тысячей нумидийских конников и множеством легкой пехоты.

Перегруппировавшись с этой дополнительной силой, помпеянцы вновь бросились на Цезаря.

Тот приказывает своей армии остановиться, позволяет врагу приблизиться, атакует всеми силами и отгоняет за холм, затем медленно возвращается в лагерь. В то же время Лабиен отступает в свой лагерь.

На следующий день бои разгорелся вновь. У Лабиена было восемьсот всадников — галлов и германцев — помимо тех тысячи ста, которых привели с собой Пизон и Петрей, а также восемь тысяч нумидийцев и тридцать две тысячи легковооруженной пехоты. Он думал, что если предложить Цезарю начать сражение на открытой местности, тот не согласится. Но Цезарь первым атаковал Петрея. Бой продолжался с одиннадцати утра и до захода солнца.

Все это время Цезарь оставался хозяином положения, что было равносильно большой победе, учитывая малочисленность его войск. У Лабиена было много раненых, которых отвозили на телегах в Адрумет[404]. Петрей, раненный копьем во время боя, был вынужден отступить за линию фронта и прекратил сражение.

Почести и лавры этого дня принадлежали Цезарю. Но он, понимал, что до тех пор пока не будут собраны все его войска, только чудо поможет ему противостоять силе, четырехкратно превосходящей численностью его армию. Он приказал соорудить две линии укреплений до моря: от лагеря и от города Руспины, чтобы иметь два выхода к побережью и беспрепятственно принять подкрепление, которое он ждал. Затем приказал разгрузить с кораблей все боевые машины, оружие и вооружил этим солдат, прибывших на этих кораблях с Родоса и из Галлии. Он намеревался расположить их между кавалеристами, как это сделал неприятель, что должно было усилить эффект, так как корабли, прибывшие из Сирии, привезли великолепных стрелков.

Время поджимало, через три дня должен был прибыть Сципион — об этом у Цезаря были достоверные сведения, — а с ним восемь легионов, четыре тысячи всадников и сто двадцать слонов.

Но три дня для Цезаря — это то же, что для другого три месяца. За двадцать четыре часа были организованы мастерские по ковке стрел и наконечников для копий. Затем, увидев, что на это будет использовано все имеющееся у него железо, Цезарь отправил в Сирию корабль за металлом, прутьями и балками для таранов, так как ни один сорт дерева из тех, что произрастали в Африке, для этого не годился.

И наконец, выяснилось, что в лагере больше нет пшеницы, так как все землепашцы призваны в армию Помпея, пшеница же, находившаяся в городах, давно реквизирована, а запасы в крепостях иссякли.

Цезарь начал угождать и льстить местным правителям, и вскоре его так полюбили, что каждый из них готов был поделиться с Цезарем своими запасами, которые были закопаны в землю или укрыты для личного пользования.

Если Цезарь хотел чего-то, для него не было невозможного.

LXXVII

Сципион вышел из Утики.

Он оставил там Катона, которому жители города были обязаны тем, что их не стерли с лица земли. Но, оставаясь мягким и чувствительным человеком, Катон тем не менее яростно ненавидел Цезаря. Рядом с ним был молодой Помпей, обуреваемый тем чувством сомнения, которое ведомо и самым отважным сердцам. Он оставался инертным и нерешительным, Катон же постоянно подталкивал его к мести.

— В твоем возрасте твой отец, видя Республику притесненной, а добропорядочных и почитаемых людей убитыми или отправленными в ссылку, воодушевившись своей отвагой и желанием прославиться, собрал остатки армии, которая служила еще его отцу, и спас Италию и Рим, погребенные, если можно так выразиться, под собственными обломками. Затем с невероятной быстротой он вновь завоевал Африку и Сицилию и обессмертил свое имя, добившись триумфа почти в юношеском возрасте, будучи, заметь, при этом простым всадником. Ну а ты, наследник его славы, скажи мне, неужели ты не хочешь отправиться в Испанию, встретиться там с друзьями своего отца и оказать Республике помощь, о которой она взывает к тебе в это безнадежное время?

В конце концов, подавшись давлению, а также видя, что Сципион направляется против Цезаря, молодой Помпей взял тридцать кораблей, среди которых было несколько военных судов, и направился из Утики в сторону Мавритании с двумя тысячами солдат, свободных граждан и рабов. К несчастью, его первая попытка оказалась неудачной. Он приблизился к крепости, в которой находился гарнизон, и категорически потребовал сдаться. Но вместо капитуляции, которой ожидал Гней, гарнизон вышел из крепости и напал на его людей, обратив их в бегство. Они едва успели сесть на корабли и направились к Балеарским островам[405], покидая Африку, чтобы больше уж никогда не возвращаться туда.

В это время Сципион разбил свой лагерь у Адрумета и, дав войскам передохнуть несколько дней, добрался до лагеря Лабиена после одного ночного марша. И вот, соединившись, они со своей многочисленной конницей начали делать набеги на лагерь Цезаря, выслеживать его людей и неожиданно нападать на них.

Вскоре Цезарь оказался в сложнейшем положении. Конвои с Сицилии и Сардинии все не прибывали. Из-за зимних бурь корабли не могли выйти в море, невозможно было плыть даже вдоль берега. Таким образом, Цезарь, владея береговым участком длиной всего в одно-полтора лье, не имел хлеба для армии и фуража для лошадей.

От своих разведчиков Юба узнал о бедственном положении Цезаря и, полагая, что больше нет смысла тянуть, двинулся со всеми своими силами навстречу Сципиону.

Учитывая это обстоятельство, Публий Ситий, бывший на стороне Цезаря вместе с царем Бокхом, который вел свою отдельную войну, науськиваемый своей женой Эвноей, влюбленной в Цезаря, — так вот, Публий Ситий и царь Бокх вторглись в страну нумидийского царя и с одного штурма взяли главный его город — Кирту, а затем еще несколько городов, добросовестно перерезав всех жителей.

Юба узнал об этом, находясь всего в нескольких часах хода от лагеря Сципиона. Он в самой резко форме потребовал у Сципиона вернуть все предоставленные ему войска, за исключением тридцати слонов.

В это время распространился слух — и бездействие Цезаря подтверждало его, — что в Руспинах находится вовсе не Цезарь, а один из его легатов. Не желая, чтобы подумали, будто удача отвернулась от него и он ведет войну в Африке не сам, а через своих легатов, Цезарь отправляет во все стороны гонцов с заданием подтвердить, что именно он руководит армией.

Как только стало известно, что он находится в Руспинах, к нему стаями полетели письма, а некоторые важные особы лично явились в лагерь Цезаря. Все жаловались на жестокость противника. Жалобы терзали мягкую душу и тщеславие Цезаря. Поэтому от требовал как можно скорее переправить войска с Сицилии, уверяя, что не может спокойно смотреть, как Африка погибает, а враги разоряют ее, а также предупреждая, что если они не прибудут прямо сейчас, то не останется ничего — ни городов, ни домов.

Почти все время Цезарь стоял на небольшой возвышенности, глядя в сторону Сицилии, в ожидании подкрепления, прибытие которого должно было положить конец столь длительному его бездействию. Но так ничего и не высмотрев, возвращался в лагерь, приказывал вырыть еще один ров, укрепить еще одну цитадель, построить новые форты поближе к морю. И не только для защиты армии, но и для того, чтобы она не бездействовала.

В свою очередь Сципион, желая выдрессировать своих слонов, разделил солдат-пращников на две группы: одна метала камни в этих гигантов, другая подталкивала животных, если те, испугавшись дождя камней, пытались сбежать или отступить. Но дрессировка давалась очень трудно, пишет неизвестный автор «Африканской войны», ибо во время настоящего боя самый что ни на есть дрессированный слон может причинить немало вреда не только врагам, но и друзьям.

Одновременно с этим Сципион потешил себя, распорядившись казнить несколько человек, даже не дождавшись римских проскрипций. Тогда же Вергилий Петроний, его легат, командовавший в Тапсе, видя, что корабли Цезаря, словно игрушки, носятся по морю по воле ветра, не зная куда причалить, подготовил лодки и шлюпки, посадил в них лучников и отправился выслеживать заблудившиеся корабли. Чаще всего от этих лодок и шлюпок удавалось отбиться, но однажды они захватили большое военное судно, на котором находились два молодых испанца, трибуны пятого легиона, родители которых стали при Цезаре сенаторами, а также один центурион, по имени Салиений. Пленных доставили к Сципиону, который распорядился немедленно убить их.

Во время исполнения приговора старший из молодых людей просил лишь о том, чтобы его убили первым, так как он был не в силах смотреть, как убивают его брата. Поскольку он обратился к солдатам, а не к Сципиону, просьба его была милостиво удовлетворена.

Об этих жестокостях стало известно в лагере Цезаря, сердце которого кровоточило от боли. Он чувствовал себя достаточно сильным благодаря построенным укреплениям, а более всего — благодаря своему военному гению. Он мог не опасаться, что Сципион атакует его лагерь. Однако он не был вполне уверен, учитывая малочисленность своей армии, что сможет разгромить неприятеля одним ударом, а потому избегал прямых столкновений.

Сципион же каждый день выводил войска из лагеря и выстраивал их перед лагерем Цезаря, словно для решающего сражения. Так они стояли пять-шесть часов, затем с наступлением темноты отходили в свой лагерь.

После восьми-девяти таких вылазок, будучи уверен, что Цезарь трепещет перед ним, он дошел до того, что приблизился к его укреплениям на расстояние ста шагов. Слоны выступали впереди, за ними двигалась основная часть армии, растянувшись большим фронтом.

Но Цезарь не поддавался на эти демонстративные провокации, на угрозы и выкрики, доносившиеся из рядов врага. Он спокойно командовал теми, кто должен был идти за продовольствием, фуражом, водой и дровами. Солдаты уже давно привыкли смотреть на врага свысока с высоты своих надежных укреплений и отвечали на все оскорбления только свистом.

Хорошо понимая, что неприятель не осмелится напасть на его лагерь, Цезарь не утруждал себя и не поднимался на стены укреплений, а отдавал все распоряжения, лежа в своей палатке, однако он ежедневно выходил и стоял на возвышенности на побережье, как бы поторапливая своим нетерпеливым взором и своими вздохами подкрепление, которое он так долго ждал.

LXXVIII

В жизни таких людей, как Цезарь, всегда бывает два или три счастливых или несчастливых случая, когда события не могут развиваться логично и происходит реакция, приводящая к худшему, если ситуация благоприятна, и к лучшему, если она, напротив, плоха.

Положение Цезаря в то время было настолько сложным, что уже не могло стать хуже — изменение к лучшему должно было рано или поздно произойти. Первым благоприятным знаком стало дезертирство фракийцев и нумидийцев из лагеря Сципиона. Эти варвары сделали то, что никоща не совершили бы цивилизованные люди: они вдруг вспомнили, что обязаны Марию и что Цезарь — его племянник. И вот фракийцы и нумидийцы стали разбегаться из лагеря Сципиона и переходить на сторону Цезаря.

Однако Цезарь, которому нечем было кормить перебежчиков, отправлял их по домам, предварительно снабдив письмами к властителям тех городов, куда они направлялись. В этих письмах он призывал к борьбе, к защите свободы, а также просил не оказывать помощи его врагам.

С другой стороны, к Цезарю приходили посланцы из разных городов, готовые подчиниться ему. Они просили гарнизоны для своей защиты, обещая взамен пшеницу. Но Цезарь не располагал столькими силами, а Сципион надежно контролировал всю местность и немедленно захватил бы любой обоз, следовавший по суше.

Между тем Саллюстий, превратившийся в вояку (как в Риме можно было одновременно быть адвокатом и военачальником, так здесь — воином и историком), ступил на берег острова Керкина[406]. Он прогнал Гая Деция, охранявшего обоз помпеянцев, и, будучи радушно принят местными жителями, погрузил большие запасы пшеницы на суда, которые нашел в порту, и отправил их в лагерь Цезаря под Руспинами.

Одновременно с этим — словно сама судьба вознамерилась наградить Цезаря за терпение и муки — претор Аллиений приказал тринадцатому и четырнадцатому легионам отправиться в Лилибейи вместе с восьмьюстами галльскими конниками и тысячей стрелков и пращников. Через четыре дня все они благополучно добрались до Руспин.

Цезарь, с таким нетерпением ожидавший подкрепления, конечно же страшно обрадовался, увидев паруса на горизонте. Он присутствовал при высадке солдат и сразу же, как только они немного передохнули после утомительного морского путешествия, распределил их по крепостям, фортам и всей линии защиты. Пополнение продовольствия и подкрепление — все это принесло в лагерь радость и надежду.

В лагере Сципиона, наоборот, царило смятение. Там хорошо знали предприимчивую натуру Цезаря и считали, что он не станет долго отсиживаться на одном месте. Сципион решил отправить двух шпионов. Они должны были, сделав вид, что хотят перейти на сторону Цезаря, провести несколько дней в его лагере, а затем, вернувшись к Сципиону, подробно доложить об увиденном. Его выбор пал на двух парфян, которым он пообещал все, что только возможно. Они-то и направились в лагерь Цезаря как перебежчики.

Но не успели они появиться в лагере — а их приняли за тех, за кого они себя выдавали, — оба попросили отвести их прямо к Цезарю. Они честно признались ему, с какой целью прибыли, рассказали, что Сципион послал их разузнать, расставлены ли у ворот и в других местах капканы для слонов. И добавили, что почти все их земляки в память о Марии, а также часть солдат из четвертого и шестого легионов горят желанием перейти на его сторону, но им никак не удается отвлечь охрану, специально поставленную Сципионом у ворот.

Цезарь сердечно принял их, одарил по заслугам и отправил в сектор перебежчиков. На следующий день слова этих перебежчиков подтвердились прибытием в лагерь двенадцати солдат из четвертого и шестого легионов.

Два дня спустя жители близлежащего города сообщили Цезарю, что итальянские крестьяне и торговцы собрали около тридцати тысяч четвериков пшеницы. Они просили отряд для охраны. Пришло письмо и от Сития, он сообщал, что вошел в Нумидию и занял форт на высокой горе, где у Юбы находились склады всех боеприпасов.

Таким образом удача, на некоторое время закапризничавшая, но в сущности верная Цезарю, поворачивалась к нему лицом, чтобы наконец воздать ему должное. А потому Цезарь начал готовиться к сражению. Став сильнее на два легиона, не говоря о кавалерии и копьеносцах, он все равно не считал себя достаточно сильным и поэтому отправил шесть транспортных судов в Лилибейю за остатками своей армии.

Подкрепление прибыло вовремя. В тот же вечер, 25 января, как только войска сошли на берег, Цезарь неожиданно отдал приказ покинуть лагерь, даже не предупредив заранее своих командиров, — сказал лишь, чтобы они были готовы к любому повороту событий.

Сначала он направился в сторону Руспин, где оставил гарнизон, затем повернул налево, вдоль берега реки, и дошел до равнины, тянущейся примерно на четыре лье. С обеих сторон долины возвышались холмы, на противоположной стороне находился лагерь Сципиона. Холмы тянулись цепочкой, и на самых высоких из них были установлены наблюдательные башни, откуда просматривалась вся территория.

Цезарь занял все холмы по очереди, и меньше чем через полчаса в каждой башне уже сидели его солдаты. Дойдя до последней башни, он остановился — она была занята нумидийцами. Цезарь дальше не пошел, он приказал построить линию укреплений. К утру она была почти готова.

Заметив передвижение Цезаря, Сципион и Лабиен приказали кавалерии построиться в боевом порядке и продвинуться вперед на несколько тысяч шагов, затем выставили вторую линию из пехоты, на расстоянии примерно четырехсот метров от лагеря.

Несмотря на это. Цезарь продолжал спокойно возводить свои укрепления. Затем, видя, что неприятель приближается, чтобы помешать работам, выделил эскадрон испанской кавалерии, которому придал в помощь батальон легкой пехоты, и приказал им занять холм, где укрепились нумидийцы.

Кавалерия и пехота, у которых давно чесались руки схватиться с врагом, атаковали с такой яростью, что уже с первого броска проникли за линию защиты противника, и потеснить их оттуда было уже невозможно. Они оказались хозяевами этой позиции, после того как перебили и ранили часть защитников.

Тогда Лабиен, желая исправить положение, взял из резерва армии две тысячи воинов, а точнее — почти все ее правое крыло, и поспешил на помощь нумидийцам. Цезарь, заметив, насколько неосторожно тот поступил, отдалившись от остальных своих сил, тут же бросил весь свой левый фланг, чтобы атаковать его, прикрывая движение своих воинов четырьмя занятыми ранее башнями, которые мешали Лабиену видеть, что за ними происходит. Таким образом он не замечал этого маневра до тех пор, пока люди Цезаря не оказались у него за спиной.

Завидев римлян, нумидийцы бросились врассыпную, оставив на произвол судьбы германцев и галлов, которые вскоре были все до единого перебиты, хотя и сражались отважно, как умеют сражаться германцы и галлы.

Тем временем пехота Сципиона, стоявшая в боевом порядке перед своим лагерем, заметив, что происходит, отступила и укрылась в нем.

В свою очередь Цезарь, поняв, что ему удалось прогнать неприятеля с равнины и холмов, приказал трубить отступление и велел кавалеристам вернуться в лагерь, так что на поле боя вскоре остались лишь мертвые тела галлов и германцев, раздетые и безоружные.

LXXIX

На следующий день пришел черед Цезаря вызвать на бой Сципиона, но тот не показывался из своего укрепленного лагеря. Но когда увидел, что Цезарь медленно, шаг за шагом продвигается вдоль гор, уже почти готов завладеть городом Утикой, от которого его отделяла всего четверть лье, городом, который снабжал помпеянцев водой и провиантом, понял, что деваться некуда, и приказал войскам выходить.

Когда первая линия начала продвигаться вперед, Цезарь подумал, что Сципион решился наконец дать сражение, и приказал своим войскам остановиться прямо у крепостных стен. Сципион также остановил войска.

Так они и стояли, каждый на своей оборонительной линии, не двигаясь с места до тех пор, пока не стемнело. Тогда войска вернулись в свои лагеря.

На следующий день Цезарь продолжил фортификационные работы, стремясь как можно ближе подобраться к врагу.

Пока на суше развивались эти события, на море Цезарь терпел поражение, если можно назвать поражением то, о чем мы сейчас расскажем.

Один из кораблей последнего сицилийского конвоя, занимавшийся снабжением, отделился от других и был захвачен шлюпками Вергилия невдалеке от Тапса. Одновременно флотом Вара и Октавия была захвачена еще одна галера.

На первом корабле находились Квинт Консидий и Луций Тацид, римский всадник, на втором — центурион из четырнадцатого легиона и несколько солдат. Солдаты и центурион были немедленно отправлены к Сципиону, который встретил их, сидя в судейском кресле.

— Ваше счастье, — сказал он, — что попали ко мне в пленники! Вас, конечно, насильно заставили воевать на стороне Цезаря. А потому не сомневайтесь и говорите в открытую: хотите служить идеалам Республики и всех добропорядочных людей? Тогда можете быть уверены, вам не только сохранят жизнь, но вы получите и приличное вознаграждение.

Сципион говорил так, словно был уверен, что пленные с радостью и готовностью примут его предложение. Но центурион, когда ему дали слово, заговорил, даже не называя Сципиона императором:

— Я, твой пленник, благодарю тебя за то, что предлагаешь мне жизнь и свободу. Я бы с радостью принял такие лестные предложения, если бы мне не пришлось совершить при этом преступления.

— Преступления? — удивился Сципион.

— Конечно, — ответил центурион. — Разве не преступление пойти в бой против Цезаря после того, как я провоевал на его стороне более двадцати лет? Что ж теперь — поднять свой меч против своих же боевых товарищей, за которых не раз был готов отдать жизнь? А потому прошу тебя, Сципион, не припирай меня к стенке! Если хочешь попробовать свои силы, позволь мне выбрать десятерых из твоих пленных. И с этой горсткой соратников я готов сразиться с целой твоей когортой, любой, которую выберешь! А по исходу нашего сражения сможешь судить и об исходе войны.

Сципион возмутился — предложение показалось ему оскорбительным. Он приказал немедленно казнить центуриона, а заодно — и всех остальных пленных в возрасте до тридцати пяти лет. Приказ был тут же исполнен. Остальных, а точнее — Тацида, Консидия и всех, кого захватили вместе с ними, Сципион даже не захотел видеть. Их распределили по разным частям его армии.

Цезарь, узнав о случившемся, был так удручен, что незамедлительно лишил звания капитанов галер, патрулировавших в море перед Тапсом, чтобы это послужило уроком остальным и впредь они надежнее охраняли конвои.

Примерно в то же время Цезарю пришлось познакомиться с таким явлением, как самум[407]. Однажды ночью, после захода плеяд, где-то около второй смены караула, поднялась страшная буря. Ветер нес с собой тучи песка и камней, было такое ощущение, что на лагерь обрушился каменный дождь. Это мало беспокоило воинов Сципиона, у которых было достаточно времени, чтобы построить шалаши, где они могли укрыться. Зато для людей Цезаря буря оказалась настоящим кошмаром, так как они меняли местоположение почти каждую ночь, переходя из лагеря в лагерь, и у них не было возможности выстроить хоть какое-то укрытие. Несчастные бежали, словно обезумев, пытаясь укрыться от урагана щитами, но ветер сносил их с земли, переворачивал, крутил на месте. Это была страшная ночь, ночь, похожая на поражение. Все продовольствие было испорчено, костры погасли, а воздух до такой степени зарядился электричеством, что на остриях копий пятого легиона вспыхивали язычки пламени — явление, ужаснувшее многих солдат.

Прошло уже два или три месяца, а Цезарь все никак не мог сойтись с неприятелем, в решающем сражении. Правда, за это время ему удалось собрать все свои силы, он использовал это время, чтобы провести учения, тренируя своих солдат противостоять слонам, для чего огромных зверей специально доставили из Италии. Теперь лошади и всадники уже не шарахались от этих гигантов.

И вот однажды ночью Цезарь покинул свой лагерь и, сделав марш-бросок, какой мог сделать только он, 4 апреля осадил город Тапс. Гарнизоном Тапса командовал Вергилий. Хотя он и был одним из самых храбрых легатов Помпея, хотя у него и был сильный гарнизон, но атакованный со всех сторон понял, что долго ему не продержаться.

Итак, Сципион должен был выбирать: бросить на произвол судьбы одного из своих лучших командующих или рискнуть и пойти на решающее сражение. Он выбрал второе — кинулся на помощь, разделив свою армию на две части. Теперь, вместе с Юбой, у них было три лагеря.

Цезарь начал обносить город осадными укреплениями. Он знал, как развиваются события, оценил свое положение. Но вдруг он остановил земляные работы, приказал солдатам взять в руки оружие, оставил два легиона под командованием своего проконсула, чтобы охранять лагерь, и поспешил навстречу врагу. Менее чем через час две армии оказались друг против друга.

Часть неприятельского войска сохраняла боевой порядок, остальные же занимались возведением укреплений и находились перед рвом, по флангам которого стояли слоны.

Цезарь выстраивает свою армию в три линии: второй и десятый легионы ставит на правом крыле, девятый и восьмой — на левом, остальные пять — в центре, чтобы прикрыть пращников, лучников и пять когорт, специально обученных противостоять слонам. Затем, проходя быстрым шагом между рядами, он напоминает ветеранам, своим бравым старым солдатам о добытых ими победах, стараясь воодушевить и остальных, но вдруг останавливается в смятении и весь дрожа.

Цезарь почувствовал, что его охватил приступ страшной болезни, от которой он уже давно страдал, — эпилепсии. Его немедленно окружили легаты, прося не забыть отдать последние приказания — пароль к атаке.

Обескровленными губами, тихим голосом он еле смог вымолвить нужные слова: Bona Fortuna! («Желаю удачи!»), которые распространились со скоростью молнии по всему войску. Затем, чувствуя, что не в силах более бороться с приступом, охватившим его, и что это зло не исчезнет, пока не сделает свое дело, он попытался остановить бой. Но было уже поздно: неожиданно прозвучал сигнал к атаке. Это трубача с правого крыла солдаты заставили подать сигнал.

Словно сквозь туман Цезарь видит, как его армия начинает двигаться, но земля убегает у него из-под ног, небо то черного, то кроваво-красного цвета, и, чтобы никто не увидел пены, появившейся в уголках его рта, он, собрав остатки сил, прикрывается плащом и падает на землю, бормоча:

— Bona Fortuna!

И действительно, все зависит от удачи, так как на сей раз гений его не участвует в сражении.

Эта битва стала вторыми Фарсалами. Солдаты Цезаря не только завладели полем боя, они захватили и лагерь противника. Помпеянцы пытались найти убежище в другом лагере, где останавливались накануне, но победители кинулись за ними следом. Однако, дойдя до укреплений, замешкались, не зная, как поступить. К счастью, припадок у Цезаря к этому времени прошел, и он быстро примчался, крича:

— В ров, друзья, в ров!

Второй лагерь был захвачен, как и первый!

Покинутые Сципионом и Юбой, уносившими ноги со скоростью ветра, их солдаты были безжалостно уничтожены. Цезарь не мстил — Цезарь никогда не делал этого, — это сама смерть настигла его врага.

Как и после Фарсал, об одержанной под Тапсом победе дошли до нас некоторые странные слухи и подробности, о которых рассказывали очевидцы. Один ветеран из пятого легиона видел раненого слона, который, озверев от боли, набросился на безоружного сенатора, топтал его ногами и бил хоботом. Тогда солдат, бесстрашно приблизившись к слону, метнул в него копье. Раненный вторично слон оставил полураздавленное тело и накинулся на нового обидчика. Он схватил солдата хоботом, раскачал в воздухе и собрался ударить о землю. Но, хотя все это длилось какой-то миг, солдат успел с такой силой ударить мечом по хоботу, что отсек его, а сам упал на землю, будучи еще окольцован хоботом, словно гигантской змеей. Слон воздел кверху окровавленную культяпку и начал издавать жуткие звуки, отчего сбежали все оставшиеся слоны.

К вечеру сражения при Тапсе Цезарь захватил все три лагеря, так как, заняв лагерь Сципиона, он двинулся на лагерь Юбы, перебил там около десяти тысяч человек, ранил двенадцать тысяч и разогнал остальных — около шестидесяти тысяч.

Помпеянцам, не умевшим сражаться, оставалось только умереть.

Метелл сбежал на корабле, люди Цезаря догнали корабль и взяли его на абордаж.

— Где командующий? — спросили они.

— Он в полной безопасности, — ответил сам Метелл, пронзая себе грудь мечом.

Юба и Петрей полным ходом направились в сторону Замы, одной из столиц Нумидии. Когда Юба уходил из этого города, он приказал развести на центральной площади огромный костер.

— Если меня победят, то я прикажу бросить в этот костер все мои сокровища, подняться туда всем моим женам, а затем подожгу город. От пламени, которое охватит город, разгорится и мой костер.

Это предупреждение не было забыто.

Видя, что Юба возвращается побежденным, жители Замы закрыли ворота и, поднявшись на стены, крикнули Юбе, что если тот приблизится к городу на расстояние полета стрелы, они ответят ураганом стрел. Юба потребовал выдать его жен — ему отказали. Он потребовал свои сокровища — их не отдали.

Тогда, обернувшись к Петрею, он сказал:

— Ну что ж. Теперь мне ничего не остается, как выполнить свое обещание.

Дело в том, что еще раньше Петрей и Юба договорились сразиться друг с другом. Они достали мечи, и начался настоящий гладиаторский бой. Инстинкт самосохранения был очень велик, и каждый дрался, надеясь, что сможет убить противника.

Юба, более сильный, а возможно, и более ловкий, пронзил Петрея. Петрей упал бездыханный.

Затем, боясь, что не сможет разом покончить с собой, Юба подозвал раба и, протянув ему меч, приказал убить себя. Раб повиновался и убил его.

Оставшиеся солдаты бежали и собрались на небольшом холме невдалеке от лагеря Юбы. Но их ждала там та же участь.

Тогда эти несчастные, видя, что все потеряно, начали бросать оружие и умолять о снисхождении бывших своих сограждан, называя их братьями. Но цезарианцы, возмущенные жестокостью Сципиона и других помпеянцев, зверски убивавших пленных, приказали, чтобы побежденные готовились к смерти. И вскоре те были убиты, все до единого.

Цезарь потерял в этой битве всего сто пятьдесят солдат.

Его армия все еще находилась в боевом порядке у стен Тапса, к тому же у него были шестьдесят четыре слона, отобранные у противника, со всей экипировкой, вооружением и башнями. Цезарь надеялся своим присутствием устрашить упрямого Вергилия и тех, кто находился с ним. Он предложил тому сдаться, но не получил никакого ответа. Тогда, приблизившись к крепостным стенам, он позвал Вергилия, но тот так и не показался.

Цезарь не мог больше терять времени. Он собрал армию у стен Тапса, похвалил солдат, выдал награды, денежные вознаграждения старым легионерам и, восседая на троне, лично раздал так называемые премии за храбрость. Затем, оставив три легиона Ребилию для продолжения осады города и два легиона Домицию для осады Тиздра[408], он направился к Утике, выслав вперед Мессалу с кавалерией, так как кавалерия Сципиона бежала в том же направлении.

Кавалерия помпеянцев достигла ворот города Пасадес, но, узнав о поражении Сципиона, жители отказались открыть ворота. Тогда помпеянцы силой захватили город, развели большой костер на центральной площади и побросали в огонь жителей, невзирая на их возраст и пол. Цезарь вошел в город слишком поздно, чтобы можно было что-либо изменить.

На третий день после битвы ночью в Утику прибыл курьер и сообщил Катону, что при Тапсе состоялось грандиозное сражение, что все потеряно без какой-либо возможности что-нибудь вернуть, что Цезарь занял два лагеря Сципиона и лагерь Юбы, а теперь направляется к Утике.

Два дня спустя кавалерия, сбежавшая из Тапса, та самая, что подожгла Пасадес и погубила всех жителей, появилась у стен Утики.

Здесь, а точнее — у подножия крепостной стены, в небольшой укрепленной зоне, которую построили для себя плебеи, они и разместились. Катон, зная, что плебеи симпатизируют Цезарю, прогнал их из крепости.

Вновь прибывшие поняли, что люди, находившиеся перед ними, за Цезаря, и поэтому Катон выдворил их из города. Тогда они решили наказать их так же, как и жителей Пасадеса. Но плебеи вооружились камнями и палками и, воодушевленные слухами о победе Цезаря, набросились на помпеянцев, которые в ярости прорвались в город, готовые излить свою злость на кого угодно. Они нападали на дома, которые выглядели поприличнее, грабили их, перебили часть жителей.

Быстро прибыл Катон и обратился к воинам с призывом проявить гуманность и благоразумие, прекратить погромы, но подобные чувства вовсе не были знакомы озверевшей толпе. Тогда он был вынужден принять другое решение, использовать иные аргументы: дал каждому из них по сто сестерциев и уволил из армии. В свою очередь Фауст Сулла выдал из своих денег столько же, встал во главе этого войска и, не зная, что произошло с Юбой, направился в сторону Замы, где надеялся встретить нумидийского царя.

Остановимся на миг, чтобы узнать, что произошло с остальными помпеянцами. Вергилий, понимая, что окружен и с моря и с суши, а все его сторонники перебиты или бежали, сдался Ребилию. Консидий, находившийся в Тиздре с гарнизоном парфян и гладиаторов, узнав в свою очередь о поражении Сципиона и приближении Домиция, потерял всякую надежду сохранить город и тайно сбежал в сопровождении нескольких парфян, которые по дороге убили его, чтобы забрать имевшиеся при нем деньги.

И наконец, Сципион, бежавший на галере и мечтавший добраться до Испании, долго раскачивался на морских волнах во время бури, пока его не прибило к берегу в порту Гиппон[409], где он сразу же был окружен флотом Ситтия, стоявшим на рейде. Сципион пытался дать бой, но его корабли оказались куда слабее кораблей противника и были потоплены — исчезли в морской пучине вместе со всеми, кто на них находился.

LXXX

Мы заранее поведали об этих событиях, чтобы уже не возвращаться к командующим подразделениями армии Помпея и обратиться к Катону. После того как триста всадников-беглецов, гонимые камнями и палками плебеев проникли в крепость, ограбили самые богатые дома и отказывались уходить до тех пор, пока Катон не заплатил им, в городе начался большой переполох, каждый хотел бежать, полагая, что стены крепости недостаточно надежны, чтобы защитить их. Люди метались по улицам, словно обезумевшие, испуская отчаянные крики. Катон вышел им навстречу и остановил панику. Затем, уже в который раз, повторил, что плохие вести всегда немного преувеличены и, по всей вероятности, несчастье не так уж велико, как о том говорят.

Таким образом ему удалось немного успокоить жителей.

Катон собрал совещание, на котором присутствовали триста важных персон из римлян, проживавших в Утике и занимавшихся там торговыми и денежными делами. Его так и назвали совещанием «Тех трехсот».

Катон пригласил их в храм Юпитера вместе со всеми находившимися в Утике сенаторами и их детьми. Он тоже отправился на это совещание. Жители города все еще пребывали в страхе и неведении, суетились, метались из стороны в сторону, он же, спокойный, уверенный, шел по улицам и держал в руке список, который читал на ходу. Список включал перечень военных ресурсов, машин, оружия, продовольствия и численность войска.

Когда все собрались, Катон обратился к «тем тремстам», похвалил их за преданность и честность, которые они сохранили по отношению к нему, призвал не терять надежды, и более того, поддерживать друг друга и не разбегаться. По мнению Катона, это означало для всех одно — смерть.

— Если останетесь вместе, — говорил он, — Цезарь будет уважать вас больше, а если попросите пощады, он простит вас легче. И все же подумайте, что вам надлежит делать, вы сами хозяева своей судьбы. Подумайте, примите решение, я не стану осуждать никого. Если ваши чувства меняются так же легко, как направление ветра, я сочту это изменение необходимым. Хотите противостоять несчастью, одолеть опасность, защитить свободу? Я воздам вам хвалу, буду восхищаться вашей порядочностью и предложу себя на должность главнокомандующего, чтобы воевать рядом с вами. И только когда вы поймете, как складывается судьба вашей родины — так как родина ваша не Андруметис, не Утика, но Рим, который много раз, благодаря собственным достоинству и славе, преодолевал куда более глубокие пропасти, чем теперь, — у вас останется еще много возможностей для спасения, много возможностей оказаться в безопасности. Важно, чтобы вы боролись против человека, который действует не по своей воле, а под давлением обстоятельств и которого собственные проблемы разрывают и растаскивают одновременно в разные стороны. Испания, взбунтовавшись против Цезаря, перешла на сторону помпеянцев. Сам Рим еще не полностью попал в ярмо, к которому не привыкнет никогда. Он непременно восстанет против рабства, он готов восстать при малейшем изменении. Не убегайте от опасности, напротив, учитесь даже у врага, который, для того чтобы творить все эти несправедливости, сам ежедневно рискует жизнью, который, воюя, никогда не уверен в полной победе. И да будет ваша жизнь счастливой, если станете победителями, и пусть вас ждет самая славная смерть, если вам суждено умереть в бою. И наконец, думайте и молитесь богам, чтобы ваши честность и преданность, которые вы уже доказали, позволили привести к победному исходу все принятые вами решения!

Так говорил Катон. Не только его слова, но и он сам вызывали понимание и уважение слушавших; большинство из них, видя достоинства его души, его человечность и смелость, забыли о сиюминутной опасности и смотрели на Катона, как на человека непобедимого. Таким образом он получил все полномочия.

— Лучше умереть, — говорили они, слушая Катона, — чем спасти свою жизнь, предав такую честную и чистую веру!

Один из «тех трехсот» предложил предоставить свободу рабам, почти все собрание тут же поддержало эту идею. Но Катон был против.

— Такое, — сказал он, — неверно и незаконно. Только если их освободят хозяева, я смогу принять в свою армию любого, кто в состоянии носить оружие.

Тогда поднялись несколько человек и воскликнули:

— Мы предоставляем свободу своим рабам!

— Хорошо, — ответил Катон. — Необходимо узаконить эту декларацию.

Все выступления были записаны.

В то же время Катон получил письма от Юбы и Сципиона. Юба отступил в горы и еще не успел совершить своей фатальной вылазки на Заму. Он хотел узнать, каковы планы Катона.

«Если хочешь покинуть Утику и встретиться со мной, — писал Юба, — то я буду тебя ждать. Если же захочешь там обороняться, то я прибуду со своей армией тебе на помощь».

Сципион стоял на якоре за высоким скалистым мысом невдалеке от У тики и ждал, какое решение примет Катон.

Катон задержал у себя посланцев, доставивших ему письма, пока не узнал о позиции «тех трехсот». Но вскоре собрание разделилось на два лагеря. Сенаторы из Рима, которые любой ценой хотели побыстрее усесться в свои курульные кресла, были полны энтузиазма и готовы на любые жертвы ради достижения этой цели; после речи Катона они освободили своих рабов, и тех тут же призвали на военную службу. Другие — торговцы, спекулянты, занимавшиеся доставкой товаров по морю, или мнившие себя всадниками, чье основное занятие составляла торговля рабами, очень быстро забыли о словах Катона, а если и помнили, то только то, что осело у них в голове после того, как они пропустили эти высказывания через призму своих понятий.

«Они коррумпированы, — пишет Плутарх, — и теряют тепло, едва успев согреться, остывают, как только удаляются от огня.

Таковы были эти люди, разгоряченные присутствием Катона. Пока Катон был там, пока находился у них перед глазами, пока говорил им речи и вдохновлял их, все шло великолепно, но стоило им остаться наедине с собственными мыслями, как страх перед Цезарем изгонял из их душ даже след уважения к Катону, к его порядочности и законопослушанию».

И действительно, вот какие велись разговоры.

— Вообще, кто мы мы такие и кого собираемся ослушаться? Разве не в Цезаре сосредоточена сегодня вся сила Рима? Ни один из нас не является ни Помпеем, ни Сципионом, ни даже Катоном. Мы просто торговцы, у которых нет другой цели, кроме как быть порядочными торговцами. Нам нет места в политике ни сейчас, ни в будущем. Когда другие унижаются перед мерзким ликом террора, и унижаются намного больше, чем следовало бы, почему-то именно мы, жалкие и несчастные, должны, видите ли, выбрать этот момент для того, чтобы бороться за свободу Рима! Это же чистое безрассудство — вести здесь, в Утике, войну против того, от кого сбежали и Катон, и Великий Помпей, оставив в его руках власть над миром! Что нам делать? Мы освободим наших рабов, но кто мы сами, как не несчастные рабы, которым остается лишь та свобода, которую соизволит даровать нам Цезарь. Пора отрезветь! Покончить с этим кошмаром! Пора бы каждому знать свое место. И, пока еще есть возможность, обратиться к милости победителя и попросить его соблаговолить принять нас!

Заметьте, так говорили самые умеренные, остальные же вообще ничего не говорили, а только ждали удобного случая, чтобы захватить сенаторов и сдать их Цезарю. Итак, самые честные из рядов этих достойных торговцев, которые в мирное время считали бы постыдным не уважать законы, сейчас помышляли только о предательстве.

Катон хорошо знал, с кем имеет дело, а потому не хотел, чтобы Юба и Сципион подверглись той же опасности, которая грозила сенаторам и даже ему самому, так как не мог быть уверен, что, если бы Цезарь сильно захотел того, эти люди не предали бы его немедленно. И поэтому он написал Юбе и Сципиону, чтобы они не думали приближаться к Утике.

Тогда Сципион решил идти в Испанию, а Юба — остаться в своей столице. Мы уже знаем, что с ними обоими произошло.

В это время, помимо кавалеристов, которые грабили Утику и получили вознаграждение от Катона и Суллы, в поисках убежища прибыла еще одна довольно многочисленная группа всадников.

Вспомнив про грабеж, Катон закрыл перед ними ворота. Тогда они направили к нему парламентеров. Одни беглецы хотели найти Юбу, другие просились под командование Катона. Парламентеры имели задание посоветоваться с Катоном относительно того, как им быть дальше. Среди беглецов были люди, знавшие, что жители города на стороне Цезаря, и потому опасавшиеся входить в него. Они просили Катона прибыть к ним.

Но Катон находился в ситуации, сходной с той, в которой оказался Данте во Флоренции, когда он, должный отправить кого-нибудь в Венецию, сказал себе: «Если я останусь, кто тогда пойдет? А если пойду, кто тогда останется?»

И Катон поручил Марку Рабирию остаться в городе и не спускать глаз с «тех трехсот». Сам же взял с собой сенаторов, вышел с ними из города и отправился на переговоры. В его отсутствие Марк Рабирий должен был принять списки рабов, объявленных свободными, обращаться с населением мягко, никого не обижать.

Командиры кавалерийской части поджидали Катона с нетерпением. Они прекрасно понимали, что этот человек — их единственная надежда. В свою очередь и он рассчитывал на них.

Катон обратился к ним с настойчивой просьбой выбрать между ним и Юбой, советуя выбрать его; затем, выбирая таким же образом между Римом и Замой, советовал выбрать Рим. Он призвал их сплотиться вокруг сенаторов, которые, если и не являлись материальной силой, то хотя бы выражали силу политическую. Кавалерия могла бы войти вместе с ним в Утику, хорошо укрепленный город, прекрасно снабженный продовольствием и боеприпасами на несколько лет, и уже оттуда противостоять Цезарю, как некогда Марсель, который, хоть и не имел таких преимуществ, а все же устоял.

Со слезами на глазах сенаторы обратились к солдатам с той же просьбой. Командиры отошли, чтобы посоветоваться со своими подчиненными.

В ожидании Катон уселся на небольшой холм вместе с сенаторами. Но не успели они разместиться, как увидели, что к ним направляется галопом всадник. Это был Марк Рабирий, мчавшийся во весь опор сообщить, что «те триста» взбунтовались, спровоцировали недовольство среди горожан, разжигая их страсти.

Этот бунт был смертельно опасен для сенаторов, поэтому они заныли и начали умолять Катона не бросать их на произвол судьбы. В этой страшной буре он был для них единственной путеводной звездой, оставшейся яркой и незапятнанной на небосводе, и каждый заблудший или потерпевший крушение устремлялся к ней.

Катон послал Марка Рабирия обратно в Утику сообщить от его имени «тем тремстам», что они должны непременно дождаться его, прежде чем принять какое-либо решение. Тот отправился.

Между тем вернулись командиры.

— Мы не желаем служить Юбе или становиться нумидийцами, если последуем за Юбой. Более того, мы не боимся Цезаря, пока нами командует Катон! Но нам кажется опасным заточить себя в таком городе, как Утика, с этими так называемыми мирными жителями, чья преданность весьма сомнительна. Пока они ведут себя спокойно и тихо — воины не знали, что сообщил Рабирий, — но как только появится Цезарь, помогут ему в атаке и предадут нас… Если Катон хочет, чтобы мы служили под его началом, то он должен отказаться от Утики и позволить сделать с городом то, что мы хотим, да мы и не скрываем, что собираемся сделать, — прогоним или перебьем всех жителей. Только тогда мы будем чувствовать себя в безопасности в стенах этого города.

Катон понимал, что эти меры оправданы, раз эти люди хотят быть в безопасности, но способ был слишком уж варварским.

Все с тем же бесстрастным выражением лица Катон ответил, что должен посоветоваться с «теми тремястами», и вернулся в город. Но к его возвращению «те триста» сбросили свои маски. Они узнали о настроении горожан и без всяких околичностей объявили, что не будут воевать против Цезаря. Некоторые даже бормотали, что с политической точки зрения было бы правильнее захватить всех сенаторов и держать их под арестом до прихода Цезаря. Но Катон был против, он даже притворился, что не расслышал подобных предложений, а, может, и правда не расслышал, он ведь был туговат на ухо.

В это время ему сообщили, что кавалеристы отступили. Еще одно несчастье. Он боялся, что после ухода кавалерии «те триста» начнут насильственные действия против сенаторов.

Катон немедленно поднялся, не дожидаясь конца переговоров, и верхом на лошади помчался догонять кавалеристов. Они очень обрадовались, вновь увидев его в своих рядах, и посоветовали бежать и спасаться вместе с ними.

Катон отрицательно покачал головой — он принял другое решение. Со слезами на глазах он протянул руку и попросил прийти на помощь сенаторам. Но видя, что они уходят, не вняв его просьбе, дошел до такого отчаяния, что стал хватать лошадей за уздечки, пытаясь развернуть их обратно, в Утику.

Тут некоторым всадникам стало жаль его и они сдались. Катон сумел вырвать у них обещание задержаться еще на день, чтобы обеспечить сенаторам отступление.

В конце концов он привел их в город и попросил одних встать у ворот, а других — в крепости.

Бунтовщики испугались. Они немедленно послали за Катоном, умоляя его прибыть к ним. Но теперь уже сенаторы в свою очередь собрались вокруг него и просили не покидать их, твердя, что если он уйдет, то это будет равносильно предательству с их стороны. Разве можно позволить, чтобы их защитник и покровитель попал в руки этих негодяев и лжецов?

«Действительно, — пишет Плутарх, — в тот момент добродетель Катона была всеми признана и все те, кто нашел убежище в Утике, испытывали к нему любовь, уважение и восхищение, так как никогда в жизни в его поведении не были замечены следы фальши или неискренности».

LXXXI

Вся его отрешенность от какого-либо проявления эмоций, вся его самоотверженность и преданность по отношению к другим, все это объяснялось тем, что Катон уже давно принял для себя решение — умереть. Чем дольше он шел по этой жизни, тем больше накапливалось в его душе горечи и боли, а также жалости к тем, кого он собирался покинуть.

Перед тем как осуществить свой мрачный и страшный план, он решил позаботиться о безопасности помпеянцев, хотя бы тех, кто остался, а затем, исполнив с честью и до конца этот долг, остаться наедине с самим собой и своим поверженным гением, чтобы покончить счеты с жизнью. «Поскольку, — пишет Плутарх, — уже невозможно было долее скрывать это стремление к смерти, хотя он и словом никому не обмолвился об этом».

Он успокоил сенаторов и, чтобы довести до конца принятые на себя обязательства, отправился к «тем тремстам». Они поблагодарили его за доверие, которое он питал к ним, и попросили быть предводителем в осуществлении их плана, заметив, однако, что этот план уже невозможно изменить.

«Те триста» решили отправить своих послов к Цезарю.

— О! — восклицали они. — Разве мы Катоны? В нас всех нет столько самоотверженности, сколько в одном Катоне. Пойми нашу слабость! Приняв решение отправить к Цезарю послов, мы в первую очередь будем просить его о снисхождении по отношению к тебе. Если не примешь нашей просьбы, тогда и мы не примем твоей. Нас же он помилует. Будем сражаться из-за любви к тебе до последнего вздоха!

Может, оттого что он не верил в их обещания, или, возможно, потому что не хотел низвергнуть вместе с собой в пропасть столько людей, Катон похвалил их за эту проявленную ими доброжелательность и посоветовал как можно быстрее отправить людей к Цезарю, чтобы они могли спасти свои жизни.

— Но, — добавил он с грустной улыбкой, но твердым голосом, — лично для меня ничего не просите. Побежденным положено умолять победителей, виноватым — просить прощения. Что касается меня, то я не только всю жизнь был непобежденным, я и сегодня победитель и пребуду им ровно столько, сколько сам захочу, так как у меня перед Цезарем есть одно преимущество — я честен и справедлив. На деле это он пойман и повержен, поскольку его преступные планы, которые он строит против родины, мысли, которые он прежде сам отвергал, сегодня прояснились и всем известны.

«Те триста» только этого и ждали. В ответ на слова Катона они решили немедленно сдаться Цезарю. Срочность была тем более оправдана, что Цезарь уже направлялся к Утике.

— Хорошо! — воскликнул Катон, узнав эту новость. — Хотя бы то хорошо, что Цезарь относится к нам, как к настоящим мужчинам.

Затем, обернувшись к сенаторам, добавил:

— Давайте, друзья, поторапливайтесь. Нельзя попусту тратить время. Вы должны сами позаботиться о своем отступлении, пока кавалеристы в городе.

После этого он приказал запереть все ворота, распределил корабли между беглецами, лично проследил, чтобы все происходило законно и справедливо, предвидя, что могут возникнуть конфликты и столпотворение, обычные в подобных ситуациях, и распорядился бесплатно распределить продовольствие среди бедняков на все время плавания.

Между тем ему сообщили, что появилась небольшая группа солдат из армии Сципиона, которая состояла из двух уцелевших легионов под командованием Марка Октавия. Марк Октавий разбил свой лагерь на расстоянии полулье от Утики и оттуда направил своего человека с предложением разделить власть и командование.

Катон, пожав плечами и ничего не ответив посланцу, обратился к своим друзьям:

— Можно ли удивляться тому, что наше положение столь безнадежно, когда видим, что властолюбие не покидает нас даже на самом краю бездны?

В это время ему доложили о бегстве кавалеристов. Оказывается, перед тем как уйти, они стали грабить горожан и забирали не только деньги, но и многие ценные вещи. Катон немедленно бросился на улицу и торопливо направился туда, где происходили эти грабежи. Дошел до первых мародеров и вырвал награбленное из их рук. Другие, устыдившись своего поведения, сами побросали все и отступили, стыдливо пряча глаза.

После того как сторонники Катона сели на корабли, а кавалерия покинула город, он собрал горожан и попросил их постараться найти взаимопонимание с «теми тремястами» и не нажить себе в это страшное время лишних врагов. Затем вернулся в порт, посмотрел последний раз вслед своим друзьям, которые уже выходили в открытое море, нашел своего сына, который притворился, будто готов сесть на корабль, но в последний момент остался в порту, поздравил его и, вместо того чтобы выбранить, повел домой.

Дома у Катона жили трое его друзей: стоик Аполлонидий, перипатетик, то есть последователь Аристотеля, Деметрий, ну а третьим был молодой человек по имени Статилий, похвалявшийся беспримерной силой духа и считавший, что он всегда останется таким же хладнокровным, как и сам Катон.

Это утверждение ученика философа заставило Катона улыбнуться и сказать друзьям:

— Наша обязанность, друзья, вылечить высокомерие этого молодого человека и привести его к нормальным пропорциям.

Когда Катон вернулся домой, проведя часть ночи в порту Утики, он нашел там Луция Цезаря, родственника Цезаря, который по просьбе «тех трехсот» хотел уговорить Катона попытаться смягчить их участь. Молодой человек пришел к Катону, чтобы оказать ему помощь в сочинении выступления, которое могло бы растрогать Цезаря и принести им всем спасение.

— Что касается тебя, — сказал он Катону, — то можешь на меня положиться, когда я буду умолять его за тебя, то обрету для себя славу, целуя ему руки и обнимая колени.

Но Катон резко оборвал его:

— Если бы я был обязан жизнью Цезарю, то мог бы и сам пойти к нему… Я не хочу быть обязанным тирану за то, над чем он не властен. Он не бог, и каким правом он может даровать жизнь тем, кто от него независим? Это уже решенный вопрос. Теперь, поскольку я отстранился от всеобщего прощения, давай проанализируем вместе, что бы еще ты мог сделать на пользу «тем тремстам».

И он помог Луцию Цезарю сочинить выступление, после чего познакомил его со своими друзьями и сыном.

— Я встречу тебя по возвращении: — спросил молодой человек.

— Наверное, к тому времени я уже уйду, — ответил Катон.

Он проводил его, попрощался и вернулся в дом. Там, как бы занявшись последними приготовлениями, подозвал сына и запретил ему под любым предлогом вмешиваться в политику и бороться за власть.

— Нынешнее положение не позволяет делать что-либо именем Катона. Лучше ничего не делать, чем делать что-то недостойное нашего имени.

К вечеру он сходил в баню. В бане вспомнил о молодом философе Статилии.

— Кстати, дорогой Аполлонидий, — крикнул он, — что-то не видно нашего стоика! Это заставляет меня думать, что он послушался твоего совета и сел на один из кораблей. Хорошо сделал, что сел на корабль, но плохо, что отплыл, не попрощавшись со мной.

— Как же! — отвечал Аполлонидий. — Ничего подобного не произошло, напротив! После нашей беседы он стал еще упрямее и несгибаемее, чем прежде. Утверждал, что останется и поступит точь-в-точь как Катон.

— Посмотрим, что он скажет вечером, — ответил Катон.

Около шести часов вечера Катон вернулся в дом и, как обычно в это время, поужинал в компании друзей. Он принимал пищу, сидя на стуле, согласно данному в Фарсалах обещанию не возлежать никогда, кроме сна.

За столом, кроме его старых друзей, находилось несколько важных магистратов Утики. После ужина подали вина разных сортов. Катон любил побеседовать за кубком доброго вина. Беседа была спокойной и ученой, как обычно в его присутствии.

Обсуждалось множество философских проблем и так, слово за слово, дошли до оценки так называемого парадокса стоиков: милосердный человек является свободным человеком, все злые люди — рабы.

Как и следовало ожидать, перипатетик Деметрий восстал против этой догмы, но тут распалился Катон и яростно отверг его аргументы. И жестким, холодным тоном, даже с некоторой горечью, выдававшей его внутреннее напряжение, высказался вдруг так страстно и с такой уверенностью, что никто более не сомневался: решение его окончательное, и он покончит с собой.

Едва он завершил свой взволнованный монолог — так как к концу говорил только он один, а все окружающие слушали, затаив дыхание, — наступила тишина, от которой повеяло печалью. Катон тут же понял причину и поторопился включить в беседу своих друзей, чтобы они отбросили свое подозрение. Затем, сменив тему разговора и перейдя к текущим событиям, сказал, что обеспокоен судьбой тех, кто сейчас в море, но больше всего опасается за тех, кто отправился по суше вдоль пустыни, по безводной дикой местности.

После того как сотрапезники удалились, он совершил обычную прогулку в сопровождении друзей — послеобеденную прогулку, как он ее называл, затем отдал распоряжения начальникам всех служб. Вошел в свою комнату, обнял сына и каждого друга по очереди, проявляя неожиданную нежность, что еще больше усилило подозрения по поводу того, что должно было случиться с наступлением ночи.

Затем он лег, а перед сном решил почитать диалог Платона о бессмертии души — «Федон». Потом вдруг уставился на стену у изголовья. Глаза его искали меч, который всегда висел там. Меч куда-то исчез. Он позвал раба и спросил, кто взял меч. Раб молчал, Катон продолжал свое чтение. Через некоторое время он поднял глаза, но раба уже не было в комнате.

Он вновь окликнул его, беззлобно и не суетясь:

— Я спросил, где мой меч?

— Да, хозяин, — ответил раб. — Но я не знаю, где он.

— Пусть найдут и принесут сюда, — сказал Катон.

Раб вышел. Прошло довольно много времени, а меч все не возвращали.

Тогда в третий раз, и уже нетерпеливо, позвал он всех своих рабов и друзей и нервно спросил их:

— Я хочу знать, где мой меч, и приказываю немедленно принести его мне!

И так как никто не торопился исполнить его приказ, он ударил кулаком того, кто стоял ближе всех к нему, с такой силой, что несчастный выбежал из спальни с окровавленным лицом.

А Катон уже кричал во весь голос:

— Проклятие на головы моих рабов и моего сына, они хотят выдать меня врагам живым!

На эти крики явился в спальню его сын в сопровождении философа. Сын бросился к ногам Катона с криком:

— Отец! Во имя богов, дорогой отец! Во имя Рима, прошу, не убивай себя!

Но Катон оттолкнул его, приподнялся и сказал с ледяным выражением:

— Когда и где подавал я пример безумства и бесконтрольности? Почему, если я принял неверное решение, никто не может доказать, в чем моя ошибка? Почему, если мое решение справедливо, мне должны мешать выполнить его и у меня отбирают оружие? Почему тогда не прикажешь ты связать своего отца, о жестокосердное дитя?.. Почему не прикажешь ты связать ему руки за спиной, чтобы, когда придет Цезарь, отец твой был не в силах защитить себя? Мне достаточно задержать дыхание и задохнуться или разбить голову о стену!

Услышав такие слова от отца, юноша не мог сдержать слез и, опасаясь, что отец осудит его за эту слабость, выбежал из комнаты, рыдая. Остальные вышли следом за ним.

Только Деметрий и Аполлонидий остались с Катоном.

— И вы хотите удержать меня в этой жизни, меня, человека в таком возрасте… Остались подле меня, чтобы удержать? Охранять меня? Или же пришли, чтобы высказать кучу красивых аргументов, доказать мне, что, не имея другого выхода, для Катона честнее будет принять спасение от Цезаря? Ну давайте же, давайте, говорите! Убедите меня, что эта красивая фраза верна! Слушаю вас и прошу: сделайте так, чтобы я изменил свое решение, ничего другого я не прошу. Сделайте ненавистными мне те принципы, с которыми я прожил всю жизнь, чтобы, став мудрее, примкнуть затем к Цезарю! Я до сих пор не принял ни одного решения, ни одного! Но раз приняв его, мне кажется, я сам себе хозяин и волен привести его в исполнение. И все равно хочу с вами посоветоваться. Говорите, слушаю вас! Говорите и ничего не бойтесь. Скажите моему сыну, пусть он никогда не стремится достичь насилием того, чего можно достичь убеждением.

Деметрий и Аполлонидий поняли, что любой их ответ не в состоянии переубедить Катона. Они вышли из комнаты, плача, и послали ему меч с мальчиком, несомненно, с двойной целью: думая, что молодость во всей красе обезоружит Катона и он не сможет обратиться к ребенку с просьбой убить его.

Мальчик принес меч, не подозревая, что несет смерть, и отдал Катону столь желанное оружие. Катон взял меч, вытащил из ножен, надавил указательным пальцем на острие, погладил по лезвию и, найдя его достаточно острым, тихо сказал:

— Теперь я хозяин своей судьбы…

Затем сказал мальчику, что тот может идти, положил меч рядом и продолжил чтение.

Говорят, он перечитал Платона дважды от начала до конца, после чего так крепко заснул, что охранники, стоя за дверями спальни, слышали его громкий храп.

Около полуночи он проснулся и позвал двух вольноотпущенников — Клеанфа, своего врача, и Бута, доверенное лицо и советника по политическим проблемам. Бута он отправил в порт, чтобы убедиться, что все отплыли, и чтобы тот сообщил ему подробности, а также состояние погоды.

После ухода Бута он показал врачу опухшую от нанесенного рабу удара руку и попросил перевязать ее. Клеанф подчинился, затем, сделав повязку, побежал по всему дому рассказать о случившемся и успокоить всех.

— Если и вправду хочет умереть, то зачем было вызывать меня и просить перевязать руку?

Между тем вернулся Бут. Еще у входа его остановили — сообщить эту радостную новость. И Бут поверил, как и все, что на этот счет можно не опасаться. И спокойно вошел к Катону.

— Ах! — сказал ему тот. — Я ожидал тебя с таким нетерпением!

— Вот я и пришел, — ответил Бут.

— Был в порту? Все узнал?

— Да.

— Ну так что?

— Все хорошо. Все отплыли. Все, кроме Красса, которого задержали кое-какие дела, но скоро и он сядет на корабль.

— Как погода?

— Дует сильный ветер, море волнуется, почти настоящая буря.

— Бедняги… — пробормотал Катон, думая о тех, кто в море. Затем через некоторое время добавил, обернувшись к Буту… — Ступай в порт, посмотри, может, еще кто остался и нуждается в помощи. И сообщи мне.

Бут вышел.

Ближе к рассвету, в час первых петухов Катон ненадолго задремал. Он ждал возвращения Бута. Бут вернулся и доложил, что в порту все спокойно.

Тогда Катон приказал ему удалиться и закрыть за собой дверь комнаты, а сам лег спать — он вставал, чтобы принять Бута.

Но тут же, как только закрылась дверь за Бутом, Катон вытащил меч и вонзил его себе в живот чуть ниже ребер. Однако опухшая рука ослабила удар, и смерть наступила не сразу.

Ожидая смерть, которая никак не приходила, и страдая от страшной боли, Катон упал и при падении опрокинул стоявший рядом столик для начертания геометрических фигур.

От этого шума рабы, дежурившие возле двери, встрепенулись и подняли тревогу. Сын и друзья Катона ворвались в спальню.

Они нашли Катона лежащим на полу, с вывалившимися внутренностями, в луже крови. Но он был еще жив и глаза его широко раскрыты. Срочно послали за Клеантом. Катона тем временем уложили на постель.

Клеант осмотрел рану: выглядела она ужасно, но внутренности не были задеты, и врач дал понять, что есть еще надежда на спасение. Он вправил внутренности и зашил рану.

Пока все это происходило, Катон лежал без сознания. Но вот он очнулся и, по мере того как сознание возвращалось к нему, начал понимать, что с ним произошло. Разъяренный тем, что остался жив, он прогнал врача, разорвал швы, разбередил рану и в страшных мучениях испустил дух.

Весть о его смерти распространилась с молниеносной быстротой. Быстрее, чем об этом успели узнать все близкие, «те триста», разбуженные среди ночи, примчались к его дому. Скоро все жители Утики собрались там.

Отовсюду слышались недовольные крики, возбужденные разговоры. Все в один голос называли Катона благодетелем, спасителем, единственно свободным и непобежденным человеком, и все это тогда, когда уже было известно, что Цезарь находился всего в нескольких милях от города. Но ни желание угодить победителю, ни желание вести с ним переговоры не смогли преуменьшить то благоговейное почтение, которое все испытывали к Катону. Они набросили на его тело свои самые дорогие одежды и устроили самые грандиозные похороны, а так как сжечь тело на костре и собрать пепел времени не было, то похоронили его на берегу моря — в том месте, где во времена Плутарха еще можно было видеть статую Катона с мечом в руке. И только после похорон жители позаботились о своем спасении и спасении города.

Катон умер в сорок восемь лет.

Известие о том, что Цезарь уже на подходе, оказалось правдой. Узнав, что Катон с сыном находятся в Утике и, по всей вероятности, не собираются покидать город, Цезарь подумал, что эти ярые адепты стоического учения имеют свой план, о котором он не знал, к тому же он испытывал к Катону большое почтение. Цезарь приказал идти на Утику как можно быстрее. Именно в этот момент ему сообщили о смерти Катона и подробности того, как он ушел из жизни.

Цезарь выслушал рассказ с явной болью в сердце, а когда рассказчик закончил, воскликнул:

— О, Катон, мне ненавистна твоя смерть! Ибо тебе было ненавистно принять от меня спасение!

У Катона остались сын и дочь. Сына мы уже видели, он сыграл свою роль в этой драме. И эта роль, и искренние его переживания по поводу смерти отца, должны были, по всей видимости, обратить к нему сердца людей и заставить их проникнуться симпатией к несчастному юноше, который обречен был носить столь знаменитую фамилию.

Современные историки обвиняют его в увлечении, в котором никак нельзя было упрекнуть отца: он слишком любил женщин. В подтверждение этого обвинения они напоминают о длительном пребывании юноши в Кападокии у царя Марфадата, его друга. У этого царя была очень красивая жена по имени Психея, что означает «душа», поэтому о юном Катоне и Марфадате говорили: «Марфадат и Порций — два друга, одна душа». Или еще: «Порции Катон, знатный и благородный, у него царская душа».

Естественно, люди были чересчур строги к юноше из-за несгибаемости его отца. Но смерть Катона стерла это незначительное пятнышко, лежавшее на сыне. Можно только сожалеть, что мы не смогли отыскать таковое в биографии самого Катона.

При Филиппах[410] младший Катон воевал рядом с Брутом и Кассием против Октавия и Антония. Видя, что армия дрогнула, он не захотел ни бежать, ни прятаться, а бросил вызов победителям и, собрав часть солдат, устремился на врага и пал с мечом в руках, что заставило Антония и Октавия говорить о нем как об отважном воине.

Известно, что сталось и с дочерью Катона: Порция вышла замуж за Брута, она ранила себя кинжалом, чтобы доказать мужу свою стойкость и выведать у него секрет. Она также участвовала в заговоре и, узнав, что битва при Филиппах проиграна, а муж ее погиб, покончила с собой.

Статилий, который поклялся последовать примеру Катона, взял его меч и хотел напороться на него, но ему помешали. Позже он погиб при Филиппах вместе с сыном Катона.

LXXXII

Остановимся на миг на самоубийстве Катона, которое вызывает такое восхищение у наших профессоров истории и которое мы, намеренно упростив, считаем всего лишь проявлением гордыни и надменным заблуждением.

Самоубийство Катона, как ни печально, не было столь уж необходимым, да и не могло быть, поскольку самоубийства никогда не являются необходимостью. Катон покончил с собой от злости, скорее даже от брезгливости.

Беглец, прибывший к воротам Утики и захотевший знать, как он, Марк Октавий, поделит власть с Катоном, стал, полагаю, последней каплей яда, переполнившей чашу. Правда, в Греции все было потеряно, в Азии и Африке тоже, но это можно было исправить в Испании. Испания была помпеевской: она приютила и защитила двух сыновей Помпея и остатки войска после сражения при Тапсе. И кто знает, окажись Катон в Мунде, где сражался Цезарь, — как он сам скажет чуть позже, не за победу, а за жизнь, — кто знает, что случилось бы с Цезарем…

В то время, когда Катон покончил счеты с жизнью, тринадцать легионов в Испании выбивали на своих щитах имя Помпея.

Поговорим же о столь занимательной проблеме, как самоубийство у римлян. Даже такие выдающиеся личности, как Юба, Петрей, Метелл и, наконец, сам Катон, пошли по этому пути. Катон узаконил его в том смысле, в каком непреклонный и принципиальный человек импонирует всем любым своим поступком.

Сто лет спустя самоубийство станет одной из напастей Рима и избавит правителей от найма палачей. Следует также отметить, что самоубийство тела приводит к самоубийству души. Христианская религия, которая, к счастью, избавила людей от благоговения перед этим актом Катона, открыла путь к большему утешению, нежели самоубийство. Дойдя до высшей степени несчастья, человек постригался в монахи: это было почти равносильно тому, чтобы вскрыть себе вены, удавиться или разбить голову о стену, однако при этом не умирали. Поговаривают, что если бы не было монастырей, господин де Ранее, найдя мертвой госпожу де Монтбазон, непременно повесился бы или выбросился в окно вместо того, чтобы сломя голову нырнуть в пропасть под названием монастырь.

Плиний, которого называют Старшим, хотя он умер не таким уж старым, — родился в Вероне в 23 году нашей эры, а умер в Помпее в 79 году, во время извержения вулкана Везувий, в возрасте 56 лет — итак, Плиний по прозвищу Старший достаточно ясно показал, что же такое самоубийство, это дитя рока.

«Человек — это подлый, жестокий и тщеславный зверь, для которого запаха неудачно затушенной лампы достаточно, чтобы убить себе подобного в утробе матери своей. Брошенный голым на землю, словно омытый стонами и плачем, он в качестве одной из привилегий своих имеет слезы. Смех же дается ему не раньше, чем ему исполнится сорок дней. Он не чувствует, что живет, если не страдает, и его единственное преступление состоит в том, что он родился. Из всех животных только у него одного нет больше никакого инстинкта, кроме плача. Только ему ведомы амбиции, предрассудки, волнения и похороны, забота о том, что случится после него. Нет другого зверя, жизнь которого держалась бы на таком тонком волоске, никому не ведомы более жгучие желания, жуткий страх или безумные обиды; самая малая его боль не может компенсироваться самой что ни на есть огромной радостью. И без того короткая его жизнь еще более сокращается сном, который поглощает ее почти наполовину; ночью, которая без сна превращается в сплошное мучение; детством, когда он живет не думая; старостью, когда живет только для того, чтобы страдать; страхом, болями, увечьем. И все же столь короткое время жизни является самым великим даром природы. Несмотря на все муки, человек, сотворенный таким образом, хотел бы жить дольше; стремление к бессмертию терзает его; он верит в душу, в другую жизнь, ждет манны небесной, беспокоится о себе подобных. Детский сон!.. Даже если бы он смог пережить самого себя, он все равно не успокоился бы. Тогда у него отобрали бы самый драгоценный дар жизни — смерть, быструю желанную смерть, более того, она стала бы еще ужасней, так как вела бы к еще большим страданиям. Лишенные высшего счастья не родиться вообще, мы не имели бы единственного данного нам утешения — вернуться в небытие. Но нет, человек возвращается туда, откуда пришел, после смерти он становится тем, кем был до своего рождения».

Знаете ли вы, что может повергнуть вас глубже в отчаяние и более всего склонить к самоубийству, чем эта ужасная мораль о небытии? Как далеки от этого все утешения христианской религии, обещающей нам другую жизнь! Как далеки и все осуждения самоубийства, сконцентрированные в одном стихе Шекспира: «Это единственное непростительное преступление, в котором отсутствуют угрызения совести».

Плиний затем добавляет:

«Смерть — это один из богов, к которому мы чаще всего взываем».

И действительно, этот культ стал почти универсальным. У самоубийц постоянно на устах имена Катона и Брута, и к этим столпам адамантовым они прикрепляют врата, запирают их на засов, врата, ведущие в бездонную пропасть, которую посетил Вергилий за сорок лет до нашей эры и которую посетит Данте тысячу девятьсот лет спустя.

В античности в смерти находили некое пагубное сладострастие, заставлявшее с легкостью расставаться с жизнью, в которой не могли больше найти страсть и радость.

Взгляните на всесильных царей: чем они все занимаются, за редким исключением? Безостановочно углубляют пропасть безудержной развращенности, в которую падают. Пока Гелиогабал[411] готовил к самоубийству свое тело, приказывая сплести шнурок из пурпурного шелка, на котором он повесится, вымостить порфиром[412] двор, чтобы разбить о него голову, выскоблить изумруд, чтобы заложить внутрь яд, он убивал свою душу, погрязнув в разврате и крови.

Как мы можем принять это жуткое заключение Плиния, а римляне приняли его, что смерть — это наивысшее благо, а жизнь — наивысшее страдание? Зачем тогда жить, когда так легко умереть?

По Плинию, самоубийство — это утешение римлян: «Сколь несчастны эти бессмертные боги, не могущие противопоставить беде наивысшее благо, коим обладает человек».

Ах! Насколько иначе думает «лебедь из Мантуи», сладкоголосый Вергилий: «Счастлив тот, кто смог познать источник вещей и бросить вызов, попирая ногами беспокойного ненасытного Ахеронта![413]» Затем, видя на том свете самоубийц, а видит он их жестоко наказанными, высказывает желание, «чтобы и смерть не избавила их от мук и треволнений земных».

О каких же еще самоубийцах хотел сказать Вергилий, как не о Катоне и Бруте?

Во времена царей самоубийство стало избавлением от всех страданий, универсальным средством от всякой боли, утешением для бедных, местью ссыльного или сытого по горло. Это побег души из-под стражи, это лекарство от пресыщения для богатых.

У простого человека нет хлеба. Что делать? Читайте у Горация: он окутывает голову рваной тогой и бросается в Тибр с моста Фабриция.

Гладиатор в цирке считает, что смерть может наступить слишком поздно, и что же он делает? Читайте у Сенеки[414]: он засовывает голову под обод телеги, которой управляет, и колесо, вращаясь, ломает ему позвоночник.

Бывает так, что добровольная смерть является демонстрацией протеста по отношению к власть имущим. Достойны восхищения те оскорбленные и оболганные, кто решил не отдавать свое тело на поругание таким злодеям, как Тиберий[415] или Нерон.

Кремуций Корд[416], осужденный Тиберием, добровольно идет на голодную смерть, и публика безумно радуется, когда видит волков, впустую щелкающих зубами, которыми они должны были растерзать его.

Петроний[417], вынужденный Нероном пойти на самоубийство, в бане вскрыл себе вены во время беседы с друзьями, но, вспомнив о прекрасном сосуде из плавикового шпата, который может достаться Нерону, если он не позаботится о том, чтобы этого не произошло, заставляет перебинтовать себе руки и ноги, велит принести этот сосуд и разбить у него на глазах, а затем срывает повязки и умирает, счастливый тем, что смог хоть такой малостью отомстить тирану.

Даже пресыщенный человек пытается найти в смерти облегчение от скуки: «Fastidiose mori», — говорил Сенека.

Именно Сенеку необходимо изучать, если хотите побольше знать о предмете нашего разговора, тема эта безгранична. Говорят, что и он однажды попробовал, что это за страсть — самоубийство.

По словам Сенеки, существует странная мания небытия, некая фантазия, навязчивая идея смерти, безудержная тяга к самоубийству, от которой не в силах избавиться ни трусы, когда их это коснулось, ни даже храбрецы. Одни убивают себя из-за безразличия к жизни, другие — потому что она им надоела, третьи просто устали делать ежедневно одно и то же, и нет сил начать сегодня то, что делал вчера, а завтра прожить сегодняшнюю жизнь.

Действительно, разве не стоит в конце концов попробовать остановить это монотонное существование?

Просыпаешься, переворачиваешься, чтобы тебе было то прохладнее, то теплее, — ничего из этого не получается, то же самое колесо крутится безостановочно, и все начинается сначала. Ночь следует за днем, осень сменяет лето, весна — зиму; постоянно одно и то же, все проходит, чтобы повториться вновь, ничего нового под Солнцем!

Таким образом, самоубийство стало несчастным случаем жизни, предумышленным несчастным случаем, обычным несчастным случаем, о котором ведут пересуды, о котором люди думают, который рекомендуют.

Кому-то пришла в голову мысль покончить с собой, но он не уверен. Он зовет друзей, спрашивает их, и все зависит от распределения голосов. Большинство, как правило, за!

— Невозможно! — скажете вы. — Как можно дойти до такого морального падения?

Пример? А пример нам тоже подсказывает Сенека.

«Тулию Марцеллию, изнуренному продолжительной и неизлечимой болезнью, пришла в голову мысль покончить с собой. Он позвал к себе несколько друзей. Одни, робкие и скромные, дали ему совет, какой дали бы себе, другие — типичные подхалимы, посоветовали то, что, по их мнению, пожелал бы услышать Марцеллий.

Но один стоик, наш друг, человек из высшего общества, храбрец, заговорил с ним совсем по-другому:

— Марцеллий, не мучай себя! Разве проблема столь уж неразрешима? Разве жизнь — это такое большое благо? И рабы, и звери тоже живут. Самая большая проблема — умереть со знанием дела и с достоинством. Разве не пожил ты достаточно? Разве еда, сон и приятные ощущения не одни и те же все время? Почему бы человеку не захотеть умереть не только сознательно, не только от отчаяния, усталости и страдания, но и просто потому, что ему все опротивело?»

Что вы скажете, дорогие читатели, об этом человеке из высшего общества, об этом храбреце, об этом «друге» Тулия Марцеллия?

Подождите, это еще не все, философия на этом не останавливается. Рабы не решались выполнить решение, принятое их господином. Этот человек придавал им бодрости, подталкивая, направляя.

— Хорошо! — говорил он. — Ну чего вы боитесь? Раб не должен бояться, когда господин его хочет умереть, но предупреждаю: одинаково преступно и убивать своего хозяина, и мешать ему покончить с собой.

Вы думаете, что Сенека приводит нам какой-то исключительный случай? Ничего подобного. Тетушка Либона советует своему сыну покончить с собой; мать Мессалины дает дочери тот же совет; Аттик заранее предупреждает о своей смерти; оратор Альбуций Силий обращается к народу и объясняет причины, заставляющие его свести счеты с жизнью; Кокцей Нерва[418] кончает с собой, несмотря на все сопротивление Тиберия.

«Это очевидно, — говорит Монтескье[419], — что люди стали менее свободными и менее отважными с тех пор, как не могут избавиться от любого образа жизни с помощью самоубийства».

Правда, в своей работе «Рассуждения о причинах величия и упадка римлян» Монтескье, кажется, тоскует о гладиаторских боях.

Вот, послушайте сами:

«С установлением христианства бои стали реже. Константин[420] запретил их. Затем их полностью запретил Гонорий[421]. Римляне не сохранили в своих спектаклях ничего, кроме того, что может преуменьшить храбрость или послужить наслаждению».

И все же эти философы вышли из греческой школы, а известно, что греки запрещали самоубийство.

«Пифагор, — пишет Цицерон в своей работе «De Senectute» («О старости»), — запрещает нам покидать порт без приказа полководца, то есть бога».

Но чуть позже мы увидим бедного Цицерона, который прожил свою жизнь не так уж блестяще, не отличался храбростью, а умер не так уж скверно.

Платон, которого читал Катон перед смертью, в своей работе «Федон» того же мнения, что и Пифагор.

Брут, именно Брут, который покончил с собой, долгое время оценивает смерть Катона как недостойную, как проявление неуважения к богам. И тем не менее, потерпев поражение при Филиппах, он последует фатальному примеру Катона.

Итак, кровь, что лилась рекой и наводняла Рим на протяжении трех столетий, — вся эта кровь исходит от Катона.

А теперь, кто хочет, пусть восхищается Катоном и дальше.

LXXXIII

Старая Республика умерла вместе с Катоном — Цезарь поймал ее последний вздох. Он мог бы сразу двинуться вслед за помпеянцами в Испанию. Но счел, что ему необходимо быть в Риме. Он отметил свое прибытие одним из самых великолепных выступлений — говорил о своей победе, как человек, который словно просит за это прощения. Он сказал, что захватил так много земель в покоренных им странах, что римский народ отныне будет получать ежегодно двести аттических медимнов[422] зерна и три миллиона ливров оливкового масла.

Триумф Цезаря был одновременно и страшен, и величествен. Он привез с собой из Галлии Верцингеторикса, которого мы запомнили в тот момент, когда он бросил свое оружие к ногам Цезаря, а затем встал на колени перед креслом, на котором восседал, император. Он привез из Египта Арсиною, младшую сестру Клеопатры, которую мы видели убегавшей из дворца в сопровождении Ганимеда. Он привез также из Африки сына царя Юбы.

С последним вообще произошла странная и одновременно счастливая история. Он, прирожденный нумидиец и варвар, превратился благодаря этому несчастью в одного из самых ученых греческих писателей-историков.

Цезарь праздновал свой триумф над Галлией, Понтом, Египтом и Африкой. О Фарсалах не упоминалось ни слова.

Празднества длились четыре дня, на четвертый день Цезарь вышел с загримированным лицом, чтобы скрыть усталость, на голове у него красовался венок из цветов, на ногах — красные сандалии. Он открыл храм в честь Венеры-прародительницы и площадь, названную в его часть Форумом Юлия. Затем народ двинулся за ним к дому в сопровождении сорока слонов, захваченных у Сципиона. Все люди несли зажженные факелы.

После триумфа посыпались дары.

Цезарь дал каждому гражданину по шесть четвериков пшеницы и триста сестерциев, каждый солдат получил по двадцать тысяч сестерциев. Затем все солдаты и граждане были приглашены на грандиозный пир. Было установлено двадцать две тысячи столов, за каждым — три ложа, а на одном ложе умещалось по пятнадцать человек. Таким образом, всего гостей было триста тысяч человек.

После того как толпа насытилась вином и мясом, последовало угощение зрелищами. Цезарь приказал построить амфитеатр и провести там охоты. На одной из этих охот впервые увидели жирафа — животное, которое древние считали сказочным. Да и наши современники не верили в его существование до тех пор, пока Левайян[423] не привез один экземпляр с Оранжевой реки.

Были устроены гладиаторские бои, сражения пленных между собой, бои между пехотинцами и кавалерией, бои с участием слонов, затем грандиозное морское сражение на Марсовом поле, превращенном в искусственный водоем. После этого разыгралось сражение между сыновьями всадников. Всадники спустились в цирк и дрались с гладиаторами; сын одного претора изображал мормиллона[424]. И конечно же, во всех этих боях было много жертв. Нужно же было показать римлянам, которые не смогли принять участия в настоящих сражениях при Фарсалах и Тапсе, хотя бы в общих чертах, чем были на деле эти грандиозные побоища.

И над всем этим — над улицами, площадями, над навмахией[425] и амфитеатром были впервые установлены vellarium — специальные навесы для защиты зрителей от солнечных лучей. Цезарь позаимствовал это у азиатских народов. Но, странное дело, вместо того чтобы быть благодарным за невероятное количество золота, истраченного на отражение солнечных лучей, народ кричал во всеуслышание: «Он добыл это золото с жестокостью, а тратит неразумно». Даже солдаты возмущались, но это возмущение длилось до тех пор, пока среди них не появлялся сам Цезарь, пока он лично не схватил одного возмутителя и не приказал тут же, на месте, убить его.

Цезарь присутствовал на всех представлениях, даже на театрализованных фарс-комедиях. Более того, в Риме проживал некий старый всадник, поэт-мимограф Лаберий[426], писавший пьесы. Цезарь заставил его самого сыграть роль в одной из пьес. Бедный старик написал несколько стихов, адресованных народу, чтобы как-то объяснить свое появление на сцене и медлительность своих движений.

«Ой, тяжко мне, — говорил он, — тяжко мне, кого вытолкнули сюда почитай что в последний день жизни! После шестидесяти лет тягот и испытаний, после того как вышел из дома всадником, возвращаюсь мимом! Ах! Я прожил на один день дольше положенного!»

Именно этого возвращения Цезаря в Рим оказалось достаточно, чтобы каждый заумный писатель-историк стал связывать его с началом императорской эры. Вместе с возвращением Цезаря началось и наводнение Рима варварами.

Еще в начале гражданской войны, считая, что этих врагов трудно победить, а также полагая, что они честны и верны, а потому неплохо бы иметь их в союзниках, Цезарь предоставил право гражданства всем галлам, рожденным между Альпами и Эриданом — так раньше называлась река По. После Фарсал и Тапса он, в знак признательности, открыл им дорогу в Сенат. Коллегами Цицерона стали центурионы, солдаты и даже вольноотпущенники.

Тогда-то и были вывешены на стенах римских домов следующие рекомендательные надписи: «Просят публику не показывать новым сенаторам дорогу в Сенат».

Пели, помимо всяких непристойных стишков о Никомеде и «лысом победителе», стихи, в которых были такие слова:

Галлов Цезарь вел в триумфе.

Галлов Цезарь ввел в Сенат.

Сняв штаны, они надели

Тогу с пурпурною каймой.

Конечно же, не без цели поступал так Цезарь — он хотел заполучить все почести и безграничную власть, кроме того, он знал, что такой Сенат не откажет ему ни в чем.

И действительно, проголосовали под всеобщие аплодисменты — как сказали бы об этом сегодня — за его полномочия судить помпеянцев; за право войны и мира; за право распределять провинции между преторами, исключая «популярные» провинции; за его власть трибуна и диктатуру; за его титулы — pater patriae (отца отечества) и освободителя.

Его сыновья — помимо Цезариона, чье происхождение ставилось под сомнение, у него не было других сыновей — его сыновья должны были быть провозглашены императорами. Над статуей, изображающей Терру, воздвигли его статую с надписью «Полубог». И наконец, «лысый развратник», человек, победивший галлов, но которого «победил Никомед», объявлялся реформатором нравов, хотя не прошло и года с тех пор, как он приютил под крышей семейного дома рядом с Кальпурнией, своей женой, красавицу Клеопатру и ее подростка-мужа, а также сына, которого показывали публично и публично именовали Цезарионом! А Гельвий Цинна, народный трибун, подготовил законопроект, который мог бы позволить Цезарю брать в жены сколько угодно и каких угодно женщин для рождения наследников!

Но и это еще не все: изменения произошли в материальной сфере, политике, умонастроениях людей. Незыблемый Померий отступил не перед декретом Сената, а перед волей одного человека. Календарь того времени был в таком беспорядке, что не соответствовал правильному делению времени на дни и месяцы, — они просто следовали друг за другом, и произошло сильное смещение. Цезарь, посоветовавшись с египетскими учеными, устранил эти погрешности и установил год в 365 дней, создав таким образом свой календарь.

Сама природа — и та была побеждена: жираф из Абиссинии и слон из Индии боролись не на жизнь, а на смерть в римском цирке, этом передвижном «живом» лесу. Корабли сражались на суше, и римляне нисколько не удивились бы, увидев однажды оленя, несущегося по воздуху.

«Кто может противоречить, — говорит Мишле, — тому, кому природа и люди ни в чем не отказывали, кто сам никому ни в чем не отказывал? Приходите все добровольно декламировать, сражаться, петь, умирать в этой вакханалии рода человеческого, которая кружится вихрем вокруг подкрашенного лика империи. Жизнь, смерть — все едино. Гладиатору есть чем утешиться, разглядывая зрителей. Верцингеторикс, царь галлов, был убит тем же вечером после триумфа. И сколько из них еще умрут, из тех, кто здесь пребывает: Разве не видите вы рядом с Цезарем грациозную гадюку Нила? Ее муж одиннадцати лет, которого убьют по ее приказу, разве он не такой же Верцингеторикс, только принадлежащий ей? Разве вы не видите по другую сторону от диктатора помертвевшее лицо Кассия и узкий череп Брута? Оба они так бледны в своих белых тогах, отделанных красной, как кровь, каймой…»

Но среди всех этих праздников и триумфов Цезарь вспоминает, что Испания восстала — легаты зовут его туда с нетерпением. Подождите! Цезарь занят еще одним делом — переписью граждан. По последней переписи в Республике насчитывалось триста двадцать тысяч граждан, перепись же Цезаря выявила всего лишь сто пятьдесят тысяч; сто семьдесят тысяч погибли в гражданских войнах и других катаклизмах, обрушившихся на Италию и ее провинции.

После завершения переписи Цезарь покинул Рим, чтобы закончить гражданскую войну, считая, что она унесла и так слишком много жизней. Через двадцать семь дней он уже прибыл в Кордубу. За эти двадцать семь дней он написал поэму, которую так и назвал: «Путь».

Еще во время своего пребывания в Риме он немного развлекся, отвечая на восхваления Цицерона в адрес Катона, написав памфлет под названием «Антикатон». Мы уже несколько раз имели возможность цитировать этот памфлет: примерное время его написания — между африканской кампанией и войной в Испании. Еще раньше, во время путешествия через Альпы, он посвятил Цицерону два сборника по грамматике и орфографии.

У Цезаря были свои секретные связи в Кордубе, где властвовал Сект, самый младший из сыновей Помпея. Второй его сын, Гней, осаждал Улию.

Как только Цезарь прибыл, к нему тотчас же стали приходить люди, они говорили, что он прямо сейчас может завладеть Испанией, пока там еще не знают о его появлении.

Тогда он отправил курьеров в лагерь к Квинту Педию и Фабию Максиму, двум своим легатам в этой провинции, прося, чтобы они прислали ему всадников, набранных в армию именно из этих мест. Но они уже сами нашли возможность сообщить жителям Улии, которые были на стороне Цезаря, что император находится там. Не успели появиться посланцы из города Кордубы, как за ними прибыли и гонцы из Улии. Они прошли через лагерь Гнея Помпея незамеченными и предстали перед Цезарем с просьбой побыстрее помочь им как своим верным союзникам.

Цезарь отправил шесть когорт, а также равное количество всадников и пехоты и доверил командование этой армией Юнию Пахейскому, опытному испанскому командиру, хорошо знавшему эти места.

Чтобы проникнуть в лагерь помпеянцев, Юний выбрал момент, когда разыгралась такая сильная буря, что нельзя было распознать, где свои, а где враги, даже на расстоянии пяти метров. Он построил своих людей по двое, чтобы занимали меньше места, и начал проникновение во вражеский лагерь, но тут часовой окликнул их.

— Кто там! Стой!

— Тихо! — ответил Юний. — Свои. Отряд друзей, мы пытаемся пробраться в город и внезапно захватить его.

Ничего не заподозрившие караульные пропустили Юния Пахейского, и он со своими людьми беспрепятственно прошел через весь лагерь. Добравшись до крепостных ворот Улии, они подали ранее обусловленный сигнал. Тогда часть гарнизона перешла на их сторону, и, став таким образом сильнее, они атаковали лагерь, оставив в арьергарде сильную группировку на тот случай, если придется отступать. Это неожиданный бросок так сильно перепугал всех, что Гней, еще не знавший о прибытии Цезаря, в течение нескольких минут думал, что все уже потеряно.

В свою очередь Цезарь с целью заставить Гнея снять осаду Улии двинулся на Кордубу, усадив за спиной каждого кавалериста по одному пехотинцу. Помпеянцы, подумав, что имеют дело лишь с кавалерией, вышли им навстречу, готовясь легко отразить атаку, но, когда противники оказались на расстоянии полета стрелы друг от друга, пехотинцы соскочили с лошадей, и тут людей Цезаря оказалось вдвое больше.

Кавалеристы и пехотинцы набросились на помпеянцев и немедленно окружили их, и из нескольких тысяч, что вышли из лагеря, лишь считанным сотням чудом удалось вырваться. Вернувшиеся и сообщили о прибытии Цезаря — они твердили, что именно он разгромил их.

Секст Помпей тут же отправил курьера к своему брату с просьбой снять осаду крепости Улия и соединить свои силы прежде, чем Цезарь начнет штурм Кордубы. Гней встретился с братом, затаив на него злобу. Ведь через несколько дней он мог бы взять Улию.

В конце концов после нескольких столкновений с противником Цезарю удалось разбить свой лагерь на равнине близ города Мунда[427]. И он начал готовиться к его штурму, а также к сражению с Гнеем, если бы тот пожелал принять бой.

Около полуночи разведчики Цезаря сообщили, будто Помпей готов вступить в бой. Цезарь приказал развернуть красный флаг. Несмотря на преимущества боевой позиции помпеянцев, армию Цезаря это сообщение сильно обрадовало.

Помпеянцы рассредоточились на холме, они занимали также и Мунду. Между ними и войском Цезаря находилось ровное поле в пять четвертей лье. Его пересекала речушка — это еще более укрепляло позицию помпеянцев, поскольку вода, выйдя из берегов во время разлива, образовала на правом берегу большое болото.

Когда в первые утренние часы Цезарь заметил врага, уже выстроившегося в боевом порядке, он решил, что его кавалерия выйдет на поле, где она имела бы возможность использовать все преимущества открытого пространства.

Погода стояла великолепная, прекрасная погода для сражения. Римская армия была счастлива, что будет сражаться, хотя в сердце каждого воина вкрадывалось сомнение и даже страх при мысли, что это сражение может стать последним.

Цезарь продвинул войска до половины расстояния, отделявшего его от неприятеля. Он ожидал, что враг сделает то же самое, но Гней не захотел удаляться от крепостных стен более чем на четверть лье, чтобы в случае необходимости можно было найти там укрытие.

Цезарь убыстрил марш и дошел до реки. Противник мог бы попытаться помешать ему переправиться, но не двинулся с места.

Армия неприятеля состояла из тринадцати легионов, имела с обоих флангов кавалерию, по шесть тысяч солдат легкой пехоты и столько же союзников. У Цезаря было всего восемьдесят когорт тяжелой пехоты и восемь тысяч всадников. Правда, он рассчитывал на союзничество и помощь со стороны царя Богуда. Кажется, я уже упоминал, что римляне звали его Бокхом и что он был мужем царицы Эвнон, любовницы Цезаря.

Дойдя до края равнины, Цезарь запретил солдатам двигаться дальше — они повиновались с большой неохотой. Цезарь оставил те же слова пароля, что и в Фарсалах: «Венера Победоносная». Помпей младший выбрал «Милость» и «Благочестие».

Приостановление наступления Цезаря придало храбрости помпеянцам, которые подумали, что тот струсил. Он же решил начать бой, не теряя при этом преимущества, в выбранном им месте. Как обычно, Цезарь поставил на правом крыле свой прославленный десятый легион, а на левом — третий и пятый вместе со вспомогательными частями и кавалерией.

Видя, что помпеянцы зашевелились, солдаты Цезаря не выдержали — они перешли линию, на которой остановились, и набросились на первый ряд неприятеля, но столкнулись с невиданным по силе сопротивлением.

Все эти люди, которых Цезарь вел за собой, — десятый легион, верно следовавший за ним во всех изнурительных молниеносных маршах, которые были подчас тяжелее, чем сами сражения, легион «Жаворонок», сформированный в Галлии, да и сам Цезарь, победивший в Африке, — все они рассчитывали на схватку, аналогичную сражению в Фарсалах или при Тапсе. Они устали, силы их были на исходе.

Солдаты подались назад, словно столкнулись не с людьми, а с гранитной стеной. Армия Цезаря начала беспорядочно отступать. Цезарь спешился, подал знак своим легатам сделать то же самое и пошел вдоль линии фронта с непокрытой головой и воздетыми к небу руками, крича солдатам:

— Смотрите мне прямо в лицо!

Но он почувствовал, что победа ускользает из его рук, словно песок сквозь пальцы, и что эта усталость, словно разлитая в воздухе, парит у него над головой. Тогда он кинулся к одному воину, вырвал из его рук щит и, обращаясь ко всей армии, воскликнул:

— Бегите, если хотите! Я умру здесь!

И сам, в одиночку, бросился на врага, но, когда он приблизился к помпеянцам на расстояние десяти шагов, в него градом полетели стрелы и копья. От одних он увернулся, другие попали в щит, ну а сам он застыл на месте неподвижно, словно ноги его пустили корни.

Солдаты и трибуны устыдились. С оглушительным криком неустрашимым потоком устремились они на помощь своему императору.

Да и пора было!

К счастью, именно в этот момент царь Богуд совершил глубокий кавалерийский рейд в тыл врага и напал на лагерь. Лабиен, бывший легат Цезаря и злейший его враг, решил противостоять этой атаке. Взяв с собой около тысячи двухсот или тысячи пятисот конников, он ринулся навстречу царю-мавру. Но этот маневр был неправильно истолкован помпеянцами: они подумали, что Лабиен бежит. Чувство сомнения охватило всю армию. Тогда Секст и Гней бросились в первые ряды воинов и восстановили боевой дух и порядок. Сражение длилось до вечера, точнее — до девяти часов. Все это время бились врукопашную — меч против меча, копье против копья.

В конце концов помпеянцы были сломлены и бежали, а если бы нет, то, по словам автора «Испанской войны», ни один из них не уцелел бы.

LXXXIV

Побежденные отступили в Кордубу. Цезарь хотел было их преследовать и, если бы удалось, проникнуть вместе с ними в крепость, но солдаты его настолько устали, что у них осталось сил лишь для того, чтобы ограбить мертвых, после чего некоторые из них повалились прямо на землю, другие уселись рядом, а самые стойкие и выносливые остались стоять, опершись на копья и пики. Ночью все улеглись спать прямо на поле боя — где кого сморил сон.

Наутро тридцать тысяч убитых были собраны, из их тел выложили нечто вроде стены, которая окружала город. Цезарь оставил треть своих сил перед Мундой, а с остальными отправился на штурм Кордубы.

Гней Помпей бежал под защитой большого отряда кавалеристов. Он отступил в Картею[428], где находился флот. Секст Помпей укрылся в крепости Оссуна. Позже мы вернемся к ним, теперь же проследим за Цезарем и его походом против Кордубы.

Отступавшие захватили мост. Цезарь даже не подумал отбивать его у неприятеля. Он приказал бросить в реку наполненные землей корзины и таким образом соорудил нечто вроде брода, по которому прошла вся его армия. Затем разбил лагерь прямо против города.

Защитой города руководил Скапула. После поражения при Мунде он отступил в крепость, где начал набирать в армию всех — и вольноотпущенников, и рабов. Однако, видя, что Цезарь преследует его, не захотел больше спасаться бегством. Приказал подготовить большой костер на городской площади, а также принести все необходимое для богатого пира, затем облачился в самые дорогие одежды, уселся за стол, добавил благовоний в вино, как положено на обычном пиршестве, а к концу трапезы, раздав слугам посуду и деньги, бросился в костер и, пока один вольноотпущенник разжигал его, приказал рабу убить себя.

В это время сторонники Цезаря открыли ворота города, и он увидел, как к нему направляются легионы, которые Скапула наскоро сколотил из рабов и вольноотпущенников. Они так и горели желанием сдаться. Одновременно тринадцатый римский легион захватил башни и стены крепости.

Тогда помпеянцы, уцелевшие после Мунды, подожгли город, надеясь спастись во всеобщем хаосе и беспорядке. Но Цезарь, заметив дым и огонь, подоспел на помощь. Видя это, помпеянцы попытались бежать, у ворот царили жуткое столпотворение и давка.

Цезарь задержался в Кордубе недолго, только для того, чтобы навести там порядок, после чего немедленно отправился в Гиспалис[429]. Не успели жители заметить его с городских башен, как тут же направили к нему послов с просьбой о снисхождении и милости.

Цезарь заявил, что полностью прощает их и, опасаясь, что его солдаты могут начать разбойничать в городе, горя жаждой мести, распорядился разбить лагерь за пределами городских стен. В крепость вошел только Кариний Ребил в сопровождении нескольких сотен солдат.

Гарнизон сторонников Помпея оставался в Гиспалисе. Возмущенные тем, что жители открыли ворота Цезарю, воины севильского гарнизона отправили своего человека предупредить Цецилия Нигера, прозванного Варваром из-за его жестокости, который в то время возглавлял лузитанский корпус, что если он немедленно не прибудет, то из его рук навсегда ускользнет прекрасная возможность. Нигер тут же поспешил на зов.

Ночью он подобрался совсем близко к Гиспалису, его впустили в город, и там он перебил гарнизон, оставленный Цезарем для защиты жителей. Закончив эту кровавую бойню, Нигер приказал забаррикадировать ворота и начал готовиться к осаде.

Опасаясь, что в случае штурма отчаявшиеся помпеянцы перебьют половину жителей, Цезарь отступил, но тем не менее продолжал держать город под пристальным наблюдением. На третью ночь после прибытия в Гиспалис Нигер вышел в сопровождении городского гарнизона и войска, прибывшего с ним.

Цезарь, наблюдавший до этого будто бы с безразличием, увидев врагов за пределами городских стен, бросил на них кавалерию и перебил всех. Утром следующего дня войска Цезаря вошли в Гиспалис.

Однако вернемся к двум сыновьям Помпея. Гней добрался до Картеи в сопровождении всего ста пятидесяти конников, он так торопился, что преодолел расстояние в сорок лье всего за полтора дня.

Оказавшись в городе и опасаясь, что его предадут местные жители, он передвигался в лектике, словно простой горожанин. Добравшись до порта, Гней так отчаянно и поспешно бросился к кораблю, что запутался одной ногой в веревке и упал. Решив перерезать веревку мечом, чтобы не распутывать ее, он нанес себе глубокую рану.

Дидий, который командовал флотом Цезаря в Гадесе, узнав о происходившем, рассредоточил вдоль побережья свою кавалерию и пехоту, чтобы поймать Гнея, если тот попытается где-либо пристать к берегу. Дидий рассчитал правильно. Из-за спешки Гней Помпей не запасся необходимым количеством воды. Поэтому он был вынужден плыть все время вдоль берега и часто останавливаться, чтобы набрать воды. Дидий со своим флотом догнал его, атаковал и поджег почти две трети его кораблей.

Помпей повернул к берегу и сошел, думая, что сможет скрыться среди скал, которые могли служить природной крепостью, почти неприступной для штурма. Как мы уже знаем, на ноге у него была рана, его также ранили и в плечо, а вдобавок он подвернул здоровую ногу. Так что его несли в лектике. Он добрался до берега незамеченным, и у него были шансы спастись, но неожиданно один из людей его свиты попал в руки кавалеристов Дидия, которые не замедлили начать преследование.

Помпей торопил своих солдат, и они добрались наконец до надежного укрытия. Люди Цезаря бросились на штурм высоты, но их атака была отбита копьями. Они атаковали еще раз, но снова безрезультатно.

Тогда они решили осадить беглецов и за короткое время воздвигли такую высокую террасу, что с нее вполне можно было воевать с неприятелем, находившимся на том же уровне.

Видя эту угрозу, помпеянцы подумали о бегстве, но бежать было не так-то легко. Гней не мог идти из-за раны и вывиха, не мог сесть в седло или лектику из-за неровной обрывистой дороги. Зная, что за его людьми охотятся и безжалостно убивают их, он спрятался в углублении подножия скалы. Но один солдат заметил это и выдал его. Гнея Помпея схватили и убили.

Затем ему отсекли голову, а когда Цезарь вошел в Гиспалис, ему поднесли голову сына, как в свое время в Египте поднесли голову отца. Это случилось 12 апреля 45 года до нашей эры.

Однако столь жестокая экспедиция не принесла удачи и самому Дидию, так как, поверив, что отныне находится в полной безопасности, он приказал подтянуть корабли к берегу, чтобы отремонтировать их. А сам тем временем направился с корпусом кавалерии к близлежащей крепости. Лузитанцы, которые разбежались, бросив Гнея, теперь соединились и, видя, какие малые силы сопровождают Дидия, устроили засаду, напали на него и убили.

Тем временем Фабий Максимус, которому Цезарь поручил дальнейшую осаду Мунды, занял город, захватил одиннадцать тысяч человек в плен и направился в сторону Оссуны, города, укрепленного и самой природой, и людьми.

Секст Помпей, убедившись, что на расстоянии полутора лье нет ни капли питьевой воды, приказал вырубить все деревья, чтобы Цезарь не смог изготовить никаких боевых машин, а затем, даже не дождавшись результатов осады Мунды, углубился в горы. Позже мы увидим его вновь, но уже предводителем пиратов Средиземноморья.

Тридцать тысяч человек погибло в Мунде, двадцать две — в Кордубе, пять-шесть — в Гиспалис, Гней был убит, Секст бежал. Испанская война завершилась.

Цезарь вновь отправился в Рим. Антоний вышел ему навстречу к самой границе. Цезарь, который испытывал слабость к Антонию, одновременно сознавая свое превосходство, выказал к нему большое расположение, поэтому Антоний пересек всю Италию, сидя рядом с ним в колеснице, сзади находились Брут Альбин и внучатый племянник Цезаря Октавиан.

Возвращение было грустным. После убийства Помпея и уничтожения его рода — так как о Сексте никто ничего не знал — погасло не только великое имя, исчезла великая семья, были уничтожены определенные основы. Если Помпей не смог защитить права аристократии и свободу, кто же тогда защитит их теперь, когда его нет?

Для побежденных началось безысходное рабство. Разочарованные войной, которая тянулась три года и была не чем иным, как гражданской войной, победители принимали участие в бесславном триумфе. Цезарь чувствовал, что его скорее боятся, нежели любят; несмотря на свою доброту, он не смог уничтожить ненависть. Он был победителем, но как мало нужно было, чтобы он стал побежденным. Мунда послужила для него серьезным уроком. Все были на пределе сил, изнурены до крайности, даже его солдаты, о которых он думал, что им неведома усталость.

Хотя Цезарь и был сыт триумфами, но все равно хотел его, однако прежде, разумеется, желал знать, что на этот счет скажет Рим. Ведь на сей раз он, который прежде праздновал свои триумфы после побед над внешними врагами — в Галлии, Понте, Египте или над Юбой, — на сей раз поступал, как один из тех, имена которым были Марий и Сулла, так как собирался праздновать победу над сыновьями Помпея, чьи идеи разделяла часть Италии и на чью борьбу с симпатией смотрели около половины римлян.

Но Цезарь дошел до того, что начал презирать Рим, он захотел сломить его гордыню. Итак, он отпраздновал свой триумф в честь победы над сыновьями Помпея, а шедшие за ним солдаты — глас народа, глас богов — пели:

Делаешь добро — проиграешь;

Делаешь зло — станешь царем!

Народ, конечно, не забывал, что Цезарь празднует свой триумф на несчастьях родины, снискав себе славу благодаря простой удаче, которую ему не могли простить, если только не считать ее высшей необходимостью, долгом перед богами и людьми. Еще больше всех удивляло то, что он не послал вперед в Рим своих гонцов, ничего не писал Сенату, чтобы похвалиться своими победами в гражданских войнах, и таким образом словно отмахнулся от этой славы, словно стыдился ее.

На следующий день, когда Цезарь вошел в театр, ему аплодировали, но совсем по-другому, куда тише и жиже, чем когда публика слышала стихи из пьесы, которая в ту пору была в моде:

— Ах, римляне! Мы потеряли свободу!

Но что больше всего возмущало римлян, так это возникновение нового Рима, которое они увидели после возвращения Цезаря из Египта, нового чужого города с новыми жителями. Это были ссыльные Республики, вновь возвращавшиеся в Рим по следам Цезаря; это были варвары — галлы, африканцы, испанцы, поднимавшиеся к Капитолию вместе с ним; это были опозоренные сенаторы, которые вновь появились в Сенате; проскрипты, которым вернули конфискованные ранее богатства и имущество; это была Транспаданская Галлия, которой предоставили все римские права; это был Бальб, Гадитан, как его называли, поскольку он родом из города Гадеса, бывший кем-то вроде премьер-министра у Цезаря; это, наконец, были две тени, которые следовали за ним и кричали: «Несчастье!» — призрак Катона, разрывающего себе внутренности, и призрак Помпея, держащий свою голову в руке.

Правда, что Цезарь владел всем миром, а не только Римом, но правда и то, что он расплатился со всем миром в ущерб Риму.

Существовал один-единственный человек, который мог дать оценку положения, в котором находился Рим, во всей его многогранности — Цицерон. Цицерон — тип римлянина, постоянно пребывавшего в центре.

При Цезаре, человеке и гении своей эпохи, Цицерон уже никогда не станет тем Цицероном времен Катилины или Клодия. Вот что больше всего ранило Цицерона, вот что больше всего ранит любое честолюбие, равное его честолюбию.

Цицерон, военачальник и адвокат, сам признает, что в адвокатуре он не намного сильнее Цезаря, не говоря уж о том, что Цезарь как полководец явно превосходил его. К тому же Цицерон был сыном гладильщика или огородника, Цезарь же — потомком Венеры по мужской линии и сыном царя Анка Марция по женской.

Плебей Цицерон конечно же аристократ, но до того как он им стал, какой же сложный путь довелось ему пройти! Потратив целую жизнь, он не достиг и половины тех высот, на которые поднялся Цезарь, — Цезарь, проживший жизнь, чтобы спуститься вниз, к народу. И все же он украшает двор Цезаря, ну а кем он является при дворе, пока Цезарь находится там? И напрасно Цезарь идет к нему, берет за руку, возвышает, обнимает, ведь Цезарь всегда при этом должен немного сойти вниз, чтобы обнять плечи Цицерона. Какое огромное расстояние между Цицероном, одним из толпы придворных, окружающих Цезаря, и тем Цицероном, воскликнувшим: «О, счастлив Рим, рожденный во времена моего консулата!»

Так чем же все-таки занимался Цицерон? Капризничал. Он думал, что если отдалится от Цезаря, то сможет восстановить прежнюю свою позицию. Не тут-то было! Отдаляясь, он оказывался в тени, вот и все! Заметны только те, кого Цезарь освещал своими лучами.

Цицерон пытается развлечься: обедает с Гирцием[430] и Долабеллой, тем самым Долабеллой, о котором говорил разные гадости. Он дает им уроки философии, они же ему — гастрономические уроки.

Все это происходит в доме Кифериды, греческой куртизанки, бывшей наложницы Антония, которую он катал в колеснице, запряженной львами.

Но, увы! Цицерон уже более не защитник, он уже не хозяин, он даже ничей не советник. В это время умирает Тулия, его дочь, и Цицерон носит двойной траур: по дочери и по попранной свободе.

В память Тулии он строит храм и, чтобы о нем начали говорить, пытается добиться преследования со стороны Цезаря — он пишет панегирик Катону. Но Цезарь довольствуется тем, что публикует свою работу «Антикатон» и, идя в сражение при Мунде, посвящает Цицерону две книги по грамматике. Нужно признать — это означает только одно: невезение.

Ну да ладно, история Цицерона — это история всех неистовых личностей. Цезарь возвысился над всеми головами и заставил их склониться перед ним, не снеся ни одной из них. И все же существовал некий феномен, некая причина, заставлявшая победителя грустить так же отчаянно, как и побежденного.

Помпей, тщеславный, капризный, неверный друг, нерешительный политик, наконец, человек просто посредственный, — так вот, Помпей имел много близких людей, почитателей, фанатиков. Эти почитатели, эти фанатики, эти близкие люди — все стоят выше самого Помпея: Катон, Брут, Цицерон, более других — Цицерон, который испытывает к нему такие же чувства, как к капризной, непостоянной любовнице. Цицерон жаждет восхищаться Цезарем, но не в силах любить никого больше, чем любил Помпея.

Напротив, взгляните на Цезаря: кто его близкие? Сборище негодяев: Антоний — вор, коррумпированный тип, да к тому же еще и пьяница; Курион — просто банкрот; Целий — сумасшедший; Долабелла — человек, жаждущий аннулирования всех долгов, к тому же зять Цицерона, так обидевший свою жену, что она не выдержала и умерла. Антоний и Долабелла отдут вести свои игры у него за спиной, так что Цезарь побоится проходить мимо дома последнего без сопровождения. Почитайте письма Аттика! К тому же все они вопят, осуждают его, все насмехаются над ним. Доброта Цезаря утомляет этих авантюристов. Не мешало бы пролить хоть капельку крови!

Сам Цезарь знает, что во всем его окружении он единственный порядочный человек. Бывший прежде демагогом, революционером, либертином (любовником-развратником), транжирой и мотом, Цезарь стал цензором, реформатором-моралистом, консерватором, человеком экономным.

Итак, у него появилось отвращение к своим друзьям. Кто же тогда составлял его окружение? Одни помпеянцы. Победив их, он же их и простил, а после того как простил, одарил и отдал все почести: Кассия сделал своим легатом, Брута — губернатором Заальпийской Галлии, Сульпиция — префектом Ахайи. Все ссыльные постепенно возвращаются и занимают прежние должности, в которых они состояли до гражданской войны.

Если у кого-то из бывших врагов и возникают проблемы, связанные с возвращением в Рим, то Цицерон тут как тут и все улаживает.

Поэтому Сенат посвящает Цезарю храм, в котором ставят статую, изображающую, как Он и Богиня пожимают друг другу руки; поэтому они голосуют за то, чтобы он сидел в золотом кресле, с золотой короной; поэтому ставят еще одну статую между статуями царей — Тарквинием Супербом[431] и Брутом Старшим; поэтому готовят усыпальницу в Померии, что до тех пор ни для кого не делали. Цезарь прекрасно понимает, что все эти почести можно считать скорее разрушительными, нежели созидательными, но кто посмеет поднять руку на Цезаря, если все они в нем нуждаются, все хотят, чтобы он жил как можно дольше и они жили при нем.

«Одни, — пишет Саллюстий, — думали, что Цезарь захотел покончить счеты с жизнью. Это отчасти может объяснить его безразличие к собственному и без того некрепкому здоровью, а также к предостережениям друзей. Он отказался от испанской гвардии. По его словам, лучше один раз умереть, чем постоянно ожидать смерти».

Его предупредили, что Антоний и Долабелла замышляют против него заговор, Цезарь лишь отрицательно покачал головой:

— Нет смысла бояться этих тучных и улыбчивых людей, скорее нужно бояться тощих и мрачных. — И указал на Кассия и Брута.

И наконец, когда как-то раз бывшие на его стороне придворные вздумали убеждать его, что Брут — организатор заговора. Цезарь отпарировал:

— Ох! — сказал он, дотронувшись рукой до своего тощего тела. — Пусть Брут повременит немного, пока это тело само не растворится.

LXXXV

Передо мной старый перевод Аппиана, он датируется 1560 годом, его автор — Клод де Сейсел. Читаю первые строки из XVI главы, в которых выражена удивительная мысль:

«После того как Цезарь завершил гражданские войны, он возвращается в Рим, показывается народу очень гордым и устрашающим, даже более устрашающим, чем все, кто был до него. Вот потому-то ему и были оказаны всевозможные почести и слава».

Сколь нравоучительны эти несколько строк и как ясно выражена наивная мысль автора. Разве все эти почести воздавались Цезарю только из страха? Сенатом — может быть, но не народом!

Цезарь основал колонии. Самые известные из них: Коринф, Капуя и Карфаген. Эти разрозненные города снова возродились. Создавая колонии на северо-востоке, востоке и юге, Цезарь децентрализует Рим и распространяет его влияние на весь мир, так как этот милосердный гений думал не только о Риме и Италии, он хотел видеть весь мир живущим в мире и не знал, на что более важное можно употребить свой гений.

Он задумал построить храм в центре Марсова поля, театр у подножия Тарпейской скалы[432], библиотеку на Палатинском холме, где хранились бы все литературные сокровища мировой культуры и науки, назначив главным библиотекарем Теренция Варрона[433], самого образованного человека эпохи. Хотел возобновить много раз начинаемые, а потом забрасываемые работы, например, прорыть канал через Коринфский и Суэцкий перешейки, чтобы соединить не только два греческих моря, но и Средиземное море с Индийским океаном. Мало того, он собирался прорыть канал от Рима до Цирцеи[434], высокого скалистого мыса, чтобы повернуть течение реки вспять и заставить Тибр впадать в море у Таррацины[435], сделав таким образом безопаснее и короче плавание для купцов, направлявшихся в столицу империи. Затем, после сооружения этого канала, он предполагал расчистить мели в районе порта Остии, возвести высокую плотину по берегам, срыть скалы, которые создавали опасный для судоходства участок, устроить надежные гавани и якорные стоянки для кораблей, а кроме того, осушить Помптинские болота[436], превратив затопленные и неплодородные земли в пахотные, на которых можно было бы выращивать пшеницу для Рима, чтобы в дальнейшем не зависеть от Сицилии и Египта.

Чтобы заселить новые колонии, восемьдесят тысяч граждан были отправлены за море, ну а чтобы в городе в связи с этим не уменьшилось население, Цезарь издал указ, запрещавший гражданам старше двадцати и моложе сорока лет, не связанным военной службой, находиться вне Италии дольше трех лет, за исключением случаев, когда они были связаны данным ранее словом или чувством долга. Затем он предоставил римское гражданство всем врачам и преподавателям «свободных искусств» (Iiberalium artium doctores), которые жили или собирались жить в Риме, дабы люди этих профессий охотнее оставались в столице и привлекали в нее других.

Против преступлений он предложил более суровые меры, чем действовали прежде. Ведь некогда богатые могли убить и остаться безнаказанными, их просто отправляли в ссылку, даже не отбирая при этом имущества. Но Цезарь не мог допустить, чтобы и дальше дела решались таким образом. Он установил, что за отцеубийство все состояние преступника конфискуется, за другие же преступления отнималась половина состояния. Он прогнал из Сената всех казнокрадов и растратчиков, он, который сам выжал столько миллионов из Галлии и Испании!

Затем он объявил недействительным брак одного претора, который женился на женщине, вышедшей замуж на третий день после того, как развелась со своим прежним мужем, и это он, кого называли мужем всех женщин, и наоборот. Он обложил налогом все товары, привозимые из других стран, запретил пользование лектиками, пурпуром и жемчугом, он, подаривший Сервилии жемчужину стоимостью в миллион сто тысяч франков! И наконец, странное, невообразимое, просто неслыханное дело: он занимается какими-то уж сущими мелочами, всюду имеет своих шпионов, даже на рынках, шпионов, которые конфискуют запрещенные к продаже товары и приносят их ему. Даже за покупателями он следит с помощью переодетых охранников, которые следуют за ними по пятам и отбирают из дома все запрещенное, в том числе и незаконно купленное мясо.

Был у него и еще один проект, о котором мечтал Бонапарт, когда говорил: «Наш Запад — всего лишь жалкий шалаш; только на Востоке можно работать в больших масштабах». Цезарь хотел проникнуть в эту таинственную Азию, куда углубился Александр и на пороге которой погиб Красс. Он хотел покорить парфян, пересечь Германию, по берегу Каспийского моря и вдоль Кавказского хребта проникнуть в Скифию, покорить все соседние с Германием народы, в том числе и самое Германию. Наконец, вновь вернуться в Италию через Галлию, замкнув круг римских владений, которые включали бы в себя Средиземноморье, Каспийское и Черное моря, на западе достигали Атлантического океана, на юге — Великой пустыни, на востоке — Индийского океана, на севере — Балтийского моря, притянув к центру все цивилизованные народы, охватив в своих границах все варварские народы, — и его империя уже по заслугам называлась бы Всемирной.

Затем он хотел собрать все римские законы в один свод, обязательный для всех народов, как и латинский язык.

Человек, который строил такие грандиозные планы, в отличие от нерешительной политики Помпея, от стоицизма и ограниченного законопослушания Катона, говорливости Цицерона, мог быть заслуженно назван pater patriae — отцом отечества, консулом на десятилетний срок, пожизненным диктатором.

Плутарх дает истинную характеристику размаху Цезаря:

«Цезарь чувствовал себя рожденным для свершения великих дел, его многочисленные успехи не являлись для его деятельной натуры основанием для спокойного пользования плодами своих трудов, напротив, они воспламеняли и подвигали его к еще более великим планам и проектам, которые своей масштабностью как бы принижали в его глазах собственные достижения. Это было соревнование с самим собой, словно с соперником, ревность к самому себе, стремление будущими подвигами и свершениями превзойти свершенное ранее».

Во что превратился бы мир, если бы Цезарь прожил лет на десять больше и у него было время реализовать все свои планы?..

Но наступил 44 год до нашей эры, и Цезарю не суждено было дожить до 16 марта этого года. С тех пор как он вернулся из Испании, в его добрую и кроткую душу — мы уже упоминали об этом — закралась тоска. Убийство Помпея, чьи статуи он приказал восстановить, самоубийство Катона, которого он всячески пытался приблизить к себе даже после смерти последнего, неотступно преследовали его.

Он ошибся дважды, во-первых, согласившись на триумф, потому что праздновал победу в гражданской войне, и, во-вторых, — что было еще большей ошибкой, — позволив своим легатам праздновать вместо себя.

Лабрюйер[437] писал: «Когда хочешь изменить Республику, время значит больше, чем поступок. Сегодня можешь лишить город свободы, законов, привилегий, завтра даже помыслить не сможешь о том, чтобы изменить его герб».

К сожалению, Цезарь не читал Лабрюйера.

Существует некий внешний облик свободы, который народ защищает больше, чем самое свободу. Август знал об этом. Август, который всю жизнь отказывался от титула царя. Кромвель[438] тоже знал и потому не захотел быть никем, кроме как протектором.

Ну а Цезарь? Действительно ли он хотел быть царем? Он, у которого были все короны, действительно ли он так страстно мечтал о царской диадеме?

Не думаем. По нашему мнению, не Цезарь хотел быть царем — его друзья хотели, чтобы он им стал. А если даже эта перспектива и привлекала его, то только потому, что превращала в одиозную фигуру, на голову которой могли обрушиться бесчисленные опасности. Как бы там ни было, но в начале 708 года от основания Рима разнесся слух, что Цезарь хочет стать царем.

LXXXVI

Итак, Цезарь захотел стать царем. Мало того, к этому прибавились и другие причины к неудовольствию, а потому любопытно звучат строки из Светония:

«…его обвиняют и попрекают за дела и слова, которые не что иное, как превышение власти, но они могут как-то объяснить и оправдать его убийство».

Давайте же посмотрим, каковы были эти дела и слова, которые могли оправдать смерть Цезаря. Описанные пером столь равнодушного рассказчика, как Светоний, который, потеряв работу в качестве секретаря при дворе императора Адриана[439] из-за того, что позволил себе не слишком почтительно относиться к его супруге, императрице Сабине, приступил к написанию книги «Жизнь двенадцати цезарей», ничему не удивляясь и ни на что не сетуя.

Что сделал божественный Юлий, вы скоро узнаете. «Помимо того, что он принимал всяческие почести, бессрочное консульство и диктатуру, должность цензора, титул императора, звание pater patriae[440], статую среди статуй царей, самое почетное место на зрелищах, он пошел еще дальше — в Сенате и трибунале для него установили золотые кресла, статуя его заняла место среди статуй богов; в его честь воздвигались храмы и алтари, ему были приданы собственные жрецы и, наконец, его именем был назван месяц года — июль. Он раздавал все эти почести, сыпавшиеся на него, словно из рога изобилия, с той же легкостью и небрежностью, с какой получал их».

Разве за это он заслуживал смерти?

Правда, он сделал и еще кое-что. Один из трибунов отказался встать, когда Цезарь прошел мимо него во время триумфа.

— Трибун! — воскликнул Цезарь. — Может, мне вернуть тебе Республику?

И так как этого трибуна звали Понтий Аквила, то много дней подряд, каждый раз, давая кому-нибудь какое-либо обещание, Цезарь непременно оговаривал с иронией:

— Если это будет угодно Понтию Аквиле…

Однажды, когда он возвращался из Альбы, несколько его наиболее нетерпеливых друзей вышли навстречу и величали его «царем». Понимая, какое недовольство это может вызвать в народе, он сделал вид, будто очень обиделся, и сказал:

— Меня зовут не царем, меня зовут Цезарем!

И проследовал далее с недовольным видом.

В другой раз Сенат назначил ему какие-то чрезвычайные почести и сенаторы направились к нему домой, чтобы ознакомить с этим декретом. Он принял их как простых частных лиц и отвечал сидя, что необходимо уменьшить эти почести, а не увеличить. Ну а почему же он все-таки не встал перед Сенатом?

Плутарх считает, что испанец Бальб удержал его от этого, шепнув ему на ухо: «Или ты забыл, что ты Цезарь?»

Дион Кассий дает другое объяснение, оно кажется нам боле правдоподобным. Он утверждает, что у человека, которого они сами сделали божеством, в это время разболелся желудок и он боялся, что если поднимется, то сенаторы могут заметить, что и он тоже подвержен болезням, как самый простой смертный. Сам же Цезарь утверждает, что он в тот момент опасался нового приступа эпилепсии.

Ну да ладно. В другой раз, в праздник луперкалий[441], который прежде считался пастушеским праздником, и во время которого молодые люди из самых знатных семей Рима, а также лица, занимавшие высшие государственные посты, должны были пробежать нагими под смех зрителей через весь город, держа в руке узкие полоски шкурок, которыми они стегали всех встречных, — так вот, в этот день Цезарь присутствовал на празднике, сидя в золотом кресле и разряженный, как для триумфа.

Антоний, находившийся в должности консула, принимал участие в священном забеге, был затем поднят на руки друзьями и поднес Цезарю корону, обвитую лавровым венком. Несколько человек, специально для того приглашенных, зааплодировали, впрочем жидковато. Но Цезарь отверг корону и тогда зааплодировали уже все присутствовавшие.

Однако Антоний при поддержке тех же людей во второй раз протянул корону. Цезарь отверг ее во второй раз. Раздались еще более громкие аплодисменты.

— Отвези эту корону в Капитолий! — сказал Цезарь, поднимаясь.

Несколько дней спустя его сторонники, которым все никак не удавалось возложить ему на голову корону, увенчали коронами все его статуи.

Но два народных трибуна, Флавий и Марулл, своими руками сорвали эти короны и, встретив тех, кто приветствовал Цезаря по возвращении из Альбы титулом царя, арестовали их и бросили в тюрьму. Люди следили за этими трибунами, аплодировали им, называя при этом Брутами в память о старом Бруте, который покончил с авторитарной монархией и стал основателем республиканского строя.

Цезарю доложили о том, что творится в народе.

— Брут?! — переспросил он. — Ну конечно же люди имели в виду, что они бруты! (Слово «брут» означает «тупица, чудовище, дикарь».)

И он лишил должностей обоих трибунов.

Все это не обескуражило друзей Цезаря. Они нашли в пророческих книгах упоминание о том, что только царь сможет победить парфян. Так что, если Цезарь хочет начать войну против парфян, ему следует немедленно стать царем, иначе он рискует жизнью, как это случилось с Крассом. И вообще, от пожизненной диктатуры до царствования всего один шаг.

А что касается Рима, то он, возможно, и вовсе этого не заметит. Разве не рядится Рим в восточные одежды? Разве Цезарь не божество, подобное азиатским царям? Разве у него нет своего жреца, Антония? Антония, который всегда идет рядом с императорской лектикой и, просунув голову в шторки, подобострастно ожидает приказов своего хозяина. Вы думаете, что это оскорбляет народ? Ничего подобного! Только аристократию.

Вы полагаете, что Цезаря убили за эти малопривлекательные поступки? Отнюдь нет! По моему мнению, нет, нет и еще раз нет!

Тогда за что же его убили?

Думаю, что смогу ответить на этот вопрос. Кассий, ядовитый Кассий, был очень обижен на Цезаря за то, что тот предоставил Бруту больше полномочий, чем ему, а также за то, что во время гражданской войны Цезарь, проходя через Мегару, отобрал у него львов, которых он там содержал. Убить или отобрать львов — для него было самым чудовищным оскорблением. Единственные люди, которых Цезарь не простил никогда, и это он, прощавший всем и все, были молодой Луций Цезарь и два помпеянца — они убили вольноотпущенников, рабов и львов.

Во Франции любой маркиз мечтал иметь своих пажей, в Риме любой патриций хотел иметь своих львов.

«Уж лучше бы поэтов! — восклицал Ювенал. — Они хоть едят меньше!»

Кассий отправился к Бруту. Ему необходим был порядочный человек, которому он мог бы поведать о своем чудовищном плане, уже давно им замышленном.

О, великий Шекспир! Как хорошо ты все это понял, куда лучше, чем все профессора римской истории вместе взятые! Прочитайте у великого английского поэта сцену между Кассием и Брутом.

Если бы Брут спокойно дождался смерти Цезаря, то он, Брут, стал бы его логическим преемником. Может, именно он и дал бы свободу Риму без назойливого давления Кассия — ведь Брут ненавидел только тиранию, Кассий же ненавидел самого тирана.

Вообще, один случай как нельзя лучше характеризует Кассия. Ребенком он учился в одной школе с Фавстом, сыном Суллы. Однажды Фавст начал хвалить отца перед своими товарищами и превозносить абсолютную власть, которой тот пользовался. Кассий, слушавший все это, встал, подошел к нему и влепил пощечину. Ребенок пожаловался своим родителям, те захотели отдать Кассия под суд. Но вмешался Помпей — он позвал к себе детей и допросил их.

— Ну-ка, расскажите мне, как все произошло, — предложил он.

— Давай, Фавст, — сказал Кассий. — Если посмеешь, повтори и перед Помпеем те слова, которые были причиной пощечины, и тогда я дам тебе вторую!

Брут был человеком широкой души, но ограниченного ума. Он был сторонником школы стоицизма, а также большим поклонником Катона, на чьей дочери женился. В его душе была скрыта странная потребность в болезненном самобичевании и ненужном самопожертвовании. Он ненавидел Помпея за то, что тот так жестоко убил его отца, тем не менее мы видели, что он последовал за Помпеем в Грецию и воевал под его началом в Фарсалах.

По возвращении в Рим Цезарь доверил ему самую главную провинцию империи — Заальпийскую Галлию. Брута терзало лишь одно сожаление: он никак не мог заставить себя ненавидеть Цезаря.

Кассий пытался обойти Брута, но не сумел. Он посетил всех своих друзей по очереди, каждому объяснил свой план заговора против Цезаря, и каждый отвечал ему:

— Я согласен, но только если Брут согласится стать во главе.

И вот, как я уже говорил, Кассий отправился к Бруту. Они были в ссоре — оба получили равные должности, но каждый настаивал на больших правах.

— Кассий прав! — часто говаривал Цезарь. — Но я назначаю Брута.

Кассий уходил, Кассий вновь возвращался, наконец Брут протянул ему руку.

— Брут, — сказал Кассий после того, как они обменялись первыми словами приветствия, — ты пойдешь в Сенат на мартовские календы? Я слышал, что в этот день друзья Цезаря выступят с предложением сделать его царем.

Брут покачал головой:

— Нет, не пойду.

— А если он тебя позовет? — не отставал Кассий.

— Тогда пойду, раз надо, — отвечал Брут.

— А если будет попрана свобода?

— Клянусь, что умру до того, как увижу, что она гибнет.

Кассий пожал плечами.

— О! — воскликнул он. — Кто из римлян смирится с твоей смертью? Разве ты не видишь, Брут, что дорогого стоишь?

Брут насупил брови.

— Ты не забыл таблицы, что найдены у статуи Брута Старшего? — продолжал Кассий.

— Конечно, нет. Кажется, нет. Кажется, их было две.

— На одной было написано: «О, если бы боги захотели, чтобы ты был жив, Брут!» а на второй: «Почему ты умер?» А я нашел в своем кресле записку со словами: «Ты спишь, Брут?» И еще одну, где было написано: «Нет, ты не Брут!»

— И что же, ты думаешь, эти записки пишут какие-нибудь ткачи или лавочники? Нет, это дело патрициев, всей римской знати. От других преторов, твоих коллег, ожидают распределения денег, зрелищ, гладиаторских боев. От тебя же ждут расплаты по наследному долгу. А долг этот состоит в том, чтобы ты освободил Родину. Все готовы страдать за тебя, если ты соберешься наконец сделать то, что от тебя ждут!

— Хорошо, — сказал Брут. — Я подумаю.

После того как Кассии и Брут расстались, каждый из них встретился со своими друзьями. Помните Квинта Лигария, который последовал за Помпеем и за которого Цицерон заступился перед Цезарем? Лигарий был прощен диктатором и, может быть, именно в ответ на милосердие Цезаря стал одним из самых заклятых его врагов. К тому же Лигарий был бесконечно предан Бруту. Так вот, Брут отправился прямо к нему и нашел его больным, в постели.

Брут был возбужден беседой с Кассием.

— Ах! — воскликнул он. — Неважное время ты выбрал, Лигарий, чтобы болеть.

Лигарий приподнялся, опершись на локоть.

— Брут, — сказал он, пожимая ему руку, — если задумал нечто достойное тебя, то я здоров.

Тогда Брут уселся рядом и они вдвоем обсудили все детали заговора. Цицерону решили ничего не говорить, так как Цицерон был уже стар, а старость не прибавила смелости этой и без того не очень храброй натуре. Вместо Цицерона Лигарий предложил Бруту привлечь философа-перипатетика Стасея Фавония, того, которого прозвали «обезьянкой Катона».

— Нет, — ответил Брут. — Однажды я с ним говорил и как бы случайно затронул эту тему, а Фавоний ответил, что гражданская война, по его мнению, намного губительнее, чем самая жестокая монархия. Стасей, человек образованный и осторожный, не станет делать ни одного опасного шага из-за каких-то злых и безумных, по его мнению, людей. Лабеон, который присутствовал при этом разговоре, может подтвердить, что он именно так и отвечал.

— А сам Лабеон что сказал? — спросил Лигарий.

— Лабеон был на моей стороне и осудил обоих.

— Тогда выходит, Лабеон не против быть с нами?

— Я тоже так думаю.

— Кто из нас двоих с ним увидится? — спросил Лигарий.

— Я, — ответил Брут. — Ведь я здоров… Кроме того, поговорю еще с Брутом Альбином.

— Да, — подхватил Лигарий, — он деятельный и смелый человек, к тому же держит собственных гладиаторов для представлений, так что, учитывая это обстоятельство, очень может нам пригодиться. Но ведь он, кажется, большой друг Цезаря?

— Лучше скажи, что он просто легат Цезаря.

Именно в этот момент вошел Брут Альбин. Он пришел осведомиться о здоровье Лигария. С ним поговорили о заговоре. Альбин подумал, помолчал, затем вышел, так и не произнеся ни слова.

Оба друга подумали, что допустили ошибку, но на другой день Альбин встретился с Брутом.

— Ты стоишь во главе заговора, о котором толковали вчера у Лигария? — спросил он.

— Да, — ответил Брут.

— Тогда я с вами всем сердцем.

Заговор быстро набирал силу.

Брут, видя, что самые именитые люди Рима связывают свою судьбу с его судьбой, — не забывайте, что заговор Брута был чисто аристократическим по своей сути, — так вот, Брут, прекрасно понимавший, на какую опасность идет сам и толкает других, старался не выдавать себя на людях ничем — ни поступком, ни словом, ни жестом, ни манерой поведения.

Но у себя дома — другое дело. Его мучила бессонница, и он, словно призрак, бродил по дому и саду. Порция, его жена, которая спала рядом с ним, проснувшись и обнаружив, что одна в постели, страшно страдала и тревожилась, видя, как муж ее бродит среди деревьев, точно лунатик.

Известно, что Порция была дочерью Катона. В пятнадцать лет она вышла замуж за Бибула, с которым мы уже познакомились и знаем, какую роль он сыграл на Форуме во время волнений, подстрекаемых Цезарем. Затем он был назначен командующим флотом Помпея. Оставшись молодой вдовой с ребенком, Порция вышла замуж за Брута.

Дочь Катона, очень любившая второго мужа, была женщиной философских взглядов, или, как говорят, сильной духом. Она не стала расспрашивать Брута о его тайне, пока не проверила себя на стойкость: взяла в руки нож для подрезания ногтей — нечто вроде перочинного ножа с прямым лезвием — и вонзила себе в икру ноги. Лезвие задело вену, и Порция не только потеряла много крови, но долго еще страдала от сильной боли и высокой температуры.

Брут, тоже очень любивший Порцию, никак не мог понять, что же с ней происходит, и сильно испугался, увидев ее бледность. Но она с улыбкой приказала всем служанкам оставить ее наедине с мужем, а затем показала ему свою рану.

— Что такое?! — воскликнул Брут, испугавшись еще больше.

— Я дочь Катона и жена Брута, — ответила Порция. — Я вошла в дом моего мужа не только для того, чтобы делить с ним постель как наложница, но чтобы делить с ним и добро, и зло. С тех пор как мы муж и жена, у меня не было причин жаловаться на тебя, а я все это время старалась доказать тебе свою признательность и преданность. А также то, что я умею хранить тайны. Знаю, женщину считают слабым созданием, но, дорогой Брут, хорошее воспитание и общение с добропорядочными людьми могут возвысить и укрепить дух. И если бы это были просто слова, без доказательств, ты мог бы еще усомниться. Но ты сам видишь, что я сделала. Не веришь — сомневайся дальше!

— О, боги! — воскликнул Брут, воздев руки к небу. — Все, что я у вас прошу, так это успеха в моем предприятии, чтобы потомки сочли меня достойным быть мужем Порции.

И, оказав жене необходимую помощь, Брут уже не сомневался в удаче, хотя в существование этого заговора никто не верил, несмотря на множество предсказаний, знаков и знамений, предрекавших Цезарю гибель.

Какими же были эти предзнаменования, и можно ли было, действительно, верить в них?

Поверить придется, так как о них рассказывают все историки, кроме того, сам Вергилий посвятил этому событию бессмертные стихи. Мы же перелистаем Плутарха и Светония.

Вспомним, что Цезарь восстановил Капую и вновь расселил римских граждан в Кампании. Прибыв туда, поселенцы строили жилища, усадьбы, с большим усердием раскапывали древние могилы, поскольку находили там античные скульптуры. В одном месте, где, как уверяли, был похоронен Капий, основатель Капуи, нашли медную дощечку с надписью по-гречески, которая гласила, что если будет потревожен прах Капия, тогда один из рода Юлиев будет убит близкими ему людьми, а затем отомщен великим, по всей Италии, кровопролитием.

«Не следует считать это басней или выдумкой, — пишет Светоний, — так как об этом сообщает Корнелий Бальб, близкий друг Цезаря».

О том же предупредили и самого Цезаря, особо подчеркнув, что ему следует остерегаться Брута, на что он ответил:

— Вы что, думаете Брут так нетерпелив и не станет ждать, пока это тело не умрет само?

Мало того, примерно в то же время сообщили Цезарю, что почти все армейские лошади, которых он посвятил богам после перехода Рубикона и отпустил пастись на свободе, вдруг стали отказываться от пищи, а из их глаз катились крупные слезы.

По сведениям философа Страбона[442], высоко в небе видели массу огненных людей, сражавшихся друг против друга. От руки раба одного воина полыхнуло сильное пламя. Те, кто это видел, подумали, что у него сгорела вся рука, но когда пламя погасло, убедились, что с рукой раба ничего не произошло.

Но и это еще не все.

Во время жертвоприношения, совершаемого самим Цезарем, не нашли сердца жертвенного животного — в те времена это было самым ужасным предзнаменованием, ведь в природе нет животных, которые могли бы обходиться без сердца.

Во время другого жертвоприношения авгур Спуринна предупредил Цезаря, что в период мартовских ид ему следует остерегаться серьезной опасности. Накануне этих ид стая птиц накинулась на маленькую птичку королька, которая влетела в курию Помпея в Сенате, держа в клюве веточку лавра. Набросилась и растерзала ее.

Вечером того же дня, когда произошло это знамение, Цезарь обедал у Лепида, куда, как обычно, ему приносили письма на подпись. Пока он подписывал их, гости, развлекаясь беседой, предложили по очереди ответить на вопрос: какой род смерти самый легкий.

— Неожиданная! — сказал Цезарь, подписывая бумаги.

После ужина он вернулся домой и лег рядом с Кальпурнией, своей женой. Вскоре после того как они заснули, все окна и двери в спальне вдруг разом отворились. Разбуженный шумом и ярким светом луны, освещавшим всю комнату, Цезарь услышал, как Кальпурния рыдает во сне, бормоча при этом что-то невнятное. Он разбудил ее и спросил, почему она так плачет.

— Ах, мой дорогой муж! — воскликнула она. — Мне привиделось, что тебя закалывают мечом, а я держу тебя в объятиях.

Утром следующего дня Цезарю сообщили, что согласно его приказу ночью в храмах Рима были принесены в жертву сто животных, но благоприятных знамений так и не появилось. Цезарь ненадолго задумался, затем встал и сказал:

— Хорошо! С Цезарем произойдет то, что должно произойти!

Настало 15 марта, день, который римляне называли мартовскими идами.

На этот раз, в отличие от предыдущего, заседание Сената было назначено в курии Помпея. Здесь, под портиком, куда поставили кресла, сначала находилась статуя, которую Рим воздвиг Помпею. Затем и весь квартал был перестроен, разукрашен, а чуть позже появился портик.

Это место словно специально было выбрано самой Местью и Роком.

В назначенный час Брут, никому не сказавший о своем плане, никому, кроме Порции, вышел из дома, спрятав под тогу кинжал, и направился в сторону Сената. Остальные заговорщики собрались в доме Кассия. Они совещались, следует ли им одновременно с Цезарем избавиться и от Антония.

Сначала вроде бы хотели приобщить к заговору и самого Антония — большинство было такого мнения, — но Требоний воспротивился, мотивируя тем, что однажды, направившись навстречу Антонию, когда тот возвращался из Египта, он, Требоний, путешествуя вместе с ним, все время намеками давал понять, что возможность подобного заговора существует, однако Антоний, хотя по всему было видно, что он все прекрасно понял, притворился, что ничего не слышал, и не ответил ни слова. В то же время Антоний ничего не сказал об этом Цезарю. Из-за сведений, сообщенных Требонием, Антоний не был приглашен участвовать в заговоре.

И вот настало время, когда речь уже шла о том, чтобы просто оставить его в стороне, но многие считали, что куда предусмотрительнее убить Антония вместе с Цезарем.

Между тем прибыл Брут; спросили его мнение, но он был категорически против еще одного убийства, говоря, что считает его бессмысленным, так как столь рискованное дело, задуманное ради справедливости и законности, необходимо оградить от любого незаконного шага.

И все же, поскольку многие боялись могущества и огромного влияния Антония, заговорщики пришли к выводу, что следует поставить рядом с Антонием двух или трех своих людей, чтобы те смогли задержать его при входе в Сенат, пока они не покончат с Цезарем внутри курии.

Решив действовать таким образом, они вышли из дома Кассия, где собирались под предлогом облачения сына Кассия в тогу совершеннолетнего. И действительно, заговорщики сопроводили юношу до Форума, ну а сами затем пробрались под портик Помпея, где стали ждать Цезаря.

Если бы кто-нибудь знал о заговоре, то, пожалуй, удивился бы тому необыкновенному хладнокровию, с каким заговорщики ожидали приближения опасности. Многие из них были преторами и в этом качестве олицетворяли закон и справедливость. Они выслушивали жалобы, давали советы, принимали решения, словно никакая опасность им не грозила, словно души их были ангельски чисты и безмятежны.

Один из обвиненных Брутом и оштрафованных им хотел обратиться за помощью к Цезарю. Тогда Брут с непривычным хладнокровием заметил:

— Цезарь никогда не препятствовал мне судить по закону.

И все же положение заговорщиков было крайне шатким и с каждой минутой становилось все сложнее, хотя Цезарь еще не прибыл.

Почему не появлялся Цезарь? Кто его задерживал? Может, он испугался дурных предзнаменований и знаков? Может, прислушался к словам Спуринны, прорицателя, советовавшего ему остерегаться мартовских ид?

И еще одно происшествие усугубило опасения заговорщиков. Один из сенаторов, по имени Попилий Лена, поприветствовав с большей, чем всегда, почтительностью Кассия и Брута, сказал им шепотом:

— Молю богов, чтобы принесли успех вашему плану, но советую поторопиться с его осуществлением, так как это больше уже не секрет. — Произнеся эти слова, он тут же отошел в сторону, оставив их в страхе, что заговор раскрыт и может провалиться.

Более того, именно в этот момент к Бруту подбежал один из его рабов и сообщил, что его жена умирает.

И действительно, Порция, сильно обеспокоенная, чем закончатся эти события, просто не могла найти себе места. Она выходила из дома, вновь возвращалась, расспрашивала соседей, не слышали ли они каких-либо новостей; останавливала прохожих, спрашивала, не знают ли они что-либо о Бруте; посылала на Форум одного посыльного за другим, чтобы узнали, что там происходит.

Наконец, когда ей сказали, что Цезаря наверняка предупредили, так как он до сих пор еще не выходил из своего дома, хотя уже было одиннадцать, она вздрогнула, изменилась в лице и потеряла сознание. Видя ее в таком состоянии, женщины принялись причитать и ахать, а потом стали звать на помощь. На их крики прибежали соседи, и так как Порция лежала с совершенно белым, словно мел, лицом, неподвижная и похолодевшая, то мгновенно по всему городу распространился слух о ее смерти. Однако, придя в себя после заботливого ухода домашних, она приказала тут же опровергнуть этот слух. Но, как мы уже убедились, слух успел долететь до Форума и Брута.

У Брута ни один мускул на лице не дрогнул — этот стоик на деле докажет свой принцип, сводящийся к тому, что личное несчастье не может быть препятствием к выполнению серьезного общественного долга. Итак, он остался в Сенате, внешне спокойный и хладнокровный, ожидая прибытия Цезаря.

Именно в этот момент появился Антоний. Он пришел объявить от имени Цезаря, что тот не может прибыть и просит Сенат перенести заседание на другой день.

LXXXVII

Услышав эту новость, заговорщики испугались, что если Цезарь не будет участвовать в заседании Сената, то заговор за это время может быть раскрыт, а потому решили, что один из них должен отправиться к Цезарю и сделать все возможное, чтобы привести его туда.

Но кого же к нему отправить?

Выбор пал на Децима Брута, по прозвищу Альбин. Предательство этого человека было тем чудовищнее, что после Мария Брута он был самым любимым другом Цезаря. Тот упомянул его в своем завещании.

Он нашел Цезаря в таком подавленном настроении из-за страхов и подозрений его жены, уверовавшей во множество дурных предзнаменований, что на все уговоры покинуть сегодня дом тот отвечал отказом.

— Цезарь! — воскликнул наконец Альбин. — Помни об одном! Сенаторы уже собрались по твоему же решению, они готовы провозгласить тебя царем над всеми провинциями вне Италии, чтобы ты имел право носить корону, царскую корону, находясь в других землях и морях. Так что если сейчас кто-нибудь придет и скажет сенаторам, ожидающим тебя в своих креслах, чтобы они разошлись и собрались в другой день, когда Кальпурнии случится увидеть более благоприятный сон, что, по-твоему, скажут твои недоброжелатели и кто после этого станет верить твоим друзьям, когда они будут утверждать, что нынешнее положение вещей есть не что иное, как чистой воды тирания? Ну а если ты всерьез считаешь, что этот день для тебя дурной, все же приди в Сенат и обратись к ним с приветствием, а затем перенеси заседание.

И с этими словами он взял Цезаря за руку и потащил к двери. Цезарь прощально махнул рукой Кальпурнии и ушел.

Как только он вышел на улицу, к нему попытался приблизиться раб, собиравшийся что-то ему сообщить. Но Цезарь, как всегда, был окружен толпой клиентов, разного рода просителей, так что раба оттеснили. Тогда он побежал к Кальпурнии.

— Прошу, оставь меня у себя до возвращения Цезаря! — взмолился раб. — Я должен сообщить ему очень важные сведения.

Но и это еще не все. Один из преторов, по имени Артемидор, из Книда, преподававший в Риме греческий язык, часто виделся с главными заговорщиками и узнал о готовившемся покушении. Опасаясь, что ему не удастся приблизиться к Цезарю и предупредить его, он изложил на свитке все подробности, связанные с заговором, и постарался передать ему этот документ. Но видя, что все бумаги, которые ему вручают, Цезарь передает окружающим его охранникам, он поднял свиток над головой и воскликнул:

— Цезарь! Цезарь!

А когда Цезарь сделал ему знак приблизиться, сказал:

— Цезарь, прочитай это сам и быстро, только никому не показывай. Здесь сказано об очень важном для тебя деле.

Цезарь взял свиток, кивком головы показал, что все понял, и даже сделал попытку взглянуть на текст, но ему помешали многочисленные просители, обступившие его со всех сторон. И он вошел в Сенат, держа в руке свиток, который так и не успел прочитать.

Остановив лектику, Цезарь вышел и тут же встретил Попилия Лену, того самого, который полчаса назад пожелал успеха Кассию и Бруту. Как было принято, когда важная персона собиралась что-то сообщить Цезарю, все отошли, а Цезарь и Лена остались в центре небольшого круга людей, обступивших их на достаточном расстоянии, чтобы никто не мог слышать, о чем говорят сенатор и диктатор.

И тут, увидев, что Лена очень возбужденно говорит что-то Цезарю, а тот слушает его внимательно и с большим интересом, заговорщики начали опасаться — так как Лена знал о заговоре, — что он их сейчас выдаст. Переглянувшись и подбадривая друг друга взглядами, они решили не ждать, когда их схватят, сочли, что надо опередить события, пока их не унизили, — лучше уж самим покончить счеты с жизнью. Кассий и еще несколько человек дотронулись до своих кинжалов, спрятанных под одеждой, но тут Брут, добравшийся до первого ряда людей, обступивших Цезаря, по жестам и обрывкам фраз Лены догадался, что речь идет о просьбе, а не об обвинении. Несмотря на это, он ничего не сказал своим сообщникам, зная, что вокруг много сенаторов, которые не состоят в заговоре; вместо этого он просто улыбнулся Кассию, чтобы успокоить его. Почти одновременно Лена поцеловал руку Цезарю и расстался с ним. Все поняли, что речь шла о какой-то личной просьбе.

Затем Цезарь поднялся по ступеням и дошел до зала, где должно было проводиться заседание Сената. Он направился к отведенному ему креслу.

В этот момент, согласно ранее установленному плану, Требоний подошел к Антонию и вывел его из зала, чтобы лишить Цезаря его ближайшего помощника на случай, если бы возникло столкновение. Он заговорил с Антонием о каких-то вещах, которые, он знал, могли того заинтересовать.

В это время Кассий, несмотря на то что был эпикурейцем, — точнее, не верил в загробную жизнь, — так вот, Кассий как-то странно и пристально посмотрел на статую Помпея, словно вымаливая у нее успеха в задуманном.

Тогда приблизился Тулий Кимвр. И это тоже было заранее запланировано. Тулий должен был подойти к Цезарю и просить за изгнанного брата. Он начал излагать свою просьбу. Тут же, немедленно, все заговорщики подошли к Цезарю, словно были крайне заинтересованы в судьбе этого ссыльного, и присоединили свои просьбы к просьбе Тулия.

Цезарь отказал. Появилась возможность подойти к нему еще ближе; все протягивали к Цезарю руки, словно умоляя его. Но Цезарь вновь отклонил их просьбу.

— Зачем вы так настойчиво просите за этого человека? — спросил он. — Я ведь уже решил: ноги его больше не будет в Риме!

И он сел в кресло, пытаясь жестом удалить от себя назойливую толпу просителей, которая раздражала его.

Но не успел он сесть, как Тулий обеими руками схватил Цезаря за тогу и рывком обнажил ему плечо.

— Это уже насилие! — крикнул Цезарь.

Жест служил сигналом к нападению. Каска, находившийся у Цезаря за спиной, выхватил кинжал и нанес первый удар.

Но так как Цезарь, встревоженный, попытался в эту секунду встать, кинжал лишь скользнул ему по плечу и рана оказалась неглубокой и не опасной. И все же Цезарь почувствовал, как кольнуло острие.

— Ах! Негодяй Каска, что же ты делаешь?! — воскликнул он.

И, схватив одной рукой кинжал, придержал его, а второй, в которой держал грифель, чтобы писать на таблицах, нанес Каске ответный удар.

В то время как Цезарь произносил эти слова по-латыни, раненый Каска крикнул по-гречески:

— Брат, помоги!

Все пришли в движение, кто не состоял в заговоре, отступили, всем телом дрожа от страха, не смея ни бежать, ни защитить Цезаря. Момент замешательства был недолог, но за это время заговорщики успели окружить Цезаря, обнажив кинжалы; куда бы он ни обращал взор, везде, подобно дикому зверю, окруженному ловцами, видел лишь направленное на него оружие. Так и не отпуская кинжал Каски, метался он между этими вооруженными руками, каждая из которых стремилась нанести смертельный удар, словно вкусить жертвенной крови.

Неожиданно среди убийц Цезарь узнал Брута и почувствовал, что именно Брут, которого он называл своим сыном, нанес ему удар в пах. Тогда он отпустил кинжал Каски и, произнеся свои последние слова: Tu guogue, mi fili («И ты, дитя мое?!), даже не пытаясь защититься, накрыл голову тогой и подставил себя под удары.

И все же Цезарь продолжал стоять, а его убийцы наносили удары с такой жестокостью и азартом, что многие из них сами поранились, даже у Брута рука была проколота. Одежда у всех была забрызгана кровью. Либо чисто случайно, либо сами убийцы оттолкнули его, но тело Цезаря откатилось к цоколю, на котором стояла статуя Помпея. Весь цоколь тоже был забрызган кровью.

«Можно было подумать, — говорит Плутарх, — что сам Помпей отомстил своему противнику, который теперь окровавленный лежал у его ног и еще содрогался от бесчисленных ран.

Безжизненное тело Цезаря осталось лежать у подножия статуи Помпея. Брут выступил вперед, к сенаторам, чтобы объяснить все и похвастать свершившимся актом. Но испуганные сенаторы бросились бежать к выходу, сея в народе смятение и ужас. Одни из них кричали: «Убивают Цезаря!», другие: «Убили Цезаря!», в зависимости от того, кто когда выбежал — ведь некоторые сочли за лучшее исчезнуть, когда Цезарь был еще на ногах.

Тогда и народ охватили паника и смятение: одни закрывали наглухо двери, другие, побросав без присмотра свои меняльные лавки, пустились наутек, но многие устремились к месту убийства — портику Помпея. Антоний и Лепид, два наиболее близких друга Цезаря, бежали, спасая свои головы.

Заговорщики всей группой, с окровавленными кинжалами и мечами, вышли из Сената и поднялись на Капитолий, но не как какие-нибудь беглецы — они шли радостно, смело, уверенно, поздравляя народ с обретенной свободой, а также приглашая людей знатного происхождения, встречавшихся на их пути, принять участие в этом торжественном шествии.

Некоторые, как часто бывает в критических ситуациях, с готовностью начали переходить на сторону победителей и восхвалять их поступок. Они примкнули к убийцам и выдавали себя за соучастников, желая заполучить свою толику их славы. Среди них были Гай Октавий и Лентул Спинтер. Позже они жестоко поплатились за свое фанфаронство, хотя и не были настоящими убийцами. Антоний и Октавиан казнили их не за убийство Цезаря, а за то, что они похвалялись своим участием в нем.

Все это время бездыханное тело Цезаря лежало в луже крови. Римляне приходили взглянуть на него, но ни один не осмелился даже прикоснуться к убитому. В конце концов трое рабов положили тело в лектику и понесли домой. Из лектики свисала безжизненная рука императора.

Кальпурнию предупредили об обрушившемся на нее горе, и она приняла на пороге бездыханное тело своего мужа. Вызвали врача Антистия.

Цезарь умер, но из всех двадцати трех ран, что нанесли ему, лишь одна, в грудь, оказалась смертельной. Поговаривали, что это был второй удар.

Согласно своему плану, заговорщики собирались пронести тело Цезаря по улицам Рима, а затем бросить его в Тибр; все его имущество конфисковать, а все принятые им законы аннулировать. Но из опасения, что консул Антоний и начальник конницы Лепид, исчезнувшие во время убийства, могут возникнуть во главе возмущенной армии и народа, не решились исполнить задуманное.

На следующий день Брут, Кассий и остальные заговорщики вышли на Форум и обратились к народу. Но их речи начинались и заканчивались довольно странно, так как народ словно не слышал, ибо не выражал ни возмущения, ни одобрения. Из этого полного безмолвия можно было сделать лишь один вывод: народ чтит Брута, но жалеет Цезаря.

В то же время в храме Терры собрался Сенат. Антоний, Планк и Цицерон выступили с предложением о всеобщей амнистии и призвали народ к взаимопониманию и миру. Они объявили, что заговорщикам ничто не грозит, более того, Сенат издал декрет, в котором особо отмечались их заслуги.

После принятия этого декрета Сенат завершил свое заседание, а Антоний отправил в Капитолий своего сына, чтобы тот мог служить в качестве заложника для заговорщиков, которые отступили туда под защитой римлян. Когда все собрались, объявили о мире, все начали обниматься. Кассий обедал у Антония, Брут — у Лепида. Остальных заговорщиков приглашали то в один дом, то в другой, кого — к друзьям, кого — просто к новым знакомым. Видя это, каждый думал, что все уладилось в рамках разумного и что Республика восстановлена на вечные времена. Но при этом не учли одного: мнения народа.

На следующий день Сенат собрался снова и в самом почтительном тоне выразил Антонию благодарность за то, что ему удалось предотвратить новую гражданскую войну. Затем Брут был осыпан почестями. Потом последовало перераспределение провинций: Брут получил остров Крит, Кассии — Африку, Требоний — Азию, Кимвр — Вифинию и, наконец, Альбин — часть Галлии, находившуюся в бассейне реки Пад.

Между тем все уже в открытую начали поговаривать о существовании завещания Цезаря. Говорили, что Цезарь составил его в сентябре прошлого года в своем поместье в Лавикании и что, запечатав его, отдал на хранение старшей весталке. Своим завещанием он делал наследниками троих.

Этими наследниками стали внуки его сестер. Первый, Октавий, получал три четверти имущества, вторым был Луций Пенарии, а третьим — Квинт Педий[443]. Каждый из этих двоих получал по одной восьмой из наследства. Более того, Цезарь усыновлял Октавия и передавал ему свое имя. В завещании были упомянуты многие его друзья — почти все ставшие его убийцами, — они назначались опекунами его сыновей, если бы те появились у Цезаря. Децима Брута, того самого, который приходил к нему домой, он назвал среди наследников «второй ступени». Народу Цезарь завещал в общественное пользование свои сады над Тибром, а каждому гражданину — по триста сестерциев.

Вот какие слухи распространялись в народе, и все это, конечно, будоражило и волновало всех.

Приближалось еще одно событие, которое пугало многих, — похороны. Поскольку тело не было брошено в Тибр, то его следовало похоронить. Вначале думали похоронить тайно, но побоялись взбудоражить этим народ. Кассий высказался за то, что лучше уж рискнуть и не делать похороны Цезаря публичными, но Антоний так просил Брута, что тот в конце концов сдался.

Это была вторая ошибка, которую он допустил. Первая заключалась в том, что он сохранил Антонию жизнь. Сначала Антоний прочитал завещание у себя дома. Все, о чем говорилось ранее на Форуме, на площадях и в закоулках Рима, оказалось правдой. Когда народ узнал, что Цезарь оставил свои сады над Тибром в общественное пользование и по триста сестерциев каждому гражданину, тут же раздались плач и стоны, люди начали доказывать преданность своему покойному императору и скорбеть по поводу его судьбы, а также весьма сожалеть о случившейся трагедии.

Именно этот момент выбрал Антоний для выноса тела на Марсово поле. Там, рядом с гробницей дочери Цезаря Юлии, был сооружен погребальный костер, а перед ростральной трибуной — позолоченное надгробие в виде храма Венеры-прародительницы. В храме стояло ложе из слоновой кости, покрытое пурпурными и золотыми тканями, поверх которых лежало оружие покойного и тога, в которой он был убит. Затем, поскольку стало ясно, что для шествия с приношениями для погребального костра одного дня не хватит, — так много было желавших попрощаться с Цезарем, — объявили, что каждый может приходить на Марсово поле без какого-либо установленного порядка, любым путем.

К тому же, начиная с рассвета, для народа устраивали погребальные игры, а во всех спектаклях, объявленных Антонием, пели специально написанные стихи, чтобы возбудить в народе скорбь и негодование по поводу гибели Цезаря; в том числе исполнялся и монолог Аякса из пьесы Пакувия, в котором были следующие слова: «Не я ль моим убийцам был спаситель?»

Среди всего этого шума, предвещавшего серьезные волнения, началось погребальное шествие.

Мы, пережившие столько бурных дней, когда решались судьбы народов и целых государств, помним, что существуют некие определенные фатальные часы, когда чувствуется, что нечто витает в воздухе — нечто, предвещающее восстание или революцию.

В тот день Рим потерял присущий ему облик. На всех храмах, расположенных вдоль дороги, по которой должна была пройти погребальная процессия, были установлены траурные символы, на статуи возложены короны с траурными ветвями. Какие-то жуткие люди с пугающими лицами сновали в толпе — существуют такие лица, которые словно специально появляются на улицах только тогда, когда властвует его величество террор, когда этот террор расправляет свои бесчисленные щупальца.

В назначенный час тело Цезаря подняли. Магистраты, действующие и бывшие, понесли покойного на Форум. Там они должны были ненадолго остановиться; во время этой передышки тело Цезаря покоилось на отдельном постаменте.

Говоря «тело», мы допускаем ошибку; тело было заключено в некое подобие гроба и заменено восковой фигурой, сделанной по облику и подобию Цезаря в момент его смерти. Эта восковая фигура была бледна, как и положено настоящему трупу, и на ней были видны все двадцать три раны, через которые вылетела эта мягкая и чувствительная душа. Она защищалась от Каски, но не смогла противостоять законам судьбы, направляемым рукой Брута.

Постамент, заранее подготовленный, демонстрировал трофеи Цезаря, напоминая о его победах. Антоний поднялся на него, прочитал еще раз завещание Цезаря, затем зачитал все постановления Сената, в которых Цезарю воздавались все человеческие и божественные почести, и наконец — клятву сенаторов, что они будут преданы ему до конца своих дней.

В этот момент, чувствуя, что народ дошел до высшей степени экзальтации, к чему и стремился прославлявший Цезаря Антоний, он начал погребальную речь. Эта речь не сохранилась.

И все же ее можно найти у Шекспира. Потому что Шекспир восстановил ее с помощью Плутарха, а возможно — просто благодаря своему гению.

Эта речь, подготовленная с большим искусством и сдобренная чисто азиатской цветистостью выражений, произвела глубочайшее впечатление, которое выразилось в слезах, плаче, причитаниях, переходящих в истерические выкрики, а затем — в угрозы и проклятия, особенно в тот момент, когда Антоний, взяв тогу Цезаря, пропитанную кровью и изрезанную кинжалами убийц, начал размахивать ею над головой.

Тогда произошла большая сумятица: одни требовали сжечь тело в храме Юпитера, другие — прямо в курии Помпея, где Цезарь был убит. Среди всей этой неразберихи двое неизвестных с мечами на поясах, державшие каждый по дротику в левой руке, а в правой — по факелу, выступили вперед и подожгли погребальное сооружение.

Пламя сразу взлетело вверх, поскольку каждый из присутствовавших торопился подбросить в огонь сухого хворосту, ну а разъяренная толпа, охваченная приступом разрушения, что случается в роковых ситуациях, как это было уже однажды во время похорон Клодия, кинулась громить скамейки, судейские кресла, двери и деревянные ставни лавок, начали швырять все, что горит, в это всепожирающее пламя. Мало того, флейтисты и актеры, находившиеся там же, начали срывать с себя торжественные одежды, специально надеваемые в подобных случаях, и, раздирая их, бросать в огонь; ветераны и воины сжигали оружие, которым украсились для похорон, женщины — драгоценности, головные уборы, буллы[444] и платье детей.

Именно в этот момент и произошел один из тех ужасных случаев, которые всегда имеют место во время опьянения толпы злобой и безумием.

Один поэт, по имени Гельвий Цинна, который ни на волос не был замешан в заговоре, а даже напротив — был другом Цезаря, появился вдруг среди толпы, бледный как мел и к тому же в лихорадке. Прошлой ночью ему привиделся сон, ему явилась тень Цезаря — бледная, с закрытыми глазами и проколотым телом. Тень явилась по-дружески и приглашала его на обед.

Во сне Гельвий Цинна вначале отказался от этого приглашения, но тень схватила его за руку и потянула с такой невероятной силой, что заставила подняться с постели и последовать за собой в какое-то темное и холодное место, которое произвело на Цинну столь угнетающее впечатление, что он тут же проснулся в холодном поту. В те времена, когда любой сон служил предзнаменованием, этот был тем более симптоматичен и предсказывал близкую смерть. И Гельвий не на шутку перепугался, страх не покинул его, даже когда стало светло.

И все же с утра, услышав, что тело Цезаря понесли на Форум, он устыдился своей трусости и направился туда, где толпа уже дошла до безумного состояния.

Только он появился, как один гражданин из толпы спросил другого:

— Кто этот бледный мужчина, который едва идет, словно совершенно убитый горем?

— Это Цинна, — ответил собеседник.

Люди, услышавшие ответ, стали повторять:

— Цинна, Цинна…

Накануне один из народных трибунов, по имени Корнелий Цинна, произнес речь против Цезаря, и народ осуждал этого Цинну за то, что тот состоял в заговоре. Люди спутали Гельвия Цинну с Корнелием Цинной.

Они встретили Гельвия хорошо знакомым сердитым ворчанием, которое обычно бывает предвестником бури; он хотел отступить, но было уже поздно. Ужас, отразившийся на его лице, был принят за выражение запоздалого сожаления и тоже вменен в вину, хотя на деле это было лишь воспоминанием о кошмаре прошедшей ночи. Это-то его и погубило. Никто не усомнился, и зря несчастный поэт кричал, что он — Гельвий Цинна, а вовсе не Корнелий, что он был другом Цезаря, а вовсе не его убийцей. Какой-то человек из толпы сорвал с его плеч тогу, другой разодрал тунику, третий ударил дубинкой. Хлынула кровь… Толпа моментально пьянеет от крови. Не прошло и мига, как несчастный Цинна превратился в жалкий труп, который тут же разорвали на куски. Затем, продолжая свой звериный вой, воздели его голову на копье и понесли по улицам.

В это время кто-то крикнул:

— Смерть заговорщикам!

Кто-то начал разжигать затухавшие головни. Толпа восприняла это как сигнал. Люди кинулись к костру, расхватали горящие головешки, зажгли от них факелы и, вопя и изрытая налево и направо проклятия и угрозы, ринулись к домам Брута и Кассия. К счастью, предупрежденные заранее, те сбежали и скрылись в Антии[445]. Они покинули Рим без борьбы, ушли из города изгнанниками. Изгнали их, если можно так выразиться, собственные угрызения совести.

Правда, они собирались вернуться, когда народ успокоится, они ведь хорошо знали непостоянство народа. Однако с народом зачастую происходит то же, что и с ураганом, — никто не знает, когда он успокоится.

Вера Брута в то, что он скоро вернется в Рим, возможно, и сбылась бы, тем более, что это было бы нормальным явлением, поскольку он был недавно назначенным претором и должен был устраивать игры и развлечения. А игры народ всегда ждал с большим нетерпением.

Но в тот момент, когда Брут собирался покинуть Антий, ему сообщили, что в Рим прибыло множество ветеранов из тех, кто получил от Цезаря земли, дома и деньги, и что они враждебно настроены против него. Он решил, что безопаснее будет и далее оставаться в Антии, однако все же ухитрился каким-то образом устроить для народа обещанные игры. Они должны были быть великолепными: Брут закупил множество хищных зверей и отдал приказ, чтобы ни одного из них не оставили в живых на арене. Он даже отправился в Неаполь лично набрать тамошних комедиантов. В те времена жил в Италии один из знаменитейших мимов, по имени Канилий. Брут написал своему другу письмо с просьбой узнать, в каком городе тот проживает, и заплатить ему столько, сколько пожелает, лишь бы договориться о его участии в представлениях.

Народ глазел на охоту, на гладиаторские бои, сценические представления, но не позвал Брута. Напротив, народ воздвиг на центральной площади колонну из цельного куска нумидийского мрамора высотой около двадцати футов с высеченной на ней надписью: «Отцу отечества».

Дело заговорщиков было проиграно: несмотря на свою смерть, Цезарь победил убийц так, как он при жизни побеждал врагов. Не только Рим, но и весь мир скорбел о Цезаре. Иноземцы надели траурные одежды, окружили погребальный костер, и каждый на свой лад оплакивал Цезаря.

* * *

Заговорщики думали, что двадцатью ударами кинжала можно убить человека, и убедились в том, что нет ничего легче, чем уничтожить тело, однако душа Цезаря продолжала жить и витала над Римом. Никогда еще Цезарь не был столь жив, как теперь, с того момента, когда Кассий и Брут отправили его в могилу. Он вышел из старого одеяния — а этим одеянием была окровавленная и разодранная кинжалами тога, которой размахивал Антоний над телом Цезаря и которую затем бросили в костер. Старое одеяние поглотали языки пламени, а призрак Цезаря, который Брут видел в первый раз в Абидосе, а во второй — при Филиппах, явился теперь искупляюще чистым перед глазами народа.

Катон был человеком закона.

Цезарь был человеком всего человечества, теперь мы прекрасно понимаем, что в глазах тех, кто оценивал Цезаря с чисто внешней стороны, по его облику, он выглядел тираном. Понимаем, почему школа с ее ограниченным кругозором превратила Катона в мученика, а Брута и Кассия — в героев. Понимаем также, что историки, переписавшие Плутарха, Светония, Тацита, Аппиана, Диона Кассия и других, не увидели в их трудах ничего, кроме простого перечисления фактов. Эти люди, передавшие нам лишь голые факты, писали, словно впотьмах: они могли сообщить своим современникам лишь то, что знали сами, а последующим поколениям — только то, что видели.

Но, по нашему мнению, человек, не увидевший в великих свершениях и событиях этого славного периода становления человечества ничего, кроме того, что увидели эти языческие авторы, просто копирует их, переводя, или переводит, копируя; так вот, этот человек будет писать уже не просто впотьмах: он будет слеп.

Примечания

1

Эту дату, как и многие другие, можно ставить под сомнение. В различных документах и трудах историков разного периода имеются разногласия по этому вопросу. Так, днем рождения Цезаря считается не 10, а 11 июля, а годом — не 100, а 102 или 101.

2

Меровей — имя полулегендарного основателя королевской династии Меровингов во Франкском государстве, конец V века н. э.

3

Левий — по апокрифической версии Иисус Христос связан с коленом Левия.

4

Анк Марций — четвертый царь из семи, при которых Рим достиг главенствующего положения в Латии (Латий — область Италии между Тирренским морем, Этрурией и Кампанией; центр — Рим).

5

Нума Помпилий — второй римский царь (715–673 гг. до н. э.).

6

Остия — город в устье реки Тибр, гавань древнего Рима.

7

Помериум (лат. — загородное место, выгон) — пустое пространство с обеих сторон городской стены Рима, огороженное камнями и отделявшее городскую территорию от сельской местности.

8

Светоний Транквилл, Гай (около 70 — после 122 гг. н. э.) — римский писатель, историк и филолог, известный как автор сочинения «Жизнь двенадцати цезарей».

9

Сулла Корнелий Луций (138−78 гг. до н. э.) — консул (88 г.), полководец, победитель Митридата (84 г.), руководитель консервативно-аристократической партии в гражданской войне (83−82 гг.), диктатор Рима (82–79 гг.).

10

Адвокат из Тускулы — имеется в виду Цицерон. Цицерон Марк Туллий (106–43 гг. до н. э.) — римский оратор, политический деятель и писатель. Тускул — римский город на Альбанской горе. По свидетельству различных источников, был застроен виллами, среди владельцев которых были Цицерон, Лукулл, Меценат.

11

Аттик Тит Помпоний (110–33 гг. до н. э.) — влиятельный римский всадник. Переписка Аттика с Цицероном представляет собой интереснеиший исторический документ той эпохи.

12

Форум — центр политической и культурной жизни римского города, площадь для народный собраний, отправлений правосудия, местонахождение наиболее значительного храма.

13

Марсово поле — низменность между Тибром и Пинцием, Капитолием и Квириналом, где происходили народные собрания — центуриатные комиции, спортивные соревнования и военные парады.

14

Аппиева дорога — важнейшая магистраль, шедшая от Капенских ворот Рима на юг, огибая с южной стороны Альбанскую гору и пересекая Понтийские болота. Построена цензором Аппием Клавдием Слепым в 312 г. до н. э., названа в его честь. Доходила до Капуи.

15

Сципион Назика (Остроносый) — известная римская фамилия; среди них: Корнелий С. Н., успешно воевал в Испании в 193 г. до н. э., консул 191 г.; С. Н. по прозвищу Умница, зять Сципиона Африканского, и др.

16

Эмилиан Корнелий Сципион Африканский Младший, Публий (около 180–129 гг. до н. э.) — полководец в третьей Пунической войне, триумфатор, дважды консул, цензор, поклонник греческой культуры, сплотивший вокруг себя кружок писателей и философов.

17

Марий Гай (около 158–86 гг. до н. э.) — семь раз консул, выдающийся полководец, реформатор армии, победитель Югурты и кимвров, вождь народной партии и главный противник Суллы в гражданской войне 83−82 гг. до н. э.

18

Всадники — первоначально, в царскую эпоху и в раннереспубликанский период — сражавшаяся верхом патрицианская знать. Впоследствии превратились во второе после сенаторов сословие. Обычными занятиями всадников были крупная торговля и откуп налогов с провинций.

19

Патриций — потомок patres (отцов), которые когда-то составляли царский сенат в Древнем Риме (противоположное древнее сословие — плебс). Позже титулом патриция награждал император. Этот титул был одним из высших званий в государстве, но не был связан с должностью, а являлся лишь почетным званием, как более поздние «ваша светлость» и т. п.

20

Помпей Великий (106−48 гг. до н. э.) — выдающийся римский полководец и государственный деятель.

21

Сабиния — местность между реками Тибр, Атернус и Анио.

22

Легат (лат. — избранный) — 1) назначаемый сенатом посол в международно-правовом понимании этого слова, считавшийся неприкосновенным; 2) назначаемый сенатом заместитель командующего армией или чиновник канцелярии наместника; 3) в эпоху империи — назначаемый императором командующий легионом, наместник императорской провинции и чрезвычайный уполномоченный.

23

Дюма дает эквивалент французской монеты своего времени.

24

Кумы — приморский город в Кампании.

25

Квестор (лат. — изыскатель) — название финансового магистрата в Риме, который вначале назначался консулами, а с 447 г. до н. э. избирался народом. С 421 г. до н. э. существовали квесторские должности, при Сулле их было уже 20, при Цезаре — 40. Начиная с Суллы, квесторы составляли низший класс в сенате.

26

Ликтор (лат. — связывать, спутывать) — должностное лицо при высших магистратах и некоторых жрецах в Древнем Риме. В зависимости от ранга каждому магистрату полагалось определенное количество ликторов (диктатору — 24, претору — 6, консулу — 12, императору — сначала 12, со времен Диоклетиана — 24). Вооруженные фасциями, они шли впереди сопровождаемого, несли охрану во время телесных наказании или смертной казни.

27

Фасция — знак достоинства римского магистрата, знак должностной и карающей власти, представляющий собой связанный кожаными ремнями пучок прутьев с воткнутым в него топориком. Ф. часто встречаются в геральдике нового времени, например, в эпоху фашизма в Италии (отсюда и происхождение термина «фашизм»).

28

Вергилий Марон Публий (70–19 гг. до н. э.) — крупнейший римский поэт, автор «Энеиды», «Буколик», «Георгик».

29

Аристид (540–467 гг. до н. э.) — афинянин, современник и противник Фемистокла, государственный деятель, прозванный Справедливым.

30

Афиней (около 200 г. н. э.) — греческий грамматик из египетского Навкратиса (торговая греческая колония в дельте Нила).

31

Птолемей Софист, Клавдий (после 80 — после 161 гг. н. э.) — выдающийся астроном античности, астролог, математик и географ, родом из Птолемаиды, работал в Александрии.

32

Август Юлий Октавиан, Гай (63 г. до н. э. — 14 г. н. э.) — принцепс и император, фактический создатель Римской империи.

33

Архонт (греч. — регент) — один из девяти ежегодно избиравшихся высших должностных лиц в Афинах.

34

Этрурия — местность в средней Италии, между Тибром и горами севернее Арно, территориально частично совпадает с современной Тосканой.

35

Ютурна — нимфа одного из источников в Латии, сестра царя Турна, возлюбленная Юпитера, который даровал ей бессмертие и владычество над всеми водами. Турн — согласно римской легенде, царь рутулов, соперник Энея.

36

Сервий Тулий (578–535 гг. до н. э.) — шестой римский царь, с именем которого связывают реформу римской конституции.

37

Дионисий Галикарнасский — греческий ритор и писатель-историк, в 30-е гг. до н. э. прибыл в Рим, изучил латинский язык и был принят в кругах аристократии, автор «Римских древностей» и ряда сочинений по риторике.

38

Лавиний — старолатинский город к югу от Рима, по преданию, основан Энеем.

39

Ариция — город в Латии, на Аппиевой дороге, ныне Риция.

40

Пед — древний город в Латии, к востоку от Рима.

41

Номерт — город в Латии, ныне Ментана.

42

Приверн — город вольсков в Латии, ныне Пиперно.

43

Формии — приморский город в южном Латии.

44

Арпин — город вольсков, а затем самнитов в юго-восточном Латии; родина Мария и Цицерона.

45

Urbs (лат.) — город, главный город, столица.

46

Пренесте — город в Латии, ныне Палестрина.

47

Ферентин — город в южной Этрурии.

48

Венузия — город в Апулии, у подножия горы Вултур, место рождения Горация.

49

Теан — город в северной Апулии.

50

Веррес, Гай (115–43 гг. до н. э.) — пропретор в Сицилии, обвинявшийся в злоупотреблении властью.

51

Пизон Кальпурний — консул, цензор, тесть Цезаря, противник гражданской войны.

52

Габиний Авл (?−47 г. до н. э.) — народный трибун, консул, один из вождей популяров, легат и сторонник Помпея, а затем и Цезаря.

53

Ахайя — область, населенная ахайцами, на севере Пелопоннеса; после победы над Македонией римляне подразумевали под Ахайей всю Грецию.

54

Нуманция — иберийский город в Кастилии (Испания). Нуманция была центром сопротивления местных племен римскому владычеству.

55

Закон Фанния — закон, ограничивающий затраты на пиры, число блюд и гостей.

56

Витрувий Марк — римский архитектор, инженер, изобретатель (изобрел клапаны в водопроводных трубах). Трактат Витрувия состоит из 10 книг и посвящен императору Августу.

57

Гуго Капет (940–996 гг. н. э.) — французский король с 987 г., основатель династии Капетингов.

58

Латины — жители Латия, одно из основных италийских племен, проживавшее на территории от долины нижнего течения Тибра до Альбанской горы и на побережье Центральной Италии.

59

Вольски — италийское племя, населявшее долину реки Ларисс на юге Латия.

60

Герники — сабинское племя на востоке Латия.

61

Вейи — богатый и могущественный этрусский город на берегу реки Кремеры, к северу от Рима.

62

Галлы — римляне называли галлами жителей позднейшей Франции, а также северной Италии, совр. название — кельты.

63

Папирий Курсор — герой самнитской войны (325 г. до н. э.), был пять раз консулом и два раза диктатором.

64

Самниты — италийские племена, не составлявшие прочного политического единства, населявшие центральную и южную части Аппенин.

65

Требия — правый приток реки Пад, место, где в 217 г. до н. э. Ганнибал разбил римлян.

66

Тразимения — Тразименское озеро в восточной Этрурии, здесь в 217 г. до н. э. Ганнибал разбил войска Фламиния.

67

Зама — укрепленный город в южном Зевгитане, к юго-западу от Карфагена (Нумидия), резиденция царя Юбы; здесь в 202 г. до н. э. Сципион нанес поражение Ганнибалу.

68

Пруса — город в западной Вифинии, на северном склоне Олимпа Мисийского (ныне Бруса).

69

Антиох Филадельф XIII — последний из династии селевкидов; в 69 г. до н. э. был признан Лукуллом сирийским царем, но в 64 г. был лишен трона Помпеем, сделавшим Сирию римской провинцией. Впоследствии казнен.

70

Филипп V (238–179 гг. до н. э.) — царь Македонии. В 216 г. до н. э. заключил союз с Ганнибалом против Рима, но был побежден, что означало потерю владычества над Грецией.

71

Югурта (160–104 гг. до н. э.) — нумидийский царь, после долгой войны с Римом (111–105 гг. до н. э.) побежден Марием.

72

Фокеянцы. — жители города Фокея на западном побережье Малой Азии, на пути в Сарды; в VII в. до н. э. Фокея вела активную колонизацию Геллеспонта и западной части Средиземноморья.

73

Каноп — город в западной части нильской дельты, к северо-востоку от Александрии.

74

Тир — финикийский город, ныне — ливанский город Сур.

75

Тарент — город-порт в южной Италии, на берегу Тарентского залива.

76

Сибарис — ахейская колония на берегу Тарентского залива, основана в 709 г. до н. э.

77

Регий — порт на берегу Мессинского пролива, основан в 717 г. до н. э. как колония Колхиды.

78

Сиракузы — город на восточном» побережье Сицилии, основан коринфянами в 734 г. до н. э.

79

Брундизий (ныне Брундизи) — портовый город в античной Калабрии на адриатическом побережье Италии. В 244 г. до н. э. превращен в римскую колонию. Из Б. отправлялись корабли в плавание к берегам Греции.

80

Рона — река, берущая начало на территории Швейцарского кантона Виллис, протекающая через женевское озеро и впадающая в Средиземное море. На берегах Р. были расположены города Лугдун (совр. Лион) — центр римской Галлии, а также Арелат (совр. Арль).

81

Эридан — мифическая река на крайнем западе Европы, многие авторы называли так реку По.

82

Таг — река в Испании.

83

Касситериды («Оловянные острова») — предположительно у западных берегов Британии.

84

Сеет — портовый город в Херсонесе Фракийском, напротив г. Абидос, в самом узком месте Геллеспонта.

85

Понт Эвксинский (от греч. — гостеприимное море) — древнегреческое название Черного моря.

86

Тартар — в греческой мифологии бездна в недрах Земли, куда Зевс низверг титанов; царство мертвых. Отсюда выражение «провалиться в тартарары».

87

Мемфис — столица древнего Египта на левом берегу Нила.

88

Элефантин — остров на р. Нил, по-видимому, назван так из-за торговли слоновой костью с Центральной Африкой, а также город того же названия близ Сиены (совр. Асуан), которая считалась южной точкой Египта.

89

Проскрипции — списки с именами лиц, без суда объявленных вне закона, за голову каждого из них было положено вознаграждение.

90

Талант — мера веса и денежная единица (свыше 2000 руб. золотом).

91

Альба — древний город Латия, к юго-востоку от Рима.

92

Арно — главная река в Этрурии протяженностью 241 км.

93

Флора — римская богиня цветов и весны.

94

Гракхи Гай и Тиберий — братья, народные трибуны, убиты в ходе политической борьбы, один в 121, другой в 133 гг. до н. э.

95

Катул Лутаций К. Квинт (около 121–61/60 гг. до н. э.) — сенатор, понтифик, один из вождей аристократической партии в Сенате.

96

Долабелла Корнелий — претор в Киликии в 80 г. до н. э., подвергся изгнанию за злоупотребления.

97

Родос — остров у юго-зап. побережья Малой Азии с городом того же названия. Был известен тридцатитрехметровой бронзовой статуей бога Солнца — Колоссом Родосским, культом Аполлона, риторической школой и мореходным искусством.

98

Сестерций — римская серебряная монета, до 217 г. до н. э. равнялась 2^1/2 ассам, позднее — 4 ассам (асс — мелкая разменная монета).

99

Закон Семпрония — принес с собой множество реформ демократического характера, направленных против господства олигархии, способствовал уменьшению политического значения нобилитета.

100

Закон Корнелия — закон Суллы от 88 г. до н. э. объявил Мария и его ближайших сторонников врагами государства, осуждая их на конфискацию имущества и изгнание из страны («лишить воды и огня»). В случае их возвращения любой гражданин мог безнаказанно убить осужденного.

101

Буква «A» (Absolvo) — освобождение от обвинения, оправдание по суду; «С» (Condemnatio) — полное отклонение иска, осуждение, обвинительный приговор.

102

Молон Аполлоний (род. около 100 г. до н. э. в г. Албанде, Кария) — преподаватель риторики на о. Родос, считался ведущим представителем «ораторской родосской школы». У него учился и Цицерон.

103

Митридат (перс. — дар Митры) — представитель рода Аршакидов и правителей в государстве Понтийской династии.

104

Иония — область зап. побережья Малой Азии между Карией и Эолидой.

105

Лидия — область на западе Малой Азии, расположена в долине рек Герм и Меандр. Через нее проходили важные торговые пути на Восток.

106

Фарнак II — сын Митридата Понтийского. В 64 г. до н. э., будучи наместником Боспора, отдалился от отца и был назначен Помпеем царем Боспорского государства. Был разбит Цезарем под Зелой («Пришел, увидел, победил»).

107

Киликийцы — жители Киликийской области на юго-востоке Малой Азии. В Римскую эпоху Киликия служила пристанищем для пиратов.

108

Памфилийцы. — жители Памфилии, малоазиатской области между Ликией и Киликией. После 133 г. до н. э. была включена в состав Римской провинции Азия. В 102–44 гг. до н. э. — в состав Киликии.

109

Нодье Шарль (1780–1866 гг.) — французский писатель-романтик. В романе «Жан Сбогар» (1818 г.) «благородный» разбойник противопоставлен буржуазному обществу.

110

Гадес — остров и город в Испании.

111

Лесбос — плодородный остров недалеко от Эолиды. Политический центр — г. Митилены.

112

Кларос — городок на понтийском побережье, близ Колофона, с храмом и оракулом Аполлона.

113

Дидима — городок к югу от Милета с храмом оракула Аполлона.

114

Самофракия — остров в Эгейском море против устья реки Гебр, с культом Кабиров (божества).

115

Церера — дочь Сатурна и Реи, сестра Юпитера, мать Прозерпины, богиня полей, земледелия, хлебных растений и сельской жизни.

116

Герминий — гора в Лузитании, приморский город в юго-вост. Арголиде.

117

Эскулап — заимствованный римлянами греческий бог врачевания.

118

Юнона Луцина — италийская богиня, высшее женское божество римского пантеона, супруга Юпитера, покровительница брака, материнства. Ю. Л. призывалась при родах. Соответствует греческой Гере.

119

Самос — плодородный остров у зап. побережья Малой Азии.

120

Аполлон, также Феб — красивый юный греческий бог солнечного света, отождествлялся богом солнца Гелиосом. Сын Зевса и Лето, брат Артемиды.

121

Акций — мыс на сев. — западе Греции и одноименный город на берегу Амбракского залива.

122

Левкада — остров у побережья Акарнании.

123

Исс — город у побережья Киликии.

124

Тенар — один из трех мысов на юге Пелопонеса, название Т. носили полуостров и поселение неподалеку от мыса.

125

Калаврия (совр. Порос) — остров напротив побережья Арголиды в Сароническом заливе.

126

Митра (перс. — договор) — божество, воплотившее идею верности и закона. В Римской империи М. посвящали мистерии. Ее поклонниками считались Нерон и Коммод. М. рассматривалась как символ силы и мужества.

127

Милет — древний город на юго-зап. побережье Малой Азии.

128

Пергам (совр. Бергама) — крепость и город на северо-западе Малой Азии. П. был столицей римской провинции Азия (129 г. до н. э.). В П. находилось основанное около 180 г. до н. э. производство пергамента, удовлетворявшее нужды Пергамской библиотеки и развивавшееся из-за запрета на экспорт папируса. Для роскошных изданий применялся пергамент, для простых — папирус.

129

Закон Плавтия — давал трибунным комициям право избирать по 15 судей из каждой партии (трибы).

130

Серторий — сторонник Мария, выдающийся полководец, сражался против Суллы и Помпея, убит своим подчиненным Перпенной в 72 г. до н. э.

131

Субура — район Рима в низине между Эсквилином, Квириналом и Виминалом с улицей того же названия, весьма людный и оживленный, с большим количеством притонов.

132

Эдил (лат. — храм) — городской магистрат. В их обязанность входили надзор за строительством, состоянием улиц, храмов и рынков, а также раздача хлеба, проведение общественных игр и охрана государственной казны.

133

Красс Марк Луциний (около 115–53 гг. до н. э.) — дважды консул, цензор, сторонник Суллы, нажившийся на проскрипциях, участник первого триумвирата, проконсул в Сирии; погиб в Парфии.

134

Сулла Публий Корнелий (? — около 45 г. до н. э.) — племянник Суллы-диктатора, обогатившийся на проскрипциях; подзащитный Цицерона и Гортензия по обвинению в причастности к заговору Катилины, сторонник Цезаря в гражданской войне.

135

Автроний Пет, Публий (? — до 46 г. до н. э.) — римлянин, избранный консулом в 65 г. до н. э., но не допущенный к должности за происки и подкуп; участник заговора Каталины, осужден и изгнан из Рима.

136

Тануций Гемин (вторая половина I в. до н. э.) — математик, стоик, систематизировал математические дисциплины.

137

Курион Скрибоний Гай (около 125–53 гг. до н. э.) — народный трибун (90 г.), консул (76 г.), военачальник, триумвиратор (73 г.), оратор, противник Цезаря.

138

Тога (лат. — покрывало) — мужская верхняя накидка из белой шерсти; представляла собой отрез ткани более 5 м в длину и 2 м в ширину. Одна кромка ее была прямой, вторая — закругленной. Т. римляне носили только в мирное время — синоним мира. Существовало несколько видов топ «чистая» — для недолжностных лиц и молодежи; одноцветная, которую носили юноши с 16 лет; с пурпурной каймой — для должностных лиц, жрецов и свободнорожденных детей; темная, траурная; пурпурная, расшитая золотыми пальмами — для полководцев-триумфаторов, позднее — императоров; белоснежная (кандида) — для претендентов на государственные должности (отсюда — кандидат).

139

Катон Порций Младший — сенатор, потомок Катона Цензора, противник Цезаря, после поражения Помпея покончил с собой в Утике.

140

Гай Оппий — всадник, преданный сторонник и уполномоченный Цезаря, после его смерти перешел на сторону Октавиана.

141

Меммий Гай (около 98 — около 46 гг. до н. э.) — народный трибун (66 г.), первоначально сторонник Помпея, затем Цезаря; осужден за подкуп и изгнан из Рима (52 г.); поэт и оратор, знаток философии, покровитель литераторов.

142

Никомед — имя трех вифинских царей, первый из которых царствовал в 281–246 гг. до н. э.; второй в 149–91 гг. до н. э.; третий в 91–74 гг. до н. э. и завещал свое царство Риму.

143

Ганимед — красивый юноша, сын Троя, перенесенный орлом Юпитера с горы Иды на Олимп и назначенный виночерпием царя богов.

144

Кимвры — германское племя, которое в 113 г. до н. э. устремилось на юг и вместе с тевтонцами и амбронами угрожало Риму.

145

Сципион Эмилиан Корнелий (около 185–129 гг. до н. э.) — полководец в третьей Пунической войне, дважды консул, цензор, противник реформы Гракхов, поклонник греческой культуры.

146

Комиции — народное собрание, комиций — место на Форуме, где происходило народное собрание.

147

Бокх — 1) мавританский царь, тесть Югурты, выдавший его в 105 г. до н. э. римлянам; 2) сын предыдущего, брат Богуда, царь Мавританский, сторонник Цезаря, умер в 33 г. до н. э.

148

Мамертины — жители города Мессаны (Мессины), которых за их хитрость прозвали «сынами Марса».

149

Абд Аль-Кадир(1808–1883 гг.) — вождь восстания против французских завоевателей в Алжире в 1832–1847 гг. После подавления восстания и ликвидации эмирата был взят в плен.

150

Фемистокл (525–461 гг. до н. э.) — афинский политик и полководец, победитель при Саламине в 480 г. до н. э.

151

Аквы Секстинские — совр. Экс-ан-Прованс.

152

Верцеллы. — главный город либиков в Траспаданской Галлии, здесь в 101 г. до н. э. Марий разбил кимвров.

153

Камилл — пятикратный диктатор Рима, прозванный вторым Ромулом, умер в 364 г. до н. э.

154

Сатурний Апулей — народный трибун (103 и 100 гг. до н. э.), убит в 100 г. до н. э.

155

Минтурны — город аврунков в Южном Латии, близ устья р. Ларисе.

156

Курульное кресло — складное, выложенное слоновой костью кресло для консулов, преторов и курульных эдилов.

157

Алкивиад (452–404 гг. до н. э.) — афинский полководец и политический деятель, племянник Перикла, ученик Сократа.

158

Сервилий Исаврийский, Публий — сенатор, дважды консул, сторонник Цезаря, затем Октавиана.

159

Домиций (Рыжебородый) Агенобарб — квестор Помпея, противник Цезаря.

160

Карбон Папирий Гай — народный трибун (92 г. до н. э.), трижды консул (85, 84, 82 гг.), сторонник Цинны; вместе с Марием младшим глава армии популяров (82 г.).

161

Лепид Эмилий Маний — консул (66 г. до н. э.).

162

Филипп II (382–336 гг. до н. э.) — с 359 г. до н. э. регент, около 355 г. — царь Македонии, отец Александра Македонского.

163

Антигон I Одноглазый (около 380–301 гг. до н. э.) — полководец Александра Македонского.

164

Ганнибал (247–183 гг. до н. э.) — карфагенский полководец. В ходе второй Пунической войны (218–201 гг. до н. э.) совершил походы через Альпы, одержал победы на реках Тицине, Треббии, у Тразименского озера, при Каннах. В 202 г. до н. э. при Заме был побежден римлянами.

165

Лауд — город в Трансальпийской Галлии, ныне Лоди.

166

Сукрон — город и река в Испании.

167

Тюильри — дворец в Париже (1564–1670 гг.), архитектор Ф. Делорм и др. Ныне на месте Т. сад.

168

Тезей — царь афинский, сын Эгея и Этры, отец Ипполита, муж Ариадны, а затем Федры; победитель Минотавра, участник похода аргонавтов, основатель государственного единства Аттики.

169

Пицен — город и область в Средней Италии к югу от Анконы, примыкающая к Адриатическому морю.

170

Лукания — область на западном побережье Южной Италии.

171

Мессана (Мессина) — город на Сицилии, в Регийском проливе.

172

Стадий (от греч. — стадион) — мера длины, равная 600 футам; греко-римский стадий равнялся 176,6 м; олимпийский стадий — 192,28 м и т. д. Первоначально словом «стадий» обозначалось расстояние, которое должен был пробежать бегун на короткую дистанцию, затем — место (стадион), где проводились соревнования по бегу и другие спортивные состязания.

173

Фракия — страна на северо-востоке Греции.

174

Петелия — древний город на восточном побережье Бруттия, к северу от Кротона.

175

Геркулесовы столбы — так в древности назывались предгорья Абилы (ныне Сеута) на африканском и европейском берегах Гибралтарского пролива. Геракл обнаружил Г. с. по пути к великану Гериону или, по другой версии, сам соорудил их.

176

Молодой Марий, Гай (109–82 гг. до н. э.) — приемный сын и преемник Мария, консул (82 г.), разбит в Пренесте войсками Суллы (82 г.).

177

Марсы — 1) сабинское племя в предгорьях Средней Италии, в районе Фуцинского озера; 2) германское племя, жившее между нынешними реками Липпе и Рур.

178

Умбрия — область в Средней Италии между Этрурией и Адриатическим морем.

179

Эдуард III (1312–1377 гг.) — английский король с 1327 г. Начал Столетнюю войну с Францией.

180

Креси (ныне Креси-ан-Понтье) — селение в Северной Франции. В 1346 г. во время Столетней войны войска английского короля Эдуарда III благодаря действиям лучников разгромили там армию французского короля Филиппа VI.

181

Антемна — древний сабианский город у впадения Аниена в Тибр.

182

Аттий Тулл (V в. до н. э.) — согласно легенде, вождь вольсков.

183

Миддлтон Томас (1580–1627 гг.) — английский драматург.

184

Скавр — когномен (фамильное имя, присодинявшееся к родовому) в знаменитых родах Эмилиев и Аврелиев.

185

Филон — греческий философ, бежавший в Рим в начале войны с Митридатом (88 г. до н. э.).

186

Муций Сцевола (около 140–82 гг. до н. э.) — выдающийся юрист и оратор; народный трибун (106 г.), консул (95 г.), великий понтифик; убит марцианцами (82 г.).

187

Антиох Аскалонский (около 120 — около 68 гг. до н. э.) — известный философ академической школы, ученик Филона из Лариссы, наставник Цицерона.

188

Ксенокл из Адрамития — знаменитый ритор из Азии, которого посетил Цицерон во время поездки на Восток. Адрамиттий — приморский город в Миссии, против о. Лесбос.

189

Дионисий из Магнессии — ритор, которого посетил Цицерон в 78 г. до н. э.

190

Менипп — греческий оратор из Стратоникеи, друг и учитель Цицерона.

191

Кампания — область в Средней Италии на западном побережье, между Латием и Луканией, страна древних авсонов и осков, одна из наиболее благодатных по природным условиям частей Италии.

192

Гец фон Берлихинген Готфрид (1480–1562 гг.) — немецкий рыцарь, участник крестьянской войны 1524–1526 гг. Перед решающим сражением в мае 1525 г. предал крестьян.

193

Саллюстий Гай Крипс (186–35 гг. до н. э.) — римский историк.

194

Эсхил — первый ставший известным трагик мировой литературы, родился в 525 г. до н. э. в Элевсине (Аттика), умер в 456 г. до н. э. в Гале (Сицилия).

195

Орест — в греческой мифологии сын Агамемнона и Клитемнестры, убивший мать и ее возлюбленного Эгисфа, мстя за убитого ими отца.

196

Манфред — герой одноименной драматической поэмы (1817 г.) Джорджа Ноэля Гордона Байрона.

197

Яникул — один из римских холмов.

198

Карментальные ворота — названы по имени Карменты, вещей матери Эвандра. В ее честь были также воздвигнуты храмы у подножия Капитолийского холма и алтарь.

199

Веста — римская богиня домашнего очага и очага римской общины, соответсвующая греческой Гестии. К одному с Вестой культу принадлежат Пенаты.

200

Альбана — название дороги в Капую.

201

Ариобарзан — имя ряда царей Каппадокии и Армении.

202

Дейотар — тетрарх Галатии и царь Малой Армении, сторонник Помпея и противник Цезаря.

203

Претор (лат. — идти вперед) — после упразднения царства, вероятно, титул обоих высших должностных лиц римского государства. С 367 г. до н. э. верховные должностные лица стали называться консулами. Главной компетенцией их было свершение городского правосудия. При Цезаре их было 16.

204

Бабёф Гракх (наст, имя Франсуа Ноэль) (1760–1790 гг.) — французский коммунист-утопист. В период французской революции отстаивал интересы неимущих слоев. При Директории — один из руководителей движения «Во имя равенства». Казнен.

205

Прудон Пьер Жозеф (1809–1865 гг.) — французский мелкобуржуазный социалист, теоретик анархизма. Пропагандировал мирное переустройство общества путем реформы кредита и обращения денег, выдвинул утопическую идею учреждения «народного банка» с целью предоставления дарового кредита.

206

Аллоборги — племя в Набронской Галлии.

207

Кассий Лонгин Луций — представитель партии оптиматов, соперник Цицерона на консульских выборах, участник заговора Каталины.

208

Цетег Корнелий — один из участников заговора Каталины, казнен в 63 г. до н. э.

209

Писторий — город в северной Этрурии, место последнего сражения с войсками Катилины, где он героически пал.

210

Кавеньяк Луи Эжен (1802–1857 гг.) — французский генерал. Будучи в 1848 г. военным министром и главой исполнительной власти Французской республики, руководил подавлением Июньского восстания.

211

Фессалоника — город-порт в Македонии, основан Кассандром в 315 г. до н. э. в честь его супруги.

212

Дюпон Пьер (1821–1870 гг.) — французский поэт-песенник.

213

Татий Тит — царь сабинян, современник Ромула.

214

Куры — древняя столица сабинян, родина Тита Татия и Нумы Помпилия.

215

Пирр — царь эпирский; победил римлян в 280 г. до н. э. при Гераклее и в 279 г. — при Аскуле (Апулея), но потерпел от них поражение при Беневенте в 275 г. Погиб при осаде Аргоса в 272 г. до н. э.

216

Гераклея (лат. — город Геркулеса) — приморский город в Лукании в устье реки Сирис, место победы Пирра над римлянами в 280 г. до н. э.

217

Херонея — город, где родился Плутарх (Беотия).

218

Триба — 1) согласно римской традиции, древнейшее население Рима состояло из трех триб: рамнов (латинян), тициев (сабинян) и луцеров (этрусков). Эти трибы составляли римский народ; 2) территориально-избирательный округ, имеющий один голос на выборах.

219

Туберон Элий, Луций — друг Цицерона, историк и философ, сторонник Помпея в гражданской войне.

220

Павл Эмилий Луций — старший брат триумвира Лепида, консул (50 г. до н. э.).

221

Патеркул Веллей — римский историк (конец I в. до н. э.).

222

Алкивиад (около 450–404 гг. до н. э.) — афинский полководец и политический деятель, племянник Перикла, ученик Сократа.

223

Левассер Пьер Эмиль (1828–1911 гг.) — французский экономист и историк.

224

Император (лат. — повелитель, полководец) — почетный титул полководца в республиканском Риме; со времени Августа — титул главы государства. Впоследствии титул императора присваивали государям некоторых крупных монархий.

225

Глабрион Ациллий — консул (67 г. до н. э.), впоследствии примкнувший к заговору Катилины.

226

Фригия — область в центральной части Малой Азии, в XII в. до н. э. была заселена фракийскими племенами, в VII в. до н. э. основано царство (столица Гордион). Со 116 г. до н. э. Фригия стала римской провинцией в Азии.

227

Галатия — область на центральном плоскогорье Малой Азии, в районе Анкиры, названа по осевшим здесь в первой половине III в. до н. э. кельтам-галатам (галлам).

228

Каппадокия — область в юго-восточной части Малой Азии.

229

Финикия (греч. — пурпурная страна) — часть сирийского побережья северо-восточнее Палестины.

230

Мина — греческая денежная единица, равная 1/60 таланта или 100 драхмам (золотая мина равна 5 серебряным).

231

Минерва — в римской мифологии богиня, покровительница ремесел, искусства. Вместе с Юпитером и Юноной Минерва составляла Капитолийскую Триаду. С конца III в до н. э. отождествлялась с греческой Афиной, почиталась также как богиня войны и государственной мудрости.

232

Фабий — Дюма не уточняет, какого именно Фабия имеет в виду. 1) Фабий Максим Квинт (?−45 г. до н. э.) — консул, легат Цезаря; 2) Фабий Пиктор Квинт (около 254 —?) — сенатор, участник второй Пунической войны, историк, автор «Анналов»; 3) Фабий Публий Квинт — ветеран Суллы, землевладелц; и др.

233

Фабриций — наиболее известные из Фабрициев: 1) К. Фабриций — полководец в войне против Пирра Эпирского и его италийских союзников, консул в 282 г. до н. э., прославившийся справедливостью и бескорыстием; 2) Л. Фабриций (62 г. до н. э.) — строитель каменного моста между левым берегом Тибра и островом на Тибре против Рима.

234

Цинцинат Л. Квинкций — римский полководец, консул (460 г. до н. э.). Согласно преданию, слыл образцом добродетели и храбрости, жил в деревне, Сенат возложил на него обязанности диктатора, чтобы спасти Рим, что ему и удалось сделать.

235

Маний Курий (?−270 г. до н. э.) — римский полководец и государственный деятель, триумвиратор, трижды консул, цензор, признанный образец римлянина старой закалки.

236

Утика — старая тирская колония на африканском побережье Средиземного моря, к северо-западу от Карфагена.

237

Фуцино — самое большое озеро в центральной Италии.

238

Орозий (около 380 — около 420 гг.) — римский историк, священник. «История против язычников в семи книгах» написана им по указанию Августина с целью доказать, что христианство является спасением для человечества.

239

Пифия — жрица Аполлона, прорицательница в Дельфийском храме. Сидя на треножнике, вдохновляемая Аполлоном, в состоянии экстаза Пифия предсказывала события и судьбу, жрец переводил ее слова в стихотворную форму.

240

Дамон — афинский музыкант, учитель Перикла и Сократа (середина V в. до н. э.).

241

Лукан М. Анней (39–65 гг.) — самый значительный после Вергилия представитель эпического жанра в римской литературе, племянник философа Сенеки.

242

«Фарсалия» — незавершенный эпос Лукана, в котором он отразил вражду между Цезарем и Помпеем.

243

Иды (лат. — середина месяца) — в древнеримском календаре иды обозначали полнолуние и приходились на 15-й день марта, мая, июля и октября и на 13-й день остальных месяцев.

244

Календы — в римском лунном календаре первый день каждого месяца. В этот день один из понтификов возвещал наступление новолуния и начинавшегося с ним нового месяца, а также его продолжительность; от календ отсчитывался пятый или седьмой день месяца — ноны.

245

Лары — древнеримские божества, охранявшие домашний очаг, а также хозяев дома во время полевых работ и путешествий.

246

Антиохия — столица Сирии на реке Оронте.

247

Кастор — сын Тиндарея и Леды, укротитель коней и возница. В его честь в Риме был воздвигнут храм. Поллукс — сын Тиндарея и Леды, брат Кастора, ему приписывается искусство кулачного боя.

248

Плиний Старший (родился в 23/24 г. н. э. в Новом Коме, Сев. Италия — погиб в 79 г., участвуя в спасательных работах во время извержения Везувия) — римский государственный деятель, историк и писатель, был командующим флотом в Мизене. Единственный сохранившийся его труд в 37 книгах — энциклопедия естественно-научных знании античности — содержит также сведения по истории и быту Рима.

249

Веллей (около 19 г. до н. э. — 31 г. н. э.) — римский историк, автор «Истории Рима».

250

Благая Богиня — древнеримское божество плодородия и изобилия; в ее честь римские матроны при участии весталок ежегодно устраивали праздник в доме консула или претора (1 мая и особенно — в начале декабря).

251

Фавн — древнеиталийский бог плодородия, покровитель скотоводства и земледелия, соответствовал греческому Пану, считался сыном Пика (одного из воплощений Марса), отцом Латина.

252

Сатурн — древнеримский бог земледелия и урожая, отец Юпитера, первоначально отождествлялся с греческим богом Кроносом.

253

Вулкан — римский бог огня, отождествлялся с греческим Гефестом.

254

Пессинунт — город в Галатии, на южном склоне горы Диндимы, центр культа Кибелы.

255

Аттал — имя нескольких греческих царей.

256

Тирренское море — Нижнее море в отличие от Верхнего, как называлось Адриатическое. Название заимствовано у греков — так они именовали часть Средиземного моря, а порой — и все Средиземное море.

257

Фивы — древнеегипетский город, политический, религиозный и культурный центр. Со времен фараонов XI династии (XXII–XX вв. до н. э.) — столица Египта. В VIII–I вв. до н. э. сохранял значение религиозного центра.

258

Мемфис — крупный религиозный, политический и культурный центр Древнего Египта.

259

Ювенал Децим Юний (около 60−127 гг.) — римский поэт-сатирик. Известен как классик «суровой сатиры»

260

Флор — римский историк времен Трояна и Адриана.

261

Тит Ливий (59 г. до н. э. — 17 г. н. э.) — римский историк, автор «Римской истории от основания города».

262

Квадранарий (лат.) — состоящий из сорока.

263

Байи — город в Кампании к западу от Неаполя с теплыми сернистыми источниками. Любимое дачное место римлян.

264

Троянский (от троянского коня) — в переносном смысле — скрытая опасность.

265

Эпикрат (лат. — могущественный) — афинский философ, кроме того, это слово использовалось как прозвище Помпея.

266

Полидамант — троянец, сын Пантоя и Фронтиды, храбрый воин, друг Гектора.

267

Сампсицерамий — эмесский царь (Сирия), побежденный Помпеем; также прозвище, в насмешку данное Цицероном Гнею Помпею.

268

Вибона — город на западном побережье Бруттия.

269

Альбанская гора (совр. Монте-Каво) — господствующая над Латием горная вершина, на которой стоял храм Юпитера.

270

Карины — один из самых богатых кварталов Рима у Эксквилинского холма.

271

Иллирия — первоначальное название средней части Адриатического побережья около Шкодера (Северная Албания), распространившееся затем на весь север-запад Балканского полуострова. Со 168 г. до н. э. была римской провинцией.

272

Мишле Жюль (1798–1874 гг.) — французский историк романтического направления, идеолог мелкой буржуазии. Главные сочинения: «История Франции», «История французской революции».

273

Катулл Гай Валерий (около 87 — около 34 гг. до н. э.) — римский лирический поэт. Творчество К. оказало влияние на развитие римской, а позднее — европейской лирики.

274

Перевод А. Пиотровского.

275

Юба — сын носившего то же имя нумидийского царя (Юба старший покончил с собой после поражения при Тапсе в 46 г. до н. э.). Юба вырос в Риме, позднее римляне возвели его на мавританский трон.

276

Фарсальская битва — битва около города Фарсала в центре Фессалии на реке Энипей, место победы Цезаря над Помпеем в 48 г. до н. э.

277

Геллеспонт (совр. Дарданеллы) — длинный узкий пролив между Малой Азией и Херсонесом Фракийским, соединяющий Мраморное море с Эгейским.

278

Шенье Андре (1764–1811 гг.) — французский поэт и публицист. В своих элегиях воссоздал светлый мир Эллады, оживив лирическое начало во Французской поэзии.

279

Ламартин Альфонс (1790–1869 гг.) — французский писатель-романтик, политический деятель, член Временного правительства в 1848 г.

280

Пророчества Кассандры — влюбленный в Кассандру, дочь троянского царя Приама и Гекубы, Аполлон наградил ее даром прорицания, но, отвергнутый ею, сделал так, чтобы ее вещим словам никто не верил.

281

Авлет — греческий флейтист, прозвище Птоломея XI, отца Клеопатры.

282

Византия — город на берегу Боспора Фракийского, имевший огромное политическое, торговое и стратегическое значение. В. основана около 660 г. до н. э. как мегарская колония. В I в. до н. э. вошла в состав Римской империи.

283

Юний Брут Луций — патриций, возглавлявший восстание римлян против царя Тарквиния Гордого, основатель республиканского строя в Риме и первый консул.

284

Тарквиний — имя пяти или семи царей Рима.

285

Посидоний (II–I вв. до н. э.) — философ-стоик из Апамен (Сирия), учился на Родосе.

286

Сервилий Ахала Гай — согласно преданию, убийца Спурия Меллия, заподозренного в стремлении к царской власти.

287

Платон (428/27–349/48 гг. до н. э.) — выдающийся греческий философ, основатель Академии, последователи его учения назывались академиками.

288

Арист Аскалонский — афинский философ академической школы, брат Антиоха Аскалонского.

289

Коркира (ныне Корфу) — остров в Ионическом море.

290

Кондотьер — человек, готовый ради выгоды защищать любое дело.

291

Капенские ворота — ворота в южной части Рима, через них шла Аппиева дорога на Капую.

292

Игнаций Лайола (1491?−1556 гг.) — основатель ордена иезуитов. Выработал организационные и моральные принципы ордена.

293

Лукка — город в северной Этрурии, со 180 г. до н. э. римская колония.

294

Конкордия (лат. — согласие) — древнеримское божество, олицетворяющее согласие граждан государства, изображалось в виде зрелой женщины, держащей в левой руке рог изобилия, а в правой — оливковую ветвь (иногда чашу).

295

Табуларий (лат. — архив) — одно из важнейших государственных учреждений в провинции. Позднее в Т. служили императорские вольноотпущенники. Римский городской табуларий был государственным архивом.

296

Dixi! (лат.) — «Я сказал!», т. е. я высказался, сказал все, я закончил.

297

Ктесифонт — ассирийский город на левом берегу Тигра, зимняя резиденция парфянских царей.

298

Селевкия — название ряда городов, основанных Селевком I, наиболее известные — город на Тигре (Вавилония), к югу от Багдада, столица парфянских царей; город в Сирии, город в Киликии.

299

Гиркания — область в северо-восточной части иранского плоскогорья, к северу от Парфии.

300

Арсак — 1) основатель Парфянского царства и династии Арсакидов (250 г. до н. э.); 2) имя пяти царей Армении (150 г. до н. э. — 428 г. н. э.).

301

Дейотар (?−40 г. до н. э.) — царь Галатии, сторонник Рима в войнах с Митридатом, союзник Помпея в гражданской войне, подзащитный Цицерона.

302

Иераполь (священный город) — в северной части Сирии центр культа хеттско-арамийской богини Атергатис (Деркето).

303

Ма (во фригийском языке ласкательное обращение к матери) — главная богиня Команы в Каппадокии. Считалась богиней, дарующей плоды, и богиней смерти во время войны. В Риме в I в. до н. э. ей был посвящен храм.

304

Зевгма — город в Сирии, на правом берегу Евфрата.

305

Аппиан (около 100–170 гг. н. э.) — греческий историк из Александрии. Автор «Истории Рима» в 24 книгах, из них сохранилось менее половины.

306

Камбиз — сын Кира Старшего, второй из царей Персии, завоеватель Египта (царствовал в 529–522 гг. до н. э.).

307

Карры — город в Месопотамии, к юго-востоку от Эдессы, место поражения и гибели Красса в бою с парфянами в 53 г. до н. э.

308

Артабаз — имя персидских сатрапов и полководцев.

309

Синон — грек, обманом убедивший троянцев втащить деревянного коня в город и тем погубившии Трою.

310

Траллы — поселение в Малой Азии, впервые упоминается у Ксенофонта. Со 133 г. территория подвластна Риму, с начала II в. — резиденция епископов.

311

Тирс (греч.) — жезл Диониса и его спутников в виде палки, увитой плющом, листьями и увенчанной сосновой шишкой.

312

Деметрий Фалерон — ученик Теофраста и Менандра, в 317–307 гг. до н. э. наместник Кассандра в Афинах, затем советник Птоломея Лага в Александрии (Египет).

313

Аполлодор — мастер греческой монументальной живописи второй половины V в. до н. э. Первым из художников древности изучил эффект светотени и применил его в своем искусстве. Также ввел в живопись начала пространственной перспективы. Работы до наших дней не сохранились.

314

Сократ (470–399 гг. до н. э.) — греческий философ. Жил в Афинах, сын камнереза и повивальной бабки. Письменных трудов не оставил. Диалоги Платона и Ксенофонта — важнейший источник изучения деятельности С. как философа и воспитателя.

315

Друиды (кельтск. — мудрейшие) — кельтские жрецы, о которых в античности имелись самые противоречивые сведения. Во времена Цезаря поддерживали среди галльского населения сильные антиримские настроения.

316

Диррахия — приморский город в Иллирии на Адриатическом море (ныне албанский порт).

317

Бельги — народность в северо-западной Галлии и нынешней Бельгии.

318

Нервии — племя в Бельгийской Галлии.

319

Алезия — укрепленный город в Лугдунской Галлии (Лугдун — город).

320

Верцингеториг — вождь кельтского племени арвернов, возглавивший в 52 г. до н. э. крупное восстание в Галлии против Цезаря.

321

Ламартин Альфонс (1790–1869 гг.) — французский писатель-романтик, политический деятель, член Временного правительства в 1848 г.

322

Cedant arma togae — «Пусть оружие уступит место тоге», или «воинские лавры — гражданским заслугам» — стихи из утраченной поэмы Цицерона «О своем консульстве».

323

Марк Антоний (82–30 гг. до н. э.) — народный трибун, консул, римский полководец, легат и друг Цезаря; член второго триумвирата.

324

Кретик — от острова Крит (по-лат. — Крета).

325

Пеллузий — укрепленный город в нижнем Египте, близ устья самого восточного рукава нильской дельты.

326

Тифон — сын Геи и Тартара, один из огнедышащих стоглавых и сторуких великанов, оспаривавших у Юпитера власть над небом, но низвергнутый им и погребенный под Этной.

327

Иберия — Испания.

328

Равена — город в Галлии, к югу от впадения реки Пад в Адриатическое море.

329

Моро Жан Виктор (1763–1813 гг.) — французский генерал, участник революционных войн. Командовал армией, одержал ряд побед над австрийцами. Противник Наполеона I. В 1804 г. был арестован, затем эмигрировал. В 1813 г. — советник при штабе войск антинаполеоновской коалиции. Погиб под Дрезденом.

330

Аримин — город, находившийся не в Предальпийской Галлии, наместником которой был Цезарь, а на собственно италийской территории. Захват Аримина был равносилен объявлению гражданской войны.

331

Азиний Полион Гай (76 г. до н. э. — 4 г. н. э.) — народный трибун, консул, сторонник Цезаря в гражданской воине, наместник в Дальней Испании. В 43 г. до н. э. присоединился к Антонию. Известный историк, поэт и оратор.

332

Филотим — вольноотпущенник Теренции, жены Цицерона.

333

Корфиний — главный город пелингов.

334

Нерон Клавдий Цезарь Август Германик (первоначально Луций Домиций Агенобарб, 37–68 гг. н. э.) — римский император. Согласно историческим источникам, самый жестокий, самовлюбленный и развратный из императоров Рима.

335

Эвмениды — то же, что и фурии, три дочери Зевса и Ночи (Алекто, Мегера и Тисифона), богини возмездия, хранительницы нравственных устоев.

336

Апулия — область на юго-востоке Италии с высокоразвитым сельским хозяйством, крупными землевладениями, скотоводством.

337

Фронда — социально-политическое движение во Франции (1648–1653 гг.), направленное против укрепившегося в XVII в. абсолютизма.

338

Ларошфуко Франсуа де (1613–1680 гг.) — французский писатель-моралист. В «Мемуарах» и «Максимах» в афористической форме подвел философские итоги наблюдений за нравами аристократического общества, дал их остросатирическую оценку.

339

Ла-Рошель — город и порт во Франции, в Бискайском заливе.

340

Беневент — город племени гарпинов в Самнии, к востоку от Капуи, место победы римлян над Пирром в 275 г. до н. э.

341

Сигния — город в Латии, к юго-востоку от Рима.

342

Людовик XIV (1638–1715 гг.) — французский король с 1643 г. Его правление — апогей французского абсолютизма. Легенда приписывает ему изречение: «Государство — это я».

343

Валерий Мессала Руф, Марк (около 103–27/26 гг. до н. э.) — консул, авгур, легат Цезаря (в 48–45 гг. до н. э.).

344

Курион Скрибоний младший, Гай (около 84–49 гг. до н. э.) — сын консула, народный трибун, первоначально враг, затем союзник Цезаря.

345

Эпир (греч. — материк) — гористая область в Западной Греции.

346

Арль — город во Франции, в Провансе.

347

Наброн — торговый город в Набронской Галлии.

348

Петрей — легат Помпея в Испании. Потерпев поражение от Цезаря при Тапсе, покончил с собой (46 г. до н. э.).

349

Илерда — город в Испании Тараконской, на реке Сикорис, ныне Лерида.

350

Перпиньян — город во Франции, на реке Тет.

351

Сикорис — приток реки Ибер в Испании.

352

Оска — город илергетов на северо-востоке Испании.

353

Калагур — город васконов и римский муниципий в Таррацинской Испании, родина Квинтилиана.

354

Тарракон — прибрежный город в северо-восточной Испании, между рекой Ибером и Пиренеями.

355

Кордуба — главный город в Испании, родина обоих Сенек и Лукана; ныне Кордова.

356

Плаценция — город в Заальпийской Галлии, на правом берегу реки Пад.

357

Корфу — итальянское название острова Керкира невдалеке от материковой Греции.

358

Кавдий — город в Западной Самнии на Аппиевой дороге, близ Кавдинского ущелья.

359

Беотия — наряду с соседней Аттикой наиболее значительная область Центральной Греции.

360

Дельфы — город в Фокиде, у подножия Парнаса, местонахождение оракула Аполлона; по представлениям греков — центр Земли.

361

Кирены — город и область на севере Африки, к востоку от Большого Сирта, родина Каллимака, Карнеада и Аристиппа.

362

Фемистокл (524–459 гг. до н. э.) — государственный и военный деятель из Афин. В 480 г. до н. э. командовал афинскими боевыми кораблями в сражении у мыса Артёмисий. Опасаясь, что персы могут захватить Афины, Ф. вывез жителей на о. Саламин и в г. Трезен, а затем дал генеральное морское сражение, в котором одержал победу. Несмотря на сопротивление Спарты, продолжал укреплять Афины.

363

Ксеркс — царь Персии в 485–465 гг. до н. э., сын и преемник Дария Гистапса, в войне против Греции потерпел поражение при Саламине и Платеях, убит заговорщиками.

364

Саламин — остров и город того же названия между восточным побережьем Аттики и южным мегарским побережьем. Из-за выгодного географического положения долгое время был объектом споров между Афинами и Мегарой.

365

Ардея — столица рутулов, к югу от Рима.

366

Аполлония — название более 30 греческих городов.

367

Скалы Сирен — скалы между Суррентом и Капреей.

368

Диоген Синопский (около 400 — около 325 гг. до н. э.) — древнегреческий философ-киник, ученик Антисфена, практиковал крайний аскетизм, герой многочисленных анекдотов. Называл себя гражданином мира (космополитом). По преданию, жил в бочке.

369

Аой — река в Иллирии.

370

Лисс — город в южной Далматии.

371

Апс — река в южной Иллирии.

372

Аспарагий — город в Иллирии, близ Диррахии.

373

Tabulae novae — новые финансовые списки, отменяющие или снижающие старые долги.

374

Рулл — народный трибун в год консульства Цицерона, против которого последний произнес три речи.

375

Фашина (лат. — связка, пучок) — перевязанный прутьями или проволокой пучок хвороста; применялся при земляных работах для укрепления насыпей, плотин, для прокладки дорог в болотистых местах.

376

Лаба — старое название о. Эльбы.

377

Митилены — главный город о. Лесбос.

378

Кобленц — город в Германии, где французская феодально-монархическая эмиграция сформировала в период Французской революции армию, которая участвовала в 1792 г. в австро-прусской интервенции во Франции. В 1794 г. французские республиканские войска заняли Кобленц, положив конец эмиграции.

379

Гомфры — город в Фессалии, на границе с Эпиром.

380

Патавий — город в Цезальпинской Галлии, место рождения Тита Ливия.

381

Скотуса — город в Фессалии, близ Лариссы.

382

Корнифиций — пропретор Иллирии при Цезаре, в 45 г. до н. э. правитель Сирии, в 44 г. — Африки. Убит во время триумвирата.

383

Кален (когномен трибуна Квинта Фуфия) — легат и сторонник Цезаря, затем Антония; противник Цицерона.

384

Мегара — главный город Мегариды, к западу от Афин, родина Эвклида.

385

Плутарх пишет, что Помпей стоял на правом фланге. Цезарь же утверждает, что на левом. В таком случае, мне думается, надо верить Цезарю.

386

Аякс — латинизированная форма имени Эант; в «Илиаде» два греческих героя, два неразлучных друга, сражавшиеся под Троей. Переносное: «два Аякса» — неразлучные друзья.

387

Ларисса — город в Фессалии.

388

Аквила (лат. — орел) — со времени Мария — военный знак римского легиона, который нес аквилифер.

389

Темпейская долина — долина между горами Олимп и Осса, в долине протекал Пеней, главная река Фессалии.

390

Амфиполь — город во Фракии, находившийся на полуострове, образуемом р. Стимон (ныне Струма), по которому проходила восточная граница Македонии с Фракией.

391

Крамупп — философ перипатетической школы, учитель сына Цицерона, родом из Митапен (о. Лесбос).

392

Феофан — друг Помпея, автор его жизнеописания, родом из Митилен.

393

Теопомп — греческий историк, ученик Исократа, родом из Хиоса.

394

Елида — город и область на крайнем западе Пелопонеса, там же находился город Олимпия, центр олимпийских игр.

395

Книд(ос) — приморский город в Карии с храмом Венеры.

396

Сирены — в древнегреческой мифологии дочери Ахелая и Форки, злые демоны-птицы (как правило, с женской головой), обладавшие особыми знаниями и умением влиять на погоду. Своим волшебным пением заманивали корабли к острову, где те разбивались о скалы и гибли. Позднее сирены похитили у муз перья и стали носить их на голове в виде украшения.

397

Энкелад — один из сторуких гигантов, сын Тартара и Геи, убитый молнией Юпитера и погребенный под Этной.

398

Таре — главный город Киликии на реке Книд.

399

Зела — укрепленный пункт в Западном Понте, к югу от Амасеи, место победы Митридата над Г. Триарием в 67 г. до н. э. и победы Цезаря над Фарнаком в 47 г. до н. э.

400

Лагарп Жан Франсуа (1739–1803 гг.) — французский драматург.

401

Гадрумет — город на африканском побережье, основан финикийцами, выходцами из Тира (ныне Сус в Тунисе).

402

Руспины — город в Зевгитане.

403

Лептис (то же, что Лепта) — финикийская колония в Нумидии, между Гадруметом и Тапсом.

404

Адрумет — главный город в Бизации (Северная Африка).

405

Балеарские острова — два острова к востоку от Испании.

406

Керкина — остров у северного побережья Африки, против Малого Сирта.

407

Самум (араб.) — местное название горячего ветра в пустынях Северной Африки и Аравийского полуострова. Часто сопровождается песчаными бурями.

408

Тиздр — город в Северной Африке.

409

Гиппон — приморский город в Нумидии, ныне Бона.

410

Филиппы — город в Македонии, близ которого Октавиан и Антоний разбили войска убийц Цезаря — Брута и Кассия.

411

Гелиогабал (218–222 гг. н. э.) — римский император.

412

Порфир — эффузивная горная порода.

413

Ахеронт — река в подземном царстве, иногда и само название подземного царства.

414

Сенека Луций Анней (около 4 г. до н. э. — 65 г. н. э.) — римский политический деятель, философ, писатель, представитель стоицизма. Воспитатель Нерона, по приказу которого покончил жизнь самоубийством.

415

Тиберий (14–37 гг. н. э.) — римский император.

416

Кремуций Корд — римский историк при Августе и Тиберии.

417

Петроний Гай (?−66 г. н. э.) — римский писатель.

418

Кокцей Нерва — известный юрист, друг императора Тиберия.

419

Монтескье Шарль Луи (1689–1755 гг.) — французский просветитель, правовед, философ.

420

Константин I Великий (около 285–337 гг. н. э.) — римский император с 306 г. Последовательно проводил централизацию государственного аппарата, поддерживал христианскую церковь, сохраняя при этом языческие культы. В 324–330 гг. основал новую столицу Константинополь на месте города Византии.

421

Гонорий (384–423 гг. н. э.) — первый император Западной Римской империи.

422

Медимн — греческая мера сыпучих тел, равная 52,5 л.

423

Левайян Франсуа — французский путешественник, зоолог-натуралист конца XVIII в. В 1780–1785 гг. совершил путешествие в Южную Африку, впервые описал многих животных, в частности, квагру, жирафа. Автор книги «Путешествие вглубь Африки через мыс Доброй Надежды».

424

Мормилон (греч.) — гладиатор в галльском вооружении с изображением рыбки на острие шлема.

425

Навмахия — место инсценировки морского сражения (искусственный водоем).

426

Лаберий (?−43 г. до н. э.) — римский поэт-мимограф.

427

Мунда — город в римской провинции Бетика (Испания), севернее Гибралтара. Неподалеку от него в 45 г. до н. э. Цезарь разгромил армию сына Помпея под командованием Лабиена и стал полновластным правителем Римской империи.

428

Картея — город в Южной Испании.

429

Гиспалис — торговый город турдулов в Бетике на реке Гвадалквивир (ныне Севилья).

430

Гирций Авл (?−43 г. до н. э.) — друг и полководец Цезаря, продолжатель его записок; противник Антония в гражданской войне. Погиб при Мутине.

431

Тарквиний Суперб (Гордый) — седьмой римский царь, правитель-тиран, изгнанный подданными.

432

Тарпейская скала — скала, с которой сбрасывали приговоренных к смерти.

433

Теренций Варрон Марк (116–27 гг. до н. э.) — римский писатель и ученый-энциклопедист.

434

Цирцеи — прибрежный город и мыс на юге Латия.

435

Таррацины — город вольсков на юге Латия.

436

Помптинские болота — болота на побережье Латия, между Цирцеями и Таррацинами, наводняемые реками Амасен, Астура и Уфент.

437

Лабрюйер, Жан де (1645–1696 гг.) — французский писатель-юморист, мастер афористической публицистики.

438

Кромвель Оливер (1599–1658 гг.) — деятель Английской буржуазной революции XVII в., руководитель индепендентов. В 1653 г. установил режим единоличной военной диктатуры — протекторат Кромвеля.

439

Адриан (117–138 гг. н. э.) — римский император.

440

Pater patriae (лат. — отец отечества) — почетное звание особо заслуженных государственных деятелей.

441

Луперкалии (от лат. lupus — волк) — праздник очищения и плодородия в Древнем Риме, отмечался 15 февраля в честь бога Фавна. Жрицы-луперки в шкурах жертвенных козлов обегали вокруг Палатинского холма.

442

Страбон (греч. — косой) — греческий философ, историк, путешественник, родился около 64–63 гг. до н. э. — умер около 20 г. н. э… Автор «Географии» в 17 книгах, являющейся сводом географических знаний античности, и «Исторических записок (до нас не дошли).

443

Квинт Педий (около 88–4 г. до н. э.) — племянник Цезаря, коллега Октавиана по консульству, автор закона о наказании убийц Цезаря.

444

Булла — кожаный или металлический футляр, носившийся на шее; в нем хранился амулет римского ребенка.

445

Антий — укрепленный город вольсков в Латии.

Content

Александр Дюма
Цезарь

Предисловие

I

II

III

IV

VI

VII

VIII

X

XI

XII

XIII

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

L

LI

LII

LIII

LIV

LV

LVI

LVII

LVIII

LIX

LX

LXI

LXII

LXIII

LXIV

LXV

LXVI

LXVII

LXVIII

LXIX

LXX

LXXI

LXXIII

LXXIV

LXXV

LXXVI

LXXVII

LXXVIII

LXXIX

LXXX

LXXXI

LXXXII

LXXXIII

LXXXIV

LXXXV

LXXXVI

LXXXVII

Примечания