Игорь Кудрявцев

Самый малый атлас мира

Рассказы

Проводы

— Какай давай, не балуйся… — сказал Вовка, худой длинноволосый малый, сидящей на горшке сестренке. — Что же мне с тобой делать-то, Ленка? Совсем нас с тобой мамка забросила… вот сейчас возьму тебя с собой в армию.

Ленка — лысенькая, мордастая девчонка двух лет — сидела на горшке и что-то лепетала ему в ответ на своем тарабарском языке. На полу валялся пьяный вдрызг отец и вторил ей, только уже на каком-то другом наречии. Пузатый щенок, обхватив отцовскую голову лапами, теребил его мясистое, красное ухо. Вовка отпихнул щенка в сторону:

— Отгрызешь старому ухо… он и так ни фига не слышит…

Послышался стук в дверь, затем хриплый старушечий голос:

— Хозяева! Есть кто дома?!

Вовка выбежал в прихожую. На пороге стояла морщинистая, губастая старуха в ветхом пуховом платке и замызганном пальто.

— Здравствуй, милый сын. Мне бы Капитолину. А ты не старший ли ее будешь?

— Да, сын, — буркнул Вовка в ответ. — Она, вон, пьяная лежит…

— Я соседка ваша… чифирнуть захотелось, думала, Капа мне чайку немного в долг даст, а она — вон оно что…

— Сейчас я посмотрю, — сказал Вовка и пошел на кухню искать чай.

Старуха поплелась за ним:

— Что-то я тебя, сынок, не видела раньше.

— Да я два года в институте учился… бросил… теперь в армию забирают.

— Когда берут-то?..

— Сегодня. Повестку уж получил. Мне через полтора часа уж в военкомате нужно быть.

— Ой, милый сын… жалко-то тебя как… и волосики-то твои, сердешный, состригут… — запричитала старуха, протягивая свою дребезжащую сухую ручонку к Вовкиным длинным, спутанным лохмам.

Вовка пошарил по всем полкам — чая нигде не было:

— Нету. Бабк, может тогда выпьешь? Водки — море, жалко, добро пропадает.

Старуха заулыбалась, выпятив свои негритянские гофрированные губы:

— Отчего ж не выпить… выпью.

— Пойдем в ту комнату, а то у меня там сеструха одна, на горшке сидит.

Они пошли в комнату.

— Как звать-то тебя? — проскрипела старуха.

— Вовка.

— А меня — тетка Маня… Ой, Иван-то хорош… гля-ко ты, как развалился, лысый хер!.. — она увидела лежащего на полу отца.

Ленка ездила под столом на горшке, который прилип к ее попке от долгого сидения. Вовка вытащил ее из-под стола, со звуком оторвал от попки горшок, надел на сестренку колготки и пошел выплескивать ее добро на улицу.

— Леночка, какая большая стала. Иди к тетке Мане, красавица, — затрещала старуха, протягивая к ней руки.

Вовка быстро вернулся; бабка Маня сидела за столом, держа Ленку у себя на коленях, — та смеялась, показывая бабке свои маленькие зубки.

— Хорошо тебе, Ленка, — сказал Вовка, гладя сестру по голове. — Все-то тебе весело, и ничего-то ты еще не понимаешь.

Он налил стопку водки и придвинул ее к старухе; та выпила и разговорилась:

— У меня тоже сын… один, да непутевый. Пятую ходку делает. Я его сама на зоне родила, четыре месяца ему было, когда вышла…

Вовка налил ей еще стопку.

— А ты сам-то чего ж не пьешь? Пей, пока можно, — сказала старуха.

— Не охота! Хочу трезвый рассудок сохранить, — Вовка взял у нее Ленку и посадил к себе на колени. Тетка Маня выпила и совсем разомлела:

— А где ж друзья твои? Что один?

— Друзья давно все в армии служат. Я один остался, — Вовка закурил.

— Милый сын, дай мне тоже сигаретку.

Вовка дал старухе сигарету, спички; та закурила, с шумом выпуская дым. Вовке показалось, что ее лицо сразу сделалось таким же серым, как ее замызганное пальто, а губы еще больше сморщились.

— Ты не смотри, что я, бабка старая, курю… это меня Германия научила… меня в войну, девчонкой еще, немцы в плен угнали. В Австрии была, у помещика одного. Там и научилась. Потом союзники, американцы, освободили. А я немецкий хорошо тогда уже знала… домой вернулась, и, х… ли толку, в комендатуру попала. В комендатуре два года переводчицей работала.

Старуха заправила дрожащей рукой выбившиеся на виске седые волосы в платок, и Вовка снова заметил, что все у нее какое-то серое: и замусоленное пальто, и платок, и седые волосы, и скрюченные руки, и лицо, и даже выцветшие радужки глаз.

— Слушай, бабк, может, ты посидишь с Ленкой, пока они немного очухаются? Мне уже идти надо… не оставлять же ее одну. А ты ешь, пей тут чего хочешь… — вдруг сказал ей Вовка.

— Ой, милый сын, конечно посижу. Мне, старой, все делать-то нечего одной, — всполошилась бабка Маня, и по лицу ее было заметно, что она даже рада, что ее оставляют за столом, полным водки и закуски, да еще с Ленкой, с которой она не сводила влюбленных, липких глаз.

Вовка, довольный неожиданным решением проблемы, пошел собираться. Он скидал в вещмешок, сшитый намедни матерью, свои скромные пожитки: сигареты, тетрадку и пачку дешевых конвертов, авторучку, полбуханки хлеба и две банки рыбных консервов, нитки с иголкой, бритвенный станок и зубную щетку. Подумал — положил в вещмешок две бутылки водки, надел отцовскую рабочую фуфайку и кирзовые сапоги. «Ну вот, кажется, и все…» — подумал Вовка и еще раз оглядел свою комнату. Взгляд его наткнулся на книжную полку; он подошел к ней, взял подаренную ему друзьями по институту книгу рассказов Федора Сологуба, положил ее сверху в вещмешок, потом туго его завязал и, не оглядываясь, вышел из комнаты.

Вовка подошел к Ленке, взял ее на руки, уткнулся лицом в ее пахучую грудку и чуть не заревел, — комок подкатил к горлу и слезы заволокли глаза; он с трудом выдавил из себя улыбку:

— Все, Ленка, ухожу.

Сестра поняла, что происходит что-то грустное и удивленно уставилась на Вовку, готовая в любую секунду заплакать. Он чмокнул ее в щечку и поставил на пол.

Бабка Маня снова запричитала:

— Ой, милый сын, жалко-то тебя как. Славный тако-ой… и волосики-то твои все состригу-ут.

Вовка вдруг вспомнил — мать просила вчера оставить ей волосы на шиньон. Он взял с комода ножницы и пошел к матери в спальню. Мать лежала пьяная на постели. Вовка потормошил ее, та не отреагировала. Он подошел к зеркалу, в последний раз полюбовался на свои кудрявые патлы, которым позавидовала бы любая девчонка (он растил их четыре года), и стал отстригать их отдельными прядями у самых корней и складывать рядом с матерью, на изголовье кровати. Вовка обстриг все волосы, — в зеркале на него смотрел совершенно другой человек: сразу оттопырились уши, на подбородке краснели пятнышки прыщей.

Вовка натянул до бровей шапку, чтобы не напугать Ленку, и снова вошел в комнату; но сестренка, увидев его, все равно заплакала.

— Ой, сам, что ли, обстриг волосики-то? Жалко-то ка-ак!.. — заголосила тетка Маня. — Дай хоть я тебя благословлю на дорожку, милый сын. Я бабка-то богомольная. Есть у вас икона какая-нибудь?

Вовка снял со стены отцовскую икону Николы-угодника и протянул ее старухе; та взяла иконку и стала крестить ей Вовку:

— Да хранит тебя Господь, милый сын. Целуй… иконку-то.

Вовка поцеловал иконку, потом обнял низенькую старуху, поцеловав ее в макушку. Бабка Маня окончательно расчувствовалась:

— Ладно… теперь ступай, служи с богом…

Вовка взял вещмешок, положил на стол для тетки Мани пачку сигарет, еще раз поцеловал хныкающую Ленку, повернулся и пошел.

1995

Утка

Рыбалка была никудышная, впрочем, как всегда. Федька поймал одного единственного ерша, правда, большого и сопливого, — тем не менее, этого ерша трудно было назвать уловом.

На берегу зазвонили колокола: значит, пора домой. Федька посмотрел в сторону берега, и таким маленьким и жалким он ему показался со всеми его домами, деревьями, людишками и этой назойливой, брякающей своими колокольчиками церквушкой… А сам он — великан, и лодка его — не лодка вовсе, а крейсер. Если бы были на Федькином крейсере бортовые орудия — ей богу, влупил бы изо всех разом по этому гавкающему и кукарекающему берегу и по этой тилилинькающей церквухе.

Погода была превосходная — на воде ни барашка. Дышалось хорошо, и сил было — хоть отбавляй; чего еще мужику нужно: разве что рюмку водки. Водки не было — был термос с кофе.

«Другие мужики как мужики — на рыбалку с водкой ездят. Наш же Федя ездит с кофе…» — вспомнил Федька слова жены. В Федькином населенном пункте было принято, чтобы мужик или пил, или был рыбаком. Оптимальным вариантом был закладывающий рыбак.

Федька водку не пил: не вкусно; и чтоб уж совсем не упасть в глазах жены, ему приходилось ездить на рыбалку. Ездил и ничего не ловил, впрочем, и не за рыбой вовсе он отправлялся регулярно по выходным, в четыре часа утра: он просто отдыхал, отдыхал от жены и ее стиральных машин и эстрадных телезвезд, отдыхал даже от самого себя. Здесь, в лодке, не было ничего: ни забот, ни тревог, даже мыслей никаких не было. Только река, чайки, весла, мышцы да червяки в банке из-под зубного порошка.

Домой все-таки чертовски не хотелось. Федька плюнул на все и погреб к острову, что был неподалеку, вверх по реке; погреб потому, что вокруг стали появляться запоздалые рыбаки, а этого он не любил, — здесь, на реке, его интимная зона расширялась до неимоверных размеров.

Федька с остервенением налегал на весла; ему нравилась эта веселая, бесполезная работа; пулей долетел до острова, кинул якорь у самой кромки зарослей торчащего из воды камыша, закинул свои рыбонеловные снасти и закурил…

Слава богу, не клевало: не нужно было мотать эти бесконечно длинные снасти и менять обглоданных червей, а просто можно было сидеть и курить, курить и слушать плеск волн о борт лодки; даже можно не смотреть, смотреть не нужно: если какая-нибудь падла сядет на крючок — колокольчик зазвенит, а смотреть вовсе и не нужно; можно просто сидеть, зажмурив глаза, и курить.

Так Федька сидел, жмурясь, как кот на лампочку; вдруг в зарослях камыша чего-то как зашуршит, как захлюпает…

«Небось какая-то большая рыбина, — подумал Федька, — а изловчусь-ка я да изловлю ее. Будет уха сладка!..» Он спешно смотал снасти и якорь и почти бесшумно стал подгребать к тому кочкарнику, от которого доносился шум. Метров с двух Федька увидел, что это была вовсе не рыба… а утка! Страшненькая такая, серенькая, носик длинненький, и все: «Кря-кря», — да крылышками по воде: шмяк-шмяк. «Блин, щас улетит, падла!» — запереживал Федька, но утка и не думала улетать, а, увидев Федьку в лодке, совсем умом крякнулась: стала орать пуще прежнего да тростник крылышками хлестать, а потом и вовсе под воду нырнула, как будто решила утопиться с горя. «Наверное, раненая, — подумал Федька. — Хряпну веслом по башке и все…» — решил он, останавливая лодку у той кочки, под которую нырнула утка.

Утка вскоре вынырнула, вернее, высунула из воды свою остролобую черепушку с плоским носиком и безумными глазками. Эти глазки в упор глядели на Федьку, и в них ничего нельзя было прочесть, кроме дикого, звериного ужаса. Федьку даже покоробило от этого взгляда; его заколотило, руки задрожали. Он не понимал, что это: страх или жалость, впервые в жизни столкнувшись с таким откровенным отчаянием. И Федька изо всех сил треснул веслом по этой несчастной головке, то ли чтобы не видеть этого безумного взгляда, то ли оттого, что в нем проснулся тот дремучий охотничий инстинкт, который поборол его жалость к этому беззащитному существу.

Вконец остервенев от страха и ярости, Федька опускал весло еще и еще, как будто хотел убить не утку, а как минимум слона. Он убивал наверняка: вида раненой им самим птицы он бы, наверное, не вынес. Впрочем, мертвая утка взволновала его не меньше. Федька поддел ее обмякшее тельце веслом и вдруг увидел на ее лапке какую-то железную хреновину с цепочкой… Капкан… Федька невольно огляделся по сторонам: «Блин! Щас накостыляют, как этой бедной утке… Надо линять отсюда поскорее!» Вокруг не было ни одной лодки: «Может, кто на острове есть!» Федька спешно наклонился, осторожно взял мертвую утку за мягкую, теплую еще шею и потянул на себя; цепь капкана натянулась, но не оборвалась. Он дернул изо всех сил: оторвалась лапка, плюхнувшись вместе с капканом в воду.

Федька стоял в лодке, держа в руке свою добычу! Утка была невелика: серенькая такая, с голубенькими полосками на крыльях; с одной теперь рыжей лапкой-ластой; перья грязные и спутанные, даже больше на шерсть походят, и воняет… совсем как-то по-лесному (чем-то отдаленно напоминающим псину). А глазки так и остались открыты, навсегда запечатлев ужас смерти.

Федька бросил утку на дно лодки, схватился за весла и погреб, погреб, погреб… Быстрей, быстрей домой, подальше от этого острова, кишащего злыми охотниками с их дробовиками и длинными финками, подальше от той кочки, у которой он, Федька, совершил страшный грех — смертоубийство. «А ведь убил, в самом деле убил… Гореть мне в геенне огненной!» Он старался не смотреть на дохлую утку, распластавшуюся на сланях его лодки. А ведь когда ловил своих сопливых ершишек, даже не задумывался над тем, что тоже убивает: ерши — они же такие маленькие. «Что бы со мной тогда было, если б я, к примеру, слона замочил?.. Видимо, степень осознания греха прямо пропорциональна содеянному, — думал он, — и прежние мои мелкие грехи вкупе, может, и в тысячу раз больше одного этого греха… Не-е, гореть мне в геенне огненной, как пить дать…»

Чем дальше уплывал Федька от острова, тем на душе его становилось спокойнее, правда, дрожь в коленях и руках все не унималась, но становилась совсем другого качества: страх и смятение сменялись чувством горделивой радости за свою добычу; охотничий инстинкт постепенно побеждал слюнявую человечность. «Во жену посмешу, — думал Федька. — Ушел на рыбалку, а приду с дичью…»

Жена встречала его на берегу с видом недовольным и раздраженным:

— Чего ты так долго, я тебя уже несколько часов жду! Уплыл, и с концами, что, дома дел, что ли, нет?!

Федька молча вылез из лодки на берег. Он напустил на себя видимое спокойствие, хотя глаза его горели, и всего его распирало от гордости:

— Хватит ругаться, посмотри лучше, какую я тебе рыбину привез!.. — Федька кивнул в сторону лодки. Жена подошла к лодке, посмотрела на утку, лежащую на мокрых сланях, перевела на Федьку удивленный, испуганный взгляд и спросила:

— Это что? Утка, что ли?.. Как ты ее поймал-то?

Федька с нескрываемой гордостью ей ответил:

— Да… летала там… Я ее веслом по башке — вот и долеталась, — он нагнулся и взял утку из лодки.

— Ты ее сам убил?.. Фу, изверг! И чего ты с ней делать будешь? — она с брезгливым выражением лица отбежала в сторону.

— Чего делать… Пожарим и съедим!

— Я есть не буду!.. Ты эту гадость в дом лучше не носи, я тебя с ней в дом все равно не пущу!.. — она повернулась и нервно зашагала прочь.

Федька стоял как оплеванный возле лодки, сжимая правой рукой тощее горло утки: такого поворота событий он совсем не ожидал.

Вдруг его прорвало: «О, б…, какими мы все чистенькими хотим остаться!.. Как мясо жрать, так давай поболе… а как утку убить, так Федька — гад, изверг!..» Федька посмотрел на утку и вдруг как швырнет ее что есть мочи; она, пролетев пару метров, звонко хлопнулась на пыльную дорогу. Из кустов выскочила мосластая рыжая псина, схватила Федькину добычу и, поджав хвост, убежала прочь.

1996

Верный способ

А. Н.

Вот говорят: «Без труда не вытащишь и рыбку из пруда». Все это туфта и сказки для непросвещенных младенцев.

Другой денно и нощно в потах да мытарствах весь мир на пупе изъездит, а ни ума, ни добра ни на грош не накопит; а кто поумней — хребта не ломая да живота не насилуя, эдак, сидючи на месте, хрен к носу прикинет и… бац!.. уж сразу в князьях…

А в князи Сереге нужно было позарез. Уж больно ему барского варева похлебать хотелось. Вот уж скоро тридцать три корячится, как говорится, возраст Христа, а что он видел?.. Нары да станции на пересылках?! Ну кто он такой?.. Зек, уголовник!.. Таким дорога в лучшую жизнь заказана, в лучшей жизни, в ней глупым места нету. А Серегина жизнь, по правде сказать, одна большая глупость… сучья жизнь, нехорошая…

По молодости да по глупости одному фраеру рога посшибал, а фраер тот ментом оказался. Вроде и за дело его грохнул, да прокурор ведь разве будет разбирать… Его дело сажать. Прокурор, ведь он что? Он мент!.. Вот, выходит, по глупости Серега и сел. По глупости пахал в зоне «как папа Карло» на «дядю Васю». К слову скажем, был Серега штукатур знатный, про таких говорят: «Руки золотые»… да ничего себе не наштукатурил, окромя грыжи в паху. По глупости ввязался в камере в кипеш: отмудохали Серегу так, что остался он на всю оставшуюся жизнь хромым, колченогим карлипупом. А вроде и был он не гордый да не злой, а только отчаянно смелый.

Вот уж скоро Сереге на волю. Начальник говорит: «У тебя, Сергей, вся жизнь еще впереди, большая жизнь, красивая и светлая. Освободишься — женишься, деток нарожаешь… Руки у тебя золотые: будешь большие деньги зарабатывать…» Врет, сука, и не краснеет. Что с того, что руки золотые — зато ноги деревянные. Уж Серега-то знает, что никому он там, на воле, не нужен такой: хромой, да с волчьим билетом в придачу.

И порешил Серега: «Хватит глупить да кипешиться… жизнь уходит, надо только мозгой пораскинуть, как ее за гузку прихватить…»

Думал он, думал, да так ничего и не надумал. Образования не хватает. Не давалось Сереге в молодости учение, кабы наперед знать, все бы жилы порвал, осилил бы. Своим-то умом только вот до такой паскудной жизни и дошел. Так вот!..

Ну а так как не был он ни гордецом, ни ханжой, пошел он мудрости на стороне поспрошать. Видит Бог, мир не без отзывчивых людей — попался и Сереге добрый человек. Умных людей, их сразу видать, в любой толпе, в любом обществе; есть в них что-то степенное, неторопное: чать, знают они что-то главное, что не всякому дано, какую-то тайну-истину…

Был и в Серегином отряде такой умник, беззубый Шаля Дамитрак. Волос у Шали на голове было не больше, чем на лампочке. Столько же и зубов. Зато лет ему было… дай Бог каждому столько пожить, а сколько, он уж и сам запамятовал. Говаривал: «Старый зек, как и старая дама, своих годов не ведает…»

А уж мудрен был… и не книгочей-энциклопедист, а от жизни мудрен. Но и посидел, бывало… почитай, всю-то жизнь: хватил горя от ума…

Вот к нему-то и пошел Серега за мудростью. Научил он его, рассказал ему Шаля способ верный.

— Одному тебе, — говорит, — скажу. Вижу, парень ты смелый, не побоишься. А способ верный, людьми проверенный: большую деньгу можно заиметь, а с большой деньгой ты — человек, и все двери для тебя настежь, и все старое побоку. Сам бы попользовался, который год про себя тот способ берегу, да, видно, здесь мне помирать придется, стар я для жизни. А ты, сынок, еще молодой, попользуешься — поживешь всласть и за себя, и за Шалю Дамитрака…

Слушает Серега, каждому слову внимает, каждому слову верует, так верует, аж трясучка во всем теле…

— Способ верный, да опасный: чего не так сделаешь, как скажу, — пропадешь почем зря. А смелости хватит — выйдешь в дамки. Вот и слушай… На рождество все делается… в ночь, стало быть, ровно в двенадцать часов. А прежде черного кота нужно изловить, посадить его в мешок, мешок через плечо, и выйти с этим сидором на околицу, да и встать, обернувшись лицом к домам, а спиной, стало быть, туда, куда шел: за околицу.

— А где, Шаля, та околица-то, в каком селе, в каком городе? Вот чего забыл сказать ты мне…

— А это, сынок, без разницы, способ этот везде действует, в любой местности. Слушай лучше, что дальше тебе скажу… Сидор тот, как есть, через плечо держи да стой, не двигайся, жди полночи. Тут Он в полночь к тебе сзади и подойдет. А кто Он, не скажу: сам знаешь, если не дурак. Не хочу я Его поминать. А ты стой, не оборачивайся. Спросит Он тебя, чего у тебя в мешке? А ты молчи да не оборачивайся. Вот тогда Он и скажет: «Давай меняться не глядя!..» — да и потянет твой мешок. А ты не оборачивайся, отдай. Когда ж пихнет Он тебе свой мешок — хватай, не глядя, да и беги, что есть мочи. А побоишься, обернешься: заберет Он тебя с собой на муки вечные. А сделаешь все, как я сказал: искупаешься в серебре да в золоте. Мешок его с большой деньгой будет. Справишь все чин-чином да и живи помалкивай, не то не в прок добро Его пойдет. Слыхал я, много народу эдак сладкую жизнь себе устроило, да еще больше с Ним ушло.

— А что ж сам-то ты, Шаля, этим способом не попользовался, побоялся что ли?

— А я, сынок, почитай сорок лет на воле Рождество не встречал… все не доводилось никак. Только выпустят, глядишь, уж сразу и обратно заберут. Видно не про меня воля-то: мне на воле, что с деньгой, что без нее — не жисть. А кабы помоложе, да случись все — уж я бы не побоялся, нет. Ты, сынок, еще молодой, тебе и дело делать, а получится все справить, уж ты не забывай Шалю Дамитрака… посылочкой изредка, да обхаживай.

Поверил Серега в Шалин верный способ, ой как поверил — аж трясучка во всем теле. Уж он не побоится, сделает все как надо. Вот тогда и поживет Серега всласть и Шалю не забудет. Ведь послал Бог доброго человека, научил уму-разуму. Это ж надо, столько лет прожить олухом. Теперь быть тебе, Серый, в князьях, ей-ей, быть…

На Пасху освободился Серега из заключения, дыхнул вольным воздухом и… айда домой, в свой родной поселок, к матери. Уж как ни пьянит свобода своим хмелем сладостным, а разумом Серега трезвится, бодрствует, ибо не до пустяков ему, не до мелких радостей — крепко засел у него в мозгу способ Шалин верный и точит денно и нощно, будто червь, без выходных, без продыху. Не застит Сереге воля глаза, не дурманит — трезвый он. Не дождутся теперь от него глупых промахов… есть у него теперь цель, ясна, как день. Ему бы только до Рождества дотянуть, не сгореть в своем же собственном пламени. А уж он не просто ждет, не сиднем сидит: купил Серега сидор, да не наш, а импортный, с наклейкой, с молнией, принес от шурина кота черного, усатого, красивого. Сидит Серега дома, не пьет, не гуляет, а все кота своего обхаживает: кормит его как на убой, холит, расчесывает, чтоб хоть не стыдно было обмен-то неравный творить.

— Что ж ты, Сережа, какого лешего в дом приволок? — спрашивает его мать. — Нечто он тебе нравится, страшила такая?

— Ты, мама, не ругайся… мы с тобой через этого кота ухватим счастья полные пригоршни. Это, мать, кот не простой, а разменный…

А матери что? Чем бы дитя не тешилось… Она и так на сына не нарадуется — это надо ж, как остепенился: дома сидит и не пьет. Вот только б ему в жизни устроиться, невесту бы найти хорошую да пригожую. Да вот как его женишь, если он все дома сидит, не гуляет. А еще б работу ему найти стоящую, по профессии:

— У нас, Сереженька, школу за мостом строят новую, каменную. Пошел бы ты, сынок, туда, спросил, может, и возьмут тебя в бригаду, не посмотрят на твое прошлое, им щикатуры ох как нужны… пошел бы, сын. А то давай я схожу, если тебе самому никак?

— Не пойду я, мать, к ним. Не то у меня на уме. Потерпи немного, скоро у нас с тобой все наладится по-новому…

Не пойдет Серега работать. Поработал… будя… пущай работает железная пила, а у Сереги способ есть верный, людьми проверенный. Вот только бы до Рождества дотянуть…

Так и зима пришла, а с ней и морозы лютые, и снегу по окна. Вот уж и Новый год справили, все как полагается: с елками, с подарками, с гулянками. Только Серега не веселится, не гуляет: не до праздников ему. Рождество пришло, дело сделает — за всю жизнь отпразднует. И не страшно ему на дело-то идти, потому как ничего он на этом свете не боится, потому как есть у него цель, как день ясна…

А как настало ему время на дело идти — прояснился весь, зарадовался. Посадил Серега кота своего, откормленного, расчесанного, холеного, в сидор импортный, застегнул молнию, перекинул сидор через плечо, да и пошел на край села. Мороз щеки дерет, темень — глаз выколи, и не страшно ему ну вот ни на капельку. Вышел он на край села, повернулся к домам лицом, да и стал как столб. Стоит Серега, ждет Его, не пошевелится. А только стало ему как-то не по себе, аж трясучка во всем теле. Не поймет Серега никак, что с ним делается, ведь не боится он ничего на этом свете, ведь есть у него цель, как день ясна…

О ту пору шел мужик из соседнего села, не пьян, а только выпимши. Идет, нога за ногу, никого не трогает, потому как нет вокруг никого, хоть свищи. А куда идет?.. Шут его знает? Может, к куме бражки хлебнуть, может, по делу спешит, а может, от дела домой возвращается. И захотелось мужику покурить, и папиросы у него есть, да спичек нет. Идет, поспешает, нога за ногу. Вот уж дошел — дома видны. Видит мужик: на дороге человек стоит, как столб стоит, не пошевелится, лицом к селу и сумка за спиной.

«Вот, — думает, — и огоньку спрошу…» Идет, поспешает. Подошел мужик, тронул человека за плечо, а тот руками всплеснул, да и упал ничком. Испугался мужик, стал он падшего тормошить, да все без толку. Помер человек: был — и нет его. И видит мужик: сумка-то шевелится. Поднял он ее, хотел раскрыть, а за спиной вдруг глас:

— Мужик!.. Что в мешке у тебя?!

1997

О склонностях

В нашей воинской части половой вопрос всегда был самым больным.

А наш командир части майор Елдугин считал, что «солдат должен с честью и достоинством переносить все тяготы и лишения воинской службы». И на первое место он ставил лишения сексуального плана. «Не пристало, — говорил он, — советскому воину растрачивать свои драгоценные силы, предназначенные для служения Родине, на каких-то баб…» Он и сам эти силы не растрачивал и следил, зорко следил за тем, чтоб и его подчиненные тоже не растрачивали.

Говорят, в Древнем Риме одно паскудство было в законе: воины в дальних походах без баб обходились, а жили друг с дружкой, нехристи смуглозадые. А в моей части древних римлян не было, и воины предпочитали спать с бабами. Где баб брали? Да нигде… сами приходили, этого добра у нас было предостаточно.

Весь забор вокруг нашей части был исписан губной помадой. Это они, наши боевые подруги, начертали на воротах КПП знаменитую фразу: «Б…ю буду, выйду замуж за сержанта!»

А самой любимой подругой нашего подразделения была Наташка-Вонючка, пятнадцатилетняя златокудрая потаскушка. Ох и хороша была, слов нет…

Почему — «вонючка»? А не знаю, честное слово. Смею вас уверить, пахло от нее просто потрясающе. Все воины наши от ее запаха дурели, как кобели во время гона. Когда Наташка к нам приходила — в нашей части наступал праздник. А вынослива была: по полроты через себя за раз пропускала…

Только не стоит ее уж очень-то осуждать. Если б вы знали, как Наташке осточертел ее грязный городишко, как надоела зачуханная «кабанка», где ее учили на повариху… как измучила старая маразматичка-мать.

И была у Наташки-Вонючки мечта: выйти замуж за доброго, красивого солдатика, который увез бы ее после службы к себе домой, в большой замечательный город, где ее никто не знает, где будет она просто Натальей, а не Наташкой-Вонючкой. Вот потому-то и таскалась она по ночам в гарнизон, что другого способа слинять из своего долбаного городка не видела.

Вот о ней и рассказ, да еще, о моем друге Вите.

Витя был парень видный: высокий, красивый, кудрявый; ну, прямо, Александр Блок — такая у Вити была поэтическая внешность. И родом он был не из какой-нибудь там Пензы или Коломны, а из красивого города Киева. Да и профессия у Вити была тоже ничего себе: дамский портной. Обшивал он всех офицерских жен нашего гарнизона; и, бог знает, может, не только обшивал: примерка, ведь, процедура интимная…

Так вот. В ту ночь Витя сидел у себя в мастерской и выполнял срочный заказ: шил две сотни полотенец для личного состава. Витя шил полотенца, личный состав спал в казарме без задних ног и видел во сне Наташку во всей ее красе, а Наташка в то самое время лечила прыщи Гене, командирскому водителю, лечила старинным бабушкиным средством, по всеобщему мнению, единственно верным и эффективным.

А Гена был парень не жадный: ему и двух-трех процедур достаточно. Зашел он к Вите на огонек, чифирку хлебнуть, и говорит: «Витек, бабу хочешь? Давай приведу!.. Скрасит тебе одинокую ночь и твой монотонный труд…»

Сказано — сделано! Так Натаха с Витей всю ночь вместе и шили. Так шили, так шили, что к утру не больше дюжины полотенец было готово.

Понравился Наташке Витя… ох как понравился. И красивый, и кудрявый, и обходительный, и профессия у него ничего себе: дамский портной. А уж из какого города родом: из красивого города Киева. До чего завидный жених — хоть реви. И поревела.

И пошла Наташка, вся в расстроенных чувствах, с кудрявым парнем Витей и красивым городом Киевом в душе, потеряв всяческую бдительность, домой, прямо через КПП.

А на КПП дежурил злой прапорщик Балдецкий. Поймал он Наташку, приволок в свою каптерку и учинил жестокий допрос: «Отвечай, сучка кудлатая: с кем была?! Говори, болонка драная: куда ходила?!»

Не хотела Наташка Витю выдавать: полюбился он ей сильно.

А Балда не унимается, злее зверя стал. Взял он ножницы, ухватил Наташку за золотые кудри и зарычал: «Говори, падера малолетняя: с кем была?.. не то оболваню тебя „под весенний призыв“!»

Вот козел беспардонный, нашел таки на девицу управу, совладал с ребенком.

Заплакала Наташка. И волосики свои золотенькие ей жалко — и Витю выдавать не хочется; да ничего не поделаешь — видно судьба такая. Сдала… с потрохами сдала.

Сразу после утреннего развода Витю в штаб и повели, к командиру части «доктору» Елдугину на клизму.

Майор, я вам скажу, — самое сучье звание. Наш майор был еще та сука. Взял он Витю нашего на пушку, сделал, как малого ребенка:

— Рядовой Лабазюк (это Витя)! Сегодня ко мне приходила мама Наташи… Вы, товарищ рядовой, знаете, какой Наташи! И не надо делать удивленное лицо. Так вот… — майор выкатил глаза и зашевелил тараканьими усами, — она сказала, что вы подло обманули ее несовершеннолетнюю дочь!

Он закричал:

— Вы подонок, Лабазюк! Вы запятнали свой мундир…

Витя испуганно осмотрел свой китель: он был очень чистоплотный юноша. Китель был чист. Как всегда. Тогда Витя спокойно ответил:

— Товарищ майор, разрешите обратиться… — и, не дожидаясь разрешения… — я не знаю никакой Наташи!

Майор хитро улыбнулся и еще точнее прицелил свою пушку, он нежным голосом продолжил:

— Да ладно бы просто обманули… вы, рядовой Лабазюк, учинили оральное извращение. Бедная девочка. Вы хоть осознаете, товарищ солдат, что вы натворили? Вам ведь дадут больше, чем она весит…

Майор попал прямо в цель. Витя раскололся, в одну секунду раскололся. Влопался как младенец.

Отвели его, сей же час, на гауптвахту; а начальник штаба капитан Шакиров, татарин по национальности, сделал Вите в военном билете, в разделе «особые отметки», знаменитую запись: «Склонен к половому акту!»

Как-то тебе сейчас живется, Витя, в твоем красивом городе Киеве с такой склонностью?

1997

Письмо Кушнеру

10 января 1999 г.

Глубокоуважаемый Александр Семенович.

Вы меня, конечно, не знаете, но есть у нас с Вами один общий знакомый… кстати — с его слов — Ваш лучший друг. Мне бы не хотелось называть его имени: во-первых, чтобы не ставить в неловкое положение этого уважаемого человека, а во-вторых, чтобы ненароком в неудобную ситуацию не попали Вы, Александр Семенович. Ведь, может статься, это имя Вам незнакомо. Не вижу смысла называться и самому… тем не менее, представиться как-то нужно.

Бытует мнение, что я в своем городке — первый прозаик, надежда, так сказать, нашей периферии. А как сказал Роберт Музиль (прошу прощения за обширную цитату): «…надеждами в республике умов называют республиканцев, это те люди, которые воображают, что всю свою силу можно посвятить делу, вместо того чтобы расходовать изрядную ее часть на внешнее продвижение; они забывают, что продуктивность одиночки невелика, а продвижение — это всеобщее желание и пренебрегают социальным долгом карьеризма, обязывающим начинать как карьерист, чтобы в годы успеха стать подпоркой и ступенькой, с помощью которой выбьется в люди кто-то другой».

Так вот, в один прекрасный день мне надоело быть надеждой, и я решил написать письмо Вам, Александр Семенович, выбрав Вас в качестве подпорки и ступеньки…

Высылаю Вам двенадцать своих рассказов. О, это совсем немного, если читать по рассказу в месяц. А через год, когда все рассказы Вами уже будут прочитаны — может быть… впрочем, все, что угодно может быть…

Конечно, подобное случалось со мной и раньше. Хоть Юлий Цезарь и сказал, что лучше быть первым в деревне, нежели последним в городе, — а червяк сомнения глодал меня всегда: может, ежели я в своей деревне, к примеру, первый, то в городе совсем даже и не последним окажусь. Да, да!.. куда я только не посылал свои рассказы?! Знаете, Александр Семенович, что они все мне отвечали? «Сообщаем, что предложенные Вами рассказы мы напечатать не можем». И все!

В 1988 году, находясь в рядах Советской Армии, я написал стихотворение о маме. Оно мне так понравилось, что я немедленно послал его в редакцию газеты «Военный строитель». Вы знаете, мне тогда тоже прислали отказ. Но, хотя бы мотивировали, мол, о маме теперь не актуально

— Вы лучше, товарищ ефрейтор (товарищ ефрейтор — это я), напишите нам заметку о том, как в вашем подразделении обстоят дела с досугом военнослужащих… и лучше прозой. И ни строчки о моем стихотворении. Вот так вот, просто и, главное, тактично, мол, лучше прозой.

В общем, Александр Семенович, Вы бы мне могли так прямо и написать, если что: «Лучше в рифму». Или нет! У Вас, пожалуй, рука не поднимется такое написать. В таком случае, могли бы посоветовать: о чьем досуге мне написать, чтобы мой рассказ приняли, к примеру, в «Знамя» или «Новый мир»…

А ведь, чем черт не шутит, может быть, мои рассказы Вам и понравятся и тогда… о! я даже боюсь подумать о том, что тогда… ибо, я знаю, я читал — Вы входите в редколлегии многих солидных журналов.

Впрочем, что это я, право?.. ведь у меня даже и адреса-то Вашего нет. «В таком случае, почему Вы, молодой человек, решили написать именно мне?» — могли бы Вы, Александр Семенович, резонно заметить. Действительно, я с таким же успехом мог написать Пушкину. Но! Во-первых, писать Пушкину — совсем не ново; во-вторых, с живым классиком как-то интереснее, нежели с усопшим; а в-третьих — это письмо не последнее: я намерен оставить после себя обширную переписку с величайшими людьми нашей эпохи… на очереди — Фазиль Искандер.

Но это все в перспективе, а сейчас, уважаемый Александр Семенович, я хочу предложить Вам свою дружбу. Я делаю Вам предложение, от которого Вы не сможете отказаться по той простой причине, что не будете о нем знать. Вы ровным счетом ничего не потеряете от этой дружбы, она не будет для Вас обременительна: я никогда не попрошу в долг, никогда не поставлю Вас в неловкое положение, Вам никогда не придется часами слушать мои сочинения, изображая интерес и одобрение. Зато с моей стороны будет неизменно всегда одно — искреннее и молчаливое обожание.

Вот, в сущности, и все, что я хотел Вам написать, теперь уже дорогой мой друг Александр Семенович.

Когда я сел писать это письмо, шел снег, а я плакал. И я писал, а снег все шел и шел, а я все плакал. А когда снег прекратился — я перестал плакать и не мог вымолвить ни слова. Liebe Dichter… Хотя, нет! Это все уже было. У Пастернака к Рильке.

Искренне Ваш. Чао-какао. Ауфвидерзейн.

P.S. А адрес Ваш, Александр Семенович, у меня был. Только я его спрятал, далеко-далеко спрятал, от греха подальше. В животик. Я его съел, как пакет, чтоб не достался врагу.

Митино

— Гоха, поехали завтра в Митино… — говорит мне Серый. — В Митино ништяк! В Митино можно делать все! Заодно посмотрим тебе компьютер. Не ссы, Гоха, мы купим тебе самый клевый компьютер… будешь долбать на нем свои романсы…

— Серый, я не пишу романсы… я пишу роман. О любви… — отвечаю.

— Во-во! Гоха, а ты знаешь, какие в Митино кобылы?! Если ты пишешь роман о любви, ты обязательно должен побывать в Митино. Там такие чиксы, Гоха! Ты напишешь сказочный роман о любви… купим тебе в Митино самый крутой компьютер — и напишешь!

— Серый, — говорю. — Мне не нужен крутой компьютер. У меня денег — с гулькин хрен. Мне нужен недорогой, простенький… практически, пишущая машинка. Я слышал, что 286-ю «айбиэмку» можно купить чуть ли не за двадцать баксов.

— Гоха, ты дурак! Зачем тебе этот хлам? Это же каменный век! Это отстой! У тебя на нем ни одна игра не попрет…

— А я и не собираюсь на нем играть, — отвечаю. — Я буду на нем тексты печатать…

— Все равно ты дурень, Гоха. Надо брать «пень»… хотя бы первый. Не-е, я себе буду покупать только навороченный «пень». Накоплю денег — и куплю. Или соберу по частям. Гоха, можно ведь покупать компьютер постепенно… по частям. Кстати, сколько у тебя денег? — спрашивает меня Серый.

— Сто долларов… — говорю.

— Во!.. купим тебе завтра в Митино «материнскую плату» и «корпус». А как деньги еще появятся, купишь еще чего-нибудь… «винт», или «клаву»…

— Серый, пошел ты! — говорю. — Мне не нужна «материнская плата» за сто долларов. Мне нужен целый компьютер… сразу и дешево. Ты мне скажи, — спрашиваю я у него, — смогу я в Митино купить компьютер за сто долларов?!

— Сможешь! В Митино можно все!

От Балашихи до Митино рукой подать. Всего каких-нибудь два часа пути. В шесть ноль-ноль мы уже были на шоссе Энтузиастов. Но сначала мы зашли в «Урожай». Сереге ужасно захотелось пить… правильно, ведь на улице была такая жара: — 18. Я купил ему бутылку «девятки-балтики».

Себе я взял чай.

Всю дорогу Серого мучила жажда. Пришлось обменять в Измайловском парке свои сто баксов на рубли и взять ему две бутылки «Толстяка». В автобусе платил тоже я. И в метро.

И менту на Арбатской.

Мент сказал просто:

— Если нет прописки, то — по два стольника с рыла.

У меня документы были в порядке. У Серого оказалась просроченной временная прописка. Я не стал артачиться и заплатил две сотни.

Нам нельзя артачиться. Мы не местные. В Москве мы на заработках… а жить домой ездим, в Россию. Нас здесь все молдаванами считают. Пусть. Пусть считают хоть чукчами, лишь бы бабки платили. А в Балашихе мы с Серым делаем «евроремонт» одному уроду: моральному уроду.

Не все моральные уроды делают себе «евроремонт», но все, кто делают себе «евроремонт» — моральные уроды. Это я заявляю с полной ответственностью.

Наш владеет «миром»: «Миром бытовой техники». Прораб говорит, что, скорее всего, этот урод нас кинет. Я тоже так думаю. Почти все кидают — это прописная истина.

Но кинет он нас в конце, а до конца еще далеко. Нам еще плитку класть, обои клеить… нам еще предстоит сделать «теплый пол». От «теплых полов» пипка падает — это доказано научно. Это прекрасно. Прекрасно, что пресечется род еще одного морального урода. Уж мы с Серым постараемся, мы сбацаем отличный «теплый пол». Вредный и надежный.

Серый раньше сам был крутой. Пока не начал бухать. Раньше у него был магазин «Радиотовары», «BMW» и мобила на жопе. Теперь он сам в жопе. Там же, где и я… с одним отличием — я там был всегда.

Через два часа мы были в Митино. Серега сиял. Мне ж его возбуждение не передавалось. Я не люблю спальные районы. И грязные радиорынки не люблю.

— Гоха, купи мне водки! — сказал он. — Если я сейчас не выпью, я умру!

— Не куплю! — отрезал я.

— Гоха, купи мне водки! Если я сейчас не выпью, ты умрешь! — повторил Серый.

Я купил ему водки.

— Не ссы, Гоха, — сказал мне Серега, выпив водки, — со мной не пропадешь… я тебя в обиду не дам.

А я и не думал ссать. Если что-то случится — Серега выручит. Он может. Он однажды на спор обоссал омоновский автобус… насквозь обоссал, от заднего колеса до переднего… автобус полный омоновцев. Пятнадцать минут пятнадцать омоновцев пытались надеть на него наручники. Серый не хотел их надевать.

Серый выручит… если что.

Но, дело в том, что, когда я без Сереги, со мной вообще никогда ничего не случается!

Мы вообще разные. Как мы вместе уживаемся, один Бог знает. Серега — энтузиаст. Я нет.

— Надо найти наших чуваков, — сказал Серый. — Они каждую субботу приезжают в Митино за товаром.

— Серега, — говорю я, — может, сначала посмотрим

мне компьютер?..

— Не ссы, — отвечает мне Серый, — купим мы тебе твой компьютер. Найдем наших чуваков — и купим…

Мы пошли искать Серегиных чуваков. Как лоси, нарезали вокруг рынка восемь кругов. «Газели» с родными номерами нигде не было.

— Может, у них машина сломалась?.. или набухались вчера и решили за товаром не ездить?.. — разговаривал он сам с собой.

А у меня замерзли ноги.

— У меня замерзли ноги, — говорю.

— Надо водки выпить. Она согревает, — ответил Серега.

— Я не буду.

— А я выпью! У меня тоже ноги замерзли. Купи мне водки, — попросил Серый.

Я купил ему водки. Серый выпил и повеселел:

— Гоха, может травы купим? Я знаю, где здесь продается трава. Давай купим травы.

— Пошел ты! — говорю.

— Не хочешь травы, тогда давай купим «Чижа». Вон, у чувака последний альбом «Чижа» продается.

Я купил «Чижа».

— Ну все, теперь пойдем компьютер покупать, — сказал я.

Серега зло так на меня посмотрел. Я мешал ему жить. Он, ни слова не говоря, затолкал меня в какой-то павильон, пихнул к прилавку и буркнул:

— Иди, покупай свой компьютер!

— Извините, у вас есть компьютеры за девяносто баксов (у меня уже было не сто), — обратился я к продавцу.

— Вам «материнскую плату»? — прочирикал продавец. — Специально для вас у меня есть прекрасная «материночка» и, как раз, за девяносто условных единиц… кстати, «AsusTek», настоящий бренд.

Он меня не понимал.

— Серый, — сказал я, — у них, кажется, нет компьютеров за девяносто баксов.

— Купи тогда коврик для мышки. Он недорогой, — ответил Серега.

— А он мне нужен? — спросил я.

— Дурак, конечно нужен! — говорит он. — Кто ж на компьютере без коврика работает? Купи «Verbatim»… или с голой бабой…

Я купил простой… китайский.

— Ну вот, Гоха, — сказал Серега, — коврик у тебя уже есть…

— Ага, — говорю, — дело за малым: осталось только компьютер купить.

— Может, пожрем? — предложил Серый. — Я знаю, где черные делают классную шаурму.

— Давай пожрем, — ответил я… и мы пошли к черным жрать шаурму. Но только мы туда пришли — Серега хватает меня за рукав и куда-то тащит со словами:

— Гоха! Быстро делаем отсюда ноги! Я совсем забыл: я этим черным штуку должен!

Но было поздно делать ноги: черные нас заметили. Я отдал черным штуку. Просто, их было больше. Намного.

Шаурму мы жрать не стали. Пожрали хот-дог.

— Не ссы, Гоха, — сказал Серега, виновато улыбаясь, — в следующий раз точно купим тебе компьютер… поедем в Митино и купим.

— Боюсь, следующего раза не будет, — ответил я.

— Давай хоть мышку тебе купим, — говорит он тогда. — На компьютер у тебя все равно уже денег не хватит. Коврик у тебя уже есть, нужно купить мышку.

Пошли за мышкой. В подарок, к мышке, продавец дал мне бесплатный коврик. Простой… китайский.

— Ну вот, Гоха, — сказал Серый, — теперь у тебя есть мышка…

— И два коврика, — добавил я.

Мы вышли с рынка. А я захотел ссать.

— Я захотел ссать, — говорю.

— Я тоже захотел. Давай поссым.

— А где? — спрашиваю я.

— Да хоть здесь, — говорит Серый и пристраивается у бровки, лицом к большому грязному сугробу, — Гоха, в Митино можно все…

Но Серега соврал. Мент долго гнался за нами вокруг рынка. Не догнал. Зато мы нашли Серегиных чуваков. Случайно.

— Гоха, радуйся! — сказал Серый, — сейчас мы купим тебе компьютер. Чуваки должны мне кучу бабок. В Балашиху на тачке поедем, вот увидишь…

Поздоровались с чуваками. Обнялись. Чуваки достали бутылку «родной». Выпили, покурили; одной мало. Чуваки говорят:

— У нас все бабки в товаре.

А Серый говорит:

— Гоха, выручай!

Выручил.

В Балашиху мы ехали не на тачке. И в автобусе платил снова я. И в метро. И менту на Арбатской. Тому же.

Через два часа мы были в Балашихе.

— Серый, может в «Урожай» зайдем? — предложил я.

— Конечно зайдем, Гоха! — радостно ответил Серега.

2000

Лабус — не лабус

В. Р.

1

В Риге хорошо, в Риге Володьке нравится, в Риге Володька как свой: башка у него белая, щеки розовые — вылитый лабус.

Чуваки из Володькиного отряда в город после занятий не суются: ссат. Уже двоих курсантов РЛТУГА[1] из Даугавы выловили. Оба русские. Опознали по документам, потому что у обоих рож не было. Лабусы бить умеют. Лабусы злые.

А Володька не ссыт: у него в городе любимая. Хельга. Он любит Хельгу за то, что та мило называет его Валдисом. А еще, за то, что у нее всегда мокро между ног. В его поселке у девок тоже всегда мокро между ног. У городских не так — у них там сухо. А Хельга не рижанка: она, как и Володька, из села.

Работает Хельга официанткой в ресторане «Baltija». Там и познакомились…

В тот день Володька купил себе в универмаге отличный костюм: серый, двубортный — давно о таком мечтал. Решил, до кучи, уж и в кабак сходить. Пожрать по-человечески. Курсантская пайка Володьке — слону дробина.

Но, когда Хельга, улыбаясь не по-русски, подошла к его столику — Володька забыл про жратву. Таких круглых коленок он не видел никогда в жизни. А ее мокренькие зубки — их хотелось лизнуть. Он и лизнул… но позже.

Она приняла Володьку за своего: башка белая, щеки розовые, костюм серый — вылитый латыш. Правда, когда тот, смущаясь и краснея, мешая латышский и русский, стал делать заказ, она поняла, что ошиблась, но было уже поздно — он ей понравился.

2

Директор ресторана сказал, что живот стал слишком заметен — официантка не может работать с таким животом. Володька отвез брюхатую Хельгу к ее маме, на хутор. Мама смотрела волком. За своего она Володьку не приняла.

За два месяца до окончания училища Володька стал отцом. Любимая родила ему сына. Пацан получился — супер: башка белая, щеки розовые — вылитый лабус. Имя дали — Андрюха, но Хельга мило называла его Андрисом.

Распределили Володьку в Тюмень, в вертолетный отряд. От счастья он летал, без вертолета: все у него в жизни было ништяк.

Решили так. Володька едет один, устраивается на месте: с жильем, с работой — потом забирает Хельгу с сыном. По пути заедут к Володькиным: показаться. Свадьбу тоже надо.

Поцеловал Володька любимую в губы, сына в попку — маму никуда не поцеловал, — и покатил.

3

У калитки стояла «Ява». Хорошая «Ява». Не было в этом ни хрена хорошего. Из коровника вышла Хельгина мама, с подойником в руке. Увидала Володьку — вскрикнула, поставила подойник на землю и быстро убежала в дом. Зря он так надолго уезжал, зря.

В подойнике было парное молоко. А в дверях стояла любимая. И смотрела холодно. Да, уезжал он надолго зря.

— Где Андрюха? — спросил Володька.

За спиной у Хельги нервно замаячила мама.

— Андрис в доме, — ответила Хельга. И сразу:

— Валдис, нам нужно поговорить.

— Что с Андрюхой?

— Андрис в порядке, не волнуйся, — пауза… — Валдис. Я выхожу замуж.

«Ява»! Да, зря он уезжал так надолго.

Мама за спиной пришла в движение. Она вырвалась вперед и загородила своим тщедушным телом дочку.

— Успокойтесь, мамаша! Скандала не будет, — спокойно сказал Володька. Постарался спокойно сказать.

— Мама, принеси Андриса, — попросила Хельга.

Мама не сдвинулась с места.

— Mate! Atnesiet, ludzu![2] — закричала Хельга.

Поняла, слава Богу. И, нехотя, ушла. Володька с Хельгой остались одни.

— Валдис…

— Я не Валдис! Я Володя! — перебил он ее.

Хельга, не обращая внимания, продолжала:

— Валдис, я полюбила другого человека. Он латыш. Понимаешь?

— Не понимаю!

Володька подошел к ней, осторожно взял ее обеими руками за лицо и сказал:

— Хельга, у нас с тобой сын, дура ты…

— Он латыш. Понимаешь?

— Не понимаю! Не понимаю! Не понимаю!

— У Андриса зубки режутся. Два нижних.

— Дай его мне.

— Он заплачет.

Действительно, заплакал. Заорал. Открыл свой маленький ротик, показав Володьке два зубика-недоростка — и заорал. Володька бережно прижал сына к груди:

— Андрюха, ты чего кричишь на папку?

— Он тебя не понимает. Мы с ним говорим только по-латышски.

— Дура ты, Хельга, — ответил Володька. — Все вы тут…

Он отдал ей кричащего малыша, а потом сказал:

— Хельга, если ты тупая, то я тебе объясню. Андрюха — мой сын! Ты меня поняла?!

Молчание.

— Ты поняла?!

— Да.

Володька вдруг почувствовал, что ему больше нечего делать в этом доме. Ему нехрен делать в этой маленькой республике!

— Хельга! Позови своего лабуса.

— Нет!

— Не бойся, не трону.

— Валдис!

— Позови!

Сутулый, длинный очкарик. Башка черная. На лабуса совсем не похож.

— Лабус, отвезешь меня в аэропорт.

— Я не лабус! Я латыш! Литовцы — лабусы.

— Не перебивай меня, лабус. Отвези меня в аэропорт.

— Я не могу! Я плохо езжу.

— Зато, я хорошо. Сядешь сзади.

— Я не могу!

— Заводи, лабус.

Володька гнал как придурок. Он выжал из «Явы» все. «Ява» не взлетала. Обосравшийся от страха лабус, как баба обхватил его сзади обеими руками.

Резко затормозил у автобусной остановки:

— Лабус, руки убери. Приехали.

Слез. Передал руль дрожащему лабусу. Затем снял с его плеча свою дорожную сумку.

— Если с моим сыном что-нибудь случится — я тебя, лабус, под землей найду!

2003

За хлебом

— Спит?

— Спит. Укачало.

— Сын, наверное?

— Ага… сын.

— А у меня две девки: двенадцать и девятнадцать. От старшей еду. Вы-то, домой — или из дома?

— Мы — за хлебом… в Ростов…

— ???

— Мы сами из Рыбинска. Жена за хлебом послала, а в булочной — черствый. Говорю Серёньке: махнем в Ярославль за хлебом… заодно город посмотрим. Серёнька не бывал… Теперь — в Ростов. Я не бывал…

— К Ростову подъезжаем.

— Да? Надо Серёньку будить.

— Успеете… пусть досыпает. А я, грешным делом, сначала решил, что вы псих: в Ростов — за хлебом!.. Посидел — подумал: не… нормальный.

— Жить — скучно.

— Ага, скучно. В Ростове точно отоваритесь. У нас хлеба много… А то, давайте ко мне. У меня переночуете. А завтра, с утречка, на моем «запорожце», сгоняем за хлебом в Переславль. Я не бывал.

2003

Примечания

1

Рижское летно-техническое училище гражданской авиации

2

— Мама! Принесите, пожалуйста!

Content

Игорь Кудрявцев
Самый малый атлас мира

Проводы

Утка

Верный способ

О склонностях

Письмо Кушнеру

Митино

Лабус — не лабус

За хлебом

Примечания