посвящается Сусанне Павловне и Алексею Алексеевичу Курдиным

Сказка про манную кашу

Вышел месяц из тумана,

Вынул ножик из кармана

Считалка

Птицы уснули в саду

Рыбки уснули в пруду.

Дверь ни одна не скрипит,

Мышка за печкою спит.

Колыбельная

Давным-давно, в незлопамятные времена, жила-была манная каша. Она жила в маленьком домике на окраине города Туманова. Днем хлопотала по хозяйству, а вечером выходила и смотрела на дорогу. Много лет назад ее суженый, принц Кисель, ушел по этой дороге странствовать в поисках приключений. Манная каша смахнула платочком слезу и стала ждать.

Сначала почтальон каждый день приносил баночки с кисельными письмами; потом письма стали все реже, расплывчатее, так — седьмая вода на киселе, а потом и вовсе исчезли. Злые языки говорили, что принц Кисель давно нашел себе на чужбине принцессу, но манная каша не верила и продолжала ждать. Однажды манную кашу — а звали ее Маша — пригласила в гости подруга, гречневая каша Груня. Было много народу: пшенная каша Паша, овсянка Ася, рисовая каша Лариса. Каша Лариса, которая только что приехала из Китая, рассказала, что там с ней познакомился знаменитый путешественник сэр Камамбер. Недавно он побывал в пустыне Сахара, целиком состоящей из сахара, и обнаружил там молочную реку с кисельными берегами. Но — самое удивительное — есть на этих берегах один холмик, который все плачет и жалуется, и зовет какую-то Машу…

Манная каша сразу поняла, что это принц Кисель, и упала в обморок, а встала оттуда с твердым намерением спасти своего суженого.

Напрасно старались подруги отговорить ее. Маша решила отправиться водным путем, в кастрюле. Она взяла с собой только сумочку и семейную реликвию — бабушкину перечницу. Геркулесовая каша, известная своей силой, помогла дотащить кастрюлю до реки. Подруги замахали платочками. Быстрые воды реки Газировки подхватили кастрюлю, и скоро город Туманов скрылся из вида. Весело шипя пузырьками, река несла манную кашу навстречу неизвестности.

Мимо проплывали берега. Поля сменились холмами, и реку обступил дремучий лес. Теперь она текла медленнее, с трудом пробираясь между упавших стволов. «Плыть бы так и плыть до самой Сахары», — подумала манная каша. Тут кастрюля вздрогнула и остановилась. Поперек реки была натянута сеть.

Маша выбралась на берег, чтобы выяснить, кому это вздумалось так некстати ловить рыбу. Раздался треск, и из кустов выскочило волосатое чудище. Это был знаменитый разбойник Кашеглот. «Сейчас я тебя съем!» — прорычал он. Маша хотела было упасть в обморок, но вспомнила о своем суженом… Она схватила первое, что попалось под руку (это была бабушкина перечница), и метнула в пасть Кашеглоту. Пасть сомкнулась. Раздался хруст. Кашеглот покраснел, посинел, сказал: «А…АПЧХИ!!!» — и взорвался.

Когда Маша пришла в себя, разбойника на поляне не было. Только какие-то подозрительные клочья висели на соседних елках. Манная каша освободила кастрюлю из сети и поплыла дальше. Лес кончился. Река спокойно текла меж невысоких холмов. На одном из них виднелся покосившийся забор. Перед калиткой стояла пара стоптанных сапог, и торчала на шесте дырявая корзина.

— Хорошо бы узнать, куда я попала, — промолвила Маша, высаживаясь на берег.

— Ты что, читать не умеешь? — спросил один из сапог, указывая на забор, где красовалась надпись «Сапожное царство». — А вот ты кто такая?

— Я манная каша, ищу своего суженого, принца Киселя. Может, в вашем царстве о нем что-нибудь слышали?

Сапоги посовещались между собой; потом один из них скрылся за калиткой, пробурчав, что доложит королю.

Не успела Маша еще раз прочитать надпись, как он появился снова, совершенно запыхавшись.

— Уважаемая путешественница! Его величество приглашает Вас во дворец!

Открылась калитка, и Маша вошла в сапожное царство.

Направо и налево расстилались шнурковые поля. На полях трудились лапти. Один налегал на плуг, запряженный огромными ботами, другие сеяли обрывки шнурков, а рядом, в роще гуталиновых деревьев, уже созревал урожай. Ветер доносил веселые голоса сборщиков, шевелил разноцветные шнурки на полях. Миром и спокойствием веяло от этой картины. Скоро Маша привыкла к запаху сапожного крема и с удовольствием подставляла лицо ветерку. Сапог, сопровождавший Машу, оказался на редкость общительным, и через пять минут она знала о сапожном царстве даже больше, чем написано в учебнике географии.

В прежние времена обувь шили вручную и носили как можно дольше. Но потом сапоги стали делать на фабриках. Никто уже не хотел донашивать старую обувь. Чуть потертые или просто немодные сапоги и ботинки стали безжалостно выбрасывать… Но вполне пригодным и крепким, хотя и ношеным, сапогам не хотелось гнить на свалке. Они собрались вместе и основали свое царство.

Весть об этом скоро разнеслась повсюду, и со всего света к ним стали собираться туфли и ботинки, босоножки и тапочки. Сапоги принимали всех, кто не боится работы и любит веселье — уж сапоги-то понимали толк в плясках. Так и жили обитатели сапожного царства — своим трудом, но зато по своему разумению; охотно принимали гостей и были всем довольны.

Единственное, что портило их жизнь, это корзины. Старые дырявые корзины, прослышав о сапожном царстве, тоже собрались вместе и поселились рядом, в овраге. Они завидовали трудолюбивым соседям и всячески старались им навредить: то вытопчут поля, то захватят в плен какую-нибудь несмышленую сандалию и требуют выкуп, а то подкрадутся ночью и начинают громко и противно скрипеть. Сапоги много раз пробовали договориться с ними, но все напрасно. Поэтому сапожное царство окружал забор, а у калитки на страже стояли сапоги с выбивалками. Они зорко следили, чтобы корзины не пробрались в сапожное царство с враждебными целями, и, поймав такую шпионскую корзину, вешали ее на шест. Не в обиду будет сказано, манную кашу тоже сначала приняли за переодетую корзину. Что поделаешь, такая уж служба!

Маша слушала с интересом и не заметила, как они вошли в город. Множество народу сновало по улице. Все были приветливы, до блеска начищены и заняты делом. Но вот перед ними оказался дворец. Он был построен из импортных обувных коробок. Часовые у входа отдали честь; зашаркали, кланяясь, придворные шлепанцы, а фрейлины-босоножки сделали книксен. Машу провели в тронную залу. Король Ботинок IX читал газету, королева Туфля вязала теплые носки, их сынок принц Полуботинок играл в индейцев, а придворная кошка выслеживала придворную мышку.

— Рад приветствовать вас в моем царстве, милая путешественница, — воскликнул король, слезая с трона. — Кто вы и куда путь держите?

— Меня зовут Маша, — скромно ответила манная каша, — я ищу своего суженого, принца Киселя. Он потерялся в пустыне Сахара. Не знаете ли вы, как попасть туда?

— Пустыня Сахара? В первый раз слышу… Ну ничего, я познакомлю вас с моим двоюродным братом, сапогом-скороходом. Он настоящий рыцарь и, наверное, поможет вам.

Тут раздался оглушительный скрип и крики: «Беда! Корзины идут войной!» Король схватил свою выбивалку:

— Никуда не выходите, ждите, пока мы разобьем их! — крикнул он Маше и выскочил в окно. Остальные попрыгали следом, и тронная зала опустела.

Крики и треск становились все громче. Наконец Маша поняла, что не может сидеть сложа руки.

— Надо выяснить, в чем дело. Может быть, удастся их помирить, — решила она и поспешила туда, откуда доносился шум.

Битва шла у забора. Сапоги мужественно защищались. Но корзины осыпали их из-за оврага градом ядовитых грибов, от которых сапоги теряют сознание: другие корзины раскачивали бревно… Удар — и забор рухнул. И тут из оврага полезла целая армия корзин, скрывавшихся в засаде. Напрасно пытался король собрать своих бойцов. Корзин было слишком много. Они прорвали строй сапожного войска и окружили Ботинка IX. Он отчаянно отбивался, но на него накинули сеть, повалили и взяли в плен.

Битва окончилась, и корзины бросились грабить. Некоторые переполнялись награбленным добром так, что лопались, а все не могли остановиться! Манная каша брела по улице. Как переменился город! Дома перевернуты и поломаны, жители попрятались кто куда. Вдруг две корзины схватили ее и потащили на площадь.

— Это еще что такое? — проскрипела Главная Корзина. — Наверное, жевательная резинка. Разрежем ее на кусочки и продадим в Америку!

Напрасно Маша пыталась объяснить, что ей нужно спасать своего суженого. Явилась черная корзина-палач и подступила к Маше, щелкая ножницами. Маша закрыла глаза и приготовилась к худшему.

Просвистел томагавк, и палач упал с разрубленным днищем. Это вышло на тропу войны свободолюбивое племя Мокасинов. Корзины бросились ловить их, но мокасин и след простыл. Тогда они схватили Машу и бросили ее в плетеный короб, служивший им сокровищницей.

— Завтра мы изрежем тебя, а пока что посиди здесь, — сказали они и закрыли крышку. Маша присела и задумалась. Положение было безвыходное, и к тому же очень неудобное. Что-то жесткое впивалось в бок. Она пошарила в куче хлама и извлекла коробку спичек.

— Пожалуй, могут пригодиться, — подумала она и спрятала спички в карман.

Наступило утро. Машу повели на площадь. На помосте стоял палач, а внизу собралась целая толпа корзин. Застучали барабаны. Палач поднял ножницы, но тут Маша чиркнула спичкой. Палач вспыхнул и, дико скрипя от ужаса, прыгнул в толпу. Поднялась паника. Корзины бросились бежать, давя и поджигая друг друга. Площадь мигом опустела. Спасаясь от огня, корзины пересекли границу сапожного царства и помчались дальше. Они добежали до моря, и с тех пор их никто не видел.

Говорят, они поселились на дне и основали там новое царство. Наверх они не поднимаются, так как очень боятся огня. Они собирают жемчуг, и бывалые водолазы рассказывают, что тот, кто хочет разбогатеть, обязательно должен подружиться с корзинами.

— У меня нет слов, чтобы выразить вам свою благодарность! — воскликнул король Ботинок IX, когда его извлекли из темницы. — Честное слово, от волнения даже шнурки заплетаются!

Тут шнурки у него и впрямь запутались, и Маше пришлось их развязывать.

— Отважная путешественница, — продолжал король — вы спасли меня, мой народ и мое государство. Что я могу сделать для вас? Отдать половину царства, как положено в таких случаях? Боюсь, что в этом нет смысла — оно у меня слишком маленькое. Давайте договоримся так: будем управлять по очереди — вы в понедельник, среду и пятницу, а я в остальные дни недели.

— Большое спасибо, — сказала Маша, — но я не могу принять ваше предложение. Меня ждет мой суженый, принц Кисель.

— Тогда я представлю вас сапогу-скороходу. Он живет в замке в горах. К сожалению, — тут король погрустнел, — я не могу сейчас оставить страну. Корзины натворили много бед, нужно все приводить в порядок. Вас проводит мой паж, юный Полусапожок.

Манная каша распрощалась с королем. Он вручил ей подарок — пачку сливочного масла. Маша решила, что кашу маслом не испортишь, сунула его в сумочку и пустилась в путь.

На третий день они добрались до замка сапога-скорохода. Стоптанный шлепанец повел Машу по залам и переходам, где у стен стояли чучела людоедов. Перед высокой дверью он остановился и указал на скамью. Чтобы не скучать, Маша принялась разглядывать портреты знаменитых сапог. Дверь распахнулась, и на пороге появился Сапог-скороход.

— Кто вы, дитя мое, и как сюда попали?

— Меня зовут Маша. Я ищу своего суженого. Он пропал без вести в пустыне Сахара. Не поможете ли вы мне добраться туда?

— Конечно! Это для меня дело чести! Пустыня Сахара недалеко — полчаса хорошего лета. Мы сейчас же отправимся в путь, только перед дорогой надо подкрепиться.

За столом Сапог-скороход рассказывал о том, как в молодости они с Котом в сапогах освободили половину мира от людоедов (правда, те потом снова расплодились), и как на склоне лет он вышел на пенсию и поселился в этом замке, а Кот начал писать мемуары. Наконец они вышли во двор. Сапог помог Маше устроиться в его нагрудном кармане, проследил, чтобы она пристегнулась ремнем, оттолкнулся — и прыгнул.

Они сразу оказались так высоко в небе, что у Маши дух захватило. Земля с горами и лесами провалилась куда-то глубоко вниз.

— Ну как, неплохо? — спросил Сапог-скороход.

— Замечательно!

Ветер так свистел, что приходилось кричать.

— Это называется левитация! В молодости я был чемпионом мира по левитации!

Внизу мелькали леса и реки, города и страны. Время от времени сапог снижался, отталкивался и снова взлетал к облакам. Скоро должна была показаться пустыня Сахара.

Вдруг Сапог-скороход закашлялся.

— Не похлопать ли вас по спине? — спросила Маша.

Но сапог не отвечал. Он весь сотрясался от кашля, и из него во все стороны летели гвозди.

— Что с вами? — испугалась Маша.

— Приступ вылетации, — прохрипел Сапог-скороход. — У тех, кто долго занимается левитацией, рано или поздно начинается вылетация…

Они быстро теряли высоту, и наконец свалились на какой-то пустырь. Прежде чем они успели придти в себя, появились три амбарных замка. Проскрежетав: «Вы арестованы за нарушение воздушных границ Замочного царства!», они схватили путешественников и потащили их за собой. За холмом открылся город, но они не успели его как следует рассмотреть. Сапог все еще кашлял, а манная каша пыталась объяснить, что ищет своего суженного, принца Киселя, а у сапога-скорохода началась вылетация. Но все было напрасно. Крышка сундука, служившего здесь тюрьмой, захлопнулась над путешественниками. Наступила ночь. Сапог-скороход вздыхал и кашлял. Его мучила мысль, что это из-за него манная каша попала в беду. Маша, как могла, утешала его. Под утро пошел дождь. Снаружи возникла какая-то суета, потом все стихло, только капли стучали по крышке. Этот звук навевал дремоту, и Маша уснула.

Проснулась она от громкого скрипа. «Что это, уж не корзины ли?» — подумала она. Крышка, как ни странно, была не закрыта, и манная каша выглянула наружу. Кругом лежали замки. Все они были покрыты ржавчиной.

— Помогите! — жалобно проскрипела маленькая защелка.

— Что случилось? Как вы ухитрились так заржаветь?

— Ах, у нас сто лет не было дождя! Бедствие застало нас врасплох, и мы не успели спрятаться.

Маше стало жалко защелку. Она достала масло — подарок Ботинка IX — и смазала заржавевшие места. Ржавчина сразу осыпалась, а защелка вскочила совершенно здоровой.

— Дорогая спасительница! Вы должны помочь нашей маленькой принцессе Шпингалете. Когда пошел дождь, глупышка бросилась скакать по лужам, а мы, придворные защелки, не успели ее остановить. И вот теперь она умирает! Скорее!

Не успела Маша дух перевести, как они очутились во дворце. В тронном зале на верстаке лежала Шпингалета. Бедняжка была вся покрыта ржавчиной.

— Если ты спасешь ее, я ничего не пожалею, — проскрипел король.

— Это уж как вам будет угодно, — отвечала с достоинством манная каша, — а я не магу оставить ребенка в беде, даже если его родители сажают в тюрьму неповинных путешественников…

И на этот раз масло оказало такое же действие. Шпингалета вскочила и, звонко щелкая, бросилась к папе на шею.

— Что ты хочешь за свое чудесное лекарство? — спросил король.

— Ничего. Я дарю его вам. Только выпустите бедного сапога-скорохода. Он болен, и ему нужна помощь.

Тотчас же доставили сапога-скорохода. Королевский лейб-медник осмотрел его и сказал, что положение серьезное — больной потерял более двух тысяч гвоздей, но жизнь его вне опасности. Как ни грустно было Маше расставаться с сапогом-скороходом, как ни уговаривали ее замки погостить еще, она не могла ждать. Где-то рядом, в пустыне Сахара, пропадал принц Кисель. И манная каша пустилась в путь.

В сумочке Маша несла ключ, который ей подарили на память. Ни к одному замку в замочном царстве он не подходил, но Маше было неудобно отказываться. Путь лежал через дикие и опасные места. Замки советовали остерегаться, но чего — сами толком не знали.

Около полудня Маша заметила на горизонте точку. Навстречу ей быстро катился зеленый шарик, покрытый множеством колючек. Он приблизился к Маше и замер, с интересом рассматривая ее.

— Ты кто — растение или минерал? — спросил он.

— Я манная каша, — отвечала, слегка обидевшись, Маша, — а ты кто?

— Я кактус Игнация. А ты что здесь делаешь?

— Иду искать своего суженого, принца Киселя. Он пропал без вести в пустыне Сахара.

— Одна?

— Одна!

Кактус Игнация сделал несколько виражей вокруг Маши, рассматривая ее со всех сторон, а потом выпалил:

— Пошли!

— Куда?

— В пустыню Сахара. Без меня тебе все равно туда не дойти!

И кактус Игнация покатился в направлении, противоположном тому, что указывали замки, а Маше оставалось только поспешать следом.

Время от времени кактус бросал короткие фразы, не заботясь, слушают его или нет. Кактус Игнация принадлежал к древнему роду бродячих кактусов. Быстрые, неприхотливые и отважные, они чувствовали себя хозяевами пустыни. Так, по крайней мере, выходило у кактуса Игнации, но Маша слишком старалась поспеть за ним, чтобы переспрашивать или сомневаться. Сколько они так пробежали, не знаю, но наконец попали в довольно странное место. Оно было огорожено колючей проволокой. На воротах висела надпись: «Место для подвигов. Посторонним вход воспрещен». Маша и раньше слышала, что в жизни всегда есть место для подвигов, но видеть его своими глазами ей не приходилось.

— Что стоишь? Пошли!

— Но сюда, кажется, нельзя…

Кактус Игнация так хмыкнул, что стало ясно — его нельзя считать посторонним, и вкатился в ворота, а манная каша заспешила следом.

Они все дальше углублялись в Место для подвигов. Тут и там торчали острые, как ножи, скалы, виднелись груды железного лома, откуда-то доносился гул и тянуло гарью. «Что-то здесь не очень уютно, — подумала Маша, — может быть, лучше вернуться и поискать другой путь?»

Но не успела она поделиться с кактусом своими сомнениями, как сзади послышался грохот, будто их нагонял железнодорожный состав. Огромная гусеница, дыша огнем и дымом, проползла, оставляя глубокий след в песке, и скрылась, не заметив притаившихся за камнем путешественников.

Дальше пошли как можно быстрее. Дорога вела по ущелью.

— Самое подходящее место для засады, — сообщил кактус Игнация.

Лучше бы он этого не говорил! Раздался рык, и сверху рухнула волосатая туша в футболке с надписью «Бармалей». Разбойник хотел схватить Машу — очевидно, она показалась ему более съедобной, — но кактус Игнация вонзил в него свои боевые колючки, и злодей с воем отскочил.

— Бежим!

И они побежали: впереди Маша, потом кактус, а за ними — разъяренный Бармалей. Ущелье кончалось отвесной стеной. В стене была маленькая железная дверь. Заперта! Бармалей пыхтел уже совсем близко. Что же делать? Маша сунула в скважину ключ, подаренный ей в замочном царстве. Дверь щелкнула и открылась. Маша и кактус нырнули туда и захлопнули дверь перед самым носом разбойника. Внутри было темно. Стертые ступени вели вниз. Чем ниже спускались наши спутники, тем становилось светлее, но это был не дневной, а какой-то фосфорический, словно рассеянный в воздухе, свет. Лестница кончилась. Дальше путь разветвлялся на три хода. У развилки на коврике из колючей проволоки сидел, свернув калачиком ноги, настоящий индийский йог — как раз такого Маша видела по телевизору.

Он, казалось, не замечал их, и Маша решила обратиться к нему сама:

— Скажите пожалуйста, куда мы попали, и как отсюда выбраться?

Йог посмотрел на них внимательно, но без удивления.

— На первый ваш вопрос ответить просто, но ответ непрост. На второй вы можете ответить только сами — если повезет.

— Боюсь, мы не совсем поняли. Объясните, пожалуйста!

— Объяснить можно все. Понять очень немногое. Вот ты, например, можешь объяснить, зачем сюда пришла?

— Конечно! Я ищу своего суженого, принца Киселя. Он пропал без вести в пустыне Сахара. А кактус Игнация меня провожает.

— А ты уверена, что твой суженый хочет, чтоб его спасали?

Наступила тишина. Слышно было, как кактус Игнация переминается с колючки на колючку.

— Не знаю, — сказала наконец Маша, — но я люблю его и должна найти во что бы то ни стало. А там будь что будет. Я прошла через сапожное и замочное царства, неужели остановлюсь перед этим… Не знаю, уж как оно называется!

— Называется оно по-разному на разных языках, но смысл у этих названий один — место, где рождается зло. Войны, землетрясения и многое другое. Но главная продукция здешних лабораторий — человеческая глупость. Есть мнение, что все остальные беды происходят от нее.

— Так вот откуда берется зло! — воскликнула Маша.

— Меня удивляет другое, — отвечал йог, — откуда в этом мире берется добро? Вот ты, например? Идешь в самое пекло, чтобы спасать своего принца Киселя, и сама не знаешь, что тебя в конце концов ждет. Ну, так и быть, иди. Может, и вправду отыщешь своего суженого.

— Но куда же нам идти?

— Не имеет значения! Если тебе действительно нужно в эту пустыню Сахара, ты в нее попадешь. Пока! — с этими словами йог сложился вчетверо, обмотал ноги вокруг головы и погрузился в нирвану.

Наши путешественники подумали — и пошли в средний ход. Постепенно тоннель превратился в коридор. Слева и справа попадались двери. Одни были бронированные, другие обиты войлоком, третьи без особых примет. Кактус Игнация заглянул в одну из таких — и выскочил как ошпаренный. Когда он пришел в себя, то рассказал Маше, что там было темно, и со всех сторон на него смотрели чьи-то глаза. Больше открывать двери не пробовали, только читали надписи: «Отдел тихих ужасов», «Лаборатория крупных неприятностей», и так далее. В одном месте пол заменяла железная решетка. Маша глянула — и у нее закружилась голова. Там был провал, огромная пещера, с километр глубиной. На дне ее, в смутных огнях, двигались огромные тени — не то вымерших чудовищ, не то сказочных драконов.

Бог знает, сколько прошли они по коридорам. Маша с кактусом давно уже потеряли счет развилкам и поворотам и теперь уже при всем желании не могли бы вернуться назад.

Вдруг что-то зарычало, нагоняя их. Свет, ярче драконьих глаз, вырвался из-за поворота.

— Бежать?

— Поздно!

И они нырнули в дверь с табличкой «Лаборатория синтеза». Беглецы очутились в полутемной передней, где, как в больнице, висели белые халаты. Кактус Игнация, недолго думая, влез в халат, а другой протянул Маше:

— Надевай! Пусть примут нас за своих. И что бы я ни сказал, поддакивай!

Кактус открыл дверь, и они вошли. Из-за яркого света Маша сначала плохо разглядела, что здесь происходит. Какие-то существа в халатах присматривали за установкой, похожей на большой самогонный аппарат. Что-то текло и переливалось, осаждалось, возгонялось, растворялось, и жидкостью неопределенного цвета капало в большой чан. Приглядевшись, Маша поняла, что в чане не просто жидкость, а что-то живое, студенистое и полупрозрачное, и это что-то с любопытством поглядывало на нее своими маленькими глазками.

— Ты кто? — спросила Маша.

— Я — голодная Протоплазма, — отвечало существо в чане.

— А что ты здесь делаешь?

— Я накапливаюсь.

— А почему ты голодная?

— Меня держат на диете, чтобы я была злее.

— Зачем?

— Что бы натравить на кого-нибудь.

— А тебе это нравится?

— Конечно, нет! Разве это жизнь? Сперва морят голодом, потом приходится глотать кого попало. А у меня от этого изжога. Была бы моя воля, давно б утекла отсюда. А как тебя зовут?

— Маша. Я ищу своего суженого. Он пропал без вести в пустыне Сахара. Она целиком состоит из сахара, и там, говорят, течет молочная река. Хочешь пойти со мной?

— Очень! Но как нам выбраться отсюда?

— Я прикрою тебя полой халата, только ты старайся не высовываться…

Между тем кактус Игнация объявил:

— Проверка пожарной безопасности. Можете продолжать работу, — и с важным видом прошелся по комнате.

— Где огнетушители? А ящик с песком? Почему пустой — вы что, с ним чай пьете? Где у вас запасной выход? Я-то знаю, а вы? Направо, налево, снова направо и вверх? А он у вас не загроможден? Мы должны это срочно проверить. Прошу вас, — он обратился к Маше, — следовать за мной.

В коридоре кактус Игнация уставился на Протоплазму: «А это еще что такое?»

— Некогда объяснять. Бежим!

Не успели они добежать до поворота, как сзади послышались крики.

— Скорее!

И вот перед ними оказался запасной выход.

— Заперт?

— Постойте, — Маша достала свой ключ — и дверь открылась.

За ней была узкая темная нора. Шум погони приближался. Рассуждать было некогда, и Маша полезла в нору, а все остальные — за ней. Тесный ход круто поднимался вверх. Сзади шуршал кактус Игнаци, и пыхтела Протоплазма. Песок сыпался в лицо, хрустел на зубах. Странное дело — он показался Маше сладким… Впереди забрезжил свет. Еще усилие — и беглецы очутились на поверхности.

Искрясь белоснежным песком, вокруг лежала пустыня Сахара. На востоке стеной стояли Рафинадные горы. Стада диких карамелей паслись на их склонах. На западе вздымалась до облаков одинокая вершина Сахарная голова. А прямо перед ними…

— Так что, это и есть молочная река? — спросила Протоплазма, щурясь от яркого света.

Да, это была она. Великая река раскинулась перед ними на просторе. Посредине, где течение всего сильнее, она бурлила, закручивая воронками пену, но ближе к берегу успокаивалась и тихо покачивалась в простоквашных затонах. Река текла с востока на запад, и, насколько хватало глаз, тянулись вдоль нее топкие берега. Где-то здесь потерялись следы принца Киселя… Неужели это конец пути? Маше хотелось что-то сказать своим спутникам, но от волнения у нее перехватило горло.

— Ну что ж, — сказала Протоплазма, — если так, то я, пожалуй, пойду. Сейчас самое время подкрепиться. Если что — крикни, я буду поблизости.

Она потекла к реке, скрылась и вынырнула уже на середине, фыркая как тюлень:

— Люблю кислую простоквашу. Уфф! Но я люблю и сладкую простоквашу!

— Он… которого ты ищешь… должен быть где-то здесь? — спросил кактус Игнация.

Маша кивнула. Кактус Игнация почесал колючкой в затылке и с недоверием огляделся по сторонам, но ничего подозрительного не заметил.

— Тогда — желаю удачи! Если понадоблюсь — свистни.

Он хотел еще что-то добавить, но раздумал и покатился в пустыню.

Легко сказать — где-то здесь! Но даже если принц Кисель был где-то рядом, найти его в путанице бесконечных проток было бы очень непросто. Маша пошла по берегу, крича:

— Принц Кисель, где ты? Ау!

Но ответом ей было только эхо, да и то скоро увязло в кисельных берегах. До самого вечера бродила Маша вдоль реки, а на закате присела отдохнуть на крутом бережку. Перед нею река несла к Белому морю свои молочные продукты. Бурлили сливки на перекатах, дремали варенцовые заводи, кисли кефирные омуты. Прямо под бережком в реке о чем-то болтали пенки:

— А наш-то, наш, подумать только! Не хочу мол — и все!

— А папаша Хрен?

— Чуть не лопнул со злости! Моя Горчица, говорит, с ее золотым характером и приданым осчастливит любого принца. И если ты принц, то нечего ломаться!

— А он?

— Уперся и ни в какую. Тогда папаша Хрен стал так ругаться, что в реке сливки скисли, и сказал, что придет завтра и задаст ему перцу!

— А что принц Кисель?

— Вздыхает, понятно, да что он может??!

Услыхав имя своего суженого, Маша кубарем скатилась с берега.

— Пенки, милые пенки! Скажите скорей, где принц Кисель и что с ним?

Пенки с опаской выглянули из реки:

— Кто ты и зачем тебе нужен наш принц?

— Я манная каша, а принц Кисель — мой суженый. Я пришла издалека, чтобы его увидеть, неужели вы мне не поможете?

Пенки посовещались, и указали Маше на небольшой холмик на берегу соседней протоки. Не чуя под собой ног, забыв поблагодарить пенок, бросилась манная каша туда, где страдал ее суженый… Наступила ночь. Вышел из тумана кривой разбойничий месяц. Вынул из кармана перочинный нож.

— Ах, будет резать, будет бить, — заахали слабонервные звезды, а самые робкие упали вниз и зарылись в сахарный песок.

Но месяц резать никого не стал, а размахнулся и бросил нож в гладь молочной реки, и он застыл там его отражением. Наступили тишина и покой. Высоко в небе хоры стройные светил разучивали танцы к Дню самодеятельности. Пенки уснули в реке. Храпела на отмели впервые в жизни сытая Протоплазма. Ни одна дверь не скрипела. Манная каша разговаривала с принцем Киселем.

— А помнишь, мы ходили в детстве на речку Газировку?

— Еще бы! Я катал тебя на лодке и чуть не утопил!.. Но как же ты жила все эти годы там, в городе Туманове?

— Так и жила: тебя ждала, днем хлопотала по хозяйству, а вечером выходила на дорогу и смотрела, не идешь ли ты…

— Боже мой, а я то думал, что про меня все забыли! Может быть поэтому я так долго не возвращался… Господи, до чего же стыдно! — сказал принц Кисель и заплакал скупыми мужскими слезами.

— Не грусти, милый, — утешала его Маша, — я нашла тебя, и теперь все будет хорошо!

— Ах, если бы так, — вздыхал принц Кисель. — Как бы хотел я снова оказаться дома, в Туманове! Но, боюсь, отсюда меня уже не выпустят. Думаешь, здесь рай земной, если песок сахарный? Всем заправляет здесь грубый и невежественный папаша Хрен со своими перцами. Он хочет женить меня на своей дочке Горчице. Я на нее даже смотреть не могу — сразу слезы на глазах наворачиваются. А он вбил себе в голову, что должен выдать свою дочь замуж за принца. Ох уж эти выскочки! До поры до времени я смотрел на все это сквозь пальцы, говорил: «Посмотрим, там видно будет». А сам думал: «Завтра уйду, только меня и видели», — а потом расслабился, потерял форму, и уже не мог не то что уйти — пошевелиться. Я ничего не могу с собой поделать, а они почуяли мою слабость и обнаглели. Дошло до того, что мне стали угрожать. Вчера опять приходил папаша Хрен. Ну я, конечно, ничего ему не обещал — и тогда, страшно ругаясь, он сказал, что дает мне последний срок. Если я, как он выразился, не одумаюсь, он придет сегодня утром со своими подручными и задаст мне перца — а этого унижения я, можешь не сомневаться, не переживу. Как хотел бы я говорить с тобой еще — но наступает утро. Скоро придут мои мучители. Умоляю, не попадайся им на глаза — они ни перед чем не остановятся, а я даже не смогу тебя защитить!

И в самом деле, всходило солнце. Розовый туман поплыл над рекой. Прилетели стаей скатерти-самобранки, сели на кисельном бережку, стали чиститься, прихорашиваться. Выехал вниз по реке на печи Емеля — пенки ловить. День обещал быть ясным и солнечным. Маша оглядела всю панораму и тихо, но решительно сказала:

— Нет. Теперь, милый, мы с тобой уже не расстанемся. И кто бы сюда ни пришел, встречать их будем вместе.

— Боюсь, нам не придется долго ждать, — вздохнул принц Кисель. — Слышишь скрип сапог? Это папаша Хрен. Вот он идет, весь побелел от злости!

И точно — так запахло хреном, что Маше захотелось чихать, а у принца на глазах показались слезы.

— Ну что, — еще издали закричал папаша Хрен, — больше не будешь упрямиться? Сегодня же окрутим вас с Горчицей. Она-то с тобой разберется! И посмей только пикнуть — я тебе живо прочищу мозги!

— Но я же говорил, — застонал принц Кисель, — что знать не знаю вашу дочь и не могу жениться на ней!

— Что?! — папаша Хрен замахнулся на Киселя, но Маша схватила его за руку.

— Остановитесь! Принц Кисель — мой суженый, и я никому не позволю его обижать!

— Это еще что? Ты кто такая? — опешил папаша Хрен.

— Я Маша, манная каша. Я обошла полмира, чтобы найти своего суженого, и теперь его никому не отдам!

— Не отдашь?! — папаша Хрен хотел ударить Машу, но оступился на скользком берегу и упал. Впрочем, он тут же вскочил в страшной ярости, так как решил, что ему поставили подножку, и, вытащив револьвер, принялся палить в Машу. Стрелок он был, правда, плохой — все пули ушли в молоко.

Маше очень не понравилось, что в нее стреляют. Она размахнулась, и изо всех сил ударила обидчика сумочкой. Папаша Хрен уронил револьвер и рухнул с криком: «Караул! Убили!». Три дюжих перца выскочили из-за холма. Они хотели схватить Машу, но не тут-то было. Одному она подставила ножку, другого огрела сумкой, а третьего больно дернула за нос. Неизвестно, чем бы кончилось дело, но тут к перцам подошло подкрепление. Маша отчаянно защищалась, но в конце концов ее схватили.

— Стойте! Отпустите ее!

Перцы обернулись и в самом деле выпустили Машу — наверное, от удивления. И было чему дивиться! Принц Кисель неимоверным усилием оторвал свое тело от кисельного ложа и, подобрав револьвер, забытый папашей Хреном, дрожащей рукой наводил его на своих мучителей.

— Дураки! — закричал из-за холма папаша Хрен (теперь он руководил боем из укрытия). — Что вы трусите? Он же еле на ногах стоит!

И правда — принц Кисель сделал шаг, другой, а потом ноги у него подкосились, и он упал, выронив оружие.

— Хватайте ее, — скомандовал папаша Хрен. — Сейчас мы им зададим перцу!

Положение было безвыходное… Что оставалось делать Маше? И она закричала: «Помогите!»

Раздалась в стороны молочная река, и на поверхности показалось нечто, размерами напоминающее кита, а формой…

— Я слегка вздремнула, — сказала Протоплазма. — Надеюсь, не опоздала к завтраку? И она с удивительным для своих размеров проворством выбралась из реки. Кисельный берег дрогнул и прогнулся под ее тяжестью, а перцев как ветром сдуло.

— Я очень рада тебя видеть! — воскликнула Маша. — По-моему, молочная река пошла тебе на пользу.

— Пожалуй, — согласилась Протоплазма, с удовлетворением оглядев себя. — Но знаешь, милая, после сладкого так хочется закусить чем-нибудь остреньким!

И не успела Маша ахнуть, как она настигла и проглотила папашу Хрена.

— Ой! Что ты наделала! Разве так можно?

— Даже нужно! — отвечала Протоплазма, оглядывая опустевшее поле боя.

И вдруг что-то большое свалилось прямо на них, едва не задев Протоплазму. — Держись, Маша, я с тобой! — вскричал Сапог-скороход. — Что случилось? Неужели опять обошлись без меня?! Я изо всех сил спешил на помощь! — Ну, знаете — возмутилась Протоплазма, — хороша помощь! Когда вам без предупреждения сваливаются на голову… — Прошу прощения, — извинился Сапог-скороход. — Я кричал вам, но я летел быстрее звука, и мой крик отстал. Сейчас он нас нагонит.

И в самом деле: раздался оглушительный свист, а потом крик «Берегись!» и глухой удар. Сапог-скороход вежливо поклонился: — Раз моя помощь больше не нужна, позвольте пожелать вам счастья и откланяться. — Скороход, милый, ваша помощь нам очень нужна! Помогите нам с принцем Киселем добраться домой! — Сочту за честь!

— Постойте, — обиделась протоплазма, — а как же мы? Сперва надо устроить пир на весь мир, а потом улетать! — Вот именно, — поддержал ее кактус Игнация, — свадьбу надо справить здесь. — Ну что ж, — вздохнула Маша, — я так и знала, что дело кончится свадьбой…

Сказано — сделано. Пир получился на славу. У одних по усам текло, другим в рот попадало, а манная каша с принцем Киселем все глядели друг на друга, и не могли наглядеться.

Потом они попрощались со всеми; принца погрузили в удобную кружку, Маша взяла ее за ручку, и они полетели. По дороге заглянули в сапожное царство к Ботинку IX, но задерживаться там не стали. В гостях хорошо, а дома лучше. Вот они и вернулись домой, в город Туманов, где все им были очень рады, потому что уже не чаяли увидеть Машу живой, а тем более — с ее принцем. Так они и зажили у себя дома, и зажили счастливо. В самом деле, что может быть лучше, чем манная каша с клюквенным киселем?

Тануки

Говорят, барсучонок Тануки любит жить рядом с людьми и, отличается находчивостью.

Знающие люди

Давным-давно жил в Японии барсучонок. Звали его Тануки. Обычно барсуки обитают в норах; а Тануки жил в доме, построенном человеком. Как известно, дома в Японии делают из бумаги. Там очень часто бывают землетрясения, а если потолок грозит свалиться на голову, пусть он лучше будет бумажный, чем каменный. От дождя защищает соломенная крыша, а чтобы какой-нибудь ручеек не размочил стены, дом всегда поднят на полметра от земли. Эти полметра и принадлежали Тануки.

Кроме него, в доме жили люди: мужчина, который ходил в лес и рубил деревья, и девушка (наверное, его дочь) — она хлопотала по хозяйству и иногда подкармливала барсучонка. Ее барсучонок совсем не боялся. Родителей у Тануки не было, родственников тоже; заботиться о себе нужно было самому, и частенько приходилось голодать. Однажды осенней ночью он сидел и размышлял, где бы достать хоть немного риса. На голодный желудок не спалось, и около полуночи он вышел посмотреть, не затихает ли ветер.

Но что это? Ветер так завывать не может… Тануки пригляделся и увидел: три ведьмы, огромные и страшные, кружились в воздухе. Они переговаривались, заглушая шум ветра: «Эй, сестрицы, чем займемся нынче?» И самая страшная из ведьм прокаркала: «Давайте сварим волшебное зелье и сожжем этот дом! Мне давно докучают живущие в нем людишки!»

Любой другой барсучонок, лисенок и даже волчонок, увидев такое, забился бы в нору, не помня себя от страха — но только не Тануки. Он решил попытаться выручить людей — или хотя бы предупредить их. Ведьмы полетели в лес, а Тануки пустился следом, спотыкаясь о корни, проваливаясь в ямы, падая и снова вскакивая — только бы не отстать! В самой глухой чаще леса ведьмы сели на верхушку самого высокого дерева, а Тануки притаился внизу, между корней.

— Костер! — приказала старшая из ведьм — и прямо на ветке мигом разгорелся костер.

— Котел — крикнула другая — и неизвестно откуда появился большой медный котел.

— Кости — потребовала третья, и возникли две кости с раздвоенными концами.

Сверху на них легла третья, котел повис на ней, и в нем сразу же что-то закипело. И ведьмы принялись бросать в бурлящее зелье сушеных тарантулов, бледные поганки, гадючьи головы и тараканью отраву. Наконец зелье вспыхнуло и пошло стрелять во все стороны длинными языками пламени, а ведьмы закружились у костра, приплясывая и распевая.

«Время действовать», — решил Тануки. Вообще-то барсуки не лазят по деревьям, но — ветка за веткой, сучок за сучком — Тануки добрался до самой вершины. Ведьмы плясали вокруг котла, ничего не замечая. Тануки пробрался у них под ногами и изо всех сил толкнул кость. Котел покачнулся; ведьмы взвыли! Толкнул еще — котел опрокинулся, и все зелье выплеснулось прямо на ведьм! Раздался звук «Пшш!» — и они превратились в облачко безобидного пепла…

Но одна капля зелья попала на Тануки. Он почувствовал страшную боль и кубарем полетел вниз. Взрослый барсук непременно сломал бы шею, падая с такой высоты, но Тануки был маленький, легкий, и почти не ушибся. Он принялся кататься по мокрой листве, стараясь укусить тлеющую на спине шерсть. Ожог был очень сильный. Только к утру Тануки добрался домой.

Через неделю, исхудавший и взъерошенный, он смог наконец выйти из своего убежища. Очень хотелось есть, но прежде, чем показываться на глаза зверям, следовало привести себя в порядок. Тануки присел на краю лужи, глядя в воду, как в зеркало. Вдруг по отражению прошла рябь. Что за наваждение! Из воды глядел удивленный сердитый еж. Тануки хотел почесать в затылке, но укололся и отдернул лапу. О ужас — его бока тоже были покрыты иголками. В отчаянье Тануки стал рвать их. Вновь отражение разбила рябь — и из воды глянул он сам, только очень напуганный… «Нет, — сказал себе Тануки. — Эта лужа какая-то заколдованная». Но, едва заглянув в другую, бросился бежать — оттуда на него скалился волк. В третьей луже бурый медведь помахал Тануки лапой. «С меня на сегодня хватит, — решил барсучонок. — Лучше остаться нечесаным».

Но, пока он болел, орехи разобрали белки, съедобные корешки выкопали мыши. Рассчитывать можно было только на людей… Дом Тануки стоял на горе. Внизу была деревня, в деревне лавка, а в лавке кладовка, в задней стене которой мыши прогрызли довольно порядочную дыру… Главное было добраться туда, не попавшись никому на глаза: ни мужчинам, которые считают, что барсуки портят урожай (а они только помогают его убирать!); ни мальчишкам, которые могу забросать камнями просто для забавы, ни собакам, которые состоят с барсуками в дальнем родстве, но почему-то не любят их.

К счастью, мужчины были в поле, мальчишки в школе, собаки занимались ловлей блох, и Тануки благополучно проник в кладовую и почти уже добрался до риса, но тут за спиной его послышалось громкое цоканье. Штук тридцать здоровенных крыс окружили его, стуча от нетерпения когтями и шипя: «Так вот кто повадился воровать наш рис!» «Плохо дело, — понял Тануки, — крысы нападают, только когда их в десять раз больше, но тогда уж пощады не жди! Ах, вот если бы я был тигром!» И тут же потолок чуть не стукнул его по голове, стены тесно обступили со всех сторон, а крысы… Их словно ветром сдуло. Давя друг друга, они бросились бежать по крысиному ходу и через пять минут достигли границы Китая, чтобы, дрожа от ужаса, рассказать тамошним крысам, как у них на глазах из беззащитного барсучонка возник огромный тигр. «Вот это да! — сказал себе Тануки. — Пожалуй, я начинаю понимать… Наверное, это подействовало волшебное зелье… Неплохо быть тигром, и не надо бояться крыс, но интересно все же, смогу ли я снова стать самим собой?» И только он это подумал, потолок вознесся на прежнюю высоту, и он снова стал барсучонком.

У Тануки отлегло от сердца — все-таки привыкаешь к своей шкуре, и захотелось попробовать еще. Большой золотистый лев замурлыкал от удовольствия, встал на задние лапы — и как раз в этот момент вошел хозяин лавки. Можно представить, что пережил бедняга, когда в его собственной кладовой на него замахнулся огромный лев? Правда, границы Китая он не достиг, так как был очень толст, зато переполошил всю деревню криками.

Мужчины в деревне были не робкого десятка. Они вооружились вилами и копьями, и когда их собралось человек сто, решились заглянуть в кладовку. Там красовались отпечатки когтистых лап, но самого зверя не было. А в это время большая серая обезьяна с мешком риса на плече бодро взбиралась в гору. Добравшись до дома дровосека, она сунула мешок в подпол, оглянулась — не видит ли кто, и Тануки, усталый, но довольный, юркнул в свое жилище.

Следующие три месяца Тануки только и делал, что испытывал свои новые волшебные возможности. В обличье коршуна взлетал он под облака; коршун складывал крылья и камнем падал на гладь горного озера. Щука, плеснув хвостом, уходила в глубину. Час спустя черепаха вылезала понежиться на солнце. Согревшись на теплом песке, змея уползала в лес. Попугай садился на дерево и кричал во все горло: «Жизнь хороша!» Наступало время обедать, и Тануки возвращался домой.

Случалось ему превращаться и в человека. В час, когда лишь фонарщики с бамбуковыми шестами появляются на улицах, Тануки — мальчик лет двенадцати — стучался в дома, где еще горел свет, спрашивая ночлега. Из домов побогаче его обычно прогоняли, иногда грубо, и тогда Тануки, превратившись в прежнего озорного барсучонка, взбирался на крышу и лил воду в дымоход или подпирал чем-нибудь тяжелым дверь, словом, старался ответить любезностью на любезность. Там, где его пускали переночевать, Тануки устраивался подальше от огня и отвечал на вопросы кратко, зато смотрел и слушал очень внимательно. Он чувствовал, что знание людских повадок рано или поздно должно пригодиться.

Как-то раз во время своих скитаний Тануки забрался дальше, чем обычно. Местность была пустынна. Явственно доносился гул — это бились о скалы волны скрытого за холмами моря. Вдруг Тануки заметил на вершине холма обезьяну. Она брела, волоча за собой длинную палку. «Стану обезьяньим детенышем, — решил Тануки. — Тогда она не будет бояться меня».

— Добрый вечер, госпожа обезьяна!

Обезьяна смерила его взглядом, решая, стоит ли отвечать.

— Ты кто такой?

— Обезьяний детеныш с острова Сикоку. Родители послали меня искать мудрости и набираться разума, но до сих пор я находил только синяки и шишки. А я обязательно должен найти хоть немного мудрости, без нее мне не велели домой возвращаться. Не поможете ли вы мне, уважаемая госпожа?

Морда обезьяны приобрела необыкновенно довольное выражение, она почесалась, кашлянула и сказала уже более мягким голосом:

— Ну что ж… Если ты и в самом деле ищешь мудрости, то тебе повезло. Знай же, что я — самая знаменитая, мудрая и волшебная из всех обезьян — обезьяна Сангоку! Знакомо тебе мое имя?

— Нет, госпожа Сангоку.

— Странно… И чему это вас на Сикоку учат?

— Осмелюсь спросить, уважаемая госпожа, в чем заключается ваше волшебство? Мне ужасно интересно!

— Ну что ж, смотри!

Рядом росло апельсиновое дерево. Сезон сбора уже прошел, и только два плода остались на верхушке. Они висели слишком высоко — тонкие ветки не выдержали бы даже самой легкой обезьяны. Обезьяна Сангоку подняла свою бамбуковую палку, и палка начала удлиняться, расти, достала до верхушки и раз, два — сбила оба апельсина, да так ловко, что один упал прямо в лапы к Тануки, а другой на лету поймала и съела обезьяна. А палка снова стала как прежде.

— Вы в самом деле замечательно волшебная обезьяна! — воскликнул Тануки (у него как раз живот подвело от голода). Обезьяна Сангоку раздулась от гордости и принялась рассказывать о себе — о том, какая она знаменитая, родовитая и самовитая обезьяна, и как все ею заслуженно восхищаются. Наконец Тануки это наскучило и он спросил:

— Простите, а почему вы такая драная? — он только сейчас заметил, что шерсть на груди обезьяны росла клочками, как будто ее нарочно выщипывали.

— Драная?! — обезьяна Сангоку даже зашипела от возмущения. — Смотри же! — Она вырвала два волоска, подула на них, и — вот чудо! — из них появились две здоровенные черные обезьяны. Они сразу же начали кланяться обезьяне Сангоку. — Драная!? Не драная, а волшебная! Это мои слуги и воины, — продолжала Сангоку уже более миролюбиво. — Я использую их для мелких услуг, или когда кто-нибудь из моих друзей попадет в беду… Знаешь, я сегодня ужасно добрая, прямо самой страшно! На, держи! — она извлекла из уха орех и протянула его Тануки. — Ты мне нравишься, детеныш. Когда ты попадешь в беду — а ты непременно в нее попадешь, это ясно, как дважды два пять, — разгрызи орех, и я буду знать, что тебе нужна помощь. И тогда, если у меня не будет важных дел и будет хорошее настроение… может, я тебе и помогу.

С этими словами обезьяна Сангоку повернулась и зашагала прочь, а две черные обезьяны затрусили следом. «Да, — сказал себе Тануки. — Довольно странное представление о вежливости у этой обезьяны Сангоку. Впрочем, орех она дала от чистого сердца».

Тануки вернулся домой и вскоре забыл про эту встречу. У него было много хлопот по хозяйству. Его жилище стало совсем не похоже на сырую барсучью нору. Пол был устлан циновками, в жаровне горел огонь, сундучки и шкатулки набиты рисом… Да, так не жил еще ни один барсук на свете! Впервые в жизни Тануки встретил зиму без страха и даже с удовольствием. Когда в очаге огонь и густая шерстка лоснится — никакой холод не страшен. Но вот закапало с крыш. В первый по-настоящему теплый день в деревню пришел бродячий разносчик новостей.

Когда люди рассказывают новости, они волей-неволей что-нибудь путают, как при игре в испорченный телефон. А если это касается важных особ, например, китайского императора? Может быть масса дипломатических осложнений, даже война! И поэтому японский император запретил своим подданным рассказывать новости. Этим занимались профессиональные разносчики. Они выучивали свежую новость наизусть и отправлялись рассказывать ее по городам и селам — и всюду их отлично принимали, ведь всем хочется узнать новости. Правда, пока разносчик добирался до какой-нибудь глухой деревеньки, проходил год-другой, и новость была уже не совсем свежей, но разве это главное!

Разносчик рассказал о том, как обезьяна Сангоку была представлена ко двору китайского императора. Она показывала фокусы с бамбуковой палкой, смешила придворных и произвела на императора такое большое впечатление, что он пожаловал ей звание придворной дамы и шелковый халат с тысячью кистей. Но вскоре обезьяне Сангоку надоело быть придворной дамой, и она дернула за нос саму императрицу. Такого преступления еще не совершалось за всю историю Китая. Император страшно разгневался и приказал дать обезьяне Сангоку тысячу палок. Стража хотела схватить преступницу, но тут вдруг дворец наполнился множеством черных обезьян. Они прогнали стражу, побили придворных, и сам император еле спасся, выпрыгнув в окно. Две недели гвардейцы вели по всем правилам осаду дворца, но когда они наконец ворвались внутрь, обезьяны Сангоку там не оказалось. «Ну что ж, — сказал себе Тануки. — Эта Сангоку с самого начала показалась мне не очень-то вежливой. Дернуть за нос императрицу — это же надо придумать!»

Наступила весна, и люди со всей страны, оставив дела и заботы, стали собираться к храму Ид на праздник цветения вишен. Тануки с горы хорошо видел, как тянутся по всем дорогам сквозь розовую пену садов вереницы людей. Тануки решил не отставать; и вот он уже входил во двор храма. У ворот стоял, опираясь лапой на копилку для пожертвований, искусно вырезанный из дерева лев. Когда кто-нибудь проходил мимо, он поднимал лапу и грозно рычал, но, как только падала монета, начинал с довольным видом вилять хвостом. В храме было уже полно народа. Целая толпа собралась вокруг дрессировщика. Две большие черные обезьяны, повинуясь его приказу, проделывали множество разных номеров. Приглядевшись, Тануки заметил, что спины обезьян исполосованы ударами бича. «Странно… Мне кажется, что я их где-то видел! Да, это были они, слуги знаменитой обезьяны, но почему в таком жалком виде?» Дождавшись конца представления, Тануки-воробей опустился на плечо обезьяны.

— Чик-чирик! Я хочу вам помочь!

— Чем ты можешь нам помочь, воробей?

— Я полечу к госпоже Сангоку, и она спасет вас!

— Глупый воробей! Разве ты не знаешь, что наша госпожа сама попала в плен…

— Чик-чирик, не может быть! Как случилось, как случилось?

И обезьяны рассказали Тануки о том, как, вернувшись из Китая, обезьяна Сангоку прослышала, что в саду у могущественного князя Дзом-Бэна растут говорящие бананы. Всякая обезьяна любит бананы, и Сангоку не была исключением, а тут еще говорящие! И она решила во что бы то ни стало отведать их. Обезьяна Сангоку обманула стражу, перемахнула через стену и уже хотела сорвать самый спелый плод, как вдруг бананы все разом принялись ее дразнить, обзывать и злословить: уж и ноги у нее кривые, и шерсть драная, и хвост облезлый, ходит, спотыкаясь, говорит, заикаясь, и так далее…

Обезьяна Сангоку страшно обиделась — какие-то фрукты смеют оскорблять ее, придворную даму! И принялась выкладывать все, что о них думает — уж они зеленые и незрелые, гнилые и квелые, горькие и кислые, разбухшие и обвислые, посмотришь — плеваться тянет, никто-то их есть не станет. Так они долго препирались и бранились, и обезьяна Сангоку уже начинала брать верх, как вдруг на нее набросились самураи. Сангоку героически защищалась, но в конце концов ее одолели, связали и держат теперь в темнице. Вот такую печальную историю рассказали Тануки обезьяны.

Тануки попрощался с ними и полетел туда, где сияли золотые кровли княжеского дворца. Зоркие стражи ходили по стенам. По случаю теплого дня все окна были открыты. Воробей влетел в одно из них и присел на карниз в зале, где придворные беседовали между собой, ожидая приема у князя. К вечеру Тануки узнал все, что ему было нужно…

У китайского императора с давних пор был чудесный сад, куда не пускали посторонних. Росли в этом саду говорящие деревья. Да что деревья — все растения там были говорящие, даже самые захудалые сорняки могли сказать несколько слов. Ухаживали за деревьями в этом саду не садовники, а философы. Они рассказывали им о жизни, вели с ними долгие беседы о добре и эле. Зачем? Есть такая поговорка — правитель обязан знать правду, но не должен позволять говорить ее себе в лицо. Иначе его не будут бояться, а всякий император хочет, чтобы его не только уважали, но и боялись. Китайский император гулял по саду, и деревья говорили ему в лицо ту правду, которую скрывали придворные льстецы. И все были довольны: император знал правду и мог при желании поступать разумно, придворные могли льстить сколько угодно — от них теперь не требовалось правдоподобия, и ученые мудрецы тоже были при деле.

Японский князь Дзом-Бэн был богат и могуществен. Он захотел иметь такой же сад, и отправил к императору посольство с богатыми дарами — просить рассаду, черенки и отводки говорящих растений. Послы привезли саженцы. Тогда князь приказал нанять самых искусных садовников со всей Японии. Садовники принялись сажать и укоренять, рыхлить, удобрять, окучивать и прореживать, вредителей обезвреживать — то есть ухаживать за саженцами по всем правилам своего искусства. Неудивительно, что все деревья росли, как в сказке, одна беда, говорили они совсем не то, что хотел слышать князь. Деревья могли говорить только правду, а она пришлась не по вкусу князю. Дошло до того, что он приказал вставить некоторым деревьям кляп. Деревья возмутились и объявили бойкот. Тогда князь собрал садовников и пригрозил: если через два месяца деревья не заговорят, как надо, проститесь с жизнью. Но что могли поделать бедные садовники?

«Ну что ж, — сказал себе Тануки. — Теперь я знаю, что мне делать!» На следующее утро человечек, одетый в зеленый халат, из карманов которого торчали побеги растений, постучался у дворцовых ворот.

— Передайте князю, что знаменитый садовник Танака предлагает свои услуги!

Через пять минут ворота открылись, и Тануки с величайшей поспешностью повели во дворец. Он очутился в большом сумрачном зале. В глубине зала на золотом возвышении сидел толстый человек. Только Тануки шагнул к нему, как самураи ударили его по плечам так, что он оказался на четвереньках — очевидно, приближаться к князю следовало именно таким способом. Тануки это не понравилось, и он не стал подходить близко.

— Кто ты и зачем явился?

— Великий и мудрый князь! Я, известный садовник Танака, берусь сделать так, что деревья в вашем саду заговорят, как надо. Прошу только об одном условии — чтобы князь отпустил всех садовников, не задерживая и не наказывая. Я хочу работать один. У меня есть свои профессиональные тайны, которые мне не хотелось бы разглашать.

— Ты смел, садовник Танака, — проворчал князь, кусая вислый ус. — Так и быть, я дам тебе две недели, но смотри — не исполнишь обещанного, я казню тебя страшной казнью. Тех ротозеев я отпущу, но знай — с тебя спросится и за них. Посмотрим, чего стоит твое искусство. Ступай!

Тануки не нужно было уговаривать. Он постарался поскорее покинуть дворец, и вздохнул свободнее только в саду, где пели птицы и светило солнце. Да, это был необыкновенный сад! Дорожки здесь были посыпаны золотым песком, дно прудов выложено жемчугом вместо гальки, росло множество редких и удивительных растений. Шуршали листья, жужжали пчелы. Порой еле различимый шепот пробегал по саду, но стихал, прежде чем Тануки успевал хоть что-то разобрать.

У садовника немало забот, кроме слушанья шепота растений, и Тануки принялся поливать кусты и деревья. Так, поливая, он дошел до середины сада… Здесь росла большая тыква — оранжевая, с изумрудными полосками. Тануки показалось странным, что земля вокруг тыквы была сухая, как порох, и твердая, как кирпич… Похоже, прежние садовники не очень-то жаловали тыкву.

Тануки набрал воды и принялся поливать, приговаривая — вот и тыкву польем, вот и ты…, как вдруг тыква словно взорвалась.

— Вы мне не тыкайте! — вскричала она. — Мы с вами едва знакомы! У меня два высших образования, и я не потерплю, чтобы мне тыкали!

Тануки от неожиданности чуть не выронил лейку.

— Ах, простите, уважаемая выква, я вовсе не хотел вас обидеть! Позвольте вылить на вас еще немного воды!

— Пожалуйста, — ответила тыква уже более миролюбиво. — Но только дождевой воды. Колодезная слишком водяниста, я от нее полнею. Эти невежи садовники буквально затравили меня, и я решила, что лучше засохну, чем буду просить их о чем-либо. Уф-ф… Спасибо. Как мне надоело молчать!

Радуясь, что удалось завязать разговор, Тануки слушал болтовню соскучившейся тыквы, а потом попробовал расспросить, не знает ли она о судьбе обезьяны Сангоку.

— Сангоку? Это имя мне как будто знакомо… Да, припоминаю. Третьего дня здесь был князь. Он беседовал с министром, и речь шла о какой-то обезьяне Сангоку. Я сочувствую ей всем сердцем. Беднягу заперли в подземелье Башни дракона. Ее морят голодом, чтобы она сказала слово, приводящее в движение волшебную бамбуковую палку, из которой князь хочет сделать копье. Вот о чем они говорили. Уфф, какая жара! Я бы еще что-нибудь выпила.

— Скажите, уважаемая выква, а как пройти к этой башне?

— Очень просто: прямо, налево, направо, вверх, вниз, посередине, потом перекувырнуться через голову — и вы там.

— Спасибо. — Тануки еще раз полил выкву и пустился в путь. И вот перед ним выросла Башня дракона. Вместо крыши на ней и вправду лежал дракон, сделанный из железа. Единственный вход в башню охранял часовой. Тануки, превратившись в мышонка, вскарабкался по штанине часового и нырнул в карман. Ждать пришлось долго, но наконец часового сменили, и он по винтовой лестнице отправился наверх. Они оказались в большом круглом зале на вершине башни. В камине пылал огонь. Самураи пили, ели и веселились.

— Ты свободен? — окликнули часового. — Сыграем в кости?

Сперва часовому везло — он выиграл золотой, потом удача изменила ему. Надо было расплачиваться. Он сунул в карман руку и закричал от ужаса — в руке у него оказалась маленькая змейка, из тех, чей укус убивает мгновенно. Не помня себя, часовой швырнул змею прямо на стол. Самураи вскочили с мест. С врагом сразиться они бы не побоялись, но умирать от укуса змеи вовсе не хотели. Все бросились спасаться, крича друг другу: «Бейте змею!» А Тануки уже скользил вниз по лестнице. Вот и подземелье. У входа сидели два самурая. Они курили трубки. Густой сладковатый дым стлался по полу. В глубине подземелья была прикована обезьяна Сангоку. Перед носом у нее, но так, чтоб она не могла достать — висели бананы. Вид у обезьяны был очень несчастный. Тануки притаился в углу и стал ждать. Скоро самураи стали клевать носом. «Пора!» — и Тануки проскользнул мимо них к обезьяне Сангоку.

— Тсс! Не бойся! Я хочу тебе помочь! — Сангоку совсем не испугалась, а сказала слабым голосом:

— Змея? Как ты сюда попала? Впрочем, это неважно. Кусай меня скорее и уползай — здесь дурное место…

— Я твой друг. Я хочу тебе помочь!

— Не помню, чтобы у меня были друзья из змеиного племени…

— А помнишь ли ты обезьяньего детеныша с острова Сикоку? Ты подарила ему орех и угостила апельсином, и он не забыл этого. Это был я, волшебный барсук Тануки. Я могу принимать любой облик, и сейчас в виде змеи пришел, чтобы спасти тебя.

— Тогда другое дело. Кусай скорее самураев — и бежим!

— Не все так просто! В башне еще очень много воинов. К тому же мы не знаем выхода из дворца. Подумай, мудрая Сангоку, нет ли более надежного пути? А пока открой-ка пошире рот!

После пятого банана вид у обезьяны стал уже не такой несчастный. Она заговорила гораздо бодрее:

— Когда горит лес, одно средство — надо пустить встречный огонь. Когда имеешь дело с людьми, надо найти человека, который будет тебе помогать. И я такого человека знаю. Меня сторожило много самураев — они все злорадствовали и смеялись надо мной — все, кроме одного. Из разговоров других самураев я поняла, что у него есть причины недолюбливать князя. Зовут его Дзиро Шишка. Найди его и уговори нам помочь. А пока дай еще банан…

Но в этот миг один из стражей слишком сильно клюнул носом, ударился об пол и проснулся. Караул! Посреди темницы была ядовитая змея, а обезьяна дожевывала запретный банан! Тануки скользнул между ногами стражника и исчез. Тогда самурай бросился отнимать у обезьяны остаток банана, но Сангоку была не из тех, кому можно класть палец в рот безнаказанно!

Тануки выскользнул через садовую калитку и отправился искать дом Дзиро Шишки. Это был один из бумажных домиков, различавшихся только выведенным тушью именем хозяина. За столом сидел человек. Очевидно, это был Дзиро.

— Попробую явиться к нему в моем прежнем обличье барсучонка. Если он действительно так добр, то не причинит мне зла, — решил Тануки.

Барсучонок смело вошел и уселся посреди комнаты.

— Откуда ты, малыш? — удивился Дзиро. — Чем мне тебя угостить? Разве что молоком!

Тануки вылизал блюдце и сказал: «Большое спасибо!» Дзиро выронил чашку: «Что ты сказал?»

— Большое спасибо. Меня давно уже не угощали молоком. Не удивляйтесь, уважаемый Дзиро. Я не простой барсук, а волшебный. Я пришел к вам по важному делу. Вы человек добрый и честный. Вы должны помочь мне спасти обезьяну Сангоку. Я знаю, что вы жалеете ее.

— Я сплю или сошел с ума! Барсук разговаривает по-человечьи! Барсук уговаривает меня освободить обезьяну! Действительно, я не люблю, когда мучают животных, но как ее можно освободить, твою Сангоку? Я не единственный часовой. Башня полна воинов. Мне с ними не справиться, даже если я соглашусь тебе помочь.

— Не беспокойтесь, уважаемый Дзиро. Все-таки я не простой барсук, а волшебный. Подумайте, если князь узнает слово, приводящее в действие волшебную бамбуковую палку, он сделает из нее копье, и тогда с ним не будет никакого сладу! Он, конечно, захочет покорить весь мир, и даже трудно представить, сколько он натворит бед и несчастий. Решайтесь! Вам самому не по душе ваша служба. И это понятно — вы человек добрый, а вас заставляют делать зло.

— Но пойми, если я помогу тебе, мне нельзя будет здесь оставаться!

— Мы покинем эти края навсегда и никогда больше не услышим про князя!

— Хорошо, будь по-твоему! — сказал наконец Дзиро Шишка. — Надо сделать вот так…

На третью ночь пришла очередь Дзиро сторожить обезьяну. Самураи перед тем, как заступить на пост, пьют для бодрости крепкий чай. Дзиро тайком подлил своему напарнику в чай сонное зелье, и скоро тот захрапел. «Не будем терять времени», — сказал Дзиро. Он вынул меч и перерубил цепь. Левая рука обезьяны Сангоку была свободна…

А Тануки полил в последний раз выкву, попрощался с ней, и к назначенному сроку был в подземелье. «Все ли в порядке?» — «Все отлично», — отвечала, доедая ананас, обезьяна Сангоку. Но оставалась еще одна цепь. Дзиро ударил с размаху — меч разлетелся в куски. На среднем звене цепи чернело клеймо. «Плохо дело, — сказал самурай, рассматривая его. — Это цепь работы знаменитого мастера Утомицу, ее ни порвать, ни разрубить нельзя».

— Закройте-ка на минутку глаза, — попросил Тануки и превратился в могучего медведя. Медведь вырвал цепь из стены. С грохотом посыпались камни. Открылся широкий лаз. Рассуждать было некогда. На лестнице уже звякали мечами враги. Дзиро, Сангоку и Тануки бросились в подземный ход. Там было темно и тесно. Наконец ход стал подниматься. Дзиро приподнял крышку, и друзья выскользнули наружу. Они были в тронном зале. Из соседней комнаты доносился раскатистый храп. Спальня князя! В Тануки проснулся прежний озорной барсучонок. Обезьяна Сангоку тоже была не прочь проучить князя. Они прокрались в спальню: «Хватай его!»

Никто не смог бы схватить князя крепче, чем обезьяна Сангоку. Тот только тихо сипел от страха. На столике у кровати лежали ожидающие подписи государственные указы, ножницы и клей. Тануки щедро намазал князя клеем, настриг ворса с ковра, облепил им князя и посыпал сажей. «Честное слово, — сказал он, — теперь я не знаю, Сангоку, кто из вас больше походит на обезьяну — ты или он. Только хвоста не хватает. А, вот и хвост!» — и он дернул за веревку, свисавшую с потолка. К несчастью, это была веревка от сигнального колокола.

— Дзинь-бом, тревога! — загудел колокол. Зазвонили колокола в казармах и залах, вскочили с постелей, хватая оружие и одежду, придворные и самураи.

— Бежим!

— Постой! — обезьяна Сангоку пошарила под кроватью и извлекла бамбуковую палку.

— Бежим, иначе мы пропали! — И друзья бросились прочь.

Они мчались по коридорам и залам. Впереди, размахивая волшебной палкой, огромными скачками неслась обезьяна Сангоку. Раза два стражники попытались преградить им дорогу, но Сангоку пускала в ход свое грозное оружие. «Пон-пон-пон», — сыграла волшебная палка дробь по головам самураев, и никто больше не посмел встать на пути беглецов. Наконец друзья выскочили в сад. У калитки ждала приготовленная Дзиро повозка. Скорей, скорей! И они покатили прочь, подальше от князя и его самураев.

Среди заросшей вырубки стояла брошенная хижина. Там решили переночевать. К тому же следовало выяснить, что собирается предпринять князь. Поэтому Тануки, дождавшись утра, отправился в город, а обезьяна Сангоку осталась рассказывать Дзиро историю своей богатой приключениями жизни.

Между тем самураи ворвались в сад, размахивая мечами и крича: «Где злодеи?» Деревья проснулись и принялись наперебой давать им советы. «Там, там», — басило манго. «Туда, туда побежали! Направо! Налево! Вверх! Вниз! Посередине! С краю! Вниз головой!» — закричали говорящие бананы. Часть самураев побежала направо, часть налево, другие стали нырять в пруды, третьи просто крутились на месте, размахивая вокруг себя мечами. Отчаявшись поймать беглецов, самураи бросились во дворец спасать князя. На пороге тронной залы на них набросилась страшная волосатая обезьяна. Тут уж самураи не спасовали. Они схватили ее, хотя она свирепо отбивалась и дико вопила, связали и потащили в темницу. И только там выяснилось, что это был князь.

Князь Дзом-Бэн был ужасен в гневе. Он приказал во что бы то ни стало найти виновных. Слуги обшарили весь сад в поисках садовника Танаки, но не нашли никого, кроме выквы. Выкву выдали сорняки — они хотели занять ее место на грядке. Слуги схватили выкву и доставили князю. Несмотря на ранний час, он уже сидел на троне, весь залепленный пластырем. Выкву бросили на поднос.

— Ну-ка ты, гнилая дыня, выкладывай, где твои сообщники, да поживее! — прорычал князь.

— Попрошу мне не тыкать, — ответила с большим достоинством выква. — У меня два высших образования. Я ничего вам не скажу, и к тому же ничего не знаю. Садовник Танака — единственный вежливый человек, с которым я общалась после того, как мне пришлось покинуть Оксфорд, и вам следовало бы у него поучиться!

— Поучиться?! Ах ты, перезрелый кабачок! Палача и повара!

И когда появились палач с мечом и повар с жаровней и котлом, князь продолжал:

— Я дам тебе на размышление время, пока не закипит вода. Если не скажешь, где скрываются преступники, я велю палачу изрубить тебя на куски, а повару — сварить из тебя тыквенную кашу!

— Неужели, — слабым голосом спросила выква, и листья ее мелко задрожали. — Неужели вы в самом деле способны меня… съесть?

— Еще бы! И тебя, и оба твоих образования! Говорят, тыквенная каша хороша от разлития желчи!

— О, ужас! Я попала в руки каннибалов! — бедная выква закрылась листьями и приготовилась к самому страшному.

И вдруг на стол перед князем вспрыгнул барсук.

— Освободи немедленно выкву и извинись перед ней, — тихо, но внятно сказал он князю.

— Что?!! — взревел князь, ошеломленный дерзостью маленького зверька. — Взять его!

Но, когда придворные кинулись исполнять приказ, на столе вместо барсука оказался огромный тигр. Придворных как ветром сдуло. Князь спрятался за трон. Самураи взялись за мечи, но как-то не очень решительно. Тигр рыкнул, и все выкатились из зала. Тогда он подошел к тыкве, которая с опаской поглядывала одним глазком на происходящее.

— Уважаемая выква, — промурлыкал тигр почти нежно. — Прошу вас следовать за мной.

Схватив поднос с выквой, он прыгнул на подоконник. «Вэз», — пропели стрелы: полсотни лучников целились в него со двора. Тигр повернулся к двери. Оттуда, выставив копья, уже лезли самураи. «Плохо дело, дорогая выква, — прорычал тигр, отмахиваясь от них, как от назойливых мух. — Ах да, подземный ход!» И тигр вместе с тыквой исчез, словно провалился сквозь землю.

Тануки мчался огромными прыжками по узкому ходу. Сзади слышался топот и тяжелое дыхание самураев. Вот и темница, где томилась обезьяна Сангоку. Отсюда один путь — по лестнице вверх. Самураи пыхтели совсем близко. Верхний этаж! Оставив поднос с выквой, Тануки снова нырнул в лестничный колодец. Теперь лапы у него были свободны. Самураи лезли наверх с мечами и копьями. Тануки выпустил когти и изо всех сил ударил правой. Враги посыпались вниз по винтовой лестнице, сбивая друг друга. Звук был такой, как будто в мусоропровод спустили дюжину тарелок.

Тануки огляделся. Окна в зале были забраны решеткой. В огромном камине — зола и остывшие угли. «Может, превратиться в мышь или что-нибудь из мебели? Но что тогда будет с выквой?» Долго рассуждать Тануки не пришлось. Раздался крик: «Вот они!» В зал толпой лезли самураи. Тануки схватил выкву, нырнул в камин и с кошачьей ловкостью полез вверх. «Теперь хочешь не хочешь, а придется превращаться в черную пантеру, — думал Тануки, карабкаясь по дымоходу. — Сколько здесь сажи! Похоже, сто лет не чистили». Труба кончилась, и Тануки с выквой оказались в пасти дракона, венчавшего башню. Дракон был склепан из железных листов наподобие рыцарских доспехов. Тануки глянул вниз. Ну и высота! Самураи кажутся не больше рисового зернышка. А что, если?… Пожалуй, это идея!

Самураи не торопились. Деваться беглецам было некуда. Они развели огонь и стали кидать в очаг ветошь. Пошел едкий дым, всем захотелось чихать и кашлять. И вдруг — крыша над ними задрожала и отделилась от стен. О, ужас! Железный дракон, лязгая огромными крыльями, медленно поднимался в воздух. Копья ломались о его брюхо, как солома, стрелы отскакивали, а из пасти все еще налил дым… Самураи бросили оружие и попадали ниц. Дракон поднялся еще выше, сделал круг, и вдруг сбросил свою шкуру. Железный панцирь упал на дворец, проламывая кровли, обрушивая галереи, и превратился в груду металлического лома, а дракон — самое замечательное из превращений Тануки — расправил крылья, взмыл вверх с выквой под мышкой и растворился в синеве небес.

Тануки приземлился на вырубке поодаль от хижины. Жаль было расставаться с обличьем дракона, но что поделаешь — праздники бывают не каждый день. И вот друзья вчетвером, уже не торопясь, отправились в путь. Ехать решили в горы, где родился Тануки. Выква от пережитых волнений болтала без умолку о каких-то монадах и смысле жизни, так что даже обезьяна Сангоку приуныла и шепнула Тануки: «Еще немного, и я не выдержу!»

Но тут за поворотом перед ними открылось странное зрелище. Маленький лысый человечек изо всех сил упирался лбом в каменную стену, не обращая ни малейшего внимания на наших путешественников. Тануки хотел было спросить, что это значит, но вдруг раздался треск, и стена рухнула. Человечек упал на кучу камней, но сразу вскочил и радостно закричал: «Видели? Как я ее! Поддалась, голубушка! Здравствуйте, друзья! Зовут меня Бодай Дарума, я отшельник. Живу вон в той травяной хижине. Самосовершенствуюсь, тренирую тело и дух. Учусь проходить сквозь стену, как индийские йоги. Стена семь лет сопротивлялась, но шалишь, Бодай Даруму не проведешь! Немного терпения, и теперь я доказал, что могу свободно проходить сквозь любые стены!» «Сомнительно, — подумал Тануки. — И это не самый лучший способ».

— Я считаю, — продолжал Дарума, — что это событие надо отметить. Приглашаю всех в гости! Хотите выпить? У меня сколько угодно родниковой воды, а на закуску — сушеные корешки.

В хижине Дарумы было столько пыли и паутины, что не оставалось сомнений — последние семь лет здесь не убирали. «Мне было не до этого», — скромно заметил отшельник. С хрустом разгрызая корешки, Дарума потчевал гостей ключевой водой и историями из своей жизни — о том, как однажды задумался и девять лет просидел неподвижно, как переплыл океан в соломенной сандалии, и о многом другом, чем дальше, тем удивительнее, а потом вдруг заспорил с выквой о смысле жизни. Они составили с ней такой философский дуэт, что всем остальным захотелось оказаться подальше — трудно слушать то, чего совершенно не понимаешь!

— Пожалуй, нам пора в путь, — сказал наконец Тануки. — Большое спасибо за интересную беседу. Может быть, вы останетесь с мудрым Дарумой, уважаемая выква? Вам же не обязательно путешествовать.

— Ах, не знаю, что и сказать! Жаль расставаться с вами… Но, пожалуй, я согласна!

Общими усилиями выкву посадили у хижины. Настало время прощаться. Дарума и выква долго махали вслед. Теперь обезьяна Сангоку заметно повеселела. «Может, я чем-то и обязана этой заученной тыкве, но это не значит, что я могу долго терпеть все эти премудрости!» — заявила она.

Скоро друзья достигли дома, где жил Тануки. Он познакомил Дзиро с дровосеком и его дочерью. Обезьяна Сангоку созвала всех своих знакомых и родственников. Тануки раздобыл съестных припасов, и устроил пир — если не на весь мир, то на всю деревню. Говорят, получилось очень весело!

Обезьяна Сангоку ушла в лес и сделалась вождем обезьяньего племени. Ей надоела кочевая жизнь, полная тревог и опасностей. Она мудро правила своим народом, а по вечерам рассказывала подданным истории из своей жизни о хитрости и героизме простой японской обезьяны. Дзиро Шишка так и остался жить в доме дровосека. Он женился на его дочери и, говорят, не жалел об этом. А Тануки пережил массу приключений и со временем обзавелся семьей. Но это уже другая история. Однажды, когда Тануки играл со своими барсучатами, прилетел ученый скворец с письмом от Дарумы. «С прискорбием извещаю вас, — писал тот, — что выква, чье общество столько лет было для меня величайшей радостью, перешла в лучший мир. Мы лишились мудрейшей из тыкв. Пять лет, проведенных в философских беседах с нею, были лучшими годами моей жизни. Я был бы безутешен, если бы не то обстоятельство, что от выквы осталось более двух тысяч семян. Я разослал их всем знакомым отшельникам, дабы и они могли посадить у себя это благородное растение. Теперь им никогда уже не будет тоскливо и скучно».

Говорят, что это одна из причин, почему в Японии с давних пор так много мудрецов и отшельников.

Облачная сказка

Дело было в облаках, да при северном ветре, в маленьком затончике, в облачном заливчике, в детском садике. Маленькая тучка Эвва-а играла дождевыми каплями и лоскутками тумана. Тихо и темно было в затончике, но иногда соседние взрослые тучи, тесня друг друга, расступались, чтобы пропустить кого-нибудь из высокопоставленных кучевых облаков, и луч солнца проникал в залив, а Эвва-а, смеясь от радости, подбрасывала капли воды — и они превращались в радугу. Облака, как известно, бывают разные — большие и малые, перистые и кучевые, белые и свинцово-черные, а еще бывают скучные серые тучи, которые не имеют ни определенной формы, ни собственного мнения, и всегда плывут туда, куда и большинство их сограждан.

Как-то раз затеяли маленькие тучки игру в прятки. Эвва-а притаилась за лоскутом тумана и ждала, когда же ее отыщут.

— Плохо прячешься, — пропищал Сизмик, щуплый клочок темно-серого облака, маленький, но вредный. — Так тебя сразу найдут. Надо спуститься ниже, как можно ниже, и там ждать. Спускайся, а я за тобой!

Эвва-а послушалась, и стала спускаться вниз, все ниже; так глубоко она еще не бывала.

— Сизмик, ты здесь? — спросила она.

— Здесь, здесь! — ответил Сизмик, но дальше спускаться не стал, а опрометью побежал закладывать строгой воспитательной туче Кути-е свою спутницу — отчего она гуляет, где не велено?

А Эвва-а ничего не заметила. Она плыла над землей, разглядывая поля, холмы, странные образования зеленого цвета — леса и деревья — и не заметила, как переменился ветер.

Ветер изменился неожиданно, с северного на северо-западный. Захлопали паруса, заскрипели снасти, заиграли трубы, и весь облачный город начал готовиться к повороту. Воспитательная туча Кути-е в спешке загоняла детей в затон — тут уж было не до счету.

Уже потом, отдышавшись, — а была она весьма тучной особой, Кути-е спросила;

— Дети, кто-нибудь видел, где маленькая Эвва-а? Похоже, она потерялась и теперь придется ее, негодницу этакую, искать!

— Незачем ее искать! — закричал Сизмик. — Я знаю, я видел — она сама нарочно взяла и растаяла! Я говорил, что так нельзя, но она меня не послушалась!

— Дети! — сказала Кути-е, — Эвва-а поступила очень плохо. Делать так — невежливо, безрассудно и непатриотично. Никогда так не поступайте. А сейчас споем нашу любимую песню.

Тут они стали петь хором веселые песни, и крепко-накрепко забыли о маленькой Эвве-а — никто не умеет забывать так быстро, как облака.

А Эвва-а по-прежнему летела над лесами на север. Так частенько бывает — наверху ветер дует в одну сторону, а внизу совсем в другую, но Эвва-а не знала об этом. Время шло, ее все не находили, и, соскучившись, она стала подниматься наверх. О ужас! — там не было никого: ни детей, ни воспитательницы, и весь облачный город куда-то исчез.

Невозможно описать отчаяние маленькой тучки: ведь Эвва-а впервые осталась одна. Она металась по поднебесью, звала и плакала, но услышать ее было некому. Возможно, она бы изошла слезами и растаяла; такое часто случается с тучами, но почему-то Эвва-а не стала этого делать. «Будь что будет, — решила она, — а я все-таки постараюсь найти свой город». И, перейдя от отчаяния к надежде — настроение у маленьких тучек меняется быстро, она полетела дальше.

Ветер наверху был холодным и сильным, и Эвва-а снова опустилась вниз. Теперь она плыла над лесом, едва не задевая верхушки берез.

— Смотри, мама, как низко летит это облачко, — сказал маленький мальчик. — Оно похоже на девочку.

— Смотри лучше под ноги! — ответила мама. Они как раз искали грибы.

Эвва-а тоже видела людей — маленькие фигурки, ползущие среди деревьев, но ей не приходило в голову с ними заговорить.

Леса сменялись полями, среди полей возникали скопления прямоугольных выступов с квадратными отверстиями, и вновь начинались леса. Здесь Эвва-а повстречалась со стайкой перистых облаков. Эти облака, как правило, бывают незлые, но очень уж легковесные. Они носятся туда-сюда по воле ветра, и в их редких волоконцах вряд ли есть хоть капля разума; но Эвва-а была рада и этой встрече. Она полетела следом, разглядывая их. Перистые облака все время менялись, как бегущая волна.

— Постойте, — взмолилась она, — милые тучки-бегучки! Мне так одиноко и страшно, возьмите меня с собой!

— Мы не можем, не можем, не знаем, — хором отвечала стая. — Все меняется, все превращается, то, что было, тотчас забывается. Кто ты, кто ты, мы не знаем тебя!

Перистые облака улетели, и Эвва-а снова осталась одна. День клонился к вечеру, дивными красками расцветал закат. Эвва-а видела такое впервые, ведь ей от роду было всего один день. Она залюбовалась чудесной картиной; но вот солнце село, краски погасли, и взошла луна. Туман потек над землей.

Эвва-а пробиралась сквозь клубы тумана, волнистого, не помнящего родства. Она чувствовала себя очень одинокой, и некому было ее пожалеть. Высоко над ней плыла полная, слегка на ущербе, луна. Ей тоже было одиноко среди высокомерных звезд, но она не замечала маленькую тучку.

Скоро Эвва-а почувствовала голод и слегка перекусила ночной росой и вечерним туманом. Вынырнула из тумана она уже гораздо бодрее и долго плыла под черным небом, любуясь на звезды. Потом ее стало клонить ко сну, и она задремала. Во всяком случае, ей приснился сон. Строгая воспитательница Кути-е распекала ее за неведомые прегрешения и грозила выгнать из детского садика.

— Но что я сделала?! — воскликнула Эвва-а.

— Милое дитя, — сказала Кути-е не своим голосом.

Тут Эвва-а проснулась и обнаружила, что уже совсем светло, а над ней склонилось большое белое облако, напоминающего ветхого, но еще крепкого старца.

— Милое дитя, — спросил старик, — кто ты и что здесь делаешь?

Сначала Эвва-а немного испугалась, но голос незнакомца звучал ласково; она подумала и рассказала все; как она потерялась, как не могла найти свой родной город и как ей было одиноко и страшно.

— Дитя мое, — сказал старик, — я отшельник и уже давно живу один, но обещаю тебе, что мы будем искать и непременно отыщем твой город.

— Большое спасибо! — всхлипнула Эвва-а и зарылась носом в мантию отшельника.

Старик дал ей немножко поплакать, погладил по макушке, и они отправились дальше вместе, беседуя о разных вещах.

— Надо тебе знать, дитя мое, — говорил отшельник, — что истинно белый цвет — редкость, к тому же он не всегда соответствует тому, что внутри. Серое большинство колеблется между добром и злом, следуя за обстоятельствами: это, на мой взгляд, и есть самое главное зло нашего времени.

О многом говорили они в этот ясный безоблачный день; о громе и молнии, оружии гордых владык, о великих облаках прошлого, о душе, смерти и рождении. Старик щедро делился с маленькой тучкой знаниями, а она слушала, затаив дыхание.

— Поистине мне повезло в этот миг, — сказал Отшельник, — когда я заметил тебя в темном предутреннем небе. Мало стремиться к мудрости или даже обладать ею, надо передать другим то, что узнал, а мне до сих пор не так уж часто везло с учениками. Время проходит быстро, скоро ты вернешься в свой родной город, и мне будет приятно вспоминать о тебе.

Эвва-а поспешила уверить старика, что никуда не торопится и готова беседовать сколь угодно долго, у нее так много вопросов к нему.

Время от времени Отшельник надолго умолкал, погруженный в свой мысли, а Эвва-а была предоставлена самой себе и плавала в воздухе неподалеку, любуясь окрестностями. И тут ее окликнули:

— Привет, старуха! Что ты здесь делаешь? — Эвва-а оглянулась.

Это был Сизмик собственной персоной, такой же серый и клочковатый, как раньше, только теперь он показался ей совсем маленьким, потому что она сама выросла.

— Ты тоже потерялся? — посочувствовала ему Эвва-а.

— Вот еще! — огрызнулся Сизмик. — Сам ушел. Расплевался с ними всеми и улетел. Найду себе местечко получше! А это что за старикан? Где ты его подцепила? — и Сизмик попытался залезть Отшельнику в карман.

— Стой! Что ты делаешь? — закричала Эвва-а. — Это Отшельник, мой учитель. Он очень мудрый.

Сизмик выразительно покрутил пальцем у виска, но в карман лезть больше не стал.

— Надоело мне там все, — продолжал он, — особенно эта Кути-е. Когда ты потерялась и я сказал, что тебя надо искать, она ответила, что никому эта Эвва-а не нужна, пропади она пропадом. А, по-моему, это не по-товарищески!

Это известие очень расстроило Эвву-а, но она решила не давать волю чувствам, а Сизмик продолжал:

— Я вижу, ты хоть и выросла здоровенная дылда, а все такая же белая, и форма та же. Это очень несовременно. Сейчас лучше живет тот, кто быстрей меняется. Главное — уметь вовремя приспособиться к обстоятельствам, — прогнусавил он и принял форму жабы.

— Нет, это не для меня, — сказала Эвва-а, — я так не могу и не хочу.

— Ишь ты, какая гордая, — захихикал Сизмик, — твердая как скала! Ты, наверное, никогда не меняешься?

— Почему же? — смутилась Эвва-а, — конечно, меняюсь, но подлаживаться, чтобы кому-нибудь угодить? Нет, это мне не нравится!

— Ну и оставайся такой же дурой, как была! Чао-какао! — буркнул Сизмик и полетел прочь.

— Кто это был? — спросил Отшельник, — ты, кажется с кем-то разговаривала?

— Да так, — ответила Эвва-а, и больше они эту тему не обсуждали, а повели разговор о тайнах жизни и смерти.

— Иногда и я, — сказал между прочим Отшельник, — чувствую зов небытия. Сбросить изменчивую оболочку, присоединиться к сонму тех, кого уже нет… Если все эти мудрецы и герои исчезли без следа, то и мне уместно и почетно будет последовать за ними, а если правда, что наши души после смерти куда-то переселяются, то тем более интересно испытать новый удел. Есть и такая теория, что души растаявших облаков переселяются в жителей низменных долин, так называемых людей.

— Людей? — Эвва-а припомнила маленькие ползающие фигурки. — Но, учитель, каким образом такие козявки могут вместить разумную душу, а тем более, душу облака?

— Не знаю, милая, — задумчиво произнес отшельник. — В конце концов, это всего лишь предположение. Но я склоняюсь к мысли, что для души нет большого и малого.

Некоторое время они летели молча, а потом Отшельник сказал:

— Наверное, я зря забиваю тебе голову этим вздором. Тебя ждет другая судьба — достигнуть зрелости и разделиться, чтобы дать жизнь новым маленьким тучкам и облачкам, и в них жить дальше. В силу своей мужской природы я неспособен делиться и влачу ограниченное, замкнутое существование. Зато, когда попутный ветер посылает мне учеников, особенно таких, как ты, я чувствую, что не зря прожил свои долгие шесть дней.

Между тем солнце склонялось к вечеру, а ветер быстро нес их на запад, навстречу судьбе.

— Посмотри-ка, Эвва-а, — попросил вдруг Отшельник чуть изменившимся голосом, — у тебя зрение острее моего, что это там, вдали…

— Ой, да это же мой родной город! Нет, — сказала она, приглядевшись, как следует. — Очертания не те и выглядит совсем по-другому. Похоже на крепость или военный корабль: все тучи темно-серые, а посередине одна совсем черная — ужас какая огромная!

— Этого я и боялся, — тихо промолвил Отшельник. — Похоже, нам предстоит неприятная встреча. Милая Эвва-а, я не могу допустить, чтобы ты подвергалась опасности. Сейчас нам стоит расстаться. Лети скорей в сторону, а я поплыву им навстречу.

— Если нужно бежать, — возразила Эвва-а, — то мы можем бежать вместе.

— Слишком поздно, — вздохнул Отшельник. — Они уже заметили нас. Эту компанию я знаю — добычи не упустят.

— Тогда я тоже остаюсь!

— Ты не имеешь права! — рассердился Отшельник. — Жизнь дана тебе не просто так, а чтобы сохранить ее и в должный срок передать детям, и ты не должна бездумно рисковать ею.

— Все равно я вас не брошу! — стояла на своем Эвва-а.

Между тем, черно-серая крепость подплыла совсем близко. Видны были зубчатые стены, пушки и бесчисленные воины в надвинутых на глаза шлемах. Поняв, что время потеряно, Отшельник шагнул вперед, стараясь заслонить собой Эвву-а, и обратился к врагам с речью.

— Мира и процветания всем, — произнес он, но ничего более не успел сказать, потому что вылетевшая из верхушки черной башни молния поразила его в самое сердце.

— Спасайся, дитя, — успел прошептать Отшельник и скончался, рухнул вниз внезапным дождем, пролив на землю всю свою бесценную мудрость.

Эвва-а замерла, ожидая, что и ее поразит молния, но вместо этого вихрь, вырвавшийся из-под тучи, отбросил ее в сторону. Когда она очнулась, черная крепость уже проплывала над ней.

Не успела Эвва-а осознать всю глубину постигшего ее несчастья, как на нее налетели, скрутили, окутав полосами ядовитого черного дыма, и куда-то поволокли. Через несколько минут они нагнали улетевшую тучу. Захлопнулась пасть ворот, и Эвва-а оказалась внутри Черной Крепости.

Ее тащили куда-то наверх. Уродливые, серые тучи поспешно расступались, освобождая проход, а сзади неслись свист и улюлюканье. И вот она оказалась высоко, на самой вершине. Там, среди дымных столбов, восседала на троне великанских размеров туча, до того черная, что и описать невозможно. Множество серых и черных туч толпились у трона, и Эвва-а, онемев от изумления, узнала среди них Сизмика. Он вырядился в черную мантию, но оставался таким же щуплым. По всему было видно, что он сумел-таки «приспособиться к обстоятельствам». Сизмик что-то нашептывал в ухо черному великану, витая над его необъятным воротником.

Эвва-а обнаружила, что ее больше не держат. Бежать все равно было некуда — и Эвва-а осталась стоять на месте. Гигантская лапа опустилась, схватив Эвву-а, как комок ваты; некоторое время ее рассматривали, а потом громоподобный голос проговорил:

— Маленькая, белая… Как раз то, что нужно. Эти ваши скрыто-черные и серо-пегие лазутчики никуда не годятся, их то и дело разоблачают, а вы, идиоты, не можете ничего придумать!

— Радуйтесь, что за вас думаю я, — продолжал Черный великан, — теперь мы будем бить врага его же оружием, и поможет нам вот эта маленькая белая штучка. Эй, ты, козявка! Ты должна сослужить нам службу. Не справишься, пеняй на себя. Вон там, — и гигантский черный палец ткнул в западном направлении, — притаились мои враги. Слыхала про Белый Город? Нет? Тем лучше, потому что это ужасные мерзавцы. Не бойся, мы им спуску не дадим, мы сильнее их, у нас больше пушек, но эти подлецы избегают встречи! Под моей рукой собрались все, в ком есть хоть капля серого вещества, но мое славное воинство не может долго стоять без дела. Ты должна найти их, в этом тебе помогут, и втереться в доверие к их главному белому мерзавцу. Это у тебя получится, ты сама такая белая на вид, и твой однокашник за тебя ручается. Выведай, куда они отправляются и сколько там оружия, а главное, постарайся подговорить их напасть на нас! Можешь наврать, что мы не готовы к войне, что у нас разброд и шатания, а остальное — не твоя забота! Лети!

Черная лапа разжалась, и Эвва-а смогла впервые за все это время свободно вздохнуть. Отвращение переполняло ее. Не все она поняла, но главное было ясно — ей предлагали предательство. Сейчас, вот сейчас она наберет побольше воздуха и скажет им все, что думает… Но ей не дали ничего сказать. Снова подхватили под белые ручки, правда уже не грубо, а скорее почтительно, и повлекли вниз, вниз, вниз, мимо стен и укреплений, мимо серых солдатских толп, разглядывающих ее со страхом и завистью, — вести в облаках распространяются быстро, и все уже знали о назначении маленькой белой тучки Главным шпионом.

Эвва-а не успела опомниться, как очутилась в открытом небе, но, увы, не одна, а посередине эскорта из дюжины здоровенных серых туч. Лазурь была по-прежнему светла, и небо не разбилось, и не попадали звезды, но даже произойди что-нибудь в этом роде, Эвва-а не удивилась бы, потому что на душе у нее царил сплошной мрак. И мысли не могло быть о том, чтобы шпионить или каким-то иным путем способствовать началу войны с неведомым ей Белым Городом, но что она могла предпринять?

Ее быстро тащили куда-то на запад. Никто не спрашивал ее согласия и вообще не разговаривал с ней, вырваться она тоже не могла. Оставалось ждать подходящего случая, чтобы убежать. Спустя некоторое время она заметила, что ее конвоиры ведут себя как-то беспокойно. Приглядевшись, Эвва-а рассмотрела впереди три довольно больших белых облака, а за ними, на самом горизонте, что-то похожее на снежную гору. «Это, наверное, и есть Белый Город», — подумала она.

Тем временем серые тучи остановились. Они явно не знали, на что решиться: двигаться вперед, согласно приказу, или спасаться бегством. Белые облака были уже совсем близко. Раздался сухой треск, словно что-то сломалось, и мимо Эввы-а пролетели градины. Она еще не была знакома с огнестрельным оружием, поэтому не очень испугалась, но здоровенная серая туча, все это время державшая ее, вдруг стала оседать. Почувствовав, что хватка ослабла, Эвва-а вырвалась и бросилась прочь; никто этого не заметил, потому что в этот миг противники схватились врукопашную.

Маленькая тучка мчалась так быстро, как только могла. Она понимала, что от этого зависит ее спасение. Еще раз попасть в лапы к серым — нет, уж лучше погибнуть! Встреча с белыми облаками тоже не сулила ничего хорошего, они наверняка догадаются, что она шпионка, попробуй докажи, что ее тащили против воли!

Наконец Эвва-а позволила себе оглянуться и увидела далеко позади два белых облака с рваными краями. Серых туч нигде не было видно, только тянулись вниз, к земле полоски дождя. «Убегу и буду жить одна, как Отшельник», — подумала Эвва-а и бросилась дальше. И в тот же миг угодила носом во что-то большое и белое. Она рванулась в сторону, зацепилась за что-то и повисла в воздухе, отчаянно трепыхаясь и запутываясь еще больше.

— Малышка, куда ты бежишь? Не бойся, здесь тебе не причинят зла! — раздался откуда-то сверху глубокий и мощный голос. Две огромные руки осторожно отцепили ее, и в следующее мгновение уже поднимали на головокружительную высоту. Эвва-а глянула вниз и невольно зажмурилась, а голос зазвучал совсем рядом:

— Бедная маленькая беглянка! Эти серые злюки не смогут больше никуда тебя тащить. Оставайся с нами. Здесь ты найдешь друзей и все тебе будут рады.

Эвва-а открыла глаза и увидела: над ней склонялся, стараясь ее утешить, сам Белый Великан.

— Отпустите меня! — воскликнула она. — Мне нельзя оставаться с вами! Разве вы не знаете, что я главная шпионка? Они хотели заставить меня шпионить против вас, но я лучше умру, чем буду это делать! Пустите меня, я убегу и буду скитаться одна, как мой учитель, Отшельник. Они убили Отшельника! — крикнула Эвва-а и так разрыдалась, что больше не могла вымолвить ни слова.

Белый гигант поднес ее поближе к лицу и долго разглядывал, внимательно и с сочувствием.

— Да, — промолвил он наконец, — заставить шпионить против воли — это очень на них похоже. Не плачь и расскажи все по порядку!

И Эвва-а рассказала обо всем, что с ней произошло: как она потерялась и скиталась одна, как повстречался ей добрый Отшельник, как учил он ее своей мудрости, и обо всем, что было дальше, ничего не утаивая. А когда она кончила, владыка Белого Города долго молчал и наконец промолвил с глубокой печалью:

— Ты еще мала, а уже пережила большое счастье — иметь такого учителя, как Отшельник, и большое горе — потерять его. Когда-то Отшельник был и моим учителем. Зачем я оставил его одного! О, как верно могли мы служить ему, как надежно могли бы его охранять! Он был совестью наших дней, и потеря наша непоправима. Но злодеяние не останется безнаказанным!

— Друзья мои! — тут Белый Великан возвысил голос, и слова его, как гром, прокатились по небу от края до края. — Свершилось ужасное преступление! Убит мудрый Отшельник. Излишне говорить, кем он был для нас. Небеса видят — мы стремились к миру, но теперь чаша терпения переполнилась. Я созываю всех, кто бел и чист душой. Вперед, на Черную Крепость!

И тотчас же небо вокруг заполнилось белыми облаками. Гордые и сильные, собрались они вокруг своего вождя, строясь в походном порядке. Появились башни и стены. Белый город возникал и рос на глазах изумленной Эввы-а. Самые высокие и мощные рыцари-кучевики обступили Предводителя, а один из них осторожно взял маленькую тучку на руки.

— Мне хотелось бы, — молвил Белый Великан, обращаясь к Эвве-а, — чтобы ты сопровождала нас и своими глазами увидела, как зло будет наказано.

Белый Великан подал знак — и все облачное воинство пришло в движение.

— Держись крепче, — шепнул Эвве-а тот из кучевиков, что держал ее на руках. — Меня зовут Кунз. Я буду нести тебя, чтобы ты не отстала, и охранять во время битвы. Поехали!

Они быстро двигались на восток вслед за всей облачной армией.

— Не бойся, — говорил Кунз, осторожно поддерживая Эвву-а, — мы победим! От этой серой нечисти и следа не останется! Наш повелитель мудр и могуч, а кстати, как тебе удалось с ним познакомиться? — Эвва-а промолчала, не зная, что ответить, но ее спутник истолковал это по-своему:

— О, я понимаю, — воскликнул он, — это тайна, тут какой-то секрет! Ты — разведчица и выполняла тайную миссию в стане врага! Просто чудо, что тебе удалось вернуться живой. Это настоящий подвиг.

— Давай поговорим о чем-нибудь другом, — попросила донельзя смущенная Эвва-а, — расскажи мне, пожалуйста, о вашей жизни.

И они полетели дальше, беседуя о заботах и радостях обитателей Белого Города.

А тем временем небо покрылось дымкой, солнце тускло глядело сквозь мутную пелену. Вернулись посланные вперед дозорные и сообщили, что на востоке замечен большой темно-серый объект. Воздух наполнился электричеством, и сердце у Эввы-а заныло от нехорошего предчувствия. Скоро и невооруженным глазом можно было различить на горизонте темное пятно. Оно росло, росло и превратилось в Черную Крепость, страшную и грозную, ощетинившуюся пушками и готовую к бою.

— Они нас заметили, — спокойно сказал Белый Великан. — Тем лучше! Даже если враг подл и коварен, нападать на него внезапно было бы ниже нашего достоинства!

Громом прозвучал приказ, воины сомкнули ряды, а Белый Властелин поднялся со своего облачного трона, прекрасный и грозный. Кучевые рыцари поспешно окружили его и только Кунз, помня, что должен охранять вверенную ему маленькую тучку и ни в коем случае не вмешиваться в бой, отступил в сторону вместе с Эввой-а, с трепетом взиравшей на происходящее. Мощь Белого Города была велика, белые рыцари сильны и отважны, но серых туч было больше, намного больше.

И в этот миг ее поразила мысль, что она, не желая того, сыграла роль, предназначенную ей Черным Великаном, послужив в конечном счете причиной того страшного, что должно было произойти. В отчаянии Эвва-а бросилась вперед, вскричав: «Не надо! Остановитесь!» — но никто ее не услышал, потому что началась битва.

Словно повинуясь невидимому знаку, все бесчисленные серые воины разом ударили в щиты и издали ужасный вопль. Еще не затих на краю неба отголосок этого вопля, а Черный Великан с неуловимой глазом быстротой атакующей змеи метнул черную молнию, и Эвва-а вскрикнула от ужаса, потому что коварный удар был нацелен в самое сердце Белой Башни, и отразить его было уже нельзя. Но в тот же миг двое белых рыцарей кинулись навстречу молнии, заслонив повелителя своими телами, и приняли страшный удар на себя. Грянул гром, и сраженные насмерть герои с печальным стоном истаяли, пролившись дождем на иссохшую землю.

Тогда поднял руку предводитель Белого Города и метнул стрелу во врага. Столь силен был удар, что Эвве-а показалось — сейчас Черному Великану конец, но тот с неожиданной для его размеров ловкостью заслонился парой своих приближенных. Их разнесло в клочки, а он остался цел — и битва продолжилась.

С оглушительным грохотом заговорили пушки, и воздух наполнился свистом ледяных градин, потом оба воинства сшиблись в рукопашной. Эвва-а закрыла глаза, чтобы ничего не видеть, но не слышать, увы, она не могла. Со всех сторон раздавались вокруг нее крики победителей и вопли побежденных, стоны раненных, звериный вой серых батальонов и боевые кличи белых рыцарей. Рядом с ней страдал Кунз. Он чувствовал себя, как игрок на штрафной скамье во время решающего матча.

— Смотри, смотри! — кричал он над ухом Эввы-а, — они отступают! Так их, давай! Ох, берегись, это ловушка! Стреляйте скорей! Нет, поздно… Проклятые пушки! Гляди, наш Предводитель выходит вперед! Свалил троих. Еще дюжину. Сошлись с Черным Великаном. Бьются в поединке!

Эвва-а открыла глаза и увидела сильно поредевшие с обеих сторон полки и посередине двух великанов. Черный размахивал огромной палицей, Белый отбивал его удары щитом и метал ослепительные молнии. Они бились долго без видимого ущерба для себя, но небольшой отряд белых рыцарей, прикрывавших спину своего предводителя, быстро таял. Вот пал последний и уродливая серая туча стала подползать к Белому великану, чтобы поразить его в спину.

— Они убьют его! — крикнул Кунз. — Держись в сторонке, Эвва-а, я иду к нему на помощь!

Кунз успел вовремя, и Эвва-а видела, как он рассек серую тучу пополам, а потом спина к спине со своим повелителем отбивал натиск врага.

Тем временем над полем битвы поднялся туман и скрыл от Эввы-а оба воинства, а боевые кличи стали тише, а потом превратились в один многоголосый стон, и все сильнее становился шум дождя. Налетел порыв ветра, разорвал завесу мглы, и Эвва-а увидела, что казавшиеся бесконечными серые полчища истаяли без следа, а на поле битвы бьются только Белый Повелитель, Кунз и Черный великан.

Белый Повелитель был ранен, он стоял на коленях, и Черный, тоже израненный, из последних сил замахнулся палицей, чтобы нанести удар, но Кунз бросился ему навстречу и пал, закрыв телом своего вождя, а потом все заволокло туманом — и только глухо шумел дождь.

А когда туман рассеялся, Эвва-а не увидела ни Черного, ни Белого великанов, а только тела убитых и раненых. Какой-то маленький темный комочек, прикрываясь клочьями изодранной мантии, прошмыгнул мимо нее и бросился бежать. Эвва-а невольно вскрикнула, потому что это был Сизмик. На ее голос приподнялся смертельно раненый Кунз и, не целясь, выстрелил ему вслед. Свистнули градины, и черного комочка не стало.

Эвва-а летела над полем битвы, а в это время внизу, на земле, кончался дождь. «Какая гроза, — говорили люди. — Ужасный град! Настоящее стихийное бедствие!» И дети шлепали по лужам, в которых смешалась кровь погибших с обеих сторон.

Быстро опустился вечер, и наступила ночь, полная дождевых испарений. Эвва-а летела, сама не зная куда, среди тумана, в который превратились души погибших. Она не плакала, слишком глубоко было ее горе и велика печаль, да и что могли значить слезы по сравнению со всем случившимся?

Говорят, от невыплаканных слез тучи растут; а может, причиной всему влажные испарения, судить не берусь, но когда взошло солнце, Эвва-а была уже не маленьким комочком, а взрослой тучей, только цвет не переменился. Она плыла в небе и разговаривала то с Отшельником, то с Белым великаном или верным Кунзом, в чем-то с ними соглашаясь, а в чем-то нет. И отчетливо, как будто она вновь их слышала, прозвучали для нее слова Отшельника: «Жизнь дана тебе не просто так, для забавы, а для того чтобы сохранить ее и передать другим, когда придет срок…»

Эвва-а задумалась: интересно, как она назовет своих детей, когда придет им время появиться на свет? Пожалуй так: Эвва-ы, Эвва-и, Эвва-о, Эвва-у, Эвва-э, Эвва-ю, Эвва-я, и, наконец, Эвва-а-младшая. Да, именно так, и будет их восемь. Была суббота, и люди снова отправились по грибы, или просто гуляли по лесу. Маленький мальчик, который глядел на небо чаще, чем под ноги, сказал маме:

— Смотри! Какая красивая белая туча! Она похожа на тетеньку!

— Что ты болтаешь, — ответила мама, глянув вверх. — Нисколько не похоже!

Она была права. Большая белая туча менялась на глазах, разделяясь на части — одна, две, три… И вот ее уже не было, а в небе плыли восемь маленьких белых тучек.

Ласково светило солнце, и теплый ветер, дувший теперь с юга, подгонял вперед Эвву-ы, Эвву-и, Эвву-у, Эвву-о, Эвву-э, Эвву-я, Эвву-ю и Эвву-а-младшую. Смеясь и весело болтая, летели они наперегонки, куда глаза глядят, а на горизонте уже вырисовывались перед ними диковинные шпили прекрасного белого города.

Content

Сказка про манную кашу

Тануки

Облачная сказка