Евгений Лукин, Любовь Лукина

Благие намерения

МИССИОНЕРЫ

Каравелла «Святая Дева»

Сорок седьмой день плавания

В страхе и смятении начинаю я эту страницу, ибо корабль, встреченный нами сегодня, воистину был посланцем дьявола.

Ужасный шторм отделил от эскадры нашу каравеллу и, отнеся ее далеко к югу, стих. Мы плыли по необычно спокойному бескрайнему морю, не видя нигде ни островка, ни паруса, когда марсовый прокричал вдруг, что нас преследует какой-то корабль.

С прискорбием вспоминаю, что из уст капитана, человека достойного и набожного, вырвалось богохульство — он решил, что марсовый пьян.

Подойдя к борту, в недоумении озирал я пустынную водную равнину, но затем пелена спала с глаз моих, и я невольно помянул имя Господне. Не парусник, — скорее призрак парусника, скользил в пушечном выстреле от нас.

Сначала я заметил лишь общие его очертания, и мне показалось на миг, что он прозрачен, что сквозь него смутно просвечивают шевелящиеся морские волны. Зрение обмануло меня — это шевелились пятнистые паруса: зеленоватые, серые, голубые. Сколь непохожи были они на белые ветрила каравелл, украшающие, подобно облакам небесным, синее лоно вод!

Невиданное судно не уступало по величине нашему кораблю, но борта его были низки, и обводами оно напоминало остроносые лодки не знающих Бога островитян.

В тревоге капитан приказал зарядить бомбарды правого борта, я же вознес Господу молитву о спасении, ибо что доброго могут послать мне навстречу эти неведомые воды, эти обширные владения дьявола!

И молитва моя была услышана: вскоре я понял, что не зря шевелились призрачные паруса, — не решаясь приблизиться к нам, язычники готовились к повороту.

Но как передам, что произошло дальше! Меня высмеет любой, хоть однажды ступавший на зыбкую палубу корабля.

Я видел это собственными глазами: судно, морское судно поплыло назад, не разворачиваясь! Его заостренная корма и нос как бы поменялись местами. Моряки часто грешат небылицами, но слуге Божьему лгать не пристало: двуглавое, как и подобает посланцу дьявола, оно удалялось от нас, сливаясь с породившим его океаном.

Лишь тогда различил я, что это не одно, а два судна, непостижимо и противоестественно скрепленных между собой. И мачты их не устремлялись ввысь, но, наклоненные навстречу друг другу, перекрещивались верхушками над общей палубой. В подзорную трубу мне удалось различить в невидимой отсюда паутине такелажа крохотные фигурки нагих темнокожих матросов. Дикари? Бесы? Да, но на их пятнистой палубе грозно блестел металл, и мне почудилось даже, что я вижу обращенные в нашу сторону странные многоствольные орудия.

Несмотря на протесты испуганных офицеров и глухой ропот команды, наш капитан приказал выстрелить из пушки вслед уходящему судну. Ядро пролетело едва половину расстояния между кораблями и запрыгало по воде.

Никому не дано безнаказанно искушать судьбу, и морская даль отозвалась приглушенным грохотом, подобным реву разбуженного чудовища. Из-за почти уже неразличимого корабля-призрака встал и протянулся к небу тонкий столб черного дыма. Протяжный воющий свист, который мы услышали затем, привел нас в трепет. Но тщетно всматривались мы в небо, ища источник звука.

Господи, спаси нас и защити! Ибо по воле твоей и во имя твое вторглись мы в эти пустынные воды. Уже четыре больших и восемь малых островов узрели свет истинной веры. Дай же довести до конца начатое нами дело, полное подвигов и лишений!

Так я молился, стоя на палубе и слушая затихающий вдали протяжный вой. Робость охватывает меня при мысли о том, какие еще порождения бездны явятся нам. Ибо не зря начертано на карте, развернутой в каюте капитана: «Здесь есть драконы…»

Легкий авианосец «Тахи Тианга»

Шестьдесят первый год высадки. День двести пятый

Разведчик не дотянул до катамарана каких-нибудь пятьсот метров. Еще мгновение назад он летел, ковылял на небольшой высоте, оставляя за собой неровную дымную полосу, затем блеснула — как померещилась! — синяя на синем вспышка, брызнули, закувыркались черные обломки, и невидимая сила медленно разорвала ракетоплан надвое.

Взорвался спиртобак — больше там взрываться было нечему.

Раз, и… Запоздалый звук тупо толкнул перепонки. Что-то прошелестело над головами и с легким треском ударило в корму. Сехеи не выдержал и отвернулся. «Все, Хромой…» — бессильно подумал он, и в этот миг темные татуированные лица воинов исказились злобной радостью. Яростный вопль в сорок глоток!

Оказывается, не все еще было кончено. Из разваливающейся машины выпала черная человеческая фигурка. Летит сгруппировавшись — значит, жив. А впрочем… Жив! Фигурка раскинула руки, и над ней с неслышным отсюда хлопком раскрылось треугольное «крыло». Источник, кто же это? Анги или Хромой?

— Быстрей! — сквозь зубы приказал Сехеи.

Ити, не оборачиваясь, пронзительно выкрикнула слова команды, и стратег покосился на нее в раздражении. «Турбину запусти», — чуть было не процедил он, но вовремя сдержался. Конечно, Ити видней. Командир катамарана — она.

«Тахи тианга» («Стальная пальма»), косо раскинув пятнистые паруса, шел вполветра, глотая одну за другой гладкие — в обрывках скользкой радужной пленки — волны. Под острым штевнем малого — наветренного — корпуса шипела серая пена.

Часть хвостового оперения, подброшенная взрывом, все еще кувыркалась в воздухе. Лишь бы какой-нибудь обломок не зацепил пилота! Ему и так приходилось трудно — явно поврежденное, «крыло» заваливалось вправо, дымило и наконец вспыхнуло. В то же мгновенье пилот разжал руки и камнем полетел с десятиметровой высоты в воду. Хромой! Это мог быть только Хромой.

С наветренной стороны в десятке метров от катамарана пологую волну резал высокий кривой плавник. Плохо… Белая акула-людоед. В водах, прилегающих к Сожженным островам, их видимо-невидимо. Кажется, только они и могут здесь обитать — остальная рыба плывет брюхом кверху. Вон еще один плавник, и довольно близко к Хромому…

Ити скомандовала, опять-таки не оборачиваясь. Она вообще никогда не оборачивалась, командуя. «У Ити-Тараи третий глаз меж лопаток — спиной видит…»

Высокая светлокожая девчушка-снайпер неспешной грациозной походкой перешла на палубу малого корпуса, на ходу подготовив оружие к стрельбе. Опустив раструб ракетомета на плечо, привычно оглянулась, нет ли кого сзади…

Хромой, как всегда, вел себя очень спокойно. Левой рукой он держался за обломок посадочного поплавка, в правой руке у него был нож. За борт полетел узловатый канат, и Хромого одним рывком выхватили из подернутой пленкой воды. В последний момент он поджал ноги, и тут же из-под днища малого корпуса вывернулась брюхом вверх белая акула. Высокая светлокожая девчушка без выстрела проводила чудовище движением ствола.

Опытная, видать, девчушка. Чуть пониже ключицы — шрам, татуировка на груди перекрыта шнурком с шестью человеческими клыками. Хотя имеется на то давнее и категорическое распоряжение Старого: никаких ожерелий, никаких зубов на веревочках…

Шевельнув четырьмя огромными плавниками, «Тахи тианга» слегка изменил положение, снова зачерпнули ветер пятнистые паруса, и боевая машина двинулась, не разворачиваясь, в обратный путь — за перевалившим зенит солнцем.

Хромой, сгорбившись, сидел на покрытой циновками палубе, и над его обожженным плечом уже колдовала Ити — намазывала жирной желтоватой мазью. При этом губы ее шевелились — будто и впрямь колдовала.

— Докладывай, — сказал Сехеи.

Братья были совершенно не похожи друг на друга. Сехеи — повыше, поуже в плечах, а кожа такая светлая, что среди молодых воинов который год упорно держался слух: дескать, быть Сехеи со временем одним из Старых. Слух — глупый, как и положено слуху: Старые не татуируются — можно, казалось бы, сообразить… Хромой — тот темный, широкий в кости, одно плечо ниже другого, но это у него не врожденное, как и хромота, — он искалечился еще при штурме Тара-Амингу.

А вот выражение лица у братьев похожее — безразлично-усталое, что у того, что у другого.

— Вышли на цель со стороны Трех Атоллов, — монотонно заговорил Хромой, не поднимая головы. — Сразу же были обстреляны. После второго попадания Анги доложил, что ранен, и больше не отзывался. Прошли над заливом по солнцу. Третий флот вечерних…

Сехеи слушал глуховатый невыразительный голос брата и понимал, что разведка, как и предполагалось, ничего не дала.

Третий флот вечерних по-прежнему заякорен у Гнилых рифов. Сорок семь боевых единиц. Из них одиннадцать — последнего поколения. Ракетопланы — на катапультах, зачехлены. Количество катамаранов охраны… Наибольшая плотность огня…

Завтра утром Сехеи повторит разведку. Он будет повторять ее изо дня в день, даже если каждый раз ему придется терять при этом пилота и гидроплан. Как сегодня.

Ожоги были смазаны, и Хромой тяжело поднялся с палубы.

— Перехватчиков они вдогонку не послали, — закончил он. — Верно, думали, что лететь нам осталось метров сто… Да я и сам так думал…

И вдруг Хромой улыбнулся. Редкое зрелище — улыбающийся Хромой.

— Передай ему набор, Тараи, — устало сказал стратег.

Ровесников у братьев не было. Или почти не было. Их поколение сгорело девять лет назад в этих самых водах. Тогда это была армада, теперь от нее осталось десять катамаранов… Нет, девять. После вчерашнего инцидента в проливе — уже девять.

Ити одной рукой отвязала от пояса кожаный чехольчик с набором и подала Хромому. Тот отошел в сторонку и, не обращая внимания на завистливые взгляды подростков из огневого расчета, принялся сосредоточенно вставлять иглы в гнезда маленькой квадратной дощечки.

Море меняло ритм. Все отчетливее становились короткие злые удары справа. Это били в обшивку большого — подветренного — корпуса волны, отраженные южным побережьем Тара-Амингу. Катамаран забирал все круче к ветру. Стратега обдало густой сивушной вонью с кормы, ставшей теперь носом. Понятно… Вот почему Ити не рискнула запустить турбину. Обломок ракетоплана на излете повредил спиртопровод.

— Проверь, — попросил Хромой, протягивая набор.

Сехеи взял дощечку и прочел рисунок. Все вроде правильно. Хотя…

— Опять степень риска занизил?

— Ну не завысил же, — невозмутимо отозвался Хромой.

Сехеи переставил четыре иглы и вернул набор.

— Смотри, ожог не зататуируй…

Хромой ухмыльнулся и пошел, приволакивая ногу. Волны били в подветренный борт с нарастающей силой. Сехеи не глядя мог бы сказать, что справа, в провалах между водяными хребтами, уже маячит, чернея, Тара-Амингу, а прямо по курсу в полуденное небо встает бледное, еле уловимое мерцание, отраженное от многочисленных лагун Аату-2 — Детского острова утренних, сзади, за правым плечом, распласталось плотное неподвижное облако… Там, за линией горизонта, ощетинясь фортами и ракетными точками, залег скалистый Тиуру — форпост вечерних, откуда чудом сегодня вернулся Хромой…

Палуба вокруг стратега опустела. Сехеи стоял, склонив голову, татуированное лицо его было мрачно. «О чем думает стратег — ведомо только Старым. О чем думает Старый — неведомо никому…»

— Вот это их жгли!.. — услышал он замирающий то ли от ужаса, то ли от восторга детский голос.

Опершись на станину своего гелиографа, подросток-связист завороженно смотрел на вырастающий справа самый южный из Сожженных островов.

Тара-Амингу был страшен.

На хребте его дымилась щетина стволов, оставшихся от сгоревшей когда-то пальмовой рощи. Там, кажется, шла перестрелка. Все правильно — для Сожженных перемирия нет. Со стороны пролива стлался черный тяжелый дым. У развалин старого пирса море горело. Не иначе кто-то кого-то потопил, причем совсем недавно. То ли вечерний утреннего, то ли утренний вечернего…

— Эй!.. — окликнул тихонько связист высокую светлокожую девчушку. — Гляди-ка… Кто там воюет?

— Прежние, — таинственно понизив голос, отозвалась она.

— Я серьезно! — обиделся подросток.

— Не веришь? Тут, когда десант высаживали, целый флот вечерних сожгли! И наших тоже положили… Вот они теперь и воюют друг с другом…

— И долго они так будут?

— А до самого Пришествия. Пока не прозвучит Настоящее Имя Врага…

Сехеи усмехнулся и перестал слушать. Легенды, легенды… Кто их, интересно, придумывает? Такое впечатление, что они возникают само собой. Кроме одной, разумеется. Кроме Пророчества Старых о Великом Враге. Уж его-то авторы известны хорошо. Даже слишком… «Прозвучит Настоящее Имя Врага, и не будет отныне ни утренних, ни вечерних…» Неужели Старые так до сих пор и не поняли, что никакого Великого Врага в этом мире нет? Наш Великий Враг — это мы сами…

К мерным злобным толчкам в подветренный борт прибавились частые хлесткие шлепки — значит, показался Ана-Тарау — полоса черного пепла на горизонте. Малейшее подрагивание палубы под босыми ногами было понятно стратегу. И не только это. Он почти физически ощущал приближение войны, после которой и впрямь не будет ни утренних, ни вечерних. Количество стычек в нейтральных водах возрастало с каждым днем, и каждая из них грозила обернуться этой последней войной…

Вчера, например, в проливе между Сожженными островами сошлись в поединке трехкорпусный ракетоносец утренних и каноэ береговой охраны вечерних. Исковерканный до неопознаваемости ракетоносец сел на рифы против западной оконечности Тара-Амингу, после чего был добит ракетным залпом с острова, причем из ущелья, где вечерних (по данным разведки) быть никак не могло, а утренние (по данным штаба) не высаживались. То есть был добит неизвестно кем. Такое случалось.

Что же касается каноэ береговой охраны, то оно, потеряв мачту, и с заклиненной турбиной, было подхвачено вырывающимся из пролива течением и, каким-то образом проскочив минное заграждение, оказалось вдруг совсем рядом с Детским островом утренних. Оставалось последнее средство, и на каноэ к нему прибегли — взорвали кормовую турбину. Бледное спиртовое пламя метнулось расширяющимся кольцом от корабля и погасло. Правый корпус остался на плаву.

Но когда уже казалось, что он неминуемо должен войти в запретные для всех воды, из-за черного хребта Тара-Амингу на большой скорости вывернулся ракетоплан вечерних. Судя по всему, вел его пилот высокого класса. Издали, не побоявшись стрелять в сторону Детского острова, он единственной ракетой сжег остатки каноэ вместе с трупами и, заложив крутой вираж, ушел с набором высоты к Ледяному Клыку.

Да-да, архипелаг висит на последнем волокне веревки, и вчера это волокно чуть было не оборвалось…

Сехеи поднял голову, и взгляд его задержался на Ити. Радостно оскалясь, она стояла под скрещением тяжелых мачт — коренастая, малорослая, изукрашенная татуировкой от лодыжек до огромной пружинистой шапки мелкокурчавых волос. Как и у всех южных хеури, нос у нее будто проломлен. В разрез под нижней губой вправлен акулий зуб.

И показалось вдруг, что стратег сейчас улыбнется.

Ити. Ити, прозванная Тараи. Она сделала этот надрез и вставила в него акулий зуб десятилетней девчонкой, нарушив тем самым четыре табу родного и тогда еще дикого острова.

Говорят, миссионеры до сих пор с содроганием вспоминают этот акулий зуб. Хеури, которым прежде было как-то все равно, где пропадают и чем занимаются дети, выпотрошили Птицу Войны и осадили миссию, возглавляемую не кем-нибудь, а самим Сехеи, временно отстраненным от командования флотом за излишнюю инициативность. Чудом успев переправить Ити на Аату-2, он затем подкупил вождя и поклялся перед племенем, что девчонка, украсившая себя подобно воину и преступившая таким образом четыре табу, была за это вчера четырежды убита.

Хеури содрогнулись. Один лишь колдун — огромный, черный — дерзнул приблизиться к Сехеи и робко попросил предъявить в доказательство отрезанную голову или хотя бы левую руку Ити. Сехеи посмотрел на колдуна как на слабоумного и язвительно спросил, что может остаться от человека, если человек был вчера четырежды убит. Колдун опешил и задумался. Не исключено, что он ломает над этим голову до сих пор…

Хорошие были времена!..

Глубокая синева за бортом сменилась светлыми зеленоватыми тонами. Черные щетинистые громады Ана-Тарау и Тара-Амингу отступили за горизонт, и теперь справа плыл Аату-2, Детский остров утренних.

Сколько бы раз ни оказывался в этих водах Сехеи, он неизменно бывал поражен: в двух десятках миль отсюда догорали заросли, и в безлюдных скалистых бухточках кто-то терпеливо подстерегал противника, готовый в любой момент плеснуть по воде красным коптящим языком пламени, и вдруг на краю этого ада — безмятежный зеленый островок, невредимый, запретный…

Над близкой цепочкой атоллов парил дельтаплан — непривычно белый. Беззащитно белый. Какой-нибудь мальчишка с острова совершал свой первый дальний (аж до самых атоллов!) полет.

Боевые машины — в серо-зеленых пятнах, у них светло-голубое брюхо, они сливаются с небом, с морем, с зеленью. Поднять в воздух белый летательный аппарат — самоубийство. Везде, но только не здесь. Со дня основания Детских островов над ними не прогремело ни выстрела, ни разу в их воды не входили военные корабли — ни свои, ни чужие…

На подростков из огневого расчета было забавно смотреть — такие они вдруг стали все неприступно гордые: снисходительно поглядывали на дельтаплан, на зеленеющую цепочку атоллов, на далекую полосу пляжа, где наверняка кто-нибудь из старших ребят, собрав вокруг себя нетатуированных малышей, важно говорил, указывая на горизонт:

— А ну-ка определи!

И карапуз, подавшись к еле различимому за атоллами призраку судна, рапортовал потешным голосом:

— Поколение Ската! Легкий авианосец! Идет из нейтральных вод! Оснащен: четыре девятиствольные установки! Три ракетоплана! Две кормовые турбины экстренного хода!..

— Две?! — И мальчуган постарше тоже впивался глазами в горизонт. — Точно, две… Тогда это «Тахи тианга». — Важность его пропадала бесследно, и он добавлял, чуть не плача: — Я же их помню всех из этой группы! У них еще воспитателем была Ити-Тараи!.. К Сожженным ходили, воюют уже… А мне еще тут с вами… чуть не до Пришествия!..

Ах, как было бы славно пройти мимо Аату с обугленными мачтами, сбивая пламя с кормовых турбин, отстреливаясь из всех тридцати шести стволов от наседающих машин вечерних!.. Вот ведь как бывает: шли в нейтральных водах по самым опасным местам — и хоть бы один выстрел!.. Правда, Анги сгорел в гидроплане, но то Анги, а на самом-то судне — ни царапины, и турбину пробил своим же осколком! Добавишь к татуировке уныло-правильный завиток — вот и все заслуги…

Один из подростков, видимо, для поднятия боевого духа мурлыкал вполголоса «Стрелковый ракетомет»:

…вставь обойму,

услышь щелчок,

отведи затвор,

нажми курок —

убей вечернего!..

— А вечерние поют: «Убей утреннего», — явно желая поддразнить, обронил кто-то из абордажной команды.

Песенка оборвалась. Подросток уставился на говорящего, потом — испуганно — на Ити-Тараи.

— Прямая передача с базы! — звонко доложил связист.

— Прими, — буркнул Сехеи и, в последний раз взглянув на дельтаплан, перешел на палубу малого корпуса. Что-то не нравилось ему небо на севере. Похоже, приближался шторм…

Напряженно всматриваясь в слабые вспышки далекого гелиографа, связист вывязывал узлы. Сехеи, прищурясь, встал рядом.

База передавала обычным кодом. Что-то там случилось… Источник! Этого еще не хватало…

— Дай-ка, — хмурясь, сказал Сехеи и взял из рук связиста шнур. Так… Узлы лаконично сообщали, что за время отсутствия стратега его Правая рука отстранил от командования его Левую руку. О чем и докладывал — сухо, не вдаваясь в подробности и не называя причин.

Сехеи медленно скомкал и сжал шнур в кулаке.

— Передай! Приказываю: до моего возвращения…

Договорить ему не дали.

— Цель! — раздался отчаянно-веселый крик со скрещения Л-образной мачты.

Сехеи вскинул голову. Воины в считанные секунды разобрались по номерам. Циновки с палубы были сорваны, и она предстала в боевой наготе — вся в лишаях от концентрированного соляного раствора. Грозно развернулись ракетные установки.

— Четверть вправо от курса! — продолжал выкрикивать наблюдатель. — Идет на нас без отклонений!..

Когда Сехеи добрался до огневой площадки, там уже стоял Хромой. На боку его чуть пониже ребер и совсем рядом с ожогом красовалась свежая, еще кровоточащая татуировка — знак отличия за сегодняшнюю разведку.

— Где? — быстро спросил Сехеи. Хромой молча показал.

Одиночный гидроплан. Догоняет со стороны Тиуру. Непонятно… Почему он один?

— Второй — к старту! — До чего все-таки пронзительный голос у Ити-Тараи! Звон в ушах после ее команд!

За спиной страшно взвыли сдавленными голосами. Правая «стрела» очертила широкий полукруг и вынесла машину за борт. Поплавки гидроплана коснулись воды, и замок разжался. Затем — гулкий всплеск, и волны вокруг аппарата волшебно сгладились, заблистали маслянисто…

— Третий — к старту!

Теперь полукруг очертила левая «стрела». Сзади раздался протяжный грохот. Это стартовала «двойка». Гидроплан оторвался от воды и, волоча за собой толстый черный хвост дыма, круто полез ввысь. Затем дымная полоса оборвалась, отгоревший пороховой ускоритель отделился от машины и, кувыркаясь, полетел вниз. Грохот сменился ровным свистом. Относимое течением маслянистое пятно занялось и горело теперь красным коптящим пламенем.

Следом стартовала «тройка», и оба перехватчика ушли навстречу цели.

— Ну, посмотрим-посмотрим, как он будет выкручиваться, — оживившись, заметил Хромой.

— Не нравится мне, что он один, — сказал Сехеи. — Может, ответная разведка?

Хромой всмотрелся и неопределенно повел темным лоснящимся от мази плечом.

Цель вела себя странно. Она позволила нападающим занять выгодное для атаки положение и продолжала полет, не меняя ни скорости, ни высоты. Перехватчики зависли над ней без выстрела.

То ли глаза устали, то ли в самом деле позади чужой машины просматривалось какое-то едва уловимое мельканье… Вот оно что! За ракетопланом полоскался длинный белый вымпел. Парламентер. Лицо у Сехеи мгновенно стало сонным. Слово «парламентер» вышло из употребления девять лет назад. Точнее сказать, сам Сехеи вывел его из употребления. И вот теперь, точно забыв, который нынче год, вечерние снова цепляют белое полотнище к гидроплану… Кажется, игра становится интересной. Ладно, начнем переворачивать ракушки — посмотрим, под какой из них спрятан камушек…

— Акулья пасть! — изумленно выдохнул Хромой. — Да ведь это «рутианги»!

Сехеи мог ослышаться. Хромой мог оговориться. Наконец его просто могло подвести зрение… Да нет же, нет! Хромой никогда не ошибается! Перехватчики вели к катамарану именно «рутианги» — засекреченную «стальную чайку» вечерних.

Девять лет назад из добровольцев в парламентеры принято было выбирать наиболее мужественных и наименее талантливых пилотов. И посылать их было принято на тихоходных устаревших машинах… Но отдать противнику истребитель завтрашнего дня! Да еще накануне войны!..

— Доложи-ка еще раз, — попросил Сехеи. — Все. И как можно подробнее.

Он понимал, что смертельно обижает Хромого — доклады разведчиков такого класса не нуждаются ни в дополнениях, ни в поправках. Хромой лишь коротко взглянул на брата и тут же отвернулся, снова прищурясь на приближающуюся тройку ракетопланов.

— Вышли на цель со стороны Трех Атоллов, — завел он еще монотоннее, чем раньше. Сехеи жадно вслушивался в каждое слово.

Так… так… Сразу же были обстреляны… Не то! Второе попадание, Анги… Третий флот вечерних. Гнилые рифы… Количество единиц… Источник, все не то!..

Нет, это безнадежно. Хромой — лучший разведчик флота. Если бы в обороне противника была брешь, он бы заметил… И все же Хромой пропустил что-то очень важное. Настолько важное, что вечерним пришлось послать вдогонку «стальную чайку»…

Впрочем, есть еще одна версия, но она слишком хороша, чтобы принимать ее всерьез. Версия следующая: никакой это не парламентер — просто личной разведке Старого удалось наконец угнать из-под носа вечерних засекреченный истребитель, прицепив к нему для отвода глаз белый лоскут.

Вестнику указали направление посадки, «рутианги» пошел на снижение. Красивая машина. Красивая и странная. По центру тонкой, как лезвие, несущей плоскости хищно выдается вперед горбатый клюв кабины. Два коротких фюзеляжа с высокими килями соединены поверху еще одной плоскостью. Поплавков нет вообще. Как же он будет садиться?

Оба корпуса «рутианги» раздались вдоль, и нижние их половины медленно отвалились, превратись в поплавки. Неплохо…

Сехеи оглянулся, ища глазами Ити.

— Слушай, Тараи… Свяжись с базой. Пусть поднимут группу прикрытия. Перехватчиков пока подержи в воздухе… Есть у меня ощущение, что пока мы тут будет с ним разбираться, нас попробуют достать с Тиуру…

— Машину на борт не принимать?

— Разумеется!

Могла бы и не спрашивать. Отлично ведь знает, что впервые трюк со «взрывчатым парламентером» применил именно Сехеи. Девять лет назад он подсунул вечерним вестника в гидроплане, начиненном боеголовками авиационных ракет. И в тот самый миг, когда машину подняли «стрелой» на палубу флагмана, смертник-парламентер ударил по взрывателю…

Обезглавив таким образом первый флот вечерних и затем почти полностью его уничтожив, восемнадцатилетний Сехеи тамахи высадил крупный десант и закрепился на южном побережье цветущего острова Тара-Амингу. После чего был срочно отстранен от командования и, чудом избежав отправки «на тростник», возглавил миссию на окраине архипелага.

Сброшенный за борт балансирный челнок вскинул косой парус и направился к чужой машине, покачивающейся метрах в пятидесяти от катамарана. Видно было, как колышется под водой подобно огромной белой водоросли длинный вымпел вестника.

Даже если ракетоплан минирован — тратить на подрыв заурядного легкого авианосца засекреченный истребитель? Нелепость… Во всяком случае, это не «охота за стратегом» — откуда вечерним знать, где в данный момент находится Сехеи тамахи!

— Может, «ведут» нас, Хромой? — тихо спросил Сехеи. — Почему они не подняли за тобой погоню? Может, им как раз было нужно, чтобы ты долетел?

— Я не летел, — проворчал Хромой. — Я падал. И они это видели.

Наблюдатель, угнездившийся на скрещении мачт «Тахи тианга», через равные промежутки времени весело оповещал о том, что противника нигде не видно. Балансирный челнок уже шел обратно — с парламентером. По захваченному гидроплану ползали двое ребят Ити-Тараи. Вот один из них выбрался на крыло и подал условный знак. При первом осмотре ничего похожего на взрывное устройство не обнаружено.

Сехеи знал одно: это — война. Теперь уже скоро, очень скоро — может быть, через несколько дней, может быть, даже завтра… Сегодня — вряд ли, помешает надвигающийся с севера шторм. Во всяком случае, изучить и скопировать «рутианги» вечерние им не дадут.

Челнок приблизился. Все примолкли. Тяжелые вздохи волн стали громче, пятнистые паруса шумно полоскались над головами. Парламентер ухватился за один из свисающих с борта канатов — и вот он уже на палубе катамарана — воин из поколения Акулы. Красив невероятно. Редко встретишь такую роскошную ветвисто-сложную татуировку. Она была сравнима разве что с татуировкой Хромого, но у того узор нарушался многочисленными шрамами и ожогами. Вне всякого сомнения, перед стратегом стоял один из лучших пилотов противника.

Воины — те, что поближе — тоже рассматривали исподтишка татуировку пришельца, безошибочно читая все ее спирали и петли.

Вестника звали Арраи, и повоевать он успел хорошо. Разгром первого флота… четыре сбитых машины… Один авианосец… Источник! Так вот, значит, кто сжег «Мурену»! Да, это был снайперский залп — четырьмя ракетами в кормовую турбину… Испытывал новую технику… Потом снова фронт… шесть сбитых машин… Потерял истребитель над Тара-Амингу, пойдя на таран…

Сехеи покосился на брата. Хромой в совершенно ребячьем восторге изучал былые подвиги парламентера. Ведь это его, Хромого, таранили над уже сожженными Тара-Амингу четыре года назад. Надо же, какая приятная встреча!

— Я послан к Сехеи тамахи, — без выражения сообщил вестник, глядя поверх голов.

— Я слушаю тебя, — сказал Сехеи.

Парламентер, опешив, уставился на татуировку стратега, удостоверяющую, что перед вестником стоит именно тот, к кому он был послан. Нет, вестник явно не ожидал встретить здесь Сехеи. Совпадение…

Высокая светлокожая девчушка ласково улыбалась неподалеку. Палец — на спусковом крючке, так что резких движений парламентеру делать не стоит.

— Я слушаю тебя, — повторил Сехеи.

Вестник Арраи нахмурился, помолчал, сосредоточиваясь, и медленно, старательно, слог за, слогом выговорил какое-то нелепое, невообразимо громоздкое слово. Бессмысленный, почти непроизносимый набор звуков.

Хромой даже ухом не повел — его интересовала только татуировка. Подростки из огневого расчета скалились — слово показалось им смешным. Ити удивленно оглянулась на Сехеи и вдруг вся подобралась, увидев, как изменилось его лицо.

— Кто тебя послал?

— Ионги.

Ионги… Стратег группы флотов противника, базирующихся на Ледяном Клыке. Молод, назначен недавно — вот пожалуй, и все о нем данные…

— Ты знаешь, что означает его слово?

— Нет. Мне было приказано заучить его и передать тебе.

— Ничего не прибавляя?

— Да.

«Срочно связаться со Старым, — подумал Сехеи. — Срочно…»

Только что, несколько биений сердца назад, вестник вечерних Арраи произнес Настоящее Имя Врага, известное лишь Старым да стратегам.

— А ваши Старые знают, с чем тебя сюда послал Ионги?

— Да.

— И тот, и другой?

— Да.

— Лжет, как вестник!.. — вспомнил кто-то в восторге древнюю поговорку, но тут же спохватился и прикусил язык.

В небе пели двигатели гидропланов. Это подошла с базы группа прикрытия. Тиуру молчал. Нигде ни одной машины вечерних. На севере все выше и выше вздымалась облачная мгла — приближался шторм.

Сехеи подозвал связиста.

— На Руонгу передать успеем?

Мальчишка, прищурясь, оглядел рвущиеся ввысь облака.

— Успеем…

Не успели. Где-то на северо-западе, в семидесяти милях отсюда, личный связист Старого развернул рабочую плоскость своей установки под нужным углом, и луч уходящего солнца, отразившись, полетел вдоль Барьерного рифа, чтобы, ударившись в зеркало, укрепленное на безымянной скале, отпрянуть к Атоллу связи-8.

— Руонгу передает через атоллы! — Звонкий голос наблюдателя заставил их броситься к борту.

На фоне растущих облачных хребтов вспышки были хорошо различимы. Связист сорвал с пояса тонкий шнурок из кокосового волокна, пальцы его стремительно вывязывали узлы, значения которых он не понимал, — Руонгу передавал личным кодом Старого.

Единственный человек на борту «Тахи тианга», знающий этот код, стоял оцепенев. Машинально принял он из рук связиста шнур и ощупал узлы, подтверждающие, что вспышки были им прочитаны правильно.

«Источник (начало передачи). Старый — Сехеи. Парламентеру вечерних вреда не причиняй. Сразу после шторма плыви ко мне на Руонгу. Тьма (конец передачи)».

Старый ответил раньше, чем Сехеи успел задать вопрос.

— Шнур! — бросил он, не глядя протягивая руку.

«Источник. Сехеи — Старому, — сосредоточенно вывязывал он узел за узлом. — Сообщение принял. Парламентеру вреда не причиню. Сразу после шторма прибуду на Руонгу. Тьма».

— Ити! — позвал он, отдав шнур связисту. — Прими машину на борт. Возвращаемся на базу. Вестника не трогать, ясно?

Он поискал глазами вестника Арраи и нашел его рядом с Хромым под присмотром ласково улыбающейся светлокожей девчушки. Вестник Арраи, несколько утратив приличествующее парламентеру ледяное выражение лица, с явным интересом присматривался к татуировке Хромого, с которым, оказывается, не раз сходился в воздушных боях на Тара-Амингу…

Что же он затеял, этот самый Ионги тамахи? Настоящее Имя Врага разглашению не подлежит. За такие вещи отстраняют от командования и отправляют «на тростник»… А откуда мог Старый узнать о парламентере?.. И этот странный запрос четыре дня назад… И Сехеи еще раз оглядел исподлобья посланца вечерних. Совершенно безупречная татуировка! Вот только на левой щеке правильность рисунка слегка нарушена. Что-то, значит, натворил вестник Арраи — давно, еще мальчишкой на Детском острове. Причем что-то весьма серьезное… Тогда почему отсутствует линия вины? Странно… Попал под особый надзор воспитателей, а ни в чем не виноват. У кого же это еще видел Сехеи подобный рисунок на левой щеке?..

Он отвернулся и некоторое время смотрел на темнеющий горизонт, откуда плотной толпой шли навстречу ветру короткие и словно обрубленные спереди волны.

Настоящее Имя Врага… Неужели правда?..

— Европейцы, — с трудом и как бы про себя выговорил он это чудовищное по звучанию слово. — Европейцы…

Каравелла «Святая Дева»

Сорок девятый день плавания

Велико милосердие Божие — уже на второй день перед нами ангельски воссияли в морской дали паруса трех остальных каравелл, и я вознес молитву благодарности. Кем бы ни был послан встретившийся нам корабль-призрак — он не осмелится преградить путь королевской эскадре.

Пушечный выстрел огласил пустынные воды, знаменуя воссоединение флотилии. Однако на ликующие возгласы наших матросов флагманский корабль ответил хмурым молчанием. Позже спрошенный мною офицер рассказал с неохотой, что в пути они замечали не однажды некую дурно пахнущую жидкость, разлитую по волнам. Все сочли это зловещим предзнаменованием и прозвали ее «слюной дьявола». Офицер не скрывал, что более всего на свете он хотел бы повернуть назад. Мужество явно оставило этого человека.

К вечеру Господь ниспослал нам безлюдный остров с глубокой бухтой — дать отдых усталым членам и восстановить сломанную штормом мачту одной из каравелл.

Увы, адмирал внимательно выслушал наш рассказ о дьявольском судне и исполненными гордыни словами поклялся, что теперь тысяча дьяволов не заставят его отступить. Он приказал принести дорогой ларец искусной работы и, достав из него некий предмет, принятый мною поначалу за продолговатый отшлифованный прибоем камушек, предложил нам осмотреть его.

Камушек был опоясан двумя гладкими кольцами из светлого металла. И хотя металл этот не был золотом, его блеск ласкал глаза и вселял в сердце надежду. Уже четыре больших и девять малых островов узрели свет истинной веры, но ни на одном из них жители не ведали ни о золоте, ни о каком другом металле. Якоря их лодок — из камня, оружие — из твердого дерева, акульих зубов и резной кости, а вместо денег — презренные раковины.

И это тем более странно, что именно здесь, согласно древним картам, должны лежать Золотые острова, где люди, будучи искусны в обработке драгоценных металлов, не знают их подлинной цены, и золото лежит брошенное за порогами хижин.

Призвав на всякий случай имя Божие, я взял в руки странный предмет. Это был продолговатый каменный, а возможно, и глиняный сосуд, столь малый, что я не мог поместить в него даже кончик мизинного пальца. Металлические кольца были врезаны в сосудец с великим тщанием, отсутствие же на них узора выдавало скудость ума, свойственную дикарям.

Несомненно, что сосудцем пользовались не для питья. На внутренних его стенках я обнаружил следы черного, твердого, как камень, пепла. Пораженный мыслью, что в руках у меня, возможно, часть утвари, предназначенной для какого-то сатанинского обряда, я поспешно передал странный предмет алчно ожидавшему своей очереди дворянину, что отплыл с нами на каравелле «Благодать Господня», тщась уйти от возмездия за богопротивную и смертоубийственную дуэль.

Затем адмирал поведал нам, что жители острова, на песчаном берегу которого был найден сосудец, при виде его явили страх и уважение. Подвергнутые испытанию, они, не зная угодных Господу языков, все указали на юг. Там, несомненно там, за линией горизонта, лежали, по мнению адмирала, желанные Золотые острова, губернатором которых его назначил король.

В нашем присутствии он приказал прикрепить сосудец к серебряной цепочке и надел ее на шею, дабы все видели его уверенность в том, что цель близка, и воспряли духом.

Зная вспыльчивый нрав адмирала, я не дерзнул указать ему, что не пристало воину, заслужившему грозное имя Десницы Божьей, носить на груди предмет, бывший, может быть, когда-то кадильницей дьявола, и что за такой поступок он был бы в другое время примерно наказан церковью. Но в море владыка — он. А я? Что я есть? Смиренный слуга Господа, не более…

Иту, база Утренних

Шестьдесят первый год высадки. День двести пятый

Очертаниями остров был похож на искалеченного краба. Уродливый каменный краб, выставивший из-под горбатого панциря Высокого мыса атакующую клешню Скалистой бухты. Там, отражаясь в неподвижной, как мутное зеркало, воде, среди радужных пятен сивушных масел, замер на якорях в ожидании шторма второй флот утренних. Мерзко пахло бардой и дохлой рыбой. У решеток сточных канав вздымались серые шапки зловонной пены.

Машину парламентера уже успели переправить на Высокий мыс. Транспортировали зачехленной — из соображений секретности. Из тех же соображений экипаж «Тахи тианга» не был отпущен на берег, и это было тем более обидно, что известие о захвате «стальной чайки» все равно облетело базу в полчаса…

Прекрасно сознавая, что это значит, на верфях без приказа ускорили сборку. Штрафники на тростниковых полях, напротив, замахали ножами помедленнее, многозначительно переглядываясь и надеясь с минуты на минуту услышать команду к общему построению. Наверное, даже кокосовым крабам в уцелевших от вырубки пальмовых рощах было ясно, что в самом скором времени острову гореть.

Ждали событий. Ждали, что, прибыв на Высокий мыс, Сехеи тамахи первым делом «вывяжет единицу», то есть объявит чрезвычайное положение, сосредоточив всю власть в своих руках. И пойдут взрываться, треща, в хижине со стенами из двойных циновок слепящие электрические разряды, полетят по острову из зеркала в зеркало серии вспышек — приказ за приказом.

Но время шло, а Высокий мыс молчал. Ни одного распоряжения за весь вечер. А потом начался шторм.

Первый шквал обрушился на побережье с мощью ракетного залпа. Ломая пальмы и свайные постройки, он расшибся о горбатый панцирь каменного краба и, с воем перемахнув гребень, ворвался в долину. Он оборвал канат подвесной дороги, в бухте — взбил вдоль берега пятиметровые хребты серой пены, черным смерчем крутнулся над рудником и ослабел лишь в теснине, где шелестела распадающейся серой листвой Мертвая роща. Мертвая — после аварии в спиртохранилище.

На юго-восточном склоне было относительно тихо. Сырой ветер, войдя в наполовину раскрытую стену, свободно гулял по хижине.

— Сядь, — сказал Сехеи. — Почему он отстранил тебя от командования? Что было поводом?

Предки Таини тамуори жили когда-то на сожженном ныне Ана-Тарау, владели узелковым письмом, вырезали из камня бесполезные узорчатые столбы с человеческими лицами и считали дикарями все прочие племена.

Статная, рослая, темнолицая, Таини прошла через хижину и опустилась рядом на циновку.

— Поводом был один провинившийся, — нехотя сообщила она. — Сегодня утром он заявил при всех, что не собирается выходить на свободу.

— Не понимаю, — Сехеи нахмурился.

— Я тоже не совсем понимаю его, — призналась она, помолчав. — Он сказал, что лучше остаться в живых «на тростнике», чем сгореть заживо в нейтральных водах. И еще он сказал, что это не трусость, а доблесть, поскольку он знает, на что идет. Когда мне доложили об этом, я приказала доставить его сюда, на Высокий мыс.

— Зачем?

— Его бы убили, — просто ответила Таини. — Ты же знаешь, что такое «тростник». Если провинившиеся хотя бы заподозрят, что кто-то из них нарочно работает плохо, надеясь удлинить срок, — этот кто-то немедленно исчезает, а потом его находят на решетках стока… А тут человек сам заявил, что отказывается воевать…

— Я знаю, что такое «тростник», — сквозь зубы проговорил Сехеи. — И я спрашивал не об этом. Зачем тебе понадобилось спасать его?

Таини тамуори ответила не сразу. Слышно было, как ветер треплет кроны пальмовых деревьев на гребне Высокого мыса.

— Этого никогда не случалось, тама'и. — Как и все выходцы с Ана-Тарау, Таини выговаривала слова удивительно мягко, заменяя отдельные согласные придыханием. Но теперь казалось, что ей просто не хватает сил произнести слово отчетливо и громко. — Тама'и, «тростник» всегда считался позором и для воина, и для мастера. И если нашелся человек, для которого это не наказание… Я должна была с ним поговорить.

— Поговорила?

— Нет, — с сожалением отозвалась она. — Хеанги перехватил его и отправил обратно. Теперь уже, наверное, этого человека нет в живых…

— И это все? — досадливо морщась, спросил Сехеи.

Повод и вправду был смехотворный: отстранить от командования Левую руку стратега из-за какого-то штрафника, отбывающего срок «на тростнике».

Таини медленно повернула к нему темное лицо, надменное, как маски, которые ее предки вырезали на каменных столбах.

— Как ты себе представляешь эту войну, тама'и?

Сехеи промолчал.

— Мы сожжем архипелаг, — очень тихо, почти про себя сказал она. — Мы уничтожим его… Перемирие затянулось. Мы успели накопить слишком много техники, напалма… Нам просто некуда отступать.

— Вечерним тоже, — недовольно напомнил Сехеи.

— Да, — машинально согласилась она. — Вечерним тоже…

Сквозь шум дождя и ветра послышался тяжелый тупой удар. Потом еще один удар. Потом еще. Пять тяжелых тупых ударов, следующих через равные промежутки времени. Арсенал испытывал стволы.

— Бессмыслица, — проговорила она с тоской. — Источник, какая бессмыслица!.. Утренние — на западе, вечерние — на востоке… Во всем, даже в этом…

Трудно поверить, но два года назад эта девчонка, командуя соединением легких авианосцев и получив от Сехеи приказ прервать связь вечерних с их третьим флотом, атаковала координационный центр противника на Ледяном Клыке. Строго говоря, приказ был выполнен, только вот связь вечерние утратили не с одним, а с четырьмя флотами сразу. Какой момент для возобновления войны! Но даже сам Сехеи — и тот растерялся, когда ему доложили об успехе операции. Он, собственно, предполагал потревожить их «зеркалки» на атоллах, не более. О Ледяном Клыке и речи не шло — тогда считалось, что эта цитадель вечерних неприступна… Старый, помнится, был в бешенстве — Таини при этом нарушила одно из основных табу, и Сехеи пришлось потратить немало времени и сил, чтобы уберечь свою будущую Левую руку… И что с ней стало теперь?..

Таини молчала, упоров подбородок в безупречную татуировку на груди. Потом подняла голову, и в ее темных больших глазах он увидел бесстрашие приговоренного.

— Почему мы воюем, тама'и?

— Женщина! — Сехеи впервые повысил голос.

Ее темное красивое лицо внезапно исказилось. Свирепо, дикарски блеснули зубы и белки глаз.

— Я не женщина! — огрызнулась она. — Я отстраненная от командования Левая рука стратега! И я спрашиваю тебя, тама'и: почему мы воюем?

Сехеи, не отвечая, ошеломленно глядел на ее левую щеку. Ну, конечно! Вот она — та загадочная неправильность татуировки, точь-в-точь как у вестника Арраи! Один и тот же рисунок. Попала девчонкой под особое наблюдение воспитателей, но ни в чем не виновата…

— Воевали всегда, — оправясь от удивления, сказал он.

— Нет! — бросила она. — Так, как воюем мы, никто никогда не воевал. Дикари хеури тоже воюют, но их хотя бы можно понять: разные племена, разные веры… Из-за чего воюем мы?

— И из-за чего же? — спросил Сехеи. Он уже решил терпеливо выслушать все, что она ему скажет.

Таини отцепила от пояса шнур и протянула его стратегу.

— Развяжи! — почти потребовала она. — Это узлы тридцатилетней давности. Даже тебя не было на свете, когда они были завязаны. Я скопировала их в архиве на Руонгу.

Пожав плечами, Сехеи ощупал узлы. Обрывок какой-то древней легенды. Опять легенда…

«Давным-давно, когда Старые были молоды, на атолле Та жили два друга: Ани и Татуи. И упал кокосовый орех. И они поспорили, чей он. И стали биться. И начал Татуи одолевать».

— Очень интересно, — сухо заметил Сехеи. — И что, я должен развязать этот бред до конца?

— Да!

Сехеи вздохнул.

«И пошел Ани к Старым (в битве, что ли, перерыв?) и попросил: дайте мне блестящий камень тиангу, ибо одолевает меня Татуи. Старые были добры и дали ему то, что он просил. И начал Ани одолевать».

Далее Ани и Татуи поочередно просили у Старых горящую воду, крылья из тапы и пожирающий землю пламень. И Старые были добры.

— Второй шнур утерян, — сказала она, внимательно следя за выражением его лица. — Там дальше должно идти, что Старые в конце концов разделились и стали воевать друг с другом. Одни — за Ани, другие — за Татуи.

— И что? — спросил стратег.

— А ничего, — угрюмо ответила она. — Просто эта сказочка единственное — понимаешь ты? — единственное упоминание о том, с чего все началось!.. Шестьдесят лет войны из-за кокосового ореха!.. Послушай, ведь утренние и вечерние — это не два племени, это, скорее, один народ, рассеченный надвое! Чем мы отличаемся друг от друга? Говорим на одном и том же языке, поем одни и те же песни, верим в одно и то же Пророчество!.. Сними с кораблей вымпелы — и попробуй отличи, кто перед тобой: утренний или вечерний!..

Сехеи невольно усмехнулся. Вымпелы с кораблей впервые сняла сама Таини. Мало того, она приказала поднять на авианосцах голубые вымпелы противника, что и позволило ей тогда прорваться к Ледяному Клыку. С тех пор каждый корабль запрашивают кодом по гелиографу: «Чей ты?»

— Ты можешь бросить меня акулам, тама'и, — с вызовом продолжала она, — но, право, будет лучше, если вопрос: «Почему мы воюем?» — стратег задаст себе раньше, чем простой воин. А мы уже опоздали, тама'и. Уже нашелся человек, который предпочел умереть, но не стрелять в вечерних.

Все это время Сехеи задумчиво изучал татуировку на ее левой щеке.

— Что-то я не совсем понимаю, — сказал он, дождавшись паузы. — Ты просто хочешь выговориться напоследок или у тебя есть конкретные соображения?

— Есть, — бросила она. — Объединить архипелаг.

Сехеи моргнул несколько раз подряд, что вообще-то было ему не свойственно.

— И ты говорила об этом с Хеанги?

— Нет, — отрывисто сказала она. — То есть да, говорила, но… Не так откровенно, как с тобой.

— Тогда я понимаю, почему он отстранил тебя от командования. — Пристальный взгляд стратега не обещал ничего хорошего. — Объединить архипелаг… Всего-навсего! И что же способно, по-твоему, его объединить?

Таини молчала, угрюмо вслушиваясь в треск пальмовых веток.

— Я, кажется, задал вопрос.

— Третья сила, — отозвалась она. — Вмешательство третьей силы, которая бы одинаково грозила и утренним, и вечерним.

На лице Сехеи проступило выражение откровенной скуки — первый признак того, что разговор пошел всерьез.

— «Прозвучит Настоящее Имя Врага, — медленно процитировал он, — и не будет отныне ни утренних, ни вечерних…» Ты веришь в Пророчество, женщина?

— Это неважно, — ответила она. — Важно то, что в него верят многие.

— Инсценировать Пришествие… — вслушиваясь в каждое слово, проговорил он. — Я правильно понял тебя? Ты предлагаешь именно это?

— Да.

— Каким образом?

Секунду Таини смотрела на него, не смея надеяться. Всего лишь секунду.

— Произнести Слово, — торопливо сказала она. — Послать к вечерним парламентера с Настоящим Именем Врага.

— Так. Допустим… Дальше.

— В Пророчестве довольно подробно описан внешний вид кораблей Врага, — подавив дрожь в голосе, продолжала она. — Построить нечто подобное труда не составит.

— Вечерние обнаружат подделку, — заметил он, устало прикрыв глаза.

— Не успеют, — возразила Таини. — Корабли помаячат на горизонте и тут же исчезнут.

Сехеи, казалось, засыпает, слушая. Допустим, о посланце вечерних и о «стальной чайке» ей могли сказать. Да, но значение слова, произнесенного вестником, известно на базе лишь одному человеку — самому Сехеи… Тем более не должна она знать ни о странном запросе Старого четыре дня назад, ни о его сегодняшнем ответе… То есть дошла до всего своим умом… А кроме того — татуировка, татуировка?.. Нет, Таини, отправить тебя сейчас «на тростник» было бы непростительной глупостью.

— Паника, перегруппировка сил… — предположил он. — И все это на глазах у вечерних, так?

— Да, — сказала она. — Но этого мало. Необходим союзник.

— Союзник? Кто?

— Те, которые не воюют, — поколебавшись, проговорила она. — Я слышала, ты каким-то образом связан с ними…

Сехеи смотрел на нее, размышляя. Те, которые не воюют… Проще говоря — миссионеры. Впрочем, у них было еще одно имя — оборотни. А как по-другому назвать человека без татуировки?.. На своих легких и фактически безоружных судах они пускались в открытый океан на поиски новых земель. Отыскав населенный остров, татуировали по местным канонам одного, а чаще — нескольких своих людей и каким-то образом внедряли в племя. А когда через пару лет у берегов острова появлялись корабли утренних (или вечерних — если с туземцами работали миссионеры противника), прием им оказывался самый радушный.

Как они при этом делили территорию — ведомо только Старым. Во всяком случае, о вооруженных стычках между двумя группами оборотней никто никогда не слышал. Отсюда еще одно их прозвище — друзья вечерних. Или друзья утренних — если оскорбление исходит из уст вечернего… Да, Таини права, это был бы хороший союзник…

— Те, которые не воюют… — как бы проверяя фразу на звук, повторил Сехеи. — Скажи, ты давно об этом думаешь? Как, это вообще пришло тебе в голову?

Видимо, поймав наконец направление его взгляда, Таини тронула кончиками пальцев татуировку на левой щеке.

— Давно, — призналась она. — Еще девчонкой на Детском острове… Наверное, будет лучше, если я расскажу тебе все сама… Шла проверка на выживание, и меня высадили ночью без ножа на каком-то рифе. Задание обычное: продержаться десять суток… А утром я обнаружила, что, кроме меня, на риф высажен мальчишка с точно таким же заданием. Просто его высадили на день раньше. Он был с другого Детского острова, понимаешь? Мы, конечно, решили, что воспитатели хотят усложнить нам задачу. Сделали ножи из больших раковин, мы все помогли друг другу выжить… А потом за мальчишкой пришло каноэ… Ты, наверное, уже все понял, тама'и. Это было каноэ вечерних. В последнем договоре обнаружилась ошибка: получалось, что эти рифы принадлежат сразу и нам, и им. Узел перевязали. Но девять суток моим лучшим другом был враг…

— Как звали мальчишку? — спросил Сехеи.

— Какое это теперь имеет значение! — сказала она. — Мальчишку звали Арраи…

Сехеи кивнул. Честно говоря, он ожидал чего-нибудь подобного.

— И ты уверена в успехе?

— Нет, — сказала она. — Не буду тебя обманывать, нет… Просто Пришествие — это единственный шанс оттянуть войну. И если у тебя действительно есть связь с миссионерами…

Источник! До чего все-таки живучи слухи!.. Сехеи досадливо качнул головой. Она думает, раз он руководил когда-то миссией, то, значит, имел дело с оборотнями. Как бы не так! Под началом у опального стратега было четверо таких же, как он, штрафников, обучавших местных ребятишек узелковому письму да рассказывавших им об авианосцах, ракетопланах и прочем, отчего у маленьких дикарей разгорались глаза. Хотя, конечно, кто-то из оборотней мог быть внедрен и в само племя… все поступки Сехеи волшебным образом становились известны Старому…

А вот чего она наверняка не знает — так это том, что в свое время Сехеи чуть было сам не стал одним из них. И тогда, и сейчас миссионеры буквально охотились за светлокожей ребятней на Детских островах — отбирали лучших. Пристрастие совершенно загадочное: куда они потом собирались внедрять этих «светленьких» — непонятно. Не к южным же хеури, в конце-то концов!.. Словом, при распределении на группы четырехлетний Сехеи приглянулся сразу и миссионерам, и военным, которым тоже всегда были позарез нужны сообразительные карапузы с замашками лидеров. Тяжба, естественно, решилась в пользу оборотней, но пока она решалась, военные в обход всех правил успели зататуировать Сехеи лицо. Склока была грандиозной, потребовалось вмешательство Старого, кто-то загремел «на тростник», но сделанного не поправишь: на лбу малыша уже красовалась татуировка класса «риф», и в оборотни он уже не годился никак…

— Это легенда, — хмуро сказал Сехеи. — С ними ни у кого нет связи. Оборотни подчиняются непосредственно Старому.

— А что, если… сам Старый?

И во второй раз за сегодняшний день Сехеи подумал, что ослышался.

— Ты в своем уме? — спросил он наконец.

— Тама'и! — умоляюще проговорила она. — Но ведь Пророчество придумано именно Старыми! Зачем, тама'и? Мы уничтожаем вечерних, вечерние уничтожают нас, и в то же время и нам, и им с детства вбивают в головы, что когда-нибудь все изменится, что не будет ни утренних, ни вечерних… Никакого Великого Врага нет, тама'и!..

— Как сказать… — задумчиво обронил он. — В том мире, откуда пришли Старые, Великий Враг был.

— Да, но в нашем-то мире его нет! А если даже есть, то слишком далеко — иначе бы с ним столкнулись те же миссионеры! И Старый понимает это не хуже нас с тобой… Поговори с ним, тама'и, скажи ему!.. Ты единственный, кого он выслушает… Объясни ему, что архипелаг доживает последние дни, что если Слово не будет произнесено сейчас…

— Оно уже произнесено, — сказал он, пристально глядя, как меняется лицо Таини. — И произнес его вестник вечерних Арраи… Да-да, скорее всего тот самый мальчишка. Теперь это один из лучших их пилотов… А чтобы ты до конца поняла, насколько все серьезно… Четыре дня назад Старый послал мне запрос, не отправлял ли я в тыл вечерним разведчика, напоминающего корабль Врага, как они описаны в Пророчестве…

Ее длинные сильные пальцы медленно соскальзывали с щеки, вновь открывая неправильность татуировки.

— Нас опередили, тама'и, — через силу, с понимающей усмешкой проговорила она.

— Да, — сказал Сехеи. — У меня тоже такое впечатление, что кто-то из вечерних пытается реализовать твой план…

— Что ты собираешься делать?

— Дождаться конца шторма, — проворчал он. — А потом мне надо лететь на Руонгу. Зачем-то я понадобился Старому… Поэтому постарайся за ночь вывязать все варианты с Настоящим Именем Врага. Все. Даже самые сумасшедшие. Утром доложишь… И еще одно… Ты не хочешь поговорить с ним?

— С кем?

— Ну, с вестником, разумеется, с кем же еще?

Она встала в смятении.

— Не знаю… Он под стражей?

— Нет, — сказал Сехеи, внимательно глядя на нее снизу вверх. — Старый приказал не причинять ему вреда. Я приставил к нему только Хромого. Вернее, он сам себя к нему приставил…

Лицо ее снова стало — как на каменных столбах Ана-Тарау.

— Я не имею права приблизиться к нему, — напомнила она. — Меня отстранили от командования. Я даже не знаю, кто я теперь…

— Ты по-прежнему моя Левая рука, — сказал он. — Свяжись с Хеанги и передай, что я отменил его распоряжение. Еще передай, что я жду его у себя. Иди.

— А что с провинившимся?

— С провинившимся? — Сехеи подумал. Честно говоря, вся эта возня со штрафником не нравилась ему с самого начала. — Да, пожалуй… Это на твое усмотрение. Иди.

Тайни тамуори вышла. Некоторое время Сехеи сидел ссутулившись и слушал, как шторм всаживает заряд за зарядом в северо-западные склоны острова. Точно так же обрушивается он сейчас на искалеченные ракетными залпами скалистые уступы Тара-Амингу и размалывает о камни обломки ракетоносца, и встает грохочущей водяной пеленой над Барьерным рифом, и ревут где-то там в ночи, перекрывая бурю, плавильные печи железного острова Ана-Тиангу, и, вцепившись якорями в дно возле Гнилых рифов, содрогаются под ударами ветра корабли вечерних, а на Ледяном Клыке просчитывает варианты девятнадцатилетний стратег противника Ионги, то ли в самом деле ища мира, то ли просто затевая очередную грандиозную провокацию… И дрейфуют на окраинах архипелага застигнутые штормом легкие суденышки миссионеров. Этим труднее всего. По слухам, даже если они будут тонуть вблизи деревни дикарей — преждевременная высадка запрещена… Что ж, будем ждать. Если друзья вечерних объявятся вдруг в ставке Сехеи и доложат о Пришествии Великого Врага, то, значит, Таини права во всем…

Сехеи взялся кончиками пальцев за правое веко, потянул… Ресница выдернулась легко, без сопротивления. Значит, права…

— Ты звал меня?

Сехеи вскинул голову. Перед ним стоял светлокожий, похожий на подростка воин с насмешливыми глазами и усталым лицом. И надо же было ему войти в тот самый момент, когда стратег подобно дикарю гадал по реснице о будущем!

— Сядь, — буркнул Сехеи. — Я отменил твое распоряжение.

Хеанги сел. Он был похож на самого Сехеи — разве что чуть пониже ростом. Сухощав, пропорционально сложен, в движениях быстр. И все же было в нем что-то ущербное, что-то наводящее на мысль о физическом изъяне. Татуировка. Классическая татуировка стратега — неправильная, перекошенная, несимметричная. Все верно: сегодня ты командуешь флотом, завтра отбываешь срок «на тростнике», послезавтра тобой затыкают прорыв, а там, глядишь, после совершенного тобой и твоими смертниками чуда снова принимаешь командование.

— Да, — сказал Хеанги. — Она мне сообщила.

— Зачем тебе надо было вмешиваться в эту историю со штрафником?

Хеанги повел уродливо зататуированным плечом.

— Дело не в штрафнике, тамахи. Просто сама она ненадежна. Ты уже знаком с ее идеями объединения архипелага?

— Да, знаком, — сказал Сехеи. — И хочу знать, что об этом думаешь ты.

— Фантазии, — коротко ответил Хеанги. — И фантазии опасные.

Сехеи был явно недоволен его ответом.

— Ты зря так относишься к фантазиям, — заметил он. — В последние годы они слишком часто оборачивались реальностью.

— Я же еще сказал: опасные, — напомнил Хеанги. — Когда она заговорила о том, как бы подсунуть вечерним вестника с Настоящим Именем Врага, я ее просто не понял. Я думал, что собирается запутать противника, заставить его перегруппировать силы, а потом нанести удар. И я ей прямо сказал, что вечерние на это не клюнут. Но когда выяснилось, что она и удара-то наносить не собирается, а хочет всего-навсего объединить архипелаг… Кстати, каким образом тебе удалось захватить «рутианги»? Я, честно говоря, даже не сразу поверил…

Хеанги откровенно менял тему, считая разговор исчерпанным. Интересно: притворяется он или в самом деле не знает?

— Это гидроплан парламентера, — сказал Сехеи.

— Что? — Хеанги был потрясен. — А… а пилот?

— И пилот под стать машине.

— Позволь, а что он…

— Настоящее Имя Врага, — не дослушав, ответил Сехеи.

Несколько мгновений Хеанги сидел неподвижно. Потом повернулся к стратегу.

— Чего же ты ждешь?

Сехеи не ответил.

— Надо начинать войну, тамахи! Ты же видишь: они пытаются выиграть время. В их обороне — дыра.

— И ты знаешь, где она?

— Она откроется после первого нашего удара!

Сехеи с силой провел ладонью по своему вечно усталому лицу, словно пытаясь стереть с него татуировку.

— Что ты предлагаешь?

— Тут нечего предлагать! Все давным-давно разработано. Во-первых, ускорить эвакуацию «оптики». Одновременно объявить амнистию «тростнику». Провинившихся с татуировкой класса «риф» и выше — передать в распоряжение флота, остальными доукомплектовать ракетные точки. Сразу, как только кончится шторм, вывести флот с базы. Чтобы в бухтах — ни кораблика. Утром поднять все гидропланы и атаковать тиуру и Ледяной Клык. А вот когда их третий флот окажется пойманным на Гнилых рифах, тогда и посмотрим, что у них там за дыра.

— А дальше? — спросил Сехеи.

Хеанги не ответил.

— Хорошо, — сказал Сехеи. — Тогда дальше я. Допустим, третий флот вечерних уничтожен. Допустим. Но они успеют поднять навстречу свои гидропланы. Это неизбежно. Посадку им, правда, уже совершить будет негде, да им и незачем ее совершать. Горючего у них вполне хватит, чтобы дотянуть до Иту. Допустим, большей частью ответный удар придется по пустому месту. В бухтах, ты говоришь, ни кораблика, флот выведен, — рассредоточен и встретит их на полдороге. Все равно как минимум треть гидропланов прорвется к острову. Чем их встречать? Ты ликвидировал «тростник», задействовал все ракетные точки. Но ведь вечерние не дураки, они не станут атаковать со стороны Высокого мыса. Они скорее всего выйдут на нас с северо-запада, сожгут спиртохранилище, сожгут верфи и ударят сюда из-за горы на бреющем. Боеприпасы они к тому времени расстреляют, но это, поверь, никакой роли не сыграет — сами ракетопланы взрываются нисколько не хуже… И, кстати, когда они будут заходить на нас с северо-запада, неминуемо накроется твой караван с «оптикой». Заметят и утопят. Так что с эвакуацией можешь не спешить… И это еще только начало.

— Я знаю, — тихо сказал Хеанги.

— Это еще только начало, — упрямо повторил Сехеи. — Потом сюда подойдет их первый флот, и под ударом окажется все. От Ана-Тиангу до Руонгу. А наш четвертый тем временем возьмет на прицел их базовые острова… И в каком порядке ты эти события ни раскладывай, результат будет один. Таини права — мы сожжем архипелаг.

— Это было ясно и без нее, — еще тише заметил Хеанги.

— Что ты предлагаешь?

— Я уже сказал.

— То, что ты сказал, я слышал. Я спрашиваю не об этом. О чем ты умолчал? Ты же все это знал не хуже меня. Так что у тебя там? Что ты придумал?

Хеанги сидел, невесело усмехаясь.

— А, ладно! — бесшабашно сказал он вдруг. — «На тростник», так «на тростник»!.. Как ты думаешь, тамахи, когда начнется вся эта заваруха, что станет с нашими Детскими островами?

— По-моему, ответ на твой вопрос был дан еще вчера, — сухо отозвался Сехеи. — Вечерние предпочли сжечь свое каноэ, но не допустили, чтобы оно приблизилось к Аату.

— А если бы его не удалось сжечь? Если бы он промахнулся? Если бы ракета ушла выше — по самому острову? Ты что, не знаешь, сколько отказов дает техника? Стоит начаться военным действиям — и наши Детские острова окажутся в самом пекле. Они тоже будут сожжены, тамахи. Случайно. Промахами. Детские острова вечерних, может быть, и уцелеют — они расположены достаточно далеко от нейтральных вод. Но наше будущее будет сожжено…

— Что ты предлагаешь? — повторил Сехеи.

— Эвакуировать Детские острова. За Барьерный риф.

— Там нет незаселенных территорий, ты же знаешь. Там еще работают миссионеры.

— Так пусть ребята сами добудут себе территорию. Их что, не учили владеть оружием?

— Ты сошел с ума! — сердито бросил Сехеи. — Воевать — детям? С дикарями? Ты что, забыл: с дикарями — только лаской. Дикари — это наш резерв.

— Табу… — язвительно выговорил Хеанги. — Опять табу… Однако сам ты не побоялся нарушить табу девять лет назад, когда высаживал десант на Сожженных. Ты не побоялся взорвать Черного Минги вместе с его флагманом… Что с тобой, стратег? Человек! Сехеи тамахи!.. Ведь ты же был для нас легендой! Даже когда тебя отстранили от командования. Даже когда ты руководил миссией. Что с тобой? Ты постарел? Тебя уже может остановить какое-то табу?

— Я чувствую, ты не договорил, — прервал его стратег.

— Я даже не знаю, как ты сейчас со мной поступишь, но кто-то должен сказать об этом первый… Да, наше настоящее обречено, мы сожжем себя, ты прав. Выиграть может только наше будущее. Поэтому, как только Детские острова будут эвакуированы, войну следует начать немедленно. И первый удар нанести не по базам вечерних — они и так обречены, а по их Детским островам… Да-да, тамахи, я в своем уме и понимаю, что я говорю. Уничтожить их будущее, сохранив наше. Это пока единственный шанс…

Сехеи сидел оцепенев.

— Я… я отстраняю тебя от командования, — сказал он.

Хеанги молчал, опустив голову.

— Я знал, что этим кончится, — проговорил он наконец.

— Я отстраняю тебя от командования! — к Сехеи вернулся голос. — Возглавишь группу кораблей «Тень» и завтра проведешь разведку у Ледяного Клыка.

Хеанги удивленно вскинул глаза.

— Вот как?.. Ты даже не отправляешь меня «на тростник»?

— Какой смысл отправлять тебя «на тростник», — буркнул Сехеи, — если не сегодня-завтра война… Но командовать флотом ты не будешь!

— Тогда позволь мне усугубить свою вину, — сказал Хеанги. — Когда-то ты не ладил со Старым. Теперь, я вижу, ты живешь с ним душа в душу! О да. Старые мудры! Они напридумывали множество всевозможных табу, связав нам руки…

— Может быть, это как раз то, что нужно, — хмуро заметил Сехеи. — Связать нам руки…

— Я вот думаю, — не услышав его, продолжал Хеанги, — а чем мы, собственно, отличаемся от хеури? От дикарей?.. Да ничем, кроме техники. У них табу, и у нас табу. У них Духи Атолла, у нас Пророчество о Враге. У них колдуны, у нас Старые…

— Человек! — Сехеи повысил голос.

— Причем странные колдуны, — возбужденно блестя глазами, говорил Хеанги. — Скажи, тамахи, ты никогда не задумывался: как удивительно все складывается! Стоит нам достичь перевеса, как тут же срабатывает какое-нибудь табу или вмешивается сам Старый, или вечерние по волшебству оказываются информированными о наших планах! Личная разведка Старых? Покажи мне хоть одного человека из этой разведки!.. Почему он отстранил тебя от командования, когда ты высадил десант на Тара-Амингу? Не потому ли, что боялся? Боялся перевеса в нашу пользу!.. Так кто же они такие, эти Старые? Кто, тамахи?..

— Человек! — Сехеи встал и выглянул из хижины. — Благодари Источник, — сказал он, снова поворачиваясь к Хеанги, — что мы говорили с тобой наедине. Если бы хоть одна живая душа услышала наш разговор, мне бы пришлось бросить тебя в Акулий залив. Без ножа. Связанным… Завтра выведешь группу «Тень» в разведку. Иди.

Хеанги, осклабясь, поднялся.

— Источник… — повторил он. — Источник Всего Сущего… Мои предки не верили в Источник. Они верили в Праматерь Акулу. Которой ты меня собрался бросить… — Он пошел было к выходу, потом вдруг остановился и резко повернул к Сехеи искаженное лицо. — Я другого боюсь, тамахи. Не Акульего залива, не «тростника»… Другого. Понимаешь, мне все время кажется, что там, в нейтральных водах, — огромное зеркало!.. Что мы и вечерние отражаемся друг в друге, понимаешь?.. И вот сейчас там, по ту сторону, кто-то подошел к Ионги тамахи точно так же, как я к тебе… Но там его не прогнали, не отстранили — там его выслушали и согласились с ним…

Голос его прервался, и бывший недавно Правой рукой стратега быстро вышел из хижины. Казалось, он прихрамывает — настолько неправильной была его татуировка…

И все равно бы у Хеанги ничего не получилось! За ночь Детские острова не эвакуируешь. Но даже если бы такое удалось, далеко бы они не уплыли. Наутро разведка вечерних донесла бы, что Аату-2 — пуст, а корабль, вышедший из зоны Детского острова, уже можно атаковать… Нет, даже от стратега сейчас не зависит почти ничего. Делай глупости, отдавай самые нелепые приказы — и все равно архипелаг будет сожжен. Рано или поздно. Если на место Сехеи придет Хеанги — чуть раньше, если Таини — чуть позже…

Сехеи поднялся и вышел из хижины в сырой, мечущийся из стороны в сторону ветер. Шторм выдохся. Внизу из ночной черноты рвались, трепетали в долине язычки спиртового пламени над керамическими перегонными кубами. Держась за канат, Сехеи спустился по крутой тропинке и, обогнув оставленную для маскировки невырубленной пальмовую рощицу, остановился. Впереди хлопало и бормотало. Сточная канава была в трех шагах. Там, дыша перегаром, медленно, как остывающая лава, ползла самотеком барда. Вниз, в бухту.

Задержав дыхание, стратег двинулся к мостику с двойными канатными перилами. Под ногами зашуршала хрупкая засохшая корка. В прыгающем полусвете забранного сеткой спиртового фонаря ему померещилось вдруг, что из отвратительной ползущей массы выпячиваются горбом человеческий загривок и низко опущенная голова. Но всмотреться уже не было времени — дыхание кончалось.

Перебравшись на ту сторону, Сехеи первым делом заглянул в ангар, где при свете стеклянных трубок разбирали «рутианги». Там ему доложили, что машина захвачена поразительная: редкой маневренности, скоростная, возможный радиус действия — практически весь архипелаг. Да что там говорить — шесть принципиально новых узлов, а наших дикарей из конструкторского «на тростник» пора гнать всей командой…

— Где Хромой? — спросил стратег.

Ему доложили, что Хромой беседует с вестником в укрытии. Пройдя коротким, продолбленным в скале коридором, Сехеи приоткрыл входную циновку и заглянул внутрь. Да, беседовали…

— Все равно глупо ты тогда сделал, глупо! — с жаром говорил вестник Арраи. — Ты же видел, что я захожу тебе в хвост! Надо было…

Слова у вестника кончились. Но заговорили руки. Правая изображала ракетоплан Хромого, левая — его собственный. А вокруг снова ревело разорванное ракетами небо над Тара-Амингу.

Хромой слушал вестника с восторгом. Его изуродованное ожогами лицо сияло.

— Так мне же только этого было и надо! — закричал он, отводя в сторону руки вестника. — Меня же и подняли с целью утащить вас подальше от транспорта! Изобразить прорыв к авианосцу, понял? И вы клюнули! А пока вы со мной возились, транспорт успел уползти в бухту, под прикрытием! Так что это еще вопрос — кто кого!.. Но таранил ты меня классно…

«Вот и сбылось Пророчество, — с усмешкой подумал Сехеи. — Прозвучало Настоящее Имя Врага, и нет отныне ни утренних, ни вечерних…»

Он вошел, и разговор оборвался. Оба пилота встали перед стратегом. Лицо у вестника снова было надменное, замкнутое.

— А что ты сам об этом думаешь? — спросил Сехеи. — Почему послали именно тебя? И на такой машине?

— Я — вестник, — сдержанно ответил Арраи.

Этим было сказано все. Жги его, прокалывай медленно бамбуком — ответ будет один: я — вестник. И не было еще случая, чтобы хоть кто-нибудь из них заговорил и открыл бы, с какой истинной целью он послан. Да им и не сообщали никогда истинной цели. И не потому, что в мужестве их сомневались, а так — на всякий случай.

— Я знаю, — мягко сказал Сехеи. — И не буду тебя больше об этом спрашивать…

Он повернулся и увидел, что у входа, придерживая циновку, стоит Таини и смотрит на парламентера.

— Я искала тебя, — сказала она, заставив себя наконец повернуться к стратегу.

Они вышли и остановились у стены ангара.

— Я запросила «тростник». Того человека найти нигде не удалось. Видимо, они уже убили его…

— На решетках смотрели?

— Рано… — помолчав, отозвалась она. — К решеткам его вынесет завтра к полудню…

Сехеи оглянулся на вход в укрытие.

— Так ты не хочешь поговорить с ним?

— Не знаю, — сказала она. — Нет.

— Почему?

— Не знаю… — Танки с тоской смотрела на проступающие сквозь циновку тени бамбуковых ребер ангара. — Я сейчас увидела его… Это он, но… Это уже совсем другой человек, тама'и. Он давно все забыл. Мы теперь просто не поймем друг друга…

Каравелла «Святая Дева»

Пятидесятый день плавания

Молясь и предаваясь благочестивым размышлениям, я прогуливался в одиночестве по песчаному, усеянному невиданными раковинами берегу, когда зрение мое было смущено следующей картиной: два солдата заметили подкравшегося к лагерю туземца, и один из них со смехом выстрелил из мушкета. Несчастный упал, и солдат с ножом в руке приблизился к нему, намереваясь зарезать раненого, как бессмысленное животное.

Я поспешил к ним и приличными случаю словами указал солдату, что он берет на душу тяжкий грех, убивая человека ради забавы. На это солдат возразил мне, что поскольку туземец не приобщен к истинной вере и не знает Бога, то, следовательно, в убийстве его не больше греха, чем в убийстве зверя.

«Домашний скот дьявола» — так выразился этот простолюдин, и я не мог не подивиться меткости его слов. Действительно, лицо несчастного было обезображено изображениями ската и акулы, которые, как известно, суть не что иное, как два воплощения врага рода человеческого.

Но мне ли, искушенному в риторике и богословии, было отступать в этом споре! Не лучше ли будет, вопросил я, дать Божьему созданию умереть не как зверю, но как человеку, узревшему свет истинной веры? И солдат, подумав, спрятал свой нож.

Сердце мое ликует при воспоминании о том, какая толпа собралась на берегу, дабы присутствовать при совершении обряда, какой радостью и благочестием светились обветренные грубые лица этих людей, как ободряли они — низкими словами, но искренне — туземца, готового воспринять свет Божий.

Адмирал был недоволен, что отплытие откладывается, но даже ему пришлось уступить единому порыву осененной благодатью толпы. Обряд был совершен, и туземца с торжеством возвели на костер, ибо теперь, перестав быть бессмысленным животным, он подлежал церковному суду за явную связь с дьяволом.

Прими его душу, Господи! Он умер как человек, пламя костра очистило его, выжгло все вольные и невольные прегрешения.

А ночью мне явился некто в белых ризах и рек: иди на юг. Там живут, не зная веры, не ведая греха, и золото лежит, брошенное за порогами хижин…

Руонгу, резиденция Старого

Шестьдесят первый год высадки. День двести шестой

Поскрипывали канаты. Шурша серым, высохшим до хрупкости маскировочным тряпьем, плетеная кабина подвесной дороги карабкалась все выше и выше вдоль зеленого склона Руонгу. Зелень, впрочем, была с белесым налетом, а подрагивающую кабину то и дело обдавало тухлыми запахами химического завода.

Полуобернувшись, Сехеи хмуро следил через плечо, как отступает подернутая мутной пленкой бухта, с каждым метром пути становясь все красивее. То здесь, то там беспорядочно мелькали ослепительные вспышки передающих зеркал.

Руонгу лихорадило. В порту происходило и вовсе что-то непонятное. Пока запрашивали по гелиографу подтверждение вызова, у Сехеи было время понаблюдать, как спешно ведется разгрузка только что загруженного к эвакуации каравана.

Обычная предвоенная неразбериха.

Между тем листва, проползающая под ногами, стала, как и положено листве, зеленой, тошнотворные запахи остались внизу, еще метров двадцать — и терраса… Вскоре кабина остановилась, покачнувшись, и Сехеи неловко выбрался наружу.

Его ждали. Хмурый паренек с легким ракетометом под мышкой отступил перед ним на шаг. В глаза не смотрит, но короткий ствол направлен прибывшему в живот. Судя по татуировке, новый пилот и телохранитель Старого… Странно, подумал Сехеи. Что могло случиться с Анги? Старый, помнится, был очень привязан к своему прежнему пилоту.

Паренек пропустил стратега вперед, и они двинулись мимо распяленной на бамбуковых шестах желто-зеленой мелкоячеистой сети, под которой уставила в небо туго набитые ракетами соты зенитная установка.

Далеко внизу за оперенными пальмами обрывом сияла жемчужная бухта Руонгу. На краю обрыва два связиста в поте лица работали с Большим Зеркалом. С тем самым зеркалом, что передало вчера неслыханный приказ — поверить парламентеру.

В целом здесь ничего не изменилось. Хижина Старого по-прежнему располагалась неподалеку от горного озерца. Она мало чем отличалась от хижины самого Сехеи — легкий разборный каркас и циновки, испятнанные с внешней стороны клочьями маскировочной зелени. У берега под естественным навесом из листвы покачивался на поплавках всегда готовый к старту двухместный ракетоплан. Поодаль в скальной стене зияла дыра — вход в пещеру-укрытие.

Они остановились перед распахнутой настежь стеной хижины.

— Ты можешь отдыхать, малыш, — раздался слабый надтреснутый голос. — Оставь нас…

Перед распахнутой настежь стеной на странной конструкции из бамбука, именуемой стулом, сидел ровесник мира. Сидел бог. В нем было пугающим все: и древнее — цвета песка — лицо, нетатуированное, как у оборотня, и то, что от горла до пят он всегда был закутан в белую тапу. Но главное, конечно, глаза. Нечеловеческие, водянисто-голубые, страшной глубины глаза.

— А ты располагайся, тамахи. Разговор будет долгий…

Те же слова, та же интонация, что и девять лет назад, когда Старый отстранил его от командования и загнал на год к южным хеури.

Сехеи опустился на циновку, и оба посмотрели вслед уходящему пилоту. Он даже со спины был хмур, этот подросток, даже ракетомет его на длинном ремне болтался так, словно готов был в любой момент огрызнуться короткой очередью. Сам по себе.

— Видел? — ни с того ни с сего ворчливо пожаловался Старый. — Оскорбили его!.. Вместо того, чтобы сжечь в первой стычке, взяли и приставили к старой развалине. Ни полетать, ни пострелять…

С личными пилотами Старому не везло. Каждый вновь назначенный молокосос на удивление быстро избавлялся от почтительного трепета, начинал капризничать, дерзить… Хотя, с другой стороны, все правильно: нельзя воину быть на побегушках. Пусть даже на побегушках у бога…

— А где Анги? — спросил Сехеи.

Уголки рта у Старого сразу опустились, морщинистое лицо застыло в скорбной маске.

— Не знаю, — брюзгливо отозвался он. — В нейтральных водах, надо полагать… Отпросился воевать, дурачок. Ему, видишь ли, уже двадцать лет, а он еще не убит! Сам понимаешь: неловко, люди коситься начинают…

Умолк с ядовитой полуулыбкой на сухих старческих губах. Сехеи ждал, но Старый, казалось, забыл о нем — остекленело смотрел куда-то поверх плеча стратега.

— Старый, — негромко позвал Сехеи. — Ты вызвал меня…

— Да, — сказал Старый. — Вызвал…

Глаза его ожили. Кроме личных пилотов, Сехеи, пожалуй, был единственным, кто мог долго и спокойно глядеть в глаза Старому. О Старых можно сплетничать, можно рассказывать шепотом страшные легенды об их происхождении, можно даже усомниться в их мудрости. Но все это — за спиной, тайком.

— Сехеи, — сказал Старый. — Так уж вышло, что мы гребем с тобой в одной лодке второй десяток лет. Ты был еще нетатуированным малышом на Детском острове, а я уже знал о тебе. А ты обо мне узнал и того раньше… Всю жизнь ты получал от меня советы, прислушивался к ним… Или не прислушивался. Чаще всего не прислушивался… Скажи, тебе никогда не приходило в голову: а кто они, собственно, такие, эти Старые? По какому, собственно, праву они решают твою судьбу?

Неужели он вызвал его сюда, на Руонгу, только для того, чтобы задать этот вопрос? Сехеи почувствовал раздражение. Иногда ему казалось, что Старый бессмертен: нужно было иметь огромный запас времени, чтобы растрачивать его с такой легкостью на пустые, ни к чему не ведущие разговоры.

— Я оставил флот, Старый, — напомнил он. — Я передал командование Таини тамуори, а она ненадежна…

Он не договорил, потому что Старый вдруг принялся хватать ртом воздух.

— Та… Таини? — жутко уставясь, выговорил он. — Какая Таини? Та, что сменила вымпелы? Ты что, не мог никого найти, кроме этой акулы?

— Нет, — сказал Сехеи. — Не мог. Что происходит, Старый? Вечерние что-то затевают. Вчера они подсунули нам…

Эти слова почему-то привели Старого в бешенство. Морщинистое лицо его затряслось.

— Когда же ты наконец поймешь! — злобно закричал он. — Нет больше ни утренних, ни вечерних! Нет! Каравеллы в водах архипелага! Четыре каравеллы!

Сехеи смотрел на него с тревогой, начиная уже опасаться, а не сошел ли Старый с ума?

— Каравеллы? — недоверчиво переспросил он. — Корабли, о которых говорится в Пророчестве?

— Да! — выкрикнул Старый. — Говорится! В Пророчестве! Или ты хочешь сказать, что тебе не посылали вчера парламентера с Настоящим Именем Врага!

— Посылали, и на «рутианги», — растерянно ответил Сехеи.

Старый дышал тяжело, с хрипом.

— Изолгались, запутались!.. — с отвращением выговорил он. — Ничему уже не верят, даже этому…

Последовала выматывающая душу пауза: Старый переводил дыхание.

— Я ведь не зря несколько дней назад послал тебе запрос, не твоих ли это рук дело… — заговорил он, отдышавшись. — Во время урагана один из авианосцев вечерних был отброшен к северу и там наткнулся на каравеллу. Капитан совершил глупость: вместо того, чтобы следовать за Врагом по пятам, известил Ледяной Клык, а сам пошел на предписанную базу. Подняли четвертый флот…

— Четвертый флот вечерних? — быстро спросил Сехеи.

— Ну естественно… — проворчал Старый. — Обшарили акваторию, но каравеллы уже и след простыл. Их обнаружили только вчера — с воздуха. Всю эскадру, четыре каравеллы… Ты даже представить не можешь, как нам помешал этот шторм. Мы ничего не успели предпринять. Каравеллы подошли к Аату-6 вечерних и первым делом дали залп по острову. Для устрашения. Сегодня, судя по всему, они высадят там десант…

Сехеи давно уже намеревался перебить Старого, но последняя фраза оглушила его.

— Десант — на Детский остров? — Прищур стратега был страшен.

— Да, — сказал Старый. — Десант на Детский остров… — Глаза его вдруг обессмыслились, речь перешла в невнятное бормотание: — Все, тамахи, все… Кончено… Завтра — Большой Круг… Табу с Атолла-27 уже снято… Так что давайте уж как-нибудь сами… Без нас…

— Старый! — Это был почти окрик. — Я срочно лечу на базу! Я должен быть вместе с флотом! Почему ты не вызвал меня сразу на Атолл-27? Почему ты вызвал меня сюда?

— Сиди! — Старый подскочил как ужаленный. — Ишь наловчились!.. Словом уже не с кем перемолвиться! Стоит только рот раскрыть — кто куда, врассыпную!.. Тот — воевать, этому — флот… Не утонет твой флот!

Замолчал, гневно взглядывая на стратега. Потом ни с того ни с сего осведомился, который нынче год.

— Шестьдесят первый, — буркнул Сехеи. — Со дня Высадки.

— Шестьдесят первый год со дня Высадки… — медленно повторил Старый. — То есть этого дня я ждал шестьдесят один год…

Стало особенно заметно, как сильно дрожат его руки. Сехеи показалось даже, что Старый просто не знает, куда их деть. Вот правая, соскользнув с колена, опустилась зачем-то на крышку небольшого металлического ящика, покрытого облупившейся по углам серо-зеленой краской. Предмет, знакомый Сехеи с детства. Один из общеизвестных атрибутов Старого — как нелепая подставка из бамбука, именуемая стулом, или как белая тапа, только и способная, что сковывать движения да прикрывать наготу. Неясно, правда, с какой целью.

— Нет, — сказал вдруг Старый. — Не так…

Он запустил руку под стул и извлек оттуда два предмета: стеклянный сосуд с делениями и полированную круглую чашку из кокосового ореха. Вызывающе и насмешливо взглянув на стратега из-под пегой брови, он медленно, будто демонстрируя, как это надлежит делать по всем правилам, вынул стеклянную пробку, налил в чашку прозрачной жидкости и, снова закупорив склянку, поставил ее на циновку.

— Будешь?

Слегка отшатнувшись, Сехеи смотрел на протянутую ему чашку. За свою долгую, почти уже тридцатилетнюю жизнь, он устал пресекать дурацкие слухи о том, что Старые пьют горючее. И в самом деле — он видел это впервые.

— Ну и правильно, — сказал Старый и выпил.

Сехеи смотрел.

Некоторое время Старый сидел, уткнув большой пористый нос в белую тапу на плече. Потом вздохнул стонуще и выпрямился.

— Мы пришли из другого мира, тамахи, — торжественно сообщил он.

— Да, — сказал Сехеи, все еще не в силах отвести взгляд от кокосовой чашки. — Я знаю.

Старый запнулся и непонимающе уставился на стратега.

— Откуда?

— Ты сам мне об этом говорил. И не однажды.

— И ты ни разу не усомнился в моих словах?

«Источник! — с неожиданной злостью подумал Сехеи. — А когда мне было сомневаться? Когда я готовил десант на Тара-Амингу? Или когда хеури собирались спалить меня заживо вместе с миссией?»

— Можешь не отвечать, — сказал Старый. — Я понял… И все же тебе придется выслушать меня до конца. Собственно, за этим я тебя и вызвал…

Над краем обрыва летели вразброс полупрозрачные расплывающиеся клочья черного дыма. «Оружейный», — машинально отметил Сехеи и вдруг вспомнил, что оружейный завод на Руонгу остановлен четыре дня назад для демонтажа и последующей эвакуации. Источник! Они снова запустили оружейный! Да-да, и тот караван, разгрузку которого он только что видел в порту… Неужели все-таки правда? Каравеллы, Великий Враг…

— Совершенно иной мир, — говорил тем временем Старый. — Представь себе город — большой, как Руонгу… Многоэтажные каменные дома с окнами из стекла… Широкие ровные дороги, которые здесь даже не с чем сравнить… А вместо океана — земля. Во все стороны. До горизонта и дальше…

Однажды Сехеи пытался уже представить то, что Старый называет городом, и ему показалось тогда бессмысленной тратой сил возводить огромные, как форт, сооружения только для того, чтобы в них жили люди…

— Представь себе… — говорил Старый. — А, Источник? Ты просто не сможешь!.. Ну хотя бы попробуй… Попробуй представить компанию молодых людей, у которых очень много свободного времени… Которые могут — просто так! — собраться, поболтать, поспорить… О чем угодно. Хотя бы об истории. И вот один из них… из нас… гуляя за городом, случайно обнаружил некое уникальное явление природы — нечто вроде лазейки, соединяющей наши миры… Но, наверное, начать нужно не с этого…

Сехеи осторожно скосил глаза на связистов. Большое Зеркало бросало очередную серию бликов в сторону Ана-Тиангу. «Всем флотам!» — удалось разобрать ему по колебанию рабочей плоскости. Там, на краю обрыва, в сжатой и ясной форме передавалось то, что с огромным количеством никому не нужных подробностей предстояло сейчас выслушать ему…

— …начать, наверное, нужно вот с чего, — говорил Старый. — Примерно за две тысячи лет до моего рождения в том мире, откуда мы пришли, возникла вера в бога, который позволил людям убить себя, дабы примером своим научить их кротости и милосердию… Но вот что странно, тамахи: ни одна — даже самая кровожадная — религия не пролила столько крови, сколько эта — милосердная и кроткая! Именем убитого бога людей сжигали на кострах, именем его уничтожались целые цивилизации! Народы утрачивали свою историю и вырождались! Они подбирали объедки со стола европейцев… (Да-да, тамахи! Настоящее Имя Врага!)… они ходили в европейских обносках, они украшали себя блестящим мусором, выброшенным европейцами за ненадобностью!.. Можешь ты представить себя в ожерелье из стреляных гильз и с жестянкой от консервов на голове?..

«Неужели он решил пересказать мне все Пророчество? — ужаснувшись, подумал Сехеи. — Как вовремя я отстранил Хеанги от командования! Таини — та, по крайней мере!..»

— …в каждой компании обязательно есть свой лидер, — говорил и говорил Старый. — Наш лидер собирался стать профессиональным историком. Он изучал завоевания европейцев. Изучал, ненавидя. Такой вот странный случай… Его сводило с ума, что никто и нигде не смог оказать им достойного сопротивления… И он убедил нас. Он доказал нам, что будет преступлением не воспользоваться лазейкой и упустить этот шанс — может быть, единственный шанс за всю историю человечества… Ах да, я же забыл о главном!.. Видишь ли, когда мы впервые проникли сюда и увидели атоллы, пальмовые рощи, не знающих металла островитян, — мы решили, что попали каким-то образом в наше собственное прошлое, на архипелаги Океании до прихода туда европейцев… Так вот, он убедил нас. Он умел убеждать. Он зачитывал нам старинные документы о том, что творили конкистадоры на завоеванных землях, — и хотелось драться. Насмерть. До последнего… Мы были молоды, Сехеи. Да-да, представь, Старые тоже когда-то были молоды… Что же касается меня… Меня даже и убеждать не стоило. Видишь ли, тамахи, мой прадед был миссионером… Европейским миссионером. Человеком, учившим покоренных островитян смирению, учившим их вере в убитого бога, отбирающим у них последние крохи их прошлого… Я шел сюда с мыслью об искуплении. Шел на бой с собственным прадедом…

С Пророчеством о Великом Враге Старый, надо полагать, покончил. Теперь он принялся излагать Историю Высадки. Своими словами… Еле слышный шелестящий звук отвлек внимание стратега. Рядом с зенитной установкой, с отвращением уставясь куда-то вдаль, сидел на траве личный пилот и телохранитель Старого. Вконец осатанев от безделья, он бросал бумеранг. Бросив, пребывал некоторое время в хмурой задумчивости, потом нехотя поднимал руку и, не глядя, брал вернувшийся бумеранг из воздуха…

— Может быть, ты все-таки отвлечешься от этого головореза? — в крайнем раздражении осведомился Старый. — Тем более, что я собираюсь сообщить тебе нечто действительно новое!..

Помолчал сердито. Успокоившись, заговорил снова:

— Мы скрыли от властей нашу лазейку и начали готовиться к Высадке. Геология, металлургия, медицина… Инструменты, приборы, вакцины против европейских болезней… Даже сахарный тростник. Мы, видишь ли, заранее знали, что до нефти нам здесь не добраться, и сразу делали ставку на спирт… И все это пошло прахом, Сехеи. Мы оказались не нужны островитянам.

Стратег взглянул на Старого с удивлением.

— Да, не нужны, — уже с надрывом продолжал тот. — Они радушно приняли нас, они с интересом смотрели, как мы летаем на дельтапланах, поджигаем спирт и пользуемся металлическими орудиями… но перенимать ничего не хотели — зачем? Им неплохо жилось и без этого… А наши предупреждения о том, какую опасность представляют для них европейцы, они, опоэтизировав, превратили в Пророчество о Великом Враге. Одним пророчеством больше, одним меньше… И тогда мы пошли на страшный шаг, Сехеи. Мы разделились на две группы и предложили военную помощь двум враждующим племенам… И получили достойный ответ. Наши дубины, сказали нам, — из тяжелого дерева, наконечники копий — из острого камня, наши руки сильны, а сердца отважны… Теперь даже самые древние узлы архива не откроют тебе, кто первый обратился за помощью к Старым… Никто не обращался, Сехеи. Никто. Просто мы нанесли удар сразу по обоим племенам. Дельтапланы и плохонькие зажигательные бомбы. Но этого было достаточно. Видя, что противник настолько подл, что прибег к колдовству светлокожих пришельцев, ему решили ответить тем же… Вот с чего начинался мир, тамахи, в котором ты живешь…

Старый заставил себя поднять голову и поглядеть Сехеи в глаза. Трудно сказать, какой реакции он ожидал, но стратег теперь смотрел на него с уважением и любопытством.

— Провокация, — медленно и, как показалось Старому, со вкусом проговорил он.

— Да, — сказал Старый. — Провокация. Твое ремесло… В те времена в вашем языке даже слова такого не было…

Сехеи все еще оценивал уровень этого давнего деяния Старых и, кажется, оценил высоко.

— Не знал, — с сожалением обронил он. — Но вот все остальное… Прости, Старый, ты мне это уже рассказывал…

— Когда?

— Последний раз год назад. И ты уже спрашивал, могу ли я представить себя с жестянкой на голове и в ожерелье из стреляных гильз. Нет, не могу. Металл слишком дорог. Кроме того, это была бы очень хорошая мишень для снайпера.

— Ах вот как! — сказал Старый. — Значит, ты все давно знаешь, и удивить мне тебя нечем?

Сехеи промолчал. Он уже отчаялся добраться до сути. Вместо того, чтобы говорить о Великом Враге, они говорили непонятно о чем.

— Хорошо… — зловеще пробормотал Старый. — Хорошо же… А ты ни разу не задумывался, каким образом наши военно-промышленные секреты становятся известны вечерним?

— Задумывался, — сразу насторожившись, ответил Сехеи. — И не я один.

— И к какому же выводу вы пришли?

— Да, пожалуй, что ни к какому, — пристально глядя на Старого, сказал Сехеи. — Видимо, у них, как и у нас, есть личная разведка Старых…

Древние сухие губы покривились в невеселой усмешке.

— Моя личная разведка, — язвительно выговорил Старый. — Вездесущая и неуловимая. Неуловимая по очень простой причине. По причине своего отсутствия. Не было никакой личной разведки, Сехеи. Не было и нет…

Подрагивающая морщинистая рука снова легла на крышку металлического с обшарпанной краской ящика.

— Радиопередатчик, — отрывисто произнес Старый. — Нет, до этого вы еще не дошли… Хотя скоро дойдете, раз уж добрались до электричества… Запомни, что я тебе сейчас скажу, Сехеи. Запомни и постарайся понять… С помощью этого вот прибора Старые постоянно обменивались информацией своих штабов и лабораторий…

Еще на Детском острове в группе подготовки командного состава Сехеи поражал воспитателей своей способностью схватывать все на лету. Сейчас, похоже, эта способность ему изменила. Наморщив высокий татуированный лоб, стратег непонимающе глядел на Старого. И вдруг словно что-то взорвалось со звоном в его ушах. Со страшной ясностью он снова увидел перед собой горящие склоны Тара-Амингу, когда неизвестно откуда возникший второй флот вечерних ударил навесным и в считанные секунды довел плотность огня до такой степени, что первая волна десанта была испепелена буквально на глазах, когда огромное пламя с грохотом приподняло палубу подветренного корпуса «Мурены» — от кормы к носу, когда в ревущем небе потемнело от машин противника, и принесли обожженного Хромого — принесли, хотя никто уже не верил, что Хромой выживет и на этот раз…

«Убьет, — с каким-то жалким внутренним смешком подумал Старый. — Пусть…»

— Зачем? — услышал он тихий сдавленный голос Сехеи.

— Чтобы сохранить равновесие, мальчик. — Старый хотел произнести это проникновенно — не получилось. — Ты вспомнил Тара-Амингу?.. Да, Сехеи, да! Я передал твои донесения Старым вечерних, и они навели на тебя второй флот… Но даже это не помогло! Ты был гениален при Тара-Амингу, мальчик. Ты бы просто разгромил их… А этого мы допустить не могли. Победа одной из сторон свела бы на нет все наши труды…

Стратег все еще сидел неподвижно, и лицо у него было — как в начале разговора, когда он услышал о бомбардировке европейцами Детского острова.

— Кроме того, — торопливо, словно убеждая самого себя, добавил Старый, — победа одной из сторон означала бы еще и конец архипелага… Вы бы уничтожили друг друга еще до прихода европейцев… Ты должен это понять, Сехеи! Ведь я следил за тобой, я видел: последние два года ты оттягивал войну как мог. Значит, понимал…

— Продолжай, — угрюмо сказал Сехеи.

— Будь логичен, мальчик! — с тоской проговорил Старый. — Ведь если ты простил нам сам факт Высадки, ты обязан простить нам и все остальное… Все наши последующие поступки были вынужденными. Не Старые командовали войной, Сехеи, — война командовала Старыми!.. Да, мы спровоцировали, мы искусственно вызвали к жизни страшный процесс. В нашем мире он назывался гонкой вооружений… Но остановить его мы уже не смогли… Вы оказались слишком способными учениками. Поначалу мы еще пытались направлять вас, подсказывали вам открытия, но потом… Потом мы просто перестали понимать, над чем работают в лабораториях… Что ни шаг — то неожиданность… Бумага, например. Пока мы ломали голову, как сделать ее непромокаемой, из узелкового письма Ана-Тарау развилась знаковая система такой сложности, что переучиваться пришлось уже не вам, а нам… Но первым сюрпризом, конечно, был напалм. Да, мы собирались познакомить вас и с напалмом, но… позже… А вы открыли его сами. И вот, чтобы сохранить равновесие… чтобы не утратить контроля над событиями… мы вынуждены были начать обмен информацией… Сначала технической. Только технической. Информацией, которую сами не всегда могли понять…

Старый остановился, тяжело дыша, — речь была слишком длинна для его изношенных легких. От него разило спиртом, как от развороченной взрывом турбины.

— И это еще не самое страшное, Сехеи, — сказал он. — Это еще не самое страшное…

С хищным вниманием, чуть подавшись вперед, к Старому, стратег ждал продолжения.

— Так вот… — с трудом одолевая каждое слово, заговорил Старый. — Самое страшное… Это выяснилось не сразу… Во-первых, ваш язык. Это был не полинезийский, как мы решили поначалу. Так, слегка похож по звучанию… Потом путаница с картами… Очертания островов упорно не желали соответствовать нашим картам… И таких несоответствий с каждым годом становилось все больше и больше, пока мы наконец не поняли… Мир, в который мы пришли, не имел никакого отношения к нашему прошлому! Никакого… Мы ужаснулись, тамахи! Мы хотели вернуться — и не смогли: лазейка между мирами то ли исчезла, то ли переместилась неизвестно куда…

Старый снова заставил себя поднять глаза на Сехеи. Судя по недоуменно сдвинутым бровям, последнее признание Старого не только не показалось стратегу страшным — оно даже не показалось ему существенным.

— Я вижу, ты не понимаешь, — с горечью сказал Старый. — Сехеи! Мальчик! Да ведь получается, что мы зря пустили в ход всю эту машину уничтожения! Сожгли острова, смешали народы, натравили их друг на друга… Совесть человеческая тоже имеет предел прочности. Один из нас покончил с собой. Другой стал опасен, и его пришлось убрать. Остальные… спились, — закончил он мрачно и зашарил рукой в поисках склянки.

— Не надо, Старый, — попросил Сехеи, с содроганием глядя, как едкая жидкость льется в чашку из полированного кокоса.

— Что бы ты понимал! — огрызнулся вдруг Старый. — Давай вон жуй свою жвачку! Это, по-моему, единственный способ, которым вы можете себя одурманивать…

Он выпил и закашлялся.

— Идиоты… — сипло проговорил он, вытирая слезящиеся глаза. — Архипелаг тонет в спирте, и при этом — ни одного алкоголика… Хотя, с другой стороны, — все правильно… Это все равно, если бы в моем мире начали пить бензин…

Он перевел дыхание и продолжал:

— Короче, мы нашли в себе силы довести дело до конца… У нас оставалась одна-единственная надежда: если этот мир до такой степени похож на наш, то здесь тоже может обнаружиться цивилизация, подобная европейской… Проще всего, конечно, было бы снарядить кругосветную экспедицию, но — ты не поверишь, тамахи! — каждый раз выяснялось, что война опять сожрала все средства…

Со стороны обрыва тянуло легким запахом гари, раскаленный полдень рушился на Руонгу, а Старый зябко кутался в белую тапу, как будто его бил озноб.

— Странно, тамахи… — еле слышно прозвучал его надтреснутый голос. — Я ведь должен радоваться. Каравеллы… Пусть в чужом мире, но все-таки мы их остановили. И я дожил до этого дня… Не могу радоваться. Оглядываюсь назад — и страшно, тамахи, страшно… Как же так вышло? Как же так получилось, тамахи, что, ненавидя миссионеров, мы и заметить не успели, что стали миссионерами сами! Миссионерами ракетометов…

За время этой речи лицо Старого сделалось настолько древним, что, казалось, перестало быть человеческим. Словно выплывшее из морских глубин исполненное скорби чудовище смотрело на стратега, и похожие на жабры щетинистые морщины его тряслись от горя.

— Простите ли вы нас? — с болью спросило оно.

Сехеи вздрогнул, и чудовище исчезло. Перед ним снова было искаженное страданием лицо Старого.

— Простить вас? За что?

— За то, что лекарство оказалось страшнее болезни. — Старый произнес это невнятно — устал. — Неужели ты сам не видишь, как он теперь уродлив, твой мир? Лаборатории, ракетопланы… И ожерелья из клыков врага на шее! И рецидивы каннибализма, которые вы от меня тщательно скрываете!.. Огромные потери… Еще более огромная рождаемость… Ваши женщины! Теперь это либо воины, либо машины для производства потомства, либо то и другое… Острова… Пальмовые рощи… Теперь это сточные канавы!.. Ты оттягивал войну, ты боялся сжечь архипелаг… А ты подумал: что тут осталось сжигать?.. Да ни один конкистадор не смог бы причинить вам столько зла, сколько его причинили мы…

Слезящиеся водянисто-голубые глаза слепо смотрели мимо стратега.

— Что мы наделали, мальчик, что мы наделали!..

И Сехеи подумал с сожалением, что Старый действительно очень стар.

— У вас не было иного выхода, — мягко напомнил он.

Резко выпрямившись, Старый вскинул голову.

— Был, — отрывисто бросил он. — Не приходить сюда. Не вмешиваться. Оставить все как было.

Несколько секунд они смотрели в глаза друг другу. И вдруг Сехеи улыбнулся. Понимающе, чуть ли не с нежностью. Так обычно улыбаются детям.

— Как зовут твоего нового пилота?

Старый удивился, потом насупился и сидел теперь прежний — вечно недовольный и брюзгливый.

— Анги, — буркнул он. — Точно так же, как и прежнего. Самое распространенное имя — Анги…

Они оглянулись. Личный пилот и телохранитель Старого сидел в прежней позе и с сомнением смотрел на бумеранг.

— Анги! — позвал Сехеи. — Ну-ка, подойди сюда…

Подросток сунул игрушку за ремешок рядом с обоймой и нехотя поднялся с земли. Приблизившись к хижине, исподлобья взглянул на стратега.

— Анги, — сказал Сехеи. — Хотел бы ты, чтобы на островах все было, как раньше — до Высадки Старых?

Подросток опешил.

— А как было до Высадки?

— Ну приблизительно, как сейчас у южных хеури…

Подросток изумленно уставился на стратега, на Старого — и неуверенно засмеялся.

Променять ракетомет — на резную дубину? Ракетоплан — грохот пороховых ускорителей, проваливающуюся вниз землю, стремительную круговерть воздушного боя — на копье с каменным наконечником?

Личный пилот и телохранитель Старого смеялся.

Каравелла «Святая Дева»

Пятьдесят третий день плавания

Нет, неспроста мы не встретили на острове ни отцов их, ни матерей. Дьявол был их отцом и матерью!

Дым пожарища стлался над песчаным отлогим берегом, ломаемые ядрами, трещали пальмовые деревья, но татуированные нагие бесенята исчезли, сгинули бесследно в обширных рощах. Подобно воинству отступали они — я видел, как быстро уходит, скрываясь за деревьями, их небольшой отряд, ведомый беременной дьяволицей, слишком юной, однако, для того, чтобы произвести на свет всех этих чад.

Адмирал приказал крикнуть добровольцев. Видя, что противник безоружен и мал, вызвались многие. Солдаты были веселы и шутили, что идут охотиться. Спаси их души, Господи, — мало кто вернулся из них с этой охоты.

Скорбя о том, что высадился на остров, я приблизился к двум солдатам, охраняющим лодки, и был удивлен тем, что они следят не за берегом, как подобает стражам, но вглядываются оба в морской простор. Заметив тревогу на их лицах, вгляделся и я.

О ужас! У входа в бухту, почти не различимые на фоне неба и волн, маячили три корабля-призрака, подобные встреченному нами пять дней назад.

Памятуя, что лишь молитвою были устрашены они в прошлый раз, я воззвал к Господу. И чудо свершилось вновь. Словно Божий перст провел по водной шири невидимую черту, и вдоль нее, незримой, лавировали они, не в силах преступить предел и подойти к стоящим на якорях каравеллам.

Однако дьявол, согласно пословице, всегда нападает с тыла. И вот в нескольких шагах от меня с песка легко поднялся нагой татуированный отрок — почти юноша. Вскрикнув от неожиданности, один из стражей прицелился в него из мушкета. Отрок оскалил в усмешке белые зубы и побежал, но не прочь от солдата, а в сторону. Потом остановился, продолжая бесовски улыбаться, и бросился наземь за миг до выстрела. И тогда страшно закричал второй солдат, ибо дуло мушкета было теперь направлено в его грудь.

Прогремел выстрел, и в помятой кирасе, с окровавленным лицом, несчастный упал замертво. А татуированный отрок уже снова был на ногах. Взмахом голой руки он поверг на песок оставшегося в живых солдата — воина рослого и умелого, а из-за малого песчаного бугорка, за которым без вражьей помощи и кошке не спрятаться, поднялись еще несколько отроков и отроковиц — помладше.

Упав наземь и твердя в страхе молитву, я видел, как они пробежали мимо меня туда, где рядом с нашими лодками колыхался их белый двойной челнок. Трое из них несли… О Боже! Человек, чье бесчувственное тело несли к челну, был облачен в дорогие бархатные одежды. Лица я узреть не мог, ибо голова несомого была обернута алым плащом, но я узнал изукрашенные серебряной насечкой латы и золотую адмиральскую цепь.

На моих глазах они бросили адмирала в челнок и, распустив белые перепончатые паруса, устремились в море.

Когда с Божьей помощью я нашел в себе силы закричать, страшная весть уже разнеслась по берегу. Трепеща, узнавал я подробности злодейства. Адмирал, сопровождаемый четырьмя офицерами, пожелал осмотреть опустевшее селение, где, по слухам, нашли искусно обделанных в золото деревянных идолов. Когда же спустя малое время в селение, влекомый алчностью, проник один из матросов, он открыл в ближней к морю хижине лишь четверых оглушенных офицеров.

Осыпаемый градом мушкетных пуль, челнок устремил свой бесовский бег меж рифами, где его не могли преследовать наши глубоко сидящие судна. От борта каравеллы «Благодать Господня» отделились две лодки с гребцами и пустились в погоню, надеясь перерезать путь беглецам. Трижды вздымал ядрами воду перед самым носом верткого челнока искусный канонир «Святой Девы». Тщетно! Ничто не могло устрашить этих детей сатаны.

Крики на берегу смолкли. С замиранием следили мы за уходящими в море суденышками. Мысль о незримом пределе, за которым угадывались грозные очертания призрачных кораблей, поразила всех.

Ослепленные яростью, моряки продолжали погоню. Одна из лодок усилиями гребцов вырвалась далеко вперед и вслед за челноком пересекла роковую черту. И свершилось. Огненно-дымный след с грохотом протянулся от одного из дьявольских кораблей к лодке со смельчаками, и адским пламенем вспыхнула она. Оцепенев от ужаса, стояли мы на берегу и, казалось, слышали сквозь шум прибоя вопли горящих заживо людей. Воочию узрели мы, что ждет нас за невидимым пределом.

Грешны мы перед тобой, о Господи, но зачем столь ужасна кара твоя!

Атолл-27

Первый год пришествия. День второй

Честно говоря, хотелось протереть глаза: в обрамленной зеленью бухточке почти борт о борт стояли на якорях каноэ береговой охраны вечерних и легкий авианосец утренних. О принадлежности этих двух боевых машин приходилось теперь догадываться по мелким признакам — вымпелы с кораблей были сняты.

На передней огневой площадке «Тахи тианга» (всего три метра отделяли ее от передней огневой площадки бывшего противника) стояла Ити-Тараи и, покусывая вывернутую нижнюю губу, внимательно слушала, что ей негромко говорит командир каноэ — тоже женщина и тоже из южных хеури. А поскольку стояли они, одинаково опершись на очень похожие заряжающие установки, то со стороны казалось, что Ити-Тараи беседует с собственным отражением. Речь, надо полагать, шла об атакованном каравеллами Аату-6.

Кормовые площадки кораблей отстояли друг от друга на несколько большем расстоянии, и простым воинам, чтобы переброситься парой фраз, приходилось уже разговаривать в полный голос.

По обеим палубам, рассеянно любуясь бухтой и небосводом, прогуливались несколько молодых людей жуткого вида — светлокожих и без татуировки. У каждого из них небрежно болтался за спиной легкий ракетомет. Странно было видеть тех, которые не воюют, вооруженными. Странно и обидно. На кораблях — согласно приказу — все стволы были разряжены, и боезапас сдан в пороховой трюм под крепкий узел.

— На Детский остров похоже, — с некоторым пренебрежением заметила девчушка-снайпер, стараясь не глядеть в сторону оборотней. Шнурка с человеческими клыками на шее у нее на этот раз не было — заставили снять.

Воины, уже слегка оглушенные наркотической жвачкой (обычно она была под запретом), окинули взглядом бухту и, подумав для важности, согласились: да, похоже. Чистая живая вода без пленки. Ни активного ила, ни серой зловонной пены вдоль берега. Даже вон рыба плавает и не дохнет… Атолл-27 был затабуирован шестнадцать лет назад — на случай переговоров в будущем. Шестнадцать лет, как и к Детским островам, к нему не смел приблизиться ни один военный корабль.

За белыми, оглушительно ворчащими бурунами чернел на горизонте крохотный горбик Тара-Амингу.

— Клык передает, — сказал кто-то из утренних.

Все обернулись, прищурясь.

— Эй, зеркальный! — окликнула девчушка-снайпер. — Перевел бы, что ли…

В ослепительном сиянии утра вспышки просматривались слабо. Связист вечерних нахмурился.

— Личный код Старых, — буркнул он. — Мне его знать не положено…

Не переставая лениво двигать татуированными подбородками, воины посмотрели на берег. Атолл-27 не имел естественных возвышений, поэтому зеркальную установку связи смонтировали на возведенной деревянной вышке, а иначе бы пришлось вырубать заслоняющую обзор пальмовую рощу, что потребовало бы гораздо большего времени. На тесной смотровой площадке, парящей над кронами, торопливо вывязывал узлы личный связист Старого. Вывязав «тьму», передал шнур напарнику и, качнув несколько раз зеркалом, послал в сторону Ледяного Клыка серию вспышек, говорящих о том, что сообщение принято. Тем временем второй связист съехал по канату на землю и заторопился к большой круглой хижине, собранной за ночь, как и вышка.

— Засуетились, — прокомментировал со вздохом механик вечерних. — Вот бы кого спросить…

— Сплавай да спроси…

Связист на берегу скрылся в хижине и не показывался минуты три. Потом выскочил снова и бегом припустил к вышке. На бегу подобрал обломок тяжелой раковины, намотал на него шнур и, прицелившись, бросил. Связист на смотровой площадке поймал обломок, сорвал шнур и повернулся к зеркалу.

— Захват скомандовали… — предположил кто-то на борту «Тахи тианга».

— Да, не повезло, — проговорил с сожалением механик. — Могли ведь попасть в группу захвата. Нет, торчи здесь…

— Гнилые рифы! — В данном случае название базы третьего флота вечерних было употреблено их юным связистом в качестве ругательства. — А как же мне тогда не повезло! Я на Аату-6 вырос! Родись на год позже, был бы сейчас там!..

Воины, не прекращая жевать, ухмыльнулись.

— Развоевался! — насмешливо сказали в абордажной команде вечерних. — Там уж вас, наверное, давно всех эвакуировали…

— А вот интересно, — задумчиво промолвила высокая светлокожая девчушка-снайпер. — Утренние в группу захвата входят?

Нижние челюсти разом остановились. Прогуливающиеся по обеим палубам оборотни рассеяно повернулись к говорящим.

— А то мы без вас не справимся! — оскорбился связист вечерних.

— Вы справитесь! Если как тогда на Ледяном Клыке…

— Язык! — не оборачиваясь, бросила Ити-Тараи, и болтовня на корме мгновенно смолкла. Нижние челюсти снова пришли в движение. Лениво переплескивалась прозрачная затабуированная вода, да подросток из огневого расчета с невинным видом мурлыкал вполголоса свой любимый «Стрелковый ракетомет»:

…вставь обойму,

услышь щелчок,

отведи затвор,

нажми курок —

убей европейца…

Не сговариваясь, все опять посмотрели на хижину.

В хижине заседал Большой Круг. Вчерашние противники в самом деле располагались на циновках широким кругом — так, чтобы можно было видеть все лица сразу. Не однажды обменявшись ударами — ракетными, десантными, прочими, — они хорошо изучили друг друга, знали друг друга по именам — и вот наконец встретились. Впервые. Стратеги, руководители лабораторий, оружейники, химики, металлурги… И двое Старых. Всего двое. Третий даже не смог прибыть — настолько был слаб.

Остров контролировался теми, которые не воюют. Проще говоря, миссионерами. От них также присутствовали два человека. Один — классический оборотень — светлокожий, нетатуированный: такими, верно, Старые были в молодости. Второй — огромный, темный, весь с головы до ног покрытый варварской, ничего не обозначающей татуировкой. Личность почти легендарная — Сехеи, во всяком случае, слышал о нем не раз. Внедренный в незапамятные времена к южным хеури, этот человек благодаря уму и невероятной физической силе довольно быстро достиг высокого положения, объединил в своем лице светскую власть с духовной и, подчинив затем еще четыре племени, за какие-нибудь десять лет цивилизовал их до уровня вступления в войну. На стороне утренних, разумеется… Увидев Сехеи среди присутствующих, он улыбнулся ему, как старому знакомому, и стратег испытал легкое потрясение, узнав в огромном черном каннибале того самого колдуна, что требовал когда-то предъявить отрезанную голову или хотя бы левую руку десятилетней Ити-Тараи.

Большой Круг начался с неожиданности. После первых слов Старого о Великом Враге один из утренних выхватил непонятно каким образом пронесенный в хижину нож и, крича об измене, кинулся к выходу. Остальные сделали попытку вскочить, но были остановлены синхронным клацаньем двух десятков затворов.

Теперь в Большом Круге, подобно выломанному зубу, зиял метр пустоты. Уже прозвучали грозные слова об отстранении от командования и отправке «на тростник», уже рослые ребята из личной охраны, забросив ракетометы за спину, снова отшагнули к стене, а Старый вечерних все никак не мог успокоиться. С виду он был покрепче и пободрей, чем Старый утренних, однако голый, как панцирь краба, череп и дряблый кожистый мешок вместо шеи делали его в гораздо большей степени похожим на какое-то древнее чудовище. Высокий голос его был резок и неприятен.

— Праматерь Акула его пожри! — пронзительно говорил он. — Как же ты их информировал, Серж! Или у тебя все стратеги такие нервные?

— Не понимаю… — бормотал Старый утренних. — Вроде исполнительный, слова никогда поперек не скажет… Странно…

— Ладно, оставим это, — бросил Старый вечерних. — Меня сейчас, честно говоря, беспокоят не столько те, что размахивают ножами и поднимают шум, сколько те, что молчат. Они до сих пор не верят в истинность происходящего и упорно ищут какой-то подвох… Я о тебе говорю, Ионги тамахи! Твоего парламентера приняли за провокатора! И не мудрено!.. Имей в виду, Ионги, в другое время я бы просто отправил тебя «на тростник»… на пару с этим слабонервным… Я требую, чтобы каждый понял всю серьезность нашего положения! Пока что утренние и вечерние — это кислород плюс водород. Это гремучий газ! И проскочи между ними сейчас малая искорка… Повторяю: перед нами страшный противник! Только совместные боевые действия, только объединение и перегруппировка сил дадут нам гарантию…

Старый утренних слушал его, опустив голову. Он не видел Алана без малого шестьдесят лет, а теперь ему было страшно смотреть, что они сделали с Аланом, эти без малого шестьдесят лет. Высокий, неприятный голос резал слух.

— …здесь, именно здесь, на этих островах! — говорил Старый вечерних. — Впервые их цивилизация столкнется с препятствием, преодолеть которое не сможет. Помните: остановив Врага, вы защитите не только самих себя, но и, возможно, другие культуры, до которых еще не добрались эти цивилизованные варвары…

Старый утренних, не поднимая головы, обвел взглядом исподлобья татуированные лица. Они показались ему свирепыми и беспощадными. И за каждым из сидящих — флот, десятки кораблей, сотни, а то и тысячи обученных дисциплинированных убийц с оружием, равного которому нет в этом мире… Эти остановят.

Алан умолк наконец. И сейчас же один из присутствующих хлопнул ладонью по циновке. Просил слова. Это был девятнадцатилетний стратег вечерних Ионги.

— Старый обвинил меня в недоверии к происходящему, — начал он. — Оправдываться не собираюсь. Но прежде чем мы примем решение перемешать утренних с вечерними и запутаем все окончательно, я хотел бы узнать: все ли войска выведены из нейтральных вод?

Сидящие переглянулись. Войска были выведены все.

— Тогда объясните мне вот что, — продолжал Ионги. — Кто сейчас воюет на Тара-Амингу? С самого утра там идет бой, хотя все войска, вы говорите, отозваны.

— Не иначе, Прежние… — послышался ленивый голос Сонного Анги, и все, кроме Ионги и Старых, усмехнулись.

— Высадить туда десант и выяснить точно, — проворчал кто-то. — Можно подумать, ты не знаешь, что такое Сожженные острова! Потерявшиеся подразделения, без вести пропавшие подразделения, дезертировавшие подразделения… Давайте к делу!

— Тогда у меня вопрос к Старым, — подал голос руководитель химических лабораторий утренних. — Как я понял, суда у них деревянные. Вопрос конкретный: чем они пропитывают древесину, идущую на обшивку кораблей? А также паруса.

— В лучшем случае, — отозвался Старый вечерних, которого звали Аланом, — я мог бы тебе ответить, чем пропитывали древесину европейцы в моем мире. К сожалению, я не могу тебе сказать даже этого. Я просто не знаю. Скорее всего, ничем.

— Ты хочешь сказать, что их корабли горят? — опешил химик. — Что достаточно одной зажигательной ракеты — и каравелла…

Не закончив фразы, покачал головой и умолк. Сонный Анги хлопнул ладонью по циновке и заговорил, прикрыв глаза:

— Все это детали. Все это мы узнаем, когда будет захвачена первая каравелла… Что же касается трудностей с объединением… — Он приподнял тяжелое веко и покосился на метр пустоты, зияющей в Большом Круге подобно выломанному зубу. — Я полагаю, если бы Враг атаковал Детский остров утренних, они бы отнеслись к словам Старых с большим доверием… А в целом, мне кажется, взрывоопасность ситуации преувеличена… Я говорил со своими людьми. Все ждут надежного мира с утренними, чтобы иметь возможность расправиться с Великим Врагом… Но меня сейчас интересует другое. Я с удивлением слушал то, что нам тут предлагал Старый. Да, можно сжечь их флотилию, можно затем поставить барьер из авианосцев и преградить им путь отныне и навеки. Все это можно… Вот и прикинем для начала, какое пространство может контролировать один авианосец, имея постоянно в воздухе двух разведчиков.

Прикинули.

— Иными словами, — все так же, не открывая глаз, продолжал Сонный Анги, — для охраны северных границ архипелага потребуется не более сотни авианосцев. В то время как утренние и вечерние совместно могут выставить десять флотов.

— Одиннадцать, — поправил кто-то из утренних. — На Ана-Тиангу формируется еще один.

— Даже одиннадцать, — сказал Анги. — Это около тысячи укомплектованных, готовых к затяжной войне машин. Затем: залитые доверху спиртохранилища, склады, загруженные ракетами и напалмом, запущенные на полную мощность верфи, заводы, лаборатории. Наконец, пополнение, которое вот-вот придет к нам с Детских островов. Куда все это деть?

Старый утренних поднялся и, сделав слабый знак рукой продолжать без него, нетвердой походкой двинулся к выходу. Ему было душно, он почти терял сознание. Он знал, к чему ведет Сонный Анги, но он не мог, не хотел это слышать. Выходя, задел плечом столб — как слепой. Перед глазами с безжалостной ясностью в полный рост вставало грядущее: горящие лувры и эскуриалы, ракетометы против мушкетов, смуглые татуированные цивилизаторы против белых дикарей-христиан. Пружина неудержимо раскручивалась в обратном направлении, и помешать этому он был бессилен.

Впереди в сверкающей лагуне щетинились ракетными установками пятнистые боевые корабли. Справа уходила в небо свежесрубленная вышка с гелиографом на верхней площадке. Сзади была хижина. Там заседал Большой Круг.

Покачнувшись, Старый двинулся влево, к пальмовой роще. Он сделал десятка три шагов и остановился. Перед ним на белом песке сидели и беседовали два лучших друга: Арраи и Хромой.

— Ну ты же видел схему! — азартно доказывал Арраи. — У них же все орудия в горизонтальной плоскости. То есть атаковать надо…

Ладонь его взмыла и отвесно пошла к земле. Хромой следил за ней с сомнением.

— Все-таки со стороны солнца надежнее, — заметил он.

«Дети, — в страхе глядя на них, подумал Старый. — Сожгут всю Землю и даже не заметят, как сожгли…»

Увидев наконец Старого, пилоты встали. Старый отшатнулся и, неловко повернувшись, заторопился обратно — к хижине. Подходя, он еще издали услышал раздраженный голос Алана.

— …вы не знаете, что это за противник! Вы не знаете коварства европейцев! Кортес, вступив на землю тотонаков, обещал избавить их от ига Монтесумы. Вот послушайте, как он действовал. Арестовал пятерых сборщиков дани, приставил к ним испанскую стражу, а ночью освободил двоих, обещал освободить и остальных, утверждал, будто только что узнал об их аресте! А когда утром ему донесли, что двое сборщиков сбежали, наказал стражу, заковал оставшихся троих в цепи и отправил на корабль! А на корабле расковал и осыпал милостями…

«Пугает… — с кривой усмешкой подумал Старый утренних, тяжело опускаясь на свое место. — Нет, Алан, поздно. Теперь их уже не проймешь ничем…»

— Чего он всем этим достиг? — поинтересовался кто-то. — Этот человек, о котором ты говоришь.

— Он сохранил хорошие отношения и с тотонаками, и с Монтесумой! — Кожистый зоб, выкаченные глаза — Алан был страшен. — Рассчитывая впоследствии уничтожить и Монтесуму, и тотонаков…. И так действовал не только Кортес, Писарро, Бальбоа — все!..

Он умолк, держась за горло.

— Что ж, вполне профессионально, — довольно-таки равнодушно заметил Сонный Анги. — Однако должен сказать, что Черный Минги в свое время затевал провокации и посложнее. Пока сам не подорвался на вестнике.

При этих словах Анги чуть приподнял тяжелые татуированные веки и послал исполненный уважения взгляд в сторону невозмутимого Сехеи тамахи, не проронившего пока ни слова. После инцидента при Тара-Амингу, где стратеги-противники совместными усилиями сожгли почти полностью Поколение Пальмы, они относились друг к другу с величайшим почтением.

— Теперь о чудовищах, — скучным голосом продолжал Анги. — Когда малыши на Детских островах впервые слышат сказку об огромном крабе Итиуру, они всегда задают вопрос: «А что будет, если запустить по нему тяжелую ракету?» Я вот тоже хочу задать Старому детский вопрос. Эти боевые чудовища европейцев, которыми ты нас сейчас пугал, — собаки, лошади… Если я дам по ним очередь из ракетомета — что будет?

— То же, что и с человеком, — недовольно отозвался Старый.

— Тогда стоит ли уделять им внимание? Тем более что вопрос о стратегии мы так до сих и не решили…

Ответом был негромкий шлепок по циновке. Это вступил в разговор главный металлург утренних. Из-за давней аварии в литейном правая рука его была лишена трех пальцев, скрючена и прижата к боку. По циновке он шлепнул левой.

— Анги тамахи настаивает на вторжении, — сказал он. — И Анги тамахи можно понять. Однако мне кажется нелепостью использовать военную машину только лишь потому, что мы не в силах ее остановить. Поэтому я хочу знать, что он может нам дать, этот огромный остров, на котором, как утверждают Старые, обитает Враг. Есть ли там, например, металлы?

— Да, — отрывисто сказал Старый вечерних. — Любые. Правда, не самородками, не в виде вулканических выбросов, а в виде руд… Но зато их там гораздо больше.

— Территории, пригодные под плантации тростника?

— Сколько угодно, — буркнул Старый. — Хотя там проще будет добыть нефть, чем перегонять тростник в спирт…

— Тогда, конечно, вторжение обретает смысл. Тогда я согласен с Анги тамахи. Добывать металл становится все труднее. Думаю, я не выдам никакого секрета, если скажу, что склоны Ана-Тиангу практически истощены.

— Как и склоны Ана-Хиу, — ответил любезностью на любезность кто-то из вечерних.

Теперь по циновке хлопнул бывший колдун, бывший верховный вождь южных хеури, давний знакомый Сехеи.

— У корпуса миссионеров есть несколько вопросов…

— У корпуса миссионеров вечерних или у корпуса миссионеров утренних? — проворчал Сонный Анги.

Оборотни переглянулись, потом посмотрели на Старых. Те кивнули.

— Вношу ясность, — сказал светлокожий и нетатуированный. — Миссионеры не разделяются на утренних и вечерних. Со дня основания корпуса мы работали сразу на две воюющие стороны.

По хижине прошел изумленный шепоток.

— Ах, вот даже как… — пробормотал Сонный Анги, и полные губы его тронула саркастическая улыбка. — Вообще-то можно было догадаться…

— Какова цель экспедиции европейцев? — спросил бывший колдун. — Что им нужно?

— Золото, надо полагать, — нехотя ответил Старый. На этот раз Старый утренних. — Но золота им здесь не найти, его здесь просто нет. Жемчуг — другое дело…

— То есть экспедиция за жемчугом. А зачем он им?

— Он очень ценится ими, — сказал Старый.

— Я понимаю. Но что они с ним делают?

— Нашивают на одежду, — сказал Старый. — Нижут в бусы. Оправляют в золото. Просто хранят.

— Как южные хеури?

Старый резко вскинул голову — слова ожгли его. Потом справился с собой и сказал сипло:

— Да. Как южные хеури.

— И сколько металла можно выменять на одну жемчужину?

— Не знаю, — буркнул Старый. — Много. Смотря какого…

— Тогда это еще вопрос, стоит ли с ними воевать, — заметил черный татуированный оборотень. — Мы можем разорить их простым обменом. Хотя, в общем-то, одно другому не мешает…

— Переговоры? — с сомнением спросил кто-то.

— Необязательно. Должен сказать, что я всегда считал наш контингент светлокожих миссионеров причудой Старых и не раз из-за этого с ними ссорился. Теперь я понимаю, что был неправ. Европейцы не татуируются. То есть все наши «чистенькие» — это готовый материал для внедрения. Старые, правда, предполагали использовать их как дипломатов в возможных переговорах с европейцами, но… Мне кажется, что это нереально. Короче, нам особенно важно, чтобы пленных было как можно больше. Их язык должен быть изучен в кратчайшие сроки.

«Ничего-ничего… — думал Старый. — Это еще не самое худшее из того, что ты сегодня услышишь… Конечно, они выучат язык, и внедрение будет, и развал экономики — все будет, как за Барьерным рифом… Но почему до сих пор молчит Сехеи? Какую еще дьявольскую комбинацию обдумывает этот убийца?»

В хижину вошел личный связист Старого вечерних и протянул ему шнур с узлами принятой передачи.

— С Аату-6 через Клык, — доложил он.

Старый кивнул на Сонного Анги, и связист передал шнур стратегу. Тот долго оглаживал узлы, не поднимая век, читал наощупь.

— Какие потери? — спросил кто-то, кажется, химик. — Я имею в виду — среди детей.

— Небольшие, — отозвался Анги. — Примерно как при испытаниях на выживание. Воспитатели отвели свои группы в глубь острова, эвакуационные транспорты поданы в Солнечную бухту…

— А матери?

— Матери были вывезены еще в ночь…

Тут он нащупал нечто такое, что заставило его удивленно приподнять брови.

— Опять Ахи! — сварливо сообщил он. — Ахи и его питомцы. На этот раз они угнали лодку и захватили пленного. И, судя по всему, непростого. Голыми руками, естественно…

На лицах вечерних появилось саркастическое выражение. Утренним имя Ахи не сказало ничего.

— Источник! — страдальчески вздохнул кто-то. — Целы хоть?

— Как всегда, — проворчал Анги и нахмурился. — А вот это уже хуже. За ними была погоня, и погоню эту сожгли, стоило ей выйти из территориальных вод Детского острова…

Хлопок по циновке был настолько громок, что Старый утренних вздрогнул.

— Кончится тем, — резко бросил руководитель лаборатории вечерних, — что у нас в руках не останется ни одной неповрежденной каравеллы! Чего мы ждем, Анги? Ты же сказал, что план захвата разработан!

Анги тамахи обвел глазами присутствующих. Старые отчаянно переглянулись. Что они могли сделать вдвоем против Большого Круга? Даже с их властью — ничего. Тень с океана неудержимо надвигалась на материк.

«Сехеи! — взмолился про себя Старый утренних. — Что же ты молчишь, Сехеи! Помоги мне, мальчик, один-единственный раз помоги, скажи им… Ведь ты же самый цивилизованный из них! Ты два года оттягивал войну… Значит, боялся за архипелаг! Так испугайся же за континент, Сехеи! Христом богом тебя молю!..»

Сехеи молчал.

— Хорошо, — сказал Анги, так и не услышав возражений. — Значит, захват.

Не глядя, протянул руку и снял с пояса связиста шнур. Вывязал несколько узлов и так же, не глядя, отдал.

— Срочно передать через Клык. Ступай.

И тут наконец раздался голос Сехеи.

— Погоди!

Связист остановился.

— Верни шнур.

Связист растерянно моргал. В хижине стояла удивленная тишина. Старый утренних, бледный, как тала, в которую он был закутан, неотрывно смотрел на стратега.

— В чем дело, Сехеи тамахи? — На этот раз глаза Сонного Анги были широко раскрыты.

— Одна каравелла должна вернуться на родину, — сказал Сехеи. — Целой и невредимой.

— Мы все время забываем, что Старые пришли из другого мира, — сказал Сехеи. — Очень похожего и все-таки другого. Следовательно, их европейцы могут сильно отличаться от наших. Так давайте предположим худшее. Предположим, что они не уступают нам в стойкости и не расскажут, где их дом, что бы мы с ними ни делали. Предположим также, что во время захвата им удастся уничтожить морские карты и судовой журнал… А снаряжать экспедицию, вести поиск вслепую — стоит ли?.. Поэтому проще всего будет, если одна из каравелл прорвется через наши заслоны и благополучно доберется домой. А за линией горизонта за ней по пятам двинется наш авианосец, время от времени поднимая в воздух ракетоплан, чтобы не терять каравеллу из виду. Он проводит ее до порта и вернется с точными данными.

Анги тамахи улыбался, прикрыв глаза.

— И уже известно, что это за авианосец? — осведомился он.

— Известно, — сказал Сехеи. — Это легкий авианосец «Тахи тианга». Надежный корабль с надежным экипажем. Думаю, стоит придать команде двух классных пилотов: Хромого и вашего Арраи. Тем более, что они, кажется, успели подружиться.

— Те, которые не воюют, также хотели бы принять участие, — заявил бывший верховный вождь южных хеури, обменявшись взглядом со своим светлокожим коллегой.

— Не возражаю, — сказал Сехеи.

— А кто будет руководить операцией? — вкрадчиво спросил Сонный Анги. — Ты ведь уже все продумал, не так ли?

— Я бы предложил мою бывшую Правую руку.

— Почему бывшую?

— Потому что позавчера я отстранил его от командования.

— Вот так рекомендация! — Анги рассмеялся. — А за что, если не секрет?

— Парень додумался до бомбардировки Детских островов, — сухо сообщил Сехеи.

В хижине стало тихо. Все, включая Старых, смотрели на стратега.

— И такого человека, — запинаясь, проговорил химик утренних, — ты рекомендуешь…

— Да, — бросил Сехеи. — Именно такого.

Сидящие все еще никак не могли опомниться.

— Акулья пасть! — выругался кто-то вполголоса. — Выходит, мы еще должны благодарить Врага, что он удосужился вовремя до нас добраться!..

— М-да… — неопределенно промолвил Сонный Анги. — Так что мы решили с захватом?

Кто-то хлопнул по циновке, прося слова. Это опять был увечный металлург.

— Наверное, мне не стоит вмешиваться в дела военные, — растерянно начал он, — но правильно ли я вас понял? Вы собираетесь отпустить одну из каравелл? То есть позволить, чтобы они узнали о нашем существовании? А как же фактор внезапности?

Лица стратегов выразили досаду и раздражение.

— Они о нас не узнают, — мягко объяснил Сехеи. — Дело в том, что сразу же, как только покажется порт, каравелла будет уничтожена с воздуха.

Старый утренних издал какой-то странный горловой звук, но на это никто не обратил внимания, потому что над хижиной завыли и засвистели двигатели ракетоплана. Кто-то шел на посадку. Слышно было, как шлепнули о гладкую воду бухты поплавки.

Анги оглянулся на связиста, все еще стоящего у него за плечом.

— Ну-ка сходи, узнай…

Связист вернулся быстро.

— Пленного доставили, — доложил он. Глаза у него были круглые, и он восторженно улыбался.

— Сумасшествие! — взорвался один из оборотней. — Они его что же, на ракетоплане доставили? Источник! Да он же мог спятить от страха! Или просто скончаться!

— Пусть введут, — хрипло приказал Старый утренних.

И ввели дикаря. Он был жив и разума не утратил, хотя, надо полагать, был близок к этому. Его белые от ужаса глаза вряд ли что видели перед собой.

Лицо его… Все невольно оглянулись на светлокожего оборотня, пораженные сходством, затем повернулись к пленному.

Отличная мишень, как и все дикари с их любовью к ярким цветам. Накидка из алой тапы. Ноги до колен заключены в тяжелую кожу, туловище — в сверкающий панцирь, подобный панцирю краба. Глупого краба, который думает, что его не пробьет острога… Да, кажется, Старые были правы: металла на континенте много, но что с ним делать, там явно не знают…

Слева и чуть сзади от пленного стоял и ослепительно улыбался Ахи — воспитатель диверсионной группы, организатор и исполнитель похищения. В руках он держал то, что счел необходимым у дикаря отобрать: какое-то жалкое подобие ручного ракетомета (кажется, даже однозарядное) и нечто вроде плоской металлической остроги с бессмысленно сложной рукояткой.

Внезапно Старый утренних мелко закашлялся, отвернув лицо к плечу. Это длилось довольно долго, и сидящие начали уже беспокоиться, но затем поняли вдруг, что никакой это не кашель, а просто приступ нервного смеха.

Дело было в том, что кроме массивной золотой цепи, шею пленника охватывала серебряная цепочка потоньше. И на цепочке этой как раз посередине груди адмирала, словно некий орден или редкостная драгоценность, болталась стреляная керамическая ракета малого калибра.

Каравелла «Святая Дева»

Последний день плавания

Грешен я перед тобой, о Господи, ибо не было надежды в сердце моем, а было лишь отчаяние, когда падали с неба воющие драконы и шли на абордаж нагие татуированные слуги сатаны, когда гнался за нами и не мог догнать призрачный их корабль, когда в злобе своей он начал бросать вослед клочья адского пламени и горела вокруг вода!

Грешен я перед тобой, о Господи! Не верил я, малодушный и усомнившийся, что свершится чудо и невредимой пройдет каравелла сквозь геенну огненную и сквозь водную пустыню!

Прости недостойного раба твоего, что не сразу уразумел он тайный смысл ниспосланного тобой испытания. Ослепленные гордыней, ринулись мы во владения дьявола, забыв, что человек — всего лишь прах земной, не более.

Смирением и благодарностью полны наши сердца, о Господи! Тридцать дней и еще два дня шла каравелла обратным путем, и ад неотступно следовал за нами. Каждый день слышали мы в отдалении продолжительный воющий свист, леденящий душу, и мерещились на горизонте корабли-призраки, и думалось, Господи: пришел наш последний час.

Слезы застилают мой взор и мешают видеть показавшиеся в морской дымке родные берега. Даруй им покой, о Господи! Пусть мирно трудится пахарь, пусть молятся за него пастыри, пусть суд кесаря будет справедлив и мудр! И пусть никто никогда не дерзнет направить судно свое в океан, ища богатства и славы!

Вот опять этот отдаленный воющий свист! Даже здесь не покидает он нас и словно грозит вослед. Но нет, напрасно злобствует ад — вот уже глаз мой различает устремленные к небесам очертания собора, и розовеет правее дворец, и теснятся дома… Но что это? Вой как будто становится ближе, он крепнет, растет, он падает на нас со стороны солнца…

Не покинь нас, Господи!

РАЗБОЙНИЧЬЯ ЗЛАЯ ЛУНА

Глава 1

МИРАЖИ НАД КРАСНОЙ ПУСТЫНЕЙ

Неисправим человек: раздет, избит, обобран — а все еще требует какой-то справедливости! Ну сорвут с лица повязку, выведут в пустыню, отпустят шагов на двадцать — и, приказав обернуться, шевельнут по команде чуть вогнутыми зеркальными щитами. И вспыхнет, ослепит, полоснет нестерпимо белое колючее пламя — собственно, последнее, что ты запомнишь, не считая, конечно, боли. Рассказывай потом матери-верблюдице, как справедливо поступили с тобой на земле…

А ведь самое забавное, что и впрямь справедливо… Вспомни: когда этот ублюдок Орейя Четвертый отрекся — разве не ликовал ты вместе со всеми? Ах да, конечно… Ликовал, но по другому поводу. По поводу грядущей свободы Пальмовой Дороги. Я даже не спрашиваю, зачем она была тебе нужна, эта свобода… Родина? Да знаешь ли ты вообще, что это такое? Это то, что выведет тебя в пустыню и, отпустив на двадцать шагов, прикажет обернуться.

Такие вот изысканно-крамольные мысли складывались под белой головной накидкой, прихваченной потертым кожаным обручем. Владелец и накидки, и мыслей, рослый молодой человек в просторном выжженном солнцем балахоне… Да полно, молодой ли? Лицо человека скрывала повязка, смуглый лоб был собран в морщины, и поди пойми — на несколько мгновений собран или уже навсегда… Глаза — безнадежно усталые, с затаенной горькой усмешкой. Вообще с возрастом в пустыне сложно. Думаешь — старик, а ему чуть больше двадцати. Хотя тут за одно утро постареешь, если вот так, упираясь, налегать из последних сил на отполированный ладонями пятый брус правого борта!

Торговая каторга — скрипучий деревянный корпус на четырех бочонкообразных колесах, снабженный коротенькой мачтой, — ползла по краю щебнистой пустыни Папалан. Кончик длинного вымпела, именуемого хвостом, уныло волочился по камням. Нос каторги был нелепо стесан. Раньше там красовалась резная верблюжья голова с толстым рогом во лбу, но после памятного указа пришлось ее срубить…

В путь двинулись, едва рассвело. На ночной переход хозяин не отважился: места самые разбойничьи, да и луна вот-вот станет полной…

Под широкими ободами скрипел и потрескивал красноватый, быстро накаляющийся щебень. Мерно ступали ноги в широких плоских башмаках-пескоступах. Каторжанин загадочных лет, идущий за пятым брусом, помалкивал. Зато напарник его, чей преклонный возраст скрыть было уже невозможно, начал ворчать еще до рассвета.

— Не тому поддались… не тому… — озабоченно шамкал он, и каторжанину помоложе невольно пришло в голову, что его мысли каким-то образом передались старику. Хотя, кто знает, может быть, сейчас и на правом борту, и на левом все думали об одном и том же…

Вообще примечательный старикан. Повязка, прикрывающая серое, растрескавшееся, как такыр, лицо, приспущена чуть ниже переносицы, на месте впалого рта — влажное пятно. Брови — дыбом, выпученные бессмысленные глаза. И все время бормочет, бормочет…

— Раньше — да… Раньше — жили… А чего не жить?.. Катят каторгу голорылые, а мы им: «Куда?..» Они: «Да в Ап-Нау…» «А ну по денежке с бруса — и кати дальше…» А теперь вот сами брус толкаем… Срамота…

Колыхались прозрачные полотнища зноя, изгибая волной красноватую, плоскую, как церемониальный щит, равнину. Трепетала над бортом матерчатая, пока еще бесполезная покрышка. В полдень от нее какая-никакая, а тень, но утром солнце жалит сбоку, и укрыться от него невозможно. Разве что повезет и твой борт окажется теневым. Сегодня вот не повезло… Плохо смазанная задняя ось жалобно скулила по-собачьи. А старик все бубнил:

— Орейя им, видишь, не угодил… Свободы захотелось… У, вар-раны…

Его молчаливый сосед ткнулся залитой потом бровью в тройную, схваченную нитью складку на правом плече. Шамканье старика уже начинало надоедать.

— Вот выйдет указ — и все… Будем тоже тогда ходить голорылые…

— Ох доболтаешься, дед! — не выдержав, сказал молчаливый. — За голорылых сейчас к брусу на год приковывают. А за Орейю и вовсе…

Старик вздрогнул и выкатил на соседа глаза. Надо полагать, он и не подозревал, что мыслит вслух.

— Ты… это… — молвил он наконец, проморгавшись. — Сам-то… Молодой еще… Вон три складки на плече сделал… А за это тоже знаешь что бывает?..

Тот не ответил и покрепче налег на отполированное ладонями дерево. «Добраться бы до тени, — тоскливо подумал он. — Прилечь под сбрызнутой листвой, и чтобы кувшинчик вина в мокрой фуфаечке на металлическом блюдце с водой… Сколько же еще толкать этот брус? Ох не сделает хозяин утреннего привала — места опасные, ровные… Того и гляди разбойнички накатят. Да тот же тезка Шарлах, к примеру… Почти тезка. Убрать титул, добавить в конце букву „иат“ — и будем полные тезки… Шарлах… Кличка, конечно… Явно простолюдин, и скорее всего из отцовской тени. Может быть, я даже с ним когда-то играл мальчишкой… Играл, спорил, дрался… Только звали его тогда, конечно, по-другому… А интересно было бы встретиться…»

— А? Что? — заламывая бровь, грозно вопрошал тем временем старый каторжанин. Надтреснутый голос его разносился вдоль борта, кое-кто за другими брусьями уже посмеивался. — Три складки! Да ты знаешь вообще, что это такое — три складки?.. Ты кто? Имя твое — как?

— Ар-Шарлахи, — внятно отозвался тот, что помоложе. Борт дружно взгоготнул и вдруг примолк.

— Правда, что ли? — недоверчиво спросили откуда-то сзади.

Назвавшийся Ар-Шарлахи не ответил. «Ничего не хочу, — думал он. — Добраться до тени, рассчитаться с хозяином, хлебнуть прохладного вина, отчудить что-нибудь этакое… посмешнее… подцепить какую-нибудь… податливую, круглолицую…»

— Эх… — горестно вздохнул кто-то. — Ну мы — ладно! Но когда уже и владыки каторгу катают — это что же такое делается?..

— Ничего! — злорадно отвечали ему с того борта. — Проспали Пальмовую Дорогу — пусть теперь катают!..

Внезапно в спину толкнул теплый, почти уже горячий ветер. Потом снова. Затрепыхалась, захлопала над головой матерчатая покрышка. А вот это весьма кстати. Так, глядишь, и парусок поставим… Хотя опять же разбойнички… Им этот ветер тоже на руку.

Где-то там вверху по настилу забегали, засуетились, хлопнуло плетенное из пальмовых волокон полотнище — и каторга рывком прибавила ход. Щебень бойко затрещал под колесами, шаг пришлось удлинить. Каторжане теперь просто шли за брусьями, скорее опираясь на них, нежели толкая.

Хрустнув щебнем, спрыгнул на землю повеселевший хозяин. Был он, подобно большинству уроженцев Пальмовой Дороги, крепок, высок, костляв. Одежда — почти такая же, что и у каторжан: широкий белый балахон да прихваченная обручем головная накидка — поновее, правда, почище, чем у других… Внимательные темные глаза над приспущенной повязкой насмешливо прищурены. Плащ на правом плече заботливо уложен широкой складкой — стало быть, тоже не из простых.

Оглядел борт и зашагал рядом. Ноги решил размять. Ну и язык заодно.

— Что приуныли, скарабеи? — бодро окликнул он каторжан. — Кати-кати, до полудня еще далеко! Вот выйдем к сухому руслу — там и отдохнем!..

— Да кивающий молот меня раздроби!.. — еле слышно процедил все тот же злой голос с левого борта. — Шарлаха на тебя нет с Алият…

К счастью, владелец каторги не расслышал. Или сделал вид, что не расслышал.

«Алият?.. Странно… — подумалось Ар-Шарлахи. — Это ведь он наверняка какого-то разбойника помянул. А имя — женское… Неужто и бабы в разбой пустились? Да, времена…»

— Хорошо хоть хозяин свой… — снова забормотал идущий справа от Ар-Шарлахи старикан. — А вот к голорылому попадешь — намаешься…

— Все ворчишь? — добродушно осведомился хозяин, чуть приотстав и поравнявшись с пятым брусом. Глаза над повязкой стали вдруг тревожны, меж упрямых бровей залегла складка. — Вот когда вдоль русла пойдем — наломаемся, — сообщил он как бы по секрету. — Там по левую руку такие барханы ветром намыло — каторгу не протолкнешь. А придется — куда денешься?..

— А правее взять? — спросил Ар-Шарлахи, поскольку хозяин, судя по всему, заводил разговор именно с ним.

— Правее… — Владелец каторги усмехнулся, колыхнув дыханием повязку. — Если правее — как раз на Шарлаха и накатишь. Ищи тогда правды! Особенно теперь, после указа…

Красная пустыня Папалан скалилась крупными обломками, дразнила миражами. Уже дважды надвигалось на каторгу сухое русло с грядой белых, как кость, барханов и, помаячив, снова втягивалось за ровный горизонт. Каторжане взирали на жестокие эти чудеса равнодушно — все знали, что до сухого русла еще идти да идти. Морок — он и есть морок…

Пожалуй, один лишь придурковатый косоплечий подросток, изнемогающий с непривычки за третьим брусом, каждый раз с надеждой въедался глазами в невесть откуда возникшие здесь пески.

— Что за указ, почтеннейший? Какой-нибудь новый?

Хозяин насупился и некоторое время шел молча. Скрипел щебень, ныла задняя ось, горячий ветер трепал края полога.

— Государь наш, непостижимый и бессмертный, — не разжимая зубов, сказал наконец хозяин, — изволил издать указ, что разбоя в подвластных ему землях больше нет.

От изумления у Ар-Шарлахи даже усталость прошла.

— Как? — выдохнул он в полном восторге.

— А так, — буркнул хозяин. — Тот же, кто утверждает, что каторга его была разбита и ограблена, есть клеветник и подлежит наказанию.

Некоторое время шли в оторопелом молчании. Потом весь борт разом приглушенно загомонил, зашептался:

— …Это что же теперь?..

— …И не пожалуешься?..

— …Н-ну, скарабеи, дела-а…

— А велико ли наказание, почтеннейший? — громко спросил кто-то с левого борта. На той стороне тоже, оказывается, прислушивались к разговору.

— Судно и товары — в казну, — сухо отвечал хозяин, — я самих — на ртутные рудники, щиты зеркалить.

— Ох-х… — вырвалось испуганно сразу из-под нескольких повязок. Рудников боялись. Уж лучше на цепь в боевую каторгу — во тьме, духоте и вони толкать ногами перекладины ведущего барабана…

— Жаль… — звучно и задумчиво молвил Ар-Шарлахи. И выдержав паузу, пояснил в наступившей тишине, нарушаемой лишь скрипом щебня да поскуливаниями задней оси: — Жаль, что, будучи пьян в порту Зибра, прослушал я оглашение великого этого указа…

Хозяин заморгал и уставился на Ар-Шарлахи. Боязливо прыснул подросток за третьим брусом. На левом борту кто-то загоготал в голос.

— Нет, право! Божественная мудрость нашего государя подчас страшит меня, а подчас ужасает, — чувствуя приступ вдохновения, невозмутимо продолжал Ар-Шарлахи. — Посудите сами, сколько бы денег и войска потратил иной правитель, дабы смирить разбой в пустынях! Государю же это стоило пергаментного свитка и собственноручной подписи… Всего один росчерк — и вот он, долгожданный покой Пальмовой Дороги! Во-первых, ни единой жалобы. Во-вторых, кто же теперь даст себя ограбить? Отныне уже не купец будет бояться разбойника, но разбойник — купца…

— Ну, ты… осторожнее… — малость придя в себя, молвил с оглядкой хозяин. — Про государя-то…

Но Ар-Шарлахи и сам почувствовал, что пора закусить повязку.

— Удивляться величию мудрости — прямой долг подданного, — кротко заметил он и умолк.

Стало слышно, как на левом борту кто-то из скарабеев давится смехом.

— Ну вы, там! — гаркнул, озверев, хозяин. — На левом! Я вам сейчас похихикаю!.. — Он снова повернулся к Ар-Шарлахи. — Все хотел тебя спросить, досточтимый, — начал он не без ехидства. — А как же так вышло, что ты сам брус толкаешь? Сын владыки, три складки… Как же так? Ар-Шарлахи вздохнул.

— Жить-то на что-то надо? — нехотя ответил он.

— Так вам же от государя было жалованье положено… — вкрадчиво допытывался хозяин. — Не хватает, что ли?

Теперь взгоготнули разом оба борта. Каторжане любили такие представления. Оглянуться не успеешь — уже привал…

— Положено… — Ар-Шарлахи усмехнулся. — А чиновнику, который мне это жалованье привозил — как полагаешь, почтеннейший? — тоже ведь кушать хочется… Он мне прямо сказал: «Половину — тебе, половину — мне». Да и я тоже хорош: нет чтобы согласиться — пригрозил, что поеду пожалуюсь в предгорья. А он испугался, дурачок, что в самом деле поеду, ну и послал донос. Будто бы я и разбойник Шарлах — одно и то же лицо. Имена-то похожи…

— И поверили? — ахнул хозяин, с любопытством глядя на благородного каторжанина.

— Поверить — не поверили, а жалованья на всякий случай лишили…

— Да-а… — помрачнев, протянул хозяин. — Времена…

И как бы невзначай огладил широкую складку плаща на костистом своем плече.

Справа на горизонте чуть шевелился и подрагивал черный обуглившийся скелет военной каторги. Казалось, там, в зыбком красноватом мареве, выбирается из норы огромное насекомое. Чуть поодаль чернел еще один остов…

Даже не верится: всего пять лет назад отрекся от престола Орейя Четвертый и последний! Пять лет назад раскололась великая держава, засверкали в пустыне круглые, чуть вогнутые зеркала боевых щитов, запылали колесные парусники, и все оазисы вдоль горных отрогов Харвы отделились, ушли, прихватив с собой и Пальмовую Дорогу, имевшую глупость в общем угаре поддержать этих голорылых ублюдков…

Краешек хилой тени от матерчатой покрышки коснулся наконец лица, но это уже не имело значения. Вскоре каторга поскрипывая, вползла в настоящую плотную тень слоистого выветрившегося останца, за которым кончалась щебнистая пустыня Папалан и начинались белые, прокаленные насквозь барханы Чубарры. Поскольку судно принадлежало купцу, а не престолу, прикованных каторжан на нем не водилось — одни наемники. Скарабеи разбрелись по округе: кто принялся собирать обломки парусника, брошенного когда-то пылевой бурей на эту слоистую выветрившуюся скалу, кто направился с кожаными ведрами к выдолбленному в камне водосборному колодцу; из каторги вынесли жаровню, развели огонь. После неспешной молчаливой трапезы прилегли в тени, каждый на своем коврике. Кое-кто удалился за россыпи обломков — не иначе тайком помолиться верблюду по имени Ганеб. Остальные сделали вид, что не заметили отсутствия товарищей, хотя прекрасно знали: един Бог в Харве, вот уже год как един. Ему, и только ему, надлежит возносить теперь мольбы и благодарения.

Ар-Шарлахи надеялся вздремнуть, но тут рядом затеяли горячий и на редкость содержательный диспут о том, скольких человек мог вынести один верблюд. Тот же Ганеб, к примеру… Самым горластым спорщиком оказался старик каторжанин.

— Пятерых? — презрительно вскрикивал он. — А сорок не хочешь? Пя-те-рых!

— Да это что же они? С каторгу, что ли, были?

— А хоть бы и с каторгу!

Послышалось недоверчивое хмыканье.

— Чего ж они все сдохли, раз такие здоровые?..

— Потому и сдохли! Их же через горы вели! А что им в горах жрать? На вершинах снег один да лед!..

— А я вот чего не пойму, — вмешался еще один голос. — Ну ладно, здоровые они были, с каторгу, ладно… А товары-то на них как возить? Тюки, ящики…

— Н-ну… — Старик замялся, покряхтел. — Под брюхо видать, подвешивали.

— А почему не на спину?

— На спину! На спине — люди…

— В задницу заталкивали, — не подумав, проворчал Ар-Шарлахи и был изумлен взрывом хохота. Негромкая реплика легла в паузу как нельзя удачнее.

Каторжане ржали самозабвенно, с завизгом. Крикливый старикан пытался их переорать, но с тем же успехом он мог бы соперничать с ревом песчаной бури. А тут еще кто-то предположил, постанывая, как в таком случае этих самых верблюдов разгружали, — и хохот грянул вновь.

Посмеиваясь, подошел хозяин, стал слушать.

— Безбожник ты!.. — заходился старикан. — Вот и видно, что в Харве учился, набрался у голорылых!.. Ученый! Да как у тебя язык повернулся?.. Про верблюдов — такое! Да на них твои предки в этот мир пришли!..

— Э! Э! Скарабеи! — встревожился хозяин. — А ну давай о чем-нибудь другом! Этак вы меня и впрямь на рудники укатаете…

Договорить он не успел, потому что в следующий миг со стороны красноватой пустыни Папалан нахлынул морок. Горизонт словно размыло, и в небе внезапно опрокинулась, зашевелила барханами невиданная зеленовато-серая пустыня. Ар-Шарлахи медленно поднялся с коврика. Он не раз читал о таком и слышал, но видел это впервые. Вокруг задвигались, вставая, испуганные каторжане. Послышались сдавленные восклицания, шумные судорожные вздохи.

— Что это?

В синевато-серых волнующихся барханах тонул странный корабль — с мачтами, но без парусов. Серый, ощетинившийся какими-то трубами… Пустыня вобрала его необычно массивное тулово так глубоко, что колес уже не было видно. Да нет, колес просто не было… Не было и быть не могло.

— Море, — глухо сказал Ар-Шарлахи, и в этот миг видение сгинуло. Несколько секунд все стояли не шелохнувшись и слепо смотрели в опустевшее небо над красной щебнистой равниной.

— А… а что это… море? — заикаясь, спросил подросток.

— Смерть, — жестко бросил кто-то из каторжан. — Увидел — значит готовь полотно и рой яму…

— Без корабля — оно бы еще ничего… — испуганно бормотал старик. — А вот с кораблем…

Подросток тихонько завыл. Мысль о скорой смерти ужаснула мальчишку.

— Да заткните ему рот кто-нибудь, — сердито сказал хозяин и резко повернулся к Ар-Шарлахи. — Дед болтает, ты в Харве учился… Должен знать… В книгах-то что об этом сказано?

Ар-Шарлахи неопределенно повел плечом, украшенным тремя складками.

— Премудрый Гоен утверждает, что это царство мертвых. Потому так и называется — море… Попасть туда можно только после смерти. А живым оно является лишь в миражах — как напоминание.

— А другие? — жадно спросил хозяин. — Другие что пишут?

— Ну… Андрба, например, возражает Гоену и говорит, что искупавшийся в морской воде станет бессмертным.

— Да? — с надеждой переспросил хозяин и тут же спохватился: — Постой-постой, а что толку купаться, если помер? Живым-то туда не попасть…

Ар-Шарлахи осклабился под повязкой:

— А вот об этом премудрый Андрба умалчивает…

Глава 2

СУДЬЯ СОБСТВЕННОЙ ТЕНИ

Полдень уже дохнул горячим ртом на маленький оазис, до сих пор по привычке именуемый тенью Ар-Мауры, а в глинобитном дворике с высокими стенами, выложенными голубыми с пунцовой прожилкой изразцами, было прохладно и сумрачно. Листва, провисающая подобно потолку, просевшему под собственной тяжестью, мерцала крупными каплями влаги. На плоских чистых камнях стояли прозрачные лужицы.

Добровольно в этот гулкий дворик старались не попадать. Это там, снаружи, на выжженных солнцем кривых улочках с их мягкой белой пылью и сухими арыками, ты мог куражиться, шуметь, строить из себя отчаянного. Здесь же, в остолбенелой тишине и прохладе, немедленно пробирал запоздалый озноб, а отчетливый, внятный звук оборвавшейся капли заставлял вздрогнуть.

Сам досточтимый Ар-Маура, в прошлом владыка, а ныне судья собственной тени, огромный, грузный, восседал, как и подобает чиновнику государя, не на коврике, а на высоком резном стуле. Один глаз судьи был презрительно прищурен, другой раскрыт широко и беспощадно. Белоснежная повязка небрежно приспущена чуть ли не до кончика горбатого мясистого носа. И хотя смотрел досточтимый исключительно на обвиняемого, каждый из свидетелей, несомненно, успел уже десять раз раскаяться в том, что ввязался в эту историю.

Владелец кофейни (стражников кликнул именно он) судорожно сглотнул и поправил свою повязку, подтянув полотно до самых глаз. Опасливо покосился на дверь и тут же, спохватившись, снова уставился на судью.

По сторонам узкой входной двери замерли два голорылых идола — стражники из предгорий. Лица — каменные. Металлические зеркала прямоугольных парадных щитов недвижны, словно не в руках их держат, а к стене прислонили. Бесстыжий все-таки в Харве народ… Весь срам наружу, как у женщин: рот, нос… Тьфу!..

Еще один голорылый идол возвышался у крохотного фонтанчика, тоже неподвижный, но по несколько иной причине. Государь единой Харвы, непостижимый и бессмертный Улькар, был изваян из мрамора в обычной своей позиции: гордо вздернутая и чуть отвернутая в сторону голова, в руках — пучок молний и свиток указов. И тоже весь срам наружу. Вот и поклоняйся такому…

А досточтимый Ар-Маура все смотрел и смотрел на обвиняемого. Не то брезгливо, не то с ненавистью. Наконец вздохнул и покосился на истца, с самым преданным видом подавшегося к судейскому креслу.

— Говори… — прозвучал равнодушный хрипловатый голос.

Истец зябко повел плечами и начал торопливо и сбивчиво:

— Досточтимому Ар-Мауре… да оценит государь его добродетели… известно… — Тут владелец кофейни кое-как совладал с собой и продолжал дрожащим от обиды голосом: — Заведение у меня, любой скажет, приличное… для достойных людей… Пришел — значит пей, в кости играй, беседуй… А чтобы песенки петь — это вон на улицу ступай… Домой вон иди и пой…

Тут судья как бы поменял глаза: широко раскрытое око презрительно прищурилось, а прищуренное — хищно раскрылось. Истца это поразило настолько, что он осекся на полуслове.

— Пел… песенки… — неспешно и хрипловато проговорил досточтимый Ар-Маура. Лицо его как-то странно передернулось под повязкой, и он снова въелся яростным своим оком в обвиняемого. — И о чем же?

Вопрос застал владельца кофейни врасплох,

— Э-э… — Он беспомощно оглянулся на двух свидетелей и облизнул губы. — Ну… просто песенки… Так, чепуха какая-то… И не складно даже…

Насторожившийся было судья расслабился, причем вид у него, следует заметить, стал несколько разочарованный.

— Дальше, — сердито буркнул он.

— Я подошел, говорю: иди вон, говорю, на улицу пой, а у меня заведение приличное… А он поймал муху…

Досточтимый Ар-Маура досадливо поморщился и чуть мотнул головой. Владелец кофейни запнулся.

— Дальше! — проскрежетал судья.

— П-поймал муху и начал кричать, что у нее шесть лапок, а не четыре, что я нарочно развожу незаконных мух… А потом стал обрывать ей лишние лапки… И еще сказал, что я враг государю, потому что развел незаконных мух и…

Видимая часть лица досточтимого Ар-Мауры выказала крайнее раздражение, но в то же время и некоторую растерянность. Судья крякнул, оглянулся и щелкнул пальцами. Во дворик по оперенной лесенке торопливо сбежал молоденький тщедушный секретарь (тоже из голорылых) и замер в полупоклоне.

— Ну-ка, взгляни пойди, — недовольно покряхтев, проговорил судья. — Буква «кор», раздел, по-моему, девятый. О летающих и пернатых.

— Что именно? — почтительно осведомился секретарь.

— Или, может, наизусть вспомнишь?.. Сколько там лапок должно быть у мухи?

Секретарь возвел глаза к обильно увлажненной листве. Крупная капля сорвалась и разбилась о его бледный высокий лоб. Бесстыдно оголенное лицо юноши озарилось радостью, и, прикрыв веки, он процитировал нараспев.

— Летающим же насекомым надлежит иметь два прозрачных крыла для полета и четыре лапки для хождения…

— Так… — несколько озадаченно сказал судья. — Ладно… Иди…

Довольный собой секретарь, не касаясь ажурных перилец, взлетел по лесенке на второй этаж, где у него хранились копии указов.

На минуту судья погрузился в тягостное раздумье. В тоскливом предчувствии истец и свидетели затаили дыхание. Обвиняемый вздохнул и переступил с ноги на ногу.

— Отрадно видеть, — неспешно заговорил наконец Ар-Маура, и голос его с каждым словом наливался желчью, — ту ревность, с которой подданные государя следят за точным исполнением его указов. Даже количество лапок у мухи не избегнет их острого взора. Будь вы четверо чуть поумнее, я бы заподозрил вас в издевательстве над законом. Однако, поскольку указа против глупости пока еще не издано, считайте, что вы легко отделались. Присуждаю: издержки разложить на истца и свидетелей, дабы впредь не беспокоили судью попусту. Что же касается тебя, красавец… — Ар-Маура развернулся всем своим грузным телом к обвиняемому. — Что-то слишком часто мы стали с тобой встречаться. Полторы луны назад тебя, помнится, уже приводили сюда за какие-то проказы. Поэтому сегодняшнюю ночь ты проведешь в яме, а завтра чтобы ноги твоей здесь не было! — Он помедлил, как бы сожалея о мягкости приговора, потом кивнул стражам: — Этих троих — к казначею, а этого умника запереть пока здесь, в доме. Я еще с ним сегодня побеседую…

Истец и свидетели облегченно вздохнули. Можно сказать, повезло… Что же касается обвиняемого, то он, кажется, так не считал. Вид у него, во всяком случае, был озадаченный и даже слегка обиженный.

Три остальных приговора тоже пришлось смягчить. Пусть думают, что грозный Ар-Маура просто пребывал сегодня в хорошем настроении. В конце концов, он тоже человек…

Присудив напоследок пойманному на краже бродяге всего-навсего толкнуть брус казенной каторги до Зибры и обратно, Ар-Маура тяжело поднялся с высокого резного стула и, прихрамывая, удалился в дом. Приятно удивил секретаря и слуг, отпустив их до вечера по своим делам. Усмехнувшись, подумал, что день этот войдет в легенду. День, когда Ар-Маура был добрым…

Оставшись на мужской половине один, судья собственноручно расстелил два коврика, бросил на пол подушки, поставил на серебряный поднос кувшин в мокрой фуфаечке и плоские чашки. Затем снял с пояса ключи и открыл узкую дверь в стене. Заключенный (он сидел в углу, подобрав под себя ноги) поднял голову и хмуро всмотрелся в огромную, заслонившую проем фигуру.

— Ну? — укоризненно молвил досточтимый Ар-Маура. — И долго мне еще тебя выручать прикажешь?

Заключенный фыркнул.

— Ты называешь это — выручать? — сварливо спросил он. — Спасибо, выручил! Укатал в яму ни за что…

— Ничего, — проворчал Ар-Маура. — Переночуешь — впредь умнее будешь. Вставай, пошли. М-му-хоборец…

Узник поднялся, оказавшись вдруг почти одного роста с огромным судьей. Наблюдай за ними кто-нибудь со стороны, он был бы поражен, насколько эти двое похожи друг на друга. Такое впечатление, что разница между ними заключалась лишь в возрасте, дородности и хромоте.

— Надеюсь, досточтимый Ар-Шарлахи не откажется разделить со мной скромную трапезу и неторопливую беседу? — довольно ядовито осведомился судья.

Узник во все глаза глядел на кувшин вина во влажной фуфаечке и на блюдо с фруктами.

— Знаешь… — сказал он, сглотнув. — Всю дорогу до твоей тени только об этом и мечтал…

— Ну, что ты пьяница, мне известно, — заметил судья, опускаясь на коврик справа и подкладывая подушки поудобнее. — Прошу. И если не возражаешь… — Он запустил руку под головную накидку и сбросил с лица повязку — жест, который ужаснул бы любого жителя Пальмовой Дороги. Ар-Шарлахи лишь усмехнулся и тоже обнажил лицо. Оба когда-то (правда, в разное время) учились в Харве, так что многие обычаи голорылых давно уже не казались им неприличными и ужасными. Кроме того, и Ар-Маура, и Ар-Шарлахи происходили по прямой линии от погонщиков верблюда по имени Ганеб, а сородичам стесняться друг друга не пристало.

Собственной рукою судья разлил вино в чашки.

— Да веет твоя тень прохладой до скончания века, — вполне серьезно произнес Ар-Шарлахи ритуальное пожелание.

— Издеваешься? — ворчливо осведомился судья. — Моя тень вот уже два года как принадлежит государю.

— Тем не менее… — со вздохом заметил молодой собеседник. — Живешь — как жил. Можно сказать, правишь… Согласно обычаю, прикоснулся краем чашки ко лбу и лишь после этого отхлебнул.

— Да и вино у тебя — позавидуешь, — добавил довольно-таки уныло.

— Позавидуют, — сквозь зубы ответил судья. — Рано или поздно — позавидуют. Сгонят с кресла — будем тогда вместе брус толкать…

И тоже коснулся чашкой лба.

Ар-Шарлахи тем временем (опять-таки следуя обычаю) очистил апельсин и, разломив, протянул одну из половинок судье.

— Значит, говоришь, всю дорогу мечтал о холодном вине? — задумчиво молвил Ар-Маура, принимая пол-апельсина. — Почему же не зашел? Гордый?

Ар-Шарлахи досадливо пожал плечом и не ответил.

— Ну да, понимаю… — Судья покивал. — Предпочел, чтобы тебя ко мне привели… Должен сказать, наделал ты мне сегодня испугу! Помнишь, когда о песенках речь зашла?.. Тут стража стоит, там секретарь, да еще и свидетели эти… Смотри, досточтимый, допоешься… Дошутишься!.. — Судья отхлебнул и пристально взглянул на собеседника поверх чашки. — Стишок о верноподданном водопаде, надо полагать, твое сочинение?

Тот слегка смутился.

— Первый раз слышу, — уклончиво пробормотал он. — Что за стишок?

— Ну как же! Стишок известный… О том, как река, услышав указ государя, что воде надлежит течь сверху вниз, а не иначе, рухнула с обрыва сразу на три сажени… А про кивающие молоты? Дескать, молоты кивали-кивали, а Улькар в ответ даже и не кивнул!.. Ох, досточтимый… — Судья покачал головой. — Слушай, а что, у мухи в самом деле шесть лапок?

— Вообще-то шесть, — сказал Ар-Шарлахи, смакуя вино по глоточку. — Но я подозреваю, что секретари государя, вместо того чтобы поймать муху и пересчитать ей конечности, опять доверились трудам премудрого Андрбы. Он, видишь ли, тоже был убежден, что лапок у мухи всего четыре. И что овес — выродившаяся пшеница…

— Я смотрю, ты всерьез учился в Харве, — заметил судья. — Я вот там все больше дрался да пьянствовал… — Его тяжелое лицо глинистого цвета помрачнело, серебристая щетина на щеках залегла грузными кольчужными складками. — Да, времена… — глухо сказал он. — А знаешь… Я ведь учился вместе с Улькаром…

— С государем?! — Ар-Шарлахи был настолько поражен, что даже отставил чашку. — И… что? Он уже тогда?..

— Нет, — бросил судья, жестко усмехнувшись. — Тогда он был вполне нормален, если ты имеешь в виду именно это… Более скучного собеседника свет не видывал, да и способности у него были, помнится, самые средние…

Ар-Маура помолчал, нахмурился, задумчиво покачнул вино в своей чашке.

— До сих пор не могу понять… — признался он вдруг с горестным недоумением. — Как ему все это удалось? Ну ладно, отречение Орейи, мятеж в Харве… Но когда сказали, что во главе заговора стоит Улькар, знаешь, я удивился. Он ведь, между нами, и храбростью-то особой никогда не блистал… А чему ты улыбаешься?

— Так… — лукаво молвил Ар-Шарлахи, снова беря чашку. — Забавно… Узник и судья возлежат за вином и ведут крамольные беседы…

— Брось, — сказал Ар-Маура. — Подслушивать некому… Да и с кем мне еще об этом поговорить, сам подумай! Не с секретарем же… — Помолчал, вздохнул. — Мне иногда кажется, что в жизни своей я знал трех разных Улькаров…

— То есть?

Судья досадливо шевельнул седеющей бровью. Надо полагать, подобные мысли не давали ему покоя уже давно.

— Сам смотри… Первый — ничем не выдающийся отпрыск древнего рода. Великовозрастный оболтус, с которым я шатался по веселым кварталам… Второй — вождь заговорщиков, дерзкий до безумия, удачливый во всем… Ну вот как это он, например, умудрился выиграть битву при Заугаре? Убей — не пойму…

— Он впервые применил там вогнутые щиты, — напомнил Ар-Шарлахи. — У кимирцев их тогда еще не было…

— А откуда они вообще взялись? — перебил судья. — Он что, сам их выдумал? Ты когда-нибудь в руках держал такой щит? Бросает солнечный свет в одну точку на двадцать — тридцать шагов! Кто их ему дал? Как такое вообще можно выковать?.. Нет, как хочешь, а без колдовства здесь не обошлось…

— Нганга ондонго, — меланхолически молвил Ар-Шарлахи, в свою очередь разливая вино в чашки.

— Что-что?

— Заклинание, — со вздохом пояснил тот. — А может, и ругательство. Я его услышал от Левве… Он ведь изучал, если помнишь, язык туземцев. За что и был затоптан сразу после воцарения… Однако, согласно указу государя, колдовства не существует. Странно, что я напоминаю об этом судье… Да! — Он оживился. — Вот я что еще слышал! Будто вогнутые щиты скованы для Улькара кивающими молотами…

Судья недоуменно сдвинул брови:

— Ты что-нибудь о них знаешь?

— О кивающих молотах? Да нет, ничего… Знаю только, что все их боятся, но никто не видел… Премудрый Гоен считал их просто суеверием… Но мы, по-моему, отвлеклись… Так что там третий Улькар?

— Третий… — Тяжелое лицо досточтимого Ар-Мауры дрогнуло и застыло в скорбной гримасе. — А третий — безумец, которому ударила в голову власть. Знаешь, когда он разрушил храм Четырех Верблюдов и объявил себя богом, мне стало страшно… Боги не прощают тех, кто помнит их еще людьми… Потом этот указ о собственном бессмертии… А уж когда он начал издавать законы природы…

— Нет, почему же, — деликатно возразил Ар-Шарлахи, а в глазах у самого тушканчики плясали. — Законы природы — это мудро. Воде надлежит течь сверху вниз. Стало быть, учись у воды, как надо исполнять законы…

Судья не слушал. Лицо его было по-прежнему угрюмо.

— Я давно уже перестал понимать, что происходит, — устало пожаловался он. — Разворачиваешь свиток с новым указом — и заранее ждешь бунта. А бунта все нет и нет…

Ар-Шарлахи с любопытством взглянул на судью.

— Зачем же бунтовать? — сказал он. — Можно просто не исполнять. Или исполнять, но наполовину… Как, собственно, и делается.

— Да? Ты так полагаешь? А вот представь: придет завтра указ, что всем подданным надлежит ходить с открытыми лицами… И что тогда?

— Н-ну… тогда, конечно, бунт, — признал Ар-Шарлахи. — А кстати, чем ты хуже Улькара? Стань во главе. Тот отделил Харву от Кимира, а ты отделишь Пальмовую Дорогу от Харвы.

Досточтимый Ар-Маура смотрел на шутника с улыбкой сожаления.

— Безнадежно… — сказал он наконец и залпом осушил чашку. — Ни ты, ни я на это не способны. Я слишком стар, а ты… — Тут судья вскинул глаза и взглянул на собеседника в упор. — Ты даже сам не знаешь, как ты меня разочаровал. Когда в пустыне объявился Шарлах, я поначалу подумал: да уж не ты ли это? Тем более на тебя был донос… Смешно, конечно, об этом говорить, но я обрадовался… Обрадовался, что хоть кто-то из нас, бывших владык, покажет этим голорылым пеший путь к морю… Жаль, что это был не ты.

— А вдруг? — возразил слегка уже захмелевший Ар-Шарлахи. — Разбойник, он ведь, знаешь, только при луне разбойник. А днем он может на базаре финиками торговать…

Досточтимый Ар-Маура выслушал все это без тени улыбки, с самым печальным видом.

— Да нет, — ответил он, вздохнув. — Никакого «вдруг» здесь быть не может. Вчера ночью шайка Шарлаха была уничтожена, а сам он захвачен. Странно… Государь отрядил на это целый караван, причем потребовал, чтобы главаря взяли живым. Возможно, к вечеру его доставят сюда…

Глава 3

ЛУНА И ЯМА

Ар-Шарлахи лежал лицом вверх и смотрел на вырезанный в камне круг ночного, чуть тронутого серебристой пылью неба. Где-то совсем рядом сияла за кромкой разбойничья злая луна, или, как принято говорить в Харве, полная. Мерцало, растворяясь в лунной дымке, алмазное копыто голенастого созвездия Ганеб. Верблюд, на котором предки Ар-Шарлахи прибыли в этот мир, шествовал теперь по ночному небу над Пальмовой Дорогой.

Большая честь — потомка владыки поместили в одну из главных ям, каменный колодец, сооруженный разбойничками-прадедами для особо знатных пленников. Кверху колодец слегка сужался, так что вылезти без посторонней помощи из него было невозможно. Злая луна вынула из мрака широкий смеющийся оскал старой каменной кладки, и зубов в этом оскале по мере восхождения светила как бы прибавлялось и прибавлялось.

Шакал ты, досточтимый Ар-Маура! Хотя… Тебя тоже можно понять. Отпусти ты Ар-Шарлахи без наказания, поползли бы шепотки, что судья покрывает бывших владык Пальмовой Дороги, а там, глядишь, юный голорылый секретарь, преодолев трепетное уважение к досточтимому, догадался бы отправить донос в предгорья…

Так, значит, Ар-Маура учился вместе с Улькаром?.. Непостижимым и бессмертным, повелевающим громами… Ну тогда становится ясно, как это он ухитрился получить место судьи в своей собственной тени… Зато ему есть теперь что терять. Не то что Ар-Шарлахи!..

Узник хотел было усмехнуться бесшабашно, но вместо этого вдруг затосковал: стало жалко себя, заныло легонько под ложечкой. Завтра прикажут в течение дня покинуть тень Ар-Мауры. Это опять наниматься на торговую каторгу — и в пустыню… «Ненавижу пустыню, — бессильно подумал Ар-Шарлахи. — Любую. Песчаную, каменную, усыпанную красным щебнем. Любую… Поселиться бы в Харве… Хотя кто тебя в Харву пустит? И даже если пустят… Предгорья нынче уже не те. Веселые кварталы разогнали… В Зибре говорил с голорылым, так они нам, оказывается, еще и завидуют. Воля у вас, говорят, на Пальмовой Дороге… А в предгорьях строго. Ох строго!.. В пору и впрямь в разбойнички податься… — Нелепая эта мысль пришла внезапно и слегка позабавила. — Нет, в самом деле! Согласно последнему указу, никаких разбойников в природе не существует. Грабь на здоровье!.. Только ведь не годишься ты, братец, в разбойники. При твоей-то любви к пустыням!..»

Ар-Шарлахи сел и со вздохом поправил сбившийся коврик. Любезен все-таки досточтимый Ар-Маура. И какая отчаянная храбрость! Ковриком снабдил, вы подумайте!..

Ар-Шарлахи уже задремывал, мысли путались. Ну ладно, указ… Разбоя нет… Разбойников тоже… А как же тогда облава на тезку Шарлаха?.. Почти тезку… За что ловить-то, если не разбойник?..

Разбудивший его шум смолк мгновенно; во всяком случае, открыв глаза, Ар-Шарлахи так и не понял, что это было. Язык лунного света, пока он спал, спустился по грубой старинной кладке и теперь готов был лизнуть песчаное дно колодца. Голенастое созвездие Ганеб сместилось, ушло за каменную кромку. Вот-вот покажется краешек холодного яркого диска.

Где-то наверху неспешно поскрипывал песок под башмаками удаляющихся стражников, кто-то лениво и негромко выругался, помянув разбойничью злую луну, четырех верблюдов и кивающие молоты в придачу.

Вскоре стало совсем тихо. Потом совершенно неожиданно рядом послышался шорох и сдавленный вздох. Вот оно что! Оказывается, в яму спустили на веревке еще одного узника… Обычное развлечение стражников: отдают канат не до конца, и приходится спрыгивать чуть ли не с высоты человеческого роста. Этот-то шум падения, надо полагать, и разбудил Ар-Шарлахи.

— Значит, еще судить будут… — безнадежно произнес надломленный, с хрипотцой, мальчишеский голос.

Ар-Шарлахи решил было, что юный узник разговаривает сам с собою, но тут в темноте снова зашуршало, и другой голос, низкий и властный, буркнул:

— Молчи…

Ах вот даже как? Ну спасибо тебе, досточтимый! Если так и дальше дело пойдет, то к утру в этой яме станет тесновато… Надо же, сразу двоих подсадил! Для более крепкого сна, не иначе…

Ар-Шарлахи тихонько фыркнул — и колодец тут же словно опустел. Оба новых узника замерли. Наконец обладатель низкого грубого голоса приказал ворчливо:

— Пойди узнай, кто такой.

Снова шорох балахона, и подросток, пригнувшись, подобрался к Ар-Шарлахи. Такое впечатление, что мальчишка опасался выпрямиться, дабы не попасть в косой поток лунного света.

— Ты кто?

— Ар-Шарлахи.

В колодце опять стало гулко. Похоже, ответ поразил обоих вновь прибывших. Прошло несколько секунд, прежде чем старший узник издал некое задумчивое рычание.

— Какой Ар-Шарлахи? Сирота? Тот самый, которого в Харву спровадили?..

— Да, — довольно резко бросил Ар-Шарлахи. Собеседник его явно не отличался вежливостью. Если он будет продолжать в том же духе… Однако нового вопроса не последовало. Надо полагать, обладатель грубого властного голоса полностью удовлетворил свое любопытство.

Что же до подростка, то он как-то неуверенно пошевелился, оглянувшись, видно, на старшего, и вновь занялся Ар-Шарлахи.

— А сюда за что?

— Мухам лишние лапки обрывал.

— Ты отвечай, когда спрашивают! — Хрипловатый мальчишеский голос внезапно стал злым, опасным.

Опершись на локоть, Ар-Шарлахи приподнялся на коврике, всмотрелся. Выбеленная луною часть вогнутой стены бросала слабый отсвет на его юного собеседника. Среднего роста мальчуган, лет семнадцати, наверное. Вроде склонен слегка к полноте, как горожанин… А вот одет по-кочевому: балахон, головная накидка, лицо прикрыто повязкой…

— А кто ты такой, чтобы спрашивать? Судья?

Подросток чуть отпрянул — и такое впечатление, что задохнулся от бешенства. Странно… Отчаянным, что ли, хочет прослыть? Это в яме-то!.. Тут ведь чуть что — сразу стражники прибегут, и товарищ твой низкоголосый тебе не поможет… Да потом еще судье доложат…

Подросток тем временем опомнился, сделал глубокий вдох, кажется, даже сосчитал до пяти. Потом снова подался к Ар-Шарлахи.

— Да ладно, чего ты!.. — доверительно зашептал он. — Ну прости, сгоряча сорвалось… В одной ведь яме сидим, а ты все владыку из себя строишь!.. На сколько тебя укатали-то?

— Вот ночь отсижу, — со вздохом ответил Ар-Шарлахи, — а завтра после заката солнца ноги моей здесь быть не должно…

— А-а… — понимающе протянул подросток. — Тоже, значит, по мелочи… Как и мы…

Откуда-то из темноты презрительно хмыкнул старший узник. Что он хотел этим сказать — неясно…

— Значит, просто отпустят — и все? — допытывался подросток.

— Да вроде так…

Подросток помолчал и вдруг, ни слова не прибавив, канул во тьму. Передвигался он по-прежнему пригнувшись. Два голоса забубнили, зашептались неразборчиво. Ар-Шарлахи удалось различить лишь отдельные слова:

— …ну не нарочно же… в одну яму…

— …подсадили…

— …спросонья… запросто могли…

— …переменить судьбу?..

Услышав про судьбу, Ар-Шарлахи удивился. В беседе двух бродяг, посаженных до рассвета в каменный колодец, такие слова звучали несколько неуместно. Впрочем, глаза у него уже снова слипались, так что к бормотанию их он особо и не прислушивался…

— Справедливо приговоренный Ар-Шарлахи!

Ар-Шарлахи рывком сел на коврике. Было еще темно. Рассвет только подкрадывался к маленькому оазису. Луна, успевшая перекатиться на другую половину неба, вымывала из мрака фигуры трех стражей на краю колодца, налитого теперь чернотой почти доверху.

— Именем государя судья освобождает тебя из ямы и дает тебе время от восхода до заката солнца, чтобы ты, справедливо приговоренный Ар-Шарлахи, покинул пределы этой тени. Если же ты, случайно или умышленно, задержишься в пределах тени после заката, знай, что судья именем государя приговорит тебя к казенной каторге до Зибры и обратно. — Глашатай сделал положенную паузу и приказал негромко: — Веревку!

Упала белая гладкая (хоть бы один узел навязали, вараны!) веревка. Поднявшийся на ноги Ар-Шарлахи наклонился, чтобы скатать коврик, но тут его жестко взяли с двух сторон за локти и ткнули лицом в песок, едва не сломав шею. К счастью, глаза он успел зажмурить, а ноздри спасла повязка. Мощная мужская рука влезла под головную накидку, рванула за волосы, и Ар-Шарлахи почувствовал, как на горле его захлестнулась удавка. Рванулся, но был прижат к песку, потом навалившаяся тяжесть ослабла, зато петля стянулась рывком.

— Ар-Шарлахи!.. — уже раздраженно повторил глашатай.

— Здесь!.. — отозвался хриплый голос, и Ар-Шарлахи увидел, как зашевелился, уходя вверх, смутный белый балахон — самозванец лез по веревке. Рванулся еще раз, но удавка перекрыла ток крови, в ушах зазвенело, сплелись и расплелись перед глазами черно-багровые кольца, а дальше сознание покинуло Ар-Шарлахи.

…В себя он пришел довольно быстро. Горло — пережато, над ухом — злобное быстрое дыхание. Память не утратила ни момента из того, что произошло. Бродяга с грубым властным голосом воспользовался его именем и был отпущен на свободу. Да что же это они, одного узника от другого отличить не могут?.. Ах да, стражники же сплошь голорылые, мы для них все на одно лицо… Тем более ночью… Ар-Шарлахи дернулся, и затяжка на горле стала жестче. Закричать? Бесполезно… Раскормленный, как горожанин, подросток был, конечно же, слабее, но позиция его была куда более выгодной.

«Идиоты!.. — в отчаянии подумал Ар-Шарлахи. — Идиоты!.. Все равно ведь все выплывет наружу… Ар-Маура знает меня в лицо…»

Подросток, лежащий у него на спине, судорожно заерзал, занимая положение несподручнее, и что-то в движении этом поразило Ар-Шарлахи… Да ослепи тебя злая луна! Какой подросток? Какой, занеси тебя самум, подросток? Как можно было этот слегка охрипший высокий голос принять за ломающийся мальчишеский?.. На спине Ар-Шарлахи лежала женщина, одетая по-мужски! Лежала — и то ослабляла, то затягивала удавку…

Ну уж этого он никак стерпеть не мог! Испустил короткий стон и обмяк, как бы снова лишившись чувств. Удавка мигом ослабла, и Ар-Шарлахи тут же скинул руки к горлу, успев запустить пальцы под тонкую жесткую веревку. Уперся лбом в песок, стал на колени, качнулся обманно влево, а потом резко повалился на правый бок, придавив плечом руку душительницы. Последовал приглушенный кошачий взвизг, а затем удар растопыренными пальцами в прикрытую повязкой щеку. Должно быть, метила в глаза, но в темноте промахнулась… Ар-Шарлахи схватил гадину за плечи и вмял спиной в песок. «Придушу!» — задыхаясь, подумал он, но тут маленькие сильные руки сорвали с него повязку, а в следующий миг Ар-Шарлахи был атакован самым неожиданным образом. Смутное пятно лица метнулось навстречу, и рот узника внезапно ожгло жадным поцелуем.

— Хочу!.. Хочу!.. — застонала она. — Какой ты… сильный!.. Яростным движением он сбросил с шеи удавку, но вот оторвать от себя незнакомку оказалось куда труднее.

— Пусть!.. — стонала она. — Пусть… уходит… Пусть!.. Да будет тому свидетелем разбойничья злая луна, но Ар-Шарлахи так и не понял, каким образом могло случиться, что их смертельная схватка перешла в схватку любовную. Он был настолько ошарашен этой внезапной сменой тактики, что вскоре ничего уже не соображал… Причем стоило опомниться хотя бы на миг, как страсть незнакомки вскипала с удвоенной силой, и Ар-Шарлахи вновь терял голову. Чувство времени он при этом, естественно, утратил. Когда же они наконец, тяжело дыша, поднялись с измятого песка и, отступив на шаг, уставились друг на друга — в каменный колодец уже лился серенький предутренний свет.

Дурной сон. Просто дурной сон, не иначе… Незнакомка, не спуская с Ар-Шарлахи темных, пристально прищуренных глаз, неспешно одернула балахон и вновь закрыла лицо повязкой.

Впрочем, Ар-Шарлахи успел рассмотреть, что у любовницы его и душительницы широкие скулы, прямой короткий нос и упрямый подбородок. Такие решительные, с излишней рельефностью вылепленные женские лица, честно говоря, никогда ему не нравились. Вдобавок в предрассветных сумерках показалось, что незнакомка смотрит на него насмешливо, чуть ли не презрительно.

И Ар-Шарлахи, ужаснувшись, осознал наконец, что произошло. Пока он тут кувыркался с этой подлой девкой, искусно изображавшей внезапный прилив страсти, ее сообщник успел скрыться, да еще и воспользовавшись его именем.

— Ах ты тварь!.. — изумленно выдохнул он. Ничуть не испугавшись, она подалась навстречу.

— Кликнешь стражников — убью, — тихо и очень серьезно предупредила она.

Вполне возможно, что далее схватка должна была повториться, причем отнюдь не любовная, но тут в вышине снова раздался надменный голос глашатая:

— Ожидающая справедливого приговора Алият! Оба вскинули головы. На краю колодца маячили три фигуры. Холодно мерцали прямоугольные парадные щиты.

— Именем государя тебе надлежит явиться к судье, дабы выслушать часть справедливого приговора.

Развернувшись, упала веревка. «Алият… — мелькнуло у Ар-Шарлахи. — Где-то ведь я уже слышал это имя… Алият…»

Душительница же тем временем, не мешкая, ухватилась за сброшенную веревку, потом вдруг обернулась к нему, и в темных глазах ее Ар-Шарлахи вновь увидел насмешку и торжество.

— Дурак… — произнесла она чуть ли не с нежностью. Взялась за канат покрепче и довольно ловко полезла к серому рассветному небу. Ар-Шарлахи ошалело смотрел, как она, достигнув каменной кромки, выбралась наверх, где тут же оказалась в крепких руках стражников.

— Эй! — наконец-то опомнившись, закричал он. — Послушайте! Меня должны были…

— Молчать! — яростно грянуло сверху. — Молчать и внимать глашатаю!

Ар-Шарлахи содрогнулся и умолк. Со стражниками шутки были плохи. Глашатай выдержал паузу и возгласил торжественней, чем когда бы то ни было:

— Ожидающий справедливого приговора Шарлах! Именем государя тебе надлежит явиться к судье, дабы выслушать часть справедливого приговора.

Глава 4

ПОБЕГ, КОТОРОГО НЕ БЫЛО

Алият… Ну конечно! Конечно же, слышал!.. «Шарлаха на тебя нет с Алият…» Кто это сказал? Кажется, кто-то из каторжан с левого борта… Точно, точно… А хозяин каторги сделал вид, что не понял… Так это, значит, и есть Алият?..

Им связали запястья одной веревкой и накинули каждому на шею по петле. Сопровождаемые отрядом из восьми стражников, узники шли по кривым, стиснутым глинобитными стенами улочкам. За решетчатыми навершиями многочисленных узких дверей белели повязки, мелькали открытые смуглые лица детей и женщин. Неясно, каким образом жители маленького оазиса узнали, что разбойников поведут к судье именно утром, но взглянуть на страшного Шарлаха хотелось всем.

В пересохших за ночь арыках шипела съедаемая пылью вода. Заслонки были открыты скупо; дождей в этом году, можно сказать, не выпало вовсе, и кочующее озеро Хаилве, питавшее весь оазис, пересыхало на глазах.

— Ну и чего ты этим добилась? — еле слышно цедил Ар-Шарлахи, шагая по нежной желтоватой пыли. — Все равно ведь поймают…

Алият презрительно скосила на него темный глаз над белой повязкой.

— Кого? — шепнула она. — Разве кто-нибудь бежал?

— У, дура!.. — проскрежетал тихонько Ар-Шарлахи. — Ты что же, всерьез полагаешь, что меня примут за твоего разбойника?

— Уже приняли…

Со стороны процессия, наверное, выглядела весьма забавно. Веревка, связывающая пленников друг с другом, была очень короткой, а если учесть, что Ар-Шарлахи все время норовил ускорить шаг, тогда как Алият умышленно его замедляла, то спотыкались оба постоянно.

— Ну, я тебе это еще припомню, ящерица! — Ар-Шарлахи задыхался от злобы. — Дай только до судьи добраться…

Судя по движению повязки, Алият вздернула верхнюю губу и оскалилась по-звериному.

— Скажешь судье хоть слово — загрызу! — прошелестела она. — Ты — это он, запомнил? Голорылые нас только по росту и различают…

Ар-Шарлахи невольно повысил голос:

— Это тень Ар-Мауры! И судья здесь не голорылый. Кроме того, мы с ним знакомы!..

Алият запнулась и бросила на него взгляд, исполненный ненависти, недоверия и страха:

— Врешь!..

— А ну-ка тихо! — прикрикнул глава стражников. — Молча идти!

И они пошли молча. Пересекли небольшую рыночную площадь, можно сказать, пустую, где на месте сломанного храмика горделиво задирал подбородок еще один каменный голорылый идол в полтора человеческих роста. Краем глаза Ар-Шарлахи заметил хозяина каторги, с которой прибыл в тень Ар-Мауры. Судя по всему, торговля шелками, завезенными из Харвы, шла из рук вон плохо. Да и как могло быть иначе! Пальмовая Дорога обнищала, а в Кимир шелка не повезешь — остановят на границе и заберут товар в казну…

Завидев процессию, торговцы зашевелились, привставая, по рядам прошелестело имя Шарлаха, и хозяин каторги обмер, узнав в связанном разбойнике своего скарабея. Что он при этом подумал, сказать трудно. Должно быть, только и смог, что, запинаясь, возблагодарить Улькара (а может, и четырех верблюдов, кто знает!) за поистине чудесное избавление от едва не приключившейся беды. Шутка ли — провести два дня с самим Шарлахом, прикинувшимся простым каторжанином!..

— Ты?! — не веря, выдохнул досточтимый Ар-Маура, и глаза его начали выкатываться. Казалось, еще немного — и досточтимого хватит удар. — А… а где же?..

Нечеловеческим усилием воли судья все же совладал с собой и с оглядкой осел на высокий резной стул. Помолчал, со страхом глядя на узника.

— Начальника первой стражи, — приказал он наконец перехваченным горлом.

— Он сейчас… э-э… — начал было секретарь.

— Знаю. Поднять и привести.

Во дворике возникла легкая суматоха. Слабым мановением руки досточтимый Ар-Маура повелел пленнику приблизиться. Ар-Шарлахи двинулся к судье, и веревка натянулась.

— Убью, — тихонько предостерегла Алият. Не обращая на нее внимания, Ар-Шарлахи сделал еще один шаг, увлекая женщину за собой.

— Понимаешь, ночью ко мне подсадили двоих, — торопливо начал он. — Вот ее и…

В этот миг Алият мотнула головой, сбрасывая повязку, и кинулась на Ар-Шарлахи, явно норовя впиться ему зубами в горло. Однако стражники свое дело знали. Веревочные петли рванули узников в разные стороны, едва не придушив обоих.

Досточтимый Ар-Маура сидел неподвижно. Сбивчивые невнятные слова Ар-Шарлахи поразили судью настолько, что он, казалось, даже и не заметил короткой схватки, разыгравшейся у его ног. Наконец медленно повернулся к испуганно моргающему секретарю.

— Закрыть порт! — рявкнул судья так страшно, что юноша отшатнулся. — Обыскать все каторги и парусники! Нанявшихся сегодняшним утром — привести сюда!.. — Досточтимый замолчал и с отвращением взглянул на корчащуюся у ног полузадушенную Алият. — Кобру эту — отвязать и запереть!

И сразу кругом забегали, засуетились, забренчали оружием. Кашляя и держась за горло, Ар-Шарлахи поднялся с плоских влажных камней, которыми был вымощен судейский дворик. Алият увели в дом.

— Говори, — глухо приказал судья. Кое-как, ощупывая без малого не раздавленную гортань, Ар-Шарлахи сипло поведал судье горестную свою историю. Некоторые подробности интимного характера он, правда, счел возможным опустить, ограничившись утверждением, что злобная разбойница Алият держала его на удавке до самого рассвета.

Густые, с проседью брови судьи зашевелились угрожающе.

— Сын владыки! — прохрипел он, стискивая огромные кулаки. — Потомок разбойников! И не сладил с женщиной?..

— Ты видел, что это за женщина? — беспомощно возразил Ар-Шарлахи. — Сам же говоришь: кобра!..

Узкая дверь открылась, и в судейский дворик нетвердо ступил не на шутку встревоженный начальник первой стражи. Будучи не на службе, он был, согласно меткому определению секретаря, именно «э-э…», но, правда, трезвел на глазах.

— Каким образом могло так случиться, что ждущий приговора Шарлах и приговоренный Ар-Шарлахи оказались в одной яме? — скрипуче осведомился судья.

— Как в одной? — растерялся голорылый. — Почему в одной?..

Не получив ответа, он оглянулся по сторонам. Взгляд его упал на Ар-Шарлахи.

— Так это же… — Стражник осекся, моргнул и вдруг резко повернулся к судье: — А… тот? Другой!

— Выпущен из ямы перед рассветом, — сухо сообщил досточтимый Ар-Маура.

Начальник первой стражи побледнел. Вот теперь он был трезв, как горный родник.

— 3-закрыть порт!.. — заикаясь, выговорил он.

— Уже закрыт, — сказал судья.

Голорылый обмяк. Ар-Шарлахи покосился на юного секретаря и увидел, что и тот близок к обмороку. Румянец сбежал с его нежных щек, и теперь юноша стоял, вцепившись, в ажурные перила лесенки, с ужасом глядя на судью.

Ах да, вспомнил Ар-Шарлахи, это ведь именно он насчет меня распорядился… Точно, точно… Ар-Маура еще сказал ему: «Присмотри, чтобы не в общую яму и чтобы коврик бросили…» Да-а… Стало быть, влип мальчуган… Да что говорить! Все влипли…

— Что же делать? — беспомощно проговорил начальник первой стражи.

— Меньше увлекаться пальмовым вином, — процедил судья и кивнул стражникам на Ар-Шарлахи: — Этого можно развязать.

Те сноровисто освободили узника от веревок и вновь отступили на шаг.

— Ну и как же я теперь покину тень до заката? — сердито спросил Ар-Шарлахи, разминая запястья. — Порт-то закрыт…

— А ты ее и не покинешь, — мрачно промолвил досточтимый Ар-Маура. — Посидишь пока взаперти, а там видно будет…

Узкая дверь с решетчатым навершием закрылась, щелкнул хитрый стальной замок. Алият, сжавшись в комочек, сидела в углу и только посверкивала сердито глазами из щели меж белых складок плаща и накидки.

— Ты! Кобра! — с угрозой сказал Ар-Шарлахи. — Еще раз на меня кинешься — придушу! Запомнила? Ответом было презрительное молчание.

— Главное, было бы из-за чего кидаться! — недовольно прибавил он. — Мы с судьей сто лет знакомы. И секретарь меня узнал, и начальник стражи… Так что, считай, поймают скоро твоего Шарлаха. Порт уже закрыли…

Из угла послышался злобный смешок. Ар-Шарлахи опустился на прохладный плиточный пол и подобрал под себя ноги. Теперь их с Алият разделяло ровно три шага. Расстояние вполне безопасное.

Да, история… Стоило устраивать на Шарлаха целую облаву и посылать за ним караван, чтобы потом так по-глупому его упустить! Судье сейчас не позавидуешь. Да и начальнику стражи — тоже, не говоря уже о секретаре… Хотя… Тебе-то до них какое дело, досточтимый Ар-Шарлахи? Скажи спасибо, что сам выкрутился!..

— Кто, ты выкрутился? — ядовито переспросила Алият, и Ар-Шарлахи вздрогнул. Оказывается, последнюю фразу он произнес вслух. Плохо дело… Так, глядишь, скоро бормотать начнешь без умолку, вроде того старикана с торговой каторги…

— Выкрутился он! — злорадно продолжала Алият. — Нет уж! Вместе бежать помогали — вместе и отвечать будем!..

— Что?! — страшным шепотом переспросил Ар-Шарлахи и медленно поднялся на ноги. Алият вскочила, вжалась спиной в угол. Глаза ее, однако, по-прежнему были бесстрашны.

Несколько секунд прошло в напряженном молчании..

— Дура! — буркнул наконец Ар-Шарлахи и снова сел. — Кто тебе поверит?

Подумал и добавил в отместку:

— И вообще… Вот узнает Шарлах, что ты в яме под меня легла…

— А я ему не скажу, — успокоила Алият, тоже опускаясь на пол.

Ар-Шарлахи заморгал.

— Ого! — проговорил он чуть ли не с уважением. — Так ты с ним еще надеешься встретиться?

— Шарлах своих не бросает, — надменно проронила она. — Не то что вы, слизняки…

Оба успели проголодаться к тому времени, когда за дверью снова зазвучали тяжелые шаги стражников. Звонко щелкнул иноземной работы замок, скрипнули петли, упало узкое полотно света.

— Выходи по одному!

Первым, на правах мужчины, вышел Ар-Шарлахи и, к своему удивлению, опять был связан. Накрест захлестнув запястья, стражник затянул узел потуже и повернулся к переступающей порожек Алият. Еще один ловкий захлест другого конца все той же веревки, и пленники оказались в прежнем положении.

— Да погодите… Я же… — начал было Ар-Шарлахи, но ему приказали замолчать и накинули на шею уже знакомую петлю.

Затем без особых церемоний связанных вытолкнули в судейский дворик и поставили перед досточтимым Ар-Маурой. Судья собственной тени был мрачен как никогда. Вдоль глинобитных стен, выложенных голубыми с пунцовой прожилкой изразцами, выстроились голорылые стражники. Зеркальные щиты казались окнами, каждое из которых было прорезано в точно такой же дворик, где точно так же восседал на высоком резном стуле грузный судья и стояли у него за плечом начальник первой стражи и секретарь — оба очень бледные, с поджатыми решительно губами. Точь-в-точь мраморное изваяние Улькара, что возле фонтанчика.

Судья поднялся и выпрямился во весь свой внушительный рост. Такое случалось нечасто — разве что при оглашении очередного указа государя. Непостижимого и бессмертного.

— Ожидающая справедливого приговора Алият!

Ар-Шарлахи почувствовал, как напряглось в ожидании тело стоящей рядом с ним женщины. Не будь он столь озабочен собственной судьбой, сердце его, наверное, стиснулось бы от жалости к этой кобре. Несмотря ни на что.

— Передаем тебя в руки государя.

Ар-Шарлахи содрогнулся. Такой формулировки ему еще слышать не доводилось. Это могло означать что угодно, вплоть до смертного приговора.

Однако следующие слова судьи поразили его еще больше.

— Ожидающий справедливого приговора Шарлах!

Сначала он подумал, что ослышался. Или что судья нечетко произнес его имя. Однако в следующий миг глаза их встретились, и Ар-Шарлахи понял, холодея, что никакой ошибки не было…

— Передаем тебя в руки государя…

Он разомкнул внезапно пересохшие губы, но из перехваченного горла выдавился лишь жалкий, недостойный мужчины писк. Судья внезапно шагнул к Ар-Шарлахи и, явно нарушая церемониал, дрогнувшей рукой пожал связанные запястья. Так и не подняв глаз, прогудел расстроенно:

— Прости… Так уж вышло…

Глава 5

НЕПОСТИЖИМЫЙ И БЕССМЕРТНЫЙ

Одолевая встречный ветер, легкая почтовая каторга шла на мускульной тяге по огромным такырам Талланы, держа курс на Харву. Внизу, во тьме, духоте и вони, подогреваемые крепким вином каторжане, лежа в промокших от пота люльках, из последних сил толкали ногами перекладины ведущих барабанов. Смену приходилось делать каждые полчаса, и все же люди были измотаны до крайности. Потом, к полудню, ветер сменился, на обеих мачтах взвились косые паруса, и каторжанам наконец дали отдых.

Крохотный полутемный отсек с узким зарешеченным окошком на потолке потряхивало и накреняло. Скрипели переборки. Стиснув зубы, Ар-Шарлахи лежал лицом к стене и в который раз с ужасом осмысливал случившееся.

Его просто принесли в жертву. Судья, секретарь, начальник первой стражи — все трое с откровенной и бесстыдной прямотой спасали свои шкуры. А разбойник, конечно, ушел… Во всяком случае, на след его они так и не напали… Вполне возможно, что Шарлах даже и не покидал тени Ар-Мауры, затаился в доме у какого-нибудь своего пособника и теперь ждет, когда кончится суматоха… Да она, собственно, уже и кончилась. Какой смысл ловить разбойника, если он пойман еще позавчера, а сегодня утром отправлен с почтовой каторгой в Харву?..

А в Харве, конечно, Шарлаха в лицо никто не знает… Да и откуда? Разбойничал он вдоль Пальмовой Дороги, к предгорьям не приближался… Зато должны знать в лицо самого Ар-Шарлахи! У него, если на то пошло, пол-Харвы знакомых, любой подтвердит, что он — это он, а никакой не Шарлах… Нет-нет, все, оказывается, не так уж и плохо…

Ар-Шарлахи приподнялся, насколько позволяла короткая стальная цепь, и стукнул кулаком в переборку. Он колотил в нее до тех пор, пока не открылась низкая дверца.

— Чего шумишь?

— Послушайте! Произошла ошибка… Я не Шарлах! Я — Ар-Шарлахи!

Голорылый недоуменно нахмурился:

— Какая разница?

— То есть как?.. — Голос Ар-Шарлахи упал до шепота — Меня зовут Ар-Шарлахи…

— Ну, правильно, — недовольно сказал голорылый. — В сопроводительных свитках так и написано, что это одно и то же лицо… А будешь шуметь — еще и за ногу прикуем.

Дверца закрылась, и Ар-Шарлахи, замычав, повалился на дощатый пол. Убили… «Одно и то же лицо…» Шакалы!.. Додуматься до такого мог только досточтимый Ар-Маура, больше некому! Он ведь знал о том дурацком давнем доносе… Ну, судья! Ну, судья!.. «Прости… Так уж вышло…» Не-ет, досточтимый, такого никому не прощают…

А что, если… Взять и самому донести в Харве на Ар-Мауру? Так, мол, и так, вел крамольные беседы с узником, дурно отзывался о государе, подбивал взбунтовать Пальмовую Дорогу… Нарочно отпустил настоящего Шарлаха, а взамен подсунул ни в чем не повинного Ар-Шарлахи, боясь, что тот донесет… Хм, а ведь довольно складно все выходит…

Да нет. Складно-то складно, а кто подтвердит? Сам судья? Секретарь? Или, может быть, начальник первой стражи?.. Ну, этих троих, положим, можно обвинить в сговоре, тем более что так оно и было… Но есть ведь еще и Алият! Уж эта-то, будьте уверены, не моргнув глазом поклянется, что прибывший с ней на почтовой каторге — именно Шарлах, и никто иной…

В полном отчаянии он скрипнул зубами и ударился лбом об пол. Потом, не в силах больше сдерживаться, застонал как от боли. У противоположной стенки взметнулась и села Алият. Сверкнула темными злыми глазами:

— Если не перестанешь скулить, ночью подкрадусь и горло цепью перепилю!

Смысла угроза не имела, стальные тонкие цепи, с помощью которых узники были прикованы к противоположным стенам тесного отсека, не достигали в длину и локтя. Тем не менее Ар-Шарлахи рванулся с яростным воплем, пытаясь дотянуться свободной рукой до горла обидчицы, но, естественно, желаемого не достиг. Алият поступила умнее: она уперлась ладонями в пол и нанесла удар ногой. Ар-Шарлахи бросило на переборку.

— Кобра!.. — прохрипел он, с ненавистью возвращая удар, ушедший, впрочем, в пустоту, поскольку Алият была к нему готова.

Далее в отсек ворвались стражники и, растянув каждого вдоль своей переборки, приковали еще и за ногу.

На второй день в желтоватом мареве проступили прямо по курсу голубоватые и плоские, словно вырезанные из прозрачной бумаги, очертания горных отрогов. Поплыли навстречу островки желтовато-серой растительности, мелькнула ядовитая зелень поливной плантации.

Ар-Шарлахи, естественно, ничего этого видеть не мог, но по тому, как изменился ход каторги, давно сообразил, что Харва уже близко. Кончилась изматывающая качка по барханам пустыни Теген, под огромными полыми колесами скрипела и стреляла камушками ровная степь.

Ар-Шарлахи, кряхтя, перевернулся на живот и приподнялся, упершись локтями в настил.

— Послушай… — негромко позвал он. — Но ведь уже два дня минуло! Шарлах наверняка ушел в пустыню… Какой смысл врать дальше? Скажи ты им, что никакой я не разбойник!

— Зачем? — равнодушно осведомилась Алият.

— Но ведь это же правда!

Алият тоже приподнялась на локте и брезгливо оглядела Ар-Шарлахи.

— Да уж… — съязвила она, снова отворачиваясь к стенке. — Что правда — то правда…

— Судью, что ли, оберегаешь?.. — процедил Ар-Шарлахи. — Или начальника стражи?.. Сама же видела, что они со мной сделали! А ведь судья мне другом считался… Ш-шака-лы!.. Да и Шарлах твой ничем не лучше! Гуляет себе на воле, а тебя вон в Харву везут… на двух цепях…

После этих слов Алият замолчала вообще. То ли оскорбилась, то ли задумалась. И Ар-Шарлахи вновь предался горестным размышлениям.

«Передаем тебя в руки государя…» Как же это все-так понимать? Не в прямом же смысле!.. Хотя почему бы и нет?.. Досточтимый Ар-Маура, скорпионов ему в оба рукава, помнится, говорил, что государь послал за Шарлахом целый караван, да еще и распорядился взять живьем… Для какой же это, интересно, надобности потребовался государю, непостижимому и бессмертному, ничтожный разбойник Шарлах?.. А вдруг они знакомы? Скажем, лет пять назад вместе поднимали мятеж против державы Орейутов, а потом грянула война — и дорожки их разбежались… Один стал государем, другой пошел в разбойники…

Предположение, конечно, было слишком невероятным, и все же сердце зашлось на секунду от внезапной отчаянной надежды. В самом деле, если государь когда-то знал Шарлаха, то подмена обнаружится незамедлительно… Ох, судья! Несдобровать тебе в этом случае!..

Растянутый за руку и за ногу вдоль переборки, Ар-Шарлахи лежал теперь радостно притихший. Вновь и вновь он представлял себе изумление и гнев государя, когда тот обнаружит, что доставили к нему вовсе не того, кто был ему нужен. Затем с наслаждением начинал воображать, какие именно кары обрушатся на досточтимого Ар-Мауру, на начальника первой стражи, на юного секретаря… И на эту кобру Алият, что по-прежнему лежала неподвижно вдоль противоположной переборки.

Словом, когда подошли к Харве, Ар-Шарлахи навоображал столько всего хорошего, что уже пребывал чуть ли не в бодром расположении духа.

По настилу забегали, оглушительно хлопнуло полотнище, вздрогнул корпус, заскрипели блоки. Слышно было, как внизу, переругиваясь и звеня легкими стальными цепями, занимает места в своих люльках отдохнувшая смена. Все правильно… Вход в Харву на парусах запрещен. Вскоре каторжане, дружно отжимая ногами перекладины ведущих барабанов, плавно погнали судно по ровной брусчатке южного радиального пути. Ко второму внутреннему порту, надо полагать…

Возле сторожевой башни приостановились и, судя по всему, приняли кого-то на палубу. Через некоторое время низкая дверца открылась — и полутемный отсек словно озарился розовым пламенем. На заглянувшем к узникам был просторный халат алого шелка и золотая цепь. Не иначе сановник, и, надо полагать, тот самый, кого только что взяли на борт.

— Они? — спросил он, оглянувшись.

— Они, досточтимый Тамзаа, — поспешно подтвердили снаружи.

— Целы-невредимы? — Не дожидаясь ответа, пламенный незнакомец хотел прикрыть дверцу, но его остановил Ар-Шарлахи:

— Досточтимый! Я хочу донести на судью Ар-Мауру!

Голорылый помедлил и с любопытством посмотрел на Ар-Шарлахи.

— Разве ты не знаешь, что доносы от изобличенных преступников не принимаются? — спросил он. Ар-Шарлахи растерялся.

— Да, но… — беспомощно проговорил он. — В чем преступление? Был ведь указ государя, что разбоя в пустынях нет…

Голорылый снисходительно улыбнулся.

— Разумеется, нет, — подтвердил он. — Но своими поступками ты дал повод многим людям усомниться в этом. Так что вина твоя очевидна…

С этими словами досточтимый покинул отсек.

— А ты знаешь, как мы обычно поступаем с доносчиками? — сонным голосом осведомилась Алият. — Если поймаем, конечно…

— Да раздроби тебя кивающий молот!.. — выругался. сквозь зубы Ар-Шарлахи и вновь отвернулся к стенке.

Лучше бы он не заговаривал с этим сановником. Снова зашевелились самые нехорошие предчувствия. Ар-Шарлахи лежал на боку и бессмысленно разглядывал тонкое стальное кольцо на запястье. При Орейе Четвертом таких оков не водилось… Были тяжелые железные кандалы, часто ржавые. Но, кстати, освободиться от них было куда легче. А эти… Изящный браслетик, ни дать ни взять женское украшение, да еще и с замочком, а попробуй распили! Ничем ведь не распилишь!.. Да, много чего научились делать в Харве за последние пять лет. Эпоха боевых щитов и стальных цепей…

Ар-Шарлахи криво усмехнулся и тут же вновь встревожился. Судя по всему, каторга давно миновала второй внутренний порт и теперь явно направлялась к первому. Ну, это вообще что-то неслыханное! Первый порт был расчищен и вымощен сто с лишним лет назад, когда Харва представляла собой скопище крытых пальмовыми ветками хижин, жмущихся к сторожевым башням цитадели и ныне упраздненному храму Четырех Верблюдов. Слишком маленькая, чтобы принимать боевые каторги, эта древняя гавань использовалась теперь исключительно как стоянка легких, похожих на безделушки судов, принадлежащих знати и предназначенных в основном для церемониальных выездов да увеселительных прогулок.

— Тюрьму проехали… — упавшим голосом сообщил Ар-Шарлахи, полуобернувшись. — Неужто и впрямь к государю?..

Алият, как и следовало ожидать, не ответила. Приглядевшись, Ар-Шарлахи понял, что она не спит, а напряженно прислушивается к чему-то. Прислушался и он. На палубе неподалеку от их отсека два мужских голоса вели негромкий разговор.

— …подгонишь каторгу вплотную к дворцу, высадишь обоих — и сразу назад.

— Высаживать связанными?

— Нет… Это лишнее.

— Охрана?

— Охраны тоже не нужно. Там их примет стража государя…

Голоса откочевали в сторону кормы, стали невнятны. Судя по всему, это прогуливались, беседуя, погонщик почтовой каторги и принятый на борт сановник.

— Да что ж вы там такого вдвоем натворили?.. — не выдержав, сипло спросил Ар-Шарлахи и ответа опять не получил.

Впрочем, Алият и не успела бы ответить, потому что дверца отворилась вновь, и в отсек протиснулся огромный стражник. Дважды щелкнув крохотным ключиком, освободил Ар-Шарлахи от оков и, вытолкнув наружу, склонился над Алият:

— На выход! Быстрей, быстрей, не задерживаться!..

И все-таки, ступив на трап, Ар-Шарлахи не мог не приостановиться, за что тут же получил толчок в спину. Столицы красивее Харвы он не знал и даже представить был не в силах. Перистая зелень, ажурный розовый камень и с трех сторон возносящиеся в зенит горы — ледяные, ребристые, словно покрытые испариной. А между ними — пронзительно синее и словно бы влажное небо. Небо, которое можно увидеть только здесь.

Стража государя действительно ждала их у трапа — рослые молчаливые ребята с каменными лицами, все в черных шелковых халатах. Без щитов и, если не считать пары кинжалов на поясе, можно сказать, безоружные. Да и зачем в Харве зеркальные щиты? Разве что для парада… Однако когда пальцы стражей сомкнулись на обоих запястьях Ар-Шарлахи, он почувствовал, что из стальных браслетов вырваться было бы проще.

Их повели по замшелой брусчатке к Малому дворцу. Краем глаза Ар-Шарлахи видел розовый куб храма. Сверху углы здания (там, где раньше красовались изваяния верблюдов) были теперь отбиты и полуобрушены. Вон на том, обращенном к востоку, стоял верблюд по имени Ганеб — мощный, с шипами на узловатых коленях, с шеей, закованной в чешуйчатую броню…

Сзади скрипнули оси — почтовая каторга отползала задним ходом.

Лестница, ведущая на крыльцо дворца, была столь широка, что узников повели рядом. Ар-Шарлахи повернул голову и заметил не без злорадства, что Алият очень бледна… Что, кобра? Страшно? Вот так-то!

Шутки кончились… Однако уже в следующую секунду он и сам задохнулся от страха. Там, за дверьми ажурной ковки, в сумрачной глубине дворца их обоих ждала судьба…

— Вот они, государь! — с трепетом объявил вывернувшийся из-за спин стражников голорылый сановник в пламенном халате.

Несмотря на то что у Ар-Шарлахи уже закатывались глаза и не слушались ноги, он все же не мог не отметить краем сознания всю неожиданность происходящего. Не было ни доклада, ни церемониала… Вот так, запросто, целой толпой вломиться в покои государя? Даже досточтимый Ар-Маура — и тот требовал к себе большего уважения!.. Поразило и другое: в просторном покое, убранном мрачными лиловыми шелками, никого не было. За небольшим заваленным свитками столом сидел лишь скромно одетый секретарь. Мелькнула оторопелая мысль, что государь, должно быть, и впрямь непостижим… для взора простых смертных…

Но тут секретарь вскинул голову. Ар-Шарлахи увидел бледное изможденное лицо с глубоко запавшими, нечеловечески пристальными глазами — и содрогнулся. Не могло быть у секретаря таких глаз! За столом, заваленным свитками, сидел сам Улькар Единственный — бессмертный, непостижимый и всемогущий.

В следующий миг государь стремительно встал из-за столика и подошел к Ар-Шарлахи почти вплотную. Тот невольной отшатнулся. Невысокий, сухощавый, с черными тенями у глаз.

Улькар совершенно не походил на свои многочисленные изображения. Ар-Шарлахи всегда казалось, что он должен быть куда старше. По меньшей мере ровесник Ар-Мауры…

— Лица!.. Лица откройте!.. — прошипел сановник, — Перед государем стоите!..

Запавшие пристальные глаза обратились к говорящему. Возникла чуткая испуганная тишина.

— Ты полагаешь, досточтимый Тамзаа, — раздался негромкий надломленный голос, — что какая-то тряпка помешает мне заглянуть в душу подданного?

Произнеся это, государь резко повернулся к Ар-Шарлахи, буквально въевшись в него глазами. Трудно сказать, что именно прочел он в душе узника, но тонкие язвительные губы непостижимого и бессмертного дрогнули в улыбке. Недвижными башнями черного шелка сзади замерла стража. Сановник гнулся в виноватом полупоклоне.

— Ну что ж, беспокойный мой подданный Шарлах, — медленно проговорил государь. — Дела твои мне известны, но меня они не интересуют. Будем считать, что их не было вообще… А призвал я тебя, чтобы задать один-единственный вопрос… — Улькар умолк, осунулся, потом вскинул обведенные тенями глаза и, перейдя вдруг почти на шепот, спросил:

— Дорогу к морю — знаешь?

— Непостижимый и бессмертный, я…

— Без церемоний! — Улькар предостерегающе поднял руку. — Молва утверждает, что ты открыл дорогу к морю. Отвечай просто: да или нет?

Ар-Шарлахи судорожно сглотнул. Он понимал, что от его ответа зависит все.

— Да, государь… — выдавил он наконец. Непостижимый и всемогущий удовлетворенно наклонил голову и довольно долго пребывал в этой позе. Остальные тоже стояли неподвижно, боясь пошевелиться. Наконец государь кивнул и бодро, чтобы не сказать — весело, оглядел присутствующих.

— Обоих накормить, — приказал он. — Уложить спать. А завтра… — Улькар запнулся и встревоженно взглянул на сановника. — Что караван?

— Готов, государь.

— Прекрасно… А кто поведет?

— Досточтимый Хаилза.

— Хаилза? — Улькар озадаченно нахмурился. — Впрочем… Время сейчас мирное… Ладно. Будь по-твоему. — Он снова повернулся к Ар-Шарлахи: — Стало быть, завтра вы двое поступаете в распоряжение караванного, досточтимого Хаилзы. Пойдете проводниками.

— Куда, государь?

— К морю.

Рядом с Ар-Шарлахи судорожно вздохнула Алият — и вдруг медленно осела на пол.

Глава 6

НАЧАЛО ПУТИ

В дальнем крыле дворца им отвели небольшую, почти квадратную комнату с четырьмя бронзовыми светильниками, коричневатыми шелками на стенах и стрельчатым, забранным узорной решеткой окном. Два невысоких ложа, стол на причудливо изогнутых ножках, несколько легких резных стульев. Вполне можно было вообразить себя гостями, если бы не тонкие стальные цепи, которыми их вновь приковали — каждого к своему ложу.

Колебалось пламя в бронзовых чашах, за окном бродила во тьме перистая листва. Москитов и прочей летучей мерзости в Харве в это время года почти не водилось.

Для Ар-Шарлахи такая обстановка была привычна, что же касается Алият, впервые попавшей в столицу, то она отнеслась ко всем этим изыскам цивилизации с откровенной враждебностью. Судя по всему, у нее в голове не укладывалось, как это можно просто сидеть на стуле. На стуле не сидят — на стуле восседают, оглашая приговор или, скажем, указ государя… Идея ложа, приподнятого над полом, тоже была ей не совсем понятна.

Однако, поскольку ужин располагался на столе, волей-неволей разбойнице пришлось воспользоваться стулом. Ар-Шарлахи, не церемонясь, откинул с лица повязку. Алият только фыркнула злобно, но смолчала, а через некоторое время открыла лицо сама.

— Так что с тобой тогда стряслось-то? — буркнул Ар-Шарлахи, разливая вино в оловянные кубки. — Держалась-держалась — и вдруг на тебе! Обморок!..

Вопрос произвел самое неожиданное действие. Алият взглянула испуганно, дрогнувшей рукой вернула на блюдо разодранную пополам жареную птичку, и Ар-Шарлахи на секунду почудилось, что разбойница опять лишится чувств и сползет со стула на пол.

— Море… — жалобно произнесла Алият.

— Ну и что?

— Море — это смерть…

Ар-Шарлахи хмыкнул и почесал бровь.

— Позволь-позволь… Так вы что, в самом деле выходили к морю?

Алият вздрогнула.

— Нет, — сказала она. — Конечно, нет… Я его видела только в миражах.

— Ну, в миражах я его и сам видел… — С каждым глотком вина на Ар-Шарлахи снисходило умиротворение. Ему, к примеру, уже не хотелось придушить Алият. Мало того, проявив слабость, разбойница стала ему куда более симпатична. — Вот ты говоришь: смерть… А по-моему, наоборот. Скажи я сегодня, что не знаю дороги к морю… — Ар-Шарлахи осклабился. — Живы — и ладно!

Залпом осушил кубок, задумался. Потом вздохнул и накинулся на еду.

— Море-то ему зачем?.. — пробормотал он, умело орудуя ножом и двузубой вилкой. Замер, не донеся куска до рта. — Слу-ушай! А ты заметила, какие у него тени под глазами? Он же явно чем-то болен!..

— Кто? Государь? Он ведь бессмертен!

— Согласно указу — да… — Ар-Шарлахи отправил кусок в рот и принялся жевать с самым задумчивым видом. — А интересно все получается, правда? Объявил себя бессмертным, но сам в этом не уверен… А тут вдруг проходит слух, что какой-то разбойник нашел дорогу к морю…

— Море — это смерть! — возмущенно напомнила Алият.

— Это вы так считаете со своим Шарлахом! А здесь, в Харве, придерживаются учения премудрого Андрбы, согласно которому искупавшийся в морской воде исцелится от любого недуга и станет бессмертным… Ну конечно! Как же это я раньше не догадался?.. Вот он что затевает! Поход за морской водой…

Алият сидела растерянная и бледная.

— А на самом деле? — запинаясь, спросила она.

— Что «на самом деле»?

— Море… Что это такое вообще?

Ар-Шарлахи ухмыльнулся и снова наполнил свой кубок. Хотел наполнить и кубок Алият, но та к вину даже и не притронулась.

— А вот об этом, — сказал он, — мудрецы спорят чуть ли не два века. Одни говорят — царство мертвых, другие говорят — источник бессмертия. А был еще такой Арегуг, прозванный безбожным… Так вот он утверждал, что море — это просто много воды.

Некоторое время Алият подавленно молчала. Глядя на нее, примолк и Ар-Шарлахи. За окном шуршали облитые серебристым светом пальмы. В зарешеченное ажурное окно лезла разбойничья злая луна.

— Да-а… — мрачнея, протянул он наконец. — Впутала ты меня в историю… Как же теперь быть-то?

Алият решительно отодвинула полную птичьих косточек тарелку.

— Сколько кораблей в караване? — отрывисто спросила она вдруг.

— Ну откуда же я знаю! Штук пять… Во всяком случае, Шарлаху даже один такой корабль не по зубам… Если ты, конечно, рассчитываешь на Шарлаха.

С угрюмым видом Алият закрыла лицо повязкой.

— Как они только тут, в Харве своей, живут! — раздраженно сказала она, скорее сползая с сиденья, нежели поднимаясь с него. — Стулья, стулья… Может, они и детей тоже на стульях делают?

— Бывает, что и на стульях… — пробормотал Ар-Шарлахи, сосредоточенно сливая остатки вина в оловянный кубок.

Поскольку крупных копытных в Харве, как, впрочем, и во всем обозримом мире, не водилось, основным видом столичного транспорта были рикши. Покачиваясь в двуколке, влекомой коренастым парнем в голубой полотняной рубахе с черной буквой «альк» между лопатками, Ар-Шарлахи с невольным любопытством оглядывал утренние улицы. Харва по-прежнему была прекрасна, и все же за пять лет здесь многое изменилось, причем далеко не к лучшему. Мусора на мостовых стало заметно больше, да и сами мостовые заметно продавились от обочин к середине, дома обветшали, обвалившийся сухой фонтан превратился в свалку. Поражало также количество бродячих торговцев. Такое впечатление, что вся Харва вышла на улицы с товарами в руках. Торговали какими-то невиданными вещами, а один раз Ар-Шарлахи даже заметил вынесенные на продажу связки легких стальных цепей с браслетами. Веселое зрелище, особенно если учесть, что обе его руки были прикованы к подлокотникам двуколки именно такими цепями.

Несколько раз, когда кавалькада из семи рикш выворачивала из-за угла, кое-кто из торгующих бойко кидался наперерез, протягивая какие-то блестящие многолезвийные ножики или что-нибудь еще в этом роде, но тут же отшатывался, увидев на борту двуколки черную вязь дворцовой охраны. Кавалькада миновала центральные кварталы и устремилась в сторону внешнего порта. Вскоре замелькали по обе стороны крытые пальмовыми ветками хижины окраин, листвы стало меньше, лба коснулось горячее дыхание степного ветра. Порт был уже близко.

Собственно порт представлял собой обширную, ровную, как щит, площадь, ограниченную с трех сторон строениями и рощами с жухлой листвой. Четвертой стороны, можно сказать, не было — там сразу распахивалась степь. До горизонта.

Рикши благоразумно перешли с легкой трусцы на размеренный шаг, ибо ноги их увязали теперь в нежной горячей пыли чуть ли не по щиколотку.

Ар-Шарлахи еще издали угадал корабль, к которому они направлялись. Припав на огромное переднее колесо и широко раскинув задние опоры, он поднимал корму, как атакующий скорпион. Боевой двухмачтовик, способный выставить до сорока зеркал по борту. Сиял окованный медью таран, сверкали два широко раскинутых серпа. На носу вместо верблюжьей морды — короткий рог, видимо, судно строилось уже после указа о божественной сущности государя. Вторая ось — ведущая, как у каторги, — стало быть, эта махина может двигаться и в полном безветрии. Да-а, к такому кораблю Шарлах даже и не приблизится… И ведь это один лишь только вожак, а за ним еще пойдет караван…

«Самум» — прочел Ар-Шарлахи название, выведенное алой вязью на высокой розовой корме корабля.

Караванный Хаилза, краснолицый свирепый крепыш, полагал себя человеком прямым и прямоту свою считал нужным выказывать при любом удобном случае. Завидев Ар-Шарлахи и Алият, он смерил их тяжелым взглядом и процедил с ненавистью:

— Конечно, повеления государя не обсуждают, но, будь моя воля, вы бы и пяти минут не прожили… С отребьем вроде вас у меня разговор короткий, ясно? — Гневно фыркнул и ушел, бормоча: — Только разбойников мне на вожаке не хватало!.. С разбойниками я еще в поход не ходил!..

Судя по всему, дурак он был редкий и перечить ему не стоило.

Ар-Шарлахи и Алият на этот раз поместили под кормовой рубкой. По сравнению с тесным полутемным отсеком почтовой каторги помещение было роскошным: чище, просторнее, но самое главное — там имелась амбразура с толстой стеклянной заслонкой, дающая полный обзор пространства впереди корабля. «Самуму» скорее всего не исполнилось еще и года, розовые с золотом борта были лишь слегка посечены песчаными бурями, да и стекла заслонки — ясные, не исцарапанные… Хотя заслонку могли поменять перед самым походом…

Солнце еще только карабкалось в зенит, когда караван из четырех кораблей выполз на мускульной тяге из порта и, подхваченный попутным ветром, двинулся в степь. Постанывали подпружные балки, хлопали вымпелы.

К полудню к разбойничкам заглянул сердитый красномордый караванный. Не глядя, протянул руку к открытой дверце, и ему подали снаружи низенький табурет. Сидеть на коврике досточтимый Хаилза, видимо, считал ниже своего достоинства. Воссел. Подождал, пока услужливая рука снаружи закроет дверцу, и с недовольным видом развернул карту.

— Показывай, — буркнул он. Ар-Шарлахи облизнул губы:

— Что показывать, досточтимый? Караванный побагровел гуще прежнего:

— Только не прикидывайся дурачком! Не таких обламывал!.. Где он, этот твой путь к морю?

— Досточтимый… — виновато сказал Ар-Шарлахи. — Мы люди простые, мы больше по памяти… Карт у нас нет…

Досточтимый Хаилза грязно выругался, помянув и разбойничью злую луну, и кивающие молоты, и всех четырех верблюдов.

— Вот это — Харва, — прорычал он, тыча в развернутый свиток. — Мы сейчас находимся — здесь. Вот тут — пески Теген… Ну, соображай, соображай!

Ар-Шарлахи робко протянул руку к свитку.

— Сначала вот так, по краю плато Папалан… а дальше… вот сюда, песками Чубарры… к югу…

— Чубарра не здесь, — с презрением бросил караванный. — Чубарра — вот она… Короче, те самые места, где ты разбойничал… А сам проход к морю — где он?

— Где-то тут… — И Ар-Шарлахи, поколебавшись, коснулся пальцем пола на вершок южнее края карты.

— Там же сплошные скалы! Колеса изломаем!.. Туда вообще никто никогда не совался!

— Есть проход, досточтимый, — смиренно отвечал Ар-Шарлахи. — Я надеюсь, что мне удастся найти его и в этот раз…

Караванный засопел и свернул свиток.

— Ладно, — решил он наконец. — Доберемся до Чубарры, а дальше буду вас по очереди приковывать в рубке, у штурвала. По памяти — значит по памяти. И молитесь, чтобы память вас не подвела…

Изрекши смутную эту угрозу, караванный удалился. В дверцу просунулся испуганный матросик и убрал табурет. Алият медленно повернулась к Ар-Шарлахи.

— А ты, оказывается, не такой уж и дурак, — с некоторым удивлением проговорила она.

Вздымаемая огромными колесами желтоватая пыль тянулась по ветру, обгоняя караван. Всю правую сторону обозримой степи заволокло клубящейся мутью. «Самум» слегка покачивало. Откуда-то снизу снова донесся раздраженный зык караванного. Вообще следует заметить, что голос у досточтимого Хаилзы был какой-то всепроникающий и проходил сквозь тонкие переборки, как нож. Только его и было слышно.

— И это вожак? — задыхаясь, вопрошал кого-то караванный. — Это головной корабль? Что же тогда делается на остальных судах?.. Что это за бочка в трюме?

Ответ был настолько почтителен, что ушей Ар-Шарлахи не достиг.

— Для морской воды?.. — озадаченно переспросил караванный и на минуту умолк. — Ну хорошо, а это что такое? Что это такое, я спрашиваю!.. Вызвать людей, и чтобы больше я этого не видел!

Голос караванного гулял по кораблю — скрипел, скрежетал, рявкал. Взыскания сыпались направо и налево. Кого-то уже привязали к брусу и отмерили десяток ударов тростью. Наконец досточтимый убрался в свою каюту, но и там угомонился не сразу.

— Досточтимый Тамзаа… — доносилось временами до Ар-Шарлахи его злобное ворчание. — Удружил, нечего сказать!.. Надо же: сам готовил караван к походу!.. Рога от хвоста не отличит — и туда же… Да о таком деле за полторы луны предупреждать надо!..

Хрипло прокричал рожок. Стало быть, скоро покормят… Действительно, вскоре за переборкой раздались шаги, звякнула посуда, потом вдруг послышался торопливый сиплый шепот, из которого удалось разобрать лишь два слова: «…расскажешь потом…» — и низкая дверь приоткрылась.

Матрос, принесший им еду, был, надо полагать, выходцем с Пальмовой Дороги. Во всяком случае, лицо прикрывал повязкой. Вел он себя как-то странно. Глаза — так и бегают, словно что-нибудь стащить собрался. Украдкой метнул взгляд на Ар-Шарлахи, потом на Алият, поставил поднос и, не промолвив ни слова, удалился. Возможно, говорить с разбойниками было запрещено.

К вечеру ветер ослаб, степь сменилась пологими барханами Тегена. «Самум» то заваливался в седловину меж двумя дюнами, то, натужно скрипя, выезжал с разгону на гребень. Судя по знакомому звяканью внизу, смена каторжан занимала места в люльках.

— Слушай, а ведь тут у них не матросы барабан толкают, — с озабоченным видом сказала вдруг Алият. — Слышишь? Цепи…

— Ну и что? — спросил Ар-Шарлахи.

— Так… — уклончиво ответила она, нервно оглаживая стальной браслет на запястье. — Стало быть, не мы одни тут прикованы…

Вся ночь ушла на изматывающий подъем по накатанному пологому склону, вдобавок чуть ли не в полном безветрии. Только к утру, когда эскадра выбралась наконец на плато Папалан, на мачтах шевельнулись и защелкали вымпелы. Согласно древней мудрости, ветер в пустыне просыпается вместе с солнцем. Вскоре «Самум» напряг паруса, и под барабанами огромных колес бойко захрустел красноватый щебень.

Выяснилось, впрочем, что с восходом солнца просыпается не только ветер. Вчера караванный, можно сказать, лишь брюзжал, теперь же он словно с цепи сорвался.

— Почему у всей команды тряпки на мордах? — неистово гремел он. — Здесь что, Кимир? Или все-таки Харва?.. Что значит «только в походе»? В каком уставе написано, что в походе положено прикрывать лица? Во время песчаной бури — да! В бурю я и сам прикрою!.. Почему сейчас?

— Многие из них с Пальмовой Дороги, — растерянно объяснял кто-то, видимо, погонщик «Самума». — Там считается позором, если мужчина с голым лицом…

— Нет никакой Пальмовой Дороги! Есть Харва!.. И если мужчина прикрывает морду, он либо кимирец, либо разбойник! И с теми, и с другими у меня разговор короткий!..

Караванный сделал зловещую паузу. Затем изрек — сухо и язвительно:

— Не смогли добиться порядка перед походом, значит, будем наводить порядок во время похода…

Наведение порядка, как это ни странно, коснулось и Ар-Шарлахи. Досточтимый Хаилза приказал отвести его в рубку и приковать рядом со штурвалом уже сегодня, хотя до белых песков Чубарры им оставался добрый дневной переход. При условии попутного ветра, разумеется.

Стоя перед широкой амбразурой с поднятой заслонкой, Ар-Шарлахи оглядывал исподлобья красноватую, колеблющуюся от зноя равнину, а сзади по сторонам огромного штурвала молчали двое рулевых в белых выжженных солнцем балахонах и с повязками на смуглых скуластых лицах. Наконец тот, что за правым плечом, спросил тихо и равнодушно:

— Ты — Шарлах?

Ар-Шарлахи покосился через плечо. Детина невозмутимо всматривался вдаль, будто и не он спрашивал. Ухватистые ручищи — на рогах штурвала.

— Ар-Шарлахи… — поправил Ар-Шарлахи, снова отворачиваясь к амбразуре. Рулевой помедлил.

— Ну, нам это все равно… Как тебя поймали-то?

Ар-Шарлахи неопределенно повел плечом.

— Говорят, целый караван отрядили? — с любопытством спросил второй.

Ар-Шарлахи опять отмолчался. Спиной почувствовал, что рулевые разочарованно переглянулись.

— Ну так конечно… — проворчал первый. — Разве от каравана уйдешь!.. А был бы настоящий, ходкий корабль… вроде этого…

— Смотри, обломок! — прервал его Ар-Шарлахи. — Прямо по курсу. За правым колесом пропусти!

Действительно, навстречу набегал ребристый красно-черный камень солидных размеров. Матросы, не раздумывая, качнули штурвал. Скрипнули смоленые канаты, поворачивая переднее рулевое колесо. «Самум» шатнулся, слегка меняя курс.

В рубку тут же заглянул молоденький голорылый погонщик, чем-то похожий на секретаря досточтимого Ар-Мауры. Непонятно, за какие заслуги Единая Харва доверила этому щуплому юноше один из лучших боевых кораблей. Протекция, не иначе…

— Кто скомандовал?

— Там обломок был… — пояснил Ар-Шарлахи. Юноша грозно нахмурился, потом кашлянул, оглянулся воровато и спросил с замиранием в голосе:

— Слушай… Так ты, значит, и есть тот самый Шарлах?..

Глава 7

ЛУНА ВСЕМУ ВИНОЮ

— Ну что? — жадно спросила Алият, когда Ар-Шарлахи привели из рубки и вновь водворили на цепь. — Говорил?

— С кем? — не понял тот.

В темных, хищно прищуренных глазах мелькнуло раздражение.

— С людьми, конечно, с кем же еще!

— Ты о чем?

Алият одарила его бешеным взглядом и больше вопросов не задавала. Покачивался настил, скрипели блоки, в снастях пел ветер. Эскадра забирала все круче к югу, к белым пескам Чубарры.

А после обеда пришла очередь Алият стоять в рубке. Оставшись в одиночестве, Ар-Шарлахи в самом подавленном настроении подобрался к амбразуре. Долго смотрел на плывущие навстречу подрагивающие полотна красноватого щебня, вяло размышляя, почему это все матросы на «Самуме» прикрывают лица повязками. Офицеры сплошь голорылые, а вот матросы… Такое впечатление, что досточтимый Тамзаа (это ведь он готовил караван к походу!) умышленно набрал команду целиком из жителей Пальмовой Дороги… Да нет, не может быть!.. И тем не менее все в повязках… Мода, что ли, у них такая пошла в предгорьях?.. Или это просто скрытый протест? В Харве-то, по всему видать, неблагополучно…

Алият привели обратно на удивление быстро. Как выяснилось, до караванного наконец дошло, что второй разбойник — женщина и, стало быть, делать ей в рубке нечего. Вернулась Алият возбужденная и необычно словоохотливая.

— Караванного ненавидят, — как бы невзначай сообщила она.

— Да я думаю… — согласился Ар-Шарлахи. — Таких дураков я еще не встречал!.. Хаилза… Никогда ничего не слышал о таком караванном…

— И к морю идти — боятся, — многозначительно добавила Алият. — Так боятся, что аж пот их прошибает!.. Ар-Шарлахи хмыкнул и задумался.

— Странно, — сказал он. — Что ж у них, совсем соображения нет? Если мы с тобой, как они считают, уже выходили к морю и тем не менее живы…

— А я им сказала, что мы заговоренные, — объяснила Алият.

Услышав такое, Ар-Шарлахи даже изумился слегка. Надо же! А он и не подозревал, что ей свойственно чувство юмора… Да еще и в такой ситуации… Однако уже в следующий миг до него дошло, что юмором здесь и не пахнет.

— Ты… что затеваешь? — с запинкой спросил он. Алият словно и не расслышала.

— Уж не головной ли корабль взбунтовать? — Ар-Шарлахи понизил голос до предела, и все же вопрос прозвучал скорее насмешливо, чем испуганно. — А от каравана как собираешься отрываться?

Алият прерывисто вздохнула, с тоской глядя на прыгающую в низкой широкой прорези красноватую равнину.

— Шарлах… — беспомощно произнесла она.

— А что он может? Он сейчас один, шайка рассеяна, кораблей у него нет… Да если бы даже и были!.. — Ар-Шарлахи приостановился и с интересом посмотрел на Алият. — А ты, я гляжу, сильно его любишь, — заметил он чуть ли не с завистью. — Можно сказать, на все пошла, собой пожертвовала…

— Шарлах — мужчина… — равнодушно отозвалась Алият. С таким видом говорят о чем-то само собой разумеющемся.

— А я? — невольно спросил он.

Алият вскинула голову и, должно быть, хотела сказать очередную резкость, как вдруг взгляд ее стал несколько растерянным.

— Тебя не поймешь… — нехотя призналась она. — Моря не боишься…

Ар-Шарлахи невесело усмехнулся:

— Как можно бояться того, чего нет? Смерть это, бессмертие или просто много воды — какая нам разница, если туда все равно не добраться!.. Не думаешь же ты, что я и впрямь найду выход к морю?

— На что же ты тогда надеешься?

Теперь уже затосковал Ар-Шарлахи. С надеждами дели обстояло из рук вон плохо.

— Жду, когда колесо отвалится, — буркнул он, с запоздалым сожалением вспоминая набегающий прямо по курсу красно-черный обломок. Не скомандуй он тогда рулевым — глядишь, и впрямь запороли бы колесико…

— У всех кораблей сразу?

— Послушай, — сказал он сквозь зубы. — Что бы ты там, ни затевала, твоим сообщником я все равно не стану. Считай меня трусом, шутом, пьяницей, но пойми ты: я ненавижу бунт! Я ненавижу кровь!.. Все, о чем я мечтаю, — это, чтобы меня оставили в покое!

Недоуменно сдвинув брови, Алият пристально смотрела на Ар-Шарлахи.

— Нет, все-таки ты дурак… — с сожалением решила она наконец. — Ну кто же теперь оставит тебя в покое?

К вечеру под колесами зашипели белые барханы Чубарры. Ветер стих. Быстро схлынули серые сумерки, и наступила ночь — беспокойная ночь полнолуния, толкающая людей на отчаянные дела и опрометчивые поступки. Именно в такие ночи удаются самые дерзкие грабежи и дворцовые перевороты. Разбойничья злая луна становится идеальным диском, и особенно четко обозначается на нем голубоватый контур верблюдицы — матери четырех верблюдов, на которых предки спустились когда-то с горных отрогов Харвы. Души погонщиков, обитающие теперь на луне, слетают в эту ночь на землю, чтобы смутить покой своих потомков, лишить их сна, нашептать безрассудные замыслы… И предкам не объяснишь, что времена изменились и что слово «разбой» для выученика премудрого Гоена означает вовсе не подвиг, а нечто совсем иное.

А следующей ночью луна пойдет на ущерб, тревога понемногу уляжется, душа прояснится…

Караванный был настолько мудр, что не рискнул ползти в ночном безветрии черепашьим шагом — приказал сделать остановку до утра, надеясь завтра воспользоваться господствующим здесь восточным ветром и двинуться в путь под всеми парусами.

Облитые жидким серебром корабли припали к светлому от луны песку подобно четырем огромным скорпионам. Ар-Шарлахи не спалось. Он сидел ссутулившись, как бы разрезанный пополам полосой холодного света, бьющего в пол из широкой амбразуры, и с тоской думал о том, что будет завтра. Сколько еще времени ему удастся морочить голову досточтимому Хаилзе, делая вид, что и впрямь не может отыскать проход в скалах, который был где-то здесь?..

В противоположном углу зашуршали, зашевелились смутные белые складки — Алият тоже маялась бессонницей. Наконец села, звякнув цепью.

— Оказывается, горы такие высокие… — расстроенно сказала она. — Как они там вообще жили?..

— Кто?

— Предки… и верблюды…

— Да не жили они там, — сказал Ар-Шарлахи. — В горах долго не проживешь: снег, лед…

— Но они же спустились с гор!

— Правильно. Спустились. А в горах не жили. Они пришли из-за гор, с той стороны, понимаешь?

Некоторое время Алият с озадаченным видом переваривала услышанное. Мысль о том, что у гор может быть еще какая-то другая сторона, судя по всему, никогда не приходила ей в голову.

— А откуда ты все это знаешь? — подозрительно спросила она.

Ар-Шарлахи усмехнулся.

— Я долго учился в Харве, — пояснил он; — Большей частью, правда, пьянствовал, но и учился тоже… В промежутках между загулами…

— Расскажи, — внезапно потребовала Алият.

— О чем? О загулах?

— Нет. О горах. Что там, с той стороны?

— Видишь ли… — сказал Ар-Шарлахи. — С горами — как с морем. Никто ничего в точности не знает, но спорят — чуть ли не до драки. У одного моего знакомого, досточтимого Гейки в домашней коллекции хранился свиток, якобы собственноручно исписанный Арегугом — тем самым, которого еще при жизни прозвали безбожным. Все это, конечно, чепуха, никакой Арегуг к этому свитку даже и не прикасался, но все равно документ интереснейший…

Лицо Ар-Шарлахи над приспущенной почти до кончика носа повязкой оживилось, морщины на лбу разгладились.

— Так вот, — продолжал он, — если верить свитку, за горами точно такой же мир, только пустынь в нем почти нет — там в основном степи. Предки наши жили в предгорьях, очень похожих на Харву, строили города, торговали. Кораблей у них не водилось, зато были верблюды… И вот лет двести с лишним назад на них напали…

— Кто?

— Враги, естественно. Правда, нападение было как бы вынужденным. Пришельцы сами уходили из-под удара, их тоже согнали со своей земли… Понимаешь, там, за горами, все племена пришли в движение, один народ вытеснял другой, и наши предки в итоге оказались прижаты к предгорьям…

— А почему?..

— В смысле: что явилось первым толчком?.. — Ар-Шарлахи несколько замялся. — Тут я даже не знаю, насколько можно верить этому свитку… Уж больно сведения там… даже не сомнительные, а… сказочные, что ли… Там написано, что будто бы из моря…

— Из моря?

— Да. Надо полагать, что за горами тоже где-то есть море… Так вот, из моря вышли некие «разрисованные» и принялись уничтожать людей. И началась такая вот сумятица…

— Что это значит — «разрисованные»?

— Понятия не имею. Вообще там дальше идут сплошные небылицы. Якобы эти выходцы из царства мертвых (думаю, что слово «море» употреблено именно в этом смысле) умели летать на огромных деревянных птицах, бросали огонь чуть ли не на несколько миль… Ну и так далее. Сказка — она и есть сказка. Главное — что? Главное, что наши предки, спасаясь от нашествия, ушли в горы, довольно долго плутали по ущельям и перевалам и наконец, погубив по дороге всех верблюдов, вышли на эту сторону, в предгорья Харвы.

— И их не преследовали?

— Н-наверное, нет. Наверное, враги никогда до этого не видели гор (вроде тебя) и просто не решились углубиться…

Алият задумалась.

— А вдруг это все вранье? — вызывающе спросила она.

— Да наверняка, — согласился Ар-Шарлахи. — Хотя… Всякое может быть…

Они еще немного поговорили, а потом их стало клонить в сон. Первой прилегла Алият, выбрав по обыкновению самый темный угол, а потом, глядя на нее, принялся устраиваться на ночлег и Ар-Шарлахи.

Однако поспать им так и не удалось. Истошный человеческий вопль ворвался в не успевшее соткаться толком сновидение и подбросил обоих с пола. А потом словно дрожь прошла по деревянным ребрам «Самума». Внизу забегали, загомонили, забренчали цепями. Приглушенный нарастающий рев прокатился от носа к корме.

— Что происходит? — упавшим голосом спросил Ар-Шарлахи.

Алият сидела неподвижно. Впервые темные глаза ее были широко раскрыты. Разбойница, казалось, обезумела от страха. Или от внезапной надежды.

— Держи! Держи!.. — простонали где-то совсем рядом. — Спрыгнет сейчас!..

Послышались звуки борьбы, несколько глухих ударов, потом стремительно приближающийся топот — и дверцу распахнули рывком. Ар-Шарлахи вскочил, ударившись маковкой о низкий потолок, короткая цепь натянулась, браслет больно впился в запястье.

Преследуемый по пятам кипящим лунным светом, в отсек ворвался погонщик «Самума», молоденький и голорылый. Тот самый, что заглянул вчера в рубку узнать, кто это скомандовал изменить курс. Он кинулся к узнику, дрожа всем телом, вцепился мертвой хваткой в рукав плаща и завизжал, как подбитый песчаный заяц:

— Шарлах! Шарлах! Шарлах!..

Далее в дверцу, заслонив на миг лунное кипение, рыча, ввалился рослый плечистый матрос. Прежде чем Ар-Шарлахи успел выпростать рукав и таким образом освободить хотя бы одну руку, блеснуло железо, ужаснул хрустящий удар, в лицо и на повязку брызнуло горячей кровью — и тонкий отчаянный крик погонщика прервался.

…Матрос стоял, медленно опуская тесак, и, казалось, сам не понимал, что произошло.

— За что? — сдавленно спросил Ар-Шарлахи, тщетно пытаясь разжать хватку теперь уже мертвых пальцев.

Матрос поднял на него пустые, наполненные лунным светом глаза — и попятился.

— Ключ! — Голос Алият щелкнул, как стальной замок иноземной работы. — Быстро!

Матрос спиной вывалился в дверцу, метнулся вправо, влево, потом вдруг остановился и взревел, жалобно и угрожающе:

— Ключ, вараны! У кого ключ? Шарлах не раскован!..

Рукав наконец удалось освободить, и тело убиенного мягко осело на пол, в черную, сверкающую под луной лужу.

— Да что же это такое? — еле вымолвил Ар-Шарлахи.

— Бунт, — произнесла сквозь зубы Алият. — Идиоты! До сих пор стоят… Сейчас ведь всех повяжут! Отрываться надо…

Ар-Шарлахи со страхом поглядел на труп молоденького погонщика, потом резко повернулся к Алият:

— Твоя работа?

— С ума сошел! — сердито ответила она. — Когда бы я успела?..

— Так кто же их тогда подбил?

Белоснежная повязка, принявшая в лунном свете зёленоватый оттенок, шевельнулась, выдавая язвительный оскал.

— Шарлах, конечно. Кому ж еще?..

Почувствовав слабость, он привалился лопатками к переборке и едва не сполз по ней на пол, к мертвому погонщику. Весь ужас его положения проступил вдруг с беспощадной ясностью. Никого теперь не убедишь, что головной корабль взбунтовал не он. А самое страшное заключается в том, что именно он и взбунтовал. Само присутствие на борту разбойника Шарлаха уже порождало мысль о мятеже… Да еще и в ночь полнолуния…

Если за несколько секунд до этого у него еще мелькала мысль покинуть борт «Самума», как только снимут цепь, то теперь Ар-Шарлахи осознал все безумие этой затеи. Его тут же казнят как главаря — по закону пустыни…

В отсек влезли два матроса с ключами. Спотыкаясь о мертвое тело и немилосердно его топча, торопливо отомкнули браслеты.

— Выбить колодки! — скомандовала Алият. — Каторжан — к ведущему барабану!..

Матросы растерянно уставились сначала на нее, потом на Ар-Шарлахи. Выполнять приказ женщины им еще не доводилось.

— Делайте что сказано, — процедил Ар-Шарлахи.

— Каторжане раскованы…

— Какая разница? Палубных, каторжан, зеркальщиков — всех к барабану!.. Уходим, покуда целы!..

Один из матросов подхватился и опрометью бросился из отсека. Слышно было, как он ссыпался по лесенке в трюм и заорал на весь корабль:

— Шарлах велел; всех к барабану! Живей, живей, верблюд вас употреби!..

Медленно, ужасающе медленно черная громада «Самума» двинулась в высветленную луной пустыню. Ар-Шарлахи выглянул из рубки. Караван еще стоял, но в иллюминаторах и амбразурах уже мельтешили огни. Там пока недоумевали, мысль о мятеже на вожаке казалась слишком дикой. По бледному песку в направлении первого корабля бежали, спотыкаясь и путаясь в просторных плащах, две белые фигурки — должно быть, уцелевшие офицеры с «Самума». Преследовать их не имело смысла…

— Да что ж мы так ползем!.. — судорожно вздохнула Алият. — Пешком ведь догонят…

Ар-Шарлахи повернулся к преданно глядящему на него длинному сутуловатому матросу, поднявшемуся с ними в рубку без видимых на то причин. Должно быть, один из зачинщиков.

— Запасные люльки есть?

— Должны быть…

— Подвесить и загрузить людьми!

— Как?

— Как хочешь! Под углом. — Ар-Шарлахи схватил с доски песочные часы в медной оправе; — Держи! Смена — через каждые три оборота. Сменяться поярусно, чтобы движение не прекращалось, запомнил?

Матрос принял часы, испуганно моргнул пару раз — и, открыв дверцу, канул в серую лунную мглу. Одобрительно хмыкнула Алият.

— Как это все случилось?! — с отчаянием спросил Ар-Шарлахи рулевых.

— Караванный с Айчи повязку сорвал, — нехотя объяснил один из стоящих за штурвалом. — Ну а тот его… А мы смотрим, терять, видим, нечего… Ну и…

«Напьюсь, — угрюмо решил Ар-Шарлахи. — При первом удобном случае. У караванного в каюте должно быть вино…»

Он обернулся и снова припал к амбразуре заднего обзора. Караван — три огромных черных скорпиона — уже приходил в движение, перестраиваясь в линию. Погонят широким фронтом. Плохо…

Глава 8

МЕЖДУ ХАРВОЙ И КИМИРОМ

Разбойничья злая луна хранила мятежников. Сразу оторвавшись корпусов на десять, «Самум» продолжал медленно и неуклонно выигрывать шаг за шагом. Если на кораблях преследователей взбадриваемые вином и тростью каторжане ложились к барабану, как принято, в две смены, то на подгоняемом надеждой и страхом «Самуме» перекладины толкала вся команда по очереди.

А утром паруса рванул восточный ветер, шансы уравнялись.

Ветер мел по пустыне, срывал песок с гребней. Небо стремительно выцветало, становясь из пыльно-голубого желтовато-белесым. Погоня была подобна буре. Настигаемый караваном «Самум» как бы прыжками, приседая, летел по барханам Чубарры в дымном клубящемся облаке. Песок сеялся по настилу, скрипел на зубах, визжал в туго сплетенных волокнах твердых от ветра парусов…

У штурвала, напряженно всматриваясь в кипящую за опущенными заслонками из толстого кимирского стекла желтоватую муть, стояли одуревшие от усталости и бессонницы Ар-Шарлахи и длинный сутулый Рийбра, главарь бунтовщиков. Двум третям команды приказано было отдыхать — пользы от лишних рук пока не предвиделось.

— Хоть бы из облака выйти… — пробормотал сутулый мятежник. — И не повернешь… Нарочно по ветру гонит…

— Кто? — вяло спросил Ар-Шарлахи.

— Да караванный…

— Как караванный? — Ар-Шарлахи тряхнул головой, пытаясь хотя бы отчасти рассеять сонную одурь. — Разве его не убили?

— Да нет… — смущенно и даже, пожалуй, виновато сказал Рийбра. — Ушел…

Ар-Шарлахи вспомнил две спотыкающиеся фигурки, убегающие по светлому от луны песку.

— Вот оно что… — пробормотал он наконец, не зная, пугаться внезапному этому известию или радоваться. С одной стороны, досточтимый Хаилза — дурак, и это внушает надежду. С другой стороны, это же самое обстоятельство вызывает серьезнейшие опасения. Такой не отвяжется. Такой будет преследовать до конца…

— Все! — сказал Ар-Шарлахи. — Смена!.. Уже глаза закатываются… Буди Алият! И сам хоть немного вздремни.

Не бросая штурвала, Рийбра дотянулся одной рукой до дверцы, и по рубке заметался шершавый, насыщенный песчинками ветер. Окликнув кого-то на просвистанной палубе, главарь выкрикнул приказ именем Шарлаха. Кинулись будить, звать… Вскоре в рубке появились протирающая глаза Алият и рослый угрюмый матрос — кажется, тот самый, что прикончил тесаком погонщика.

Гордый тем, что держал штурвал вместе с самим Шарлахом, Рийбра уступил место у рулевого колеса и проводил знаменитого разбойника до каюты караванного. Пол под ногами прыгал и пошатывался, так что Ар-Шарлахи дважды налетел на косяк, прежде чем попал в помещение, принадлежавшее ранее досточтимому Хаилзе.

Из последних сил он открыл шкафчики, поискал вина и, не найдя, в разочаровании повалился на низкое мягкое ложе.

Разбудила его Алият, чем-то по обыкновению рассерженная.

— А?.. — пробормотал он спросонья. — Что?.. Уже?..

— Пока еще нет! — огрызнулась она. — Но скоро!

— Что скоро? — Он сел, встревоженно моргая. Тряска кончилась. «Самум» медленно покачивало и накреняло.

— Догонят скоро, вот что!..

Ар-Шарлахи вскочил. Передний иллюминатор был чист. Песчаная зыбь Чубарры осталась позади. Прямо по курсу залегли покатые песчаные холмы. Пыльная буря, поднятая погоней, летела теперь стороной, съедая правую половину мира. Стало быть, удалось изменить курс.

Выяснилось, что именно эта перемена курса чуть было не погубила преследуемых, причем совсем недавно. Караванный не зря постарался раскинуть свои корабли как можно более широким фронтом, и когда Алият, отчаявшись гнать «Самум» почти вслепую, попыталась вывести его из пылевой завесы, с правого борта подкралась «Саламандра», нынешний вожак каравана. В слепящем блеске боевых щитов она взошла над барханами подобно второму солнцу, подобно неслыханной белой звезде. К счастью, еще через несколько мгновений «Самум» перевалил гребень, и колючее злобное сияние за кормой опало. Теперь уже самой «Саламандре» пришлось слегка менять курс, что и спасло мятежников.

Тут на «Самуме» едва не случился второй бунт: матросы во главе с Рийброй потребовали немедленно разбудить Шарлаха, пока эта женщина странными своими приказами не выдала их караванному с головой. Алият была вне себя.

— Куда гонят? — сипло спросил Ар-Шарлахи, с озабоченным видом проверяя шкафчик рядом с алебастровой статуэткой государя. Непостижимый и всемогущий, как всегда, был изображен с пучком молний в правой руке и свитком законов в левой.

— В Кимир.

Ар-Шарлахи замер на секунду, потом медленно обернулся, прижимая к груди пузатенький запечатанный кувшинчик.

— Так это же замечательно! — заметил он, нашаривая чашку. — Через границу-то они за нами не увяжутся…

— Если успеем добраться до границы.

— Да уже, можно сказать, добрались. — Ар-Шарлахи снова заглянул в иллюминатор. — Вот-вот ничьи пески пойдут…

Он откупорил кувшинчик, осторожно, чтобы не пролить ни капли, наполнил чашку и против обыкновения осушил ее залпом, не смакуя.

— Это которая по счету? — раздраженно осведомилась Алият.

— Первая, — сказал он и налил вторую.

Спросонья вино ударило в голову, и Ар-Шарлахи, поднимаясь в рубку, несколько раз был вынужден схватиться за стену, слыша при этом за плечом злобное ворчание Алият.

В рубке царила тихая паника. Устремившиеся к Ар-Шарлахи глаза над почтительно натянутыми повязками удивили его выражением усталого отчаяния. Удивили и позабавили.

— Не грустить! — прикрикнул он, твердым — по возможности — шагом ступая в рубку.

Матросы улыбнулись через силу. Шарлах шутить изволит. — Еще караван, — хрипловато выговорил один из них. — Наперерез идет…

— Где? — изумился Ар-Шарлахи, пролезая к амбразуре, Действительно, слева по курсу стлалось еще одно пылевое облако солидных размеров. Кораблей пять, не меньше.!

— Кимирцы… — с предсмертной тоской в голосе простонала Алият. — Ушли, называется, через границу…

— Может, кимирцам и сдадимся?.. — робко подал голос один из матросов.

— Какая разница? У Харвы с Кимиром договор. Если разбойник бежит через границу, его выдают…

Минута прошла в напряженном молчании. Уже ясно было, что караваны сближаются под острым углом и что «Самум» неминуемо окажется в точке пересечения курсов.

С бесшабашной ухмылкой, которую, к счастью, скрыла повязка, Ар-Шарлахи оглядел встревоженные лица. Страха он не чувствовал. После трех чашек вина, выпитых залпом, происходящее казалось ему даже отчасти забавным. И только сердце взмыло жутко и сладостно — первый признак того, что в следующий миг он учинит какую-нибудь очередную пьяную выходку, за которую долго будет потом расплачиваться.

— Да провались оно все… — лениво и беспечно выговорил Ар-Шарлахи, отстраняя от штурвала одного из рулевых. — А ну давай на палубу, командуй к повороту! Четверть курса влево!

— Не смей! — вскрикнула бледная Алият, но тут матросы повернулись к ней с угрожающим ропотом, она смолкла, попятившись.

«Ой! — холодея, подумал Ар-Шарлахи. — 'А действительно, что это я?..»

Однако отменять приказ было поздно. Спустя минуту «Самум» уже шел в полный ветер, стеля перед собою песчаную пелену. Шел наперерез кимирскому каравану.

— Береги глаза! — стремительно трезвея, бросил Ар-Шарлахи. — Кто там еще на палубе? Все вниз!

Впереди в мутных наплывах уже проступали контуры кораблей Кимира. Видно было, как спешно убирают на них паруса, как спрыгивают на песок и рассыпаются в цепи воины с боевыми щитами в руках. Потом весь мир впереди словно взорвался колючим ослепительным светом, к счастью, приглушенным сносимой на кимирцев пылью. Свет хлестал в амбразуру, жалил из щелей узкими лезвиями. Самый опасный участок пути. Проскочить… Проскочить и не загореться… Но главное, конечно, проскочить… и не врезаться в кимирца… и не положить корабль набок…

Присевший и скорчившийся у штурвала Ар-Шарлахи так и не решился качнуть рулевое колесо, хотя ему казалось, что просвет между кораблями кимирского каравана, увиденный им несколько секунд назад, располагался чуть левее по курсу…

Говорят, пьяным сопутствует удача. Похожая на таран атака «Самума» была столь внезапна и неразумна, что кимирцы не успели даже как следует построиться. Наведи они все щиты одновременно — и никакая пылевая завеса не спасла бы. Под всеми парусами безумный ослепший корабль буквально пронизал флотилию и, не сбавляя хода, ушел в пустыню. Преследовать его было некогда, потому что теперь в лоб кимирцам выходил целый караван…

И караван этот был встречен по достоинству. Налетев на плотное белое пламя, отраженное боевыми щитами, досточтимый Хаилза несколько запоздало скомандовал поворот и в результате едва не положил «Саламандру» набок. Принимать бой, находясь в столь невыгодной позиции, он, естественно, не решился: кимирцы стояли против солнца, и их было больше. Кроме того, эта стычка могла послужить поводом к очередной войне, так как оба каравана шли по ничьим пескам. Словом, когда три корабля Харвы, отплевываясь сгустками смоляного пламени из катапульт, кое-как отползли на мускульной тяге и, развернувшись, легли на обратный курс, пустыня в тылу их противника была уже чиста. Песчаная пелена осела. Безумный корабль, атаковавший флотилию, сгинул бесследно.

Ар-Шарлахи заворочался, просыпаясь. Не обнаружив браслета на запястье, удивился, открыл глаза и не сразу понял, где это он находится. Пол был недвижен. Ар-Шарлахи приподнялся на низком, неожиданно мягком ложе и заглянул в иллюминатор. Никем не преследуемый «Самум» стоял посреди залитой лунным светом песчаной равнины.

Ар-Шарлахи снова откинулся навзничь и наморщил лоб, припоминая. Голова ныла — то ли с похмелья, то ли от всех этих сумасшедших событий. Где-то тут должен был стоять кувшинчик… и чашка… Пошарив по полу, нечаянно задел низкий табурет, вызвав легкий переполох за переборкой. Кто-то куда-то метнулся, зазвучали приглушенные голоса. Вскоре дверь отворилась, и в каюту караванного вошла Алият, неся зажженный светильник — глиняную плошку с фитилем.

— Где мы? — спросил Ар-Шарлахи.

— В Харве, — ответила она, ставя плошку на пол. И ему в который раз показалось, что Алият шутит. Потом наконец дошло, что под Харвой она подразумевает не столицу, а государство в целом.

— А где именно?

— Чубарра. Примерно там, куда ты собирался вести Хаилзу… Команда отдыхает. Караулы выставлены.

— Людей много потеряли?

— Никого. У двоих ожоги, один ослеп… Но, может, еще оправится… — Алият помолчала, недоуменно сдвинув брови. — Не понимаю… Как тебе это удалось?

— А я знаю? — ухмыльнулся он. — Это надо столько же выпить, сколько в тот раз… Тогда, пожалуй, вспомню…

С этими словами Ар-Шарлахи подтянул к себе кувшинчик и попытался плеснуть в чашку вина. Вылилось несколько капель. Хмыкнул, приподнял брови и, весьма живо изобразив недоверие, заглянул в горлышко. А в самом деле, когда же это он успел все прикончить? Перед сном, что ли?.. Алият нахмурилась:

— А вот пить прекращай.

— Это почему же?

— Мы в походе. Будешь пить — остальные вообще сопьются.

— Строга… — с удовольствием на нее глядя, сказал Ар-Шарлахи. — Строга и жестока… Слушай, посмотри в шкафчике за государем. Там, по-моему, еще один стоял… непочатый.

Алият фыркнула, но все же просьбу исполнила. Поставила кувшинчик на пол, и Ар-Шарлахи, привскочив, немедленно обнял ее за бедра. Алият освободилась рывком.

— Еще раз полезешь — убью, — вполне серьезно предупредила она.

— Ну вот… — обиженно отозвался он, снова опускаясь на ложе. — Как кимирские караваны навылет низать — так Шарлах. А как собственную любовницу завалить — так уже и не Шарлах… Сбегу я от вас…

— Пей быстрее! — нетерпеливо перебила она.

— Ну вот… — повторил Ар-Шарлахи, сбрасывая с лица повязку и откупоривая кувшинчик. — То вообще не пей, то пей быстрее…

— Куда столько льешь? Полчашки, не больше, чтобы мозги прочистить! Сейчас люди придут…

Ар-Шарлахи не донес чашку до рта и, воззрился непонимающе:

— Зачем?

— Будем думать, куда дальше двигаться. И имей в виду, последнее слово — за тобой.

Ар-Шарлахи крякнул, отхлебнул и недоуменно поиграл бровью:

— А сама как считаешь?

Алият ответила не сразу — должно быть, еще не решила толком.

— Можно, конечно, пойти к Пьяной тени… — задумчиво начала она.

— Звучит обнадеживающе, — заметил Ар-Шарлахи. — И где же это такое? Что-то ни разу не слыхал…

— Ну, бывшая тень Ар-Кахирабы… Еще ее называют Ничья тень. Как раз на границе Харвы и Кимира. Там только вино делают, больше ничем не занимаются. Поэтому их ни с той, ни с другой стороны не трогают. Говорят, даже во время войны не трогали. Вина-то ведь нигде больше не достать…

— Так… А еще куда?

— В Турклу. Про Турклу-то хоть слыхал? Про Турклу Ар-Шарлахи слыхал. Это крохотное, окруженное скальными останцами государство находилось под покровительством Харвы — но только на пергаменте. На самом деле Туркла ни от кого особенно не зависела, разве что от разбойничьих ватаг, неизменно находивших пристанище в этом далеко не изобильном, но зато труднодоступном оазисе. Вся контрабанда, все награбленное по обе стороны границы добро шло в основном через Турклу.

— Да, это, пожалуй, надежней…

— Надежней, — согласилась Алият. — Только сразу туда идти не стоит. С пустыми руками в Туркле делать нечего.

Ар-Шарлахи поперхнулся вином и закашлялся.

— То есть?!

Алият смотрела на него, словно ждала, когда же наконец он сам поймет всю глупость собственного вопроса. Так и не дождалась.

— Ну вот что! — Ар-Шарлахи нервно отставил чашку, едва не расплескав остатки вина. — Запомни раз и навсегда! На разбой я вас не поведу! Даже думать об этом не смей!..

Алият непритворно удивилась.

— Вроде в Харве учился, — упрекнула она, — а законов не знаешь. Да теперь ты хоть всю Пальмовую Дорогу разграбь!.. Когда тебя поймают, никто об этом даже и не вспомнит. Ты — государственный преступник. Ты бунт поднял. Ты на границе два каравана стравил…

Охваченный внезапным страхом, Ар-Шарлахи невольно выпрямил спину.

— Кто сказал «альк», тот должен сказать «бин», — важно добавила Алият и испортила этим весь эффект. Ар-Шарлахи дико поглядел на нее и вновь потянулся за чашкой.

— Гляди-ка… — пробормотал он с кривой усмешкой. — Буквы знаешь…

Алият хотела ответить, но вдруг насторожилась и прислушалась.

— Допивай и прячь! — прошипела она. — Идут… Морду прикрой!

Глава 9

ПЕРВАЯ КАТОРГА

Чашки вина как раз хватило, чтобы погасить похмелье и слегка поднять настроение. Не, то чтобы Ар-Шарлахи перестал сознавать, насколько все серьезно, просто его сейчас вдохновляла сама глупость ситуации. Не насладиться он не мог:

Начал с того, что важно воссел на низеньком табурете и, невольно подражая досточтимому Ар-Мауре, прищурил один глаз. Алият была неприятно этим удивлена, но остальные восприняли все как должное. Колебалось пламя светильника, по стенам каюты караванного гуляли блики. Алебастровый государь слушал и хмурился из угла.

— Так ты говоришь, Рийбра… — Подпустив в голос ленивой сановной хрипотцы, Ар-Шарлахи умолк и выжидающе взглянул на сутулого мятежника.

Тот, судя по движению повязки, судорожно дернул кадыком.

— Говорю, есть такие, что сомневаются… Остальные-то потверже, а эти… Примкнули сгоряча, теперь вот жалеют… Ар-Шарлахи выслушал и, подумав, кивнул.

— Таких нам не надо, — равнодушно изронил он. — От таких мы избавляемся.

Все, включая Алият, замерли и недоверчиво уставилис на главаря.

— Доберемся до первой тени, — продолжал он, — и пусть идут на все четыре стороны.

Разбойнички переглянулись с видимым облегчением.

Слово «избавляемся» в устах Шарлаха могло означать все что угодно.

— А кто у нас купор? Что с провиантом?

Купор, плотный коротыш, чем-то напоминающий караванного Хаилзу, беспокойно шевельнулся.

— Провианта нет, — сказал он и побледнел. — Вернее, есть, но никуда не годный.

Все повернулись к нему.

— Что значит никуда не годный?

— Ну вот… Сухари, например…. Сверху — отборные, а глубже — гниль… Я думал сначала, в одном ящике так, а посмотрел — во всех…

— Ладно, проверим. — Опять-таки неумышленно копируя повадки лукавого судьи, Ар-Шарлахи неспешно развернулся всем корпусом к Алият. Та кивнула.

Однако уже в следующий миг глава разбойников утратил величественную осанку и с самым озадаченным видом. тронул висок кончиками пальцев. Дошло наконец.

— Так это что же получается? — сказал он другим голосом. — Значит, если бы мы не взбунтовались, то углубились бы в пустыню и…

— Да все равно взбунтовались бы, — тихонько проворчал кто-то. — Гнилой сухарь — первый зачинщик…

Ар-Шарлахи помолчал, соображая.

— Интересно готовил эскадру к походу досточтимый Тамзаа, — молвил он наконец. — Вы не находите?

Розоватый свет масляного фитиля трогал хмурые лбы, вымывал тени из глубоких морщин. Разбойнички силились понять, куда клонит главарь.

— Команду набрал из жителей Пальмовой Дороги, — задумчиво продолжал Ар-Шарлахи. — Погонщиком назначил мальчишку… Караванного известил в последний момент… А тот терпеть не может повязок на лицах… Да еще и снабдил гнилым провиантом… То есть получается, что досточтимому Тамзаа позарез был нужен мятеж на головном корабле. Хотел бы я только знать зачем? Насолить караванному или оставить государя без морской воды?

— Какая разница? — процедила Алият, и на нее укоризненно оглянулись: о чем бы там главарь ни разглагольствовал, прерывать его не следует.

— Теперь уже никакой, — согласился Ар-Шарлахи. Хотя… Наверное, и на других кораблях то же самое…

— И что?

— А то, что в ближайшее время караванный искать нас скорее всего не будет. Он будет искать провиант…

— Мы-тоже, — напомнила Алият.

— Да, — подтвердил Ар-Шарлахи, развёртывая карту. — Мы — тоже. Кстати, не удивлюсь, если и вода окажется гнилая…

Он вновь приосанился, насупил брови и принялся усиленно изображать из себя стратега. Тщетно прожигала его Алият темными своими глазами. Пьяница откровенно развлекался, словно глумясь над их отчаянным положением. Однако вскоре палец его, глубокомысленно бродящий по изображению пустыни Чубарра, словно прилип к свитку. Некоторое время Ар-Шарлахи оторопело смотрел на карту, потом медленно поднял недобро усмехающиеся глаза.

Скрытые чуть ли не до переносиц розоватыми повязками темные лица разбойников подались к главарю. Все разом почуяли, что решение уже принято.

— Провиант нам поставит досточтимый Ар-Маура, — хрипловато объявил Ар-Шарлахи. — Уверен, что по старой памяти он не откажет в моей просьбе… Выступаем завтра утром… Да! Что со щитами?

Широкоплечий низкоголосый бунтовщик гулко откашлялся.

— Двадцать девять человек на сорок щитов, — хмуро пробасил он. — Маловато… Офицеров-то всех побили… ну и еще кое-кого…

— А из палубных никто щитом не владеет?

— Да как?.. Я спрашивал. В руках держать, конечно, могут…

— Ладно, — решил Ар-Шарлахи после недолгого раздумья. — В крайнем случае будут стоять и делать вид, что все их боятся… Главное — напугать. Значит, завтра с рассветом идем к тени Ар-Мауры. Кому что неясно?

Сидящие неуверенно покосились на сутулого Рийбру.

— Тут такой вопрос… — не поднимая глаз, угрюмо начал он. — Причем у всех, не у меня одного… Ты — погонщик. Я — вроде как помощник твой… А она кто?

Алият вскинула голову и встретилась глазами с Ар-Шарлахи. Несколько секунд они неотрывно смотрели друг на друга. Наконец Ар-Шарлахи усмехнулся и с веселым вызовом оглядел напряженные лица разбойничков:

— Она — это я.

Ответом было оторопелое молчание.

* * *

— Да пойми ты! — горячо и жалобно убеждал Ар-Шарлахи, снова оставшись в каюте караванного один на один с Алият. — Если я начну всерьез ко всему этому относиться… Да я просто с ума сойду! Свихнусь и под колесо лягу!..

— Смотри других не положи! — недружелюбно отвечала ему Алият. — Дошутишься!.. Как ты собираешься идти к тени Ар-Мауры? Напрямик?

— А почему бы и нет? Ветра благоприятствуют…

— А на караван налетишь на какой-нибудь?

— Ограблю, — невнятно ответил Ар-Шарлахи, заедая глоток вина апельсиновой долькой.

— Караван? — возмутилась она, но тут же сообразила, что это очередная его дурацкая шутка. — Грабитель выискался! Что ж ты сегодня тут кричал, что на разбой не пойдешь? А теперь вдруг сразу на оазис налет затеял!..

— С Ар-Маурой надо рассчитаться, — мрачнея, проворчал Ар-Шарлахи. — Разбой тут ни при чем…

— Убьешь? — с любопытством спросила Алият.

Он нахмурился:

— Убить — не убью… А провиант он нам поставит. И вино тоже кончается… Ну чего смотришь? Да если я протрезвею… Знаешь, что тогда будет?.. Сама тогда разбирайся со своими разбойничками!..

— Да какие они разбойники!.. — с досадой сказала Алият. — Так, сброд всякий… Рийбра этот… Зря ты его помощником сделал… Ладно. Пойду с купором сухари глядеть.

Возле двери она приостановилась:

— Кем же, не пойму, ты меня назначил?

— А за что тебя назначать? — удивился он. — Обнять — и то не даешь, не говоря уже о прочем…

Алият вылетела из каюты и с треском захлопнула дверь.

Стоя на подрагивающей палубе в тени огромного косого паруса, Ар-Шарлахи рассеянно оглядывал бесконечную песчаную зыбь Чубарры и не без злорадства слушал, как сутулый озабоченный Рийбра, то и дело оглядываясь на рубку, вполголоса порочит Алият.

— …Вот ты ее тогда оставил у штурвала, — опасливо ворочая глазами, сипел мятежник, — и что вышло?.. Чуть караванному нас всех не сдала!.. И сейчас тоже… Что она тут погонщика, понимаешь, из себя строит?.. И врет она, что караульный спал. Не спал он — так, прилег…

Кругом пылали белые, как кость, пески. Сухой кипяток ветра обжигал лоб.

— Еще раз приляжет, пойдет пешком, — лениво изрек Ар-Шарлахи.

Рийбра запнулся, глаза его на секунду обессмыслились, остекленели.

— Нет, ну… правильно… — поддакнул он. — Так и надо… Но чего нос-то в каждую щель совать? Вся команда на нее из-за этого обижается… И, главное, нет чтобы Айчу спросить или там Ирреша — она ведь больше с Ард-Гевом шепчется и со всей его шайкой… Конечно, они ей про меня такого наплетут!..

Ар-Шарлахи с любопытством взглянул на разобиженного Рийбру. Надо же! Оказывается, даже тут интриги… Как при дворе в Харве… Сутулый мятежник всерьез опасался, что кто-то оговорит его перед главарем, и с наивной неуклюжей прямотой принимал меры.

Ар-Шарлахи вдруг стало противно. Ветер с шипением выхватывал из-под колес песчаные струи и развевал их над барханами, как прозрачные знамена. А Рийбра все не унимался.

— Вот ты говоришь: «Она — это я», — шуршал он, погасив голос до шепота. — Ну так пусть бы и делала то, что ты ей сказал! Ты ж не караулы ее послал проверять, а сухари смотреть… «Она — это я…» Как это: «Она — это я»? Из-за кого мы вообще бунт поднимали? Из-за нее, что ли?..

«Надо его как-то осадить, — с внезапным испугом подумал Ар-Шарлахи. — Ты смотри, как оплетает!.. Да с намеками уже, чуть ли не с угрозами…»

Но осаживать Рийбру не пришлось. Оборвав речь на полуслове, интриган уставился поверх украшенного тремя складками плеча Ар-Шарлахи. Тот обернулся, уже догадываясь, кого он там увидит.

Темные прищуренные глаза Алият метали искры.

— Дождался? — процедила она, обращаясь исключительно к Ар-Шарлахи.

Тот не понял, и тогда Алият молча ткнула пальцем в еле приметное дымное пятнышко у колеблемого зноем горизонта. Потом возвела глаза к плещущемуся на верхушке мачты белому рваному вымпелу и резко повернулась к Рийбре:

— Почему наверху никого?

Сутулый интриган-мятежник смятенно пошевелил губами повязку и повернулся к Ар-Шарлахи, как бы за помощью.

— А в самом деле почему? — холодно проговорил тот. Рийбра поглядел на него с ужасом и метнулся к приземистой носовой надстройке.

— Верховых на мачты! Живо!..

— Ну вот… — обреченно сказала Алият, всматриваясь и, словно пытаясь заглянуть за горизонт. — Сходили прямиком до Ар-Мауры!.. Судя по скорости, не торговец — уж больно резво бежит…

Тем временем из люка неспешно, с ленцой выбрались две фигуры в белых балахонах, но, увидев на палубе Шарлаха, да еще и Алият, подхватились и кинулись к мачтам, на ходу завязывая полы вокруг пояса. Однако уже на уровне первого рея ветер рванул балахоны, распустил узлы, и стало казаться, что по обеим мачтам медленно ползут вверх два бьющихся белых флага.

— Что? — плачуще-выкрикнул запрокинувший голову Рийбра.

— Вроде военный, — прокричали сверху. — Одномачтовая каторга. Навстречу идет…

— Один?

— Да вроде один…

Рийбра вернулся, жалобно морща лоб.

— Это Айча проспал… А я ему говорил вчера доверил… и сегодня…

— Н-ну… один — вроде еще не беда… — промолвил Ар-Шарлахи, но настолько неуверенно, что фраза прозвучала как вопрос.

— Да конечно! — с жаром поддержал Рийбра. — Не погонится же он за нами в одиночку!.. — Преданно уставился на главаря. — Готовиться к повороту?

— Вот если начнем удирать, погонится обязательно, — сказала Алият. — А у нас только двадцать девять щитов… И вообще людей мало… Чем отбиваться будем?

— Да что ж мы, от каторги не уйдем? — возмутился Рийбра. — От одномачтовой!..

— Уйти-то уйдем, а завтра в Зибре станет известно, где нас искать… — Алият запнулась и добавила с тоской: — Вот за что я не люблю эти дневные переходы!.. Взглянула вверх, на рвущуюся с оконечности мачты узкую полосу белоснежной, выжженной солнцем материи.

— Снять эту тряпку и снова выкинуть вымпел?.. — безнадежно предложила она. — Может, не остановят?..

Мужчины, оробев, молчали.

Внезапно смуглые черты над повязкой исказились, Алият с ненавистью поглядела на Ар-Шарлахи:

— Караваны он грабить собрался! Ты с одной этой каторгой сладь!.. — Тут она осеклась, всмотрелась, затем зрачки ее расширились, и Алият в ужасе схватила Ар-Шарлахи за белоснежные складки на груди. — Не вздумай даже!..

Ар-Шарлахи медленно отодрал цепкие женские руки от своего балахона и с каменным лицом повернулся к отпрянувшему Рийбре.

— А ну давай всех наверх! — не разжимая зубов, выговорил он. — Щиты на борт! Идем на сближение!..

Каторга была захвачена без потерь и до смешного легко. Отсигналив плоским зеркальным щитом приказ остановиться, «Самум» лег в поворот и зашел против солнца. Погонщик каторги был, по-видимому, весьма удивлен таким требованием, но подчинился. Пока на четырехколесном одномачтовике убирали паруса, «Самум» успел рассыпать цепь из сорока боевых щитов, в которую, правда, входили и одиннадцать матросов, кроме первой позиции, о зеркальном бое понятия не имеющих. Хотя с тридцати шагов, стоя на твердой земле, да еще и по неподвижной цели даже им трудно было бы промахнуться.

Собственно, дело уже было сделано: оказавшись в таком положении, можно сдаваться без колебаний. Но погонщик каторги даже после этого откровенного маневра ничего не понял. Когда нагло приблизившийся Ар-Шарлахи потребовал, чтобы офицеры и команда покинули судно, был выполнен и этот приказ. Как выяснилось, погонщик полагал, что его каторгу посреди пустыни собираются обыскивать на предмет контрабанды. Пока у надсмотрщиков отбирали ключи, он грозил Ар-Шарлахи отставкой и опалой, изрядно этим веселя команду «Самума», однако вскоре из люков с воем хлынули раскованные каторжане, и настал горький момент прозрения. Лишь тогда бросилось в глаза незадачливому погонщику, что на обеих мачтах остановившего его корабля полощутся клочья выбеленной солнцем ткани, а вовсе не выцветшие зеленые вымпелы флота Харвы, как это ему представлялось раньше.

Глава 10

БЛИСТАТЕЛЬНАЯ АЛИЯТ

Не желая более рисковать, решили отогнать оба судна подальше от этого опасного скрещения путей и затаиться где-нибудь в барханах, тем более что на горизонте снова завязалось смутное облачко, причем куда обширнее первого. Правда, ползло оно по кромке, не приближаясь, и особой тревоги не вызывало.

Отойдя на несколько миль, залегли в ложбинке между двумя песчаными гребнями, прихваченными корнями узловатых кустарников, и занялись добычей.

Часть провизии, обнаруженной на борту «Белого скорпиона» (так называлась каторга), перегрузили на «Самум». А вот захваченный груз вызвал недоумение. Выяснилось, что каторга везла в Зибру боевые щиты. Только щиты, и ничего больше.

— Что с ними делать? — озадаченно спросил Ар-Шарлахи, оглядывая сваленную на песок стопу обернутых в толстую материю дисков.

— В крайнем случае попробуем продать в Туркле, — с сильным сомнением промолвила Алият.

— Кому?

— За боевыми щитами кимирны охотятся. Скупают, перепродают в казну. Сами-то они их в Кимире делать не умеют…

Сидящий рядом на корточках командир зеркальщиков Илийза развернул ткань, поставил сияющий метровый диск на ребро и, внимательно осмотрев, присвистнул.

— Что? — повернулся к нему Ар-Шарлахи. Не отвечая;

Илийза вскинул щит на грудь и, держа его за обе ручки, плавно послал яркий овальный зайчик по склону и обратно. Потом еще раз, но уже сменив направление. Хмыкнул и, проваливаясь по щиколотку в песок, полез со щитом на гребень. Ар-Шарлахи с Алият переглянулись и последовали за ним.

Илийза замер среди узловатых мелколистых древес, едва доходивших ему до пояса. Припав хищным глазом к прицельной планке, он наводил щит на что-то весьма отдаленное. Потом расслабился и повернул к Ар-Шарлахи темное, изрубленное морщинами лицо. Нежно блеснул на виске подживший розовый ожог.

— Ну, таких я еще не видел, — со сдержанным удивлением сообщил Илийза. — Наши-то щиты собирают зайчик в точку шагах в тридцати, а этот бьет… — Он с уважением оглядел сияющий диск и покачал головой.

— Дальше, что ли?

— Да чуть ли не на сотню шагов!

Теперь уже присвистнул Ар-Шарлахи:

— Ну-ка дай-ка!..

Илийза отдал щит и огляделся, прищурясь.

— Вон, — сказал он, указывая пальцем. — Рядом с той саксаулиной. Видишь? Давай быстрее, пока не унесло.

В указанном направлении между барханами темнел косматый шар приостановившегося перекати-поля. Ар-Шарлахи для начала поиграл зайчиком по песку, потом выдохнул и принялся наводить. Сухое растение вспыхнуло и тут же, как нарочно, было подхвачено ветром. Огненный шар подпрыгнул и полетел над барханами.

— Неплохо, — оценил Илийза, — Я смотрю, ты и со щитами дело имел…

— Да как?.. — сказал Ар-Шарлахи. — В строю, конечно, не ходил. Так, баловался…

— Гляди-ка! — подивился Илийза. — И глазомер, и руки, главное, не дрожат…

Услышав про дрожащие руки, Ар-Шарлахи и Алият одновременно вскинули глаза, и Илийза крякнул, сообразив, что сказал бестактность.

— Что?.. Сильно заметно?.. — упавшим голосом осведомился Ар-Шарлахи.

— Да нам-то какое дело?.. — покашливая от неловкости, уклончиво пробасил зеркальщик. — Может, тебя вино… это… — он выразительно пошевелил пальцами возле лба, — …взбадривает…

Все трое нахмурились и зачем-то принялись оглядывать лежащую у ног песчаную ложбину. Прямо перед ними, слегка накренясь, угрожающе поднимал розовую с золотом корму «Самум». В полусотне шагов белела захваченная каторга. Потом Ар-Шарлахи спохватился и вернул щит.

— Как же они их все-таки в Харве делают?.. — буркнул он, явно меняя тему разговора. — Ну вот попробуй такое выковать!..

— Почему в Харве? — не поняла Алият. — Харва на севере, а каторга шла с юга… Щиты новенькие, неразвернутые…

— Слушай, а ведь кивающие молоты, по слухам, как раз на юге… — начал было Ар-Шарлахи, но закончить мысль ему не пришлось. С дальнего конца ложбины донесся взрыв яростной ругани, и все обернулись.

— Что-то случилось, — озабоченно сообщила Алият. — Вон Рийбра бежит…

Сутулый Рийбра, спотыкаясь и вздымая песок не хуже военной каторги, торопился к «Самуму» с каким-то свитком в руке. Возле «Белого скорпиона» галдела толпа. Переглянувшись, трое сбежали вниз по оползающему песку.

— Я их сейчас поубиваю всех, этих каторжан! — вне себя завопил подоспевший Рийбра. Он вел себя настолько свирепо, что невольно закрадывалась мысль: струсил, но трусом показаться не хочет.

— Что там стряслось?

— Расковали их на свою голову! — орал Рийбра, потрясая свитком. — А они уже двух пленных убили!..

— Надсмотрщиков… — понимающе кивнув, как бы про себя промолвил Илийза.

— Ну а то кого же? Конечно, надсмотрщиков!.. Я ему говорю: «Вот ты их убил! А выкуп теперь за них — с кого? С тебя, что ли, получать?..» А он мне: «Всех сейчас перебьем — будет вам тогда выкуп!..» Вот! — Рийбра ткнул измятым свитком. — Чуть список мне не порвал!..

Он готов был возмущаться и дальше, но тут вмешалась Алият.

— Щиты — в трюм! — скомандовала она с такой решимостью и злостью, что Рийбра чуть не подавился повязкой. — Людей — к барабану! Отгонишь «Самум» шагов на четыреста… Быстрее, быстрее! — Стремительно обернулась к Илийзе: — Готовь своих! Как только остановитесь, строй фалангу и жди нас… — Она чуть помедлила и с нежным вызовом взглянула на главаря: — Ну что? Пойдем, Шарлах…

Возможно, с юмором у Алият дела и впрямь обстояли неважно, но зато умение уязвить подчас наводило оторопь…

Открытый бортовой люк «Белого скорпиона» обороняли человек пять мятежников с «Самума», и среди них бледный мальчонка-писарь. А раскованных каторжан было много. Около сорока.

— Ну ты чего там бормочешь? Вино давай, говорю!..

— Вино выставляй, ты! Кисточка щипаная! Тебя что, из люка вынуть? Сейчас вынем…

— Во! — разинул рот кто-то. — Еще командиры пожаловали!..

Толпа зашевелилась, как бы выворачиваясь наизнанку.

Точнее — на лицо. Вскоре все уже глазели на Ар-Шарлахи и Алият. Писарь хотел было воспользоваться такой возможностью и захлопнуть люк, но Алият показала ему рукой: не надо. Уверенность ее произвела определенное впечатление, и толпа заинтересованно примолкла.

— К кому попали знаете? — скорее равнодушно, чем презрительно прозвучал в тишине хрипловатый мальчишеский голос Алият.

— А нам без разницы… — отозвался в толпе по всему видать, уже сильно пьяненький каторжанин.

— Говорят, к Шарлаху… — настороженно добавил другой.

— Стало быть, знаете, — все так же невыразительно продолжала она. — Так вот. Шарлах желает выяснить, кто из вас без приказа убил двух заложников? Заложников, за которых он собирался получить выкуп.

— Да что ж это? — плачуще выкрикнул кто-то. — Там приказы, тут тоже приказы!.. Может, еще снова на цепь посадишь?..

Толпа взбурлила, раздвигаясь, и над Алият навис огромный каторжанин с кровавыми вывороченными веками.

С треском рванул на груди балахон, выпростал мощное плечо, повернулся спиной.

— Выкуп? — прорычал он, предъявляя шрамы от трости. — За это тоже выкуп, да? Убили… Да их два раза убить мало!..

— Я не спрашиваю, сколько раз их надо было убить. Я спрашиваю, кто убил. Ты?

— Кто убил, кто убил… — звонко передразнили из толпы. — Все!..

Грянул хохот. Алият терпеливо ждала, когда он смолкнет.

— Это что же, сорок человек кончали двоих?

— Ага!.. — дурашливо подтвердили из толпы.

Алият коротко взглянула на Ар-Шарлахи. Тому давно уже было не по себе.

— Ну, это я и хотела узнать, — .сказала она. — Стало быть, все сорок.

— Ребята, да это баба! — ахнул кто-то. Толпа обомлела. Алият только усмехнулась:

— Так чего вы хотите? Вина, что ли?

— Вина давай!.. — взревели по-звериному сразу несколько глоток, но были заглушены новым взрывом хохота.

— Хорошо, — спокойно сказала Алият и направилась к люку. Ар-Шарлахи следовал за нею по пятам.

— Кто старший? Айча? Два бочонка вина сюда. Коренастый Айча заморгал, но подчинился. Вскоре два бочонка под восторженный вой каторжан перевалились через порожек и были подхвачены добрым десятком рук.

— М-мало!.. — страдальчески выкрикнул кто-то. — Еще бы один, почтеннейшая!..

— Айча, еще бочонок. Трех пока хватит? Ну и ладно. Закрывай люк.

Выпуклая створка захлопнулась, шепеляво скользнули в пазах мощные деревянные засовы, и каторга вдруг ожила, забормотала. Откуда-то снизу сквозь настил поднимался приглушенный гомон, разлагающийся постепенно на ругань, стоны, злобные выкрики. Заложники в трюме, понял Ар-Шарлахи. Вот кому сейчас особенно не сладко…

— Давай за штурвал, — тихо сказала Алият. — А я — к ним…

Ар-Шарлахи поднялся в рубку, но тоскливый гомон последовал за ним по лесенке. Какие все-таки тонкие на кораблях переборки! Борта еще куда ни шло — потолще, попрочнее, — а вот внутри…

— Тихо! — полоснул наотмашь голос Алият там, внизу, и шум на минуту смолк. — А ну-ка, досточтимые, разомнем ножки, разомнем!.. Правую ножку на перекладину — и толкнули… Р-раз!..

В трюме громко вознегодовали, но потом вдруг притихли вновь. Должно быть, Алият предъявила заложникам что-нибудь весьма убедительное. Хорошо, если трость…

— С вами никто не шутит, досточтимые! Там, снаружи, каторжане кончать вас задумали, ясно? Так что, не кобенясь, правую ножку на перекладину… Р-раз!..

Скрипнули оси, и каторга покачнулась. Песчаная ложбина дрогнула, медленно пошла навстречу. Стоя за штурвалом, Ар-Шарлахи обернулся. В амбразуре заднего обзора он увидел, как сгрудившиеся вокруг бочонков каторжане с удивлением начинают оборачиваться вслед отъезжающей каторге. Вот кто-то вскрикнул, выбросив вперед руку. Должно быть, заметил, что в том конце ложбины уже не маячит розово-золотая корма «Самума». Спотыкаясь, падая, поднимаясь, кинулся вдогонку.

— Айча! — Голос Алият был упругим и жестким, как трость. — Бери своих — и наверх! Полезут — руби!..

Но особой нужды в этом приказе уже не было. Башмаки каторжан, предназначенные в основном для отжимания перекладин ведущего барабана, безнадежно вязли в песке. А «Белый скорпион» наращивал скорость. Заложники не на шутку были испуганы словами Алият о жутком намерении раскованных.

Вскоре показался «Самум». Зарозовела, брызнула золотом похожая на башню корма. Сияли щиты. Все сорок, как раз по числу противника. За спинами фаланги теснилась готовая к отпору встревоженная команда. Ар-Шарлахи налег на штурвал, огибая толпу,

— Все, досточтимые! — пришел снизу голос Алият. — Отдыхайте пока…

Тяжело шаркнули деревянные засовы, люк открылся. Ар-Шарлахи сбежал по лесенке и спрыгнул на песок как раз в тот момент, когда между барханами показался первый каторжанин. Должно быть, тот самый, что раньше всех кинулся в погоню за «Белым скорпионом». Увидев, что оба судна остановились и что никто никого не собирается бросать посреди пустыни, успокоился и перешел на шаг.

— Жди, пока скомандую остановиться… — торопливее говорила Алият хмурому, внимательно слушавшему Илийзе. — Если не остановится — ожги по ногам. Легонько, но так, чтобы почувствовал… — Она обернулась и повысила голос: — Остальным молчать! Ясно?..

Каторжанин был уже шагах в тридцати. Всех прочих пока что-то видно не было. То ли приотстали, то ли просто не захотели бежать…

— Стой!

Каторжанин приостановился и, окинув взглядом изготовившуюся к бою фалангу, неуверенно взгоготнул:

— Это на меня одного столько?.. А справитесь?.. — Шагнул вперед, тут же взвыл, подпрыгнул и, схватившись за ногу, повалился боком на бархан. Вскочил, изрыгая проклятия, ринулся к обидчикам, и вдруг что-то случилось с его лицом. Повязка и головная накидка стали нестерпимо белыми, а в следующий миг — вспыхнули. Короткий вскрик, подогнувшиеся колени — и каторжанин, сламываясь в поясе, ткнулся тлеющими волосами в песок.

— Положи щит и выйди из строя! — прорычал Илийза. Испуганный матрос подчинился, и Ар-Шарлахи понял наконец, что произошло. Один из новичков, недавно зачисленных в зеркальщики, то ли случайно, то ли с перепугу навел зайчик на лицо каторжанина.

— Бегом туда! — рявкнул Илийза. — Посмотри, что с ним!..

Взрывая песок, матросик бросился к лежащему. Добежал, рухнул на колени, припал ухом к скругленной спине. Слушал долго, с надеждой. Потом медленно встал и затоптался, беспомощно приседая и разводя руками…

— Ну, это уметь надо, — процедил Илийза. — Что будем делать?

Алият угрюмо молчала.

— А что еще остается!.. — сказала она наконец отрывисто. — Жги в уголь. Теперь чем страшнее — тем лучше…

Илийза сделал знак матросику посторониться и скомандовал. Тихий, но отчетливый треск воспламеняющейся ткани и шипение плоти ужаснули Ар-Шарлахи. А потом стало еще страшнее: почерневший мертвец задергался, зашевелился, словно пытался еще встать на колени — это, обугливаясь, сокращались мышцы.

— Достаточно, — тихо сказала Алият. — Пусть подымит… В этот миг из-за барханов показалась растянувшаяся ватага каторжан. Шли неспешно — неподвижные мачты обоих кораблей были видны даже с того конца низины. Кто посмеивался, кто злобно ворчал. Двое несли последний непочатый бочонок.

Не дойдя пяти шагов до трупа, остановились и замолчали. Потом медленно подняли внезапно протрезвевшие глаза. Фаланга сияла щитами, жаля воздух поверх голов. Из-за бархана, переругиваясь и балагуря, подтягивались отставшие, но, увидев, в чем дело, тоже смолкали.

— Шарлах по-прежнему желает знать, кто убил заложников, — снова прозвучал исполненный скуки голос Алият. — Пусть сами отойдут в сторонку. Чтобы не пострадали невиновные. Или вы твердо стоите на том, что виновны все?..

В толпе началось смятение. Кого-то в чем-то убеждали. Пока еще по-хорошему.

— Поскольку времени у нас мало, медленно считаю до пяти. Раз…

— Да он! — отчаянно крикнул кто-то, указывая на дымящий обуглившийся труп. — Вот он и убил!..

— Два…

Толпа заворочалась, зарычала. Послышался хруст зуботычины.

— Три…

Вытолкнули двоих. Один сразу упал на песок и зарыдал, забился, извиваясь, как червяк, и почему-то прикрывая руками голову. Второй стоял, беспомощно озираясь.

— Четыре…

Огромный угрюмый каторжанин в разорванном на плече балахоне сам вышел из толпы. Процедил: «Вар-раны» — непонятно, впрочем, кого имея в виду, — и стал смотреть в небо.

— Пять! — Алият сделала знак фаланге запрокинуть щиты повыше и двинулась прямиком к троице каторжан.

— Попали к Шарлаху? — негромко, с угрозой осведомилась она. — Ну так запомните. У Шарлаха — строго… — И, уже отворачиваясь, как бы между прочим, бросила через плечо: — На этот раз он вас прощает. Но только на этот раз.

За спиной запала тишина — не смели верить.

— А-а?.. — начал кто-то в толпе.

Алият обернулась. Говорящий, не в силах закончить фразу, вопросительно помахал рукою в сторону скорчившегося и обугленного тела. Алият с сожалением взглянула на мертвого.

— Приказали остановиться, а он, дурачок, не послушал… Рийбра! Разведи людей…

И пока Алият шла к «Самуму», все торопливо, чтобы не сказать — испуганно, уступали ей дорогу. Поравнявшись с Ар-Шарлахи, она приостановилась и взглянула искоса. Видишь, дескать? И мы тоже кое-что умеем.

Ар-Шарлахи сглотнул, еще раз посмотрел на черное тело в тлеющих лохмотьях. Почувствовал дурноту и торопливо отвел глаза. Хорошо хоть ветер не в эту сторону…

Глава 11

ПРОВИАНТ ОТ АР-МАУРЫ

— Так я и знала! — страшным шепотом выговорила Алият и, прикрыв за собой дверь, задвинула оба засова. — Чем дальше, тем хуже! Ты хоть бы изнутри запирался!..

В полном расслаблении раскинувшийся на ложе, принадлежавшем когда-то караванному Хаилзе, Ар-Шарлахи попытался приподняться, не преуспел — и с виноватой улыбкой (повязка болталась на груди) вновь растекся со стоном по покрывалу.

— Вот пойду сейчас, — пригрозила Алият, — и всем скажу, кто ты есть на самом деле!

Ар-Шарлахи вскинулся с надеждой, заерзал локтями по ложу.

— Слуш-ш… С-скжи… — истово, со слезой взмолился он. — Я… н-не м-могу… б-больше…

Не обращая на него внимания, Алият принялась открывать все шкафчики по очереди, пока не наткнулась на нужный. Сбросила повязку и, насупившись, приступила к поискам. Один за другим она вынимала из гнезд склянки и пузырьки, вытаскивала пробки, нюхала и, закрыв, отправляла на место. Вскоре искомое было найдено. Нюхнув, Алият отшатнулась и стала хватать ртом воздух. Поспешно вернула пузырек вместе с пробкой на полку и, плотно зажмурившись, взялась двумя пальцами за переносицу.

Отдышалась, сморгнула слезы и занялась Ар-Шарлахи. Держа пузырек на отлете, она приподняла свободной рукой жертву за волосы и сунула склянку горлышком в ноздри.

Ар-Шарлахи ахнул, рванулся, но хватка была железной. Он взбрыкнул еще раз — и сдался…

Наконец мучительница убрала пузырек и притерла пробку. Воздух в каюте караванного Хаилзы был теперь напоен чем-то нестерпимо едким и противным,

— Ну что? Ожил?

Ар-Шарлахи кое-как сел и вытаращил на Алият страдальческие, полные слез глаза.

— Ну ты зверь все-таки… — еле выговорил он.

— Куда мы идем? — жестко спросила она. Лицо его плаксиво скривилось.

— Не знаю…

— Знаешь! Куда?

Ар-Шарлахи ссутулился и горестно замотал опущенной головой. Алият, ни слова не говоря, снова откупорила пузырек.

— Прекрати!.. — испуганно закричал он, но маленькая цепкая пятерня уже впилась в его затылок. Схватка повторилась.

— Куда? — не отставала Алият.

— Ну, в Ар-Мауру…

— Почему?

— Слушай, отстань! — попросил он. — Вина вон лучше дай…

— Я тебе сейчас этот пузырек в ноздри вылью! — вполне серьезно предупредила Алият. — Почему мы идем в Ар-Мауру? Кто нас туда потащил?

Ар-Шарлахи убито молчал.

— Кто собирался отомстить судье?

— Н-не хочу… — снова внезапно раскисая, выговорил Ар-Шарлахи. — Мстить не хочу… Ничего не хочу… Черный, обугленный… дергается… Взяли сожгли…

— А-а… — с неожиданным злорадством протянула Алият. — Жалко, да? Каторжанина — жалко?

— Ж-жалко…

— А кто виноват? Кто распустил команду? Кто назначил этого придурка помощником?.. — У Алият гневно раздулись ноздри. — Ты теперь уже не одним, ты двумя кораблями рискуешь!..

— Да не надо мне ничего… — стонуще проговорил Ар-Шарлахи. — Ни кораблей, ни… Дай выпить!

— Не дам, — безжалостно сказала Алият. — Утром чашку налью, раз ты без этого не можешь, а сегодня — все!.. И еще: придем в тень Ар-Мауры — от корабля ни на шаг!..

— Это… почему? — ощетинился Ар-Шарлахи.

Алият смерила его недобрым взглядом:

— Да ты же спишь и видишь, как бы сбежать в первом порту! Что? Не так?

Ар-Шарлахи обиженно засопел:

— А сама?..

— Что сама?

— Сама спишь и видишь… как бы нас Шарлаху сдать… тому… настоящему…

— Сплю и вижу, — негромко подтвердила Алият.

— Ну так сдавай быстрей!.. — не выдержал Ар-Шарлах. — Сил моих больше нет!..

Алият болезненно усмехнулась и подошла к иллюминатору, за которым покачивался дымный желтовато-бурый закат.

— Если б я только знала, где его теперь искать…

Миновав в рассветных серых сумерках пересыхающее озеро Хаилве, разбойничий караван подкрался к тени Ар-Мауры с запада. Огромное розовое солнце всплыло над пальмами маленького оазиса, положив длинные лохматые тени на изрытый и разутюженный колесами песок подковообразного порта, где этой ночью нашли приют почтовая каторга, дряхлый одномачтовый парусник да несколько торговых суденышек. С севера порт был ограничен героической пальмовой рощицей, что, стоя по колено в песке, из последних сил сдерживала напор пустыни. Глядишь, еще лет десять — и тень Ар-Мауры лишится своей удобной гавани…

Время налета было выбрано не случайно. Зайдя против солнца, Ар-Шарлахи рассчитывал припугнуть судью зеркальными щитами, поскольку на десант людей просто не хватило бы.

На рассвете в покачивающейся каюте караванного, приведенный в себя стараниями Алият, он хрипловато изложил разбойничкам план кампании:

— Главное — не опускать зеркало… Потому что, если опустишь зеркало, ты что-нибудь подожжешь… А этого не надо… — Поморщился, одолевая головную боль. — Хватит нам вчерашнего! Поджигать будет Илийза со своими ребятами… И только то, что я скажу…

Со времен войны, то есть вот уже лет пять, тень Ар-Мауры не видывала ничего подобного. Два боевых судна, остановившись посреди порта, исторгли через распахнутые люки изрядную толпу, рассеявшуюся вдоль края быстро укорачивающейся тени. Потом с боевых зеркал слетели холстинки, и перед изумленными и встревоженными служителями порта грозно воссияла готовая к бою фаланга неслыханных размеров. Откуда же им было знать, что добрая половина этого внезапно свалившегося на их головы воинства первый раз в жизни держит в руках боевые щиты!

Возле чудовищного переднего колеса «Самума» был расстелен ковер, посреди которого воссел на табурете досточтимого Хаилзы насупленный, мающийся после вчерашнего Ар-Шарлахи. У правой ноги его стояли песочные часы в медной оправе.

— Сначала — барак, — сипло приказал Ар-Шарлахи, и вскоре деревянное строение запылало. Сперва вспыхнула крытая пальмовыми листьями крыша, затем занялись балки каркаса.

С палубы «Самума» отсигналили приказ начальнику порта: приблизиться без сопровождающих. Испуганный старичок заметался, всплеснул руками, потом наконец собрался с духом и торопливо заковылял к разбойничьим судам. Оказавшись перед главарем, тихонько ахнул, видимо, узнав в нем того самого узника, что отправили несколько дней назад в Харву с почтовой каторгой.

— Судью мне, — буркнул Ар-Шарлахи. — Причем так… Часы видишь? Как песок до конца пересыплется — перевернем и еще что-нибудь зажжем-Так что пусть поспешит…

…Прежде чем на немощеной, вьющейся среди пальм дороге показался крытый паланкин, чуть ли не бегом несомый четырьмя слугами, часы успели перевернуть дважды. В порту было шумно: трещало и свистело сбиваемое песком пламя, метались с воплями люди в развевающихся балахонах. Верный слову, Ар-Шарлахи успел к тому времени поджечь еще два строения, однако, когда стражники и часть жителей дерзнули у него на глазах тушить пожар, препятствовать им не стал.

К общему удивлению, из паланкина выбрался отнюдь не судья, а молоденький голорылый секретарь. Кинулся к Ар-Шарлаху, на бегу сламываясь в полупоклоне.

— Досточтимый Ар-Маура просит прощения у почтеннейшего Шарлаха, — зачастил он, слегка при этом задыхаясь, — и скорбит, что, прикованный болезнью к ложу, не может сам засвидетельствовать почтение почтеннейшему…

— А что с ним? — недоуменно насупившись, прервал Ар-Шарлахи.

Лицо юноши опечалилось, и он виновато развел ладони.

— Подагра…

— И давно?

— Со вчерашнего вечера…

— Так, — недовольно сказал Ар-Шарлахи. — А с кем мне вести переговоры? С тобой?

— Досточтимому Ар-Мауре было угодно незаслуженно высоко оценить мои скромные способности… — начал было секретарь.

— Ну, ясно, — перебил Ар-Шарлахи. — Значит, с тобой… Он шевельнул бровями, как бы сомневаясь, стоит ли соглашаться на такую подмену. На самом деле он просто пытался привести мысли в порядок.

— Досточтимый Ар-Маура, — рискнул вставить секретарь, — готов всячески загладить свою вину в тех неприятных событиях, которые… э-э…

Но тут Ар-Шарлахи с трудом поднял отяжелевшие веки, и секретарь умолк.

— Во-первых, мне нужен провиант, — выговорил Ар-Шарлахи. — Причем немедленно. Если скажешь, что склад пустой, подожжем склад.

— Склад полон провизии, — торопливо успокоил секретарь. — А… кто будет заниматься погрузкой?

Ар-Шарлахи вяло простер нетвердую руку, и юноша оглянулся.

— Вон, я вижу, стоит почтовик… Расковать каторжан — и пусть таскают. Чем быстрее все три корабля будут загружены, тем лучше для вас.

— Три?.. — Секретарь заморгал, потом оглянулся еще раз на почтовую каторгу и, облизнув губы, покивал. — Понимаю…

— Второе… — Ар-Шарлахи, не оглядываясь, щелкнул пальцами, и в руку ему был почтительно вложен свиток. — Тут список заложников. Мне надо от них избавиться в любом случае. Надеюсь, досточтимый Ар-Маура будет столь любезен, что внесет за них выкуп?

Секретарь с сомнением развернул свиток.

— Триста улькаров золотом за погонщика, — пояснил Ар-Шарлахи. — За каждого офицера — по двести. Нижние чины пойдут по пятьдесят. И не вздумай торговаться. Все равно досточтимый ничего на этом не теряет…

— Казна не возместит расходы на выкуп, — вежливо возразил секретарь. — Разбоя, согласно указу, не существует…

— Ну, пусть возьмет с каждого заложника по долговой расписке, — уже раздражаясь, ответил Ар-Шарлахи. — Что мне, учить его, как это делается?.. Выкуп доставить на «Самум» не позже полудня. В полдень я снова ставлю часы… Тебе понятно, что это значит?

Секретарь покосился через плечо на догорающий барак и содрогнулся.

Можно только представить, какой вздох облегчения исторг досточтимый Ар-Маура, услышав от секретаря о весьма скромных требованиях Ар-Шарлахи. Боясь, как бы тот не передумал, досточтимый постарался исполнить все в точности и без промедления. Раскованные каторжане с почтовика еще возились с провиантом, а выкуп уже был доставлен на борт «Самума». Пересчет золотых с профилем Улькара и передача пленных по списку тоже заняли не слишком много времени.

Половину фаланги по требованию осторожной Алият отвели подальше в пустыню — на тот случай, если вдруг покладистый судья прикажет тем не менее отряду стражников обойти под прикрытием пальм разбойничий караван с тыла и ударить против солнца, не давая возможности пустить в ход боевые щиты. Предосторожность, как и следовало ожидать, оказалась излишней.

Дело только еще шло к полудню, а увеличившийся до трех кораблей караван был уже готов к дальнейшему походу.

— Досточтимый Ар-Маура, — предупредительно, склоняясь к уху главаря разбойников, умильно сообщил секретарь, — просит принять в дар девять кувшинов того вина что в прошлый раз пришлось по вкусу почтеннейшему Шарлаху…

Ар-Шарлахи сел прямо и оторопело уставился на юношу, потом на двух слуг с корзиной, из которой высовывались глиняные узкогорлые оплетенные кувшины.

— Да верблюд меня затопчи!.. — пораженно вымолвил он. — Как же я сам-то об этом забыл?..

— Действительно странно, — не преминула холодно добавить находящаяся тут же Алият.

— Передай Ар-Мауре, что я тронут его любезностью… — Заметно оживившийся Ар-Шарлахи оглянулся, ища глазами помощника. — Рийбра! Распорядись, чтобы доставили в мою каюту… А лучше сам отнеси.

— Ты разрешишь мне задать ему один вопрос? — спросила Алият, пристально глядя на молоденького голорылого секретаря.

— Спрашивай, — насторожившись, сказал Ар-Шарлахи.

— Тот пленник, — понизив голос, обратилась она к юноше. — Ну, которого выпустили из ямы перед нами… Помнишь?

Секретарь побледнел и кивнул.

— Что с ним стало? — еще тише продолжала Алият. — Его поймали?

— Нет, — облившись потом, шепнул секретарь. — Как сквозь песок просочился… Ни в порту не нашли, нигде…

К полудню разбойничья флотилия, к величайшему облегчению жителей, покинула тень Ар-Мауры и взяла курс на Турклу.

— Ну все! — радостно известил Ар-Шарлахи, валясь боком на низкое ложе и любовно оглядывая пошатывающиеся на полу оплетенные глиняные сосуды. — И попробуй только сказать, что я не заслужил хорошего глотка вина… О! — воскликнул он в полном восторге, потрогав влажную фуфаечку ближайшего кувшина. — Еще и охлажденное!..

— Может, подождешь до Турклы? — с недовольным видом сказала Алият.

— Никогда! — вскричал Ар-Шарлахи, доставая чашку. — До Турклы я просто не доживу… Э! — сказал он вдруг и озабоченно пересчитал сосуды. — А почему только восемь? Он же сказал: девять… Где еще один?

Алият оглядела каюту и пожала плечами. Ар-Шарлахи озирался гораздо дольше. Потом замер, осененный.

— Рийбра! — изумленно и угрожающе выговорил он. — Ну точно он! Больше некому…

— В походе, — тихо сказала Алият, — за воровство высаживают в пустыне. И воды с собой не дают.

Ошеломленный Ар-Шарлахи несколько мгновений сидел неподвижно. Он был просто не в силах поверить столь неслыханному коварству, да еще и со стороны человека, возведенного им в ранг помощника.

— Тем более если обворован погонщик, — добавила Алият.

Ар-Шарлахи вскочил и приоткрыл дверь.

— А ну-ка Рийбру ко мне! — яростно рявкнул он. — Кто там на вахте? Живо!

Вернулся, сел. В глазах стыло оскорбленное недоумение.

— Ну все! — процедил он наконец. — Долго я ему прощал… Ах, варан! Винца ему захотелось… погонщицкого…

— Шакал, — равнодушно изронила Алият. — Сразу он мне не понравился…

За переборкой прозвучали торопливые шаги, и дверь открылась без стука. На пороге стоял коренастый Айча, растерянный и испуганный.

— В чем дело? — спросил Ар-Шарлахи. — Я, по-моему, вызывал Рийбру? Где он?

— У себя… — как-то странно, с запинкой отвечал Айча. — Сам пойди посмотри…

Ар-Шарлахи с Алият переглянулись встревоженно и последовали за Айчей…

Сутулый долговязый Рийбра простерся на полу своей, каюты, неестественно выгнувшись. Перед смертью, видимо, в приступе удушья он сбросил повязку и теперь лежал с голым синевато-белым лицом, запрокинув хрящеватый кадык. Чашка и оплетенный кувшинчик валялись рядом. Всхлипнувший под ногой коврик был пропитан вином, напоминающим по цвету кровь.

Несколько секунд все стояли неподвижно. Потом Ар-Шарлахи нагнулся и дрогнувшей рукой прикрыл лицо мертвеца повязкой. Алият, очень бледная — то ли от страха, то ли от бешенства, — застыла в проеме.

— Ты все еще тронут любезностью досточтимого Ар-Мауры? — сдавленно спросила она.

Ар-Шарлахи выпрямился и дико на нее оглянулся.

— Я сейчас вернусь и сожгу этот оазис!.. — хрипло выговорил он.

— А вот глупостей — не надо! — бросила Алият. — Сейчас туда возвращаться опасно… Так что скажи спасибо этому дурачку. Он тебя, можно сказать, от смерти спас…

— Как теперь с провиантом-то? — тревожно спросил Айча. — Вдруг и он тоже…

— Да нет, — подумав, сказала Алият. — Провиант грузили прямо со склада. Когда бы они его успели отравить!..

— Вино… — вдруг прохрипел Ар-Шарлахи, рванув плащ на груди, словно тоже вдруг почувствовал удушье. — За борт его!..

— Ну зачем же за борт? — спокойно возразила Алият, — Вино дорогое, вдобавок отравленное… Пригодится.

Глава 12

ДОСТОИН КАЗНИ

Верблюд его знает, по какой причине, но досточтимый Тамзаа побаивался своего секретаря. Даже самому себе в этом было как-то неловко признаваться. Преданность молодого человека сомнений вроде бы не вызывала: достаточно вспомнить, что юный Ирва получил место по просьбе Ринад, старшей жены государя, приходившейся сановнику двоюродной сестрой.

К общему удовольствию, рекомендованный любимчик (дальний родственник кормилицы Ринад) оказался прирожденным чиновником. Не принимая во внимание редкие просчеты по мелочи, можно было сказать, что ставленник любезной сестрицы за полтора года еще ни разу не подвел досточтимого Тамзаа в каком-либо серьезном деле. Нет, с этой стороны к молодому человеку претензий не было. Беда в том, что их не было вообще ни с какой стороны. Однако безгрешных людей, как известно, не бывает. И вполне естественно, что в душу досточтимого невольно закрадывалось подчас такое, скажем, сомнение: а не погоняет ли сразу двух верблюдов его старательный, смышленый Ирва?

То, что он наверняка делится замыслами своего господина с самой Ринад, досточтимого Тамзаа нисколько не беспокоило. В конце концов, для того она его и рекомендовала. Пугало другое: спокойствие и невозмутимость, свойственные старым придворным интриганам, но уж никак не юным секретарям. Будучи во гневе, Тамзаа не видел, например, в глазах своего расторопного помощника приличного случаю страха, а это опять-таки наводило на мысль, что для Ирвы существуют вещи куда более серьезные, нежели потеря секретарского места.

Совершенно исключено, чтобы юноша, происходя из семейства кормилицы, передавал служебные и прочие тайны родственникам Айют, второй по старшинству жены государя. И все же Тамзаа в свое время через надежнейших своих осведомителей на всякий случай проверил, не связан ли каким-нибудь образом его секретарь с враждебным досточтимому семейством. Как и следовало ожидать, Ирва был чист. И все же подозрение не отпускало…

Кому же он все-таки служит? Самому Улькару? Честно говоря, от одной мысли о таком пробирал озноб… В конце концов, если непостижимый наш государь, уже объявив себя бессмертным, тем не менее снарядил караван за целебной морской водой, то вполне возможно, что, прозревая в душах подданных, он мог, однако, проверять истинность своих прозрений с помощью того же Ирвы.

— Жалоба от судьи Ар-Мауры, — сдержанно сообщил секретарь. — Прислана с почтовой каторгой.

Досточтимый Тамзаа, не торопясь с ответом, окинул склонившегося перед ним юношу неприязненным взглядом. Даже сама внешность Ирвы почему-то беспокоила досточтимого. Рослый, обещающий раздобреть с годами секретарь статью своей мало чем отличался от большинства жителей Харвы, но вот лицо… Смуглое, тупоносое, широкоскулое, оно невольно приковывало взгляд. Мысль об уродстве, мелькнув, исчезала бесследно. Вполне правильные черты… Только вот правильность какая-то нездешняя, незнакомая…

— Опять Ар-Маура? — ворчливо осведомился досточтимый, и, как всегда, Ирва понял его с полуслова. Действительно странно. Вроде умный человек этот Ар-Маура и тем не менее постоянно напоминает о себе государю… Да на его месте затаиться нужно и не дышать…

— Что-нибудь из ряда вон выходящее?

— Да. — По обыкновению, Ирва был очень серьезен, — Четыре дня назад караван под командой Шарлаха…

Секретарь умолк, ибо глаза досточтимого широко раскрылись, выразив одновременно радость, страх и недоверие.

— Шарлаха? — переспросил наконец сановник, вздымая бровь. — Может быть, Хаилзы?

— Нет. Именно Шарлаха. Караван в составе двухмачтовика «Самум» и боевой каторги «Белый скорпион» вошел в порт, поджег зеркалами несколько строений, потребовал провианта и выкупа. Требования были удовлетворены. — Секретарь склонился еще ниже и протянул досточтимому два свитка. — Вот жалоба Ар-Мауры, а вот доклад капитана почтовой каторги…

— А это еще зачем?

— Имеется в виду почтовая каторга, захваченная мятежниками в порту тени Ар-Мауры, — пояснил секретарь.

— Странно… — с недоумением и тревогой произнес сановник, развивая первый пергамент. — «Самум» — это головной корабль караванного Хаилзы… насколько мне известно. А про каторгу… Как ее?.. «Белый скорпион»?.. Про нее я вообще в первый раз слышу… И куда мог деться весь остальной караван?.. — Он поджал губы и углубился в чтение. По мере ознакомления с четкой, словно оттиснутой вязью брови досточтимого вздымались все выше. На столь полный и стремительный успех своего предприятия Тамзаа даже и не рассчитывал. Изучив оба свитка до конца, он тем не менее долго еще сидел с опущенной головой и шевелил, губами, словно перечитывая отдельные строки. Досточтимый не мог сейчас поручиться за выражение собственного лица.

— А где же донесение от самого Хаилзы? — спросил он, так и не подняв головы.

— От досточтимого Хаилзы донесений не поступало.

— То есть… бунт? — Тамзаа наконец взглянул на секретаря.

Ирва по-прежнему гнулся в полупоклоне, но большие карие глаза его были скорее внимательны, нежели почтительные Кому же он все-таки служит, верблюд его затопчи?..

— Досточтимый Ар-Маура употребляет именно это слово, — напомнил юноша. — Однако, думаю, он просто опасается назвать грабеж грабежом.

— Я достоин казни, государь!

Досточтимому Тамзаа без особых усилий удалось изобразить предел отчаяния — он и впрямь сильно рисковал, явившись к Улькару с подобным докладом, да еще и в священные часы, когда непостижимый и всемогущий в божественном уединении творил очередной указ. Однако помедлить он тоже не мог — жалоба Ар-Мауры прошла уже через несколько рук, включая руки секретаря.

Государь с любопытством и тревогой взглянул на распростершегося перед ним сановника, лицо которого почти касалось лилово-черных разводов кимирского ковра, и мановением мизинца приказал секретарю удалиться. Тот вскочил, спрятал перо и, завинчивая на ходу медную чернильницу, исчез за вздувшейся с шелестом занавесью.

— И в чем же твоя вина, досточтимый Тамзаа?

Не разгибая спины, сановник вскинул бледное перекошенное лицо:

— Я приказал досточтимому Хаилзе возглавить караван, отправляющийся к морю… полагая, что он… при его умении и опыте… достойно справится с этим делом…

— Это было при мне, — сухо напомнил Улькар, оглаживая двумя пальцами черные тени под внимательными усталыми глазами. — Будь это преступлением, я казнил бы тебя уже тогда… Так что же все-таки случилось, досточтимый? Как я понимаю, Хаилза не оправдал твоих надежд?

— Шарлах взбунтовал один из кораблей, отбился от каравана, а четыре дня назад совершил налет на тень Ар-Мауры…

Главное было сказано. С неподдельным страхом Тамзаа всматривался в застывшее лицо государя. На скулах Улькара обозначились желваки, судорожно передернулся кадык.

— Распрями хребет, — бросил государь, брезгливо глядя на облитую алым шелком спину сановника. — На тебя неприятно смотреть.

Тамзаа осторожно выпрямил позвоночник, но не до конца — приличия требовали хотя бы полупоклона. Государь внезапно сорвался с места и, пробежавшись из угла в угол, вновь остановился перед ожидающим своей участи сановником.

— Итак, — страшным шепотом начал он, — вражда между кланами закончилась, не правда ли? Бессмертие государя нарушало и твои планы, и планы досточтимого Альраза?

— Государь…

— Молчи!! И кого же из моих отпрысков вы назначили мне в наследники? Льягу, сына Ринад, или Авла, сына Айют?

— Госу…

— Молчи!! Ради такой великой цели Альраз даже пожертвовал своим родным дядей, караванным Хаилзой!.. — Страшный сухой смешок государя бросил досточтимого Тамзаа в холодный пот. Улькар запнулся, нахмурился. — Кстати, он жив?

— Не знаю, государь… Возможно, Шарлах взял его заложником… — Сановник взглянул на Улькара и испуганно смолк.

— Шарлах… — выдохнул тот, и глаза его остекленели. Тамзаа с трепетом ждал, что он скажет дальше, но государь молчал, потом вздохнул прерывисто и резко повернулся к сановнику. — Ты найдешь мне Шарлаха, — негромко приказал он. В голосе его уже не было гнева, в нем звучала Лишь усталая беспощадная решимость. — Мне не важно, что там случилось с Хаилзой, мне не интересна судьба каравана… Но найди мне Шарлаха, досточтимый! Бочка с морской водой должна быть здесь в течение одной луны.

— Государь!..

— Хорошо, двух! — Улькар вновь усмехнулся, глядя на застывшего от горя сановника. — Ты это дело начал, ты его и закончишь. Итак, две луны. Две луны, досточтимый! Кстати, это касается и твоего нового друга Альраза, можешь ему так и передать… Хотя не надо, я его сам обрадую. А сейчас садись и пиши.

Воскресший Тамзаа, всплеснув алым шелком, кинулся к столу и, заняв место секретаря, уставился на Улькара. Спохватился, наколол на дощечку чистый разлинованный пергамент, развинтил одну из чернильниц, выхватил из стеклянной кимирской вазочки заточенное перо и вновь воззрился на государя.

— Улькар, государь и повелитель Единой Харвы, непостижимый и бессмертный, — покусав нижнюю губу, начал диктовать тот сквозь зубы, — повелевает своему слуге…

— …повелевает… — шептал досточтимый Тамзаа, склоняясь к столу и скрипя пером, — своему слуге…

Миновав строй охраны, подобный ряду статуй из черного гранита, потрясенный сановник дошел до конца коридора, свернул направо и лишь там позволил себе пошатнуться с тихим стоном.

— Вар-ран!.. — в тихой ярости выговорил он; — Самый тупой из варанов!..

Даже он при своей ненависти к досточтимому Хаилзе недооценил всей глупости красномордого караванного. Допустить мятеж на головном корабле чуть ли не в первый день похода!.. Горе стране, имеющей таких полководцев…

Добравшись до своих покоев, Тамзаа бросил исписанный под диктовку государя свиток на стол и некоторое время бессильно обвисал на стуле. Потом собрался с силами и кликнул Ирву.

— Мне нужен Шарлах, — бросил он без предисловий. — Достань мне Шарлаха. Хоть из моря вынь, но достань.

И вновь ни малейшей боязни не отразилось в больших карих глазах секретаря. Ирва молча вынул покрытую воском дощечку и кипарисовое стило.

— Кто он?

Досточтимый Тамзаа въелся глазами в невозмутимое смуглое лицо юноши. В дела, связанные с поимкой знаменитого разбойника и подготовкой каравана для досточтимого Хаилзы, он секретаря по некоторым соображениям не посвящал, так что вопрос Ирвы прозвучал вполне естественно. Должно быть, у досточтимого просто разыгрались нервы: опять померещилось, что молчаливый широкоскулый юноша знает куда больше, чем ему положено знать.

Нехотя он объяснил в двух словах, о ком идет речь, не упомянув, естественно, ни о море, ни о просмоленной бочке на головном корабле каравана. Ирва занес данные на покрытую воском дощечку и склонился, ожидая дальнейших приказаний.

Досточтимый Тамзаа долго хмурился и молчал. Наконец решился.

— Пошли гонца к Альразу… И чем быстрее, тем лучше. Мне нужно с ним встретиться. С глазу на глаз.

Вот теперь секретарь был поистине ошеломлен. Родственники первой жены государя Ринад, сплотившиеся вокруг Тамзаа, и родственники второй жены Айют, во главе которых стоял Альраз, отношений друг с другом не поддерживали. Если, конечно, не брать во внимание постоянные интриги и куда менее частые отравления. Ирва поднес было стило к восковой дощечке, но сановник коротко тряхнул головой, и кипарисовый стерженек отдернулся. Записывать такое было неразумно, да и просто опасно…

Оставшись один, досточтимый Тамзаа позволил себе не спеша выцедить кубок прохладного вина, однако развеять тягостные раздумья ему так и не удалось. Победа обернулась поражением. Гнев государя обрушился не на незадачливого Хаилзу, а на самого сановника. Мысль о том, что красномордого дурака-караванного, должно быть, нет в живых, также не утешала…

В таком-то вот угрюмом настроении и застал своего господина довольно быстро вернувшийся Ирва.

— Что? — нахмурился досточтимый.

— Альраза сейчас во дворце нет. Я отправил гонца к нему домой. Относительно же Шарлаха…

Досточтимый Тамзаа удивленно вскинул голову. Нет, без сомнения, его секретарь был каким-то дивом в своем роде. Неужели за то время, пока сановник прихлебывал вино и предавался мрачным размышлениям, Ирва ухитрился что-то разузнать о Шарлахе?..

— Да?

— Сегодня перед рассветом в такырах Талланы была разбита торговая каторга. Утром владелец остановил почтовик, идущий в Харву из тени Ар-Нау, и передал с ним жалобу.

— Глупец, — презрительно фыркнув, изронил сановник. — Теперь еще и судна лишится… А при чем здесь Шарлах?

— В жалобе сказано, что нападавшие шли на почтовой каторге. Насколько мне удалось выяснить, кроме Шарлаха, никто никогда не захватывал подобного судна. Кроме того, владелец прямо утверждает, что ограбил его именно Шарлах.

С этими словами Ирва наклонил голову и вручил досточтимому свиток с жалобой. Тот поспешно развернул его и уставился на корявую вязь. Несомненно, владелец ограбленного судна писал жалобу сам.

— Таллана… — хрипло сказал наконец досточтимый Тамзаа, вскидывая обезумевшие глаза. — Но это же совсем близко к Харве! Чего же ты мешкаешь?!

— Боевая каторга «Геккон» вот-вот должна выйти из южного порта, — ровным голосом известил Ирва.

Тамзаа недоверчиво, чуть ли не с суеверным страхом покосился на своего секретаря. Потом всмотрелся повнимательней и снова забеспокоился.

— Что-нибудь еще?

— Нет, — после секундного колебания ответил тот. — Но я бы на всякий случай послал в Зибру распоряжение нагрянуть в тень Ар-Кахирабы и в Турклу.

— Не понимаю.

— Ap-Maypa в своей жалобе утверждает, что мятежный караван направился к югу, — объяснил Ирва. — Значит, либо Пьяная тень, либо Туркла.

— Но ведь налет был четыре дня назад! За это время запросто можно побывать в Туркле и снова подняться к северу! — уже раздражаясь, бросил Тамзаа. — Что тебя смущает?

— Меня смущает отсутствие двух остальных кораблей, — бесстрастно ответил секретарь.

— Н-ну… — Досточтимый несколько замялся. — Шарлах мог продать их в той же Туркле и оставить себе одну только почтовую каторгу…

— Я бы на его месте постарался избавиться именно от почтовика, — задумчиво заметил Ирва.

— Да, но владелец-то утверждает, что ограбил его Шарлах, а не кто-нибудь иной!

— Да… — вновь поколебавшись, сказал секретарь. — Но, во-первых, владелец мог неправильно понять грабителей. А во-вторых, сами грабители часто называют шайку именем главаря.

— То есть ты хочешь сказать, что Шарлах разделил свои силы? — Сановник тревожно задумался. Потом решительно кивнул: — Ты прав. В любом случае вреда от этого не будет. Да и флот Зибры что-то застоялся в последнее время. Пусть сходят в Турклу и в Ар-Кахирабу. Такие походы только на пользу…

Не исключено, что рассудком Улькар повредился именно из-за бесконечных склок, в которые его втравили родственники жен. Во всяком случае, бессмертным он себя объявил сразу после того, как оба враждующих семейства подступили к нему с двух сторон, смиренно и настойчиво умоляя назвать наследника. На отцовский престол в будущем претендовали пятнадцатилетний Льяга, сын Ринад, и одиннадцатилетний Авл, сын Айют.

Добром это дело не кончилось — Улькар закусил удила. Его, победителя Кимира, ставили перед выбором! Его, можно сказать, хоронили заживо! И кто? Вчерашняя мелкая знать, поднявшаяся лишь потому, что древние роды Харвы сгинули в огне мятежа, опрометчиво приняв сторону Орейи Четвертого!

Уже утром следующего дня грянул указ о бессмертии государя. Возможно, Улькар решил таким образом раз и навсегда разрубить затянувшийся намертво узел дворцовых интриг. Действительно, какие могут быть наследники, если государь бессмертен? Досточтимый Сейта осмелился ужаснуться, и это стоило ему головы. Попытались воздействовать на Улькара через первосвященников. Результатом были разрушение храма Четырех Верблюдов и указ о божественной сущности государя. И жители Харвы притихли испуганно, тогда лишь сообразив, что правитель их безумен.

Тем не менее борьба за наследство продолжалась. Мало кто при дворе понимал слово «бессмертный» буквально. В большинстве своем сановники искренне полагали, что бессмертие государя есть некий символ Власти, не более. Тот же Орейя Четвертый, к примеру, именовался ослепительным, но ведь не светился же!

Однако поход за морской водой в корне менял дело. Речь уже шла не о титуле — речь шла о реальном бессмертии, если, конечно, верить трудам древних… Даже ко всему привыкший Тамзаа испытал потрясение, когда Улькар объяснил, зачем ему понадобился разбойник Шарлах. Тем же вечером в состоянии, близком к панике, сановник приказал Ирве найти и собрать у себя в доме всех ученых, кому посчастливилось пережить мятеж. Ученых собрали, и досточтимый Тамзаа потребовал от них истины. Истин, к его удивлению, оказалось несколько. Особенно поразил досточтимого некий мудрец, подозрительно смахивающий на нищего. Он объяснил, что море есть антитеза пустыни, возникающая в человеческом воображении под влиянием солнечных лучей и, следовательно, отношения к бессмертию не имеющая.

Отпустив этих оборванцев, сановник долгое время пребывал в задумчивости. Суждение нищего мудреца ему понравилось, но было ли оно истинным, досточтимый не знал. Все, конечно, могла решить случайная смерть Шарлаха во время облавы на него, но, поколебавшись, досточтимый решил оставить пока разбойника в живых и несколько усложнить интригу.

И, как выяснилось, зря…

Глава 13

СОБРАТ ПО РЕМЕСЛУ

Приход в Турклу разбойничьего каравана переполоха не вызвал — пестрое население этого странного оазиса и не такое видывало. Громкое имя главаря также никого особо не поразило. Как выяснилось, о Шарлахе здесь слышали краем уха, поскольку награбленное добро он сбывал исключительно в Пьяной тени и столь далеко на юг не забирался ни разу по причине утлости своих корабликов. Было даже слегка обидно, что грозный разбойник, от одного имени которого вот уже второй год трепетала вся Пальмовая Дорога, считается здесь вполне заурядной личностью.

Хотя, с другой стороны, разбой в Харве никогда не достигал такого размаха, как, скажем, в юго-восточных провинциях Кимира, где наглость пустынных стервятников однажды дошла до того, что они осадили Алийбу (в ту пору главный город государства), угрожая штурмом и требуя баснословного выкупа. И хотя разбойничьи орды были тогда рассеяны своевременно подошедшими войсками, Орейя Третий счел за благо перенести столицу в более безопасное место.

Укрепившись в новой цитадели, сей воинственный государь вознамерился окончательно искоренить разбой, однако был застигнут в разгаре сборов внезапной смертью, а бездарный его преемник Орейя Четвертый… Ну да история смуты и отделения Харвы достаточно известна.

Прорвавшийся по трупам к обломкам трона полководец Гортка, одно время, кстати, тоже числившийся в разбойниках, решил продолжить дело Орейи Третьего. Его стараниями Кимир каким-то чудом уберегся от окончательного развала, а бесчисленные шайки грабителей быстро ощутили, что рука у нового государя весьма твердая. Несколькими решительными рейдами, невольно заставляющими вспомнить сомнительное прошлое полководца, Гортка Первый разорил такие старинные разбойничьи гнезда, как Алияни и Порт-Ганеб, однако оазис Туркла, неожиданно оказавшийся на границе двух держав, избег общей участи, вовремя попросив покровительства Харвы.

Прекрасно понимая, что из-за отдаленности и труднодоступности управлять Турклой невозможно, Улькар, в ту пору еще не объявивший себя богом, все же принял этот оазис под высокую руку — исключительно с целью еще раз навредить западному соседу.

Пожалуй, Туркла была единственной тенью в пустынях, немало выигравшей от раскола великой державы. Торговля между Харвой и Кимиром фактически прервалась. После того как безумный Улькар запретил вывозить в Кимир что-либо ценное, пограничные караваны Харвы стали для купцов куда опаснее, чем сами разбойники. Остановив торговую каторгу, стражи порубежья объявляли контрабандой все, что им вздумается. Когда же лун пять назад было объявлено, что купцы имеют право следовать из Кимира в Харву и обратно лишь через перечисленные в указе тени, пустыни и впрямь стали пустынями. Оставалась одна отдушина на юге, один-единственный порт, куда на законных основаниях могли заходить корабли обеих держав, — Туркла.

Заурядное разбойничье гнездо преобразилось. Три огромных базара затихали только с наступлением полной темноты. Здесь торговали всем. Отсюда гнали шелк в Кимир и крашеное стекло в Харву. Сюда стекались двумя мощными потоками золотые кругляшки с профилями Орейутов, Улькара и Гортки Первого. В обоих портах, где раньше ютилась пара-тройка утлых разбойничьих суденышек, теперь негде было приткнуть каторгу. За каждое место приходилось выкладывать целое состояние.

И что самое забавное: разбойничья Туркла уже всерьез начинала бороться с разбоем. Грабежи вредили торговле, и вот прославленные главари шаек, польстясь на неслыханное доселе вознаграждение, сами нанимались охранять богатые караваны.

По традиции Туркла управлялась двумя погонщиками, сменяемыми каждые два года. Пара корявых, оправленных в золото посохов, когда-то принадлежавших, если верить легенде, двум погонщикам верблюда по имени Зибра, вручалась самым уважаемым жителям оазиса, то есть наиболее удачливым скупщикам краденого или содержателям крупных притонов и веселых домов.

Промыслов в Туркле не водилось — все, включая тес и камень для построек, ввозилось со стороны. Тем не менее городок производил если не чарующее, то, во всяком случае, ошеломляющее впечатление. Узорно вымощенные улицы соседствовали с глинобитными заборами, а роскошные ткани дорогих халатов — с выжженными добела отрепьями. Архитектура поражала буйным смешением стилей: строгие линии Харвы сплошь и рядом внезапно взрывались вычурными изысками Кимира. Впрочем, довольно скоро Ар-Шарлахи поймал себя на том, что находит в этом определенную прелесть. Особенно умилил его храм Четырех Верблюдов — точная копия ныне разрушенного храма в Харве, но только до смешного маленький. Подпрыгнув, Ар-Шарлахи, пожалуй, смог бы коснуться кончиками пальцев позеленевшего копыта одного из верблюдов, украшающих углы розового кубического здания. Бронзовые звери, презрев свой малый рост, гордо выпячивали покрытые броней шеи и задирали увенчанные страшным рогом головы — все четверо: Авр, Зибра, Ганеб и Ай-Агвар.

Собственно, в город Ар-Шарлахи выбрался только на третий день. Проснувшись утром в каюте досточтимого Хаилзы с тяжелой головой и приняв первую чашку вина, он подумал, морщась, что надо бы наконец прекратить пьянство и всерьез заняться собственной судьбой. Где-то поблизости за переборкой обиженно бубнили басы и опасно срывался хрипловатый высокий голос Алият.

— Нет, ну… Расковать — расковали, и что ж теперь? С голоду помирать?..

— Могу приковать снова.

— Нет, ну… Остальным-то…

— Остальные заложников не убивали. Считать умеешь? Два надсмотрщика. Даже если их оценить как матросов, это сто улькаров золотом. Вас трое. Значит, примерно по тридцать три улькара на храп. А ваша доля — двадцать пять. То есть вы еще и в долгу остались…

— Так мы ж и не требуем, госпожа. Мы же просим…

— В Туркле просят только на базаре. А здесь корабль Шарлаха.

— Да ладно вам… — мрачно проклокотал некто, до сей поры молчавший. — Права она… Как надсмотрщиков кончать прикованных — так храбрые, а как расплачиваться — сразу и заскулили… Не сожгли тогда — и на том спасибо. Пошли, скарабеи…

За переборкой зашаркали, закашляли, слышно было, как всхлипнули петли бортового люка. Потом дверь каюты открылась, и вошла Алият. Без стука. Как всегда.

— Каторжане? — сипло спросил ее Ар-Шарлахи.

— А то кто же? — Как бы удивляясь, Алият качнула головой. — Чуть пожалеешь — сразу взнуздать норовят… А тот, красноглазый, вроде ничего… Вот увидишь, наниматься придет.

Она села в углу, скрестив по-кимирски ноги, потом окинула взглядом пустые кувшинчики и безнадежно усмехнулась.

— Да я уже все… — успокоил Ар-Шарлахи. — Хватит, попьянствовал…

— С людьми я расплатилась, вроде все пока довольны, — сказала Алият и нахмурилась. — Мало ты взял с Ар-Мауры. Деньги кончаются. Имей в виду, почтовик я отдала на продажу. Может, какой дурак найдется — купит… Команда гуляет в Туркле, караулы выставлены…

— А почему ты мне об этом докладываешь?

— Да некому пока больше…

— А про Шарлаха так ничего и не слышно? — осторожно спросил он.

Алият вздохнула, плечи ее устало поникли.

— Никаких пока следов… Наняла тут одного — разузнать, а он пришел, дурачок, и давай о тебе рассказывать…

— Как? — не понял Ар-Шарлахи.

— Так. Шарлах, говорит, сейчас в Туркле, привел корабль и две каторги… Обругала я его да выгнала…

Ар-Шарлахи уставился на Алият в изумлении, потом захохотал, но тут же сморщился и взялся обеими руками за голову.

— Слушай… — жалобно сказал он, переждав головную боль. — Ну а почему бы нам с тобой сейчас не разбежаться? Не дожидаясь Шарлаха, а? Что, ты одна не справишься? Я же видел, как ты тогда разобралась с каторжанами. Толку от меня — никакого… Так, дурацкое везение по пьянке, но ведь оно скоро кончится…

Алият долго молчала. Меж упрямых бровей залегла острая складка.

— Угораздило же меня родиться женщиной! — бросила наконец Алият с досадой и горечью. — Надоело уже за вас все время цепляться!.. Шарлах, Шарлах!.. А что Шарлах? Такой же придурок и пьяница, как и ты! Разве что чуть похрабрее…

Пораженный внезапным этим признанием, Ар-Шарлахи некоторое время моргал и не мог произнести ни слова. Алият глядела на него почти с ненавистью.

— Вот только попробуй сбежать! — процедила она сквозь зубы. — В Туркле ты от меня никуда не денешься. Кошелек у тебя пустой, а здесь, имей в виду, все куплено…

В дверь постучали.

— Кто бы ты ни был… — буркнула Алият, и в каюту заглянул некто вооруженный. Должно быть, из караульных.

— Лако просит встречи с Шарлахом, — доложил он. Ар-Шарлахи недоуменно свел брови. Имя Лако не говорило ему ничего. Зато Алият встрепенулась.

— Пропустить! — поспешно приказала она. — Только сначала кликни кого-нибудь, пусть кувшины уберут пустые…

Молоденький большеглазый разбойничек, польщенный доверием, быстро навел порядок в каюте и, унеся пустые кувшины, поставил пару полных. Потом наверняка будет хвастать, что пил с самим Шарлахом, да и не раз…

На порог тяжко ступила косолапая нога в коротком сафьяновом сапоге, и вошел Лако, грузный мужчина средних лет. Роскошный кимирский плащ, отягощенный вышивкой, крупными складками ниспадал с его широких покатых плеч. Ручьи стекляруса сбегали, мерцая, от ключиц к бедрам. По контрасту с темно-синей тканью повязка, прикрывающая лицо, казалась ослепительно белой. На рукавах плаща, однако, виднелись пятна винного происхождения, а стеклярусные ручьи кое-где обмелели, повытерлись. Надо полагать, гость не питал ни малейшего почтения к своему богатому наряду.

— Удачи тебе. Шарлах, — неспешно проговорил вошедший и, поколебавшись, повернулся к женщине. — Удачи и тебе, Алият…

— Удачи тебе, Лако, — несколько сипловато ответствовал Ар-Шарлахи. — Садись пей вино.

Гость не заставил себя упрашивать. Мужчины, приподняв нижние края повязок, молча выпили по чашке и начали беседу.

— Взялся за крупные дела. Шарлах? — просто и в то же время с уважением осведомился Лако. — Двухмачтовик и боевая каторга? Славно, славно… А почтовик правильно продаешь. На нем только улепетывать хорошо да торгашей перехватывать… Для налета надо кое-что посерьезней…

Несомненно, перед Ар-Шарлахи сидел и чинно, не открывая лица, прихлебывал вино собрат по ремеслу. Озадачивало лишь одно: непринужденный тон Лако наводил на мысль, что оба главаря давно знакомы, чего быть никак не могло. Однако в любом случае разговор следовало поддержать.

— А что ты сам поделываешь, Лако? — в свою очередь вежливо полюбопытствовал Ар-Шарлахи. — Давненько ничего о тебе не слышал.

И да будет тому свидетелем разбойничья злая луна, в словах его не было ни песчинки лжи!

Гость ответил не сразу.

— Сейчас я пеший, — сказал он наконец со вздохом. — Потерял корабль в Кимире. Со мной тут еще четырнадцать моих людей. Народ тертый, знающий. Деньги у меня есть… Вернее, будут. Завтра тряхну должников… Готов откупить половину «Белого скорпиона» и войти в долю. Какой я погонщик, ты и сам наверняка слыхал… Немедленного ответа не прошу. Прикинь, обдумай. А завтра скажешь…

Ар-Шарлахи покосился на Алият. Кажется, она была весьма удивлена.

— Конечно же, я все обдумаю, Лако, — осторожно проговорил он. — Но и ты тоже прикинь все до завтра и обдумай. У меня на хвосте висит караван досточтимого Хаилзы, так что компаньон я сейчас опасный…

Красномордого Хаилзу Ар-Шарлахи приплел для важности, но, приплетя, похолодел. Он ведь и сам, честно говоря, забыл про караванного. А тот, вполне возможно, и впрямь уже шел по следу со своими тремя кораблями…

— Опасный… — недовольно повторил Лако. — Если бы я искал безопасного прибытка, я бы пошел не к тебе, а к торгашам — наниматься в охрану. Сейчас многие туда подались.

— А сам?

Лако усмехнулся:

— Тактика не велит. Предпочитаю нападение обороне… С этими словами он отставил чашку и, пообещав, что все тем не менее обдумает, уже собирался откланяться, как вдруг подала голос Алият.

— Ты позволишь задать ему один вопрос? — обратилась она к Ар-Шарлахи и, получив разрешение, пристально посмотрела гостю в глаза. — Скажи, Лако… Ведь Шарлах в свое время не однажды посылал к тебе и звал в долю. Ты раз за разом отказывался… Ты отказался даже от встречи. А теперь вдруг приходишь сам. Что случилось? Тебя привлекла наша удача?

Лако насупился, помолчал.

— Дело не в удаче, — сказал он. — Хотя и в ней тоже… А, ладно! Давай начистоту! — И гость взглянул на Ар-Шарлахи в упор. — Знаешь, будь ты чуть помоложе, я бы решил, что ты просто повзрослел… Я же ведь слышал и о прежних твоих делах, и о теперешних… Так вот с тех пор, как ты побывал у стражников в Харве, тебя словно подменили. Раньше ты мне казался крохобором, не шибко умным и, прости, трусоватым… Не обижайся. Я рад, что ошибся в тебе.

Ар-Шарлахи перевел оторопелые глаза на Алият, оцепеневшую в своем углу, и встретил взгляд, исполненный злобного изумления.

— Маленький, зато настоящий, — удовлетворенно заметил Ар-Шарлахи, еще раз оглядывая розовый храмик, увенчанный по углам четырьмя бронзовыми изваяниями верблюдов. — И потолок, наверное, в виде злой луны…

— А как же! — недружелюбно отвечала ему Алият. — Все как положено…

В ныне разрушенном храме Харвы полированный металлический диск потолка был громаден и вознесен пугающе высоко. День за днем на нем все отчетливее проступали голубоватые контуры матери-верблюдицы, чтобы проясниться окончательно в ночь полнолуния. Интересно, здесь так же?..

Вокруг шумела Туркла, на карнизах и башенках ворковали мелкие южные горлинки жемчужных оттенков, сияла кимирская смальта бесчисленных мозаик.

«Единственный живой город, — подумалось Ар-Шарлахи. — Харва больна… Кимир, наверное, тоже… Пальмовая Дорога умирает… Одна только Туркла брызжет здоровьем. Тень-кровопийца…»

Они направлялись ко второму порту, расположенному куда менее выгодно, нежели первый, откуда можно было очень быстро исчезнуть в любом из трех направлений, оставив с носом посланный за тобою караван. Поэтому во втором порту стояли в основном мирные купцы, которым мало что грозило в случае налета правительственных войск, да суда, выставленные на продажу.

Возле барака разгружали только что прибывшую из Харвы каторгу. Собственно, «разгружали» — не то слово. Товар сам сходил по короткому трапу, сброшенному из низкого люка. Колыхались легкие шелка, облепляя на миг, если дунет ветер, точеные девичьи фигурки, вздувались черные вуали. Несколько местных смуглолицых красоток скалились поодаль, обмениваясь малоприличными шутками. Зрелище казалось им невероятно забавным. И все-то в этой Харве не по-людски: мужчины — голорылые, а женщины — под вуалями!.. А самая потеха начнется на Желтом рынке, где с них эти самые вуали начнут снимать… Все правильно: товар — лицом…

Алият замедлила шаг, тоже всматриваясь. Темные прищуренные глаза ее стали вдруг злыми и сосредоточенными, словно она наводила боевой щит.

— Знакомое зрелище? — спросил Ар-Шарлахи.

— Да, — произнесла она сквозь зубы. — Знакомое…

Он озадаченно хмыкнул и больше вопросов не задавал. Вполне возможно, что Алият и сама пережила когда-то давным-давно нечто подобное. Хотя, честно говоря, ни в веселом доме, ни тем более в гареме Ар-Шарлахи себе ее представить не мог… Да она бы в первую же ночь перегрызла горло господину, сломала оконный переплет — и вниз!.. Впрочем, возможно, так все оно и было…

В молчании Ар-Шарлахи и Алият обогнули несколько кораблей и остановились. Почтовой каторги перед низким строением, принадлежащим перекупщику, они не увидели.

— Так быстро? — недоверчиво сказала Алият. — Я думала, еще дней пять ждать придется…

Они ускорили шаги и, толкнув дверь строения, очутились в комнатке с низким потолком и двумя узкими, как бойницы, окнами. Перекупщик, хрупкий улыбчивый старичок, на этот раз был не в духе. Сердито посмотрев на вошедших, он буркнул ответное приветствие и, не поднимаясь с подушек, молча ткнул пальцем в сторону потертого кожаного мешка,

— Сегодня продал? — спросила Алият; с трудом поднимая мешок.

Старичок смерил ее взглядом и спесиво отвернул большой горбатый нос, под туго натянутой повязкой ставший и вовсе крючковатым.

— Позавчера… — сказал он как выплюнул.

— Что так неласково, почтеннейший? — невольно спросил Ар-Шарлахи.

Перекупщик вскинулся и оскорбленно воззрился на спросившего. Ар-Шарлахи почувствовал неловкость и, пожав плечами, отвел глаза. С грузным жирным звоном пролились на ковер золотые монеты. Алият присела над тускло блеснувшей грудой и принялась пересчитывать.

Где еще, в каком городе увидишь расползающийся пригорок золота прямо на ковре и вдобавок при незапертой двери? Это может показаться странным, но в самой Туркле грабежей не бывало. Разбойнички таких шуток не понимали. Вот воровство — было. Воровства так до конца и не вывели, хотя пойманных на краже карали страшно. Оставалось лишь поражаться нечеловеческой отваге рискующих стричь кошельки на здешних рынках.

— Так объясни мне наконец, почтеннейший, — задребезжал внезапно раздраженный старческий голос, — в чем я перед тобой провинился?

Ар-Шарлахи вздрогнул и обернулся. Заломив проволочную жесткую бровь, перекупщик ждал ответа.

— Не понимаю тебя, почтеннейший.

— А я не понимаю тебя. Ты хотел, чтобы каторга побывала в моих руках, не правда ли? Ты хотел получить ее обратно, уже очищенной от несчастья? Ну вот, ты получил ее. Все несчастья теперь принадлежат мне. Пересчитай золотые — и убирайся!..

Беспорядочно звякнули монеты, и Алият поднялась, бледнея.

— Кто… — Голос ее прервался. — Кто… купил?.. Видя ее округлившиеся глаза, перекупщик на секунду усомнился в справедливости своего гнева.

— Я не знаю его имени, — бросил он. — Он не назвал себя. Зато он назвал того, кто поручил ему купить судно.

— Шарлах?!

Растерянно моргая, старик переводил взгляд с Ар-Шарлахи на Алият и обратно. Вот теперь он и впрямь не понимал, что же все-таки, в конце концов, произошло.

Глава 14

ТРИ ШАРЛАХА

«Итак, вражда между кланами закончилась…»

Зловещий шепот государя шуршал, как змея по песку. Досточтимый Тамзаа изредка встряхивал головой, пытаясь избавиться от неумолчного этого шуршания, но, похоже, шепот поселился в его голове надолго.

«Итак, вражда между кланами…» Государь поторопился с выводом. Он поторопился с выводом и тем самым ускорил события. Сам Тамзаа даже и не собирался просить досточтимого Альраза о встрече, но теперь, после слов Улькара, она уже казалась ему неизбежной.

Конечно, сановники останутся врагами в любом случае. Не в том сейчас дело. Дело в черных тенях под глазами Улькара, в болезненной гримасе, что иногда пробегает рябью по изможденному лицу. Улькар болен. Улькар боится смерти. И он подозревает досточтимых Тамзаа и Альраза в нежелании продлить жизнь своего государя…

Получив предложение о встрече с глазу на глаз, досточтимый Альраз весь день хранил озадаченное молчание. Ближе к вечеру, как сообщили осведомители, его вызвал государь. Разговора их подслушать не удалось, но, вернувшись домой, Альраз не мешкая послал гонца к досточтимому Тамзаа — передать, что предложение досточтимого принято.

Не в добрый час помянутая государем вражда между кланами была для Харвы делом привычным. Согласно старым свиткам, вспыхнула она еще в те давние времена, когда спустившиеся с гор предки изгнали отточенной сталью из зеленого рая Харвы низкорослых и черных, как головешки, местных жителей с их отравленными колючками и золотыми кольцами в ноздрях. Мало того, считалось, что именно эта вражда способствовала открытию Пальмовой Дороги, а главное — основанию небольшого воинственного государства Кимир, овладевшего затем всеми оазисами, включая Харву.

Согласно тем же свиткам, потерпевший поражение клан, дабы не быть уничтоженным окончательно, снимался и навсегда уходил в пустыню. Другого пути у несчастных просто не было. Справа и слева от благословенных долин и ущелий Харвы пески подступали к горам вплотную. Именно пустыня, а не море, считалась тогда символом смерти. Поэтому уходивших щадили, понимая, что больше этих людей никто никогда не увидит.

Действительно, дневной пеший переход по убийственно жарким щебнистым, каменным и прочим равнинам был под силу разве что чернокожим сухощавым туземцам, да и они тоже, несмотря на всю их выносливость, вынуждены были использовать для дальних путешествий некое подобие тачки с пологом. В плетеный кузов этой странной повозки, влекомой людьми, складывали скарб и припасы, а полог спасал от смертельных лучей полдневного солнца. Скорее всего первые ушедшие в пустыню каторги были прямыми потомками туземного приспособления, хотя во всех свитках это яростно отрицалось. Первая каторга, выкаченная в раскаленные пески несколькими семьями клана Ай-Агвар, по преданию, имела вид деревянного верблюда на четырех колесах.

За многие десятилетия странствий пришельцы рассеялись по всем пустыням вдоль огромного подковообразного хребта, заселили предгорья и затерянные в мертвых песках зеленые островки, основали новые города и государства. А блаженная Харва все пребывала в неведении, считая ушедших мертвыми, и очнулась лишь после того, как, воссияв зеркальными плоскими щитами, в степи возник первый караван из неведомой доселе страны Кимир.

Невиданные корабли мало походили на ту первую легендарную каторгу: полые колеса вздулись до чудовищных размеров, а полог встал на дыбы, превратясь в парус. Исчезли брусья, и никто не шел вдоль бортов, толкая судно вперед. О деревянном верблюде напоминали только вырезанная на носу звериная морда с единственным рогом во лбу да кормовой вымпел, именуемый хвостом.

Потомки сгинувших семейств вернулись, чтобы отомстить изгнавшей их Харве…

Так утверждают старые свитки. Впрочем, известный возмутитель спокойствия Арегуг, прозванный безбожным, и здесь не удержался, чтобы не внести в умы сумятицу. Сильно сомневаясь в том, что раздробившиеся и рассеявшиеся по пустыням семейства могли объединиться в столь сильное государство, сей муж имел бесстыдство предположить, будто Харву покидали вовсе не кланы, а обыкновенные ватаги охотников за золотыми кольцами, столь соблазнительно сиявшими в ноздрях черных, как головешки, туземцев.

Совершенно непонятно, каким образом этот мудрец ухитрился мирно умереть на своем ложе в кругу таких же безбожных учеников в отличие, скажем, от столь почитаемого ныне Андрбы, куда более осторожного в суждениях…

Сбрасывая в пустыню излишки населения (будь это чересчур воинственные кланы или же ватаги разбойников), Харва в течение последних ста лет вела относительно тихую и небогатую событиями жизнь. Строила храмы, сеяла пшеницу, мостила площади, вникала оторопело в диспуты мудрецов. Да и попав под власть Кимира, эта благословенная страна не слишком изменила своим привычкам. Конечно, заложены были новые верфи, вскипели яркими кимирскими красками городские базары, засияли на парадах ясные зеркала щитов, но в целом Харва осталась Харвой, ленивой и благодушной. Грызня кланов давно уже не касалась простонародья, счеты между собой сводила одна только знать. До оружия дело не доходило, зато доносы кимирскому наместнику строчили друг на друга в изобилии. А если какой-нибудь отпрыск древнего рода чувствовал, что его вот-вот отравят или же возьмут в кандалы, он обыкновенно просил убежища в храме Четырех Верблюдов, одинаково почитаемых везде.

Но вот поднялась смута в Кимире, и мирную Харву словно сорвало с якоря. Сам переворот прошел, можно сказать, бескровно, но вслед за этим началась неизбежная война пусть с ослабевшим, но все же грозным противником. И то ли высшая знать в самом деле поддерживала Орейутов, то ли Улькар просто-напросто решил под шумок избавиться от равных, но мало кто истинно благородных кровей уцелел в общей сваре.

А вот последствия были весьма неожиданны. Мелкая чиновная сволочь и всякие полукровки, сплотившиеся теперь вокруг Улькара, словно задались целью доказать, что и они могут учинить грызню нисколько не хуже тех, что ведут родословные от Восьми Погонщиков. Кланы Ринад и Айют схватились не на жизнь, а на смерть…

Разрушив Храм Четырех Верблюдов, Улькар тем самым как бы отменил и право убежища, но доверие к первосвященникам осталось. Дом одного из них, служителя верблюда по имени Авр, как нельзя лучше подходил для тайной встречи двух сановников, ибо хозяин дома, пусть даже и лишенный сана, по-прежнему был нем и неподкупен.

В комнате, лишенной окон, горели семь светильников, кладя желтоватый глянец на неподвижные морщины и голый, как злая луна, череп молчаливого хозяина.

— К чему лукавить? — устало говорил Тамзаа. — Будь моя воля, я бы, конечно, поставил во главе каравана своего человека. Однако государь, очевидно, не доверяя мне до конца, пожелал, чтобы караван вел кто-нибудь из родственников Айют. Понятно, что я остановил выбор на досточтимом Хаилзе…

Сановники сидели друг напротив друга за небольшим столом. Телохранители были оставлены у ворот, секретари — в прихожей.

Седобровый, красивый по-стариковски Альраз с сомнением поджал сухие губы.

— Странный выбор, — сварливо заметил он. — При все моем уважении к родному дяде (будем надеяться, что он еще жив!) я бы не доверил ему командовать даже увеселительной прогулкой. Среди родственников Айют есть много куда более талантливых флотоводцев…

Досточтимый Тамзаа покряхтел и беспомощно развел над резным краем стола мягкие белые ладони.

— Да, это так, но… Согласись, досточтимый, никто из них еще не удостоился чина караванного. Мне просто не хотелось новых склок…

— У меня на этот счет другое мнение, — бесстрастно сообщил Альраз. — Но сейчас об этом не стоит… Луна свидетель, до вчерашнего вечера я и понятия не имел ни о походе к морю, ни об этом… Как его? Шарлахе?.. Улькар при мне даже словом не обмолвился…

Последнюю фразу Альраз произнес с затаенным страхом. Сухие нервные пальцы огладили зачем-то позолоту резьбы.

— Вполне естественно, — с пониманием глядя на собеседника, утешил Тамзаа. — Все-таки внутренними делами страны управляю я, а не ты…

Тот взглянул на него исподлобья. Старый придворный, Альраз давно уже не верил успокаивающим объяснениям.

— Ну хорошо, — сказал он, недовольно помолчав. — Давай к делу. Нам отпущено две луны… А собственно, на что?

— На то, чтобы доставить Улькару бочку морской воды, — буркнул Тамзаа.

— Ну так доставь. За чем дело стало? Давай раздобудем другого проводника и снарядим еще один караван. Какой она должна быть, эта вода? Что говорят мудрецы?

Тамзаа уныло наморщил лоб:

— По-разному говорят. Одни толкуют о неизъяснимой сладости, другие — о столь же неизъяснимой горечи… Сходятся лишь в одном: вода должна быть очень прозрачна.

— Лучше подсахарить…

Тамзаа гневно выпрямился:

— Будь все так просто, досточтимый, я бы не стал просить тебя о встрече! Улькар уже ничему не верит. Честно говоря, я пока не вижу выхода…

— Ну, выход-то всегда есть… — пробормотал Альраз. Секунду они смотрели в глаза друг другу. Потом одновременно нахмурились и отвели взгляд. Да, выход есть… Но лучше с ним не торопиться. Будь Улькар хоть трижды безумен, Харва до сих пор трепещет перед ним. А не стань его, тут же начнется смута…

Бесшумно приблизился бритоголовый хозяин. Переставил с подноса на стол две чашки и собственноручно налил в них воды из серебряного кувшина. Вино в доме первосвященника (как когда-то и в храме) было под запретом. По-прежнему храня молчание, попятился, сел на свое место и вновь окаменел, не спуская глаз с собеседников. Те поблагодарили его низким кивком и вернулись к беседе.

— Тогда попробуем убедить Улькара, что выход к морю просто невозможен, — предложил Альраз. — Лучше всего, если в этом признается сам проводник… Должен сказать, что ты поступил весьма опрометчиво, не убрав его по дороге в Харву… Или еще не поздно?

— Право, не знаю… — с несчастным видом отозвался Тамзаа. — Улькар сразу заподозрит, что это наших рук дело.

— Ну, ему об этом можно и не докладывать.

Досточтимый Тамзаа желчно усмехнулся:

— Тогда какой смысл убирать? Или ты опасаешься, что он и впрямь знает дорогу к морю? У меня вот, честно говоря, такого впечатления не сложилось. Спроси у него Улькар о дороге в небо, он бы все равно с перепугу ответил «да». Кроме того, ознакомься вот с этим…

Тамзаа развернул свиток, огладил его с двух сторон (на тот случай, если вдруг Альраз заподозрит, что пергамент отравлен) и протянул через стол.

— Писано мною под диктовку государя. Скреплено собственноручной подписью…

Нахмурясь, Альраз принял свиток и надолго оцепенел над ним.

— Что ж, это серьезно… — сказал он наконец и со вздохом возвратил пергамент. — Тогда есть смысл доложить Улькару, что проводник найден и, стало быть, поход продолжается… А завтра я приглашу к себе кимирского посла и постараюсь убедить его в любом случае сохранить жизнь этому твоему Шарлаху… — Альраз запнулся. — В чем дело, досточтимый?

Досточтимый Тамзаа собирался спрятать свиток, но замер, так и не завершив движения, с видом оторопелым и даже несколько глуповатым.

— При чем здесь кимирский посол? Теперь уже растерялся досточтимый Альраз.

— Насколько я понимаю, — сказал он, — Шарлах, взбунтовав караван, перешел границу и вовсю грабит тени, принадлежащие Кимиру. Посол передал мне сегодня вторую жалобу подряд… Нет-нет, досточтимый, именно Шарлах! Корабль, перешедший границу первым, назывался «Самум».

— Этого не может быть!

— Почему?

— Вчера утром Шарлах разбил торговую каторгу в такырах Талланы. А сегодня донесли, что он на «Самуме» объявился в Туркле и набирает там команду. Не может же он находиться в трех местах сразу!

Альраз озадаченно моргнул.

— В двух — тоже, — заметил он наконец. — А из твоих слов именно это и следует… Впрочем… — Сановник задумался. — А тебе не приходило в голову, что мы, возможно, имеем дело с тремя разными Шарлахами?

— То есть?

Альраз неопределенно пожевал губами.

— В конце концов. Шарлах — это даже не имя, — сказал он. — Это кличка любого уроженца тени Ар-Шарлахи. Почему бы трем разным разбойникам не происходить из одной тени?

— И разгуливать на одном и том же корабле?

— Хм… — Досточтимый Альраз в затруднении потер подбородок. — Стало быть, он просто разделил силы…

— На таком пространстве?

Оба представили карту и медленно откинулись на высокие резные спинки стульев. Одна и та же мысль поразила сановников. Это не разбой. Это именно мятеж. Проходимец явно собирается взбунтовать Пальмовую Дорогу. Хуже этого трудно было что-нибудь придумать. Потеряв Пальмовую Дорогу, Харва неминуемо окажется запертой в своих предгорьях, обратясь в заурядный оазис вроде Турклы, только на редкость неудачно расположенный… Да и не в Харве дело! Такая смута будет стоить головы обоим сановникам. Шалости грабителя можно скрывать от государя достаточно долго, но войну от государя не скроешь…

Исполненные самых дурных предчувствий, покидали сановники дом молчаливого бритоголового первосвященника. Оба секретаря, ожидавшие в прихожей, при виде их встали и почтительно склонили головы.

— Не забудь завтра напомнить… — начал было досточтимый Тамзаа и осекся, обнаружив, что обращается не к тому секретарю. Пораженный своей ошибкой, медленно перевел взгляд на Ирву — и растерялся окончательно. Такое впечатление, что молодые люди состояли между собой в кровном родстве. Ростом и сложением они, правда, несколько отличались, но тупоносые широкоскулые лица секретарей были удивительно похожи.

И старое подозрение вновь запустило под ребра досточтимого Тамзаа дрожащую зябкую лапку.

Глава 15

ТЕСНА ПУСТЫНЯ

— Слушай, а как мне все-таки быть с этим Лако? Он р ведь сегодня за ответом придет…

Алият подняла голову от развернутой на ковре Карты:

— Никак. Он уже приходил.

— И что?

— Сказала ему, что ты согласен. Лучше бы, конечно, не делать его совладельцем «Белого скорпиона», но… — Она вздохнула. — Деньги нужны. Здесь, в Туркле, припасы очень дорогие…

— Тебя не поймешь, — сказал Ар-Шарлахи. — То докладываешься во всем, а то даже и не спросишь. А вдруг я против? Вдруг он мне не понравился?..

Алият лишь досадливо мотнула головой и снова склонилась над картой.

— Шарлаха высматриваешь?

Вместо ответа Алият стукнула по карте маленьким крепким кулаком, причем не куда попало, а прицельно, по какому-то, видно, оазису. Стерев его мысленно с лица пустыни, выпрямила спину. Судя по всему, гнев ее был обращен на кого-то, в каюте не присутствующего.

— Ну вот чего бы проще? — спросила она, с трудом сдерживая раздражение. — Взять и явиться в Турклу! Нет, послал другого, лишь бы самому не высовываться…

— Может, оно и правильно… — заметил Ар-Шарлахи, поигрывая золотой монетой с профилем Улькара. — Зачем зря рисковать?..

Монета все время ложилась на ладонь профилем вверх. Ну никуда не денешься от непостижимого и бессмертного… А, нет! Наконец-то легла вязью и молнией.

— Ну хорошо… — сказал он, пряча монету. — Допустим, нашли мы Шарлаха, и я иду на все четыре стороны… А как ты все это тому же Лако объяснишь? Был один Шарлах, стал другой…

— Объясню как-нибудь… — Алият нахмурилась и очень медленно стала свертывать карту. — Надо же, как не повезло! Загляни я к перекупщику на второй день, как раз бы и встретилась с этим… посланным… А в общем-то все не так уж и плохо! Раз покупает судно, значит, вскрыл клады. Там его и надо искать…

Где именно, она не уточнила, да Ар-Шарлахи и не рвался особенно выяснять местоположение разбойничьих сокровищ. Опасные это знания.

Чья-то уверенная рука постучала в дверь каюты.

— Кто бы ты ни был…

Колыхнув просторными белыми складками плаща, вошел Лако, уже одетый по-кочевому. Был он явно чем-то озабочен.

— Когда уходим?

— Завтра утром, — сказал Ар-Шарлахи.

— Сегодня ночью! — бросил Лако.

Ар-Шарлахи и Алият вопросительно на него посмотрели.

— Пришла каторга из Зибры, — пояснил он. — За тобой три каравана отряжают. Один пойдет на Пьяную тень, а два — сюда, в Турклу… — Лако хмыкнул и с уважением посмотрел на Ар-Шарлахи. — Ну, такого еще не было, чтобы ради одного разбойничка весь флот поднимали!..

— Ты это точно знаешь? — упавшим голосом спросил Ар-Шарлахи.

— У меня в Зибре, — веско изронил Лако, — писаришка один куплен. Так вот, позавчера туда поступил приказ именем государя. Сегодня утром должны были огласить. Они бы и вчера вышли, просто ничего готово не было, врасплох их застали…

Лако приостановился и вновь принялся озадаченно разглядывать Ар-Шарлахи.

— Ох скрываешь ты от меня что-то, — лениво упрекнул он. — Из-за двух кораблей и налета на Ар-Мауру такую суматоху затевать не будут. Да еще и именем государя!..

— Ну, тебе-то переиграть не поздно, — буркнул Ар-Шарлахи. — Если передумал, я не держу…

Лако усмехнулся:

— Обижаешь…

Снова принял озабоченный вид, помолчал. Должно быть, у него была припасена не одна только эта новость.

— Так что уходить надо в ночь… — кашлянув, повторил Лако. — А то завтра отсюда все брызнут врассыпную. Не у меня у одного в Зибре писаришка куплен…

Досадливо скривился и почесал бровь. Видя его колебания, Ар-Шарлахи и Алият тревожно ждали, чем он еще их обрадует.

— Ну, в общем, так, — сказал Лако. — Там в кофейне народ собрался… Поговорить с тобой хотят, вина выпить…

— Что за народ?

— Н-ну… Народ свой, проверенный. Кто из Харвы, кто из Кимира… Я ж говорю: не у одного у меня в Зибре писаришка-то куплен… Словом, лишних не будет. Им-то ведь тоже не резон с войсками связываться. Потолковать хотят…

Ар-Шарлахи с сомнением посмотрел на Алият. Та была не на шутку испугана. Кофейня — заведение чисто мужское. А уж что может учинить подвыпивший и никем не останавливаемый Ар-Шарлахи, ей было даже как-то жутко представить.

Когда на стертом подошвами каменном крылечке печально известной кофейни «Черный кипарис» появился хозяин, толстый ленивый кимирец, и прицепил к наклонно торчащей жердинке ярко-голубой, словно из рассветного неба вырезанный лоскут (что означало: «желанные гости»), мостовая перед кофейней быстро опустела. Никому из обитателей Турклы не стоило объяснять, о каких именно гостях идет речь в данном случае. Даже нищий в ослепительно белых лохмотьях, маячивший неподалеку, счел за лучшее убраться подальше к перекрестку, откуда, впрочем, продолжал искоса наблюдать за сбором «желанных» гостей. Каждого из них он угадывал с первого взгляда. Гость, прибывший последним и сопровождаемый задирой Лако, был ему незнаком, а стало быть, не мог оказаться никем иным, кроме Шарлаха.

Наблюдать за кофейней дальше было бессмысленно, да и опасно, поэтому нищий повернулся и заковылял по узорно вымощенной розово-серым гранитом улице к дому ростовщика Рейиза, не без корысти оповещавшего Зибру о здешних делах и содержавшего для этой цели довольно значительную шайку соглядатаев, в число которых входил и сам нищий.

Завтра с почтовой каторгой в Зибру наверняка отправится послание о том, что главари (имена прилагаются) собрали совет в «Черном кипарисе», а стало быть, жди событий…

В кофейне, однако, соблюдая приличия, к делу приступать не спешили. В чинном молчании неспешно выпили по чашке, потом потолковали о ветрах, о ценах на провиант, о девочках из Харвы, выставленных сегодня на Желтом рынке, и лишь после этого разговор как бы сам собою зашел о том, ради чего все и собрались.

— Времена трудные, чего там… — степенно говорил сухощавый сутуловатый главарь, слегка похожий на покойного Рийбру. — Так вроде бы оно и ничего, а посмотришь: трудные… Непростые… Улькар вот, говорят, указ написал, что грабежа больше нет. Спасибо ему… Кораблей у державы поубавилось: опять же нам вольготней… Зато торговлишкой теперь мало кто промышляет. Здесь еще ладно, а вот к северу — пусто…

— Мелких купцов, считай, не стало, — гулко кашлянув, басом промолвил другой, плотный, непомерно широкий, с массивной серебряной заколкой на плече в виде атакующего скорпиона. — Малые тени обнищали вконец, что с них возьмешь!.. А купец побогаче в одиночку не ходит, в караваны сбивается, охрану нанимает… С одним-то корабликом разве караван разобьешь!..

Ар-Шарлахи молчал угрюмо, лишь изредка приподнимая нижний край повязки и прихлебывая вино. Наверное, разумнее было бы взять кофе, но этого напитка он терпеть не мог с детства.

— Купцы-то, видать, умнее нас, — с усмешкой обронил Лако. — Прав Орийза. По мелочи сейчас работать — с голоду помрешь…

— Да еще эти кивающие молоты… — проворчал кто-то, должно быть, сознательно уводя разговор в сторону. — Раньше про них и не слышал никто. А теперь только и разговоров: молоты, молоты… От Турклы до Ар-Нау полдня пути было, а теперь вон какой крюк давать приходится… из-за молотов этих… и нам, и купцам…

— А своими глазами их кто-нибудь видел? — как бы невзначай спросил Ар-Шарлахи.

Все на секунду замерли, потом взглянули пристально на Ар-Шарлахи и отрицательно качнули головами.

— Так, может, никаких молотов и нет вовсе? Тут уже не взглянули, а просто уставились, и Ар-Шарлахи понял с испугом, что язык у него от вина помаленьку развязывается. Не к добру, ох не к добру…

— Зря болтать не будут… — уклончиво проворчал сухощавый Орийза. — А насчет купцов… В одиночку их сейчас — нет, не возьмешь. Только караван на караван…

— А уж войска из Зибры — совсем некстати, — посетовал главарь с серебряным скорпионом на плече и многозначительно покосился на Ар-Шарлахи. — Как стемнеет, всем разом уходить придется…

— Вот вам и караван, — заметил Лако.

Все замолчали, глядя на Ар-Шарлахи. Тому давно уже было не по себе. Он прекрасно понимал, куда клонят разбойнички.

— Ну так как? — прямо спросил Орийза.

— Что «как»? — У Ар-Шарлахи сел голос.

— Как насчет того, чтобы караван повести? Ар-Шарлахи провел по лбу кончиками пальцев, смахивая капельки пота. Потянулся к серебряному кувшинчику, но сидящий рядом главарь предупредительно наполнил его чашку сам. Машинально поблагодарив соседа кивком, Ар-Шарлахи отвел нижний край повязки и с остановившимися глазами принялся прихлебывать вино. Остальные, с уважением на него глядя, ждали, когда он допьет. Кажется, им даже понравилась его неторопливость и обстоятельность.

Вино кончилось. Ар-Шарлахи поставил чашку на расстеленную посреди ковра скатерть и оглядел сборище. В устремленных на него глазах он прочел такую решимость, что слово «нет» застряло у него в горле.

— Ну… — сказал он, пытаясь потянуть время. — Я-то, допустим, согласен… А вдруг то, что я задумал, вам не подойдет? А? Как тогда?

— Тогда разбежимся, — глядя на него в упор, проговорил негромко сутулый Орийза. — Ты, главное, скажи, что задумал. А мы посмотрим…

«Ну, я тебе сейчас скажу!.. — озлившись, подумал Ар-Шарлахи. — Ты у меня сейчас посмотришь!..»

— Налет на Зибру, — медленно проговорил он, и настала тишина. Чья-то растопыренная пятерня застыла на полдороге к серебряному кувшинчику. Оторопелое молчание длилось секунд пять. Наконец разбойнички пошевелились, переглянулись в недоумении…

— Это что? Шутка?

— Нет, — сказал Ар-Шарлахи как можно более безразлично. Сердце ликующе взмывало и падало. Все-таки он их испугал! Нужно быть идиотом, чтобы на такое согласиться…

Орийза осторожно прочистил горло.

— Да, это нам, пожалуй, не подходит… — проговорил он и вопросительно посмотрел на остальных. Остальные угрюмо молчали.

* * *

— Идиоты!.. — Лако скрипнул зубами. — Прости, Шарлах, но я не думал, что они такие придурки!.. Ничего не поняли! Ничего!..

Дрогнувшей рукой он расплеснул вино по двум чашкам и разбавил водой. Перед походом напиваться не стоило. Свет, проникавший из трех иллюминаторов в каюту караванного, понемногу иссякал. Вечерело.

— Но ведь это же сумасшествие, — испуганно сказала Алият.

Лако диковато на нее оглянулся, потом вдруг что-то, видно, вспомнил и смущенно покряхтел.

— Хотя по правде… Знаешь… — нахмурясь и понизив голос, обратился он к Ар-Шарлахи. — Когда ты сказал про Зибру, я тоже было решил, что у тебя с головой не все в порядке…

Ар-Шарлахи сидел неподвижно. Лицо — каменное, глаза — надменные. Он был очень доволен собой.

— А я и сейчас так думаю, — тихонько добавила Алият. Лако сверкнул на нее глазами через плечо.

— Да пойми же ты, женщина! — яростно вскричал он. — Завтра весь флот Зибры уходит ловить Шарлаха, а сама Зибра остается голой!..

— А гарнизон?

— Да какой это гарнизон! Навалиться десятью кораблями — они все в щели забьются! Гарнизон… — Лако отвел повязку, отхлебнул и поморщился. То ли вино было слишком разбавлено, то ли снова одолела досада. — Два корабля у нас, два у Орийзы… С остальными как раз девять корабликов и набегает. Обидно… Взяли бы не меньше миллиона золотом — и в Кимир!..

— Миллион? — не поверила Алият.

— А что ж ты думаешь? Все жалованье войскам Пальмовой Дороги идет через Зибру! Идиоты, ах идиоты… — Лако вздохнул и тоскливо взглянул на синее вечернее небо в иллюминаторе. — Ладно. Темнеет уже… За завтрашнюю стоянку заплачено?

— Да.

— Вот и отлично. Значит, снимемся неожиданно…

Он закутался поплотнее в белоснежную ткань и ушел к себе на «Белый скорпион». Оставшись наедине, Ар-Шарлахи и Алият долго молчали.

— Одного не пойму, — с недоумением проговорил наконец Ар-Шарлахи. — Я ведь в кофейне старался выглядеть, как можно лучше… А зачем? Мне же ведь не просто надо, было от них отделаться, мне же еще хотелось щелчка им в лоб отпустить! Странно… Ну ляпнул бы какую-нибудь глупость — и что бы изменилось?..

— Ты и так ее ляпнул.

— Нет, не скажи! — решительно запротестовал Ар-Шарлахи. — Ты тоже не понимаешь… Налет на Зибру — это благородное безумие! До такого бреда, знаешь, еще не каждый додумается… Да, согласен! Сочтут сумасшедшим! Но не дураком же…

Алият встала.

— Пора, — сказала она. — Скоро совсем темно станет. Пойду людей по местам разведу… Какой хоть дорогой уходим — решил?

— А!.. — Ар-Шарлахи слабо махнул рукой. — Пристраиваемся в хвост «Скорпиону» — и вперед! Лако сказал: он тут все тропы знает…

Ночью при свете ущербной луны на «Самуме» и на «Белом скорпионе» вынули тормозные клинья, и оба корабля, с тихим шипением давя песок огромными колесами, двинулись на мускульной тяге к выходу из порта. Поймав легкий юго-восточный ветер, маленький караван вскинул паруса и, не скрываясь, взял курс на север. Вне всякого сомнения, за ними пристально наблюдали. Завтра в Зибру полетит по меньшей мере пяток доносов о том, что Шарлах, так, видимо, ни о чем и не договорившись с другими главарями, снял оба корабля с колодок и ночью ушел к тени Ар-Кахирабы (она же Пьяная, она же Ничья)

Уйдя за черный горизонт, корабли погасили огни и легли в поворот. Обогнув Турклу с востока, Лако осторожно двинулся, забирая все круче к ветру, по пологим барханам, усеянным черной крупной галькой, облитой сбоку желтым маслом луны. Иногда казалось, что корабли катят по сияющей хрусткой брусчатке. Потом галечник кончился, скрип и треск под колесами сменились привычным шелестом песка…

Дело шло к полуночи, когда на «Белом скорпионе» внезапно отсигналили остановку и принялись убирать паруса. «Самум» повторил маневр каторги, и корабли стали борт о борт.

Ар-Шарлахи вышел на палубу. Ночь была знобяще холодной. Пустыня стремительно отдавала тепло. Нахохлившись, Ар-Шарлахи запахнул плащ поплотнее и приблизился к борту. Освещаемый ущербной луной, к «Самуму» со стороны «Белого скорпиона» неспешно шел Лако. Миновав люк, поднялся по веревочной лестнице на палубу.

— Что там? — тихо спросил Ар-Шарлахи, вглядываясь в чешуйки лунного света на гребнях барханов.

— Не туда смотришь, — недовольно сказал Лако. — Не проснулся, что ли, еще?.. Он указал на север:

— За нами идут… Все семеро.

В кромешной тьме, там, где кончался песок и начинались звезды, слоились обведенные по краешку луной невидимые в ночи косые паруса. Разбойничий караван тянулся к югу той же тропой, и случайностью это быть никак не могло.

— Что будем делать?

— Ждать. Только людей на всякий случай поднять надо. Орийза, конечно, человек хороший, но в пустыне, знаешь, всякое бывает…

Вплотную приближаться разбойнички не стали, но, как бы заверяя Шарлаха и Лако в мирных своих намерениях, остановили караван в отдалении. Ни один люк не открылся. На тронутый луной серый песок спустились по веревочным лестницам и двинулись в направлении «Самума» и «Белого скорпиона» шесть человек. Главари. Шарлах и Лако последовали их примеру и, покинув палубу, пошли навстречу. При этом оба, правда, чуть помедлили, чтобы оказаться в итоге поближе к своим кораблям.

— Тесна пустыня, — приветствовал Лако сутулого Орийзу, который, должно быть, и вел караван.

Тот ответил не сразу, подождал, когда подтянутся остальные, и лишь после этого проворчал со вздохом:

— Тесна…

— Я чувствую, о чем-то мы забыли переговорить в кофейне, — подбодрил его Лако.

Не обращая на него внимания, Орийза повернулся к Ар-Шарлахи. Запустил руку под головную накидку и, не зная, как начать, поскреб за ухом.

— Словом, мы тут еще потолковали, прикинули… — покряхтывая от неловкости, выговорил он. — Ты уж на нас не серчай… Ну, не сообразили сразу! Больно уж отчаянно у тебя все это вышло… Короче, веди нас на Зибру. Согласны мы…

Глава 16

ГОРЬКИЙ ДЫМ ЗИБРЫ

Порт горел. Пылали бараки и склады. Провиантом разбойнички запаслись еще в Туркле и поэтому жгли припасы без сожаления. Судья Зибры, досточтимый Ард-Нур, не спешил доставить выкуп на корабли, и его следовало поторопить, не говоря уже о том, чтобы нагнать страху на жителей. Гасить пожар они даже и не пытались. Все, что еще можно было сделать, — это сломать хижины между гаванью и городом, пока огонь не перекинулся на деревянные кварталы припортовой окраины.

Бледный Ар-Шарлахи стоял у самой кромки борта и с отчаянием смотрел на огромное ревущее пламя. В задохнувшееся едким прозрачным дымом утреннее небо сыпался ливень золотых искр. За спиной возбужденно переговаривались главари, но Ар-Шарлахи их не слышал. Он смотрел на дело своих рук… Нет, даже не так. На дело своего языка! Пьяного, болтливого языка!..

В просеке между двумя рычащими рощами изжелта-розового пламени, заслоняясь от жара, показались какие-то люди. Три рикши и двое пеших, должно быть, чиновники. В тележках круглились предметы, похожие на черные валуны. Кожаные мешки с золотом. Ну наконец-то!.. Выкуп…

Спотыкаясь и вздымая туфлями песок, люди судьи Ард-Нура почти бежали к «Самуму», и трудно сказать, что подгоняло их больше: истекающее время или жар гудящего за спиной огня.

На борт по веревочной лесенке поднялся испуганный голорылый толстяк, с головы до ног перемазанный сажей. Край его халата дымился. Растерянно оглядел закутанных до глаз разбойников, не зная, к кому обратиться.

Главари молчали, полагая, что переговоры будет вести Шарлах, но он, казалось, даже и не замечал топчущегося перед ним обгорелого толстяка. Наконец, удивленно поглядывая на компаньона, вперед выступил Лако. Заглянул за борт.

— Это миллион? — недоверчиво спросил он, указывая на кожаные мешки.

— Шестьсот тысяч, — сипло ответил несчастный чиновник и закашлялся. — Все, что есть в казне… Остальное, попробуем собрать с жителей, но… Дайте нам время…

Лако вопросительно оглянулся. Ар-Шарлахи по-прежнему хранил угрюмое молчание.

— Так, — решительно сказал Лако, — Мешки — на борт, а сам — жди. Надо посоветоваться…

Главари вместе с Ар-Шарлахи торопливо спустились в каюту караванного и расселись кольцом на ковре.

— Ну? — спросил Орийза, жаждуще выкатывая глаза. Ни слова не говоря, Ар-Шарлахи судорожно нашарил кувшинчик и чашку. Никому не предлагая, налил до краев и, приподняв нижний край повязки, осушил тремя глотками. Разжал пальцы, и чашка боком упала на ковер.

— Делим эти шестьсот тысяч — и уходим, — сипло сказал он. — Пока не поздно…

В каюте стало очень тихо. Рев пламени и треск балок усилились настолько, что вполне могло показаться, будто занялся уже нос «Самума».

— Что?! — еле слышно выдохнул Лако. — Шарлах! Опомнись! Они же просто тянут время! Пригрози им десантом!..

— Да затребовать на борт судью — и все! — возмущенно пробасил широкий, как валун, Мирго, даже во время дела не расстававшийся с серебряным скорпионом на правом плече. — Прижечь ему пятки пару раз — вот вам и выкуп!'!

— Да ты что?! — прохрипел страшно осунувшийся Орийза, подаваясь к Ар-Шарлахи. — Кто же такую удачу упускает?! Взять сполна выкуп, а потом еще бросить десант!..

«Сейчас меня убьют… — обреченно подумал Ар-Шарлахи. — Стало быть, заслужил…»

— Хорошо… — безразлично выговорил он, почти не слыша собственного голоса. — Делайте что хотите… высаживайте десант, прижигайте пятки, требуйте остаток выкупа… а я беру свою долю и ухожу…

— Как уходишь? — закричал Лако, вскакивая. — Ты не можешь уйти! Ты нас сюда привел!

— Я вас сюда привел, — с предсмертным равнодушием отвечал ему Ар-Шарлахи, — но с моими приказами вы не согласны… Я беру свою долю и ухожу…

— Ты струсил? — осведомился Мирго с оскорбительной мягкостью в голосе.

Ар-Шарлахи через силу поднял веки и посмотрел ему в глаза.

— Да… — сказал он. — Я струсил…

Главари были в замешательстве. Поведение Ар-Шарлахи их пугало, но слишком уж дразнил, завораживал соблазн неслыханной наживы.

— Ладно, — бросил Лако. — Будь по-твоему. Бери свою долю и уходи. И заодно часть моей — в счет «Белого скорпиона». Теперь он мой целиком!..

Лако круто повернулся и вышел. За ним последовали остальные. Алият с лицом настолько бледным, что оно по цвету почти не отличалось от повязки, повернулась к Ар-Шарлахи, хотела что-то сказать, но лишь махнула рукой и тоже вышла. Слышно было, как она там, наверху, сердито командует, сколько мешков оставить, а сколько сгрузить. Ар-Шарлахи схватил кувшинчик и, сорвав повязку, выпил остатки вина прямо из горлышка. Снаружи выло пламя и страшно кричали люди. Не иначе, Орийза приказал готовиться к десанту…

«Самум» уже уходил прочь от Зибры под всеми парусами, когда Алият наконец вернулась в каюту караванного. Ар-Шарлахи сидел ссутулясь и вертел в пальцах пустую чашку, бессмысленно разглядывая ободок.

— Люди недовольны, — сказала Алият. Ар-Шарлахи поднял голову и непонимающе посмотрел на вошедшую. Машинально поправил повязку.

— Что?..

— Люди недовольны, что ты не пустил их в десант. Некоторое время Ар-Шарлахи сидел неподвижно. Потом поднялся, пошатнувшись, и бешено уставился на Алият.

— Недовольны? — каким-то не своим, пронзительным голосом вскрикнул он и вдруг, размахнувшись, что было сил метнул чашку в стену. Чашка разлетелась вдребезги, по переборкам и потолку коротко прошуршали черепки. — Кто недоволен?

Оттолкнул Алият и ринулся в дверь, бормоча:

— Резать вам не дали… Жечь вам не дали… Грабить… Недовольны…

Увидев перед собой бледного неистового главаря, столпившиеся на палубе разбойнички шарахнулись, образовав вокруг него этакую подкову пустоты.

— Кто недоволен? — все тем же незнакомым пронзительным голосом выкрикнул Ар-Шарлахи. — Недовольных — не держу!.. В десант хотите? Сейчас пойдете в десант!..

— Пыль по левому стремени! — заорали с мачты. — Большая пыль!..

Все резко повернули головы. В снастях свистел ветер, стонали подпружные балки, шипел песок.

— Да верблюд меня забодай!.. — потрясенно выговорил кто-то.

Слева по борту из-за горизонта вставала плотная песчаная туча. Вне всякого сомнения, к Зибре полным ходом приближался огромный караван — кораблей пятнадцать, не меньше.

В украшенное тремя складками плечо Ар-Шарлахи больно впились чьи-то пальцы. Обернувшись, он увидел широко раскрытые темные глаза Алият.

— Как ты… почувствовал?.. — спросила она. Ар-Шарлахи не ответил. Отвернулся и вновь зачарованно уставился на дымную пелену. Губы его беззвучно шевелились.

— Ну, все… — выдохнул кто-то неподалеку. — Это же тот караван, что на Турклу шел… С полдороги вернулись…

— Как раз и накроют, — горестно откликнулся рослый разбойник с вывороченными красными веками. — Сходили, короче, в десант!.. Ловко мы оттуда…

— Смотри, накличешь! — цыкнули на него. — Ловко! Вот заметят сейчас нашу пыль — и будет тебе ловко…

— Пыль на хвосте! — словно в подтверждение этих последних слов, закричали с мачты.

Ар-Шарлахи схватился за тугой канат и подался за борт, всматриваясь. Погоня? Не может быть… Всего один корабль — и тоже идет со стороны Зибры…

Рядом нервно рассмеялась Алият.

— Да это же «Белый скорпион»! — бросила она то ли с презрением, то ли с восторгом. — Передумал, значит, Лако! Вовремя, ничего не скажешь…

Пыльное облако на горизонте уже смешалось с дымом пожара. Войска спешили на выручку Зибре, справедливо не обращая внимания на всякие мелочи вроде улепетывающего «Самума». Главной задачей было накрыть разбойничий караван.

Тем не менее Ар-Шарлахи гнал корабль до тех пор, пока дым Зибры не канул за горизонт. Лишь тогда он приказал убавить парусность и дал возможность «Белому скорпиону» догнать «Самум».

Поравнявшись с двухмачтовиком, каторга отсигналила остановку, и Лако спрыгнул за борт. На этот раз, нимало не заботясь о достоинстве, он кинулся к «Самуму» бегом — спотыкаясь и вздымая песок.

— Переиграем?.. — задыхаясь, бросил он сразу, как только оказался на палубе. В глазах его Ар-Шарлахи прочел страх и уважение.

— Что там? — сдавленно спросил он.

Лако сморщился и с силой отер лоб ладонью.

— Плохо там, — с досадой бросил он. — Орийза повел десант… Увязли, короче…

Вновь хлопнули, напряглись паруса, палуба покачнулась. Корабли двинулись дальше — в пустыню.

— А ты почему не остался?

Лако, должно быть, усмехаясь, щурился на зыбкий горизонт, где до сих пор мерещился дым горящего порта.

— Да вспомнил вдруг, — признался он нехотя. — Орийза-то ведь никогда особым умом не отличался. А уж если монету ему показать!.. Нет, думаю, лучше я с тобой пойду, чем с ним останусь. Видишь вот, не ошибся…

Он помолчал и вновь посмотрел исподлобья на Ар-Шарлахи.

— Ну у тебя чутье… Слушай, а может, ты колдун?

— Государь издал указ, что колдовства не бывает, — буркнул Ар-Шарлахи.

— По указу и разбоя не бывает. Как же ты все-таки понял, что караван возвращается? Ар-Шарлахи пожал плечами:

— Да ничего я не понял…

— А почему тогда ушел?

«Так тебе все и объясни…» — хмуро подумал Ар-Шарлахи.

— Крови лишней не люблю, — сказал он сквозь зубы.

— Лишней? — не понял Лако.

Ар-Шарлахи невесело усмехнулся. Пора было переводить все на шутку. Больно уж откровенный завязывался разговор.

— Да старичок был один… — уклончиво сказал он. — Гоен его звали… Так вот он учил, что ничего лишнего в жизни быть не должно.

— Ну да! — поморгав, возразил Лако. — А сам вон, я смотрю, вино пьешь кувшин за кувшином… Тоже ведь лишнее.

— Вино — не лишнее, — вздохнул Ар-Шарлахи. — Вино — это необходимость.

Лако вежливо посмеялся, потом насупился, покашлял.

— Да вот насчет «Белого скорпиона»… — видимо, испытывая сильную неловкость, сказал он. — Целиком я его сейчас все равно не откуплю. Ты уж мне мою долю-то верни, а? А то мне тогда и с людьми расплатиться нечем будет…

Оазисом это назвать было трудно. Тем не менее узловатые и словно вихляющиеся над самой землей стволы были оперены чем-то вроде зыбкой узкой листвы. Места шли малознакомые, к юго-востоку от Зибры вообще старались не забираться: во-первых, колеса изломаешь, во-вторых, туземцы… Вдобавок солнце уже уходило за горизонт, на внезапно посиневшем небе вспыхнули вдруг неизвестно откуда взявшиеся здесь перистые облачка, и стало казаться, что кто-то вздул до самого зенита ярко-розовый пух.

Не желая рисковать, на «Самуме» и «Белом скорпионе» убрали паруса, и маленький караван пополз на мускульной тяге по узкому песчаному рукаву, прорезающему дебри насквозь. Так, во всяком случае, утверждал Лако. На той стороне, по его же словам, снова начинались пески. Даже если назавтра в Зибре снарядят за ними погоню, вряд ли их караваны осмелятся проверить эту тропу.

Внезапно идущий впереди «Белый скорпион» нелепо задрал корму так, что задние колеса оторвались от песка. Надо полагать, мудрый проводник Лако въехал в какую-то подземную полость и посадил каторгу на брюхо.

Ар-Шарлахи (он стоял в рубке «Самума», припав к амбразуре переднего обзора) выругался не хуже своего предшественника, досточтимого караванного Хаилзы.

— Знаток!.. Все тропы на ощупь помнит!.. — Вне себя Ар-Шарлахи повернулся к штурвальным: — Правее возьми…

«Самум» начал маневр и вдруг, затрещав, накренился. Левое заднее колесо провалилось почти до оси.

— Н-ну… — На этот раз у Ар-Шарлахи даже слов не хватило от возмущения. — Откуда здесь ямы? Песок же…

Он кинулся к боковой амбразуре. Было еще достаточно светло, чтобы ясно разглядеть торчащие из-под ушедшего по ступицу в песок огромного колеса концы каких-то жердей и обрывок циновки. Подземные полости, вне всякого сомнения, были делом человеческих рук.

В полу откинулась прямоугольная крышка, и из люка выглянула встревоженная Алият.

— Что случилось?

— В ловчие ямы угодили, — озадаченно потирая переносицу, сообщил Ар-Шарлахи.

— Что? — Алият поспешно выбралась из люка и тоже припала к боковой амбразуре. — Странно…

— Что странно?

— Ловчие ямы — для кораблей?

— Ну, это вряд ли, — сказал Ар-Шарлахи. — Корабли сюда не заходят. Наверное, за полгода мы первые… Скорее уж на джейранов копали…

По наклонной палубе пробежали, потом послышался непонятный всхлип, звук падения, и кто-то истошно закричал:

— Вниз! Все вниз!..

— Да что они там?.. — с досадой сказал Ар-Шарлахи, делая шаг к двери, и в этот миг что-то тоненько свистнуло у виска.

— Ложись! — падая на пол, пронзительно взвизгнула Алият.

Один из рулевых уже присел на корточки. Второй медленно сползал по огромному штурвалу. Между бровью и глазом у него торчал тонкий, не длиннее мизинца шип.

Судорожным движением Ар-Шарлахи опустил заслонку амбразуры, а спустя мгновение в толстое кимирское стекло клюнули одна за другой еще две колючки, выпущенные, должно быть, с очень близкого расстояния. Сзади послышался негромкий сдвоенный стук — это опомнившиеся Алият и уцелевший рулевой заслонили две другие амбразуры.

Ар-Шарлахи напряженно всматривался в синеватый сумрак за толщей стекла, но не мог различить среди черных извивов узловатых стволов ничего, что хотя бы отдаленно напоминало человеческую фигуру. Еще один шип ударился в заслонку подобно злобному насекомому.

— Верблюд упал, приехали… — с нервным смешком выговорил рулевой. — Они ж ведь нам теперь и высунуться не дадут!..

— Плохо, что к ночи дело, — пробормотала Алият. — Говорят, они в темноте видят… Да потом еще и подожгут, наверное… — Она обернулась к Ар-Шарлахи: — Ну, что стоишь? Придумай что-нибудь! Потом ведь поздно будет…

Некоторое время Ар-Шарлахи молчал. Потом сел, даже не потрудившись подобрать под себя ноги, уронил руки на колени, ссутулился.

— Это нам за Зибру… — глухо выговорил он, не поднимая головы.

Глава 17

ЧЕРНЫЙ КОЛДУН

Свет ущербной луны падал из узкой амбразуры, наискосок пересекая рубку смутно-белой полосой. Жечь огни из осторожности не решились. Слабый ночной ветер перебирал узкие листья в залегших вокруг черных зарослях. Малейший шорох пугал, настораживал.

— Как там Лако… — то ли спросила, то ли просто вздохнула Алият.

Ар-Шарлахи поднялся и выглянул. Темно, да еще и стекло мешает… Кажется, по кормовой рубке каторги кто-то шел, пригнувшись. В жидком лунном свете обозначилась на секунду черная человеческая фигурка. Впрочем, нет… Должно быть, почудилось…

— А может, и не подступятся, — тихо сказал Ар-Шарлахи, успокаивая не то Алият, не то самого себя. — Ямы-то ведь — охотничьи… Не всем же племенем они, в конце-то концов, джейранов этих караулят!.. Ну сколько их может быть? Ну десять человек, ну от силы пятнадцать… Да и не нападут они без разрешения колдуна! А колдун на охоту не ходит…

— И откуда ты все это знаешь? — враждебно бросила Алият. — Тебя и этому в Харве учили?

Ар-Шарлахи невольно улыбнулся:

— Ну, не то чтобы учили… Но был там у нас такой Левве, правда, его считали скорее колдуном, нежели мудрецом… Так вот он всерьез занимался туземцами. Знал язык, заклинания, пытался даже мертвых вызывать… Но это уже, конечно, тайком, так сказать, в кругу учеников…

— И что… вызвал кого-нибудь? — недоверчиво спросила Алият.

— Понятия не имею. Я был ученик Гоена. А с Левве только беседовал иногда, интересовался нганга…

— Чем-чем?

— Ну, этими самыми заклинаниями…

— И научился? — Кажется, Алият была сильно обеспокоена.

Ар-Шарлахи засмеялся:

— Нет. Все, что я вынес из бесед с премудрым Левве, это твердое убеждение, что никакого колдовства нет вообще, Так что здесь я вполне согласен с Улькаром…

— Как это нет колдовства? — возмутилась Алият. — Да кого хочешь спроси!..

Но спрашивать, однако, было некого, а кроме того, в следующий миг заросли огласились жутким воем. Оба кинулись к амбразурам, но по-прежнему ничего нового не увидели: серый песок и опыленные луной узловатые скорченные стволы. Вой оборвался так же внезапно, как и начался.

— Ого… — испуганно понизив голос, проговорил Ар-Шарлахи. — Да нет, их там не десять-пятнадцать… Глоток сто, наверное, а?..

— Смотри! — глухо сказала Алият.

В дебрях один за другим вспыхивали факелы. Зарождаясь около большого огня (костра, надо полагать), они расползались в цепь, и цепь эта, несомненно, приближалась к оступившимся в ловчие ямы «Самуму» и «Белому скорпиону». Возник и пополз со всех сторон невнятный угрожающий гомон, смешивающийся в однообразное «нга-нга-нга-нга-нга…». Алият бросилась к противоположной амбразуре.

— И там то же самое!..

— Понятно… — сдавленно выговорил Ар-Шарлахи. — Поджигать идут…

Постоял, решаясь, потом приоткрыл заслонку и звучно нараспев произнес, почти выкрикнул:

— Нганга ондонго!

Закрыл поспешно и снова припал к стеклу. Неужели не сработает?.. Левве говорил, что однажды остановил так целое племя… Кажется… Да! Цепь огней заколебалась. Гомон смолк. Еще несколько секунд прошло в напряженном ожидании. Факелы горели, не приближаясь.

Снизу забарабанили в крышку люка. Алият (выяснилось, что она стояла на крышке) сделала шаг в сторону и, нагнувшись, рванула кольцо.

— А ну-ка тихо! — прошипела она отшатнувшемуся Айче. — Быть при оружии и ждать приказа. Все!

Рискуя лишить Айчу сознания, захлопнула люк и, медленно выпрямившись, повернулась к Ар-Шарлахи.

— Теперь понимаю… — еле слышно сказала она. Попятилась и задела штурвал. — Вот теперь я все понимаю… Прав был Лако…

Ар-Шарлахи, не слушая, высматривал что-то сквозь толстое стекло заслонки.

— Нет, это ненадолго… — с отчаянием бросил он. — Сейчас приведут колдуна и пойдут снова… Продержаться бы до утра…

Он оглянулся и увидел глаза Алият. Она стояла у амбразуры, и полоса лунного света теперь пересекала ее лицо наискосок.

— Ты что?.. — Ар-Шарлахи шагнул к Алият, и она вжалась спиной в переборку. Он остановился, все понял — и засмеялся. Смех, правда, вышел невеселый.

— Вот, наверное, и Левве так… — сказал он, жалко кривя рот. — Когда его пришли убивать… сразу после указа… Наверное, он тоже пытался отогнать толпу этими своими заклинаниями… И, вероятно, с тем же успехом…

Прошло уже довольно много времени. Цепь факелов по-прежнему держалась в отдалении. Отдельные огни гасли, выгорая. Снова приоткрылся люк.

— Там вроде по борту что-то прошуршало, — сипло сообщил Айча. — Проверь, на палубу никто не взобрался?..

Впрочем, можно было уже и не проверять. Все трое отчетливо услышали в тишине позвякивание металла и шлепанье босых ног.

— Кто говорит нганга? — прозвучал снаружи гнусавый и какой-то даже нечеловеческий голосок. Слова он выговаривал странно — словно на вдохе, а не на выдохе.

— Я… — хрипло отозвался Ар-Шарлахи.

Снаружи помолчали. Потом странный голос раздался снова:

— Выйди, кто говорит.

Трое переглянулись. В рубке было темно, поэтому Ар-Шарлахи не видел выражения лиц Айчи и Алият.

Сделал шаг к дверце, ведущей на палубу, и почувствовал повыше локтя знакомую сильную хватку маленьких пальцев.

— Надо идти… — как можно тише выдохнул он. — Может, договорюсь…

Пальцы, помедлив, разжались. Ар-Шарлахи приоткрыл дверцу и, шагнув наружу, тут же ее захлопнул. За спиной немедленно лязгнул легкий стальной засов.

Перед Ар-Шарлахи на осветленной луной палубе стояла гладкая, словно выточенная из черного гранита, тщедушная человеческая фигурка. Тонкие запястья были украшены браслетами из золотой проволоки, на узкой впалой груди раскинулись полукружиями нанизанные на кожаные шнуры кусочки металла, какие-то клыки, просверленные камушки и даже черепа мелких ящерок. От пояса до колен простиралась столь же сложно устроенная юбка из полосок шкур, древесной коры и кожаных плетеных ремешков.

Ар-Шарлахи взглянул в лицо незнакомцу и вздрогнул, увидев ощеренную деревянную маску, очень похожую на ту, что когда-то показывал ему премудрый Левве.

Неяркие трепещущие отсветы небольшого костра выхватывали из мрака резные свирепые морды идолов, и казалось, что жестокие деревянные боги гримасничают и перемигиваются. Должно быть, издалека пришлось тащить сюда низкорослым черным туземцам толстенные эти столбы. Здесь-то ведь ни единого прямого ствола не сыщешь… Стало быть, не зря матери в тени Ар-Шарлахи (да и везде, наверное) пугали детей, что, если будешь гулять допоздна, попадешься черным колдунам, ворующим лес в безлунные ночи. Сколько раз, помнится, Ар-Шарлахи из озорства забирался вечером в самую чащу и, зловеще ухая, принимался ломать подобранные с земли сухие сучья. И малышня с визгом летела в селение.

Не одну, должно быть, жизнь пожрал любой из этих идолов еще в ту пору, когда был деревом… Ар-Шарлахи представил себе туземцев, бесшумно крадущихся в полной темноте к указанному колдуном стволу. Опасное дело… Заметит кто-нибудь из жителей тени — тут же поднимет тревогу. Если успеет, конечно… А ведь люди в самом деле иногда пропадали…

— Так ты знал Левве? — тихо спросил Ар-Шарлахи. Неподвижное лицо Мбанга, все покрытое страшными в своей правильности шрамами, не слишком отличалось от скинутой им маски. Та же резьба, только не по дереву, а по живому…

— Нет, — всхлипнул на вдохе жуткий ночной голосок. — Его знал НТонба. Он дал ему маску, чтобы его не убивали.

— Не помогла ему маска, — сказал Ар-Шарлахи. — Когда был… — Тут он усомнился, знает ли Мбанга слово «мятеж», и решил построить фразу попроще и поподробнее. — Когда большие белые люди стали убивать друг друга, Левве тоже убили. Убили за колдовство.

Ему показалось, что Мбанга усмехнулся, но скорее всего причиной были все те же отсветы костра, словно ощупывавшие шрамы на неподвижном черном лице колдуна.

— Либи… — Так он произносил имя Левве. — Либи не мог колдовать. Чтобы колдовать, надо быть черным. Надо уметь говорить в себя. Надо всегда жить в пустыне, а не спускаться с гор. Надо много знать и иметь шрамы на лице. — Колдун помолчал и повторил: — Либи не мог колдовать.

— Да, — сказал Ар-Шарлахи. — Колдовать он не мог. Но другие думали, что может. А еще его не любили за то, что он считал вас людьми, а не животными.

— Либи был добрый человек, — равнодушно прошелестел Мбанга. — Но он очень мало знал. Он думал, что животные хуже людей.

Ар-Шарлахи несколько опешил. Честно говоря, он просто хотел польстить черному народцу. Последние слова колдуна озадачили его и отчасти даже испугали.

— Если ты не встречался с Левве, — проговорил он наконец, — как ты выучил наш язык?

Черный колдун, по обыкновению, ответил не сразу.

— Я позволил поймать себя. И служил большим белым людям очень долго.

— Зачем?

— Хотел знать.

— Знать наш язык?

— Нет. Другое.

— Узнал? — спросил Ар-Шарлахи, стараясь подладиться под неторопливую отрывистую речь туземца.

— Нет, — прошелестел Мбанга. — Тогда — нет. Теперь — знаю.

Всхлипывающий шепот колдуна прозвучал довольно зловеще, и Ар-Шарлахи с содроганием обвел глазами жестоко ухмыляющиеся морды идолов. Беседа вроде бы шла самая мирная, но это ведь туземец! Может быть, у них так принято: сначала поговорить по душам, а потом уже — в жертву?.. Вновь чувствуя озноб, Ар-Шарлахи закутался в плащ, так и не разрешив себе скосить глаз туда, где должны были чернеть над зарослями громады «Самума» и «Белого скорпиона».

Во всяком случае, шума оттуда не доносилось ни малейшего, и Ар-Шарлахи немного успокоился.

Ему очень хотелось спросить, о чем же именно узнал недавно Мбанга, но теперь он боялся оскорбить колдуна прямым вопросом.

— Ты долго служил большим белым людям, — осторожно начал издалека Ар-Шарлахи. — Ты хотел знать. Но не узнал. А сейчас знаешь… Как тебе это удалось?

— Ты хотел спросить не об этом.

Ар-Шарлахи вздрогнул.

— Да, — сказал он. — Ты прав. Я хотел спросить о самом знании.

Колдун еле заметно кивнул. Первое человеческое движение. Хотя, возможно, Мбанга мог перенять его у своих давних хозяев.

— Ты тоже добрый человек. Ты похож на Либи. Но я рад сказать тебе то, что сейчас скажу. Думай, что я говорю это не тебе, а всем людям, пришедшим с гор.

Голос, похожий на вздохи ветра, смолк, но потом зазвучал снова:

— Вы пришли с гор и прогнали нас отовсюду. Но теперь пришли другие и прогонят вас.

— Другие?

Колдун молчал.

— Какие другие?

— Они похожи на вас, — помедлив, отозвался он. — И они уже начинают вас прогонять отовсюду. Ар-Шарлахи моргал.

— Я не понимаю, о ком ты говоришь, — сказал он наконец. — Нас никто не прогоняет.

Вывороченные серые губы шевельнулись в подобии улыбки.

— У вас все меньше кораблей. Вы все реже выходите на них в пустыню. Вас самих все меньше и меньше.

— Да нет же! — обескураженно промолвил Ар-Шарлахи. — Ты… — Он чуть было не сказал: «Ты ничего не понял», но вовремя прикусил повязку. Колдуну таких слов говорить не следовало. — Просто была война. Убивали людей, жгли корабли. Но это делали мы сами, понимаешь?

— Вы так думаете. Копье тоже думает, что оно колет. Но колет не копье, а рука.

Ар-Шарлахи чуть не рассмеялся, но потом вспомнил вдруг Харву, вышедшую на улицы с какими-то странными нездешними товарами в руках, обнищавшие тени, полупустые рыночные площади, черные скелеты кораблей на раскаленном красноватом щебне плато Папалан…

— Ты хочешь сказать… что пришли эти самые другие и… подстроили войну?.. — Он огляделся, словно беря деревянных идолов в свидетели, что такого быть не может. — Но тогда где они? Почему их не видно?

— Чтобы увидеть, нужно смотреть, — последовал загадочный ответ.

— Ну… хорошо… — вконец растерявшись, сказал Ар-Шарлахи. — Я… постараюсь… Но скажи хотя бы, где смотреть?

На этот раз колдун молчал особенно долго. Нехотя разомкнулись вывороченные губы.

— Там, где кланяется сталь.

Ар-Шарлахи невольно просунул руку под головную накидку и прижал кончики пальцев к бьющемуся виску.

— Что это значит?

Колдун молчал.

— Кланяется сталь… — в недоумении повторил Ар-Шарлахи. — Хорошо, а как добраться туда, где она… кланяется?..

— Идти отсюда всю ночь по звезде НТоба. Вы называете ее Альк-Ганеб.

Ар-Шарлахи наморщил лоб, соображая.

— Это где-то между Турклой и Ар-Нау?.. Но там же, говорят, кивающие молоты… — Он осекся и уставился на колдуна, внезапно сообразив, что именно о кивающих молотах и ведется речь. — А ты сам хоть раз это видел?

— Да. Те, кому кланяется сталь, нас не трогают.

— А нас?

— Вас они жгут, — равнодушно прикрыв веки, на вдохе шепнул колдун. — Но не всегда… — Вновь открыл черные е сияющими белками глаза, и Ар-Шарлахи показалось, что Мбанга смотрит на него с детским любопытством. — Ты пойдешь туда?

— Не знаю… — в замешательстве сказал Ар-Шарлахи и вдруг понял, что означает для него и для всех остальных последняя фраза колдуна. — Так ты нас отпускаешь?

— Да. Ты пойдешь и скажешь всем большим белым людям: пришли другие, и они вас прогонят.

Весь остаток ночи вокруг «Самума» и «Белого скорпиона» пылали костры и факелы. Однако к туземцам они уже не имели никакого отношения. Вообще казалось, что заросли справа и слева были теперь совершенно безлюдны. В неровном красноватом свете команды с бранью и надсадными криками освобождали увязшие в песке корабли. «Самум» относительно быстро выехал, выправляя крен, по прокопанной для левого колеса наклонной колее, а вот с севшим на брюхо «Белым скорпионом» пришлось повозиться…

Командир зеркальщиков Илийза ползком выволок тяжеленный мешок по оползающему склону и, вытряхнув неподалеку от костра, обессиленно повалился на песок.

— Берегись! — полоснул откуда-то из красноватой трепещущей полутьмы голос Лако.

Не поднимаясь, Илийза повернул голову. Из-под днища каторги метнулись розоватые балахоны, а в следующий миг «Скорпион» дрогнул и с тяжким мощным вздохом осел почти на локоть.

— Все целы?..

Песок справа от Илийзы шевельнулся — это рядом с ним упал задохнувшийся Айча.

— Чуть не придавило, — возбужденно сообщил он. — Мешок так под днищем и остался… Ну ничего… Зато задние колеса на ходу. Дальше — проще…

Из зарослей, увязая при каждом шаге, выбрался молоденький большеглазый разбойничек с охапкой тяжелых извилистых сучьев. Сбросил с глухим дробным стуком ношу и тоже присел к костерку.

— А мы уж думали, тебя там черненькие зажарили, — съязвил Айча.

Разбойничек вздрогнул и оглянулся на переплетения узловатых стволов.

— Не… — сказал он. — Никого там нет. Пусто… Взял одну дровину и попробовал сломать о колено, в результате чего повалился на спину, но дровину так и не сломал.

— Камушек бы сюда, — озабоченно проговорил он, озираясь. — Вот ведь подлое дерево, а? Рубить бесполезно — только ломать… А об камушек — милое дело…

— Зато горит жарко, — заметил Илийза и повернулся к Айче: — Я смотрю, что-то Шарлаха не видно… Тот нахмурился.

— Спит, — недовольно сказал он. — Опрокинул две чашки подряд и велел, чтоб к утру разбудили.

— Слушай… Тут болтают, будто он что-то такое по-ихнему пролопотал — и все черные врассыпную… Правда, что ли?

— Сам слышал, — буркнул Айча. — Чего удивляться-то? Зря, что ли, полночи с колдуном бродил!..

— Да-а… — протянул Илийза. — Ну, тогда ясно… Кувшин за кувшином пьет, а щит навести — и рука не дрогнет… И в Зибре тоже… Как он тогда угадал, что караван возвращается?

Оба тревожно замолчали. Рядом кряхтел над неподатливым суком упорный разбойничек.

— Связались, короче… — сказал он с тоской, прекратив на минуту борьбу с дровиной. — Нашли главаря…

— Не нравится, что ли?

— Ну так ведь… колдун же… Илийза ухмыльнулся.

— Ну и чем ты, дурак, недоволен? — сказал он. — Радоваться надо…

Глава 18

ГОСТЕПРИИМНАЯ ТУРКЛА

К утру оба судна выползли по песчаному рукаву из зарослей и подняли паруса. Восстало злобное розовое солнце. Пора было будить Ар-Шарлахи и докладывать обстановку. Собственно, доклад заключался в двух словах: выбрались, потерь нет, идем в Турклу.

— Как в Турклу? — не понял он спросонья. — Почему опять в Турклу?

— С добычей только туда, — несколько удивленный таким вопросом, объяснил Лако. — В Пьяную тень нам вроде теперь заходить не пристало…

— Люди при деньгах, — добавила Алият без особой радости. — Желают развлечься… Сейчас их ни на какое дело вести не стоит. Спят и видят Турклу.

— Люди?.. — через зевок спросил Ар-Шарлахи и протер глаза. — А ты им скажи: если будут перечить, я на них, варанов, заклятие наложу… Я его вчера всю ночь с колдуном разучивал…

Шутка не удалась. Лако и Алият разом окаменели. Выражение их глаз сильно обеспокоило, почти испугало Ар-Шарлахи.

— Да вы что? — заорал он, вскакивая. — Умом повредились оба?.. Тоже мне нашли колдуна!..

Сердито ворча, он принял утренние полчашки и развернул карту. Долго водил пальцем по пергаменту, ища лазейку на север.

— Да, — расстроенно признал он наконец. — Турклы нам не миновать, совсем рядом проходим… Это, получается, еще несколько дней потеряно…

Последняя фраза произнесена была довольно жалобным тоном и обращена исключительно к Алият. Лако тут же насторожился и, естественно, заподозрил, что главарь и его подруга тайно вынашивают какие-то свои планы. Собственно, так оно и было. Но не объяснять же ему, в самом деле, что оба намерены подняться к Пальмовой Дороге и найти там Шарлаха! В лучшем случае Лако бы обиделся, приняв это за глупую шутку…

Над пустыней играли миражи. По левому стремени зазеленел оазис, которого в этих краях отродясь не было. Потом канул.

К полудню верховые прокричали с мачт о большой пыли, возникшей по правому плечу. Песчаная туча наползала с юга и, стало быть, вряд ли была поднята колесами боевых кораблей. Скорее всего это шли купцы из Турклы, как в конце концов и оказалось.

При виде «Самума» и «Белого скорпиона», успевших печально прославиться в этих краях, купеческий караван отважно засверкал щитами и лезвиями копий. Однако песчаные хищники на этот раз были сыты и настроены вполне миролюбиво. Да и стоило ли ради трех торгашей рисковать добычей, захваченной в Зибре!..

Оба каравана приостановились. Ар-Шарлахи и Лако поднялись на борт торгового корабля, где выпили с купцами и начальником охраны по чашке вина (после чего по закону пустыни ни о каком нападении речи уже быть не могло) и спросили, что нового в Туркле.

Тут и выяснились, почему посланные Зиброй войска вернулись вчера с полдороги. Оказывается, оба погонщика Турклы, обеспокоенные столь неслыханным вмешательством Харвы в их дела, послали навстречу боевым кораблям почтовую каторгу с длинным свитком угроз и условий. Если оба идущих из Зибры каравана, говорилось там, немедленно не повернут назад, Туркла, во-первых, встретит их с оружием в руках, во-вторых, разорвет все договоры с Харвой и, в-третьих, призовет на помощь Кимир. Ясно было, что погонщики не на шутку раздражены, и командующий караванами счел за лучшее возвратиться в Зибру, которую, к изумлению своему, нашел осажденной…

— Маленький какой-то караван, — заметил Ар-Шарлахи, когда они уже шли, увязая в пышущем песке, к своим кораблям. Солнце рушилось на голову и на плечи с тяжестью раскаленного молота.

— Обычный, — отозвался Лако. — Три-четыре судна, больше собирать и не стоит, а то на одной охране разоришься… Наши-то ведь в Туркле тоже не дураки: если купцы сразу несколько шаек нанимают, значит, есть, что охранять. Ну и тут же цену поднимают…

Ар-Шарлахи подумал и хмыкнул:

— Да много ли на трех корабликах перевезешь товара? Себе в убыток получается…

— Ну это ты брось! — решительно сказал Лако. — В убыток! Да они в Харве покруче наших цены ломят… Так что за купцов не беспокойся.

Ар-Шарлахи бросил на него странный взгляд искоса и дальше шел молча, в каком-то, видать, тревожном раздумье.

— Вот ведь как все получается… — проговорил он, когда они остановились между «Самумом» и «Белым скорпионом». — Харва не знает, куда деть свои шелка, Кимир не может сбыть стекло, Пальмовая Дорога чуть ли не молит, чтобы у них купили провиант… Слушай, а ведь торговля-то и вправду умирает.

Лако испытующе взглянул на главаря, пытаясь понять, куда тот клонит. Так и не понял.

— На наш век хватит… — проворчал он наконец. — Ладно… Пойду к себе, на «Скорпион». А то я там уже и бывать перестал…

Ар-Шарлахи недовольно посмотрел ему вслед и двинулся к «Самуму». Несомненно, Лако был куда умнее, нежели остальные главари, и уж тем более умнее простых разбойничков. Но даже с ним Ар-Шарлахи не мог поделиться мыслями, одолевавшими его после ночного разговора с черным колдуном Мбангой. С Алият тоже не потолкуешь — решит, что опять выпил и несет вздор… Уже подходя к розовому с позолотой борту «Самума», Ар-Шарлахи поймал себя на том, что стыдливо посмеивается. Неловко признаться, но ему вновь захотелось присесть у костерка в окружении деревянных идолов и продолжить беседу. Получалось, что, кроме колдуна, в этом мире и поговорить не с кем…

И все же, поднявшись на борт, Ар-Шарлахи не удержался.

— Слушай… — вполне серьезно обратился он к Алият, когда та заглянула к нему в каюту доложить о чем-то, по его мнению, совершенно несущественном. — А ведь для того чтобы удушить и Харву, и Кимир, и Турклу… с ними даже воевать не стоит. Достаточно пересечь торговые пути. Смотри сама: каждый замыкается сам в себе и потихоньку издыхает…

Как он и ожидал, Алият первым делом подозрительно взглянула на чашку и кувшинчик.

— Зачем? — хмуро спросила она. — И кому это надо?

— Зачем — это уже другой вопрос. А кому это надо — и вовсе третий… — Машинально Ар-Шарлахи налил вина, потом взглянул на Алият и поспешно разбавил водой. — Понимаешь, какое дело… Странный разговор у меня вышел с колдуном…

Про колдуна Ар-Шарлахи ввернул нарочно, в надежде на то, что Алият встревожится и начнет слушать внимательней.

— Что ты слышала про кивающие молоты? — спросил он. Алият помялась и села на коврик. Ей явно было не по себе.

— А почему ты спрашиваешь? — сердито сказала она. — Ты же в Харве учился, должен знать…

— В Харве? — Ар-Шарлахи засмеялся, потом снова стад серьезен. Пригубил им же самим разведенного вина и досадливо сморщил нос. Все-таки разбавлять — только портить.

— Так вот, — продолжил он. — В Харве, чтоб ты знала, в мое время даже заговорить про кивающие молоты с каким-нибудь мудрецом считалось диким неприличием. Тогда все полагали, что это просто суеверие, выдумка невежественных людей…

— Как же выдумка? — возразила Алият. — Я про кивающие молоты с детства слышу…

— Вот! — Ар-Шарлахи поднял палец и сделал таинственные глаза. — Вот именно!.. А я впервые услышал, когда мне было лет четырнадцать — шестнадцать… Тебе сейчас сколько?

— Двадцать два, — нехотя сказала Алият.

— А мне двадцать девять… То есть знаешь, что получается? Что кивающие молоты появились совсем недавно!..

— Ну и что?

— Да нет, ничего… — Ар-Шарлахи вздохнул. — Просто колдун утверждает, что молоты эти кланяются тем, кто нас уничтожит.

— Ну, это не он один говорит, — заметила Алият. — Я это часто слышала…

— От кого?

Она пожала плечами:

— Да мало ли…

Оба замолчали. Алият недовольно поглядывала на Ар-Шарлахи, ожидая, когда он прекратит этот странный и ни к чему не ведущий разговор.

— Слушай… — сказал он и задумчиво постриг зубами нижнюю губу. — А кто-нибудь эти молоты видел? Хоть в миражах…

— В миражах?.. Шарлах, говорит, видел… А может, врет. Не знаю.

— Ну и как они выглядят?

Алият нахмурилась:

— Н-ну… Он говорил, огромный такой молот… весь из железа… а может, из стали. Блестит, в общем. Посередине рукоятки — подставка. Ну вот на ней он и качается — вверх-вниз… Да! Еще он говорил, что голова у молота округлая…

— А люди? — жадно спросил Ар-Шарлахи.

— Нет, про людей он ничего не рассказывал.

— Ну и чем же они так опасны, эти молоты?

— Откуда я знаю! — вспылила Алият. — А море чем опасно?

Ар-Шарлахи озадаченно почесал вздернутую бровь:

— Да, действительно…

— Слушай, я пойду! — Алият встала. — Скоро уже Туркла покажется…

На этот раз прибытие Шарлаха в Турклу стало событием. С разбойниками — как с полководцами: крутится, бывало, на глазах у всех молоденький погонщик, о котором не знаешь, что сказать, а потом вдруг несколько блестящих побед подряд — и вот он уже караванный, и имя его не сходит с языка…

Слух о налете на Зибру ошеломил даже ко всему привычных обитателей Турклы. Когда же стали известны подробности, город загудел. В кофейнях и на рынках спорили до ругани о том, что же именно спасло Шарлаха: удача или колдовство? Разбойничков с «Самума» и «Белого скорпиона» приветствовали на улицах, зазывали на кувшин вина — и выспрашивали, выспрашивали, выспрашивали… История с нападением черных дикарей на разбойничий караван тут же обросла устрашающими подробностями, и за Шарлахом в Туркле прочно утвердилась репутация колдуна. Не зря же он, в конце концов, перед самым походом на Зибру продал через перекупщика почтовую каторгу самому себе! От этого поступка всех оторопь брала, настолько он был непонятен… Хотя следует заметить, что почти всех знаменитых разбойников (того же Анарби, например) молва всегда представляла именно колдунами и непременно заговоренными. Так что ничего удивительного…

Сам Ар-Шарлахи, признаться, был сильно напуган своей внезапной славой. Кроме того, из Зибры снова поползли тревожные вести. Там со дня на день ждали гнева государя и ломали головы, что делать с тем, кто командовал караваном: то ли подвергнуть опале за возвращение без приказа, то ли осыпать почестями за спасение города от разбойников. Ясно было одно: Харва этого дела так просто не оставит…

Сразу после прибытия, вечером, на борт «Самума» пожаловал служитель и объявил, что завтра утром левый погонщик Турклы Аилша надеется видеть Шарлаха у себя во дворце. Честь, конечно, была неслыханная, но, зная свой не в меру проворный язык, Ар-Шарлахи идти один не решился и поставил условие, что прихватит с собой двух верных людей, от которых у него нет секретов. Разумеется, он бы предпочел, чтобы сопровождала его только Алият, но обижать Лако тоже не следовало.

К ночи служитель принес ответ, что Аилша не возражает, и утром все трое двинулись к небольшому ажурному дворцу, изукрашенному резьбой до полного исчезновения стен. Ровных поверхностей здание не имело.

Левый погонщик Аилша с виду был лукав, тщедушен и, подобно всем состоятельным гражданам Турклы, предпочитал просторные пышные кимирские одеяния. Белой, по традиции, была одна лишь повязка, прикрывающая лицо. Смешливо вздернутые брови, вечно сморщенный лоб и глаза, похожие на два черных круглых камушка. Погонщик восседал на подушках в центре черно-алого ковра, служащего оправой рыжевато-серому куску кошмы, свалянному из подшерстка верблюда по имени Зибра. Корявый, оправленный в золото посох, знак власти погонщика, Аилша держал на коленях.

Подали вино. Гости пригубили его без боязни. В отличие от судьи — досточтимого Ар-Мауры — левый погонщик Аилша никогда не учился в Харве. В Кимире же травить врага вином было не принято. В Кимире было принято душить, колоть — все что угодно, только не травить. Такой способ расправы считался подлостью.

Обменялись любезностями, причем вежливый хозяин ни разу не назвал налет налетом, а добычу добычей. Он предпочитал куда более красивые слова «подвиг» и «награда за подвиги», произнося их, впрочем, с мягкой иронией.

— Однако не скрою, — продолжал он, воздав должное доблести Шарлаха, и на морщинистом его челе отразилась некая скорбь, — что ваши деяния вызвали восторг далеко не у всех. Судья Зибры, досточтимый Ард-Нур (кстати, мой старый друг), сообщает, что государь уже вынес решение по этому поводу. Харва намерена подтвердить все наши привилегии. Но при этом она ставит нам довольно жесткое условие, а именно: выдать Шарлаха.

Погонщик сделал паузу. Стало слышно, как шуршит колеблемая ветерком шелковая занавеска на забранном узорной решеткой окне.

— Меня одного? — хмуро спросил Ар-Шарлахи.

— Да. И это весьма удивительно. Обычно требуют выдать всех… э-э… смельчаков.

— То есть решение еще не поступило? — уточнил Лако.

— Нет. Но пергамент уже в Зибре. Конечно, досточтимый Ард-Нур, понимая мое щекотливое положение, отправит его сюда по старой дружбе не сразу, но и особо медлить ему тоже нельзя.

Левый погонщик Аилша с ласковым сочувствием оглядел угрюмо молчащих гостей.

— Не выполнить требования государя мы не можем, — мягко продолжал он. — Но и выполнить — тоже. Если Туркла хотя бы один-единственный раз выдаст кого-либо властям, это покроет ее вечным позором. Многие будут просто опасаться заходить в наш порт. Я, разумеется, имею в виду первый порт…

— А как же Анарби? — спросил Ар-Шарлахи. — В песнях поется, что его схватили именно в Туркле…

Аилша небрежно шевельнул насмешливо изогнутыми бровями.

— Ну, если мы будем верить песням, — молвил он, — то мы вряд ли доберемся до истины… Анарби схватили на выходе из порта, то есть за пределами города. В ту пору я был еще мальчишкой… Так вот, как мне рассказывали, он просто протянул время и пустился в бега, когда уже было поздно. Уверен, что тогдашние погонщики предупредили его точно так же, как я теперь предупреждаю вас.

— Сколько ты нам даешь на то, чтобы убраться из Турклы? — прямо спросила Алият.

Левый погонщик Аилша задумался на секунду.

— Почтовая каторга скорее всего придет завтра к полудню. Стало быть, вы должны отбыть либо сегодня в ночь, либо, самое позднее, завтра на рассвете…

Глава 19

ПЬЯНЫЙ КОРАБЛЬ

— А ловко ты ввернул насчет Анарби, — заметил Лако, когда, выйдя из ажурного дворца, они двинулись по гранитной, дугами выложенной брусчатке к порту. — Какая разница: выдали они его или просто поздно сказали о погоне!.. Как бы вот только они и нас точно так же не подвели..

— Людей собрать до вечера успеем? — озабоченно спросила Алият, ни к кому отдельно не обращаясь. — Пьяные же все наверняка… Их ведь, пока последний улькар не пропьют, ничем не остановишь…

— Да надо бы остановить… — проворчал Лако.

Ар-Шарлахи шел молча.

На углу перед кофейней прямо на мостовой под заплетенным виноградными лозами навесом были расстелены коврики, а на них брошены подушки. Птичьими глотками смакуя горячий кофе, там расположились человек десять. Впрочем, нет… Кофе уже никто не смаковал. Перед кофейней разгоралась ожесточенная ссора, грозящая перейти в драку. Слышно было, как кто-то с риском для жизни назвал собеседника употребленным четырьмя верблюдами.

— Посмотри-ка, наших там нет? — очнувшись, забеспокоился Ар-Шарлахи.

— Ну как же нет! — усмехнулась Алият. — Вон Горха буянит.

Огромный разбойник с вывороченными красными веками уже приподнимался с коврика, явно намереваясь причинить кому-нибудь увечье.

— Ты мне про Шарлаха? Мне, да? Мне? Да я с ним только что из Зибры!..

— Так я ничего и не говорю… — отвечал испуганный басок. — Я только говорю, что видел его третьего дня в Пьяной тени…

— Да не было его там третьего дня! Не было!..

— Ну чего разошелся?.. — Седобровый дородный сосед Горхи лениво потянул буяна за роскошный малиновый халат, обильно залитый вином и кофейной гущей. — Сам же сказал: колдун… А раз колдун, чему ж тут удивляться? Про Анарби вон тоже говорили, что его однажды сразу в двух местах видели…

Тут поднялся такой гомон, что из него теперь удавалось вылущить лишь отдельные слова. Замелькали растопыренные пятерни, но ударов пока не слышалось, да и на ноги никто не вскакивал.

— …баба с ним еще…

— …Алият!..

— …так это раньше!.. Алият… А теперь молоденькая… как звать, не знаю…

— А ну-ка подойдем! — сказала, чуть побледнев, Алият, и все трое направились к месту спора.

Кто-то ахнул, завидев Шарлаха, кто-то обернулся и схватил соседа за руку. Крикуны смолкали один за другим, спор заглох, и люди задвигались, привставая с подушек и ковриков. Послышались негромкие опасливые приветствия. Горха, сидевший спиной к подошедшим, недоуменно крутил головой. Наконец тоже догадался оглянуться.

— С кем спорил? — негромко спросила Алият, пристально оглядывая невольно поежившуюся толпу.

Горха неловко поднялся, зачем-то вытер большие ладони о малиновый шелк на бедрах и хмуро кивнул в сторону оробевшего человека в белом балахоне и накидке, прихваченной узорно плетенным налобным ремешком. Судя по одежде, житель какой-нибудь из восточных теней Пальмовой Дороги. Ар-Исаан скорее всего…

Алият шагнула, всмотрелась.

— Кажется, мы где-то с тобой встречались… — озадаченно произнесла она.

Что до незнакомца, то он, судя по всему, узнал ее сразу же. Ошеломленно потряс головой и, как бы опасаясь за целость своего рассудка, коснулся пальцами лба.

— Госпожа… — шепнул он, округляя глаза. — Да… Мы встречались однажды… Это было в тени Ар-Нау, но… — Он уставился поверх плеча Алият. — Но это же не тот Шарлах…

На беду, Горха расслышал его шепот.

— Кто не тот? — взревел он, снова подаваясь вперед. — Да за не того, знаешь…

— Тихо! — оборвала его Алият. — Давай быстро на «Самум» и скажи Айче…

— Айча в городе.

— Хорошо? Скажи Ард-Геву, чтобы к вечеру собрал всех людей на борт. Так что пусть посылает за ними уже сейчас.

— Так мы же… — Горха не договорил, тупо поморгал, потом, видать, сообразил, что дело, кажется, серьезное. Ринулся было прочь, но тут же остановился. — Хозяин! — рявкнул он. — За дюжину кофе и два кувшина!

Хозяин, вышедший на крыльцо еще в самом начале ссоры, с неожиданной для своей комплекции ловкостью поймал брошенную издалека золотую монетку, поблагодарил посетителя глубоким кивком и снова с надеждой воззрился на знаменитого Шарлаха: не удостоит ли тот его своим посещением…

Ставший за два дня легендарным разбойник хмурился и норовил отвернуться. Все только на него и смотрели. Алият это было на руку. Она увлекла встревоженного незнакомца в сторонку и, обернувшись к Ар-Шарлахи и Лако, жестом попросила их подождать.

— Ничего не бойся, — понизив голос, торопливо предупредила она. — Отвечай все как есть. Ты видел его в Пьяной тени?

— Да, госпожа… Он пришел туда с добычей… на почтовой каторге…

— Где он ее взял?

— Да говорили, вроде здесь купил…

— Добыча большая?

— Не очень. Разбил какого-то торгаша в Таллане…

— Куда он собирался дальше? Не знаешь?

— Нет… Откуда?..

— Так… — Алият помедлила, чуть опустив веки. Вконец сбитый с толку незнакомец ждал вопроса.

— Кто с ним? — Алият произнесла это, едва шевельнув губами. Во всяком случае, прикрывающая лицо повязка не шелохнулась.

— Госпожа…

— Я же сказала: ничего не бойся, — напомнила она, по-прежнему не поднимая ресниц. — Как зовут?

— Не знаю…

— Возраст. Лицо.

— М-молодая… Лицо?.. Ну, что сказать?.. Красивое, круглое…

Алият медленно, словно через силу, подняла веки. Темные глаза ее показались мужчине невероятно усталыми.

— На, возьми, — безразлично сказала она и вложила в руку незнакомца несколько золотых монет с профилем Улькара.

— Дай вина! — потребовала Алият, стоило им с Ар-Шарлахи переступить порожек каюты.

Тот удивленно приподнял брови, но беспрекословно достал из шкафчика запечатанный кувшин и, сорвав воск, вынул пробку.

— Что это с тобой сегодня? — подозрительно спросил он, доставая пару чашек и сбрасывая повязку с лица. — Что-нибудь еще случилось?

Не отвечая, она приняла у него из рук полную чашку и долго угрюмо на нее смотрела. Потом решительно сорвала повязку и сделала большой глоток.

— Ненавижу… — прошипела она и снова отхлебнула.

— Чего ж пить, если ненавидишь? — подивился он, привычно смакуя глоток за глотком и неуверенно поглядывая на странно себя ведущую Алият. — Или ты не про вино?..

Та через силу прикончила чашку и нахохлилась, опустив голову. Потом вскинула темные, беспощадно прищуренные глаза, устремленные сквозь Ар-Шарлахи куда-то вдаль. И, должно быть, кому-то не по себе стало сейчас в этой самой дали.

— Идем в Пьяную тень! — срывающимся голосом объявила ни с того ни с сего Алият и вдруг скрипнула зубами. — Ну, дай только добраться!.. Я ее, тварь, «Самумом» перееду!..

— Э! Э! — наконец-то встревожился Ар-Шарлахи. — Ты о ком?

Алият не слышала.

— Молодая… — язвительно произнесла она, словно кого-то передразнивая. — Красивая… Ну, недолго тебе быть красивой… — Не глядя, сунула Ар-Шарлахи пустую чашку: — Еще!

Тот заколебался, и это привело ее в бешенство.

— Еще! — крикнула она, оскалясь, и оробевший Ар-Шарлахи невольно подчинился.

— Послушай… — растерянно сказал он. — Ты это брось. Нам сейчас из Турклы бежать. Должен же на борту быть хоть кто-то трезвый…

Нехорошо улыбаясь, Алият мечтательно смотрела на алебастровую статуэтку Улькара со свитком и молнией.

— Одним колесом — ее, другим — его… — шепнула она государю чуть ли не с нежностью и снова припала к чашке.

Ар-Шарлахи выругался и сел на ковер. Он наконец-то сообразил, что случилось. Надо полагать, его тезка (если, конечно, пренебречь титулом и лишней буквой «иат») объявился в Пьяной тени с новой женщиной… С одной стороны, это хорошо — ясно хотя бы, где он сейчас обретается… Да, но вот с другой… Ар-Шарлахи взглянул на Алият, и ему стало страшно. Ее смуглое широкоскулое лицо, казалось, отвердело от ненависти. Однако, когда Алият вышла из жуткого этого оцепенения, Ар-Шарлахи подумалось, что уж лучше бы она в нем и дальше пребывала…

Начала Алият с того, что отшвырнула чашку, ненароком плеснув опивками в левый глаз Ар-Шарлахи.

— Ш-шакал! — и впрямь как кобра прошипела она. — Да если бы не я, он бы до сих пор бревна таскал на верфи!..

Ар-Шарлахи ошеломленно протирал глаз повязкой. А из розовых уст Алият сыпалось такое, что пергамент съежился бы и обуглился, занеси на него кто-нибудь подобные речения. Некоторых слов Ар-Шарлахи не доводилось слышать ни от разбойничков, ни даже от скарабеев.

— Тварь!.. — рычала она. — Кто ему давал все наводки?.. Кто за него все делал?.. Ведь только же я! Я!..

— Да погоди ты… — растерянно начал Ар-Шарлахи. — Ты сначала разберись… Ну, женщина, ну, молодая…Может, он пленницу взял… для выкупа…

Однако фраза его лишь добавила смолы в огонь.

— Пленницу?.. — совсем уже зашлась Алият. — Знаю я его пленниц!.. Куда дел чашку? Дай сюда!..

Ар-Шарлахи поднял чудом уцелевшую чашку, наполнил до половины из кувшинчика и подал Алият.

— Вином только больше не брызгайся, — сердито предупредил он. — Раскидалась…

— Даже если он решил, что меня казнили… — не слушая, задыхалась она. — Даже если так… Одной ведь луны не прошло!..

— Ты или пей, или не пей, — досадой сказал Ар-Шарлахи. — Плещешь вон…

Алият с жадностью и в то же время с отвращением припала к чашке. Осушив до дна, бросила на пол и медленно поднялась с ковра. Пошатнулась, взялась рукой за косяк.

— Ты куда?

— В свою каюту, — буркнула она, открывая дверь.

— А ну стой! — Ар-Шарлахи вскочил и, взяв ее за плечи, повернул к себе лицом. — Никуда я тебя не пущу! У тебя же там вино от Ар-Мауры хранится!.. Ты что задумала?..

На секунду гримаса тяжелой ненависти на ее лице сменилась выражением яростного изумления.

— Дур-рак! — чуть ли не с наслаждением выговорила она. — Боишься, отравлюсь?.. Да я скорее вас всех отравлю, чем сама…

Ударом накрест сбила его руки с плеч и хлопнула дверью.

— Повязку накинь!.. — запоздало крикнул он вслед. Замолчал, недоуменно поглядел на дверь, на пятно от вина на ковре, на лежащую вверх дном чашку… Хотя… Алият ведь женщина. По обычаям Пальмовой Дороги лицо ей прикрывать вообще не положено… Да, кстати! Ар-Шарлахи торопливо накинул на нос и заправил за ухо собственную повязку. Сглотнув, оглянулся на кувшинчик… Нет-нет! На сегодня, пожалуй, все. Ни капли. В самом деле, должен же быть на борту хоть кто-нибудь трезвый!..

Ближе к вечеру на корабли стали прибывать загулявшие в городе разбойнички. Как и следовало ожидать, твердо державшихся на ногах среди них не было. С «Белого скорпиона» уже вовсю доносились взрывы ругани — Лако привычно и сноровисто приводил команду в чувство. Ар-Шарлахи с непривычки приходилось куда труднее. Честно говоря, кораблем он командовать не умел. Выход нашелся сам собой.

Поскольку от Айчи, только что изъятого из недр веселого дома, толку было маловато, Ар-Шарлахи приказал второму помощнику Ард-Геву любой ценой подготовить «Самум» к выходу в пустыню, сам же просто следовал повсюду за ним, без особых усилий сохраняя мрачный вид. При виде угрюмого Шарлаха разбойнички на какое-то время трезвели и даже не слишком огрызались на отрывистые распоряжения носатого низкорослого Ард-Гева.

С превеликими трудами уложив в гамаки невменяемую часть команды и сунув по очереди всем остальным под нос заветный пузырек из каюты караванного, Ар-Шарлахи почувствовал себя вымотанным до предела. В пору было добраться до своего ложа, рухнуть и просто полежать, предварительно перевернув песочные часы в медной оправе.

— Значит, дальше давай сам, — сипло сказал он Ард-Геву, жалобно заломившему при этих словах густые сросшиеся брови. — Если что — зови. Приведут сильно пьяных — тоже…

Почти уже дойдя до своей каюты, Ар-Шарлахи столкнулся с молоденьким большеглазым разбойником, несшим куда-то два нераспечатанных кувшина с вином. Это был тот самый юноша, который по утрам убирал каюту Ар-Шарлахи и у которого тот постоянно забывал спросить, как же все-таки его зовут. Услужливый и постоянно озабоченный, разбойничек этот вечно бегал со всякими мелкими поручениями, и все время почему-то возникало подозрение, что остальные пользуют его в походах взамен женщины.

— Куда? — грозно спросил Ар-Шарлахи. Винный погребок был заперт по его приказу.

Разбойничек обмер и чуть не выронил оба кувшина.

— Алият, — вымолвил он наконец.

— Алият?.. — Ар-Шарлахи нахмурился и недовольно посопел. Может быть, так оно и лучше… Главное, чтобы из своей каюты не выходила. А там, глядишь, проспится — успокоится малость…

— Ладно, неси, — разрешил он наконец. — Хотя постой… А сам почему выпил?

Разбойничек округлил большие выразительные глаза и потряс истово обоими кувшинами.

— Заставила… — плачущим голосом пожаловался он.

— Ладно, иди куда шел! — Ар-Шарлахи безнадежно махнул рукой. — Только сам больше — ни капли, понял? Скажи; я не велел…

С этими словами он проследовал в свою каюту и, смаху повалившись на низкое ложе, перевернул песочные часы.

— «Я не велел», — злобно проворчал он, передразнивая сам себя.

Можно подумать, она его и впрямь послушает!.. Ар-Шарлахи не беспокоили довольно долго. Он уже в третий раз перевернул часы, когда в дверь постучал Ард-Гев.

— Там Лако у борта, — сообщил он. — Спрашивает, как дела.

— А, Лако! — Мигом воскреснув, Ар-Шарлахи привскочил на ложе. — Зови его сюда… Кстати, а как дела?

Ард-Гев уныло шевельнул густой бровью… Однако, как это ни странно, особого беспорядка на «Самуме» Лако не нашел. Взрыв брани последовал лишь единожды, когда на глаза ему попался неумело припрятанный кувшин с вином, тут же и разбитый об голову хозяина. Дело, видимо, было в том, что команда «Самума» состояла в основном из бывших матросов да каторжан, а не из коренных разбойничков, как на «Белом скорпионе». Вот тех утихомирить и впрямь было трудно.

Проводив Лако, Ар-Шарлахи решил на всякий случай заглянуть к Алият, втайне надеясь, что та уже упилась с непривычки и спит. Не дойдя трех шагов до дверцы ее каюты, он вдруг остановился. В каюте задыхались и ворочались.

— Еще! Еще!.. — злобно рычала Алият. — Ну!.. Давай!.. Сильней!..

«С ума сошла…» — облившись холодным потом, подумал Ар-Шарлахи и рванул дверцу, вдобавок даже не запертую изнутри.

Как он и предполагал, в убывающем сером свете из небольшого иллюминатора глазам его представился шевелящийся на ковре складчатый ворох белой ткани, из которого сияли круглые, как злые луны, женские колени и ерзающий между ними тощий мальчишеский зад.

— Вы что? — шепотом завопил Ар-Шарлахи, захлопывая за собой низкую дверь. — Хоть бы засов задвинули, дурачье!..

Разбойничек вскочил, явив мужские достоинства солидных размеров, и уставился на главаря белыми обезумевшими глазами. Попятился, ткнулся лопатками в стену, и вдруг в руке его возникло узкое лезвие ножа.

Теперь уже испугался Ар-Шарлахи. Секунду они молча смотрели друг на друга. «А ведь кинется сейчас…» — упала мысль.

— Н-ну… Где ты там?.. — пьяным грубым голосом спросила Алият и заворочалась, пытаясь подняться.

— Дай! — отрывисто приказал Ар-Шарлахи, протягивая руку.

Разбойничек вздернул задрожавшую верхнюю губу (он был без повязки) и вжался в стену еще плотнее.

— Дай нож! — как можно более властно повторил Ар-Шарлахи и шагнул вперед, хотя сердце взмыло и зависло от страха.

Продолжая глядеть главарю в глаза, разбойничек улыбнулся шало и бессмысленно, потом всхлипнул и одним движением перерезал себе горло.

Глава 20

САМЫЕ ПРЕДАННЫЕ

Два рослых угрюмых разбойника сидели прямо на полу под задвинутыми деревянными засовами кормового люка. Вообще-то, конечно, на страже положено стоять, а не сидеть, однако стоять им еще было трудновато, а приближение проверки они бы услышали издалека. Тонкие переборки корабля не только пропускали звук, но, казалось, еще и усиливали его. Да и охранялись-то, в конце концов, не внешние подходы к люку (это уже дело палубных), а именно внутренние — на тот случай, если вдруг какой-нибудь разбойничек, жаждущий разжиться кувшином, попробует покинуть корабль.

Желтый неподвижный язычок огня из глиняной плошки опылял слабым светом тяжелые лбы, складки белых плащей и лежащий вдоль переборки длинный, закатанный в ковер предмет.

— Зря только маемся… — проворчал один из разбойников, огромный детина с вывороченными красными веками. — Никто сюда теперь не сунется. Как услышали, что случилось, мигом прижухли…

— Да-а… — подавленно протянул второй, поглядывая на то, что было закатано в покрытый черными пятнами ковер. — Слушай, Горха, а чего он тут лежит вообще? Вынести да похоронить

— Не положено таких хоронить, — недовольно отозвался Горха. — Вот выйдем в пустыню — там и сбросим из люка… Ну сам подумай, на бабу главаря сучок поднять- это как? За такое, знаешь, в песок зарывают… Так что, считай, правильно он сделал, что глотку себе перехватил…

— Да?.. А я слышал, он на Шарлаха с ножом кинулся, ну и тот его…

— Кто? Он? — Горха презрительно покосился на ковер. — Вот уж не поверю…

— А еще… — Разбойник огляделся на всякий случай и понизил голос. — Еще, говорят, она его сама в каюту затащила… Вроде врать не будут, переборки тонкие, все слышно…

Горха кашлянул.

— Даже если так, — сурово сказал он. — Голову-то на плечах иметь надо?.. Это же Алият! Это баба Шарлаха!.. Если жизнь дорога, обходи подальше…

Где-то впереди за несколькими переборками возник пьяный гомон, прорезаемый лающим голосом носатого Ард-Гева.

— Еще привезли, — заметил разбойник. — Так, глядишь, к утру вся команда будет в сборе… А если кто до утра не сыщется?

Горха пожал широкими мосластыми плечами:

— Значит, в Туркле останется…

Шум изменился. Лихие пьяные выкрики сменились возгласами удивления, и гомон пошел на убыль. Голоса теперь звучали приглушенно и опасливо.

— Узнали, в чем дело… — понимающе кивнул разбойник. — Да-а… Лако — тот бранится, дерется, а наш молчит-молчит, зато потом. Чик! И нет человечка… Поневоле обережешься.

В этот миг бормотание за переборками как обрезало. Казалось, «Самум» вымер за секунду. Охраняющие люк многозначительно переглянулись.

— Шарлаха привел. Слышишь, примолкли?.. Может, встанем, а?

— Да ладно… — проворчал Горха. — Пойдет сюда — услышим.

Некоторое время оба сидели, чутко прислушиваясь к невнятному почтительному бормотанию Ард-Гева.

— А еще говорят… — зябко поводя плечами, снова начал разбойник, — Шарлах к нему даже и не прикоснулся, только пальцами вот этак сделал… Так у того нож сам из руки выскочил — и по горлу!..

Горха хмыкнул, подумал.

— А что ж?.. — с уважением промолвил он наконец. — И очень даже просто…

На «Белом скорпионе» не хватало двух человек, на «Самуме» — пяти. Тем не менее Лако и Ар-Шарлахи решили, посовещавшись, бежать из Турклы немедленно, не дожидаясь рассвета. Лучший способ привести людей в чувство — это впрячь их в привычную тяжелую работу.

Этот внезапный уход, как выяснилось вскоре, почти что спас разбойничий караван. Рассвет застал их, когда окружавшие Турклу выветрившиеся слоистые останцы утонули за горизонтом. С палубы их, во всяком случае, уже видно не было, зато верховые на мачтах очень скоро подняли тревогу. Пыль по правому бедру… Еще пыль… Две малых пыли на хвосте… Все это могло означать лишь одно: разбившийся на десяток небольших караванов флот Зибры стягивался к Туркле с трех сторон.

Да, судья Зибры, досточтимый Ард-Нур, действительно был старым другом левого погонщика Турклы, досточтимого Аилши. И можно ли было отказать старому другу в такой малости, как выдача разбойника Шарлаха? Должно быть, именно так в этих же самых местах войска Кимира захватили в свое время другого известного разбойника — Анарби. Не исключено также, что сановники Тамзаа и Альраз, лично составившие план этой ловушки, умышленно повторили некоторые черты той давней истории, справедливо полагая, что коль скоро сработало тогда, то, видимо, сработает и теперь.

Благородная Туркла никогда никого не выдавала. Поэтому оба разбойничьих корабля должны были сначала покинуть порт и лишь потом попасться в руки властей Харвы. А от погонщика Аилши требовалось только проследить, чтобы отпущенные в город разбойнички явились на борт как можно позже — желательно утром. Красивый план чуть было не испортила излишняя торопливость главарей. Но кто же, с другой стороны, мог знать, что они решатся бежать из Турклы до рассвета, не дожидаясь прибытия на борт Рий-ты, помощника Лако, или, скажем, командира зеркальщиков Илийзы? Эти двое и еще пяток наиболее известных, разбойников провели ночь побега под замком в подвалах того самого дворца, где днем левый погонщик Аилша столь любезно предупредил Шарлаха о грозящей ему опасности.

Однако досадная помеха была вполне исправима. Пыль «Самума» и «Белого скорпиона» была замечена с мачт сразу с восходом солнца, и, развернувшись широким крылом, флот Зибры погнал оба разбойничьих судна в сторону тени Ар-Нау. В ту самую сторону, куда не удавалось уйти от погони еще ни одному разбойнику.

Ко второй половине дня стало окончательно ясно, что положение у Шарлаха безнадежное. В амбразуре заднего обзора кривлялись раскинувшиеся по всему горизонту косые пыльные гривы, и означало это, что, изменив курс, обязательно будешь настигнут не левым, так правым крылом погони. Оставалось гнать корабли вперед весь день, а вечером все-таки сдаться, поскольку дальше лежали пески, обозначенные на карте белым цветом смерти. Кивающие молоты.

Ар-Шарлахи обреченно всматривался в кренящуюся и прыгающую пустыню впереди, а в ушах вздыхал и всхлипывал зловещий голосок черного колдуна:

«Пришли другие и прогонят вас отовсюду…»

«Те, кому кланяется сталь, нас не трогают…»

«Ты пойдешь туда?..»

Иногда казалось, что Мбанга шепчет здесь, в рубке:

«Пришли другие…»

«Вас они жгут… Но не всегда…»

«Ты пойдешь туда?..»

— Нет, — сцепив зубы, выговорил Ар-Шарлахи. — Не пойду…

Рулевые поглядели на него испуганно, но ничего не сказали.

— Курс — прежний, — буркнул он и, поколебавшись, решил на раскаленную палубу не выходить. Воспользовавшись люком, спустился по коротенькой, прыгающей под ногами лесенке в шаткий коридор и, придерживаясь за стены, двинулся к каюте караванного, куда он ночью перенес на руках пьяную Алият.

Когда Ар-Шарлахи вошел, она уже сидела на низком ложе и в тяжком раздумье потирала лоб.

— Ну как? — хмуро спросил он.

Алият отняла ладонь ото лба и взглянула на вошедшего. Хороша, ничего не скажешь… Бессмысленные, подернутые влажной мутью глаза, нижняя губа отвисла… «А сам-то! — тут же мысленно одернул себя Ар-Шарлахи. — Не такой, что ли, бываешь?..»

— Дай воды… — попросила она.

Ну вот, это уже лучше. Он, честно говоря, опасался, что Алият снова потребует вина. Открепил и достал из шкафчика серебряный тонкостенный кувшин, взял чашку и, стараясь не расплескать, налил до краев.

Алият выпила ее залпом и протянула снова:

— Еще…

Он налил еще.

На этот раз Алият пила медленно, с остановками. Допив все до капли, тупо уставилась на дно чашки. Веки дрогнули, начали смежаться, и Ар-Шарлахи подумал было уже, что Алият сейчас снова повалится на ложе и заснет, как вдруг она тряхнула головой и уставилась на него в тревожном недоумении.

— Слушай… — сипло сказала она. — Мне приснилось?.. Что у мальчонки горло перерезано?..

— Нет, — отводя глаза, глухо сказал он. — Не приснилось. Повернулся к шкафчику, отправил кувшин на место, затянул на серебряном горлышке крепежную петлю и, закрыв дверцу, обернулся.

Алият все еще соображала.

— Это… ты его?.. — недоверчиво спросила она наконец.

— Нет. Он сам…

— А-а… — Алият покивала. Потом горестно усмехнулась. — Это он тебя испугался… — сообщила она. — Дурачок…

— Может, еще воды?

Она отрицательно помотала головой.

— Что там у нас делается?..

— Гонят, — со вздохом отозвался он и сам удивился своему равнодушию. — Как всегда…

— Я нужна?

— Да нет, пожалуй… Отдохни пока…

Пригнувшись, вышел из каюты и закрыл дверь. Слышно было, как Алият со слабым страдальческим стоном снова простерлась по низкому ложу…

Да что же это такое?! Ар-Шарлахи взялся за ноющий бьющийся висок. Когда его привели к Ар-Мауре? Когда это было? Дней пятнадцать назад… То есть еще пятнадцать дней назад он дурачился в кофейне, обрывал лапки противозаконной мухе, развлекался стишками — и вдруг… Да что же это за смерч такой подхватил его на двадцать девятом году жизни? Ну не может, не может столько событий вместиться в пятнадцать дней!..

Последнюю фразу он выкрикнул шепотом, потом обессиленно всхлипнул и, пользуясь тем, что никто его сейчас не видит, обмяк и привалился плечом к переборке. Постоял так, собираясь с духом. От Алият сейчас проку мало… Значит, нужно вернуться в рубку…

Он решительно оттолкнулся плечом от переборки, но тут «Самум» покачнуло особенно резко. Со стороны кормового отсека донесся глухой негромкий стук.

Ар-Шарлахи нахмурился и, пройдя по коридорчику до конца, приоткрыл дверцу. Под кормовым люком кто-то привольно разметался на небрежно развернутом ковре.

— А ну-ка встать! — придя в ярость, рявкнул Ар-Шарлахи и, поскольку пьяница не отреагировал, рванулся к лежащему, намереваясь разбудить его пинком.

Вовремя понял, в чем дело, и остановился. Ну конечно… В суматохе погони про зарезавшегося разбойничка просто забыли, так и бросили под кормовым люком, замотанного в ковер. Потом, надо понимать, «Самум» закачало на барханах, и покойник стал кататься из стороны в сторону, пока не освободился от своего кокона окончательно.

«Дурачок…» — беспомощно подумал Ар-Шарлахи, глядя на осунувшееся желтое лицо, на котором до сих пор была оттиснута та шалая безумная улыбка.

Он присел, сложил мертвому руки по швам и принялся снова закатывать его в ковер. Потом отодвинул засовы и с натугой потянул за канат, приподнимая крышку люка. В щель ворвался ошпаривающий, секущий лицо редкими песчинками ветер. Надо было бы, конечно, отправить труп за борт руками, но руки теперь были заняты — пришлось столкнуть ногой.

— Да будет ласкова к тебе злая луна… — пробормотал Ар-Шарлахи, отпуская канат и задвигая тяжелые деревянные засовы.

Дело шло к вечеру и к гибели. Ар-Шарлахи стоял, с ненужной силой стискивая нижнюю кромку лобовой амбразуры, когда в полу откинулась крышка люка и в рубку поднялась угрюмая Алият. Судя по опущенным тяжелым векам и частым вздохам, чувствовала она себя по-прежнему неважно. Молча обошла штурвал и, встав рядом с Ар-Шарлахи, через силу оглядела колеблющиеся пески.

А вот дальше… Опытному закоренелому пьянице Ар-Шарлахи не раз приходилось видеть, как мгновенно трезвеют от страха. Но он впервые видел, чтобы кто-нибудь вот так, в считанные секунды, излечился от похмелья. Алият отпрянула от прорези и уставила на него темные, широко раскрывшиеся глаза.

— Ты что? — страшным шепотом произнесла она. — Ты куда гонишь? Ты знаешь, что там, впереди?

И Ар-Шарлахи поразился еще раз — теперь уже ее способности с первого взгляда определить, где они находятся и в каком направлении движутся.

— А ты посмотри, что позади, — процедил он, и Алият кинулась к амбразуре заднего обзора. Замерла, с отчаянием считая дымные гривы, встающие на зыбком горизонте.

— Что ветер? — бросила она, не оглядываясь.

— Крепчает…

— Плохо… — Она уперлась кулаками и лбом в заслонку толстого стекла и снова застыла. Потом медленно обернулась. — Жаль… — изронила она, слегка приподняв брови, — Так я, значит, до них и не добралась…

— До кого?

Ответа не последовало, но Ар-Шарлахи уже и сам понял, о ком идет речь.

Дверца, выводящая на палубу, приоткрылась рывком, и в Щель просунулась голова Айчи.

— Лако готовится к повороту! — крикнул он. — Запрашивает, что делать дальше!..

Все повернулись к правой амбразуре. Действительно, чуть приотставший «Белый скорпион» выкинул алый вымпел.

— Если ложиться в поворот, то сейчас! — сказала Алият.

— И что будет?

Алият не ответила. Айча ждал приказа.

— Передай: следую прежним курсом, — каким-то вялым стариковским голосом проговорил Ар-Шарлахи. И, видя, что Айча исчезнуть не торопится, вскинул глаза. Разбойник смотрел на главаря с откровенным недоверием. — Ты что, не понял?

Айча судорожно кивнул и медленно прикрыл дверь. Слышны были только свист и треск песчинок в плетенных из пальмового волокна парусах да стоны и скрипы деревянных сочленений корабля. В рубке все молчали и смотрели на Ар-Шарлахи.

— Будем гнать до темноты, — ворчливо пояснил он. — А там, может быть, проскользнем как-нибудь… Луна на ущербе…

— До темноты? — взорвалась Алият. — Как раз на кивающие молоты и наскочим!..

— «Скорпион» уходит, — сообщил один из рулевых.

Белая одномачтовая каторга медленно отваливалась влево.

— Не успеет… — с сожалением обронил второй штурвальный. — Перехватят… А у него в одном Кимире два смертных приговора… А уж в Харве…

Дверь открылась снова.

— Люди отказываются идти дальше! — испуганно доложил Айча. — Говорят: там кивающие молоты…

— Кто отказывается? — спросил Ар-Шарлахи, не отводя взгляда от амбразуры. — Все?

— Н-ну… большинство…

Приступ злости был настолько силен, что на какое-то время Ар-Шарлахи даже перестал чувствовать усталость.

— Пусть прыгают за борт! — процедил он. — Скорость у нас небольшая…

Айча снова помедлил, надеясь, что главарь шутит. Но главарь, кажется, не шутил…

— Ты что, вообще решил не поворачивать? — Истерически выкрикнула Алият.

Ар-Шарлахи молчал, сутулясь и всматриваясь в мертвую зыбь мелких барханов впереди. Потом наконец повернулся. Глаза у него были совершенно больные.

— Как ты думаешь, — тихо спросил он, — что с нами сделают, когда поймают?.. За мятеж на «Самуме», за Зибру…

— Но ведь это же кивающие молоты!.. — еле выговорила она, попятившись.

— Понимаешь… — сморщившись, как от боли, невнятно сказал он. — Колдун говорит: не всегда…

— Что не всегда?

— Жгут не всегда… — упавшим голосом пояснил Ар-Шарлахи.

Глава 21

ТАМ, ГДЕ КЛАНЯЕТСЯ СТАЛЬ

Безумное мутно-оранжевое солнце кануло за горизонт. Пали серые сумерки. Дымные гривы, вздымаемые колесами боевых кораблей, осели, изжелта-бурая закатная полоса была чиста. Флот Зибры не посмел преследовать Шарлаха по внушающим ужас пескам.

За борт прыгнули всего шестеро. Остальных, надо полагать, удержала все та же простая мысль: впереди еще не известно, что будет, а вот сзади-то уж точно надеяться не на что… Судили бы их наверняка в обугленной и ограбленной Зибре, так что на пощаду можно было не рассчитывать…

Убрав паруса, «Самум» пробирался на мускульной тяге по запретным землям. Испариной проступили созвездия, блеснуло тонкое лезвие месяца. Над пустыней загустевала мгла, глыбы мрака наваливались отовсюду.

— Может, повернуть все-таки? — тихо спросила осунувшаяся Алият. — Вдруг они уже снялись…

— Корабли? — так же тихо переспросил Ар-Шарлахи. — Вряд ли… Однажды они нас уже проморгали, второго такого случая им просто не простят… Так что будут ждать всю ночь. Я на их месте еще бы и караулы между судами выставил, чтобы даже тушканчик не проскочил…

— Что ты их с собой равняешь! — недовольно возразила Алият и запнулась, пораженная собственными словами. Кажется, всеобщее благоговение перед Ар-Шарлахи невольно передалось и ей самой.

«Самум» шел по звездам, погасив огни. На палубе и на обеих мачтах наблюдатели до боли в глазах всматривались в темноту, готовые в любой момент шепотом поднять тревогу. Однако скудно присыпанные светом барханы были пусты. Впереди над выточенным на носу корабля верблюжьим рогом тяжелела граненая звезда Альк-Ганеб, или, как ее называют туземцы, НТоба.

— Странно… — пробормотал Ар-Шарлахи, мысленно развертывая свиток с картой. По его расчетам, они подползали уже чуть ли не к центру белого пятна. — Знаешь, если бы не колдун, я бы решил, что никаких молотов… Хотя… Может, и колдун врет. Он же у нас в плену был… Вполне мог сам и распустить этот слух… Ну, про кивающие молоты…

За плечом в полной черноте рубки негодующе фыркнул кто-то из рулевых. Тут же испуганно закашлялся.

— Накличешь!.. — злобно свистнул у самого уха голос невидимой Алият.

Некоторое время шли в молчании. «Самум» лениво переваливался по мелким барханам. Скрип дерева и поскуливание стали казаться нестерпимо громкими. Потом по палубе к рубке метнулась серая тень. Всхлипнул испуганный торопливый шепот:

— По правому стремени, сто шагов!.. Ар-Шарлахи и Алият, столкнувшись в темноте, кинулись к правой амбразуре.

— Заслонку подними!.. — шепотом бросил он. Алият отжала вверх оправленную в металл полосу толстого кимирского стекла, и в образовавшуюся щель лениво хлынул черный холодный ветер. Щурясь и прикрывая ладонями глаза от случайных песчинок, всмотрелись. Сначала обоим показалось, что снаружи по-прежнему нет ничего, кроме звезд да серых песчаных волн. Затем глаза уловили некое движение, некое медленное переползание волосяных бликов по темному металлу. С каждой секундой все ясней и ясней в сотне шагов от «Самума» обозначались очертания гигантской кувалды, неспешно заносящей округлую плоскую голову и одновременно опускающей противоположный конец рукояти. Вот движение приостановилось, и кулак молота с той же завораживающей неторопливостью двинулся теперь к земле. Померещилось поначалу, что железное чудище колеблется прямо в воздухе, однако вскоре напрягшиеся глаза различили приземистую колонну основания — серую на сером песке. Ар-Шарлахи несколько раз почудилось, что округлый стальной кулак силится вытянуть из земли какую-то тяжесть на туго натянутой, взблескивающей иногда стальной нити — и не может.

— Не понимаю… — услышал Ар-Шарлахи свое собственное испуганное и слегка разочарованное бормотание. — Конечно, раздробить он все раздробит… Но это же под него нарочно подлезть надо…

— Или чтобы нарочно подложили… — шепнула Алият, и по спине Ар-Шарлахи побежали мурашки. Снаружи снова засуетились серые тени. — Прямо по рогу, шагов четыреста!..

— Еще молот? — спросил Ар-Шарлахи.

— Нет… Большое, круглое…

Ар-Шарлахи выскочил на палубу и, ежась от знобящего ночного ветерка, побежал по качающемуся наклонному настилу на нос. Раздвинул столпившихся разбойничков и взглянул.

Действительно, впереди маячило нечто совершенно непонятное. Огромное, шарообразной формы, оно смутно отражало дробный игольчатый свет черных ночных небес и, казалось, медленно шло навстречу, перекатываясь через гребни барханов.

Ар-Шарлахи стоял и зачарованно смотрел на это диво, пока оно вдруг не поехало в сторону. «Самум» менял курс. Надо полагать, у Алият не выдержали нервы.

— Кто приказал? — рявкнул шепотом Ар-Шарлахи, ворвавшись в рубку. — Клади штурвал на левое плечо — и вперед!..

Оттолкнул одного из рулевых и что было сил налег на рогатое колесо штурвала. Вернув корабль на прежний курс, скомандовал возбужденно:

— Передай в трюм: на ведущем барабане — быть готовыми к остановке!.. Всё понял?

— Всё… — растерянно отозвался отстраненный от штурвала и завозился, нашаривая крышку люка.

— Ты же не пил вроде!.. — с отчаянием произнесла Алият. Он нашел в темноте ее плечи и почувствовал, что она дрожит всем телом, как тогда, в судейском дворике накануне оглашения приговора…

— Да нечего нам терять, нечего… — приговаривал Ар-Шарлахи, оглаживая ее напрягшиеся плечи и не отрывая исполненного восторга и ужаса взгляда от надвигающейся выпуклой поверхности. Уже ясно было, что огромный шар сделан из светлого шероховатого металла и что высота его немногим уступает высоте мачт «Самума».

Непонятно почему, но Ар-Шарлахи совершенно не ощущал угрозы, исходящей от темной металлической громады. Слухи о кивающих молотах оказались куда более жуткими, нежели сами молоты. Ар-Шарлахи подумалось даже, что говорить с людьми, воздвигшими посреди пустыни все эти странные сооружения, ему было бы куда интереснее, чем, скажем, общаться с теми же главарями разбойничков или с досточтимым Аилшей…

— На ведущем барабане — отдыхать пока… — приказал он, когда темная гладкая сфера нависла над колесом «Самума». И, отворив дверь на палубу, бросил вполголоса: — Веревочную лестницу на левый борт…

— Ты… хочешь спуститься?.. — не веря, спросила Алият. — Туда?!

Ар-Шарлахи хотел ответить, но не успел. Ночь впереди, казалось, взорвалась ослепительным ломким светом. Днем такой свет мог сорваться лишь с вогнутой поверхности боевых щитов. Да, но сейчас ведь ночь!..

— Все вниз! — отчаянно крикнул Ар-Шарлахи, кидаясь ничком на палубу, но слова его заглушил общий вопль ужаса.

«Вас они жгут…» — ясно всхлипнул над ухом зловещий шепоток колдуна Мбанги.

За воплем последовало несколько секунд тишины и спряженного ожидания. Ар-Шарлахи поднял руку, и кончики пальцев, оказавшись в потоке яркого ровного света, словно сами собой возникли из темноты. Жара пальцы не ощутили.

Тогда он медленно поднялся с палубы, заслонив глаза ладонью.

— Все вниз! — хрипло повторил он, и не потому, что приказ этот имел какой-либо смысл, а так, исключительно для поддержания духа. В том числе и собственного.

По настилу заметались белые балахоны, перерезанные пополам странным светом, по яркости значительно превосходившим злую луну и уступавшим разве что солнцу. На источник его, располагавшийся в какой-нибудь сотне шагов от «Самума», смотреть можно было только зажмурившись.

Вскоре Ар-Шарлахи обнаружил, что остался на палубе один. Слева нестерпимым блеском сияла, нависая, серебристая поверхность сферического сооружения. Дверь рубки была распахнута. Краем глаза Ар-Шарлахи видел, что Алият, вцепившись в косяки обеими руками, безуспешно заставляет себя переступить порожек.

Тогда он сделал над собой усилие и подошел к правому борту, где уяснил с изумлением, что свет распространяется не во все стороны, а хлещет исключительно в направлении «Самума». Как будто в центр боевого вогнутого щита поместили крохотный кусочек солнца и навели зеркало на их корабль. Зрелище было настолько завораживающим, что Ар-Шарлахи даже не заметил, как откуда-то сбоку к борту приблизился странно одетый человек и остановился, запрокинув голову.

— Кто такие? — прозвучал снизу усталый властный голос, и Ар-Шарлахи вздрогнул.

— Я… — начал было он, но горло от волнения перехватило, и Ар-Шарлахи закашлялся.

— Старший — ты?

— Да… — хрипло сказал Ар-Шарлахи, держась за кадык. Человек помолчал, что-то прикидывая.

— Скажи своим, чтобы не высовывались, — приказал он наконец. — А сам слезай сюда…

…Перекладины веревочной лестницы скользили в ладонях, влажных от пота. По предпоследней перекладине Ар-Шарлахи промахнулся ногой и едва не грянулся на песок. Спрыгнул, выпрямился и оказался лицом к лицу с одним из тех, кому кланяется сталь.

Ровесник Ар-Шарлахи, может, слегка помоложе, мужчина и впрямь был одет несколько странно. Белый плащ и головная накидка, схваченная на лбу кожаным обручем, несомненно, имели прямое отношение к Пальмовой Дороге. Только вот лица незнакомец не прикрывал вообще. Ростом он был с Ар-Шарлахи, только чуть пошире и в плечах, и в бедрах, а чертами скорее напоминал Алият: такой же смуглый и широкоскулый. А нос как будто расплющен ударом. Возможно, так оно когда-то и было…

— Кто ты?

— Ар-Шарлахи…

— Ну, это мне ничего не говорит, — заметил незнакомец. Слова он выговаривал как-то странно: мягко и с ненужными придыханиями.

— Разбойник, — сдавленно отрекомендовался Ар-Шарлахи.

Широкоскулое смуглое лицо, до этих слов неподвижное, как валун, впервые что-то такое выразило. Не то досаду, не то удивление. Человек отступил на шаг и, оказавшись спиной к свету, пристально оглядел Ар-Шарлахи.

— Что-то плохо верится, — усомнился он. — Да и корабль у тебя не слишком-то похож на разбойничий…

— Уж какой был… — сказал Ар-Шарлахи. — Выбирать не приходилось…

Тут же испугался резкости своего ответа и хотел добавить, что раньше-то, конечно, корабль разбойничьим не был, но мужчина жестом приказал ему замолчать.

— Как, ты говоришь, тебя зовут?

— Ар-Шарлахи.

— А ну-ка сними повязку! — потребовал вдруг незнакомец.

Ар-Шарлахи не стал упрямиться и открыл лицо.

— В Харве учился?

Поначалу Ар-Шарлахи решил, что ослышался, и поэтому ответил не сразу:

— Д-да… Только давно, лет семь назад…

— Точно, точно… — Незнакомец кивнул. — Пьяница Ар-Шарлахи… Ученик Гоена, так?

— Так… — пораженно отозвался Ар-Шарлахи. Ну вот хоть убей, не было среди его тогдашних знакомых смуглого скуластого юноши с приплюснутым носом. Хотя память на лица у него всегда была скверная… Тем более тогда…

— И давно ты подался в разбойники?

— Да дней пятнадцать назад…

Не сказав ни слова, человек слегка отстранился и внимательно оглядел «Самум» от колес до кончиков мачт.

— Резво ты начал, — заметил он, продолжая рассматривать корабль. Потом, видимо, что-то сообразил и снова повернулся к Ар-Шарлахи: — Так это из-за тебя сегодня столько пыли подняли?

— Да…

— Та-ак… — Кажется, незнакомец был озадачен. — Зибру, случайно, не ты подпалил?

— Я…

Несколько секунд прошло в молчании. Мужчина глядел на Ар-Шарлахи не то испытующе, не то с недоверием.

— Ну и ученички у премудрого Гоена… — проворчал он наконец. — Значит, так. Поднимайся на борт и отгони свой корабль вон туда, подальше от бака. Нечего ему здесь делать…

— От… — Ар-Шарлахи растерянно оглянулся на сияющее из-под днища «Самума» основание огромного металлического шара.

— Ну да! — уже с нетерпением в голосе сказал незнакомец. — От бака, от бака!.. Еще раз предупреди своих, чтобы сидели тихо, а сам снова спускайся и пойдешь со мной…

Окончательно сбитый с толку Ар-Шарлахи вновь вскарабкался по веревочной лестнице на палубу. Невольно приостановился, тупо уставившись на серебряный слепящий купол. Так это бак? Хотя все правильно, не отлит же он целиком из металла!.. Стало быть, полый… Только что они в нем хранят? Воду?.. Да, наверное, воду…

Он оглянулся, думая, что незнакомец смотрит ему вслед. Но тот стоял, полуотвернувшись от «Самума». На глазах Ар-Шарлахи он шевельнул ладонью поднятой руки, и, повинуясь этому его движению, поток света хлынул в другую сторону, вымыв из тьмы череду частых мелких барханов. А на «Самум» рухнула такая беспросветная чернота, что Ар-Шарлахи пришлось добираться до рубки почти на ощупь.

— Ну? Что? — еле слышно выдохнула невидимая Алият.

— Слушай, зажги светильник, — устало попросил он. — Чего теперь-то без огня сидеть? Они нас так и так видят…

— Кто?!

— Еще не знаю… — Ар-Шарлахи перевел дух. — Давай людей к ведущему барабану. Отгоним «Самум» вон туда, где светло… Присмотри, чтобы с корабля никто не отлучался, и жди моего возвращения, ясно?..

— Они тебя забирают? — в ужасе спросила Алият. Ар-Шарлахи пожал в темноте плечами.

— Да отпустят, наверное… Зачем я им?.. Да не дрожи ты! — прикрикнул он с досадой. — Ничего ведь плохого пока не случилось…

Вскоре зажегший огни «Самум» отошел от гигантского темного шара и, покачиваясь, вплыл в полосу света, где уже стояла, поджидая, одинокая человеческая фигурка. Отдав последние приказания, Ар-Шарлахи спустился по веревочной лестнице за борт, и они двинулись вдвоем в направлении источника света.

— Твое счастье, что ты у бака остановился, — как бы между прочим заметил незнакомец.

— Почему?

— А иначе сожгли бы, — последовал довольно-таки равнодушный ответ.

— За что?

Незнакомец пожал плечами:

— На тебе же не написано, что ты разбойник. Да и вымпелов в темноте не видно. Кто там разберет, что у тебя на мачте…

Некоторое время Ар-Шарлахи брел за ним в оторопелом молчании. Мысли спутались окончательно.

— То есть не будь я разбойник… — запинаясь, начал было он.

— Совершенно верно. — Незнакомец кивнул. Ар-Шарлахи встряхнул головой. Не помогло.

— А разбойников — не трогаете?..

Должно быть, в голосе его прозвучало совершенно детское изумление, потому что незнакомец повернул к нему темное скуластое лицо и впервые улыбнулся:

— А за что их трогать? Разбойники — существа полезные… Кстати, можешь называть меня Тианги.

Глава 22

ГОСУДАРЬ, ОТБИВШИЙСЯ ОТ РУК

Тианги… Нет, совершенно точно, не было у Ар-Шарлахи в Харве знакомых с таким именем. Никудышной памятью он отличался только на лица и на даты, а вот имена и тексты (особенно стихотворные), услышав раз, уже не забывал. Вдобавок такое странное имя — Тианги! Да он бы тут же начал докапываться: откуда взялось, что означало, где распространено… А если это кличка, то тем более загадочно. В отличие от имен клички всегда имеют смысл… Хотя… В воровском и разбойничьем языках встречаются подчас такие словечки… Надо будет спросить у Алият…

До источника света им оставалось уже шагов десять. Не в силах вынести его ослепительной яркости, Ар-Шарлахи стал смотреть под ноги. Потом покосился через плечо и немедленно споткнулся, снеся носком гребень песчаной волны. Зрелище было совершенно невероятное. В непроглядной ночи раскинулась светлая дорога с размытыми тьмой краями. Тени от мелких барханов напоминали резьбу, а розово-золотой «Самум» казался отсюда искусно выточенной безделушкой.

— Да выключи ты его! — раздраженно сказал Тианги, и Ар-Шарлахи, спохватившись, ускорил шаг. Слова спутника встревожили своей непонятностью. «Выключи…» Кого? Откуда?.. Кроме того, было неясно, к кому обращается Тианги…

Впереди раздался сухой щелчок — и наступила тьма. Светлая река, промывшая пустыню насквозь, иссякла. «Самум» за плечом — исчез. Мгновенно лишенный зрения, Ар-Шарлахи остановился.

Первое, что ему удалось увидеть, был квадрат тусклого света, казалось, повисший прямо в воздухе. Потом на фоне квадрата возникло широкое черное плечо Тианги, уверенно шагавшего в сторону неяркого этого пятна.

Несколько раз споткнувшись и зацепившись за что-то накидкой, Ар-Шарлахи последовал за своим спутником, начиная помаленьку осознавать, что светлый квадрат — это окно, а угловато сгустившаяся вокруг него тьма — скорее хижина или какое-то иное строение.

Вместо двери проем прикрывала плотная занавеска. Тианги отвел ее в сторону и, обернувшись, бросил:

— Войди…

Ар-Шарлахи вошел. Оказывается, свет в окне лишь показался ему тусклым. Кубическое помещение с голыми, непонятно из чего сделанными стенами наполнено было мертвенно-бледным сиянием, распространявшимся из подковообразно изогнутого стержня, вросшего обоими концами в ровный, без украшений потолок. Такое впечатление, что стержень был раскален добела, но, к удивлению своему, исходящего от него тепла Ар-Шарлахи не уловил.

Обстановка в комнате тоже была весьма странная. В углу стоял низкий стол на прямых ножках, стульев же не наблюдалось вообще. Пол был застелен плетеными золотистого оттенка ковриками, уложенными впритык друг к другу. Рядом со столом прямо на полу сидел человек, очень похожий на Тианги, разве что чуть постарше и посмуглее. Человеку было холодно, он кутался в шерстяное изжелта-бурое одеяло, из которого выглядывали только смуглые руки. Приспустив тяжелые веки, сидящий перебирал пальцами какие-то еще не виданные Ар-Шарлахи четки — с узелками вместо бусин.

Человек поднял веки и вопросительно оглядел вошедших.

— Вот, — молвил Тианги, подталкивая Ар-Шарлахи в спину. — Ар-Шарлахи. Старый знакомый по Харве. Ученик премудрого Гоена, ныне разбойник. Позавчера сжег Зибру…

— Только порт, — перехваченным горлом выговорил Ар Шарлахи.

— Ну, это тоже уметь надо.

Человек молча разглядывал Ар-Шарлахи. Потом отложил веревочку с узелками на стол, где уже валялось довольно много таких шнурков вперемежку со свитками и как ми-то еще белыми тонкими листами, на которых ровными строчками теснились мелкие, как песчинки, письмена.

Наконец темные губы разомкнулись.

— Что значит — сжег? — Человек старательно выговаривал каждое слово, а странные придыхания у него звучали даже отчетливей, чем у Тианги. — Ты возглавлял налет?

— Да.

Человек кивнул.

— Стало быть, пользуешься уважением… — отметил он как бы про себя. — Давно разбойничаешь?

— Говорит, что пятнадцать дней, — ответил за Ар-Шарлахи Тианги.

— Разбойничаешь пятнадцать дней… — медленно, взвешивая каждую фразу, проговорил человек, по-прежнему не сводя с Ар-Шарлахи карих внимательных глаз. — Сжег порт Зибры… Учился в Харве у Гоена… Ар-Шарлахи… Ар… То есть твои предки владели какой-то тенью Пальмовой Дороги?

— Да… Тень Ар-Шарлахи…

Человек неспешно повернул голову и посмотрел на Тианги.

— Налей ему, — сказал он. — Видишь же: еле на ногах стоит… А ты садись, — снова обратился он к Ар-Шарлахи.

«Может, и отпустят… — вяло подумал тот, обессиленно опускаясь на золотистый, плетенный из соломки квадрат. — Вина вон уже предлагают…»

Откинув занавеску (навешивать двери здесь, кажется, не любили, а может, просто ленились), Тианги прошел в соседнее помещение. За тонкой стенкой что-то звякнуло, булькнуло, и вскоре он вернулся, неся плод граната и стеклянный цилиндрик, наполненный на две трети чем-то прозрачным. Ар-Шарлахи почувствовал острое разочарование. Должно быть, здесь, как в храме Четырех Верблюдов, вино было под запретом.

Однако, приняв стеклянный сосудец из рук Тианги и отведя повязку от лица, Ар-Шарлахи догадался понюхать жидкость — и содрогнулся. Невольно вспомнился пузырек, который совала ему под нос Алият в каюте караванного Хаилзы.

— Не бойся, не отрава, — сказал Тианги, разминая гранат. — Пей залпом. С непривычки противно, но действует посильнее вашего вина…

С этими словами он достал из-под плаща клинок странных очертаний и проделал в кожице граната дырочку.

Ар-Шарлахи решился и выпил. Глаза у него полезли на лоб, а горькая едкая жидкость остановилась в горле, так что ему стоило нечеловеческих усилий ее проглотить. Тианги тут же наполнил сосудец гранатовым соком.

— Запей.

Благородно терпкий гранат отбил мерзкое послевкусие, и уже спустя несколько секунд Ар-Шарлахи с удивлением почувствовал себя значительно бодрее. Муть, плававшая перед глазами, исчезла.

— Что это? — спросил он, протягивая стеклянный цилиндрик.

— Сейчас? — как-то странно переспросил Тианги, выдавливая в склянку остаток сока. — Спиртной напиток…

— А раньше?

— Долго объяснять, — сказал Тианги и, взяв со стола гладкий круглый шнур, тоже сел на пол. Неуловимым и каким-то обыденным движением вывязал сложный узел и вопросительно посмотрел на своего молчаливого товарища. Ар-Шарлахи с интересом присматривался к шерстяному некрашеному одеялу, в которое тот по-прежнему зябко кутался. Изжелта-бурый оттенок наводил на мысль о верблюжьем подшерстке, но мысль эту Ар-Шарлахи отверг немедленно. Даже в упраздненном ныне храме Четырех Верблюдов кошма, свалянная из священного подшерстка, имела куда более скромные размеры. Кроме того, одеяло с виду было совсем новым.

— Называй меня Ани, — сказал человек и, помолчав, продолжил: — Итак, ты говоришь, что стал разбойником пятнадцать дней назад. Как это произошло?

— На корабле начался бунт, — решив не вдаваться в подробности, объяснил Ар-Шарлахи. — Меня выбрали главарем…

Он запнулся, увидев, что Тианги сноровисто вывязал еще один узел, сложнее первого. Словно записал то, что произнес Ар-Шарлахи.

— Не отвлекайся, — бросил Ани (кстати, еще одно совершенно неслыханное имя!). — Почему именно тебя?

— По ошибке. Меня приняли за Шарлаха… Есть такой разбойник, и у нас с ним похожие имена… Словом, меня схватили вместо него.

Украдкой он покосился на Тианги. Тот прислушивался к беседе и сосредоточенно вывязывал узлы.

— То есть тебя везли в Харву, но ты поднял бунт?

— Нет. Меня как раз везли из Харвы. Государь послал караван к морю…

Оба собеседника вскинули головы, и Ар-Шарлахи осекся. Должно быть, он сказал сейчас нечто крайне для них важное. Тианги даже не довязал узла.

— Улькар ищет путь к морю? — недоверчиво спросил Ани и тревожно взглянул на Тианги: — Погоди вязать… Зачем?

Ар-Шарлахи объяснил.

Внезапно смуглое лицо Тианги исказилось. Он швырнул шнурок об пол и вскочил на ноги.

— Какое бессмертие? Что за бред?.. — Он резко повернулся к Ани. — Вот видишь, тамахи? Значит, я был прав! Он уже тогда затевал собственную игру! А теперь и вовсе отбился от рук!..

— Успокойся, — негромко проговорил Ани, и Тианги с Довольным видом снова опустился на пол. — А кто готов в поход? Сам Улькар?

— Досточтимый Тамзаа, — сказал Ар-Шарлахи, и собеседники его опять переглянулись.

— Не понимаю… — растерянно произнес Тианги. — Ирва ничего не сообщал об этом…

Хмурый Ани кутался в одеяло.

— То есть дело затевалось настолько тайное, — подвел он итог, — что в него даже не посвятили секретарей… Да, пожалуй, ты прав. Улькар действительно отбился от рук… Ну а ты, Ар-Шарлахи? Какое ты имел отношение к этому походу?

— Я был проводником.

— Ты знаешь дорогу к морю?

— Нет… Предполагалось, что ее знает Шарлах…

— Это с которым тебя перепутали?

— Да.

Ани опустил курчавую голову и надолго задумался.

— Как полагаешь, пошлет Улькар второй караван?

— Н-не знаю… — сказал Ар-Шарлахи. — Без проводника?.. Вряд ли… Хотя… Нет, не знаю.

— Шарлах в самом деле выходил к морю?

— Нет.

— Почему ты так уверен?

— Я разговаривал об этом с… с его людьми.

Ани кивнул и испытующе взглянул на Тианги. Тот пожал плечами.

— А с другой стороны, тамахи, зачем ему врать? — спросил он.

Ар-Шарлахи, естественно, сообразивший, что речь идет именно о нем, почувствовал обиду и испуг.

— Клянусь рогом верблюда по имени Ганеб! — запальчиво вскричал он, прижав ладони к груди. — Я понимаю, история моя достаточно невероятна, но тем не менее все, что я вам рассказал, правда!

Тианги посмотрел на него и усмехнулся.

— Вся прелесть этой клятвы в ее двусмысленности, заметил он. — Какое бы имя ни носил верблюд, рог у него все равно не вырастет.

— То есть как? — опешил Ар-Шарлахи. — А статуи на храме?..

Тианги засмеялся:

— Это не верблюды. Это легенда… А настоящий верблюд — просто большое безрогое и довольно уродливое животное. Вдобавок плюется…

Ар-Шарлахи, обомлев, глядел на спокойное, улыбающееся лицо Тианги.

— Ты… их видел?.. Живых?..

Вместо ответа Тианги покосился на вновь погрузившегося в раздумья Ани.

— А знаешь, он мне нравится, — сообщил Тианги. — Кажется, это как раз то, что нам нужно. Свозить его на ту сторону, показать верблюда…

Ар-Шарлахи весьма покоробило, что о нем говорят как об отсутствующем. Или как о чем-то неодушевленном. Но оскорбиться как следует он не успел — слишком уж ошеломительно прозвучали последние слова Тианги.

— На ту сторону гор?!

Ани нахмурился и, выпростав из одеяла смуглую руку, жестом попросил молчания.

— Послушай меня, Ар-Шарлахи. Во-первых, перестань нас бояться. В худшем случае (то есть если мы сейчас с тобой ни о чем не договоримся) ты просто уходишь. На своем корабле и со своими людьми.

— А в лучшем?

Ани хотел ответить, но тут большая черная пятерня отбросила занавеску, и в помещение ступил человек, при одном только взгляде на которого у Ар-Шарлахи похолодело внутри. Человек был темнокож, курчав и чертами лица наминал туземцев, однако рост… Вошедший был выше и куда шире всех присутствующих. Но даже не это испугало Ар-Шарлахи. Лицо и грудь незнакомца покрывал замысловатый узор синеватого оттенка. Ничего подобного Ар-Шарлахи видеть никогда не приходилось. В памяти почему-то всплыли жуткие в своей правильности шрамы, украшающие колдуна Мбангу…

Человек повернул щекастое разрисованное лицо к Ани и заговорил, после чего Ар-Шарлахи испытал еще одно потрясение. Язык был ему незнаком. Ничуть не напоминающая гнусавые всхлипы низкорослых черных туземцев напевная речь вошедшего изобиловала придыханиями и, казалось, состояла из одних гласных. Единственным знакомым звукосочетанием было часто повторяющееся «Ани-тамаи».

Ани слушал и хмурился все больше.

— За третий насос отвечаешь ты, — бросил он наконец. Темнолицый разрисованный незнакомец взволновался и заговорил снова.

Ани дотянулся до одного из лежащих на столе шнуров и бросил его незнакомцу.

— Иди и вяжи, — сказал он. — Видишь же: у нас здесь и без тебя дел хватает.

Человек расстроенно махнул рукой и вышел. Ар-Шарлахи сидел неподвижно, не в силах отвести глаз от колыхнувшейся занавески.

— Чего испугался? — сказал Тианги. — Каждый украшает себя как может…

— Кто вы? — с тоской спросил Ар-Шарлахи. — Что вам здесь нужно?

— Ну, на первый твой вопрос так сразу и не ответишь. Вот второй вроде попроще… Нам здесь нужна нефть. Нефть и газ. Но в основном нефть. Много нефти.

— Нефть? Для светильников?

— Да нет… Я же сказал: много нефти. А еще, нужно, чтобы нам не мешали. Вот, пожалуй, и все.

— Ар-Шарлахи, — снова заговорил Ани, и Тианги поспешно умолк. — Скажи… Если бы не мятеж, не отделение Харвы от Кимира, не указы Улькара… Ты бы ведь сейчас был владыкой собственной тени, так?

— Боюсь, что нет, — сказал Ар-Шарлахи. — Отец умер, когда я был еще ребенком, поэтому владыкой стал мой дядя… Потом он в чем-то провинился перед государем, и его казнили.

— Нет, я не о том. Ты — наследник бывших владык Пальмовой Дороги, так?

— Ну, в общем… да.

— Ты получил блестящее образование в Харве…

— Ну, положим, не такое уж блестящее…

— Разве твоим учителем не был премудрый Гоен?

— Да, но, боюсь, я далеко не лучший его выученик…

— Иными словами, тебе еще свойственна и скромность. И чем же ты, Ар-Шарлахи, занимался после мятежа и воцарения Улькара? Я имею в виду: чем ты зарабатывал себе на жизнь?

Ар-Шарлахи неловко усмехнулся

— Нанимался на торговые каторги…

— Великолепно! — скривив рот, выговорил Ани. — Просто великолепно!.. Улькар бесподобен. Выбить аристократию и разогнать мудрецов! А владык Пальмовой Дороги приставить к брусу торговой каторги… Представляю себе, как ты его ненавидишь.

Ар-Шарлахи неуверенно пожал плечами. Ненавидел ли он Улькара? Да нет, пожалуй… Ненавидеть — слишком сильное слово.

— А пятнадцать дней назад, — неумолимо продолжал Ани, — выяснилось, что ты еще и незаурядный полководец…

— Разбойник, — поправил Ар-Шарлахи.

— Когда речь идет об осаде города, — заметил Ани, неотрывно на него глядя, — разница между разбойником и полководцем как-то утрачивается. Ты прирожденный вождь, Ар-Шарлахи. Иначе люди не согласились бы последовать за тобой сюда. Одолеть страх перед кивающими молотами — это, знаешь ли…

Ар-Шарлахи заставил себя поглядеть в карие внимательные глаза.

— К чему ты клонишь, тамахи?

Ани слегка приподнял брови:

— Почему ты называешь меня тамахи?

— К тебе так обращается Тианги…

Ани и Тианги вновь обменялись многозначительными взглядами.

— Ты, несомненно, умен, — сказал Ани. — Может быть, даже излишне умен… Однако ты спросил, к чему я клоню. К тому, Ар-Шарлахи, что ты достоин лучшей участи. Точно так же, как достойна лучшей участи и Пальмовая Дорога. Твоя родина. Мне кажется, что разбой — это слишком мелкое для тебя занятие. Не пора ли в самом деле покончить с унизительной зависимостью от Харвы? Мы поможем тебе. Мы всегда помогаем тем, кто борется за справедливость. Мы вооружим Пальмовую Дорогу дальнобойными боевыми щитами. Таких щитов нет ни в Харве, ни в Кимире. Улькар просто обречен на поражение…

— А что взамен?

— Ничего, — сказал Ани. — Не трогать кивающие молоты.

— И не выходить к морю — еле слышно проговорил Ар-Шарлахи.

— Оно тебе нужно?

— Нет…

— Тогда что тебя беспокоит?

Ар-Шарлахи поднял страдальческие глаза.

— Дайте еще выпить, — попросил он.

— Узнаю пьяницу Ар-Шарлахи, — ухмыльнулся Тианги, поднимаясь.

Он взял с пола цилиндрическую склянку и скрылся в соседней комнате. Потом вернулся — и процедура повторилась. Ар-Шарлахи запил обжигающий спирт гранатовым соком и подождал, пока зрение прояснится. Потом поднял голову и хрипло сказал:

— Нет…

— Что нет?

— Я не буду поднимать мятеж.

— Судя по тому, что сейчас вокруг происходит, ты его почти поднял.

— Опять кровь… — глухо, с тоской сказал Ар-Шарлахи. — Не хочу…

— Странно слышать такие слова от человека, подпалившего Зибру, — кисло заметил Тианги. Он был явно разочарован.

Глава 23

НИЧЬЯ ТЕНЬ

Караван досточтимого Хаилзы, состоящий теперь всего двух кораблей, выплыл из серых сумерек и вошел в благословенный порт тени Ар-Кахирабы. Зря, ох зря злобствовал досточтимый Альраз, говоря, что его родной дядя не способен командовать даже увеселительной прогулкой. Такого рейда по тылам Кимира не постыдился бы и сам Анарби. Отступив перед превосходящими силами противника, караванный все же рискнул малое время спустя пересечь Границу с тем, чтобы перехватить взбунтовавшийся «Самум» уже на вражеской территории. Однако мятежный корабль словно просочился сквозь песок, а вскоре выяснилось, что сухари и вода на всех трех кораблях — гнилые. В очередной раз проклянув досточтимого Тамзаа, скорпионов ему в оба рукава, караванный Хаилза решил обеспечить флотилию провиантом за счет исконного недруга Харвы и прошел по оазисам Кимира подобно песчаной буре. Он выдержал два сражения, потерял один из кораблей и, с трудом оторвавшись от погони, взял курс на Пьяную тень, где его ждала передышка, чреватая тревожными мыслями о будущем.

Бешенство и отчаяние, подвигнувшие караванного на странную эту войну, отнюдь не улеглись в его душе, разве что бешенства поубавилось, а отчаяния прибыло. Он не выполнил приказ государя и вдобавок нарушил перемирие. Мало того — оказывается, все его подвиги молва (и если бы только молва!) приписала Шарлаху. Об этом Хаилза узнал в последнем ограбленном им оазисе, куда уже прибыл пергамент, гласивший, что за действия разбойника правительство Харвы не отвечает и будет благодарно войскам Кимира, если тем посчастливится уничтожить мерзавца.

Во-первых, слышать такое в свой адрес было оскорбительно, а во-вторых, багроволицый Хаилза при всем своей упрямстве прекрасно сознавал, что на сей раз прощение у государя вымолить будет трудновато. Слишком уж далеко зашла история, коль скоро племяннику караванного досточтимому Альразу, которого Хаилза, признаться, терпеть не мог, пришлось оправдываться перед кимирским послом и сочинять унизительный для державы документ. Кроме того, свалить грабежи на Шарлаха означало усугубить свою вину за побег разбойника и мятеж на «Самуме». Конечно, досточтимый Альраз ради блага семейства забудет на время неприязнь к родному дяде и попробует убедить государя в том, что бунт был, по сути, подготовлен досточтимым Тамзаа но… Странно признаться, но караванному смертельно не хотелось уступать какому-то там Шарлаху славу этого беспримерного рейда. Вновь и вновь вспоминал Хаилза свой стремительный беспощадный маневр возле полыхающей тени Ар-Хата, и злоба подпирала горло при одной только мысли о том, что самая блестящая из его побед будет приписана его же заклятому врагу.

Еще лет десять назад тень Ар-Кахирабы не слишком отличалась от благородной Турклы. Однако Туркла в последнее время менялась на глазах, делаясь все более похожей на богатый торговый город, а вот Пьяная тень, можно сказать, осталась прежней: никаких тебе ажурных дворцов и мощенных привозным гранитом мостовых, на выложенных мягкой пылью улочках редко-редко сверкнет стеклярус дорогого, полыхающего алым шелком халата, зато потрепанных и выжженных добела солнцем балахонов — хоть отбавляй.

Пожалуй, Ничья тень была бы точной копией всех прочих оазисов Пальмовой Дороги, если бы не вечная теснота в порту и не обилие пьяных. Впрочем, опустей внезапно тень Ар-Кахирабы, все равно от внимательного взгляда не ускользнули бы некоторые ее особенности, например, несуразно большие строения, затаившиеся за глухими глинобитными стенами. Оно и понятно: каждая семья содержала притончик — нечто среднее между кофейней, ночлежкой и Веселым домом. Круглолицые девушки из Харвы и с Пальмовой дороги при случае сходили за служанок и дальних родственниц. А случаев таких в прошлом было достаточно: еще Орейя Третий не однажды грозил выжечь дотла тень Ар-Кахирабы, эту язву на теле славной державы. Трудно понять, что именно каждый раз его останавливало. Не иначе доброе вино, которым уже тогда славился этот оазис. А выяснить, кто из жителей тени промышляет корчемством и привечает разбойников, было весьма затруднительно, ибо промышляли и привечали все.

Название Ничья тень возникло во время войны, когда оазис, оказавшись пограничным, стал единственным источником вина для обеих воюющих сторон, что немедленно сказалось на качествах благородного напитка. Вина потребовалось много, и источник быстро уподобился реке. Вкус и аромат, естественно, пострадали, но на войне разборчивым быть не приходится. Обе армии вбирали вино, как сухое русло вбирает воду.

На картах Кимира и Харвы странный этот оазис предпочитали стыдливо не обозначать, и ни разу даже не возникло спора о том, кому же, собственно, принадлежит тень Ар-Кахирабы. Не употреблялось это название и в донесениях на высочайшее имя, дабы не привлекать внимания государей к единственному месту в пустыне, где мог утолить жажду любой скиталец. Тени как бы не существовало…

Что, впрочем, не мешало ни Кимиру, ни Харве держать там своих соглядатаев и осведомителей. Шпионов в Пьяной тени было не меньше, чем в Туркле или, скажем, в обеих столицах. Именно оттуда приходили самые ценные сведения как о внешних, так и о внутренних врагах: вино развязывало язык, а ощущение безопасности притупляло бдительность. Пожалуй, выведывание секретов приносило жителям Ар-Кахирабы ничуть не меньше прибыли, чем торговля вином…

Покинув борт «Саламандры», караванный Хаилза в сопровождении двух офицеров и охраны направился развлечься в погребок почтенного Ойдо, человека весьма честолюбивого, известного строгостью нравов и кого попало не принимавшего. Собственно, причиной такого выбора было еще и то, что чуткие глаза и уши почтенного Ойдо вот уже года три принадлежали досточтимому Альразу, и только ему, хотя, когда речь заходит о жителях Пьяной тени, трудно утверждать что-либо наверняка. Все они клянутся четырьмя верблюдами в верности и преданности, а сами, глядишь, продают твои же секреты гостям из Кимира…

Рыжие с проседью брови Ойдо недоверчиво вздернулись, когда он узрел перед собою караванного со свитой. Впрочем, в следующий миг розовое в коричневатых пятнах чело растрескалось радостными морщинками, и хозяин торопливо запричитал о высокой чести, оказанной досточтимым Хаилзой его дому. Багровое лицо гостя при этом, однако, не дрогнуло, осталось недвижно-мрачным. Судя по встрече, почтенный Ойдо был уже наслышан о приключениях караванного.

— Что? — отрывисто спросил Хаилза, когда они остались одни.

По мощеному внутреннему дворику гуляли жемчужно-серые горлинки, ковер был расстелен возле голого, сбросившего кору платана. Ойдо, чуть ссутулясь, сидел на подушках, караванному вынесли и поставили резной стул, явно завезенный сюда из Харвы. Из глубины дома слышался прерывистый девичий смех и густой одобрительный гогот офицеров. Им ведено было развлекаться, причем как можно более шумно.

— Альраз думает, что тебя убили во время бунта, — негромко молвил Ойдо.

Караванный мрачно кивнул.

— Восемь дней назад, — продолжал хозяин, чуть приподнимаясь и наливая вино в кубок на низком столике, прихотью резчика поставленном на четыре скорпионьих апы, — мне передали, что он хотел бы узнать о том, где сейчас находится Шарлах.

Досточтимый Хаилза дрогнувшей рукой поставил на стол уже было поднесенный к губам кубок и въелся глазами в хозяина.

— Откуда он знает о Шарлахе?

Тот моргнул рыжеватыми ресницами.

— Мне кажется, о нем уже знают все, — осторожно проговорил он. — В последнее время только и разговоров что об этом разбойнике…

— Вот как?.. — процедил караванный, снова берясь за кубок. — Интересно… Хорош у меня племянничек, ничего не скажешь! Родного дядю похоронил и забыл в два счета, зато какой-то там Шарлах его, видите ли, весьма интересует… Расскажи-ка об этом подробнее, почтенный Ойдо.

В голосе караванного скользнули зловещие нотки, поэтому рыжебровый хозяин на всякий случай решил уточнить вопрос:

— О чем именно, досточтимый?

— Только не прикидывайся дурачком! Что ты ему ответил?

Ойдо с упреком взглянул на гостя. Всмотрелся пристальней — и встревожился…

— Ответил, что Шарлах находится здесь…

— В Пьяной тени?

— Да… Собрал новую шайку, купил в Туркле через посредника почтовую каторгу…

Караванный со стуком поставил кубок на стол.

— А «Самум»?

Ойдо в тревожном недоумении надолго приподнял плечи.

— Мне это тоже показалось странным, — признался он, почему-то понизив голос. — Досточтимый Альраз спрашивал именно о боевом двухмачтовике «Самум»… Но никакого «Самума» здесь не было. Шарлах купил каторгу, разбил какого-то торговца… — Ойдо внезапно насупился и даже с досадой мотнул головой. — За Шарлахом сюда послали караван из Зибры, — недовольно сообщил он. — Но потом я узнал, что еще два каравана ушли за ним на Турклу… Честно говоря, я был даже немного обижен. Обычно досточтимый Альраз питал к моим словам больше доверия…

— Обиды свои можешь оставить при себе! Его схватили?

— Нет… Как бы они его тут схватили? Ничья тень. Ничего не попишешь. Попробуй войди сюда с оружием! Свои же не простят! Наши, правда, беспокоились, говорили, будто был войскам приказ без Шарлаха не возвращаться… То есть окружили бы тень, стали караулить, а нам-то это все, сам понимаешь, в убыток… И в самом деле: сутки караван стоял. Сутки!.. А потом слухи поползли, будто Шарлах, пока они его здесь поджидали, сжег порт Зибры…

— Это с одной-то почтовой каторгой? — Караванный презрительно скривил рот.

Рыжебровый Ойдо клятвенно прижал ладони к груди. Глаза у него были несчастные.

— Да здесь была почтовая каторга, здесь! — жалобно вскричал он. — Как бы она вышла из порта, если там караван стоит?.. И Шарлах тоже был здесь, никуда не уходил! Четырьмя верблюдами клянусь, я уже чуть с ума не сошел с этим Шарлахом!.. Я же не лгу! Зачем мне лгать?.. А досточтимый Альраз не верит, кто-то ему сказал, что Шарлах сейчас в Кимире и грабит пограничные оазисы… — Тут Ойдо взглянул на караванного и осекся.

— Это был не Шарлах! — проклокотал досточтимый Хаилза. — Продолжай!

— Потом насчет Турклы… Говорят, собрали они караван, выбрали Шарлаха главарем, сожгли Зибру… Да не может этого быть!

— А кто же тогда сжег?

— Ну, значит, это был какой-то другой Шарлах!..

На скулах караванного обозначились желваки, красный тяжелый кулак лег на край резного столика.

— Что значит «другой»? Может быть, как раз именно ты и говоришь о «другом» Шарлахе?

Учтенный Ойдо всплеснул руками:

— Досточтимый! Помилуй! Да мне ли не знать Шарлаха, если он вот уже несколько лет сбывал добычу в Пьяной тени? Недавно его захватили, отвезли в Харву, потом он то ли поднял бунт, то ли просто бежал… снова появился здесь… Ведь ты же спрашиваешь об этом Шарлахе?

— Где он сейчас? — темнея, проговорил караванный.

— Да здесь! Где же еще? Гуляет со своей шайкой в доме Имирпы…

Почтенный Ойдо умолк и испуганно заерзал на подушке, пытаясь отодвинуться. Впервые он видел, как кровь, вместо того чтобы броситься в лицо караванного, отхлынула от его кирпичных щек.

— Где Шарлах?

К пьяным воплям в тени Ар-Кахирабы давно привыкли, поэтому волосатая ручища мрачного разбойника даже не дрогнула, опрокидывая стаканчик с игральными костями над лакированной потертой доской. Из сидящих всего один повернул голову к вошедшему крикуну и тут же снова уставился на кости.

Должно быть, бросок выпал на редкость удачный. Кто-то крякнул, остальные уважительно зацокали языками.

— Я спрашиваю, где Шарлах? — вновь прорычал досточтимый Хаилза.

Все медленно повернулись к нему, и караванный содрогнулся от ненависти. Суровые разбойничьи глаза над белыми повязками смотрели на него с ленивым презрением.

— С вами говорит караванный Харвы!

Разбойнички переглянулись, недоуменно поводя крутыми плечами. Наконец тот, что метал кости, неспешно поднялся, оказавшись на голову выше приземистого плотного караванного, подступил, набычился.

— Ну? — хмуро сказал он хрипловатым басом. Хаилза скрипнул зубами. За это «ну» он готов был закопать наглеца в бархан по горло.

— Где Шарлах? — тихо выговорил караванный, сдерживаясь из последних сил.

Игроки неуверенно всхохотнули и тут же примолкли. Нависший над досточтимым Хаилзой детина свел широкие звериные брови и чуть отшатнулся, словно перед прыжком. Потом опомнился, сообразил, что здесь все-таки не пустыня и затевать драку с незнакомцем не стоит.

— Это я! — буркнул он наконец.

Караванный запнулся, решил было, что ослышался, потом понял, что нет, и подернутые красными жилками белки его стали страшно раздуваться.

— Ты?.. — горлом просипел караванный, чувствуя, как звенит в ушах и темнеет перед глазами. — Ты — Шарлах?.. Лицо детины передернулось под повязкой.

— А кто же еще, по-твоему?

— За дурака меня принимаешь?.. Я спрашиваю, где настоящий Шарлах?

В кругу играющих, следивших с любопытством за этим разговором, кто-то болезненно охнул, должно быть, предвидя, что произойдет дальше. Караванного спасло, что у собеседника его не было даже кинжала. Согласно правилам, при игре в кости все предварительно разоружались.

— Ах ты, варан!.. — взревел рослый разбойник и бросился на досточтимого с явной целью задушить его волосатыми своими ручищами. — И ты туда же?..

— Харва!.. — успел прохрипеть схваченный за горло караванный, и в тот же миг в низкое помещение из многочисленных дверей, видимо, предназначенных для быстрого ухода врассыпную, ворвались вооруженные матросы с «Саламандры». Из игроков никто даже не сделал попытки подняться с ковра, все продолжали сидеть и только ошалело озирались.

— Шакал!.. — Оторванный от караванного детина рычал и ворочался в цепких руках, несколько раз едва не повалившись на пол вместе с матросами. — Я тебе покажу сейчас настоящего Шарлаха!.. Ты у меня узнаешь, который тут настоящий!..

Караванный кашлял, держась за горло. Один из разбойников хмыкнул, видимо, придя в себя окончательно, собрал кости в стаканчик, потряс и бросил. Остальные (включая матросов) невольно скосили глаза: что выпало?

— Караванный, — спокойно, с ленивой хрипотцой позвал тот, что бросил кости. — Здесь ведь Пьяная тень. Сюда с оружием не ходят. Нужен тебе Шарлах — ну так жди на выходе из порта. А то, гляди, узнают в Харве о твоих проказах — такого скорпиона тебе подпустят…

Речь отрезвила всех. Караванный насупился. Действительно, из-за налета на Пьяную тень можно было растерять последних друзей в Харве. Шарлах тоже вспомнил, что руки здесь распускать не положено, и перестал напрягаться, за что был немедленно отпущен матросами. Молодцы с «Саламандры» вопросительно смотрели на досточтимого Хаилзу.

Тот постоял, нагнув голову, потом хмуро взглянул исподлобья на хозяина дома, почтенного Имирпу.

— Досточтимый… — проникновенно сказал ему хозяин. — Какие могут быть сомнения? Здесь Шарлаха каждый знает… На юге, говорят, еще какой-то Шарлах завелся, но это недавно. И в Кимире тоже… А настоящий Шарлах — вот он. Пятый год ему вина наливаю…

Глава 24

МОЛОТЫ — БЬЮТ

Внимательнейшим образом изучив пергамент, Улькар поднял голову и взглянул на сановника чуть ли не с нежностью.

— А тебе не кажется, досточтимый Тамзаа, — кротко молвил он, — что ты потихоньку впадаешь в детство?..

С улыбкой позволил пергаменту свернуться в трубку, поиграл свитком, затем бросил его на стол и вновь вскинул зловеще-ласковые, обведенные черными тенями глаза.

— Мне думается, дело было так, — мягко продолжал Улькар. — Упустив настоящего Шарлаха, вы с Альразом велели внезапно воскресшему Хаилзе срочно найти замену моему беспокойному подданному. Однако, прости, я разочарован. Все выглядит столь наивно и неуклюже, что я начинаю сомневаться в твоих способностях. Сановнику, не умеющему лгать достаточно правдоподобно, не место при дворе. Ты согласен со мной?

— Да, государь, — почтительно, но твердо отвечал Тамзаа. — Мне тоже показалось, что досточтимый Хаилза пытается таким образом выпутаться из этой неприятной истории. Однако я не мог скрыть его донесение, каким бы глупым оно мне ни казалось.

Улькар перестал улыбаться, по изможденному лицу его пробежала знакомая нервная рябь. Государь стремительно встал из-за стола и прошелся по убранному лиловыми шелками кабинету:

— Ну, допустим, подменили, — уже раздраженно заговорил он, резко поворачиваясь к Тамзаа. — С какой целью? Кому это понадобилось и зачем?

— Из донесения Хаилзы следует, что самому Шарлаху, — что напомнил сановник.

— Несомненно! — Государь яростно улыбнулся. — И что же, никто не заметил подмены? Ни стража, ни сообщник с вторым его сюда доставили?

— Сообщница, — как бы извиняясь, поправил сановник.

— Улькар запнулся:

— Женщина?..

— Да, государь…

Несколько секунд Улькар озадаченно молчал.

— Ну, хорошо… — произнес он наконец. — Сообщница… Я еще могу понять, почему молчала она. Но объясни мне, почему молчал тот, кем его подменили! Наверняка думал, что везут на казнь, и при этом — ни слова, ни попытки оправдаться!.. Кто он? Откуда взялся?.. Или он до того был предан главарю, что решил умереть вместо него?..

Досточтимый Тамзаа, не разгибая спины, беспомощно развел мягкие ладони:

— Государь…

— И наконец! — Улькар повернулся на каблуках и вновь пробежался по черно-лиловому кимирскому ковру. — Неужели судья Ар-Маура был настолько слеп…

Улькар остановился и надолго умолк. Серое измученное лицо его застыло. Постоял, медленно приблизился к столу, сел.

— Ар-Маура… — повторил он, слепо глядя мимо сановника. — Ар-Маура… — Затем глаза ожили. — Что о нем слышно?

— Жалуется, что не может вернуть денег, уплаченных Шарлаху за пленных.

— Да? — переспросил Улькар, явно думая о чем-то другом. — А кстати, которому из Шарлахов? Тому, что приводили ко мне?

— Да, государь, вне всякого сомнения. Досточтимый Ар-Маура сообщил, что головным кораблем бунтовщиков был именно «Самум».

Улькар с недоброй усмешкой разглядывал сановника.

— Все, что можно ему посоветовать, — язвительно заметил он, — это получить деньги с самого Шарлаха. Вот пусть этим и займется… Досточтимому Хаилзе моим именем прикажи идти в тень Ар-Мауры, а судье… Судье — снарядить и возглавить корабль, который тоже примкнет к каравану. Мне кажется, это будет вполне справедливо… И каких новых Шарлахах я слышать больше не желаю. Мне нужен тот Шарлах, с которым я здесь говорил… В чем дело, досточтимый?

Досточтимый Тамзаа был бледен. Все его надежды рушились…

— Государь… — еле выговорил он и умолк. Наступившая тишина не сулила ничего хорошего.

— Ясно… — Улькар скривил рот, брезгливо и безнадежно. — Опять ушел… Теперь понимаю, почему вы так настойчиво пытались подсунуть мне другого Шарлаха… Что молчишь? — Он бешено взглянул на сановника. — Ушел?

— Да, государь…

— Каким образом?

— Вчера флот Зибры прижал Шарлаха к пескам кивающих молотов…

Услышав про кивающие молоты, Улькар впился в сановника запавшими глазами, в которых тот, к удивлению и облегчению своему, не увидел ни гнева, ни испуга. Государь смотрел на досточтимого с подозрением — и только.

— Так… И что же?

— Он не остановился… — через силу вымолвил Тамзаа и осмелился снять кончиками пальцев капли пота с виска.

— Ушел… ТУДА?! — Государь вскочил.

— Да, государь… Несколько бунтовщиков прыгнули за борт и сдались войскам. Их допросили. Оказалось, что на «Самуме» начался ропот, люди требовали повернуть, но Шарлах и слышать об этом не хотел… — Тамзаа замолчал, со страхом глядя на государя.

Забыв про обмершего в полупоклоне сановника, тот оглаживал в тревожном раздумье черные тени у остановившихся глаз.

— Ну что ж… — как-то неуверенно молвил он, опускаясь на стул — В конце концов, это ведь бунтовщик… Не можем мы, в самом деле, уследить за каждым…

Такое впечатление, что государь перед кем-то оправдывался. Взгляд его, блуждающий по мрачным лиловым шелкам, вновь остановился на досточтимом Тамзаа.

— А скажи-ка… Что еще говорят спасшиеся? Неужели он вот так, без колебаний, бросил этот свой «Самум» на кивающие молоты?

Вопрос был задан неспроста, слишком осторожно, почти с опаской. Государя явно беспокоило что-то, сановнику не известное.

— Я не допрашивал их, государь. Но из присланного свитка явствует, что все обстояло именно так.

— Странно… — Руки Улькара бессмысленно вспорхнули над столом, тронули свитки, отдернулись. — Тогда, при встрече, он не показался мне особо храбрым человеком… И вдруг такая самоубийственная отвага… Странно, правда?

— Возможно, это и было самоубийство, — отважился предположить Тамзаа.

Улькар с сожалением покосился на сановника, и у того сразу отлегло от сердца. Кажется, грозу опять пронесло стороной.

— А в общем-то все складывается не так уж и плохо, — неожиданно бодро заметил Улькар и встал. — Приказ насчет Хаилзы и Ар-Мауры остается в силе. Караванному — примкнуть к флоту Зибры и вместе с ним нести охрану всей окрестности кивающих молотов. Имей в виду: Шарлах мне нужен живой! А я попробую… — Улькар вновь осунулся и умолк.

— Государь… — рискнул обратиться к нему Тамзаа.

— Да?

— Но оттуда не возвращаются, государь!

— Бывает, что и возвращаются… — как бы про себя загадочно проронил Улькар.

«Самум» стоял на границе запретных песков. По горизонту бродили песчаные гривки, и означать это могло только одно — их поджидают по-прежнему. Время от времени верховой лениво оповещал с мачты о новой пыли. Поднимать паруса не имело смысла, это сразу выдало бы местоположение корабля. Умнее было дождаться ночи и тогда уже попробовать проскользнуть между караванами на мускульной тяге.

— Ну, сюда-то они не сунутся, — говорила Алият, тревожно поглядывая на непривычно молчаливого и мрачного Ар-Шарлахи. — Все-таки молоты…

Тот лишь уныло вздыхал и подливал вина в чашку.

— Пыль по левому плечу!.. — снова проорали с мачты.

— Слушай! Сходи на палубу, скажи, чтобы слез!.. — не выдержав, сказал Ар-Шарлахи. — Надоело…

— А вот этого не надо, — нахмурившись, бросила Алият. — Нельзя без наблюдателя…

Она помолчала, потом поднялась и тоже достала из шкафчика чашку. Плеснула вина и, поколебавшись, разбавила водой. Откинула повязку, поднесла чашку к губам и помедлила, должно быть, ожидая, что Ар-Шарлахи проворчит: «Ты смотри тут не спейся, со мной это запросто…» или что-нибудь в том же роде. Но Ар-Шарлахи молчал, и Алият поставила чашку на пол, так ни глоточка и не отхлебнув.

— Тебя как подменили. — Она сказала это вполне серьезно.

— У меня тоже такое чувство… — проворчал он и вдруг устремил на нее совершенно трезвые, словно провалившиеся глаза. — А помнишь, в ночь перед бунтом?.. Ты меня спросила что там, за горами, а я тебе начал рассказывать про свиток лже-Арегуга…

— Помню, — тихо и настороженно ответила Алият. — Мы говорил, что по ту сторону гор из моря вышли какие-то «разрисованные» и напали на людей… Это?

Ар-Щарлахи горестно покивал.

— Знаешь… — сказал он. — Чем больше я понимаю этот мир тем меньше мне его хочется понимать.

— О чем ты?

— Так… Просто мы вчера были у «разрисованных».

Алият вздрогнула:

— Разве они… А мне показалось…

Ар-Шарлахи криво усмехнулся:

— Когда я беседовал с тамахи, туда вошел… Даже не знаю, как тебе его описать. Жуткое зрелище, короче… Даже колдун со своими шрамами — и тот не такой страшный…

— Но… они ведь на нас… не нападают… — запинаясь, выговорила Алият. — А ты рассказывал: бросают огонь на несколько миль… жгут людей…

— А зачем нас жечь? — с неожиданной злостью спросил Ар-Шарлахи. — Мы и сами себя жжем неплохо!..

Он залпом осушил чашку и с ненавистью уставился на алебастровую статуэтку Улькара.

— Тварь! — с изумлением и угрозой выговорил он и вдруг что было сил швырнул чашку в надменно полуотвернутый лик государя. — Идол голорылый! Власти ему захотелось!..

Ар-Шарлахи задохнулся, встал и, сжимая кулаки, двинулся уже к изваянию, но был схвачен за плечи тоже вскочившей Алият.

— Перестань! Это же государь!

Тяжело дыша, Ар-Шарлахи остановился, неотрывно глядя на алебастровую святыню.

— Все равно разобью, — угрюмо пообещал он, вновь опустился на ковер и, нахохлившись, потянулся к кувшинчику. — Представляешь? — сквозь зубы проговорил он, наливая себе вина. — Оказывается, этот варан…

Судорожный кивок в сторону Улькара, — …куплен с потрохами…

— Кем? — Алият в ужасе взглянула на статуэтку. Слушать такое о государе было жутко.

— Ими. «Разрисованными»… Прав был колдун! Не знаю вот только, чем Кимир-то им не угодил… Может быть, Орейя Четвертый нефть не разрешал добывать?..

— При чем здесь нефть? — Алият смотрела на Ар-Шарлахи, явно сомневаясь в целости его рассудка.

— При всем!.. Понимаешь, какое дело… За горами сейчас вот-вот начнется война. Это мне Тианги объяснил… С кем они собираются воевать — не спрашивай, там верблюд ногу сломит. По-моему, уже сами с собой… И им нужна нефть. Много нефти.

— Зачем? Для зажигательных снарядов?

— Нет. Честно говоря, я и сам толком не понял, что они там с этой нефтью делают… Но кивающие молоты — это просто насосы, понимаешь? Насосы, которыми они выкачивают нефть из-под земли. А тот шар, где мы остановились, это всего-навсего бак, только не для нефти, а для газа…

— Газа?

— Да. Для горючего газа… Он им тоже зачем-то нужен…

Алият неловко присела на ковер. Такое впечатление, что ноги ее уже не держали.

— Но нас-то они не трогают… — беспомощно повторила она.

— Верно… — Он тоскливо осклабился. — Еще трогать нас!.. Достаточно помочь Улькару свалить Орейю Четвертого… А Ар-Шарлахи — свалить Улькара…

— Не понимаю…

— А что тут не понимать? Они мне прямо предложили поднять Пальмовую Дорогу и отделиться от Харвы… Вот будет здорово! Еще одна смута!.. Пожжем все кораблики, перережем треть народа и окажемся запертыми каждый в своем оазисе… задыхаться поодиночке… И все, главное, во имя справедливости! Во имя высокой цели, верблюд ее употреби!..

— А помогут? — жадно спросила Алият.

Ар-Шарлахи осекся и уставился на нее так, словно только сию минуту обнаружил, что в каюте он не один.

— Ты… что?.. — выговорил он наконец, глядя на Алият чуть ли не с испугом. — Считаешь, что мне нужно было согласиться?

Теперь уже Алият непонимающе уставилась на Ар-Шарлахи.

— А ты… отказался? — не веря, спросила она.

— Конечно…

— Да ты просто дурак! — возмущенно сказала Алият и встала. — Дурак! Ящерица безмозглая! Ему предлагают такое… а он!.. Нефть им нужна? Ну и пусть себе качают на здоровье!.. Тебе что? Голорылых жалко?

— Мне всех жалко, — угрюмо ответил Ар-Шарлахи, прихлебывая вино. — Начиная с себя…

Несколько секунд Алият смотрела на него, открывая и закрывая рот, не в силах сказать ни слова.

— Ты… — только и смогла вымолвить она. — Я не знаю, ты… Может, ты тоже не человек, как они?..

— Одно из двух, — буркнул он. — Или я не человек, или все остальные не люди…

В дверь постучали. Оба поспешно накинули повязки на лица.

— Кто бы ты ни был… — сердито бросила Алият. В каюту заглянул испуганный Ард-Гев.

— Идет кто-то, — хрипловато сообщил он, жалобно вздымая густые сросшиеся брови. — Со стороны молотов… Вроде тот самый…

Ар-Шарлахи встал и с ехидной усмешкой повернулся к Алият.

— Ну вот, — тихо проговорил он. — Можешь пойти со мной и сказать, что ты согласна на их предложение… Пойдешь?

Алият побледнела, попятилась и отрицательно затрясла головой. Ар-Шарлах усмехнулся еще раз и вышел.

Когда он, не пожелав на этот раз воспользоваться веревочной лестницей, спрыгнул на раскаленный песок из бортового люка, Тианги был уже близко. Цепочка следов ныряла за ближний бархан и там терялась. Вряд ли новый знакомец Ар-Шарлахи добирался пешком до «Самума» от самых молотов, но на чем он прибыл, сказать было трудно.

— Тесна пустыня, — поприветствовал его Ар-Шарлахи.

— Тесна… — отозвался Тианги и, прищурясь, озабоченно оглядел бродящие за кривляющимся знойным горизонтом песчаные облачка. Их было три. — Что остановился? — спросил он, снова поворачиваясь к Ар-Шарлахи. — Передумал? Или еще колеблешься?

Ар-Шарлахи невесело скривил рот под повязкой.

— Ты ж видишь, что там делается, — сказал он, тоже прищуриваясь на зыбкий колеблющийся горизонт. — Поневоле остановишься… Решил вот ночи подождать…

Некоторое время оба смотрели в одну сторону.

— Осмелели, — равнодушно произнес Тианги, но от этого лениво оброненного слова Ар-Шарлахи почему-то пробрал озноб. На убийственном солнцепеке полдня.

— Да, осмелели, — задумчиво повторил Тианги. — Того и гляди из-за горизонта вылезут… Самое время припугнуть…

Он вынул из складок плаща странную вещицу, с виду похожую на плоскую металлическую черепашку, и что-то на ней сдвинул, отчего черепашка тоненько пискнула. Затем Тианги одним движением вытянул из вещицы гибкий поблескивающий прут и поднес устройство к губам. Вновь полилась плавная певучая речь, изобилующая придыханиями и, казалось, растворяющая согласные звуки.

Больше всего это напоминало молитву. Вполне возможно, что металлический предмет был амулетом или изображением какого-то божества… Однако Ар-Шарлахи не успел развить эту свою мысль, потому что амулет внезапно ответил, забормотал, причем на том же самом языке, на котором к нему обращался Тианги. Ар-Шарлахи попятился, споткнулся, вздымая песок, взмахнул руками и лишь чудом удержался на ногах.

Тианги загнал металлический прут в устройство, чем-то щелкнул и весело взглянул на ошеломленного собеседника.

— Ну, хоть чего-то испугался, — ворчливо заметил он. — А то я уж думал, ты от общения с премудрым Гоеном совсем бесстрашным стал… Насколько я помню, Гоен ведь даже приметы отрицал?

— Не все… — хрипло сказал Ар-Шарлахи, не сводя глаз с онемевшей вещицы. Тианги засмеялся.

— Это я поговорил с нашей базой на юге, — объяснил он. — Кстати, сегодня утром тобой сильно интересовался Улькар.

— Государь? — растерянно переспросил Ар-Шарлахи. — Он здесь?

— Нет, конечно. Он в Харве. — Тианги пытливо всматривался в собеседника, словно ждал от него чего-то.

— С помощью… — готовым отдернуться пальцем Ар Шарлахи указал на металлическую черепашку, — …вот этого?

— Совершенно верно. — Тианги кивнул и поглядел на него с уважением: — Я смотрю, с тобой приятно будет работать… Так вот, Улькар прямо-таки требовал, чтобы мы отправили тебя к нему.

— И что вы ему ответили?

— Послали его к верблюду, — спокойно ответил Тианги. — Что еще можно ему было ответить?.. — Он взвесил металлическую вещицу на ладони и вдруг протянул ее Ар-Шарлахи. — Хочешь, подарю?

Тот чуть отпрянул, но не попятился.

— Нет… — севшим голосом ответил он. — Вы нам уже много чего подарили… Боевые щиты, стальные цепи с браслетами…

Договорить Ар-Шарлахи не успел. Темный от зноя зенит словно раскололся. Свист и грохот. Трижды грязно-дымная полоса со страшным треском разрываемого железа пересекала небо наискосок и уходила за горизонт. А в следующий миг там, где только что кривлялась пыльная гривка, вставал желтый, набухший огнем сгусток. Три сгустка.

— Ну вот и все, — молвил Тианги. — Дорога свободна. А ты все-таки подумай, Ар-Шарлахи… Мы редко кому что предлагаем…

Глава 25

КУДА-НИБУДЬ!

— Позволено ли мне будет выразить свое мнение, досточтимый?

Некоторое время Тамзаа изучал смуглое бесстрастное лицо секретаря. А может быть, и померещилось… Похожи… Ну так, в конце концов, все молодые люди чем-то друг на Друга похожи. Как, впрочем, и зрелые. Многие, например, находят, что самого Тамзаа и его заклятого врага караванного Хаилзу со спины весьма легко перепутать: одна осанка, одна фигура…

— Говори.

— Не стоит сейчас докладывать об этом государю.

— Почему?

— Государь не в духе.

Любопытно! Тамзаа прищурился. Откуда бы это мальчишке-секретарю, не вхожему во внутренние покои, знать, в каком расположении духа пребывает Улькар?

— И каким же образом это стало тебе известно?

— Мне так кажется.

Досточтимый Тамзаа вскочил и швырнул пергамент на стол. Казалось, сановник вот-вот даст волю гневу, как это часто с ним случалось, но округлые плечи под алым шелком халата внезапно обмякли, кулаки разжались, и, подойдя к секретарю вплотную, Тамзаа спросил его очень тихо:

— Кому ты служишь, Ирва?

— Тебе, досточтимый.

Он произнес это очень серьезно и без тени подобострастия. Не вздрогнул, но и не удивился вопросу. Несколько секунд Тамзаа бешено смотрел в бестрепетные карие глаза, потом раздраженно фыркнул и отвернулся. Заложил руки за спину.

— А как я могу умолчать, если мне приказано докладывать обо всем, что происходит хотя бы рядом с кивающими молотами? — сквозь зубы осведомился он.

— Однако сведения поступили слишком уж невероятные, — мягко заметил секретарь. — Можно усомниться в их истинности и потребовать подтверждения. На это уйдет самое меньшее дня три.

Тамзаа обернулся:

— Хорошо. Дня три. А дальше?

— А дальше государю скорее всего станет не до того.

Зловещая усмешка сановника бросила бы в дрожь любого. Только не Ирву.

— До чего, позволь спросить?

— До морской воды, например.

— Та-ак… — протянул Тамзаа и оглядел юношу чуть ли не с восхищением. — Стало быть, догадался?

— Не догадаться было трудно, — сдержанно ответил тот.

— Ладно. Допустим. И что же, по-твоему, отвлечет государя?

На этот раз Ирва ответил не сразу, и почтительный голос его был отчетлив, но еле слышен:

— Мысли о вечной жизни приходят, когда трон крепок. А стоит ему пошатнуться — и уже не до них.

Тамзаа вздрогнул и оглянулся на дверь. Дверь была плотно прикрыта. Тогда он снова повернулся к секретарю. Взгляд больших карих глаз был по-прежнему тверд. Ирва, несомненно, знал, чем рискует, роняя такие намеки при своем господине и благодетеле.

— А он… пошатнется? — неслышно, одними губами спросил сановник.

— Судя по всему, да.

— Откуда ты знаешь? — выдохнул досточтимый.

— У меня такое впечатление.

Боевая каторга сгорела в уголь. По черным ребрам лениво переползали приглушенно-алые пятна жара. Обшивка, переборки — все опало, осело, расползлось дымящей грудой. Должно быть, попадание было прямым. Песок на десятки шагов вокруг чернел, покрытый жирным слоем копоти. Темные клочья ее разбросало по барханам так далеко, что Ар-Шарлахи, покинув борт «Самума», начал их огибать чуть ли не сразу. Испуганно притихшая Алият шла следом.

Они остановились там, где копоть разливалась сплошным пятном, и долго с содроганием глядели на бродящие по пепелищу огоньки, на шевелящиеся хлопья сажи. Иногда казалось, что кто-то из команды остался в живых и пытается выбраться из-под сгоревших обломков.

— Ну, смотри теперь… — сдавленно сказал наконец Ар-Шарлахи. — Вот так они нас не трогают…

— Зря мы остановились… — Алият беспокойно оглянулась на слепящие белые пески, за которыми прятались кивающие молоты и огромные сверкающие шары из металла. — Ты что?!

Ар-Шарлахи вздрогнул и вдруг пошел прямо по копоти туда, где, отброшенный взрывом, чернел окованный медью лемех тарана. В лицо пахнуло жаром, и, не одолев последних шагов, Ар-Шарлахи отступил, всматриваясь и явно пытаясь прочесть вырезанную на закопченной меди вязь. Не решившаяся следовать за ним Алият видела, как он отшатнулся слегка и, ссутулившись, побрел обратно.

— Что? — встретила она его испуганным вопросом. Несколько секунд он непонимающе смотрел на Алият.

Брови страдальчески заломлены, на белоснежной повязке — следы копоти.

— Это «Белый скорпион», — дрогнувшим голосом сообщил он. — Лако…

Алият опасливо повернула голову и с ужасом посмотрела на тлеющие обломки отгоревшего погребального костра, еще утром бывшего белоснежным, сверкающим медью кораблем. Не может быть Лако… Шумный задира Лако… Значит, все-таки удрал, прорвался, проскочил чудом по северному краю запретных песков, утащив за собой часть каравана… Еще немного — и ушел бы совсем… Чуть-чуть не хватило везения… Как ты сказал тогда? «Лучше я с тобой пойду, чем с ним останусь…» Ты всегда верил в удачу. И к Шарлаху ты пришел только потому, что Шарлах — счастливчик. А на этот раз усомнился… И лежишь куском спекшегося мяса под раскаленными дымящимися обломками балок…

— Значит, он уходил от войск, — горестно бормотал Ар-Шарлахи, — а эти накрыли всех сразу…

Темные глаза Алият были угрюмы.

— Жаль… — обронила она. — Добрый был разбойник… Вздохнула и повернулась к Ар-Шарлахи.

— Там должна быть его часть добычи за Зибру, — хмуро сказала Алият. — Может, подождем, пока жар спадет?..

Ар-Шарлахи взглянул удивленно и рассерженно. Да, действительно, где-то среди пепла и угольев таился горячий золотой слиток — все, что осталось от кожаного мешка, полного золотых монет с профилем Улькара, — но… Нужно быть Алият, чтобы вспомнить об этом в такое мгновение.

— Времени мало… — буркнул он. — Пошли обратно… И они пошли, марая песок прилепившейся к подошвам копотью. Впрочем, следы, остающиеся за ними, становились по мере приближения к «Самуму» все светлее и светлее. Добравшись до каюты караванного, Ар-Шарлахи первым делом потянулся к шкафчику с вином. Все-таки Лако был друг…

— Куда идем? — спросила Алият.

— Куда хочешь…

Она постояла, недовольно сдвинув брови, потом повернулась и вышла. Когда корабль покачнулся и медленно двинулся дальше, в пустыню, Ар-Шарлахи извлек из-под подушек и положил на ковер металлическую плоскую черепашку, которую ему при расставании чуть ли не насильно навязал Тианги. Враждебно глядя на тускло поблескивающий подарок, скинул запятнанную сажей повязку, выцедил чашку до дна и стал ждать, когда тупое тоскливое отчаяние сменится настоящей злостью. Наконец усмехнулся криво и, взяв устройство, сдвинул на нем рубчатый выступ, затем вытянул за шишечку полый металлический прут. Внутри черепашки что-то пискнуло, а немного погодя тихий дребезжащий голос, слегка лишь похожий на голос Тианги, произнес:

— Я смотрю, ты не слишком торопишься… Имей в виду, с севера на подходе еще один караван.

— Вы сожгли моего друга! — тяжело дыша, сказал Ар-Шарлахи.

Несколько секунд устройство молчало, чуть слышно потрескивая.

— Не понял, — продребезжал наконец Тианги. — Объясни. В чем дело?

— Вы сожгли мой второй корабль! — заорал Ар-Шарлахи, чувствуя, как глаза застилает пеленой. Злость наконец пришла, и можно было не выбирать слов. — А его вел мой друг! Что же вы делаете, вараны?.. Лучше бы вы меня сожгли!..

Он ругался взахлеб, пока не обессилел. Поднесенная к губам вещица потрескивала довольно долго, и Ар-Шарлахи, замолчав, подумал было с испугом и ликованием, что Тианги онемел от ярости. Ничуть не бывало. Тианги просто обдумывал услышанное.

— Да… Неприятно… — медленно проговорил он. — Но послушай… Ты же сам пожаловался, что тебе перекрыли дорогу. Мы ведь в общем-то стреляли из-за тебя… Чтобы тебе помочь… Разве не так?

— Я не просил… — обессиленно выдохнул Ар-Шарлахи.

— Мне очень жаль, — помедлив, отозвался Тианги. — Но на войне, знаешь, такое случается сплошь и рядом… Бьешь по врагу, а заодно накрываешь своих… Если не секрет, куда ты сейчас направляешься?

— Куда-нибудь…

Ар-Шарлахи показалось, что Тианги усмехнулся.

— Ну ладно. Удачи тебе… где-нибудь. Хотя сейчас это несущественно. Куда бы ты ни пошел, события будут везде одни и те же… А теперь верни эту штуку в исходное положение. Как договаривались.

Ар-Шарлахи послушно сдвинул рубчатый бугорок, и черепашка онемела. Утопил металлический прут и уже хотел было снова отправить устройство под подушку, как вдруг заметил, что в проеме стоит и смотрит на него во все глаза бледная Алият.

— Ты говорил… с ними?..

Он насупился и, не ответив, спрятал вещицу.

— Сумасшедший!.. — хрипло сказала Алият. — Так кричал, что на палубе слышно… Это ты на них?!

— На них, — глухо сказал он и налил вина. Алият наконец-то догадалась прикрыть дверь и медленно опустилась на ковер, по-прежнему не сводя глаз с Ар-Шарлахи.

— Они — колдуны? — прямо спросила она.

— Не знаю, — сказал он. — Вряд ли. И потом, я уже тебе, кажется, говорил, что в колдовство не верю…

— А это? — Она кивнула на подушку, под которую он сунул подарок. — А молнии?..

— Это не молнии, — буркнул он. — Тианги сказал, что это ракеты.

— Что?!

— Ну… Как бы это тебе объяснить? Ты ведь ни разу не была на празднике в Харве…

— Я видела ракеты на празднике в Зибре.

— А! Ну вот… У нас это игрушки, а у них оружие… Поняла теперь?

— Поняла… — тихо ответила Алият.

— Что ты поняла?

Алият помотала опущенной головой: то ли чтобы прийти в себя, то ли просто сбрасывая повязку. Бесцеремонно отобрала чашку и выпила остаток вина залпом. Взвесила посудинку в руке, как бы прикидывая, куда зашвырнуть.

— Я поняла, что с ними нельзя ссориться… — надломленным голосом сказала она. — Колдуны, не колдуны… Не дразни их, слышишь? Соглашайся!

— На что? На мятеж? На новую смуту?

Алият поставила чашку на ковер, нахохлилась, зябко повела плечами.

— Все-таки я тебя не понимаю, — призналась она, покосившись на чумазое изваяние государя. — Ты ненавидишь Улькара. Ты в него прошлый раз посудиной бросил разбить грозишься… Ну так они же тебе это и предлагают поднять против него бунт! Что тебе еще нужно?..

Медленная судорожная усмешка покривила смуглое длинное лицо Ар-Шарлахи.

— Если, ненавидя Улькара, — тщательно подбирая каждое слово, изрек он, — я буду вести себя подобно Улькару то чем я лучше него?

Алият с напряженным вниманием вобрала глубокую эту мудрость, но, судя по оторопелому выражению лица, постичь ее так и не смогла.

— Ну вот что ты сейчас сказал? — не выдержав, взорвалась она. — Ты же сам не понимаешь, что ты сейчас сказал!.. И хватит пить!

С видом покорным и разочарованным Ар-Шарлахи дал себя обезоружить. Алият была вне себя.

— Просто чистеньким быть хочешь! — злобно перевела она сложные логические построения Ар-Шарлахи на общечеловеческий язык. — В крови по брови, в дерьме по брови, а все еще из себя что-то строишь!.. Пальмовая Дорога только знака ждет! Голорылых — ненавидят! Ты уж мне поверь, я-то знаю…

— Можно подумать, я не знаю… — проворчал он.

— Главное, сам же говоришь: ничего с тебя за помощь не возьмут!..

— Как это не возьмут? К морю вон выходить запретили…

— Оно тебе нужно?

— Нет. Просто не люблю, когда что-нибудь запрещают.

— Я с тобой с ума сойду!

— Конечно, сойдешь. Куда ж ты денешься?.. — Ар-Шарлахи поднялся и двинулся к двери.

— Ты куда?

— Куда-куда… Вино вон отобрала!.. Пойду хоть по палубе прогуляюсь…

— За борт смотри не свались!..

Оставив этот последний выпад без ответа, Ар-Шарлахи вышел в шаткий коридорчик и по играющей под ногой лесенке выбрался на палубу. Угрюмо оглядел качающийся настил мачты. Кругом деловитая осмысленная суета, всяк занят своим делом. Неутомимой Алият все-таки удалось приучить бунтовщиков и каторжан к порядку. Втайне они ее ненавидели за настырность и, не будь Шарлаха, разорвали бы, наверное, в клочья при первом удобном случае.

Хватаясь за снасти, Ар-Шарлахи побрел по настилу, краем уха ловя обрывки приглушенных, торопливо прекращаемых при его приближении разговоров.

— …не отверни он тогда, шел бы сейчас с нами…

— …а эти дурачки — тоже додумались, за борт попрыгали… Ну и где они теперь?..

— …я тебе говорю! Привели его прямо к молоту, говорят: «Видишь? Вот так и с Улькаром будет…»

— Ну?

— Ну вот тебе «ну»! Поднимай, говорят. Пальмовую Дорогу, даже не сомневайся!..

— Шорох! Повязку прикуси!..

Ар-Шарлахи подошел к катапульте вплотную. Оба разбойничка, пряча глаза, усердно протирали и смазывали боевую машину, еще вчера казавшуюся такой грозной…

— Горха! — негромко позвал Ар-Шарлахи, и рослый разбойник вскинул невинные, с вывороченными воспаленными веками глаза. — Ты откуда знаешь про Пальмовую Дорогу?

Горха выпрямился, помялся, комкая в корявых ручищах ветошь.

— Да говорят… — уклончиво отозвался он.

— А сам что об этом думаешь?

— Ну что… — Разбойник неловко пошевелил плечища и зажмурился. — Как бы он там, в Харве своей, ни злобствовал, а против кивающих молотов не попрешь! Вон они как Лако-то спалили… Аж жуть берет!..

— Да нет, я не о том. Это все понятно: кто сильнее с тем и дружи… А вот по справедливости — как?

— По справедливости?.. — Горха помедлил, по всему видать, повертывая так и эдак свои корявые простые мысли. — Давно нам пора от Харвы этой откалываться. Я ж к тебе не из-за разбоя пошел. Все, думаю, поменьше голорылых будет… А то — ну что ж это? Богом себя объявил, храм порушил… А что молчали все… До поры молчали… Ждали, когда кто-нибудь вроде тебя объявится.

Глава 26

ВОЙНА ОБЪЯВЛЕНА

Ирва, как всегда, оказался прав. Единственное, в чем можно было упрекнуть прозорливого секретаря, это в удивительной мягкости выражений. «Не в духе». С тем же успехом к песчаной буре можно было применить глагол «веет». Попросту говоря, государь обезумел. Во всяком случае, таким его досточтимый Тамзаа еще не видел.

— Теперь понятно! — задыхался Улькар, мечась по кабинету. — Вот теперь все стало на свои места! Все!.. А ты… — Он повернулся к досточтимому, неистово вонзая палец в воздух. — Если окажется, что и ты с ними заодно…

— С кем, государь?

Улькар не слушал. Запавшие глаза его, полные ужаса и ярости, то метались по сумрачно-лиловым шелкам, то надолго въедались в груду свитков на столе, в стеклянный канделябр кимирской работы, в растерянного до потери страха сановника.

— Ну конечно… — упавшим голосом говорил Улькар, и пальцы его бессмысленно танцевали в воздухе. — Это их человек! Он служил им с самого начала… Иначе бы они просто сожгли его! А они не сожгли! Подумай, они отказались его выдать!..

Внезапно государь смахнул со стола пергаментные свитки недописанных законов, зацепив заодно и стеклянный канделябр. Звон и грохот были смягчены ковром, но незамеченными, естественно, не остались.

— Что?! — пронзительно закричал Улькар на влетевших в покои и тут же попятившихся стражей. — Вон отсюда!..

Четыре громады, шелестя черными шелками, поспешно ретировались, и государь обессиленно опустился на стул с высокой резной спинкой.

— Итак, — язвительно кривя сухие губы, заговорил он после продолжительного молчания, — сначала, как ты утверждаешь, подменили Шарлаха… — Государь приостановился и бросил суровый вопросительный взгляд на сановника.

— Так утверждает досточтимый Хаилза, государь, — с трепетом уточнил тот.

— Не важно… Далее — бунт. Бунт на второй день похода! Затем три Шарлаха сразу!.. Такое впечатление, что они размножились вдруг от Харвы до Кимира! Налет на Зибру, в то время как флот пытается захватить Шарлаха в Туркле!.. Скажи, досточтимый, даже исходя из перечисленного, тебе не кажется, что кто-то поставил себе целью не допустить меня к морю любой ценой?.. Что молчишь?

— Государь… Если ты полагаешь, что это дело рук ставленников Кимира…

Улькар с гримаской отвращения махнул вялой бледной рукой, и досточтимый боязливо умолк.

— Собственно, можно даже и не перечислять, — устало сказал государь, потирая глаза и лоб. — Они уже ничего не скрывают. Шарлах, уходя от погони, безбоязненно (обрати внимание — безбоязненно!) ведет корабль на кивающие молоты, а потом появляется возле Ар-Нау… Целый и невредимый… А наши корабли подвергаются удару… И наконец, главное… Да, главное…

Голос Улькара перешел в бормотание и умолк, государь горбился, прикрывая глаза рукой. Тамзаа смотрел на него с отчаянием. Наконец Улькар отнял ладонь, взглянул на досточтимого и вдруг хихикнул.

— Да! — став на секунду прежним вкрадчиво-язвительным Улькаром, молвил он. — Вот теперь я вижу, что ты невиновен. Столь тупого выражения лица не состроишь нарочно при всем желании…

Тамзаа с усилием выдавил на своем словно окоченевшем лице некое подобие улыбки.

— Ну что ж… — Улькар встал, выпрямился, оперся на край стола костяшками пальцев правой руки. Сухощавый, прямой, похожий на собственные многочисленные изваяния, государь стоял, чуть приподняв подбородок и надменно глядя куда-то вдаль. — Значит, война. Только они не учитывают одного… — Он пристально и, как показалось досточтимому, с вызовом взглянул ему в глаза. — Я-то ведь уже не прежний. Да-да! Не прежний, Тамзаа!.. И я знаю, чего мне ждать… За это время я, поверь, выведал о них куда больше, чем они обо мне…

Произнеся эту загадочную фразу, он поманил сановника подойти поближе и, развернув карту, продолжал почти спокойно:

— Объявляй готовность всем войскам. Я надеюсь, от нашей былой мощи кое-что еще осталось…

Улькар приостановился, высматривая что-то на пергаменте.

— А против кого мы выступаем, государь?

— Против Пальмовой Дороги, естественно, — не поднимая головы, отозвался Улькар. — Думаю, мятеж там начнется очень скоро… Собственно, все это можно было предвидеть…

— А что с Шарлахом?

— По-прежнему. Всего одна поправка. — Государь вскинул беспощадные, обведенные черными тенями глаза. — Теперь он мне нужен скорее мертвым, нежели живым… И еще одно. Секретаря своего — арестуй. Равно как и секретаря досточтимого Альраза. С этого и начни.

Тамзаа даже разогнулся слегка, услышав такой приказ. Улькар посмотрел на него и невесело усмехнулся.

— Правда, я не уверен, что тебе теперь удастся отыскать этих способных молодых людей… — ворчливо добавил он.

Где еще, кроме тени Ар-Кахирабы, могут сойтись за кувшинчиком доброго вина столь разные люди! Возле голого, сбросившего кору платана вновь был расстелен дорогой кимирский ковер, на который поставили низкий резной столик на четырех скорпионьих лапах. Все так же гуляли по мощеному внутреннему дворику жемчужно-серые горлинки, только вот стульев из дому было вынесено два. На одном из них восседал мрачный досточтимый Хаилза с лицом цвета кирпича, на другом — тоже чем-то весьма недовольный судья Ар-Маура. Третий собеседник расположился на подушках, по-кимирски. Хозяин, почтенный Ойдо, бесшумно возникал время от времени и ставил на стол новый кувшинчик или блюдо с фруктами и прочими заедками.

— Это против моих правил, — ни на кого не глядя, хмуро вещал караванный, — но правила были нарушены в самом начале, и моей вины в этом я не вижу. Поэтому, чтобы разделаться с Шарлахом… Прошу прощения, — сердито по-лравился он, покосившись на третьего собеседника, — С лже-Шарлахом… Мне подойдет любой союзник, лишь бы от него была польза. Слишком уж большой у меня счет к этому мерзавцу… А ты что скажешь, досточтимый?

Грузный судья вздохнул, покряхтел, подвигал бровями.

— Собственно, — с неохотой начал он, — решать это не мне. Как тебе известно, я здесь оказался лишь потому, что попал в немилость…

— Странно, — покривив крупные выпяченные губы, брюзгливо заметил караванный. — Снарядить корабль и двинуться в поход по приказу государя я бы счел высочайшей милостью…

— Я не военный, я — чиновник, — сухо напомнил судья. — И считаю, что каждый должен заниматься своим делом. Если бы тебя, досточтимый, лишили твоего корабля и назначили судьей, ты тоже вряд ли пришел бы в восторг… Что же касается моего мнения… Конечно, участие почтенного Шарлаха в нашем походе имеет смысл. Кому, как не ему, знать все повадки и тропы… — Судья Ар-Маура, видимо, хотел сказать «разбойников», но, поразмыслив, счел это слово невежливым, да и противным указу. — Однако предложение почтенного Шарлаха, — продолжал он, — показалось мне несколько… неожиданным. Не то чтобы я подозревал его в каких-то коварных умыслах, но хотелось бы знать причины…

Судья и караванный вопросительно посмотрели на третьего собеседника, того, что сидел на подушках, скрестив ноги по-кимирски. Сведя широкие звериные брови, он угрюмо поигрывал пустой чашкой и глядел куда-то в сторону.

— Ну что… — заговорил он наконец хрипловатым басом. — Вообще-то я с… войсками не слишком дружу… — Перед словом «войсками» он запнулся, и судья готов был спорить, что разбойник собирался сказать «голорылыми», да вовремя спохватился. — Но ради такого дела… Короче, мне с ним тоже кое-какие счеты свести надо…

— А вот это уже любопытно, — вздымая бровь, заметил судья и как-то странно посмотрел на разбойника. — Я могу понять досточтимого Хаилзу: Ар-Шарлахи поднял бунт на его корабле, что вызвало гнев государя… Или взять меня… Я тоже изрядно пострадал в последнее время по вине бывшего моего друга. Правда, незадолго до всех этих событий между нами вышла… размолвка… Да, размолвка, в которой я, боюсь, был неправ… Но ты-то, ты чем обижен? Насколько я знаю, у Ар-Шарлахи гораздо больше причин быть обиженным на тебя.

Караванный недоуменно выкатил глаза на досточтимого Ар-Мауру. Осведомленность судьи показалась ему странной. Вникать в отношения между двумя разбойниками надменный Хаилза считал для себя просто унизительным. Что до Шарлаха, то он весьма болезненно воспринял слова судьи: набычился и долго молчал, сжимая и разжимая мосластые волосатые кулаки.

— Н-ну… — Откашлялся, налил вина, промочил глотку. — Не знаю там… обижается он на меня, не обижается… Шакал он! Имя мое треплет почем зря!..

— Во-первых, кличку, а не имя, — уточнил Ар-Маура по старой судейской привычке прищуривая один глаз и словно прицеливаясь. — Во-вторых, что значит «треплет»? Скорее прославляет. Поднял бунт, ограбил Зибру, несколько раз блистательно ушел от погони…

— Так вот то-то и обидно! — взвился Шарлах. — Только и слышно: «Зибра, Зибра!..» Лако у меня переманил!

— А это еще кто такой?

— Да тоже из наших… — нехотя пояснил Шарлах. — Я его в долю звал, Лако… Ну он вроде согласился, а пришел не ко мне, а к нему. Зибру-то они, говорят, вместе жгли…

Караванный слушал разговор, гневно раздувая ноздри. С каким, должно быть, удовольствием Хаилза вздернул бы сотрапезника на рее, не будь он так прижат обстоятельствами!

— Да еще с каторгой этой… — хмуро добавил разбойник. — Каторгу он мне продал… А я ж не знал, у кого покупаю!.. Это выходит, спихнул мне то, что самому негоже…

— Темнишь, почтеннейший, — сказал судья. — Обиды-то, в общем, мелкие…

— Мелкие? — задохнулся Шарлах. — А бабу он у меня увел — это как? Тоже мелочь?

Грузные плечи судьи внезапно дрогнули, и, взявшись за лоб, досточтимый Ар-Маура засмеялся — негромко, но заразительно. Он раскачивался на стуле и обессиленно махал свободной рукой на стиснувшего зубы Шарлаха. Караванный глядел на судью с тупым неудовольствием.

— Ox… — сказал Ар-Маура, кое-как одолев приступ веселья. — Ну насмешил, почтеннейший… Да за такую потерю благодарить надо… Алият?

— Алият, — не разжимая зубов, подтвердил Шарлах. — Тварь!.. Из веселого дома взял, кобру линялую!.. Да если бы не я, она бы сейчас подо всей Пальмовой Дорогой перебывала!..

— Опять же, прости, непонятно, — становясь серьезным, перебил судья. — Если она такая дрянь, как ты говоришь, то стоит ли из-за нее портить себе репутацию?

— А?..

— Стоит ли, говорю, вязаться с голорылыми из-за какой-то бабы? — вынужден был перевести досточтимый Ар-Маура. — Так, глядишь, свои презирать начнут…

Караванный фыркнул и гневно воззрился на досточтимого. Столь непозволительных речений он от судьи не ожидал. Шарлах ссутулился, покряхтел. Допрос, учиненный опытным Ар-Маурой, загнал его в угол.

— Ну так?.. — подбодрил его судья.

— Что «ну так»? Закопаю в песок по горло — и все! Дай только встретить!..

Грузный судья устало прикрыл веки, вздохнул и поворотился всем корпусом к караванному:

— Ты хотел услышать мое мнение, досточтимый?

Тот важно кивнул.

— Так вот, — сказал Ар-Маура. — Я думаю, нам лучше отказаться от любезного предложения нашего гостя. Почтенный Шарлах по непонятным мне причинам не желает сообщить своих истинных мотивов, и это наводит на определенные подозрения. Я бы не стал включать его каторгу в состав каравана.

Наступило молчание, нарушенное лишь стуком горлышка кувшина о край чашки — это Шарлах дрогнувшей волосатой ручищей налил себе вина. Караванный и судья ждали.

— Ладно, — буркнул наконец Шарлах, так и не выпив. — Тут вот еще какое дело… Я ж не знал, что она живая осталась…

— Алият? — уточнил Ар-Маура.

— Ну да… А она ж ревнивая, как… — Шарлах поискал сравнения и не нашел. — Ну и какой-то шакал шепнул ей, что у меня тут новая завелась… — Он даже загримасничал от унижения и, приподняв нижний край повязки, залпом осушил чашку. — А она узнала — взбесилась. Злой луной, говорят, поклялась, что найдет и под колесо положит. И меня, и ее…

— Между прочим, это очень серьезно, — сообщил судья караванному, уставившемуся на Шарлаха изумленно и недоверчиво. — Я знаю, о ком идет речь. Поверь, что эта особа на такое вполне способна. Кстати, не удивлюсь, если окажется, что именно она и взбунтовала «Самум»… — он вновь повернулся к разбойнику. — Продолжай, почтеннейший…

— Ну вот… — нехотя закончил тот. — А у них два боевых корабля против моего почтовика, да и людей побольше… Места мои она все знает… Куда тут денешься? Только к вам…

— Ну вот это уже хотя бы похоже на правду, — задумчиво молвил судья. — Стало быть, не жажда мести, а просто естественное желание спасти свою шкуру… С этого и надо было начинать.

— Только одно условие, — непререкаемым тоном добавил караванный. Вид у него по-прежнему был крайне недовольный. — Шарлаха… Ну, в общем, ясно, о ком я… Словом, ты его не получишь. Живым или мертвым, но нам надо показать его государю, ясно?

— Да он-то как раз мне и не нужен, — проворчал Шарлах. — Мне она нужна…

— Стало быть, договорились, — решительно сказал Хаилза. — Если ты захватываешь его, то передаешь нам. А если мы захватываем ее, передаем тебе. — Он насупился. — И еще одно. Порядки у меня строгие. Примкнул к каравану — значит все. Никаких этих ваших вольностей… Приказано — выполнил. И только так.

Произнеся краткую эту речь, караванный грозно свел брови и оглядел обоих собеседников, давая понять, что сказанное относится и к тому, и к другому. Не услышав возражений, продолжил:

— И где они, по-твоему, будут тебя искать?

Шарлах пожал плечами:

— Или в Ар-Аяфе, или здесь… Ну, здесь-то у них не выгорит. Пьяная тень, тут воевать нельзя…

— Ар-Аяфа… — Караванный прикинул, вспоминая карту. — Тогда не будем терять времени. Выступаем сегодня к вечеру. Видимо, поступим так: ты, почтеннейший, со своей каторгой будешь у нас вместо приманки… Ойдо! — Хаилза полуобернулся и повысил голос: — Убери со стола и скажи, чтобы принесли карту…

Глава 27

ШАРЛАХ! ШАРЛАХ!

Когда странный караван, состоящий из трех военных кораблей и одного разбойничьего, вошел в тесный извилистый порт тени Ар-Аяфы, оазис примолк настороженно, ожидая уже всего что угодно. Такого здесь еще не видывали. Справедливости ради следует сказать, что ущерб, наносимый военными караванами Харвы, которым тень регулярно поставляла провиант, казался жителям куда серьезнее ущерба от поборов того же Шарлаха, чьим владением тень Ар-Аяфы считалась вот уже несколько лет. Однако еще случая не было, чтобы военные и разбойничьи корабли входили в гавань вот так, колесо к колесу.

Караванный Хаилза привык вести себя с населением Пальмовой Дороги, как с враждебными Харве кимирцами, что выразилось сразу же после входа в порт. В разговоре с местными властями он при свидетелях с военной прямотой назвал чью-то повязку намордником, изрядно этим смутив обоих своих соратников, тоже прикрывавших лица. Сам караванный своего промаха, естественно, не заметил и продолжал держаться с высокомерием победителя. Он даже не требовал, он ставил условия. Ар-Маура, которому с самого начала податься было некуда, только покряхтывал, а помрачневший Шарлах, кажется, всерьез начинал жалеть, что связался с голорылым. Подробности беседы стали каким-то образом известны всем, и вскоре оазис тихонько и угрожающе загудел, как растревоженное осиное гнездо. Это чувствовали все, кроме караванного.

Судья Ар-Маура подумал с горечью, что все-таки Пальмовая Дорога рано или поздно должна взбунтоваться против Харвы. Вряд ли это произойдет в ближайшее время, но, в общем, мятеж неизбежен. Пока столица посылает в походы таких караванных, как Хаилза, повод к бунту всегда найдется… Потом в душе досточтимого возникла досада на пьяницу Ар-Шарлахи. Раз уж злая луна послала тебе удачу и дала в руки прекрасный корабль, а самое главное — славу, привлекающую к тебе людей, можно ли упускать такой случай! Восстань сейчас Ар-Шарлахи на Улькара… Здесь судья спохватился. Ну, допустим, восстал. И что было бы? Да, конечно, велик соблазн арестовать дурака Хаилзу, помириться с Ар-Шарлахи и развить над Пальмовой Дорогой ослепительно белое знамя мятежа… Но что потом? Харва еще сильна. Очень сильна… А просить помощи у Кимира — это совать голову в пасть очередного хищника.

Как вскоре выяснилось, в горестных своих рассуждениях судья ошибся дважды. Во-первых, он неправильно определил сроки, а во-вторых, повод к возмущению тени Ар-Аяфы подал не Хаилза, а, как это ни странно, Шарлах. Караванного всегда приводило в неистовство, если кто-то из его подчиненных болтается без дела. Он приказал выставить караулы на улицах, и вот, стиснув зубы, знаменитый разбойник с десятком своих людей отправился на рыночную площадь, до которой, впрочем, так и не добрался.

Несколько раз его окликали из-за глинобитных заборов, ехидно осведомляясь, почему он до сих пор не скинул повязку. Голорылый так голорылый, чего уж тут стесняться!.. Потом за маленьким отрядом увязался какой-то нищий и, шамкая, принялся стыдить главаря, поминая ему прежние налеты и нынешнее бесчестье. Сначала Шарлах старался не обращать на него внимания, но потом к процессии стали присоединяться посмеивающиеся зрители, и на улице стало довольно людно. Пришлось остановиться и цыкнуть на осмелевшего оборванца. Тот, однако, чувствуя поддержку толпы, не унялся, напротив, повысил голос и принялся уже не стыдить, а обличать. Тогда-то и были произнесены роковые слова, решившие судьбу тени Ар-Аяфы.

— Вот погоди, — пригрозил распоясавшийся нищий, — придет настоящий Шарлах — он вам всем покажет: и тебе, и дружкам твоим голорылым!..

Выдержкой Шарлах и в лучшие-то времена не отличался. Он взревел, выхватил из-за пояса тесак, и нищий опустился в пыль с раскроенным черепом. Это убийство послужило как бы сигналом. Толпа взвыла и кинулась на маленький отряд, тут же ощетинившийся клинками. К гавани удалось пробиться лишь шестерым, считая самого Шарлаха.

У досточтимого Ар-Мауры (да и у караванного тоже) сложилось впечатление, что восстание было подготовлено заранее. Слишком уж слаженно действовали мятежники. Откуда-то взялись главари, замелькали длинные, запрещенные указом клинки, стража, потеряв чуть ли не треть состава, затворилась в бараках, а стоящим в порту кораблям пришлось выдержать серьезный штурм. Нечего было и думать о высадке десанта, и караван, бросив на произвол судьбы стражников тени, пополз, отбивая все новые и новые наскоки, к выходу из порта. План караванного Хаилзы был прост: зайти против солнца и поджечь оазис боевыми зеркалами. Напрасно судья Ар-Маура и Шарлах умоляли его не делать этого — упрямый Хаилза и слышать ничего не хотел. Мятежники тоже прекрасно понимали, что их ждет, если каравану удастся вырваться из гавани, и последний их отчаянный натиск был отбит чудом. От внимания караванного не ускользнула еще одна странность: самым яростным атакам подвергся почтовик Шарлаха, вероятно, успевшего крепко досадить местным жителям, зато корабль Ар-Мауры прошел, можно сказать, беспрепятственно. Давя огромными колесами трупы бунтовщиков, «Саламандра» пронесла пятнанные кровью борта извилистым песчаным коридором и вывела караван в пустыню. А дальше досточтимый Хаилза даже не сразу поверил своему счастью: с юга под всеми парусами к тени Ар-Аяфы, сверкая тараном и страшными серпами, сияя позолотой нежно-розовой кормы, приближался боевой двухмачтовик с бьющимися по ветру ослепительно белыми рваными вымпелами. «Самум».

Встреча была настолько неожиданна, что ложиться в поворот не имело смысла. Знай Ар-Шарлахи о том, что сейчас творится в порту, он бы, конечно, бросил «Самум» правее и попробовал прорвать левый фланг развертывающегося каравана, с тем чтобы проскользнуть в мятежную гавань. Предстоящий бой казался ему заведомо безнадежным, но и уклониться от схватки не было возможности. Единственное мыслимое решение, атака на головной корабль, тоже не могло привести к успеху, поскольку караванный, конечно же, предвидел этот вполне естественный ход. Тем не менее Ар-Шарлахи приказал атаковать «Саламандру».

Приказ этот выполнен не был по вине Алият, храни ее и впредь разбойничья злая луна! Увидев среди атакующих знакомый почтовик, Алият обезумела, кинулась с палубы в рубку и, оттолкнув одного из разбойников, стала за штурвал сама.

— Шакал!.. — завизжала она и, оскалившись под повязкой, налегла на рогатое рулевое колесо. — На своих? С голорылыми?

Ар-Шарлахи хотел отшвырнуть ее прочь, но вдруг почувствовал такую тоску и безнадежность, что махнул рукой и отступил. Все это уже не имело ни малейшего значения. Он проигрывал бой в любом случае.

Однако для команды почтовой каторги смена направления атаки была далеко не безразлична. Сверкая медью тарана, «Самум» тяжко двинулся на хрупкое суденышко, отчаянно пытающееся увернуться от разящего удара. И, нужно отдать должное Шарлаху, маневр он провел блестяще. «Самум» таранил пустоту, а оскаленный серп левого колеса прошел в расстоянии шага от низкой кормы почтовика. Однако внезапный этот ход несколько расстроил первоначальные планы досточтимого Хаилзы. Теперь «Саламандра», легкая каторга Шарлаха и «Самум» оказались расположенными на одной линии. Впрочем, это тоже ничего не меняло: промахнувшись по почтовику, Алият подставила розовый борт «Самума» кораблю Ар-Мауры. Именно с этого момента все участники боя перестали вдруг понимать, что происходит.

Вместо того чтобы атаковать, «Бархан», одномачтовик судьи, лег в поворот, а потом на нем сработала катапульта. Косматый клок смоляного огня всплыл над пустыней и расплеснулся пылающим озерцом в десятке шагов от «Саламандры». Караванный выругался и приказал отсигналить судье, чтобы немедля шел на таран. В ответ в темное от зноя небо воспарил еще один зажигательный снаряд. Теперь уже ошибки быть не могло: первый выстрел не был случайным — «Бархан» обстреливал «Саламандру».

Первым опомнился Шарлах. К моменту второго выстрела картина для него стала совершенно ясна: судья Ар-Маура, подгадав решающий момент, перекинулся на сторону своего давнего дружка, выровняв соотношение сил. «Главное — вовремя удрать». Верный этому разбойничьему правилу, Шарлах развернул каторгу и повел ее в обход двух кораблей досточтимого Хаилзы. Следом устремился «Самум», по-прежнему ведомый Алият, не видевшей уже ничего, кроме ненавистного Шарлаха.

Это движение было неправильно истолковано караванным: он решил, что имеет дело со всеобщим заговором, что изменил точно так же, как Ар-Маура, и теперь вместе с «Самумом» начинает атаку на левое крыло. Склонный острым решениям, что не раз выручало его в недавнем рейде по тылам Кимира, Хаилза метнулся к югу с целью оторваться от противника, обогнуть тень Ар-Аяфы и, зайдя против солнца, зажечь ее зеркалами. Таким образом он связал бы руки мятежникам в самом оазисе, лишив их возможности прийти на помощь увеличивающемуся прямо на глазах разбойничьему каравану.

Тем временем на «Бархане» сорвали вымпелы Харвы и укрепили взамен знакомые до дрожи белые лоскуты. Лишь тогда на борту «Самума» поняли наконец, что происходит. Внезапно воскресший Ар-Шарлахи оттащил от штурвала бьющуюся, визжащую Алият, и розово-золотой двухмачтовик двинулся вслед за «Барханом» — догонять караван досточтимого Хаилзы. А из гавани уже выползали две каторги и парусник — мятежники шли на выручку Шарлаху. Настоящему Шарлаху, а не тому, чья почтовая каторга удирала как можно дальше от оазиса, колеблясь вместе с зыбким от зноя горизонтом.

Зажечь тень Ар-Аяфы досточтимому Хаилзе так и не удалось. Противник прочно повис на хвосте, не давая времени построить фалангу зеркальщиков. Кроме того, несколько отрядов ополчения (откуда-то взялось довольно грамотно действующее ополчение!) вышли на южные границы тени и, осмелься караванный приблизиться хотя бы на выстрел катапульты, пошли бы на абордаж в пешем строю.

Оставалось одно: стряхнуть погоню, добраться до ближайшей тени и просить подкрепления, что караванный и сделал. Пять мятежных кораблей преследовали его почти полдня, потом отстали, и досточтимый Хаилза взял курс на тень Ар-Льяты, еще не зная, что и этот оазис непонятно по какой причине тоже успел взбунтоваться.

В эти дни, наверное, один лишь Улькар не был поражен тем, сколь дружно и слаженно полыхнула мятежом вся Пальмовая Дорога. Уж он-то лучше кого-либо другого знал подлинную историю восстания в Харве. Он прекрасно отдавал себе отчет, какой страшный враг тайно противостоит ему, он боялся этого врага, но уже ничего не мог поделать с собственным безумием. Ослепленный гордыней государь, должно быть, и сам отчасти поверил в свою божественную сущность, о чем внушал подданным вот уже в течение двух лет. И впрямь: кто еще, кроме бога, решился бы помериться силами с владельцами кивающих молотов!

Простые же смертные были просто ошеломлены. Пальмовая Дорога, безропотно позволившая уничтожить отцовскую веру, развалить многочисленные храмы и храмики Четырех Верблюдов, обложенная невыносимо тяжкими податями и налогами, притихшая испуганно в своих рассеянных в пустыне оазисах, внезапно сорвалась с якоря точно так же, как сорвалась с якоря несколько лет назад сама Харва.

На узкие извилистые улочки селений из-за глинобитных стен с воем «Шарлах! Шарлах!» хлынули вооруженные толпы; стоящие в гаванях боевые корабли захватывались почти без боя; забитые телами голорылых арыки разливались; шипела, съедаемая пылью, мутная, смешанная с кровью вода. Рушились на вымощенные гранитом площадки бесчисленные изваяния государя, взамен откуда-то извлекались и водружались на столбы по углам полуразваленных святилищ чудом сбереженные статуэтки и бронзовые морды Четырех Верблюдов; полыхали бараки вместе с затворившейся в них стражей.

Случившееся в тени Ар-Аяфы еще можно было как-то объяснить естественными причинами: оскорбительным поведением караванного, убийством нищего, приходом настоящего Шарлаха. Но кто подал сигнал к восстанию в других оазисах? Откуда взялось оружие, включая неслыханные зеркальные щиты, бросающие палящий солнечный блик на добрую сотню шагов? Почему главари точно знали, что нужно идти в тень Ар-Аяфы, где их якобы поджидает таинственный Шарлах, готовый повести мятежников на ненавистную Харву?..

Задавать эти вопросы было просто некогда.

Отогнав досточтимого Хаилзу подальше от оазиса, Ар-Шарлахи отсигналил «Бархану» приказ остановиться и подождать отставшие две каторги и парусник. Продолжать преследование не имело смысла. Во-первых, где-то в тылу остался почтовик Шарлаха, а во-вторых, пора было выяснить, что же все-таки, наконец, происходит. Кроме того, Алият яростно настаивала на немедленном возвращении. Мысль о том, что бывший ее любовник ускользнул, можно сказать, прямо из рук, приводила эту кобру в бешенство. У Ар-Шарлахи не было причин желать добра своему полутезке, но, глядя на Алият, он уже невольно начинал ему сочувствовать.

В светло-зеленой с серебряной вязью корме «Бархана» открылся люк, и на слепящий песок полдня спрыгнули несколько человек в белых балахонах. Все в повязках, ни одного голорылого. Среди прочих выделялся огромный, грузный, чуть прихрамывающий мужчина, чем-то неуловимо похожий на судью Ар-Мауру. Сходство это по мере приближения их к «Самуму» все усиливалось и усиливалось, пока Ар-Шарлахи не понял, испытав легкое потрясение, что это и есть судья собственной персоной. Досточтимый шел несколько понурясь, и невольно возникало подозрение, что идет он сюда не по своей воле.

Ар-Шарлахи не успел еще утвердиться в этой мысли, когда рядом злорадно расхохоталась Алият.

— Гляди! — крикнула она в полном восторге. — Гляди, кого ведут! Да это ж тот твой дружок, что тебя Улькару подсунул! Ах, варан! Мало того что предал, мало того что травануть хотел, еще и с караванным снюхался!.. Тесна пустыня…

Глава 28

ПРОСТИ, ТАК УЖ ВЫШЛО

Они стояли на палубе «Самума» лицом к лицу, два наследника и потомка владык Пальмовой Дороги, оба рослые, широкоплечие, осанистые. Судья, правда, постарше, погрузнее и прихрамывает слегка, но в общем порода одна. Горячий ветер трепал белые балахоны.

— И как ты намерен со мной поступить? — бесстрашно глядя в глаза Ар-Шарлахи, спросил судья.

— Еще не знаю, — буркнул тот, хмуро отводя взгляд. Странно, но ненависти к лукавому Ар-Мауре он почему-то не испытывал. Злость да еще, пожалуй, неловкость — вот и все чувства, вызванные внезапной этой встречей.

— Колеблешься: вздернуть меня на рее или же закопать в песок?

— Хорошо бы и то, и другое… — процедил Ар-Шарлахи, исподлобья оглядывая досточтимого. — Сначала закопать, а потом вздернуть. Или наоборот…

Ар-Маура, должно быть, хотел отпустить еще одну предсмертную дерзость, но вдруг грузные плечи его опали, а большие, чуть выкаченные глаза наполнились тоской и усталостью.

— Ты вправе не поверить мне, — севшим голосом беспомощно начал судья, — но я рад за тебя. Помнишь наш разговор перед тем, как все это случилось? Я ждал, я надеялся, что хоть кто-нибудь из нас бросит вызов Улькару… Вот и дождался… — Он усмехнулся и вновь взглянул на Ар-Шарлахи в упор. — Странно… Мне тогда и в голову не могло прийти, что это все-таки будешь ты.

— Отчего же! С твоей-то помощью…

— Кстати, если бы не эта история, — заметил судья, — ты бы так и ходил до сих пор за брусом…

— Благодетель… — медленно проговорил Ар-Шарлахи. — Значит, ты это все затеял ради меня?

— Послушай, — сказал судья. — Я знаю, что со стороны все выглядело достаточно подло. Но ведь я выручал тебя сколько мог, вспомни!.. А ты, по сути дела, помог бежать Шарлаху…

— Поможешь тут! С удавкой на шее!.. — И Ар-Шарлахи, как бы удивляясь, качнул головой.

— Да пойми же ты! — то ли взмолился, то ли прикрикнул досточтимый. — У меня на шее была точно такая же удавка, как у тебя, разве что невидимая!.. Помнишь, что я говорил тебе про Улькара? Боги не прощают тех, кто знал их еще людьми. И потом… Ар-Шарлахи! Разве я набрасывал на тебя удавку? Кто втравил нас всех в эту историю? Кто виноват больше: она или я? Однако помирился же ты в конце концов с этой коброй!.. А меня ты даже выслушать не хочешь!..

Ар-Шарлахи молчал. Раскаленный ветер трогал корабль, словно пытаясь сдвинуть его с места, щелкали вымпелы. Хрипловатый сорванный голос Алият выкрикивал команды. Разбойничий караван готов был поднять паруса.

— Хорошо, — сказал Ар-Шарлахи, по-прежнему не разжимая зубов. — Я готов тебя выслушать, досточтимый.

Возвратиться в тень Ар-Аяфы оказалось куда труднее, нежели отдалиться от нее. С севера прямо в храп кораблям шел плотный, насыщенный песком ветер, в просторечии именуемый роголомом, поэтому пришлось долго лавировать, то и дело переходя на мускульную тягу.

— Ладно! А если бы сейчас твоя команда не взбунтовалась? Что тогда? — напористо спрашивал судью Ар-Шарлахи.

Оба сидели на ковре в каюте караванного, откинув повязки, и время от времени бросали друг на друга хмурые, исполненные смущения взгляды. Кувшинчик уже опустел наполовину.

— Знаешь, не буду врать, — нагнув крупную голову, со вздохом признался Ар-Маура. — Перейти на твою сторону у меня все равно бы духу не хватило. Конечно, я бы постарался упустить тебя, представься мне такая возможность, но…

Пол качнулся. Ар-Шарлахи машинально придержал пошатнувшийся кувшин за горлышко.

— Действительно, странно… — пробормотал он. — Когда ты подкинул меня Улькару вместо настоящего Шарлаха, я тебя убить был готов при случае… А теперь вот даже и не знаю, что с тобой делать… Все могу понять! — взорвался он. — Все! Если бы не твой подарочек! Как ты вообще додумался подсунуть мне это вино?

Судья взглянул на него непонимающе.

— Вино?.. Ты имеешь в виду то вино, которое мы пили у меня?

— Нет, — тяжело дыша, сказал Ар-Шарлахи, — то вино, которое ты мне прислал на «Самум»! Вместе с выкупом за пленных!..

— Ничего я тебе не присылал, — сказал судья. Несколько секунд Ар-Шарлахи бешено глядел на него. Вроде бы удивление досточтимого было вполне искренним. Вроде бы…

— Так… — сипло сказал он. — Когда был налет, тебя разбила подагра и ты поручил вести переговоры этому молоденькому голорылому, верно?

— Верно…

— Он от твоего имени передал мне девять кувшинов того самого вина, которое мы пили с тобой накануне… — Видя, что судья хочет перебить, Ар-Шарлахи вскинул руку и повысил голос: — Откуда он мог знать, что мы пили с тобой накануне?

— Ну, догадаться-то нетрудно. — насупившись, проворчал судья. — При всех моих наивных хитростях наши с тобой отношения ни для кого секретом не были… — Он выпрямился и брезгливо прищурил глаз, словно снимал допрос, восседая в судейском дворике. — Вино оказалось отравленным?

— Да.

— Шакал, — равнодушно изронил Ар-Маура. — Голорылый — он и есть голорылый…

Раздался короткий стук в дверь, и в каюту, не дожидаясь разрешения, вошла Алият. Остановилась на порожке.

— Так, — зловещим шепотом произнесла она. — Замечательно! Значит, ты решил его отпустить?

— Почему? — недовольно спросил Ар-Шарлахи.

Она молча кивнула на кувшинчик. Все правильно. Закон пустыни. Если ты выпил с кем-то вина, стало быть, это твой друг и трогать его ты уже не имеешь права.

— У нас с досточтимым несколько иные отношения, — криво усмехнувшись, пояснил Ар-Шарлахи. — Перед тем как посадить меня в яму, он тоже угощал меня вином.

— Ну, если ты решил его отпустить!.. — повторила она.

— То что? — Ар-Шарлахи прищурился.

— Ничего! Скажу команде — они его в клочья порвут!..

— А ну выйди отсюда!.. — проскрежетал Ар-Шарлахи. Алият хлопнула дверью.

— Да-а… — протянул судья, глядя на сотрапезника с уважением и сочувствием. — Как же ты с ней управляешься?

— С ней, пожалуй, управишься… — проворчал тот и разлил по чашкам остаток вина. — Так ты не ответил.

— Почему не ответил? Могу повторить: никакого вина я тебе на «Самум» не присылал.

В дверь опять постучали, но на этот раз вежливо подождали ответа,

— Кто бы ты ни был, — сказал Ар-Шарлахи. Это был Айча.

— Алият велела сказать: пыль по правому стремени, — доложил он, бросив быстрый недобрый взгляд на судью и кувшинчик.

— Большая? — поднимаясь, спросил Ар-Шарлахи.

— Корабля четыре.

— Сейчас иду.

— А… — Айча вопросительно указал глазами на досточтимого Ар-Мауру.

— Судья останется здесь. У дверей выставить стражу. Пошли.

Пыль ползла со стороны тени Ар-Нуера и могла быть поднята кем угодно. Будь это в окрестностях Турклы, Ар-Шарлахи решил бы, что имеет дело с купеческим караваном. Однако торговцы с Пальмовой Дороги в последнее время предпочитали в связи с налогами больше одной каторги не снаряжать.

В скорости неизвестный караван явно проигрывал кораблям мятежников, и Ар-Шарлахи, понаблюдав некоторое время за кривляющейся песчаной гривкой, снова сошел вниз. Никакой стражи у двери каюты караванного он не увидел, и это сильно его обеспокоило. Придерживаясь за стенку, заторопился, рванул ручку. Каюта была пуста.

— Айча!

— Айчу!.. Айчу к Шарлаху!.. — наперебой подхватили наверху несколько голосов, и вскоре по лесенке, ведущей на палубу, ссыпался коренастый встревоженный Айча.

— Где караульный? — напустился на него Ар-Шарлахи. — Где пленник? Что происходит, верблюд тебя затопчи?..

— Н-не знаю… — Айча испуганно моргал.

— Кого ты поставил у двери?

— Горху.

— Одного?

— Да. Горха — он один троих стоит…

— Обыскать корабль! — рявкнул Ар-Шарлахи. — Если окажется, что судья сбежал…

— Да куда он сбежит? — попробовал урезонить главаря растерянный Айча. — Пустыня же…

Ар-Шарлахи выругался и кинулся к лесенке на палубу.

— А ну-ка найти мне Горху! Живо!..

Искать не пришлось. Огромный разбойник уже стоял перед Ар-Шарлахи, преданно пялясь на него вечно воспаленными глазами.

— Почему ты здесь? Где судья?

Горха опешил.

— Там… — И он повел ручищей в сторону кормы.

— То есть… где? — Голос Ар-Шарлахи упал до шепота.

— Н-ну… Алият приказала высадить его на ходу, вино ему с собой дала… Ну я и… высадил… через кормовой люк…

— А я что приказывал?

— Так это… — Горха сбился окончательно. — Я-то думал, что это ты ей велел…

Мысленно застонав, Ар-Шарлахи плотно зажмурил глаза «Ну все, кобра!.. — подумал он с угрюмой решимостью, это была твоя последняя шуточка!..»

— Готовимся к повороту! — скомандовал он и двинулся по кренящемуся настилу в сторону рубки. — Возвращаемся!..

Ощерив редкие желтые зубы, судья Ар-Маура лежал вершине бархана, и лицо у него было того же страшно синеватого оттенка, что и у Рийбры, найденного мертвым в своей каюте дней десять назад. Точно так же валялся рядом оплетенный кувшинчик; влажный песок, вобравший остатки отравленного вина, запекся черной коркой. Досточтимый Ар-Маура знал, что посреди пустыни на выпивающем влагу ветру ему все равно не дожить до вечера, и предпочел быструю смерть от яда.

Спрыгнув из бортового люка и чуть не подвернув при этом ногу, Ар-Шарлахи взбежал на бархан и остановился над телом судьи. Досточтимый страдальчески скалился в пылающее небо, медленно остывая на солнцепеке. Край балахона был уже слегка припорошен песчинками. Точно так же, как в прошлый раз, Ар-Шарлахи сделал над собой усилие и закрыл повязкой тяжелое, землистого цвета лицо с серебристой щетиной, лежащей кольчужными складками. Медленно выпрямился.

— Прости… — с трудом разомкнув спекшиеся губы, хрипло шепнул он. — Так уж вышло…

Поднял глаза и увидел, что вокруг столпилась добрая половина команды с «Самума». Люди стояли молча, обратив к главарю напряженные, встревоженные лица.

— Где?.. — отрывисто спросил Ар-Шарлахи и принялся озираться.

Алият оказалась в двух шагах; странно, как это он не заметил ее сразу же. Темные прищуренные глаза смотрели с вызовом. С вызовом?.. Да нет, не просто с вызовом. С легким презрением, отчасти с жалостью. Так, во всяком случае, ему показалось.

— Ты… — прерывистым грудным голосом бросил он и умолк.

«Ты набросила на меня удавку… Ты втравила меня в эту подлую игру… Ты не отпустила меня в Туркле… Ты моими Руками хочешь поджечь Пальмовую Дорогу, ты хочешь сделать из меня такого же подонка, как Улькар… А теперь ты Убила Ар-Мауру… Ты! Ты! Ты…»

— А Рийбру помнишь? — прозвучал ее ленивый, с хрипотцой мальчишеский голос и отозвался в костях дрожью ненависти. — Не укради он у тебя тот кувшин, лежал бы ты сам синенький в своей каюте…

«Синенький… Черненький…» Вспомнился, ужаснул треск обугливающейся плоти, и сжигаемый в уголь мертвец дернулся, словно еще пытаясь приподняться… «Хватит, — сказала тогда Алият. — Пусть подымит…» А дальше память пошла оползнем. Бунт на «Самуме», хрустящий удар тесака, предсмертная отчаянная хватка вцепившихся в рукав пальцев, оборвавшийся заячий вопль: «Шарлах! Шарлах! Шарлах!..» И вот уже взревело, поднялось светлое пламя над портом Зибры, и вжавшийся в переборку разбойничек с жалкой шалой улыбкой полоснул тонким лезвием себя по горлу… «Это он тебя испугался. Дурачок…»

Судья Ар-Маура с затаенной насмешкой неподвижно глядел в темное от зноя небо.

— Взять, — хрипло выговорил Ар-Шарлахи. — Обезоружить…

В толпе произошло движение, ветер подхватил вздымаемый ногами песок, бархан задымил. Ард-Гев и еще несколько человек выхватили ножи и стали спиной к спине, кажется, собираясь защищать Алият. Остальная толпа заворчала, надвинулась на Ард-Гева и его людей, тоже потянула из-за поясов кинжалы и тесаки.

— Убрать клинки! — услышал Ар-Шарлахи свой собственный, звенящий от бешенства голос.

Сталь задрожала подобно ряби на воде, прячась в широкие складки белых балахонов. Со страхом глядя на шагнувшего вперед главаря, люди Ард-Гева отступили, и Алият была схвачена. Темные прищуренные глаза смотрели теперь на Ар-Шарлахи с тревожным изумлением, и это вызвало в нем новый приступ ненависти.

— Все из-за тебя! — задыхаясь, бросил он. — Кобра!..

— Из-за меня! — бросила она в ответ. — Кем бы ты был сейчас, а? Скарабеем?.. Не глупи! Пропадешь. Без меня все пропадают…

— Это с тобой все пропадают! — прохрипел он. Судорожно дернув головой, снова взглянул на Ар-Мауру. — Завернуть в ковер и взять на борт. Похороним в Ар-Аяфе.

— А с ней что? — хмуро спросил Айча, не решаясь поднять глаза ни на главаря, ни на Алият.

— В песок! По горло!..

Все замерли. Стало слышно, как шуршит ветер, перетекая через гребни барханов.

— Сказать? — с тихой угрозой спросила Алият, глядя в упор на Ар-Шарлахи.

Тот запнулся, даже не уразумев сразу, о чем это она. Алият осклабилась под повязкой и с торжеством оглядела напряженные застывшие лица.

— Это не Шарлах! — нервно смеясь, объявила она. — Это Ар-Шарлахи. А настоящий Шарлах только что удрал от вас на почтовой каторге… Дурачки вы, дурачки! Тоже мне нашли главаря!.. Да он и разбойником-то никогда не был!..

Затем смех ее замер, и Алият принялась озираться уже со страхом. Кругом недоуменно наморщенные тяжелые лбы, сурово сдвинутые брови, в глазах — недоверие и тлеющий, медленно разгорающийся гнев.

— Это как же? — выговорил наконец Горха. — А Зибру кто спалил?.. Этот, что ли, твой ублюдок на почтовике?..

Толпа шевельнулась, приглушенно загомонила.

— Да придушить ее повязкой — и все! — резанул звонкий злой голос.

— Я те придушу! — Испуганный бас. — Тоже, что ли, в песок по горло захотел?..

Все смотрели на Ар-Шарлахи. Он молча повернулся и, тиснув зубы, сделал шаг к «Самуму». Розово-золотая кора внезапно дрогнула и начала расплываться. Дальше пошла борьба с накатывающим обмороком. Возможно, ему что-то кричали вслед. Он не слышал. Он шел сквозь нарастающий звон, из последних сил вынимая ступни из вязкого как смола, песка. Все обессмыслилось, осталось одно: добраться до «Самума» и не упасть… Добраться до «Самума»…

Каким образом он очутился на борту, Ар-Шарлахи так и не вспомнил. То ли по веревочной лестнице, то ли через кормовой люк. Придя в себя, понял, что стоит посреди своей каюты, в ужасе глядя на приоткрытую дверцу шкафчика, и что накидка на лбу мокра от пота.

Что он сейчас сделал?.. Они же в самом деле ее зароют!.. Ар-Шарлахи заставил себя повернуться к двери, и это усилие его доконало. Блестящие стальные засовы вильнули перед глазами, и Ар-Шарлахи вдруг оказался лежащим на полу. Узор кимирского ковра у самой щеки прояснялся медленно, словно бы нехотя.

Сколько времени он провалялся в обмороке? Наверное, недолго — пол каюты был неподвижен. Да и как бы мог «Самум» двинуться в обратный путь без приказа?.. Значит, еще не поздно… Ар-Шарлахи приподнялся через силу, дыша мелко и часто. Кое-как перебрался на ложе, сел, нашарил непочатый кувшин. Вино пилось, как вода.

Потом в памяти возникло мертвое лицо судьи, и ненависть обрушилась вновь. Ар-Маура… Эта кобра убила Ар-Мауру… Проклятый Рийбра!.. Уж лучше было самому хлебнуть тогда этой отравы…

В каюту постучался Айча.

— Ну? — хрипло, со страхом спросил Ар-Шарлахи. То ли померещилось, то ли Айча в самом деле смотрел на него с упреком.

— Просит, чтобы ты к ней подошел… — пряча глаза, сказал он.

Ар-Шарлахи облизнул пересохшие губы.

— Зачем?..

— Не знаю… Говорит, хочет сказать что-то очень важное.

Вот звери! Они в самом деле зарыли ее в песок по горло. Да еще и лицом к ветру. Приказал… Да мало ли что приказал!..

Осторожно ставя ноги, чтобы не запорошить ей глаза. Ар-Шарлахи приблизился к закопанной. Увидев перед собой носки мягких сапожек, Алият через силу подняла голову.

— Сними повязку… — приказала она, запрокинув, насколько это было возможно, осыпанное песчинками лицо.

Ар-Шарлахи опустился на корточки. Концы повязки уходили в песок, поэтому он просто сдвинул материю вниз. Смуглое лицо Алият обнажилось — неподвижное, словно отлитое из бронзы.

— Да?.. — сказал он и сам не услышал собственного голоса.

Она молчала. Темные, широко раскрытые глаза были устремлены на него то ли с мольбой, то ли с ненавистью.

— Что ты хотела мне сказать?..

— Ближе, — отрывисто велела она, и Ар-Шарлах придвинулся вплотную, чувствуя, что еще мгновение — и он сломается, взвоет и сам начнет разрывать руками этот проклятый бархан.

— Я люблю тебя… — хрипло сказала она. — Вот и все… А теперь — иди, если сможешь…

Глава 29

ВЛАДЫКА ПАЛЬМОВОЙ ДОРОГИ

— Погубит… Погубит… — Не в силах заснуть, Ар-Шарлах ворочался на расстеленных поверх ковра одеялах и бормотал, бормотал…

«Поверил, что любит?.. Да нет же, нет! Просто искал и нашел ей оправдание… Не могу! Даже чужими руками — не могу… А вот она может! Она может… Ар-Маура… Ах, досточтимый, как все нелепо, неправильно…»

Ар-Шарлахи всхлипнул и, стиснув зубы, уткнулся лицом в плоскую подушку. За низким окошком бродила листва, опыленная слабым светом молодой луны, и доносилась перекличка ночной стражи, изредка звякало оружие. Мятежная тень дремала чутко, вполглаза.

«Да что я говорю: погубит? Уже погубила!.. Прикажи я тогда чуть по-другому, вели я им задушить ее на том бархане… Ведь задушили бы… Сорвали бы повязку — и взахлест по горлу, дело привычное… Вот так, премудрый Гоен! Ты учил меня несколько лет, ты говорил, что убийство — недостойное деяние, что, убивая человека, ты убиваешь себя… А ей потребовалось двадцать дней, чтобы сделать из меня убийцу… Двадцать дней?.. Да нет, меньше… Убийцей я стал еще в ту ночь на „Самуме“…»

Слышно было, как по узкой извилистой улочке прошел, судя по приглушенному гомону и бряцанию металла, довольно большой отряд. Несколько раз почудилось слово «Шарлах…».

«Теперь еще и взбунтовавшаяся Ар-Аяфа… Уйти — значит предать. Предать людей, поверивших в тебя… Или даже не в тебя. В некоего Шарлаха, которого просто нет и никогда не было… А остаться — это снова кровь… и скорее всего смерть… Между прочим, твоя смерть, Ар-Шарлахи, не чья-нибудь…»

В тесной спаленке бесшумно открылась и закрылась дверь. Он не услышал и не увидел этого, он просто почувствовал кожей движение воздуха. Кто-то приблизился к его ложу и опустился рядом. Маленькая нежная рука тронула висок, скользнула по щеке…

— Уйди, — сказал он сквозь зубы.

— Почему? — испуганно шепнула она.

— Я тебе не верю.

— Почему?

Он резко приподнялся на локте.

— Ну скажи честно, Алият: ведь соврала? Просто захотелось жить — и все! Так ведь?

— Нет, — еле слышно прошелестело в темноте. — Я тебя и вправду люблю…

Он засмеялся — сухо и зло.

— Значит, я приказал зарыть тебя в песок по горло — и ты меня тут же полюбила?

— Да, — тихо и виновато ответила она. — Я и не думала раньше, что ты — мужчина…

Несколько секунд в комнатке стояла остолбенелая тишина.

— Да-а… — протянул наконец потрясение Ар-Шарлахи, снова опускаясь на ложе. — Слышал бы это премудрый Гоен…

— Кто это? — шепнула она без особого, впрочем, интереса, в то время как маленькая ручка уже добралась до его груди.

— Не надо, — угрюмо сказал Ар-Шарлахи, убирая ее ладонь. — Только не сегодня…

Алият прерывисто вздохнула.

— А потом уже будет некогда, — сердито молвила она.

— Это почему же?

— Из Ар-Нуера подкрепление пришло. И еще почтовик из Зибры.

— Какое еще подкрепление? — заранее ужаснувшись, бросил он.

— Так ведь в Ар-Нуере тоже бунт, — объяснила она. — и в Ар-Нау, и в Зибре…

— А там-то с чего? — еле выговорил Ар-Шарлахи.

— Не знаю, хотели сначала тебя разбудить, а потом решили не стоит… Тебе надо с ясной головой быть завтра…

С почтовой каторгой из Зибры прибыл старый знакомец — командир зеркальщиков Илийза. Ар-Шарлахи, растерянный и совершенно убитый последними событиями, принял мастера зеркального боя сразу же, как только услышал о его приходе.

Илийза нисколько не изменился. Все такой же неторопливый и уклончивый в суждениях, он внимательно, словно удивляясь, поглядывал на своего главаря и на вопросы отвечал не иначе как после краткого раздумья. Хрипловатый низкий голос, знакомый глянцево-розовый ожог у виска.

— Шакалы эти погонщики, — неспешно рассказывал Илийза. — Что тот, что другой. Сижу в веселом доме, никого не трогаю. Разбойничек какой-то подходит, купленный, конечно… А может, даже и на службе он у них, у погонщиков… Ни слова не говоря, тресь меня в храп!.. Я, понятно, его… Вяжут нас обоих — и в подвал. А погонщики будто бы и не знали… Утром прибегает этот, тощенький… Аилша?.. Да, Аилша. Ах-ах, раскудахтался!.. Ошибка, мол, отпустить немедленно!.. Ничего себе ошибка: семь наших у него под замком всю ночь просидели… Прибегаем в порт, а там уже ни «Самума», ни «Скорпиона»…

— Обиделся? — сочувственно спросил Ар-Шарлахи.

— Ну, поначалу-то, конечно, да. А потом думаю: да не мог Шарлах просто так с места сорваться и своих бросить! Значит, причина была какая-то… Так и оказалось. — Илийза помолчал, кашлянул. — А что… правду говорят, будто Лако…

— Правду, — не дослушав, отрывисто сказал Ар-Шарлахи.

Они помолчали. Илийза покивал угрюмо.

— Жаль… — обронил он. — Говорят, под кивающий молот угодил?..

— Потом расскажу, — буркнул Ар-Шарлахи. — Что в Зибре-то?

— В Зибре?.. — Илийза помедлил. — Резня в Зибре. Там же и наших полно жителей, и голорылых. Ну вот, прошлой ночью шум, гам, факелы… Судейский дворец подпалили… Тут все и началось. А мы только-только из Турклы пришли. Порт еще горелый, черный… Слышу, кричат: «Шарлах, Шарлах!..» Я уж подумал: может, ты опять налет затеял?.. Хватаю одного, спрашиваю: «Где Шарлах? Здесь?» «Нет, — говорит. — Он сейчас Ар-Аяфу поднимает…»

— Что?!

Оба непонимающе уставились друг на друга.

— Прошлой ночью, — медленно проговорил Ар-Шарлахи, — я только еще подходил к Ар-Аяфе… И я не собирался ее поднимать… Что происходит, Илийза?

Илийза неопределенно хмыкнул и повел широким плечом.

— Слух о тебе прошел… — скорее предположил, чем ответил он. — А слухи, знаешь, такая штука…

— Да, но откуда они узнали, что я иду именно в Ар-Аяфу?

Илийза бросил на главаря долгий испытующий взгляд, потом насупился и отвел глаза. Сам он был уверен, что жители Зибры узнали все от самого Шарлаха. Но если Шарлах решил почему-либо в этом не признаваться — что ж, ему виднее. На то он и главарь.

Снаружи за глинобитными стенами давно уже слышалось некое приглушенное клокотание, прорезаемое иногда громкими командами. Вне всякого сомнения, в оплетенном лозами дворике и на улице перед домом толпились, переговариваясь негромко и озабоченно, десятки, а то и сотни людей.

— Слушай, — не выдержав, сказал наконец Илийза. — Тебя там ждут, а ты тут со мной болтаешь… Ты бы вышел к ним, а то, знаешь, как-то…

Ар-Шарлахи хмуро взглянул на него исподлобья. Что его ждали, он и сам догадывался. Только вот выйти из маленькой этой комнатки туда, в толпу, было, честно говоря, страшновато. Однако податься было некуда. Ар-Шарлахи вздохнул обреченно и поднялся с подушек.

Дальнейшее отложилось в памяти обрывками. Страшный ликующий вопль толпы на рыночной площади. «Шарлах! Шарлах!..» Кидались в ноги какие-то старцы в развевающихся белых отрепьях. Сияли злыми лунами голые черепа жрецов, возносились на шестах увенчанные рогом верблюжьи морды. Какие-то рослые угрюмые люди, увешанные оружием, бросали растопыренную пятерню на сердце и рычали слова присяги. Потом жутко выкатывали глаза и, повернувшись на север, грозили кулаком Харве. А совсем рядом с Ар-Шарлахи мрачно и нежно сияли неотрывно на него устремленные глаза Алият.

Это сумасшествие продолжалось чуть ли не до полудня. Потом он снова оказался в той же комнатке, только на сей раз в ней негде было повернуться. Из рассевшихся на ковре людей Ар-Шарлахи знал только Алият да Илийзу. В центре помещения расстелили карту, и стало совсем тесно. Возникла тоскливая мысль о добром кувшинчике вина, поскольку ясно было, что от главаря сейчас ждут решений, в голове же гудела пустота, и только жилка на виске подергивалась зло и болезненно.

Все, однако, обошлось. Сразу же, испросив на то позволения, заговорил один из незнакомых: смуглый выпуклый лоб, карие округлые глаза, упрямые брови… То и дело почтительно поворачиваясь к Ар-Шарлахи, он как бы давал понять остальным, что сам-то он, темнолобый и кареглазый, лишь глашатай замыслов вождя, не более. А замыслы, насколько мог судить Ар-Шарлахи, были дерзки и тщательно продуманы: отступить в глубь Пальмовой Дороги, вынудив флот Улькара разбиться на несколько караванов, самим же, собрав силы в единый кулак, разгромить их поодиночке, после чего начать блокаду Харвы.

Сначала Ар-Шарлахи ощутил облегчение, когда неизвестный столь любезно избавил его от необходимости строить из себя стратега. Затем пришло беспокойство. Во-первых, незнакомец (узнать хотя бы, как его зовут!) живо напомнил ему Тианги; вскоре Ар-Шарлахи даже стало казаться, что он улавливает в речи нежданного спасителя некую напевность и склонность к ненужным придыханиям. А во-вторых… Что-то не нравилось Ар-Шарлахи в этих детально разработанных планах. Когда же он понял, что именно, ему и вовсе сделалось не по себе.

— Ты говоришь, отступить… — сказал он, и в комнате стало совсем тихо. — А что будет с тенью Ар-Аяфы?

Карие глаза поглядели на него со сдержанным любопытством.

— Ну, поскольку я не государь, — негромко произнес их обладатель, — то ответить точно затрудняюсь. Скорее всего ничего хорошего.

— То есть ты собираешься отдать взбунтовавшийся оазис на милость Улькара? — Слово «милость» Ар-Шарлахи подчеркнул особо, и присутствующие, до этого завороженно слушавшие кареглазого, переглянулись с тревогой. Всем было отлично известно, какой милости можно ожидать от властелина Харвы.

— Тень Ар-Аяфы нам не удержать в любом случае, — пояснил кареглазый. — Сдача ее неизбежна. Кроме того, все кто способен носить оружие, уйдут с нами.

— А кто не способен?

Прямые брови собеседника на секунду перестали быть прямыми и вспорхнули изумленно. Очевидно, вопрос показался странным и наивным.

— Продолжай, — буркнул Ар-Шарлахи.

Кареглазый продолжил, но теперь отношение присутствующих к тому, что он говорил, было другим. Они уже не ловили каждое слово, как некое откровение, но поглядывали то и дело на Шарлаха, пытаясь прочесть по его лицу, как он сам относится к услышанному. А лицо становилось все мрачнее и мрачнее. Кареглазый начал нервничать и, явно смяв заключительную часть своей речи, умолк.

— Кто еще хочет что-либо мне посоветовать?

Фраза прозвучала несколько оскорбительно. Кареглазый выпрямился и заметно побледнел. Остальные переглянулись. Желающих что-либо посоветовать не нашлось.

— Хорошо, — сквозь зубы сказал Ар-Шарлахи. — Свое решение я сообщу вам чуть позже. А сейчас — идите. Ты — останься, — добавил он, обращаясь к Алият.

Секунда прошла в недоуменном молчании, потом зашуршали плащи, зазвякал металл. Вздыхая, озабоченно перешептываясь вполголоса и покачивая головами, люди поднимались с ковра, и вскоре комната опустела. Некоторое время Ар-Шарлахи сидел с каменным лицом, выпрямив спину, потом вдруг ссутулился и затравленно посмотрел на Алият.

— Слушай, достань вина… — упавшим голосом попросил он.

Та, не говоря ни слова, вышла и вскоре вернулась с кувшинчиком. Тревожно заглянула в глаза.

— Не знаю, что делать… — подавленно пробормотал он, срывая восковую печать.

— Вроде он все правильно говорил… — осторожно заметила Алият.

Ар-Шарлахи сделал ей знак немного помолчать и, отведя повязку с лица, залпом осушил полную чашку. Перевел дыхание, посидел, недобро прищурясь куда-то в угол. Потом вскинул глаза на Алият.

— Кто он?

— В смысле — как зовут?

— Да хотя бы это!..

— Как зовут, не знаю, а кличка — Кахираб.

— То есть выходец из Пьяной тени?

— Ну да… Вчера поднял тень Ар-Нау, привел три корабля…

— Ар-Нау? Так это же совсем рядом с кивающими молотами!

Алият замерла на секунду.

— Ты думаешь, что он… — Она не договорила.

— Да уверен!.. — проворчал Ар-Шарлахи, наливая вторую чашку. — Будь спокойна, без присмотра они меня не оставят… Что же делать-то, а?

Последнюю фразу он произнес самым жалобным тоном. Алият робко подсела и обняла его за плечи. Раба, во всем послушная господину. Раньше ее надо было в бархан закопать…

— Да ничего тебе делать не нужно, — жарко зашептала она. — Они сами все за тебя сделают. Ну что ты — хуже Улькара?..

— А что с Ар-Аяфой?

Алият чуть отстранилась.

— Ты тут вообще ни при чем, — сказала она очень серьезно. — Они сами подняли мятеж. Нас еще не было в этой тени, так ведь?

— Да в том-то и дело! — вскричал он в отчаянии. — Те, кто поднял мятеж, уйдут с нами! А те, кто не поднимал? Они-то ведь останутся! В чём они виноваты?

— Ни в чем, — сказала Алият. — Но это ведь война. Всех не сбережешь… Там люди ждут, — напомнила она, кинув на дверь. — Ты пей, да я спрячу…

В угрюмом молчании Ар-Шарлахи выцедил вторую чашку и, отдав ее вместе с кувшинчиком Алият, расстроенно буркнул:

— Зови…

Когда предводители отрядов и послы от взбунтовавшихся теней расселись, Ар-Шарлахи уже восседал на подушках, как и подобает будущему владыке Пальмовой Дороги: позвоночник — прям, глаза — надменны.

— Кто задумал, тот и исполняет, так ведь, Кахираб? — негромко и медленно проговорил он.

Темнолобый кареглазый Кахираб с облегчением нагнул голову в глубоком кивке.

— План — твой, — так же неспешно, словно бы через силу, продолжал вождь. — Стало быть, тебе и командовать…

— Благодарю за честь! — прочувствованно ответил тот.

На него взглянули — кто с завистью, кто с уважением, кто просто внимательно.

На душе у Ар-Шарлахи было скверно. Он ждал, он надеялся, что вино произведет на него свое обычное действие, что в самый последний миг снизойдет вдохновение… Да нет, даже не вдохновение, а просто храбрость. То ли недостаточно выпил, то ли слишком устал, но не вышло, не выговорилось то, что он задумал сказать: «Командуй, отступай, разбивай караваны Улькара поодиночке, а я остаюсь здесь…» И ничего бы они с ним не сделали…

И все же нужно было что-то произнести, смутить, сбить спесь, хоть как-то расквитаться за собственную слабость…

— Да, кстати, Кахираб…

Тот вскинул голову. Карие глаза исполнены внимания и почтения — не придерешься. И Ар-Шарлахи продолжал небрежно:

— Такая просьба: передай от меня привет Тианги… при случае.

Как он и ожидал, Кахираб был искренне удивлен:

— Какому Тианги?

Ар-Шарлахи медленно усмехнулся, не сводя с него насмешливых презрительных глаз.

— Ты не знаешь Тианги?

— Я знаю нескольких человек, носящих это имя.

Усмешка увяла.

— Ты, должно быть, имеешь в виду Левую руку Анитамахи, — спокойно, не отводя взгляда, с бесстыдной откровенностью продолжал смуглый упрямобровый Кахираб. — Хорошо, передам сегодня же…

Глава 30

НОЧНОЙ ЛИВЕНЬ

Бритоголовый жрец (вернее, не сам жрец, а служитель храма; жрецы хранили обет молчания) намекнул, что, коль скоро война пойдет не только за независимость Пальмовой Дороги, но и за веру отцов, то кому, как не ему, Шарлаху, надлежит подать пример благочестия. Предложение это странным образом совпало с желаниями самого Ар-Шарлахи, особой религиозностью обычно не отличавшегося и зараженного вдобавок тлетворными идеями премудрого Гоена о божественной сущности человека. Но на сей раз будущим владыкой Пальмовой Дороги овладела такая тоска, так безвыходно и черно обозначилось перед ним будущее, что даже вино не помогло. Из людей пожаловаться было некому (его бы просто не поняли), оставалось одно: поделиться печалями со злой луной и четырьмя верблюдами.

Сопровождаемый почтительным молчанием толпы, Ар-Шарлахи, упрямо склонив голову, в державном одиночестве проследовал к восстановленному наскоро храмику, увенчанному по углам бронзовыми рогатыми мордами. Как положено, разувшись у порога, он принял из рук жреца черепок с курящимися травами и расстелил на голом каменном полу коврик перед рыжевато-серым пыльным обрезком кошмы, свалянной из верблюжьего подшерстка.

О чем он шевелил губами, вскидываясь время от времени на колени и обращая глаза к металлическому зеркальному диску с синеватыми контурами матери-верблюдицы? Бритоголовый жрец, да и толпа за стенами храмика знали наверняка: просит помощи против ненавистной Харвы. Пожалуй, одна только Алият понимала, что Харва — любимый город Ар-Шарлахи и что вряд ли будущий владыка Пальмовой Дороги горит желанием стереть его с лица земли.

Обращаясь ко всем четырем верблюдам по очереди (Как тогда выразился Тианги?.. «Большое, безрогое и довольно уродливое животное… Плюется вдобавок…»), Ар-Шарлахи изливал душу весьма своеобразно: молитва сплошь и рядом переходила в ругательства, а ругательства — в молитву. Три верблюда внимали кощунству с надменным равнодушием. Четвертый, Ай-Агвар, чьим символом был песок, а стороной света — юг, откликнулся, но как-то странно. К вечеру с юга на тень Ар-Аяфы рухнули неслыханно плотные тучи и ударил ливень. Такое впечатление, что Ай-Агвар разом вылил на пустыню воду, припасенную на несколько лет. Трещали, ломаясь, мокрые кроны, в арыках пенилась и клокотала вода, жидкая грязь текла по кривым улочкам подобно селевому потоку. Можно было себе представить, что сейчас делается в пустыне с выпитыми солнцем озерами и сухими руслами!

Трудно сказать, кому на руку сыграл этот внезапный водяной обвал: Пальмовой Дороге или Харве. Во всяком случае, ни о каких маневрах в два ближайших дня речи теперь идти не могло. Бритоголовый жрец, однако, истолковал знамение в пользу Шарлаха, о чем наутро и поведал народу скелетоподобный служитель с длинной прядью на выскобленном затылке. Кахираб только озадаченно сводил свои упрямые брови: потоп вмешался в его планы. Что до Ар-Шарлахи, то он, получив нежданную отсрочку, затворился в отведенном ему доме и по обыкновению своему постарался временно забыть обо всех своих неприятностях.

Ливень прекратился лишь под утро — так же внезапно, как и начался. Три чаши бронзового светильника поджигали розовым пламенем крупные капли, дрожащие на переплете низкого окна. С широких листьев неслышно сыпалась крупная водяная дробь — все заглушал рев бурлящих и пенящихся арыков.

— Теперь веришь?.. — тихо, прерывисто спрашивала Алият, обвившись вокруг утомленного Ар-Шарлахи чуть ли не кольцами. Ласковая кобра.

Тот вздохнул и не ответил. Близилось утро, а вместе с ним подступало и вчерашнее смятение.

— Ну что грустишь? Все же идет хорошо…

— Да… — сдавленно отозвался он наконец. — Так хорошо, что не знаешь, куда и бежать…

— Тебе нельзя бежать… — пробормотала словно в полудреме Алият.

— Почему?

— А без тебя все пропадут… И я тоже… Он недовольно помолчал.

— Не пропадут. Сама говоришь, что Кахираб и без моей помощи управится…

Она хмыкнула.

— Кахираб!.. Кахираб — выскочка. Даже если он из этих, как ты говоришь… из «разрисованных»… За ним никто не пойдет. А ты — Шарлах!..

— Я — Ар-Шарлахи, — сердито поправил он. — Завтра же указ напишу, чтобы звали как положено! А то придумали: Шарлах, Шарлах…

— Ты прямо как Улькар, — кротко заметила она и тут же всполошилась, почувствовав, что мышцы его напряглись. — Не надо, лежи!..

Но он все-таки выпутался из нежных змеиных колец и сел. Подбирающийся с востока полусвет уже расслаивал за окном темную глыбу листвы на отдельные резные пластины. Ар-Шарлахи упал на локоть, дотянулся до кувшинчиков, пощелкал ногтем по глиняным горлышкам.

— Будешь?.. — спросил он, определив по звуку, что кувшинчик полон.

— Нет, — сердито отозвалась она, тоже садясь и кутаясь в одеяло.

Так и не обнаружив рядом чашки, Ар-Шарлахи хлебнул прямо из горлышка. Испуганно уставился на светильник.

— Бежать, бежать… — пробормотал он с тоской.

— Куда? — жестко спросила она. — В Кимир? В Кимире тебя возьмут сразу же. Там всё, что этот дурак Хаилза натворил, на тебя повесили, не знал, что ли?

— А ты откуда знаешь?

— Зеркальщик с «Бархана» сказал.

— А он откуда?

— А ему матросы с «Саламандры» шепнули. Вот и думай. В Харву тебе пути нет, в Кимир — тоже. Куда бежать-то?

— К морю, — мрачно бросил он. Раньше она бы после таких слов обязательно вздрогнула. Теперь лишь невесело усмехнулась.

— К душам мертвых?

— Да нет там никаких душ, — поморщился Ар-Шарлахи. Помолчал и добавил уныло: — Родись я чуть раньше, пошел бы в ученики к Арегугу. Понимаешь, чем дальше, тем проще… Мир — это просто много лжи. Пустыня — это просто много нефти. Ну и море, стало быть… просто много воды. Никакого тебе царства мертвых, никакого бессмертия… И так во всем.

Он вздохнул и снова приложился к кувшинчику.

— А как ты туда доберешься? — спросила Алият. Ар-Шарлахи бросил на нее хмурый взгляд и вдруг задумался.

— А знаешь, — сказал он неожиданно бодро. — В общем-то можно догадаться, где она, эта дорога…

Ожил, прищурился. Алият глядела на него с понимающей усталой улыбкой. Она уже достаточно хорошо знала Ар-Шарлахи. Стоит ему решить какой-либо хитрый вопрос, ни малейшего отношения к жизни не имеющий, — тут же и повеселеет.

— Кивающие молоты, — с удовольствием выговорил он. Вот теперь Алият вздрогнула.

— Нет, ты послушай, — возбужденно продолжал Ар-Шарлахи. — Ну, качают они нефть. Из-под земли. Так? А потом ее куда?

— Не знаю, — отрывисто сказала она, зябко кутаясь в одеяло. — И знать не хочу.

— А я уже знаю, — объявил он. — Я там видел трубы. Вот такие… — Ар-Шарлахи отставил кувшинчик и свел обе руки в кольцо, как бы обхватывая древесный ствол. — Тианги сказал, что по ним течет нефть. И тянутся они, заметь, с севера на юг. А юг — это Ай-Агвар, это царство мертвых… Короче, море!..

— А из чего трубы? — спросила Алият недовольно и недоверчиво.

— Тоже из металла какого-то… Да это и не важно, в конце-то концов! Важно, что они ведут к морю.

— Что ж они, твои «разрисованные», нефть в море сливают? — усомнилась Алият. — Ты же говорил, что они с кем-то там за горами воевать собираются. Горы-то на севере…

— А верблюд их знает, что они там с ней делают! Главное: если проскочить пустыню кивающих молотов и пойти вдоль труб, наверняка выйдешь к морю.

— Так они тебя туда и пустили! Сожгут, как Лако…

При упоминании имени Лако Ар-Шарлахи насупился и снова потянулся к кувшинчику. В окошко сеялся влажный серый свет. Еще немного — и можно будет задуть светильник.

— Узнать бы, с кем они войну затевают… — процедил он.

— Зачем тебе?

Ар-Шарлахи ответил не сразу. Какие-то недобрые мечтания смягчили на секунду его резкие смуглые черты.

— Затевают войну… — задумчиво повторил он. — Они — и вдруг с кем-то собираются воевать… Да ты представь это хоть на секунду!.. Значит, равный противник попался! Такой же сильный, как они сами, понимаешь?

— И что? — Алият уже была не на шутку встревожена.

— Так… ничего… — нехотя отозвался он. — Просто подумал: качают они себе спокойно нефть, делают с нами что хотят… А их враги? Неужто не догадываются, что тут у нас происходит? Или знают обо всем, но до поры не трогают?.. А вот начнется за горами война — представляешь, что будет?..

— Да нам-то что?

— Нам?.. — Он криво усмехнулся и покачал головой. — Вот, боюсь, нам-то тогда в первую очередь и достанется!.. Они ведь тогда и здесь воевать начнут…

Кряхтя, приподнялся с ложа и, трижды дунув, погасил светильник. В комнате было уже совсем светло. Арыки журчали поглуше, слышен был дробный стук капель за окном.

К полудню улочки кое-где просохли, но в целом по-прежнему преобладала жидкая грязь, делая пешее передвижение крайне затруднительным. К такой погоде здесь не привыкли.

Наверное, именно поэтому просители и прочие не беспокоили Ар-Шарлахи. Начинающееся за глинобитной стеной месиво решился преодолеть один лишь Кахираб, и то по долгу службы.

— Привет тебе от Тианги, — сдержанно сообщил он, разувшись у порога. — Он просил передать, что рад за тебя… Рад, что ты наконец решился…

— Я смотрю, вы не очень даже скрываетесь, — проворчал Ар-Шарлахи, жестом приглашая гостя пройти в одну из комнат.

Они расположились на подушках друг напротив друга. Лица Кахираб не открыл.

— Повязка с непривычки не мешает? — как бы невзначай осведомился Ар-Шарлахи.

Тот удивился и, пожалуй, немного обиделся.

— Почему с непривычки? Что ж я ее, по-твоему, первый год ношу?..

— Стало быть, и к вину привык?

Кахираб поморщился.

— По необходимости пью, конечно… Но ты ведь, надеюсь, меня сейчас пить не заставишь?.. А насчет того, что не очень скрываемся… От тебя нам скрываться нет смысла. Умный, сам обо всем догадаешься… Да еще и, глядишь, в неискренности заподозришь…

— А если проболтаюсь кому?

Перед тем как ответить, Кахираб удостоил его внимательным взглядом.

— Чем больше будут знать про кивающие молоты, тем меньше найдется желающих на них взглянуть.

Последняя фраза прозвучала шутливо, и в то же время таилась в ней некая угроза. Ар-Шарлахи вспомнил тлеющие обломки «Белого скорпиона», клочья копоти на песке — и к горлу снова подступил комок.

— Ну ладно, — глухо сказал Ар-Шарлахи. — А с планами твоими что?

— С твоими. С твоими, досточтимый, — мягко поправил Кахираб. — Планы остаются прежними. Просто сдвигаются на несколько дней. Восточное крыло Пальмовой Дороги гроза не затронула, так что подкрепление подойдет вовремя. Флот Харвы увяз в гаванях…

— Но там-то ведь грозы не было!

— Да, — спокойно согласился Кахираб. — Гроза тут ни при чем. Просто приказ, как всегда, застал врасплох… Флот они двинут лишь дня через два…

— Ты уверен?

Кажется, вопрос несколько позабавил Кахираба, и он, бросил на Ар-Шарлахи быстрый насмешливый взгляд.

— Я просто знаю.

Знает… Да, конечно. Конечно, их люди осели не только вдоль Пальмовой Дороги. Наверняка есть они и в самой Харве, и в прочих портах, при дворе, на верфях, всюду… Может быть, их не так уж и много. Но у каждого целая свора прикормленных осведомителей, соглядатаев и ставленников… Вроде самого Ар-Шарлахи…

— Стало быть, дела подождут, — молвил он, стараясь, чтобы голос его звучал по возможности равнодушно. — Скажи… А у вас что, одни и те же люди добывают и нефть, и сведения?

Кахираб рассмеялся.

— Нет. Просто, видишь ли, какое дело… Ты только не обижайся, пожалуйста, но все эти ваши пустыни и оазисы, все эти Кимиры, Харвы и прочие Пальмовые Дороги считаются у нас таким захолустьем…

— Считаются — где?

— Ну, там… за горами. Словом, разведка здесь у нас как бы беспризорная. Мы, например, просто вынуждены пользоваться базами нефтяников за неимением своих… Вот нефть — да. Нефть — это важно. А работать с вами всерьез, втягивать вас в войну — зачем?.. Прежде всего, вас слишком мало…

— А война будет тоже за горами?

— Да. — Кахираб помрачнел. — И война, доложу я тебе, серьезная…

В доме внезапно стало шумно. Хлопнула дверь, другая, где-то, кажется, в спальне, разлетелись в черепки несколько пустых кувшинчиков из-под вина. Срывающийся голос Алият осведомился у кого-то, куда мог деться Шарлах. Встревоженно загомонили стражники.

— Да здесь мы, здесь! — с досадой крикнул Ар-Шарлахи. — В чем дело?

Вскоре дверь распахнулась, и в комнату, жутко раздув зрачки, влетела Алият. Босиком. Край белого балахона заляпан свежей грязью. Остановилась, почему-то оглядела углы, потом снова повернулась к Ар-Шарлахи.

— Так, — произнесла она, зловеще прищуриваясь. — Каторга из Харвы — твоя работа?

— Что еще за каторга? — всполошился он.

— С девочками, — процедила она, затем резко повернулась к Кахирабу: — А ты что-нибудь об этом знаешь? Тот был тоже сбит с толку.

— Н-ну… знаю, что перед самым ливнем пришел купец из Харвы. Вошел в устье порта, дальше его не пустили — тесно. А что случилось?

— Целый гарем привез, — по-прежнему не разжимая челюстей, сообщила Алият. — Спрашиваем: «Кому?» «Шарлаху!» Откуда он узнал, что ты здесь?

— Да ты что, с ума сошла? — очнувшись, заорал Ар-Шарлахи. — Да кроме тебя, никто и не знал, что мы идем в Ар-Аяфу! Ты мне об этом только в последний день сказала!

Резкий поворот головы. Теперь палящие глаза Алият снова были уставлены на Кахираба.

— Так, значит, все-таки ты?..

Тот молча покачал головой, и это почему-то вполне убедило Алият.

— Ну смотри, Ар-Шарлахи… — тяжело дыша, предупредила она. — Если что, всех этих твоих шлюшек в арыке утоплю!..

Повернулась и хлопнула дверью. Смущенно крякнув, Ар-Шарлахи покосился на Кахираба и, к удивлению своему увидел, что тот не на шутку встревожен.

— Слушай, мне это совсем не нравится, — отрывисто известил он. — В самом деле, откуда в Харве знают, что ты здесь?.. Купца надо взять и допросить… Надо же! Решил обеспечить девочками будущего владыку Пальмовой Дороги!.. Пронырлив…

Кахираб встал.

— Причем это ведь уже не первый случай, — озабоченно сказал он. — Кто-то из наших в Харве пробалтывается, что ли?.. Да, распустились! Жизнь спокойная, ленивая — не то что за горами…

Глава 31

СОЮЗНИК И РОДСТВЕННИК

Купца допрашивали в присутствии Алият (на этом настоял Ар-Шарлахи). Купец, коротыш с брюшком, выпячивающимся, впрочем, лишь в сидячем положении, был явно из голорылых — во всяком случае, повязка на его лице смотрелась достаточно нелепо. Однако поведанная им история звучала вполне достоверно. На полпути из Харвы в Турклу его каторгу перехватили мятежники с Пальмовой Дороги, особого ущерба, впрочем, не причинившие. Торговцу, правда, пришлось пережить несколько неприятных минут, когда над головой его сверкали тесаками и орали в оба уха страшные слова («Девочек в Турклу везешь, тварь голорылая?.. А отец наш и владыка Шарлах сидит в Ар-Аяфе в неустанных военных трудах без женской ласки!..»). Ну и пришлось повернуть в Ар-Аяфу

Торговец был искренне расстроен и напуган. Он понимал уже, что выбрал не самое удачное время для перевозки живого товара: смута, бунт, возможно, даже война… Кахираб остался удовлетворен его объяснениями. Что же касается Алият, то она с видимым наслаждением велела купцу немедленно убираться из гавани и больше на глаза не попадаться. Торговец взглянул на нее, содрогнулся и возразить не посмел.

Оставив Алият, пожелавшую самолично проследить за тем, как будет выполнен ее приказ, Ар-Шарлахи и Кахираб покинули порт и, обходя бесчисленные лужи и лужицы, двинулись в обратный путь. У первого поворота к Ар-Шарлахи, расплескивая грязь, метнулся и обмер в полупоклоне какой-то старикан со свитком, вероятно, жалобой или прошением. Владыка Пальмовой Дороги сунул пергамент за пазуху и милостивым мановением руки отпустил просителя.

— Все равно, — сводя упрямые брови, проговорил Кахираб, до сей поры молчавший и напряженно думавший о чем-то своем. — С торговцем этим — ладно… Но ведь еще случаи были! Как ни крути, а получается, что у кого-то из наших в Харве язык за зубами не держится.

— Если бы только язык!.. — усмехнулся Ар-Шарлахи, тоже кое о чем вспомнив.

Кахираб удивленно повернул к нему голову и, зазевавшись, ступил в лужу. Выругался и вынул сапожок из жижи облитым сверкающей грязью чуть ли не по край короткого голенища.

— А что еще? — обеспокоенно спросил он, притопнув по сухому пригорку.

Ар-Шарлахи вздохнул.

— Вы новые боевые щиты Улькару поставляли? Ну, дальнобойные эти зеркала…

— Нет.

— Так вот, «Белый скорпион» (это первая моя захваченная каторга) дней двадцать назад шел в Харву с грузом таких щитов…

Кахираб остановился и уставился на собеседника во все глаза.

— Вот как? — пробормотал он наконец. — То есть ты думаешь, что кто-то из наших работает на…

Он не договорил, но Ар-Шарлахи, ощутив при этом легкий озноб, и сам уже догадался, кого имел в виду собеседник.

— Ваших врагов?! — дрогнувшим голосом осмелился закончить он фразу.

Кахираб молчал, играя желваками. Прикрывающая лицо повязка шевелилась, зато глаза были неподвижны.

— Нет, — отрывисто оказал Кахираб. — Это невозможно. Узнай наши враги о том, что мы качаем отсюда нефть, нам бы тут так спокойно не жилось… И тем не менее… Спасибо, что сказал.

— Позволь!.. — окончательно опешил Ар-Шарлахи, — если не враги, то кто?

— Ну, видишь ли… — Кахираб в затруднении поискал слова. — Наши ведь тоже не все в восторге от того, что мы тут с тобой затеваем…

Несколько секунд Ар-Шарлахи, моргая, вникал в услышанное.

— То есть это что же получается?.. — с запинкой выговорил он. — Я что, стал кому-то из ваших поперек горла? Или даже не я, а Пальмовая Дорога?

— Высоко себя ценишь, — ворчливо заметил Кахираб. — Плевать им и на тебя, и на меня, и на Пальмовую Дорогу. А вот Тианги — да. Тианги давно уже стал кое-кому поперек горла… Ну и, стало быть, все, что от него исходит…

— Злая луна! — нервно смеясь, подивился Ар-Шарлахи. — Куда ни плюнь, везде интриги!.. Ой!.. — оборвал смех, скривился страдальчески. — А мне-то каково придется!..

— Да уж! — в тон ему отозвался Кахираб. — Знаешь, скольких ты обидел, назначив меня командующим? Нет? Ну вот то-то…

— А что я должен был сделать?

— Ты должен был сделать вид, что командуешь сам, — жестко сказал Кахираб. — А я — так, излагаю твои мысли, потому что голос у меня громкий…

Он насмешливо покосился на Ар-Шарлахи и вдруг дружески пожал ему локоть: держись, мол… Потом сообщил, что должен еще заглянуть на рыночную площадь, посмотреть, как идут дела у Илийзы, обучающего повстанцев строю и обращению с боевыми зеркалами. Заранее нахмурился — и удалился.

Оставшись один, Ар-Шарлахи огляделся с тоской. Промытая ливнем зелень, переполняя глинобитные дворики, лезла на улочку через гребни беленых стен. Последние мирные дни тени Ар-Аяфы… Потом сюда ворвутся голорылые — и страшно подумать, что здесь тогда начнется. Ар-Шарлахи выругался шепотом и двинулся дальше. Улица лежала пустая, откуда-то издали слышались иногда дружное бряцанье металла и хриплый командирский рык Илийзы. До рыночной площади было рукой подать.

Желая сократить путь, Ар-Шарлахи свернул в узкую щель меж глинобитных стен и снова остановился. Впереди на просохшем горбу проулка, перегораживая проход, лежали рядком четыре тела в испятнанных кровью и грязью белых балахонах. Над ними во всю ширь беленой стены расплывалась корявая вязь, выполненная скорее всего нефтью из светильника: «Шпионили в пользу Харвы».

— Государь! — Начальник стражи был сильно взволнован. — Я прошу тебя больше не покидать дом без охраны…

— Мы вышли из порта вместе с Кахирабом, — объяснил Ар-Шарлахи. — Расстались буквально в десятке шагов отсюда.

— Все равно, — очень серьезно заметил страж. — Кахираб поступил опрометчиво, бросив тебя одного — хотя бы и в десятке шагов… И потом, два клинка — это очень мало.

— Да чего мне бояться-то? Мы же не в Харве!

— И тем не менее, — упрямо стоял на своем тот. — Мало ли…

— Ну хорошо, хорошо… — успокоил его Ар-Шарлахи и прошел в прибранную спальню, где на полу не было уже ни пустых кувшинчиков, ни черепков от них. Опустился на подушки и, горестно сдвинув брови, снова вызвал в памяти страшноватую эту картину. «Шпионили в пользу Харвы…» Даже если и шпионили… Он обвел тоскующим взглядом углы, но вина нигде не углядел. Должно быть, Алият велела убрать зелье подальше. «Никогда так много не пил, как сейчас… — потерянно подумал Ар-Шарлахи. — Даже когда в Харве учился — и то…»

Тут он вспомнил про врученное недавно прошение и извлек из-за пазухи свиток. Озадаченно осмотрел. Дорогой пергамент, подвешенная на шнурке печать… Ах, верблюд тебя забодай, а печать-то государственная!.. Ар-Шарлахи сорвал шнур и развил пергамент. Прочел, не поверил, прочел снова…

В этом изумленном оцепенении его и застала вернувшаяся из порта Алият.

— Отправила! — победно сообщила она. — Тут боевым-то кораблям приткнуться негде, а он еще со своими… — Последнее слово Алият произнесла про себя, и вряд ли это слово было приличным. Потом обратила внимание, что Ар-Шарлахи слушает ее с ошарашенным видом и что на коленях у него лежат свиток и шнур с печатью.

— Уж не указ ли? — язвительно осведомилась Алият, опускаясь напротив.

— Указ, — медленно проговорил он, по-прежнему не сводя с нее озадаченных глаз. — Только не мой. Это указ Улькара…

— Откуда?

— Старикан какой-то вручил. Я думал, прошение…

— Ты что, совсем с ума сошел? — накинулась вдруг на него Алият. — Берет, разворачивает свиток из Харвы! А если он отравлен? Тогда что?..

Ар-Шарлахи тупо взглянул на собственные ладони, осмотрел подушечки пальцев.

— Да нет вроде… Ты прочти! — Он протянул пергамент. Алият бросила на него подозрительный взгляд, и казалось, что обиделась.

— Сам прочти!..

Тут Ар-Шарлахи сообразил, что с грамотой Алият, очевидно, не в ладах, хотя и поминает в поговорках буквы «альк» и «бин». Развернул пергамент и медленно, заново удивляясь каждому слову, прочел:

— «Улькар, государь и повелитель Единой Харвы, непостижимый и бессмертный, повелевает своему слуге Шарлаху продолжить поход за морской водой и за будущие его заслуги возводит своего слугу Шарлаха в чин караванного… — Тут Ар-Шарлахи запнулся и как-то даже боязливо взглянул на оцепеневшую Алият. — …а также прощает ему все его провинности…»

Молчание было долгим.

— Еще раз, — отрывисто попросила Алият. Ар-Шарлахи зачитал указ еще раз.

— Подпись — его? — с трепетом спросила она.

Он пожал плечами.

— Наверное… Откуда я знаю!..

— А… когда?..

Он взглянул на число.

— Одиннадцать дней назад… То есть еще до Зибры, до кивающих молотов… Странно, что передали только сейчас… Или нарочно не спешили передать?.. Как считаешь?

Последнего вопроса Алият не услышала.

— Старикана этого уже искать поздно… — что-то напряженно прикидывая в уме, выговорила она. — А пергамент — спрячь на всякий случай куда-нибудь… И держи при себе… Полезный пергамент… Только, слышишь, — всполошилась она вдруг, — чтобы Кахирабу об этом — ни слова! И вообще никому!..

— Да уж не глупенький, — проворчал он, свивая послание в тугую трубку. — Сам понимаю…

Незабываемы были эти первые дни мятежа. Казалось, восстали не только люди — восстала пустыня. Ошеломленные ливнем пески зашевелились, оживая. В низинах и вдоль вчера еще сухих русел поднимались хрупкие алые, желтые, мраморно-белые цветы. Дети сбегали из селений и приносили их целые охапки.

Такое впечатление, что равнины на севере Чубарры устелены были яркими кимирскими коврами. «Самум» вел караван по колеблющимся алым полям, где лишь изредка плыл навстречу нежно-желтый островок.

Глаза у мятежников были шалые, ликующие, предстоящая война представлялась праздником, впереди ждала неминуемая победа. Пожалуй, единственной мрачно настроенной особой на борту «Самума» был сам Ар-Шарлахи. Он все еще терзался мыслью о принесенной в жертву тени Ар-Аяфы. Ему, естественно, и в голову не могло прийти, что оплакиваемый им оазис не только уцелеет, но даже и не пострадает в грядущей смуте. Весь ущерб, выпавший на долю Ар-Аяфы, был уже причинен этой тени в первый день мятежа.

— По кровушке плывем… — цедил Ар-Шарлахи, окидывая неприязненным взглядом алые поля.

— Причитаешь, как старик! — не выдержала Алият. Она стояла рядом с ним у правого борта. — Надоело!.. Говорю тебе: все идет как надо! Кахираб лишней крови не потратит…

— На месте Кахираба, — угрюмо заметил Ар-Шарлахи, — я бы как раз постарался положить побольше трупов…

— Почему?

— А с мертвыми — спокойней. Качай себе нефть, никто не мешает…

Огромные колеса вминали хрупкие влажные головки цветов в песчаную почву. Караван полз с державной медлительностью. Красота красотой, но расстелившиеся вокруг алые ковры скрадывали неровности рельефа, так что покалечить корабль было проще простого. Нежно-желтые островки плыли навстречу все чаще, пока не слились воедино. Теперь уже навстречу поплыли алые островки.

Ар-Шарлахи вдруг разозлило это редкое зрелище, столь же однообразное, как сами пески, и он решил спуститься к себе. Проходя мимо каюты, отведенной Кахирабу, приостановился. Сначала ему показалось, что командующий разговаривает сам с собой. Потом слуха коснулся знакомый писк, и Ар-Шарлахи решительно открыл дверь, поймав себя при этом на мысли, что привык уже входить без стука куда угодно. Главарь. Государь. Владыка…

Кахираб, свирепо выгнув упрямые брови, сидел на подушках и держал у самых губ знакомую металлическую черепашку с гибким раздвижным прутом.

— Каким образом? — гримасничая, вопрошал он придушенным страшным голосом. — Да ты вообще понимаешь, что говоришь?..

Завидев Ар-Шарлахи, приветственно шевельнул свободной рукой (присаживайся, мол), но разговора не прекратил, мало того — перешел на родной язык. Полились переложенные придыханиями гласные.

Ар-Шарлахи опустился напротив и стал ждать, когда тот закончит беседу. Металлическая черепашка заныла, запела дребезжащим голоском. Кто-то в чем-то оправдывался. С каждым словом Кахираб хмурился все сильнее. Потом изрек какую-то весьма мелодичную угрозу и выключил устройство. Несколько секунд сидел неподвижно, слепо глядя на Ар-Шарлахи.

— Как тебе это понравится? — безжизненно осведомился он наконец. — Караваны Харвы уже в пути. Это первое. Второе. Они миновали Ар-Аяфу. Они идут за нами.

— И что же это значит? — осторожно спросил Ар-Шарлахи.

Кахираб вздохнул, убрал гибкий металлический прут в корпус черепашки и взвесил устройство на ладони.

— А это значит, — сказал он, — что на одном из их кораблей сидит кто-то с такой же вот точно штукой и просто меня подслушивает… Ну а как они еще могли узнать, что нас уже нет в Ар-Аяфе? — взорвался он вдруг. — И ведь это еще не все! Оказывается, треть зеркальщиков Харвы (треть!) вооружена новыми щитами…

— То есть плохи наши дела? — тихо спросил Ар-Шарлахи, Секунду Кахираб пребывал в тревожном раздумье, потом вскинул карие, зловеще повеселевшие глаза.

— Наоборот! Перестарались удальцы, перестарались… Теперь и слепому ясно, что происходит. Тамуори и его банда копают под Тианги, причем уже не скрываясь. Видишь ли, Улькар — их ставленник… Словом, считай, что все они отстранены. Анитамахи таких шуток не понимает.

— Я ведь спросил не о делах Тианги, — еще тише напомнил Ар-Шарлахи. — Я спросил тебя, как обстоят наши с тобой дела. Плохо?

Кахираб помрачнел.

— Да как… — нехотя отозвался он. — Не то чтобы совсем плохо… Ведь, кроме того, о чем я говорил в прошлый раз, есть еще и запасные варианты.

— Например? — Ар-Шарлахи встревожился. От Тианги и его подручных он давно уже ничего для себя хорошего не ждал.

— Например, попросить помощи у Кимира.

— У меня там дурная слава. Я два каравана стравил на границе.

— Всего-то? — Кахираб усмехнулся. — Но, прости, кем ты тогда был? Разбойником? А теперь ты кто?.. Ты — владыка Пальмовой Дороги. Теперь ты можешь говорить на равных и с Улькаром, и с Горткой…

— Да, но ведь Гортка потребует чего-нибудь взамен…

— Ничего он не потребует. Ему самому позарез нужен союзник против Харвы. И потом — смотря как повести переговоры… Собственно, чтобы выровнять силы, нам нужно пятнадцать полностью оснащенных боевых кораблей, не больше.

— Это целый флот, — заметил Ар-Шарлахи.

— А разве союзник не стоит флота? — задумчиво спросил Кахираб. — Тем более союзник и родственник…

— Как ты сказал?

— Союзник и родственник, — повторил Кахираб. — Ну что ты уставился? Если Гортка отдаст за тебя свою племянницу (ей сейчас, по-моему, лет четырнадцать), он просто обязан будет позаботиться о ее безопасности…

Ар-Шарлахи онемел. Вот эта особенность жизни государя раньше от него ускользала. «Самум» тряхнуло, и кто-то снаружи мягко влепился всем телом в переборку.

— Да верблюд их потопчи!.. — проскрежетал вне себя Ар-Шарлахи. — Подслушивают, что ли?

Он встал и резко распахнул дверь. Первое, что он увидел, были изумленные, беспощадно прищуренные глаза Алият.

Глава 32

НОЧЬ ПЕРЕД БИТВОЙ

Армада, ведомая «Самумом», текла на восток вдоль Пальмовой Дороги, вбирая в себя все новые и новые караваны. А идущие за ней по пятам две флотилии Харвы таяли и таяли. Ломались колеса, отставшие корабли вынуждены были входить в гавани опустевших оазисов, населенных лишь стариками, женщинами да детьми, и часто стоянка эта оказывалась для голорылых последней. Истории, всплывшие впоследствии, были страшны, но в достаточной степени одинаковы: пальмовое вино, уснувший или отвлеченный женщинами караул, бесшумно крадущиеся подростки и старики с тонкими, как жало, клинками в руках… Впрочем, исход у этих историй мог быть любой. В тени Ар-Нуера, например, страж все-таки поднял тревогу, и жители оазиса были вырезаны разъяренной солдатней до единого.

На третий день пути откуда-то стало известно, что в дело вмешался Гортка. Утверждали, что кимирский посол передал досточтимому Альразу свиток с недвусмысленной угрозой вторжения, если войска Харвы не оставят в покое Пальмовую Дорогу. События вновь развивались по Кахирабу, и людям понимающим (тому же Ар-Шарлахи, скажем) это говорило о том, что на юге, в песках кивающих молотов, спокойный широкоскулый Тианги окончательно взял верх над неким Тамуори и его единомышленниками.

Правда, разорвать силы Харвы на несколько караванов, чтобы затем расправиться с ними поодиночке, так и не удалось.

— Тоже ничего страшного, — сказал заметно повеселевший Кахираб, зайдя с очередным докладом в каюту государя Пальмовой Дороги. — Будет одно большое сражение вместо пары-тройки мелких…

Все это живо напомнило Ар-Шарлахи события пятнадцатидневной давности, когда Алият, самочинно захватив командование, под настроение докладывала ему обо всем по мелочи, за исключением главного.

— А то, что у них треть войска с новыми щитами? — хмуро спросил Ар-Шарлахи. — Это тебя не волнует?

— А!.. — легкомысленно отмахнулся Кахираб. — Щиты! Знаешь, если откровенно, щиты — это вообще не оружие. Никогда они ничего не решали.

— Вот как? — Честно говоря, Ар-Шарлахи был неприятно удивлен последней его фразой. Даже уязвлен отчасти. — Но с их помощью Кимир когда-то победил Харву. А когда вы снабдили Улькара вогнутыми щитами, он смог отбиться от Кимира…

— Это только кажется. На самом деле победил он совсем по другой причине.

— Почему же вы их нам тогда поставляете?

— Именно поэтому, — с развязной ухмылкой отвечал Кахираб. — Это ваша собственная выдумка — заходить против солнца и слепить врага зеркалами. Кроме вас, до такой нелепости, по-моему, никто не додумался… Как бы это тебе объяснить недоступнее?.. Знаешь, есть страны, где не принято драться ногами. Бьют только кулаками и головой…

— Но это же глупо! — вырвалось у Ар-Шарлахи,

— Правильно, глупо, — согласился Кахираб. — И тем не менее так принято. Ну а разве то, что делаете вы, не глупо? Сам же рассказывал, как ты ушел от досточтимого Хаилзы… Пронизал кимирский караван навылет — и нет тебя!..

— Просто ветер шел хвостовой, — несколько растерянно, словно оправдываясь, объяснил Ар-Шарлахи. — И гнал пыль прямо на кимирцев…

— Вот именно! Тоже мне проблема — щиты! Даже с вашей техникой… Зарядить катапульту сажей — и все. Фаланга ослепла, делай с ней что хочешь…

— Вообще-то это считается подлым приемом, — сухо заметил Ар-Шарлахи. — Так поступали одни туземцы… Только, конечно, катапульт у них не было. Были пращи…

— Так а я тебе о чем толкую? Просто вы еще не сталкивались с достаточно сильным противником, не желающим признавать эти ваши условности…

— Так ты что же, — тревожно спросил Ар-Шарлахи, — в самом деле собираешься ослепить их сажей из катапульт?

Кахираб рассмеялся:

— Ну нет! Подумай, какая бы тогда пошла о тебе слава в том же Кимире!.. А ведь это наш будущий союзник… Нет, столь явно мы правила приличия нарушать не будем. Кроме того, как я заметил, жители Пальмовой Дороги зеркального боя вообще не любят. Просто откажемся от единой фаланги (вот еще глупость-то!) и будем действовать подвижными малыми отрядами. Как в старину.

Ар-Шарлахи сморщился и недовольно покосился на шкафчик, где стояли запечатанные кувшинчики. Толковать с Кахирабом было для него всегда делом мучительно трудным именно в силу неприязни того к местным напиткам.

— А сами? — сердито спросил Ар-Шарлахи, вспомнив Тианги со шнуром в руках. — Вместо того чтобы взять кисточку или перо да записать, узелки на память вяжете…

— Ты прав, — спокойно согласился Кахираб. — Тоже, если вдуматься, нелепость. За двести лет этих шнурков с узелками у нас накопилось столько, что ими, наверное, всю землю можно оплести. Но опять-таки традиция, ничего не поделаешь… Есть правило: все официальные документы составляются узелковым письмом. Хотя, казалось бы, чего проще: взял да надиктовал…

— Кому? — не понял Ар-Шарлахи.

— Не кому, а на что, — поправил его Кахираб и запутал все окончательно.

Ар-Шарлахи озадаченно потер кулаком переносицу. Что-то он хотел спросить очень важное… При всей своей откровенности Кахираб мастерски умел увести разговор в сторону.

— Да! Что там с Кимиром? — вспомнив, отрывисто осведомился Ар-Шарлахи. — На палубе болтают, Гортка уже нашего посла принял…

— Странно… — то ли удивился, то ли прикинулся удивленным Кахираб. — Ну вот откуда они могли об этом услышать?

— Так правда или нет?

— Конечно, правда. И про послание Гортки Улькару — тоже. Так что, считай, тылы у нас пока надежны…

— Позволь! — встрепенулся вдруг Ар-Шарлахи. — А как же Гортка мог принять нашего посла без верительных грамот?

— Н-ну… — Кахираб в затруднении пошевелил бровями. — Как тебе сказать… Словом, грамоты пришлось изготовить прямо там, на месте.

— А мою подпись?

— Тоже…

Ар-Шарлахи в гневном недоумении взглянул на Кахираба, но ничего не сказал и, засопев, полез за кувшинчиком. Даже Алият в свое время не обращалась с ним столь бесцеремонно. Кахираб проследил беспокойным взглядом за рукой владыки, потянувшейся к дверце шкафчика, и, видимо, опасаясь, что в него сейчас все-таки вольют нелюбимый им напиток, поспешил откланяться.

Ар-Шарлахи успел сделать глотка два, не больше, когда дверь каюты приоткрылась вновь. Должно быть, Алият все это время ждала в коридорчике, когда Кахираб наконец уберется.

— Ушел? — враждебно спросила она и по недавно приобретенной привычке оглядела углы. Переступила порожек, прикрыла дверь и, присев напротив, сердито уставилась на Ар-Шарлахи. — Ну? — желчно, с вызовом осведомилась она. — Кого он тебе еще сосватал?

Тот поперхнулся и, расплеснув вино, поставил чашку на ковер.

— Слушай! Ну сколько можно? То с купцом этим, то…

— С купцом? — Алият недобро прищурилась. — Не удивлюсь, если это Кахираб его наладил в Ар-Аяфу… с девочками для отца нашего Шарлаха, — не удержавшись, ядовито добавила она.

Ар-Шарлахи вскинулся, и несколько мгновений оба пристально смотрели друг другу в глаза. Наконец он почувствовал себя неловко, нахмурился и отвел взгляд.

— Да ладно тебе… — буркнул он, снова поднося чашку к губам. — Можно подумать, у Кахираба только и забот, что тебя злить…

— Сразу я ему поперек горла встала, — сдавленно проговорила она. — И ты тоже хорош! Послал бы его один раз к верблюду… через кивающие молоты! С тобой что хотят, то и делают, а ты!..

— Сама же говорила, что Кахираб все сам за меня сделает…

— Да, конечно! — Она сверкнула глазами. — Племянницу Гортки за ручку приведет, только что ножки ей за тебя не раздвинет!

— Слушай, да прекрати же! — не выдержал он. — В конце концов, это ты сказала, что любишь. Я тебе, по-моему, ничего подобного не говорил и в верности не клялся!..

Он залпом допил остатки вина и снова наполнил чашку.

— Клялся, не клялся… — угрюмо молвила она. — Какая разница?..

— Ничего себе!.. — только и смог выговорить он. Алият сидела нахохлившись, и мысли ее, судя по всему, были безрадостны.

— Может, в самом деле взять да и сбежать? — промолвила она в тоске. Он усмехнулся:

— Куда? Мы ведь уже с тобой об этом говорили, и не раз… Не к морю же!..

Алият медленно подняла голову.

— А почему нет? — спросила она.

Поднятые ливнем алые и нежно-желтые цветы давно остались за кормой, вокруг снова скалились нетронутые влагой белые барханы Чубарры. Хотя и за кормой, наверное, ничего уже не осталось — за три дня солнце должно было неминуемо спалить все до последнего стебелька.

Армада Шарлаха, описывая огромный полукруг, двигалась к югу, преследуемая по пятам превосходящими силами Харвы. Случайно или умышленно, но этот маневр Кахираба, можно сказать, уберег Пальмовую Дорогу. Возможность уничтожить мятежников в одном сражении была настолько соблазнительна, что караванные Харвы не рискнули дробить флот на отдельные карательные отряды. Конечно, оазисы, взбунтовавшиеся против государя и бога (что, впрочем, одно и то же), будут непременно усмирены и наказаны, но не сейчас, потом, после того как от кораблей безбожного Шарлаха останутся лишь чернеющие в пустыне ребра да позвонки.

Еще на второй день пути Кахираб попросил у Ар-Шарлахи подаренную Тианги металлическую черепашку и что-то с ней сделал, после чего устройство онемело. На вопрос, зачем это нужно, Кахираб ответил, что на всякий случай. Ар-Шарлахи остался недоволен такой немногословностью и, как всегда, потребовал объяснений.

— Понимаешь… — сказал Кахираб. — Я совершенно не уверен, что за нами не следят. Как бы это тебе растолковать… Ты, наверное, обратил внимание, что я и своей игрушкой тоже в последнее время не пользуюсь? Словом, есть у нас такое устройство, которое как бы видит, откуда ты сейчас передаешь…

Напряженно слушающий Ар-Шарлахи сбился и досадливо тряхнул головой:

— Что передаешь?

— Н-ну… в смысле — говоришь. С тем же Тианги, скажем… А кто-то, пока ты с ним болтаешь, отмечает, где мы находимся, куда движемся… Кроме того, мне совершенно не интересно, чтобы они знали наши планы.

— Да кто они? Ты же сказал, что Тамуори отстранили!

— Отстранили и выслали, — подтвердил Кахираб. — Но многие сторонники его — остались. И Тианги они терпеть не могут по-прежнему.

— Мог бы и просто попросить, чтобы я этой штукой не пользовался, — недовольно заметил Ар-Шарлахи.

— Да не беспокойся ты… Я тебе его потом снова включу… То есть… м-м… Ну, оживлю, словом. Перед самым боем.

Устройство Кахираб оживил ночью, когда, оказавшись чуть севернее тени Ар-Нау, флот мятежной Пальмовой Дороги наконец приостановился и стал поджидать преследователей. Скрываться теперь уже не было смысла. Так, во всяком случае, утверждал Кахираб.

Погонщики кораблей и караванов, поеживаясь и закутываясь поплотнее в белые, позеленевшие под луной плащи, спустились по веревочным лестницам на успевший остыть песок и двинулись туда, где служителями сооружался четырехугольный шатер с круглым металлическим зеркалом вместо крыши. Гологоловый молчаливый жрец (теперь уже первосвященник), казалось, не чувствовал холода вообще — прямой, недвижный, он стоял, безучастно глядя, как втыкают в песок четыре шеста, увенчанные бронзовыми рогатыми мордами, и натягивают полотно. Многие время от времени поднимали укрытые до глаз лица к яркому, словно сточенному с края диску в черном обильном звездами небе, и каждый, должно быть, думал о том, что всего лишь несколько суток разделяют завтрашнюю битву и ночь разбойничьей злой луны. Совпади они — и можно было бы сказать заранее, за кем останется победа. Хотя все прекрасно понимали, что хоть Кахираб и выскочка, но время подгадал правильно, дальше отступать было бы просто глупо.

Мятежники расстелили коврики, разожгли куренья, простерлись, забормотали. Ар-Шарлахи бормотал в самой палатке, остальные — снаружи. «А ведь мне теперь придется делать это ежедневно, — пришла вдруг и поразила весьма неприятная мысль. — Это и многое другое… Взять в жены племянницу Гортки, например, ящерицу ей за пазуху… Но это — если победим, конечно… А если нет?..»

Из шатра Ар-Шарлахи вышел в самом дурном настроении. Вместе с остальными проследовал в другую, куда более обширную палатку, поставленную специально для военного совета, ибо ни одна каюта не смогла бы вместить такую толпу.

Сам совет сильно напоминал сговор разбойничков в «Черном кипарисе», разве что людей было побольше, а напитков поменьше.

Говорил Кахираб. Делал он это мастерски: то и дело сбиваясь, оглядываясь неуверенно на величественно недвижного Ар-Шарлахи, а временами даже отирая воображаемый лот. Словом, изображал полное ничтожество и вообще вел себя весьма умно. Примирить с ним завистников это не могло, а вот успокоить — успокоило. Действительно, стоит ли интриговать против такого жалкого любимца государя! Сам оступится…

Ар-Шарлахи подыгрывал Кахирабу как мог: хмурился, поправлял, переспрашивал. Невольно создавалось впечатление, что план битвы составлен им самим.

А план был довольно прост. Дать людям отдохнуть и утром со свежими силами двинуться на измотанного ночным переходом противника. Ветра здесь преобладают юго-восточные, стало быть, атакуем от солнца, гоня перед собой такую пыль, что зеркальные щиты Харвы окажутся просто бесполезны. Основной прием — таран. Таран и ближний бой. Причина прежняя: щиты хороши лишь на расстоянии и при условии строя.

Кто где будет завтра стоять и куда наносить удар, надменно каркающим, не допускающим возражений голосом зачитал сам Ар-Шарлахи, о чем они условились с Кахирабом еще днем…

Глава 33

ПОБЕДИТЕЛЕЙ НЕ БУДЕТ

Ветер не подвел. Согласно поговорке, он проснулся вместе с солнцем, заныл в снастях, выстрелил вымпелами — тот самый, на который надеялись, разбойничий, злой, юго-восточный. Вскоре выяснилось, что и место выбрано было на редкость удачно. Верховые на бесчисленных мачтах почти одновременно прокричали о большой пыли, хотя в ликующем этом вопле никто уже не нуждался. Не заметить идущую с северо-запада тучу было просто невозможно.

Взлохмаченный кривляющийся горизонт внезапно блеснул медью кажущихся отсюда крохотными таранов. Голорылые шли медленно, одолевая встречный ветер, готовые в любую секунду рассыпать стройные сверкающие фаланги, и даже не предполагая, что противник предпочтет благородному искусству зеркального боя прямую таранную атаку и свалку рукопашной.

Зазвучали отрывистые команды, первая линия мятежной армады напрягла паруса и в зловещем шорохе песка, все ускоряя и ускоряя бег, устремилась по мелким, тряским барханам навстречу славе и смерти. Все впереди заволокло желтовато-бурой мутью. Огненные шары, сброшенные с кораблей Шарлаха, канули, гонимые попутным ветром, в этой клубящейся мгле бесследно.

Вторая линия, подчиняясь приказу, замедлила ход, разбилась на отдельные караваны и замерла в ожидании. Оставалась еще опасность флангового удара, кроме того, отдельные суда Харвы могли пронизать схватку навылет, и тогда бы ими, по замыслу Кахираба, занялись караваны резерва.

В это страшное славное утро, стоя на палубе недвижного «Самума», Ар-Шарлахи окончательно уяснил для себя, в чем заключается истинный гений полководца. Именно гений, а не талант. Гению наплевать на какие бы то ни было правила и условности. Вообще-то перед битвой принято приостановиться, давая противнику возможность перестроить походную колонну в боевые порядки. Кахираб счел эту вежливость излишней и сразу поставил Харву в положение, близкое к безвыходному. А сам Ар-Шарлахи? Разве все его подвиги не объяснялись полным забвением, а точнее — просто незнанием военных законов?.. Захват первой каторги, налет на Зибру… Впрочем, что взять с разбойника!.. Кстати, его будущий тесть Гортка Первый (вне всякого сомнения, великий полководец) тоже, говорят, начинал с разбоя…

Из оцепенения его вывели раздавшийся впереди оглушительный треск, скрежет и вой — там, в плотной клубящейся песчаной мгле, столкнулись армады. Путались снасти, кренились корпуса, ломались оси и мачты… Дальше пошла резня. Ветер сносил желтоватую пелену к северо-западу, открывая жуткую сумятицу битвы. На «Самуме» взлетел условный вымпел, снова раздались отрывистые команды, и оба крыла второй линии двинулись в обход общей кипящей свалки — навстречу замыкающим караванам Харвы. Около десятка кораблей под зелеными флагами выбрались из боя и тут же были атакованы караванами резерва. «Самум» и четыре судна охраны по-прежнему стояли неподвижно. Ветер внезапно стих, и Ар-Шарлахи обдало жаркой липкой волной звуков: лязг, вопли, хрипы, треск и вой пока еще невидимого пламени…

«И все это из-за меня?..» — пришла неуверенная, запинающаяся мысль. Пришла и убила.

— Когда?.. — бешено выкрикнул где-то рядом Кахираб. — Я спрашиваю, когда он будет здесь?..

Ар-Шарлахи обернулся. Кахираб стоял с искаженным лицом, прижимая к губам свою металлическую черепашку с выдвинутым стержнем. Выслушав ответ, выругался по-своему, мелодично и яростно, затем резко повернулся к Ар-Шарлахи.

— Уходим! — бросил он. — Берем охрану и уносим ноги!.. Если унесем, конечно…

— Погоди… — ошеломленно вымолвил тот. — Зачем? Мы же побеждаем…

— Победителей не будет, — злобно ответил тот. — Будут одни трупы. Так что давай не терять времени…

— Да что случилось?!

— Песчаная буря, — как-то сразу поникнув, сказал Кахираб. — Идет прямо на нас…

Он подошел к борту и, тоскливо прищурясь, оглядел зыбкий горизонт. Потом, должно быть, хотел обернуться и отдать приказание сигнальным, но в этот момент произошло нечто странное. Ар-Шарлахи показалось, что кто-то невидимый ударил Кахираба в грудь, а в следующий миг в лицо брызнуло горячим, едким, омерзительно знакомым. Кровь…

Кахираб медленно опрокидывался навзничь, а в спине у него зияла вырванная вместе с куском балахона дыра глубиной с кулак. Ар-Шарлахи непроизвольно шагнул вперед и подхватил его под мышки, не дав грянуться о палубу. И, лишь ощутив вес обмякшего тела, понял, что это не сон и не бред.

— Что с ним? — Резкий, как щелчок вымпела, голос Алият.

Ар-Шарлахи вскинул голову. Вокруг уже стояли человек шесть.

— Пригнись!.. — прохрипел он, осторожно выглядывая поверх низкого фальшборта. Мертвая зыбь мелких барханов, нигде ни движения, ни пятнышка…

— Убит, — не веря, произнесла опустившаяся на коде-ни Алият. — Чем же это его?..

На груди Кахираба высыхало, испаряясь, кровавое пятнышко. Входное отверстие было не толще пальца. Такие раны обычно остаются от удара стилетом.

— Завернуть в ковер — и в трюм, — сипло распорядился Ар-Шарлахи, поднимаясь с настила. — Людей — на ведущие барабаны. Задраить все люки. Охране передай: уходим…

— Как уходим? Куда? — Алият не договорила. Ар-Шарлахи проследил направление ее внезапно остекленевшего взгляда и невольно отступил на шаг. В белесом выжженном небе творилось нечто дивное. Словно сказочный дракон криво вытягивал одну за другой безголовые толстые шеи, наползая откуда-то с севера, и надвигающиеся эти отростки были пыльно-желтого цвета.

— Самум! — ахнула Алият. — Все вниз! Песчаная буря!..

Лениво, словно растягивая удовольствие, пыльный дракон сначала пожрал солнце и лишь потом рухнул на пустыню всем весом своего огромного бурого брюха. День обратился в грязноватые сумерки, за тонкой деревянной обшивкой Я бортов взревело, заскрежетало. Всё, что успели, — это развернуть корабль рогом к ветру. Уже вторым порывом «Самум» стронуло и поволокло, как щепку, кормой вперед. Попытки заякориться успехом не увенчались. Оба каната лопнули с поразительной легкостью. Притормаживая рулевым колесом, корабль трясся и переваливался по песчаной зыби, то упираясь, то отпрыгивая сразу на добрую сотню шагов.

Страшно было представить, что сейчас творится на поле боя, где ревущий, насыщенный песком ветер швыряет друг на друга целые караваны, слепит и сбивает с ног пеших, настигает и бьет насмерть.

Все люки были задраены, все щели заткнуты, но песок проникал повсюду, сеялся по лестницам, плавал по полу, вис в воздухе, затекал в каюты. За иллюминаторами кипела бурая воющая мгла.

К ведущему барабану было невозможно приблизиться, сунешься — перемелет.

Сколько все это продолжалось, сказать невозможно. Невозможно даже было уловить момент, когда день сменился ночью. Ар-Шарлахи несколько раз пытался поговорить с Тианги, но его металлическая черепашка, как, впрочем, и черепашка Кахираба, отвечала лишь колючим треском и змеиными шорохами. Отчаявшись, он передал командование Алият и рухнул на низкое ложе в своей каюте. Будь что будет… Лежал и слушал, содрогаясь, рев ветра, скрежет песка, треск дерева — слушал и удивлялся только тому, что оси и мачты еще целы, что корабль еще не положило набок, что ни одно из колес еще не потеряно…

Кажется, он даже умудрился заснуть и очнулся, вздрогнув, лишь когда почувствовал, что тряска кончилась. Было черно, как в бархане. На ощупь нашел дверь и, приоткрыв, крикнул, чтобы дали огня. С глиняным светильником в руках поднялся в рубку. Там была одна Алият, сидящая, скрестив ноги, перед точно такой же плошкой с плавающим розовым язычком пламени. Приподняла голову, взглянула.

— Уцелели, — сообщила она тихо и равнодушно. — Странно…

— Почему одна? — спросил он, закрывая крышку люка. — Где штурвальные?

— Отправила отдыхать. Тут от них и раньше-то проку не было… Да и от меня тоже.

— А что снаружи?

— Да вроде ночь…

Ар-Шарлахи отворил дверь, ведущую на палубу, и шагнул в непроглядную тьму. Тут же выяснилось, что ни единого вдоха он не может сделать даже сквозь повязку. Пыль стояла стеной. Ар-Шарлахи поспешно отступил, снова прикрыл дверь и принялся протирать мгновенно запорошенные глаза.

— Может, к утру осядет… — все так же равнодушно молвила Алият.

— Интересно, куда же это нас занесло?.. — пробормотал он, присаживаясь по другую сторону штурвала. Алият не ответила.

— Да… — со стонущим вздохом сказал он чуть погодя. — Знал ведь, что ничего доброго не выйдет… Только людей зря положили…

— Опять скулишь? — враждебно спросила она. — Живы — и ладно! Чего тебе еще надо?

— Мне надо, чтобы из-за меня никого не убивали, — сдавленно отозвался Ар-Шарлахи.

— Какая разница!.. — с отвращением бросила Алият. — Были бы люди, а из-за кого убивать — найдут…

Однако, судя по всему, она и сама тяжело переживала случившееся.

— Ничего, — попробовал утешить ее Ар-Шарлахи. — Зато нам теперь племянница Гортки не грозит…

Шутка успеха не имела, и он, еще раз вздохнув, занялся металлическими черепашками. Вынул, сравнил. На первый взгляд устройства были совершенно одинаковы. И все же отличия имелись. Правый бок той, что подарил Тианги, был сплошной, из желобчатого металла. А вот на черепашке Кахираба в этом месте располагалась продольная щель, вдоль которой ходил еще один стальной бугорок, похожий на заклепку. Ар-Шарлахи включил (он уже привык к этому странному слову) устройство, но так ничего и не услышал, кроме шорохов и потрескивания.

— Наверное, оно в бурю просто не действует… — расстроенно предположил он.

Алият, словно сию минуту проснувшись, поглядела на капризный механизм, и глаза ее ожили.

— Слушай, а чем же все-таки Кахираба-то, а?… — тревожно спросила она.

— Не знаю, — отрывисто сказал он и невольно поежился. — Даже представить не могу… Пробить человека насквозь, да еще такой клок из спины вырвать! И главное — нигде никого, представляешь? Я ведь смотрел! С какого же они расстояния стреляли?..

— Они?..

— Ну не мы же!.. Ясное дело, сами «разрисованные» его и убрали. Кому-то он там мешал…

— А мы не мешаем?

Он усмехнулся с горечью:

— А как мы с тобой можем им мешать? Мы для них даже и не туземцы. Так, зверьки…

— Может, оно и к лучшему, — угрюмо подытожила она и встала. — Ладно. Пойду посплю. Да и тебе бы не вредно…

— Да нет, — подумав, отозвался он. — Я уже вздремнул, пока ты тут… Посижу подожду утра…

Такого утра Ар-Шарлахи еще не видывал. Восхода не было вообще. Зато все небо вокруг «Самума» медленно стало наливаться тускло-вишневым, как остывающий чугун. Потом в тяжелом этом свечении слегка засквозила бурая желтизна, и наконец слева, на порядочной уже высоте, проплавился темно-багровый шар солнца.

Ар-Шарлахи рискнул выйти на палубу и обнаружил, что дышать можно, хотя и с трудом. Повязку, прикрывающую лицо, пришлось сложить вдвое. Пройдя по слегка накрененному вправо настилу, он с удивлением убедился, что особых повреждений нет. Ревущее пыльное чудовище, вдоволь натешившись хрупкой игрушкой, оставило ее, можно сказать, нетронутой. Кое-где были порваны снасти, на второй мачте с корнем вывернуло рей. Осмотреть все в подробностях не было возможности: чтобы уберечь глаза от висящей в воздухе пыли, приходилось прищуривать их на- крепко. Малейшее дуновение бросало в лоб целые пригоршни мельчайших колючих песчинок.

Он вернулся в рубку, открыл люк и сошел по лесенке. Под подошвами скрипел песок, на зубах — тоже. Решив дать Алият как следует выспаться, Ар-Шарлахи разбудил Айчу и велел ему выставить караулы. Сам же направился к себе в каюту, где еще раз достал устройство, полученное в наследство от Кахираба, и, включив, двинул стальной бугорок вдоль боковой прорези. Металлическая черепашка отозвалась странным звуком, напоминающим визгливый прерывистый смех. Ар-Шарлахи моргнул, нахмурился и повторил движение, сильно его замедлив. Шорох, потрескивания, какой-то щебет… Потом (Ар-Шарлахи вел стальной бугорок все медленней и медленней) из безжизненных этих звуков проступил человеческий голос. Кто-то монотонно кому-то о чем-то докладывал. Так, во всяком случае, показалось Ар-Шарлахи, поскольку смысла он все равно понять не мог — говорили на языке «разрисованных». Он продвинул бугорок дальше — и голос утонул в шорохах и потрескиваниях. Потом возникли сразу два голоса. Эти, перебивая друг друга, яростно то ли спорили, то ли бранились. Ар-Шарлахи довел бугорок до конца щели (голоса канули) и выключил устройство. Положил обе вещицы перед собой и задумчиво осмотрел, сравнивая их еще раз. Пока он уяснил одно: с помощью той черепашки, что ему подарили, можно говорить только с Тианги, а с помощью той, что он забрал у Кахираба, со многими…

Вскоре дверь открылась, и в каюту вошла Алият, сердито протирая глаза.

— Ну чего поднялась? — недовольно сказал он. — Спала бы себе да спала…

— Не могу, — буркнула она. — А тут еще стучат… Действительно, на палубе стучали, бегали, лязгало железо, слышался лающий голос Ард-Гева.

— Что там?

— Мачту чинят, снасти перетягивают…

— А пыль?

— Спадает помаленьку…

Они поднялись на палубу. Пыль и вправду понемногу оседала. Небо из бурого стало тускло-желтым, а за полдень в зените обозначилась серо-голубая промоина. И промоина эта все увеличивалась и увеличивалась, пока к вечеру не захватила весь небосвод. Тогда-то и обозначилась справа двойная серебряная нить, словно бы натянутая над барханами. Первым ее обнаружил Гортка, причем испугался настолько, что побежал докладывать прямиком Шарлаху.

Раздвинув столпившихся у правого борта палубных, Ар-Шарлахи всмотрелся в это новое диво и изумленно присвистнул.

— Что это? — тревожно спросила Алият.

— Это?.. — Он оглянулся. — А это и есть те самые трубы, по которым они гонят нефть. Надо же, куда занесло! Аж за кивающие молоты…

Глава 34

ЗАГОВОРЕННЫЕ

Вблизи трубы производили не менее ошеломляющее впечатление, чем те же молоты или, скажем, громадный металлический шар… Чистотой отделки они не блистали, через каждые полсотни шагов их опоясывали довольно грубые швы, кое-где серебристая краска застыла неровно, наплывами. Покоились они на решетчатых рогатках, тоже весьма небрежно, хотя и прочно сваренных, а потом, видимо, просто целиком опущенных в краску. Нигде ни следа мазков, одни потеки.

Да, но стоило отступить шагов на десять и поглядеть в обе стороны, как становилось страшно от одной лишь мысли, сколько же это им понадобилось металла, чтобы протянуть чудовищные эти трубы через всю пустыню…

Притихшие, они стояли и смотрели на ужасное и дивное сооружение. Слышно было, как ветер метет песчинки через гребни барханов, треплет белые балахоны и щелкает длинной тряпицей на копье, установленном над могилой Кахираба. Косматое пьяное солнце клонилось к закату.

— Значит, если на север, — подала голос Алият, — то выйдем к кивающим молотам… А если на юг? — Она обернулась к Ар-Шарлахи и въелась в него темными, внезапно запавшими глазами.

Он нахмурился и не ответил. Алият буквально выжимала из него при всех роковое слово, сама его произнести не решаясь. Он оглядел суровые, встревоженные лица, скрытые повязками почти до глаз. Все прекрасно понимали, о чем идет речь. На севере — горы, исток жизни, родина предков. А на юге — море, царство мертвых… Так даже и на картах обозначено.

— Ну что… — проговорил он наконец, недовольно щурясь на пару напряженно вытянувшихся над песком металлических змей, ближе к горизонту истончающихся подобно лезвию копья. Дрожал раскаленный воздух, и казалось, что оцепеневшие змеи мелко подергивают хвостами. — С Пальмовой Дорогой, видимо, все кончено, и я вам больше не владыка… Стало быть, мы с вами снова разбойнички. Никто сейчас за нами не гонится, так что сядем в кружок да потолкуем…

Расположились прямо на песке, расстелив коврики в длинной вечерней тени «Самума». На борту оставили всего нескольких человек, хотя даже и эта предосторожность смысла не имела. Вряд ли кто-нибудь еще рискнул бы углубиться в запретные для всех пески.

— Давайте думать, — хмуро говорил Ар-Шарлахи. — На запад нам дороги нет, через трубы мы «Самум» никак не перетащим. Значит, этот путь отпадает. Уже легче… Можно двинуться на восток, а потом взять севернее, то есть вернуться по своим следам…

Сидящие переглянулись, кто-то покряхтел осторожно. Улькар наверняка послал подкрепление своим караванам, погибшим вместе с ополчением Пальмовой Дороги. Идти сейчас к месту битвы означало прямиком попасть в лапы голорылым. Можно, конечно, взять восточнее, обогнув опасные пески, но что это даст? Жители оазисов сейчас смертельно напуганы, они просто выдадут бывшего своего владыку вместе с сообщниками, чтобы избегнуть государевой кары…

— Что молчите?

— А что говорить?.. — проворчал Айча. — Проще уж самим в бархан закопаться…

— Улькар в барханы не зарывает, — холодно поправил Ар-Шарлахи. — Улькар выводит в пустыню и сжигает боевыми щитами…

Кто-то хмыкнул. Большое утешение…

— И стало быть, остаются два пути, — невозмутимо продолжал Ар-Шарлахи, других мнений так и не услышав. — И оба вдоль труб…

Сидящие шевельнулись беспокойно, пробежал шепоток.

— На севере у нас — кивающие молоты. Что это такое, вы уже немного знаете. Были. Тронуть они нас скорее всего не тронут, но вряд ли нам обрадуются. Самое большее — пропустят беспрепятственно…

— В Турклу? — безнадежно предположил кто-то. Вокруг него злобно зашумели, завозились.

— Вот там-то всех и повяжут! Забыл, что ли, как в прошлый раз вышло?..

— Илийзу спроси! Он тебе все точнехонько разобъяснит…

— Придумал: в Турклу!..

Ар-Шарлахи подождал, пока гомон стихнет.

— А можно вообще никуда не идти, — сказал он. — Оставаться здесь, пока провиант не кончится… Кстати, как у нас с провиантом?

— Дней на десять, — буркнул Ард-Гев. — Под завязку нагружены…

— Ну вот… Стало быть, десять дней мы можем здесь сидеть на своих задницах и думать, что делать дальше.

— Да не тяни ты, Шарлах! — жалобно выкрикнули из задних рядов. — Сразу уж добивай, не жалей, чего там!.. К морю, что ли, собрался?

— К морю, — твердо сказал Ар-Шарлахи. Все давно уже ждали этого слова. Может быть, именно поэтому взрыв возмущения не удался, хотя кое-кто даже вскочил на ноги. Кричать — кричали, но опять-таки как-то слишком уж безнадежно.

— Бунт из-за чего поднимали, а? На «Самуме», а? Из-за того же и поднимали, чтобы к морю не идти! А теперь? Сами, да?..

— Вам с Алият хорошо! Вы вон заговоренные! Вам что к морю, что в Турклу… А нам?..

Ар-Шарлахи поднял руку, и галдеж на секунду смолк.

— Так я и вас заговорил, — глядя открыто и нагло, сказал он. — И вас, и корабль.

Все обмерли. Вскочившие, не сводя очумелых глаз с главаря, опускались один за другим, нашаривая нетвердой рукой свой коврик.

— Слушайте, а ведь верно!.. — вымолвил кто-то. — После битвы-то, а? Мы ведь только одни и уцелели…

Несколько секунд прошло в мертвом, как пустыня, молчании. Наконец прозвучал одинокий страдальческий голос:

— Все равно что-то… боязно…

— Вот в том-то и дело, — кряхтя, ответили ему. — Туда — боязно, обратно — страшно… Вот и думай тут…

Думали всю ночь. Сквозь тонкие переборки в каюту Ар-Шарлахи то и дело проникали отдаленные выкрики, взрывы ругани, а однажды, кажется, даже хлесткий звук затрещины. Под утро угомонились, так, по-видимому, ничего и не решив. Да он и сам, честно говоря, не знал, на что решиться. Поход к морю «разрисованные» могли счесть открытым вызовом, а уж как они поступают с теми, кто им неугоден, Ар-Шарлахи видел. Причем не раз…

Иллюминатор стал серым, потом начал наливаться синевой. В каюте было уже совсем светло. Рядом тихо посапывала Алият. Осторожно, чтобы не разбудить, Ар-Шарлахи сел на низком и когда-то просторном ложе, достал из-под подушки черепашку Кахираба и, включив, повел металлический, похожий на заклепку бугорок вдоль прорези. Алият тут же открыла глаза и, недовольно что-то пробормотав, перевернулась на другой бок.

Шорохи, потрескивания, два разговора на все том же певучем и непонятном языке… Потом мелькнуло что-то знакомое, но тут же пропало, потому что Ар-Шарлахи, вздрогнув, сдвинул заклепку до упора. Вернулся, пошарил… А как это еще назвать? Конечно, пошарил… Наконец нащупал звук и поднес устройство к уху.

— Вот с Кимиром разбирайся сам, — внятно произнес мужской голос, забавно выпевая гласные. — Прекрасно ведь знаешь, что выхода на Гортку у нас нет и что никакого вмешательства в свои дела он не потерпит… — Голос помолчал и добавил, кажется, усмехнувшись: — Гортка идет по стопам Орейи Третьего и, видимо, тоже плохо кончит. Но не сейчас. Позже.

Секунду устройство потрескивало, а потом другой голос, резкий, сухой, неприятный и при этом удивительно знакомый, бросил, почти крикнул:

— Потеряна треть флота!..

— Но остальные-то две трети целы, — резонно заметил первый собеседник — явно кто-то из «разрисованных». — Стяни все силы к границе. Думаю, этого вполне хватит для сдерживания.

— А Пальмовая Дорога? — задохнулся второй, и Ар-Шарлахи даже отпрянул, уставившись на устройство чуть ли не со страхом. Он понял наконец, кто это говорит.

— А что Пальмовая Дорога? Даже если Шарлах выжил после песчаной бури, второго такого же ополчения он собрать не сможет. Он потерял весь флот под Ар-Нау.

Краем глаза уловив движение, Ар-Шарлахи повернул голову. Алият сидела на ложе и, сведя брови, напряженно слушала.

— Это бунтовщики! — проскрежетал второй. — И они должны понести заслуженную кару!..

— Все! — решительно оборвал «разрисованный». — Прекращаем разговор. И в ближайшие дни постарайся меня не вызывать. Сейчас это опасно…

Снова послышались шумы, похожие на шорох песчинок в парусах. Несколько мгновений Ар-Шарлахи слушал их, закусив губу, потом решился.

— Улькар! — позвал он, поднеся устройство к самым губам. — Улькар, ответь!..

Некоторое время черепашка шуршала. Он решил уже, что ответа не будет, когда встревоженный голос Улькара осведомился отрывисто:

— Кто говорит?

— Это Шарлах! — Почувствовав удушье, Ар-Шарлахи сгреб и рванул натруди тонкую ткань рубахи. — Тот, кого ты послал к морю… Ты слышишь меня?

— Слышу. Продолжай.

— Я обманул тебя, Улькар! Я не знал тогда никакой дороги. Но сейчас я нашел ее, слышишь? — Ар-Шарлахи сорвался на крик. — И я привезу тебе морской воды! Ты слышишь меня?..

На этот раз черепашка шуршала особенно долго. Улькар обдумывал услышанное.

— И что ты за это хочешь?

— Хочу, чтобы ты не трогал Пальмовую Дорогу. Пусть она остается твоей, но не трогай ее! Никаких кар, никаких усмирений! Она и так уже достаточно потерпела…

— Ты ставишь трудное условие, — снова помедлив, надменно сказал Улькар.

— А других условий не будет! Только это…

— Верблюжьи храмы я все равно разорю!..

— Разоряй хоть до основания! Людей не трогай!..

— Хорошо, — с отвращением бросил Улькар. — Будь по-твоему. Но если хоть один оазис окажет сопротивление властям…

— Улькар… — злобно осклабившись, перебил Ар-Шарлахи. — Когда я буду возвращаться с морской водой и услышу, что ты сжег или вырезал хотя бы одну тень, я вылью воду на первом бархане.

Где-то далеко-далеко на севере, в городе резного мрамора и перистой листвы, в обитых мрачными шелками покоях невысокий сухощавый человек с черными обводами вокруг безумных глаз замер после этих слов, оцепенел от бешенства.

— Дай мне подумать, — скрипуче вымолвил он наконец. — Завтра утром я тебе отвечу.

— Думай, — жестко сказал Ар-Шарлахи и выключил устройство.

Поднял голову и увидел испуганные огромные глаза Алият, показавшиеся ему особенно темными, настолько она была бледна.

— Ты… — беспомощно проговорила она и замолчала. Горестно покачала головой: — Не понимаю… Что ты за человек? Тебе что. Пальмовая Дорога дороже собственной жизни? Много ты от нее добра видел?

— Нет, — хмуро ответил он, задвигая полый металлический стержень в панцирь черепашки. — Вообще не видел… Просто зла я ей причинил куда больше, чем она мне…

В дверь каюты робко постучали.

— Подожди, — раздраженно бросил Ар-Шарлахи. — Одеться дай… Что там у вас?

— Да собрались уже все, — послышался из-за двери голос Айчи. — Вас ждут…

— Зачем? — спросил Ар-Шарлахи, накидывая белый балахон, испятнанный засохшей кровью Кахираба, и заправляя повязку.

— Так ведь… совет же… Вчера-то так ничего и не решили…

Ар-Шарлахи рванул дверь, заставив Айчу отшатнуться.

— Совет? Никакого совета не будет. Я уже все решил сам. Идем к морю.

Айча моргал.

— Да, но… Люди-то…

— Правила мои ты знаешь, — глядя ему в глаза, раздельно проговорил Ар-Шарлахи. — Кто не хочет идти на корабле, пойдет пешком. Если кто забыл — иди и напомни.

Весь день прямо в рог «Самуму» тянул ровный крепкий ветер. Пришлось лавировать. Серебристые трубы справа по борту то придвигались почти вплотную, то уходили к горизонту, снова обращаясь в двойную сияющую нить. К вечеру команда устала и измоталась окончательно, но это, возможно, было даже и к лучшему. Когда сил хватает только на то, чтобы добраться до ложа или до гамака, тут уж не до разговоров. И все-таки недовольство не утихало.

— Да верблюд тебя забодай, — упрямо клокотал огромный Горха, уже еле ворочая языком. — А Лако помнишь? Ну не пошел он тогда с Шарлахом, молотов испугался… И что вышло?

— Так то молоты… — нехотя отвечали ему. — А то море… Молот — он, знаешь, то ли раздробит, то ли не раздробит… А море — все! Море — смерть…

— Смерти, что ли, боишься?

— Так это еще смотря какой смерти… Вот как полезут из этого самого моря… синие, скользкие… и холодными, слышь, холодными пальчиками тебя…

— Да вранье это все… Полезут… Кто полезет? В храме что говорят? Царство мертвых, оно где? На луне. Ну и вот…

— Так это предки на луне! И эти… герои всякие… А кто помельче — тот в море…

— Ну, чего лаетесь, чего лаетесь? — вмешался чей-то сонный сердитый голос. — Он же нас заговорил! Ну, стало быть, и бояться нечего…

— Так ведь еще не всякого заговоришь-то! Есть такие, кого и заговор не берет. Шарлаха, скажем, мертвяки точно не тронут. А вот нас с тобой…

— Да замолчите вы, вараны, или нет? — плачуще выкрикнули из самого темного угла. — И так тошно, а они тут еще…

— А я тут при чем? — вскинулся Горха. — Ты это, смотри… За варана знаешь что бывает?.. Ты мне скажи только другой раз что-нибудь про варана!..

И долго еще ворчал, успокаиваясь. Остальные, зная вздорный нрав и тяжелые кулаки Горхи, на всякий случай примолкли.

— Я к чему говорю-то все?.. — снова завел он чуть погодя. — Я уж давно приметил: как кто от Шарлаха отбился — считай, пропал… Что? Нет?.. Песчаная буря, а? Всех ведь накрыло: и наших, и голорылых!.. А мы — вот они!.. Живехонькие. Лежим себе, языками треплем… А за варана ты у меня схлопочешь! — вновь обидевшись, рявкнул он и приподнялся на локте, высматривая виноватого. — Я тебе такого варана дам — ты его и выговаривать забудешь, варана!..

Наверху забегали, засуетились, послышался голос Айчи. «Самум» готовился к очередному повороту.

Глава 35

ТЕ, С КЕМ ОНИ ВОЮЮТ

Ближе к вечеру ветер стал понемногу ослабевать. Ар-Шарлахи приказал остановиться и дать отдых всей команде. Местность нисколько не изменилась: та же песчаная зыбь до горизонта по левому борту, те же бесконечные трубы справа. Невольно возникало ощущение, что «Самум», лавируя весь день, не продвинулся к югу ни на шаг.

Настроение у всех было тревожное, неуверенность главаря передалась остальным. Конечно, Ар-Шарлахи мог сделать неумолимое каменное лицо, положить людей к ведущему барабану и гнать корабль к морю всю ночь, но он еще не знал, что ему ответит Улькар. Все должно было выясниться утром.

Долго не мог заснуть. Глядя на него, не спала и Алият.

— Слушай, — тихонько позвала она. — Скажи честно… Ты что, совсем-совсем не боишься?

— Моря?.. Нет, не боюсь.

— А вообще боишься чего-нибудь?

Он вздохнул:

— «Разрисованных» боюсь. Боюсь, что Улькар заупрямится… Но в основном, конечно, «разрисованных»…

— Может, вина тебе?

Он помотал головой, и это встревожило ее окончательно.

— Ты в самом деле решил привезти Улькару морскую воду?

— А что еще остается делать? Мятеж подавлен, податься нам некуда… И потом, знаешь, — оживившись, добавил он, — хочу к морю. То ли назло всем этим «разрисованным», то ли… Не знаю. Я его уже во сне вижу, серьезно!..

— И какое оно… во сне…

Ар-Шарлахи запнулся и недоуменно сдвинул брови.

— Странно, — сказал он. — Не помню… Берег — помню, а вот само море…

— Ну хорошо, а берег? Какой он?

— Сплошной оазис. Кипарисы, пальмы… Что-то вроде Харвы, только без гор…

— Оазис? Почему оазис?

— Н-ну… — Он в затруднении привскинул руки, пошевелил пальцами. — Вода же… Много воды… Ладно, уговорила, давай вина!

Бегающую металлическую заклепку после первого разговора с Улькаром Ар-Шарлахи сообразил оставить в том же самом положении и сейчас, включая устройство, делал это весьма осторожно, чтобы нечаянно ничего не сдвинуть. Улькар, должно быть, ждал вызова, поскольку откликнулся немедленно.

— Я обдумал твое предложение, — сухо сообщил он. — Как ты смотришь на то, чтобы занять кресло наместника Пальмовой Дороги? После того как доставишь воду, разумеется…

Ар-Шарлахи несколько опешил. Что ни говори, а государь Единой Харвы был весьма неожиданным человеком.

— Мне кажется, — продолжал Улькар, восприняв изумленное молчание собеседника как нечто само собой разумеющееся, — что таким образом все затруднения будут устранены…

— Да… но возникнет новое… — откашлявшись, сказал Ар-Шарлахи. Он еще не совсем пришел в себя.

— Какое?

— Я буду слишком добрым наместником, — растерянно объяснил Ар-Шарлахи. — А это тоже чревато бунтом.

Алият закатила глаза и, тихонько застонав, ударила себя в лоб крепким смуглым кулаком. Улькар молчал. Пришла его очередь удивляться. Наконец черепашка воспроизвела какой-то странный звук: кажется, государь недоверчиво хмыкнул.

— А ты умен, — заметил он и вроде бы даже повеселел. — Я тоже считаю, что именно доброта правителя есть первая причина бунта… Хорошо. — Словно бы спохватившись, Уль-кар снова заговорил сухо и жестко: — Какой бы ты сам хотел для себя награды? Повторяю: для себя.

Ар-Шарлахи, окончательно растерявшись, оглянулся на Алият. Та молча произвела обеими руками странный жест, точно гребла на себя песок с гребня бархана.

— Н-ну… если мне вернут дом и жалованье…

— Ты получал жалованье?

— Да… Настоящее мое имя Ар-Шарлахи…

— Ах вот оно что!.. — пробормотал Улькар. — Понятно… Стало быть, один из владык… Впрочем, об этом потом. Ты получил мой указ о назначении тебя караванным?

— Да, несколько дней назад. Он еще в силе? Улькар помолчал.

— Скажем так… — медленно проговорил он. — С сегодняшнего дня он снова в силе… А теперь давай-ка прервем разговор, пока нас не начали подслушивать… Вообще больше меня не вызывай. Пока не выйдешь к морю…

Голос государя смолк, остались лишь безжизненные шорохи и потрескивания. Ар-Шарлахи хотел уже сдвинуть рубчатый бугорок в исходное положение, но тут возник новый голос.

— Не спеши отключаться, Ар-Шарлахи, — неспешно произнес он. — Это Тианги.

Ар-Шарлахи и Алият замерли, потом медленно повернули головы и беспомощно посмотрели друг на друга.

— Что молчишь?

— Я слушаю… — сипло ответил Ар-Шарлахи.

— Вот и отлично, — сказал Тианги. — Во-первых, я очень рад, что ты живой. Собственно, обрадовался я этому еще вчера, когда мне принесли твой разговор с Улькаром…

Напряженно слушающий Ар-Шарлахи досадливо тряхнул головой, решив, что ослышался. Принесли разговор?.. Хотя… Может быть, запись разговора… На пергаменте или на чем там у них принято?.. На шнурках — узелками…

— Насколько я понимаю, — продолжал тем временем Тианги, — ты сейчас пользуешься переговорным устройством Кахираба… Как оно к тебе попало? Что с ним? Я имею в виду: с Кахирабом…

— Убили… — сказал Ар-Шарлахи. — В самом начале битвы.

— Кто? Каким образом?

— Не знаю… Он стоял у борта, и в него чем-то метнули… Или выстрелили… С такой силой, что пробили грудь навылет, но кто стрелял, я просто не понял. Рядом с кораблем никого не было…

— Навылет? — Тианги был встревожен. — Опиши рану подробнее!

Ар-Шарлахи как мог передал все, что запомнил.

— Так… — помолчав, угрюмо сказал Тианги. — Только этого нам еще и не хватало… Уже своих стрелять начинаем… Ну что ж… Спасибо за сведения… А с Улькаром не связывайся, не надо. Улькар — фигура недолговечная. Так что поворачивай свой кораблик и давай прямиком на север. Тут и обсудим, куда тебе лучше податься.

— А некуда, — злобно усмехнувшись, бросил Ар-Шарлахи.

— Ну да? А тот же Кимир, скажем? После того как ты пощипал флот Харвы, Гортка тебя примет с распростертыми объятиями.

В плечо больно впились пальцы Алият, и Ар-Шарлахи некоторое время безуспешно пытался свободной рукой разжать их.

— А я вот вчера слышал, что Гортка идет по стопам Орейи Третьего и плохо кончит… — сказал он.

— Я тоже это слышал, — спокойно ответил Тианги. — Не обращай внимания. Тот, кто это сказал, уже отстранен от дел. Надеюсь, это был последний сторонник Тамуори… Словом, выкинь из головы Улькара и все эти его бредни насчет дороги к морю…

— Но почему? — вырвалось у Ар-Шарлахи.

— Что «почему»?

— Почему вы не пускаете нас к морю?

— Вам там нечего делать.

Ар-Шарлахи задохнулся от злости.

— В конце концов, это наши пески!.. — хрипло сказал он — Вас никто не звал сюда!..

— Никакие они не ваши, — по-прежнему невозмутимо возразил Тианги. — Эти пески до вашего прихода из-за гор принадлежали туземцам, которых вы частично истребили, частично изгнали… Уж кто-кто, а ты-то должен это знать…

— Иными словами, вы нас тоже частично истребите, частично изгоните?

Последовала пауза, наполненная шорохами.

— Ар-Шарлахи! — встревоженно и в то же время насмешливо позвал Тианги. — Ты трезв?

— Да!

— Ну, тогда ясно. А я-то думают в чем дело?.. Послушай меня. Не делай глупостей и поворачивай корабль на север.

— А если я откажусь?

Новая пауза была куда продолжительнее первой.

— Надеюсь, ты шутишь? — Возможно, это ему показалось, но голос Тианги дрогнул.

— Нет!

— Н-ну, тогда… — Тианги вновь помедлил. — Да собственно, что я тебе буду объяснять? Сам все знаешь. Видел же, что в прошлый раз случилось с твоим другом… Или ты полагаешь, что из-за горизонта наши ракеты тебя не достанут?

— Достать-то — достанут… — сказал Ар-Шарлахи. — Только имей в виду: я поставил корабль рядом с вашими трубами.

Это был хорошо рассчитанный и заранее подготовленный удар. Ар-Шарлахи ждал, что Тианги онемеет, а затем взбесится. И он действительно онемел. А потом вдруг расхохотался.

— Да-а… — с уважением протянул он, отсмеявшись. — Ты мне сразу показался весьма сообразительным человеком. Однако заранее предупреждаю, — добавил он, снова становясь серьезным, — это тебя тоже не выручит. Мы перехватим вас в любом случае. Короче, так, Ар-Шарлахи… Ты мне по-прежнему нравишься, но по-твоему не будет. Даю тебе время до полудня. Если увижу, что ты сдвинулся к югу хоть на сотню шагов, прости, но я вынужден буду принять меры. Удачи тебе! И благоразумия…

Шорохи, шорохи, шорохи… Алият заглядывала в глаза, словно собиралась залезть в них целиком. С бледным застывшим лицом Ар-Шарлахи выключил устройство и спрятал стержень в корпус.

— Ну? — горестно спросил он. — Что?

Алият передернула плечами, покосилась враждебно:

— Куда угодно, только не в Кимир…

Он усмехнулся через силу:

— Племянницы опасаешься?

Она не ответила. Ар-Шарлахи повалился на низкое широкое ложе и, сунув устройство под подушку, стал смотреть в потолок. Алият присела рядом и принялась успокаивающе оглаживать его горячий лоб своей прохладной сухой ладошкой.

— Да пошли они к верблюду в задницу!.. — злобно проговорил Ар-Шарлахи, — Разложу вот сейчас костер под трубами…

Ладошка замерла.?

— Не вздумай! Вот тогда они нас точно спалят!

— Ну, пригрожу хотя бы!..

— Ты вон уже пригрозил! А он смеется…

Ар-Шарлахи вздохнул прерывисто и надолго умолк. В дверь царапнулся растерянный Айча — спросить, какие будут приказания. Алият вышла из каюты и шепотом объяснила, что до полудня приказаний не будет. Главарь не в духе…

— Прав был колдун, — расстроенно сообщил Ар-Шарлахи, когда она вернулась и снова присела рядом. — Пришли другие и прогонят нас отовсюду… Представляешь: были — и нет нас. Развалины, обрывки пергамента… Ну ладно, Улькара мне не жалко, да и Гортку тоже. Но ведь был еще Гоен, был Арегуг…

— О чем ты? — непонимающе спросила она. — Сам же говорил, что Арегуг давно помер…

— Да, — печально отозвался oн — И Гоен тоже! Правда, недавно.

— Ну так.? — Она замолчала, будучи окончательно сбита с толку.

— А они останутся, — сдавленно сказал Ар-Шарлахи. — Оплетут все своими трубами, понаставят кивающие молоты… Знаешь… — Он приподнялся на локте, взглянул затравленно. — Мне вот кажется, не зря они боятся, как бы мы не вышли к морю. Все-таки море — это, наверное, не просто много воды…

— А что же? Бессмертие?

— Не знаю… Может быть, и бессмертие. Только не для одного человека, а для всей культуры, понимаешь?..

— Нет, — честно призналась Алият. — Культура — это что?..

Он хотел объяснить, но не успел. Рев и грохот сотрясли борта «Самума». Так рычат недра во время землетрясений, но только глуше и не столь яростно. Звонкий, перетирающий песчинки грохот прошел над пустыней двумя волнами.

— Но ведь еще не полдень!.. — отчаянно крикнул Ар-Шарлахи, словно Тианги мог его слышать.

Он ждал удара, вспышки пламени, боли, но ничего такого не последовало. Грохот смолк. В ушах стоял прерывистый звон. С надеждой переглянувшись, Ар-Шарлахи и Алият выбрались из каюты и кинулись к лесенке, ведущей на палубу.

Снаружи все выглядело по-прежнему. Так же сияли по правому стремени бесконечные трубы, так же морщинились барханами бесконечные пески слева. Однако столпившиеся на палубе люди стояли чуть присев и неотрывно смотрели куда-то на север, где тоже все было как прежде: песок да уходящие к горизонту трубы.

— Что? — едва расслышав собственный голос, со страхом спросил Ар-Шарлахи.

Стоящий рядом Илийза, так и не решаясь выпрямиться, повернул к нему серое, изрубленное глубокими морщинами лицо. Нежно просиял старый ожог у виска.

— Птицы… — выдохнул он. — Железные… Оттуда туда…

— Что еще за птицы? — Ар-Шарлахи ошарашенно проследил направление его судорожного кивка (с юга на север) и вдруг оцепенел. Над горизонтом, за которым должны были скрываться кивающие молоты, медленно и беззвучно вспухало и росло вширь огромное темно-красное пламя. Потом послышалось низкое мощное ворчание отдаленных взрывов.

— Вон они!.. — ахнул кто-то, то ли протягивая руку вперед, то ли пытаясь ею защититься.

…Они приближались, стремительно и пугающе вырастая в размерах, злобно сверкающие и скорее похожие на рыб, нежели на птиц. Или даже не на рыб. Огромные плоские наконечники копий летели над песками. На пустыню снова рухнул глушащий визжащий грохот. Двумя стаями страшные птицы пронеслись над содрогнувшимся до ребер «Самумом» и, уменьшаясь на глазах, истаяли бесследно где-то на юге.

…Уши заложило. Не было никаких ощущений, кроме неодолимого ужаса. Наверное, прошло довольно много времени, прежде чем Ар-Шарлахи понял, что лежит, вжимаясь всем телом в настил и прикрывая голову руками. Он заставил себя приподняться и осмотрелся. Казалось, палуба была завалена белыми, как попало брошенными мешками. Потом мешки зашевелились, из белых складок осторожно выпутывались человеческие лица, смятые страхом. В глазах тлела робкая надежда: неужто живы?..

Ар-Шарлахи сделал над собой усилие и поднялся первым. Ноги не держали, под коленками зудела мелкая отвратительная дрожь.

— Первый раз-то не так было страшно… — озабоченно бормотал Илийза, отлипая от настила. — Первый-то раз они стороной прошли…

— Что это?.. — выдохнула Алият, уставившись в ту сторону, где только что скрылись стальные птицы. Потом резко обернулась к вздувающимся на севере клубам огромного коптящего пламени.

— Это?.. — Ар-Шарлахи был вынужден приостановиться. Голос сел, так что вместо первого слова он выдавил беспомощное слабое сипение. — Это война… И за горами, и здесь… А это — те, с кем они воюют…

Внезапно зрачки его расширились, и Ар-Шарлахи оглянулся на сияющие в сотне шагов трубы, потом — на пламя.

— К ведущему барабану! Быстро! Уходим! Как можно дальше от труб!..

Его поняли и кинулись по местам. Ворвавшись к себе в каюту, Ар-Шарлахи выхватил из-под подушки разговорное устройство, включил и долго водил с надеждой подвижной металлической заклепкой вдоль боковой прорези.

Шорохи, шорохи, шорохи… Наконец отложил черепашку и осел на краешек ложа, до сих пор не решаясь поверить в то, что кивающих молотов больше нет…

Глава 36

ПО ОБЛОМКАМ ЖЕЛЕЗНЫХ ПТИЦ

Пламя на горизонте полыхало весь день. Медленно бурлило, вспучивалось тяжелыми испятнанными копотью пузырями, иногда то здесь, то там лениво взмывал алый язык и, оторвавшись от общей массы огня, какое-то время жил самостоятельно, парил, шевелясь и кривляясь в черном дыму. Полнеба заволокло гарью. Зловещей своей неспешностью пламя напоминало пылевую бурю, что наползала на «Самум» два дня назад. Пожар Зибры рядом с ним показался бы малым костерком.

Странно, но сияющие трубы, вопреки опасениям Ар-Шарлахи, не взорвались и не воспламенились. Стройные, серебристые, они по-прежнему тянулись с севера на юг, словно огненная толчея за кормой не имела к ним никакого отношения.

Команда «Самума» ждала решения. Главарь затворился с Алият в своей каюте и, надо полагать, опять замышлял что-нибудь такое, от чего у добрых людей ум за разум заходит. Маясь, бродили по палубе, сбивались в небольшие группы, Толковали вполголоса, поглядывая то на юг, то на север.

— Стало быть, и на кивающие молоты управа есть… — с дрожью в голосе говорил Ард-Гев, насупив густые сросшиеся брови. — Надо же страсть какая! А грохоту от них, грохоту!..

— Синие, скользкие… — презрительно передразнил кого-то Горха. — Нашел чем пугать!.. Из моря ведь выпорхнули, не иначе…

— А я так думаю, братцы, что это сам Шарлах птичек этих вызвал…

На говорящего уставились с боязливым недоверием. Конечно. Шарлах заговоренный, вдобавок колдун, но не до такой же степени!..

— Сам слышал, как он кивающие молоты ругал: к морю, мол, не пускают… Ну и вот…

— Это где ж ты такое слышал?

— А сквозь переборку…

— Подслушивал, что ли?

— Да как?.. — Говорящий смутился.

— Ты смотри, — пригрозили ему. — Застанет, щелкнет этак пальчиками — и твой же нож тебя и по горлу!..

— А я вот другое слышал… Только-только все это стряслось, Алият говорит: что ж ты, мол, рассказывал, будто птицы у них деревянные? А они вон, видишь, какие…

— Ну… А он?

— А он ей: чего, мол, ты хочешь? С тех пор двести лет прошло…

Все примолкли в тревожном недоумении.

— Это сколько ж ему лет-то?

— Да, может, он не про себя…

— Ох, братцы, потащит он нас к морю, чует мое сердце.

Сердце не обмануло. Вскоре на палубе появился Ар-Шарлахи и велел ставить паруса. Угрюмо подчинились. Недовольства, впрочем, никто не выказывал, возможно, потому что за кормой все так же неспешно бурлило огромное грязное пламя, и невольно хотелось уйти от него как можно дальше. К вечеру оно стало еще страшней; казалось, весь мир, лежащий за северным горизонтом, объят огнем: Пальмовая Дорога, Харва, Кимир…

Странной была эта ночь: наблюдателей пробирал озноб, и причиной тому был не один только холод. Вздымалось на севере розовое зарево, и вовсю бесчинствовала разбойничья злая луна. Холодно светились справа бесконечные трубы, похожий на огромного скорпиона «Самум» медленно полз в полном безветрии по светлым пескам.

Утром, когда за кормой осталась лишь черная прозрачная дымка, Ар-Шарлахи попробовал связаться с Улькаром. Государь был испуган. Ему уже доложили, что горят пески кивающих молотов.

— Зачем ты это сделал? — хрипло спросил он, и Ар-Шарлахи на некоторое время утратил дар речи. Улькар явно переоценил его скромные возможности. Но рассказывать подробно о железных птицах и об их предполагаемых хозяевах показалось Ар-Шарлахи делом сложным, и то ли поэтому, то ли от усталости, но он ответил государю просто:

— Они не пускали меня к морю…

После этих слов Улькар обезумел. Он кричал, что Ар-Шарлахи оставил его один на один с Кимиром, он уже грозил страшными карами, и пришлось волей-неволей объяснить, что же произошло на самом деле.

Судя по всему, Улькар был потрясен. Устройство шуршало почти минуту, и Ар-Шарлахи даже забеспокоился: уж не сломалось ли? Он собрался окликнуть государя, но тут Улькар наконец подал голос.

— Как ты думаешь, там хоть кто-нибудь уцелел? — с надеждой спросил он.

— Вряд ли… — поежившись от воспоминаний, ответил Ар-Шарлахи. — Все сгорело, по-моему…

— Вот как?.. — Улькар что-то тревожно обдумывал. — Ну, все равно… Если они… Или эти их враги, как ты говоришь… Не важно… Словом, если тебя все-таки перехватят, спрячь мой указ подальше. А не будет другого выхода — уничтожь. Пусть считают, что ты решился выйти к морю на свой страх и риск…

Ар-Шарлахи подумал, что в общем-то так оно и есть, но произносить это вслух не стал.

— Странно… — выключив устройство, сказал он Алият, молчаливо присутствовавшей при его разговоре с государем. — Выходит, как ни мешали Улькару кивающие молоты, а без них ему трудно придется…

— А нам?

— Боюсь, что и нам тоже.

— Не понимаю, — сердито сказала Алият. — Ты их ругал, ты с ними ссорился… А теперь? Жалко, что ли, стало?

Он задумался и озадаченно хмыкнул.

— Да пожалуй, что и жалко… — проговорил он, сам себе удивляясь. — Тут вот еще, понимаешь, какое дело… Да! Они, конечно, шакалы! Отняли у нас пустыню, закрыли выход к морю…

— Да он нам и раньше не был нужен! — перебила Алият.

— Не важно!.. Вообще делали с нами, что хотели… И все же при этом в мире было какое-то равновесие. А вот теперь… — Ар-Шарлахи умолк и долго покачивал головой. — Да… — сказал он наконец. — Теперь я даже и не знаю, что будет. Даже если они не станут здесь больше воевать. Не знаю…

К вечеру по левому плечу обозначилось черное пятно, отчетливо выделяющееся на фоне блещущих под солнцем песков, и Ар-Шарлахи приказал изменить курс. Пятно поплыло навстречу, обретая рельеф, становясь похожим на выжженный маленький оазис. Или на спаленный в уголь караван. Знакомая картина. Клочья копоти, пятнающие песок, обгорелые балки, рваный металл…

«Самум» прошел по краю пятна, марая сажей колеса. Стоя у борта, Ар-Шарлахи озадаченно всматривался в это, по всему видать, свежее пепелище. Ветер шевелил черные хлопья, тянуло гарью. Точно таким же ударом «разрисованные» накрыли на его глазах «Белый скорпион»… Да, но что же они накрыли здесь?

В центре выгоревшего пятна горбилось невысокое изуродованное взрывом сооружение с остатками огромной решетчатой чаши, окруженное черными обломками странных, слегка похожих на кивающие молоты конструкций, также обугленных, исковерканных почти до полной бесформенности. Песок был разрыт чудовищными осыпавшимися воронками и покрыт особенно плотным слоем копоти. Одна из конструкций явно пострадала меньше других, и Ар-Шарлахи велел пройти как можно ближе к ней, что и было выполнено в точности, хотя и с большой неохотой.

Конструкция представляла собой желоб длиной в два человеческих роста, укрепленный на покривившейся башенке основания. На желобе покоился странный предмет, напоминающий острорылую рыбу с веретенообразным туловищем и раскинутыми брюшными плавниками, которые хотелось назвать скорее крыльями.

— Нет, — сказал наконец Ар-Шарлахи. — Нефть они здесь не добывали. Баков нет, трубы — в стороне. Это что-то другое.

— Что? — тут же спросила из-за плеча Алият.

— А верблюд их знает! Скорее всего эти самые их ракеты. Вроде тех, которыми они сожгли Лако… Видишь вон, какая штука лежит на желобе? Крылышки у нее…

Ар-Шарлахи нахмурился, что-то прикидывая, затем лицо его просветлело.

— Точно, точно… — сказал он. — Трубы-то им охранять надо было…

— От кого? Мы здесь первые. Ар-Шарлахи пожал плечами:

— Ну, не от нас, конечно… От этих… от врагов своих… с железными птицами…

— Да… — молвила Алият, оглядывая напоследок пепелище. — Много наохраняли… Против железных птиц, пожалуй, ничего и не сделаешь…

Следующим утром, однако, выяснилось, что Алият была не совсем права. Сначала прямо по рогу сверкнуло издали нечто похожее на исковерканный церемониальный щит, потом солнечные блики, словно откликнувшись, вспыхнули по левому плечу. По барханам были разметаны металлические клочья, какие-то обломки, зачернело небольшое пятно копоти.

Спрыгнув из бортового люка на пышущий песок, Ар-Шарлахи подошел к измятому куску металла, тронул, обжегся, поднял, ухватив сквозь полу белого балахона. Обрывок металлического листа был тонок и почти невесом. По краю бежал двойной ряд заклепок.

Ар-Шарлахи хмыкнул, выпрямился, огляделся. Блеск этого странного металла был ему не знаком. Щиты и лезвия блещут не так. Шероховатый, серо-серебристый и удивительно легкий, именно он пронесся вчера над пустыней, заставив содрогнуться каждую песчинку.

Команда столпилась вокруг главаря. Кто-то побрел к дальним барханам, где тоже что-то посверкивало. Судя по всему, обломки металлической птицы рассеяло взрывом с большой высоты.

— Нет, — решил наконец Ар-Шарлахи. — Конечно, это не сталь и не железо. Будь они из железа, они бы и летать не могли, наверное…

— Кто?

— Птицы. — Он разжал пальцы, и легкий, как дерево, обрывок металла упал в песок. — Значит, одну из них все-таки подбили… А может, и не одну…

Кто-то снова поднял накалившийся да солнце обломок, держа его кончиками пальцев. Поцокав языком, передал другому. Ард-Гев нашел неподалеку стальной стержень, увенчанный рукояткой с прорезями для пальцев. Все по очереди брались за эту рукоять, недоумевая. Получалось, что стержень по замыслу должен торчать из кулака вниз, непонятно только зачем. Впрочем, даже если бы он торчал вверх — какая разница?..

Притихшие, вернулись на «Самум» и хотели уже двинуться дальше, когда обнаружилось, что нет Горхи. Ар-Шарлахи выругался и приказал Айче сделать поверку всей команды. Выяснилось, что остальные в сборе, а потом кто-то вспомнил, что вроде бы видел Горху направляющимся к какому-то дальнему обломку. Пришлось снова покинуть «Самум» и заняться поисками пропавшего.

Горху нашли в ложбине между двумя барханами. Он лежал грудью на большом листе серо-серебристого металла и признаков жизни не подавал. Видя такое, многие поторопились избавиться от подобранных с песка обломков, из которых, должно быть, позже хотели соорудить амулеты. Всех поразила мысль о том, что прикосновение к сверкающей шкуре птицы смертельно. Не решаясь притронуться к лежащему, кликнули Шарлаха. Тот, увидев, что случилось, не раздумывая, сбежал в ложбину и перевернул Горху лицом к небу. Тут же обнаружилось, что балахон с левой стороны испятнан кровью. Нет, смерть Горхи никак не была связана с серо-серебристым листом, на котором его нашли. Причиной был обычный разбойничий удар ножом под ребро.

Вне себя от бешенства, Ар-Шарлахи потребовал проверки всех клинков на борту «Самума», но следов свежей крови не было ни на одном. То ли виновный успел тщательно вытереть нож, то ли просто прикопал сразу после убийства. Стали вспоминать, с кем Горха ссорился в последнее время, и выяснилось, что почти со всеми. В угрюмом молчании тяжелое костлявое тело разбойника завернули в чистое полотно и зарыли в песок на том месте, где он встретил свою смерть. Ар-Шарлахи пробормотал молитву, обращенную к злой луне и верблюду по имени Ай-Агвар, в чьих владениях погиб Горха, над могилой водрузили копье с белым лоскутом и, развеяв по обычаю горсть песка, вернулись на корабль. Снова началось бесконечное изматывающее виляние против ветра. Снова то удалялись, то подступали к правому борту серебристые трубы да изредка посверкивали в песках обломки страшной птицы…

— Ну а сама ты что об этом думаешь? — подавленно спрашивал Ар-Шарлахи. — За что его?.. Просто ссора?

— Да нет… — сквозь зубы отозвалась Алият. — Если бы ссора!..

— А что?'

— К морю идти не хотят.

Он вскинул голову:

— Не понимаю… А Горха тут при чем? Некоторое время Алият разглядывала его с желчной улыбкой.

— И за что тебе такая удача? — подивилась она вполголоса. — Главное — во всем, во всем… Луна тебе, что ли, помогает?.. Да нет, ты ведь безбожник… Колдовство?.. Сам говоришь, что не колдун… Ну вот какой из тебя погонщик, сам подумай?..

— Наверное, плохой, — признал он со вздохом.

— Да вообще никакой, — жестко поправила она. — Ты же ничего не знаешь, что у тебя на корабле творится! Да у настоящего погонщика три-четыре осведомителя из одних только палубных. Чуть недовольство — погонщик уже обо всем знает…

— Ты хочешь сказать, что у тебя есть осведомители?

— Конечно,

— Очень мило! И кто же? Ард-Гев? — спросил он, неприятно удивленный. Вспомнилось сразу, как несколько человек под Ар-Аяфой решились обнажить при нем клинки, защищая Алият.

— Не-ет… — протянула она, словно бы разочарованная его несообразительностью. — Ну какой из него осведомитель? Ард-Гев весь на виду, и потом он ведь второй помощник, каюта у него отдельная… Он, можно сказать, ничего и не видит. Да и откровенничать с ним никто особенно не станет…

— Тогда кто же?

— Так я тебе и сказала!

— Ну хватит! — взорвался он. — Если узнала что-нибудь — говори!..

Алият помолчала, нахмурилась.

— Ну что… — недовольно сказала она. — Пока пламя было по хвосту, помалкивали. А потом опять заворчали… Битву проиграл, флот погубил… Чуть ли не голорылым продался…

— Почему же это проиграл? — возмутился Ар-Шарлахи. — Улькар ее, что ли, выиграл?..

— Потом с кивающими молотами, — как бы не услышав его слов, продолжала Алият. — Все знали, что «разрисованные» тебе помогают. Считали, что все колдовство твое — от них… А тут вдруг такое дело?.. Я человека своего подговорила слушок пустить, что железных птиц тоже ты вызвал, но, по-моему, не очень-то они этому поверили… Еще говорят: ветер все время в рог дует. Тоже неспроста. Значит, что-то тебя к морю не пускает…

— Ну так а Горха-то тут при чем?

— А Горха за тобой пошел бы хоть к морю, хоть за горы… И других бы идти заставил. Понимаешь теперь?..

— Нет, — упрямо сказал Ар-Шарлахи. — Зачем убивать Горху, если можно убить меня?

— Ты ведь заговоренный, — напомнила Алият. — Да еще и колдун вдобавок. Тебя не тронут. Боятся… Да и меня тоже по твоей милости…

Глава 37

ПРОСТО МНОГО ВОДЫ

Внезапно почувствовав что-то неладное, Ар-Шарлахи проснулся. «Самум» стоял неподвижно. Косая колонна зеленоватого лунного света из иллюминатора, сравнимая по толщине с серебристыми трубами, что четвертый день тянулись по правому борту, упиралась в ковер возле самого ложа. В овальном срезе луча до мельчайших подробностей прояснился узор, выведенный безымянной кимирской мастерицей. Рядом, напряженно вслушиваясь, сидела тоже только что, видать, проснувшаяся Алият. Приглушенный гомон и топот гуляли и в трюме, и на палубе.

— Что? Что? Что?.. — зашарив спросонья руками, спросил Ар-Шарлахи.

— Забыл? — тихо спросила Алият, и по спине сразу побежали мурашки.

Он вспомнил: разбойничья злая луна, приглушенный нарастающий рев, прокатившийся от носа к корме вздрогнувшего до ребер «Самума», холодный кипящий свет в отверстом дверном проеме, заячий вопль «Шарлах! Шарлах! Шарлах!..» и страшный железный хруст удара…

— Бунт? — не веря, шепнул он.

— Не знаю, — шепнула она в ответ. — Одеваемся! Быстро! Клинок держи под рукой!..

Шум и сутолока не утихали, но приближающегося топота, яростных криков и удара в дверь так и не последовало. Это и успокаивало, и настораживало. Если стряслось что-то из ряда вон выходящее, то почему не доложили Шарлаху? Встревоженные, они выскользнули из каюты и поднялись в рубку.

— Почему стоим?

Ард-Гев вздрогнул и повернулся к главарю. Слабый красноватый свет плавающего в плошке фитиля лег на густые вздернутые брови и жалобно наморщенный лоб, отразился в растерянных глазах, придал повязке розовый оттенок. Испуганный резким тоном предводителя, второй помощник, как бы прося о защите, быстро покосился на Алият, закрывающую крышку люка, и снова перевел взгляд на Ар-Шарлахи.

— Опять что-то горит — беспомощно сказал он. — Сам смотри…

Впереди, прямо до рогу «Самума», разливалось точно такое же зарево, что маячило за кормой несколько дней назад. Звезды на юге заметно потускнели и мигали как бы через силу. Сквозь дым, не иначе…

— Докладывать надо, — буркнул Ар-Шарлахи.

— Да я хотел доложить… — с видимым облегчением принялся оправдываться Ард-Гев. — Не успел просто…

Ар-Шарлахи, не слушая, открыл дверь на залитую луной палубу.

— Шарлах! — отрывисто предупредил кто-то, и столпившиеся обернулись, примолкнув.

Ар-Шарлахи огляделся. Справа в лунном свете сияли трубы, под ними на светлом песке лежала двойная волнистая тень. Смутное зарево впереди было огромно. Несомненно, там тоже горела нефть. Ар-Шарлахи молча прошел сквозь раздавшуюся толпу и, остановившись над самым тараном, всмотрелся.

— От огня убегали, к огню и пришли, — неуверенно хихикнули за плечом.

И сразу толпа забормотала, загудела.

— Что, Шарлах? — с вызовом сказал кто-то. — Видать, есть чары и посильней твоих!.. Шли-шли на юг, а пришли туда же…

Ар-Шарлахи ошеломленно обернулся. На секунду он даже поверил говорящему. Ему представилось, что трубы, очертив огромную петлю, снова привели их к руинам кивающих молотов.

Остальные тоже смолкли на миг, и вдруг грянул издевательский довольный гогот.

— Вот это дал!..

— Оно и видно сразу, что городской!..

— Ты на звезды посмотри! Никогда, что ли, ночью по пустыне не плутал?..

Осмеянный затравленно крутил головой.

— Кто городской? — отчаянно вскрикивал он. — Ты смотри, за городского… А вот и плутал! Побольше твоего!.. Знаешь, как оно бывает? Идешь-идешь на восток, а потом выходишь на то же место с запада! Что, не так?..

Примолкли, призадумались.

— Слушай, а ведь правда…

— Да ерунда это все! — громко сказал Ар-Шарлахи, крайне недовольный собой. Почти ведь поверил. — Трубы от кивающих молотов проложены только к югу. На севере их нет. Это что-то другое горит… Ладно. Всем отдыхать, а утром посмотрим.

Он повернулся и подчеркнуто неспешным уверенным шагом направился к рубке. На полпути вдруг приостановился и недоверчиво тронул воздух ладонью. В корму веял несильный, но ровный ветер.

— Хотя… — Ар-Шарлахи поколебался. — Такой ветерок упускать нельзя… А ну-ка все наверх! — приказал он, хотя все и так толпились на палубе.

Ветер плавно нес «Самум» к югу всю ночь и стих лишь к утру. Зарево впереди росло, на фоне его обозначились две невысокие скальные гряды, две черные бугорчатые тени справа и слева. Облитые лунным светом трубы уходили в узкий проход между ними, и в промежутке этом верховые несколько раз замечали алые выбросы пламени.

Ар-Шарлахи и Алият, сменив Ард-Гева, простояли в рубке до самого рассвета. По-другому было никак нельзя, настроение команды доверия не внушало…

— Будет забавно, — озабоченно пробормотал Ар-Шарлахи, вроде бы обращаясь к себе самому, — если там вдруг не окажется никакого моря…

Алият покосилась недоверчиво. Штурвальные за спиной затаили дыхание.

— Это как?

— Трубы… — как-то уклончиво поведя плечом, откликнулся он. — Мало ли куда они могут вести! Кто вообще сказал, что они обязательно идут к морю?

— Да ты и сказал!

— Вот именно… — Он вздохнул. — Может, у них там просто хранилище какое-нибудь… Стоят баки посреди пустыни — и все…

— И что тогда?

Ар-Шарлахи хмыкнул и надолго задумался. Ответа от него Алият так и дождалась.

Светало, скальные гряды справа и слева подступали все я ближе, понемногу обретая объем, наливаясь смутной голубизной. Небо над ними чернело и клубилось. Серебристые трубы справа вплотную прижались к скалам. Окажись «Самум» волей случая по ту их сторону, уже пришлось бы остановиться. Однако слева от труб пространства было более чем достаточно, причем такое впечатление, что песок здесь умышленно разглаживали и разравнивали: намытые ветром новорожденные барханчики располагались как попало.

Далее трубы, повторяя форму песчаного рукава, совершили два змеиных извива. Ветер стих, и последние сотни шагов «Самуму» пришлось ползти на мускульной тяге. Было уже совсем светло.

Кроме лежащих в люльках у ведущего барабана, все (даже те, кому сейчас полагалось отдыхать) выбрались на палубу. Да и немудрено. Такого еще не видел никто. Песчаная равнина полого скатывалась вниз к черной полосе копоти, за которой лениво полыхало огромное, раскинувшееся на тысячи шагов грязно-алое пламя. Тут и там из него вставали гигантские черные сооружения, разбитые, выгоревшие почти дотла.

Зрелище было настолько ужасным и величественным, что долгое время никто не догадывался взглянуть поверх пламени и всмотреться сквозь наплывы тяжелого дыма в зеленовато-серую пустыню, простершуюся до горизонта, странную пустыню с шевелящимися барханами, вскипающими на гребнях белой пеной…

— Где? Вот это? — ошеломленно переспросили неподалеку. — Это — море?!

В голосе отчетливо звучали разочарование и даже некая обида. Действительно, пережить такой страх, переломить себя, возненавидеть главаря за его упрямство и самоубийственную отвагу — и все ради того, чтобы увидеть просвечивающую сквозь дым шевелящуюся серенькую равнину? Право, полыхающий на берегу пожар выглядел куда более грозно…

Нет, то, что это именно море, сомнений не вызывало.

Многие видели его в миражах, но в миражах оно навевало жуть своим безмолвием и равнодушным величием, оно воистину казалось царством мертвых. А здесь…

— Сплошной оазис… — нервно смеясь, сказала Алият. — Вроде Харвы…

На нее испуганно оглянулись. Ар-Шарлахи тоже взглянул растерянно, поежился и ничего не ответил. Голоса вокруг постепенно становились громче, уверенней. Ну, море… Подумаешь, море!.. Тут такого навидались, пока шли, что уже и никакое море не страшно. Одни железные птицы чего стоят!..

— Ну и что дальше? — В голосе разбойника уже слышалось откровенное раздражение.

Ар-Шарлахи огляделся. Слева пламя подтекало к самым скалам, извергая в рассветное небо клубы тяжелого черного дыма. Справа берег был относительно чист, но там дорогу перекрывали все те же трубы, правда, уже не серебристые, а обуглившиеся.

— Лестницу на борт, — негромко приказал Ар-Шарлахи и, спустившись по веревочной снасти, пошел вниз по пологому склону. Поколебавшись, выбрал место, где трубы почти ложились брюхом на песок, и обернулся к «Самуму».

— Делаем насыпь. Будем переваливать на ту сторону… С насыпью провозились все утро. Грозно-алое солнце вставало, путаясь в клочковатых извивах черного дыма. С моря потянуло слабым ветром, стало трудно дышать. Наконец «Самум» медленно переполз через трубы и двинулся вдоль берега. Море засияло, распалось на цветные пятна, яркие даже сквозь бурлящую в воздухе гарь. Зеленоватое ближе к берегу, оно становилось вдали насыщенно-синим, а возле самого горизонта простерлась нежно-бирюзовая полоса. Команда вновь притихла. Оказывается, настолько оно было огромно, это море, что даже пожар и дым представлялись теперь по сравнению с ним ничтожно малыми. Что уж там говорить о «Самуме», а тем более о себе самом!..

Ар-Шарлахи уже несколько раз пытался вызвать Улькара, но металлическая черепашка Кахираба отзывалась лишь обычными шорохами, щелчками да потрескиваниями. Однажды, правда, померещился голос государя, пытающийся пробиться сквозь этот шум, но, видимо, только померещился…

Навстречу «Самуму» несколько раз попадались обугленные подобия небольших металлических кораблей без мачт и на очень маленьких колесах, обычно сгоревших по самую ступицу. Человеческих тел нигде видно не было, и это настораживало: может, и впрямь все убитые канули в море?.. А пройдя не менее полутора тысяч шагов, «Самум» миновал впоровшийся в песок хвост железной птицы. Вскоре песок, с шорохом стелющийся под измаранные колеса, стал чист, звуки пожара остались за кормой, слышны были только вздохи и шипение набегающих на берег волн.

Ар-Шарлахи приказал взять левее, и корабль начал потихоньку приближаться к линии прибоя. Остановились, когда до воды осталось не больше полусотни шагов. Покинуть вслед за главарем борт «Самума» осмелилась одна Алият, да у и та прошла полпути, дальше ей стало страшно. Сгрудившиеся у борта разбойнички в напряженном молчании смотрели, как Ар-Шарлахи осторожно, шаг за шагом, подступает к белым влажным кружевам пены на гладком сыром песке. Ждали, вероятно, с содроганием, что высунется сейчас из моря навстречу отчаянному их главарю костлявая рука (синяя, скользкая) — и…

Не дождались. Ар-Шарлахи нагнулся, тронул кончиками пальцев сырой песок, покрытый какими-то радужными разводами, клочья пены… Вода… Просто много воды… Выпрямился, всмотрелся. Нет. Конечно, нет… Арегуг был и прав, и не прав. Он никогда бы не осмелился так сказать, если бы сам хоть раз увидел море.

Сменившийся ветер дул теперь на сушу, заволакивая дымом путь, которым только что прошел «Самум», и обнажая какие-то торчащие из воды постройки, окруженные гонимыми к берегу озерцами пламени. Чернели несколько рядов свай, довольно далеко уходящих в море, и еще завалившийся набок корпус с мачтами, но без каких бы то ни было колес. Неужели?.. Да. Корабль. Морской корабль…

Следующая волна ухнула особенно громко, и в следующий миг Ар-Шарлахи с ужасом почувствовал, что ноги его по щиколотку оказались в холодной воде. Сзади взвизгнула Алият. Охнули на «Самуме». Волна наконец схлынула. Ар-Шарлахи попятился, ошеломленно моргая, потом переждал сердцебиение и осмотрел с опаской мокрую полу балахона. По белой ткани расплывались какие-то черные потеки.

Опять нефть?..

— «Ибо вода в море прозрачна, как бы слеза праведника…» — язвительно процитировал он. Хотя… Может быть, и была прозрачна, пока не явились «разрисованные»…

Отступил еще на шаг и обернулся.

— Пойдем дальше, — бросил он, направляясь к замершей Алият. — Здесь воду брать нельзя. Грязная…

Воду черпали кожаными ведрами и передавали по цепочке. Черпал, естественно, Ар-Шарлахи. Разувшись и подоткнув полы, он зашел в море по колено. Наполнив ведро, передавал его стоящей у кромки Алият, бледной и все еще вздрагивающей, когда какая-нибудь дальнобойная волна охватывала влагой щиколотки. Ард-Гев (он стоял третьим в цепи) в таких случаях отпрыгивал, часто роняя ведро, Алият же отпрыгивать было бесполезно.

Кроме нее, да еще, разумеется, Ар-Шарлахи, ступить в море так никто и не рискнул. Ведра передавали из рук в руки с превеликой осторожностью, пытаясь по возможности уберечься от брызг, но разве от них убережешься! Вскоре кто-то облил себе кисть руки, и работу пришлось прервать, потому что пострадавший закатывал глаза, хватал воздух ртом и в ужасе тряс мокрой пятерней. Хорошо хоть не кричал, дыхание сперло.

— Ну все теперь, — говорили ему с ухмылками. — Хваталка у тебя теперь бессмертная будет. Сам помрешь, а она еще того, поживет… На пальчиках побегает…

Глаза у шутников, однако, были тревожны. Тем не менее работа брала свое. Брызг боялись все меньше и меньше, а к вечеру уже кидали ведра с таким остервенением, что нитки сухой ни на ком не осталось.

— Горькая какая-то… — бормотали, слизывая капли с губ. — И соленая… Понятно, почему здесь ничего не растет…

На закате бочка в трюме была полна до краев. Ее закрыли дощатым диском и тщательно залили кромку смолой. Можно было пускаться в обратный путь, но Ар-Шарлахи предпочел дать наконец команде отдых. Никому, однако, не спалось. Подогретые двойной порцией вина, разбойнички выходили на палубу, некоторые даже слезали по веревочной лестнице на песок и бродили вокруг корабля. Но таких нашлось немного, слишком уж страшно было ночью у моря. Разбойничья злая луна сияла и дробилась в воде, чуть ли не лезла на берег.

— А я понял, — мрачно сообщил кто-то, видать, самый умный. — По этой дороге они на луну и уходят…

— Кто?

— Да мертвые. Потому их тут и нету…

Глава 38

УДАЧА КОНЧИЛАСЬ

Караван досточтимого Хаилзы не принимал участия в гибельном сражении при Ар-Нау. Гибельном для обоих противников. Еле отбившись от мятежников Ар-Аяфы, а затем и от мятежников Ар-Льяты, Хаилза разминулся с почтовой каторгой (что в ту пору было обычным делом), и поэтому указ государя, повелевающий всем караванам примкнуть к армаде, идущей покарать мятежную Пальмовую Дорогу, остался ему неведом. Собственно, это и спасло досточтимого. Предоставленный самому себе, он повел оба своих корабля по цветущим после неслыханного ливня пескам на Зибру, и нужно сказать, что подоспел вовремя. Мятеж в Зибре был, как известно, подавлен с особой жестокостью, и досточтимый Хаилза принял в этом далеко не последнее участие.

Человек, и ранее прославившийся беспримерным упрямством и беспощадностью к врагам, Хаилза усердствовал еще и потому, что надеялся загладить перед государем все свои предыдущие промахи. Надежды не оправдались. Когда очередной указ все же добрался до досточтимого, тот просто не поверил своим глазам. Указ предписывал не причинять вреда населению оазисов Пальмовой Дороги и уклоняться от стычек с мелкими бандами. Естественно, досточтимый не мог ничего знать ни об условии, которое поставил перед Улькаром Ар-Шарлахи, ни об угрозе вылить морскую воду на первом бархане.

А тут еще подоспело известие о гибели флота при Ар-Нау. Единственным утешением было то, что армада Харвы сгинула в песчаной буре, а стало быть, бесчестьем это никак считаться не могло. Конечно, обойди самум стороной место сражения, доблестная Харва разбила бы мятежников наголову.

После печального этого известия корабли караванного Хаилзы вместе с остатками флота Зибры двинулись по приказу к тени Ар-Нау. Жители оазисов, напуганные последними событиями, выходили навстречу войскам, изъявляли покорность, сами ломали храмы Четырех Верблюдов, проклинали мятежников, а то и просто их выдавали.

На первой стоянке караванный флота досточтимый Ритау послал к досточтимому Хаилзе своего человека с приказанием явиться немедленно. Насколько удалось выяснить у гонца, речь шла о выданном жителями бунтовщике и разбойнике, который в оправдание свое ссылался на знакомство с караванным Хаилзой. Весьма удивленный и встревоженный, тот немедленно направился к дому, где остановился досточтимый Ритау, и, войдя, узнал в пленнике своего недавнего союзника Шарлаха.

— Досточтимый! — радостно взвыл разбойник. — Скажи ты им, что никакой я не мятежник! Вот! — крикнул он, обращаясь к Ритау, слушавшему его с надменным безразличием. — Пусть сам досточтимый Хаилза скажет! Я же в его караване был! Я сам с мятежниками дрался!..

На багровом лбу Хаилзы вздулась тугая жила.

— Дрался? — рявкнул он, несколько озадачив этой своей вспышкой досточтимого Ритау. — Это ты называешь — дрался? Тр-рус! Бежал, как песчаный заяц!

— Так а что мне оставалось делать? — Шарлах истово прижал к груди волосатые лапы. — Ар-Маура начал по тебе из катапульты садить! А у меня — почтовик! Ни тарана, ни вооружения, ничего… Куда ж мне было против боевых кораблей-то?..

Досточтимый Ритау, изумленно задрав левую бровь, переводил взгляд с караванного на разбойника и обратно.

— Так, — желчно вымолвил он наконец. — Насколько я понял, досточтимый, этот мерзавец и впрямь был у тебя в подчинении. Что ж, не смею вмешиваться в ваши дела. Отдаю тебе этого молодца, и разбирайся со своими бывшими союзниками сам.

Досточтимый Хаилза лишь скрипнул зубами. С караванным флота Зибры он не ладил давно. Если бы не последний указ государя, Хаилза не колеблясь вздернул бы Шарлаха на рее, однако, будучи приучен к военному порядку, ограничился тем, что, сковав, поместил негодяя в трюм «Саламандры».

А через несколько дней их догнал почтовик из Харвы с указом, адресованным лично досточтимому. Хаилзе надлежало выйти из подчинения Ритау, двинуться в направлении тени Ар-Кахирабы и поджидать там двухмачтовик «Самум», ведомый караванным (досточтимый выпучил глаза) Шарлахом. Сопроводить его до Харвы с почестями, а главное — доставить в целости и сохранности…

Медленно свернув пергамент с подписью государя, досточтимый Хаилза почувствовал, что еще один такой указ — и он просто сойдет с ума.

Провианта у моря достать было негде, поэтому Ар-Шарлахи намеревался тронуться в обратный путь, как только рассветет. Однако утром ему доложили неприятную новость. Некий Лерка (Ар-Шарлахи даже не смог вспомнить, о каком из разбойничков идет речь) ночью, то ли выпив лишнего, то ли из безрассудной храбрости, а может, желая окунуться и стать бессмертным, забрел в воду, где его, по всей вероятности, и накрыла волна повыше других. Тело вынесло на мокрый песок, но сторожевые приняли его поначалу за пригорок пены и сообразили, в чем дело, только на рассвете.

Глядя на посиневшие руки и лицо утопленника, разбойнички качали головами. Утонуть в море! Надо же…

Зарыв покойника в сырой песок и поставив над могилой копье с белым лоскутом, вернулись на корабль и долго толковали о случившемся. «Самум» снова полз навстречу дымящимся развалинам и обгорелым трубам.

— Как считаешь, говорить об этом Улькару или не стоит? — озабоченно спрашивал Ар-Шарлахи.

— О чем?

— Да о Лерке об этом, об утонувшем… Окунулся в море — и помер! Понимаешь, что получается?..

— Д-да… — после напряженного раздумья неуверенно сказала Алият. — Ты уж лучше об этом молчи…

Выбравшись из извилистого песчаного рукава меж скальных гряд, «Самум» поставил паруса и, гонимый попутным дневным ветром, поплыл, покачиваясь на барханах, вдоль серебристых труб — на север. В небе за кормой расплывалась прозрачно-черная пелена.

Улькар откликнулся лишь к вечеру. Его резкий отрывистый голос едва пробивался сквозь шорох и треск помех. Как всегда, вопросы государя были несколько неожиданны.

— Значит, они жили у моря? — Улькар помедлил. — Жить у моря и ни разу не погрузиться в воду?.. Как полагаешь, такое возможно?

— Полагаю, что нет, государь.

— И тем не менее убить их труда не составляет… Я это знаю точно, да и ты теперь тоже… Стало быть, от насильственной смерти и морская вода не спасет… А ты сам? Ты заходил в море?

— Только по колено. Когда черпали…

— И что ты теперь чувствуешь? — В голосе Улькара сквозили надежда и тревога.

— Ничего, — честно ответил Ар-Шарлахи. — Все — как было…

— А какова она на вкус? Я про воду, конечно…

— Горько-соленая. Пить ее нельзя…

Улькар замолчал, что-то обдумывая.

— Ну что ж… — снова донесся из неимоверной дали его слабый дребезжащий голос. — Ты держишь слово. Я — тоже. Указ о неприкосновенности Пальмовой Дороги вот уже несколько дней как в силе. Сколько тебе потребуется времени, чтобы добраться, скажем, до тени Ар-Кахирабы?

То, что Улькар помянул Пьяную тень, было по меньшей мере странно. Этот оазис даже на картах не значился. Ар-Шарлахи прикинул и сказал, что самое меньшее — дня четыре. При попутном ветре, разумеется.

— Тогда решим так, — сказал Улькар. — Иди прямиком к Ар-Кахирабе, а там вас встретит твой старый друг, караванный Хаилза. Я догадываюсь, — с обычной своей язвительностью добавил государь, — что вы с ним не слишком друг друга любите, но новых людей в это дело лучше не посвящать…

Вопреки ожиданиям Алият, ропот среди разбойничков не только не смолк, но и продолжал нарастать с каждым днем пути. Такое впечатление, что, побывав у моря, команда вообще забыла о страхе перед главарем. Когда прямо по рогу «Самума» встал из-за горизонта черный прозрачный купол над прокопченными песками кивающих молотов, дерзость смутьянов дошла до того, что они потребовали у Ар-Шарлахи снова собрать общий круг и дать ответ, куда и зачем они направляются.

Ар-Шарлахи и сам чувствовал, что подчиняются ему с большой неохотой, но чем это объяснить, не знал. На общем круге ему даже не удалось договорить — перебили, зашумели.

— Да нельзя нам идти в Харву! — перекрывая шум, жалобно и в то же время угрожающе крикнул Айча. — Думаешь, Улькар тебе за эту бочку с водой все простит? Это ты, может быть, такой честный, а уж он-то…

— Хорошо, — перебил Ар-Шарлахи. — Не в Харву. А куда? К морю, что ли, вернуться?

— К морю… — передразнил кто-то. — Если бы там ничего не горело да что-нибудь росло…

Тут уже загомонили вразброд, началась перебранка. Куда ни сунься — везде сейчас опасно, это было понятно каждому.

— Да послушайте же! — повысил голос Ар-Шарлахи. — Никому из нас ничего не грозит. На полпути нас встретит Хаилза…

— Хаилза? — Айча даже привскочил со своего коврика. — Ну уж этот-то точно никому не простил! Да он меня первого на рее вздернет! Бунт-то с чего начался?.. Он же с меня тогда повязку сорвал, а я ему в ответ — по лбу со всего маху!..

Ар-Шарлахи понимал, что делает ошибку за ошибкой, что каждая его фраза только усиливает общее недовольство, но не мог же он просто замолчать и уйти к себе!

— Короче, вам нужны гарантии? — спросил он.

— Чего-о?.. — изумились в толпе неслыханному слову. Кто-то сдавленно хихикнул.

Ар-Шарлахи мысленно выругался.

— Я говорю: вы хотите быть уверенными в том, что нас никто не тронет? — Он повернулся к Алият. — Сходи в мою каюту и принеси указ… Грамотные есть? — снова обратился он к остальным.

Разбойнички малость растерялись. Кое-кто, конечно, читать умел, но хвастать грамотностью здесь было не принято — засмеют. Наконец, кряхтя, поднялся все тот же Айча и, приняв из рук Алият пергамент, развернул, наморщил лоб.

— Улькар… — читал он, делая остановки между словами, — государь и… и повелитель… единой Харвы… непостижимый и бессмертный… повеле… повелевает своему слуге… Шарлаху… — Тут он запнулся и бросил быстрый недоверчивый взгляд на главаря. Вокруг прошел шепоток. — …продолжить поход… за морской водой… и за будущие его заслуги… возводит… своего слугу Шарлаха в чин… — Айча надолго замолчал. То ли он не мог разобрать слово, то ли просто не верил глазам.

— Ну чего замолчал? — крикнули ему. — Может, огня принести?

Коротко гоготнули. Дело шло к полудню.

— …в чин караванного… — выговорил наконец Айча, и над песками залегла изумленная тишина.

— Дальше, — потребовал Ар-Шарлахи.

— …а также… прощает ему… все его провинности… — кое-как дочитал Айча и торопливо отдал с хрустом свившийся пергамент Алият, словно тот жег ему руки.

— Этот указ, — невозмутимо пояснил Ар-Шарлахи, хотя в душе у самого копошился большой и черный скорпион, — я получил на второй день мятежа. Указ подлинный и до сих пор в силе. Ну что? Вам и этого мало?

Ошибка. Опять ошибка. В обращенных к нему глазах Ар-Шарлахи увидел недоверие, гнев, страх и даже презрение.

— На второй день мятежа?.. — медленно повторил кто-то. Снова прошла тишина. Постепенно до каждого (в том числе и до самого Ар-Шарлахи) доходило, что это значит.

— Ты… — запинаясь, сказал Айча. — Ты вел нас на Улькара, а сам?..

— Потому и битву проиграли! — выкрикнул кто-то со злобой.

— Да вы что? — Вне себя Ар-Шарлахи вскочил с коврика и потряс кулаками перед грудью. — Разве мы ее проиграли? Улькар сам остался без трети флота!

— Он — без трети, а мы — без всего!..

— Да вы же сами там были и все видели! Песчаная буря!..

— Ну да, а кто эту бурю вызвал?..

— Я?.. — На несколько мгновений Ар-Шарлахи лишился языка. Оторопело оглядел угрюмые лбы и насупленные брови. Глаз не поднимал никто. — Вы что же, думаете, это я навел на нас песчаную бурю?..

— Навел-навел, — прозвучал спокойный, с хрипотцой голос Алият. Она вышла вперед из-за его плеча и с вызовом окинула взглядом остальных. — А надо будет — еще наведет. Ясно?

И все поежились, настолько опасно прозвучало это последнее слово.

— В общем, поговорили — и будет, — презрительно изронила она. — Встали — и по местам!..

Нехотя, ворча, но подчинились. Однако взгляды, которыми их с Алият одаривали искоса, очень не понравились Ар-Шарлахи. Про себя он уже твердо решил, что спать отныне будет одетым, задвинув оба засова на двери каюты, а оружие держать под рукой. Мало ли на что может толкнуть злая луна разбойничков, усомнившихся в своем главаре!.. Снова вспомнился бунт на «Самуме», кипящий холодный свет, хруст удара и горячие брызги крови…

— Конечно! — слегка удивившись, сказала Алият, когда он поделился с ней такими мыслями. — Теперь только так и не иначе!.. С оружием и на засове…

Для нее это все само собой разумелось.

— Ну в чем же дело?.. — дрогнувшим голосом спросил он ее. — Согласен, глупо я себя вел сегодня, глупо!.. Но ведь раньше-то бывало, что и глупее! А все с рук сходило…

Бледная, осунувшаяся Алият сидела, опустив голову, и долго молчала. Потом вскинула темные, усталые, сухо блеснувшие глаза.

— Понимаешь… — сказала она с тоской. — Удача твоя кончилась… Я уже видела такое, и не раз. Везет-везет разбойничку, а потом — как отрезало!.. Вроде все делает по-прежнему, а толку… Думаешь, Лако зря тогда в товарищи к тебе набивался? Он удачу твою почуял…

— И что же теперь делать?

Она опять ответила не сразу.

— Может, и впрямь в Кимир?..

— Нет, — сцепив зубы, ответил он. — Если я исчезну вместе с морской водой, Улькар сорвет злость на Пальмовой Дороге.

— А если уже сорвал?

— Н-ну, тогда… Как обещал. Вылью воду на первом бархане и… Ну хорошо! В Кимир — так в Кимир… Но послушай, — спохватился он вдруг. — А как бы действительно узнать, сдержал он слово или нет?.. В гаванях Пальмовой Дороги нам сейчас лучше не появляться — свои же и выдадут…

— Ну это-то просто… — Она вздохнула. — Про разбойничью почту что-нибудь слышал?

— Нет.

— Есть такие места в пустыне… Только их знать надо. Камушек лежит или от корабля обломок, а под ними весточка. Кто пройдет, тот и оставит. Скажем, так: в Ар-Нау не суйся, там сейчас войска. Или так: голорылые сожгли Ар-Льяту… Кому надо, тот поймет.

— Поня-атно… — Ар-Шарлахи оживился: — И далеко от нас такая почта? Она усмехнулась:

— Не дальше Пьяной тени…

Глава 39

ДВАЖДЫ МЯТЕЖНИКИ

Бунта не произошло. Бессонная ночь за двумя засовами и с тесаком у ложа вообще никакими событиями не ознаменовалась. Сквозь тонкие переборки слышно было, как негромко и угрюмо толкуют о чем-то в трюме, но ропот был скорее обиженным, покорным, без гула и яростных выкриков. То ли подействовало грозное напоминание Алият о колдовских наклонностях главаря, то ли просто разбойничья злая луна пошла наконец на убыль.

— Ты вот вчера сказала: удача кончилась… — подавленно промолвил Ар-Шарлахи, когда бормотание и скрипы настилов смолкли. — Что-то, знаешь, не по себе как-то… Думаешь, обманет нас Улькар?

«Самум» стоял на светлом ночном песке, тихий, с погашенными огнями. Слышны были только шаги сторожевых на палубе, да и то изредка.

— Значит, в удачу все-таки веришь? — с проблеском интереса спросила Алият.

— Да как… Верь не верь, а удача либо есть, либо нет ее… Тут не верить, тут думать надо.

— Все-таки не вышло из тебя разбойника, — с сожалением отозвалась Алият. — Если не верить в удачу, лучше в пустыню и не соваться. Ну вот сам ты как? Веришь, что перехитришь Улькара?

— Не знаю… Да и не хочу я с ним хитрить,

— Тогда выливай воду — чего лишний груз таскать? — и идем в Кимир.

В каюте было светло от луны. Ар-Шарлахи помолчал, повздыхал горестно, потом привстал и потянулся через Алият к заветному шкафчику. Отмерил полчашки (вина оставалось маловато), сел, сгорбился и стал смаковать по глоточку.

— Нет, — упрямо сказал он наконец. — Вот доберемся до твоей разбойничьей почты, а там посмотрим. Если он сдержал слово, иду с водой в Харву…

— Смотри… — обронила она. — Люди могут и не пойти. Они вон, оказывается, Улькара пуще моря боятся… — Вспомнила о чем-то, встревожилась: — Слушай… А ты им не сказал, что Хаилза будет тебя ждать возле Пьяной тени?

— Нет.

— Ну и славно! — Кажется, Алият повеселела. — А я уж испугалась, что сказал…

На следующее утро Алият, даже не посоветовавшись с Ар-Шарлахи, приказала делать насыпь и снова переваливать через трубы. Разбойнички воспряли духом: кажется, планы главаря опять изменились. Судя по всему, им предстояло обогнуть горелые пески кивающих молотов с запада и выйти прямиком на Турклу. Тоже, конечно, небезопасно, но не Харва все-таки, не Улькар…

Ар-Шарлахи затащил Алият в каюту и злым шепотом потребовал объяснений. Та лишь недоуменно вздернула брови:

— Пройдем южнее Турклы, посмотрим почту…

— Ах так это вон где…

— Ну да. Между Турклой и Зиброй. А там и до Пьяной тени рукой подать. Вся разница: подойдем с юга, а не с востока…

Шли вполветра, дерзко срезая край запретных песков.

Справа плыли обширные черные пятна, некоторые еще дымились, должно быть, горящая нефть разливалась по всей округе. На закате ветер стих, а ночью подул снова — прямо в корму. Турклу прошли на рассвете, с палубы видно было нагромождение слоистых выветрившихся останцев, стоящих на страже вокруг оазиса. Видя, что Ар-Шарлахи не собирается заходить в порт, люди на «Самуме» снова встревожились, но, поразмыслив, решили, что, пожалуй, главарь прав… С пустыми руками в Туркле делать нечего.

Когда же впереди, прямо по рогу, колеблясь, разлеглись те самые корявые заросли, где в прошлый раз «Самум» и «Белый скорпион» угодили в ловчие ямы, Алият круто повернула на север, и у всех отлегло от сердца окончательно. Корабль явно держал путь в Пьяную тень.

Вскоре было приказано убирать паруса. Распоряжение это несколько озадачило: если не считать сухого, судорожно выгнутого ствола в сотне шагов по левому стремени, ничего вокруг внимания не привлекало. Пески и пески. Потом кто-то пустил слух, что Шарлах собирается отрыть свой старый клад, а то не на что будет запастись вином и провиантом в Пьяной тени. Во всяком случае, предположение было очень похоже на правду…

— Это возле дерева? — тихо спросил Ар-Шарлахи. Алият кивнула. Оба стояли у борта и смотрели на скорчившийся ствол.

— Так, может быть, ближе подойти?

— Не стоит, — так же тихо ответила она. — Глаза у всех больно любопытные…

С обычной своей ловкостью спустилась по веревочной лестнице на песок, и Ар-Шарлахи, естественно, последовал за ней. Алият обернулась:

— Тебе лучше остаться.

— Что? И у меня глаза любопытные?

Она невольно усмехнулась:

— Ладно, пошли…

Увязая в горячем даже сквозь плотный сафьян коротких сапожек песке, они двинулись по барханам к сухому корявому дереву. У самого корня произрастала белая тряпочка, зацепленная краем за первый обломанный сучок. Алият присела на корточки и, обжигая ладони, отрыла небольшой сверток. Развернула. Ар-Шарлахи ожидал увидеть внутри свиток пергамента и даже слегка удивился, помня, что с грамотой Алият не в ладах. Однако то, что она извлекла из свертка, больше всего напомнило ему силок на мелкого зверька да еще, пожалуй, те шнурки с узелками, которыми пользовались «разрисованные».

Какие-то связанные вместе палочки, косточки, камушки… Разложила, расправила, вгляделась. Ар-Шарлахи тоже присел рядом, озадаченно рассматривая загадочное плетение.

— Н-ну что… — произнесла наконец Алият, приспустив веки и сразу став похожей на гадалку. — Тень Ар-Нуера вырезана, но это было еще до битвы… Войска введены повсюду, но… Нет. Точно. Про казни тут ничего нет вообще… Держит слово Улькар…

Последние слова Алият выговорила с видимой неохотой. Ее, как и всех прочих, в Харву тоже не слишком-то тянуло, однако соврать Ар-Шарлахи она не решилась. Возможно, полагала, что и он слегка разбирает условные знаки разбойничьих весточек — ученый…

А тот вдруг, вместо того чтобы обрадоваться, озабоченно сдвинул брови.

— Лишь бы с Хаилзой не разминуться… — пробормотал он, поднимаясь в рост. — Ладно, закапывай да пошли обратно…

— Подожди, — сказала Алият, выпутывая из складок своего балахона еще одно такое же плетение, только поменьше. — Нам тоже есть о чем весточку оставить…

Вне всякого сомнения, рукоделие было выполнено на досуге ею самой.

— Про море там, надеюсь, ничего? — обеспокоенно спросил Ар-Шарлахи.

— Про море — нет. — Она скрепила оба изделия вместе. — Только про то, что молоты сгорели, а ты — жив…

— Оч-чень интересно, — сказал он, снова присаживаясь и пристально разглядывая путаницу из веревочек, палочек и прочего. — И где же это я тут?

— Ты? Вот. — Она ткнула пальцем в алую тряпицу и, встряхнув полотно, принялась завертывать «весточку».

Допеленать ее Алият так и не успела. В отдалении послышался приглушенный мощный звук, хорошо знакомый обоим: это хлопнул и напрягся парус. Полотняный сверток полетел на песок, Алият и Ар-Шарлахи вскочили, обернулись… Слегка припав на левое колесо и накренив отягощенные всеми парусами мачты, «Самум» уходил прочь. На север.

— Шакалы! — яростно взвизгнула Алият, кинулась было вслед, но тут же, опомнившись, остановилась. Пешком корабль не догонишь. Повернула к Ар-Шарлахи искаженное лицо, вскинула маленькие, крепко сжатые кулаки:

— Говорила же: останься!..

Ар-Шарлахи стоял, не шевелясь, и завороженно смотрел вслед «Самуму». Это уходила жизнь. Что-то кричала Алият, но он ее не слышал. Розоватая в крапинах позолоты, ободранная песчаной бурей корма пошатывалась на барханах и словно строила им гримасы, дрожа в восходящий. струях раскаленного воздуха. Ветер развевал над барханами прозрачные знамена вздымаемой колесами пыли. Потом Ар-Шарлахи показалось, что на левом борту возникла какая-то сумятица, кто-то перевалился через ограждение и упал на песок, но на ноги так и не поднялся, даже когда оскаленный серп прошел над головой. Должно быть, там, на «Самуме», шла серьезная драка. Слух возвращался.

— Трусы!.. Трусы!.. — кричала вдогонку Алият. — Все равно вам живыми не быть! Слышите?..

Да нет, не слышали, конечно. Команда, не посмевшая бунтовать открыто, гнала корабль, боясь даже оглянуться на страшного Шарлаха и неистовую Алият.

Ар-Шарлахи буквально заставил себя сделать первый шаг и, тяжело ступая, двинулся туда, где распластался, по-прежнему не поднимая головы, некто спрыгнувший за борт…

Да он и не мог поднять головы, командир зеркальщиков Илийза, по той простой причине, что лежал с перерезанным горлом. Должно быть, его застали врасплох: рана была единственной. Значит, не спрыгнул, а выбросили… И не его одного. Шагах в двадцати от Илийзы уткнулся лицом в бархан Ард-Гев. Этот, конечно, дрался до последнего: изрезанный белый балахон был пятнист от крови.

Ар-Шарлахи отпрянул, выпрямился и принялся растерянно озираться.

— Айчу высматриваешь? — услышал он сзади злобный смешок Алият. — Зря…

Оба вновь поглядели вслед удаляющемуся «Самуму». Он уже был далеко. У зыбкого горизонта дрожала и плавилась башенка розовато-серой кормы… Потом из отчаяния и ненависти выглянула и горько усмехнулась внезапная мысль, что бывшие матросики и каторжане многому научились у своего главаря. Важно вовремя нарушить правила. И все, Действительно, зачем поднимать бунт против Шарлаха, когда можно без особых хлопот и риска взять и угнать корабль?.. Алият права: нельзя было покидать борт «Самума». Впрочем, что толку теперь жалеть!..

Плохо… Ах как плохо… Не дождавшись морской воды, Улькар в отместку расправится с Пальмовой Дорогой… И ничего уже не изменишь.

В угрюмом молчании они засыпали оба тела обжигающим руки песком и, не оглядываясь, побрели обратно. Как ни странно, но ужаса перед неотвратимостью смерти Ар-Шарлахи не ощущал. Возможно, просто еще не осознал все до конца. Кроме того, поглядывая искоса на Алият, он видел, что та усмехается чему-то — жестоко и торжествующе. И наверное, неспроста. Стало быть, есть надежда, о которой он просто не знает. Скажем, еще один разбойничий тайник — с запасами воды и провианта… Однако спросить об этом прямо Ар-Шарлахи так и не решился.

Добравшись до сухого ствола, Алият снова развернула полотно. Оторвав по краю узкую полоску, отломила пару сучков и принялась что-то довязывать. Потом аккуратно спеленала сверток и зарыла в песок, оставив кончик тряпицы зацепленным за все тот же выступ. Выпрямилась и, прищурясь, одарила уничтожающим взглядом колеблющуюся на горизонте дымную гривку — все, что осталось от «Самума».

— Вот так, — выговорила она беспощадно. — Считай, податься им теперь некуда. Как только узнают, что они с нами сделали, — конец им. Наши такого не прощают…

— Да их раньше Хаилза перехватит, — с досадой возразил Ар-Шарлахи. Собственная судьба интересовала его куда больше, нежели судьба команды «Самума». — Видишь же, к Пьяной тени ушли! Как раз в лапы досточтимому…

Алият резко повернулась к нему. Темные глаза радостно вспыхнули.

— Улькар! — выдохнула она. — Поговори с Улькаром. Пусть тоже знает…

— Машинка на корабле осталась… — напомнил он. Алият на миг лишилась дара речи, потом наконец шевельнула губами повязку, должно быть, выругавшись про себя, и отвернулась.

— Да он бы все равно к нам не успел… — виновато сказал Ар-Шарлахи.

Алият бешено взглянула через плечо, и сердце у Ар-Шарлахи упало. Он понял наконец, что ее злорадная улыбка была вызвана всего-навсего мыслью о мести.

— А что с нами?.. — разом охрипнув, спросил он и, не получив ответа, огляделся, тоскливо прищурясь. Кругом сияли белые, как кость, пески.

Ар-Шарлахи оказался прав. Идя напрямик к тени Ар-Кахирабы, утром следующего дня «Самум» сам набежал на поджидавший его караван досточтимого Хаилзы. Конечно, будь корабли Харвы на ходу, Айча бы неминуемо заметил пыль и насторожился. Но оба судна досточтимого стояли на месте вот уже вторые сутки, верховые на мачтах были внимательны и знали, куда смотреть, так что не заметить песчаную пелену, влекомую «Самумом», они просто не могли. Бунтовщикам не повезло во всем: с утра установился ровный и довольно сильный северо-западный ветер, и, когда караванный скомандовал идти навстречу, положение «Самума» стало безнадежным.

Разумеется, Айча мог бы и догадаться, что досточтимый Хаилза не собирается его атаковать, но, когда тебя берут в клещи два боевых корабля, немудрено потерять голову. Вдобавок при виде каравана разбойнички тут же обвинили во всем своего нового главаря, начисто забыв, что сами и подбивали его к бунту. Новой резни на борту «Самума» не последовало лишь благодаря стремительности, с которой досточтимый Хаилза пошел на сближение.

Сам он поначалу тоже был сбит с толку, когда «Самум» вдруг выкинул черный вымпел, моля о пощаде. Все прояснилось лишь после того, как на «Саламандру» доставили избитого в кровь Айчу, который и поведал Хаилзе, что произошло. Досточтимого от таких новостей едва не хватил удар. Нельзя сказать, чтобы он с восторгом ждал встречи с новоиспеченным караванным Ар-Шарлахи, но приказы государя, как известно, не обсуждают… Хаилза был мужественный человек и старый воин, но стоило ему помыслить о гневе Улькара, как мужество немедля покинуло караванного.

— Что значит оставили в пустыне?.. — прохрипел он, хватая Айчу за скомканное полотно на груди. Тот лишь отворачивал в ужасе лицо, разбитые губы его тряслись. — Мятежники! Дважды мятежники!.. Где? Где вы их оставили?..

Айча сказал. Досточтимый кинулся к карте, вгляделся и издал стон. Шарлах вместе со своей женщиной (впрочем, она-то Хаилзу интересовала меньше всего) вот уже день как мертвы. Пустыня убивает быстро. Тем более — в полдень.

— Вода… — каркнул он, вскидывая выкаченные, в кровавых прожилках глаза. — Вода — с вами?..

— Да, досточтимый… — торопливо и невнятно ответил Айча.

Хаилза задумался. Сердце так и подталкивало караванного сделать очередную искреннюю глупость, а именно — казнить бунтовщиков (дважды бунтовщиков!) на месте и идти с водой в Харву. Но это была бы его последняя искренняя глупость. Позавчера он получил послание от племянника, досточтимого Альраза, в котором тот прямо сообщал, насколько все серьезно, и, зная нрав дядюшки, заклинал доставить Шарлаха в Харву целым и невредимым.

Спуститься к югу и отыскать оба трупа?.. Еще неизвестно, удастся ли их найти. Брошенные в пустыне всегда пытаются выбраться и спастись, даже если сознают всю бессмысленность этой попытки… Да и вряд ли труп будет полноценной заменой живому разбойнику.

Брезгливым жестом досточтимый велел увести мерзавца и вновь развернул послание Альраза. Да, судя по всему, племянничек и сам был сильно встревожен… И к чему, например, вот этот намек? «Мы настолько ничтожны перед ликом непостижимого и бессмертного, что мало чем отличаемся друг от друга». Иными словами, у государя плохая память на лица. А Улькар виделся с Шарлахом (пишет племянник) всего один раз, и разбойник при этом повязки так и не снял…

Досточтимый Хаилза хлопнул в ладоши, и дверь приоткрылась.

— Привести сюда этого… из трюма… — недовольно приказал караванный.

Вскоре, бренча легкой стальной цепью, ввели пленника. Тот был по обыкновению хмур. Не глянув даже на досточтимого, уставился куда-то в угол. Обижался.

Мановением руки Хаилза отпустил стражу. Встал, подошел безбоязненно вплотную, пристально всмотрелся.

— Дорога ли тебе жизнь, почтеннейший? — негромко осведомился он наконец.

Разбойник моргнул и уставился на караванного. Снова обиделся, отвел глаза, потом еле заметно кивнул.

— Вот и отлично, — все тем же тихим, напряженным голосом продолжал Хаилза. — Тогда слушай меня внимательно. Сейчас мы идем в Харву. Там ты предстанешь перед государем. Как тебе при нем надлежит себя вести, я объясню. Но, главное, запомни: ты — Шарлах.

Детина вскинулся и воззрился на караванного злобно и недоверчиво:

— А я и есть Шарлах!

— Вот и отлично, — глядя ему в глаза, тихо повторил Хаилза.

Глава 40

СОРОК ДНЕЙ БЕССМЕРТИЯ

Ему уже несколько раз казалось, когда они выбирались на гребень очередного бархана, что на колеблющемся горизонте прорисовалась блеклая серо-зеленая полоска — стелющиеся над песками заросли корявых, скудно оперенных узкой листвой стволов. Пусть зыбкая, но все-таки тень, а если повезет, то и вода… Колодец… Однако полоска пропадала, помаячив малое время. То ли просто померещилась от зноя, то ли это был мираж. Алият и Ар-Шарлахи брели молча, загребая песок и через силу процеживая раскаленный воздух сквозь ткань повязок. Они знали, что к вечеру солнце все равно убьет их обоих. Ар-Шарлахи уже дважды падал, жалея лишь об одном: что никак не может потерять сознания. И оба раза Алият поднимала его пинками по ребрам. Потом начался бред. Навстречу, увязая в пышущем песке, шли мертвые: голорылый погонщик, зарубленный во время бунта, синелицый сутулый Рийбра, молоденький разбойничек с перерезанным горлом, грузный прихрамывающий Ар-Маура, Кахираб в белоснежном балахоне с крохотным пятнышком засохшей крови на груди… Тианги, Горха, Лерка, ухитрившийся утонуть в море… Корчился, поднимаясь, сожженный в уголь оставшийся безымянным каторжанин. Все они останавливались, поравнявшись, и, стараясь не поворачиваться к Ар-Шарлахи спиной, пропускали его чуть вперед, а сами брели следом.

— Ничего… — бормотал он или принимал обрывки мыслей за собственное бормотание. — Доберемся… Дойдем как-нибудь…

Пешком к морю… А там дождаться ночи — и по блистающей лунной дороге… к предкам… к матери-верблюдице…

Потом он почувствовал жжение сквозь полотно балахона и понял, что, наверное, давно уже лежит на пологом песчаном склоне в двух шагах от гребня бархана. Алият нигде не было видно. Должно быть, отстала или свалилась еще раньше… Попытался повернуть голову, и тут тяжкая пята безумного солнца опустилась и вмяла его в песок. Сознание наконец-то покинуло Ар-Шарлахи.

Однако ненадолго. Вскоре он почувствовал, как его повертывают навзничь, и через силу приоткрыл глаза. Над ним склонялись два маленьких, с кулачок, личика, сморщенных и черных, как нефть. Как сожженное в уголь дерево.

— Нганга… ондонго… — едва разорвав спекшиеся губы, прохрипел он и снова впал в забытье.

Черный колдун Мбанга лечил их какими-то зельями, бормоча при этом всхлипывающие и взрыкивающие заклинания. И все-таки главным лекарством была вода, прохладная и свежая. Должно быть, где-то в зарослях в самом деле таился известный одним лишь туземцам колодец.

На второй день, когда Ар-Шарлахи почувствовал себя настолько окрепшим, что рискнул подняться на ноги, Мбанга велел ему прийти ночью в круг идолов. Алият такого приглашения не получила. По всей видимости, женщинам в святилище делать было нечего.

Снова горел, трепыхался на слабом ночном ветру костерок, трогая бликами свирепые резные морды с вымазанными старой кровью вывороченными губами, и черный колдун Мбанга, как и в прошлый раз, долго молчал, прежде чем вдохнуть первое слово. Ар-Шарлахи терпеливо ждал этого момента и все же вздрогнул, когда оно прозвучало.

— Ты сказал другим? — равнодушно спросил колдун. Ар-Шарлахи тоже ответил не сразу. Строго говоря, просьбы Мбанги он так и не исполнил. Хотя…

— Я поступил по-другому, — медленно проговорил он наконец. — Я привел больших белых людей туда, где кланяется сталь, и они все увидели сами.

— Ты был там?

— Да. Я был там и встречался с теми, кому она кланяется. Но их больше нет. Ты говорил, что они прогонят нас отовсюду, но видишь: мы остались, а они ушли…

Кажется, колдун усмехнулся.

— Нет, — безразлично всхлипнул жуткий ночной голосок. — Они не ушли. Ты думаешь, все кончилось. А все только начинается. Они не уйдут.

— Там все сгорело, — сдавленно сказал Ар-Шарлахи. — Пришли их враги и напустили на них железных птиц. Я видел, как это случилось. Даже если сталь начнет кланяться снова, то уже не им, а их врагам.

— Вам это все равно, — прошелестел колдун. — Кому бы она ни кланялась, вас прогонят отовсюду. Вы еще хотите убивать друг друга и жечь свои корабли. Но скоро вам некого будет убивать и нечего будет жечь.

— Ты хочешь сказать, что вот-вот начнется война?

— Она уже началась. Но она не ваша. Теперь в пустыне будут воевать они, а не вы.

Ар-Шарлахи вспомнил грязное бурлящее пламя во всю ширь горизонта и поежился. Представилось почему-то, что точно такое же пламя бушует в предгорьях Харвы, и он торопливо отогнал это нелепое и грозное видение. Нефти в Харве нет, стало быть, и жечь ее незачем…

— А вы сами? — неожиданно для себя спросил он. — С вами что будет?

Колдун вновь погрузился в молчание.

— С нами уже все было, — еле слышно и, как показалось Ар-Шарлахи, с грустью ответил он. — У нас нечего отнимать. И у нас ничего не отнимут.

Внезапно звездное небо зарычало приглушенно, и Ар-Шарлахи вскочил. Мбанга остался сидеть, по-прежнему равнодушный и неподвижный. Похожий на бесконечный раскат дальнего грома, странный рокот полз по краю ночного неба. Он был негромок, но Ар-Шарлахи не мог его перепутать ни с чем: где-то на юге над содрогающимися песками летели страшные железные птицы, похожие на широкие плоские наконечники копий. Потом грохот истаял в ночи, а Ар-Шарлахи все еще стоял и прислушивался.

— Они… — глухо вымолвил он наконец. Колдун не ответил. Колдун был спокоен.

— Ты нас отпустишь, Мбанга? — искательно на него глядя, спросил Ар-Шарлахи и снова присел к костерку. — Мы пойдем и расскажем большим белым людям, что их ждет…

Колдун молчал. Зловеще скалились вокруг резные идолы.

— Их уже ничего не ждет, — еле слышно отозвался он. — И рассказывать им — поздно. Скоро они и сами все узнают.

Ар-Шарлахи со страхом взглянул на слепленное из шрамов черное неподвижное личико.

— А что ты сделаешь с нами?

— Я отпущу вас, — помедлив, прошелестел колдун. — Я дам вам блестящий щит, и вы сможете подать знак кораблю.

— Сюда заходят корабли?

— Нет. Но иногда мы видим пыль. Все бегут на запад. На восток не идет никто.

— Должно быть, что-то еще случилось… — дрогнувшим голосом предположил Ар-Шарлахи.

Колдун, казалось, не расслышал его последних слов.

— Я дам тебе щит, — повторил он. — Я дам тебе блестящий щит, и ты сможешь подать знак.

Церемониальный щит, нашедшийся в сокровищнице колдуна, представлял собой прямоугольное металлическое зеркало почти в человеческий рост. Такие щиты были в ходу еще до отделения Харвы от Кимира, в самом начале царствования Орейи Третьего. В сокровищнице нашлись также жестянки с мазями, щеточки, тряпочки и все прочее, необходимое зеркальщику. Ар-Шарлахи потратил день на то, чтобы привести щит в порядок, заставить его проясниться и засиять.

Однако минуло несколько дней, а пыли на горизонте что-то видно не было. И почти каждую ночь, наводя тоску и страх, скрежетали где-то вдали железные птицы, проходя стаями то с запада на восток, то с востока на запад. «Все равно как наши караваны», — угрюмо думал Ар-Шарлахи, вслушиваясь в затихающий гул и успокаивающе гладя по плечу испуганно прижавшуюся Алият.

Жили в маленьком, похожем на кожаный холмик шатре. Колдун в присутствии всего племени, кстати сказать, весьма малочисленного, наложил на них заклятие, после которого никто уже не имел права поднять руку на его гостей. И все же Алият неотступно следовала за Ар-Шарлахи повсюду, очевидно, опасаясь остаться одной. Она всерьез боялась низкорослых черных туземцев, в каждом из них тоже подозревая колдуна.

На четвертый день по горизонту с востока на запад прошла песчаная гривка, а к вечеру — еще две. Мбанга не ошибся: судя по всему, начиналось повальное бегство из Харвы в Кимир. Насколько можно было судить по величине и скорости пыли, корабли принадлежали либо купцам, либо разбойничкам и шли все больше поодиночке, в караваны не сбиваясь. Возможно, многие видели неслыханный пожар в песках кивающих молотов (или хотя бы слышали о нем) и совершенно справедливо сочли это дурным предзнаменованием. Хотя не исключено, что в пустыне за последние дни стряслось еще что-нибудь, не менее пугающее…

Однако все попытки Ар-Шарлахи привлечь внимание беглецов были тщетны.

— Да, точно ты сказала тогда: кончилась удача… — процедил он расстроенно, натягивая на щит холстинку, и, как выяснилось еще через несколько дней, оказался не прав.

Легкая одномачтовая полукаторга (излюбленный разбойниками тип судна) дерзко прошла в какой-нибудь паре тысяч шагов от зарослей. Вообще-то места эти считались опасными, так что, надо полагать, погонщик на корабле был человек отчаянный. После первой же серии вспышек судно изменило курс и двинулось прямиком туда, где на краю низкорослой корявой поросли стояли Ар-Шарлахи, Алият и черный колдун Мбанга.

— Наши, — с облегчением сказала Алият. — Вот и славно. Даже и прикидываться никем не придется…

… Уже можно было различить бьющуюся на вершине мачты выжженную солнцем до ослепительной белизны тряпку. Попрощавшись с колдуном и вернув ему щит, Ар-Шар-йахи и Алият двинулись навстречу судну. В полусотне шагов разбойнички убрали паруса, и корабль стал к зарослям левым стременем. «Тушканчик», — разобрал Ар-Шарлахи черную вязь названия. Скинули веревочную лестницу, и на песок спустился главарь, очень похожий издали на покойного Лако, такой же кряжистый, плотный, уверенный в каждом своем движении.

Потом Алият охнула, и Ар-Шарлахи всмотрелся пристальней. Всмотрелся — и не поверил. Вразвалочку, неспешно, косолапо загребая песок, к ним приближался именно Лако, заведомо сгоревший вместе с «Белым скорпионом» чуть ли не луну назад. Задира Лако. Живой. Живехонький…

Все трое остановились, не дойдя друг до друга пары шагов, и долго не могли произнести ни слова. Лако опомнился первым.

— Тебя же казнили в Харве… — растерянно сказал он Ар-Шарлахи.

Легкое суденышко прыгало по барханам, как тушканчик, вполне оправдывая свое название. Пол тесной каюты вздрагивал и накренялся. То и дело приходилось придерживать кувшинчик и чашки.

— Жаль, — с искренним вздохом говорил Лако. — Хороший был «Скорпион» кораблик. Верткий, послушный… Значит, говоришь, сожгли его…

— Ты можешь толком рассказать, что случилось? — не выдержал Ар-Шарлахи.

— Да что рассказывать… Попробовал проскочить — не вышло. Перехватили, навалились с двух бортов… Людей моих почти всех перебили, меня в самом начале угостили древком по голове — я и прилег… Перевели нас на другой корабль, сковали… Так вот я со «Скорпионом» и простился.

— Твое счастье, — пробормотал Ар-Шарлахи, — Видел бы ты, что с ним сделали, с «Белым скорпионом»!.. Нас с непривычки аж озноб продрал… Так ты бежал, что ли?

— Ну да! — ухмыльнулся Лако, вновь наполняя чашки. — От голорылых, пожалуй, убежишь!.. Привезли в Зибру, посадили в подвал. А через пару дней — мятеж. «Шарлах! — кричат. — Шарлах!» Сидим в подвале, над нами дом горит… Помнишь, что мы с портом Зибры сделали? Так вот теперь весь город такой… Злая луна выручила, не иначе: вспомнили про нас, вывели, расковали… Веришь? Хотели сгоряча караванным сделать. Ну как же, лучший друг Шарлаха, не шутки!.. В общем, сбежал я от них подобру-поздорову. Не по мне все это. Я — честный разбойник, мятежами не занимаюсь…

— А теперь куда?

— В Кимир.

— Ты что, с ума сошел? — вскинулась Алият. — У тебя два смертных приговора в Кимире!..

Лако нахмурился, крякнул, бросил на нее недовольный взгляд.

— А то я раньше там не гулял… со своими приговорами, — буркнул он. — В Харве сейчас делать нечего. Тут такое скоро начнется…

— Слушай, а что начнется? — тревожно спросил Ар-Шарлахи. — Вот и колдун то же говорит…

— А это ты своих дружков спроси с кивающих молотов, что они там затевают! Такая дрянь в пустыне завелась — лучше и не встречаться. Вроде корабль, только без мачты, представляешь, и весь в броне, как черепаха. Сворами ползают. Колес вообще не видать, впереди из рубки труба торчит… И вот как ударит он, варан, огнем из этой трубы… Жуть, да и только. Сам видел.

— Ударит? А в кого? В нас?

— Да нет. Друг в друга палят. Да и нам достанется, если подвернемся…

— Поня-атно… — потрясение протянул Ар-Шарлахи и нервной рукой взял чашку. — Значит, все-таки будут воевать здесь. У нас…

Лако выцедил свое вино и с любопытством уставился на Ар-Шарлахи.

— Интересный ты человек, — заметил он. — Хоть бы спросил, за что тебя казнили в Харве.

— Да, правда! — спохватился тот — Что стряслось-то?!

— Значит, так, — с удовольствием сказал Лако и помедлил. — В Харве — казни. Причем таких людей жгут зеркалами — оторопь берет. Советников, сановников… Прямо как во время первой смуты. Тамзаа казнили, Альраза… Слышал таких? Друга твоего караванного Хаилзу… Ну и мелочь всякую. Тебя, к примеру, команду твою…

— Меня? Любопытно…

— Объявили, что тебя, а уж кого там на самом деле — не знаю…

— Хорошо, а за что?

Лако хмыкнул и неопределенно пошевелил бровью.

— Я сначала думал — за Пальмовую Дорогу. Потом прикинул, думаю, нет, что-то тут не так… Когда по оазисам указ оглашали, о мятеже ни слова не было. Только о покушении на государя…

— Не понимаю… — беспомощно проговорил Ар-Шарлахи. — Ну ладно, допустим, разгневался Улькар… Допустим, решил, что нас с Алият прикончили, а воду подменили… Но меня-то он как мог казнить?..

Ход корабля постепенно менялся. Выматывающая душу тряска по белой зыби пустыни Чубарра кончилась. «Тушканчик» уже плавно покачивали и накреняли пологие барханы ничьих песков.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Все-таки Ар-Шарлахи на удивление плохо разбирался в людях, даром что учился когда-то у премудрого Гоена. Хотя, правду сказать, и сам Гоен по натуре был весьма доверчивым и наивным человеком… Словом, государя своего Ар-Шарлахи так до конца и не понял. При всей своей вспыльчивости Улькар никогда никого не казнил сгоряча. Потрясшие Харву казни были просто необходимы. Целебная морская вода — доставлена. И кто же в здравом уме решится оставить живыми тех, кто знает хоть что-нибудь о дороге к морю?

Подмены государь не заметил. У него действительно была плохая память на лица, а Шарлах, наученный досточтимым Тамзаа, вел себя при встрече очень естественно: кланялся и молчал, как бы лишившись от страха дара речи.

Итак, свидетелей всех убрали, государь искупался в морской воде и, надо полагать, обрел бессмертие. Ни доказать, ни опровергнуть это уже невозможно, поскольку сорок дней спустя он был отравлен одним из наследников (разумеется, не тем, который в итоге пришел к власти). Да оно, быть может, и к лучшему, поскольку государству Харва существовать осталось совсем немного…

СЛЕПЫЕ ПОВОДЫРИ

Памяти Любови Лукиной

Глава 1

В переулках лежала коричневая масляная грязь, бурлили мутные ручьи, жались к деревянным домам и заборам клочки ноздреватого, черного от золы снега. По этим-то хрустящим, проваливающимся под ногой клочкам выбрались из переулка на покрытый глинистой хлябью асфальт два молодых и вроде бы интеллигентных человека. Во всяком случае, ругань их была приглушенной и по нашим временам вполне цензурной.

Видимо, хотели пройти коротким путем, да вот заплутали…

— К-козлы! — со злобой выдавил один и оглянулся на пересекающую переулок траншею. — Ненавижу!..

Второй восторженно посмотрел на него — и заржал.

— Ты чего? — не понял тот.

— Оригинально мыслишь, — отсмеявшись, сообщил второй и указал на серый дощатый забор.

«Козлы! Ненавижу!» — крупно, с чувством начертано было на нем.

Увидев надпись, первый скривился. Чем-то он напоминал горбуна: сутулый, одно плечо чуть выше другого, но главное, конечно, лицо — умное, злое, с торчащим вкось подбородком.

— Идеи носятся в воздухе, — проворчал он наконец.

— Ага! — радостно закивал второй. — И прилипают к заборам!

Этот в отличие от товарища был долговяз и как-то изящно разболтан в суставах. Выпуклый иконный лобик, голубенькие наивно округленные глазки, дурашливо отвешенная нижняя губа. Хотя, судя по предыдущим фразам, простачком он всего лишь прикидывался и в остроязыкости с ним лучше было не тягаться.

По липкому от грязи тротуару оба направились в ту сторону, где в весеннем влажно-синем небе сияли, круглясь, новенькие луковки золотых куполов. День клонился к вечеру.

— Храм имени усекновения главы городской администрации, — с удовольствием выговорил длинный.

Похожий на горбуна криво усмехнулся в ответ, демонстрируя ехидный неправильный прикус. Миновав церковь, еще обнесенную строительным забором из бетонных плит, на которых опять-таки много чего уже было понаписано, молодые люди поравнялись со стеклянным щитом, утвержденном на утопленных в асфальт штырях. Раньше, помнится, на щите этом красовалась реклама компьютерной фирмы, изображавшая двух пользователей со спины. Тот, что покруче, оседлал «хонду», второй (судя по всему, лох) сутулился на трехколесном велосипедике… Теперь же из металлической прямоугольной рамы на прохожих проникновенно смотрели бесстыдно-честные глаза будущего народного избранника. Внешность у избранника была самая что ни на есть сицилийская: смуглый залысый лоб, усики скобочкой, подпертый зобиком тяжелый подбородок. «Построил храм — построит всю Россию», — скупо извещала надпись в нижней части плаката.

— В затылок! — не преминул съязвить долговязый. — В две шеренги.

Похожий на горбуна приостановился, озабоченно озираясь и, кажется, ища, чем бы в этот самый плакат запустить. Однако снег вокруг был грязный, камни — тоже, а рук марать не хотелось.

Мимо прошли три подростка. Шедший по центру, судорожно жестикулируя, о чем-то взахлеб рассказывал. Кажется, о некой рок-группе. Словарный запас у меломана то и дело иссякал, и тинейджер постоянно срывался на звукоподражание:

— …та-кой, в натуре, такой… врр… ззу…

— О! — сказал долговязый, назидательно воздевши палец. — Вот что случается с теми, кто, вмазав, не упражняется в родной речи… — Тут он взглянул искоса на спутника. — Ну ты чего, Влад? Опять козлы? Ненавидишь?

— Достал меня этот город, — сквозь зубы ответил тот, что был похож на горбуна.

— В другой бы переехал.

После таких слов лицо Влада смялось, как пластилиновое.

— Других не бывает.

Они перебрались на ту сторону улицы и двинулись дворами, сознательно забредая в лужи, чтобы отмыть обувь. Влад шел молча, с криво застывшим оскалом. Потом ни с того ни с сего окликнул ворчливо:

— Слышь, Андрюх. А знаешь, сколько Игорьку лет?

— Лет сорок?

— А за пятьдесят не хочешь?

Долговязый Андрюха поморгал.

— Столько не живут! — убежденно сказал он, но Влад его вроде бы даже и не услышал.

— Такая вот фишка, — скрипуче продолжал он. — В отцы нам годится. Вроде бы о чем с ним говорить?

— Н-ну, мужик-то, согласись, умный…

— Умные храмы строят, — буркнул Влад. — Только мне с ними не то что говорить… Упс! Чуть не проскочили…

И они вошли в распахнутый настежь крайний подъезд серой облупленной пятиэтажки. В подъезде сильно пахло кошачьей мочой и людским потом. А может, и не потом. Может, бульоном. Но в любом случае букет был на редкость мерзкий.

Дверь им открыл хозяин квартиры — тот самый Игорек, о ком только что шла речь. Выглядел он и впрямь на сороковник — ни пуза, ни лысины. Крепенький такой неприметный мужичок среднего роста, неопределенного возраста…

Проведя гостей в обшарпанную комнатенку, закрыл и сдвинул на край стола пару изрядно потрепанных фолиантов. Запросто можно было подумать, будто еще минуту назад он усердно что-то читал, а то и выписывал… Однако на месте убранных книг четко обозначились темные заплаты чистой полировки. Иными словами, к томам этим хозяин не прикасался по меньшей мере дня два-три. Скорее всего валялся на диване и, глядя в потолок, мыслил…

О самом Игорьке было известно следующее: работает где-то, кажется, в котельной, образование — высшее незаконченное, пьет мало, но сильно увлекается историей. С первой женой — развелся, вторая — померла. Среди соседей слывет тронутым. В котельной — тоже.

— Ну и что там, снаружи? — полюбопытствовал он.

Говорил Игорек надменно, почти не размыкая губ. Да и улыбаться старался пореже. Зубы — ни к черту, а к стоматологу идти — не на что.

Долговязый Андрей немедленно вытянулся в струнку, как на утреннике в детском саду, и самозабвенно продекламировал:

— Мы стреляли, мы стреляли, наши пальчики застряли! Мы их вынем, разомнем и опять стрелять начнем!

— Ишь ты! — подивился хозяин. — А еще? Андрей задумался на секунду, потом сквасил плаксивую рожу и тоненько запричитал с кавказским акцентом:

— У нас в Чечне выдали зарплату заложниками — и только за ноябрь…

— Сам придумал? — мрачно осведомился Игорек.

Андрей сделал надменное лицо и спесиво повел носом.

— Черт его знает!.. — с тоской проговорил хозяин. — Ну вот почему ты здесь, а на телевидении всякая сволота, всякие Жоржи Бенгальские? Ладно… Кто куда, а я за стопками.

Шаркая, вышел. Гости переглянулись.

— В самом деле расстроился, — понизив голос, озадаченно сообщил Андрей.

Влад, по обыкновению, скривился и не ответил. Оглядевшись, сел в облезлое кресло возле стола и с недовольной гримасой принялся изучать убогое жилище Игорька. Пол не мели уже, наверное, недели две. Пыль покрывала все, даже клавиатуру увечной пишущей машинки и торчащий из-под валика желтоватый лист с парой бледных строк скорее вытисненного, нежели отпечатанного текста. Лента, машинки (тоже сухая, пыльная) была избита до дыр.

«Гонсало Герреро… — приподнявшись, с трудом разобрал Влад. — Кораблекрушение — 1511. „Ведь у него жена туземка и трое крепких ребят; сам он стал совсем индейцем: пронзил себе уши и нижнюю губу, изрезал щеки, раскрашивает тело. Герреро силен и пользуется большим уважением“. Херонимо Агилар».

— Игорек, — позвал он, когда хозяин вернулся с кухни. — А Герреро — это кто?

Нисколько не обидевшись на «Игорька» (видимо, здесь принято было общаться запросто), тот лишь усмехнулся, обнажив-таки обломки зубов. Поставил стопки на стол, снял машинку, отнес ее в угол. Распихал фолианты по полкам и, небрежно разметя сухой тряпкой пыль, вновь обернулся к Владу.

— Гонсало Герреро, — с наслаждением раскатывая «эр», проговорил он. — Первый белый человек на Юкатане. Дезертир с испанского галиона. Попал к туземцам, прошел путь от раба до главнокомандующего. Научил индейцев воевать, показал, как строить крепости.

— И что?

— Да ничего… Просто в результате Юкатан сопротивлялся этим сукам дольше всех.

— Каким? — жадна спросил Андрей, выгружая из наплечной сумки выпивку и закуску.

— Ну а какие еще суки есть на белом свете? — спокойно отозвался Игорек, шевельнув выцветшей, словно бы вылинявшей бровью. — Европейцы и все их производные.

Влад и Андрей недоверчиво посмотрели на него и несколько разочарованно переглянулись. Да уж не в патриоты ли подался их старший товарищ и собутыльник? Вроде бы ничего подобного раньше за ним не замечалось.

— Ну вот, воззрились! А водку кто открывать будет?

Услышав диковинное слово «воззрились», оба хмыкнули и, мигом отогнав черные подозрения, принялись резать колбасу и хлеб. Умный тоже ведь иногда нет-нет — да и ляпнет глупость. С кем не бывает… Тем более в его-то возрасте…

— Ну что… За вас, ребята! — Игорек поднял стопку и окинул гостей насмешливо-ласковым взглядом. — Лучших вам времен!

Стопки у Игорька были мелкокалиберные, но все равно водка прошла по жилочкам славно… Жить стало лучше, жить стало веселее.

— А по-моему, — сообщил Андрей, изысканным движением отправляя в рот остаток бутерброда. — Загнали их в резервации — и правильно сделали. Индейцы!.. Те же чечены, только с томагавками. Эти головы режут, те скальпы снимали — вся разница!

— An! — Игорек легонько хлопнул ладонью по краю стола. — А вот тут я вам, сударь, вынужден поставить запятую. До прихода европейцев краснокожие скальпов не снимали.

— Как? — поразился тот.

— А так. — Игорек, не глядя, повел рукой в сторону книжных полок. — Мануэль Талич, крупнейший специалист по культурам Нового Света, утверждает, что первый скальп был снят именно европейцем и именно с краснокожего… В штате Массачусетс…

Андрей неуверенно засмеялся и на всякий случай покосился на Влада. Тот с недоброй ухмылкой разглядывал пустую стопку, повертывая ее то так, то этак. Разговор помаленьку начинал ему нравиться. Ему вообще нравилось, когда при нем вдребезги разносили какую-нибудь прописную истину, желательно — устоявшуюся, солидную…

— Да ни один каннибал до такого бы не додумался… — неспешно, чтобы не сказать лениво продолжал Игорек. — До снятия скальпов мог додуматься лишь практичный сволочной христианин протестантского толка… Видишь ли, Андрюша, в Массачусетсе было два вида хищников: индейцы и волки. И за тех, и за других объявили награду. От волков в контору сдавали хвосты, а от индейцев — головы. Ну, хвост — ладно, а вот голова, сам понимаешь, штука тяжелая, неудобная. Контора пошла навстречу, разрешила сдавать один только скальп, без черепа. Так что, как видишь, никакой экзотики — голый… или как это сейчас выражаются? Голимый… Да! Голимый практицизм.

— Но индейцы-то ведь… тоже…

— А как же! В отместку… Только вот сдавать им скальпы было некуда. Ну и цепляли их на пояс — в знак доблести. Кстати, ты сказал «с томагавками»? Так вот, до прибытия белых у них и томагавков-то порядочных не водилось! Каменный топорик для метания непригоден — ежу понятно. Так что все это, братцы, черная легенда. Черная-пречерная. — Беспечно надкусил бутерброд и, тихонько взвыв, схватился за щеку. — Сейчас, минутку, — сдавленно попросил он.

Влад и Андрей с сочувствием смотрели, как Игорек стойко пережидает зубную боль.

— Уф, — выговорил он наконец. — На самый нерв… Аж слезы из глаз! О чем бишь я?

— О черных легендах, — виновато напомнил Влад.

— Ага… — все еще несколько сдавленно сказал Игорек. — Тогда давайте по второй. А то с этими черными легендами…

Собственноручно разлил по второй, с удовольствием оглядел гостей. Напускную глуповатость с личика Андрея как бы смыло. Голубенькие глаза стали прозрачнее и в то же время ярче — словно подсвеченные изнутри. Влад тоже скалился. Переулочная грязь, ударное строительство храмов, бесстыдно-честные зенки будущих народных избранников, придурки ровесники и придурки постарше — все это осталось там, снаружи, а здесь, в неприбранной пыльной комнатенке, сидели и вели увлекательнейшую беседу три слегка поддавших, чертовски умных человека. Выворачивалась наизнанку история — весело, неожиданно, дерзко… Да что там история! Жизнью веяло…

И тут совершенно некстати задребезжал дверной звонок. Хозяин нахмурился.

— А это еще кого принесло? — Он поднялся, кряхтя, и скрылся в проеме. Открыл входную дверь (по комнатенке прошел сквозняк, потянуло мерзкими запахами подъезда), и в прихожей невнятно засипел хрипловатый нетрезвый басок. Потом вступил раздраженный голос самого Игорька:

— Что покажешь? Что ты мне покажешь? Нового русского нашел! Откуда я тебе возьму два червонца?

— Слушай, по-моему, там проблемы, — скрипнул Влад.

С неподвижными надменными мордами киллеров-профессионалов молодые люди поднялись и тоже вышли в прихожую. Проблема при ближайшем рассмотрении оказалась плюгавеньким алкашом с облезлыми, жалобно вздыбленными бровями.

— Игорек! Другая, — проникновенно втолковывал он. — Ну я ж не на халяву, ну!.. Бартер!.. Слово такое знаешь?.. Я те п-покажу… Тут рядом…

Выглядел он живописно: весь бок драного пальтишка в подсыхающей грязи, ботинки — как свежевыкопанный картофель. Грязь кое-где была обильно припудрена чистым белым песком. Не иначе по стройке шастал.

— Достал ты меня, Сувенир! — не менее проникновенно отвечал ему Игорек. — Куда я с тобой пойду? Ты понимаешь, что гости у меня?

— Тебе чего надо, мужик? — негромко, с угрозой вопросил долговязый Андрей, нависая над алкашом.

Тот ошалело перевел мутные, как самогон, глазенки на рослое молодое поколение и ударил себя в грудь.

— Тля буду! — с надрывом заверил он. — Ну я ж не на халяву, ну!..

Вместо ответа последовал легкий толчок раскрытой ладонью. Утратив на миг равновесие, проситель отступил за порог, и Андрей с маху захлопнул дверь.

— Все дела, — с невинным видом сообщил он Игорьку, и компания вернулась в обшарпанную комнатенку, где их ждали на столе три непригубленные мелкокалиберные стопки.

— Господа! — сказал Игорек. — Предлагаю выпить за то, чтобы нас подольше не загоняли в резервации!

И хотя произнесено это было с мягкой улыбкой, Владу тост показался несколько обидным и неприлично злободневным.

— Вроде про индейцев говорили, — укоризненно напомнил он.

— А чем мы хуже? — удивился Игорек. — Хотя вообще-то ты прав. Есть разница. Их в резервации загоняли насильно, а мы (вот помяни мои слова!) сами себя загоним… да еще и ликовать при этом будем… Не веришь? Зря-а… Примеров — чертова прорва… — И он вновь указал на огромный, во всю стену, самодельный стеллаж с книгами. — Ну подумай сам: что было всегда нужно цивилизаторам? Расколоть туземцев на племена, натравить их друг на друга. Гуронов — на могикан, украинцев — на русских. Но индейцы-то хотя бы вокруг костра по этому поводу не плясали! А мы — пляшем. Нет, вы только подумайте, радость-то какая — Союз развалился! День независимости празднуем!.. А уж как будем праздновать, когда еще и Россия развалится! Ладно. Давайте выпьем.

Несколько отрывисто выпили по второй.

— Что-то похожее я уже сегодня слышал в троллейбусе, — скривясь, сообщил Влад. — Только там еще Ельцина ругали.

— Да не важно, что ты слышал, — легко отвечал Игорек. — Куда важнее то, что мы видим. Глянь на себя! Чистый индеец из резервации. Во что ты одет? Американские обноски — зуб даю, в секонд-хенде покупал.

— А все Колумб! — закусывая, сообщил Андрей. — Мало нам было Европы — так теперь еще Америка на нашу голову.

Однако рассмешить Игорька было трудно.

— Святые слова, — со вздохом молвил он, разливая по третьей. — И ведь от какой подчас ерунды все зависит! Взять того же Герреро… Вот если бы он бежал не с галиона и не в Юкатан, а лет этак на двадцать раньше, с каравеллы — куда-нибудь там, я не знаю, к тотонакам или к Монтесуме. Ох и вломили бы конкистадорам! По первое число! И не было бы сейчас на карте ни Соединенных Штатов, ни Латинской Америки.

— А нам какая разница?

— Скорее всего никакой. Одно моральное удовлетворение. Андрюш!

И Влад с Игорьком ожидающе посмотрели на Андрюшу, обычно исполнявшего роль тамады. Выручай, дескать…

— Позвольте, позвольте, — с достоинством сказал тот, прожевав. — Как это никакой разницы? Это вам, может быть, никакой разницы! А у моего прадедушки фамилия была Смит. То есть вполне вероятно, что по происхождению я — англосакс.

Все добродушно осклабились.

— Англохохол ты!

В прихожей задребезжал звонок.

— Да черт возьми! — взорвался Игорек. — Он даст нам сегодня выпить или нет?

— Опять, что ли, этот? Сувенир?

— А то кто же! Причем пока трезвый — тихий, смирный. А чуть поддаст — ломом не отобьешь.

— Отобьем, — поднимаясь, изронил Андрей. И компания вновь направилась к входной двери.

— Он — кто? — равнодушно осведомился Влад.

— Сувенир-то? Теплотрасса. Квартиру еще год назад пропил. В котельной у нас иногда отогревается.

— А почему Сувенир?

— Авенир он. А это уж так, переосмыслили… Звонок продолжал дребезжать.

— Ну? — процедил Андрей, опять распахнувши дверь.

— Вот он, знаешь, какой умный? — искательно выговорил Сувенир, указывая на Игорька. — Это сейчас у него столько книжек, а раньше больше было… пока не распродал… Ну ты пойми, дурак жрать-то хочется! Я ему говорю: гражданская война будет — все книжки сгорят, пойдем лучше выпьем. Он: н-не-э-э…

— Короче, мужик! Чего надо?

— Червонец! — с надеждой выпалил Сувенир, но тут же смутился, обиделся. — Нет, ну, я же… не за так, слышь! Пойдем покажу… Увидишь — сам нальешь… Я ведь к Косороговым не пошел… И к Володьке не пошел… А Игорек, думаю, он же ум-мный!.. Ему ж это ин-ти-ре-сна…

— Налить стопку — и пусть катится! — не выдержал Влад. — Не морду ж ему бить…

— Стопку! — недовольно повторил хозяин. — Он и слова-то не знает такого! Стакан — еще куда ни шло…

— А нам тогда что останется? — ощетинился Влад. — На донышке?

Андрей подумал и беспечно махнул длинной рукой:

— А! Так и так за второй идти.

В водянистом вечернем небе плыл ласковый колокольный звон. Налетел из-за угла сквознячок, пронизал ознобом.

— Духовное возрождение… — Игорек криво усмехнулся, не разжимая губ. — Если вдуматься: в какую же дыру мы, братцы, попали! Колдуны кругом, шаманы, предсказатели… Да и эти тоже, прости мою душу грешную, опиум для народа! Соседке врач капли прописал — так она, дуреха, пошла к батюшке выяснять, как их положено пить по-православному: до или после просвирки? Это на полном серьезе!.. То есть дальше уже катиться некуда… Первобытный уровень. Ирокезы. Бери — и что хочешь с нами, то и делай!

— А звонят красиво, — заметил Андрей. Магазинчик, в который они направлялись, стоял на самом краю микрорайона. Сразу за магазинчиком степь расседалась широкой балкой, непролазной по случаю ранней весны, а дальше начинались столбы, лесополосы, крыши дач. Игорек шагал как молодой. Одет он был немногим лучше Сувенира: ветхое осеннее пальтишко, лыжная шапочка, стоптанные ботинки. Только что в грязи не вывалян. А сам Сувенир отстал от честной компании еще квартал назад — просто не смог угнаться.

— Но что меня больше всего достает, — снова заговорил Игорек, — так это вранье! Сказано же ясно: не убий! А как же инквизиция, как же конкиста? И все ведь во имя Христа! Патриарх вон за подвиги в Чечне ордена выдает…

— Не мир, но меч, — ухмыльнувшись, напомнил Влад.

— Ну и стоило из-за этого на землю спускаться? А то без Него кровушки мало лилось! Нет, ребятки, христианство — это все-таки вера для лохов, для таких, как мы. Очередной моральный кодекс строителя коммунизма. А те, кто нам мозги пудрит… Да в гробу они видели, если что, эти шесть заповедей!..

— Почему шесть? — не понял Андрей. — Десять же…

Но тут они вошли в магазин, и беседу пришлось прервать. А когда снова выбрались наружу, оказалось, что на крылечке их поджидает все тот же Сувенир. Доплелся, змей.

— Тут рядом. — Доверчиво дохнув перегаром на Игорька, прилипчивый бомж намертво прикипел к рукаву его старенького демисезонного пальтишка.

— Мужик! Ну мы же тебе стакан налили! Какого хрена?

— Н-нет у меня на это совести, — с тупым упорством выговорил тот. — Н-не пью я на халяву… Вот Игорек соврать не даст… Налил — п-покажу… Пойдем покажу… Сам потом «извини» попросишь… Тут рядом…

Нетвердой рукой он указал куда-то в сторону балки.

— Куда? — ужаснулся Андрей. — Ты куда нас тащишь? Там сейчас трактор гусеничный не пройдет.

— П-пройдет, — сказал Сувенир. — Я же — п-прошел.

Когда добрались до края балки, жизнь бомжа Уже висела на волоске. На обувь было страшно смотреть. Вдобавок Андрей поскользнулся, спускаясь по склону, и стали они с Сувениром близнецы-братья: задница и правый бок — что у того, что у другого.

— Ну, гад! — с пеной у рта пообещал Андрей. — Ты у меня из этой балки не выберешься! Уроем, блин! Вот попомни мои слова!

— Где-то здесь… — пробормотал Сувенир, обводя заросли мутными глазами. — Во!

Продрался сквозь кусты, туда, где было еще грязнее, затем обернулся и с таинственным видом поманил остальных.

— Сувенир! — слегка дребезжащим от бешенства голосом предупредил Игорек. — Вот если сейчас выяснится, что ты нас тащил зря… Сдыхать будешь зимой — в котельную не пущу… Ты меня понял?

Выговорив эту угрозу, пролез за ним — и приостановился озадаченный. Посреди истоптанной промоины, представлявшей собой месиво глины и снега, имело место некое дрожание вечернего воздуха. Дальнейшее было похоже на бред. Сувенир сунулся в прозрачное это облачко головой — и исчез по пояс. Перед остолбеневшим Игорьком остались только разъезжающиеся в глинисто-снежной хляби ноги Сувенира и то, откуда они росли. Остальное как бы размыло.

Бомж выпрямился, снова явив себя полностью, и повернул к Игорьку чумазое удовлетворенное мурло.

— Порядок… — успокоил он и, высоко поднимая грязные, похожие на картофелины боталы, ушел в небытие окончательно.

Сзади затрещали кусты. Молодое поколение продиралось к месту событий.

— Не понял, — злобно скрипнул за плечом голос Влада. — Где этот козел?

Тут до Игорька дошло, что он нечаянно заслонил ребятам обзор, поэтому само исчезновение бомжа те просто проглядели. Сглотнув, заставил себя протянуть руку — и руку размыло по локоть. Пошевелил невидимыми пальцами, сжал и разжал кулак. За спиной стало очень тихо.

— Так он… там, что ли? — испуганно шепнул кто-то — не то Влад, не то Андрей.

Не отвечая, Игорек выдернул руку и, не веря, уставился на трясущиеся пальцы.

Затем из прозрачного облачка, напоминавшего также клуб вьющейся мошкары, вновь вылупилось обиженное мурло Сувенира.

— Ну вы чего отстаете-то?

Глава 2

Мерный отдаленный грохот, внезапное тепло — и солнечный свет, яркий даже сквозь плотно зажмуренные веки… Медленно, со страхом Игорек открыл глаза.

Он стоял на ослепительно белом песке, полого уходящем в прозрачную воду большой лагуны, а впереди, метрах в пятистах от него, подобно руинам крепостной стены из воды выпирал мощный хребет кораллового рифа, вдоль которого с пушечным гулом катились пенные буруны. Справа от Игорька росла скорее вбок, чем вверх сильно искривленная пальма. Ее растрепанная крона почти касалась песка. А дальше, отступя шагов на двадцать, начинались непроходимые заросли — тоже пальмовые. Перистые листья, позвоночные стволы.

Потом пейзаж заслонила совершенно не вписывающаяся в него испитая морда, перекошенная шалой улыбкой. Знакомый перегар перебил на секунду свежее дыхание океана:

— Во гремит! Чисто в цехе! — в полном восторге просипел Сувенир. — Не хотел, да? Идти — не хотел?

Влад и Андрей тоже стояли, замерев и чуть отшатнувшись, и только глаза их перебегали испуганно с пальмы на лагуну, с лагуны — на риф.

— Это что? — выдохнул наконец Андрей. Возможно, Игорек хотел ответить, но не смог, ибо рот был накрепко запечатан его же собственной ладонью. Насыщенный йодом и солью ветер разбередил обнаженные нервы — и зубы заныли вновь.

— Скажи, курорт? — куражился Сувенир. — Анталлия… Пальмы сами растут, понял? И до магазина двести метров…

Почувствовав, что еще минута-другая — и тепловой удар ему обеспечен, Игорек, не отнимая ладони от губ, сорвал свободной рукой лыжную шапочку и, сунув ее под мышку, стал судорожно расстегивать пальтецо. Андрей последовал его примеру. Влад посмотрел на них дикими глазами и, круто повернувшись, наполовину исчез в зыбком, слабо подрагивающем облачке, через которое они только что попали на этот неведомый островок в неведомом океане.

Потом появился снова.

— Ну? — хрипло спросили его.

— Балка… — не менее хрипло ответил он.

— Обратно пролезть можно?

— Да чо вы боитесь? — с веселым превосходством сипел Сувенир. — Все проверено, все работает.

Троица озиралась. Из-под изгвазданной в нездешней грязи обуви шустро разбегались по белому промытому песку кроваво-красные раки-отшельники. Над пальмовой рощей, подобно пуху из распоротой подушки, беззвучно кружили птицы. А может, и не беззвучно, просто крик их тонул в шуме прибоя. Уже ясно было, что плоский как блин островок — далеко здесь не единственный, что островков таких вдоль рифа протянулась целая цепочка.

— Где мы? — отрывисто произнес Андрей, обращаясь в основном к Игорьку.

Тот наконец рискнул отнять ладонь от сомкнутого рта.

— В Океании где-то, — осторожно выпершил он.

Лица у всех троих были осунувшиеся.

— Во где зимовать! — ликовал Сувенир. — Ты понял? А то — напужал ежа… В котельную не пустит…

В отличие от вновь прибывших раздеваться он даже и не думал. Лыжную шапочку — и т не сбросил. Не иначе — тепло впрок запасал.

— Налей! — победно потребовал он.

— Налей ему, — через силу выговорил Игорек.

— Во что?

— Щ-ща… — успокоил Сувенир и торопливо заковылял к лагуне.

Раннее утро — и уже такая парилка! Как же здесь печет в полдень?

— Стоп! — внезапно сказал Игорек. — Что за хренотень?

Рядом с кривой полулежачей пальмой сложены были грудой какие-то обломки явно искусственного происхождения. В глаза бросилась тяжелая покрытая узором деревяшка, представлявшая собой не то гребную лопасть, не то плоскую дубину.

— Ну и как это прикажете понимать? — Игорек приблизился к обломкам, присел, потрогал… Затем поднялся и, болезненно прищурясь, вновь обозрел окрестности… Сувенир, выглядевший на красочном фоне лагуны особенно дико, топтался у самой воды, высматривая что-то под ногами. Тару искал.

Андрей уже успел разоблачиться до пояса. Испачканную в балке куртку и джемпер он положил на прогиб ствола, причем весьма осторожно, словно опасаясь, что стоящая раком пальма может исчезнуть в любой момент. На брючном ремне блеснула коробочка плейера.

— Он у тебя волны ловит? — озабоченно спросил Игорек. — Или играет только?

— Ловит.

— А ну-ка поймай что-нибудь. Желательно местное.

Андрей торопливо нацепил крохотный наушничек и потрогал кнопки. Второй проводок протянул Игорьку. Оба вслушивались с одинаково напряженными лицами. Нигде ничего… Эфир вымер.

— Может, батарейка сдохла? — пробормотал Андрей и переключил плейер на режим проигрывания кассет. В наушничке отрывисто затявкала гитара и некий язвительный тенорок запел навзрыд:

Буржуи идут в ресторан,

Колыша неправедным пузом…

— Н-ну… не знаю… — в затруднении проговорил Андрей, принимая второй наушничек. — Может, мертвая зона какая? Я слышал, бывает… радиоволны не проходят…

Сувенир ковылял обратно. Рожа у него была. счастливая, а в руке он нес раковину весьма солидных размеров, из которой, надо полагать, только что выжил самого крупного на острове рака-отшельника. Хотя нет — вряд ли… Рака-отшельника, говорят, пока не сваришь, ни за что из раковины не вытащишь. Видимо, все-таки пустую подобрал.

— Вот это — откуда? — встретил его вопросом Игорек, указывая на груду обломков. — Так здесь и лежало?

Сувенир удивился, уставился.

— Ну ты скажешь — лежало! — обиженно промолвил он наконец. — Нашел, сложил…

— Где нашел?

— Н-ну… на пляже…

— А-а… не попадались тебе там… жестянки какие-нибудь консервные? Бутылки, пакеты?

Бомж задумался.

— Н-не… Бутылок точно не было… Ты наливай давай!

Пока наливали, Влад, осторожно ступая босиком по песку, подобрался к лагуне, тронул ногой воду и повернул ко всем прочим просиявшую физию.

— Теплая, — с замиранием сообщил он. — Кайф.

Окунувшись, Андрей и Влад обезумели от восторга. Вопили, плескались, плавали. Насторожились всего один раз — когда заметили подбирающихся к ним глубокой расселиной акул. Акулы, однако, оказались несерьезные — от силы метр длиной и какие-то слишком уж пугливые. Надо полагать — тинейджеры. Других, наверное, в лагунах и не водится…

Накупавшись до одури, упали без сил на белый сухой песок.

— Андрюх, — отдышавшись, позвал Влад. — А ведь все это теперь, получается, наше.

Оба замерли, осознавая сказанное, а потом потрясенно огляделись. Кажется, начинался отлив. Катящиеся вдоль рифа буруны становились ниже и ниже. Кругом из воды вставали все новые коралловые островки самых причудливых очертаний.

— А Сувенир? — понизив голос, напомнил Андрюха.

Влад скривился.

— Н-ну… в долю возьмем, — выдавил он, покряхтев. — Налить ему — и пускай вон под пальмой валяется.

— Каждый день, что ли, наливать? — усомнился Андрей. — Разоришься… Слушай! А ведь он теперь с нас не слезет! Всю дорогу будет на водку сшибать.

Последовало тревожное молчание.

— Ладно, фиг с ним, — решил наконец Влад. — Нальем — не убудет! А достанет — к пальме привяжем. Или вон на другой остров переправим.

Вновь призадумались. Прибой грохотал по-прежнему, но слух уже приспособился, научился вылущивать из общего шума шелест пальм, крики птиц и даже шорох песка под лапками шустрых ящерок, которых здесь водилось, пожалуй, не меньше, чем раков-отшельников.

— Знаешь, чего сделать надо? — внезапно привскинулся Влад. — Подогнать к балке кран — и бетонную трубу надеть на эту дырку, понял? А сверху — люк! Ну вроде как канализационный колодец. И ни одна зараза сюда больше не попадет.

Андрей моргал.

— Да пацанва — она и в колодцы лазит.

— С замком люк!

— Погоди! — оторопел Андрей. — А как же мы сами тогда? Ну, залезем в трубу, а кругом — бетон…

Влад запнулся.

— Н-ну… труба-то — там, в балке, — пояснил он с несколько ошарашенным видом. — А на острове-то — никакой трубы не будет.

Оба приподнялись, оглянулись и некоторое время озадаченно смотрели на еле заметную воздушную дрожь над белым песком.

— Все равно, — упрямо сказал Андрей, переворачиваясь на спину. — Колодец поставить — это знаешь какие бабки нужны?

— Ссуду возьму, — мечтательно молвил Влад. — И — сюда! С концами…

— А институт?

— А институт — на фиг!.. Слышь, Андрюх! Чего терять-то? Ждать, когда в Чечню загремим — с дипломами? Скоро вон уже, говорят, выпускников будут брать.

Слушать его было страшновато.

— Давай сначала с Игорьком посоветуемся, — в сомнении проговорил Андрей. — Куда он делся? Встали, огляделись. Игорька высмотрели неподалеку. Брел Игорек по бережку в их сторону, задумчиво подбрасывая и ловя какую-то ракушку. На плечи и на голову наброшена мокрая рубаха. Лицо у Игорька было мрачное.

— Зря, — обронил он, поравнявшись с молодыми людьми. — Обгорите — завтра ведь от любопытных не отобьетесь. Давайте-ка лучше в тень. Потолковать надо.

Расположились прямо под пальмовой кроной рядом с грудой Сувенировых сокровищ. Самого Сувенира по-прежнему поблизости не наблюдалось. Надо полагать, ушел на промысел… Кое-как замытые в лагуне куртка и джинсы Андрея сохли вместе с тремя парами ботинок на извилистом пьяном стволе. Вернее, не сохли, а давно уже высохли, покрылись соляными разводами…

— В общем так, ребята, — угрюмо проговорил Игорек, морщась и берясь за щеку. — Дела наши, по-моему, хреновые. Сильно хреновые…

Влад и Андрей немедленно оглянулись на облачко дрожащего воздуха над сверкающим, как алебастр, песком.

— Да нет, — снова поморщившись, успокоил Игорек. — Я не о том. Обратно-то мы, конечно, попадем…

— Ну… а что тогда?

— Прогулялся сейчас по берегу… Действительно, ни одной бутылки нигде, ни. одной банки.

— А зачем они тебе?

— Да этикетки посмотреть. Никак не пойму, на чьей же мы территории. Плохо, что эфир молчит…

Секунды три Андрей и Влад сидели неподвижно. Мысль о том, что остров, который они уже считали своей собственностью, может кому-то принадлежать, поразила их самым неприятным образом. Белых пятен на глобусе нет. Стало быть…

— Вообще такое впечатление, — помолчав, сказал Игорек, — что занесло нас, братцы, черт знает куда в полинезийскую глубинку… где, что называется, не ступала нога человека.

Лицо у него было усталое, морщинистое. Вот теперь Игорек и впрямь смотрелся на пятьдесят с лишним.

— А это? — перебил Влад, предъявляя резную лопасть, извлеченную из груды Сувенировых сокровищ.

— Я имею в виду — белого человека. А дрын… Ну… либо это — обломок копьевесла, либо рабочая часть дубины для ритуального убийства.

— Эх, ни хрена себе, — тихонько молвил Андрей.

Вода в лагуне продолжала убывать. Обнажалось скалистое неровное дно. Уже можно было добраться вброд не только до рифа, но и до двух соседних островков. Вероятно, приближался пик отлива. Куда ни глянь — лужи да коралловые скалы.

Игорек машинально сжимал и разжимал кулак. На мозолистой ладони отливало перламутром нечто, отдаленно напоминающее браконьерский крюк на осетра, надо полагать — выточенное из толстой раковины.

Андрей порывисто поднялся с песка и выпрямился во весь свой долгий рост. Голубенькие глаза его стали прозрачнее и в то же время ярче, словно подсвеченные изнутри. Как тогда, на квартире у Игорька.

— Так это ж кайф, — расслабленным от счастья голосом произнес он. — Вы прикиньте, как нам повезло! Белые здесь не появляются, а с местными договоримся как-нибудь… Влад! — ликующе взвыл он. — Bay!

Влад тоже вскочил на ноги и, радостно оскалясь, взмахнул обломком весла, которое, впрочем, с тем же успехом могло оказаться рабочей. частью дубины для ритуального убийства. Пацаны… Совсем еще пацаны…

Впрочем, оба тут же опомнились, остановились. Уж больно был хмур Игорек.

— Повезло! — язвительно повторил он. — Да хуже того, что с нами сейчас стряслось, вообще ничего быть не может!

— Не понял, — выговорил Влад. Потом моргнул и вновь оглянулся — со страхом. — Думаешь, радиация?

Голос его упал до шепота.

— Какая, к чертям, радиация! — проскрежетал Игорек. — Ты вот над чем поразмысли: когда о нашей лазейке узнают, ну, хотя бы в ФСБ… Что тогда?

— Н-ну… тогда — да… Тогда — облом.

— Облом? Мягко сказано… Влад! Золотце! Если это и впрямь Океания, то, значит, мы сейчас находимся в тылу у американцев! В тылу предполагаемого противника… А теперь прикинь стратегическое значение нашей лазейки! Прикинь, как ее в таком случае должны засекретить! Причем немедленно!.. А мы обо всем об этом знаем!.. Мы все это видели!.. Да нас тут же упрячут куда-нибудь на всю жизнь! А то и просто уберут… Разменяют вон на пленных военнослужащих — и концы в воду!

— А как это они вдруг разнюхают? — вмешался Андрей.

— Неминуемо! — буркнул Игорек. — Балка — на краю микрорайона. Снег уже сошел почти. Чуть подсохнет — ребятня кораблики пускать полезет. И ты думаешь, они на лазейку не наткнутся? И никому не расскажут?

— Не наткнулись же…

— Это говорит только об одном. Что появилась она совсем недавно.

Андрей пришибленно молчал. Влад угрюмо примерял плоскую резную дубинку то к правой руке, то к левой.

— И хорошо еще, если это будет ФСБ, — добил Игорек. — А скорее всего на нас выйдут… иные структуры… Эти вообще чикаться не станут… Но я-то, старый дурак! — с нервным смешком выговорил он. — Главное ж, видели: балка, грязь — непролазная! Нет, поперлись.

Андрей подумал и тоже присел на песок слева от Влада.

— Да никто ничего не узнает! — неуверенно проговорил он. — По уму только надо все делать… Расстроился — и умолк.

— Да как никто не узнает? — раздраженным надтреснутым голосом возразил Игорек. — Ну вот переселишься ты сюда, заживешь в свое удовольствие. Будешь жрать бананы и трахать прекрасных туземок… Андрюша! Да не морочь ты голову хотя бы себе!.. Первая же туземка стукнет тамошним властям (уж не знаю кому: американцам, французам!) — и та же глазунья, только в профиль! Дыру — засекретят, а тебя — законопатят в одиночку… Да и потом, не усидишь ты здесь — заскучаешь! Без горячей воды, без электричества… Без водки, наконец… Потрепаться не с кем, выпить — тоже… А лазейка — вот она. Значит, будешь наведываться в город, протопчешь тропинку. И пойдут к тебе по этой тропинке незваные гости! Или сам кого-нибудь по пьянке приведешь. Здесь-то ты — царь и бог, хозяин острова, а там-то никто в это даже и не поверит! Обидно…

— Погоди! — перебил Андрей. — Тут у нас идея была…

И он вкратце изложил проект Влада относительно бетонной трубы и люка. Игорек выслушал все это с кислым видом.

— Мысль сама по себе неплохая, — нехотя признал он. — Только не канализационный колодец, конечно. Сарайчик под картошку — еще куда ни шло. Сейчас на пустырях и погреба копают, и чего-чего только не делают… Нет! — решительно оборвал он сам себя. — Даже если так — все равно дохлый номер. Нас ведь не трое, нас четверо!.. Да он за стакан водки… А! — Игорек с отвращением махнул рукой.

Откуда-то взялся Сувенир, расстегнувший наконец свои доспехи. Под пальтишком у него обнаружился драный свитер, сквозь который проглядывал еще один… Как же он терпит? Хотя вон туркмены в ватных халатах по жаре шастают, в шапках бараньих — и ничего.

— Чо скукожились? — укоризненно молвил бомж. — Водка, что ли, кончилась? Так давайте я еще сбегаю.

Вергилий…

— Сувенир, — устало поднимаясь с песка, позвал его Игорек. — Выпить хочешь?

Мог бы и не спрашивать. Из кармана пальтишка мигом была извлечена уже знакомая раковина. Надо же — не выбросил… Из другого кармана торчал подвяленный на солнце рыбий хвост экзотических очертаний. Чем же он ее поймал? Руками, что ли? Отчаянный народ эти бомжи. Травануться ведь можно запросто!

— Ты-ы… вот что… — сосредоточенно заговорил Игорек, наклонив слегка горлышко над подставленной раковиной, но пока еще не наливая. — Ты кому-нибудь, кроме нас, обо всем об этом… рассказывал?

Андрей и Влад вздрогнули, переглянулись. А ведь правда! Где гарантия, что этот алкаш, найдя лазейку, сразу поперся к Игорьку? Явился-то он уже вроде вмазавший! Следовательно…

Андрей встал, подошел поближе. Влад остался сидеть.

— Игорек! Друган! — прочувствованно просипел Сувенир, и мутные глаза его стали вдруг подозрительно честными. Как у народного избранника с плаката. — Я ж к тебе к первому… К Косороговым не пошел…

— Врешь! — жестко сказал Игорек, отстраняя наклоненное горлышко. — Ходил ты к Косороговым… Говори, ходил?

— Их дома не было, — с отчаянием признался Сувенир и, уже не владея собой, двинулся за ускользающей выпивкой. — А Володьку менты забрали… еще вчера…

— А кто ж тебе тогда наливал?

— Ты! — с собачьей преданностью уставясь на Игорька, выпалил Сувенир.

Тот по-прежнему держал бутылку в отведенной руке, как бы грозя, если что, вылить водку в песок.

— А до меня? С кем пил-то?

Перетаптываясь на месте, троица совершила полуоборот. Теперь Игорек с Андреем располагались к пальме и к Владу лицом, а стоящий перед ними Сувенир — спиной. Со стороны все это, надо полагать, выглядело даже забавно.

— С Маркизой! — испуганно признавался бомж. — Ну, с этой… с Анжелкой… Утром еще…

— Значит, Маркизе сказал?

— Да ты чо, Игорек! Ну, клянусь, ну не было базара! Зуб даю! Я ж еще сам не знал утром!

Игорек прекратил пытку и наполнил протянутую раковину теплой водкой.

— А в балку тебя чего понесло? — хмуро спросил он, глядя, как Сувенир прячет в карман мгновенно осушенную тару и достает из другого подвяленную рыбку.

— Так весна же, — вылупив наслезенные глаза, просипел бомж. — Снег сходит… а под ним- то… бутылки…

— Черт, ну ведь все равно же скажешь! — не выдержал Игорек.

— А чо? Запросто, — не сориентировавшись, — подхватил Сувенир. — Х-х!.. Маркизе не сказать!

Игорек обмяк ибеспомощно взглянул на Андрея. Андрей был непривычно бледен. Влад медленно поднимался с песка. С таким видом поднимаются на расстрел. Из одежды на Владе были только цветастые трусики, и теперь он напоминал горбуна уже не в такой степени, как прежде, Разве что лицо — умное, злое, с торчащим вкось подбородком… Игорек и Андрей молча смотрели, как странно усмехнувшийся Влад подбирает с песка тяжелую плоскую дубину. Вот он шагнул вперед, двумя руками относя резную лопасть вверх и в сторону. Кривоватое лицо его исказилось от ужаса… Дальше все было до неправдоподобия просто. Рубящий удар пришелся бомжу не по голове, а по шее — у самого основания черепа. Прибой будто смолк разом. Во всяком случае, хруст перебитых позвонков раздался отчетливо — как в полной тишине…

Сначала в песок упала разломленная рыбка, а затем с шумом повалился сам Сувенир. Ш-шух-х!.. Несколько секунд Игорек и Андрей с недоумением глядели на распростершееся у ног тело, потом, все еще не веря случившемуся, подняли глаза на Влада.

— А чего? — попятившись, истерически выкрикнул тот. — Ждать, пока он всем разболтает?..

— Что ж теперь делать-то? — шепотом спросил Андрюша. Выпуклый иконный лобик жалобно наморщен, брови — домиком. Казалось, еще миг — и мальчонка расплачется.

— Назад дороги нет, — сдавленно отозвался Игорек. — Хотя, честно сказать, ее у нас и раньше не было…

Отогнал налетевших откуда-то сине-зеленых с металлическим отливом мошек и накрыл удивленное мертвое лицо бесформенной, свалявшейся лыжной шапочкой. Огляделся, поднял оброненную в песок наполовину пустую бутылку — и направился к основанию пальмы, где прямо на солнцепеке, спрятав лицо в ладони и привалясь спиной к огромным позвонкам кривого ствола, сидел скорчившийся Влад.

— Хлебни, — глухо приказал Игорек. — И давай в тень перебирайся! Сгоришь к черту…

Влад взглянул затравленно — и не ответил. Парня колотила дрожь.

— Хлебни-хлебни! — повторил Игорек, присаживаясь рядом на корточки и обтирая горлышко от песка. Кое-как насильно влил во Влада пару глотков мерзкой горячей водки, после чего приложился к бутылке сам. — Андрей, — позвал он.

— Я не хочу, — испуганно предупредил тот.

— Зря… — Игорек встал, вздохнул. — От Владика, сам видишь, проку мало, значит, тащить придется нам двоим… И поживей — пока прилив не начался.

— Куда тащить?

— Подальше, к рифу.

— Зачем?

Игорек подошел к Андрею, взглянул на него снизу вверх.

— Нет, можно, конечно, поступить по-другому, — внятно произнес он. — Вылезти обратно, вызвать ментов…

Андрей вздрогнул.

— Н-нет.

— А нет — так пошли. И знаешь… Давай-ка обуемся! А то все ступни о кораллы порежем.

Они заставили Влада перебраться в тень и молча принялись обуваться.

Мертвый бомж оказался неожиданно тяжел. Вдобавок ботинки немилосердно увязали в песке. Впрочем, когда добрались до лагуны, стало малость полегче. Закон Архимеда. Бредя где по колено, где по пояс в прозрачнейшей горько-соленой воде и постоянно обрываясь в расселины, вдвоем они отбуксировали тело уже довольно далеко, как вдруг из одной такой расселины взметнулось нечто извивающееся и змееподобное. Мелькнула пасть, усаженная длинными шипами зубов — и Андрей, заорав, бросил ношу. Но, к счастью, трехметровая атакующая тварь въелась не в него, а в мертвого бомжа, которому уже было все равно…

Опомнились Андрей с Игорьком на коралловой глыбе шагов за двадцать от места нападения. А там вода уже кипела вовсю. Из пенной круговерти то и дело всплывали какие-то черные тряпки — не иначе одежка Сувенира, царствие ему небесное… Пена была слегка окрашена кровью. Видимо, твари еще и погрызлись между собой.

— Назад! — хрипло скомандовал Игорек. — Не дай бог, прилив начнется. Тогда вообще хана.

Добравшись до берега, оба упали на теплый песок и долго приходили в себя. Не было сил даже снять разбухшие хлюпающие ботинки.

— Ну что? — хрипловато осведомился наконец Игорек. — Не пропало еще желание остаться? В ответ Андрей лишь выругался по-черному.

— Тем не менее, как я уже говорил, податься некуда, — с мрачным удовлетворением заключил Игорек. — Ладно. Пойдем Влада в чувство приводить… Надеюсь, он тут без нас ничего больше не натворил?

Влада они нашли там, где и оставили, — под кроной пьяной пальмы. Убийца лежал, уткнувшись лицом в песок, и признаков жизни не подавал.

— Дышит хоть?

— Дышит. Присели рядом.

— Жалко парня. — Игорек вздохнул.

— А Сувенира не жалко? — буркнул Андрей, избегая смотреть в сторону лагуны.

— И Сувенира жалко, — печально молвил Игорек. — И нас с тобой жалко… Кстати! Имей в виду: по этому делу мы уже проходим не как свидетели, а как сообщники… Уразумел?

Внезапно Влад приподнял голову, сел, принялся озираться.

— Где? — невнятно и отрывисто спросил он.

— Там. — Андрей неловко указал на взлетающую над рифами пену.

Влад равнодушно посмотрел — и отвернулся.

— Одна просьба, ребята, — сказал Игорек. — Только без достоевщины! Без этих ваших «вяжите меня, православные…». Ну и так далее… Все! Никакого Сувенира в природе не было! Вы двое, во всяком случае, о нем даже и не слышали.

— А кто с нами возле магазина тусовался? — вяло спросил Андрей.

— А хрен его знает! Бомж какой-то… И потом, ребята! Вы же в России живете! В России, а не в Полинезии! Неужели вы всерьез думаете, что его кто-то хватится, объявит розыск? А если здесь найдут… Ну, полез купаться, подхватило волной, ударило о риф… Короче! Приводим себя в порядок и выбираемся обратно.

— А-а… с этим как… со всем? — Андрей беспомощно огляделся.

Игорек усмехнулся через силу.

— Меня вот сейчас больше тревожит другое, — признался он. — Наследили мы там, в балке, или не наследили?

Не наследили. Над микрорайоном уже висели плотные сумерки и лил дождь. По дну балки клокотал смутно различимый ручей. Какие уж тут, к черту, следы!

Глава 3

— Так-то вот, Андрюша, — покряхтывая и отводя глаза, проговорил Игорек. — Глупо, конечно, все вышло, дико. Хотя, может, оно и к лучшему. Жить, как он жил? Знаешь, я бы от такой жизни на третий день повесился. — Шумно выдохнул, помолчал. — Ну… все-таки человек был. Давай-ка помянем… Не чокаясь…

Андрей скорбно склонил в кивке выпуклый лобик и наполнил стопки.

— Земля пухом, — сдавленно пробормотал он, но осекся, вспомнив окрашенный кровью бурун и взметнувшееся из глубины пятнистое черно-зеленое тело змеевидной твари.

По-прежнему не глядя друг на друга, молча выпили.

— Мужики, вы чо?! — послышался из угла отчаянный пьяный голос Влада. — Вы чо, мужики? Совсем уже, да?

По бледному перекошенному лицу текли слезы. Хотел сесть на кровати, но локоть подломился — и убийца снова ткнулся головой в подушку. А правое ухо и щеку он все-таки сжег…

— Пусть лежит, — тихо сказал Игорек шевельнувшемуся было Андрею.

Тот оглядел с тоской обшарпанную комнатенку; все те же вздувшиеся пузырями обои, все тот же самодельный стеллаж с пропыленными книгами, та же пишущая машинка в углу… Может, ничего не было?.. Ни острова, яркого, как бред наркомана, ни грохота прибоя, ни обломка резной дубины, ни ужасающе отчетливого хруста позвонков… Пригрезилось — да и сгинуло…

Однако в какой карман руку ни сунь, везде был песок.

— Глупо, — сказал наконец Андрей.

— Ты о чем?

— Да о Сувенире…

— Так! — решительно прервал его Игорек. — А теперь слушай меня. Наша единственная глупость в том, что мы вообще за ним пошли… А все остальное было неизбежно, Андрюша… Мне, что ли, Сувенира не жалко? Жалко. До слез жалко. Но ты представь на секунду: вот остался он в живых. И что тогда с нами? В психушку сейчас, наверное, не отправляют… Значит, по несчастному случаю на рыло — и все дела.

Помолчали.

— Ладно. К делу, — глуховато сказал Игорек и оглянулся на плотно закрытую форточку. Предосторожность — излишняя, на улице лило ливмя. — Увязли мы, Андрюха, сам понимаешь, по уши. Мало того что сунули нос в будущую государственную тайну, так теперь еще и это… — Игорек поднял голову и посмотрел в упор. — Что делать будем?

— Да пошло оно все к черту! — искренне выпалил тот. — Близко туда больше не подойду!

— Врешь, — спокойно сказал Игорек. — Через неделю полезешь. А то и раньше.

Андрей вскинулся, уставил на него бешеные голубые глаза, хотел возразить — и вдруг запнулся, задумался.

— Вот и я о том же, — меланхолически промолвил хозяин квартиры. — Чем бы мы сейчас друг другу ни поклялись — все равно ведь полезем.

— Дайте водки! — рыдающе, с ненавистью потребовал из угла Влад. И еще раз — взвинтив себя до истерики: — Водки дайте, козлы!

— Леж-жать! — страшно проскрежетал Игорек — и убийца испуганно притих. — Так вот, просьба такая, — негромко, доверительно продолжил он, подаваясь к Андрею через стол. — Пока земля не подсохнет — к балке не приближаться… А то напечатаешь следов — и… Ну, ясно, короче…

Андрей покивал. Жалостно скривясь, покосился на Влада.

— Куда ж мы все-таки попали? — спросил он чуть погодя.

Игорек усмехнулся.

— Географически? Или по временной шкале? — ворчливо уточнил он.

— Как это? — не понял Андрей.

Хозяин квартиры со вздохом порылся в кармане и извлек тот самый перламутровый крюк, которым поигрывал еще на острове.

— Вот… — сосредоточенно проговорил он. — Понимаешь, Андрюша… Я допускаю, что кто-то в наши дни может такое изготовить. Но сам-то он наверняка этой штукой рыбу ловить не будет! Он ее будет ловить нормальным стальным крючком! Американской штамповки… А такие вот произведения искусства сдают в этнографический музей, а не бросают на берегу… Да, кстати! Дебильник твой не заработал?

Андрей схватился за талию, где у него располагался плейер, и сноровисто вправил в каждое ухо по проводку.

— Пашет, — испуганно понизив голос, сообщил он через некоторое время. — На всех каналах пашет… Странно. — Вынул наушнички и, помаргивая, уставился на Игорька.

— Во-от… — задумчиво повторил тот, наполняя стопки до половины. — Я, конечно, могу ошибиться, но как-то уж больно все складывается одно к одному. Крючок этот, резная дубина, ни единой банки на пляже… А главное — в эфире тишина.

Андрей медленно откинулся на спинку стула.

— Слушай, — слабо выдохнул он. — Я ведь тоже об этом подумал. Прошлое, да?

На кровати в углу привскинулся расхристанный, бледный с прозеленью Влад.

— Вы о чем? — плачуще выкрикнул он. — Да я же сейчас вот только… этими вот руками… А вы — о чем?

Застонал — и вновь простерся ничком. На сей раз Игорек с Андреем даже не оглянулись. Оба напряженно глядели друг на друга. За черным, давно не мытым стеклом шуршал дождь.

— Игорек! — упав грудью на край стола, зашептал Андрей. — Но ведь если это в самом деле прошлое… и европейцы туда еще не добрались…

Желтоватые глаза Игорька усмехнулись.

— Не дают покоя лавры Гонсало Герреро? — осведомился он.

— А чем мы хуже?

— Перелопачивать историю, — по-прежнему не сводя с Андрея насмешливых глаз, с пьяной назидательностью выговорил Игорек, — хорошо за бутылкой водки… на досуге… А как дойдет до практики… Сколько мы там пробыли? Часа два-три? И смотри, уже сколько глупостей наделали! А что же тогда с нами было бы через неделю… через две?.. Герреро, — с горечью повторил он. — Герреро был солдат!.. Фортификатор. Моряк. Начал — с нуля. Даже ниже чем с нуля. Поднялся от раба до военного советника… А мы — болтуны! Лохи! Ты оружие-то хоть раз в руках держал, студент?

Может, от выпитого, может, от обиды, но Андрей побледнел.

— Игорек, — сдавленно проговорил он. — Это ведь дело наживное! Да если там взаправду прошлое… Ты понимаешь или нет? Тут… — Андрей стукнул кулаком по столу. — Тут мы не можем ничего! А там… — Он неистово ткнул длинным пальцем в непонятном направлении. — Там мы можем все!.. Герреро! — в запальчивости продолжал он. — Да что он знал, твой Герреро? Только то, что у него тогда в башке было? Ты же сам говорил: его на Юкатан волной выбросило! А в нашем распоряжении — любая библиотека… Я в Интернет влезть могу! И ствол сейчас раздобыть — не проблема.

— Представляю! — язвительно сказал Игорек. — А выходы на торговцев оружием у тебя есть? Можешь не отвечать — нету их у тебя! Нету… Ты начинаешь эти выходы искать. Не подскажете ли, дескать, где приобрести по дешевке автомат Калашникова модернизированный? Тебя спрашивают: зачем? Ты в ответ плетешь хрен знает что… Тебя берут на заметку. Дальше рассказывать?

Андрей подумал, выпил.

— Н-ну, почему же обязательно автомат? — сбившись, возразил он. — Охотничье ружье можно… Выправить билет…

— С одной берданкой историю не переделаешь, — ворчливо заметил Игорек. — И вообще, кто тебе сказал, что там — непременно прошлое?

— Ты сказал!

Секунды полторы Игорек с выражением бесконечного терпения глядел на Андрея

— Я в котельной работаю, — кротко напомнил он. — Тоже мне специалиста нашел!

— Мужики, вы о чем? — невнятно стонал в подушку Влад. — Вы о чем, мужики?

Заснули под утро и проспали почти полдня. Пробуждение, однако, оказалось далеко не столь мучительным, как можно было того ожидать. Трезвый, словно бы не пивший Игорек поднял их часа в четыре и, запретив даже думать об опохмелке, принялся отпаивать кефиром из холодильника.

— Послушайте опытного человека! — довольно бодро внушал он. — Сгорают исключительно по пьянке… Так что, ребятки, имейте в виду: с этого момента — никакого поддатия, никаких сопливых откровений с сокурсниками и особенно-с любимыми девушками. Потому что болтовня нам сейчас обойдется — сами понимаете, как дорого! Еще неизвестно, что мы там найдем, в этой нашей лазейке, а вот потерять можем все…

Живчик этакий…

Андрей слушал, сутулился, хмуро кивал. Влад сидел бледный и притихший, жевал анальгин.

— Вообще придется отсекать все лишнее, — продолжал с нажимом Игорек, как бы между прочим окидывая взглядом полки с книгами. — Иногда будет больно! Очень больно. Как вчера. Хорошо еще, что среди нас нашелся один решительный человек! Иначе бы и рассуждать сейчас было не о чем.

Влад вздрогнул и опустил голову,

— Если ты ждешь утешений, Владик, то их не будет! Парень ты крепкий, переживешь. Только расслабляться не надо! Хотя у нас на это, честно говоря, просто нет времени… Кстати! Вас в общежитии не хватятся?

— Кто?

— Отлично! А у меня и вовсе отгулы. — Игорек подошел к пыльному изнутри и струисто-грязноватому снаружи окну. — Солнышко, — отметил он чуть ли не с удовольствием. — Снег — смыло, завтра, глядишь, и лужи подберет. — Он снова обернулся к Андрею с Владом, оглядел оценивающе. — А как вы, друзья, смотрите на физическую работу?.. Нет, я понимаю, с бодуна, конечно, не в кайф. Зато сразу всю дурь из башки вышибет. Короче, предлагаю преодолеть себя, перекусить — и прогуляться к балке.

— Прямо сейчас? — растерялся Андрей. — Ты же сам вчера говорил, что, пока не подсохнет…

Игорек усмехнулся.

— Да мало ли чего я вчера говорил! По пьянке-то…

Действительно пригревало. Кое-где уже зеленела травка — короткая, как стрижка призывника. Вооруженные двумя лопатами и пилой, экипированные похлеще покойного Сувенира, все трое остановились на краю балки. Лазейка в иной мир располагалась над боковой промоиной. Если присмотреться, слабое дрожание воздуха было заметно даже отсюда, сверху. Справа и слева от лазейки торчали кусты, чуть поодаль имела место небольшая свалка. Кто-то, видать, капитально отремонтировал квартиру, а мусор вывозить — поленился, сбросил в овраг.

— Значит, план такой, — сказал Игорек. — Промоину — углубить чуток, сделать прямоугольной. Дальше ставим коробку (строительный материал найдете на свалке) — и обрушиваем лопатами склон. Работенка, конечно, грязная, но ждать, пока просохнет, сами понимаете, глупо… Ясна задача?

— Так мы вдвоем, что ли, будем? А ты?

— А я сейчас ищу слесарей, и они мне по знакомству варят крышку. Ну чего уставились? Другие вон жильцы подвальчики под картошку прямо посреди двора копают — и то ничего… А я — культурно, в балке… Кстати, со слесарями надо будет потом расплатиться. В долг-то они мне, конечно, поверят, но дня на два, на три, не больше…

— А спросят, что мы тут делаем?

— Да никто не спросит! Скажешь в крайнем случае, что я вас нанял.

— Какой же дурак по весне подвал копает? Картошку-то зимой хранят!

Игорек поморщился, озабоченно потрогал щеку.

— Слушай, Андрей, не усложняй ты жизнь — себе и нам! Ко мне здесь все уже привыкли, считают тронутым… А репутация, брат, великое дело!

Как в воду глядел Игорек. Любопытствующих не нашлось… А было на что посмотреть. Слаборазличимая лазейка при малейшем неловком движении скусывала то рукоятку лопаты, то целый бок одного из землекопов. Со стороны это, наверное, должно было восприниматься по меньшей мере страшновато…

Работодатель объявился лишь часам к шести, когда коробка из обломков досок, кусков линолеума и распиленных отсыревших древесно-стружечных плит, служивших когда-то основой паркета, была установлена. Бог его знает, насколько разбирался Игорек в истории, но психолог он, кажется, был неплохой.

К концу работы ребята испачкались и вымотались до такой степени, что предаваться самоедству и тем более горевать о каком-то там Сувенире сил уже просто не оставалось. Вскоре вернулось и чувство юмора — отважились зубоскалить. Самого Игорька теперь промеж собой иначе как эксплуататором даже и не называли.

Эксплуататор принес им пожрать и сообщил, что с крышкой все в порядке — сварена. Осталось принести.

— А вот где бы руки вымыть? — задумчиво молвил Влад.

— То есть как где? — весело удивился Андрей — В лагуне.

И безбоязненно ткнул пальцем в облачко дрожащего воздуха, забранное теперь с четырех сторон кусками древесно-стружечных плит и прочего. Палец размыло по вторую фалангу.

— О! — сказал Андрей, округлив голубенькие глаза. — Идея! Там и перекусим! Искупаемся заодно.

После этого бестактного предложения Влада тут же накрыло воспоминаниями о вчерашнем.

На желтоватом морщинистом лице Игорька также обозначилось сомнение.

— Ну не здесь же, в конце концов! — нажал Андрей. — В антисанитарных условиях!

Действительно, условия в балке были не для приема пищи: сырость, грязь, откуда-то тянуло дохлятиной…

— Черти вы полосатые! — сказал в сердцах Игорек. — Давайте хоть верх сначала настелим, крышку поставим.

— А кто увидит?

— Скорее всего никто. Но зря-то зачем рисковать?

Андрей задумался.

— Да принесем пару реек, положим накрест! А сверху — линолеума кусок. Там вон еще обрывков полно осталось! Будем вылезать — подумают: внутри сидели.

На том и порешили.

* * *

Над атоллом занимался рассвет. Взорвался, зашумел, загрохотал прибой. Брызнуло в глаза встающее из-за океана солнце. Проморгавшись, Игорек (он лез последним) внимательно осмотрелся. Вроде бы за истекшие сутки на острове ничего не изменилось… И очень плохо, что не изменилось! Морщинистое лицо Игорька дернулось болезненно: под низко склоненной пальмовой кроной он углядел вчерашнюю пустую бутылку из-под водки. Резная плоская дубина валялась рядом. Хотел окликнуть Влада, но тот уже оцепенел, беспомощно уставясь на орудие убийства. Опять из обморока вынимать…

Решительным шагом Игорек приблизился к беспечно брошенной улике, поднял и что было сил швырнул в сторону лагуны. Почти докинул…

— Вопросы будут? — бешено проклокотал он, поворачиваясь к ребятам. Нахмурился, смягчился. — Короче, чтобы покаянных этих морд я больше не видел… Ты еще к батюшке сбегай — на исповедь! Историю они перекраивать собрались! — С желчной гримасой Игорек сбросил с плеча туго набитый рюкзачок. — С такими-то личиками!.. А на будущее запомните: любой малейший поворот истории — это сотни тысяч трупов! Сотни!

В напряженном молчании разделись, искупались в лагуне (по дороге Игорек снова подобрал дубину и зашвырнул еще дальше), после чего распаковали рюкзак и, расстелив в пальмовой тени драный тоненький плед, приступили к трапезе.

— Кстати, насчет батюшки я не шучу… — хмуро заметил Игорек. — Имей в виду, Влад: церковь у нас со времен Петра в случае государственной измены на тайну исповеди — плевать хотела! Сначала в охранку стучали, потом, надо полагать, в Госбезопасность. Не исключено, что стук идет по сей день. Так что учти…

В ответ Влад лишь скривил свой и без того кривоватый рот. К святой и равноапостольной православной церкви он относился ничуть не лучше, чем к коммунистической партии. Но в любом случае жесткая отповедь Игорька подействовала на вчерашнего убийцу живительно. Да и жрать хотелось…

Вскоре Влад уже оклемался настолько, что смог принять участие в беседе.

— Игорек, — негромко позвал он. — Так вы это с Андреем насчет прошлого… серьезно или как?

— Да черт его знает… — с искренним недоумением молвил Игорек. — Похоже на то, но… прямых свидетельств я пока не вижу. Конечно, дай бог, чтобы это оказалась именно древняя Полинезия.

— Почему «дай бог»?

— Потому что в современной Полинезии нас рано или поздно засекут американцы… Или французы… А у них контрразведка нисколько не лучше нашей. То есть не хуже, я хотел сказать.

— Короче, Влад! — устало взмолился он. — Давай не будем забегать вперед. Вот достроим наш подвальчик, обшарим как следует лагуну… А до той поры даже и говорить-то не о чем. Так, мечтания…

— Н-но… решать-то что-то надо! Потом поздно будет.

— Да все уже решено за нас!

— Кем?

— Обстоятельствами, Влад, обстоятельствами. Ты же сам видишь, что каждый наш ход — вынужденный. Что решать-то? Лазить сюда или не лазить? Так мы уже здесь, мы уже влезли — причем по уши. Черт бы драл этого лысого, но, похоже, свобода — это действительно осознанная необходимость…

Внезапно Андрей (он сидел лицом к воде) поднялся с пледа и, не веря своим голубеньким вытаращенным глазам, уставился куда-то вдаль.

— А вот фиг там — мечтания, — сдавленно выговорил он.

Игорек и Влад оглянулись — и тоже встали. За грохочущими у рифа бурунами клубились косые паруса. Их было очень, очень много. Мимо кораллового островка шел целый флот — вне всякого сомнения, военный: огромные каноэ следовали в строю. Взамен флагов с верхушек мачт слетали и змееподобно вились радужные вымпелы, связанные, судя по яркости красок, из птичьих перьев.

И хотя расстояние до туземной флотилии было весьма и весьма значительное, все трое, не мешкая, отступили под прикрытие низкой пальмовой кроны.

— Они… сюда, что ли? — негромко, словно опасаясь, как бы его не услышали там, за рифами, выпершил Влад.

— Вряд ли, — растерянно отвечал Игорек, присевши и отстраняя вверх для лучшего обзора пальчатый лист. — Такая армада… Что им тут делать? Хотя… Может, у них эта лагуна — вроде гавани?

— А как же они через рифы?

— Значит, где-то должен быть проход. Завороженные зрелищем, трое смотрели, как флот медленно скрывается за пальмовой рощей. Высокие клювовидные штевни, сдвоенные корпуса… Палубы (бог ты мой — палубы!), парящие над водой… Все. Прошли…

— Потрясающе, — выдохнул наконец Игорек. — И ведь без единого гвоздя! Черт знает чем сработано: кость, камень, раковины… Вы представляете, чего они натворят, если им дать металл?

— Значит, все-таки прошлое? — Забавно, но ликующе взвить голос Андрей осмелился только теперь.

— М-да… — Игорек озадаченно поскреб редеющую макушку. Взгляд его упал на расстеленный под пальмой плед. — Так… С перекуром — завязываем! Быстренько все доедаем, приводим местность в первоначальный вид — и за работу!

Там сейчас, между прочим, темно станет, а нам еще крышку тащить.

Все было съедено, убрано и уложено за пять минут.

— Ну так что? — не отставал Андрей. — Прошлое?!

— Да прошлое-то оно прошлое, — задумчиво отозвался Игорек, вскидывая рюкзачок на плечо и с неудовольствием наблюдая, как Влад, прыгая на одной ножке, вправляет другую в грязную штанину прорванных на коленке рабочих брюк. — Хм… А знаешь, Андрюша, кажется, нам и впрямь повезло. Ну вы сами прикиньте: построить флот, поставить под ружье (или, я уж не знаю, под копье!) чертову уйму народу… Это ведь под силу только государству… А государств в первобытной Полинезии, насколько мне известно, было три: Гавайи, Тонга и Таити… Почти уже сложившиеся государства… впоследствии, понятно, разрушенные христианами…

Они оделись и двинулись к лазейке.

— И что? — жадно спросил Влад.

— А то, что без оружия сюда соваться больше не стоит.

— Людоеды?

— Нет. Просто я о них очень мало знаю… А становиться рабом, как Гонсало Герреро, что-то не тянет.

— То есть рабство у таитян — тоже было?

— Я ж тебе говорю: понятия не имею, — бросил через плечо Игорек. — Кажется, было… — Он вновь повернулся к лазейке — и обмер.

На глазах у всех из прозрачного подрагивающего облачка высунулась изумленная чумазая мордашка, а в следующий миг ее владелец выбрался на этот свет окончательно — черноглазый пацан лет семи-восьми, в дорогой, на диво грязной куртейке и столь же грязных брючках, вправленных в облепленные глиной высокие шнурованные сапожки. Вообще впечатление было такое, будто взяли разодетого в пух и прах ангелочка с обложки журнала мод и пару раз окунули в хорошо взбаламученную лужу.

— Идиоты! — тихонько простонал Игорек. — Боже, какие идиоты! — Оглянулся беспомощно. — Ну и что теперь делать?!

Андрей оторопело шевелил губами. Влад пятился. Бледное перекошенное лицо, судорожный оскал…

— Н-нет! — в ужасе просипел он, будто ему уже вручали ритуальную дубину и подталкивали к новой жертве.

— Ой! — ошалело сказала чумазая жертва, озираясь и хлопая длинными пушистыми ресницами. — Море!

Первым по традиции опомнился Игорек.

— А ну-ка марш отсюда! — сурово сводя брови, гаркнул он. — Тебе кто сюда разрешал? Совсем от рук отбились!

Чувствовался большой опыт общения с детьми. Не иначе еще и сторожем работал — где-нибудь на стройке.

Кинул рюкзак Владу и, бесцеремонно ухватив заверещавшего мальчонку поперек туловища, поволок обратно.

— Я т-тебе дам! — зловеще приговаривал он на ходу. — А ну говори, где живешь! За ухо сейчас к родителям отведу — там те живо задницу надерут… Ишь!

Пацан оказался на редкость стервозный. Очутившись на той стороне (балка еще только начинала наполняться серовато-сизым сумраком), ударился в слезы, причем отнюдь не от испуга перед грозным сторожем — капризничал, поганец! Такое впечатление, что он вообще ни черта не боялся.

— Хо-чу на море! — орал он во всю глотку, порываясь к недоделанному подвалу. Словно нарочно внимание привлекал.

— Я т-тебе дам море! — шипел Игорек. — Нашел, где играть! Весь в грязи извалялся!.. Море ему!

— Пусти, козел!.. — Далее из детских уст непринужденно выпорхнуло матерное словцо. За ним — другое. Бедная мать! Хотя; может, от матери и набрался…

— Ах ты еще и выражаться?

Кое-как под угрозой подзатыльников жуткое дитя выставили из балки. Мальчонка немедленно полез обратно, но встретил решительный отпор. Заревел — и кинулся прочь со всех ног, угрожая кому-то пожаловаться.

— А еще говорят, что дуракам везет! — обессиленно молвил Игорек. Только теперь стало заметно, насколько он был испуган сам.

— Дебильный какой-то, — с неловкостью заметил Андрей, глядя вслед пацану.

— Кто?

Андрей виновато крякнул.

— Ладно, — посопев, сказал Игорек. — Скиксовав — не перекиксуешь. Назад дороги нет… Мы с Владом — за крышкой, а ты давай продолжай земляные работы.

Толстенный ржавый лист да еще вдобавок с приваренными причиндалами в виде откидной крышки и вентиляционной трубы оказался чудовищно тяжел. Несли с остановками. Темнело.

— Ну а что еще оставалось делать? — отрывисто спросил во время одной из таких передышек Игорек. Был он мрачен и, надо полагать, полон самых недобрых предчувствий. — Задержи мы его на острове — тут же объявили бы розыск! Балку бы точно обыскали! А подвальчик наш подозрительный, непонятно кем и когда построенный… Ну и вскрыли бы за милую душу.

— Я вот думаю: пожалуется или нет? — поделился Влад.

— Родителям? Не бери в голову! Хуже, если пацанам во дворе расскажет… А ведь расскажет обязательно! Вот тогда прямо хоть посменное дежурство устанавливай. — Игорек сморщился, злобно закряхтел. — Осознанная необходимость… — ядовито пропустил он сквозь желтоватые обломки зубов.

Влад судорожно вздохнул.

— Слушай, а почему петли с обеих сторон приварены?

— А чтобы изнутри запереться, — с неохотой объяснил Игорек. — Ты ж не будешь каждый раз на стреме кого-нибудь оставлять… Отдохнул? Ну-ка… взяли!

Так, с остановками, они добрались до оврага, где Андрей, остро сознающий свою вину за опрометчивую вылазку на остров, в ударном порядке и, можно сказать, на ощупь завершал земляные работы. Склон был обвален на совесть, коробка почти полностью обжата грунтом. Услышав оклик сообщников, землекоп воткнул лопату в чмокнувшую грязь и полез к ним по склону — помогать.

— Тут без вас мамаша приходила, — осторожно сообщил он. — Ну, этого… отмороженного…

— А-а… Все-таки нажаловался… И чего она? Андрей пожал худым сутулым плечом.

— Ругалась, грозилась… Ребенок в курорт играл, а злые дядьки взяли и прогнали.

— Так и сказала? В курорт?

— Так и сказала.

— М-да… — Игорек оглядел тонущие во мгле сырые склоны и слякотное дно балки, собачий труп со свалявшейся шерстью, смутно белеющую распотрошенную свалку неподалеку. — Странные у нее понятия о курорте.

— Вот и я ей так же сказал.

— А она?

— Говорит: вернется муж из-за границы — он с вами (с нами то есть) разберется.

— Из-за границы — это серьезно, — молвил угрюмо Игорек, явно уже думая о другом. — Слушай, а как же мы ее изнутри подпирать будем? Если просто завалим сверху грунтом, лист-то прогнется…

Глава 4

За пару дней почва просохла окончательно. Твердь. Хоть топай, хоть прыгай. Брызнула травка, плети ив обрели оттенок латуни, фруктовые сады из черных зимних стали коричневато-лиловыми, весенними. Того и гляди. Зацветут…

К счастью, опасения Игорька не сбылись. Ребятня, конечно, в балку хлынула гурьбой, но к свежевыкопанному подвальчику отнеслась равнодушно. Никаких попыток сбить с крышки висячий (точнее — лежачий) замок или, там, скажем, сделать подкоп… Надо думать, скандальная мамаша после того случая решила подержать отпрыска взаперти. Хотя в школе он мог раззвонить о своем открытии с тем же успехом, что и во дворе… Может быть, и раззвонил — да не поверили?.. Ох, сомнительно…

Андрей и Влад нагрянули к Игорьку под вечер, причем оба слегка поддавши. От зоркого глаза хозяина не укрылось и то, что чело Влада вновь тронуто бледностью, под глазами залегли траурные тени… Однако рот как-то слишком уж высокомерно искривлен, и вообще во всем облике читается некое презрение к окружающему. Стало быть, в целом случившееся пережил и уже слегка рисуется. Ну что ж, это, может, даже и хорошо… До определенной степени. А вот Андрюша — румян, как всегда, и задорен.

— Босяки, — поморщился Игорек. — Предупреждал ведь!

— Да ладно тебе! — беззаботно отмахнулся Андрей. — Мы ж в своем кругу… Влад да я… без трепотни, без любимых девушек… по поводу… — Тут он наконец обратил внимание, что огромный стеллаж во всю стену опустел на треть. Слесарям за крышку, надо понимать, уже заплачено. — Не жалко? — спросил он, с сочувствием поцокав языком.

— Жалеть надо было раньше, — проворчал Игорек. — С чем пожаловали?

Андрей ухмыльнулся, подмигнул. Бледный загадочный Влад надменно скривил угол рта.

— Картошку проверить, — обронил Андрей. — А то вдруг испортилась…

С пониманием глядя на гостей, Игорек покачал головой.

— Я же сказал: после того, что мы видели, без оружия там делать нечего.

Андрей немедленно приосанился и, по возможности выпятив неубедительный подбородок, похлопал по оттопыренному карману куртки. Игорек присмотрелся, вздохнул:

— Ну, давай тогда… хвастайся…

— Подержанный, правда, — шмыгнув носом, предупредил Андрей.

Игорек с недовольным видом принял протянутый ему «макар». Осмотрел, вынул обойму, передернул затвор, снова загнал обойму в рукоять. Чувствовалось, что в руках он уже нечто подобное однажды держал.

— Где взял?

— Купил.

— А деньги откуда?

— Занял.

— М-да… — удрученно молвил Игорек, возвращая оружие. — Ох, чувствую, недолго нам осталось гулять на воле…

— Ну так что? — утомленно, свысока изронил Влад. — По-моему, идти так идти… Темнеет уже. Убийца. Печорин…

Фонари не горели. Во дворах загустевал фиолетовый сумрак, самозабвенно орали коты.

До самой балки шли молча. Один только раз, когда огибали магазинчик, Игорек повернул голову к Андрею и спросил ворчливо:

— Ты его опробовал хоть?

Тот лишь небрежно повел бровью.

— Там опробуем.

Что ж, может, оно и правильно: в городе пальбу страивать не стоит.

— А в Интернет выйти не пытался?

— Да без толку! — с досадой отозвался Андрей.

— Что так?

— Задал ему слово «Полинезия», а он мне давай турфирмы перечислять… Дура железная!

Сверзившись по склону в черную балку, на ощупь нашарили свой подвальчик и долго возились с замком.

— Ч-черт! — немилосердно гремя железом, прошипел Игорек. — Нет бы пораньше выйти!.. Фонарик есть у кого-нибудь?

— Откуда?

Наконец повезло. Замок сняли, крышку откинули — и первым в кромешную черноту погребка скользнул вооруженный Андрей.

— Изнутри закрывать будем? — шепнул под руку Влад.

— М-м… — Игорек, уже присевший возле прямоугольного люка, задержался, опершись на края, подумал секунду. — Да можно…

Спрыгнул вниз, ощутил сквозь подошвы ботинок податливость песка и, заранее зажмурясь, шагнул вперед. Переход из мрака в ослепительный свет был особенно неприятен. Пара мгновений полной беспомощности. Лагуна, роща, песок — все обратилось в яркие колеблющиеся пятна и обрести четкие контуры упорно не желало. Черт, надо будет учесть в следующий раз… Чтобы никаких ночных вылазок… Только из света в свет… Глаза Игорька навелись наконец на резкость — и он осознал, что следующего раза скорее всего не будет.

Песчаный берег был полон народу. Огромные темнокожие воины с толстыми копьями, охваченными у оснований каменных наконечников косматыми ошейничками, стояли, рассыпавшись редким, но правильным строем, причем чувствовалось, что все они обернулись только сейчас, сию секунду. Потом, перекрывая шум прибоя, прозвучала певучая команда — и строй пришел в движение. Страшные острия нацелились на вновь прибывших. Четкость исполнения поразила Игорька — с такой слаженностью лейтенант запаса не сталкивался ни на сборах, ни даже во время действительной службы.

За бурунами маячили косые паруса, рассеявшись на этот раз полумесяцем. Неподалеку от пьяной пальмы воздвигся врытый в песок резной деревянный столб с человеческим лицом. В маленьких ручках идола, скрюченных на цилиндрическом пузе, виднелось что-то черное и бесформенное. Вроде бы тряпица.

Рядом негромко клацнул металл. Игорек обернулся и увидел, что Андрей уже при оружии. Хорошо хоть стволом вверх держит!

— Пальни! — хрипло приказал Игорек, понимая с тоской, что в орудийном гуле, накатывающем со стороны рифов, выстрел «Макарова» при всей своей голосистости сильного впечатления не произведет.

Андрей судорожно нажал на спуск, но вместо ожидаемого удара по перепонкам последовал жалкий щелчок осечки. Ну вот и опробовал! Подержанный — он и есть подержанный… Тем не менее по толпе прокатился вздох — и строй дрогнул: это за спинами Игорька и Андрея прямо из воздуха возник и ступил на песок замешкавшийся в подвале Влад. Надо думать, появление первых двух чужаков туземцы прозевали, поскольку держали равнение на идола, и, видимо, решили поначалу, что странно одетые белолицые люди ухитрились незаметно подкрасться из рощи… Влад же явился во всем величии — из ничего.

— Дай сюда, — процедил Игорек, поспешно отбирая у Андрея ствол.

Строй заколебался — кое-кто из воинов явно вознамерился пасть ниц. По рядам словно волна прошла. Стоять остались лишь резной деревянный идол да идолоподобный свирепого вида туземец в радужной накидке из птичьих перьев. Последовал хрипловатый протяжный окрик — и воины один за другим с видимой неохотой начали подниматься с песка. Их темные щеки были теперь сероватого оттенка.

— Уходим, — выдохнул Андрей и, попятившись, наткнулся на Влада.

— Я там… изнутри замок повесил, — испуганно сказал тот.

— Что, на ключ? — процедил Игорек, нервно передергивая затвор и выбрасывая негодный патрон.

— Ну… я же ведь тебя спросил: закрывать? Ты сказал: да..

Свирепый туземец в накидке (это он подал команду воинам распрямиться), видя, что соткавшиеся из воздуха существа продолжают стоять неподвижно, двинулся к ним сам. Шел, явно преодолевая страх. А страх, как известно, можно преодолеть только с помощью еще более сильного страха… Чего же он боится? Прослыть трусом среди подчиненных? На татуированном лбу туземца дрожали капли пота… Или это от жары?..

Влад в ужасе смотрел, как медленно, грациозной крадущейся поступью хищного зверя приближается его смерть. В мощной руке дикаря была плоская резная дубина, только не поломанная — целенькая. А в остальном точно такая же… Мне отмщение, и Аз воздам…

— Я сейчас… сейчас открою, — позеленев, просипел Влад и, стремительно повернувшись, канул туда, откуда только что пришел.

Туземец остановился. Тугое татуированное лицо его сначала выразило изумление, почти испуг, затем стало высокомерным и откровенно презрительным. Во-первых, непрошеные гости сами праздновали труса, а во-вторых, оказалось, что ростом с ним может соперничать лишь худосочный Андрей.

С этого момента вождь (наверное, вождь!;) как бы перестал замечать белых пришельцев вообще — и сосредоточил внимание исключительно на лазейке. Шагнул вперед (Игорек и Андрей невольно расступились), затем осторожно погрузил в дрожащий воздух свою резную дубину. Треть ее исчезла, как откушенная. Вождь тут же отдернул руку и озадаченно осмотрел оружие. Внезапно темное лицо озарилось звериной радостью… Все было ясно без слов. Коснувшись чуда, он становился чудом сам — во всяком случае, для воинов, воочию видевших неслыханный подвиг своего предводителя.

Верхняя губа его вздернулась, обнажив крепкие белые зубы. Вождь обернулся и, подбежав к оцепеневшему строю, с победным воплем вскинул освященное оружие над головой. Этакая статуя Свободы неглиже и с вытаращенными глазами…

А затем один за другим ударили три пистолетных выстрела подряд…

Сначала Андрей подумал, что Игорек палит в воздух — для устрашения. Хрен там — для устрашения! Бил в цель, причем без промаха… Да и как можно было промахнуться, стреляя с трех шагов? Одна пуля — в позвоночник, две — под лопатку.

От троекратного толчка в спину вождь неподатливо шатнулся вперед, попытался обернуться, не сумел — и тяжко рухнул, ткнувшись тугой татуированной ряшкой в песок. Ш-шух-х!..

Очевидно, все произошло очень быстро, потому что когда Андрей наконец взглянул на Игорька, тот еще только опускал ствол. Лицо у старшего товарища было как при зубной боли — растерянно-несчастное, землисто-желтого оттенка…

Легкий ветерок шевелил цветные перышки простреленной в двух местах накидки. Словно шерсть убитого зверя.

— Есть! Открыл! — послышался сзади задыхающийся голос Влада.

— Стоять! — тихо, через силу сказал Игорек дернувшемуся к лазейке Андрею.

Вновь прозвучала певучая команда — и туземцы простерлись на песке, на этот раз — четко, быстро, одновременно.

— Я там открыл… — беспомощно повторил Влад и осекся — увидел тело.

— Вот и хорошо, — не оглядываясь, процедил Игорек. — Я уж думал — сбежал.

Медленно расстегнул куртку и засунул горячий от выстрелов ствол за брючный ремень. Подержанный-подержанный, а когда надо — не подвел…

— И чтобы больше никакой суеты, — одышливо проговорил Игорек. — Морды — равнодушные… Даже если вдруг начнут убивать…

Тем временем с песка осторожно приподнялся кто-то, тоже, видать, не из простых, и, учтя горький опыт предшественника, двинулся навстречу, не распрямляя спины. Впрочем, как вскоре выяснилось, он бы и не смог ее распрямить при всем желании, ибо лет ему было порядочно. Колдун? Жрец? Седая, курчавая, как у негра, башка и такая же бороденка. На тощей шее болтаются какие-то ожерелья. Комиссар, короче. Фурманов.

Со страхом взглянул, пробираясь мимо, на распростершегося ничком вождя, ссутулился еще сильнее и, безошибочно угадав главного, остановился перед неподвижно стоящим Игорьком. Тот молчал. Остальные — тоже. Морды, как ведено, равнодушные…

Заговорил. Нараспев, со старческим дребезжанием в голосе. Андрей с Владом рискнули покоситься на Игорька и увидели, что друг и наставник растерян. Вот он поднял ладонь, и жрец испуганно смолк.

— Таа-буу, — старательно растягивая гласные, произнес Игорек, плавно указывая на лазейку. Голос его звучал хрипловато.

Жрец не понял.

— Таа-туу. — Теперь палец Игорька был направлен на спиральную татуировку, как бы обматывающую соски дряхлого туземца.

Тот испуганно взялся за грудь.

— Маитаи? — уже несколько более отрывисто спросил Игорек, выбросив руку в сторону убитого. — Арики маитаи?

На морщинистом темном лице жреца проступило смятение.

— Ч-черт! — почти не разжимая губ, устало проговорил Игорек. — А Полинезия ли это вообще?

— Как не Полинезия? А что?

— А пес его знает! Могло и к микронезийцам занести… Ладно. Попробуем еще раз… — И он, по возможности напевно, произнес несколько слов подряд.

Жрец вслушивался с отчаянием и тряс головой.

— Все! — обессиленно сказал Игорек. — Мой словарь исчерпан… Что будем делать?

Как бы в ответ на его вопрос престарелый комиссар, не спуская с Игорька робких искательных глаз, указал на резного идола. Трое переглянулись. Отступать в лазейку было теперь неразумно, а удалятся от нее — страшновато.

— Ну что? Пойдем, раз приглашают.

— Я сейчас в куртке испекусь, — жалобно предупредил Андрей. — Может, разденемся? Игорек подумал.

— Только не до трусов. И как можно торжественней… Не раздевайся, но разоблачайся, понял?

Разоблачась и торжественно отправив куртки в воздушную лазейку, приблизились к идолу. Черная тряпица в скрюченных ручонках резного божка при ближайшем рассмотрении оказалась рваной лыжной шапочкой покойного Сувенира. Так уничтожаются улики…

Подобострастно склонясь, жрец (или кто он там?) простер розовые обезьяньи ладошки к истукану. Влад оглянулся на лежащих воинов. Все наблюдали за происходящим со страхом и надеждой.

— Чего он хочет?

— Дотронуться просит, — догадался Андрей.

— Хм… — Игорек нахмурился, прикинул — и, решившись, огладил резьбу. Вслед за ним совершали руковозложение и Влад с Андреем.

В тот же миг жрец распрямил, насколько мог, искривленный годами позвоночник, вскинул длани и издал протяжный ликующий вопль. Воины разом вскочили с песка. Сохранить равнодушие на мордах пришельцам так и не удалось. К счастью, нехорошие их предчувствия не сбылись. Благоговейно склонив головы, туземцы потянулись цепочкой к удостоившемуся прикосновения истукану. Проходя мимо поверженного вождя, отворачивались с презрением.

— Вовремя ты его, — осторожно заметил Андрей.

— 3-заткнись! — брызнув слюной, оборвал Игорек,

Домой вернулись поздно. Или рано. Смотря с какой стороны на это дело взглянуть. Там солнце погружалось в океан, а тут завязывался рассвет. «Макаров» вместе с гильзами и негодным патроном оставлять на острове побоялись — и, засунув все в целлофановый пакет, прикопали в углу подвальчика.

Когда добрались до пятиэтажки, непривычно бледный Игорек разрешил принять по стопке, но не более того. Вот кофе — да, кофе — пожалуйста, в любых количествах…

Поставили чайник.

Хозяин нажал кнопку диктофона, и в обшарпанную комнатку, ставшую еще непригляднее после исчезновения части книг со стеллажа, ворвался отдаленный гул прибоя и шорох пальмовой рощи.

— Тахи… — услужливо продребезжал жрец.

— Та-хи, — старательно повторил за ним голос Игорька. — Пальма…

— Вроде бы записалось, — угрюмо вымолвил настоящий Игорек, выключая диктофон. — Ладно. С этим — потом.

Ссутулился, замолчал.

— Игорек, — несколько даже приниженно обратился к нему Андрей. — А ты вообще воевал?

Морщинистое лицо Игорька вновь дрогнуло и застыло, приняв то самое выражение, с которым он обычно пережидал очередной приступ зубной боли. Вопрос, конечно, был неприличен, чтобы не сказать — жесток. В доме повешенного — о веревке?..

— Нет, — с судорожным вздохом признался наконец Игорек. — Когда служил, мы еще даже в Афганистан не влезли… Из «Макарова», правда, стрелял пару раз… в мишень… на курсах офицеров запаса…

Андрей слегка приуныл и больше вопросов не задавал. После той злосчастной осечки он чувствовал себя слегка ущербным… Белая ворона. У Влада вон с Игорьком по трупу на рыло, а тут даже в воздух выстрелить не сумел. Надо же, стыд какой! А еще по карману себя хлопал, морды строил многозначительные!

Влад же, напротив, излечился от хандры окончательно. Стал говорлив, энергичен.

— Слушай! — сказал он. — Я ж тогда с замком возился — не видел… За что ты его завалил-то?

Игорек злобно ощерил обломки зубов.

— А что было делать? — сдавленно выговорил он. — Этот дурак уже дубину в лазейку сунул!

— И чего?

— Того! Ты бы на морду его посмотрел!.. Да точно бы в жертву принесли!

— Нас?!

— Вас!

Вновь последовала исполненная неловкости пауза.

— И даже если бы не принесли… — севшим голосом опять заговорил Игорек. — Ну вот сами прикиньте: пролез он на ту сторону! А там — балка, грязь, падаль валяется… Да кто бы с нами потом на этом острове церемонился?

— Но… за балкой-то — микрорайон… Дома, асфальт…

— Во-во! Еще бы в ментовку его загребли… нагишом и с дубиной… Ну не было выхода! — затравленно огрызнулся он. — Либо мы, либо нас!

Снова замолчал, закряхтел, нахохлился.

— Может, все-таки выпьем? — с пониманием глядя на старшего товарища, предложил Влад.

— Пойди лучше кофе завари, — ворчливо отозвался тот.

Влад с готовностью поднялся из кресла, но тут в соседнем помещении что-то негромко и отчетливо звякнуло. Это отпаялся носик у выкипевшего чайника… Естественно, что, когда разжигали конфорку, воды в него подлить забыли.

В кухне, напоминавшей теперь парилку, стоял резкий запах каленого железа.

— Нет, ну… Восстановлению это уже не подлежит, — мрачно заключил Игорек. Приподнял крышку, тут же бросил и потряс пальцами. Пальцы были рабочие, квадратного сечения, с въевшейся в мозоли чернотой.

— Предлагаю отметить развал чайника пляской вокруг конфорки, — меланхолично молвил Андрей.

Вот еще тоже придурок!..

— Ладно, пес с ним! — буркнул Игорек. — В кастрюле вскипятим.

Поставили на огонь кастрюлю — и вернулись в обшарпанную комнатенку с пологим пригорком раскрытых книг на столе.

— За кого ж мы там, интересно, прокатили? — задумчиво молвил Андрей. — За богов?

— Вряд ли, — отозвался с неохотой Игорек. — Даже если и за богов, то самого низшего разряда. Так, полубоги… С богами на одной циновке не пируют.

При одном только воспоминании о недавнем устроенном в их честь пиршестве Андрей и Влад зажмурились по-кошачьи — чуть ли не замурлыкали. Игорек же насупился пуще прежнего.

— А я туземку трахнул, — мечтательно сообщил Влад.

Андрей вскинул голову и уставил на товарища голубенькие широко раскрытые глаза. Вообще-то донжуаном и казановой из них двоих считался именно он.

— Когда? — обомлел Игорек. — Где?

— Ну… прямо там, на катамаране… в шалаше… Да она сама полезла!

На несколько секунд хозяин квартиры лишился дара речи. Потом вдруг побагровел и треснул кулаком по столу. Пологий книжный пригорок ополз, частично осыпался на пол. Со стуком и шелестом. Падая, блеснул перламутром выточенный из толстой раковины рыболовный крючок.

— Кретин! — Игорек вскочил, сорвался на крик. — Я там трупы валяю… чтобы нас богами считали! А ты… Ты хоть головой своей подумал? Да черт его знает, что у них там за обычаи! Ты же нас всех подставил с этой своей… шалашовкой!

Влад побледнел, ощетинился.

— Ты один, что ли, валяешь? Да если бы не я тогда… — Осекся, сглотнул.

— Э, ребята, ребята, — всполошился Андрей. — Тише! Вы чего это про трупы? Стены-то — бумажные…

Игорек взял себя в руки — и сел.

— В общем, так, орлы, — заговорил он, ни на кого не глядя и с трудом одолевая слова. — С самодеятельностью этой давайте завязывать! Потому что лимит нашего дурацкого счастья исчерпан полностью… Нам не просто повезло! Нам неслыханно повезло! Гонсало Герреро по сравнению с нами — неудачник. Попробуйте же это понять, черт возьми! — Резко оборвал фразу, закряхтел, нахмурился. — Ладно, — проворчал он, как бы извиняясь. — Прикинем лучше, что же мы сегодня, собственно, принесли в клювике…

Посопели, успокаиваясь.

— Во-первых, сто процентов — прошлое, буркнул Влад.

— Н-ну, скажем так: девяносто девять… Дальше.

— Не Полинезия.

— А кстати, почему? — вмешался Андрей. — Мало там было языков?

— Мало, — сказал Игорек. — Язык в Полинезии, по сути, один. Диалекты отличаются только произношением. Тангароа — Танароа — Таароа… Ну и так далее…

— А я слышал — наоборот.

— Это ты Полинезию с Меланезией спутал. Но на Меланезию то, что мы видели, совершенно непохоже… Люди другие, все другое… Дальше!

— Разница с нами — часов одиннадцать-двенадцать, — сообщил Влад, вздёрнув рукав и потыкав пальцем в циферблат.

— Ай, умница! — Игорек даже повеселел. — Я ведь тоже хотел засечь, просто потом из башки выхлестнуло… — Встревожился, подумал. — Одиннадцать, говоришь? Слушай, а ведь это очень похоже на современность. Хм… Нехорошо… Ладно. Дальше! Самое главное. Лазейка наша теперь у них под запретом. Прикоснешься — умрешь. Все это видели, все это поняли. Отношение к нам… Ну, скажем так: уважительно-боязливое… А другого нам и не надо… Стоп! — Игорек повел носом, прислушался к негромкому доносящемуся с кухни побулькиванию. — Влад! Сооруди-ка нам все-таки кофе! А то еще и кастрюля распаяется…

И кофе (хоть и кастрюльный) помог… Разговор выровнялся, пошел по делу.

— Значит, что нам сейчас необходимо в первую голову, — устало приспустив желтоватые дряблые веки, излагал Игорек. — Не оружие, даже не деньги… Понять! Понять, что там, на той стороне, происходит. Хотя бы — куда нас вообще занесло… В Полинезию? В Микронезию? Вообще куда-нибудь, к чертям, в параллельный мир? Но в любом случае… — Осторожно отхлебнул, сморщился — и отставил чашку на краешек стола (остальное пространство было занято книгами). — В любом случае это Океания, каменный век… Точнее сказать, рецидив каменного века… Про металлы там не то чтобы не знают… Забыли.

— Как это — забыли?

— Вообще история, конечно, уникальная. — Игорек мигом оживился. Хлебом не корми, дай лекцию прочесть. — Когда их предки отчаливали от материка, они и плавить железо умели, и ткать, и керамику знали… А попали на коралловые острова… ну, вроде нашего… А там ни черта нет!.. Да сами видели: пальмы, песок… Ни глины, ни руды, ни льна… И вот, представляете, они за несколько веков все забыли напрочь! Вернулись снова к каменным орудиям. Ткать не из чего, стали выколачивать тапу… Что такое тапа, знаете, надеюсь?

— Знаем.

— Ну вот… А самое смешное, что, когда они в конце концов добрались до больших островов, где все было: и руды, и лен, и глина — они так ничего и не вспомнили.

— Значит, металлы там есть? Нетронутые?

— Абсолютно точно! Немного, но есть… М-м… — Игорек шевельнул ворох книг, покрывавших стол, видимо, желая что-то зачитать в доказательство. — Ну, в общем, где-то тут… Я там еще закладку сделал, из крючка. — Он снова взял чашку и тронул губами подостывший кофе. — Во-от… То есть представляете, ребята, что будет, если мы ткнем их татуированными мордами в руду, снова научим выплавлять металлы, а? Представляете, как потом полетят вверх тормашками все эти Магелланы, Бугенвили, Куки!.. А ведь полетят! Вы учтите: островитяне — прекрасные воины, вдобавок гениальные кораблестроители, просто хорошего инструмента у них не было!.. — Передохнул, помрачнел. — Одно плохо, — сокрушенно признался он. — Мало нас. Да и специалисты мы хреноватенькие… Два филолога-недоучки и один историк из котельной. А чтобы руду найти, геолог нужен. А как ее плавить потом? — И Игорек невесело засмеялся. — Вот влипли, а?..

Ребята слушали его с горящими глазами.

— Научимся, — хрипловато сказал Влад. — Какие наши годы! Кстати, оборону там держать — чистый кайф!

— От кого? — не понял Игорек.

— Ну… от своих… Если за нами в дыру полезут… Пару пулеметов — и хоть дивизию на нас кидай.

— А на танках попрут? — ревниво вклинился Андрей.

— А танк в дыру не пройдет.

Во дворе сияло весеннее утро. Пункт приема стеклопосуды под окном уже открылся — гулко позвякивали выставляемые на жестяной прилавок бутылки. Слышно было, как давится смехом и кашлем бомжиха Анжелка по прозвищу Маркиза…

Глава 5

Застреленный островитянин лежал ничком на песке, и легкий ветерок шевелил цветные перышки пронизанной пулями накидки, словно шерсть убитого зверя. И из этого почему-то следовало, что застрелен он как бы понарошку… Потом откуда-то взялся покойный Сувенир и, присев на корточки рядом с лежащим, стал его будить.

— Ну ты чо, друган? — укоризненно сипел он. — Прям с копыт? Я думал, ты покрепче.

И вот уже который раз Игорек проснулся в холодном поту — за секунду до того, как убитый приподнимет голову…

Чертова подкорка! В гробу она видела осознанную необходимость! Снится дикарь и снится…

Окно было завешено старым дырявым пледом — тем самым, на котором состоялась памятная трапеза, прерванная появлением туземной флотилии. Из многочисленных прорех торчали вкось пыльные солнечные штыри. Игорек сел на кровати, помял ноющее надбровье. Напиться, что ли? Нет, нельзя. Даже этого нельзя. Жить в кошачьем режиме было для него делом привычным — ночью работаешь, днем отсыпаешься. Только вот заснуть по-настоящему в последнее время так и не удалось. Стоит закрыть глаза — опять все то же…

Встал, оделся. Раз уж не спится, пойти проверить, как там подвальчик поживает? Замок не сбили, случаем? Тянуло, короче, на место преступления.

Игорек снял плед с гвоздей, свернул. В пыльную комнату, окончательно утратившую жилой вид, хлынуло утреннее солнце. Влад с Андреем должны были объявиться не раньше вечера (оба всеми правдами и неправдами оформляли академический на год). Что до самого Игорька, то он теперь, можно сказать, вольная птица — отопительный сезон кончился, времени навалом.

В прихожей мельком глянул в тусклое пыльное зеркало. Да уж, видик… «Разве мама любила такого, желто-серого, полуседого и всезнающего, как змея?» На миг возникло острое чувство жалости, причем даже не к себе, а к своему отражению. Под ребрами шевельнулась и снова стихла тупая боль. Какие тебе, к черту, авантюры?! Какие, на хрен, бои? Случись это все лет пятнадцать-двадцать назад — другое дело. А теперь! Здоровье если и накатывает — то приступами, зубы — съедены… Да еще эта пара юных идиотов в довесок!..

Далее нахлынула злоба. Устал… Устал от всего… Сволочь Влад! Звереныш! И ты же его, сопляка, обхаживай, оправдывай, комплименты козлу отпускай: единственный, дескать, среди нас решительный человек… Да своими бы руками придушил — за Сувенира! И Андрюша тоже хорош! Ну как это — идти на дело, не проверив ствол? Пальни он вовремя в воздух — глядишь, было бы трупом меньше… и бессонница бы не мучила…

А главное — все ведь зря! Ну что ты там сделаешь — без хорошей команды, без денег! Да и нужно ли что-нибудь делать? К сожалению, нужно. Не будешь барахтаться — утонешь еще быстрее… Черт с ней, с историей, тут самому бы уцелеть!

И Игорек осторожно скрипнул остатками зубов. Ничего, удалось…

Замок не сбили. Перед тем как сбежать в балку, привычно осмотрелся. Вроде свидетелей нигде не наблюдалось… Ржавая крышка люка была с секретом: приварено с краешка два ушка вместо одного. Перевешиваешь замок, залезаешь в подвал, закрываешься изнутри, а со стороны такое впечатление, что по-прежнему заперто снаружи. Господи, какое ребячество!..

Преодолев усталость и отвращение ко всему на свете, включая себя самого, он перекинул через плечо прихваченный из дому плед, перецепил замок, приподнял крышку. Оказавшись в сырой темноте подвала, на ощупь задвинул обрезок арматурины — заперся изнутри. Потом раскрыл тайничок в дальнем углу и достал завернутый в целлофан «Макаров»… Брать, не брать?.. А, ладно, возьмем на всякий случай! Уже привычным движением заткнул ствол за брючный ремень и сделал шаг в прохладную влажную ночь, оглашенную грохотом незримого прибоя.

Некоторое время Игорек стоял неподвижно, ждал, пока глаза привыкнут к темноте. Рельеф этой части островка в последнее время стремительно менялся, так что вслепую передвигаться не стоило. В два счета сшибешь ногу о какую-нибудь привезенную недавно каменюку.

Ночь казалась безлюдной. В отличие от белых пришельцев умные островитяне предпочитали работать после захода солнца, когда спадет жара. Для освещения им вполне хватало осколка луны. Видимо, отбой они сыграли совсем недавно…

Лунный полусвет неспешно вылепливал перед Игорьком ствол и крону пьяной пальмы, резного идола с шапочкой в скрюченных ручонках, а также сложенные неподалеку в изрядном количестве базальтовые столбы и плоские тесаные камни для мостовой. Весь этот строительный материал позавчера был доставлен сюда катамаранами из метрополии… Как же он называется, этот их главный остров? Тара… Нет, как-то по-другому. А! Вспомнил! Ана-Тарау…

Много они сегодня вечером наворотили! А еще говорят, что ленивые… Хотя кто говорит-то? Те же европейцы. Все мы для них ленивые. Полинезийцы — ленивые, русские — ленивые…

Ночной ветерок принес легкий запах падали. Как в балке… Запах этот (возможно, воображаемый) преследовал Игорька весь день — с тех пор как под первый угловой камень, уложенный у подножия идола, поместили тело застреленного вождя. Вернее, даже не тело, а то, во что оно превратилось после какого-то жуткого обряда.

Внезапно слуха коснулось напевное бормотание, доносящееся со стороны рощицы. Игорек обернулся. Там, между кривоватых суставчатых стволов, слабо опыленная лунным светом, брела в непопятном направлении сутулая фигурка. А, служитель культа! То ли твердит молитвы, отгоняя злых духов от будущего храма, то ли просто тексты зубрит.

Когда же он спит вообще?

Ах, бедолага… Если Игорек правильно понял его в прошлый раз, жизнь престарелого жреца давно уже висела на волоске. Чувствуя, что память начинает ему отказывать, он с упорством маньяка повторял родословные вождей, легенды о происхождении богов — все, что должен был знать наизусть. То и дело жрецу приходилось сверяться с узелками, вывязанными на веревке из кокосового волокна. Часто он был близок к отчаянию. Случись ему ошибиться при свидетелях — либо убьют, либо изгонят. И неизвестно еще, что лучше…

Господи, какие наивные люди! Ну ошибся! Ну так объяви эту свою ошибку прозрением, скажи: боги велели… Как оно все по уму делается.

— Тиури! — негромко окликнул Игорек. Бормотание смолкло.

— Ихароа, — прозвучал в тишине (рокот прибоя слухом давно не воспринимался) дребезжащий старческий голос, и жрец с опаской приблизился к неподвижно стоящему божеству.

Игорек, наморщив лоб, мысленно перебирал те два десятка местных слов, которые уже успел выучить.

— Ночь… — произнес он наконец. — Тут… Черт, а как же «спать»-то по-туземному? Выписывал ведь…

Над головой хранили молчание крупные тропические звезды.

Можно подумать, какое-то проклятие лежит на этом острове! Кто ни ступит — увязнет. Взять хотя бы тех же воинов! Плыли себе и плыли, с кем-то там хотели разобраться. А тут дают им знать, что какие-то странные дела творятся на атолле… Возможно даже сверхъестественные… Ну и причалили на свою голову! Теперь им с острова — ни на шаг! Теперь они — храмовая стража… Из задумчивости Игорька вывел дребезжащий голос Тиури. Не дождавшись продолжения, старый жрец дерзнул заговорить сам. Вроде бы куда-то приглашал.

— Ну, пошли… — недовольно сказал Игорек; по-русски.

Как выяснилось, жрец всего-навсего хотел отчитаться перед светлокожим божеством о проделанной в его отсутствие работе. За вечер островитяне успели уложить еще две угловые плиты святилища. Остановившись над первой из них, Тиури с трудом, чуть ли не со скрипом, завел руку за голову и торжественно шлепнул себя по затылку. Затем подвел Игорька ко второй, где подзатыльник повторился.

Откуда-то снова повеяло падалью — и до Игорька наконец дошел смысл этой загадочной пантомимы. Под каждой из плит покоилась очередная жертва, умерщвленная, надо полагать, тем же самым способом, каким Влад устранил Сувенира. Значит, пока Игорек, силясь заснуть, ворочался в своей кровати, тут ухитрились завалить еще двоих… Или троих?.. Он выпрямился, ища глазами четвертый угол выровненной площадки. Насколько можно было различить в лунном свете, яма под четвертую плиту была пуста. Вакантна… Где-то на краю сознания скользнула равнодушная мысль, что надо ужаснуться, хотя бы испугаться, но Игорек только вздохнул.

— Спать, — вспомнил он наконец. — Тут…

Где?

Жрец онемел. Он просто не верил оказанной ему чести. Кое-как справился с чувствами и, пригнувшись еще ниже, проводил к пальмовому шалашу возле резного идола… Песчаный пол был застелен циновками. Игорек разделся, соорудил некое подобие подушки, замотав «Макаров» во что попало. Лег, завернулся в плед. И вот что дивно-то: стоило закрыть глаза — уснул без задних ног. Мораль здесь другая, что ли?..

* * *

Разбудило его вторящее прибою приятное, хотя и несколько сдавленное пение. Ритм и мелодия были знакомы. Что-то вроде местного «Эй, ухнем!». Работать тут начинали затемно, зато в полдень все поголовно дрыхли в тени. И правильно делали.

Игорек с силой потер щеку, безуспешно пытаясь разгладить оттиснувшийся узор циновочного плетения, затем подобрался к самой большой прорехе в пальмовых листьях и выглянул наружу. Солнце еще только-только брызнуло над чешуйчатым океаном, а на островке уже пахали вовсю.

Чем-то напоминая репинских бурлаков, впрягшиеся в постромки туземцы рывками тянули по песку очередной базальтовый столб. Перед смуглыми бурлаками, воздевая руки и дребезжа нараспев священные тексты, ковылял все тот же Тиури. Надо будет потом вмешаться, сказать, чтобы столбы врыли по кругу — на равном расстоянии от лазейки… Этакий Стоунхендж. На случай обороны. А, черт!.. Хочешь не хочешь, а получается, что внутреннюю часть площадки придется мостить собственноручно… с двумя подмастерьями… Местных теперь к лазейке ничем не подманишь — все прекрасно знают, чем для простого смертного грозит прикосновение к облачку дрожащего воздуха… И слава богу…

Послать бы на хрен все эти великие цели! Хапнуть в банке ссуду, переселиться сюда с концами, выстроить коттеджик — и доживать век в свое удовольствие… Жрать бананы и трахать прекрасных туземок… Поздно. Два трупа в тылу. А коли так, то нужна великая цель. Ну не может русский человек совершить подлость просто так, без высоких мотивов!.. «Да я ж не ради грабежа пошел на погром, а за Святую Русь!.. И соседа не из зависти раскулачил, а во имя Революции!.. Да и окраину села ракетным залпом накрыл не с похмелья и не по злобе — Отчизна велела…»

Игорек раскутал пистолет из шмоток и принялся неторопливо облачаться. Жарко, но что делать! Вождям, а тем более богам, разгуливать нагишом невместно даже в тропиках… Положение обязывает. Кто поверит голому, что у него много рубашек! Чья поговорка?.. А ведь помнил…

Ну вот теперь уже можно покинуть шалаш и явить себя люду. Игорек подобрал с циновки «макаров», но тут ритмичное пение снаружи оборвалось, а взамен грянули злобные ликующие крики. Что там могло случиться? Шум нарастал, вскипал улюлюканьем, хохотом… Игорек на всякий случай заранее дослал патрон и выбрался из шалаша. Авторитет авторитетом, а с боеготовым оружием как-то поспокойнее…

Строители и охрана толпились неподалеку от зияющей ямы, предназначенной под четвертую плиту. Все они были настолько возбуждены, что появления Игорька не заметили.

Поначалу он решил, что эти чертовы дикари опять задумали принести кого-нибудь в жертву, и в общем-то оказался недалек от истины. В самой гуще яростно галдящей толпы, сгорбившись сильнее обычного, цепенел старый Тиури, и морщинистое серое лицо его было искажено такой болью, что Игорек немедленно все понял. Обмолвился старикан. Слова перепутал.

Яростнее всех кричал и махал руками молодой косоплечий туземец, о котором Игорек знал, что это ученик, помощник, а в будущем и преемник одряхлевшего жреца. Судя по всему, вот он-то, сволочь такая, и уличил наставника в неточности. А больше вроде некому…

Жестикуляция его была доходчива и в переводе не нуждалась — гаденыш то и дело ударял себя по затылку (точь-в-точь как сам Тиури этой ночью) и тыкал пальцем в яму. Ну правильно. Как раз четвертого угла и не хватает…

— Ихароа!

Все разом смолкли и в страхе обернулись к Игорьку. Его появление было настолько внезапным, что даже оземь грянуться не сообразили. А он посмотрел в беспомощные глаза Тиури — и как будто снова очутился перед пыльным тусклым зеркалом в своей прихожей. Во всяком случае, чувство было очень похожее — острая, щемящая жалость к собственному отражению. Игорек перевел взгляд на юного поганца, даже перед ликом божества не способного скрыть подлое свое ликование, и тот показался ему вдруг копией Влада, взмахнувшего тогда с победным воплем «Bay!» обломком ритуальной дубины.

Нахлынувшая ненависть была столь сильна, что изношенные сосуды выдержали чудом. Еше секунда — и инсульт.

Дальнейшее произошло само собой. Ствол вдруг оказался вскинутым на уровень глаз, и палец уверенно, беспощадно нажал на спусковой крючок. Это тебе за Сувенира, звереныш!

Рука с пистолетом подпрыгнула. Правый глаз туземца как бы провалился — и мальчишка начал ужасающе медленно запрокидываться навзничь. Звука падения тела Игорек не услышал, потому что в ушах еще звенело от выстрела, но он знал, что должен быть звук, и он машинально воспроизвел его, выдохнув почти беззвучно: «Ш-шух-х!..»

Мгновение туземцы стояли неподвижно, боясь пошевелиться. Затем кинулись наземь. Все, кроме Тиури. Старый жрец просто не смог этого сделать — настолько оцепенел…

Не выдержав его изумленного взгляда, Игорек нахмурился, отвел глаза и молча указал стволом на яму в песке. Подобрал гильзу и двинулся к лазейке. Шел, недоумевая. Он только что снова застрелил человека. И-ни угрызений совести, ни даже осознания того, что произошло: застрелил — и все. Как будто совершил это не он, а кто-то другой, знающий свое право — карать и миловать без колебаний.

— Здесь так принято… — тревожно и озадаченно бормотал Игорек, не то чтобы оправдываясь — скорее удивляясь самому себе. — Здесь так принято…

Механически передвигая ноги, добрался наконец до лазейки и окунулся в сырую черноту подвала. Выспался, называется! Снова завернул оружие в целлофан, поместил в угловой тайник. И еще подумал с неудовольствием, что хорошо бы подыскать для хранения какое-нибудь другое место. Желательно на острове. Целее будет…

В железную крышку люка забарабанили. Такое ощущение, что камнем. Замер, выжидая… Наконец сверху (с того света!) донесся ворчливый голос Влада:

— Хорош греметь! Все равно не услышит… Игорек перевел дух, сдвинул кусок арматурины и приподнял тяжелую ржавую крышку. Снаружи был поздний вечер. Насколько позволяли различить черно-синие сумерки, физиономии Влада и Андрея выражали сильное недовольство.

— Давно стучите? — Кряхтя, выбрался наружу, закрыл люк.

— Давно, — обиженно бросил Андрей. — Спал ты там, что ли?

— Спал…

— Нет, но записку хотя бы мог оставить?.. — Андрей запнулся. — Погоди! А чего это ты снова замок вешаешь?

— Сейчас туда соваться не стоит. — Игорек выпрямился, сунул ключ в карман. — Наведаемся попозже. Пусть сначала все утрясется

Ребята изменились в лице.

— Случилось что-нибудь? — Андрей понизил голос.

— Случилось… — Отвечая, Игорек смотрел не на него, а на Влада. Долго смотрел. Потом вдруг усмехнулся углом рта — и пожал острое кривоватое плечо. — Долго жить будешь…

Четвертая угловая плита замкнула прямоугольник будущего святилища, так что новых человеческих жертв в ближайшее время вроде бы не ожидалось. Предложение Игорька разместить базальтовые столбы на равном расстоянии вокруг лазейки Тиури принял без возражений. И попробовал бы он возразить — ходил теперь за покровителем как привязанный, в глаза заглядывал. Ближе к полудню оба скрывались в пальмовом шалаше, где, надо полагать, занимались словесностью. В отличие от своих юных спутников Игорек одолевал местную речь трудно, со скрипом. Особенно не давалось произношение. Сначала он все записывал, потом перенял у Тиури манеру завязывать узелки на память. Так и ходил — с веревочкой из кокосового волокна, перебирая сложные красивые узлы, как бусины четок.

Влада с Андреем эти уроки словесности сильно раздражали, поскольку в итоге работа по выкладыванию плоскими камнями внутреннего круга целиком выпала на их долю… Солнце торчало в зените. Тени от свежеврытых базальтовых столбов съежились до предела.

— К черту! — не выдержал Влад. — Перекур!

Оба выпрямились и, прихватив куртки, канули в лазейке. Переход из тропического полудня в прохладную весеннюю ночь средней полосы был ошеломителен, но в целом приятен. Как в бане: с пылу с жару — да в сугроб…

Расположились на пологом травянистом пригорке неподалеку от люка. На ощупь подстелили куртки, сели. Андрей закурил.

— Крутой! — бросил он между затяжками, надо полагать, имея в виду Игорька. — Нашел пахарей…

— Пахота — ладно, — не менее хмуро отозвался Влад. — Ты мне скажи: на фиг он еще одного завалил? Для ровного счета, что ли? Под четыре угла?

— Нет, ну… Двоих-то — не он… Это уж местные сами… — Кажется, Андрей усмехнулся. — Каждый поворот истории, — ядовито и весьма похоже скопировал он говорок Игорька, — это сотни тысяч трупов… Сотни!.. Теорию — в практику…

— Балабол, — проскрипел Влад, судя по голосу, скривив рот до предела. — Я ему бомжару этого вовек не прощу! — угрюмо добавил он вдруг.

Огонек сигареты приостановился в темноте и пару мгновений был неподвижен.

— Погоди, — растерянно сказал наконец Андрей. — Ты о ком? О Сувенире?

— Ну! — Голос Влада звучал несколько надтреснуто. — Он же меня и подначил — Игорек! «ФСБ, упрячут, устранят!..» И тебя потом втянул. Скажешь, нет?

Ночное облачное небо над балкой, набрякшее светом фонарей и реклам, мутно тлело багровыми оттенками. Где-то заполошно вопило противоугонное устройство.

— Да теперь-то что говорить… — уклончиво пробормотал Андрей. Помолчал, затянулся. Розовый полусвет вынул на миг из темноты его непривычно задумчивое лицо. — Ты шнуркам своим про академический сообщать будешь?

— А ты?

— Я — нет. Воплей не оберешься. У тебя они кто?

Ответом было странное горловое кудахтанье. Влад смеялся.

— Сейчас расскажу. Ты слушай, слушай: прикол классный. Они у меня оба члены КПСС… были… Отец в Москве учился, в ВПШ…

— А это что такое? — несколько ошалев, спросил Андрей. Обычно дружок его от бесед на личные темы уклонялся. Вообще был неговорлив. А тут, гляди-ка, прорвало…

— Высшая партийная школа, — глумливо перевел Влад. — Специальность: научный атеизм. Ну, отучился, приехал… И подает заявление на выход из партии. В общем, пока учился, в бога уверовал. В те времена, прикинь!

— Серьезно, что ли?

— Да погоди ты! — нервно посмеиваясь, продолжал Влад из темноты. — Дальше еще смешнее будет… Мать его тут же раз — и в психушку! Ну, понятно: иначе скандал, того и гляди, у самой карьера накроется. А так: псих и псих — что с него взять? Сдала… Там он месяца через три и откинулся.

— Ни хрена себе… — подивился Андрей, гася сигарету о землю. — Залечили?

— Онкология, — бросил Влад. — Думаешь, с чего бы это он в религию ударился?.. А тут бац — девяносто первый год! КПСС — на хрен! Ну, мать покрутилась-покрутилась — скучно без партии-то… Ну и сама в церковь подалась…

— Классно! — только и смог вымолвить Андрей.

— Это еще не классно! Классно дальше. Начала доставать: крестись да крестись! Я ее, понятно, послал. Так она еще и меня в психушку сдать задумала, ты понял?

— А тебя-то за что?

— Да как… Сама на меня орет, а говорит: я на нее ору. Слышу, соседок уже обрабатывать начала: бьет, мол, с ножом гоняется; это у него наследственное…

— И… чем дело кончилось?

— Сдал ее саму в психушку — тем и кончилось… Да у нее уже глюки пошли… на религиозной почве. «Скорая» приезжает — а она с богородицей вслух разговаривает… А чего? Ждать, пока она меня самого отправит?

— Упс!.. А чего ж ты тогда в общежитии живешь, раз хата есть? — спохватился Андрей.

— Да выписали ее потом, — нехотя отозвался Влад. — Без денег сейчас ни от чего не лечат… И опять все по новой!.. Ну чего? Пойдем или еще посидим?..

К вечеру с помощью вспомнившего про совесть Игорька круг вымостили полностью. Отряду воинов, несшему охрану островка, были даны дополнительные инструкции. Где можно — словесно, но в основном с помощью жестов…

Глава 6

Все произошло настолько быстро, что Влад опомнился уже на заднем сиденье, стиснутый с обеих сторон плечами равнодушных мордоворотов в камуфляже. Взяли прямо на тротуаре, в восемь вечера.

— 3-за что?

Ответа не последовало. «Девятка» цвета «мокрый асфальт» влилась в общий поток легковушек и без особой поспешности двинулась в сторону, противоположную центру города.

— Мужики, вы кто?.. М-милиция?.. Сидящий справа с трудом повернул вколоченную в плечи по самые уши голову — накоротко остриженную, с просвечивающими шрамами…

— Слышь, козел… — утомленно произнес он и замолчал, поскольку, собственно, все уже было сказано.

Мигом уяснив ситуацию, Влад ужаснулся — и прикусил язык.

«И хорошо еще, если это будет ФСБ… — прожурчал в мозгу сварливый голос Игорька. — А скорее всего на нас выйдут… иные структуры… Эти вообще чикаться не станут…»

Неужели вышли? В связи с чем? С пистолетом?.. Да ну, вряд ли! Никто никого не кинул — расплатились на месте… Долг? Так ведь срок еще не истек… и счетчик включать не за что… А главное: пистолет-то покупал Андрей!.. И деньги занимал тоже Андрей!.. Андрей, а не Влад!..

Нет, не милиция. Точно — не милиция! И не ФСБ… Может, все-таки ошиблись? Взяли, да не того? Куда везут-то хоть?.. Стоило об этом подумать, как «девятка» остановилась. Влада бесцеремонно выпихнули наружу и повели по плоским ступеням к блистающим медью и стеклом огромным дверям. Металлические буквы над входом отражали свет ослепительных белых фонарей, поэтому Влад даже не сумел прочесть толком, что же там, собственно, было написано. То ли банк какой, то ли фирма…

Полчаса его промурыжили на стуле в гулкой приемной. Оба мордоворота молчали по-прежнему. Чувствовалось, что вот так неподвижно они могут сидеть час, два, три… Сколько скажут.

— Мне к матери надо… в больницу… — осторожно попробовал соврать Влад.

— На кладбище тебе надо… — с мужской прямотой ответил один из громил — и даже просветлел слегка, настолько хорошо и к месту выпеклась у него эта фраза.

Желудок оборвался, в глазах потемнело. Никогда в жизни Влад не был столь близок к обмороку. Что же стряслось? Может быть, сначала загребли Андрея, а тот взял и перевел стрелки на Влада?

Но не Сувенир! Сто процентов — не Сувенир!

Одна из дверей приоткрылась, и в приемную вышел седеющий красавец в штатском. Гвардейская выправка, светлая тройка… Кажется, все-таки ФСБ… «Зна-ем… — снова проникновенно и злорадно запел в мозгу голос Игорька. — Ви-де-ли… Тут же упрячут куда-нибудь на всю жизнь… А то и просто уберут…»

При виде вошедшего мордовороты встали. Встал и Влад — не чуя под собой ног.

— Можно запускать, — небрежно изронил седовласый. — Освободился.

Влада втолкнули в обширный ярко освещенный кабинет с громадным (больше бильярдного) столом. Ковер, картины… У окна спиной к дверям стоял дородный мужчина в прекрасно пошитом костюме. Обернулся — и Владу почудилось, что перед ним — тот самый плакат, в который он когда-то чуть было не запустил снежком. Залысьги выпуклый лоб, усики скобочкой, подпертый зобиком тяжелый подбородок… «Построил храм — построит всю Россию…» В затылок… В две шеренги… Только глаза уже — не бесстыдно-честные, а раздраженные, дырявящие насквозь….

Будущий народный избранник был не духе. Если точнее — то в тихом бешенстве. Склонил залысый лоб, смерил приведенного брезгливым взглядом.

— Вы там что, трупы в балке хороните? — проклокотал он вне себя. — Вконец оборзели?.. Где этот ваш… главный?

Голос его уплыл, растаял в ласковом, нахлынувшем внезапно звоне, и Влад обнаружил вдруг, что его тормошат, поднимают с покрытого ковром пола, усаживают в какое-то кресло… Потом разжали челюсти, сунули в зубы стакан с минералкой… Зрение помаленьку прояснялось. Справа перед Владом обозначилась тупая харя охранника, слева — озадаченное и несколько даже Встревоженное рыло с предвыборного плаката. Нет, построивший храм и грозящий построить всю Россию давно, конечно, привык к трепету окружающих, но чтобы вот так? Уложить взрослого парня без чувств с первых двух слов?

— Вы его там по дороге… м-м?.. — подозрительно спросил он, покосившись на охранника.

— Пальцем не тронули, Сергей Самсоныч! — истово отвечал тот и осторожно, чтобы, упаси боже, не причинить увечий, похлопал припадочного по щекам. Бескровные впалые щеки были покрыты ровным морским загаром. Это в конце-то апреля…

Президент компании «Атлантида» Сергей Самсонович Имяреков с тяжелым любопытством наблюдал за возвращением к жизни слабонервного юноши.

— Ты на кого замахнулся, урод? — задушевно осведомился он, дождавшись, когда взгляд воспитуемого прояснится хотя бы отчасти. — Ты прикинул хоть, на кого ты руку поднял, гнида?

Влад с ужасом смотрел на него сквозь слезы.

— Я… — видимо, еще не совсем придя в себя, пролепетал он. — Не трогал… Его волной о риф ударило…

Вновь возникли ощущение шершавого дерева в руках, ясный до галлюцинации хруст ломающихся позвонков, отшатнувшиеся изумленные лица Игорька и Андрея… Шум падающего на песок тела… Ш-шух-х!..

— Я… — беспомощно повторил Влад — и разрыдался.

Откуда же ему было знать, что никто никого уличать даже и не думал!.. Просто отмороженный отпрыск Сергея Самсоновича, возвращаясь с занятий, увидел Влада из окна автомобиля и признал в нем одного из своих недавних обидчиков… Папаша немедленно схватил трубку сотовика, распорядился задержать мерзавца, отвезти в офис и представить затем пред ясны очи. Рассказы сына о море, якобы имевшем место в балке, Сергей Самсонович еще в первом слушании счел плодом ребячьей фантазии, а вот разобраться с подонками, пригрозившими надавать его наследнику подзатыльников… Ишь, расхрабрились! Сегодня на сына руку подняли — а завтра?..

Собственно, он ведь только припугнуть хотел… Дескать, что ж это вы, козлы, пацана моего из балки прогнали? Что еще за секретность такая?.. Где хочет — пусть там и играет!

А уж трупы пристегнул так — для пущей образности…

Ночь Влад провел в подвале офиса, преследуемый мыслью о самоубийстве. Утром его разбудили и повезли проверять все, что он им там вчера наплел… Точнее, выдал…

Как ни странно, в желтоватых глазах Игорька, открывшего на звонок, Влад не увидел ни страха, ни удивления, ни даже укоризны. Хотя ведь, по сути дела, произошло именно то, о чем Игорек предупреждал, то, чем постоянно путал Андрея с Владом… Мало того, окинув понимающим взглядом охранника и Сергея Самсоновича, Игорек словно бы повеселел, довольный своей проницательностью…

— Заходите, — спокойно пригласил он, обращаясь ко всем сразу.

Гости, однако, заходить не пожелали.

— Собирайся, бери ключ от подвала — и поехали… — приказал через порог Сергей Самсонович.

Опять же нисколько не удивившись, Игорек обулся, накинул куртку и, проверив в кармане ключи, покинул квартиру.

— Вообще-то тут рядом, — заметил он, захлопывая хлипкую дверь. — Проще уж пешком…

— Ничего, прокатишься… Вчетвером они погрузились в серебристую «ауди» и долго плутали по дворам, пробираясь к пустырю.

— На чем погорел-то? — с сочувствием полюбопытствовал Игорек.

— Пацан опознал, — сдавленно ответил Влад.

— А вот за пацана… — гневно заворочался на переднем сиденье дородный Сергей Самсонович. — За пацана вы у меня еще ответите…

— За детьми вообще-то приглядывать надо, — нагло сказал Игорек. — Не перехвати мы его вовремя, неизвестно, чем бы дело кончилось. Там уже, между прочим, одному бомжу памятник надгробный стоит.

— Смотри, договоришься… — изронил Сергей Самсонович — и Игорек счел за лучшее умолкнуть.

Наконец серебристая «ауди» остановилась на самом краешке подсохшей, но по-прежнему неприглядной балки…

Покинув салон, президент «Атлантиды» с омерзением оглядел мусорное дно, ржавую крышку подвальчика с висячим (точнее лежачим) замком, косо торчащую трубу, свалку неподалеку… Положение складывалось самое что ни на есть дурацкое. Нервный юноша с кривым дерганым лицом вполне мог оказаться психопатом. Или, что еще вероятнее, наркоманом. Испугался до одури — ну и наплел бог весть чего. Коралловые острова, какой-то якобы урытый им алкаш, некий Игорек, занимающийся — ни много ни мало — исправлением истории… Бред! Да, но дело в том, что этот бред поразительно совпадал с фантазиями сына и наследника… Залезаешь в яму, а там — море, остров, пальмы… и три свирепых сторожа. Сергей Самсонович покосился на Игорька. Нет, этот вроде на психа не похож. Скорее уж на бомжа.

— Ну, смотри, если накололи… Ты у меня всю оставшуюся жизнь под этой крышкой просидишь.

Игорек недоуменно моргнул выгоревшими светлыми ресницами.

— Да я, по-моему, еще ни слова не произнес, — резонно заметил он. — В чем наколка-то? Это мой подвальчик, я в нем картошку хранить собираюсь.

Сергей Самсонович развернулся к Игорьку всем корпусом и с возрастающим любопытством оглядел с головы до ног.

— Слушай, а что это ты такой уверенный? Ты чей вообще?

— Да пожалуй, что ничей… Сам по себе…

Секунду президент компании «Атлантида» пристально смотрел в спокойные желтоватые глаза Игорька.

— Веди показывай, — буркнул он наконец. Бросив машину на краю балки, все четверо спустились по склону к торчащей криво вентиляционной трубе. Игорек вынул ключ, отпер замок, откинул ржавую крышку. Охранник присел на корточки, достал фонарик.

— Мне туда еще и лезть? — холодно осведомился Сергей Самсонович, глядя в сырую яму.

— Смотри! — потребовал он. — Смотри-смотри! Вот это… — Ущипнул себя за штанину. — Это стоит больше, чем вся твоя вшивая квартира!

Тем временем охранник сунул фонарик в прямоугольную дыру, желая осветить углы подземелья, и полфонарика — как не бывало… Отдернул руку, вскочил. Сергей Самсонович, не уловивший, в чем суть, взглянул на сотрудника с недоумением.

— Нет уж… Давайте-ка сначала я… — С этими словами Игорек оперся на края люка и, кряхтя, погрузился до пояса в небытие, повис на локтях.

Президент и охранник смотрели, оцепенев. Зрелище, что и говорить, было жутковатое.

— Я понимаю, Сергей Самсонович, костюмчик у вас, по всей видимости, от Кардена… — издевательски произнесло пол-Игорька. — И все-таки лучше будет вам взглянуть на это дело самому…

Солнце уже погрузилось краешком в океан, окрасив волны в алые тона. Нежно розовел песок, чернели вокруг базальтовые столбы, пальмовая роща обрела коричневатый оттенок.

Игорек искоса посмотрел на высокого гостя. Тот еще, мягко говоря, пребывал в глубокой задумчивости. Манекен в прикиде от Кардена. То ли нечеловеческая выдержка, то ли преддверие кондрашки — поди разбери! Вот охранник — этот отреагировал однозначно: вытаращенные глаза, разинутый рот… Гнать таких из охраны!..

— Коралловый островок, на котором мы с вами находимся, — скучным голосом гида известил Игорек, — принадлежит союзу племен, населяющих большой остров Ана-Тарау. Сам Ана-Тарау лежит восточнее, за линией горизонта, и поэтому не виден. Указать его точное расположение на современных картах пока не представляется возможным. То же самое и с датировкой… Приблизительно шестнадцатый-семнадцатый век… От Рождества Христова, разумеется.

Грохотали буруны, над рифом смутно клубилась розоватая водяная пыль. С востока накатывала тропическая ночь.

— Кто? — хрипловато выговорил вдруг Сергей Самсонович.

— Простите?.. — не понял Игорек.

— Кто еще в курсе?.. Мишка сказал: вас было трое!

Игорек наклонил голову, пряча понимающую улыбку. Затем выпрямился и нараспев произнес что-то на местном наречии. Всего два слога. В тот же миг черные базальтовые столбы как бы шевельнулись и раздвоились — из-за каждого выступил на полшажка смуглый воин с копьем на изготовку.

Опомнившийся охранник рванул из-под мышки рукоятку «стечкина».

— Стрелять не советую… — поспешно предупредил Игорек. — Ну, положишь двоих, троих… А четвертый положит тебя… Кстати, для справки. На таком расстоянии они камнем из пращи пробивают черепаший панцирь.

Но окоченевший враскорячку охранник уже и сам видел, что ловить тут нечего. Кодла с копьями, да еще и под прикрытием каменных столбов… Нет, бесполезно…

В стремительно чернеющей рощице раздался душераздирающий вопль — и все, включая воинов, вздрогнули. Затем послышался ответный ор. Звук был до боли знаком и ни в коем случае не мог принадлежать миру кораллового песка и кокосовых пальм. В темных зарослях, несомненно, выясняли отношения два уличных кота, проникших ранее на атолл через ту же лазейку.

Как ни странно, но вопли их подействовали на Сергея Самсоновича живительно. Задумчиво округлив губы, с огромным любопытством он медленно огляделся и увидел везде одно и то же: черные столбы и статных, хищно внимательных воинов.

— Твои? — с уважением осведомился он.

— Наши, — уточнил Игорек. — Значит, объясняю ситуацию: это — святилище. И у парней — приказ: если из дыры полезут чужие — уничтожать на месте. Как злых духов… Я, конечно, могу вас отрекомендовать и в качестве представителя добрых сил, но мне кажется, что торопиться с этим не стоит.

Сергей Самсонович приходил в себя прямо на глазах. Что ни говори, личность незаурядная. Теперь из всего здесь увиденного наибольший интерес для него представлял сам Игорек. На кого куры записаны…

— То есть у тебя уже здесь все схвачено, — промолвил президент компании «Атлантида», завороженно озирая вновь замерших стражей. — А там? — И он, не глядя, ткнул большим пальцем через плечо.

— А там скорее наоборот, — невозмутимо отвечал Игорек. — Одна только маленькая деталь… Даже если вы нас возьмете в заложники, ничего не изменится. Без нашей помощи вам сюда не попасть… Лазейка — узенькая, и оборонять ее можно бесконечно долго… А местные ребятишки, смею вас заверить, полягут все как один, но злых духов на атолл не допустят.

Президент компании «Атлантида» Сергей Самсонович Имяреков мыслил. Глухо громыхал прибой. Под ногами были плоские плиты святилища. В роще орали коты. Делили территорию.

— И еще одно, — добавил Игорек. — На всякий случай я и с той стороны тоже подстраховался…

А вот это он зря… Насколько можно было разобрать в наплывающем полумраке, Сергей Самсонович пренебрежительно и насмешливо покривил скобочку усов.

— Три конверта, что ли?

— Ну почему же три? Больше… И… давайте-ка все-таки вернемся… А то сейчас тут совсем темно станет…

Пока серебристая «ауди» плутала по дворам, пробираясь к облупленной пятиэтажке, Сергей Самсонович Имяреков пребывал в оцепенении. До самого подъезда не проронил ни слова. Ожил, лишь поднявшись на второй этаж.

Забавно, но, оказавшись в убогой квартире Игорька, он повел себя почти так же, как на острове. Замер на секунду, затем принялся диковато озираться. Оглядел продранные обои, увечную мебель, самодельный, наполовину пустой стеллаж… Наконец повернулся к хозяину.

— Как же так?.. — с горестным недоумением вопросил он. — Вроде умный мужик, а живешь хуже бомжа.

Игорек лишь развел руками. Сергей же Самсонович внезапно узрел орлиным оком знакомый корешок на стеллаже и, изумленно заломив бровь, вынул потрепанный песочного цвета томик Платона.

— Слушай, а ты кто по специальности?

— Никто. Сижу, книжки читаю…

— Да? — с сомнением молвил Сергей Самсонович, листая томик. — Читал… Вижу — читал… Пометки делал… — Отправил книгу на место, окинул недовольным взглядом стоящих в дверном проеме Влада и охранника. — Костик! Езжай в контору, выпишешь себе премию в тройном размере. Сам знаешь за что… Этого, нервного, бери с собой — и чтобы глаз с него не спускал!

В ответ на отчаянный взгляд Влада Игорек ободряюще кивнул (не робей, мол, выкрутимся) и неспешно принялся убирать со стола. Влад и охранник вышли. Хлопнула входная дверь.

— И как ты оцениваешь навар… со всего с этого? — осведомился Сергей Самсонович, с любопытством наблюдая, как Игорек распихивает книги по полкам.

— Навара — никакого, — отозвался тот, оборачиваясь. — Одни убытки, как видите… Хорошая была библиотека… — Он вздохнул. — Да вы садитесь!

Сергей Самсонович оглядел с сомнением кресло — и сел, не забыв при этом поддернуть брюки, стоившие, по его уверению, больше, чем вся квартира Игорька.

— Но это же золотое дно! — подначил он, по-прежнему пристально изучая хозяина. — Искупался в море, повалялся на песке, съел банан прямо с дерева — и все за двести баксов! Круиз на час, а?

Игорек насупился и ушел на кухню.

— В Чечню еще можно круиз организовать, — ворчливо заметил он, возвратившись со стопками и початой бутылкой водки. Сел напротив, взглянул в глаза. — Поймите же наконец, Сергей Самсонович. То, что вы сегодня видели, — не современность! Это в самом деле прошлое. И там иногда друг друга кушают… Вы просто не сможете обеспечить безопасность своих клиентов! И насчет сына вы, ей-богу, зря… Обошлись мы с ним, допустим, грубовато… Зато уберегли.

— Говоришь, шестнадцатый век? — отрывисто спросил Сергей Самсонович.

— Или семнадцатый… Если это, конечно, вообще наш мир.

Удовлетворенно кивнув, высокий гость запустил руку за борт пиджака и извлек плоскую металлическую фляжку изящных очертаний. Отвинтил крышечку, разлил собственноручно.

— А это убери, — поморщившись, велел он. — Как ты ее пьешь вообще?

Бутылка водки канула под стол. Высокие договаривающиеся стороны пригубили жестковатый. но, надо полагать, очень дорогой коньяк.

— Это я тебя на хватательный рефлекс проверял, — доверительно сообщил Сергей Самсонович, очевидно, имея в виду недавнюю подначку насчет золотого дна. — Странный ты, ей-богу, мужик… Жемчугом хоть интересовался?

— Да, конечно, — сказал Игорек. — Деньги-то кончаются! Не бананы же оттуда на рынок везти.

— И-и… каков результат?

— Завтра-послезавтра узнаю… Да мы с туземцами-то всего неделю контачим.

— Так это ты их за неделю вымуштровал? Хм… — Сергей Самсонович уважительно покачал головой. — Неплохо, — молвил он, помрачнев. — Тогда — к делу. Значит, вас три человека. Ты, этот нервный… Кто третий?

— Андрей, сокурсник Влада… Он, кстати, скоро должен подойти.

Сергей Самсоныч снова изумленно заломил бровь и уставил на хозяина квартиры темный сицилийский глаз, исполненный самого живого интереса. Не ждал он такой откровенности.

— Так, может, есть и четвертый?.. И пятый?

— Нет. Только трое.

Сергей Самсонович в сильном сомнении поджал губы.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Давай в открытую. Охрана там у тебя с копьями? Ну так катнуть туда бомбочку со слезоточивым газом — и бери их голыми руками. Согласен? А уж с конвертами припасенными — это, прости, и вовсе детский лепет… Наливай, чего смотришь?

Игорек налил.

— Тем не менее на работу я тебя возьму, — медленно, как бы все еще сомневаясь, проговорил Сергей Самсонович. — Но делать ты будешь то, что нужно мне. — Тяжело взглянул на собеседника и постучал пальцем по столу. — А не тебе.

— Разумеется, — спокойно согласился Игорек.

Услышав столь странный ответ, Сергей Самсонович откинулся на спинку скрипнувшего кресла, и холеное лицо его несколько даже обдрябло.

— А что это ты так легко соглашаешься?

Игорек досадливо шевельнул выгоревшей бровью.

— Действовать-то придется по обстоятельствам, — пояснил он. — А обстоятельства, Сергей Самсонович, в гробу видали, чего нам с вами хочется. Проще говоря: чем бы мы там ни занялись, результат будет один и тот же… Кроме зарплаты, конечно.

— Вот поэтому ты так и живешь! — придя в себя, уязвил Сергей Самсонович. — Хотя… Диогену бочки хватало… — Он взял со стола свою стопку и небрежно дотронулся донышком до стопки Игорька. Удостоил. — И каковы же обстоятельства?

Тот выпил, подумал.

— Во-первых, лазейка может исчезнуть в любой момент. Так же внезапно, как и появилась.

— А когда появилась?

— Думаю, где-то месяц назад. До оттепели там пацаны на санках гоняли — не могли не въехать… Во-вторых, тесновата она. Человек пройдет, а техника… Ну, об этом мы уже говорили.

— Короче, короче… К чему ты клонишь-то?

— Короче? Скажем, лазейка захлопнулась. Вы, естественно, остаетесь здесь, я, естественно, остаюсь там.

— Ого! — Сергей Самсонович даже отстранился слегка, чтобы оглядеть Игорька еще и издали. — То есть для тебя это уже естественно? Круто, круто… Значит, намылился в прошлое с концами? И чем же ты там собираешься заниматься?

— Ждать появления европейцев.

— Каких европейцев?

— Которые с крестом и мечом.

— Зачем?

— Чтобы пустить ко дну, — ровным голосом отвечал ему Игорек. — Всех до единого… Нечего им там делать. И так уже весь мир испакостили.

Секунды две, если не три, президент компании «Атлантида» Сергей Самсонович Имяреков хранил полную неподвижность. Потом шевельнулся, протянул руку к плоской фляжке изящных очертаний и с преувеличенной аккуратностью долил стопки до краев. Поставил фляжку — и вновь оцепенел.

— А чем встречать будешь? Сам же сказал: крупная техника не пройдет.

— Не пройдет… Даже в разобранном состоянии. Поэтому ко дну их должны отправить сами туземцы. То есть задачи какие? Образовать единое островное государство. Научить островитян плавить металл. Познакомить с порохом. Объяснить, какая это чума — христианство! Ну и так далее…

Темные сицилийские глаза потеплели. Сергей Самсонович смотрел на Игорька чуть ли не влюблено.

— В императоры метишь? — Трудно сказать, чего больше таилось в этом вкрадчивом тихом вопросе — понимания или насмешки.

— Для меня это несущественно. Возраст не тот, да и честолюбия маловато.

— А ну-ка покажи зубы! — неожиданно потребовал Сергей Самсонович. Игорек показал.

— И с такими зубами ты собираешься мочить европейцев? Кто их тебе там чинить будет?

— А здесь?

— Так… — сказал Сергей Самсонович. — Чтобы за неделю вставил! Расходы — за мой счет. И никаких железок! Фарфор! Ты понял?

Чокнулись, пригубили.

— Что ты обо мне знаешь? — сурово осведомился гость.

Пришел черед опешить Игорьку.

— Н-ну… то же, что и все… «Построил храм — построит всю Россию»…

— Как же! Построишь ее! До хрена там!.. — с досадой отозвался Сергей Самсонович. Посопел, раздраженно покосился на продранные обои. — Понимаю Петра, — угрюмо сообщил он. — Самому иногда хочется ножницы взять — и не то что бороды — яйца всем поотстригать! Ну чего мы врем? Чего мы врем? Широта души, верность, самоотверженность… Покажи мне сейчас в России верного человека! Да что там в России!.. У меня в «Атлантиде» — покажи! Куда они делись? Ведь были же! На войне, что ли, всех поубивало? Ни мыслишки в голове — один хватательный рефлекс!

— А Костик? Ну, этот… телохранитель…

— Н-ну… Костик — да… — с неохотой признал Сергей Самсонович. — Но это ж так, не золото, не серебро…

— Серебро?

Сергей Самсоныч брюзгливо покосился на Игорька.

— А еще Платона читал, — упрекнул он. Игорек откинулся на спинку стула, прищурился, припоминая.

— Ах да! — вымолвил он, в свою очередь с любопытством приглядываясь к высокому гостю. — У вас же там, я слышал, в этой вашей фирме три касты среди сотрудников. Государство в государстве…

— И не просто государство, — многозначительно поправил его Сергей Самсопович. — А именно государство Платона. Ну а конечную цель мою — знаешь? Зачем я все это затевал?

— Ну… полагаю, что не только для навара, — осторожно предположил Игорек.

— Да я думаю! — Сергей Самсонович усмехнулся. — Никто не знает. Тебе — скажу. Потому что ты — поймешь. — Выждал секунду и, устремив на Игорька загадочные темные глаза, внятно произнес: — Прорасти во все отрасли, охватить собой всю страну… Заменить структуру. Чтобы «Атлантида» и Россия стали единым целым! Превратить эту паршивую федерацию в аристократическое государство Платона… А?

Теперь уже оцепенел Игорек. «Надо же! — подумалось ему невольно. — А меня в котельной тронутым считали…»

— А храм-то зачем было строить? — туповато спросил он наконец. — Платон — и вдруг православие?.. Или это так, в рамках предвыборной кампании?

Сергей Самсонович поморщился.

— Знаешь, за что я не люблю христианство? — признался он. — За идею равенства перед Богом. — Расстроился, даже закряхтел. — Ну это же неправильно, Игорек! Люди по природе своей не равны!

— Все помрем, — со вздохом напомнил тот.

— Вот разве что только в этом…

Игорек озадаченно поскреб редеющую макушку.

— Но сейчас-то вроде никакого равенства…

— Не то! Опять не то! Быдло вверх лезет! А наверху должны быть лучшие! Умные! Честные!.. Такие, как я! Может быть, такие, как ты! Ну не тот в России народ… — Замолчал, вскинул с надеждой смуглое лицо сицилийских очертаний. — Слушай… Ну а эти твои островитяне… Они — что?.. Ты ж с ними уже дело имел!

Глава 7

Растворяя сумрак вечерних улиц, сияли оплетенные голыми, словно бы восковыми ветвями белые фонари. В огромном доме два этажа, принадлежащие компании «Атлантида», погасили окна час назад. В коридорах пусто и гулко. Освещены лишь приемная да кабинет президента.

— Ну что, Владик? — уставив на нервного юношу темные внимательные глаза, молвил Сергей Самсонович. — Влип ты с этим бомжом, сам понимаешь, основательно. Мокрое дело — не шутка.

Влад усмехнулся — криво и безнадежно. Терять ему было нечего.

— Что, ментов на остров вызовете? — осведомился он.

Президент «Атлантиды» поцокал языком, покачал головой.

— Борз, пацан, борз… Надо же — ментов!.. Да нет… Ни в суд, ни в милицию я обращаться не стану.

Влад поглядел ему в глаза и понял: не шутит. Где-нибудь там и притопят, возле рифов. Однако проклятый язык упорно не желал уняться.

— А если сам в милицию побегу?

— Не добежишь, — успокоил Сергей Самсонович. — А добежишь — тебе же хуже будет… Значит, слушай меня, — неспешно продолжал он. — Игорек твой — ясен хрен! — мужик умный, но фантазер… Он сам тех бабок не стоит, которые я намерен вложить в эту вашу дыру. А ты — тем более. Ну так как? Жить хочешь?

— Нет, — вполне искренне ответил Влад.

— А придется, — с сочувствием да него глядя, молвил президент «Атлантиды». — Короче, либо ты работаешь на меня, либо лечишь нервы. И не в той дурке, куда мамашу свою упек, а покруче! Выйдешь этак через полгода, тихий, поздоровевший. Нейролептики, друг ты мой, любую дурь из башки выбьют. Никаких тебе глюков, никаких островов с пальмами… Ну, не молчи, не молчи!.. Работаешь или как?

— Да… — еле слышно ответил Влад. — Работаю…

Сергей Самсонович удовлетворенно склонил выпуклый смуглый лоб. Достал из стола роскошную папку, раскрыл.

— Тогда начнем. Ты его давно знаешь?

— Игорька? Месяца три.

— Как познакомились?

— Случайно. У магазина разговорились. Рядом с балкой магазин… Пригласил к себе, мы с Андрюхой бутылку взяли…

— У него что, даже на водку не было?

— Сказал, зарплату задерживают.

Смуглое лицо Сергея Самсоновича набрякло черной кровью.

— Интересное дело, — процедил он. — Истопник, почти бомж, по всем раскладкам — лох. Откуда ж такая крутизна? Сколько уже на нем трупов?

— Два, — сказал Влад. — Вождя застрелил и этого еще… жреца… То есть не жреца… ученика…

Разгневанно сопя, Сергей Самсонович перебирал содержимое папки. Надо думать, жизненный путь Игорька был там прослежен весьма подробно.

— Служил, но не воевал, — с отвращением прочел вслух президент «Атлантиды» и вновь тяжело уставился на Влада. — Сам как считаешь? Только честно! Кто он, этот твой Игорек?

— Н-не знаю… — Влад был искренне растерян. Сергей Самсонович насупился, еще раз поворошил бумаги.

— Сидел читал книжки, — в недоумении вымолвил он. — Был никто, и звать его никем. А попал на остров — откуда что взялось!

Замолчал, очевидно, пораженный внезапной, все объясняющей догадкой. Затем смуглое лицо его разгладилось, успокоилось. Не иначе вспомнил собственную биографию.

— Ладно! — решительно сказал он, закрывая папку. — Там внизу Костик с машиной. Подбросит до балки. За Игорьком будешь следовать неотлучно, понял? Он — бугор, ты — его заместитель. И все сообщаешь мне — до последнего словечка.

Тропическая листва, промытая ночным ливнем, сверкала поутру, как новенькая. Как в первый день творения.

— Да перестань ты дергаться, Андрюш! — пришамкивая, втолковывал Игорек. — Все складывается гораздо лучше, чем я ожидал.

— Ага! — расстроенно отозвался тот. — Складывается оно там… Вычитается! Раньше-то все это наше было! А теперь?

Влад понуро молчал. Все трое стояли на отмели в дальнем конце островка. Шагах в пятидесяти от беседующих, не решаясь приблизиться вплотную, выжидающе переминались три смуглых татуированных стража с копьями.

— Да оно и не могло остаться нашим! О чем я вам с самого начала талдычил? Нам даже, если хочешь, повезло, что Влад раскололся именно Сергею Самсоновичу. И вообще запомни: лучше договариваться с главарем, чем со всем стадом.

— О чем?

— Ну, скажем, о финансировании нашего проекта.

— Че-го?!

Игорек усмехнулся, обнажив, словно напоказ, развороченные десны. Зубов у него во рту заметно поубавилось. Все лишние корешки были удалены еще вчера вечером.

— Ребята, он тоже сумасшедший, — успокоил Игорек. — Планы у него покруче наполеоновских, и, что самое забавное, наша с вами затея вполне в них вписывается. При определенных условиях, естественно…

— Это при каких же?

— При наличии европейской угрозы.

— Да ты сам-то в нее веришь?

— А куда ж я денусь? — спокойно отозвался Игорек. — Конечно, верю! Как сказал Маяковский: «Лучше умереть под красным знаменем, чем под забором!» Идея сейчас — это тоже, знаешь, что-то вроде крыши. Есть у тебя идея — и вот уже мерещится за тобой какая-то сила, а то и организация… А с самостоятельностью… Тут ты, Андрюша, прав. С этим теперь придется завязывать. Отныне мы народ подотчетный… Кстати, мне стоило больших трудов отстоять вас двоих. Особенно тебя, Влад. Сергею Самсоновичу ты очень не понравился.

Влад судорожно вздохнул и не ответил. Мерный рокот прибоя, доносящийся из-за острова, напоминал шум неторопливо проходящего товарняка.

— А если бы не отстоял? — угрюмо спросил Андрей.

— Что ж я, сам себе враг, что ли? — удивился Игорек. — Я бы ведь тогда один остался… А так — какая-никакая, а команда.

— Ну а вдруг?

Игорек подумал, помрачнел.

— Н-ну… Сувенира бы нам вряд ли припомнили. Вас двоих скорее всего утопили бы по мелочам. Скажем, за незаконное приобретение оружия!

— А тебя?

— Меня? Меня бы приберегли… до времени. Так что на будущее, ребятки: прикусите язык. Потому что отвечать теперь в случае чего всем придется на всю катушку. А Сергей Самсонович желают полной секретности…

— Тогда пускай сначала сынку своему пасть заткнет! — буркнул Андрей.

— Уже. — меланхолически сообщил Игорек. — В данный момент сынок с мамашей летят в Швейцарию.

— Ни хрена себе…

Сзади послышался тревожный возглас одного из стражей — и все трое обернулись. Воины взволнованно указывали копьями на что-то происходившее неподалеку. Может, тварь какая на берег выбирается?.. Причиной переполоха, однако, оказался дымчатый наглый котяра с обкусанными в драках ушами, несущий в зубах свежепойманную птаху. Видимо, из рощицы.

— Всю живность передушат, — горестно заметил Влад.

— Да, пожалуй… — согласился Игорек. — Хорошо хоть до других островков не доберутся… Если, конечно, кто-нибудь от большого ума сам не завезет. — Послал успокаивающий жест воинам и снова поджал в задумчивости губы. — Короче, на данный момент перед нами три задачи…

— А кто ставил? — тут же осведомился Андрей.

— Я. Предварительно согласовав с Сергеем Самсоновичем. Значит, первая: набросать план работ. Вторая: прикинуть, какие нам тут понадобятся специалисты. Ну и третья: жемчуг. Желательно черный. Идеи идеями, а рентабельность рентабельностью. Словом, занимаемся тем, чем должны были заняться с первого дня. Все! Разговор по душам закончен. Сейчас возвращаемся ко мне и занимаемся бумажной волокитой.

— Зачем же мы тогда сюда перлись? Там бы и поговорили.

— А чтобы без лишних ушей… Кстати, имейте в виду, что хата моя, возможно, уже прослушивается. — Игорек повернулся и двинулся в обратный путь. Три стража при его приближении немедленно простерлись ниц. Игорек досадливо мотнул головой и прошел мимо. Андрею почести были возданы куда скромнее, а перед плетущимся в хвосте Владом воины слегка склонились — и только. Сам виноват. Не фиг было нагишом расхаживать да божественное свое достоинство трепать — с туземками по шалашам!..

— М-м… — Сергей Самсонович в сомнении изучал список требуемых специалистов. — Астроном? На кой он тебе черт? Да еще и первым по списку!.. Или ты их по алфавиту расставлял?

— Нет, — сказал Игорек. — Не по алфавиту. Сначала астрометрия, а потом уже все остальное. Вычислить координаты архипелага, установить точную дату и время… Убедиться, что это вообще наш мир. Или наоборот…

— Ага… — пробормотал Сергей Самсонович, бросив на Игорька уважительный взгляд. — Основательно берешься… И как по-твоему: долго он будет с этим возиться?

— Смотря с чем… Определить широту — довольно просто. С долготой — сложнее. Как он будет вычислять год и век — вообще не представляю. Разве что подвернется какое-нибудь там редкое небесное явление… Опять-таки при условии, что это наш мир…

— Короче, дело долгое, — подытожил Сергей Самсонович, вновь углубляясь в список. — Ага, ага… Геолог — понятно, лингвист — понятно… Инструктор-дельтапланерист?.. М-м… Ладно!.. — Отодвинул бумаги, пытливо взглянул в глаза. — А если попросту? Своими словами… Что там за дела вообще? Вот ты тут пишешь: горячая точка. Кто с кем разбирается?

Игорек вздохнул.

— Два больших острова… Ана-Тарау и Тара-Амингу. По-русски это будет — Остров Акулы и Акулий Плавник.

— Чего хотят?

— Да хрен его знает! Но войны самые настоящие. Пожалуй, похлеще, чем у нас.

— Нет, но смысл-то в чем конкретно? Завоевать, ограбить?

— Скорее завоевать, — сказал Игорек. — Чего там грабить-то? Понятия денег у них нет — не придумали.

Сергей Самсонович изменился в лице.

— Денег нет?! Как же они живут вообще?

— Живут… — Игорек пожал плечами. Президент компании «Атлантида» ощупал в замешательстве тяжелый гладкий подбородок. Явно был озадачен, даже слегка оскорблен.

— Погоди! Если нет денег, на чем тогда все держится?

— На авторитете. Кстати, у Платона, насколько я помню, тоже…

— Хм… — Сергей Самсонович задумался. — Ну а эти твои европейцы… Про них что-нибудь слышно?

— Нет, — честно сказал Игорек. — Пока ничего. Меня вот сейчас другое беспокоит: со специалистами как быть? Лазейку-то рассекретить придется.

— В контракте будет пункт о неразглашении, — сообщил Сергей Самсонович, вновь углубляясь в список.

— Полагаете, этого достаточно?

Президент «Атлантиды» отложил листок, посмотрел в глаза.

— Нет, — сказал он. — Полагаю, недостаточно… О местоположении лазейки знают пятеро. Я, ты, Костик и два твоих гаврика. Все! Больше об этом никто знать не должен.

— А как же тогда с контрактниками? Глаза им завязывать?

Недобрая усмешка шевельнула скобочку усов.

— Проще, проще…

— Мочить, что ли, потом? — прямо спросил Игорек.

Пораженный такой бестактностью, Сергей Самсонович малость обмяк и с тяжким подозрением уставился на собеседника.

— Н-ну… зачем же обязательно… мочить?.. — Последнее слово он выговорил особо. — Заснул здесь, проснулся там…

— Та-ак… — протянул Игорек, тоже соображая. — Тогда желательно подбирать худощавых.

Сергей Самсонович вопросительно вскинул бровь.

— Доставлять-то их нам четверым, — пояснил Игорек. — С Костиком.

Жизнь кончилась, началась каторга. Костик обеспечивал ночную охрану со стороны балки, и, стало быть, в переноске тяжестей участия принять никак не мог. Горбатиться пришлось втроем. Первым делом на ту сторону была доставлена по частям моторная лодка зарубежного производства, причем выяснилось, что перетащить — чепуха, а вот собрать — проблема. В конце концов пришлось звать на помощь того же Костика.

Распугивая подводную живность шумом мотора, сплавали на разведку к обширному продолговатому островку, расположенному в глубине лагуны и, по всем признакам, просто обреченному на роль базы. Единственное неудобство заключалось в том, что следующий остров был обитаем и дружелюбные, но вороватые его жители докучали своим новым соседям как могли. К самой базе они причаливать боялись, поскольку там имелось заброшенное чужое святилище, слывшее дурным местом. Поэтому островитяне обычно ловили моторку на полпути и либо навязывали бартер, либо с немыслимой ловкостью подстраивали столкновение судов, после чего требовали немедленно возместить ущерб.

Божественное достоинство Игорька не смущало их при этом нисколько. Язычники. Ничего святого…

В самое ближайшее время на базовый островок предстояло завезти всяческие стройматериалы, ветряк (тоже, разумеется, в разобранном состоянии), прочее оборудование — и принимать первых контрактников.

Влад вкалывал яростно, без единой жалобы. Зато Андрей ныл постоянно. Особенно удручали его туземцы, праздно глазевшие на их трудовые подвиги со своих каноэ.

— Ну вот какого хрена скалятся? — то и дело срывался он. — Боги — пашут, а они — скалятся!

— Табу, — холодно отвечал Игорек.

— Да у них и слова-то такого нет!

— Слова нет. А понятие есть. Просто звучит по-другому…

— Ну так снять его к черту!

— А снимешь — тут. же все разворуют… До последнего гвоздика.

На третью ночь (или день, если пролезть в дыру) таскали спящих специалистов. Астронома среди них не было. Двенадцать здоровенных лбов, в списке не значившихся вообще, а также прилагаемое к ним оружие и боеприпасы. Ребята, проснувшись, оказались все, впрочем, толковые, вдобавок разбирающиеся в технике (любой, даже и незнакомой), так что сборку ветряка и прочего удалось спихнуть на вновь прибывших полностью.

Черт их знает, что у них там было обозначено в контракте, но пахали они как проклятые и вопросов не задавали вообще. А главное — ничему не удивлялись. Девять человек несли охрану, трое занимались обустройством. Посменно.

Еще через сутки, когда единым рейсом переправили на базу молоденького очкастого астронома со всеми его причиндалами, ветряк исправно махал крыльями, давал ток, а над атоллом, достигавшим, как выяснилось, в длину сорока пяти километров, плавал подобно огромной чайке белоснежный дельтаплан.

Чертовщина началась, стоило очкарику вычислить широту. Звездное небо вроде бы соответствовало современному земному, однако, если верить компьютеру, на данной широте не имелось ни единого атолла подобных очертаний и размеров.

Специалист по астрометрии был настолько ошарашен, что, с места не сходя, нарушил главное условие контракта.

— Ребята, мы где? — спросил он с замиранием в голосе.

Игорек подавил острое желание ответить в рифму.

— Знали бы — не спрашивали, — сказал он, покряхтев.

Троица руководителей в молчании погрузилась в моторку — и отчалила в направлении святилища.

— По-моему, полный абзац! — угрюмо подытожил сидящий за штурвальчиком Андрей. — Если это вообще не наш мир…

— То что? — хмуро спросил Игорек.

— Ну, куда прешь, козел? — заорал тот вместо ответа, выворачивая штурвальчик и окатывая брызгами подсунувшееся каноэ. Помолчал, малость успокоился. — Все к черту! — расстроенно бросил он. — Раз европейцев бояться нечего — считай, что проект зарублен. Строим коттеджи Самсонычу.

— Может, не говорить ему? — подал голос Влад.

— Ага! Не говорить! А звездочету тоже рот заткнешь?

— Нервные вы какие-то, братцы, — заметил Игорек. — Ну, не наше это прошлое… И что из этого следует? Что здесь нет европейцев? Наверное, есть, но опять-таки называются они скорее всего по-другому…

— Тогда какого черта мы сюда вообще полезли? — угрюмо спросил Влад.

— Тебе напомнить? — холодно осведомился Игорек и, не получив ответа, повернулся к Андрюше. — Слушай, ну куда ты так гонишь? Притормози и… попетляй немного, что ли…

Андрей послушно сбавил скорость. Моторка легла в поворот.

— Значит, так, ребята… — сказал Игорек; — Пока между нами. Даже Самсонычу ни слова. Позавчера я говорил с Тиури, и рассказал он мне прелюбопытнейшую историю. Белые люди, большое каноэ, дым, гром и так далее. А было это лет десять назад на каком-то дальнем острове…

Мотор заглох. Лодка закачалась в прозрачнейшей лагунной воде. Андрей медленно повернулся к Игорьку:

— Это что? Серьезно?

— Серьезней некуда…

Андрей моргал.

— Десять лет?.. То есть мы уже опоздали?

— Наоборот! Попали в самую точку. В те времена от одной кругосветной экспедиции до другой лет двадцать проходило, а то и больше.

— А почему не говорить Самсонычу?

— Нет, ну сказать-то все равно придется… Весь вопрос в том, как и когда сказать. Это уж предоставьте мне.

Воспрянувший Андрей кивнул и снова запустил мотор. Лодка очертила полукруг и уткнулась носом в белый промытый песок. Как раз напротив святилища.

Жрец Тиури ждал их у самой воды. Склонился и почтительно указал в сторону крытого пальмовыми листьями шалаша.

В шалаше они обнаружили спящего красавца кавказского типа с сединой на правом виске. Добавить бороду — абрек абреком. Из нагрудного кармана клетчатой рубашки выглядывал уголок сопроводительной записки. «Левист, — крупным старательным почерком Костика выведено было на ней. — Алан».

Очевидно, лингвист…

Вскоре над лагуной взмыл, тарахтя, крохотный двухместный вертолетик, при необходимости способный поднять и троих, — приступили к аэрофотосъемке. Если посмотреть сверху, большой атолл имел форму стельки. В лагуне насчитывалось тринадцать поросших кокосовыми пальмами островков, на одном из которых, как уже было выяснено ранее, ютилась туземная деревушка: два десятка плетенных на манер корзины хижин и какие-то свайные постройки в отдалении впоследствии оказавшиеся кладбищем. Островок (как, кстати, и сам атолл) назывался Уну, остальные не назывались никак. На карте их пронумеровали, а двум дали имена: Сувенир и Герреро.

Чуть позже пожаловало с проверкой высшее начальство.

Кажется, Сергей Самсонович был не в настроении. Оглядевши с неудовольствием затылки простершихся островитян, покосился через плечо на Костика.

— Ты его как? Понимаешь? — подозрительно, буркнул он, кивнув на Тиури. — Что он сказал?

— Вечерний идет, — вежливо кашлянув, перевел тот.

Как ни странно, но Костик и впрямь освоил местный язык на диво легко и быстро. Не в пример лингвисту Алану, стражей он понимал с полуслова. Как и они его. Родство душ, не иначе.

— Кто вечерний?

— Вы…

— Почему вечерний?

В затруднении охранник пожал плечами.

— А Игорек кто? — мрачнея, продолжил допрос президент «Атлантиды».

— А Игорь Юрьич — утренний… Да вы их подымите, Сергей Самсоныч! А то так и будут лежать…

Вечернее божество, облаченное в невесомый светлый костюм, насупилось, шевельнуло дланью, разрешая воинам подняться и выпрямиться, затем окинуло хозяйским оком святилище, берег, опаловую лагуну…

— Костик, — осведомилось оно вдруг неприятным голосом. — Ну ты что ж творишь, а?

Заслышав опасные нотки, охранник всполошился и взглянул в указанном направлении. Возле крытой пальмовыми листьями хижины на плоской отдельно уложенной плите были опрокинуты гребешками вверх три одинаковые раковины. Неспешно, властно вдавливая подошвы в песок, Сергей Самсонович приблизился, нагнулся, кряхтя, и принялся их по очереди переворачивать. Под одной из раковин, как и следовало ожидать, обнаружился круглый упругий комок, скатанный не то из сухих водорослей, не то из кокосовых волокон.

— Опять за старое взялся?

— Да Сергей Самсоныч! — истово молвил охранник. — Они ж сами в это играют! Сел с ними разок — обули только так!.. Ч-чурки…

Сергей Самсоныч, кряхтя, распрямился.

— Ох, чувствую, воспитаете вы мне туземцев! — зловеще предрек он. — Та же Россия будет…

Разваливая прозрачную воду лагуны, к островку уже летела моторка.

— Рад вас видеть, Сергей Самсоныч! — Стоящий рядом с припавшим к штурвалу рулевым Игорек ослепительно улыбнулся. — Прошу на борт!

Приветствие это, сопровожденное самым радушным жестом, тоже решительно не понравилось Сергею Самсоновичу. Игорек вел себя с ним как равный. Тем не менее глава «Атлантиды» принял протянутую руку — и, по возможности величественно, пробрался на заднее сиденье.

— Ну, давай… показывай…

Костик оттолкнул нос лодки от песчаного берега и, опасно покачнув суденышко, забрался в него сам. Заклокотал бурун, и моторка двинулась в обратный рейс. Сувенир — Герреро.

— Чего петляешь-то? — ворчливо спросил Самсоныч малое время спустя.

— Отлив, — охотно откликнулся Игорек, хотя вопрос был задан рулевому. — Мели кругом, рифы… Течения опять же…

— Так теперь и будешь лыбиться? — посопев, осведомился глава «Атлантиды».

— Виноват, — с удовольствием признал Игорек и тронул языком новенький фарфор зубов,

— Нет, ну, если жмут, то снимем…

Утреннее божество обернулась.

— Сергей Самсоныч! — со всей сердечностью сказало оно. — Ну неисправимый я, ну… Котельная испортила… Тем более — на радостях…

Самсоныч фыркнул и больше не домогался. Выбравшись на песок базового острова Герреро, без особого интереса окинул взглядом ветряк, пулеметные вышки, палатки, прочее…

— А это что такое?

Меж суставчатых пальмовых стволов просматривалась древняя циклопическая кладка. Ветер покачнул перистые кроны — и из зарослей выглянула каменная личина огромного идола.

— Святилище, — пояснил Игорек. — Только заброшенное…

Они подошли поближе и сразу же были атакованы москитами. В отличие от Сувенира Герреро изобиловал комарьем. Видимо, в глубине пальмовых зарослей скрывался подпитываемый ливнями пресный водоем, где и выводилась вся эта мерзость. А откуда еще могла она взяться посреди океана?

Отмахиваясь от кровопийц, Сергей Самсонович остановился перед идолом и с уважением его оглядел. Каменный истукан был немногим ниже молодой пальмы.

— Кто такой?

— Насколько мне известно, бог-предок.

— Чей?

— Не наш, — вполне серьезно ответил Игорек, но, заметив грозное движение бровей Сергея Самсоновича, счел необходимым пояснить: — Предок племен, населяющих Тара-Амингу. А наши с вами друзья — подданные Ана-Тарау.

— Это между ними все время разборки?

— Ну да…

— А почему не свалили, раз чужой?

— Боятся. Все-таки бог — может и отомстить. Да и с Тара-Амингу отношения зря не хотят портить.

Сергей Самсонович одарил напоследок надменное гранитное рыло строгим, хотя в целом благосклонным взглядом и двинулся в обратный путь. Уж больно комарье доставало.

— Где жемчуг? — несколько зловеще поинтересовался он на ходу.

— С жемчугом проблемы, — помявшись, доложил Игорек. — Добывать его здесь, конечно, добывают, но вся добыча идет верховному вождю. Украсить себя жемчужиной можно лишь с его разрешения. Однако поскольку у нас на Сувенире святилище, жемчуг нам могут приносить вроде как в жертву. Запросили Ана-Тарау…

— И что?

— Отказ… — нехотя сообщил Игорек. — Как выяснилось, Тиури наш в столице авторитета не имеет. Глубинка…

— Ну так уволь его, к чертовой матери! Другого найми!

— Рад бы… Да где ж его взять?

Глава «Атлантиды» обернулся, смерил темным оком.

— А почему до сих пор молчишь, что это не наш мир?

— То есть как молчу? Я ж отчет астронома приложил…

— Астронома? — Сергея Самсоновича сорвало с болтов. — Да там черт ногу сломит, в его отчете! Короче, с европейцами ты мне мозги запудрил… Нет здесь никаких европейцев! А если еще выяснится, что и с туземцами тоже…

— С туземцами?

— Горячая точка, людей едят… Моджахедов нашел!.. А то я сам не вижу, что тут за народ! На хрен я сюда охрану гнал? У меня что, деньги лишние? — Президент сердито потрогал вздувающийся на лбу желвак. — Значит, так… Все бросай, занимайся жемчугом! Послезавтра примешь архитектора… Строиться будем. Только не здесь. Здесь комаров многовато… — Замолчал, пронзил взглядом искоса. — И еще! Что за хренотень? Почему это ты — утренний, а я — вечерний? Ты вроде как добрый бог, а я вроде как злой?..

— Господь с вами, Сергей Самсоныч! — вскричал Игорек, прижимая ладони к груди. — Да здесь и понятия такого нет: злой, добрый… Бог — значит бог. Не угодишь — пришибет.

— А «уничтожат как злых духов»?

— Н-ну… злых — в смысле: враждебных…

— Нет, но вечерний-то почему? — не унимался Самсоныч.

— Да все просто! — отчаянно оправдывался Игорек. — Вы же тут вечером в первый раз появились! А я утром…

Президент слушал его, тяжело дыша.

— Ты кончай себя со мной равнять! — пробурлил он наконец. — Понял? И чтобы через два дня жемчуг лежал у меня на столе!.. Не справишься — вернешься в котельную… Если вообще вернешься.

Гневно отфыркиваясь, проследовал к лодке, оставив Игорька в остолбенении. Ненароком попавший в опалу распорядитель, растерянно щурясь, следил за моторкой, пока та, вильнув, не скрылась за ближайшим островом. М-да… Вот тебе и поклонник Платона!.. Тот же братила с пальцами врастопырку…

Ах, черт возьми, черт возьми! Стало быть, не сработала байка про европейцев: большое каноэ, белые люди, дым-гром… А Игорек так надеялся, что сработает! Значит, одно из двух: либо Самсоныч умнее, чем предполагалось, либо Влад стучит с разбором.

В том, что Влад стучит, Игорек не сомневался ни секунды. Самсоныч просто не мот не приставить к нему осведомителя. Ну а уж кого именно — ежу понятно! Во-первых, дерганый, во-вторых, Сувенир на нем висит… Бедный парень!

Игорек удрученно вздохнул и обернулся, нечаянно подгадав мгновение, когда ветер покачнул пальмовые кроны и вновь явил каменную надменную личину идола… Истукан сильно напоминал Самсоныча. Не столько чертами, сколько общим выражением.

Ну что ж… Терять уже вроде нечего… Игорек внезапно повеселел и направился к большой палатке, именуемой в просторечии казармой.

— Толик, — позвал он. — А взрывчатка у нас есть?

Маленький, обманчиво хилый Толик обернулся и уставил на бугра бледные, прозрачные, ничего не выражающие глаза.

— Навалом, — сказал он, помолчав. — Что подорвать?

— Да вот монумент завалить надо. Несколько мгновений Толик смотрел на прячущуюся в рощице каменную тушу. Челюсти его двигались, перемалывая жвачку. За ушами ходили желваки. Было в Толике что-то от насекомого.

— Сделаем, — скупо изронил он.

Зачем — не спросил. Надо — значит, надо.

Глава 8

Грохот взрыва, прокатившийся над атоллом, отозвался и на Уну, и на Сувенире. Узнав, что означал сей гром средь ясного неба, туземцы оцепенели. Конечно, им следовало бы еще раньше смекнуть, что Ихароа — это просто другое имя воинственного бога Араи, постоянно требующего человеческих жертв. Только он, пораженный безумием, мог уничтожить чужое святилище — пусть даже и заброшенное.

Несколько легких каноэ с балансирами, спешно отчаливших от соседнего островка, устремились к проходу в рифах. Игорек следил за ними с пулеметной вышки. К ночи посланцы достигнут Ана-Тарау, а там, если верить насмерть перепуганному Тиури, полно выходцев с Тара-Амингу, которые в свою очередь быстро оповестят сородичей о случившемся…

— Влад! — крикнул Игорек оставшемуся внизу помощнику, — Командуй общий сбор! — И торопливо спустился по лесенке.

Стоило ноге коснуться песка, как Тиури простерся перед Игорьком подобно простому воину. Пришлось поднять его, взяв за плечи.

— Будь как раньше, — старательно выговорил Игорек и, кажется, ничего не перепутал.

Старик был близок к помешательству. Скромный служитель из малой деревушки на окраине архипелага, он внезапно оказался вознесен на непредставимую высоту. «Будь как раньше…» Это означало, что теперь он — старший жрец вновь воплотившегося бога Араи, ибо, кроме великих вождей, только старшему жрецу позволяется стоять рядом с божеством или его изваянием. Даже страшно было помыслить, сколько влиятельных людей из касты священников на Ана-Тарау и Тара-Амингу не сегодня-завтра возненавидят выскочку и станут его смертельными врагами!

— Как много дней нужно… — сосредоточенно продолжал между тем Ихароа. — М-м… собрать флот?

— Ночь… — выдохнул Тиури.

— Собрать войско?

— Ночь…

— Две ночи?

— Нет… Одна…

Игорек хмыкнул, озадаченно качнул головой. Отмобилизовать армию в течение суток? Что-то плохо верится… Хотя… Он вспомнил, с какой поразительной четкостью исполнили воины команду своего ныне покойного предводителя. Да, при такой дисциплине можно развернуть войска и за ночь. Тем более — чего им там разворачивать? Ни техники, ни боеприпасов. Копье в руку, дубину под мышку — и вперед! А катамараны у них, наверное, всегда наготове…

Размышляя в этом духе, Игорек двинулся, сопровождаемый Тиури, к обширному тенту из маскировочной сети, под которым уже собирался помаленьку народ… Кто в плавках, кто в камуфле. Через четверть часа тут было все население Герреро, за исключением трех часовых, что сидели на вышках. Костика и Андрея вызвали с Сувенира по рации. И пожалуй, что зря. Это уже Влад переусердствовал. Вполне можно было обойтись и без них.

— Информирую… — устало прикрыв веки, начальственным неприятным голосом сообщил Игорек. — Сегодня мне стало известно, что союз племен острова Тара-Амингу счел наше с вами появление кощунством, поскольку у них здесь когда-то было святилище…

— Спохватились… — проворчал Андрей. Контрактники слушали внимательно, не перебивая.

— Опять же, насколько мне известно, — продолжал Игорек, — сейчас они готовят против нас карательную экспедицию. — Он сделал паузу. Под навесом стало очень тихо. — Поэтому час назад я принял решение взорвать главного идола. Туземцам сказано, что было чудо. Идол сам подпрыгнул и распался на куски… С дымом и грохотом… Я не думаю, что после такого знамения Тара-Амингу все-таки решит начать боевые действия. Однако, сами понимаете, случиться может всякое… Короче, с сегодняшнего дня база — на военном положении. Что это конкретно значит? Всем быть при оружии, охране — усилить бдительность, без моего ведома ничего самостоятельно не затевать. Завтра начнем постоянное наблюдение за акваторией с вертолета… Да! И еще одно… От ночных самоволок на Уну прошу пока воздержаться… Особенно это касается ученых… Вот, пожалуй, все.

— А оплата? — поинтересовался кто-то в камуфле.

— Оплата — как обычно в районе боевых действий.

— Обычно… — Спросивший скривил рот. — Да обычно там вообще ни хрена не платят… Обещают только…

Наступила ночь. Перед тем как отправиться спать, Игорек обошел посты, хотя, честно говоря, нужды в этом не было — контрактники службу знали. Вернувшись в палатку, разделся, нырнул под противомоскитную сетку и долго лежал, размышляя и прикидывая…

К вечеру каноэ вестников доберутся до Ана-Тарау, а наутро новость достигнет Тара-Амингу. Дня им хватит, чтобы поднять всех в ружье… То бишь в копье… Стало быть, событий надо ждать начиная со следующей ночи…

Впрочем, не исключено, что Тара-Амингу воспримет известие о святотатстве с полным равнодушием. Кстати, не такой уж это плохой вариант! Чрезвычайное положение — объявлено, теперь главное — правильно его использовать в своих целях… А вот если Тара-Амингу поднимет дубину народной войны и нахлынет сюда всем флотом, то как бы не пришлось удирать в лазейку!..

М-да…

Кроме того, неизвестно еще, чем эта заваруха отзовется на Ана-Тарау. Пусть чужое, а все же святилище…

Так или иначе, до утра можно спать спокойно. Игорек достал из-под подушки продолговатый транзисторный приемник, нацепил наушники. Самое время для проверки боевого духа… Ибо языки, как справедливо заметил классик, особенно сильно начинают чесаться именно с закатом солнца. Эфир на коротких волнах, по обыкновению, помалкивал… Потом внятно всхрапнул. Это Игорек настроился на «жучка», установленного в казарме. Ну, правильно. Какие тут, к черту, разговоры на сон грядущий, если через пару часов заступать в караул!

А вот в палатке ученых велись беседы непозволительного содержания. Хотя и вполголоса.

— Нет, вы покажите такой пункт! — кипятился астроном. — Пункт о военном положении! Да я прямо сейчас имею право потребовать расчет!

— Ну, подойди к Игорьку, — ворчливо посоветовал кто-то. — Скажи: так, мол, и так, одного пункта не хватает…

— Игорек — шестерка, — задумчиво известив ли наушники голосом лингвиста Алана. — решает Сом Сомыч. А Игорек у него из рук кормится… Тот ему вон даже зубы вставил.

Игорек покряхтел и поправил левый наушник.

— Нет, ты погоди! Кто взорвал идола? Кто объявил военное положение?

— Велели объявить — объявил, — все так же задумчиво пояснил Алан. — Да тут, куда ни глянь, везде уши Сом Сомыча торчат… А Игорек — что Игорек? Вот еще тоже чудо в перьях!.. Лучше бы он так с туземцами болтал, как со своими! Специалист хренов! До сих пор ничего понять не может: то ли австронезийская группа языков, то ли не австронезийская. Верно ему тогда Костик сопроводи-ловку выправил. Левист и есть.

— Ну не знаю, — несколько нервно сказал астроном. — Мне показалось, они конфликтуют…

— Короче, такое впечатление, — подытожил Алан, — что домой нам уже не попасть. К тому все идет.

— Что предлагаешь?

— Пока ничего. Думаю…

Думает он! Сна уже не было ни в одном глазу. Игорек хотел увеличить громкость до предела, как вдруг снаружи устрашающе грянул многоголосый вопль. Или вой. Казалось, орут совсем рядом. Затем палатка вспыхнула на секунду — это по лагерю зашарил прожекторный луч с одной из вышек. И наконец внятно прозвучало несколько коротких автоматных очередей.

Игорек сорвал наушники. Судорожно передернув затвор пистолета, выпутался из противомоскитной сетки и выскочил наружу. Океан вокруг лоснился от луны. На соседнем острове Уну что-то полыхало — наверняка хижины. А орали и впрямь неподалеку. И если бы только орали! Оба прожектора давно уже беспомощна щупали стремительно накатывающийся на остров туземный флот. Оп-паньки! Да когда же это они успели? Все водное пространство у берега кипело от выпущенных из пращи камней. Воины Тара-Амингу шли на штурм.

На вышках полоскались огненные клочки. Пулеметы садили длинными очередями, поскольку промахнуться было невозможно. На берегу бухнул гранатомет. Ночью выстрел выглядел особенно впечатляюще. Да что ж это такое? Откуда они взялись вообще?!

Гранаты ложились точно, как в копеечку, разнося судно за судном. Но даже это не могло остановить воющих дикарей.

— Сирену вруби! — заорал Игорек оказавшемуся рядом Толику.

И сирена, как ни странно, выручила. При первом же ее жутком вздохе строй катамаранов заколебался, разваливаясь на глазах. Хотя это вполне могло оказаться и совпадением — не исключено, что ревун врубили в переломный момент. Дальнейшее боем назвать было трудно, пошел неторопливый, обстоятельный расстрел бегущих. Потом с острова взмыл вертолет и завис над туземной армадой. Один из прожектористов, спохватившись, обмахнул лучом окрестности, проверяя, не подкрадывается ли с тыла еще один флот. Но противоположная часть лагуны лежала пустая. Нигде ни суденышка.

Заснуть этой ночью так и не удалось. Одиночные выстрелы и короткие очереди звучали до рассвета — особенно часто на атакованном туземцами берегу. Пожар на Уну погас, но, судя по шуму, что-то там еще происходило. Оказать помощь соседям не представлялось возможным — дай бог самим уберечься! Все население островка-базы, разбившись на пары, патрулировало побережье. К счастью, погода по-прежнему стояла тихая, луна светила не хуже прожектора, а зарослей, подходящих к воде вплотную, на Герреро не водилось.

— Представляю, как сейчас наша интеллигенция бухтит, — с нервным смешком заметил Андрей, поправляя на непривычном плече ремень автомата. — В контракте-то ничего такого не было…

Вдвоем с Костиком они охраняли южную оконечность острова.

— Ну так им же тоже заплатят! — буркнул тот, помолчав.

Мысль о том, что и профессионалам, и любителям выпишут за сегодняшнюю ночь одну и ту же сумму, пришлась ему явно не по вкусу. Посопел, сплюнул… В лагуне шевелились лунные блики. Вдалеке рокотал прибой. За спиной шуршала пальмовая рощица.

С самого начала основным местом работы Костика и Андрея стал запретный для контрактников Сувенир. На базовом острове оба появлялись изредка и лишь по крайней необходимости. Как сегодня.

— Погоди-ка, — внезапно сказал Костик другим голосом, но тут же расслабился. — Нет, показалось…

И они побрели дальше, выкладывая на выглаженном волнами и луной песке две четкие цепочки следов. Узкий пляж хорошо просматривался в обе стороны. Справа на округло выдающемся в лагуну мыске маячили еще две фигурки. А слева — почему-то только одна… А, нет! Вон и второй — присел на корточки у самой воды. Приказ был: из виду друг друга не терять. Рация рацией, а так все же надежней.

Возле коралловой глыбы Андрей приостановился, вглядываясь в мельтешение лунных отсветов. То ли обломок каноэ, то ли… Ну, точно! Так и есть! Плывет.

Андрей отбежал на несколько шагов и передернул затвор, начисто забыв о том, что один раз он уже это делал, причем совсем недавно. Выброшенный патрон упал в песок. Туземец был в десятке метров от берега, но стрелять плывущему в голову? Пусть поднимется хотя бы.

Над ухом коротко, трескуче рявкнул автомат Костика. Вода взбурлила, вскинулась — и черная круглая голова исчезла.

— Слышь, — злобно сказал охранник. — Видел же! Сразу почему не шмальнул? Смотри! Заведется в роще один партизан — потом ночью всем глотки перережет. — Подошел к глыбе, всмотрелся. — Утоп… — ворчливо сообщил он наконец. — Или нырнул… Во плавают! Это ж он аж с того конца сюда заплыл.

— Да, может, я живьем его хотел взять, — пробормотал Андрей, подбирая патрон. Охранник обернулся в изумлении.

— Слышь, — повторил он. — Тебе чего, жить надоело? Увидел — не подпускай, мочи издали! Они ж нас в рукопашной делают как хотят! Проверено… Сам проверял…

Пришло утро, но радости от этого не прибавилось. В лагуне густо плавали обломки боевых катамаранов, атакованный берег был усеян трупами, яйцеобразными гладкими камнями для пращи и плоскими резными дубинами. Копья попадались гораздо реже. Пришлось сталкивать тела в воду, надеясь, что во время отлива их унесет куда-нибудь подальше. Нападавшие не слишком отличались с виду от подданных Ана-Тарау, разве что кожа у них была чуть посветлее, а татуировка — пообильнее.

Но по-настоящему стало жутко, когда сплавали на соседний островок. Ветер пошевеливал живую неостывшую золу, раздувал угли. От запаха горелого мяса накатывала дурнота.

Деревня была сожжена и вырезана до последнего человека. Собак в плетеных клетках — и тех не пощадили. Но что хуже всего: убитые были хорошо знакомы охранникам. На самовольные отлучки к соседям Игорек обычно смотрел сквозь пальцы — и каждый обитатель базы успел завести себе на Уну приятелей, а чаще — приятельниц.

— Твари, твари! — Влада трясло, воспаленный взгляд блуждал по зарослям.

Воины, прибывшие вместе с Тиури, вели себя куда спокойнее своих союзников и покровителей. Один даже, видя, что Костик, не раз обыгранный им в ракушки, сильно удручен случившимся, попробовал его утешить, поведав с подробностями, как пару лет назад они сами устроили подданным Тара-Амингу в точности то же самое. Костик, только что нашедший тело своей подружки со вспоротым животом, не дослушав, схватился за кобуру — и, если бы не Игорек, наверное, уложил бы рассказчика на месте.

Туземец был озадачен, но с утешениями больше не лез.

— Суки… — глухо вымолвил Костик. — Сергею Самсонычу доложить надо.

— Давай, — облизнув спекшиеся губы, отозвался Игорек. — И знаешь что?.. Скажи, пусть. сам приедет посмотрит.

Охранники и воины, рассыпавшись цепью, начали прочесывать ближайшую рощу. Те сволочи, что вырезали и сожгли деревушку, скорее всего вовремя убрались отсюда на своих катамаранах. Но в рощицах могли скрываться и беглецы с разбитых гранатами десантных каноэ, достигшие потом берега вплавь.

Игорек дал разрешение на зачистку с видимой неохотой. До сей поры потерь не было, но после этой операции вполне могли появиться. С другой стороны, люди рвутся на дело — так что лучше им не перечить. А кроме того, оставить в живых хотя бы одного воина Тара-Амингу — это не знать потом ни отдыха, ни сна! Уно и Герреро лежат, можно сказать, бок о бок, то есть туземцу доплыть до базы — раз плюнуть. Тут во время отлива пешком с острова на остров перебрести можно.

Длинная автоматная очередь прозвучала сразу же, как только цепь углубилась в «зеленку», причем треск выстрелов сопровождался пронзительным нечеловеческим визгом. Игорек сорвал с пояса рацию, похожую на телефонную трубку. То, что в Америке называется «уоки-токи».

— Что там у вас?

— Двух чурок положили, — вяло отозвался Тоик — как всегда, не сразу. Судя по дикции, опять жевал.

— Не своих, надеюсь?

— Не, чужих.

— Кто стрелял?

— Влад. — В голосе Толика скользнуло пренебрежение.

Ну, правильно… Профессионал обошелся бы двумя короткими очередями. Или даже двумя патронами.

— А визжал кто?

— Тоже он.

— Вы мне там хотя бы одного живьем возьмите!

— Сделаем.

И Толик, как всегда, не подвел. Доставил лично. Огромный татуированный туземец шел, то и дело испуганно оглядываясь на маленького беспрестанно жующего конвоира. Бежать даже и не пытался, лишь вздрагивал, когда из глубины рощи слышались скупые одиночные выстрелы. Видимо, не встретив ожесточенного сопротивления, охранники решили боеприпасы зря не тратить.

Пленник оказался простым воином и мало что знал. Тем не менее бесхитростный его рассказ ошеломил Игорька. Вчера их подняли среди ночи и погрузили на катамараны, объявив, что на атолле Уну высадились светлокожие люди, выдающие себя за полубогов. Поселившись в святилище, самозванцы его тем самым осквернили и должны быть за это истреблены вместе с другими обитателями атолла, посмевшими дать им приют.

После этих слов Игорек прервал допрос и взялся за горячий лоб. Голова шла кругом… Как это ни дико, но вчерашний блеф обернулся правдой — получалось, что на Тара-Амингу в самом деле готовили карательную экспедицию еще до подрыва идола… Стало быть, не придурись Игорек с чрезвычайным положением, базу на Герреро прошедшей ночью взяли бы врасплох и вырезали — точь-в-точь как деревушку на Уну.

Аж ознобом продрало вдоль хребта…

Да, но тогда ситуация меняется полностью. Свидетелей! Как можно больше свидетелей, что он тут вообще ни при чем! Пусть подтвердят!

Невольно покосился на тугую татуированную ряшку пленного. Да, повезло тебе, парень…

Вдалеке над рощей висел, тарахтя, вертолет, давал наводки с воздуха. Пальмы под ним бурлили… Черт! Они же так всех перебьют!

— Толик… — У Игорька даже голос сел. — Скажи, чтобы прекратили стрельбу! Берите живьем. И чем больше, тем лучше! Скажи кому-нибудь из местных — пусть объявит в матюгальник: сдавшихся убивать не будут.

— Сделаем, — обронил Толик.

Встревоженный Сергей Самсонович прибыл к полудню. Оглядев лагуну, превратившуюся в место пиршества мурен и молодых акул, пришел в ужас. Вид сожженной и вырезанной деревушки добил его окончательно.

— Ты во что меня втравил? — страшным свистящим шепотом спросил он.

— Ну я же предупреждал, — угрюмо напомнил Игорек.

Президент «Атлантиды» не слушал.

— Ты что делаешь? Ты… — Он еще раз обвел обезумевшими глазами аккуратные пригорки трупов и с болезненной гримасой взялся за сердце. — Ну спасибо! Ну молодец! Всех повязал! Всех в кровушке выкупал!

— Не всех, — пришамкивая от усталости, возразил Игорек. — У меня пока ни единой потери.

— Да на кой хрен! — прохрипел Сергей Самсонович, теряя от бешенства голос. — На кой хрен ты вообще подрывал этого идола? Глаза он тебе резал? Не взорви ты его — ничего бы и не стряслось!

— Сергей Самсонович… — Игорек с силой провел ладонью по желтоватому, обрезавшемуся после бессонной ночи лицу. — Ну нельзя было никак по-другому! Вот вы вчера уехали, а мне через полчаса стукнули, что флот уже собирается выйти из гавани! Идут отвоевывать святилище! Что мне еще оставалось делать?

— Кто стукнул?

Игорек усмехнулся — через силу.

— Да есть у меня там один человечек, — нехотя, со скрипом ответил он.

— На Тара-Амингу? — Сергей Самсонович моргнул. — Кто?

— Не важно.

— Ну я ж проверю!

— Насчет чего?

— Насчет идола!

— Проверяйте.

Самсоныч свирепо взглянул на равнодушного от усталости Игорька, уразумел, видать, что ничем его сейчас не проймешь, круто повернулся и пошел к небольшой толпе пленников. Стражи немедленно уложили их с помощью копий мордами в песок, после чего простерлись сами.

— Костик! — сердито позвал Сергей Самсонович. — Давай сюда. Переводить будешь.

Игорек отвернулся с подчеркнуто безразличным видом. Парни с базы по-прежнему вели наблюдение за округой, держа оружие наготове.

Местные воины наскоро ладили носилки, намереваясь перенести тела соплеменников в дальний конец острова, откуда давно уже слышался бодрый перестук. Свайное кладбище на противоположном берегу должно было увеличиться за ближайшие дни по меньшей мере вдвое.

Ах, как вовремя, как вовремя он приказал взять пленного! Прямо бог надоумил…

Игорек вытянул из кармана сильно укоротившийся шнурок и, прикрыв веки, принялся перебирать узлы. Очень успокаивало. Повторенье — мать ученья. Не понял!.. А это что за слово? Странно… Сам ведь вязал!.. Пробежал пальцами по узелкам, попробовал произнести. У-х-о… Тьфу ты, черт! Это ж наше ухо! Вот придурок — нечаянно: русское слово вывязал!

Вскоре вернулся Самсоныч.

— Ну? — с вызовом спросил Игорек. Президент «Атлантиды» был мрачен, однако тон малость сбавил. Действительно, придраться было не к чему. О подрыве истукана сдавшиеся понятия не имели, стало быть, самовольная эта акция причиной набега послужить не могла никак.

— Ладно, — буркнул он. — Со взрывом — прокатили… Лазейка почему без охраны? Я там сейчас был: ни наших, ни чурок! Один этот хрыч твой сидит, молитвы бормочет. Я ж тебе говорил, чтоб ты его уволил!

— Людей мало, Сергей Самсонович! Вы же видите: все при деле…

— Лазейку держи! Остальное — хрен с ним! Людей я тебе пришлю Но чтобы ни одна живая душа ни туда, ни оттуда, ты понял? Особенно сейчас! — И президент «Атлантиды» вновь огляделся со страхом, очевидно, представляя себе, что будет, проберись сюда хоть один фотокорреспондент. — Нет, но ради чего? — стонуще вопросил он. — Ну ты ж посмотри, сколько трупов наворотили! Куда это все теперь девать?

— Похоронят, — заверил Игорек. — Там вон уже для них шконки вяжут.

Свайное кладбище на том конце острова и впрямь напоминало расставленные абы как двухъярусные койки. Особенно издали.

— А эти? — Хрипловато дыша, Самсоныч кивнул в сторону лагуны.

— Да не расстраивайтесь вы так, Сергей Самсонович! Акулы подъедят. К утру уже все чисто будет! Ну я-то знаю.

Постаревший от горя Сергей Самсонович вылущил из фольги и рассосал какую-то таблетку.

— Пленных много?

— Семеро.

— И… куда их?

Игорек вздохнул, спрятал шнурок в карман.

— Просто так отпускать не годится, — озабоченно молвил он. — Сначала доставим их, наверное, на Герреро… Остатки святилища взорвем у них на глазах… А дальше — пусть катятся.

После этих слов Самсоныч слегка воспрянул духом. А может, таблетка подействовала.

— У тебя в самом деле кто-то есть на Тара-Амингу? — подозрительно осведомился он. — Или так, голову морочишь?

— Агентуру не сдаю, — уклончиво отозвался Игорек. — Вы ведь тоже свою не сдаете.

Самсоныч хмуро покосился, посопел. Слишком уж прозрачен был намек.

— Дальше что делать думаешь?

— Н-ну… — Игорек виновато покряхтел. — С жемчугом, сами понимаете, придется пока повременить. Со строительством — тоже. Охрану лазейки усилю. Хорошо бы еще здесь пару минометов установить да пристрелять… Чтоб ни одна зараза к нам больше в лагуну не прорвалась,

Смуглое залысое чело Самсоныча омрачилось думой. Такое впечатление, что последних слов Игорька он не услышал.

— Мало мне своего геморроя, а тут еще ты подгадал! — процедил он в сердцах. — В общем, действуй по обстановке! Сам заварил — сам и расхлебывай! — Круто повернулся, хотел идти — как вдруг что-то вспомнил. — Значит, говоришь, еще и европейцы нагрянут? — спросил он в тоске.

— В нашем лице они уже нагрянули, — с кислой улыбкой отвечал ему Игорек.

Глава 9

Бетонный подвал, освещенный утопленными в потолок мелкими яркими лампами, встретил стражей лазейки приятным сыроватым холодком. Мимоходом Андрей перекинул рубильник на маленьком щите, и перехлестнутая швеллерами железная противопожарная перегородка медленно уплыла вверх. За ней открылся еще один точно такой же бетонный подвал. Разница заключалась лишь в том, что в потолке там имелся грузовой люк, а сам отсек был сплошь уставлен ящиками и картонными упаковками.

В подземелье стояла гулкая тишина. Раньше, когда работы шли на первом этаже, какие-то еще стуки пробивались сверху сквозь плиты перекрытия, а теперь, надо полагать, строители уже выводили второй ярус.

Молодец Самсоныч! Наверняка во всех газетах раззвонили: вот, мол, какие у нас бывают совестливые бизнесмены! Другие аляповатыми своими особняками центр города уродуют, а он на окраине интернат для малоимущих затеялся возвести. Добрую четверть балки грунтом завалил, выровнял. Низкий ему поклон от нашего города. Построил храм — построит всю Россию… Коз-зел!

— Они что там, совсем ошизели? — расстроенно спросил Андрей. — Таскать не перетаскать!

Костик насупился, не ответил. Сказать по правде, его тоже мало радовала работа не по специальности. Грузчиком он, что ли, к Самсонычу нанимался?

Вдвоем они подняли на ленту конвейера первый ящик — судя по тяжести, с какими-то железками. Оружие скорее всего. Или патроны.

— Погоди, не включай! — буркнул Костик и направился на тот конец транспортера, упиравшийся в никуда. Вообще подвал произвел бы на свежего человека самое гнетущее впечатление. Конвейер-то зачем? Да еще и такой коротенький: от подъемной перегородки — до середины бетонной клетки! Проще уж вручную переставить. Пол в подземелье был залит горбато, кое-как. Чувствовалось, что выравнивали его далеко не профессионалы. Собственно, так оно и было — не подпускать же строителей к лазейке!

Опершись ручищей на крайний валик, Костик чуть подался вперед — и на треть исчез в округлом облачке подрагивающего воздуха. Потом туда же ушла и свободная лапа охранника. На что-то он там указывал бригаде из пяти молодых, атлетически сложенных жрецов, имевших доступ в огражденное базальтовыми столбами внутреннее святилище. Жест, возможно, сопровождался словами, но звук с той стороны в подвал не проникал.

— Давай! — скомандовал Костик, выпрямляясь. Андрей утопил кнопку, транспортер заурчал, и неподъемный ящик, дрожа, поплыл к лазейке. На той стороне он вползет на бамбуковые катки, а затем десяток здоровенных татуированных рук подхватит его и бережно вынесет за столбы. Конечно! Чего там нести впятером! Впятером и слона поднять можно… А тут вдвоем корячиться!

Спрашивается, был ли смысл менять учебу в институте на работу грузчика?.. Нет, бабки, разумеется, идут огромные, о таких бабках Андрей и мечтать не смел, но что с них толку? На острове не потратишь, а в город выхода нет. И если бы только в город! В самоволку — и то теперь сорваться некуда! У, с-суки! Всю деревню под корень вырезали! На хрен, спрашивается, было этих тварей в плен брать?

— Слышь, Костик! — сказал Андрей. — Ну почему все так выходит? Ладно, Игорек — бугор. А Влад? Чего он там на Герреро ошивается? Послать сюда, пусть грузит.

То ли показалось, то ли и впрямь под тяжелыми надбровьями Костика завязались искорки насмешливого любопытства. Обычно глубоко упрятанные гляделки охранника были невыразительны и равнодушны.

— В натуре не рубишь?

— Н-нет…

— Тогда берись… Взяли!

И очередной ящик был с натугою взгроможден на конвейерную ленту.

Странно. Особой удачливостью Влад никогда не отличался. И поди ж ты — угодил в ординарцы, тяжелее пистолета в руки ничего не берет, а ты тут ящики ворочай! Справедливо это, спрашивается? Но тут вспомнились Андрею шевелящиеся в лагуне лунные блики, черная голова плывущего туземца, взорвавшаяся над ухом автоматная очередь… И ведь как боялись оба после института загреметь в горячую точку! Вот и загремели! Нет, лучше уж ворочать ящики. А зачистки пусть Влад проводит.

Внезапно Андрей осознал с удивлением, что если не брать во внимание ученых, то он здесь, пожалуй, единственный, кто до сих пор никого еще не убил. Надо же, уберегся! Хандра немедленно пошла на убыль, и вскоре Андрей стал поглядывать на Костика с превосходством. Этот-то уж точно был замаран в кровушке с головы до ног. Туземца тогда застрелил — глазом не моргнул. Даже до берега доплыть не дал.

В течение получаса все ящики и коробки переправили на ту сторону. Подвал опустел. Андрей перекинул рубильник — и железная перегородка медленно поехала вниз, наглухо отсекая дальнюю часть подземелья с люком в потолке.

Все! Отработали… Следующий завоз завтра утром.

Снаружи их обдало влажным теплом, светом, шумом. Сверкало море, гремел прибой. Пятеро молодых жрецов, вылупив зенки от усердия, бегом носили ящики за столбы.

— Эх, ничего себе! — выдохнул вдруг Андрей. Океан за кромкой внешнего рифа был вновь покрыт парусами. Неведомая армада явно направлялась к единственному проходу в бурунах — в аккурат напротив Уну, где только еще собирались устанавливать минометы.

— Слушай, а ведь нас сейчас опять мобилизуют! Вертолет подняли…

Костик не ответил, но было видно, что он в общем-то и не против. Все лучше, чем тяжести таскать.

— Тиури! — Андрей подошел к жрецу, тоже напряженно пялившемуся в морскую даль. — Чьи каноэ?

Перед тем как ответить, старикан слегка склонился, но не более того. Раньше он перед Андреем прогибался куда глубже.

— Ана-Тарау.

«То есть как бы свои, — сообразил тот. — Только что ж их так много-то?..»

— Зачем приплыли?

— Не знаю…

— Ох, смотри, уволит тебя Игорек! — посулил Андрей, перейдя на русский. — Жемчугу выпросить не можешь, о чем ни спросишь — не знаешь ни хрена!

Слепые поводыри

— Ихароа… — благоговейным эхом отозвался жрец, воздев нетвердые скрюченные пальцы. — Харенаа…

Вертолет уже заходил на посадку. На ровном обширном пляже стало шумно и ветрено. Пьяная пальма взметнула волнующейся кроной, словно пыталась выпрямиться. Наконец лыжи крохотного геликоптера вдавились в песок у самой воды. Пилот даже не стал глушить двигатель — лишь проорал что-то, указывая на Тиури.

— Чего? — Не расслышав, Андрей подбежал роближе.

— Колдуна давай! Срочно!

— Охренели, что ли, совсем? — заорал он в ответ. — Лодку пришлите!

— Некогда лодку! Приказ Игорька! Андрей повернулся к опасливо поглядывающему на вертолет Тиури и беспомощно развел руками. Неловко было признаваться в этом даже себе самому, но Игорька Андрей уже начинал всерьез побаиваться. Нипочем не знаешь, что он отчудит в следующий момент! Вроде общаешься с ним запросто, по-прежнему, а все равно — такое чувство, будто по кромке ходишь. Так что приказ есть приказ.

— Ихароа велит: лети! — И, видя, что старик оцепенел, Андрей подошел к нему, слегка подтолкнул. — Иди садись.

Тиури сделал шаг — и остановился. Лопасти, со зловещим шелестом секущие воздух, несомненно, внушали ему ужас.

— Серый! Движок выруби! Видишь же — боится!

— Ничего, не помрет!

Андрей выругался, но податься было некуда. Обнял старика за плечи и повел к машине. Тот уже мало что соображал — шел как тряпичный. Не дойдя пары шагов до кромки лопастей, вдруг закатил глаза и стал медленно оседать на песок… Ш-шух-х!..

— То есть как помер?! — не поверил Игорек. — Шутишь?

— Вертолета испугался, — сдавленно сказал Андрей. — Я, главное, Серого прошу: винт останови! А он говорит, ты приказал…

Игорек молчал, стискивая бесценные фарфоровые зубы. Под желтоватой дубленой кожей катались желваки.

— Ну надо же как не вовремя! — вырвалось у него в сердцах. Отвернулся, слепо прищурился на туземную флотилию, бросающую каменные якоря. Сто четырнадцать огромных боевых катамаранов и еще около сотни каноэ меньших размеров — для подвоза провианта и прочего. Это, стало быть, свыше четырех с половиной тысяч гребцов и воинов. — Жаль старика… — Снял с пояса рацию, — Герреро вызывает Сувенир.

— Слушает Сувенир.

— Костик! Поговори с местными, спроси… Нет! Ничего не надо. — Опустил рацию, пояснил ворчливо: — Сюда вон уже каноэ пилит. Сами сейчас все узнаем. — И направился в сторону мыска, куда вскоре должен был причалить балансирный челнок с какой-то, судя по осанке, очень важной персоной на борту. Андрей смотрел вслед Игорьку. Шел Игорек и сокрушенно покачивал головой… А вот раньше надо было башкой трясти! Когда вертолет отправлял! Коз-зел!

Андрей огляделся. В десятке шагов от него худой, похожий на кузнечика Толик пристально изучал возможные цели.

— Дай глянуть.

Толик молча протянул ему тяжелый бинокль. Мощная штука… При ближайшем рассмотрении грозные воины Ана-Тарау выглядели довольно странно: все завернуты в простынки, как психи, на башках — тюрбаны и вычурные шлемы немыслимой высоты. Как они собирались воевать в такой амуниции — непонятно.

— Вырядились! — расстроенно буркнул Андреи, возвращая бинокль. — Снайперов на них нет.

Челнок тем временем достиг берега, но важная персона, от горла до пят облаченная в белую тапу, не спешила ступить на многострадальный песок базового острова Герреро. То ли ждала приглашения, то ли ей просто было запрещено коснуться земли, на которой располагалось чужое святилище. Чуть поодаль два бойца-контрактника на всякий случай держали стволы наготове. Встреча, однако, вышла самая мирная. Обменялись парой фраз (очевидно, представились), после чего гость почтительнейше склонился перед Игорьком.

Стало быть, не вождь. Просто посланник. Вожди здесь даже богам не кланяются. Сами за богов канают.

Андрей повернулся и побрел прочь. Вообще-то ему следовало возвратиться на Сувенир, однако стоило вспомнить о Тиури, как накатила такая тоска, что впору было послать все к черту и напиться! Взял старика за плечи и проводил на тот свет… То есть убил! А ведь получается, что убил…

Горестно бормоча, он брел без дороги, пока не очутился в конце концов рядом с частично развороченным святилищем Тара-Амингу, где валялись щербатые обломки подорванного идола и свирепствовали москиты… Молоденькие пальмы лежали веером. Как сосны в районе Тунгусской катастрофы. Из-за низкой стены циклопической кладки послышался звонкий шлепок, и сердитый приглушенный голос произнес:

— Ну почему здесь? Почему не в лагере? Андрей встрепенулся. Кажется, господа ученые пробавляются втихомолку спиртиком. Самое время упасть им на хвост.

— А потому, — задумчиво отозвался другой голос, несомненно, принадлежащий лингвисту Алану, — что в лагере, к вашему сведению, рассыпаны «жучки», один из которых был вчера мною найден.

Э нет!.. Кажется, не спиртиком они здесь пробавляются.

Андреи замер и отступил за толстый суставчатый ствол.

— Покажи! — недоверчиво потребовал астроном.

— Вернемся — покажу.

— Так ты его даже не уничтожил?

— Зачем? Чтобы новый подбросили? Это, знаешь, как со стукачами. Вычислил — молчи. А то другого приставят.

— Вот сволочи! — вмешался третий, Андреем не узнанный.

— Это ты мог сказать бы и в палатке, — холодно заметил Алан. — Поскольку ругань информации не содержит… Ты вроде собирался говорить по делу.

— Хорошо! По делу! — Кажется, это был Марек, картограф. — Позавчера мы, конечно, лопухнулись, как последние лохи. Пока наши головорезы зачищали Уну, на Сувенире вообще никого не было! Сегодня ситуация может повториться.

— Не повторится. Сом Сомыч запретил снимать охрану.

— А что они против нас могут сделать с копьями?

— Например, выпустить кишки… Кроме того, там Костик.

— Один?

— Да. Но стоит нас четверых. Но я даже не о том… Ну вот, допустим, прорвался ты на Сувенир. Дальше!

— Дальше — захват подлодки! «Какой подлодки? — ошалело подумал Андрей. — Сдвинулись они, что ли?..»

Некоторое время за стенкой молчали и шлепали москитов. У Андрея такой возможности не было. Приходилось терпеть.

— М-да… — промолвил наконец Алан. — Нечто подобное я уже видел по телевизору. А с чего ты решил, что на Сувенире должна быть подлодка?

— А откуда там все берется? Из воздуха?

— Туземцы утверждают, что из воздуха.

— Бред!

— Ну, положим, не меньший бред, чем с подлодкой… Какая подлодка? Здесь же лагуна! Мелководье!

Снова умолкли.

— Тогда — заложника! — сердито предложил Марек.

— Игорька? — с сомнением спросил астроном.

— Повторяю: Игорек — шестерка, — терпеливо напомнил лингвист. — Сом Сомыча — еще куда ни шло… Да и то…

— А сам-то ты что думаешь? — не выдержал Марек.

— Так тебе все и скажи!

Посланник носил забавное для русского слуха имя Тупара и являлся жрецом кровожадного бога Араи, чьим нынешним земным воплощением многие считали Игорька. В отличие от пугливого Тиури, для которого сейчас на Сувенире сооружали могильную шконку, Тупара не был простым служителем. На иерархической лестнице он занимал ни много ни мало вторую ступень. Выше стоял лишь верховный жрец, не имевший права покидать главное святилище на Ана-Тарау.

Впрочем, все это выяснилось чуть позже. А поначалу Игорек решил, что гостя зовут Ати, поскольку данное слово тот изрек первым. Оказалось, так звучало имя вождя, в настоящий момент находившегося на флагманском каноэ. Тупара долго втолковывал Игорьку, что Ати — не просто вождь, а именно великий вождь острова Ана-Тарау и всея прилежащей акватории. Собственно, Игорек и не собирался это оспаривать. Выманить посланника из челнока ему так и не удалось — видимо, островок Герреро и впрямь был у подданных Ана-Тарау под запретом. Тогда Игорек просто указал на флотилию и попросил объяснить, чем вызвано ее появление в водах сей лагуны.

Последовал новый взрыв красноречия. Если вкратце, то смысл происходящего был таков: Ана-Тарау намерен разделаться с Тара-Амингу за ночной налет. Но перед битвой положено принести жертву богу Араи, с каковой целью и пожаловала сюда вся эта армада. Далее она двинется в обход сильного течения, мешающего учинить сражение прямо в проливе между враждующими островами, и попробует застать противника врасплох, подкравшись с тыла, что, впрочем, скорее всего не удастся. На подступах к Тара-Амингу ее встретит столь же сильная флотилия — и начнется великая битва, которая унесет тысячи жизней молодых и отважных воинов.

Любопытно, что Тупара знал не только военные планы обеих сторон, но и то, что произойдет на самом деле. По-видимому, подобные столкновения случались здесь частенько.

— Кто победит? — не удержавшись, спросил Игорек.

— Ана-Тарау.

— Всегда побеждает Ана-Тарау?

— Нет. Ана-Тарау победит завтра.

Ну, это понятно. Попробовал бы он ответить иначе! Да и какая в принципе разница, кто завтра победит? Главное, что святилище на Сувенире, можно сказать, признано официально — причем на самом высоком уровне!

— Какая будет жертва?

Тупара слегка замялся. Был он невысок (чуть выше самого Игорька), сухощав, однако держался с большим достоинством, а глаза имел преданные и умные. Жуткое сочетание. От людей с таким взглядом жди чего угодно.

Проблема же заключалась в следующем: перед боем приносить в жертву следует отнюдь не кого попало, а воина именно того племени, с которым собираешься сразиться. Так вышло, что в спешке об этом не позаботились, и сейчас на борту нет ни одного пленного жителя Тара-Амингу.

Игорек нахмурился. Пленные у него были, но он обещал, что убивать их не станут.

— Что будет, — старательно подбирая слова, проговорил он, — если… искали и… м-м… не нашли?..

— Не будет жертвы — не будет похода, — скорбно ответил посланник.

То есть ни признания святилища, ни визита великого вождя Ати. Флот разворачивается — и уходит.

— Сколько должно быть жертв? — угрюмо спросил Игорек.

Тупара отшатнулся и посмотрел на него оторопело, чуть ли не испуганно.

— Одна…

Ну, одна — это еще куда ни шло.

Игорек заверил, что жертву — обеспечит, и они принялись обговаривать условия. Собственно, условие было единственное: обряд совершает священник с Ана-Тарау (то есть сам Тупара). Узника ему передают сейчас, с ним он возвращается назад — и готовит к закланию.

Игорек вздохнул и поднес к губам рацию:

— Влад!

— Я здесь, — торопливо откликнулся сзади голос Влада.

Игорек обернулся.

— Найдите мне с Толиком того туземца… Н-ну… которого первым взяли… Он где сейчас?

— Туземец? Вместе со всеми. Лес таскает.

— Вот давайте его сюда. Только свяжите сначала.

Пленника привели минут через десять. Шел и встревоженно крутил башкой. Явление армады не могло остаться незамеченным даже на том конце Герреро. Увидев челнок и фигуру в белом, узник, видать, сообразил, что дела его плохи, отпрянул, оглянулся. Пришлось подтолкнуть стволом. Самая страшная мера воздействия. После зачистки Уну сдавшиеся воины Тара-Амингу панически боялись автоматов.

Туземец вздрогнул — и кинулся к челноку сам. Игорек чувствовал себя мерзко, но выхода у него не было. Остальным пленным он обещал жизнь — этому не обещал ничего. Кстати, а тот ли туземец? Могли ведь и ошибиться — все смуглые, все в татуировке.

Нет, кажется, тот. Стало быть, все-таки не повезло тебе, парень. Игорек хотел отвернулся, однако вспомнил, что ему еще предстоит сам обряд жертвоприношения, и решил лишний раз слабость не проявлять. Дождавшись, когда челнок отчалит, хмуро покосился на Влада.

— Скажи, пусть закладывают взрывчатку.

— Куда?

— Все равно. Можно даже в старую воронку. Лишь бы грохнуло как следует! Подрыв. — через час, через два, по команде…

Напряженно прищурясь, Игорек оглядел лагерь, прикидывая, что бы еще такое приказать, как вдруг, к удивлению своему и неудовольствию, заметил Андрея, которому, по всем прикидкам, давно уже полагалось быть на Сувенире. Вдобавок Игорьку померещилось, что юноша смотрит на него с упреком. Нахлынуло раздражение. Ну сколько можно?! Все! Проехали! Нет больше Тиури — не воскресишь! Моралист! Чистюля! Уж лучше бы стучал, как Влад.

— Какого черта, Андрей? Срочно дуй на Сувенир! Срочно! Поднимай всех на уши — пускай отволокут ящики в рощу. Чтобы ничего лишнего на виду не валялось! Туда скоро эти макаки прибудут… с вождем во главе!

Вместо того чтобы кинуться исполнять приказ, долговязый Андрей облизнул губы и наморщил выпуклый лобик. Голубенькие глаза остекленели.

— Да тут… такое дело… — Поколебался, явно не зная, с чего начать.

— Какое дело? — От бешенства у Игорька опять сел голос. — Вот сейчас наше дело! Вот! — Он ткнул рацией в сторону ощетинившейся мачтами лагуны.

Пацан обиделся.

— Ну, как знаешь! — процедил он и, резко повернувшись, направился к моторкам.

А Игорек, почти уже теряя сознание от пригибающей к земле усталости, извлек из кармана плоскую, чуть изогнутую фляжку. Поскромнее, конечно, чем у Самсоныча, — зато вместительней. Свинтил колпачок, глотнул… Хорошо глотнул., Последние два дня он только на этом и держался. Причем никакого опьянения! Видимо; настолько был вымотан, что алкоголь перегорал без остатка.

Великий вождь Ати был и впрямь непомерно велик. Казалось, даже перекатить буркалы с одного предмета на другой стоило ему изрядных усилий. Проворством мышления темнокожий колосс тоже не отличался, зато, как вскоре обнаружилось, поражал неожиданностью поступков. С Игорьком и прочим здешним людом вел себя довольно развязно: дескать, какие между нами, богами, могут быть церемонии!

В битвах он, надо полагать, был страшен. Высадившись со свитой на священном острове Сувенир, вождь удивил немедленно. Углядев в отдалении новехонькую свайную постройку и, безошибочно угадав по ее высоте, что лежащий под навесом покойник был при жизни большим человеком, он тут же попросил рассказать о нем. То ли просто любил занимательные истории, то ли на Ана-Тарау принято было сначала поболтать, а потом уже заняться делом.

Игорек вздохнул и вкратце поведал высокому гостю о смерти старого Тиури.

Ати был потрясен. Рассказ об осиротевшем святилище вышиб из него слезу. Вождь затоптался, озираясь, потом внезапно ухватил татуированной ручищей за плечо попятившегося Тупару и толкнул — почти швырнул! — Игорьку.

— Бери!

Видимо, светская власть творила здесь с властью духовной все, что ей заблагорассудится. Как, впрочем, и везде.

Трудно даже сказать, кто был больше ошарашен: Игорек или же сам Тупара. Наверное, все-таки Игорек. Однако если для Игорька неожиданность была скорее радостной (честно говоря, он и сам хотел попросить, чтобы из метрополии прислали потом нового жреца), то для Тупары, столь неловко подвернувшегося под монаршыо лапу, случившееся обретало черты катастрофы.

Считаться вторым лицом среди священников Ана-Тарау — и вдруг загреметь на отдаленный атолл, в глубинку! Правда, говорят, лучше быть первым в деревне, чем вторым в городе… Слабое утешение…

А тут еще, как нарочно, из рощицы вышел старый знакомец — наглый дымчатый котяра с обкусанными в драках ушами, и в зубах у него по традиции трепыхалось нечто пернатое. Вождь остолбенел и потребовал кота в подарок. Игорек представил на секунду погоню за верткой дымчатой тварью по зарослям, содрогнулся и принялся объяснять, что животное — священное и принадлежит только данному острову. Владыка Ана-Тарау был сильно разочарован.

Тем не менее обмен любезностями продолжился. Поднеся Ати набор красивых, но на диво тупых столовых ножей и раздав по ножику каждому из свиты, Игорек получил в ответ роскошную накидку из птичьих перьев и полный комплект резного оружия.

Далее состоялось жертвоприношение. Церемония была мерзкая и даже не слишком торжественная. К великому облегчению Игорька, пленника успели накачать какой-то местной наркотой, и тот, судя по бессмысленной шалой улыбке, мало что понимал. Двое колотили в барабаны, представлявшие собой долбленые стоячие колоды, остальные пели… Такое впечатление, что все делалось наспех, небрежно. Расстроенный Тупара правил службу из рук вон плохо. Удар дубинкой по затылку жертвы пришлось повторить. Даже Влад — и тот, помнится, завалил Сувенира куда профессиональнее. Обряд завершился тем, что у мертвого откромсали волосы, вынули правый глаз и возложили все это к ногам Ати.

Игорек посмотрел на стоящего в отдалении Костика и слегка кивнул. Тот поднес рацию к губам. А секунды четыре спустя на Терреро грянул новый взрыв.

— Рухнуло святилище Тара-Амингу, — отчетливо произнес в оцепенелой тишине голос Ихароа.

Великий вождь Ати оторопело моргал, потом до него наконец дошло: просиял, дубина, воздел ручищи. Сомнений в завтрашней виктории теперь не оставалось ни у кого.

К вечеру флотилия снялась с каменных якорей и потянулась из лагуны. Собственно, в лагуне находилась лишь малая ее часть, остальные катамараны лавировали за внешними рифами. К пиршеству готовились зря. Как выяснилось, пиры здесь было принято закатывать после, но ни в коем случае не до победы. Разумный обычай.

Ну что ж, пора бы познакомиться и поближе с неожиданным приобретением. Игорек прервал созерцание великой армады и повернулся к своему новому жрецу. Тот уже не выглядел таким подавленным, как раньше. После оглушительного взрыва в чужом святилище Тупара посматривал на Игорька с нескрываемым уважением и что-то там про себя прикидывал. Мужик с виду умный… наверняка со связями…

— Расскажи мне про Ати, — попросил Игорек.

— Ати — лжец, — прозвучало в ответ. Не поверив услышанному, Игорек полез было за шнурочком с узелками, но потом решил, что быстрее будет переспросить. Конечно, знание языка еще оставляло желать лучшего.

— Повтори.

— Ати — лжец, — тихо и твердо повторил Тупара. — Он не верховный вождь. Верховного вождя зовут Эду-Таари.

Игорек ошалело перевел взгляд на обагренные закатом косые паруса.

— У Ати много каноэ и воинов… — растерянно сказал он.

— Да, — согласился Тупара. — Но он не верховный вождь.

Игорек с трудом преодолел желание отхлебнуть из фляжечки, помял висок, сосредоточился.

— Кто Ати?

Оказалось, что всего-навсего старший сын верховного вождя и великий воин. Но ни в коем случае не наследник. Верховный вождь, как известно, не должен касаться земли ногой, а рукой — пищи. Пищу ему должны торжественно вкладывать в рот. Все эти запреты Ати нарушил еще в детстве, утратив таким образом право на престол. Верховный вождь Эду-Таари при смерти. Ему наследует юный Итии. Однако Ати намерен силой отстранить его от власти и стать верховным вождем. Вождем, уже осквернившим себя прикосновениями к земле, пище и оружию! (Тупара не мог скрыть отвращения.) А завтрашняя битва может решить многое. Если Ати вернется победителем, то судьба трона решена.

— Расскажи мне про Итии.

О, Итии… (Умное лицо жреца даже просветлело при звуках этого имени.) Тупара сам воспитывал мальчика и учил обычаям. И тот до сих нор любит жреца и во всем с ним советуется. Потому-то Ати и оставил Тупару на атолле, что хочет лишить Итии мудрых наставлений. Юный наследник великого Эду-Таари тоже очень просился в этот поход, он мечтал посетить новое святилище, встретиться с самим Ихароа, но Ати не разрешил.

Игорек слушал — и едва успевал моргать. Да-а… Это вам не запуганный старикашка Тиури! Этот покруче…

Ну и каков же расклад? Ати, по всему видать, неуправляем, он и сам не знает, что отчудит в следующий миг… А вот если вождем становится малолетка, даще и воспитанник Тупары… При условии, конечно, что тот не соврал… А врать он, судя по всему, ловок!.. Раньше вон нахваливал Ати — теперь поливает. Кстати, малолетство владыки имеет и свои минусы… И самое главное: чтобы Итии пришел к власти, Ати завтрашнюю битву должен проиграть… Ати должен проиграть… А, черт!.. Не годится. А впрочем…

Игорек осклабился и внезапно пожал жрецу локоть. Похоже, мужик, мы с тобой сработаемся.

Оглянулся. Верный Влад, по обыкновению, был на месте. За плечом.

— Определи на ночлег… А где Андрей? Влад почему-то замялся.

— В дыре…

Игорек приподнял выцветшие брови и, сдав Тупару с рук на руки, двинулся к невидимой в сумерках лазейке. Оказавшись в подвале, с уважением потрогал транспортер, поглядел на белые утопленные в потолок лампы… Во дают!

Андрей сидел на бетонном полу, уткнув голову в колени.

— Ты почему пьяный?

Услышав голос, тот поднял помятую физию, всмотрелся:

— А ты почему трезвый?

Игорек долго молчал, словно надеялся еще разозлиться. Так и не смог. Усмехнулся.

— Потому что не берет, — честно ответил он.

Глава 10

Удалось поспать пять часов — ну что ж, и на том спасибо! Наполеону, говорят, и четырех хватало. Или нет, не Наполеону — Фридриху… Ой, а Фридриху ли?.. Вот память стала!..

Потерев физиономию куском льда, извлеченным из малютки-холодильника, и ощутив в итоге вяленький прилив бодрости, Игорек с кряхтением выбрался из палатки. Рассвет только еще подкрадывался к атоллу. Впрочем, рассветы здесь — дело быстрое. Прыг, как кошка из засады, — и вот уже день!

Работяга-вертолетик был заправлен и снаряжен заранее.

— Ну что, ребятки? — Игорек приобнял за плечи Толика и пилота Сергея. — Вроде все уже вчера обговорили… Значит, наблюдать и докладывать… А там посмотрим…

Игрушечный геликоптер запустил двигатель и ушел навстречу вылупляющемуся из океана солнышку.

— Привет, Игорек!

А-а, друган!.. Стукачи и пернатые просыпаются первыми.

— Доброе утро, Владик! Ну что? Зайдем ко мне? Кофейку заодно сваришь.

До Тара-Амингу примерно полчаса лету. Стало быть, можно расслабиться, поболтать… Если дадут, конечно.

Кофе Влад готовил снаружи. Чтобы не накалять обстановку. Да и тесновато было в палатке. Рация армейского образца пока молчала.

— Слушай, а чего ты дельтаплан не послал? — спросил верный друг и товарищ, возвратясь с дымящейся джезвой. Умело сервировал ящик защитного цвета, служивший Игорьку столом, и бережно разлил кофе на двоих.

— Зачем? — благостно осведомился Игорек, неторопливо поднося к губам краешек чашки. Все-таки какой кайф — эти фарфоровые зубы! Ни одного нерва наружу.

— Н-ну как… — Влад тоже присел напротив по-турецки. — Одно дело с вертолета бомбить… Вертолет-то они построить не смогут. А дельтаплан — запросто. Хоть сейчас. Бамбук — есть, тапа — есть.

— А, вон ты о чем! Бомбежка с педагогическими целями?

— Ну да…

— Нет, Влад, рановато… День рождения местной авиации — как-нибудь потом… Ну сам прикинь: Тара-Амингу — остров гористый, восходящие потоки — сильные. То есть в принципе до Герреро на дельтаплане можно и дотянуть — при желании… Ну и нагрянут они к нам однажды ночью. И всех вырежут… С дельтапланами-то! Кстати, а почему ты решил, что мы сегодня кого-то будем бомбить?

— А на фиг тогда Толик гранаты брал?

— На всякий случай. Случай, он, знаешь, всякий бывает…

Захрипела, зашепелявила рация. Игорек чертыхнулся. Рация, да не та! Местная, переносная… Уоки-токи…

— Сувенир вызывает Герреро… Игорь Юрьич…

— Что там у тебя, Костик?

— Вас Сергей Самсоныч просит к себе зайти.

— Куда к себе?

— В офис.

Игорек онемел. Влад взглянул на него и даже отодвинулся немного. Лицо у Игорька стало страшное.

— У меня вот-вот бой начнется, — проговорил он наконец, не размыкая зубов.

— Сергей Самсоныч сказал: срочно. Тут уже Игорек не чертыхнулся, а просто заматерился — и выключил рацию.

— Придурок, — проскрежетал он, не уточнял, впрочем, о ком речь, и залпом допил свой кофе. — Так о чем мы с тобой говорили?

— Что бомбить не будем…

— А-а… Ну это еще посмотрим… Начнет побеждать Ана-Тарау — значит, не будем… А как тебе наш новый жрец?

— По-моему, мерзавец! — искренне ответил Влад. — Ты с ним поосторожнее.

Позабавленный столь нежной о себе заботой, Игорек виду, однако, не подал, лишь внимательно взглянул на сотрапезника. Да, все правильно. Он же вчера за плечом стоял, когда новый жрец Тупара сдавал с потрохами великого вождя Ати.

— Ну, что делать, Владик, — ласково молвил Игорек. — Мерзавцы — главный двигатель прогресса. А ты думал, кто его движет? Порядочные люди?.. Так они же все на мерзавцев работают! И, что самое страшное, работают добросовестно — именно в силу своей порядочности… — Игорек покосился на часы, прервал ленивое рассуждение и потянулся к микрофону. — Герреро вызывает «Комарика».

— Слушает «Комарик».

— Как дела?

— Подлетаем.

— И что там?

— Сплываются помаленьку.

Все происходило именно так, как предсказывал жрец Тупара. На подступах к Тара-Амингу армаду, ведомую великим воином и узурпатором Ати, встречала столь же многочисленная вражеская флотилия.

«Комарик» деловито сообщал обстановку. Кажется, до гранат дело не дойдет — достаточно простого присутствия вертолета над схваткой. Ополченцы Тара-Амингу заметно испуганы и уже сейчас больше смотрят вверх, чем вперед.

— Ати видно?

— Четко вижу… четко…

Ну еще бы! Ярко-желтый плащ — единственный на всю армию. Прочим одежду такого цвета носить запрещено.

— Что делает?.

— Вопит чего-то… Ручонками в нашу сторону сучит…

Тоже вполне понятно. Главное — воодушевить. С нами боги, ни шагу назад, наше дело правое…

Рация помолчала. Игорек попробовал представить, что видят сейчас Сергей с Толиком, и невольно им позавидовал. Утренний сверкающий серебром океан, в отдалении — зеленая лесистая громада Тара-Амингу и сходящиеся двумя полумесяцами эскадры. С высоты кажется, что на каждую из них спереди надвигается полоса тропического ливня. Пращники уже работают вовсю, вода кипит от камней-недолетков…

— Ara, — несколько оживившись, произнес пилот.

Игорек очнулся:

— Подробнее, если можно.

— Пошла месиловка на левом фланге.

— На чьем? — тихонько спросил Влад.

Игорек лишь раздраженно мотнул головой:

— Какая разница, откуда смотреть! Пойди лучше еще кофе завари.

Полчаса прошли в напряженном ожидании. Великое сражение, судя по комментариям Сергея, протекало на диво однообразно. В докладе преобладали слова «мочилово», «крошилово» и прочие неуставные, а то и просто матерные термины. Кажется, Игорек зря позавидовал снайперу и пилоту. Видимо, зрелище под ними открывалось скорее тягостное, нежели величественное. Резня — она и есть резня!

— Сурово дерутся, — вынужден был признать Сергей. — Жалко ребят! Им бы автоматы… Оп-паньки! Вождя завалили.

— Ати?!

— Нет, другого… С той стороны…

Теперь победа Ана-Тарау была уже неизбежна. Да и кто бы в этом сомневался — после того, как во время жертвоприношения с грохотом рухнуло старое святилище супостата! Вскоре Сергей доложил, что катамараны Тара-Амингу на правом фланге смешали строй и обратились в бегство.

Вошел Влад с третьей по счету джезвой. Пора было решаться.

— Ати там — как? — спросил Игорек. — Живой?

— Живой, что ему сделается! — отозвались с вертолета. — На абордаж пошел… Оп-па!

— Ну в чем дело?!

— Да копьем его… Оп-па!.. Оп-па!

— Докладывай! — не выдержав, заорал Игорек. — Увлекся! Комментатор хренов!

Пилот чуть опомнился, осознал вину, однако с возбуждением справиться так и не смог.

— Бык здоровый! — докладывал он взахлеб. — Три раза копьем ширнули — по барабану! В кровище весь!.. Кладет всех подряд…

— Слушай, — начал Игорек и умолк. Желтоватое лицо его застыло.

— Слушаю, — откликнулась рация. — Слушаю, Герреро… Чего молчите?

Игорек сделал над собой усилие и снова поднес микрофон к губам. Осторожно прочистил горло.

— Слушай! — отрывисто повторил он. — Сережа! Спроси у Толика: он его сверху достать не сможет?

— Кого?

— Ну, кого-кого! Ати, конечно.

Секундная пауза. Влад замер, не донеся на- клоненную джезву до чашки, и медленно, с недоверием оглянулся на Игорька.

— Сейчас спрошу, — озадаченно продребезжал динамик, и рация надолго замолчала. Пилот советовался со снайпером. — Трудно, говорит, но попробует… Потряхивает нас…

— Попробуйте, — глухо сказал Игорек.

В палатке потемнело. Треугольный проем входа с откинутыми боковинами заслонила грузная фигура Костика. Рыло охранника являло собой немой укор. Достал его Самсоныч. Игорек бешено зыркнул на пришельца и вновь повернулся к бормочущей рации.

— Все, — сообщил наконец пилот. — Готов. За борт ушел…

Игорек расслабился.

— Спасибо, ребята.

— Да что там спасибо! — сердито прозвучало в ответ. — Толик и не выстрелил даже. Копьями добили.

— Тем более спасибо! — подумав, сказал Игорек. — Еще минут пять поболтайтесь, посмотрите чем дело кончится, — и на базу. Горючего хватает?

— Дотянем.

Игорек положил микрофон и оглядел насупленного Костика — на этот раз с ласковой усмешкой.

— А вот теперь — к Самсонычу.

В городе Игорек не был, дай бог памяти, месяц… если не больше! Вдвоем с Костиком они прошли в дальний отсек подвала с люком в бетонном потолке. Андрей перекинул рубильник на щите и с видимой завистью помахал им вслед. Точнее — одному Игорьку, поскольку Костику было приказано вывести начальство наверх и тут же возвращаться.

Неспешно опустилась железная перегородка — и лишь после этого знающий службу Костик стал объяснять, как выбраться наружу. По лесенке через малый люк, а там уже стройка.

Игорек с сомнением оглядел свой наряд. Мятый и наверняка не по сезону.

— Куртку брать, не брать? Что там за погода-то?

— Лето, — сказал Костик. — Ну, не такое, конечно, как у нас. Только, Игорь Юрьич…

— Да?

— Не в офис идите, а прямо к себе.

— Куда к себе?

— К себе, на квартиру…

Игорек (он как раз вылезал из куртки) медленно повернулся к охраннику:

— Ты что имеешь в виду? Что Сергей Самсонович в данный момент сидит у меня на квартире?

Именно это Костик и имел в виду.

— Оч-чень любопытно… А как он туда попал?

Сие Костику было неизвестно.

Игорек отдал ему куртку и, выбравшись по лесенке через малый люк, действительно оказался посреди ночной стройки, похоже, уже замороженной. Ну что ж, вполне разумно! Главное — оборудовать подвал, вывести фундамент, пару этажей… А дальше-то какой смысл? Деньги только зря переводить.

Выйдя на темный пустырь, огляделся.

Да, балку Самсоныч, насколько можно судить при столь скудном освещении, заровнял лихо. Не целиком опять-таки, но хотя бы на треть! Интересно, как это все теперь смотрится днем? Не узнать, наверное, окраины.

Игорек обогнул знакомый магазинчик, испытывая сложную гамму чувств рядового, в кои веки раз вырвавшегося за КПП. Да он, кстати, и служил когда-то рядовым, а на курсы офицеров запаса загремел перед самым дембелем.

Под первым действующим фонарем взглянул на часы, прикинул разницу во времени. Пол-одиннадцатого или около того. И все-таки любопытно: зачем Самсоныч проник в его квартиру? Как — понятно. Толкнул посильнее дверь — и проник. А вот зачем?

По темным дворам шастали компании поддатых а может, и подкуренных тинейджеров, но никого из знакомых Игорек, слава богу, не встретил. А то ведь прилепятся и не отстанут: «Куда пропал?.. Где загорел?..» Надо бы Самсоныча попросить: пусть крем от загара подкинет.

Стоило добраться до подъезда — пошли неожиданности. Окно его комнатки было забрано решеткой и такое впечатление, что совсем недавно. Скажем несколько часов назад. Окно кухни — тоже.

Это что же, намек?

Игорек вошел в мерзко пахнущий подъезд (Господи, как он здесь жил вообще?), поднялся на второй этаж… Здра-асьте! И дверь сменили! Теперь она была серо-голубая, металлическая, с глазком и круглой матовой ручкой. Возле порога — небрежно разметенная штукатурка. А вместо кнопки звонка — оборванный проводок.

Постучал. Внезапно тусклая лестничная площадка озарилась. Это над дверью воссиял плафон в железном намордничке. Игорек ошалело вскинул глаза. Затейники…

Дверь ему открыл сам Сергей Самсонович. Тяжелое надменное лицо его было на сей раз, как показалось Игорьку, несколько желтее обычного и пожалуй что беспощаднее. С такими лицами сицилийские мафиози садятся в осаду и баррикадируют окна мешками с песком. А между прочим, на окнах-то — решетки!

— Как твоя фамилия?

Хозяин жилплощади опешил, всмотрелся. Нет, Самсоныч был совершенно трезв и спрашивал Игорька вполне серьезно.

— Фамилия моя Челканов, — с достоинством отвечал тот. — Игорь Юрьич Челканов. А это, кстати, моя квартира. Я тут, знаете ли, прописан.

Но ядовитые слова канули втуне. Самсоныч уже разговаривал с кем-то по сотовому телефону. По-прежнему стоя на пороге.

— Челканов… — говорил он. — Да, Челканов… Торговый дом Челканова… Ты проходи… (Это уже Игорьку.)

— Спасибо, — вежливо поблагодарил хозяин. — Сергей Самсонович!.. Я понимаю, что ваши штаны стоят гораздо больше моей квартиры, и все же… Почему здесь? Почему не в офисе?

— Потому что офис опечатан! — раздраженно бросил тот, пряча трубку в карман пиджака. — Заходи давай… Не маячь!

Игорек, помаргивая, зашел. Внутри все было по-прежнему — разве что к многослойной квартирной пыли прибавилась еще и пыль строительная. Во всяком случае, запах ее чувствовался весьма отчетливо. На пороге комнатки Игорек замер. На первый взгляд жилище его теперь напоминало складское помещение. Но это только на первый! Если же приглядеться, картина обретала явные черты наркотического бреда.

Весь угол комнатенки был заставлен пачками денег. Штабель метр на два — и чуть ли не до потолка. Липецкая кладка — кирпичик к кирпичику… Игорек невольно оглянулся на окно — завешено ли? Слава богу, да. Все тем же пледом.

— Что стряслось, Сергей Самсонович?

— Сам не видишь? РДС, МММ… Вот и до нас очередь дошла! С-суки! — Он рывком ослабил узел галстука. — Загубили страну, ни хрена управлять не умеют! А потом давай крайних искать!

— «Атлантида»? — ахнул Игорек.

— Утопла!.. Платона читать надо!.. Садись…

Игорек был потрясен. Вот с этой стороны он опасности как-то не предвидел. «Построил храм — построит всю Россию» — и вдруг… Ай-яй-яй-яй-яй, что делается!.. Пытаясь собраться с мыслями, присел на шаткий скрипнувший стул.

— У тебя там как сейчас? — неожиданно спросил Самсоныч. — Спокойно?

— Да более или менее, — осторожно отозвался Игорек, с трудом приходя в себя. — Что? Так плохо?

— Не то слово! Оба соучредителя — в камере, очередь — за мной. Так обжали, что и за бугор не сорвешься… А надо отсидеться, понимаешь?

— На Герреро?

— А где еще? Больше негде. Игорек моргал.

— А это? — Он кивнул на денежный штабель. — Тоже туда?

Сергей Самсонович непонимающе воззрился на Игорька.

— Ты что, охренел? — спросил он, страшно понизив голос. — Куда — туда? На остров?! Да это все равно что бензином облить — и сжечь! Их крутить, крутить надо! Ты инфляцию учитываешь вообще?

Игорек почувствовал себя неловко.

— Нет, но… Если соучредители ваши в камере, а вы сами на острове… Кто крутить будет?

— Ты, — сказал Сергей Самсонович. — Ну чего смотришь? Ты! Ты! «Торговый дом Челканова»!

— Самсоныч! — От изумления Игорек тоже перешел на «ты». — Побойся бога! У меня что, других дел нет?

— Нет! — широко разевая пасть, исторг Самсоныч. — От всех других дел я тебя освобождаю! Ты пока еще на меня работаешь, не забыл?

Игорек вскочил.

— Да не могли же всех посадить! — вскричал он вне себя. — Такая фирма! Хоть кто-то да остался?

Самсоныч посопел, опустился в кресло.

— Толку с них!.. — расстроенно молвил он. — Это ж не люди, Игорек! Шантрапа! Хватательный рефлекс!.. Доверь им бабки — без штанов пойдешь!

— А я?

— А тебе деваться некуда. Что? В котельную вернешься? Да не вернешься ты в котельную! Сдыхать будешь — не вернешься. Траванулся ты, Игорек! Власти вкусил — думаешь, не видно? Ты сейчас ради своего островка на все пойдешь… А островок-то — он денежек просит!

Игорек подумал — и тоже сел.

— Так я ж не умею, — сказал он почти растерянно.

— Бабки крутить не умеешь? Научишься. — И Самсоныч снова обнажил трубку сотовика. — Автандил?.. Здравствуй, дорогой!.. Да, я… Да, да… Все ты правильно слышал… Да, напряженка… Ты в аренду складские помещения сдаешь?.. Ну не на мое же!.. «Торговый дом Челканова»… Да, Челканова… Какая разница?.. Завтра зарегистрируем!.. Ну все… — Дал отбой, повернулся к Игорьку. — Завтра дуй туда с Костиком, посмотришь, что за помещение, какой ремонт требуется… и вообще… Паспорт с тобой?

Уже мало что соображая, Игорек полез за паспортом.

— Да мне-то он на хрен сдался? — вспылил Самсоныч. — Спрячь! Завтра понадобится… Посадил бы я тебя на филиал, — с неожиданной тоской в голосе промолвил он, — но ведь и филиалы пощиплют…

— А ну как прогорю? — спросил Игорек.

— И не вздумай даже! — недобро ощерился Самсоныч. Тут же, впрочем, сменил тон, а заодно и тему. Разумеется, не для того, чтобы смягчить впечатление, — просто мыслил обо всем сразу. В черепе сотней губерний ворочал. — Насчет бабок этих не сомневайся! Бабки — чистые, я их через Австрию прогнал… Прямо как чувствовал! Теперь это паевой взнос, понял?

— Нет, — честно сказал Игорек.

— Ничего, поймешь… У тебя — торговый дом! Совместное русско-австрийское предприятие. Да все будет в порядке! Люди знают: ты работаешь на меня… — Тут Самсоныч приустал, уронил плечи. — Выпить у тебя ничего нет?

— Откуда? — сказал Игорек. — Меня ж здесь целый месяц не было! Хотя нет, погоди… Там водка должна была остаться. Но вы ж от нее в прошлый раз отказались…

— Давай, — угрюмо сказал Самсоныч.

К полуночи все здешние дела в общих чертах обговорили. Принялись обговаривать тамошние.

— Короче, теперь мой главный партнер — Ати?

— Нет, — сказал Игорек. — Ати погиб сегодня утром…

Самсоныч с подозрением уставился на подельника:

— Опять твоя работа?

— Н-ну, в общем… без меня управились! Эду-Таари долго не протянет, так что работать вам, Сергей Самсоныч, придется уже с Итии. Пацан одиннадцати лет, к нам относится хорошо… Кроме того, он воспитанник Тупары, нового жреца… Кстати! Тупара! Мужик очень влиятельный, честолюбивый. Спит и видит себя первосвященником. Если надо, взорвет к чертовой матери все остальные храмы, лишь бы его святилище стало главным.

— А хрыча того — уволил?

Игорек несколько замялся.

— Н-ну… Короче, нет его уже…

Самсоныч даже отстранился слегка.

— Как?! И этого тоже? — страшным шепотом осведомился он. Окинул неистовым взглядом небрежно сервированный стол. — Идиоты!.. Жратвы навезли — полдома, а выпить нечего! — Двумя тычками разлил по рюмкам остаток водки, помолчал сердито. — Я смотрю, одичал ты там вконец… с людоедами со своими! Откуда это в тебе: чуть что за пистолет хвататься?.. Ладно! — ворчливо заключил он. — Придешь малость в себя, цивилизацию вспомнишь, в нормальном бизнесе покрутишься!.. Все-таки «купи-продай», а не «мочи-мочи»…

При слове «цивилизация» в желтоватых настороженных глазах Игорька мелькнул испуг, и свежеиспеченный владелец торгового дома опять перешел на «ты». Теперь уже навсегда.

— Самсоныч!.. А где архив? Мои отчеты, доклады ученых — где это все? Тоже опечатано?

— Здесь, — буркнул тот. — Только в руки я тебе это не дам. С собой возьму. Игорек расслабился.

— Слава богу! Главное — забрал… А то я уж думал, что придется с поджога начинать.

Выпили. Забили мерзкое послевкусие икоркой.

— Так ты выяснил? — морщась, спросил Самсоныч. — Наше это прошлое или не наше?

— Не наше.

— Уверен?

— Нет… Но, насколько я слышал, Гавайские острова еще принадлежат Америке, а не наоборот.

Самсоныч покосился недовольно.

— Короче, толку с твоего астронома! А ведь предупреждал я тебя!

В ответ Игорек осклабился.

— Нет, вот тут ты, Самсоныч, не прав, — интимно молвил он. — Астроном — это как раз самый полезный человек… Кстати, имей в виду: ученые наши замышляют тебя в заложники взять. Так что остерегись.

— В заложники?

— Ребята — головастые, — с многозначительной улыбкой объяснил Игорек. — Сообразили, что домой им не попасть — разве что через ультиматум… Заводилой у них этот кавказец, Алан…

— Погоди! А почему ты говоришь об этом только сейчас?

— Вчера стало известно.

— Ой, врё-ошь! — напевно промолвил Самсоныч, лаская подельника недобрым взглядом. — Идейку-то сам небось им подкинул?

Игорек поморщился.

— Какой смысл? Я же тогда без крыши остаюсь…

— Хм… — сказал Самсоныч. — А почему именно меня?

— Ну не меня же!

Самсоныч подумал, кивнул:

— Значит, астроном… А связь ты с ним как держишь?

— Очень просто. Каждый из специалистов докладывается мне ежедневно с глазу на глаз. Ну и он в том числе… Сначала я там «жучки» понавтыкал повсюду, но это ж замучишься сидеть у приемника весь день! По старинке-то оно надежней… Ты лучше скажи, что со стройкой делать будем?

Самсоныч повел высокой бровью.

— Ну, тут, думаю, проблем не возникнет… Я бросил — ты поднимешь. Кому она еще, эта стройка, нужна? Фундамент — ни к черту, балка, наверняка плывуны… Заливать их — на одном бетоне разоришься… Только, слышь! Уже не интернат для малоимущих! Что-нибудь другое строй. Офис, жилой дом… Ты ж в депутаты не лезешь!

Чувствовалось, что перемещаться на своих двоих Самсоныч отвык напрочь. Пока добирались до бывшей балки, раза четыре осведомился, далеко ли еще идти. Микрорайон давно уже спал. Гулкие пустые дворы, второй час ночи…

— А как все вышло-то? — спросил Игорек. — Такая вроде солидная фирма была…

Самсоныч покряхтел, превозмогая душевную боль.

— Сидели мы крепко, — нехотя вымолвил он наконец. — Ну, копали под нас, конечно, не без этого… Ментенок один старался…

— Живой? — осведомился Игорек. Самсоныч запнулся, непонимающе взглянул на Игорька.

— Живой… Да а что он мог, когда мы с начальством его в сауне вместе парились? Дадут окорот — и все дела!.. Ну а теперь, видишь, сверху на нас наехали! Политика… На хрен я вообще туда полез! — взорвался он вдруг. — Депутатского иммунитету захотелось! Дур-рак! Тут же, как волка, обложили! Представляешь? Месяца до выборов не хватило…

Вконец расстроился — и умолк.

Через малый люк они проникли в первый подвал, где Игорек нажал кнопку на врезанном в бетон пластмассовом квадратике.

— Слушаю, — продребезжало из дырчатого кружка над кнопкой.

— Это мы, Костик.

— Открываю.

Железная, перехлестнутая швеллерами перегородка двинулась вверх…

Над атоллом полыхал тропический полдень. Кипенно-белый песок выжигал глаза. Храмовая стража была готова к встрече.

— Утренний и вечерний идут рука об руку! — торжественно провозгласил Тупара.

Воины пали ниц. Пятеро молодых жрецов-грузчиков, став на колени, коснулись песка ладонями. Сам Тупара, как и подобает старшему жрецу, ограничился глубоким поклоном.

Глава 11

Будь она трижды проклята, эта осознанная необходимость! Оказаться в самом пекле бизнеса, никакого понятия о бизнесе не имея! Самсоныч сказал: не прогореть! Удержать «Торговый дом Челканова» хотя бы пару месяцев на плаву, а там, бог даст, такие наварим бабки на жемчуге, что прокурор в камеру сядет!

Его бы устами да мед пить…

Первые два дня Игорька изводил запах собственного пота — некогда было даже принять душ. Мотался как проклятый: то на склады, то в контору. На третий день стало полегче. В штате уже насчитывалось человек двадцать — все бывшие сотрудники «Атлантиды», штучные люди, рекомендованные лично Самсонычем. Принимать их пока приходилось на договор, поскольку трудовые книжки были арестованы вместе с прочими бумагами. «Торговый дом Челканова» рождался в муках.

Самсонычу было проще. Стараниями Игорька, с одной стороны, и Влада — с другой, ситуацию на Герреро он представлял себе в целом довольно отчетливо.

Мудрый аки змий, глава утопшего коммерческого материка начал свою деятельность на острове с гроссмейстерского хода: не в пример предшественнику, явился грозен и сразу дал понять, кто тут настоящий хозяин. На кого куры записаны! Собрав персонал, предупредил, что отныне все пойдет по-другому. Никаких вооруженных столкновений, никаких авантюр — чистая политика и чистый бизнес. Затем строго напомнил, что обозначенные в контрактах сроки истекают. Осталось что-то около месяца. Поэтому кто желает продлить договор, пусть позаботится об этом заранее. Иначе по истечении срока — расчет в шесть секунд и отправка домой.

Надо было видеть изумленные физии ученых! Действительно, захват заложника при таком раскладе представлялся очевидной нелепостью. Вот и славно. Будем считать, что на ближайший месяц террористы наши обезврежены.

А там — посмотрим…

Шел отлив. Лагуна как будто напрягала мышцы. Выпирали из воды коралловые бугры, жилы и прочая мускулатура дна. Сергей Самсонович (добавить пробковый шлем — вылитый колонизатор, как их рисовал когда-то прогрессивный датский карикатурист Херлуф Бидструп), рассевшись в шезлонге под дырчатой тенью маскировочной сети, брезгливо проглядывал заголовки сегодняшних газет. Про «Атлантиду» писали много и плохо. Мэр и губернатор пели, можно сказать, в один голос. Впервые. Похоже, крах Самсоныча сдружил всех.

«Планы этого ницшеанца, — озадаченно хмурясь, читал он, — доходили до идеи господства над всей страной…»

— Идиоты! — фыркнул бывший президент. — Какой Ницше? При чем тут Ницше?.. Ницшеанца нашли!

Утро началось скверно. Раздумав до поры брать Самсоныча в заложники, ученые принялись изводить его иным способом: все требовали развернуть им фронт работ. Особенно доставал этот кавказец — лингвист Алан.

— Ну посудите сами, Сергей Самсонович! — проникновенно втолковывал он. — Деревня на Уну — вырезана, на Сувенир вы меня не пускаете…

— И не пущу! — хмуро отвечал тот. — Нечего тебе там делать.

— С кем тогда работать? — наседал настырный лингвист. — Двух последних пленных я отпустил вчера.

— Почему?

— Потому что это отработанный материал. У меня словарный запас сейчас — больше, чем у них обоих!

— Ты мне вот что скажи, — со скукой перебил его Сергей Самсонович. — Ты язык выучил?

Алан сверкнул глазами и ответил на местном диалекте. Черт его знает, что он там произнес, но, судя по выражению лица, нечто малопристойное.

— А по-русски?

— Я прошу разрешить мне общаться с Тупарой.

Врал нагло. Имени жреца в прослушанной Самсонычем тираде не прозвучало вообще.

— Тупара сегодня убывает на Ана-Тарау.

— Но вернется же!

— Ну, вот тогда и посмотрим… Что еще у тебя?

— У меня, Сергей Самсонович (Алан с дерзким спокойствием глядел в глаза начальству), складывается такое чувство, что вы не совсем ясно понимаете смысл моего здесь пребывания… Выучить язык — чепуха. А вот определить его место среди прочих языков — это действительно важно. Вам ведь и самому хотелось бы знать, на котором мы свете.

Довел, короче, до белого каления… Сергей Самсонович бросил газету на раскладной столик — и надолго задумался. Похоже, дело «Атлантиды» затянется, как минимум, на полгода. Далее — суд. Обоих соучредителей и тех замов, что имели неосторожность ставить подписи на денежных документах, естественно, закроют лет этак на восемь… Дело тут же утратит актуальность, кинутся искать новую сенсацию, новых козлов отпущения… Да и те, кто сажал, к тому времени тоже во что-нибудь влипнут. Не могут не влипнуть, потому что нет у нас безгрешных, тем более если к греху осторожненько так подтолкнуть… Вот тогда-то он и вернется… Ну, не на белом коне, разумеется, но и не с повинной! С кем надо — поделится и, учитывая изменившиеся обстоятельства, предстанет этакой жертвой коррупции. Каковой отчасти и являлся…

Если только будет чем делиться!

Пару дней назад от тучности и старости скончался великий вождь Эду-Таари. Наследовал ему, как и предсказывал Игорек, младший сын Итии… Жрец Тупара намеревался отплыть сегодня на Ана-Тарау для участия в коронации… или что у них там?.. Многое, ох многое зависело от этого его путешествия.

Сергей Самсонович метнул недовольный взгляд через правое плечо. Влад, как всегда, был на месте.

— Почему так долго? — негодующе вопросил хозяин острова. — Макияж наводит?

— Да вон уже летит.

Крутая бровь взмыла изумленно и угрожающе.

— На вертолете?!

— Ну да.

— С ума посходили? — рявкнул Самсоныч, поворачиваясь к ординарцу всем корпусом. — Мало вам было того хрыча? А ну как тоже коньки откинет?

— Тупара? — Влад позволил себе простецкую улыбку. — Да его бананами не корми — дай на «Комарике» прокатиться!

Сергей Самсонович нахмурился и выглянул из-под тента.

Собственно, перелетом это назвать было трудно. Игрушечный геликоптер перепорхнул с Сувенира на Герреро, как стрекоза с одной кувшинки на другую. Высадил жреца и тут же ушел в сторону малолюдного нынче Уну, не иначе водку повез.

Тупара сиял. Дитя малое! Даже раздраженно сдвинутые брови вечернего божества не могли унять его восторга. Сехеи Масона (так звучало в местном произношении имя-отчество бывшего президента «Атлантиды») с помощью Влада долго втолковывал опьяненному кратким полетом жрецу, насколько серьезная ему предстоит миссия: передать своему воспитаннику благословение богов, пригласить его на Сувенир и, самое главное, намекнуть насчет жемчуга.

Тупара кивал, блаженно улыбаясь.

— Близко больше не подпускать к вертолету! — процедил Самсоныч. — Проводи до каноэ.

Повернулся и двинулся в сторону тента, где его уже ждал с какой-то бумажкой в руке радист Леха.

— С Ана-Хиу передали, Сергей Самсонович. Геологическая экспедиция радировала, что найдены скудные залежи полиметаллов и железной руды.

Досадливо вздохнув, Самсоныч вернул бумагу радисту. Да на хрен они ему, эти полиметаллы! В данный момент его интересовал только жемчуг. Желательно черный.

Опустился в шезлонг, взял со стола газету. И о чем же там еще пишут, кроме «Атлантиды»? «ЭХО ВЗРЫВА. ЧТО ХРАНИЛОСЬ НА СКЛАДАХ БРАТЬЕВ АСЛАНОВЫХ?» Эт-то еще что за чертовщина?

В изумлении Сергей Самсонович прочел престранную статью. Склад Аслановых взлетел на воздух, повреждены соседние здания. По предварительным прикидкам, в складских помещениях хранилось около сотни килограммов взрывчатых веществ. Оба совладельца задержаны по подозрению в подготовке теракта. Странно, очень странно… Сергей Самсонович хорошо знал старшего Асланова и готов был голову дать на отсечение, что братьев подставили. Кто? Да наверняка те, кому позарез был нужен чеченский след!

Однако нет худа без добра. У «Торгового дома Челканова» стало в итоге одним конкурентом меньше. И конкурентом, надо сказать, серьезным…

Вспомнив про Игорька, Сергей Самсонович впал в тоску. Ох не потянет Игорек, ох не справится! Мужик, конечно, хитрый, отчаянный, но тут ведь одной хитрости мало. Сметка нужна.

Каноэ с Тупарой на борту уже миновало проход в бурунах. Влад шел обратно.

— Газеты собери и сожги, — буркнул Сергей Самсонович. — А с Игорьком ты, значит, сегодня так и не встретился?

— Не было его, — сказал Влад, сгребая газеты в охапку. — Костик сказал: куда-то по делам увеялся… Они сейчас в новый офис переезжают.

— Ну а с виду так… Как там вообще?

— Да вроде все путем… Костик говорит: круто «капуста» пошла.

Сергей Самсонович сдвинул брови и с недоумением взглянул сначала в морскую даль, потом — на Влада.

— Какая «капуста»? — раздраженно осведомился он. — Ему еще до «капусты» — как до Китая пешком! Пускай сперва на ноги поднимется!

— Так а я чего? Это Костик…

— Тоже мне — эксперта нашел! Костика! Да, теперь вся надежда на Тупару. Раскрутит он мальчонку насчет жемчуга — значит, есть надежда. А не раскрутит — тогда и «Торговый дом — Челканова» не выручит.

Непьющих было двое: лингвист Алан и астроном Стае. Пьющих — тоже двое: Андрей и картограф Марек. Дело происходило на Герреро все в той же кокосовой рощице близ многострадального святилища.

— Разбавленный предпочитаете или как? — великосветски осведомился рослый курчавый Марек.

— Давай неразбавленный, — сказал Андрей. Марек размазал по выпуклой щеке присосавшегося москита и с сожалением прицокнул языком:

— Надо же досада какая! А я уже разбавил…

— Давай разбавленный, — безразлично сказал Андрей.

Широкоплечий красавец Алан спилил ножом верхушку молодого кокосового ореха, передал его астроному и принялся вскрывать второй.

— Ну а все-таки… — молвил он, обращаясь к Андрею. — С чего вдруг такая откровенность?

— Я же сказал: выпить хочу!

— То есть все, что ты нам сейчас сообщил, стоит ровно двести граммов разведенного спирта?

— Да! — буркнул Андрей, принимая кружку из волосатых ручищ Марека.

— Ваше здоровьичко! — Картограф учтиво приподнял свою кружку. Чокаться, однако, не стал.

Вопреки кавказскому происхождению, разбойничьей внешности и леденящим душу замыслам, лингвист Алан был интеллигент до мозга костей. Он подождал, пока пьющие закусят, и лишь после этого продолжил дознание:

— Откуда тебе стало известно насчет заложника?

— Случайно подслушал.

— И стукнул Игорьку, — как бы про себя отметил Алан.

— Хотел стукнуть, — согласился Андрей.

— Но остановила совесть, — все так же тихонько молвил Алан.

— Нет, — сказал Андрей. — Не остановила… Воистину говорить правду было легко и приятно. Давно уже Андрей не чувствовал себя так хорошо. Чего терять-то? В худшем случае — убьют. В лучшем — нальют еще.

— А что тогда остановило?

— Ничего. Игорек слушать не захотел.

— По-моему, он провокатор, ребята, — заметил Марек.

Астроном молчал, серые глаза за стеклами очков испуганно постреливали.

— В чем смысл провокации? — осведомился Алан. — Я имею в виду — данной провокации.

— Втереться к нам и стучать потом Сом Сомычу!

Спирт прошел по жилочкам, ударил в голову.

— Не, ребят, — осклабившись, сказал Андрей. — Вот на это даже не рассчитывайте… Втираться я к вам не намерен. Выпили — и разбежались.

— То есть дело наше — безнадежное?

— Я же говорю, провокатор, — сказал Марек. — Запугать хочет. Или цену набивает.

Лингвист Алан его как бы не услышал. Он ждал, что ответит Андрей. А тот не спеша закусывал. Ему уже было хорошо.

— Ну, прорвались вы на ту сторону, — прожевав, лениво молвил он. — С боем. Или там, я не знаю, с заложником. И куда потом? В правоохранительные органы?.. Ребя-ата! Там же Россия! Россия, а не Полинезия! Ну вот представьте на секунду: о лазейке пронюхало государство. И что оно делает? Причем немедленно… Оно эту лазейку за-се-кре-чи-ва-ет… Наглухо! И нас вместе с ней. Это в лучшем случае, учтите! А то по уличной катастрофе на рыло — и все дела.

— А если шум поднять? — с надеждой спросил астроном.

— Любая психушка к вашим услугам, — глумливо заверил его Андрей. — Не, влипли вы, ребята, влипли! Да и я тоже… Нас же никто контракт подписывать не заставлял! Есть такая штука — осознанная необходимость называется…

Алан внимательно разглядывал собеседника. Судя по всему, наружность Андрея его малость озадачивала. Этакий простачок: выпуклый иконный лобик, дурашливо отвешенная нижняя губа, голубенькие горестно округленные глазки. Вдобавок не будем забывать, что он был правой рукой Игорька.

Может, и впрямь провокатор?

— Черт тебя знает! — искренне сказал он наконец. — То ли ты шибко умный, то ли кого-то шибко умного наслушался.

Андрей обиделся и молча ткнул кружку Мареку. Тот так же молча ее наполнил. Выпить, однако, было не суждено — ожило, захрипело переговорное устройство:

— Сувенир, ответьте Герреро.

Андрей дотянулся до рации, поднес к губам.

— Слушает Сувенир, — нагло ответил он. Сидящие переглянулись. Говорил Сергей Самсонович.

— Костик не появлялся?

— Сейчас пойду взгляну…

— А ты где?

— Да я на другом конце острова…

— А ну-ка бегом к лазейке! — взорвался грозный Сехеи Масона. — И чтобы на шаг от нее не отходил!

— Виноват! — Андрей бесстыдно подмигнул собутыльникам. — Бегу! — Выключил рацию и с сожалением отдал полную кружку Мареку. — Рад бы, но на службе не употребляю!.. Так что еще сто грамм — за вами! Как-нибудь в другой раз… — Поднялся, сгреб амуницию и неровной трусцой устремился по тропке к противоположному берегу, где оставил моторку.

Уже направив лодку к Сувениру, Андрей сообразил, что в общем-то зря спешит… Мог ведь, ничем не рискуя и даже не греша против истины, доложить, что никакого Костика в глаза не видел!

Разболтавшиеся без начальства и работы (Тупара уплыл на Акулий Остров, Анатареа тоже неизвестно где), пятеро молодых мускулистых жрецов обсели плоскую отдельно уложенную плиту. Столпившаяся вокруг стража с копьями бдительно следила за тем, как один из игроков сноровисто переворачивает ракушки.

— Анатареа!

Обернулись, вскочили, склонились — каждый в меру своего социального статуса. Но выбравшийся из лодки Андрей даже голову в их сторону не повернул. Пробежал прямиком к лазейке — и сгинул с глаз. Жрецы-грузчики выждали для приличия пару минут, потом переглянулись и сели доигрывать.

В подвале давно уже заливался звоночек. Ах ты, черт! Надо же как не вовремя!

— Слушаю!

— Спишь, что ли?!

— Открываю! — поспешно сказал Андрей, одной рукой перекидывая рубильник, другой — срывая с ремня рацию. — Сувенир вызывает Герреро? Сергей Самсонович!

Герреро молчал. Должно быть, Самсоныч отлучился, оставив, по обыкновению, рацию на столике под тентом из маскировочной сети.

Перехлестнутая швеллерами противопожарная перегородка уже шла вверх, открывая сначала высокие шнурованные ботинки и лежащий рядом с ними на бетонном полу черный продолговатый мешок, затем — облаченную в камуфляж мощную фигуру Костика и наконец — рыло во гневе. Рискуя проломить череп, охранник с неожиданным для его комплекции проворством поднырнул под нижнюю кромку поднимающегося железного занавеса и ринулся к напарнику. Вырвал из рук рацию, выключил.

— Ты чего? — вконец оробел тот. Секунду Андрею казалось, что Костик его сейчас прикончит. Слава богу, обошлось.

— Не шуми, — с многозначительностью, от которой даже озноб пробрал, посоветовал охранник.

Андрей моргал.

— Так я же… Самсонычу…

— И ему не надо… Спросит — скажешь: не было меня… Понял?

Ну это вообще что-то неслыханное! Чтобы Костик, преданный Самсонычу как собака, — и вдруг таился от своего хозяина? В голове не укладывалось…

— Пойдем поможешь.

Оба двинулись к черному продолговатому мешку. И чем ближе они к нему подходили, тем меньше нравились Андрею очертания этого мешка. Вернее, даже не самого мешка, а его содержимого. Снабженный замком-молнией, как спальник, он, казалось, таил в себе… Нет. Не может быть.

— Что там? — Вопрос прозвучал почти испуганно.

Костик молча нагнулся, сдвинул замок, развел щель пошире. Из мешка Андрею заискивающе улыбнулся свеженький прилично одетый покойник лет тридцати. Меж бровями усопшего запеклась аккуратная дырочка. На светлом лацкане тускло блеснул депутатский значок… В ушах возник предобморочный звон — и подвал поплыл, теряя очертания… Жмуриков Андрей за последнее время насмотрелся достаточно, но это ж все были туземцы!

Он переждал нахлынувшую слабость и повернулся к охраннику:

— А он… кто?

Костик непонимающе уставился на Андрея, затем неторопливо запаковал груз.

— Еще, что ли, один остров хочешь назвать? — ворчливо спросил он. — Ну, не всем же такая честь, как тому бомжу!

Нашел чем шутить! Андрей облизнул губы. Самое страшное — мешок был стандартный. Чувствовалось, что таких мешков где-то изготовляют очень-очень много.

— Это… Игорек его?..

Охранник насупился.

— Игорь Юрьич! — недовольно молвил он. То ли ответил, то ли одернул. — Значит, так… Ночью погрузишь в моторку — и за риф… Слышь! Только не с той стороны, где прибой. С подветренной, понял?

Ночь выпала черная, без луны. Гладкий, как расплавленный битум, океан мерцал отраженным звездным светом, а кое-где и сам по себе (фосфоресцирующий планктон, очевидно). Сбросив жуткую ношу в кипящую пеной расселину, Андрей, оступаясь на неровной скользкой поверхности рифа, вернулся к моторке. Кто же он теперь? Второй по счету труп притопил… Эх, раз, еще раз… Все дело в количестве раз. Скажем, один раз — это еще христопродавец. А если много? Христоторговец?

Отец, слышь, валяет, а я хороню… Отцепил якорь-кошку, перебрался в лодку, посидел, уронив плечи. Над Герреро шевелились световые щупальца прожекторов. Один луч лениво прошелся по периметру атолла, однако место, выбранное Андреем, заслоняли сразу несколько островков. Тем не менее тьма слегка рассеялась, и Андрею показалось на миг, что с той стороны метрах в ста от рифа маячит высокопалубный боевой катамаран. Всмотрелся, но луч прожектора уже пробежал дальше — и снова стало темно. Да, видимо, показалось… Хотел запустить мотор — как вдруг ожила рация.

— Андрей! — негромко позвала она голосом Алана.

— Да? — нутром почуяв неладное, так же тихо отозвался он.

— Выпить хочешь?

— Да.

— Тогда давай… — И рация умолкла. Почему-то он уже знал, что переспрашивать не стоит. Ни о том, где состоится внезапная ночная выпивка, ни о поводе к ней. Эфир-то, он для всех — общий.

Запустил мотор и в полной темноте направил лодку в обход Сувенира к Герреро. Каверзные места маршрута (мели, глыбы) он давно уже знал назубок. Для ориентировки достаточно было грохота бурунов слева… Несколько раз его окатывало волнами ослепительного света, но тревоги на вышках одинокая моторка не вызвала. Прожектористы — свои ребята, зря закладывать не станут. Тем более что интимный разговор Андрея с Аланом они наверняка услышали. Кто плывет, зачем плывет — замнем для ясности.

Сойдя на песок базового острова, Андрей вогнал поглубже якорек и ощупью двинулся по тропинке к развалинам святилища. Выяснилось, кстати, что ночью москиты достают здесь еще сильнее, чем днем.

Алан и Марек ждали его возле самой воронки. Андрей чуть было сослепу не налетел на широкую грудь осетина.

— Тише ты! Не так темпераментно, — шепнул Алан. — Идем…

Втроем они отошли в дальний конец развороченной взрывами каменной платформы. Фонариков не включали.

— Не буду скрывать, Марек был против этого разговора, — полушепотом сообщил Алан.

— Я и сейчас против, — хмуро уточнил Марек.

— Тем не менее, — продолжал Алан, — по всем раскладкам выходит, что ты не подсадной.

— Спасибо! — тихонько огрызнулся Андрей.

— Помолчи. Времени на пикировку у нас просто нет… Суть предложения такова: сегодня ночью мы рвем когти. Решай.

— Идите вы к черту! — устало сказал Андрей. — Даже если я вас проведу на ту сторону — дальше что? Грузовой люк заперт снаружи, на малом — кодовый замок. Кода я не знаю. Если взрывать — вся округа сбежится, ментов вызовут… Вам это надо?

— Ты не понял, — терпеливо молвил Алан. — Рвать когти туда, откуда пришли, мы не собираемся. Ты же сам недавно все очень правильно изложил… Ну подумай: кто подписывает такие контракты от хорошей жизни? Дома у меня — долг и включенный счетчик… Марека тоже как-то там подставили… Возвращаться нам — смысла никакого.

— А куда же вы тогда намылились? На Ана-Тарау? Вас там в шесть секунд вычислят!..

— Ну зачем же обязательно на Ана-Тарау? Есть еще Тара-Амингу. Там, кстати, для нас уже святилище построено. Им, знаешь, тоже боги позарез нужны. Думаешь, я просто так с пленными общался?

— То есть вы это давно уже задумали?

— Я — давно. А остальные обо всем узнали полчаса назад. Даже так: трое из остальных… Ну решай, решай!

— Нет! — сказал Андрей.

— Да! — сказал Алан. — Если мы тебя не заберем, завтра Сом Сомычу станет известно о твоей болтовне. Как полагаешь, что он с тобой за это сделает?

— Сам ему скажешь? — с презрением осведомился Андрей.

— Нет. Просто в прошлый раз среди нас был стукач…

— Опять ты… — Чувствовалось, что Марек поморщился. — Что ты из себя Бурцева строишь? Тоже мне, неутомимый охотник за провокаторами!

— Мне очень жаль, Марек, — со вздохом отвечал ему Алан, — но это так… Помнишь, я рассказывал, что нашел «жучка»? А позавчера я стащил из бывшей палатки Игорька транзистор. И с помощью этой нехитрой аппаратуры прослушал все разговоры Сом Сомыча под тентом…

— Стас?!

— Тихо! — цыкнул Алан — и, помолчав: — Да. Стас…

— Задушу гада! — Марек захрипел.

— Да тихо ты, черт! Ему и так теперь башку свернут! За то, что не уследил…

Андрей молчал. Стало страшно… Вспомнились черный мешок, заискивающая мертвая улыбка и аккуратная дырочка во лбу… «Ночью погрузишь на моторку — и за риф… Только, слышь, не с той стороны, где прибой… С подветренной, понял?..»

— Горловина пристреляна, — сипло напомнил он. — На Уну — два миномета.

— Так а мы и не пойдем через горловину. Каноэ ждет нас с той стороны атолла.

Вот оно что! Стало быть, не показалось… Стало быть, в самом деле маячил в черной как смоль ночи за кромкой рифа огромный боевой катамаран.

— А на фиг я вам сдался? — в тоске спросил Андрей.

— Мне, — напомнил Алан. — Марек был против. Остальные — тоже. Жалко мне тебя, Андрей… Ты, милый мой, до первой заварухи живешь. У тебя этакая, знаешь ли, роковая печать во лбу…

О том, что жрецам на Тара-Амингу для полноты счастья был необходим кто-то из утренних (контрактников туземцы почему-то причисляли к вечерним), лингвист, разумеется, умолчал.

В черной пальмовой кроне кто-то зашуршал, заворочался, и все трое резко обернулись. Торопливо клацнул затвор. Секунду было тихо, затем тот, что сидел на пальме, с шумом сверзился по стволу. Просияла пара наглых зеленых глаз, а в следующий миг их владелец уже исчез в развалинах… Каким образом коты ухитрялись перебираться с Сувенира на Герреро, до сих пор представлялось загадкой. Не вброд же, в конце-то концов!

Заговорщики выждали еще немного. Шуршали пальмы, ныло комарье…

— Какая заваруха? — хмуро спросил Андрей. — Самсоныч же сказал: никаких авантюр, никакой пальбы.

— Как будто от него что-то зависит! — Алан усмехнулся. — Ты представь: когда каждый — даже самый тупой охранник! — поймет наконец, что никого с этого атолла живым не выпустят и никому ничего не заплатят… Представил? Так что когти отсюда надлежит рвать заранее. Пока не поздно. И не в лазейку, а как можно от лазейки подальше.

— Не заплатят? Почему не заплатят?

— А кто будет платить? Контракты мы все заключали с «Атлантидой», а «Атлантида» навернулась…

— Откуда знаешь?

— Из газет, — сухо сообщил Алан. — Владик газеты жег — ну и не отказал в любезности, дал почитать…

Глава 12

Что это именно бегство, окончательно выяснилось только к полудню, когда Самсонычу доложили о пропаже боекомплектов, сухих пайков и, самое главное, горно-вьючной установки на базе крупнокалиберного пулемета. Были немедленно подняты в воздух все три вертолетика, но, кажется, беглецы уже успели достигнуть Ана-Тарау (мысль о Тара-Амингу даже и близко ни к кому не подходила).

— «Комарики», докладывайте! — хрипел Самсоныч.

Ничего утешительного «Комарики» доложить не могли.

Побег пятерых специалистов представлялся Самсонычу чистой воды сумасшествием. Скрыться у людоедов, отрезав себе путь назад, к цивилизации?.. Воля ваша, не мог он этого понять! Сама собой напрашивалась мысль, что боеприпасы и прочее были украдены для отвода глаз: пусть-де нас поищут в океане, а мы уже давно в городе.

Однако внешний подвал обследовали со всем тщанием. Люки закрыты, никаких следов взлома. Код замка известен лишь троим: самому Самсонычу, Костику да теперь еще Игорьку.

Оставалось одно: вооружить каждый вертолетик прибором для обнаружения металла и методично прощупывать огромный остров квадрат за квадратом, не забывая при этом, что у тех, внизу, еще и крупнокалиберный пулемет… Одновременно подключить к поискам администрацию юного Итии. Ана-Тарау заселен густо, появление чужаков не может пройти незамеченным…

Но в любом случае без консультации не обойдешься.

Сергей Самсонович оглянулся.

— Влад! Дуй к Игорьку! Пусть все бросает- и сюда… Пойдем — наружу выпущу… Да! И газет купить не забудь…

Город тонул в тополином пуху. Ветер гонял полупрозрачные хлопья по тротуарам, норовя скатать из них шары наподобие снежных, перебирал зеленые плети ив и шевелил на милицейских стендах серые портреты Сергея Самсоновича, вывешенные рядом с изображениями угрюмых чеченских боевиков.

Новый офис Игорька, как выяснилось, располагался в самом центре города, почти бок о бок с мэрией.

Оказавшись в гулкой приемной, Влад с удивлением и испугом осознал, что нечто подобное с ним уже однажды происходило… Разве что приемная была, помнится, несколько иных очертаний. Так же как в прошлый раз, сидел рядом с ним неразговорчивый Костик, а уж когда отворилась дверь и в помещение ступил все тот же седеющий красавец в штатском — Влада едва не накрыло состояние, называемое французами «дежа-вю».

— Освободился… — изронил вошедший (чуть приветливее, нежели в прежней жизни).

Влад встал со стула и торопливо прошел в кабинет. Глазам его предстала колоритная жанровая сценка. Распустивши узел галстука, Игорек расслабленно возлежал в кресле за обширным столом и одобрительно созерцал посетителя… Илья Репин. «Отдых бизнесмена».

А галстучек-то — ой как бы не от Версаче!

— И чего?.. — вяло осведомился он вместо приветствия.

В двух словах Влад передал суть постигшей их катастрофы.

— Ты присаживайся… — С изможденной благостной улыбкой Игорек указал ему глазами на кресло. Будто уж и руку не мог поднять, болезный, — до того упахался.

Влад, однако, садиться не стал и, позабавив Игорька своей горячностью, повторил все то же, но на повышенных тонах:

— Сбежали! Понимаешь? Сбежали! Пять человек! И Андрюха с ними!

— Куда сбежали? — ласково уточнил Игорек. — Сюда?

— Нет

— Так это еще не сбежали… — Игорек потянулся. — Чего вы паникуете? Или они все-таки Самсоныча прихватили?

— Н-нет…

— Зря… — посетовал Игорек. — Надо было прихватить… Короче. От меня-то чего требуется?

Влад объяснил.

— Мне бы ваши проблемы! — с досадой проворчал Игорек. — Можно подумать, мир рушится! Ну подались пятеро дуриков в дикари! И что теперь? — Он сел прямо, желтоватое лицо выразило недовольство. С гримаской отвращения подтянул узел галстука (в кои веки раз урвал минуту отдыха — так и тут кайф сломали!). — Ладно, подъеду… А ты все-таки присядь!

Это уже звучало не как приглашение, но как приказ, и Влад беспрекословно опустился в кресло.

— Раз уж сам явился… — задумчиво промолвил Игорек. — Пора нам с тобой, Владик, кое-что переоформить…

Тот насторожился, не понял. Пришлось растолковать:

— Ладно, давай в открытую. Чего вилять-то? Все это время ты был информатором у Самсоныча… Информатором хреновеньким — честно тебе скажу…

Влад закрыл глаза и начал бледнеть.

— Тихо-тихо-тихо!.. — Игорек предостерегающе вскинул ладонь. — Только без обмороков! Ну-ка возьми себя в руки!

Окрик подействовал — и Игорек тут же смягчил тон:

— Я же на тебя не в обиде, Влад! Я понимаю, что податься тебе было некуда… Так сложились обстоятельства… А теперь они сложились по-другому, и мне нужна твоя помощь.

— Опять стучать? — жалко скривив рот, спросил Влад.

— Я должен знать, что творится на Герреро, — терпеливо проговорил Игорек. — Сам прикинь: положить столько труда, столько жертв — зачем?.. Чтобы этот торгаш развалил все за неделю? Развалит!.. Почему у меня никто с острова не бежал? Почему у него бегут?.. Да, конечно, бизнес большой, а остров маленький! Тем не менее это тоже часть бизнеса! И мне надо быть в курсе, Владик… Я ж не шучу! Я точно так же обжат обстоятельствами, как и ты, — только поплотнее…

Влад через силу взглянул в его усталые желтоватые глаза — и понял: да. Не шутит…

— На своих? — беспомощно, с упреком выговорил он.

— Самсоныч тебе свой?

— Нет, но…

— А остальные меня не интересуют! — отрубил Игорек.

Освещенная изнутри большая палатка была как бы нарисована в ночи фосфоресцирующей краской. Партнеры держали совет. Конечно, офис «Торгового дома Челканова» куда больше подошел бы для встречи на столь высоком уровне, но в городе Самсонычу показываться было, во-первых, опасно, а во-вторых, как-то, знаете ли, неловко… Вызвать на помощь и прийти за помощью — разница ощутимая.

— Да черт с ними, в конце концов, — утомленно сказал Игорек. — Сами вынырнут. Чем-то ты их, конечно, спугнул.

— Чем? Ну, велел контракты переоформить… Игорек подумал, вздохнул:

— М-да… Если Андрюху взяли в качестве заложника… Вот глупость-то, прости господи!.. Вообще такое впечатление, что весь этот их побег — одна сплошная глупость! Сплошная и несусветная! Может, они просто по бабам истосковались, а мы тут головы ломаем… Хотя… — Он снова задумался.

Самсоныч ждал, оглядывая исподлобья костюм партнера. Сам он был одет, как бойскаут: рубашечка, шорты.

— Затеял это все, понятно, Алан, — произнес наконец Игорек. — Мужик умный. Лидер. Авантюрист. Вдобавок осетин. Наполовину… Ты говоришь, они и пулемет прихватили?

— Да они много чего прихватили!

— А Итии у нас еще пацаненок… Стало быть, жди смуты… Зашевелятся всякие там вождишки, попробуют отложиться… Я вот думаю: может, он в царьки метит?

Сергей Самсонович прервал созерцание галстука и уставился на самого Игорька.

— Кто? Алан?

— А почему бы и нет?.. Поддержит какого-нибудь тамошнего сепаратиста, развяжет гражданскую войну…

— Впятером? Да на них одного Толика хватит!

— Да, если речь идет о бандформировании из пяти человек. А вот если за ними будет стоять союз племен, то тут уже мало что сделаешь. Но это худший вариант. Скорее всего Ана-Тарау сдаст их нам связанными этак через недельку… Главное — чтобы несъеденными… Откуда мы знаем, может, у них боги еще и деликатесом считаются…

— Сколько за костюм заплатил? — угрюмо поинтересовался Самсоныч, думавший, как всегда, обо всем сразу.

Игорек сказал. Самсоныч посопел.

— Из паевого взноса?

— Зачем же! — Игорек даже оскорбился слегка. — Прибыль пошла…

— Большая?

Игорек возвел глаза к матерчатому своду — очевидно, прикидывая, как бы ему эту прибыль слегка приуменьшить.

— Н-ну… книг я, сам понимаешь, с собой не прихватил… А навскидку… — Он прищурился и произнес несколько сильно округленных цифр, услышав которые Самсоныч малость оторопел. Такое впечатление, что Игорек сгоряча округлил их не в ту сторону.

— Да не мог ты столько срубить!

— Почему?

— Потому что существуют законы коммерции! Которых ты, я смотрю, еще не знаешь!

— Ну вот потому и срубил… — Недовольный собою Игорек вздернул рукав и озабоченно взглянул на циферблат (Самсоныч тоже, правда, с другой целью — прикидывал стоимость часов.). — Давай-ка все это попозже перетрем… А то у меня сейчас там встреча, партнер наклюнулся…

— Кто?

— М-м… некий Мозговец…

— Мозговец?! — Сергей Самсонович пришел в ужас. — Ты с ума сошел!.. Почему со мной не советуешься?! Мозговец… Он же тебя без штанов пустит! Сглотнет — и не подавится! Это, знаешь, какая щука?

— Карась он, — обнажив в небрежной ухмылке голубоватый фарфор зубов, ответствовал Игорек. Обдернул рукав, поднялся.

— Ты все-таки не забывай, чьи деньги крутишь! — тяжело дыша, молвил Самсоныч, глядя на него снизу вверх.

— Да я не забываю… — хмуро отозвался Игорек.

— Когда начнешь базу снабжать?

— Завтра.

— В смысле?

— Завтра — в смысле завтра. Сегодня я еще только вхожу во владение стройкой, документы оформляем… Кстати, ты в курсе, что под фундаментом плывун?

— Погоди! — велел Самсоныч и тоже встал. — Послушай меня! Ты сейчас вроде как в поддатии, первый успех в голову ударил… Так вот остерегись, Игорек!.. После первого успеха как раз и сгорают! Ну, повезло тебе поначалу!.. Рвануло там что-то на складе у Аслановых, стало конкурентом меньше, вся их клиентура схлынула к тебе! Но ведь это ж случай, Игорек, он же не повторится… — Самсоныч вдруг осекся и со страхом взглянул на подельника. — Что?.. — еле слышно выговорил он, берясь за сердце. — И взрыв тоже?..

— Ну, какого черта, Самсоныч?.. — расстроенно отвечал Игорек. — Ты же мне сам велел: любой ценой держать фирму на плаву! Вот держу…

После ночного разговора почивал Самсоныч плохо, проснулся разбитым. Виделись ему небритые братья Аслановы, пришедшие с ним разбираться за подставу со взрывом… Сон был объемный, цветной и сопровождался неприятными физическими ощущениями.

Пытаясь хотя бы отчасти восстановить душевное равновесие, бывший президент «Атлантиды» раскрыл прихваченный на остров томик Платона, где тут же наткнулся на скрупулезный подсчет, во сколько раз лучше быть царем, чем тираном, — и захлопнул со злостью. Сам давно знал наизусть, что в семьсот двадцать девять раз… Эллада, блин! Цитадель культуры!.. Крутые небось бабки отмывали, если парфеноны строили… Аристократическое государство… А тут — людоеды! Только и гляди, как бы тебя кто не слопал… Не одни, так другие…

Неужели все-таки слопали?! И Самсоныч, покряхтывая, вновь принялся перебирать в памяти недавние свои поступки… Искал ошибку.

Если верить прессе, дело «Атлантиды» вязло, разваливалось на глазах. Одного из соучредителей выпустили из-под стражи. То есть скандал можно было замять в любой момент… Да, но какой ценой! Тот штабель купюр, что громоздился в квартире Игорька памятной ночью, рассосался бы полностью. И что в итоге? Остаться на свободе с голой задницей?.. Нет, на это Самсоныч пойти не мог… Стало быть, все было рассчитано верно: подставить замов и прочую шушеру, самому же на время исчезнуть, пропасть, затаиться…

Да, но как же это он Игорька-то не раскусил?.. Доверить деньги отморозку!.. Лучше бы уж действительно с собой на остров забрал. Не сегодня-завтра Игорька вычислят и закажут. А от него сейчас все зависит, все!.. Кстати, в том числе и безопасность лазейки со стороны города…

Ладно… Допустим, выкрутится. Допустим, сойдет ему с рук и взрыв, и прочее… Черт! Да страшнее этого вообще ничего не придумаешь!.. Игорек, взошедший по трупам на высоту, недосягаемую даже для заказчика? Помыслить зябко!.. Первое, что он сделает, — даст Самсонычу пинка! В лучшем случае… А в худшем?..

Ай-яй-яй-яй-яй!.. Вот тебе и придурок из котельной… Что за народ, что за народ!..

Самсоныч очнулся… Ветер морщинил вдалеке пронзительную синь лагуны, шелестел перистыми листьями пальм, волновал над головой маскировочную сеть.

Жемчуг! Только жемчуг! Желательно черный… Господи Боже, Иисусе Христе, помоги Ты рабу Твоему Тупаре сделать все, как было сказано…

Понятно, что совпадение, но буквально через пару минут с «Комарика-3», продолжавшего без толку жечь горючее в поисках пятерки беглецов, доложили о приближении к атоллу невиданной флотилии. Скромная по численности, но поражающая пышностью эскадра вроде бы направлялась к проходу в рифах.

— Слава те Господи… — пробормотал Самсоныч, утирая со лба испарину.

Настроение стремительно улучшалось. Кажется, зря сердился он в прошлый раз на Тупару — с возложенной на него миссией жрец справился блестяще: судя по всему, на атолл собиралось пожаловать высокое посольство с юным Итии во главе…

А еще минут через пятнадцать рация сообщила голосом Костика о том, что внешний подвал загружен харчами и боеприпасами. Очень кстати. Взамен ушедшего в бега Андрея пришлось откомандировать на Сувенир Влада. Парень был сильно недоволен, даже обижен, но деваться некуда — отбыл.

На Сувенире объявили аврал. Разленившиеся за неделю жрецы стремительно растрясали завязавшийся на пупках жирок. Задача была — успеть до прибытия флотилии.

Через пару часов эскадра показалась на горизонте, Самсоныч опустил тяжелый морской бинокль… Уже не было никаких сомнений: на мачте флагманского каноэ молниевидно бился длинный ярко-желтый вымпел из птичьих перьев — нечто вроде императорского штандарта.

Пора было поторопить с разгрузкой.

Сергей Самсонович отдал бинокль Толику и, вернувшись под тент, взял оставленную на столике рацию.

— Сувенир, ответьте Герреро.

— Сувенир слушает, — злобно отозвался тяжело дышащий Влад.

И даже сам не понял, бедняга, что он сейчас такое сказал.

* * *

Похоже, что Тупара, этот прожженный интриган, и впрямь был хорошим педагогом. Во всяком случае, мальца Итии он вышколил на совесть. В отличие от гориллы Ати, царствие ему небесное, сопляк ни на секунду не забывал о том, что он — верховный вождь Ана-Тарау и всея прилежащей к нему акватории.

Не в пример прижимистому Игорьку, на представительство и подарки Самсоныч не скупился. Зная, что юному Итии ни в коем случае нельзя касаться ногой земли, он приказал раскатать по песку алую ковровую дорожку, кстати, поразившую пацана куда больше, нежели все прочие чудеса Герреро. Сама церемония встречи представлялась Самсонычу примерно так: великий вождь и вечернее божество атолла одновременно ступают на ковер, сближаются, обмениваются приветствиями. Далее — салют из ракетниц.

Однако осуществиться этому простенькому замыслу помешал все тот же вездесущий Тупара. Как оказалось, запрет на соприкосновение монаршьей стопы с землей Самсоныч понимал в корне неправильно. Дело было вовсе не в возможной утрате достоинства, а в том, что любая вещь, до которой дотронулся вождь, немедля становилась его частной собственностью. В том числе и ковровая дорожка. Как только Итии к ней прикоснется, Самсоныч, будь он хоть трижды божеством, должен с нее сойти и ждать особого приглашения.

Озадаченно огладив тяжелый, подпертый зобиком подбородок, хозяин острова повернулся к опальному астроному Стасику, временно сменившему Влада на посту переводчика:

— То есть… если он наступит на песок? Тот даже не стал переспрашивать жреца, ответил сам:

— Весь остров перейдет в его личное владение.

— Ни хрена себе! — Самсоныч тревожно окинул оком свое хозяйство: палатки, пулеметные вышки, ангары, ветряк. — За руку-то с ним хоть здороваться можно?

Выяснилось, что нельзя.

Впрочем, юному вождю в смысле церемониала тоже было чему поучиться у Сехеи Масона.

Общение через переводчика потрясло мальца настолько, что он тут же подозвал кого-то из свиты и повелел ему торжественно оглашать свои слова. С богами жить — по-божьи общаться… В остальном же все складывалось как нельзя лучше. Большеглазый болезненный мальчонка мертвой хваткой вцеплялся в каждый новый подарок и наконец предложил Самсонычу махнуться именами, после чего, не дожидаясь согласия, стал называть его Итии, а себя — Сехеи Масона.

Затем Тупара по мановению смуглой детской ручонки поднес с загадочным выражением лица бывшему президенту «Атлантиды» резную шкатулку солидных размеров, приоткрыв которую тот чуть не присвистнул. Жемчуг. Черный жемчуг! Бальзам на его истерзанную душу! Только что ж его так мало-то? А впрочем… Сергей Самсонович завороженно повертывал невиданно крупную жемчужину то так, то эдак… Да это офис! Самый крутой офис, не меньше. Сколько ж тут, в шкатулке?.. Самсоныч прикинул, перевел в национальную валюту — и перед мысленным взором его воздвигся штабель денежных пачек, едва ли не равный тому паевому взносу — из Австрии…

Кое-как совладав с собой, закрыл тяжелый ларец и, не скрывая радости, вновь явил прибывшим свой божественный лик. Итии, которого теперь звали Сехеи Масона, упоенно исследовал ножик о двенадцати лезвиях. Умная физия Тупары была по-прежнему скорбно-загадочна. Интриган вполголоса втолковывал что-то астроному Стасику.

— Чего он? — спросил Самсоныч. Астроном озадаченно поправил очки и принялся переводить. Тупара извинялся за ничтожность ответного дара, оправдываясь тем, что главные запасы черного жемчуга хранятся в святилище Араи на Ана-Тарау и вывозу не подлежат.

— И много там его?

— Три короба, — перевел Стасик. Заподозрив издевательство, Самсоныч вперил грозный взор в астронома, но тот, как всегда, был вполне серьезен. Как мог, так и перевел. Коробочка — маленькая, короб — большой.

— А размеры?

Начали разбираться с размерами, запутались окончательно. Наконец Тупара просто очертил воображаемый короб руками. При мысли о трех подобных емкостях у Самсоныча перехватило дух и стиснуло сердце — даже за таблеткой полез. А вот следующая мысль была по-настоящему страшна…

— Да вы что? — сатанея, прохрипело вечернее божество. — Кто ж его в коробах держит?.. Пропадет! Потускнеет!

Выяснилось, однако, что о свойствах жемчуга островитянам рассказывать не надо. В коробах он хранится только ночью. А днем его холят и лелеют юные жрицы, отвечающие за жизнь каждой жемчужины головой.

Ну, слава тебе, Господи!..

— А поделиться, значит, не хотят?.. У нас ведь на Сувенире тоже святилище!..

Стасик перевел. Глаза Тупары вспыхнули радостью. Именно об этом он и хотел сказать! Верховный вождь (все покосились на прикипевшего к ковровой дорожке пацаненка, пытающегося с помощью ногтей и зубов извлечь из ножичка штопор) давно уже замыслил перенести главное святилище на Сувенир. Разумеется, с передачей всей сокровищницы. Всей! До последней жемчужины… Но, к сожалению, родственники и друзья покойного Ати сильно этому противятся. Мало того, если верить людской молве, они замышляют объявить правительницей старшую вдову Эду-Таари, которого теперь, после смерти, тоже зовут как-то там по-другому… Словом, хотят окончательно отстранить ее племянника от власти.

— Спроси: помощь нужна?

Увы, нужна… (Тупара пригорюнился.) И чем скорее — тем лучше. Даже простое присутствие вечернего божества со свитой на Ана-Тарау заставит примолкнуть недругов верховного вождя. Вряд ли кто-нибудь рискнет подвергнуться божественному гневу и оспорить решение великого Сехеи Масона (видимо, речь все-таки шла о юном Итии). Разве что старший жрец со своими приспешниками, но эта свора давно уже заслуживает смерти… Когда их идолы и базальтовые столбы рухнут у всех на глазах, пораженные громом как рухнули на Герреро идолы и столбы Тара-Амингу…

Самсоныч, не дослушав, огляделся.

— Толик! Оповести всех: как только кончится пир — сразу общий сбор. Готовимся к операции…

— Сделаем, — невозмутимо отозвался видавший виды Толик.

Дня через три после побега специалистов в подвале кое-что переоборудовали. Теперь «железный занавес», разделяющий две бетонные коробки, можно было поднять и с внешней стороны — при помощи какой-то там особо хитрой дистанционки, имевшейся в двух экземплярах; у Игорька да у Костика. Неизвестно, знал ли об этом Самсоныч. Влада, например, даже предупредить не удосужились. Поэтому, когда Костик растолкал его среди ночи, новый страж святилища слегка ошалел:

— Ты откуда взялся?

— Оттуда… — сказал охранник. — На службу пора. Игорь Юрьич вызывает.

Пронырнув через лазейку, они выбрались из бетонных недр еще не размороженной стройки на божий свет, где за белесым забором их ждала «девятка» цвета «мокрый асфальт». На щите у входа крупно значилось: «ПОМОЖЕМ НАШИМ ДЕТЯМ! Строительство реабилитационного центра производится на средства…» Дальше Влад прочесть не успел. «Девятка» тронулась.

Кажется, прошлой ночью в городе погуляла буря. В мокрой листве сахарно сверкали на солнце открытые переломы тяжелых веток. Машина то и дело влетала в подобные озерам лужи, каждый раз надолго расплескивая два белых трещащих крыла.

Ждать в приемной на этот раз не пришлось, да и сам Игорек был совершенно в ином настроении: свеж, бодр, приветлив. Без пиджака, но при галстуке. Лицо разгладилось; если и отливает желтизной, то самую малость. На обширном столе ни бумаг, ни телефонов — один компьютер типа «ноутбук», и тот закрытый.

— Что-то соскучился я по тебе… — признался Игорек, обнажая безупречные зубы. — Про Андрюшку там ничего не слыхать?

— Пока ничего, — сдержанно отозвался Влад, опускаясь в предложенное кресло. — Весь Ана-Тарау обыскали — нету.

— Ну, это понятно… — Глава торгового дома покивал. — Они ж не дураки — на Ана-Тарау бежать.

— А куда? — поинтересовался Влад. Словно совета спрашивал.

— Куда-нибудь туда, где Самсоныч не достанет. — Игорек смотрел на него, чуть вздернув брови. Должно быть, и впрямь соскучился. — Кстати, о Самсоныче… Он вас там по Платону еще не выстроил?

— Нет, — вполне серьезно ответил Влад, то ли не услышав шутливой нотки, то ли не пожелав услышать. — Ему сейчас не до Платона.

Желтоватые глаза Игорька погрустнели. Бывший собутыльник вел себя с ним скованно, ни на минуту не забывая, кто здесь главный.

— Еще кто-нибудь сбежал?

— Да все разом… — Влад наконец-то скривил. свой и без того кривоватый рот. — На Герреро сейчас четыре человека — базу сторожат… Я — на Сувенире — пятый… А остальные с Самсонычем — на Ана-Тарау…

— Свят-свят-свят! — сказал Игорек. — Он что, совсем с ума стряхнулся? Ишь, озорник! Неужели Алана ловить поплыл?

— Да нет, — сказал Влад. — За жемчугом… Игорек запнулся. Лицо его дрогнуло и застыло. Примерно с таким беспомощно-растерянным выражением историк из котельной пережидал когда-то очередной приступ зубной боли.

— А ну-ка подробнее…

По мере того как Влад излагал в деталях события двух последних дней, глава «Торгового дома Челканова» становился задумчивей и задумчивей.

— Всю взрывчатку, говоришь, прихватил?.. А зачем?

— Да это его Тупара подбил. Если верховный жрец на Ана-Тарау рыпаться начнет — главное святилище рвануть.

— Вместе с жемчугом?

— Нет. Жемчуг Тупара как-то там вынести обещал…

— Ах, сукин сын! — с восхищением подивился Игорек. — И знал ведь, чем поманить! Самсоныч этот жемчуг уже во сне, наверное, видит… Да, молодец Тупара, ничего не скажешь! Быть ему первосвященником… Значит, говоришь, три короба? А жемчуг крупный?

Влад показал.

— Сам видел?

— Нет. Стас видел, астроном…

Игорек поморщился.

— Вот еще тоже балабол! — с досадой изронил он и, пошарив за спиной, извлек из кармана висящего на спинке пиджака трубку сотовика. — Автандил?.. Здравствуй, дорогой! Вот у меня к тебе какой неожиданный вопрос… Ты ведь у нас все на свете знаешь… Сколько может стоить черный жемчуг?.. Конкретно: одна жемчужина. Да, крупная. Очень крупная… Да, предлагают партию… Сколько, ты говоришь? Ах, даже так? Но это точно?.. Ну спасибо…

Дал отбой, рассеянно поиграл трубкой. В желтоватых глазах обозначилась непонятная Владу печаль. Игорек, казалось, глядел на него теперь с сожалением. Или с сочувствием…

— А знаешь что? — внезапно предложил он. — Поехали в кабак, а?.. Ты ведь, как я понимаю, никуда не торопишься. И Самсоныч в отлучке…

Влад в смятении оглядел свой небрежный наряд и исцарапанные, дочерна загорелые руки.

— Прямо так?..

— Да хоть как… — Игорек поднялся и надел пиджак. На светлом лацкане тускло, солидно блеснул депутатский значок.

Глава 13

Флагманский катамаран, название которого в один прием не выговоришь, играючи резал пологие волны. Брызнувши серебром, выпрыгнула по левому борту стайка летучих рыб, преследуемая, видать, каким-то хищником, и тут же была атакована с воздуха прожорливыми крупными чайками. Везде одно и то же…

Самсоныч вздохнул и оглянулся, хотя вполне мог этого не делать. Океан был одинаков во все стороны. Черт его знает, как туземцы находили в нем дорогу — не по памяти же! Что тут запоминать? Вода — она и есть вода.

Стоило кронам пальмовых рощиц погрузиться за горизонт, стало как-то не по себе. Не на шутку обеспокоенный, Самсоныч подозвал Тупару и, развернув выведенную на принтере карту архипелага, начал выпытывать, где они сейчас находятся.

Не уловив связи между прямоугольником непрочной узорчатой тапы и местоположением флотилии, Тупара отстранил листок и принялся своими словами объяснять, как следует добираться от Уну до Ана-Тарау. Куда плыть и когда сворачивать.

Такое впечатление, что он тут каждую волну знал по имени.

Море было спокойное, огромный катамаран выглядел надежно, и все же, если бы не жемчуг, хрен бы решился Самсоныч на это путешествие! Плыли всю ночь, наверняка по звездам. Морской болезнью глава утопшей «Атлантиды», к счастью, не страдал, но уснуть, сознавая, что ближайшая земля располагается всего в двух милях, но непосредственно под тобой, оказалось не так-то просто.

Придремал лишь под утро. На рассвете его растолкали злые отрывистые удары волн в обшивку подветренного корпуса. Океан уже вовсю сверкал под яростным солнцем тропиков. По правую руку зеленел огромный гористый остров. Тара-Амингу…

При всей своей неприязни к вооруженным столкновениям и прочим авантюрам Самсоныч был на этот раз настроен серьезно, чтобы не сказать — отчаянно. Про себя он давно уже решил, что без жемчуга на атолл не вернется. Надо взорвать храм — взорвем! Верховного жреца шлепнуть? Шлепнем!.. А если кто из родственничков покойного Ати хоть слово поперек скажет — самолично выведем в расход! И рука не дрогнет.

Волны забили в подветренный борт с удвоенной силой. Вскоре прямо по курсу протянулась еще одна полоска яркой зелени… Вне всякого сомнения, Ана-Тарау.

Можно сказать, прибыли…

Увлеченные зрелищем, Самсоныч и его до зубов вооруженная команда так и не заметили, откуда он взялся, этот странный серый дельтаплан, давно уже кружащий над эскадрой, причем на приличной высоте. Первыми его углядели туземцы, но, полагая, что птица из тапы принадлежит Сехеи Масона, именуемому Итии, шума поднимать не стали.

Летательный аппарат привлек внимание, лишь после того как стал спешно удаляться к Тара-Амингу. В бинокль отчетливо было видно, что сделан он и впрямь из тапы и бамбука.

— Ах ты, волчара! — в изумлении хрипло выдохнул Сергей Самсонович, опуская бинокль.

— Еще один… — сообщил Толик, уставив линзы в сторону зеленогорбого острова.

Действительно, примерно в километре от них точно такой же дельтаплан улепетывал в том же направлении.

Вот все и объяснилось! Мало того, что пятеро предателей (назвать их беглецами Самсоныч теперь не мог даже мысленно) переметнулись к противнику, — они еще и выдают ему военно-промышленные секреты!

— Подстрелить сможешь?

— Далековато…

Связались с Герреро, подняли один из вертолетов, но, пока он добирался до места, оба дельтаплана, естественно, успели бесследно раствориться в густой зелени Тара-Амингу.

Самсоныч выругался. И так хлопот по горло, а теперь еще и это!..

* * *

Швейцар был весь в черном, с желтой окантовкой. При виде дорогих гостей расплылся в сладкой улыбке, и у Влада отлегло от сердца. Честно говоря, он опасался, как бы его откровенно туристический облик не вызвал определенных сомнений… Какие там сомнения! Чувствовалось, что, приведи Игорь Юрьевич черта с рожками, стеклянную дверь перед обоими распахнули бы все с тем же умильным радушием.

Правда, когда, поднявшись по широкой устланной малиновым ковром лестнице, пересекали обеденный зал (квадратные столы под скатерками относительной белизны, заячьи ушки, салфеток в стеклянных стаканчиках), несколько удивленных косых взглядов пережить все-таки пришлось.

Очутившись в малом банкетном зале человек на шестьдесят, Влад растерялся окончательно.

— Садись…

— Куда?

Два длинных стола, составленных по старинке буквой «т», крахмальная хрусткая скатерть, хрустальные искры бокалов — и ни одного клиента. На стенах нежно-серое дымчатое сукно, канделябры, чеканка. Окна интимно забраны портьерами.

— Нет, ну, если некуда, давай в большой перейдем. Скажу — накроют… Влад ошалело озирался.

— Так это все… на двоих, что ли?

— Ну не на троих же! Считать умеешь?.. Расположились за поперечиной крахмальной буквы «т», прямо по центру, куда обычно сажают почетных гостей и молодоженов.

— Жаль, Андрюхи нет, — посетовал Игорек, оглядывая стол. — Зря он, ей-богу…

Откуда-то возникла дама с величавой осанкой (не иначе — метрдотель), таинственно порекомендовала черепаховый супчик. При одном лишь упоминании о черепахах лицо Влада вытянулось. Игорек поглядел на спутника — и развеселился:

— Нет-нет… На этот раз ничего океанического… Вы нам, Олимпиада Леонидовна, что-нибудь этакое, знаете… м-м…

— Грибов, — охрипнув, сказал Влад. — Грибов хочу!

В канделябрах теплились толстые витые свечи. Понятно, что не для освещения — опять же скорее для интима. С отеческой мудрой улыбкой Игорек смотрел, как Влад уничтожает третий по счету жюльен.

— Ты не стесняйся, — подбадривал он. — Если чего хочется, скажи прямо. Хочешь, девочки на столе поизвиваются — в чем мать родила?..

То ли всерьез говорил, то ли, по обыкновению иронизировал.

— Не хочу, — сказал Влад, отодвигая опустошенную кокотницу. — Вот на Уну девчонки извивались — это да… — Лицо его при этих словах омрачилось. Видать, вспомнил пацан зачистку, судорогу пальца на спусковом крючке, бьющийся в руках автомат, собственный звериный визг. — Слушай… А ты правда депутат?

— Правда…

— От кого?

Игорек рассмеялся и наполнил бокалы легким вином.

— Господи, какие мелочи тебя заботят!.. От Ана-Тарау!

— Нет, но… Самсоныч-то в депутаты так и не пролез…

Услышав про Сергея Самсоновича, Игорек страдальчески поморщился. Невыразимая скука заклубилась в его желтоватых глазах.

— Дурак он, прости господи, твой Самсоныч!.. Между нами, конечно… Самовлюбленный дурак! Шуму поднял на весь город, понавешал плакатов — а толку? Да разве ж так дела делаются! Ну вот, скажем, помер кто-нибудь в Думе… Или заболел. Или исчез. И на его место тихонько выбирают другого… Нет, надо было ему непременно попозировать! «Построил храм — построит всю Россию…» Строитель нашелся!.. Вообще, Влад, многое, я тебе скажу, за последнее время изменилось… Вернее, не то чтобы изменилось… Смотреться стало иначе…

С недовольным видом Влад пригубил вино и, нахохлившись, оглядел канделябры, портьеры, прочее. Затем кривоватое лицо его болезненно дернулось. Решительно отставил бокал.

— Слушай! — сдавленно сказал он. — Неужели этим вот все и кончилось?.. Что ж ты нам с Андрюхой мозги-то пудрил? Европейцы, Гонсало Герреро… Нас подначил, а сам?..

Игорек перестал улыбаться, приветливости, однако. не утратив.

— С чего ты решил, что все кончилось? — осведомился он. — Все только еще начинается, Влад.

— А то я не вижу! — с тоской промолвил тот и вдруг захлебнулся яростным шепотом: — Ты мне объясни: зачем? Зачем ты шлепнул вождя? Зачем я завалил Сувенира? Чтобы перед нами девочки на столах извивались?

— Вотте нате хрен в томате… — разочарованно произнес Игорек. — Я ему, главное, приятное сделать хотел… М-да… Ладно!.. — Верхняя губа его насмешливо вздернулась, обнажив голубоватый фарфор зубов. — Спросил — отвечу. Помнишь, ты мне когда-то сказал: «Здесь мы не можем ничего! Там мы можем все…»

— Не говорил я такого, — буркнул Влад. — Это ты меня, наверно, с Андрюхой путаешь…

— Возможно, — согласился Игорек. — Не в этом суть… Да! Там мы можем многое. И ты это знаешь сам… Но, Владик! Здесь, как выяснилось, дело обстоит точно так же. За какой-нибудь месяц я понял (ты не поверишь!), что разница между Россией и первобытной Полинезией исключительно в масштабах. Вот и все, Влад!.. Ты спрашиваешь: зачем?.. Я не знаю, может быть, это прозвучит для тебя слишком цинично, но ради практики. Пойми, Герреро — не более чем полигон. Именно там, на атолле, мы обучились всему! — Игорек залпом осушил свой бокал, встал, подошел к наглухо завешенному портьерой окну, обернулся. Желтоватые глаза просияли загадочно. — Ты представляешь, этот дурак сказал мне — однажды: «Ну, не тот в России народ…» Да тот! Тот самый!.. Лучшего материала, чем русский народ, вообще не бывает! Так, спрашивается, какой же мне смысл рулить историей там, когда с тем же успехом я могу это делать здесь?!

— Там — прошлое… — напомнил Влад.

— Да, — сказал Игорек. — Правда, неясно чье… Но дело опять же не в этом… Что ты мне, собственно, предлагаешь? Снова перебраться на Герреро и контролировать разборки между Ана-Тарау и Тара-Амингу? Да это все равно что пересесть с «хонды» на трехколесный велосипед! Видел такую рекламу?.. — Помолчал, осунулся. — Еще неделя-другая — и я фактически хозяин города! — отрывисто сообщил он. — Да мне в нем уже сейчас тесно! А ты говоришь: остров…

Вернулся за стол, наполнил бокалы.

— Прошлое… — усмехнувшись, повторил он. — Здесь тоже прошлое. По отношению к будущему. И я это будущее переделаю, попомни мои слова! Выверну всех наизнанку, сам вывернусь, но переделаю!.. Ох и взвоют они у меня там, за океаном!

— А тут? — спросил Влад.

— Да и тут тоже. Во всяком случае, поначалу…

Влад недоверчиво покосился на депутатский значок.

— Так ты что… в президенты намылился?

— Скажи еще: в верховные вожди Ана-Тарау! — осклабился Игорек. — На землю не наступи, куска в рот не положи… Они же все по рукам и по ногам связаны! Ты запомни: возможностей у президента меньше, чем у истопника в котельной. Истопник — тот по крайней мере хотя бы горячую воду вырубить может. А вот за президента решают и делают другие… Уразумел?

Помолчали. И тут же как по волшебству у стола возникла величавая Олимпиада Леонидовна. Вряд ли она подслушивала у дверей (меньше знаешь — крепче спишь) — просто чувствовала многоопытным нутром, когда следует сгинуть, когда появиться.

— Нет, ну, конечно, можно… — со скукой говорил Игорек. — Можно, конечно, кое-что провернуть и на архипелаге… Но масштабы, масштабы!.. Там весь Ана-Тарау — с наш микрорайон. Значит, единственный выход — крутить население… Поставить туземцев в такие условия, чтобы рожали, рожали и рожали…

Влад слушал его с напряженным вниманием.

— Территория островов ограничена, — заметил он.

— Верно, — сказал Игорек. — Отсюда все и проистекает: частые битвы, людоедство, поиск новых земель… Та же, короче, осознанная необходимость… Точнее, не осознанная — скорее инстинктивная… Стало быть, необходима печь. Печь, в которой будут сгорать излишки населения. Смертность должна наступать рождаемости на пятки… Ты представляешь, во сколько раз это ускорит прогресс?

— Погоди! — прервал его Влад. — Что за печь?

Игорек покосился на него с недоумением.

— Война… — ровным голосом пояснил он. — Непрерывная война, требующая новых и новых смертников. Вот тебе, кстати, и причина повышенной рождаемости… Плюс жесточайший отбор. Свыше двадцати лет жить будут лишь те, у кого семь пядей во лбу. Гениальные оружейники, корабельщики, ученые… Сколько у тебя пядей? Шесть? Тогда — вперед, за Родину!.. А другого выхода, Влад, я не вижу. Одним просветительством там ничего не сделаешь.

— Ну а, скажем, появляются европейцы?..

— Пресс тут же снимается. Излишки населения идут уже не в печь, а в десант. На европейские побережья…

Влад подумал, скривился:

— Не решится на это Самсоныч. Стрельбы не любит…

— Еще как решится! — всхохотнул Игорек. — Пойми одну простую вещь, Влад: при наличии на атолле нашей колонии все, что я тебе сейчас рассказал, — неизбежно… Неизбежен раскол, неизбежна борьба за власть над архипелагом, неизбежно использование туземцев в качестве пушечного мяса… Идейную поддержку тоже предугадать несложно…

— Не понял…

Игорек улыбнулся.

— Угроза вторжения с материка, — пояснил он. — Независимо от того, есть она или нет ее… Скучно все это, Влад!.. Поверь, что по сю сторону лазейки дела обстоят куда любопытней…

Влад потряс головой и выпил.

— Еще вина? — спросил Игорек.

— Да нет… Пожалуй, хватит. По кофейку бы… — Игорек участливо смотрел на сотрапезника.

— Слушай, — сказал он вдруг. — А переходи ко мне…

— То есть?

— Посажу тебя на филиал, будешь работать на меня… А то скучно мне без вас с Андрюхой, поболтать не с кем… Костик, конечно, мужик надежный, но, сам понимаешь…

— Не потяну я…

— А куда ты денешься?

— И Самсоныч не отпустит…

— Да пошел он!.. — Игорек поискал взглядом метрдотеля — вернее, хотел поискать. Дама с екатерининской осанкой уже стояла выжидающе у стола, хотя секунду назад ее тут вроде бы не было. — Олимпиада Леонидовна! Кофейку бы нам…

Дама исчезла. Игорек снова повернулся к Владу.

— Ну что ты там потерял, на этом острове? Что тебя там держит вообще? Экзотика? Так она уже у тебя, наверное, в печенках сидит…

Как никогда похожий на горбуна, Влад неопределенно повел тем плечом, что повыше.

— Дай подумать, — уклончиво пробормотал он.

— Да нет времени думать, Владик! Решай прямо сейчас.

Влад огляделся еще раз. Сверкали скатерти, догорали витые свечи в канделябрах.

— Нет! — бросил он почти враждебно.

— Почему? — беспомощно спросил Игорек. Но тут внесли кофе, и пришлось приостановиться.

— Не знаю, — с неохотой вымолвил Влад, когда они вновь остались с Игорьком наедине. — Там я вроде уже при деле, понимаю хотя бы, что происходит… А тут еще неизвестно, как сложится… Не хочу! — вырвалось вдруг у него. Кривоватые губы дрогнули, обнажая неправильный прикус. — Что мне твой филиал? Ради чего же я, получается, Сувенира завалил? Ради филиала?

Игорек слушал — и скорбно, понимающе кивал.

— Скучно мне будет без тебя, — повторил он в который раз.

— Ты прямо как прощаешься, — злобно проворчал Влад.

— Черт его знает, может, и прощаюсь, — расстроенно согласился Игорек, почему-то отводя глаза. — Ох, чует мое сердце, подашься ты скоро вслед за Андрюхой…

Когда «девятка» цвета «мокрый асфальт» остановилась возле замороженной стройки, уже вечерело. Бетонные стены обрели в сумерках серо-лиловый оттенок, буквы на плакате у ворот как бы выцвели и не читались…

Сопровождаемый Костиком Влад шел через строительный двор, горько сожалея о содеянном… Ну и посадил бы его Игорек на филиал! Плохо, что ли?.. Нет, взыграла гордость, отказался! Не купишь, дескать… Эх…

Ну вот пролезет он сейчас в лазейку, а дальше что?

Приостановился, огляделся. И трудно сказать, было ли тому причиной выпитое в изрядном количестве дорогое вино, или же просто подавленное настроение, но Владу померещилось вдруг, что все это он видит в последний раз, что больше он сюда уже не вернется.

Вечер был необычно тих. Над стройкой в темно-фиолетовом небе низко летел большой ворон, и широкие крылья его при каждом взмахе рождали негромкий, отчетливый шорох: ш-шух-х… ш-шух-х… ш-шух-х…

Утром, как только взошло солнце, прямо по курсу высоко в небе возникло светло-зеленое мерцание — отсвет огромной лагуны. Стоя на шаткой, покрытой циновками палубе и держась нетвердой рукой за подрагивающую мачту, Сергей Самсонович не сводил с него потеплевших глаз. Шторм кончился. Волны уже не толпились и не ревели, но шествовали строем, как на параде — за шеренгой шеренга.

На белом коне возвращался Самсоныч, на беглом коне!

А вот вчера пришлось поволноваться… Когда заметались, стирая горизонт, первые дождевые шквалы, а вокруг катамарана взгромоздились пенные пьяные валы, он уже грешным делом решил было, что приплыли… Однако бог миловал. Рацию, правда, окатило перехлестнувшей через борт волной, что-то там перемкнуло — и связь с Гер-реро прервалась. Зато уцелело главное. Жемчуг, он и мокрый — жемчуг…

Операция по изъятию храмовой сокровищницы прошла как по маслу. Хотя, честно говоря, миролюбивый Сергей Самсонович до сих пор сомневался: а стоило ли вообще минировать объект? Однако Тупара оказался твердым орешком. В противном случае, сказал жрец, о перемещении главного святилища на Сувенир нечего даже и мечтать… Самсоныч покряхтел — и согласился.

Взрывчатку на территорию храма под чистым небом открыто и торжественно пронесли в коробках австрийской обувной фирмы. Коробки были очень красивые, темно-вишневого цвета с золотым тиснением. Что-то в них доставлялось из города на базу, не слишком одобряемое законом. Помнится, когда-то за одну такую картонку на невырезанном в ту пору Уну можно было выменять что хочешь…

Все прочее (за исключением самого подрыва) Тупара взял на себя: собрал многолюдный митинг, затеял публичную перебранку с верховным жрецом, подначил его вынести на общее обозрение три спорных короба и в нужный момент подал знак Самсонычу… Хижины в радиусе пятисот метров снесло напрочь. Подданные Ана-Тарау пали наземь. Оппозиция ужаснулась и поджала хвост. Если кто из окрестных вождей и замышлял выйти из-под руки юного Сехеи Масона (в прошлом — Итии), то теперь, конечно, передумал.

Первым побуждением Сергея Самсоновича было немедленно перебросить бесценную добычу вертолетами на Герреро, но, как выяснилось, жрец ничего не преувеличил, очерчивая размеры коробов. Три плетеные емкости и впрямь оказались на редкость громоздкими. А транспортировать храмовый жемчуг вроссыпь запрещал обычай. Тупара, во всяком случае, о таком кощунстве даже и слышать не захотел.

— Табу! — важно изрек он, гордый тем, что говорит по-русски. И спорить с ним было бесполезно.

Имелся, впрочем, еще один вариант: отправить груз морским путем, самому же воспользоваться вертолетом. Но Самсоныч уже прикипел к жемчугу душой и в отрыве от него себя не мыслил. Один из самых богатых людей планеты, он предпочел бы скорее пойти на дно вместе с тремя своими коробами.

Ночной шторм прибавил ему, конечно, седых волос, однако нет худа без добра. Честно говоря, Сергея Самсоновича не на шутку беспокоили засевшие на Тара-Амингу беглецы. Склонный к безрассудству Алан вполне мог воспользоваться тем, что базу (а стало быть, и лазейку) сейчас охраняют всего пять человек, не считая храмовой стражи… При мысли о высадке на беззащитный атолл ватаги татуированных каннибалов под предводительством лица кавказской национальности невольно пробирала дрожь. Но шторм, лишивший Сергея Самсоновича радиосвязи и возможности вести разведку с воздуха, неминуемо должен был перечеркнуть также и замыслы гордого лингвиста. Если таковые имелись…

На горизонте уже маячила бледная голубая полоска… Еще немного — и атолл Уну явится во всей своей красе…

Подобно молодожену Сергей Самсонович без своего сокровища не мог прожить и часу. В который раз не выдержав разлуки, он сошел вниз, где, заботливо укрытый брезентом, утвердился один из трех коробов, трепетной рукой откинул грубое полотно — и погрузил пальцы в черные играющие живыми бликами шарики…

«Как молодой повеса ждет свиданья…» Бог ты мой! Да на это всю Россию купить можно… Одной пригоршни хватит, чтобы прекратить процесс компании «Атлантида» и без проблем переправить жемчуг за границу. В Швейцарию. А уж там… Сам Опенгеймер со своей алмазной империей — сопляком покажется перед ним, Сергеем Самсоновичем Имярековым!..

Но это все потом. А сейчас… Высокое смуглое чело новоявленного миллиардера омрачилось тревогой.

«Торговый дом Челканова» ему больше не нужен. Даже опасен. Да и лазейка, честно говоря, — тоже… Налаживать здесь ловлю черного жемчуга — просто глупо… На кой, спрашивается, ляд понижать его цену на мировом рынке! Вполне достаточно трех коробов…

Значит, с дырой, хочешь не хочешь, придется что-то делать — не оставлять же в тылу такую мину!.. А что с ней, кстати, вообще можно сделать? Взорвать?.. Да нет, как ее взорвешь!.. Забетонировать? Хм… Забетонировать… А это, между прочим, мысль… Залить подвал к едрене фене бетоном! Нет, не выйдет — бетон через лазейку начнет выдавливаться на остров… Вот и хорошо, что начнет!.. И чем сильнее — тем лучше!.. А бетонщикам сказать: плывун под фундаментом!.. Тем более что там и впрямь плывун…

Да, но Игорек! Главная проблема сейчас — Игорек. Может, заказать его?.. Нет!.. (Самсоныч поморщился.) Начинать новую жизнь с мокрухи не стоит… Да и зря подставляться — тоже…

Вот если бы удалось заманить Игорька на базу… Самому же с тремя коробами остаться в городе… Хм… А в самом деле!.. Поменяться с ним местами (якобы на денек-другой) — и будьте здоровы, Игорь Юрьич, лазейки-то уже того… нетути… И вот нехай тогда учит своих людоедов плавить металл, объединяет острова, становится императором, пускает ко дну европейцев, искореняет христианство… В конце концов, он сам того хотел!..

В общих чертах решение было принято.

Сергей Самсонович бережно укрыл короб полотном и, кряхтя, выбрался вновь на устеленную циновками палубу. Полной грудью вдохнул звонкий, солнечный, насыщенный солью воздух. Горизонт впереди давно опушился зелеными кронами пальм. В бинокль уже можно было разглядеть Герреро. Все палатки на месте, ни одной не сорвало… Должно быть, шторм, потрепавший вчера катамараны, базу помиловал…

Красиво, ах, красиво… Даже тоска накатывает. Ну как это — взять и залить такую красоту бетоном! А с другой стороны, куда денешься? Необходимость есть необходимость. Выигрывает лишь тот, кто умеет жертвовать. Те же, что по жадности своей норовят удержать все, — всего и лишаются…

В крайнем случае потребуется — вскроем. Алмазные-то буры на что? Главное — чтобы Игорек со стороны Сувенира не вскрыл…

Неподалеку ожила, захрипела рация.

— Сергей Самсонович! Есть связь с базой. Один из самых богатых людей планеты обернулся, озабоченно сдвинул брови.

— И как там? Порядок?

— Говорят, на Сувенире что-то стряслось…

Внутреннее святилище, огороженное по кругу базальтовыми столбами, представляло теперь собой бесформенный сизоватый холм схватившегося бетона. Кое-где из общей массы выглядывал тусклый лоснящийся бок каменной колонны.

Не веря глазам, Самсоныч приблизился, тронул… Затем оглянулся очумело. Храмовая стража с благоговейным страхом взирала на чудо издали. В тени крытой пальмовыми листьями хижины прямо на песке, обессиленно уткнувшись головой в колени, сидел Влад. Услышав голоса, вскинул искаженное лицо.

— Взрывчатку!.. — выдохнул Самсоныч.

— Вся израсходована… — напомнил похожий на кузнечика Толик. С неподдельным интересом он присматривался к бетонной громаде. Жевать так и не перестал, но челюстями двигал теперь несколько медленней.

— Главное — чувствовал! — внезапно заговорил Влад. Голос его дрожал, рот кривился жалко и судорожно. — Чувствовал, что с концами ухожу… Он же мне остаться предлагал! Намекал дураку!

Самсоныч смотрел на него, как бы не разумея, о чем речь. Темные сицилийские глаза были безумны.

— Самсоныч! — Влад уже боролся с истерическим смехом. — Ты прикинь, что получается!.. Получается: я еще только к лазейке шел, а он уже машины с бетоном заказывал…

— Не сообщил почему? — страшно выпершил Самсоныч.

Влад окинул его ненавидящим взглядом.

— А связь? Связи-то не было! Как поперло из дыры — чурки наши все в роще попрятались… Я — на базу, а мне там говорят: «Иди на хрен! Нам туда нос совать по контракту не положено…»

Самсоныч отшатнулся и ударил в бетонный монолит кулаками.

— Сам! — простонал он. — Сам ему зубы вставил!

Повернулся и, пошатываясь, побрел к берегу, где уже стояли рядком три короба с неправедно добытым черным жемчугом. Три короба, за которые вполне можно было купить и Россию, и все прилежащие к ней окрестности!.. Сорвал с крайнего брезент, загреб полную горсть жемчужин и вне себя метнул их что было силы в воду.

— Ты что делаешь? — забыв про субординацию, завопил кто-то из контрактников.

Горестно сгорбившись, Сергей Самсонович смотрел, как идут на дно прозрачной лагуны черные шарики.

— Россию топлю… — сдавленно вымолвил он. В сердцах — чего не скажешь! Ладно бы еще Полинезию, а то — придумал: Россию он топит… Нет, дружок! Россия для тебя отныне и навеки — там, за звонкой толщей намертво схватившегося бетона — и не проломишься к ней теперь, не достучишься…

Волгоград-Бакалда-Волгоград. 2000 год

ЗОНА СПРАВЕДЛИВОСТИ

Сергею Синякину, консультанту и участнику описываемых событий.

Глава 1

«Зарежут меня когда-нибудь в этой арке», — уныло подумал Алексей Колодников и, оскользнувшись, свернул в неосвещенный переулок, в дальнем конце которого, отражаясь в остекленелом асфальте перекрестка, вздувался и опадал желток светофора.

Прелесть ситуации, однако, заключалась в том, что куда ни сворачивай, а переулка и арки не миновать. Арка эта и впрямь пользовалась дурной славой. В феврале, например, там нашли замерзшего насмерть алкаша, причем, судя по количеству сломанных ребер и свежераздробленной переносице, его перед тем, как бросить, топтали долго и с чувством. А несколькими месяцами раньше в аккурат на том же самом месте застрелился офицер внутренних войск. То ли застрелился, то ли застрелили — опять-таки дело темное. Да о чем говорить, если буквально на днях, досталось не кому-нибудь, а супруге самого Колодникова! А не возвращайся домой в первом часу ночи! У Иришки она была… Да хоть бы и у Иришки!.. Тоже странная история, если вдуматься: не ограбили, не изнасиловали — просто надавали пощечин и подзатыльников. Несильно, но со звоном.

Вытрясти из жены что-либо членораздельное Колодникову не удалось. Нападающих она в темноте не разглядела. Упав на кровать, колотилась в истерике, била ногами и рыдала, что проломлен затылок. Алексей даже поверил ей на секунду. Однако, когда ему позволено было ощупать череп дражайшей супруги (Боже, какой вопль она при этом испустила!), выяснилось, что все это, конечно, бред собачий. Затылок был цел и невредим. Зато на левой щеке красовались три параллельные царапины — словно маникюром полоснули. Вот это уже кое-что объясняло. Если жену отлупили именно дамы, а не господа (ну и времечко настало!), то понятно, что ни о каком изнасиловании речи идти не могло. Хотя с другой стороны: ограбить-то ведь — тоже не ограбили…

Потом в начале второго заявился огромный хмурый Димка. Услышав о нападении, заматерился, сунул руку под мышку, где у него располагалась наплечная кобура газового пистолета, и рванулся к дверям. Где бегал — неведомо, но вернулся сильно раздосадованный.

— Мужик, называется… — процедил он, не глядя на отца. — Жалко меня дома не было… Я бы им точно глаз на пятку натянул!..

Известно, что правда уязвляет куда больнее клеветы. Будучи крупным мужчиной нормального телосложения, Алексей Колодников тем не менее бойцовскими качествами никогда особо не отличался и к дракам питал отвращение сызмальства. Если и участвовал в них по юности лет, то исключительно в качестве жертвы.

— Ты поговори! Поговори еще так с отцом!.. — закричал он вне себя.

Шкафоподобный сынуля одарил родителя отвратительной мрачной ухмылкой.

— Типа, крутой, что ли?..

И вот теперь Колодников шел тесным, слезливо-льдистым переулком в сторону арки, и жизнь ему была не дорога. «Под ногами скользь и хруст… — горестно бормотал он. — Ветер дунул, снег пошел…»

Известные строки неисправимого нытика Ходасевича как нельзя лучше соответствовали и погоде, и настроению. Ветра со снегом, правда, не наблюдалось, зато скользи и хруста под ногами хватало с избытком. Март он и есть март…

Фонари, как водится, не горели, так что приходилось довольствоваться скудным светом из квартир второго и третьего этажей. В окнах первого стояла глухая плотная чернота. И ведь не только сегодня — каждую ночь так. Постоянно возвращаясь с новой своей работы в двенадцатом часу, Колодников давно уже заприметил, что дом отходит ко сну как бы пластами — снизу вверх: первый этаж, потом частично второй, третий… и так до шестого.

Ну вот и прибыл… Оглушительно хрустнув остекленевшей снежной слякотью, Колодников сместился к обочине — подальше от арки — и совершил затем два дурацких поступка подряд. Во-первых, достал ключи от квартиры, отчетливо ими звякнув. Во-вторых, затеплил электрический брелок, поднесенный ему советом директоров в недавний день рождения. Окружающую действительность хитрая безделица прояснила слабо — если и вынула что-либо из общего мрака, то одну только руку да встревоженное очкастое лицо самого Алексея. Таись в гулком туннельчике злоумышленники — работу бы им Колодников этими двумя поступками сильно облегчил.

К счастью, никаких зловещих фигур в сквозной каменной норе вроде бы не обнаружилось. Да оно и понятно! Разве что последний идиот станет поджидать одинокого прохожего в такую холодрыгу. Алексей хотел было уже облегченно вздохнуть, но спохватился и решил похоронного своего настроения не портить…

«Ишь, заробел… — с омерзением подумал он. — Главное, было бы что терять!..»

С угрюмой усмешкой он сунул ключи с брелоком в карман куртки и ступил под полукруглый серый свод, где на него тут же обрушился первый удар…

Собственно, обрушился — громко сказано. Да и ударом-то это, в общем, назвать было трудно. Чья-то слабая — вроде бы даже детская — ладошка шлепнула с маху по левому глазу, выбив из него сноп бенгальских искр, а затем сзади на беззащитную голову ослепленного Алексея (тонкая вязаная шапочка — не защита) просыпался град хлестких затрещин. Именно град, другого слова не подберешь…

Одновременно Колодникова с силой двинули локтями в ребра, и несколько раз пребольно отянули чем-то вдоль спины…

И вот ведь она, забывчивость-то людская! Мигом выяснилось, что жизнь Алексею Колодникову все-таки дорога. Отмахиваться он, правда, не стал, зато прикрыл голову руками и с отчаянным воплем: «Помогите!..» — ринулся во двор.

Вопль, конечно, наивный, да и маневр не умнее. Ясно было, что жертве тут же дадут подсечку, положат на грязный слякотный асфальт и займутся крикуном всерьез. Поэтому, беспрепятственно вылетев из арки, Колодников ошалел до такой степени, что еще и оглянулся, безумец, еле удержав равновесие на влажной ледяной корочке. А ведь только что, пару секунд назад, вел себя, как подобает нормальному человеку: бьют — беги!..

Судьба, однако, продолжала беречь Алексея: в арке внезапно посветлело. По переулку, неуверенно виляя среди глубоких трудноразличимых под рыхлым ледком вдавлин, ехала заплутавшая в ночи легковушка. Четко сознавая, что теряет драгоценные секунды, Алексей нацепил очки, сдернутые им с переносицы еще в самом начале избиения.

Свет фар лениво ополоснул пустое влажное нутро туннельчика. Подпрыгнули на ледяном наплыве алые огоньки, обдав напоследок своды тусклым багрянцем, отчего арка сразу приняла вид отверстого зева адской печи с плохо залитыми углями.

Бурно дыша, Алексей взялся за пылающий затылок. Невероятно, но, кажется, обошлось…

Должно быть, злоумышленники углядели машину, когда та еще только выворачивалась из-за угла, почему и поспешили сгинуть от греха подальше. Удаляющегося хрусткого топота Алексей так, правда, и не услышал, хотя ничего удивительного: от собственного вопля у него до сих пор звенело в ушах.

Вспомнив об этом постыдном, мещанском «Помогите!», пострадавший замычал от унижения. И вообще — отвык он от физических расправ. Последний раз Алексея Колодникова, помнится, били не то в восьмом классе, не то в девятом… Да, но с тех пор — ни разу. До сорока пяти лет везло…

Почувствовав дрожь в ногах, он отступил к сваренной из труб стойке для выколачивания ковров, где и присел на низкую решетчатую полку. Гулкий безлюдный двор, как и следовало ожидать, мольбу о помощи сглотнул равнодушно. Лампа над крылечком ближнего подъезда тлела трепетным сиреневым сгустком, в самой же арке снова стояла тьма кромешная.

«Ну что за сволочи!..» — мысленно простонал Алексей, имея в виду не столько хулиганов, сколько виновников этой тьмы. Есть же там, есть патрон в жестяной тарелке — под самым сводом! Неужели трудно было вовремя поставить стремянку и ввинтить в арке новую лампочку?.. Хотя — бьют. Разбивают, мерзавцы, одну за одной…

Тут ему почудилось вдруг, что в темном окне нижнего этажа возник и шевельнулся смутный блик. Колодников всмотрелся — и вздрогнул. К черному влажному стеклу припало изнутри мучнистое старушечье лицо, тут же, впрочем, отпрянувшее. То есть завтра о случившемся станет известно всему двору. У, вор-роны!.. Старух Колодников ненавидел с детства.

Собственно, можно было уже отрывать поротую задницу от трубчатого холодного железа и, дожевывая обиду, плестись к родному, провались он совсем, очагу. Однако теперь, зная, что старая карга из первой квартиры наверняка за ним подглядывает, Алексей просто не имел права так поступить. Поэтому он продолжал сидеть и мерзнуть, грозно хмурясь в скопившуюся под сводами туннельчика сырую темноту. Пусть видит… Кроме того, Колодников еще не решил, как он обо всем об этом сообщит жене и сыну. И вообще — стоит ли сообщать? Александра в простодушии своем возликует («А-а?.. Тоже досталось? Вот так-то! Чужой беде не смейся, голубок…»), а Димка… Снова кинется к двери, хватаясь за кобуру, или же злорадно заржет? Да заржет, конечно… Чего еще от него ждать?..

А ведь это одна банда работает! Уж больно почерк похожий… Пораженный внезапной догадкой, Алексей выпрямился. Сначала жену подкараулили, теперь вот — мужа… Заказное избиение? Да нет, ерунда!.. (Алексей расслабился.) Во-первых, по заказу работают на совесть, никакой проезжающей мимо легковушкой их не смутишь, а во-вторых, кому бы это могло прийти в голову — тратить деньги на семейство Колодниковых? Может, спутали с кем-нибудь? Услышали голос, поняли, что бьют не того… Но тогда выходит, что и жену с кем-то спутали… Бред какой-то!

Переулок в арке опять возник из темноты. Стеклисто сверкнули края выбоины, колыхнулась зыбкая марля света. Еще одна машина. Надо же! Полпервого ночи, а движение — как на проспекте. Алексей, отогрев дыханием озябшие руки, сунул их под мышки и вновь оцепенел в оторопелом раздумье.

«Попытка ограбления?» — неуверенно предположил он и, запоздало взявшись за левый карман куртки, убедился, что бумажник на месте…

Нет, воля ваша, а присутствовала в его ночном приключении некая неправильность, даже, если хотите, нелепость. Откуда они, например, взялись вообще? В арке их Алексей не углядел, в переулке — тоже… Крались по пятам от самого угла? Тогда бы он услышал шаги… Гулкий переулок, подмерзшая хрупкая слякоть…

Кстати, сколько их было?.. Затрещины, помнится, летели то сзади, то справа, да и не смог бы один человек так часто замахиваться… Прямо пулеметная очередь какая-то…

В арке тем временем становилось все светлее и светлее, автомобильный двигатель ворчал где-то уже совсем рядом, слышно было, как под угодившим в рытвину колесом всхлипнула снежная хлябь. Свет фар широко плеснул по левой стенке туннельчика. Кажется, собирались заезжать во двор.

Так и есть. Алексея окатило светом с головы до ног, и он поспешил принять по возможности независимый, даже несколько недовольный вид. Сижу, дескать, дышу ночным воздухом, а ты тут фарами своими слепишь…

Впрочем, вскоре стойка для выколачивания ковров вместе с присевшим на решетчатый приступочек Колодниковым снова уехала во мрак — машина вписалась в поворот. В следующий миг раздался омерзительный, вздымающий волосы скрежет — левое крыло задело угол арки. Затем на глазах Алексея автомобиль (старая «Волга») неспешно очертил по двору широкий полукруг и с хрустом уперся правой фарой в крыльцо второго подъезда.

Алексей вскочил, выдохнув клуб пара.

— Да что ж ты делаешь, алкаш?! — заорал он, стискивая кулаки. — Жить надоело?..

Ответом была тишина. Дверца так и не хлопнула. А двигатель «Волги», надо полагать, заглох в момент удара.

«Хотя, может, и не пьяный… — перетрусив, подумал Алексей. — Может, просто сердце прихватило… Всякое ведь бывает… И черт меня дернул здесь остаться! Получил по морде — иди домой. Нет, расселся, понимаешь! Теперь, наверное, „скорую“ вызывать придется…»

С такими вот не слишком возвышенными мыслями Алексей Колодников, то и дело поскальзываясь, приблизился к месту происшествия. Уцелевшая фара яростно лупила светом в серую стену чуть пониже окна. Можно себе представить, какой переполох поднимется сейчас во внезапно озарившейся квартире. Видно было, как кто-то уже отдергивает штору и, гримасничая, припадает к стеклу.

Стараясь держаться поувереннее (а то еще заподозрят, не дай Бог, что он имеет какое-нибудь отношение к этой аварии), Алексей чуть нагнулся и заглянул в неосвещенную кабину.

— Послушайте… э… Вы там как?.. Живы?..

Секунду внутри было тихо, а потом Колодников услышал слабый, исполненный боли стон…

* * *

— Вы — свидетель?

— Я, — тихо ответил осунувшийся от переживаний Алексей, глядя, как, пульсируя синими лампами, отъезжает «скорая». Молочный микроавтобус медленно развернулся по двору и канул в арку. Серая «Волга» по-прежнему стояла, упершись в крыльцо подъезда, только уцелевшая фара была теперь выключена. Окна нижнего этажа — пылали. Полотно смутного света падало как раз на притулившиеся у бровки старенькие голубые «жигули» с желтой полосой и надписью «Госавтоинспекция».

— Тогда давай в машину… Да нет, не туда!.. В нашу машину. На заднее сиденье…

Несколько озадаченный бесцеремонностью приказа, Алексей протиснулся в указанную дверцу. Капитан милиции, суровый крепыш лет тридцати пяти, включил свет в кабине и, устроившись на том же сиденье справа, потер покрасневшие руки.

— Дверцу захлопни, — недовольно сказал он Колодникову.

Тот поспешно выполнил приказ, после чего в машине вроде бы стало еще холоднее. Капитан тем временем положил на колени тощую папку, достал шариковую ручку. Записал фамилию, адрес, место работы.

— Когда это случилось? — хмуро осведомился он.

— Где-то… полчаса назад… Или минут сорок…

— А поточней не можете?

— Не могу, — виновато сказал Алексей. — Часов нет…

По слякотному асфальтовому дну арки гуляли желтоватые тусклые блики карманных фонариков. Слышно было, как выбравшаяся на проспект «скорая» включила сирену. Видимо, есть вероятность, что до больницы живым не довезут. Алексей вспомнил, как санитары извлекали из кабины этого бедолагу — и снова ощутил дурноту…

— Так… — Капитан строчил, не поднимая головы. Такое впечатление, будто он заранее знал, что скажет свидетель, и записывал показания впрок. — Где находились в момент происшествия?

— В-вон там… — Алексей беспомощно извернулся, пытаясь указать на сваренную из труб стойку. — Сидел как раз напротив арки. Метрах в десяти…

— А чего так поздно?

— Видите ли… — сказал Алексей. — На работе у нас всего один компьютер, ну и приходится пользовать его как бы в две смены. Прихожу к четырем, а ухожу в одиннадцать, в двенадцатом… Сегодня вот задержался…

— Выпил? — равнодушно спросил капитан.

Колодников сначала не понял, потом — оскорбился.

— С чего вы так решили?

— Первый час ночи, — напомнил капитан, по-прежнему головы не поднимая. — Погода — сами видите, какая… Тут бы скорей-скорей домой попасть, а вы вдруг отдохнуть присели — перед самым подъездом…

Алексей закряхтел.

— Да не торопился я домой, — выговорил он в тоске. — Ну, как бы это вам объяснить? Семейные неурядицы, словом… Был расстроен…

— Ну и вмазал… — подсказал капитан.

— Хотите — дыхну?.. — несколько даже угрожающе предложил Колодников.

— Нет, не надо. Рассказывайте, как было дело…

Тем временем фонарики, гулявшие в арке, погасли, и вскоре из темноты вышел некто в милицейской форме.

— Нет там никакого тормозного следа, — буркнул он, приоткрыв дверцу. — Ни хрена там ничего нету…

— Погоди, — сурово сказал ему капитан. — Рассказывай, Алексей Петрович, рассказывайте…

Алексей взял себя в руки и, проникшись серьезностью момента, принялся старательно излагать все, что видел, — начиная с того момента, когда «Волга» свернула во двор. К удивлению своему, иссяк он довольно быстро. Странно… Казалось бы, столько пережил, а рассказать, по сути, нечего…

Он вспомнил окровавленную мотающуюся голову, влажное черное пятно на белом халате — и содрогнулся вновь.

— Значит, машина не останавливалась и никто из нее на ходу не выскакивал? — с сомнением, как почудилось Колодникову, произнес капитан.

Алексей очнулся. Жуткое видение сгинуло.

— Нет… Нет-нет! Я бы заметил…

— Вы раньше встречались с потерпевшим?

— Ни разу…

— Живете в одном дворе — и ни разу не встретились?

— Я недавно сюда перебрался, — объяснил Алексей.

Капитан сморщился и почесал бровь.

— Ладно, — процедил он. — Прочти и распишись. Здесь и вот здесь…

Алексей принял листок, поправил очки и, поднеся бумагу поближе к желтоватому неяркому плафону, изучил ее с должным вниманием. Стиль показался ему нарочито официальным и, честно сказать, несколько дубоватым… Да ладно уж! Не до стиля… «С моих слов записано верно и мною прочитано», — вывел Колодников под диктовку капитана неловкими от холода пальцами и, дважды расчеркнувшись, вернул документ.

— Да, вот еще какое дело… — выдавил он, зябко передернув плечами и заранее чувствуя, что зря заводит об этом речь. — Я, право, не знаю, имеет ли это отношение… Ну, словом… На меня тоже напали в этой арке.

Капитан (он только что спрятал объяснение в папку) медленно повернулся к свидетелю. Впервые, кстати…

— Когда?

— Да только что… Буквально за несколько минут до того, как он во двор въехал… Я ведь еще потому и присел… в себя прийти…

— Побоев в области лица не видно… — заметил капитан, недоверчиво разглядывая смущенную физиономию свидетеля.

— Меня по затылку били… — зардевшись, признался тот.

Капитан матерно пошевелил губами.

— А раньше-то что ж молчал? — бросил он в сердцах. — Заявление писать — будешь?

— Буду, — удивив самого себя внезапной решимостью, сказал Алексей. А чего он ему «тыкает» все время? Мальчика нашел!..

Капитан снова почесал бровь.

— Тогда поехали, — сказал он устало и разочарованно. — С этим в райотдел надо…

Глава 2

Огромный серый дом, возведенный перед самой войной, стоял особняком, отсеченный от прочих строений тремя улочками и проспектом, привлекая внимание приезжих своей несколько тюремной архитектурой — сам себе квартал. В какой-то мере это было даже символично, поскольку здание предназначалось когда-то для сотрудников НКВД и их семей. В обширный внутренний двор можно было попасть через одну из четырех арок, но далеко не всем, ибо вход в каждую перекрывался в те исторические времена не только железным кружевом ворот, но и бдительным стражем с красным околышем на фуражке. Потом, естественно, всех тогдашних жильцов вместе с родными их и близкими благополучно репрессировали, а в освободившиеся квартиры въехал довольно-таки случайный люд, подчас не имевший никакого отношения к нашим славным органам.

Порядку во дворе, понятно, поубавилось, красные околыши на входе-выходе исчезли бесследно, а лет этак пятнадцать назад железные ворота в трех арках почему-то заварили наглухо, зато в четвертой сняли вообще. То есть единственный путь во двор пролегал теперь по переулку — местечку неприветливому, а в темное время суток — и вовсе жутковатому.

Жильцы вроде Алексея Колодникова, вынужденные возвращаться со службы довольно поздно, то и дело поднимали вой, требуя раскрыть еще одну арку — в первую, конечно, очередь, ту, что выводит на проспект. Но каждый раз обязательно что-нибудь да мешало, причем, в самый последний момент: то машина сломается, то сварщик приболеет, то авария какая в городе… А казалось бы, делов-то — ворота разварить! Тем более что в огромном сером здании сплошь и рядом обитали весьма и весьма влиятельные лица, люди со связями. Ибо несмотря на запущенное состояние, дом продолжал считаться элитным: высокие потолки, просторные квартиры, подсобки…

Сам Алексей о таких хоромах никогда даже и мечтать не смел. На освобождающуюся сталинскую двухкомнатку точили зубы многие, в их числе — председатель областного общества книголюбов. Но тут как раз грянули перемены, обком приказал долго жить — и пошла охота за обнаглевшими аппаратчиками с избыточным метражом жилой площади. В общество явились с проверкой, и перетрусивший председатель сам вычеркнул себя из списка на жилье, где он, естественно, занимал первую строчку. А на второй (и последней) строчке того же списка болтался без особых надежд некий Алексей Колодников. Так, первый раз на его памяти, добро одержало решительную победу над злом, хотя и тут не обошлось без потерь. Отойдя слегка от испуга, председатель немедленно заподозрил, что проверка к ним нагрянула по сигналу Алексея, и сотрудник Колодников спустя малое время попал под сокращение…

Но квартиру он все-таки отхватил — и какую! Чуть ли не в самом центре, полногабаритную, потолки — в прыжке веником не достанешь!

Вот если бы еще только не арка…

* * *

И кто его, спрашивается, за язык тянул? Пришлось теперь подниматься с утра пораньше и переться с направлением в судмедэкспертизу. Суд… мед… Уродуют язык, как хотят!

Заехав черт знает куда на трамвае, Колодников первым делом вдрызг промочил ноги, поскольку денек выдался солнечный и окраина буквально тонула в грязноватом ртутно-серебряном месиве. Затем он был неприятно поражен тем, что судмедэкспертиза, как выяснилось, обитает под одной крышей с моргом. Понятно, что дух в здании стоял тяжелый. В коридоре Алексея замутило, и он, естественно, толкнул не ту дверь. За дверью обнаружился обширный пустой зал, уставленный алюминиевыми столами. На ближайшем, безмятежно сложив на груди пухлые желтоватые руки, лежал пожилой покойник, полностью подготовленный для выдачи родным. Алексей сглотнул и поспешно ретировался в коридор, где столкнулся с неизвестно откуда взявшимся молодым человеком в просторной рубахе из зеленой фланели и таких же штанах.

— Извините… — стараясь дышать ртом, обратился к нему Колодников. — А эксперты где сидят?..

Фланелевый служитель молча ткнул пальцем куда-то в глубь коридора…

Эксперт Алексею решительно не понравился. У него было морщинистое лицо горького пьяницы, а веру в человечество он, судя по всему, утратил уже давно. Он даже и не скрывал, что считает Колодникова симулянтом, а горестную его историю — враньем, причем неумелым. Хотя следует признать, что основания у него к тому были. Побоев в области лица, как изволил выразиться вчера капитан милиции, и впрямь обнаружить не удалось. Как, впрочем, и в области затылка. Пришлось Колодникову упомянуть и о толчках локтями в ребра, и о бичевании спины, после чего эксперт велел ему разоблачиться. На ребрах синяков также не оказалось, а вот пониже талии удалось высмотреть небольшую красноватую припухлость, очертаниями и размерами наводившую на мысль о пряжке брючного ремня.

— Вас что, по голой… по голому телу пороли? — сердито спросил эксперт. — Штаны, что ли, с вас снимали в этой арке?

Колодников смертельно обиделся и несколько визгливым от сдерживаемого бешенства голосом объяснил, что брюки на нем во время избиения — были. И куртка была. Вот эта самая куртка… И никто с него ничего не снимал!..

Кое-как выбравшись на свежий воздух, он проклял себя за вчерашнюю болтливость и поспешил убраться подальше от угрюмого здания. Потом еще пришлось черт знает сколько торчать на остановке. Когда же он принялся в нетерпении расхаживать туда-сюда, его угораздило вдобавок ступить в канаву, прикрытую рыхлым снежком и полную ледяной воды, после чего Алексей озверел окончательно. Ну и райончик!.. Нет, в центре хотя бы снег иногда сгребают…

* * *

Днем арка выглядела вполне безопасно, но мерзко. Хуже, чем ночью. Серые влажные своды с непристойными надписями на двух языках (вот она, польза-то образования!), ветвистые трещины в старой штукатурке… Колодников постоял, злобно озираясь, и прошел во двор.

Во дворе тоже ничего глаз не радовало. Серая «Волга» с промятой фарой стояла в общем ряду легковых машин неподалеку от мусорных ящиков. Асфальт возле крылечка, в которое она вписалась ночью, был полностью освобожден от плотной снежной корки и, кажется, даже выметен.

На лавочке перед третьим подъездом сидели рядком и грелись на мартовском солнышке неподвижные старухи в шубейках. Поджав губы, они с неодобрением смотрели на приближающегося Алексея. Как всегда, он прошел мимо них, не поздоровавшись. Был обидчив. Хватит! Поприветствовал однажды — так они даже и головы не повернули…

Колодников взбежал на крыльцо, взялся за ледяную ручку входной двери…

— Щашливчик… — шаркнуло тихонько за спиной, как по наждаку, и Алексей обернулся, оторопев.

Старухи по-прежнему смотрели на него, храня неприязненное молчание. Губы у всех поджаты совершенно одинаково — так что поди пойми, кто из них подал голос.

Послышаться, вроде, не могло… Немигающие совиные глаза старых гарпий почему-то смутили Алексея настолько, что он поспешил отвести взгляд и нырнул в темный тамбур подъезда, где принялся нервно тыкать в кнопки кодового замка. Прошамканное с тяжелой завистью слово явно не было обрывком предыдущего разговора и, как ему показалось, имело прямое отношение к событиям нынешней ночи. Вспомнилась кстати смутная личина, выплывшая, как медуза из глубины аквариума, к черному оконному стеклу. «Щашливчик…» В чем же это он «щашливчик»?.. В том, что мало досталось? Меньше, чем хозяину серой «Волги»?..

Где только ни жил Алексей Колодников, но ни в одном дворе не встречал он столь древних старух — и в таком избытке. Прямо заповедник какой-то! Память огненных лет… А почему бы и нет, кстати? Вполне возможно, вдовы тех самых чекистов, шлепнутых еще достославным Лаврентием Павловичем…

Нет, но почему «щашливчик»-то? Да еще, главное, с такой ненавистью… В искреннем недоумении Алексей поднялся к себе на второй и отпер дверь.

С порога его никто не приветствовал. В кухне трещало масло на сковородке. Не раздеваясь, Колодников заглянул для начала в большую комнату и нашел ее вызывающе неприбранной. Широкое супружеское ложе было разворочено, как от прямого попадания снаряда… Сама Александра Дмитриевна еще изволила почивать. На смятой подушке лежала текстом вниз раскрытая сиреневая книжица в мягкой обложке. Блеснуло вытисненное золотом название — «Мертвых не судят».

«Повешусь, — с привычным тупым отчаянием подумал Алексей. — Сил моих больше нет…»

На журнальном столике под торшером разлеглись две пухлые стопки бумаги, причем отдельные листы были умышленно из них выдвинуты на треть. Подошел, посмотрел. Та-ак… Частное издательство, на которое сейчас работала Александра, надо полагать, скурвилось окончательно. Испещренный корректорской кабалистикой серый прямоугольник текста был в трех местах прорублен махонькими иллюстрациями, на которых схематично нарисованные человечки делали друг с другом что-то весьма интимное. Поначалу Алексей наивно решил, что на картинках изображены различные способы возвращения к жизни выловленных из воды утопающих. Так вот, ни черта подобного!.. Кого сейчас колышет спасение на водах? Тонешь — тони! Человечки на картинках, понятно, занимались любовью…

«Необходимо помнить, что у женщин, в отличие от мужчин, половые органы как бы разбросаны по всему телу», — изумившись, прочел Колодников первую фразу. Эк его! Не иначе кто-нибудь из местных врачей разродился пособием для молодых супругов…

Вернувшись в прихожую, он скинул туфли, определил куртку в шкаф и двинулся прямиком на кухню. У плиты возвышался голый до пояса Димка и, жутко пошевеливая пластами спинных мышц, жарил себе глазунью.

— До двух часов ночи всякую дурь читает, спать не дает, — наябедничал в сердцах Алексей, непонятно что имея в виду: то ли детектив, то ли корректуру. — А теперь вот дрыхнет полдня…

— Твои проблемы… — проскрипел Димка, не оборачиваясь.

Колодников ждал, что сынуля хотя бы спросит о причинах его утреннего отсутствия, но, надо полагать, никому это было неинтересно.

— К судмедэксперту ходил, — сухо сообщил он тогда.

— Чего это ты?..

— Да подрался вчера в арке…

Димка отставил сковороду на незажженную конфорку и, обернувшись, уставился на отца.

— Ты-и?..

— Да напало хулиганье какое-то… — объяснил тот, открывая холодильник и сосредоточенно оглядывая скудное его содержимое. — Отбиваться пришлось… А эскперт — скотина! Синяки ему, видишь ли, подавай… Что ж мне, морду им надо было нарочно подставлять?

— А ну-ка покажись… — все еще недоверчиво попросил Димка.

Алексей захлопнул дверцу холодильника и предъявил неповрежденную физиономию.

— Да нету там, нету ничего! — бросил он с досадой.

— А как это ты?..

— Уметь надо…

Димка моргал и хмурился. Ну ни фига себе! Оказывается, родитель-то его лишь представлялся лохом, а сам — гляди что творит!..

— У меня вот тоже вчера ночью… — приревновав, видать, к отцовской славе, сердито сказал он. — Сидим с Серым, никого не трогаем… Ларек закрыли, ставень — на болт, взяли бутылку сухого — сидим, базарим… Потом слышим: кто-то ломом по дверце скребет… Серый спрашивает: «Кто?» Сам-то здоровый (в одном зале качаемся), а голосок — как у девчонки… А тот снаружи басом: «Сейчас увидишь!..» И лом уже просовывает… Ну мы вдвоем за кончик ухватились — ка-ак дернем…

— И выхватили? — с интересом спросил Алексей.

— А то нет! Выскакиваем — пусто… — Димка вспомнил про яичницу и вновь водрузил сковороду на огонь. — А чего ты к эксперту ходил? Вырубил, что ли, кого?

Пришлось рассказать обо всем по порядку. Димка озадаченно хмыкал.

— Это Костик из второго подъезда, — сообщил он наконец сквозь зубы. — В свое крыльцо и вкололся… Живой хоть?

— Ну если на «скорой» увезли! Да еще с сиреной…

— Да с сиреной они и за водкой ездят… — резонно заметил Димка, открывая посудный шкафчик. — Сам виноват. Не фига было калымить по ночам…

Потряс сковородой — и глазунья послушно соскользнула в тарелку. А вот у Алексея так никогда не получалось — масла, что ли, мало наливал?..

Колодников снова открыл холодильник и нахмурился. За яйцами надо сходить… И кубиков прикупить бульонных… Можно было, короче, и не разоблачаться.

— Ч-черт… Зря я капитану про эту драку сболтнул… — в бессчетный раз подвел он итог и, вздохнув, прикрыл дверцу.

— А то нет, что ли? — уже с набитым ртом согласился Димка. — С ментовкой вообще лучше не вязаться…

* * *

Выйдя на крыльцо подъезда, Алексей был приятно удивлен отсутствием старух. Правда, вместо них на лавочке утвердился теперь электрик Борька, живущий этажом выше Колодниковых. Был он по обыкновению на взводе и, судя по всему, еще с утра. Обветренная небритая морда шла багрово-синими пятнами.

— Здорово, сосед! — приветствовал он Алексея. — Сядь, посиди…

Следует заметить, что Алексей Колодников особо дружеских отношений ни с кем из жильцов не поддерживал, поскольку с людьми сходился трудно и в разговоре предпочитал соблюдать дистанцию. Однако с электриком такой бы номер не прошел. Уклониться от напористого, не в меру общительного Борьки не удавалось еще никому. Стихийное бедствие, а не человек…

— Я в магазин… — сказал Алексей.

— Да на минутку! — взревел Борька, умоляюще выкатывая подернутые красными прожилками глаза.

Пришлось присесть.

— Ну? — спросил Алексей.

Борька опасливо оглянулся.

— Слышь… — просипел он, подаваясь к Колодникову и дохнув таким перегаром, что тому невольно припомнились его утренние блуждания по моргу. — Правду, что ли, врут? Будто ты это… тоже вчера не уберегся?..

— Кто сказал? — неприятным голосом осведомился Алексей. — Бабки, небось?..

— Ох, не любишь ты их!.. — широко ухмыльнувшись, то ли упрекнул, то ли одобрил хмельной электрик. — Я, брат, зна-аю, от меня ничего не скроешь… Вот о ком хочешь спроси — из жильцов! Бывает, человек еще сам о себе чего-то там не знает, а я уже знаю… Насквозь вижу, понял?..

— Я в магазин иду! — проникновенно сказал ему Алексей и даже предъявил пластиковый пакет.

— Да ладно тебе… — пристыдил его электрик. — Час еще до перерыва… Ты вот что лучше… Досталось-то сильно? С виду вроде как и не битый…

— Считай, что не битый, — хмуро признался Алексей. — Деру дал вовремя. Так, по затылку слегка огрели…

Борька отстранился и оторопело посмотрел на Колодникова.

— И все? — не поверил он. — Так ты что, вообще, что ли…

Тут он осекся, крякнул и некоторое время озадаченно крутил башкой.

— Мудрый ты… — изронил он наконец с некоторой даже завистью. — А я вот в позапрошлом году в травматологию загремел — как Костик…

— Что… тоже из арки? — опешив, спросил Алексей.

— А то откуда же! — Электрик заерзал, и глаза у него малость остекленели. — Слышь… — сказал он, сглотнув. — Там у меня в бендежке еще на донышке осталось. Пойдем примем. Чего ей там стоять!..

Борька уже не однажды пытался заманить Алексея на предмет выпивки в свою таинственную «бендежку» в подвале четвертого подъезда. Этой торжественной церемонии (в каком-то даже роде — посвящению) Борька, видимо, подверг — и давно — всех обитателей двора. Единственным неохваченным жильцом мужского пола, надо полагать, оставался Колодников. Обычно он отвечал электрику вежливым отказом, но уж больно интригующий на этот раз завязывался разговор. Колодников подумал, поколебался…

— Мне ведь еще на работу сегодня… — неубедительно молвил он.

— Тебе ж к четырем, — напомнил всезнающий Борька. — Да и что там пить-то? На донышке же, вот столько!.. — И, жалобно наморщив лоб, звероподобный электрик изобразил из правой руки подобие разводного ключа, настроенного на крупную гайку.

— Я ведь еще не каждого к себе приглашу… — радостно заливал он, пока они шли мимо мусорных ящиков, мимо временно осиротевшей серой «Волги» — к четвертому подъезду. — Один пить — не могу. Ну не могу — и все! Н-но… — Борька выкатил глаза и поднял корявый палец. — Только с хорошими людьми, понял? Взять тебя… Человек умный, образованный… в компьютерах секешь…

Навстречу, разбрызгивая сапожками снежную слякоть, пробежала крохотная девчушка с ярким рюкзачком за плечами.

— А-а, попалась? — возликовал электрик, страшно разевая щетинистую людоедскую пасть. — Кто вчера музыкалку прогулял? Смотри, мамке твоей скажу — она тебя живо кверху тыном поставит!..

— Ага! Щаз! — огрызнулась кроха, даже не остановившись.

— Видал?.. — посетовал Борька, кивнув вслед. — Ничего уже не боятся. Пороть-то некому…

— Сирота, что ли? — не понял Колодников и тоже проводил девчушку сочувственным взглядом. — Безотцовщина?..

— Да нет… — нехотя отозвался электрик. — Все есть. Отец есть, ремень есть…

— Так за чем же дело стало? — спросил Алексей, честно сказать, позабавленный странными словами электрика.

— А так… — уклончиво молвил тот. — Некому — и все.

Они вошли в подъезд и спустились по гулкой короткой лестнице, упершейся в железную дверь. «Бендежка» оказалась весьма обширным подвалом, пожалуй, чуть побольше Димкиной комнаты. Стены ее были почти полностью забраны сваренными из уголков стеллажами, на которых чего-чего только не валялось. В многочисленных выбоинах бетонного пола тускло мерцали металлические опилки.

— Садись, сосед… — Борька указал Колодникову на табурет рядом со слесарными тисками, сам же отомкнул ободранный сейф и поставил на окованную жестью столешницу пустую на три четверти бутылку водки.

— Старухи — не в счет, — изрек он что-то непонятное, продолжая сервировать верстак. Размел опилки, выложил кусок копченой рыбы на промасленном бланке, после чего наполнил всклень две приблизительно равные стопки, стеклянную и пластмассовую. — Они здесь уже сто лет живут… За сто лет любой дурак смекнет… — Тут он приосанился и развернул грудь пошире, чтобы виден был клинышек тельняшки. — За тех, кто в море, сосед!

Алексей выпил за тех, кто в море, и, кашлянув, закусил обрывком копчушки. Хотел вернуть беседу к загадочной Борькиной фразе насчет старух, раз уж тот сам завел об этом речь, но электрик успел заговорить первым. Как всегда.

— Да-а… — протянул он раздумчиво. — Вот так… Загремел, значит, в травматологию… Башка пробита — ладно. Бывает. Шпангоуты поломаны — тоже… Но у меня же там еще колотые раны на заднице обнаружили!.. А, сосед? Прикинул? Ко-ло-ты-е!..

Алексей моргал. Ход мысли электрика был ему, честно сказать, не совсем понятен. А тот вдруг замолчал и пытливо взглянул на гостя.

— Ты как вообще, Алексей Батькович? Куришь?..

— Вообще курю…

— А я — бросил, — доверительно сообщил Борька. — Годы уже, знаешь, не те, здоровьишко поберечь надо… Так что извиняй: захочешь подымить — дыми за дверью… А вот давай-ка мы лучше добьем ее, родимую… Чего ей здесь стоять?

С этими словами он разлил остаток водки и произнес еще один тост, тоже как-то там связанный с флотской тематикой. Затем опустевшая бутылка, стопки и даже промасленный листок с рыбьими костями стремительно канули в сейф, где и были заперты на ключ. Верстак вновь принял вполне рабочий вид.

— Ну вот… — удовлетворенно проговорил Борька, присаживаясь на второй табурет и смахивая последние улики. — А теперь слушай историю… Пришел это я однажды с работы, борща разогрел. Неженатый еще был, а жил на «алюминьке»… Разогрел, налил… И только это я первую ложку зачерпнул — влетает камень в форточку. И — бац! — точно в тарелку! Разбить, правда, не разбил, но морда, сам понимаешь, вся в борще. Кладу ложку, утираюсь, выхожу во двор (квартира в нижнем этаже была)… Перед подъездом бабушки сидят на скамейке, вроде как у нас. «Кто?» — говорю. Ну, они показывают… Я смотрю: идут два амбала, причем не спеша идут, будто так и надо. Я разозлился, догнал их — и давай мозги вправлять. Они послушали-послушали, потом обиделись, начали меня бить. А здоровые — летаю от одного к другому, только размахнуться успеваю… Потом думаю: нет. Этак они ведь меня совсем убьют. Побежал, короче… Они — за мной. Догоняют и бьют, догоняют и бьют! Я мимо бабок в подъезд — они за мной! Забегаю к себе — они за мной! Веришь? В квартиру вскочили — до того обиделись… А на стенке у меня тогда коврик висел и сабля… Ну, не турецкая, а такая, знаешь, чуть попрямее… Выхватываю саблю — и на них! Они — от меня! Два квартала гнал! Догонял — и в задницу колол… Хорошо еще дворами возвращался, а то бы точно в ментовку сдали. Иду ощеренный, в руке — сабля, с острия кровь капает… Прохожу мимо бабок, а они мне: «Ой, Боря, мы ж тебе не на тех показывали-то… Это мальчишки бросили…»

Борька замолчал и уставил на Колодникова мутновато-синие загадочные глаза.

— Погоди… — ошалело сказал тот. — Ты о чем рассказываешь — об арке или… Когда это было-то?..

— Да лет двадцать назад… Даже, считай, двадцать один… — На людоедских, слегка вывороченных губищах Борьки играло нечто этакое, что при иной внешности собеседника можно было бы назвать тонкой улыбкой.

— А в реанимацию ты когда попал?

— В травматологию, — сурово поправил Борька.

— Ну, в травматологию…

— В позапрошлом году…

— То есть ты хочешь сказать… — запинаясь, проговорил Колодников, — что они тебя чуть ли не двадцать лет искали, потом нашли, подстерегли в арке — и…

Электрик Борька ухмыльнулся.

— Не, не доперло… — посетовал он, с удовольствием разглядывая сбитого с толку Алексея. — Ну ничего, допрет помаленьку. Ты ж у нас умный… В компьютерах вон секешь…

Глава 3

Выйдя из троллейбуса в солнечный звонкий март, Алексей Колодников внезапно почувствовал себя молодым. Ощущению этому способствовало еще и то, что, вернувшись от Борьки, он догадался просушить ботинки на батарее парового отопления и отыскать в шкафу чистые носки.

По мокрым асфальтам оглушительно трещали шины, слышались щелчки обрывающихся с крыш сосулек, с шорохом разлетались по тротуарам льдышки. И даже когда путь Алексею перекрыла посверкивающая черная жижа, он не только не обиделся, но еще и оглянулся потом с благодарностью, промурлыкав что-то насчет грохочущей слякоти. Действительно, погодка стояла — из раннего Пастернака; Ходасевич здесь был бы просто неуместен… Весна, братцы, весна! Еще десяток шагов — и выглянет из-за поворота старинный двухэтажный особнячок, сложенный из темно-красного кирпича.

Возможно, кому-то это покажется диким, но каждый раз, подходя к месту своей новой работы, Алексей испытывал прилив сил. Казалось бы, глупость неимоверная! Чему тут радоваться? Это ж Божье проклятье — труд! Ты, дескать, Ева, рожай в муках, а ты, Адам, трудись…

Но в том-то и дело, что работой своей Алексей гордился. Зарплату, правда, каждый раз приходилось выклянчивать, чего он отродясь не умел, зато сама должность… Называлась она до изнеможения красиво — специалист по компьютерному дизайну. И это если учесть, что впервые Алексей увидел компьютер года полтора назад, когда председатель общества книголюбов, хозяйственный мужичок, хватавший все, до чего мог дотянуться, раздобыл где-то списанную «двойку» — неизвестно только, для каких нужд.

Устройство оказалось до омерзения похожим на люто ненавидимый Колодниковым телевизор, но Алексей переборол себя и с благословения начальства принялся прилежно постигать азы компьютерной верстки, то и дело бегая за советом в Дом печати. Через неделю он уже называл кнопочки кейбордой, экран — монитором, а всевозможные «альты», «контролы» и прочие «делиты» сыпались у него с языка весьма непринужденно и, главное, к месту. Короче, к тому времени, когда он, отхватив роскошную не по чину квартиру, угодил под сокращение штатов, слепить в «вентуре» простенькую листовку ему было — раз плюнуть.

Оказавшись без работы, Алексей сначала ужаснулся — и от большого отчаяния двинулся даже в бюро по трудоустройству. Но, к счастью, не дошел — был перехвачен по дороге знакомым книголюбом, которому два месяца назад сделал и откатал полсотни визитных карточек, воспользовавшись лазерным принтером того же Дома печати. Книголюб этот ранее исправлял какую-то должность в обкоме комсомола, а ныне числился одним из учредителей некого инвестиционного фонда. Алексея он почитал крупным знатоком «железа» (словечко это нравилось обоим), а узнав о сокращении, пришел в восторг — оказывается, фонду позарез требовался такой вот специалист. И уже вечером того же дня Алексей Колодников заполнял листок учета кадров.

Нет, кроме шуток! Устроиться в наше время на работу, да еще с такой легкостью — это ведь, как ни прикидывай, уметь надо! Особенно если учесть, что люди, и впрямь одолевшие всякие там компьютерные курсы, сплошь и рядом зря обивают пороги!.. Жалко ребят, ей-Богу… Спрашивают их: «Верстать умеете?» А они и слова-то такого не слышали… Вот тебе и курсы!

Единственное неудобство заключалось в том, что рабочий день у Алексея начинался с четырех. До шести специалист по компьютерному дизайну честно валял дурака, а потом оба паренька, ведущие учет вкладчиков, шли домой, уступив ему хилую «двойку» — точно такую же, как в обществе книголюбов, только с расширенной оперативкой… Непостижимо, но, ворочая, по слухам, непомерно огромными суммами, фонд до сих пор не смог наскрести деньжат на покупку второго компьютера…

* * *

Кирпичный двухэтажный особнячок старинной затейливой кладки, ныне частично арендованный инвестиционным фондом «Россиянин», тоже был овеян преданиями, причем куда более древними, нежели огромное серое здание, в котором обитал с недавних пор Алексей Колодников.

По легенде выстроен он был еще до революции неким купцом, устроившим в нем дом свиданий. Стены между отдельными кабинетами достигали чуть ли не крепостной толщины. Петарду взорви — ни одна зараза не услышит. Коридоры разбегались, раздваивались, виляли самым неожиданным образом — на случай облавы, как объяснили Алексею. Нагрянет полиция, а клиентов уже и след простыл. Поди-ка поищи их в таком лабиринте…

В пламенные годы гражданской войны особнячок пригодился и красным, и белым. Город то и дело переходил из рук в руки, и каждый раз в домике обосновывалась контрразведка. Да оно и понятно! Вести допросы в условиях полной звукоизоляции — это ж одно удовольствие… Следует добавить, что низкие окна первого этажа были забраны зеленоватым волнистым стеклом, сквозь которое черта с два что-нибудь разглядишь, но кто именно до этого додумался: красные, белые или же сам купец — сказать трудно. Впрочем, не исключено, что идея волнистых стекол возникла относительно недавно, ибо в последние годы особнячок был гостиницей МВД…

Отметившись в журнальчике у слоноподобного обрюзгшего охранника, Алексей поднялся по широкой дубовой лестнице на второй этаж и двинулся прямиком в совет директоров. Куколка-секретарша с испуганным личиком (Опять новая! Меняют каждую неделю!), услышав просьбу Алексея об аудиенции, всполошилась, кинулась в обитую кожимитом дверь — выяснять. Вернулась радостная, сказала: «Заходите…»

Колодников зашел. Директоров в просторном, хотя несколько темноватом кабинете было четверо — все при галстуках и в темных строгих костюмах. Трое стояли в непринужденных позах и с интересом слушали, что им рассказывает четвертый — холеный черноусый красавец, присевший бочком на край одного из столов, составленных буквой «Т».

Перенести усы на место бровей — вылитый Леонид Ильич Брежнев в молодости.

— И вот выхожу это я на вышку… — стыдливо посмеиваясь, излагал он плавным баритоном. — Как залез — сам не знаю, пьян был в умат… Тупо гляжу на кишлак и вдруг накрывает меня мысль: «А почему это афганцы не празднуют День Советской армии?..» Возмутился, блин, до глубины души. Разворачиваю пулемет — и начинаю садить по крышам. Причем не короткими очередями, а сплошняком, куда попало… Ну дурь же в башке, вон сколько вмазали — в честь праздника! И главное — ни шума внизу, ни тревоги — ничего… Пулемет у меня никто не отнимает… Причем так: пьяный-пьяный, а доперло в конце концов… «А что ж это, — думаю, — патроны не кончаются все и не кончаются?..» И что оказалось… Сообразили наши дурики пулеметные ленты склепать! Ничего себе шуточки — ствол заплавило…

Рассказчик (бывший замполит полка, а ныне глава совета директоров) приостановился и окинул присутстующих лукавым оком. Алексей из вежливости одобрительно хмыкнул, и на него обратили внимание.

— Какие проблемы, Леш? — вполне дружески спросил вошедшего высокий румяный парень, тот самый комсомолец-книголюб, чьими стараниями Колодников и стал специалистом по компьютерному дизайну.

Алексей беспомощно развел руками.

— Ну вот хоть режьте! — молвил он, простодушно глядя на директоров. — Нужен второй компьютер!

Бывший замполит сразу заскучал, закручинился, даже со стола слез. Вздохнул, оправил холеный ус.

— Ну а конкретно? — с неимоверной усталостью в голосе спросил он. — Что тебя не устраивает?

— Меня не устраивает вторая смена, — сказал Алексей. — Мне вчера возле дома морду набили.

Директора повернулись к нему с нездоровым интересом.

— А очки целые… — разочарованно заметил книголюб-комсомолец. — Или это новые уже?

— Н-ну… чуть было не набили.

— Черт знает что!.. — проговорил, наливаясь гневом, красавец-замполит. — Кругом же бандитизм, кругом! Ну вот кому это все мешало? Плохо жили? Ни хулиганства раньше такого не было, ни рэкета… Нет, надо было все поломать! Свободы им, видишь, захотелось, коммунисты им не угодили!.. — Вне себя он прошелся по кабинету и, слегка успокоившись, снова повернулся к Алексею. — А если так? Приходишь к двенадцати, уходишь в восемь…

— Ну и буду до шести бездельничать, — обиженно ответил тот. — Машина-то в шесть освобождается…

— Какая машина?

— Ну… компьютер…

Глава совета директоров задумался на минуту.

— Ладно, — решил он. — Сегодня можешь уйти пораньше… А там придумаем что-нибудь…

Придумает он! Алексей еще дверь за собой не прикрыл, а бывший замполит полка уже завел новую байку:

— А вот еще был случай: сапогами напалм тушили…

* * *

Кто не знает, решил бы, что в застенке, гордо именующемся компьютерным залом, и впрямь хранится нечто ценное, ибо застенок этот располагался сразу за двумя железными дверьми: первая дверь — сплошная, как в Борькиной бендежке, только с глазком, вторая же — решетчатая, сваренная из арматурин. Та, что с глазком, была по обыкновению распахнута настежь. Два невзрачных малорослых сотрудника сидели, сгорбившись, плечом к плечу перед единственным в помещении монитором. Один уныло считывал вслух с тетрадного листка реквизиты вкладчиков, второй (со значком «Гербалайф» на лацкане) ужасающе медленно вносил их в базу данных.

— «Житье у них было плохое… — звучно продекламировал Алексей сквозь решетку. — Почти вся деревня вскачь пахала одной сохою на паре заезженных кляч…» Эй, криушане! Откройте!

Ему открыли, чертыхнувшись, и специалист по компьютерному дизайну приступил к обязанностям. Скинул куртку, сходил за водой, сунул в стакан кипятильник, и, вновь потревожив унылых тружеников, извлек из нижнего ящика стола томик Борхеса.

— Какая падла книгу трогала? — осведомился он, впрочем, вполне добродушно. — Тут закладка была… Ах, вот она… Все-все, репрессий не будет, можете продолжать.

Алексей заварил чай, затем, устроившись с удобствами в уголке, нашел пусть не самый любимый, зато давно уже не читанный рассказ «Форма сабли» и с предвкушением протер очки… Однако ожидаемого удовольствия он на этот раз так и не получил. Первая, лакомая фраза: «Его лицо уродовал лютый шрам: пепельный, почти совершенный серп, одним концом достававший висок, другим — скулу…» — сразу же вызвала в памяти колотые раны на заднице электрика Борьки и вообще всю эту его историю. Алексей поднял глаза от книги и задумался.

Ох, что-то он разнюхал, этот электрик. Да и не мудрено: всюду нос сует, без мыла в душу лезет, вдобавок почитает двор своей вотчиной… Лет десять назад Алексей не колеблясь бы принял Борьку за стукача… Да, но что он мог разнюхать-то? Догадался, кто именно подстерегает припоздавших с работы жильцов?.. Почему тогда не обратился в милицию? Его же самого избили до полусмерти, раз в травматологию попал… Может быть, пригрозили, чтобы молчал?.. Так ведь не молчит же — намекает, посмеивается… Да и страха в беседе не выказал ни разу…

И еще эти колотые раны на заднице!.. Честно сказать, именно они-то больше всего и раздражали Колодникова — своей непонятностью и какой-то… литературщиной, что ли?.. Ну ткнул кого-то по молодости саблей… И надо же: двадцать один год спустя те двое ловят обидчика в арке — и око за око, зуб за зуб… Прямо как в «Маскараде» у Лермонтова — тридцать лет месть вынашивал… Да и при чем тут око за око? Ему же еще и башку пробили, и ребра сломали… Шпангоуты — это ведь ребра, так, кажется?..

— Да не может быть такой фамилии… — вполголоса бухтел сидящий у компьютера.

— Ну вот же написано!..

— Значит, ошиблись!..

— Леш, ты у нас грамотный… В фамилии Тюрморезова мягкий знак нужен?

Колодников прикрыл книгу и ласково взглянул сквозь очки на задавшего вопрос.

— Фамилии, — назидательно сообщил он, — подчиняются не правилам, а исключительно произволу паспортистки. Как она тебя напишет — таким на всю жизнь и останешься…

Порадовался удачному своему ответу и, придя в доброе расположение духа, вернулся к прерванному занятию. Однако Борхес сегодня точно задался целью ежестранично напоминать Алексею о колотой Борькиной заднице.

«Со стены, из генеральской оружейной коллекции выхватил саблю, — в смятении читал Алексей Колодников. — Этим стальным полумесяцем я навеки оставил на его лице полумесяц кровавый…»

Он снял очки и, зажмурившись, ущипнул себя за переносицу.

Хорошо! Предположим, что Борька врет. За каким дьяволом это ему надо — вопрос второй… Врет. Причем достоверно, с изяществом, искажая лишь малые подробности… Скажем, вовсе не он гнался за кем-то с саблей, а за ним гнались… И случилось это не двадцать лет назад, а именно в позапрошлом году…

— Пять лимонов… — слышалось из-за монитора. — Сроком на два месяца… Во живут люди!..

«Нет, — решил с сожалением Алексей, вновь надевая очки. — Это уже не Борька. Это Борхес… Для Борьки получается слишком уж вычурно…»

Хм… А что если взять и прозвать электрика Борхесом?.. Вдруг да прилепится кличка?.. Хотя нет — не поймут…

А красивая, между прочим, версия — насчет вранья… Вот только старухи из нее как-то выпадают… Он же еще на старух намекал: тоже, мол, о чем-то проведали…

На секунду в расторможенном воображении возникло и вовсе дурацкое виденье: банда старух, затаившаяся в ночной арке… И та слабая ладошка, что шлепнула его по левому глазу… Тьфу, идиот!..

Алексей в сердцах захлопнул книгу.

Тут как раз настали заветные шесть часов, оба сотрудника подхватились и принялись рассовывать по ящикам стола тетрадные листки с реквизитами вкладчиков. Алексей пересел на теплый стул, и, вызвав на монитор Устав фонда, надолго выкинул из головы и Борхеса, и Борьку…

Кстати, если уж на то пошло, подзатыльники были нанесены твердой мужской рукой… Какие ж тут, к черту, старухи?..

* * *

Часам к девяти он вывел изукрашенный Устав на безмозглом лазерном принтере — жутком устройстве, имевшем обыкновение вопить по любому поводу, что у него не хватает памяти… А добавить этой чертовой железяке мозгов никто не смел, поскольку она даже не являлась собственностью фонда.

Алексей собрал воедино красиво отпечатанные листы, потом выяснил точное время. Компьютер наверняка привирал, как всегда, минут на десять, и тем не менее можно было уже идти к директорам: отчитаться в проделанной работе и напомнить, что сегодня его обещали отпустить пораньше.

Разрумянившаяся похорошевшая секретарша ничуть на этот раз Колодникова не испугалась и с ленивой улыбкой кивнула на обитую кожей дверь. Алексей вошел, уже догадываясь, что сейчас предстанет его глазам. Так и есть. Совет директоров — гулял. Вернее уже догуливал. Дым стоял коромыслом, сияли плафоны, на столах, составленных теперь буквой «Г» (танцевали, что ли?) располагались остатки пиршества.

— А-а, Леша… — обрадовался несколько побледневший от выпитого красавец-замполит и приобнял Колодникова за плечи. — Герой ты наш! Пострадалец за общее дело… Нет, надо тебя поощрить! Вот только разберусь с финансами — и тут же поощрю… Слушай, а давай сейчас поедем, найдем, кто там тебя бил, и-и как им вломим, а?.. Слушай, а ты где пропадал?

— Работал, — хмуро сказал Алексей.

— Ра-ботал? Ты что, с ума сошел? Да разве можно сегодня работать?.. Ты хоть знаешь, какой нынче день? Канун сорока мучеников сегодня!.. На вот, выпей…

Он оглядел разоренные столы и, ухватив ближайшую бутылку, вытряс из нее в рюмку несколько капель. Схватил другую — то же самое…

— Ну вот видишь, — ничуть не смутившись, даже вроде бы с упреком, объяснил он. — Ничего уже и не осталось… Что это у тебя?

— Устав…

Глава совета директоров встрепенулся и как будто слегка протрезвел.

— Оставь у секретарши, — велел он. — А то, не дай Бог, замаслят…

В углу стола книголюб-комсомолец, подперши кулаком щеку, выводил тоненько и с чувством:

— И ба-ец ма-ла-до-ой… вдруг па-ник га-ла-во-ой…

В глазах его стояли слезы.

* * *

Домой Колодников добрался неслыханно рано. Светофор в дальнем конце переулка еще работал в три цвета, стало быть, даже и одиннадцати нет. И все же перед тем, как войти в арку, очки Алексей на всякий случай снял.

Предосторожность оказалась излишней. Никем не тронутый, он благополучно достиг подъезда и набрал на ощупь код. Тоже дурь полосатая, если вдуматься! Ну вот что толку от этого кода? Тычешь-тычешь вслепую… А если бы за ним сейчас гнались?..

Он поднялся на второй этаж, с каждой преодолеваемой ступенькой чувствуя, как ощущение удачно прожитого дня вытесняется тоской и раздражением. С Александрой Колодников был в ссоре — вторые сутки друг с другом не разговаривали. Из-за чего у них вышел такой раздрай он по правде уже и не помнил. Она, наверное, тоже… Да из-за ерунды из-за какой-нибудь!..

Впрочем, дома его ждал сюрприз: квартира (судя по чистоте и порядку в прихожей) была прибрана, а жена явно собиралась нарушить двухдневный обет молчания.

Худая, невысокая, нервная Александра держалась всегда подчеркнуто прямо. Безумные, прожигающие собеседника глаза, темная слегка растрепанная стрижка «каре» и небольшой решительно поджатый рот делали ее удивительно похожей на Нестора Ивановича Махно, о чем Колодников, естественно, ни разу еще не обмолвился, какие бы скандалы она ему ни закатывала. Да он и сам расстроился, подметив это удручающее сходство, когда лет семь назад случайно наткнулся в журнале на портрет легендарного батьки.

Она встретила его в прихожей — должно быть, услышала звук проворачивающегося ключа. Приветствия от супруги Алексей так, правда, и не дождался. Плотно кутаясь в шаль, Александра пристально следила за тем, как разувается муж.

— Я все поняла… — сообщила она несколько замогильным тоном, дождавшись, когда он поставит туфли на место.

— Чего ты поняла?.. — ошалело спросил Алексей, снимая куртку. Знай он за собой в данный момент какие-либо свежие грешки — непременно стал бы их перебирать.

— Я поняла, кто нас подстерегает в арке…

Тьфу ты, черт! Ну не дура ли? Сейчас опять объявит себя ведьмой и ясновидицей! Когда же ты сообразишь наконец: то, что в двадцать лет кажется очаровательным, в сорок — осто… Осточертеет!

— Вот, — произнесла Александра, с каменным лицом выпутывая из шали сиреневую книжку карманного формата. Вновь блеснул тисненый золотом заголовок.

— «Мертвые не потеют»? — криво усмехнувшись, спросил Алексей.

— Зря смеешься, — с морозцем отвечала она. — Книга почти документальная… И все совпадает, все! Один к одному!

Алексей переобулся в тапки и с сомнением взял протянутую книжицу. «Детективы, представленные в сборнике, — прочел он на задней крышке, — затрагивают самую острую проблему сегодняшнего дня — неспособность государства защитить своих граждан».

— Хм… — Вновь оглядел обложку, если не с уважением, то во всяком случае с интересом. Прочитанное соответствовало действительности. — И что там?

— Квартира, — сказала она. — Все дело в квартире. Кто-то из теневиков хочет скупить целый дом.

— Зачем?

— Откуда я знаю! Мало ли… Какая-то фирма по обмену жилплощади… Ходят по квартирам, предлагают поменяться на другой район. А тех, кто отказывается, ловят и бьют. Одного уже убили…

— Кого? — ужаснулся Колодников, но тут же сообразил: — А-а, в книге…

Призадумался. При всей своей нелюбви к современным боевикам и прочим там триллерам Алексей не мог не признать, что предложенная Александрой версия выглядит куда более жизненно, нежели его недавние фантазии в духе Борхеса.

— Да нет, вряд ли… — недовольно произнес он наконец и вернул книжицу, так ее и не раскрыв. — Ты вспомни, кто у нас в доме живет. Один вон Полтина чего стоит. — Алексей невольно понизил голос, но тут же устыдился и заговорил подчеркнуто громко: — Борька электрик рассказывал, у него две квартиры одна под другой… Между ними — внутренняя лестница, а в прихожей мордовороты сидят, личная охрана… На такого, пожалуй, наедешь! Он сам на кого хочешь наедет…

— А может, это он и есть!.. Две квартиры скупил — показалось мало…

— Погоди, — встревожился Алексей. — Тебе в самом деле кто-то обмен предлагал?

— Да нет пока…

Колодников мгновенно успокоился. Настроение стремительно улучшалось. В конце концов нет худа без добра…

— Так о чем мы тогда говорим?.. — обвораживающе проворковал он, мягко привлекши к себе супругу и уже запуская ей за шиворот холодную, но ласковую ладонь. А что? Помирились — так помирились… Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

— Возьми себя в руки, — процедила она, отстраняясь.

— Только этим и занимаюсь, — обиженно ответил он. — Совсем уже ручной стал…

— Пошляк! — вспыхнула Александра. — С тобой о деле!..

— Я не пошляк, — с достоинством отчеканил Колодников. — Я семьянин. Будь я пошляк, я бы уже на стороне кого-нибудь завел…

И супруги уставились друг на друга с откровенной неприязнью.

— Тебе повестка пришла из милиции, — скрипуче сообщила Александра.

— Где?

— Что — где?

— Где она?

— На столе лежит. — И, гордо отворотив нос, Александра-свет Димитриевна удалилась в комнату — дочитывать «Мертвых».

Обеспокоенный Алексей последовал за нею. Действительно, на краешке стола лежала бумага, предписывавшая ему явиться завтрашнего числа в райотдел милиции в качестве свидетеля — и не к следователю, а к какому-то оперуполномоченному… Хм… Это даже как-то обидно…

— И молчит, главное! — проскрежетал Колодников. — Тут в милицию завтра идти, а она…

В ответ из-под торшера раздался лишь злой короткий шорох переворачиваемой страницы.

Больше за весь вечер не было сказано ни слова. Спать супруги легли, не пожелав друг другу спокойной ночи. Надо же — пошляк! Может, климакс у нее? Отговорила роща золотая?.. Алексею вспомнились схематично нарисованные человечки. Как там было?.. «Необходимо помнить, что у женщин, в отличие от мужчин, половые органы разбросаны по всему телу?..» Да другая на ее месте, прочтя такое, прямо в прихожей бы с мужа штаны сняла!..

Где-то во втором часу явился Димка. Алексей слышал, как он надсадно кашляет, постанывает и что-то там роняет и опрокидывает в прихожей.

Не иначе, поддал с дружками…

Глава 4

— Что это с тобой? — в ужасе спросил Алексей.

Димка поспешил снова отвернуться к плите, оставив отцу для обозрения лишь обезображенное ударом ухо, чем-то теперь напоминавшее экзотическую морскую раковину.

— Не видиф, фто ли?.. — злобно прошамкал он расквашенными губами.

Лицо его, насколько успел разглядеть Колодников, строго говоря, лицом уже как бы и не являлось. Просто не верилось, что такой сравнительно малый участок человеческого тела может нести на себе столько ссадин и кровоподтеков. Левый глаз заплыл, правый подернулся алыми прожилками. Судя по всему, туловищу тоже крепко досталось, поскольку Димка вопреки обыкновению был в рубахе с длинными рукавами и к плите отвернулся как-то неловко, словно одолевая боль.

— И тоже в арке? — ахнул Алексей.

— Ну!.. — буркнул тот.

— Как же это тебя угораздило?..

— Как-как!.. — с досадой бросил Димка. — Ив баввончика в мовду пвыфнули, ковлы!..

«Прыснули из баллончика, — дошло наконец до Алексея. — Вот сволочи!..»

Димка расстроенно махнул ручищей и, кряхтя, кокнул о край сковороды первое яйцо. За окном кухни сияла синева и звенели последние сосульки. С добрым утром!..

— Зубы-то хоть целы?

Вместо ответа Димка бросил на столик скорлупу и протянул руку за вторым яйцом. Костяшки пальцев были невредимы — стало быть, даже ни разу не ударил в ответ.

Сложные чувства обуревали Алексея Колодникова. Конечно, он был потрясен. Конечно, ему было жалко Димку. Однако, кроме этих вполне понятных и в общем-то благородных движений души, Алексей к неудовольствию своему ощутил еще и некое подленькое ликование: ага, дескать! А шумел-то, шумел! Глаз он им на пятку натянет!.. Вот и натянул… Так-то, дружок! Как ни строй из себя крутого, как ни играй накачанными бицепсами-трицепсами…

Колодников досадливо тряхнул головой, избавляясь от неприличного, мелкого злорадства, потом вспомнил про Александру и спешно прикрыл дверь кухни. Рыданий и воплей, понятно, не избежать в любом случае, но все же будет лучше, если это стрясется в его отсутствие.

— Я сейчас в райотдел милиции иду, повестку прислали — в связи со вчерашним… — понизив голос, начал Колодников, однако завершить фразу ему не удалось.

Димка резко обернулся, вновь ужаснув отца глянцевой сине-багровой маской.

— Фтобы ментам — ни флова!.. — угрожающе предупредил он и, помолчав, добавил мрачно: — Фам вавбевуфь!..

Сам он разберется!.. Алексей открыл было рот, но, так ничего и не сказав, безнадежно махнул рукой. Уж кому-кому, а ему-то Димкино упрямство было хорошо известно. Генетика…

* * *

Здание райотдела Колодников в прошлый раз как следует не разглядел: во-первых, дело было ночью, а во-вторых, привезли и увезли его тогда на милицейской машине. Теперь же, при свете дня, строение показалось Алексею громоздким и угрюмым, несмотря на обилие стекла и наличие вертикальных бетонных ребер, придававших плоскому фасаду вид гигантской батареи парового отопления. Переступив порожек высокой двери, являвшейся частью железных ворот, Алексей оказался в загадочном помещении, прямо-таки угнетающем полной своей бессмысленностью: просторная бетонная призма с мощным скатом пола — градусов, наверное, под тридцать. Если для машин — то слишком круто, да и куда бы они въезжали, эти машины, если наверху их ждала такая же площадка, как и внизу, — не шире полутора метров, а дальше — глухая стена! Разве что трупы подследственных сволакивать по такому скату… Впрочем, справа бетонный склон был прорезан узкой лестницей, взбегающей к жестяным двустворчатым дверям.

За ними располагалась столь же обширная бетонная клетка, назначение которой (не в пример первому помещению) угадывалось довольно легко, поскольку была она перегорожена толстыми железными перилами, снабженными вертушкой. Справа (Опять справа… Милиция всегда права!) наличествовало окошко с форточкой, где должна была, по идее, присутствовать физиономия под милицейской фуражкой. Но это, конечно, по идее… Когда Колодников, не решаясь пройти сквозь вертушку без разрешения, просунул голову в форточку, глазам его предстали задница и перехлестнутая ремнем портупеи спина дежурного, копающегося в каком-то сейфике.

Весьма недовольный тем, что его оторвали от куда более важного занятия, дежурный буркнул номер кабинета (который, кстати, и так был известен Алексею, поскольку значился в повестке), после чего отвернулся вновь.

Несмотря на врожденную законолюбивость, Колодников был на сей раз настроен воинственно. О последнем происшествии Димка ему, правда, упоминать запретил, но даже и без этого прискорбного случая серия нападений в ночной арке выглядела весьма впечатляюще. Как там значилось на задней крышке сиреневой книжицы? «Неспособность государства защитить своих граждан?..» Святые слова.

Повозмущаться вслух Колодникову, однако, не пришлось. Он вообще плохо переносил кабинеты — независимо от того, был ли это кабинет директора или же кабинет врача. Вот и сейчас, стоило ему, войдя, прикрыть за собой дверь, коленки его обнаружили легкую тенденцию к проседанию, а после первых вопросов он и вовсе почувствовал себя чуть ли не обвиняемым. Вдобавок опер был в штатском, и Алексей с его отвратительной памятью на лица никак не мог сообразить: тот ли это давешний капитан или уже кто-то другой… Вроде бы такой же крепыш, только пониже малость, поплотнее и вроде бы поинтеллигентнее… Но, во всяком случае, рослого рукастого детину лет двадцати пяти (и тоже в штатском), с угрюмым видом маячившего за правым плечом оперуполномоченного, Алексей наверняка видел впервые.

— Сколько можно рассказывать одно и то же? — фыркнул Колодников и дерзновенно протер очки.

— Ничего вы нам еще не рассказывали, — ворчливо отвечал ему опер. — Это вы автоинспекции рассказывали, а не нам…

Стало быть, и впрямь не тот…

— Ну так они же все записали…

Тут по лицу и по тяжеленным клешням дылды в штатском прошла единая судорога, словно он готов был уже сейчас придушить свидетеля на месте. Детина вздохнул, сунул ручищи в карманы и, выпятив челюсть, стал смотреть в окно.

— Они — это они, — сурово сказал опер и положил на стол чистый лист.

Алексей покорился судьбе и вновь принялся излагать все с самого начала. Записав за ним пару фраз, оперуполномоченный вдруг приостановился, потом бросил ручку на стол и дальше слушал с откровенной скукой. Озадаченный Колодников перевел взгляд на стоящего у окна. Тот двигал челюстью и, судя по всему, наливался злостью.

— Слушай, мужик! — процедил он наконец, дернув шеей, и обернулся. — Кончай врать!..

— Простите?.. — не поверил своим ушам Алексей.

— Да его же монтировкой по голове били!.. — взорвался детина. — В двух местах башка продырявлена! Не мог он вести машину! И в арку зарулить — не мог!..

Замолчал — и, гневно сопя, отвернулся вновь. Колодников обмяк и вопросительно воззрился на сидящего за столом.

— То есть к-как?.. — с запинкой спросил он. — Я же сам видел…

— Видел, — спокойно согласился тот. — Вот и давай — то, что видел…

— Но ведь я же… Все как было, так и рассказываю…

— Да не было так… — Сидящий поморщился. — Давайте сначала. Вот вы пишете в заявлении: напали на вас в арке… Вот давайте подробно…

— Н-ну… — оскорбленно пожимая плечами, начал Алексей. — Я подошел… заглянул в арку…

— Там кто-нибудь в это время находился?

— Н-нет… Во всяком случае, я посветил — никого не заметил…

— Фонарем?

— Нет, брелоком…

— Чем-чем?.. А-а, брелком?..

— Брелоком, — упрямо повторил грамотный Колодников, но впечатления это, кажется, не произвело.

— Вы были в очках?

— Да… Но я бы и без очков разглядел…

— Так. Дальше.

— Сделал первый шаг, меня ударили…

— Сзади?

— Нет, спереди, слева. Несильно, но прямо в глаз…

— А очки?

— Очки я тут же сорвал…

— После удара?

Колодников моргал.

— Сквозь очки вас ударили, получается, — заметил опер.

— Д-да, действительно… — чувствуя легкий озноб, выдавил Колодников. — Как же это?..

Тот, что помоложе, длинно прицыкнул в раздражении и стал смотреть в потолок.

— Объяснить? — спросил тот, что постарше.

Дар речи Алексей Колодников утратил, и, очевидно, это было воспринято как знак согласия.

— Не бил вас никто, — со вздохом сообщил опер. — Так, припугнули… Ну, может быть, пару подзатыльников отвесили… И не до того, как машина в арку зарулила, а после. Так ведь?

Он подождал ответа, но видя, что свидетель по-прежнему пребывает в остолбенении, продолжил вполне дружески:

— Ну и чего испугался?.. Будь это в самом деле крутые, ты бы здесь сейчас не сидел. Они бы тебя сразу убрали. Таким ведь без разницы: трупом больше, трупом меньше… А раз начали грозить, значит сами боятся. Натворили дел сгоряча, потом опомнились, обделались — так все обычно и бывает… Короче, вот тебе лист, вот тебе ручка, садись поближе и пиши… И кончай трястись! Здоровый же мужик!..

Нетвердыми пальцами Колодников принял шариковую ручку, взглянул на нее растерянно — и решительно отложил на пододвинутый оперуполномоченным чистый лист.

— Ложные показания… — с запинкой выговорил он, — давать не буду…

Оба милиционера уставились на Колодникова. У рукастого детины даже челюсть слегка отвисла.

— Ты, может, съел чего?.. — изумленно и в то же время угрожающе вымолвил он, при этом почему-то понизив голос и оглянувшись на дверь. — Какие ложные показания?.. Ты за базаром-то следи!.. Кто тебя заставляет давать ложные показания?..

— Я рассказал все, как было… — через силу отвечал ему Алексей, — но вы мне не верите… Тогда я не знаю, что мне тут писать… Если то, что я видел, противоречит какой-то вашей версии…

Детина шевельнул желваками и в сердцах отвернулся к окну.

— Что видели, то и пишите… — сказал оперуполномоченный, должно быть, тоже занервничав. — Только имейте в виду: то, что вы сейчас напишете, будет приобщено к делу… вместе с заключением эксперта, вместе с вашими первыми показаниями, вместе с заявлением… А потерпевший, между прочим, вот-вот придет в сознание. Так что дело это мы раскрутим в любом случае. А вот вам-то какой резон влетать под статью?..

— Под какую статью?.. — холодея, вымолвил Колодников.

Опер открыл было рот, затем на округлом лице его внезапно изобразилась досада, и он обернулся к молодому:

— Коль! Не помнишь? За ложные показания — какая это статья по новому кодексу? Никак я к нему не привыкну…

* * *

Как выразился однажды Сергей Есенин устами красного китайца Литза-Хуна: «У меня болит живот от злобы». Нечто подобное ощутил и Алексей Колодников, покинув мерзкое здание с бетонными ребрами. Хотелось раздобыть где-нибудь динамита, вернуться и взорвать райотдел к едрене фене!

«Неспособность государства защитить своих граждан…» Да на фиг сдалась государству эта способность, если оно своих граждан и защищать-то никогда не собиралось!.. «Следи за базаром…» Надо же!.. Прав, прав был Димка: с ментовкой лучше не вязаться… Гуманоиды какие-то, а не люди.

Вне себя Колодников миновал квартала три, а затем обида и гнев пошли на убыль, уступая место клокочущей язвительности.

Нет, в самом деле (ядовито рассуждал Колодников, обходя лужу), какой смысл милиции вести борьбу с преступным миром? Во-первых, опасно, а во-вторых, невыгодно… По логике, им с преступным миром надо ладить, собирать с него дань, прикармливать осведомителей… Скажем, гуляет какой-нибудь крутой… Тронут его менты? Нет, не тронут. Потому что можно и на перестрелку нарваться… Или, скажем, бомж лежит… Тоже не тронут. Нет им смысла возиться с бомжом, с бомжа и взять-то нечего… То ли дело мирные законопослушные граждане! Вот с ними бороться — одно удовольствие. Оружия у них нет, алиби — тоже, запутать их на допросе — пара пустяков…

Ну вот вам, пожалуйста, легки на помине! С сиреной и с мигалкой… Не иначе за водкой едут… А вон еще один… Трется у перекрестка, жезлом себя по штанине похлопывает… А морда-то, морда… Жаждущая. Явно на коньяк не хватает — ждет, когда какой-нибудь Алексей Колодников на красный свет попрется сдуру!.. Так вот, облезешь! Не пойдет Колодников на красный, не надейся…

«Милиционеры, несомненно, гуманоиды.» — Возникшая ранее мысль обрела вдруг чеканную форму, а дальше на Алексея снизошло вдохновение.

«Двуногие, прямоходящие, — выковывал он фразу за фразой, — издали они весьма напоминают представителей homo sapiens, особенно если переодеть их в гражданское… Мало того! Однажды я собственными ушами слышал, как один милиционер назвал другого Колей… Вы не поверите, но у них даже есть имена — как у людей!.. Однако стоит вглядеться попристальней — иллюзия рассеивается. Что-то подсказывает вам: идущее навстречу существо, столь разительно похожее на человека, в действительности работает в милиции… Возможно, дело тут в выражении глаз. Это иное мышление, иная логика, а самое главное — иная мораль. Боюсь, что они так и останутся для нас загадкой…»

Когда Колодников подходил к дому, на его устах уже играла довольная, хотя и несколько ехидная улыбка. Сладкое чувство мести было настолько упоительно, что он временно и думать забыл обо всех своих недавних неприятностях. Главное — сразу же занести на бумагу вылупившийся, как из яичка, текст!.. Совет директоров будет лежать вповалку — любят они такие хохмы…

«Да и директора тоже… — с неожиданным ожесточением подумал вдруг Колодников. — Наверняка ведь ментам то и дело на лапу дают, раз на свободе еще!.. Ободрали вкладчиков, как липку, а на второй компьютер у них денег нет!.. Жмоты…»

— Здорово, сосед!..

На скамеечке перед подъездом восседал все тот же электрик Борька. Однако если вчера он был изрядно выпивши, то теперь он был просто пьян. Монументально пьян. Пьян эпически. Алексей чуть не плюнул с досады. Привяжется ведь наверняка…

— Слышь… — Борька, видимо, хотел опасливо оглянуться, не преуспел — и поманил Колодникова корявым негнущимся пальцем. — Ты вот чего скажи… Тебя где позавчера?.. Посреди арки… или прямо на входе?..

— Прямо на входе, — сердито сказал Колодников.

Электрик чуть отшатнулся, но являлось ли это реакцией на слова Алексея или же просто минутной утратой равновесия, сказать трудно. Во всяком случае взгляд Борьки был теперь уставлен поверх головы собеседника.

— А… а во сколько?..

— Да в самом начале первого…

— А… ч-чо так рано?..

— Слушай, отвяжись! — вспылил наконец Алексей. — То менты допрашивали, то ты теперь!..

— М-менты?.. — Борька сдвинул в тревожном недоумении брови и пошевелил вывороченными губами. — Хреново… блин!..

— Да уж куда хреновей! — ворчливо согласился Алексей и двинулся к крыльцу.

— Слышь, сосед… — тут же всполошился Борька.

Пришлось обернуться.

— Ну?..

— Ты сядь… — проникновенно попросил Борька, при этом еле ворочая языком. — Веришь? Никого бы не попросил… Тебя попрошу… Будь другом… Дай я тебя ущипну! Только больно, учти… до синяка…

— Да ну тебя к лешему! — вконец уже озлился Колодников. — Лыка не вяжешь…

— Ну ты меня ущипни… — тараща на Алексея наслезенные мутно-синие глаза, поспешно предложил тот. — Но тогда я к тебе вечером приду, учти… Вместе сходим… Лады?..

Колодников круто повернулся и вне себя от бешенства взбежал по лесенке. И когда его только уволят, алкоголика?..

К счастью, озорной текст, возникший по дороге из райотдела, из головы вылететь не успел. Поднимаясь на второй этаж, Колодников успел его восстановить, а кое-где даже и улучшить. Беспокойство кольнуло лишь перед самой дверью: как там Димка? Побили-то ведь, что ни говори, крепко… Не дай Бог внутри что-нибудь повредили…

* * *

— Подставился ты, отец… — хмуро подвел итог Димка, осторожно ухватывая фильтр сигареты расквашенными губами. — Не фиг было называться, когда в ментовку звонил. Костик еще неизвестно — то ли выкрутится, то ли коньки откинет… А кроме тебя рядом и нет никого.

Шепелявил он уже заметно меньше.

— То есть как это? — возмутился Алексей. — Если рядом больше никого не было, то значит это я ему голову и проломил монтировкой?..

Димка со вздохом потрогал заплывший глаз.

— Менты… — равнодушно изронил он.

— Очень интересно! — с бледной улыбкой сказал Алексей.

— Пойду сейчас в милицию, — дыша яростью, пообещала Александра, — и на уши всех поставлю!..

В минуты неистовства она как никогда смахивала на батьку Махно.

— Только тебя там и не хватало! — с досадой бросил Алексей. — Сиди уж…

Как ни странно, но оскорбления действием, нанесенные всем троим в ночной арке, заметно сплотили семейство Колодниковых. Димка уже не ворчал и не воротил нос от родителей, холодная же война между Алексеем и Александрой сменилась внезапной оттепелью. Неплохой, если вдуматься, способ укрепления семьи — вовремя дать каждому по мозгам…

— Не, вот тут ты, отец, не прав, — важно заметил Димка, гася длинный окурок в отмытой пепельнице. — С женами они как раз связываться не любят. Мужик — он промолчит, а баба визгу подымет — на весь город…

— И подыму! — сказала Александра. — Ты посмотри, ты посмотри на себя в зеркало, что с тобой сделали!.. Дай еще раз мазь наложу…

— Э! — немедленно вскинулся тот. — Ма! Ты это… Даже не вздумай! Про отца — хоть до посинения, а про меня — не вздумай даже!..

Замолчал и подставил заботливым пальцам матери особо страшную ссадину.

— Вот я тебе чего, отец, посоветую… — с кряхтением переждав первые, наиболее болезненные мгновения, молвил он. — Забери у них заявление…

Алексей не понял. Пришлось растолковать:

— Побоев нет? Нет. Ну и все. «Претензий ни к кому не имею…» Им же самим выгодно дело закрыть, ментам…

— Ах, выгодно им? — взорвался Колодников. — А нам? И дальше морду всякой сволочи подставлять?..

— Ну это кому как… — надменно отвечал Димка.

— Я тебе дам! — Теперь уже взвилась Александра. — И думать не смей! Мало тебе?.. Мало?..

Тот осторожно осклабился.

— Не, мать… Об этом даже не проси. Что ж по-твоему, если я не видел ничего… если они мне сразу в морду слезогонкой брызнули… не вычислил я их, что ли, потом?.. Да я уже знаю, кто это был… Я ведь не Христосик, вторую щеку подставлять не буду… Щек не напасешься… А на вас… смотрю — и удивляюсь… Ну ничего же о жизни не знаете… Тут ведь так: начнешь хныкать — враз копытами затопчут… шакалы…

Глава семьи вздохнул и поднялся. Образ шакала с копытами — это, конечно, сильно…

— Ну ладно… — сказал Алексей. — С вами — хорошо, однако пора и на работу…

* * *

Но такой уж, видно, выпал сегодня денек: ни единому плану Алексея Колодникова сбыться было не суждено. Ириша Чернолептова (та самая подруга, от которой пару недель назад в первом часу ночи возвращалась Александра) объяснила бы все мгновенно и не задумываясь: «Что-то ты не так сделал». Других объяснений Ириша Чернолептова просто не знала. У нее даже имелась на сей предмет толстая книга в твердой тисненой обложке зеленоватого оттенка, где вся эта дурь была изложена в мельчайших подробностях. Скажем, споткнулся ты на левую ногу. Открываешь книжку, находишь пункт «левая нога» и узнаешь с изумлением, что нагрубил ты когда-то старушке, — потому и споткнулся теперь, поганец! Ну, и боль в ноге, само собой, как-то сразу стихает…

Короче говоря, поработать Алексею так и не дали. Выгнав в шесть часов пару унылых тружеников за сваренную из арматурин дверь, он сел к монитору и первым делом набрал свое нынешнее творение — про ментов. Потом загрузил текст в «вентуру» и принялся всячески его украшать. Наклонил, снабдил рамкой…

— Это чего у тебя? — ошалело спросили вдруг из-за левого плеча.

Колодников вздрогнул. Дверь он, конечно, запереть забыл, что и позволило комсомольцу-книголюбу без препон проникнуть в помещение.

— Да это я так, для себя… — смущенно пояснил Алексей, судорожно пытаясь выйти из программы. — Пальцы размять перед работой…

«Мышка» как назло закапризничала, и книголюб-комсомолец, прочтя первые строки, тихонько взвизгнул.

— А распечатать прямо сейчас — можешь? — спросил он, распялив рот восторженной улыбкой.

— Да запросто… — с облегчением отвечал ему Алексей.

Вообще-то могли и взгреть за использование техники в личных целях…

Румяный член совета директоров вскоре читал распечатанный на лазерном принтере текст и в упоении ржал.

— Так, — решительно сказал он, отсмеявшись. — Гаси машину и пошли наверх! Вслух зачитаешь. Вроде как доклад…

— Опять что-нибудь отмечаете? — подозрительно спросил Колодников.

— Угу… Вчера двух мучеников помянуть забыли…

— Н-ну… Слушай, Андрей! Мне же ведь еще листовки делать… — И Колодников растерянно шевельнул кипу рисунков, вырезанных им сегодня из старых журналов. Рисунки эти он вместе с выведенными на принтере текстами наклеивал на белый машинописный лист и сдавал получившийся оригинал-макет в машбюро, где листовку размножали на ксероксе.

— Да ладно тебе… Завтра успеешь…

* * *

Домой его доставили на машине в двенадцатом часу. Чуть ли не под руки, как архиерея… Сытый, довольный, слегка под хмельком, Алексей отпер входную дверь и был поражен царившей в квартире темнотой. Из малой комнаты слышался слабый храп — Димка спал, набираясь сил, и, вероятно, уже вовсю чистил во сне рыла своим обидчикам. Дверь в большую комнату была прикрыта. Толкнув ее, Алексей в удивлении узрел порхающие по стенам желтоватые трепетные отсветы, а бормочущие голоса он услышал еще в прихожей. В воздухе был разлит какой-то странный кружащий голову запах…

— У вас тут что, черная месса, что ли? — озадаченно спросил он. — Привет…

Жена шикнула, остальные поздоровались вполголоса.

В углу виляло желтенькое пламя свечи. За выдвинутым в центр комнаты столом сидели Александра, чета художников Чернолептовых и незнакомая Алексею пышная молодая особа, распустившая волосы по плечам. Все четверо, сомнамбулически смежив веки, двигали по обширному листу картона блюдце, касаясь его лишь кончиками пальцев. На картоне верной рукой профессионала начертано было нечто вроде зодиакального круга, только знаков на нем теснилось побольше и погуще. Да и не знаки это были, как вскоре выяснилось, а буквы и цифры.

Колодников мысленно выругался и вновь ушел в прихожую — разуваться. Ну вот и до спиритизма докатилась… Вернувшись, лег боком на диван и стал наблюдать. Читать он про всякое там столоверчение — читал, и не раз, а вот наблюдать эту полосатую дурь собственными глазами еще не доводилось…

— Марк Шагал… — сдавленным взволнованным голосом радиста-подпольщика взывал Кирюша Чернолептов. — Марк Шагал… Вызываю дух Марка Шагала… Дух, ответь…

Дух почему-то выйти на связь не пожелал, стали вызывать другого. Этот оказался более общительным — угадал, как кого зовут, сообщил номер дома, предсказал новое повышение цен…

— Дух, дух… — с замиранием позвала Александра. — Если ты знаешь, скажи, кто нападает на людей ночью в арке?..

Колодников скрипнул зубами. Блюдечко, дрожа, поплыло по кругу.

— Пэ… — выдохнула Ириша Чернолептова.

Следующей буквой оказалась «о», затем «л» и наконец «т».

— Полтина! — вскричала Александра. — Я так и знала! Полтина из четвертого подъезда!..

Дрожащими пальцами она вновь установила блюдце по центру картонки, но на этот раз фарфор пошел трудно, словно бы преодолевая чье-то сопротивление. Наконец дух перестал кобениться и указал искомую букву.

— Е!..

— Как «е»? — растерялась Александра. — Почему «е»? Такого и слова-то нет…

— Полтергейст, — презрительно процедил Алексей, и тут в дверь позвонили.

Он встал, колыхнув свечу, и вышел в прихожую. Что это еще за полночные гости?.. Открыл. На площадке стоял электрик Борька. По сравнению с давешним он был вполне трезв, но явно чем-то пришиблен.

— Слышь, сосед… — искательно начал он и жалобно по-собачьи наморщил лоб. — Это не ты меня сегодня ущипнул?..

Нет, это просто сумасшедший дом какой-то!

— Нет, — бросил Алексей.

Хотел захлопнуть дверь, но электрик удержал его от бестактного поступка, поставив на порог ногу.

— Точно?..

— Точно, — не разжимая зубов, сказал Алексей и вновь нажал на дверную ручку.

Электрик расстроился, даже обмяк слегка, но ботинок из щели так и не убрал.

— Ну а кто ж тогда? — вопросил он в отчаянии. — Ведь ущипнул же кто-то!.. А я, ты понимаешь, не помню… Как просил — помню, а вот кто щипал — хоть убей…

В доказательство он подсучил правый рукав. Действительно, чуть пониже локтевого сгиба красовался небольшой, но смачный синяк. С подвывертом, должно быть, щипали…

Глава 5

Следует заметить, что среди сверстников Димка отличался не только силой, но и суровой мужской красотой. Ничего не попишешь, дитя любви. Некоторые, правда, утверждают, что от любви дети получаются еще и умными, но Алексей утешал себя мыслью, что Димкина туповатость — черта не врожденная, а скорее накачанная вместе с мышцами в тренажерном зале.

Главным же в данном случае было то, что любящие родители наградили сына еще и отменным здоровьем. За каких-нибудь несколько дней вспухшая Димкина физиономия пошла на убыль, возвращаясь в прежние, милые родительскому сердцу очертания. Почки и прочие жизненно важные органы, слава Богу, кажется, отбиты не были. Идти в поликлинику, равно как и в милицию, Димка полагал ниже своего достоинства, так что лечение свелось в основном к мазям да компрессам…

Но теперь Алексея и Александру всерьез тревожила мрачная Димкина угроза расправиться с обидчиками самостоятельно. Сын не шутил — у него вообще было плохо с чувством юмора.

Со сдержанным уважением относясь к идее Бога и откровенно скептически к учреждению, именуемому церквью, Алексей тем не менее вот уже несколько раз в тоскливом отчаянии обращался тайком к висящей над супружеским ложем обшарпанной иконке Пречистой Богородицы Боголюбской, моля уберечь, а еще лучше — вразумить раба Божия Димитрия. Уберечь было, видимо, проще, чем вразумить, — и вскоре Димка явился довольный, злорадный и с оббитыми кулаками. О подробностях восстановления справедливости Алексей предпочел даже и не расспрашивать…

Александра же за эти последние дни оттаяла настолько, что дело дошло до возобновления супружеских обязанностей. Правда, теперь приходилось выслушивать все ее речи с начала до конца. Детективов она Алексею, благо, больше не предлагала, зато принялась доставать мистикой. И как это в ней уживалось? Ничего себе соседство: Блаватская и Чейз!..

Надо полагать, недавний сеанс спиритизма потряс ее до глубины души. Теперь Александра была свято уверена, что в арке завелся некий барабашка с хулиганскими наклонностями к мордобою. К счастью, у Алексея хватило ума не схватиться с супругой еще и по этому поводу…

— А та девушка, что с вами блюдце двигала… — спросил он однажды. — Она кто?

Александра с подозрением въелась в мужа глазами.

— Девушка… — недовольно повторила она, поджав губы. — Ничего себе девушка! Пять лет как в разводе…

— Да плевать мне на ее семейное положение! — сказал Алексей нетерпеливо. — Кто она? Экстрасенс, гадалка?..

— Она очень сильный медиум, — надменно изронила жена.

— Короче, оккультистка и теософка… — кивнул Алексей, пряча ухмылку. — А на жизнь чем зарабатывает?..

— Какая разница? — Александра вскинула плечи. — Иришка говорит: школьная подруга…

На этом разговор пришлось прервать. В противном бы случае она немедленно заподозрила мужа в неуважении к медиуму, а то и в попытке выяснить адрес этой разведенной особы.

Милиция Колодникова больше не тревожила. На работе все шло своим чередом, примечательных событий не наблюдалось. Хотя как-то раз Алексей был озадачен, столкнувшись в дверях кирпичного особнячка с бородатым степенным священником. Батюшка был самый настоящий — в рясе, с наперсным крестом, а в руках держал «дипломат».

— Чего это он? — оглянувшись, спросил Алексей у охранника. — Тоже, что ли, вкладчик?

Слоноподобный обрюзгший страж мотнул щеками.

— Фонд освящали, — буркнул он в ответ. — Бухгалтерию, совет директоров, зал…

— А компьютерную? — возмутился Колодников.

Поднялся на второй этаж и позабавил бывшего замполита очередной беззлобной выходкой.

— Ну, интересное дело! — бушевал он. — Как я теперь людям в глаза смотреть буду? Спросят меня: «На какой машине работаешь?» А я им в ответ: «На неосвященной!..»

Словом, и сам развлекся, и людей развлек…

С электриком Борькой вышел еще один прелюбопытный и таинственный разговор, причем завел его на этот раз Алексей. После той странной просьбы и полуночного визита Борька вроде бы намертво завязал с выпивкой и ходил теперь по двору сильно хмурый.

— Ну и как? — не утерпев, спросил его Колодников. — Нашел того, кто тебя ущипнул?..

Электрик как-то безнадежно покосился на Алексея и махнул корявой пятерней.

— Да нашел…

— А что так уныло?

Борька вздохнул и, тоскливо сощурясь, оглядел подсыхающий на мартовском солнышке двор: песочницы, стойку для выбивания ковров, мусорные ящики, немытую серую «Волгу» с промятой фарой…

— Человек ты, конечно, хороший… — молвил он ни с того ни с сего. — Только вот с людьми толковать не умеешь… А зря… Ты послушай, послушай, что вокруг говорят-то…

— А что вокруг говорят? — не понял Алексей.

— Та же пацанва, скажем… — пропустив мимо ушей его вопрос, продолжал загадочный электрик. — Они ведь с утра до ночи по двору носятся, все видят. Мы с тобой не видим, а они видят… Старухи опять же…

— Слушай! — с досадой перебил Алексей. — Борь! Ну что ты опять про старух? Что ты мне старухами-то мозги пудришь? Хочешь предупредить о чем-то? Ну так предупреди!.. Мы ж ведь с тобой, можно сказать, в один переплет попали! Ты, правда, покруче влетел, но все равно… Ясно же, что чепуха какая-то с этой аркой. Ну сам считай: ты, я, алкаш тот замерзший, потом спецназовец, жене моей затрещину выписали, недавно вон сыну морду набили… — Колодников загнул пять пальцев, одного не хватило, и он разжал кулак движением, каким обычно отбрасывают что-то скользкое и неприятное. — Хоть бы намекнул, что ли!..

Пока Алексей произносил эту гневную и в то же время проникновенную тираду, электрик по обыкновению опасливо крутил башкой, как бы высматривая, не подслушивает ли кто… Потом облизнул вывороченные губы, а глаза его при этом слегка остекленели. «Опять сейчас в бендежку начнет зазывать», — с неудовольствием предположил Колодников, но оказался неправ.

— Ты вот тогда говорил: ворота разварить… — сипло сказал Борька, должно быть, просто забыв, с кем он раньше беседовал насчет ворот. — А думаешь, их что? Просто так, что ли, заварили?.. — Тут он приостановился и пытливо взглянул Алексею в глаза. — Слышь, а ты как? Верующий?..

Колодникову уже доводилось отвечать на такой вопрос и не однажды, но в этот раз уж больно неожиданно он прозвучал.

— Ну, видишь ли, с Богом у меня отношения несколько сложные… — Тут Алексей замялся, усомнившись, стоит ли забираться в столь интимные материи.

— Ну а в чертовщину там всякую?..

— Нет, — решительно сказал Алексей. — Ни в чертовщину, ни в барабашек, ни в экстрасенсорику!

— Ну вот послушай, — зашептал Борька. — За что покупал — за то продаю… Тут ведь раньше, до войны, чекисты жили, слыхал?.. А потом их всех — того… под ноготь…

— Как же, как же! — сказал Алексей. — История известная…

— Известная? — переспросил Борька и зловеще усмехнулся. — А где их расстреливали, знаешь? Вот то-то! Думаешь, куда-нибудь в степь отвозили?.. Не-а! Здесь и расстреливали, в арке…

— Да не может такого быть! — возмутился Колодников. — Посреди города?..

— Еще как может… Во время воздушной тревоги, понял? Включили ревун, чтобы выстрелов не слыхать, подогнали в арку фургон — и давай выводить по одному… Он-то, слышь, идет, думает, повезут еще куда-нибудь, а его к стеночке… Шлеп из маузера в затылок — и в фургон… Всех в одну ночь, так-то вот…

Алексей ошарашенно оглянулся на серый, тоскливый, как зевок, вход в арку. История, конечно, была жутковатая и в чем-то даже вполне правдоподобная, но, будучи прицеплена к недавним событиям, она явно обретала черты анекдота.

— Погоди! — нервно засмеявшись, сказал он. — Ты к чему клонишь? Что это нам привидения чекистов рыло чистили? Именем революции?.. За измену идее?..

Тут Алексей вспомнил вдруг, что арка в ту ночь и впрямь показалась ему пустой, что удары сыпались на него вроде бы из воздуха — и умолк в тревожном недоумении.

— Слышь, сосед… — покряхтев, молвил электрик. — Ты мне, понятно, не веришь… А вот чует мое сердце: такое у нас скоро в доме начнется!.. Не приведи Господь… Причем не сегодня — так завтра, учти…

Повернулся и двинулся вразвалку к своей бендежке. Алексей посмотрел ему вслед, еще раз подивился странным речам и, пожав плечами, пошел себе дальше.

А буквально на следующий день и впрямь началось…

* * *

Смутное беспокойство Колодников ощутил сразу же, стоило ему ступить на плоское крыльцо подъезда. Уже то, что сидящие рядком старухи не удостоили Алексея обычным неприязненным взором, заставило его тревожно и пристально оглядеть двор. В той арке, что вот уже без малого двадцать лет смотрела сквозь железное кружево решетки на широкий проспект, метались отсветы электросварки и слышались характерные звуки, напоминающие треск сырого белья на ветру. Ну наконец-то! Разваривали ворота… Событие, конечно, долгожданное и знаменательное, однако взгляды старух были обращены совсем в другую сторону. У входа в противоположную, печально известную арку полукругом теснился народ.

— Что случилось? — испуганно спросил Колодников, вмешавшись в толпу.

На него диковато посмотрели — и отвернулись вновь.

— Полтину замочило… — пискнула откуда-то из-под ног бойкая девчушка — с ярким рюкзачком на спине. Глаза у нее от восторга и ужаса были круглыми, как у мышки.

На кроху шикнули. Алексей протолкался вперед. На пустом подсохшем асфальте возле самого выхода из арки он увидел меловой очерк простертого человеческого тела. Поискал глазами кого-нибудь в милицейской форме — и не нашел. Под серым потрескавшимся сводом стояли и угрюмо смотрели на черные кляксы, разбросанные как внутри, так и вне мелового контура, трое рослых мордастых парней в кожаных куртках. Надо полагать, телохранители, не уберегшие своего хозяина.

«Как же я теперь выйду?» — растерянно подумал Алексей.

Попробовал пробраться вдоль стеночки, но был приморожен взглядом одного из верзил.

— Мне на работу, — объяснил Алексей. — У меня смена с четырех…

— Ворота вон разварят — выйдешь… — процедил тот.

— Да опаздываю я… — соврал зачем-то Колодников.

Верзила помолчал, отворотясь, потом, судя по движению щеки, дернул ртом и наконец кивнул в сторону переулка: иди, мол, только быстрей…

Алексей выпорхнул наружу и чуть ли не до самой троллейбусной остановки чувствовал себя храбрецом…

В скверике лаял мегафон и колыхались красные флаги. Там возле столика с каким-то, надо полагать, воззванием толклись и перетаптывались немногочисленные граждане обоего пола, не слишком-то отличающиеся по возрасту от старух, ежедневно украшавших собой скамейку перед подъездом Алексея. Кое-где на пыльном черном костюме запеклись орденские планки, а то и сам орден. Оттаяли, митингуют… Странно… Коммунисты на прошлых выборах победили и в области, и в городе — какого же им лешего еще надо?..

Но Полтина-то, а? Даже он не уберегся… Черные пятна на асфальте располагались, как запомнилось Алексею, обильно и несколько вразброс. Должно быть, стреляли несколько раз… В память впечатался неряшливый след поскользнувшегося в неподсохшей крови мелка. Вот тебе и квартира в двух уровнях, вот тебе и охрана в прихожей, и «мерседес» у подъезда!.. Нет, ну его к черту это богатство — уж лучше огрести невзначай пару оплеух в ночной арке, чем вот так…

Троллейбус не спешил, и Колодникову пришло в голову, что все прискорбные случаи с жильцами дома и впрямь подвержены некой странной закономерности. Видимо, на пародоксальную эту мысль его натолкнули престарелые митингующие в скверике и недавние намеки электрика Борьки. Свят-свят-свят! Да уж не коммунистическое ли подполье орудует в арке после ноля часов? С позволения администрации… Колодниковы-старшие (оба бессребренники) практически отделалась испугом. Димка уже подвергся крепкому внушению — за связь с бизнесом и частным капиталом. А Полтину просто изрешетили в упор, как эксплуататора неимущих слоев…

Хотя непонятно, чем в таком случае им насолили замерзший алкаш и застреленный офицер спецназа… А заодно и владелец серой «Волги»… Хотя Димка сказал: калымил Костик…

Но тут наконец подошел троллейбус с размазанными изнутри по стеклам пассажирами, и забавную эту мысль Алексей решил развить уже на работе…

* * *

К удивлению Колодникова, оказалось, что убиенный в арке Полтина был хорошо известен всем сотрудникам инвестиционного фонда: от бухгалтерши до машинистки… Охранников же и директоров весть о его гибели просто потрясла.

— Так ты с ним, выходит, в одном доме жил? — моргая, переспросил бывший замполит полка. — Слушай, а ведь это очень серьезно… Это, считай, все группировки города на ушах будут! Пока не найдут тех, кто его заказал, не успокоятся ведь… Тьфу, как некстати!

Последней его фразы Алексей по наивности своей не понял. Ему еще сложно было уразуметь, каким образом убийство крупного теневика может отразиться на работе пусть жульнического, но вполне солидного, а главное — легального учреждения…

Комсомолец-книголюб Андрей, непривычно бледный, тут же с кем-то созвонился и разузнал подробности.

— В первом часу ночи, — сообщил он, положив трубку. — Отпустил машину возле арки, решил пройти через двор пешком. В арке его и встретили…

— Там же, где и меня, короче… — сдавленно сказал Алексей, и на него посмотрели несколько даже очумело. Ну ты, дескать, мужик, сравнил!..

Фонд гудел. Новость вышибла из колеи всех. Пожалуй, только два унылых труженика за решетчатой дверью, не обращая ни малейшего внимания на общую суматоху, продолжали тыкать в кнопки и бубнить вплоть до шести часов…

Все оказалось настолько серьезно, что Алексей так и не рискнул выдать в порядке хохмы свою версию, что-де убийство совершено пенсионерами-коммунистами. Тут, понимаешь, беда, а он со своими шуточками! Вот спадет паника — тогда еще куда ни шло…

Естественно, что, возвращаясь домой в двенадцатом часу, Алексей по врожденной рассеянности поперся через переулок, начисто забыв о возникшей еще утром возможности проникнуть во двор со стороны проспекта. Вспомнил он об этом, уже одолев полпути до арки — и то лишь заметив, что бьющийся вдалеке желток светофора растекается в лаковых изгибах капотов и крыльев. У бровки, съев добрую половину проезжей части, выстроились на выщербленном асфальте штук пять траурно-темных машин несомненно иностранного происхождения.

Сердце екнуло, Колодников остановился. Затем приблизился медленно к проему — и остолбенел.

В арке колебалось пламя свечей и приглушенно звучал Шопен. Очерченный мелом контур лежащего тела был выложен дорогими цветами. Розами, в основном, и орхидеями. В нише мигал огоньками плейер, теплились свечи. Под облупившимся сводом арки неподвижно сидели на корточках несколько человек в строгих черных костюмах. Здесь же на асфальте стояла, как на цыпочках, бутылка изысканной формы и мерцала пара узких рюмок. На глазах Алексея в скорбном молчании один из сидящих поднялся, налил себе полрюмки и, выпив, вновь мрачно присел на корточки.

От правого ближнего угла арки беззвучно отломилась глыбастая тень и качнулась к Колодникову.

— Куда? — недружелюбно спросили его.

Масляный отсвет пробежал по складкам кожаной куртки и по выбритой до глянца одутловатой щеке.

— Домой… — растерянно сказал Алексей.

— Обойди… — равнодушно прозвучало в ответ, и мордоворот вновь ушел в стену.

На этот раз упрямиться Колодников не стал. Не стал он и прикидываться, будто не знает, что арка, соединяющая двор с проспектом, уже раскрыта. Во-первых, время — темное, братва — сердитая, а во-вторых, кто бы сейчас оценил его геройство?.. Позабились все, должно быть, по квартирам, нос боятся высунуть… А уж милиция, наверное, этот дом теперь за квартал обходит…

Один из сидящих в арке медленно повернул голову.

— Стой… Иди сюда…

«Ну вот… — просквозила обреченная, беспомощная мысль. — Нарвался… Так тебе и надо, придурок…»

Жертвенно ослабев, Колодников приблизился к выложенному цветами меловому очерку и застыл — весь внимание и трепет.

— Выпей… — угрюмо велел подозвавший, не глядя на Алексея. — Помяни…

Шевельнул желваками, плеснул в рюмку и, так же не глядя, сунул ее Колодникову. Господи, да мальчишка же совсем, чуть старше Димки…

— Спят… — с болью молвил подозвавший. — Ноготка его не стоят, а спят… Такой человек ушел…

Скрипнул зубами — и умолк. Алексей левой рукой (в правой была рюмка) стянул с головы лыжную шапочку, чудом не прихватив очки.

— Царствие тебе небесное, — сдавленно обратился он к меловому контуру, причем настолько прочувствованно, что на глаза и впрямь чуть было не навернулись слезы. Выпил, не ощутив вкуса, бережно поставил рюмку рядом с бутылкой и, отступив на шаг, широко, истово перекрестился. Тихие аккорды Шопена расходились волнами по гулкой ночной арке.

«Досчитаю до трех… — с замиранием мыслил Алексей. — И тихонечко, тихонечко отсюда… приставными шажками… Лишь бы отпустили…»

— Здесь живешь?

— Здесь…

— Знал его?

— Ну, как?.. Встречались… здоровались… — неуверенно приврал Алексей.

— А работаешь кем? — с проблеском интереса спросил тот, что предложил выпить.

— Да я… с компьютерами…

Спросивший горестно покивал.

— Не поймешь… — изронил он с сожалением. — Иди… Нет, не там… Там иди…

Там, не там — какая разница?.. Вновь оказавшийся в переулке Колодников опомнился, лишь удалившись от арки шагов на двадцать. Вздувался и опадал желток светофора. Не решаясь оглянуться на кавалькаду иномарок, Алексей обогнул угол дома.

«И все незнакомые… — испуганно мыслил он. — Значит, сменяются: одни посидели, помянули — ушли… Потом — другие… Наверняка ведь поклялись: пока не отомстят — так и будут сидеть в арке… Потому и ворота разварили… Господи, неужели и Димка через пару лет станет таким же?..»

Сердце болезненно сжалось, но лишь на секунду. Неприятная мысль извернулась, похорошела и показалась вдруг весьма соблазнительной. Допустим, стал Димка крутым… И вот идет это Колодников через арку, а там сидят… Ну, в общем, те же самые и сидят… Поминают Полтину… Дальше все — как было. «Здесь живешь?» — «Здесь…» — «А фамилия твоя как?» — «Колодников…» Пауза. Крепкие стриженые головы медленно начинают поворачиваться. «А Димка тебе — кто?..» Нет, не Димка… Как-нибудь там — Диман… Да, Диман… «А Диман тебе — кто?..» — «Сын…» И все поспешно встают…

Но тут сбитые с резкости зрачки Алексея вмиг подобрались, и он остановился, облившись потом. В каких-нибудь двух шагах перед ним прорисовалось в полумраке железное кружево полураспахнутых ворот. Оказывается, их разварили не в одной арке, а во всех четырех. И створки даже снимать не стали — просто разъяли по стыку и приотворили наружу… Надо же, чуть очками не вписался!..

Хм… Идти до проспекта или же свернуть прямо сейчас? Если до проспекта, то можно будет проскользнуть вдоль стеночки, подальше от поминающих… А если прямо сейчас, то придется пересекать двор у них на виду… Колодников с сомнением вгляделся в густой полумрак арки.

Асфальтированное дно каменной норы, ставшей сквозной лишь сегодня, было устелено слежавшимся влажным слоем мусора, в котором за день уже успели протоптать тропинку. Тянуло гнилью. Ладно, рискнем…

Пройдя мусорной стежкой, Алексей заметил, что со стороны проспекта во двор скользнула серая тень… Еще один припоздавший. И направляется прямиком к третьему подъезду. Да уж не Димка ли это? Колодников всмотрелся. Ну точно, Димка… Его спинища… Что ж, умен… В старую арку даже и не сунулся… Вот тебе и крутой!..

Окликнуть сына Алексей по известным причинам не решился. Ускорить шаг — тоже. Когда он — по возможности бесшумно — достиг середины двора, Димка (Все верно — Димка!) взбежал на крылечко и пропал за дверью. Слева скорбно вздыхал Шопен. Поравнявшись с аркой, Колодников вновь уловил краем глаза желтизну свечей. Краем глаза — и только. Головы в сторону зловещей тризны он повернуть не дерзнул, а коситься украдкой счел унизительным.

А когда уже подходил к крыльцу, сзади сквозь траурную тихую музыку послышался тоже негромкий, но вполне явственный шум. То ли захрипел кто-то, то ли зарыдал. Что-то разбилось, что-то звякнуло…

Алексей вздрогнул и обернулся. Из черного зева арки выкатилась длинная бутылка изысканной формы. В масляном отсвете жирно блеснула обильная золотым тиснением этикетка.

Ну что за сволочи!.. Нет чтобы, как люди: допить и тихо поставить у стеночки!.. Зла не хватает! Взять бы пулемет — и прицельно, короткими очередями каждого… Или как тех чекистов… Врубить ревун, подогнать фургон — и выводить по одному!.. Рылом в стену — и из маузера в затылок!.. Алексей Колодников почувствовал зуд в указательном пальце правой руки и, стиснув зубы, круто повернулся к крыльцу…

Глава 6

Как было уже сказано, Александра Дмитриевна Колодникова прической и личиком сильно напоминала (особенно в минуты неистовства) Нестора Ивановича Махно. Именно в такую минуту и угодил, без сомнения, Колодников, отперев входную дверь своей просторной, волею случая обретенной квартиры. Разъяренная супруга встретила Алексея в передней. Сам легендарный батька выглядел так всего один раз — при печально известном штурме станции Блюменталь…

— Явился? — процедила она, сверкая глазами.

Нервы у Алексея были на взводе, а тут еще в памяти возник как на грех давешний пожилой покойник со сложенными на груди желтоватыми пухлыми руками.

— Да?.. — заорал в ответ Колодников, чувствуя, как тяжелеет от прихлынувшей крови лицо. — А из морга ты еще меня не забирала? Скажи спасибо, что вообще живой пришел!..

Судя по тому, что супруга так и отпрянула, Колодников был страшен.

— Дима! — взвизгнула она, и Алексей поспешил взять себя в руки.

С видом оскорбленного достоинства он расстегнул куртку и снял шапочку. Александра ударилась в слезы.

В Димкиной комнате что-то грохнуло, скрипнуло, затем дверь приоткрылась.

— Чего орете? — мрачно осведомилось дитя любви.

При взгляде на него у Алексея чуть не выпала куртка из рук. Оплывшая Димкина физиономия вновь сияла глянцем свежих кровоподтеков. Этюд в багровых тонах. К левой, надо понимать, рассеченной брови сын прижимал влажный марлевый тампон с кровавым пятном. Запахло одеколоном.

— Дома не бываешь!.. — рыдала Александра. — А с ним, смотри, что опять сделали!..

— Ты же с проспекта шел… — в недоумении выговорил Алексей.

Правый, не прикрытый тампоном глаз уставился на Алексея с недоверием и, как тому показалось, со страхом.

— Откуда знаешь?..

— Да я как раз из другой арки во двор входил…

— Дай промою!.. — взмолилась со всхлипом Александра. — Ну что ж ты одеколоном? Это перекисью надо…

— Да погоди ты, ма!.. — Димка досадливо мотнул головой, тут же сморщился от боли и снова повернулся к отцу. — Из какой арки? Из старой? Там же сейчас Скуржавый с пацанами!.. Полтину поминают…

— Да знаю… — недовольно отозвался Алексей и повесил наконец куртку. — Я там тоже посидел с ними, помянул…

От изумления Димка даже тампон от брови отнял. Ох, глубоко рассекли… Шрам будет… Хорошо хоть губы на этот раз уберег — почти не шепелявит…

— Со Скуржавым?..

— Шел мимо, окликнули… — пояснил Алексей. — Выпил с ними рюмку за упокой… Потом смотрю: народу в арке много, напрямую идти неловко… Решил обойти…

— Ах, ты с ними еще и пил?.. — взвилась Александра. — Они сына твоего изувечили, а ты с ними…

— Мать!.. — проскрежетал Димка — и Александра умолкла.

Алексей, гримасничая от сочувствия, рассматривал Димкины повреждения.

— Что… и в той арке тоже кто-то поминал? — упавшим голосом спросил он.

Сын в ответ лишь коротко вздохнул. Алексей растерялся окончательно. Он мог поклясться, что в каменной норе, выходящей на проспект, никого не было.

— Но ты их хоть… видел? — Последнее слово Колодников произнес чуть ли не шепотом. Вспомнились вновь двусмысленные и зловещие Борькины байки, пустая гулкая арка и брюзгливый голос оперуполномоченного: «Сквозь очки вас ударили, получается…»

— Никого я не видел…

— Как не видел? Проспект же! Светлым-светло!..

— А так! Не видел — и все! — огрызнулся Димка и затравленно взглянул на отца неповрежденным глазом.

* * *

Угомонились лишь во втором часу. А ближе к двум раздался настойчивый звонок в дверь. Алексей выругался шепотом, вылез из-под одеяла и пошел открывать. «Если опять Борька — придушу…» — мрачно подумал он, нашаривая выключатель в прихожей.

— Кто там?..

— Алексей Петрович Колодников здесь проживает?

— А в чем дело?

— Так проживает или нет?

— Да, — злобно сказал Алексей. — Проживает. Это я…

— Вы сегодня во сколько с работы вернулись?

— А в чем дело?

— Я из милиции, — проникновенно произнесли за дверью. — Вот удостоверение… Да вы выгляньте в глазок…

Колодников заглянул в дверной глазок. В желтоватом пузыре линзы плавала муть. Напрягши зрение (и воображение впридачу), Алексей в конце концов признал в причудливой тени руку с развернутой книжечкой. Оглянулся на обе прикрытые двери. Александра приняла снотворное и, надо полагать, уже спала без задних ног, а Димка, если и слышал препирательства в прихожей, то скорее всего затаился от греха подальше.

— А в чем дело?

— Да вы откройте сначала…

— А вы знаете вообще, который час?..

— Да вы откройте…

Колодников сломался и открыл. На лестничной площадке стоял некто в штатском. Жестом, каким обычно матери подносят чумазому отпрыску зеркальце («Посмотри, на кого ты похож!»), он сунул в лицо Алексею удостоверение.

— А в чем дело? — в сотый уже, наверное, раз повторил Колодников.

— Вы каким путем с работы возвращались? Через переулок?

— Да…

— А не заметили: в арке кто-нибудь был?..

— Да… Сидели, пили…

— Вам придется пройти со мной в качестве понятого…

— Какого?.. — недослышав, ужаснулся Алексей.

— Понятого…

«Ага… — сообразил Колодников. — Значит, с Димкой это в любом случае не связано… Странно… Драка-то в новой арке была, а не в старой…»

— А почему я?

— Ну… во-первых, видели вы их… Потом на вас же вон на самого недавно напали… в это же время…

— Откуда вы знаете? — вскинулся Алексей, как-то сразу не подумав о том, что уголовными делами района занимаются всего несколько сотрудников и секретов друг от друга, как правило, не держат.

— Да знаем… — уклончиво отозвался ночной гость. — Вы бы оделись…

С остервенением облачась, Алексей натянул шапчонку, сунул ключи в карман куртки и последовал за сотрудником. Жизнь его определенно меняла жанр. В который раз. До тридцати пяти — шел серенький соцреализм, потом несколько лет разнузданной фантастики, а теперь вот чистый уголовный роман… Надо же, еще и в понятые угодил… Значит, стряслось что-то.

— А что случилось?.. — спросил Колодников в широкую плотную спину сотрудника милиции.

— Да происшествие… — нехотя отозвался тот.

Спасибо, объяснил… Сразу все стало понятно. С кем же происшествие-то? С самим… этим, как его?.. Скуржавым? Так его, кажется, Димка назвал?.. Или еще какого-нибудь другого прохожего в арку затащили?.. Вспомнилась, кстати, и рюмка, истово опрокинутая за упокой души усопшего Полтины, и стало Алексею нехорошо. Говорить об этом ментам или не говорить?..

Они выбрались во двор и двинулись к месту неведомого пока происшествия. Под ногами ничего не хрустело и не хлюпало, март был на излете, влагу подобрало, весенние дожди только подкрадывались к городу. Так что приглушенные голоса Алексей различил еще издали, причем бормотали они что-то страшное…

— Кровищи-то, кровищи… — озабоченно приговоривал кто-то, вроде бы даже и не совсем трезвый. Потом вдруг спросил жалобно: — Ну вы точно сами справитесь?..

— Да справимся, Сергей Прокофьич, справимся… — ворчливо отвечали ему. — Возвращайтесь и празднуйте дальше…

Сердце у Колодникова от этих жутких слов оборвалось. А тут еще что-то подвернулось под ноги и с грохотом отлетело, крутясь, по асфальту. Пустая бутылка. Та самая…

Алексей уже был готов ко всему — к самому худшему. И все же, когда в ноздри ударило запахом мясного ряда, когда луч карманного фонарика вынул из темноты нечто раскромсанное до такой степени, что Колодников даже не смог сразу опознать в этом человеческое тело…

Алексей попятился, глыкнул утробно, потом схватился обеими руками за горло, словно собираясь сам себя придушить, и наконец метнулся, спотыкаясь, к стойке для выколачивания ковров, где его и вывернуло несколько раз жесточайшим образом.

— Слаб народ… — с неудовольствием наблюдая за ним, молвил милиционер, пригласивший Колодникова в понятые.

* * *

— Па! Ну ты чего, па?..

Алексей вырвался из кошмара и, широко раскрыв глаза, уставился на сына. Возникшая на мгновение надежда, что визит мента в штатском и весь последующий ужас сегодняшней ночи тоже привиделись ему в дурном сне, исчезла бесследно при одном только взгляде на оплывшую и залатанную пластырем Димкину физиономию… Хотя, конечно, кровавая расправа в переулке и мордобой на проспекте, по идее, никак друг с другом связаны не были — разве что совпали по времени…

— Я что… кричал?..

— Угу…

— А который час?

— Двенадцать скоро…

Алексей приподнялся на смятой подушке и со стоном взялся за правый висок. Голова разламывалась. Нашарил на полке анальгин, морщась, вылущил из фольги таблетку, разжевал…

— А мама где?..

Димка повел плечом.

— Собрание у них…

— У кого?

— У жильцов. Насчет вчерашнего митингуют… Додумались: хотят весь дом на охрану поставить… Может, воды принести — запить?..

— Да нет… — собравшись с силами, сказал Алексей. — Сейчас встану…

— Я там чай заварил… — сообщил Димка. — Ты как?

Сынуля был необычно предупредителен. То ли родитель и впрямь встревожил его своим криком, то ли Димке просто не терпелось разузнать поподробнее о том, что случилось в арке…

— Сосиски еще есть…

Колодников содрогнулся. К горлу снова подступил ком желчи но, слава Богу, поколебавшись, укатился по пищеводу обратно в желудок…

— Нет, спасибо, — сипло ответил Алексей. — Я так, глядишь, скоро вегетарианцем стану…

Впервые за долгое время чай они пили на кухне вместе.

— Ну ладно… — с надрывом говорил Колодников. — Сволочи они, рэкетиры, убийцы… Но я же их только что перед этим живыми видел! Только что, понимаешь?..

— Ты с ними, в натуре, вмазал?

— В том-то и дело!..

— А ментам сказал?

— Нет…

— Ну и правильно…

Ссутулившись над стаканом, Алексей с остановившимся взглядом размешивал и размешивал ложечкой чай, хотя сахар давным-давно уже растворился.

— Бойня… — сдавленно сказал он. — Самая настоящая бойня… Хуже, чем в Чикаго, наверное… Там гангстеры хотя бы просто из автоматов друг друга дырявили! А тут… Ножевые ранения, пулевые… Под одним, должно быть, гранату взорвали — в клочья разнесло, по всей арке… Какая-то извращенная жестокость, понимаешь? Нечеловеческая…

— Гранату?.. — недоверчиво переспросил Димка. — Да ну, не может быть!..

— Может… — Дрогнувшей рукой Алексей отложил чайную ложку, поднес стакан к губам, но так и не отхлебнул — расплескав, поставил на стол. Во рту сладковато горчило от анальгина, тупо бьющая в затылок боль шла на убыль, и все же каждое слово еще давалось Колодникову с трудом.

— Ты прикинь, как должно было грохнуть, — озадаченно сказал Димка. — Это ж не петарда. Граната… Слушай, а тебя-то чего в понятые загребли? Третий подъезд, второй этаж… Там же рядом народу полно!..

Алексей невесело усмехнулся — одним ртом, чтобы резким движением не растревожить ноющую голову.

— Так умные же все! — бросил он с досадой. — Никто даже дверь не отворил… Два дурака нашлось на весь двор: я да еще один из первого подъезда… Тоже недавно въехал…

— А он слышал?

— Взрыв? Нет, не слышал… Спал, говорит. Да врет, наверное!.. Ну как это может быть? Внизу в двух шагах палят вовсю, гранату подорвали — не проснулся! А на звонок открыл…

— А может, и не врет…

Что-то в Димкином голосе показалось Колодникову странным. Он всмотрелся повнимательней в распухшую физиономию сына, и тот смущенно отвел глаза. Нет, в прошлый раз Димка, помнится, вел себя куда естественней. Рычал, злобствовал, грозил расправиться с обидчиками… Теперь же он был какой-то пришибленный, утративший обычную свою самоуверенность. Может быть, даже слегка испуганный…

Кстати, такое впечатление, что нынешней ночью Димку в арке подстерегли уже не любители, но профессионалы высокого класса. Ударов было нанесено — всего ничего, зато каждый из них мог послужить причиной серьезного увечья. Сам Колодников от одного такого удара улетел бы в нокаут… Ох, отчаянные, должно быть, ребята!.. Тут в двух шагах Скуржавый Полтину поминает, а им — ноль внимания… Напали, отлупили чуть ли не на виду…

— А менты что говорят? — спросил Димка, медленно облизнув губы и по-прежнему не поднимая глаз.

— Да у них, как я понял, тоже крыши поехали… — нехотя отозвался Колодников. — Ну что взрыва никто не слышал — ладно… Осколков не нашли! Понимаешь? Ни гильз, ни осколков — ничего! А самое главное: у одного из этих… ну, из тех, что поминали… голова отрезана! Напрочь!.. При мне с асфальта подбирали… А волосы короткие, не ухватишь… Ногой в пакет закатили… Представляешь? Ногой… — Алексей выпрямился и несколько секунд тупо смотрел в никуда, борясь с бунтующим пищеводом. Потом тошнота отступила, но хуже всякой тошноты было сознание невозможности, невероятности того, что случилось ночью…

— Ведь что получается… — решившись, медленно проговорил Алексей. — Всех насмерть, а один еще какое-то время жил… Бился, катался… Ну, видно было, как он там корчился… И зацепил бутылку — уже в агонии…

— И… чего? — тоже понизив голос, спросил Димка.

Колодников встал и подошел к кухонному окну. Продравший его озноб был настолько силен, что начался даже не со спины, а с затылка. Алексей взялся за голову, вонзив ногти в кожу.

— А того… — проговорил он сквозь зубы. — Бутылка-то при мне из арки выкатилась… При мне, понимаешь?.. Я уже к парадному к своему подходил — и вдруг слышу: вроде захрипел кто-то… А потом бутылка…

Он обернулся. Незалепленный пластырем глаз Димки смотрел на него чуть ли не с ужасом.

— То есть выпил я с ними… — малость переведя дыхание, продолжал с содроганием Колодников. — Дошел до угла, свернул… И в этот самый миг, получается, все и началось!.. А задержись я на минуту…

Алексей запнулся, испытав то странное ощущение, когда, закурив, бросаешь горелую спичку в угол, а она застывает в воздухе, не долетев до стены, и отказываешься верить глазам. Так не бывает! И лишь потом с облегчением замечаешь, что спичка попала в паутину…

Так не бывает! Не было ни грохота взрыва, ни автоматных очередей, ни криков, ни шума схватки… Был только гулкий двор, траурные тихие вздохи плейера, желтизна свечей… Он прошел мимо и даже не повернул головы. А в это время в арке, получается, в живых оставался всего один человек — тот, что зацепил потом в агонии бутылку…

— Ментам… — просипел Димка. — Ментам ты об этом сказал?..

— Нет, — бросил Алексей.

Широкие плечи сына расслабились.

— Слава Богу…

* * *

Анальгин подействовал, но голова все еще оставалась тяжелой, и Колодников решил, что глоток свежего воздуха ему просто необходим. Вязаную шапочку он даже надевать не стал — сунул в карман куртки. Ступив на крыльцо, Колодников сразу же увидел изливающуюся из четвертого подъезда толпу. Значит собрание кончилось. А здоровый, должно быть, актовый зал в домоуправлении — выходят и выходят… Вроде не воскресенье, не суббота, а смотри, сколько народу!..

Надо полагать, ни до чего хорошего жильцы на собрании так и не договорились. По квартирам разползтись не спешили, сбивались в группы и яростно продолжали что-то обсуждать. В центре одного такого скопления неистовствовала Александра. Алексей неспешно сошел с крыльца.

— Стрелять! Стрелять, как бешеных собак!.. — надсаживался поблизости дребезжащий старческий голосок. — Это же не люди, это, я не знаю… Звери какие-то!..

— Ну и чем вы тогда недовольны?.. — невозмутимо обронил Колодников, поравнявшись с кровожадным жильцом. — Всех и постреляли… Постреляли, порезали, еще и гранату им в арку кинули…

Пенсионер в пыльно-черном костюме с запекшимися на хилой груди орденскими планками обратил к Алексею трясущиеся морщины. Холодновато, пожалуй, по нынешней погоде в пиджачке — зато все награды наружу. В глубине складок вокруг рта и у подбородка ветерана тускло мерцали подобно железным опилкам остатки щетины.

— Это самосуд!.. — взвизгнул он. — Это свои же и перестреляли!.. А их по суду надо было! По закону!.. И тех, и других!.. — Растопыренные старческие пальчики прыгнули чуть ли не в лицо Алексею. Крутые за такой жест, если верить фольклору, уже бы грохнули. — Да своими бы руками, не колеблясь…

— Так по суду или своими руками?.. — не без ехидства осведомился Колодников, и немедленно был атакован с фланга плотной крашеной дамой (с четвертого, кажется, этажа).

— А почему вы не были на собрании? — крикнула она.

Алексей медленно (главное — все делать медленно, иначе опять скрутит) повернул голову.

— А почему вы не пошли в понятые?..

Та не поняла.

— Когда вчера из милиции… в дверь звонили… — так же размеренно продолжал Колодников. — Вы почему не открыли?..

Дама растерялась.

— Я спала… не слышала…

— Все… спали… — презрительно шевельнув краешком рта, выговорил Колодников. — Носа никто не высунул… Я один, понимаешь… как пионер… полночи с ментами кишки со стенок соскребал…

Дама чуть отшатнулась и, заметно побледнев, сглотнула.

— Вот-вот… — мстительно молвил Алексей. — Уже и позеленели…

Однако в следующий миг на него тоже накатило. Зажмурился, переждал дурноту, а когда вновь открыл глаза, ветеран был на месте, а вот дамы нигде не наблюдалось.

— Слаб народ… — с удовлетворением пробормотал Колодников, цитируя дословно давешнего мента.

— Слаб?.. — тут же взвился ветеран. — Да я на одной Курской дуге больше мертвых закопал, чем ты живых видел! Раньше бы, я не знаю… Своими бы силами порядок навели!.. Ну вот что от вас толку? — заорал он вдруг кому-то, оборачиваясь. — Лампасы нашили, индюками вырядились, а как до дела дойдет — и нет вас!..

Колодников посмотрел, на кого это он так, и увидел возвышаюшегося над толпой богатырского сложения мужчину с буденовскими усами. Одет был усач и впрямь живописно: синий френч, галифе с широкими красными лампасами, на портупее вместо кобуры — нагайка. Наряд завершали подполковничьи погоны и милицейская фуражка с двуглавым орлом.

Есаул, должно быть… Или кто у них там еще у казаков? Атаман? «И за борт ее бросает?..»

— А что мы можем? — побагровев, рявкнул усач. — У них вон автоматы у гадов!.. С нагайками, что ли, нам против них выходить?.. С шашками в пешем строю?..

— Да хоть бы и с шашками! — запальчиво отвечал ветеран. — У нас в полковой разведке и с кортиком против «шмайсера» выходили! Так-то вот!..

«Эк, загнул!.. — подивился про себя Колодников. — Недовоевал, видать…»

— Это порядочно?.. — горячился кто-то поодаль — судя по выговору, лицо кавказской национальности. — Это непорядочно!.. Продаешь квартиру — все про нее говори!.. Потолок течет — говори! Район бандитский — тоже говори… Друг от меня ночью уходил — побили!.. В больнице лежал, да?..

— А что ж на собрании молчали?..

Лицо кавказской национальности как-то сразу прижухло. Кстати, весьма упитанное лицо, с прекрасными газельими глазами.

— Зачем на собрании? Тебе говорю…

Алексея легонько хлопнули по плечу. Обернувшись, он увидел загадочное скорбное мурло электрика Борьки.

— Алексею Петровичу… — как бы по секрету поздоровался он, затем придвинулся поближе и понизил голос чуть ли не до шепота: — Значит, говоришь, в понятые угодил?.. Мне тоже вон среди ночи в дверь трезвонили… А я, прикинь, как нарочно — ну совсем никакой был!.. Перебрал вчера, с койки подняться — и то не смог…

«Врет, — решил Колодников, вглядываясь в относительно свежую и даже выбритую Борькину физиономию. Если чем-то на сей раз и веяло от электрика, то одной лишь одеколонной прохладой. — Явно пьяным прикинулся, жук, лишь бы в понятые не идти…»

— Да на какие шиши? — завопили неподалеку. — На какие шиши, я вас спрашиваю, нанимать эту охрану? Что значит «всем скинуться»? Вы знаете, сколько она сейчас стоит? Нет?.. Ну и нечего тут, понимаешь!..

— Приметил, нет? — доверительно шепнул Борька. — Старожилы-то — молчат. Одни новички глотку рвут…

Он присмотрелся к Алексею и всполошился.

— Э, ты чего бледный такой? Насмотрелся ночью?..

— Насмотрелся… — вздохнул Колодников.

— Пошли в бендежку, — решительно сказал Борька. — Ты что, шутишь?.. В такую страсть сунулся — и трезвый ходит! Здоровья, что ли, девать некуда? Так, знаешь, и загнуться недолго…

«А действительно… — подумалось Алексею. — Как же это я сам не сообразил?..»

— Значит, так… — продолжал электрик. — Я сейчас к твоей супруге подкачусь — насчет проводки там чего-нибудь… А ты давай у нее за спиной к подъезду…

— Еще чего! — вспылил Алексей. — Пусть только слово скажет!..

Борька хмыкнул, покосился уважительно, почесал в затылке.

— М-да?.. — с сомнением промычал он. — Тогда давай сразу туда… А я уже чуть попозже. А то моя вон тоже стоит, пасет… кошелка!..

Глава 7

Конечно, Борька завлек Колодникова в бендежку не столько из человеколюбия, сколько из желания выпытать подробности. Впрочем, устремления собеседников в данном случае полностью совпадали: Алексею и самому не терпелось излить перед кем-нибудь душу. Сложность, однако, заключалась в том, что ни про Димку, ни про поминовение усопшего Полтины при электрике говорить не следовало. Даже если Борька не стукач, он может проболтаться и невзначай… А там, глядишь, доползет слушок до милиции — и пошло поехало…

Поэтому рассказ получился сбивчивый и куцый. Вдобавок, выпившего натощак Колодникова сплошь и рядом заносило куда-то не туда. То он вдруг ударялся в философию, то принимался яростно спорить с кем-то в бендежке не присутствующим. Мудрый Борька его, тем не менее, не прерывал и слушал все подряд. Должно быть, взгляды Алексея на жизнь интересовали электрика нисколько не меньше, чем приключившееся в арке побоище.

— А?.. — рычал Колодников, ослабляя ворот свитера. Очки он сбросил еще после первой стопки и определил их на верстак рядом со слесарными тисками. — Стрелять ему! Не настрелялся в войну, понимаешь!.. А если по кровушке соскучился, то что ж ты, старый хрен, в понятые-то не пошел?..

— Да на словах мы все храбрые… — понимающе кивнул электрик, разливая по второй. Глаза его, однако, смотрели исподлобья внимательно и, пожалуй, тревожно.

— Вот ты говоришь, старух я не люблю! — в запальчивости продолжал Алексей. — Да если хочешь знать, страшнее злобной старухи, вообще ничего быть не может! Старик — еще куда ни шло, но старуха!.. Вон по телевизору одна недавно выступала! Я-то сам его не смотрю, жена смотрела, а я — так, краем глаза… Так вот: мы, говорит, творцы, носители культуры, а «каинов» (это которые скамейки ломают и на заборах пишут) будем уничтожать… Ты, что ли, карга, уничтожать будешь? Ты же, стерва старая, молодых на это дело пошлешь!.. Если, конечно, к власти прорвешься…

Тут Колодников прервал дозволенные речи, и принял протянутую стопку из грязновато-розовой пластмассы.

— Ты закусывай, — задушевно посоветовал ему Борька. — А то без закуски тоже, знаешь, здоровью вредить…

— Нет, ты послушай, ты послушай, что они говорят! — кипятился Алексей. — На улице остановись, послушай! Казней хотят, лагерей хотят, руки хотят рубить за воровство!.. И когда они все только передохнут, коммуняки недобитые?.. А витебское дело! Помнишь, в прессе шум был о витебском деле? Ради галочки невиновных шлепнули!..

— Ну, это еще при советской власти… — заметил Борька.

— Какая разница? И вот думаю: а может, у нас все время не тех расстреливают? А что?.. Очень даже просто! Настоящего преступника ловить — это ж замучишься! А начальство-то — давит, дело-то не раскрыто… А тут как раз проходит мимо какой-нибудь Алексей Колодников. Во! То, что надо! Цап его! Пил с ними в арке? Пил… Отпечатки пальцев на рюмке есть? Есть… Ну и все! Ты их, стало быть, и замочил… Выколотили признание — и к стенке!..

— Погоди… — Борька ошалело тряхнул башкой. — А с кем это ты пил? Со Скуржавым, что ли?..

Тут Алексей понял, что все-таки проговорился, и густо покраснел.

— Да нет! Я говорю: допустим… — с досадой отмахнулся он. — А она еще на меня бочки катит, что я против смертной казни…

Последние слова Колодникова относились к Александре, с которой он, действительно, не раз схватывался на эту тему, но произнесены были исключительно для того, чтобы замести следы.

— Водку плещешь… — недовольно заметил Борька.

Колодников спохватился и выпил.

— Ну вот… — сдавленно продолжил он.

— Да ты закуси сначала.

Забывший после двух стопок о своей мрачной угрозе стать вегетарианцем, Алексей живо расправился с небольшим обломком полукопченой колбасы и куском черного хлеба.

— На чем я остановился?..

— На рюмке, — напомнил Борька. — С отпечатками…

— Да что ты привязался к этой рюмке?.. Никакой рюмки не было! Рюмка — это так, образно выражаясь… О чем я перед этим говорил?..

— Как голову подбирали… отрезанную…

Алексей запнулся. Под свитером опять разбежались мурашки, полупроглоченная колбаса стала поперек горла.

— Ну что… — насупившись, глухо и отрывисто заговорил он. — Мужики, видать, тертые, привычные, не то что я: ногой в пакет закатили… Ну а сам подумай: чем еще?.. Рукой — неприятно, да и испачкаешься… И слышу, один мент говорит другому… «Знакомая, — говорит, — картина. Ясно: трамваем башку отмахнуло. Или поездом…»

— Поездом? — усомнился Борька. — Вокзал-то — вон аж где…

— Вот и ему так же сказали… А он уперся, стоит на своем… «Значит, — говорит, — под трамвай его сунули, а потом уже сюда притащили. И не фиг даже, — говорит, — экспертизы ждать. Надо поблизости все трамвайные линии проверить. Лужа крови должна быть на путях…» А я еще думаю: «Каким трамваем? Какие трамваи в первом часу ночи?.. Дежурный разве…»

Борька крякнул и принялся сокрушенно качать короткой с проседью стрижкой. Потом налил по третьей. До половины.

— Хреново… — вздохнул он. — Ой, хреново, сосед… Не надо было тебе открывать, вот что…

— Затаскают?.. — с понимающей безрадостной усмешкой спросил Алексей.

— Да и затаскают тоже… — уклончиво ответил Борька. — Все равно ведь не просекут, что к чему… Сюда бы не ментов вызвать…

Последняя фраза прозвучала тоскливо и как-то больно уж многозначительно. Алексей поставил стопку, надел очки и вопросительно воззрился на электрика.

— А кого? — спросил он. — Прокуратуру?

— А!.. — Борька махнул рукой и выпил.

— Погоди-погоди… — стремительно трезвея, процедил Алексей. — Я тебя за язык не тянул. Говори, раз начал!.. Кого вызвать? Колдунов, что ли?

Борька помялся, покряхтел.

— Не знаю… — нехотя молвил он. — Может, попа…

Алексею немедленно вспомнился батюшка с «дипломатом», покидающий двухэтажный кирпичный особнячок.

— Арку освятить? Или все четыре?..

Борька тут же вскинул голову.

— Еще в какой-нибудь морду набили?.. А кому?

Колодников прикусил язык. Чуть было и про Димку не проболтался, идиот!..

— Да нет, на всякий случай… — сердито пояснил он. — Чего уж там! Кадить — так кадить! На весь двор…

Электрик озадаченно почесал за ухом. Вид у него был, по правде сказать, разочарованный.

— Чего не пьешь-то? — спросил он.

— Не буду, — решительно отрубил Колодников. — Я перед тобой — как на духу, а ты мне опять мозги пудришь! По глазам же вижу: знаешь что-то — и молчишь!..

— Смеяться будешь… — отводя глаза, буркнул Борька. — Ты вон образованный… в компьютерах секешь…

— Не буду! — истово поклялся Алексей. — Ну хочешь — перекрещусь?..

И он угрожающе поднес троеперстие ко лбу. Угроза, как ни странно, подействовала. Электрик покосился, вздохнул…

— Ты выпей сначала…

Алексей послушно разжал щепоть и выпил. Как заправский алкаш, кашлянул, занюхал рукавом и уставился в ожидании на Борьку. Тот все еще жался и кряхтел.

— Не надо было ворота в арках разваривать… — вымолвил он наконец с самым мрачным видом. — А теперь, конечно, перемкнуло накрест…

— Что перемкнуло?.. — У Алексея даже голос сел.

— Двор перемкнуло! — огрызнулся Борька. Засопел и налил еще. — Раньше-то все это дело… бульками выходило, как из бутылки… А теперь как бы сквозняком протянуло… из арки в арку…

Алексей моргал.

— Каким сквозняком? Ворота же и так сквозные!..

— Так ведь не воздухом же протянуло, — с досадой сказал Борька. — Я ж про сквозняк — так, для примеру…

— А чем? — жадно спросил Алексей.

— Чем-чем!.. — ощетинился Борька. — Я, что ли, знаю, чем? Протянуло — и все…

* * *

Далее мерзавец Борька вспомнил вдруг, что ему надо куда-то там бежать по вызову, и опять оставил Алексея в дураках: все у него выспросил, а сам так ничего по сути и не сказал…

Выставленный из бендежки Колодников постоял, пораздувал во гневе ноздри, да и убрался восвояси. Шел и злобствовал… Ну не придурок, а? То привидения чекистов у него по ночам шастают, то ущипни его, то арку ему святой водой окропи!.. Надо же — двор перемкнуло!.. В башке у него перемкнуло! Накрест!..

Как ни странно, народ со двора разбрелся еще не весь. У подъезда Колодникова вежливо окликнули, поздоровались и чуть ли не с подобострастием спросили: верно ли, что нынешней ночью он согласился стать понятым и сам все видел?..

Пришлось рассказывать сызнова. Соседи слушали и поеживались.

«Ай-яй-яй… — слышалось то и дело. — Ц-ц-ц…»

На крыльцо Колодников поднимался уже героем.

Дома ему, правда, подпортила настроение Александра. Хотя, если вдуматься, претензии ее звучали вполне разумно: нечего открывать кому попало среди ночи!.. Да хоть бы и милиции!.. Больше всех надо, что ли?.. Пусть вон дворники в понятые идут — у них служба такая!..

Дверь Димкиной комнаты была, как всегда, плотно закрыта, поэтому оставалось лишь гадать, дома он или же где-то гуляет… Хотя — гулять с такой физиономией? Вряд ли…

Склоку прервал дверной звонок. Алексей открыл. На пороге стояли два румяных улыбающихся аккуратненьких мальчугана — с виду школьники: один — класса из девятого, другой — и того меньше. В левой руке каждый держал сумку, в правой — тоненькую кипу ярких глянцевых журнальчиков — гибких, как тетрадки.

— Здравствуйте!.. Здравствуйте!.. — зачастили оба наперебой, оттарабанивая, без сомнения, затверженный заранее текст. — Скажите, как вы думаете, почему мир вокруг вас так жесток?.. Скажите, а известно ли вам настоящее имя Бога?..

Колодников глядел на них с умилением.

— Ребя-ата… — протянул он, расплываясь в пьяной улыбке. — Ну что же вы стоите на пороге?.. Проходите на кухню, я вас чаем напою… А там уже все обсудим: и настоящее имя Бога, и…

— А ну вон отсюда! — гаркнула подоспевшая Александра. — Только вас еще здесь не хватало!..

Оттолкнула Алексея и с маху захлопнула дверь, едва не влепив ею по испуганно улыбающимся рожицам.

Колодников неуклюже повернулся к жене.

— Зачем же ты так грубо-то… с иеговенками? — упрекнул он и оторопело умолк, осознавая, что это у него сейчас такое выговорилось. Осознав, захихикал.

— Слу-шай!.. — вымолвил он наконец. — А красивый, между прочим, иеговизм… То есть этот… неологизм!.. Иеговенки…

— С электриком, что ли, набрался? — процедила Александра.

Колодников сурово сдвинул брови.

— А голову отрезанную… ты когда последний раз ногой в пакет закатывала?.. — спросил он с угрозой. — А мне вот пришлось!.. Набрался… Да ты б уже померла триста раз на моем месте!..

С этими словами он величественно прошествовал в большую комнату, где со скрипом и хрустом повалился на прибранное супружеское ложе.

— До трех не будить!.. — повелел он и тут только обратил внимание, что в левой руке у него — тетрадка с яркой глянцевой обложкой. На обложке ликовали жизнерадостные строители светлого будущего, причем, вне всякого сомнения, построившие его вот только сейчас, сию секунду. Стало быть, исхитрились все-таки иеговята сунуть через порог свою агитку…

— Хм… — с сомнением молвил Алексей и, пролистав, посмотрел картинки и заголовки. Заголовки были ничего, вполне божественные, но вот от картинок, воля ваша, так и веяло советской пропагандой. Энтузиазму-то, энтузиазму на личиках!.. «Коммунизм — это молодость мира, и его возводить молодым…»

Необходимость поделиться мыслями хоть с кем-нибудь согнала Колодникова с кровати. Он поднялся и двинулся в кухню, где злобно гремела посудой Александра.

— Нет, ну ты мне вот что объясни… — проникновенно обратился Алексей к сердито ерзающим под халатиком лопаткам жены. — Чем эти иеговенки вообще отличаются от коммунистов? Царствие Божие у них — на земле, а не на небе… Далее… Наступит оно после армагеддона… то есть после той же гражданской войны и мировой революции… Христос у них — даже и не Бог, а самый лучший из людей, хоть в мавзолей его клади на Красной площади… В чем разница-то?

Ответа, естественно, не последовало. Колодников покряхтел смущенно и бросил брошюрку на кухонный стол.

— Зря… — примирительно, пожалуй, даже виновато сказал он. — Зря ты, ей-Богу, иеговят выперла… Меня агитировать — все равно, что коллапсар освещать… Они еще только рты открыли, а я уже все их доводы наперед знал… Иегова… Так это ведь даже и не имя никакое! Это просто непереведенный кусок древнееврейского текста… По-нашему, «Аз есмь…» Или «Сущий»… При чем тут вообще имя?.. Взялся переводить — так переводи до конца… ничего не пропуская…

Подождал — может, отзовется… Не дождавшись, уныло шевельнул бровью и поплелся обратно. Ну и ладно!.. Не хочешь разговаривать — черт с тобой!.. Шлепнулся на широкое ложе, едва не потеряв очки. Снял, отложил на тумбочку… В дверь опять позвонили. «Да пошла ты!.. — с озлоблением подумал Колодников. — Сама откроешь, не рассыплешься…»

Слышно было, как Александра подозрительно осведомляется сквозь дверь, кто пришел и зачем. На лестничной площадке забубнили басовито.

— Какая еще домовая дружина? — закричала в прихожей Александра. — Я ему дам дружину!.. Знала бы — и в понятые не отпустила!..

«У, дура!..» — с тяжелой ненавистью подумал Колодников и, повернувшись набок, смежил веки. Лишь бы кошмаров никаких не привиделось…

* * *

Проснулся Алексей вовремя, но настроение было — ни к черту! Нет, нервы — нервами, а пить натощак все-таки не следовало… Даже поколебался: не позвонить ли от соседей на работу и не сказаться ли больным? Однако соблазн ошеломить фонд новой душераздирающей историей оказался слишком велик. Колодников привел себя в порядок, оделся — и двинулся…

Кирпичный двухэтажный особнячок держал оборону. Как в гражданскую. У входа ворочалась плотная толпа ощерившихся по-звериному вкладчиков. Того и гляди приволокут бревно да и начнут высаживать дверь… Специалист по компьютерному дизайну приостановился в растерянности, но вскоре вспомнил, что в особнячок можно попасть еще и через двор. Все-таки строитель-купец дело знал. Полиция — в парадный подъезд, а клиенты тем временем шасть — и врассыпную черным ходом…

Интересное дело (со скорбной язвительностью, мыслил Алексей, обходя сторонкой людское скопище), ну не может Русь без очереди! Раньше за колбасой давились, теперь вот — за деньгами… Все-таки поразительная мы нация! Ведь ясно же, как Божий день: всех обманут… И здесь, и везде… Нет, все равно несут, вкладывают, на прибыль надеются!..

Колодников еще раз приостановился и обозрел толпу.

«И правильно сделают, что обманут! — цинично подумалось ему. — Давать деньги в рост… Это же ростовщичество чистейшей воды! Самое презираемое ремесло — во все века…»

— Стрелять!.. — угрюмо прорычали в толпе. — Стрелять их, жуликов!..

«О Господи!.. — ужаснулся он. — И эти туда же!.. Можно подумать, сами не жулики!.. Вон какие деньжищи вкладывают — по пять лимонов… Ах, накопили!.. Почему же я тогда не накопил?..»

— Алексей!.. — послышался вдруг женский голос.

Колодников обернулся. Из толпы проталкивалась локтями некая отчаянно улыбающаяся особа приятных, хотя и несколько пышных форм. На миг Алексеем овладела паника: широкоскулое лицо вкладчицы было ему откуда-то знакомо, но откуда?.. Миндалевидные карие глаза, распущенные по плечам волосы… Да тудыть твою в качель!.. Это ж медиум! Оккультистка и теософка! Та, что вместе с Александрой и четой Чернолептовых гоняла намедни пальчиками блюдечко по картону… Пять лет как в разводе… Оп! А как же ее зовут-то?..

— Приветствую вас… — галантно пророкотал Алексей.

— А я смотрю: вы идете… — радостно сказала она и подала ему гладкую белую руку, чуть свесив пальцы. Для поцелуя так протягивают…

В Колодникове взыграл гусар. Впору было звякнуть шпорами и, склонясь, запечатлеть лобзание, как вдруг на лилейной коже обнаружился фиолетовый трехзначный номер. Алексей опомнился и решил ограничиться дружеским рукопожатием.

Они отошли в сторонку.

— А я и не поняла тогда, что вы именно здесь работаете, — возбужденно говорила оккультистка и теософка. — Иришка сказала, что в фонде, а в каком… Надо же, совпадение!..

— Ради Бога!.. — страдальчески взмолился Колодников. — Не надо меня называть на «вы». Каждый раз вздрагиваю и оборачиваюсь: кто это у меня там за спиной пристроился?..

Она рассмеялась. Потом подалась поближе и зашептала:

— Ваши, говорят, в банк за деньгами ездили? Вот-вот откроют?..

— Н-не знаю… — сказал Алексей. — Я же только еще на работу иду…

— А с вами… А с тобой можно… туда?..

— Вообще-то у нас охрана… — промямлил захваченный врасплох Алексей. — Хотя… Попробовать, конечно, можно…

Говорят, древние спартанцы считали всех персов рабами, потому что те, якобы, не могли прямо, без экивоков сказать «нет». Вот и Колодников тоже…

У калитки в железных воротах со щитом и мечом на каждой створке толклось человек семь. Алексей подергал скобу, погремел тяжелой щеколдой.

— Да пробовали уже… — безнадежно заметил кто-то.

Калитка приоткрылась, в щель выглянул некто свирепый и седобровый. Явно из прежнего персонала особнячка, хотя и в штатском. Собственно, строение и сейчас считалось гостиницей МВД, а инвестиционный фонд был всего лишь арендатором части строения.

— В чем дело?

— Да на работу… — заискивающе сказал Колодников и предъявил пропуск. — Я специалист по компьютерному дизайну, а там не пускают…

— Правильно делают, что не пускают… — процедил страж, метнув глаза с фотографии на Алексея и обратно. — Будь моя воля, я бы вас вообще, мазуриков…

Не договорил, вернул пропуск и раскрыл калитку пошире.

— Ну куда, куда? — рявкнул он на теософку.

— Это со мной, — поспешно пояснил Колодников. — Насчет компьютера… У нас там монитор барахлит…

Седобровый засопел, поиграл желваками, и, как ни странно, пропустил. Алексей, честно говоря, в глубине души надеялся, что не пропустит… Однако, назад уже дороги не было. Оказавшись в тесном длинном дворике, Колодников даже слегка одурел. За такое грубейшее нарушение пропускного режима запросто можно было схлопотать выговор, а то и вовсе оказаться без работы.

Дура же теософка (вспомнить хотя бы, как ее зовут!) вела себя совершенно непринужденно — охорашивалась и щебетала. И наконец, в довесок ко всем прочим неприятностям, Колодникова угораздило столкнуться лоб в лоб на пороге черного хода с озабоченным розовощеким Андреем. При виде специалиста по компьютерному дизайну глаза директора вспыхнули.

— А, вот он, ты! — вскричал он, хватая Колодникова за отворот куртки. — Что у вас там еще стряслось?

— Где? — испугался тот.

— Где-где!.. Во дворе у тебя! Где Полтину грохнули…

На спутницу Алексея он, к счастью, внимания не обратил, а та, нимало не теряясь, скользнула мимо Андрея в узкую дверь черного хода. Зря… Заблудится ведь одна… Там, пока доберешься до зала, десять раз в коридорах этих купеческих заплутаешь… Хотя такая не пропадет! Ох, бойкая, видать, особа!.. Лишь бы на Колодникова не вздумала ссылаться…

— Ну что… — горестно вздохнув, завел Алексей. — Иду вчера с работы, гляжу: Скуржавый с ребятами в арке сидят, Полтину поминают… Поздоровались, налил он мне стопку…

— Так ты и со Скуржавым был знаком?..

— Да так, знаешь… Постольку-поскольку…

Румяный комсомолец Андрей смотрел на Колодникова, слегка приотворив рот.

— А ну пошли! — скомандовал он наконец. — Пошли в совет директоров, там все расскажешь…

* * *

— И ведь что получается-то… — с надломом говорил Алексей, принимая из рук бывшего замполита крохотную рюмку греческого коньяка. — Получается, что я вообще последний, кто их живыми видел… Помянул, поднялся к себе, а часа через два уже в дверь колотят, в понятые зовут…

Алексей машинально пригубил коньяк, поставил рюмку на стол и, скорбно покачав головой, взглянул на застывшие, чуть искаженные лица директоров.

— И согласился?..

Колодников вздохнул, снова взял рюмку и, хмуро на нее посмотрев, хлопнул залпом.

— Да согласился… — нехотя молвил он. — И черт меня дернул менту этому открыть…

— И что там?.. — со страхом спросил Андрей. Словно уже примерял случившееся к себе самому.

Колодников помолчал, как бы отгоняя воспоминания, и начал в который уже раз за сегодня излагать кошмарную ночную историю. Директора слушали его напряженно, не перебивая, лишь подливали иногда коньяку — то Алексею, то себе.

— За волосы-то не ухватишь… — хрипло говорил Колодников. — Стрижка короткая… Взял подставил пакет, толкнул ногой… Ну а чем еще? Не рукой же…

Опрокинул третью по счету рюмку, насупился. Наступило тяжелое молчание…

— Хреново… — угрюмо подвел наконец итог бывший замполит. — Полтины — нет, Скуржавого — тоже… Считай, без крыши остались… Впору дело сворачивать…

Раньше он столь откровенно при Колодникове не выражался. Должно быть, из-за этого дурацкого ряда совпадений директора заподозрили, что Алексей далеко не так прост, как им казалось поначалу. По просьбе того же Полтины (Царствие ему небесное!) фонд принял на работу двух его людей. Однако ведь Полтине ничто не мешало внедрить и третьего… И знал же куда — в компьютерную, поближе к учету вкладчиков!..

Пухлая обитая кожимитом дверь приоткрылась, и в щель просунулось узкое девичье лицо в очках с металлической оправой. Брови жалобно заломлены, глаза расплылись во всю линзу.

— Андрей Михалыч! — проскулила явившаяся без вызова. — А в операционном зале — вкладчица…

Румяный Андрей моргнул. У Колодникова оборвалось сердце.

— Откуда она там взялась? Двери же закрыты…

— Не знаю… Со двора, наверное…

— Через забор махнула, — мрачно съязвил красавец-замполит. — У них это запросто…

— Выставить нельзя? — озабоченно спросил Андрей.

— А у нее — наручники… Говорит: «Прикуюсь к стойке, пока не рассчитаетесь…»

— Ну так рассчитайтесь, черт возьми! — вспылил бывший замполит полка, и личико стремительно исчезло. — Вороны… Я эту охрану разгоню к едрене фене!.. Дармоеды… В Афгане за такие штучки в распыл пускали… без трибунала…

— Да, вот еще что… — промямлил Колодников. К нему повернулись. — Я тут с одним системщиком договорился на полпятого. Он мне обещал пару утилит для «ворда» скинуть…

Обилие непонятных слов произвело должное впечатление.

— И что?.. — настороженно спросили Алексея.

— Мне ж сейчас все равно без дела сидеть… А так бы я взял дискету — и к нему… За пару часов обернулся бы… туда-обратно…

— Но раньше-то ты работал без этих… как их?..

— А с ними удобней!

— Сколько он за них просит? — Глава совета директоров был мрачнее тучи.

— Да бесплатно же! — вскричал Колодников, истово прижав ладони к груди и округлив глаза.

— С этого бы и начинал, — с видимым облегчением буркнул тот. — Иди, конечно, а то еще передумает!..

Глава 8

Сообразив, что ради одной ублаготворенной вкладчицы, тяжелую дверь парадного входа открывать не станут (иначе в особнячок тут же хлынет вся жаждущая толпа — и попробуй их потом наружу выдави!), Алексей решил перехватить бойкую оккультистку на полпути из операционного зала к черному ходу…

Месяца этак два назад, услышав впервые, что помещение со сквозной ажурной перегородкой и тремя окошками для приема и, якобы, выдачи денег называется операционным залом, Алексей восхитился. Нет, вы вслушайтесь, вслушайтесь!.. Операционный зал… Слова холодили, отсвечивали сталью и разили медициной. Невольно мерещились всякие там ланцеты и скальпели, с помощью которых у населения хирургическим путем удаляются лишние суммы…

Расчет Колодникова оказался верен — буквально через пару минут из-за поворота решительным, едва ли не строевым шагом вышла разрумянившаяся ликующая теософка.

— Как у вас тут отсюда выбраться?.. — надменно спросила она — и прыснула, узнав Алексея.

Оба засмеялись — тихонько и радостно.

— За мной!.. — заговорщически скомандовал он. — Только через двор — по одному, а то сразу просекут, как ты сюда попала…

У железных ворот Алексей (он шел первым) задержался.

— Зря вы, ей-Богу!.. — с проникновенным упреком сказал он седобровому свирепому стражу. — Я ведь такой же служащий, как и вы… Сижу на окладе, пашу, как зверь, зарплаты второй месяц не вижу…

Седобровый насупился и отвернул нос. Слова Алексея явно пришлись ему не по нраву, ибо сквозила в них попытка расколоть его, седобрового, мировоззрение: работает в фонде — и вдруг не жулик!..

Тем временем, как бы сама по себе, к воротам подошла оккультистка и теософка. Алексей, ничем не рискуя, вежливо пропустил ее вперед. Даже если на втором этаже (на первом — стекла волнистые) и заметили этот его поступок, то, зная воспитанность Колодникова, наверняка не удивились и уж во всяком случае ничего не заподозрили. Ну, уступил женщине дорогу — в чем криминал?..

А вот перетаптывающихся с той стороны калитки бедолаг провести было труднее. Появление за воротами Колодникова и его спутницы вызвало взрыв негодования. Ишь, проныры!.. Да сами оттуда, не видно, что ли?.. Вон какую корму наела на наших денежках!..

Не отвечая на ядовитые реплики и сердито склонив головы, оба поспешили выбраться на открытое пространство, после чего снова заулыбались. Теософка достала из сумочки косметическое молочко и с гримаской отвращения затерла платком фиолетовый номер на правой руке.

— А наручники где?.. — с преувеличенной серьезностью шепнул Алексей, пытаясь запустить глаз в сумку.

— Да это я так, напугать… — отмахнулась она. Потом взглянула на Колодникова с интересом: откуда узнал?

— Ну, как же… — не дожидаясь вопроса, с удовольствием ответил он. — Шуму было — на весь фонд! Влетает в совет директоров… бухгалтерша, что ли? Ну да не важно… «Там, — кричит, — вкладчица сейчас к стойке прикуется!..» Гляжу: челюсти у всех так и отпали. А тут еще я паники добавил. «Да рассчитайтесь вы с ней, — говорю, — побыстрее! Может, у нее не только наручники, может, у нее еще и канистра бензина с собой!..» Ну тут всех вообще чуть кондратий не хватил…

Они шли по влажным весенним тротуарам, хохоча в голос. Прохожие оборачивались.

— Леш… — сказала она, отсмеявшись и переведя дух. — А этот высокий, румяный — он кто?..

— Андрей? Директор…

— И ты с ним так запросто?

Колодников приосанился.

— Да у нас там куда ни плюнь — сплошь директора… — небрежно обронил он. — Директор на директоре и директором погоняет… Тебе далеко отсюда ехать?

— Да я вон за тем домом живу…

— Да-а?.. — приятно удивился Алексей. — А ты… м-м… э-э…

Она остановилась и повернула к нему широковатое скуластое лицо. Карие глаза смотрели весело, с ехидцей.

— Короче, Склифасовский! Забыл, как зовут?.. Ну, колись, колись…

— Н-ну… — Колодников неловко засмеялся и с виноватой ужимкой развел руками.

— Мила, — представилась она. — Есть на чем записать?.. А то опять забудешь…

Честно говоря, Алексей был малость покороблен таким обращением, хотя виду не подал. Ну, забыл!.. Ну, так что ж теперь?.. Он вон из-за нее, черт побери, своей красивой должностью рисковал…

— О! — сказала она изумленно. — Обиделся, что ли?.. Да ладно тебе! Нашел, на что обижаться… Зайдешь, или тебя там сейчас хватятся?..

При этих слишком уж небрежно произнесенных словах что-то невольно шевельнулось в груди Алексея. И в брюках — тоже. «Да какого лешего!.. — с замиранием подумал он, вспомнив извечные вопли Александры. — Вешает на меня зазря всех знакомых баб… Возьму вот сейчас и в самом деле зайду, раз приглашает… А то прямо зло берет!..»

* * *

Ходок налево Колодников был, признаться, никудышний. Точнее сказать, никакой. Вроде и ростом вышел, и физиономия вполне мужественная, а вот успехом у женщин никогда не пользовался. В упор они его не видели. Ну да и понятно: одет невызывающе, скуповат по причине безденежья, неговорлив… Вернее говорлив, но на философские темы, так что лучше бы уж вообще молчал…

Пока поднимались на пятый этаж, он успел выстроить довольно сложную систему причин, почему он сейчас изменит жене. Помимо стервозности Александры и одиночества Милы туда входило, например, и такое тонкое соображение, что отказ прозвучал бы в данном случае невежливо и глупо.

Однако стоило Колодникову попасть в тесную однокомнатку, как все его умственные построения пошли прахом. Еще в коротеньком коридорчике, равномерно увешанном резными работами Кирюши Чернолептова и Иришкиными акварельками, Алексей услышал высокий девичий голос. Болтали по телефону.

— Гамлет?.. Записывай, — лихо и небрежно рубя хвостики словам, выговаривала юная незнакомка. — Ефсиманская пять… Ага, за частным сектором… Две… Четверо… Час… Да, сказала… Все равно… А вот так, все равно! Говорят: без разницы… Не-ет, какие хачики?.. Ну, все!.. Выезжаете?..

Послышалось клацанье пластмассы о пластмассу, и в коридор высунула улыбчивую обезьянью мордашку девчоночка лет пятнадцати со светлой короткой стрижкой и высоко подбритыми висками. Видимо, дочь.

— А чего это ты так рано?.. — подивилась она и окинула гостя неприязненным, как тому показалось, взглядом. — Здравствуйте!..

Колодников с тайным вздохом ответил на приветствие. И ради чего, спрашивается, врал? Вдохновенно причем, с огоньком… Утилиты, системщик…

— Все в порядке? — осведомилась Мила у дочери, ногой пододвигая Алексею шлепанцы. Мужские.

— А то?.. — задорно отвечала та, дернув плечиком под просторной джинсовой рубахой навыпуск.

— «А то!..» — укоризненно передразнила мать. — Соображать надо, что кому говоришь!.. Гамлет, между прочим, тоже армянин…

— Так а это я, что ли, начала?.. — возмутилась дочь. — Он их сам хачиками зовет!..

Ну вот, еще и Гамлет какой-то… «Сомкни тяжелые, как мрамор, челюсти и в монастырь ступай…» Колодников приуныл окончательно.

— Так, — сказала Мила. — Это дядя Леша Колодников, я тебе про него говорила. Если бы не он — плакали наши денежки… А это Ксюша… Прошу любить и жаловать!..

Они прошли в комнату, и Алексей содрогнулся. Оказывается, он уже напрочь успел отвыкнуть от тесноты «хрущовок». Как же они здесь живут?.. Того и гляди в люстру головой впишешься!

Стены и потолок были оклеены светлыми обоями в цветочках, отчего комната имела вид шкатулки, только изнутри. Вдобавок в воздухе стоял странный кружащий голову запах — словно бы от дорогих сигар. Аромат показался Алексею знакомым. Такой же в точности дурман был развеян в ночь спиритического сеанса по квартире Колодниковых. Да уж не ладан ли?..

— Так вот и живем… — усмехнулась Мила. — Ладно. Пошли на кухню чай пить!..

Обстановку Алексей, по обыкновению, не разглядел. Зато успел пробежать глазами по книжным полкам. На двух нижних шершаво темнела Бог знает когда изданная классика, на верхней весело сияли новенькие корешки. Судя по названиям, оккультизм и прочая чертовщина. Как и следовало ожидать.

Телефон был на длинном шнуре, и Мила прихватила его с собой на кухню. Гляди-ка, с определителем номеров! Только что факса нет… Серьезная машина… Раньше такие телефоны Колодников видел лишь в учреждениях.

— Чего в гости-то не заходишь? — с прискорбием поставив крест на амурных делах, полюбопытствовал он, пока хозяйка заваривала чай. — И Ириша с Кирюшей тоже куда-то запропали…

Мила обернулась и одарила Алексея загадочным оккультным взглядом.

— Пересядь… Вообще никогда не садись на углу стола.

Произнесено это было мягко, но властно. Колодников озадаченно поправил очки.

— Семь лет замуж не выйду?.. — со скептической усмешкой осведомился он.

— Нет… — с сожалением, как ему послышалось, молвила хозяйка. — Приметы тут вообще не при чем. Приметы — глупость… Просто из каждого выступающего угла исходит поток отрицательной энергии…

Та-ак… Пошла мистика в три листика… Алексей скроил пресерьезную физиономию, покивал.

— А-а… То-то меня в детстве чуть что в угол ставили…

Ответом была улыбка, но не та, на которую он рассчитывал. Скорее снисходительная, нежели веселая…

— И правильно делали, между прочим. Угол комнаты смотрит не на тебя, а от тебя… — С сосредоточенным видом Мила сложила пальцы домиком и предъявила получившуюся фигуру Алексею. — Он как раз забирает отрицательную энергию… Ставить ребенка лицом к ровной стенке бесполезно. Нужен именно угол… Наши предки это давным-давно заметили, просто не могли объяснить…

Продолжая говорить, она опустила на кухонный стол овальное блюдо со сластями и прозрачный заварочный чайник, в котором, клубясь, густела на глазах коричневая мгла.

— Вот… — Присела напротив Колодникова и в два плавных взмаха огладила края столешницы. — Энергия течет так… и так… Здесь оба потока сталкиваются и дальше идут единым лучом, понимаешь?.. И прямо на тебя…

Трепетно застонал телефон. Мила бросила быстрый взгляд на высветившийся номер, потом подняла трубку.

— Фирма «Эдем» слушает… — любезно известила она.

Колодников несколько даже оторопел. Ну ничего себе!.. Мила тем временем нетерпеливо пощелкала пальцами, указывая Алексею глазами куда-то на край холодильника. Вскочив, Колодников обнаружил там рядом с электронными часами шариковую ручку и обрывок вкривь и вкось исписанной бумажки. Подал услужливо…

— А у меня вообще приятный голос… — с невозмутимой улыбкой отвечала кому-то Мила. — Нет… Я — диспетчер… Вы русский язык понимаете? Я же сказала: нет… Потому что! Мне девяносто лет, и я горбатая… Назовите ваш адрес… — Прижала трубку к уху плечом и отчеркнула углом чистый краешек листа. Затем миндалевидные карие глаза оккультистки (и диспетчера по совместительству) начали вдруг изумленно раскрываться. — Ка-кое кресло?.. — ошалело переспросила она. — Новое?.. Вы что же, креслом хотите расплатиться?.. Ах, денег нет… А если нет денег… Что значит «хочется»?.. Не морочьте мне голову, юноша!..

Фыркнула, бросила трубку и, пробормотав: «Придурки…» — принялась разливать чай в прозрачные коричневатого оттенка чашки.

Колодников моргал.

— А насчет Ириши с Кирюшей… — опечалившись вдруг, вернулась она к изначальной теме разговора, о которой Алексей, признаться, уже забыл. — Боюсь, они еще долго у вас не появятся…

— А в чем дело? — встревожился он. — Обиделись на что-нибудь?..

Она поколебалась, стоит ли говорить. Меж бровей залегла морщинка.

— Нас ведь, Леша, тоже в этой арке отлупили… — нехотя призналась она. — Когда уходили от вас…

— Как?.. И вас тоже?! — Алексей вскочил, едва не опрокинув чашку. — Я же предлагал проводить!.. — вне себя выкрикнул он.

— Ты сядь… — попросила Мила. — Теперь-то чего уже руками махать?.. Ну проводил бы… Еще бы и тебе влетело…

Колодников постоял еще немного, сжимая и разжимая кулаки. Наконец сел, тяжело дыша.

— Нам-то с Иришкой только по щекам надавали, — со сдержанной грустью продолжала она. — А вот Кирюше чуть зубы не вышибли, коронка слетела…

— Да что ж это за арка такая, Богом проклятая!.. — плачуще воскликнул Колодников.

— Ты пей, остынет… — напомнила она. — Или ты слишком горячий не любишь?..

Алексей скрипнул зубами, потом взял себя в руки и потянулся к сахарнице.

— Богом, не Богом… — таинственно изронила Мила, наблюдая, как он нервно, со звоном размешивает ложечкой чай, — а что проклятая — то проклятая… Знаешь, я когда еще первый раз сквозь нее проходила, почувствовала…

— Что почувствовала? — подозрительно, несколько даже враждебно спросил Алексей. После смутных и зловещих намеков электрика Борьки он встречал в багинеты любую попытку приплести к этой таинственной уголовщине потусторонние силы. А что таковые силы будут сейчас приплетены, можно было даже не сомневаться.

— Да ты и сам, наверное, чувствовал то же самое — и не раз… — сказала Мила. — Любого нормального человека в этой арке озноб продерет… Вот, смотри… — И тупенький продолговатый ноготок, покрытый бледно-розовым чуть облезшим лаком, загулял по клетчатой скатерке. — Четыре угла. И из каждого — поток отрицательной энергии. Здесь и здесь они скрещиваются, так?.. Перед самым входом…

— Не знаю, как вам, — мрачно заметил Колодников, следя за ее пальцем, — а мне морду набили внутри самой арки…

— Так а там же еще по нише с обеих сторон! То есть еще четыре выступающих угла. А внутренних углов в нишах — нет! Там скругления, заметил?.. То есть энергия свободно течет по кривой, а потом четырьмя лучами сходится в одном фокусе… Вот тут! — Бледно-розовый с перламутровыми крупинками ноготь победно клюнул в стол. — А у вас там четыре арки! То есть должен еще возникать резонанс… Головы бы оторвать этим архитекторам! Хотя… — Мила призадумалась. — Это ведь бывший дом НКВД… А знаешь, вполне возможно, что все это спроектировали нарочно… в отместку Сталину…

Колодников снял очки и, болезненно щурясь, принялся протирать линзы.

— М-да… — промолвил он, ощущая неприятное биение в правом виске. — Вредители-дьяволисты… — Спохватился, не слишком ли ядовито он это произнес, и поспешил перевести все в шутку, пока не обиделась: — Нет, ты меня пойми, я не против!.. Получить по морде от потока отрицательной энергии — это, конечно, звучит гордо… Только ведь там еще и стреляют, Мила… и гранаты рвут…

Он хотел плавно перейти к недавним жутким событиям, в частности — к отрезанной голове, которую ему, якобы, пришлось закатывать в пакет ногой, но тут вновь возрыдал телефон.

— Опять этот идиот, — произнесла сквозь зубы Мила, взглянув на высветившийся номер. — С креслом…

Телефон продолжал стонать. Мила перевернула его, как черепаху, и, передвинув рычажок, убрала звук до минимума.

— Понимаешь, Леша… — попыталась растолковать она, ставя аппарат на место. — Конечно, отрицательная энергия кулаков не имеет… Просто этот ее фокус, этот узел… Он как бы притягивает зло, понимаешь?..

Слова ее неожиданно попали в точку.

— Погоди, — отрывисто сказал Колодников, снова надевая очки. По хребту ползли мурашки. — А вы кого-нибудь из нападавших — видели?..

Она задумалась на секунду.

— Да нет… Там же темно…

— То есть налетели, надавали затрещин — и бегом… Но шаги вы их хотя бы — слышали?..

— Н-нет… — Вид у Милы тоже был несколько растерянный.

— Вот и я не слышал, — севшим голосом сообщил Алексей. — И не видел никого… И Димка, насколько я понимаю… Ему уже два раза влетало… — Колодников нахмурился, покусал губу, покряхтел и наконец признался с неловкой усмешкой: — У меня там один знакомый… его в позапрошлом году из этой арки в реанимацию увозили… Так он знаешь что говорит?.. Будто в арке перед самой войной чекистов пачками расстреливали… И вот, дескать, теперь… М-да…

Алексей устыдился, умолк и, покряхтывая, огладил зачем-то скатерку.

Мила выслушала его очень серьезно и внимательно.

— Все верно, — сказала она, успокаивающе накрывая его руку своей, и Алексея немедленно пронизало слабыми токами. — Я же говорю: узел! Средоточье зла… В этой вашей арке может случиться все что угодно. Ничему не удивлюсь. Даже материализации призраков… Туда днем-то зайти страшно, а уж ночью…

В голове Колодникова все мгновенно спуталось, и, хотя беседа зашла крайне интересная, нить разговора он тут же утратил. Узел?.. Пусть узел… Арка, трупы, средоточье зла — все отодвинулось куда-то на задний план. Остались одни лишь слабые токи…

Алексей зажмурился, но тут теплая рука Милы отдернулась. Это в кухню просунулась обезьянья мордашка Ксюши.

— Ма, ну я пошла, короче!..

— Когда будешь?

— А!.. Вечером…

Колодников хотел уже возликовать, но не успел.

— Тебе, наверное, тоже пора?.. — мягко сказала Мила, поворачиваясь к нему. — Седьмой час…

Алексей обмяк, потом мысленно выругался и растерянно взглянул на травянистые цифры электронных часов, стоящих на самом краю холодильника. Ноль семь, ноль девять… Обнаглеть и звякнуть в фонд — сказать, что системщик задерживается?.. Однако последняя фраза хозяйки вызвала в Колодникове сильнейший приступ неуверенности. Вроде бы его выпроваживали… Но, с другой стороны, лучистые карие глаза Милы смотрели выжидающе, а то и ласково… Помялся, не зная, на что решиться.

— Д-да, пожалуй… — выдавил он наконец. — Ах, черт!.. В кой веки раз заглянул — и уже бежать…

Восклицание было исполнено сожаления, чтобы не сказать — отчаяния, и прозвучало очень искренне. Да и немудрено…

— Ну, пока!.. — звонко раздалось тем временем из прихожей, после чего щелкнул замок входной двери.

Сообразив, что остался с Милой наедине, Алексей ударился в панику. Хозяйка смотрела с веселым изумлением, как он с траурной физиономией поднимается через силу из-за стола — весь в надежде услышать что-нибудь вроде: «Да ладно тебе!.. Позвони, соври что-нибудь… Чай вон не допил…»

Так ничего и не услышав, Алексей вздохнул обреченно и, расстроившись окончательно, спросил:

— Как тебе хоть звонить-то?..

Мила, по-прежнему удивленно на него глядя, выдернула из-под электронных часов визитную карточку и подала через стол Алексею.

— Чернолептовым привет… — буркнул он, ненавидя себя, ее и все человечество впридачу.

* * *

Медиум называется!.. С духами она беседует, все на сто лет вперед предвидит!.. Что ж ты нашла куда деньги-то вложить, раз такая умная?.. Отрицательная энергия… Да ты разуй глаза, посмотри на особнячок-то! Там от каждого угла отрицательной энергией за милю разит!..

И Ксюшка еще эта… обезьяна! Не могла раньше смыться!..

Хотя… Может, оно и к лучшему… Оба интеллигентные люди, разных, правда, убеждений… Она — мистик, он — агностик, пусть даже в последнее время и с православным уклоном… Лезть под юбку при первой встрече — как-то, знаете, неловко. А так — навел мосты, завязал знакомство… Телефон вот взял… У Александры, конечно, номер медиума где-нибудь наверняка записан, но это же помыслить страшно: попросить у Александры телефон разведенной Милы!..

Колодников приостановился, достал из бумажника визитную карточку и, признаться, оцепенел. Карточка представляла из себя прямоугольничек плотной фотобумаги, на котором была отпечатана запрокинувшая личико блондинка и лобзающий ее в выпуклое горлышко брюнет. Оба, судя по обнаженным плечам, — неглиже. Левый верхний угол визитки украшен словом «Эдем», в правом прихотливо раскинулось выведенное в два слитных росчерка: «Позвони мне!» Внизу располагался номер телефона…

Н-ни чер-та се-бе!.. Колодников отнял вытаращенные глаза от карточки, и первое, что он увидел, было точно такое же фотографическое непотребство, но только налепленное на фонарный столб, возле которого ему случилось оцепенеть. Девочки по вызову… А Мила, стало быть, диспетчер?.. А Гамлет?.. Не иначе сам сутенер… Сутенер Гамлет!.. Нарочно ведь не придумаешь… Ну, дела-а…

Стоп! А сама-то она — только диспетчер или тоже… как бы это выразиться… прирабатывает?.. Да нет! Старовата… У девочек по вызову возрастной потолок — лет двадцать, двадцать пять, а Миле уже хорошо за тридцать… Правда, еще этот Гамлет… Хотя… Он — хозяин, она — служащая… И Алексею вспомнилась вдруг нечаянно подсмотренная сценка, когда Сергей Григорьевич (тот самый бывший замполит полка) рычал на прочих директоров: «Сколько раз вам повторять, сявки: с подчиненными — только деловые отношения! Сегодня ты ее трахнул, а завтра она тебе на горб сядет!.. Короче, чтобы этой секретарши здесь больше не было!..» И правильно, в общем, рычал… Так что, вполне возможно, с Гамлетом у Милы отношения вполне деловые…

Смысл загадочных телефонных звонков стремительно прояснялся. Правда, вот кресло… Неужто и впрямь кто-то на полном серьезе предложил этакий бартер?.. Да нет, не может быть! Видимо, просто дурака валяли…

А вот знает ли Александра о том, что Мила — диспетчер? Да нет, наверное — иначе бы она такого медиума на порог не пустила… Чернолептовы — те точно знают. Ну, их-то, положим, ничем не удивишь… Во-первых, оба — авангардисты, во-вторых, не ссориться же, в самом деле, со школьной подругой, только потому, что ей посчастливилось найти пусть сомнительный, но приработок!..

И вообще!.. Кому-кому из себя девочку строить — только не Александре! Сама вон сексуальную литературу вычитывает, в выходных данных, небось, так и будет обозначено: «Корректор — А. Д. Колодникова…» А там, глядишь, и до полной порнухи дело дойдет…

Да Господи ты Боже мой! Чья бы корова мычала!.. Фонд-то без крыши остался! Полтины — нет, Скуржавого — тоже. Глядишь, не сегодня завтра поделят директора навар да и брызнут все врассыпную. И двинешься ты, специалист по компьютерному дизайну, в бюро трудоустройства… А по дороге встретишься еще с каким-нибудь давним знакомым, и, узнав, что ты сейчас без места, предложит он тебе ответственную новую работу: скажем, завалить местного лидера профсоюзов…

Нет. Нет-нет… Вот уж этого Алексею Колодникову точно никто никогда не предложит. Киллер Колодников!.. Еще один самый короткий анекдот.

Затосковав при мысли о будущем, Алексей и сам не заметил, как добрался до родного особнячка. Толпа перед входом поредела настолько, что Колодникову не составило труда пролезть к кнопке звонка на парадной двери. Открыл ему высоченный негр в бронежилете. Собственно, даже не то чтобы негр, скорее мулат, причем крайне молодой, но все равно смотрелся он весьма внушительно. Звали мулатика, как и самого Колодникова, Лешей и, хотя паренек он был вежливый, скромный, во дни возмущений народных на вход ставили именно его, поскольку при виде чернокожего да еще и в бронежилете вкладчики поначалу робели.

Железная дверь в компьютерную, естественно, была уже закрыта и опечатана. Пришлось расписываться за ключ.

Часам к девяти в подвальный застенок нагрянул угрюмый благоухающий коньяком замполит. Глава совета директоров согнал Алексея со стула и сел за монитор сам.

— А чего это ты все игры свернул?..

— Места много занимают…

Замполит недовольно шевельнул собольей бровью.

— Ну-ка поставь мне… эту… где фашисты бегают…

Алексей разархивировал ему первую версию «Вульфа», после чего был немедленно выдворен из компьютерной и отправлен домой. Влезая в куртку, он слышал, как замполит, сопит и бормочет, варварски стуча по клавишам:

— Ах, ты, падла… Куда пошел?! Стоять! Н-на, получи!..

Тоже, видать, не настрелялся… по кишлаку из пулемета… Афганец, блин!.. Ну вот что бы ему не заявиться часа на два раньше!.. Тогда бы еще не поздно было звякнуть Миле… А так — ни то ни се… Зла не хватает!..

* * *

Время было детское, так что к арке Алексей приближался на этот раз без боязни. Не к той, естественно, где он недавно присутствовал в качестве понятого, и не к той, где тогда же досталось Димке. Сегодня Алексей шел кратчайшим путем, через арку между третьим и четвертым подъездами.

Дно каменного туннельчика было уже освобождено от мусора и чисто выметено, кружевные железные створки распахнуты до отказа и плотно прижаты к внешней стене с помощью пары кирпичей. Алексей прикинул, где должны пересекаться исходящие из внешних углов два потока отрицательной энергии, и, став в этом узле, в этом средоточье зла, скептически прислушался к ощущениям.

Никаких особых ощущений он, как и следовало ожидать, не испытал. Кивнул удовлетворенно и двинулся в темное каменное нутро туннельчика, намереваясь проверить еще и ту зловещую срединную точку, где, по словам Милы, сходилось сразу четыре луча этой самой отрицательной энергии.

Сразу на входе в глаза ему ударил свет двух карманных фонариков — из ниши справа и из ниши слева.

— Вы куда идете?.. — жестко, напористо спросили отпрянувшего Алексея.

— То есть как куда?.. — заслоняясь, сказал он. Сердце прыгало и колотилось. — Живу я здесь…

— Номер квартиры? — неумолимо продолжал голос.

— Да вы кто такие вообще?..

— Домовая дружина.

— Черт бы вас всех побрал! — бросил с досадой Алексей, чувствуя однако облегчение, в чем-то даже отдаленно похожее на счастье. — Делать вам нечего!.. Затеяли, понимаешь, игры… в казаки-разбойники…

— Ну ты насчет казаков-то — полегче… — угрожающе пробасили из той ниши, что справа.

— А-а… — разочарованно протянули слева. — Это же из третьего подъезда… Понятой…

Луч левого фонарика вильнул и погас, высветив на секунду в противоположной нише синюю штанину с широким красным лампасом.

Ну вот, теперь еще, не дай Бог, кличку прилепят!.. «Понятой…»

Глава 9

Димка был с утра необычно задумчив. Озадаченный Алексей даже заподозрил сначала, что странное это выражение возникло на лице сына отнюдь не в связи с мыслительной деятельностью, но как бы само собой — в результате легкой деформации черт. Однако он ошибся.

— Откуда это?.. — хмуро спросил Димка, предъявляя отцу гибкий глянцевый журнальчик.

— Да иеговисты вчера приходили, — сказал Алексей. — Вот, оставили…

— А они кто?

Колодников хмыкнул и вопросительно воззрился на сына. В правом глазу Димки он прочел угрюмую решимость. Заплывший левый был по-прежнему задумчив.

— Сектанты, — несколько растерянно объяснил Алексей. — Считают себя христианами, хотя какие они к черту христиане! Так, что-то среднее между христианством и иудаизмом… Мать их вчера с таким треском выперла — до первого этажа кубарем катились… Да выкинь ты эту бредятину!

Димка насупился. Добрую половину услышанного он наверняка не понял. Странно… Неужели к нему ни разу не приставали на улице со «Сторожевой башней»? К Колодникову вот, например, — сплошь и рядом… Они ж прилипчивей цыган, иеговисты-то!.. Хотя пристать к Димке — это еще отважиться надо. Хорошо если просто пошлет! А ну как, не говоря дурного слова — да в рыло?..

— Тут по жизни много… — недовольно заметил Димка, снова колыхнув гибкой глянцевой обложкой.

Сначала Алексей не поверил собственным ушам. Потом ударился в панику. Простые души (а Димка, в его понимании, был несомненно простой душой) легко поддаются на пропаганду — неважно чью. Только еще иеговиста в семье не хватало для полного счастья!.. Однако следующая фраза сына, хоть и была ничуть не менее ошарашивающей, скорее обрадовала Алексея, нежели ужаснула.

— Па… — покряхтев и помявшись, спросил шкафоподобный сынуля. — А библия у тебя есть?

— Э-э… Евангелие…

— А это разве не одно и то же?

Колодников даже слегка умилился. Нет, Димка все-таки изумителен. Чистая, не испорченная чтением натура… Ничего не попишешь, продукт эпохи — на видиках возрос. Пришлось объяснить разницу.

— Так есть или нет? — нетерпеливо прервал Димка.

Продолжая удивляться, Колодников снял с полки безымянную книжицу карманного формата в гибкой кожистой обложке синего цвета, выменянную им с доплатой на «Королеву Марго» еще в златые времена застоя, перед самой перестройкой. Стер пыль, протянул сыну.

Тот принял ее с некоторым недоумением.

— Такая маленькая?

Колодников небрежно объяснил, что в Советском Союзе подобная литература считалась нелегальной. Поэтому хитрые американцы додумались делать евангелия в виде записной книжки, чтобы легче было гнать через границу.

Димка недоверчиво фыркнул и раскрыл наугад. Алексей зашел сзади, заглянул через крутое плечо.

— Это ты на «Деяния апостолов» попал, — заметил он. — Лучше сначала начни. «От Матфея». Там интересней…

Димка не услышал. Шевеля губами, вникал в текст. Потом спросил:

— А против рожна — это как?

— Чего? — изумился Алексей. — Ну-ка, где это?.. А-а… «Трудно тебе идти против рожна…» Понял… Обращение Павла. Это когда он еще Савлом был… «Савл! Савл! что ты гонишь меня?..» Ну, собственно, рожон — это заостренный кол… «Лезть на рожон» — слышал такое выражение?.. Рожон, рогатина, рог — все однокоренные…

— Угу… — рассеянно молвил Димка и, выйдя в коридор, скрылся за дверью своей комнаты. Новый Завет — в руках, журнальчик — под мышкой.

Секунды три Колодников пребывал в остолбенении. В голове бессмысленно кувыркалась строчка из Саши Черного: «Павлы полезли в Савлы…» Как там дальше-то? А!.. «Павлы полезли в Савлы… страданье прокисло в нытье, безрыбье — в безрачье, положенье — собачье… Чем заполнить житье?..»

Взглянул на обшарпанную иконку Пречистой Богоматери Боголюбской над супружеским ложем.

Александра все это время пребывала в ванной. Наконец вышла — в халатике и белоснежной махровой чалме.

— Слушай, что это с Дмитрием? — спросил ее Колодников, понизив голос и кивнув на закрытую дверь.

— Это ты меня спрашиваешь? — отозвалась она, причем таким тоном, что разговаривать с ней Колодникову как-то сразу расхотелось.

Коридор сталинской двухкомнатки был обширен, и все-таки Алексей отшагнул к стене, уступая дорогу супруге. Вежливый этот поступок был воспринят ею как издевательство, каковым он отчасти и являлся.

Разминулись, короче. Оказавшись на кухне, Колодников шевельнул крышку большой кастрюли. Из темно-красной трясины борща подобно песенному утесу торчал мосол с бахромой серого мяса. Диким мохом оброс…

«С ненавистью приготовленный борщ, — исполнившись демонской гордыни, подумал Алексей, — есть не буду…»

Нашел в холодильнике две сморщенные сосиски и, определив их в миску, достал с полки картофельное пюре быстрого приготовления. Пока он сооружал себе скудный холостяцкий завтрак, мысли его сначала вились вокруг дуры Александры, потом развернулись широким роем, охватывая разом недавние события.

Мистики Алексей не терпел. Противоречила она его жизненному опыту. Помнится, классе, чтобы не соврать, в девятом попала в руки Леше Колодникову бумажка ошеломительного содержания. Представляла она из себя некую хронологическую таблицу, судя по почерку, скопированную какой-нибудь примерной ученицей, возможно, даже отличницей. «Гитлер родился в таком-то году… Наполеон — в таком-то… Разница — сто двадцать девять лет…» Ну и так далее. Родились, крестились, женились — и, как сговорившись, с одной и той же разницей в сто двадцать девять лет. Девятиклассник Леша был потрясен и весь день ходил малость пришибленный…

Второй раз с таблицей этой он столкнулся уже в институте. Отпечатанная под копирку, она гуляла тайком по рядам во время лекции. На этот раз студент Колодников лишь поморщился и, не читая, передал листок дальше, высокомерно присовокупив, что хохма эта ему давно известна. И все же растерянность он почувствовал. Ну не может же такого быть! Однако, хронология-то — вот она…

В третий и в последний раз загадка настигла его совсем недавно, когда он секретарствовал в обществе книголюбов. Некая экзальтированная особа принесла все тот же текст, теперь уже красиво выведенный на лазерном принтере. И вот тут Колодников рассвирепел. Придя домой, он снял с полки красный энциклопедический однотомник и принялся въедливо сверять даты. Сразу же выяснилось, что рождение Наполеона сдвинуто на девять лет. Дальше пошли подтасовки помельче… Короче, залепуха в лучшем виде.

Выведя неизвестных мистификаторов на чистую воду, Алексей пережил поочередно облегчение, злорадное торжество и досаду на себя, ленивого и нерадивого. Ну что мешало ему залезть в энциклопедию еще в девятом классе? Рука бы, чай, не отсохла — дотянуться до книжной полки!.. Тогда же сам собой родился афоризм, ставший для Колодникова жизненным правилом: «Вера — это когда лень проверить…»

Да, конечно, от ночных событий в арке (теперь уже — в арках) веяло чертовщиной. Вторжение бреда в обыденность — штука в наши дни вполне возможная, но опять-таки — смотря какого бреда! Всю эту полосатую дурь вроде привидений убиенных чекистов и потоков отрицательной энергии Алексей отметал с негодованием.

Естественно, многое и сейчас казалось ему весьма странным. Беззвучная расправа со Скуржавым, владелец серой «Волги», ухитрившийся в бессознательном состоянии зарулить во двор, наконец, загадочные хулиганы-невидимки… Но все это еще не повод, господа, чтобы ударяться в мистику. Где-то что-то наверняка подтасовано, как в той хронологической таблице. Не нарочно, разумеется. Жизнь никогда ничего не подстраивает нарочно. Просто что-то совпало, на что-то не обратил внимания…

Словом, оставим мистику всяким там оккультистам… Далее Колодникова накрыло сладостное воспоминание о ласковом касании теплой Милиной ладони и о слабых токах, пронизавших его вчера чуть ли не до пят. Ну, диспетчер… Ну так что ж теперь? Бывает… Еще и не такое бывает… А вот интересно: мухлевала она в прошлый раз с блюдцем или всерьез во все это верит?.. А хорошо они с ней вчера накололи родимый фонд… Вспомнить приятно… Кстати, а почему, собственно, накололи? Как раз наоборот: не дали облапошить хотя бы одну вкладчицу из многих… А кто не успел — тот опоздал… Ах, как они все тогда вскинулись за воротами!.. «Ишь, проныры!.. Наела корму на наших денежках!..» Ну и наела… Очень даже неплохую корму, по изяществу обводов вполне сравнимую с кормой фрегата… Хотя нет, перепутал. У фрегата она как раз зауженная и с надстройкой, это у него нос такой округлый да широкий…

Алексей покончил с завтраком и, с удовольствием продолжая припоминать пышные Милины формы, приступил было к мытью посуды, когда в дверь нетерпеливо позвонили. Ни Александра, ни Димка не отреагировали. Один, надо полагать, увлекся «Деяниями апостолов», другая не пошла открывать из вредности.

Колодников выругался приглушенно, наскоро вытер руки кухонным полотенцем и двинулся в прихожую. Открыл. На пороге стоял взволнованный комсомолец Андрей.

— Собирайся! — бросил он, даже не поздоровавшись.

У Алексея упало сердце.

— Что еще?! Что-нибудь… — Не договорил — не хватило дыхания.

— Ты во сколько ушел из компьютерной?

— Когда?.. Вчера?..

— Вчера-вчера!.. Ты собирайся давай… Машина ждет…

Алексей подхватился и кинулся переодеваться. Зайти не пригласил — чувствовал, что некогда… В фонде-то что могло стрястись?.. Не дай Бог, разыгравшийся замполит ухитрился спалить машину!.. Ну тут уж Колодников — ни сном ни духом не виноват… Сам спалил — пусть сам и отвечает…

— Так что там?.. — спросил он, вернувшись бегом в прихожую и хватая туфли.

— Ты ключ вчера на вахту сдавал?

— Н-нет… — обуваясь, Колодников потерял равновесие и запрыгал на одной ножке. — На стол положил, рядом с кейбордой… Меня же вчера Сергей Григорьич домой погнал — в «Вульфа» сел играть… Сказал, сам сдаст…

— Когда это было? — нетерпеливо прервал его Андрей.

— Да часов в девять… в десятом… — Алексей влез в рукава и, спохватившись, крикнул в прихожую — непонятно, правда, кому: — Меня на работу вызывают… В общем, пошел я!..

Захлопнул дверь и снова повернулся к Андрею.

— Ну так что случилось-то? С машиной что-нибудь?..

— Если бы! — отозвался тот сквозь зубы. — Подстрелили нашего Сергея Григорьевича. Прямо в компьютерной… Ногу разворотило… И охранника отметелили… До полусмерти, понял?.. Оба сейчас в больничном комплексе…

* * *

— Ну точно — он… — ворчливо заметил тот самый опер, что снимал свидетельские показания с Колодникова в райотделе милиции. — Я смотрю, без вас, Алексей Петрович, ни одна разборка в городе не обходится… Ну, чего стали? Проходите, проходите…

Обе двери в компьютерную были распахнуты настежь: цельнометаллическая — наружу, решетчатая — вовнутрь. Колодников сделал над собой усилие и под внимательным взглядом оперуполномоченного переступил железный порожек… Подозревает… Конечно, подозревает — вон как уставился!.. Главное — провести подозреваемого мимо трупа… Если раны начнут кровоточить — значит убийца… Или еще кусок раскаленного железа в руку… Раз заорал — стало быть, виноват…

Пострадавших в компьютерной, слава Богу, Колодников не увидел. Ну правильно, их же обоих сразу увезли на комплекс… Может, еще выкарабкаются?.. Опрокинутый стул и отлетевшая на метр плоская квадратная подушечка были в липких пятнах подсыхающей крови. Вот тебе и Сергей Григорьевич, вот тебе и замполит… Перенести усы на место бровей — вылитый Леонид Ильич Брежнев в молодости… «А вот еще был случай: сапогами напалм тушили…» — вкусно выговаривая слова, произнес в голове Колодникова знакомый баритон… И мужик-то ведь, главное, неплохой… Баритон зазвучал снова, снисходительно, с барственной ленцой: «Нет, надо тебя поощрить! Вот только разберусь с финансами — и тут же поощрю…»

Еще одна липкая лужица лоснилась на полу между столом и дверью. А это уже, наверное, из охранника натекло… Ну, из того, из слоноподобного… Обоих нашли в компьютерной… Говорил же, чтобы и компьютерную освятили!..

Колодникова даже удивило, с каким циничным безразличием, а то и с юмором он отмечает все эти страшные подробности. То ли одеревенел, то ли уже успел очерстветь, привыкнуть…

Кроме опера, в подвале присутствовали очередной незнакомец в штатском и оба унылых труженика, сильно бледные и растерянные. «Слаб народ…» — с машинальным злорадством подумал Алексей. Нет, не подумал — подумалось…

— Осмотрите помещение, — велел оперуполномоченный. — Только внимательно… Все на месте? Ничего не пропало?

Сторонясь кровавых пятен, Колодников медленно обошел застенок. Повернулся к оперу.

— Н-нет… Ничего…

— Ключ от помещения?

Алексей взглянул на край стола. Ключ по-прежнему лежал все там же, на бракованном оттиске рекламной листовки.

— Вот он лежит…

— Именно так, как вы его вчера оставили?

— Да…

Опер коротко взглянул на незнакомца. Тот немедленно взял листовку за краешек и отправил в целлофановый пакет вместе с ключом. «Отпечатки пальцев снимать будут… — с некоторым испугом сообразил Алексей. — С рюмки уже, наверное, сняли…»

— Ну, что ж, Алексей Петрович… — задумчиво молвил опер, с интересом разглядывая Колодникова. — Пойдем поговорим. А то что-то давно не видались…

* * *

За волнистыми зеленоватыми стеклами кабинетика смутно сиял погожий апрельский денек (Елки-палки! Сегодня же первое апреля! Ничего себе шуточки!..) да проплывало время от времени расплывчатое цветное пятно — прохожий…

До революции в этом кабинетике занимались любовью. Потом свергли царя и занялись кое-чем другим. В условиях полной звукоизоляции… Потом перестали пытать и, надо полагать, снова ударились в разврат, поскольку особнячок стал гостиницей МВД… Все возвращается на круги своя… Теперь вот в том же самом кабинетике допрашивали Алексея Колодникова.

— Я вообще не понимаю, что происходит!.. — однообразно жаловался Алексей, протирая очки.

— Да все вы понимаете… — со скукой возражал ему опер, которого, как наконец выяснилось, звали Геннадием Степановичем. — Не маленький… Происходит разборка. Причем такая, каких у нас в городе пока еще не было… Группировка Архитектора расправляется с группировкой Полтины. Чего тут не понять?

— Да, но… я-то тут при чем?

— А вот это как раз то, что мы и хотим выяснить, — не разжимая зубов, сказал опер. — Ну сам смотри!.. Что ни стрясется — везде рядом Алексей Петрович Колодников… С Полтиной вы давно друг друга знали?

— Да вообще не знаком!

— То есть в ночь с тридцатого на тридцать первое вы со Скуржавым поминали совершенно не знакомого вам человека?

Алексею захотелось закрыть глаза, лечь на пол и тихонько завыть. Какая же сволочь стукнула?.. Борька?.. Да конечно же!.. Вот тварь!..

Проклятье! Губы пересохли… Главное — не облизывать!.. Все изобличенные преступники только и делают, что облизывают пересохшие губы…

— Шел с работы… — хрипло сказал Алексей. — В арке меня остановили, велели помянуть… Не отказываться же! Я ж не самоубийца… Да я вообще понятия не имел, что это Скуржавый! Имени такого не знал!.. Мне уж потом сказали, как его зовут…

— Кто сказал?

Губы все-таки пришлось облизнуть. Первым при Колодникове Скуржавого упомянул Димка…

— Н-не помню… Кажется, кто-то во дворе… На следующий день…

— Директорам вы вчера все это рассказывали по-другому…

Б-бли-ин!.. Он же еще перед советом директоров вчера хвост распустил… Идиот!..

Алексей снял очки и, плотно зажмурившись, долго мял двумя пальцами переносицу.

— Ну, приврал… — с отвращением к самому себе, выдавил он. — Цену хотел набить…

— Выпили вчера много? — неожиданно спросил опер.

— Где?

— Наверху. С директорами.

— Н-нет… Стопки две, три…

— Вообще часто с ними выпиваете?

— Н-ну… когда пригласят…

— И часто приглашают?

— Да не так чтобы…

— А напарников ваших не приглашали ни разу… — Опер Геннадий Степанович смотрел на Алексея, и глаза у него были совершенно пустые. — Странно, правда? То с директорами, то со Скуржавым… Непростой ты человек, Алексей Петрович!..

Колодников заставил себя криво и широко усмехнуться.

— Подозреваете, что это я их всех на тот свет отправил?

— Нет, — резко сказал опер. — Я просто хочу знать, почему ты все время врешь. Почему ты нам, Алексей Петрович, постоянно морочишь голову? Ведь дважды уже пытался ввести в заблуждение… Дважды!

Колодникову стало вдруг все равно. Достань сейчас Геннадий Степанович наручники — дал бы себя сковать, даже не сопротивляясь.

— А во второй раз — когда?.. — тупо и безразлично спросил он.

Секунды две Геннадий Степанович молча смотрел на Алексея.

— Так, — сказал он наконец. — Прочти и распишись…

Колодников вялой рукой принял лист, долго протирал очки, потом медленно прочел свои показания относительно нынешнего случая. Уже привычно, не дожидаясь подсказки, вывел внизу: «С моих слов записано верно, мною прочитано», — и, пару раз расчеркнувшись, вернул бумагу.

— Я могу идти?.. — спросил он, уверенный в том, что не может.

— Пока нет, — сухо сказал опер, заполняя какой-то бланк. — Вот возьмите…

— Что это?..

— Повестка на завтра, — пояснил тот, поднимаясь. — Здесь вы говорить не хотите, значит будем беседовать у нас…

«Завтра же воскресенье!..» — хотел сказать Колодников, но так ничего и не сказал… Не решился.

* * *

Пошатываясь, он поднялся по широкой дубовой лестнице на второй этаж. Даже не взглянув на испуганно шевельнувшуюся секретаршу, открыл без стука пухлую обитую кожимитом дверь и вошел. В совете директоров сидел один Андрей, нервно барабаня пальцами обеих рук по краешку стола и уставив незрячие глаза неясно куда, но скорее всего в безрадостное и близкое будущее. Явление Колодникова он не заметил.

— Андрей… — обессиленно позвал тот.

Директор встрепенулся, глаза прояснились, встревожились.

— А-а, это ты…

— Слушай, Андрей, — сразу пошел на приступ Колодников, — скажи, чтоб мне зарплату выдали…

Андрей даже сморщился весь, услышав.

— Ну нету денег в кассе, нету…

— Хотя бы половину… — настаивал Алексей. — Ну, займи тогда!

Андрей застонал и хлопнул себя по коленям.

«Если откажет, — стискивая зубы, думал Колодников, — так ему сейчас и брякну: „Что ж вы, гады, продали оперу, как я в арке со Скуржавым Полтину поминал?.. Вы тут, понимаешь, с Архитектором разборки устраиваете — а я за вас отвечай?!“»

— Тебе к спеху, что ли? — жалобно спросил Андрей.

— Напиться хочу, — злобно сказал Колодников.

Одинокий директор оглянулся беспомощно, потом встал, подошел к шкафу, открыл дверцу.

— На вот… — поколебавшись, проговорил он и протянул Алексею непочатую бутылку греческого коньяка.

«Благодарить не буду, — угрюмо решил тот. — Подставили, скоты — и им же за это спасибо?.. У людей вон воскресенье завтра, а мне — в райотдел… Да еще неизвестно, чем это все кончится!..»

— И что теперь? — спросил он чуть ли не с вызовом.

— А… — комсомолец Андрей безнадежно махнул рукой и снова воззрился с тоской в беспросветное будущее. — Черт его знает, что теперь… Вешаться впору…

* * *

Выйдя с бутылкой коньяка от Андрея (Интересно, куда это все остальные директора подевались?), Колодников, не спрашивая разрешения, снял телефонную трубку. Бледная секретарша смотрела на него с испугом. Должно быть, лицо у Алексея было страшное. Нагло поставив бутылку на стол, он вынул из бумажника непристойную визитную карточку и набрал номер. Лишь бы на Ксюшку не налететь… на обезьяну…

— Фирма «Эдем» слушает… — любезно известил слегка хрипловатый голос Милы.

— Привет… — сипло сказал Алексей. — Это я… Ну, Колодников, Колодников… Леша…

Секунду в трубке было тихо.

— Леш, ты, что ли?.. — неуверенно переспросила она.

— Да я, я!.. — бросил он с досадой.

— А что это у тебя голос такой? Я и не узнала…

— Да я уже и сам себя не узнаю… Если я к тебе сейчас в гости нагряну… с коньяком… ты как? Не против?..

— Господи, да конечно! — обрадовалась она. — У меня тут как раз Чернолептовы сидят, Ириша с Кирюшей… Только-только о тебе говорили…

Чернолептовы? Вот без них бы он, честно говоря, сегодня как-нибудь обошелся…

Бросив: «Ну, выхожу, в общем…» — положил трубку, взял бутылку за тулово и уже двинулся к дверям, как вдруг вспомнил, что не спросил ни номера дома, ни квартиры. А на визитной карточке значится лишь телефон. Позвонить еще раз? А, ладно!.. Сориентируемся как-нибудь. На автопилот Алексей не жаловался никогда. Дорогу он запоминал скорее ногами, нежели головой, и случая еще не было, чтобы ноги привели его не туда…

Умница Димка, ах, умница!.. Не в пример отцу-придурку… Сразу ведь сказал: не вяжись с ментовкой, забери это свое заявление… Претензий не имею. Точка.

Или еще не поздно забрать?.. Подойти сейчас к оперу, пока не ушел… В сильнейшем сомнении Колодников снова замедлил шаг. Да нет, пожалуй, поздно…

Глава 10

К приходу Колодникова Кирюша был уже очарователен, хотя одинокую бутылку «Траминера» компания еще только-только начала уговаривать. Впрочем, проспиртованному чуть ли не сызмальства Кирюше Чернолептову достаточно было принять пару капель, а далее он мог, не теряя обаяния, пить что угодно и в любых количествах. Пока не ляжет трупом…

— Никак грабанул кого-нибудь?.. — с великосветской непринужденностью полюбопытствовал он, глядя, как Алексей молча выставляет на стол греческий коньяк. — Одобряю… Пора! Давно пора!.. Мы не должны ждать милости от прохожего, но и он ее от нас тоже пускай не ждет!..

Пристукнул кулачком по столу и вызывающе заломил бровь.

— Леш, да на тебе лица нет! — всполошилась Ириша. — С Димочкой что-нибудь?

— Со мной… — процедил Алексей, присаживаясь. — Последний нонешний денечек… Курить-то здесь можно? — хмуро обратился он к хозяйке. — Или на балкон выходить?..

Карие глаза Милы смотрели на него озадаченно и тревожно. Ах, черт! Провалиться бы этому Кирюше с его Иришей!.. Надо же как не вовремя их принесло!.. Да и коньяку на четверых маловато будет…

— Кури здесь! Сейчас я только пирамидку зажгу… А то вы тут с Кирюшей в две трубы…

Откуда-то из мерцающего стеклом и мельхиором серванта Мила извлекла коричневую вещицу, и впрямь чем-то похожую на пирамидки, которыми инженер Гарин набивал свой гиперболоид. Поместила в грубую керамическую чашку и принялась щелкать Кирюшиной зажигалкой. Наконец вершина пирамидки занялась, раскалилась добела, и по тесной, похожей на шкатулку комнате поплыл уже знакомый Колодникову сладковатый кружащий голову запах…

— А зачем она?..

— Воздух очищает…

В самом деле? Алексей пошевелил ноздрями. Нет, уж лучше просто никотин… К счастью, Мила тут же открыла форточку.

— Опять под сокращение попал?.. — с ужасом догадалась Ириша.

— Погоди… — морщась, попросил Алексей. — Выпьем сначала…

Закурил — и с неудовольствием принялся созерцать, как Кирюша Чернолептов с преувеличенным благоговением вскрывает им, Колодниковым, добытый коньяк. Внешне Кирюша смахивал одновременно и на разбойника, и на святого с греческой иконы: нос крючком и черный клин бороды с парой развилистых морозных прожилок. Впрочем, лики греческого письма все сплошь разбойничьи…

— Мне — побольше, — буркнул Алексей.

— Да что это с тобой? — ахнула Ириша. — Кирюша, не смей!.. — завопила она, видя, что супруг ее пытается под шумок и себе набурлить коньяку не в стопку, а в фужер.

— За что пьем-то? — с любопытством глядя на Алексея, осведомилась Мила.

— За свободу, — известил он с мрачной издевкой. — За это сладкое слово «свобода»…

— Век воли не видать!.. — хриплым уголовным баском подыграл Кирюша Чернолептов.

Колодников выглохтил единым духом фужер — и на глаза навернулись слезы. Не привык он такими дозами… Задача трех тел. Проблема двух глотков. Первый — как по маслу, а вот второй так и норовит стать поперек горла…

Выдохнул и, с благодарностью приняв из теплой Милиной руки крохотный многоэтажный бутерброд, взглянул на застывшую в напряженном ожидании Иришу. Нехотя скривил рот в усмешке.

— Да нет… — успокоил он ее. — Сократить меня при всем желании не сократят… Не успеют. Либо всю контору вот-вот закроют, либо меня одного…

— Закроют?.. — беспомощно переспросила наивная Ириша Чернолептова. — А как это тебя… закроют?

Алексей прожевал бутерброд, потянулся за вторым.

— Посадят… — угрюмо перевел он.

Нахватался, работая в фонде. Обогатил словарь. Ну что ж, глядишь, пригодится… Где-нибудь на зоне…

— Ой, да врешь!.. — Ириша неуверенно засмеялась. Потом испуганно оглядела остальных — и примолкла.

— В общем так… — молвил в наступившей тишине Алексей — и далее, ни на кого не глядя, глуховатым голосом стал излагать события. Поначалу слегка рисовался, но потом самого жуть проняла. Неужто его и впрямь подозревают?.. Дойдя до того, что стряслось нынешним утром, поднял голову. Мила слушала, задумчиво прищурясь. Кирюша ошеломленно жевал разбойничьей бородой. Ириша ахала и раскрывала глаза.

— Передачи-то хоть носить будете?.. — невесело оскалясь, спросил Колодников.

Тут совершенно некстати в беседу вмешался телефон. С досадливой гримаской Мила взяла аппарат и вышла в коридор, волоча за собой длинный волнистый шнур. «А волны бегут и бегут за кормой…» Трубку сняла по дороге.

— Фирма «Эдем»… А-а, это вы, Петр Андреевич!.. Ну, конечно, помню… Мы старых клиентов не забываем… Нет, ну не в таком, конечно, смысле — «старых»!.. Карина?.. Ой, вы знаете, она под таким впечатлением от ваших песен!.. Да еще под гитару!..

Гулко закрылась стеклянная дверь кухни.

— Короче, — развязно подытожил Кирюша и, задрав брови, отмерил каждому равную долю коньяка. — У тебя в ментовку раньше приводы были?

— Да Бог миловал… — насупившись, отвечал Алексей.

— Ну и все! — решительно отрубил Кирюша. — Посылай их, волков позорных… Знаешь, куда?.. Я тебе напишу, потом по бумажке прочтешь…

Крепколицая черноволосая Ириша всплеснула руками.

— Ну что ты паясничаешь? Что ты паясничаешь? У человека несчастье…

— Да нет за ним ничего! — Кирюша улыбнулся дурашливо и, пожав острым плечиком, поднял стопку. — Ну, выпил с Полтиной в подворотне… Да какое их собачье дело, с кем он пил? И где…

— Не с Полтиной, а со Скуржавым… — недовольно поправил Колодников. С одной стороны, речи Кирюши малость его успокоили, а с другой — звучали они как-то даже слегка оскорбительно. Получалось, что все пережитые Алексеем страхи яйца выеденного не стоят…

— Погоди, — сказал он. — Насчет вчерашнего!.. Вот я им говорю: ушел с работы в девять, в начале десятого… А кто подтвердит? Ключ я на вахту не сдавал… Директор с охранником — в травматологии, то ли в сознании, то ли нет… Кто подтвердит?

— Что-то ты не так сделал… — механически, как бы про себя, выговорила Ириша.

— Да?.. — проскрежетал, наливаясь злостью, Колодников. — Не так?.. Верно говоришь, Иришка! Умница! И я даже знаю, что именно!.. Не надо было мне тогда вызывать «скорую»! Пусть бы он там сдох, кровью бы истек в своей «Волге»!..

У Алексея затряслись губы. Он схватил стопку.

— Придурок, у, придурок!.. — От ненависти к самому себе сводило скулы. — Ведь знал же, знал: всякое доброе дело — наказуемо! Нет, полез… — Опрокинул коньяк и обвел безумными наслезенными глазами отпрянувшие лица супругов Чернолептовых. — Стрелять… — широко разевая рот, объявил он. — Стрелять таких идиотов, пока не размножились!.. Спас утопающего — к стенке тебя!.. Мог украсть — не украл?.. К стенке!..

На плечо легла теплая рука неслышно вернувшейся хозяйки, и Алексей умолк, все еще содрогаясь.

— Ну чего ты?.. — ласково спросила Мила, снова помещая телефон на край стола. — Чего разошелся?.. Да если бы у них против тебя хоть одна улика была — думаешь, отпустили бы?.. Ты бы сейчас, Лешенька, в камере сидел, а не с нами…

— И все равно странно, — молвила в недоумении Ириша Чернолептова. — Нас тогда побили, тебя побили, Диму… И всех в один и тот же час, на одном и том же месте…

— Уже не на одном, — проворчал Алексей.

— Но началось-то — где?..

— Да что там «побили»?.. — Колодников выдернул из пачки очередную сигарету и приподнялся со стула навстречу поднесенному Кирюшей огоньку. — Там, как я понял, всем жильцам в разное время по мордасам досталось… Не в этом же суть! Мокруха пошла! Головы режут, гранаты рвут!.. Бесшумно причем…

— Ты насчет головы не придумал?.. — жалобно спросила Ириша.

Колодников выбросил одинокую струю дыма из левой ноздри (правую ни с того ни с сего заложило) и ответом Иришу не удостоил. Кирюша внезапно выпрямился, чем-то, видать, осененный, похлопал себя по жилетным кармашкам, потом встал и, пробормотав: «Пардон…» — повернулся к обществу задом. Извлек из висящего на стуле пиджака свежий номер «Городских ведомостей», с хрустом развернул…

— Оп-паньки! — ликующе известил он спустя малое время и окунулся иконописно-разбойничьей физией в шуршащее газетное месиво. — Уголовная хроника!.. «„КРУТЫЕ“ СВОДЯТ СЧЕТЫ»!.. Вот и вы-ыясним сейчас, как там было на самом-то деле… А то навешал тут, понимаешь, лапши на уши… Та-ак… «Вчерашней ночью жители дома номер двадцать один по проспекту имени Эн Ка Крупской были разбужены грохотом взрывов и лаем автоматных очередей…»

— Чего?.. — Алексей оторопело уставился на сигарету, потом перевел изумленный взгляд на шевелящиеся складки газеты, за которыми почти полностью скрылся Кирюша. — Каким лаем? Они что там, с ума все посходили?..

— Ты знай слушай!.. Последнее слово мы тебе предоставим после… «Когда испуганные жильцы осмелились выйти во двор, в арке, выходящей в Лифановский переулок, глазам их предстало жуткое зрелище…»

— Да что за бред! — заорал Колодников, подаваясь через стол к Кирюше и пытаясь выхватить у него из рук «Ведомости». — Все же не так было!.. Какой грохот? Кто там куда вышел?.. Менты битый час в двери всем трезвонили — ни одна падла, кроме меня, носа не высунула!..

— «На залитом кровью асфальте… — в упоении продолжал Кирюша, уклонившись вместе с газетой от растопыренной пятерни Алексея, — среди стреляных гильз с множественными пулевыми ранениями лежали…» Во дают!.. Гильзы у них, что ли, с множественными ранениями? Эт-то круто…

— Не было гильз! — возмутился Колодников. — Менты при мне искали… Ни гильз, ни осколков!..

— Да уймись ты, Леш… — Мила снова тронула его за плечо. — Пусть дочитает…

Алексей посопел, повращал глазами и принялся нервно озираться, ища, где погасить сигарету. Мила пододвинула ему хрустальную плоскую пепельницу. Пока давил окурок, Кирюша успел огласить добрую половину заметки.

— «…городские мафиози поминали своего главаря, печально известного Антона Полтину, застреленного недавно неизвестными лицами в этой самой арке. Не вызывает сомнений, что кровавая расправа над ними — это очередное заказное убийство. Вражда между двумя преступными группировками, одну из которых, по слухам, возглавляет некий программист, проживающий в том же доме номер двадцать один, начинает напоминать самую настоящую войну…»

— Программист?.. — Алексей вскинул брови. — А кто это у нас в доме программист?.. Полтина, вроде, с компьютерами связан не был…

— И тогда бы написали «возглавлял», а не «возглавляет», — негромко добавила Мила. — Слушай, Леш… А это не про тебя случайно?

— Дай сюда… — страшно прохрипел Алексей, снова протягивая руку к газете. Кирюша испугался — и отдал.

— Только ты вслух… — взмолился он, но Колодников его не услышал.

Остальные, оробев, молчали. Алексей поднял наконец глаза от заметки и со страхом оглядел собеседников.

— Давайте выпьем, что ли?.. — помявшись, предложил Кирюша, однако прозвучало это как-то больно уж неуверенно.

— Да что ж они делают… — беспомощно выговорил Колодников. — Я и не программист даже, я — пользователь… Они ж меня так под пулю подведут… придурки!..

Кирюша встрепенулся.

— Хороший журналист — мертвый журналист! — изрек он, вновь становясь живчиком и душой компании. — Слышал звон — беги в редакцию!.. Не горюй, Леха! Утрясется…

— Что утрясется? — Колодников снова ударился в панику, начал свертывать газету, измял, вскочил. — А, ч-черт, я ж поддатый! Мне там сейчас и показываться нельзя…

— Где?

— Да в райотделе! — плачуще выкрикнул Алексей. — Опер этот, Геннадий Степанович! Это ж он наверняка с журналистами говорил!.. Вот это подставил, а?.. Это что ж получается? Что я и Архитектор — одно лицо?..

— Ой-й!.. — Ириша, страдальчески сморщась, взялась в отчаянии за виски. — Ничего не понимаю… Ну ни словечка… Какой еще архитектор?.. Ты о чем вообще?..

— Поймешь… — хриплоголосо утешил Колодников, тяжко опускаясь на стул. — Вот найдут меня… со множественными пулевыми ранениями… враз поймешь!..

— Ты успокойся… — рассудительно сказала Мила. — Никуда тебе, конечно, идти не надо. Повестка у тебя на завтра, вот завтра им эту писанину и покажешь… А сейчас… Выпей, закуси, приди в себя…

Виночерпий Кирюша при этих словах вскочил с готовностью и уверенной рукой профессионала разбросал напиток по рюмкам. В гробу он видел Лешеньку Колодникова и все его горести. Коньяк — другое дело…

— Кирюша… — простонала Ириша. — Ну куда ты себе столько льешь? Тебе же потом будет плохо!..

— Что ты, Ириша!.. — проникновенно отвечал ей обаятельный Кирюша. — Потом мне будет только хорошо!..

* * *

Выставить их удалось лишь во втором часу пополудни, когда кончился не только коньяк, но и «Траминер». Кирюша еще порывался сбегать за добавкой, но супруга это дело пресекла на корню. Нет, что ни говори, а загнулся бы он давно без Иришки при всем своем таланте и обаянии…

Что же касается героя дня, то Алексей пребывал в какой-то непонятной прострации: в голове горестно шумело, и было ему на все наплевать, даже отчасти на себя любимого. Вяло шевелилась в груди некая уголовная бесшабашность, а в голове прекрасный юношеский голос пел навзрыд: «Быть мо-о-ожет ста-рая… тю-урьма-а центра-альная…»

Когда чета Чернолептовых начала собираться, Колодников чисто машинально хотел к ним присоединиться, но был задержан Милой.

— Посмотри на себя в зеркало, — негромко сказала она ему. — Куда ты такой пойдешь?..

Колодников с трудом развернулся в тесном коридорчике — и посмотрел. Да… Морда перекошена, в глазах — предсмертная тоска, и очки вдобавок сидят криво… До первого мента — и в кутузку…

— Нет, измельчал журналист… — разглагольствовал в прихожей тепленький Кирюша, пока Иришка заправляла ему шарфик под куртку. — Повымерли старые мастера… И секрета не оставили… «Горячая пора околота груш пришла в сады хозяйства „Красный политкаторжанин“. Дрожат от богатырских ударов вековые деревья…»

— Ты, главное, не отчаивайся, — кривясь от жалости, обернулась на прощанье к Колодникову добрая душа Иришка. — Кирюша верно говорит: утрясется как-нибудь… Ты-то ведь тут вообще ни при чем, правда?..

Однако, это ее «правда?» прозвучало весьма беспомощно и, как почудилось Алексею, скорее с надеждой, нежели с твердой уверенностью.

Вернувшись в комнату-шкатулку, он присел на диван и стал бессмысленно смотреть, как Мила приводит в порядок стол. Голова шла кругом — отчасти от выпитого, отчасти от запаха, распространяемого еще тлеющей пирамидкой.

— А где Ксюша? — зачем-то спросил Алексей, следя за легко порхающими руками хозяйки.

Она оглянулась.

— Тебя это, в самом деле, интересует?..

— Да н-нет, в общем…

— Тогда подсаживайся поближе. Посмотрим, что тебя ждет. — Она снова склонилась над столом, что-то переставляя, и юбка плотно облегла бедра. Да, корма… Все дело в кормах… Такая уж у тебя карма…

Алексей встал, сделал шаг… «Подойти сейчас сзади…» — начал он мысль, но пока шел к столу, Мила успела сесть. В руках у нее обнаружилась колода карт. На чисто протертую полировку с шорохом легли первые листы.

«Н-нет, — поколебавшись, решил он и присел напротив. — Не сейчас… Пусть сначала раскинет… на трефового короля… А то еще, не дай Бог, обидится… Черт, выпил многовато…»

Закусив губу, Мила сосредоточенно выкладывала карту за картой. «В чужом окне чужая женщина не спит… — завороженный мельканием карт и рук, мысленно процитировал Колодников. — Чужая женщина в чужом окне гадает… Какая карта ей сегодня выпадает?..» Потом ему почудилось, что пальцы Милы стали двигаться медленней, с какой-то даже робостью, и он взглянул гадалке в лицо. Кажется, Мила была озадачена. Положив последнюю карту, нахмурилась, откинулась на спинку стула, и с сомнением оглядела то, что у нее получилось. Или не получилось…

— Дорога дальняя, казенный дом?.. — с пониманием осведомился Алексей, и в этот момент, как всегда, некстати его перебил телефон.

Не отрывая тяжелого взгляда от карт, Мила сняла трубку.

— Фирма «Эдем»… А, это ты, Лисонька?.. Что у тебя?.. Не по-ня-ла… — Карие глаза Милы слегка округлились, утратив миндалевидность. — А как это ты без резины?.. Забыла? Ну, знаешь!.. Конечно, сейчас позвоню…

Тупенькие бледно-розовые ноготки пробежались по кнопкам аппарата.

— Гамлет?.. Слушай, Гамлет, у нас тут пролет!.. Представляешь, эта дура Лиска выехала без резины! Выручай… Утверждает, забыла… Может, и не врет… Хотя — второй раз уже… Прости, не расслышала… Ах, бензин — за ее счет?.. Главное, что не за мой… Да конечно, кто ж ей еще виноват?.. Доигралась!.. Ну, все…

Положила трубку и снова воззрилась на карты.

— «Пустые хлопоты, случайный интерес?..» — спросил Колодников, опять цитируя Левитанского.

— Да нет… — Мила наконец вышла из оцепенения и с досадой смешала раскладку. — Чепуха…

— Слушай, и давно ты этим… промышляешь? — Алексей кивнул на телефон.

Фраза прозвучала оскорбительно. Заминка перед словом «промышляешь» да и само слово не могли не царапнуть слух. А ведь специально выбирал глагол помягче! Выбрал, называется! Башку бы тебе отвернуть за такой выбор. Возьмет вот сейчас и выставит…

Однако обошлось.

— Промышляет Гамлет, — холодно поправила его Мила. — А я — служащая. — Тут она вспомнила что-то и усмехнулась. — Вроде тебя…

— Да!.. — с жаром подхватил Алексей. — Да, конечно! Я это и имел в виду…

— В прошлом году угораздило меня ногу сломать… — помолчав, сообщила она, сгребая карты воедино. — Только-только уволилась. Хорошо хоть полис просрочить не успела… Месяц в больнице провалялась, перелом — сложный, чуть хромой на всю жизнь не осталась. Потом загипсовали и выписали. Работы нет, долгов выше горла, в гипсе еще лежать месяца два… Ксюшка как раз в восьмой перешла…

— А алименты? — спросил Алексей.

Мила покосилась то ли удивленно, то ли с сожалением и, снова усмехнувшись, обровняла края карточной колоды.

— А тут подруга одна подвернулась… — оставив без внимания глупый вопрос, ровным голосом продолжала она. — Пришла, попросила подменить на время. «Тебе ж, — говорит, — долго еще на костылях прыгать. А так посидишь на телефоне, подработаешь немного…» Ну что?.. Поставили мне аппарат с определителем, теперь вот считаюсь одним из лучших диспетчеров в городе… Месяца три назад, когда Славку, бывшего моего хозяина, забрали — знаешь, какая из-за меня драка шла?.. Каждый хотел, чтобы я на него работала…

— А… саму-то тебя… не трогают?

— Милиция? Не-эт… Диспетчеры их не интересуют. Хозяев — тех трясут… А с меня-то что взять? Безработная, ребенок на руках, вторая группа инвалидности… после перелома… Да я свет с этой работой увидела!..

Колодников помрачнел. Разговор вот-вот должен был коснуться его собственных неприятностей: ментовка, заметка, повестка… Однако фраза насчет инвалидности — отвлекла. Странно… Вторая группа? С виду и не подумаешь даже…

— Выходит, еще не каждый в диспетчеры годится… — осторожно заметил он.

— Да я полагаю!.. — Мила улыбнулась снисходительно, встала, спрятала карты. — Посадят молодых девчонок на телефон, а они хамят, клиентов распугивают… Культуры общения — никакой, могут и матом послать… А то и вовсе налево работать начинают…

— Это как?

— На несколько фирм… Но это, знаешь, штука опасная… Хозяева такого не прощают. Сделают «козу»: нагрянут, все из дома вывезут, одни голые стены оставят… И в милицию потом обращаться без толку…

— Ну а, допустим, вызывают тебя к следователю… — вспомнив опять про лежащую в кармане повестку, предположил Алексей.

— А думаешь, не вызывали? Не ходила ни разу… У Гамлета крыша надежная. Если и посадят его, то не скоро… Вот на прошлой неделе машина у них сломалась… Так знаешь, на чем девчонок развозили?

— Хм… — озадаченно сказал Колодников. — На такси?

— На личной машине прокурора области, — сообщила она со смешком. — Сынок его разрешил по старой дружбе. Тоже наш клиент… Пойду, что ли, чай заварю…

Она повернулась к выходу из комнаты-шкатулки, причем, как показалось Алексею, нарочито замедленно. Да еще и это равнодушное, лениво оброненное «что ли»… Дескать, толку от тебя, Алексей Колодников…

Колодников по возможности бесшумно снял очки, поднялся и, сделав неслышный шаг по ковру, обнял круглящиеся под мохнатой мохеровой кофточкой широкие плечи хозяйки. Как там в анекдоте о поручике Ржевском?.. «Мадам, разрешите вам…» Сейчас развернется — и ка-ак заедет по морде… Нет, кажется, не заедет…

— М-мила… — страдальчески промычал он, пытаясь пролезть с фланга голой, без очков, физиономией под обильные рассыпанные по мохеровому плечу волосы. — М-мила… Н-никто не понимает… Только ты…

* * *

Хотелось бы знать, что за сволочь придумала застегивать лифчики с помощью крючков! Просто в глаза посмотреть этому изобретателю!.. Хотя, вполне возможно, какая-нибудь старая дева: не повезло с мужиком, пошла в модельерши… Были ведь раньше с пластмассовыми застежками, на липучках наконец, черт возьми!.. Да… Давненько, давненько не изменял Колодников Александре… Стыд головушке — забыл, как женщину распрягать!.. С женой-то оно проще: нырь в койку — а она уже там раздетая…

Местом грехопадения, несомненно, должен был стать все тот же широкий плоский диван, занимавший добрую четверть комнатенки. Мила, сияя ягодицами, задернула шторы, проверила дверь, и Алексей сообразил наконец, что все еще стоит в полной экипировке… В конвульсиях вылез из свитера, рванул рубашку… Мила уже шла на него с остановившимися и вроде бы растерянными глазами. «И все заверте…» — с замиранием успел подумать он, даже здесь не обойдясь без цитаты.

Главное: сразу же не ударить в грязь лицом… И Алексей старался как мог, вкладывая в старания все свои силы и опыт, почерпнутый, впрочем, большей частью из порнофильмов, нежели из личной практики, поскольку Александра разнообразия в делах постельных давно уже не одобряла… Довел ли он Милу до оргазма, осталось для Колодникова загадкой. Представлений со стонами она ему не устраивала, просто время от времени закрывала глаза и выдыхала: «Афф…» То ли было, то ли не было… С этими женщинами вообще трудно что-либо сказать наверняка…

Распавшись, они какое-то время лежали рядом на непонятно когда постеленной, теперь же сбившейся и скомканной простыне — приходили в себя. Потом диван слегка дрогнул, и над Колодниковым склонилось чуть размытое лицо Милы.

— Ну что?.. — услышал он ее шепот. — Легче?..

— Да… — истово выдохнул Алексей. — Спасибо…

Она слабо шлепнула его пальцами по губам.

— Никогда не благодари и не извиняйся в постели…

— Хм… — озадаченно отозвался он.

Ну, извиняться — еще понятно… Хотя нет… Тоже не понятно… А впрочем… Да у каждого свои заскоки! Не велят — не будем…

Солнечный свет, увязнув в темно-красных шторах, наполнял комнату-шкатулку смутным нежно-розовым сиянием. Воздух стал заметно чище — видимо, пирамидка дотлела до основания. Из форточки тянуло холодком, но это было даже приятно… Крабообразно растопырившиеся на столе очки Колододникова изображали усиленную мыслительную деятельность — в линзах перекатывались розоватые отсветы колеблемых сквозняком штор…

— Телефон надо подключить… — пробормотала Мила и, сев, дотянулась до розетки.

С ума сойти! Постелила простыню, отключила телефон… Когда успела? Пока он вылезал из штанов?.. Нет, ну вот как это у них все так получается?..

Как бы отвечая на его незаданный вопрос, Мила поднялась с дивана и меньше чем за полминуты произвела массу мелких дел, в том числе извлекла откуда-то вторую непочатую бутылку «Траминера». В сомнении поглядела на Алексея.

— Или не стоит?.. Тебе еще на работу сегодня идти?

Колодников прислушался к ощущениям и к удивлению своему обнаружил, что почти трезв.

— Откуда это?.. — полюбопытствовал он и не в силах приподнять голову от подушки (Боже, еще и подушку подкинуть успела!) указал на бутылку подбородком.

Мила тихонько рассмеялась.

— Когда ты коньяк принес, Иришку чуть удар не хватил… Ну мы с ней от Кирюши и припрятали… Так ты в фонд сегодня идешь или нет?

— Нет, — помрачнев, бросил Колодников. — И пусть хоть одна сволочь слово скажет!..

— Ну и отлично!.. — обрадовалась Мила и, кажется, вполне искренне. — Ты поспи немного, если хочешь…

В этот момент ожил телефон. Подключили на свою голову…

— Фирма «Эдем» слушает… — Ничуть не стесняясь ослепительной своей наготы, Мила стояла вполоборота к Колодникову. — Насчет работы?.. В смысле — охранником или шофером?.. Кем? Девушкой по вызову?.. — Она прыснула и, повернувшись к Алексею, сделала большие глаза. Впрочем, они у нее и так были не маленькие. — Молодой человек, наша фирма «голубых» не обслуживает… Ах, это вы какую-то свою знакомую хотите пристроить… Что?!

Услышав последнее восклицание, Колодников встревоженно приподнялся на локте и был поражен тем, как изменилось лицо Милы. Скорпиона давят с таким лицом, с каким она слушала трубку.

— Да вы сами-то понимаете вообще… — медленно цедя слово за словом, снова заговорила она, и Алексей уже и голоса ее не узнал, — на какую работу вы хотите устроить свою жену?.. Что значит «а чо»?.. Ты! Урод! Больше сюда не звони, понял?.. Позвонишь — скажу ребятам: приедут — опустят!.. У меня твой номер — на табло…

Мила бросила трубку, постояла, тяжело дыша.

— Боже, какой только мрази не бывает на белом свете!.. — обессиленно сказала она, помотав головой, отчего волосы ее снова рассыпались по плечам. Нахмурилась и, сорвав с горлышка бутылки акцизную марку, взяла со стола штопор.

Глава 11

С опером Колодников столкнулся на подходе к кабинету. Коридоры райотдела милиции были угрюмы и сумрачны, поскольку пролегали в самой толще здания, так что сиянье дня проникало туда лишь с лестницы да из двух торцовых окон. Тускло-желтые панели и старый коричневый линолеум съедали свет уже в десятке шагов от окна. Ртутная лампа, мигающая в середине коридора (остальные не горели вообще), тоже мало способствовала ясному различению жизненно важных предметов — таких, например, как двери и обозначенные на них номера. Поэтому опер Геннадий Степанович поначалу явился Колодникову на фоне оконного проема в виде движущегося навстречу силуэта — темного, смутного, коренастого.

Опознать его удалось лишь в тот самый миг, когда они почти уже разминулись.

— Геннадий Степанович!..

Опер обернулся, всмотрелся, сухо поздоровался.

— Геннадий Степанович! — потрясая вчерашним номером «Городских ведомостей», негромко, но с чувством возопил Колодников. — Ну что же это, а?..

— Чего там? — отрывисто спросил тот, коротко взглянув на сложенную гармошкой газету.

— Да пишут уже про меня!.. — плачущим голосом объяснил Алексей. — Вы ж меня под пулю подводите!.. Ну зачем же так делать-то?.. Программист, группировка…

Опер озадаченно нахмурился.

— Ну-ка… — пробормотал он, забирая «Ведомости». Отступил к бестолково помигивающей лампе дневного света и, напряженно прищурившись, всмотрелся в указанную Колодниковым заметку.

— Ни черта не видно… — с досадой сказал он. — Вы — к следователю?

Колодников остолбенел.

— Ну вы же мне сами вчера… повестку-то…

— Да помню, помню…

Опер что-то прикинул, посмотрел на часы.

— Значит, так, Алексей Петрович… — глядя куда угодно, только не на Колодникова, сказал он. — Следователь сегодня с тобой говорить не будет. А что касается заметки… Ну-ка, пойдем, разберемся!..

Сопровождаемый по пятам Алексеем, опер вернулся в конец коридора, где достал из кармана ключ и отпер дверь кабинета — не того, что был обозначен в повестке. Войдя, указал Колодникову на стул, сам же занял рабочее место и, распластав газету на столе, углубился в чтение.

— Так… — сказал он наконец с недоумением и вопросительно посмотрел на Алексея. — А где тут про тебя?..

— Ну как же!.. — заволновался тот, привставая со стула. — Вот… «Некий программист, проживающий в том же доме…»

— А-а… — несколько даже оторопело протянул Геннадий Степанович, снова склоняясь над мерзкой заметкой. — А я тоже сперва не понял… Какой, думаю, программист?.. — Хмыкнул, покачал головой, потом аккуратно сложил «Ведомости» и отодвинул на самый край стола. — Ну а мы-то тут при чем?

— То есть как?.. — окончательно растерялся Алексей.

— А так. С журналистами я не беседовал. Следователь — тоже. Скорее всего, поймал корреспондент жильца, дворника… А уж тот ему наплел всякого… Мы ведь теперь газетам не указ, это раньше они к нам по любому поводу за разрешением бегали. А чего ты хотел, Алексей Петрович?.. Вот уже и пресса тобой заинтересовалась…

Уронив руки на колени, Колодников с отчаянием смотрел на пододвинутую опером газету. «„КРУТЫЕ“ СВОДЯТ СЧ…» Хвостик заголовка скрывался за перегибом.

— Скажите… — обреченно выговорил Алексей. — Вы меня в самом деле в чем-то подозреваете?..

Геннадий Степанович помедлил, всмотрелся в несчастное лицо Колодникова.

— Слушай, Леш… — молвил он вдруг с усталой прямотой. — Ну что ты, ей-Богу, и себе, и нам нервы треплешь?.. Давай попросту поговорим, без протокола, по душам, а?..

— Давай… — выдохнул Колодников и, сняв, принялся протирать очки.

Когда он их наконец протер и вновь водрузил на нос, на столе уже откуда-то взялись две чайные чашки и отмытая банка из-под майонеза, наполненная до половины сахарным песком с торчащей из него ложечкой. Далее опер осведомился, курит ли Алексей, и подтолкнул к нему поближе пепельницу.

Алексей, видя все эти приготовления, лишь усмехнулся криво.

— «А штабной имел к допросу старую привычку…» — невольно припомнил он и, как выяснилось, вслух.

— Чего-чего? — не поверил своим ушам опер.

Колодников смутился.

— Да это из Багрицкого… «Дума про Опанаса»… «А штабной имел к допросу старую привычку — предлагает папиросу, зажигает спичку…»

Геннадий Степанович внезапно развеселился, и в округлом его лице проглянуло нечто человеческое, даже симпатичное.

— В школе-то чего не остался работать?.. — вполне дружески осведомился он.

«Ого!.. — мысленно охнул Колодников. — Вот это они за меня взялись! Биографию изучили — надо же!.. Все документы, наверное, подняли… Значит и впрямь подозревают…»

Опер тем временем скрылся в соседней комнате и вскоре принес оттуда на диво обшарпанный электрический чайник и маленький заварочный. Собственноручно обслужил Алексея, и лишь потом себя, после чего отправил большой чайник на пол, а малый поставил на уголок стола. Отхлебнул, поморщился и, подобрав шнур, воткнул вилку в розетку. Все это он проделал, выжидательно глядя на Алексея.

— Вы, конечно, мне вправе не верить, — надтреснутым голосом заговорил тот. — Но ведь чертовщина же какая-то получается… И вы это сами видите! Не можете не видеть…

— Ну-ну, — подбодрил опер, кажется, заинтересовавшийся таким зачином.

— Без протокола? — еще раз для верности уточнил Алексей.

Опер кивнул.

Алексей попробовал чай и, найдя его не слишком горячим, выпил залпом. Подсахаривать не стал. То ли после вчерашнего, то ли от волнения, но в горле у него стояла великая сушь.

— Во-первых, время и место, — угрюмо начал он. — Если не брать вчерашний случай, все нападения совершены в арке между двенадцатью и часом ночи… — Ему самому понравилось, как солидно, можно даже сказать, официально сложилась первая фраза. — Причем, вам еще многое не говорят… Около месяца назад побили мою жену. Потом меня. И все в этой же арке… Где-то через неделю гости от нас поздно уходили — еще и гостям влетело… Другим жильцам тоже доставалось, просто не рассказывают они об этом…

— А чего про сына молчишь?

Алексей запнулся. Сердце провалилось — как оторвалось, и Колодникова обдало не то ознобом, не то жаром. Тем самым, короче, чем обдает, когда внезапно поскользнешься на льду…

— Про сына — потом!.. — отмахнулся он с досадливой гримаской. — С ним все как раз по-другому вышло… Нас-то побили — так, слегка, а уж его… Места живого не было…

Кажется, удачно сыграл. Убедительно. Глазом не сморгнув. Озноб медленно истаял, а вот растерянность — осталась. Боже мой!.. Даже про Димку знают!..

Алексей наклонил чашку, заглянул в нее и, нахмурившись, отставил снова.

— И потом: не сейчас же все началось!.. Там же и раньше черт знает что творилось!.. Алкаша затоптали… Ну, это уже при мне — я тогда как раз вселился… А спецназовца застрелили еще раньше!.. Электрика нашего Борьку полтора года назад оттуда же в травматологию отправили… С колотыми ранами на заднице…

Честно сказать, Алексей и сам не очень хорошо соображал, что он сейчас такое несет. Главное — увести разговор подальше от Димки. Опер Геннадий Степанович, задумчиво выпятив губы, слушал эту белиберду и мешал ложечкой чай.

— Верно… — чуть помедлив, согласился он. — Колотые ранения… Дело электрика твоего мы тоже подняли… Только не вижу я пока никакой чертовщины… Арка ваша — местечко криминогенное. Да и время вполне подходящее, час ночи…

— Ладно! — напористо продолжал Колодников, поправляя очки. — А то, что никто — понимаете, никто! — нападающих не видел?.. Ни я, ни жена, ни сын!.. Мне вообще показалось, что удары откуда-то из воздуха посыпались…

— С перепугу вполне могло показаться, — утешил Геннадий Степанович. — Да и темно там было, в арке…

Колодников заподозрил, что над ним издеваются, и, задышав, уставился на опера. Однако округлое лицо Геннадия Степановича исполнено было внимания, а то и участия.

— Ловко… — процедил Алексей. — Будь я тогда выпивши, все бы на алкоголь списали… А раз трезвый — значит с перепугу… Ну хорошо! А как насчет осколков и гильз? Я ведь был там, когда их искали…

Опер вздохнул и покосился на Алексея не то страдальчески, не то с сожалением. Из электрического чайника густо повалил пар, и Геннадий Степанович не глядя выдернул вилку.

— Да что гильзы… — ворчливо проговорил он. — Я тебе больше скажу: ни единой пули пока не извлекли… Чего уж там про осколки!..

— И это, по-вашему, не чертовщина?

— Да не верю я в чертовщину… — лениво отозвался опер.

— Я, кстати, тоже… — сухо сообщил Алексей. — Мне как раз проще представить, что стреляли какими-нибудь там, я не знаю, растворяющимися пулями… Да мало ли сейчас всякой дряни наизобретали!.. И все равно ерунда получается! Расправа-то — в полной тишине шла! А беззвучных взрывов не бывает… И тут уж не один я свидетель!..

— Остальные спали, — напомнил Геннадий Степанович. — Так что других свидетелей не было. Ты один… И кругом ты! Ты, Алексей Петрович!.. И опять ведь не договариваешь… Боишься? Чего?

— Боюсь, что в психушку отправите… — с невеселой ухмылкой признался Колодников.

— Туда еще попасть надо, — заметил опер. — Бесплатно сейчас никого никуда не положат…

«Сказать ему или не сказать насчет бутылки?..»

— Еще чаю можно? — грубовато спросил Колодников.

Не произнеся ни слова, Геннадий Степанович нагнулся за большим чайником. Странно… Даже и не удивился. Хотя… Бог его знает! Может, перед тем как расколоться, все хамят?..

Колодников склонился над чашкой, и линзы тут же запотели. Снял очки, огляделся, тоскливо прищурясь… Обстановочка… Скудно живет милиция…

— Про бутылку я еще не сказал… — вымолвил он со вздохом. — Бутылка та самая… Со следами крови… Она ведь при мне из арки выкатилась. Я уже к крыльцу подходил. Потом слышу стук сзади какой-то… Двор-то — гулкий… Обернулся — бутылка…

— И чего? — дословно повторив Димку, спросил опер.

— То есть как — чего? — вскинулся Колодников. — Да ведь это значит: расправились уже с ними! Пока я через двор шел, мимо арки… То есть погляди я тогда в их сторону…

— Чего ж не поглядел?

Колодников замялся, мотнул головой.

— Обиделся я на них… Сопляки, а командуют! — Тут его снова прошиб озноб, и голос сошел на шепот: — А может, и хорошо, что не поглядел…

— Все? — спросил опер.

Колодников не ответил. Геннадий Степанович вздохнул.

— Негусто… — устало упрекнул он. — По капле все из тебя выжимать приходится… Даже и не знаю, как тебе помочь, Алексей Петрович…

— А чего мне помогать? — ощетинился тот. — По-моему, это в ваши обязанности не входит!..

Опер утомленно потер переносицу.

— Хорошо. Поставь теперь себя на место следователя. Вот перед ним твои показания по серой «Волге»… А водителя, учти, вчера в сознание привели… Так он показал, что удары монтировкой ему нанесли с заднего сидения, когда заруливал в арку…

Колодников ошеломленно пожевал губами. Странно, но особого волнения он на этот раз так и не почувствовал, хотя слова, произнесенные только что Геннадием Степановичем, вполне можно было назвать роковыми. Мало того, пришло странное тоскливое равнодушие. Что там обычно вырезают на стенке барака? «Не верь, не бойся, не проси…» Так, кажется?

Потом вдруг нахлынуло вчерашнее. «Афф… — говорила она. — Афф…» Если загребут, то хоть бы встретиться успеть…

— Так это что же?.. — туповато выговорил Колодников. — Это, выходит, я у него в «Волге» сзади сидел? Так, что ли, по-вашему?..

— Да нет… — вздохнул опер. — Не было тебя в «Волге». И никого не было, кроме самого водителя. Так он, во всяком случае, думал… И потом… — Тут Геннадий Степанович приостановился и скептически оглядел Колодникова. — Да выяснили мы, что ты за человек, выяснили… С самого начала… Прости, конечно, — усмехнувшись, продолжил он, — но мямля ты, Алексей Петрович, интеллигент… Никогда ты никого не ударишь! Тем более — монтировкой, тем более — сзади…

Алексей вспыхнул и выпрямился. Да что он себе позволяет, этот Геннадий Степанович! Слышать о себе такое было просто обидно…

— Если я такой, как вы говорите, — процедил Колодников, — зачем все эти повестки… намеки… и вообще?…

Опер глядел на него, явно решаясь на что-то.

— А не помнишь, — как-то больно уж неспроста завел он, — в тот вечер, когда водителя грохнули, сын твой в котором часу домой вернулся?

— Димка? — Колодников принял удивленный вид, хотя сердце у самого так и заходило под ребрами. — Да откуда же я знаю!.. Меня от вас в три часа ночи привезли… Он к тому времени, наверное, спал давно… — Весьма натурально осекся и въелся глазами в опера. — Вот только Димку приплетать сюда не надо!.. — с угрозой произнес Алексей. — Уж он-то здесь совершенно ни при чем! Ему самому потом досталось…

— Знаем… — равнодушно отозвался опер. — Досталось. Причем дважды… Так вот я тебе и говорю: поставь себя на место следователя. Сам Алексей Петрович Колодников пальцем никого не тронет. Сволоту всякую, рискуя собственной шкурой, тоже вряд ли станет покрывать… А вот родного сына…

— Да вы что?.. — прохрипел с остервенением Колодников, приподнимаясь со стула. Казалось, еще секунда — и он протянет растопыренные пальцы к горлу Геннадия Степановича. Сам опер наблюдал за всеми этими судорогами чуть ли не со скукой.

— Ты сядь… — сказал он. — Конечно, это тоже мало что проясняет, но ведь кроме вас двоих рядом больше и нет никого…

— Меня!.. — С пеной у рта Колодников опустился на стул. — Меня одного, а не нас двоих!.. Димки там и близко не было!..

— Сам же сейчас сказал, что не знаешь, в котором часу он тогда пришел, — напомнил опер. — Ну давай вместе посчитаем… Дважды набили морду. Причем во второй раз — в ночь расправы над Скуржавым… Погоди! — сурово сказал он встрепенувшемуся было Алексею. — Дальше. Все потерпевшие, в том числе и ваш этот директор, так или иначе были связаны с группировкой Полтины…

— Ну а это-то тут с какого боку? — взвыл Колодников и почему-то сильно этим опера озадачил. Геннадий Степанович даже откинулся слегка на спинку стула и моргнул несколько раз подряд.

— То есть как это — с какого боку?.. — недоверчиво глядя на Алексея, проговорил он. — Твой Димка где работает?

Колодников посопел, отворотился.

— В ларьке торгует… — буркнул он.

— Ну папаша!.. — посетовал опер, изумленно покрутив головой. — Даже не знает, чем родной сын занимается! Да не торгует он… Не торгует! А бригадирствует на киосках!.. А от кого?..

— Что значит — от кого?..

— На кого работает?

— А я знаю? — огрызнулся Алексей.

Геннадий Степанович произвел глубокий вдох носом, выдох же выпустил сквозь стиснутые зубы.

— На Архитектора, — с выражением бесконечного терпения на округлом лице процедил он. — Твой Димка работает на Архитектора. Дошло теперь?..

* * *

Кое-как сойдя по лестнице и оказавшись на первом этаже, не менее темном, чем второй, Алексей Колодников столкнулся с группой подростков, подпихиваемых в спины пучеглазым длинным сержантом. Лица молодого поколения были плаксиво и в то же время угрожающе перекошены. Густо пахнуло спиртным.

— Чиво-о?.. — гнусил, ощерясь, кто-то из подростков.

— Иди-и!.. — гнусил в ответ сержант.

Алексей машинально посторонился, и мерзкая процессия утянулась во мрак коридора, грохоча по линолеуму чем-то, судя по звуку, деревянным. Такое впечатление, будто кто-то из них волок за собой палку на веревочке. Так оно, в общем-то, и оказалось. Из штанины одного подростка высовывалась, болтаясь по полу, половинка нунчак. Она-то и грохотала при каждом шаге. Видать, заткнул за пояс, а потом попытался сбросить вниз по штанине, да вот неудачно. Задержанный то и дело приостанавливался и тряс ногой, тщетно стараясь избавиться от ненужной ему улики… Почему же сержант-то не замечает? Тоже, что ли, пьяный?..

Колодников миновал вертушку и сквозь бессмысленное дурацкое помещение с упирающимся в никуда бетонным скатом вышел на свежий воздух. Над городом собирались тучи, а зонтика он, конечно, не прихватил…

Это что же такое получается? Ах, сволочи!.. Мало им было самому Алексею все жилы вытянуть — они еще и Димку хотят загрести… Преступная династия Колодниковых. Значит, сын прятался с монтировкой на заднем сиденье Костиковой «Волги», а отец в это время где был?.. Не иначе поджидал в арке с топором и веревкой… У, шакалы!..

И, главное, как все сразу складывается! Сунули жертву под трамвай, отмахнули колесом башку… Одному нести несподручно — испачкаешься опять же… То есть преступников было, как минимум, двое. И Колодниковых тоже, как минимум, двое. Стало быть, они всю эту банду и порешили — ежу понятно!.. Твари!..

Но опер-то, а? Бывают же такие милейшие люди!.. «Без протокола, по душам…» Вот следователь — тот да, тот зверь, а опер — не-ет… Свой в доску! Если являться с повинной — только к нему!.. Тьфу, мерзость! Со времен инквизиции ничего не изменилось…

Благо еще вовремя язык прикусил!.. Узнай он, этот Геннадий Степанович, что в ночь с тридцатого на тридцать первое оба Колодниковых вернулись домой в один и тот же час… Но Димка-то, Димка! Как же это о нем опер выразился? Какая-то совершенно неправильная, уголовно-корявая фраза… Все предлоги не те… А!.. «Бригадирствует на киосках… От Архитектора…»

Бригадирствует… То есть чем-то там руководит… А чем? Собирает дань с продавцов?.. То есть, попросту говоря, занимается рэкетом?.. «А все Александра!.. — задохнувшись, в бессильной злобе подумал Колодников. — Слова ему никогда поперек не скажет… Не то что мне!.. И ведь предупреждал я его, предупреждал!..»

Он уже не шел, а бежал, что, впрочем, со стороны должно было казаться вполне естественным: забыл человек зонтик, теперь вот боится под дождь угодить…

Небо и впрямь хмурилось. На перекрестке Колодников был обыскан ледяным сквозняком, не проверившим разве что наличие брильянтов в известном месте. Апрель называется!.. Алексея уже поколачивала дрожь, и пожалуй, что не от холода.

Мысль о том, что Димка может быть причастен к разборке двух группировок, Алексей не просто отвергал — он отвергал ее с внутренним воплем. Однако, пытаясь понять, насколько велика грозящая сыну опасность, Колодников попробовал сдуру взглянуть на события глазами упомянутого опером следователя, и к добру это, естественно, не привело. Вскоре он осознал, что странное поведение Димки, и раньше тревожившее его своей непонятностью, становится тут же вполне объяснимым, стоит только допустить, что Колодников-младший и впрямь во всем этом замешан.

Известие о постигшем Костика несчастье он воспринял, помнится, как-то слишком уж равнодушно, словно знал обо всем наперед. А вот визит Алексея к судмедэксперту поразил Димку куда сильнее… Даже сковородку отставил… Далее! Получив в отместку по морде, запретил упоминать об этом в милиции, отказался идти в поликлинику… Потом настоятельный совет — забрать заявление! И самое главное: расправа со Скуржавым… Скуржавый не мог не сопротивляться!.. Такие продают жизнь дорого… И Димка вновь приходит домой весь избитый… И по времени все совпадает… Боже мой! Боже мой!.. Колодников чуть не плакал. Теперь он понимал, почему Димка с некоторых пор смотрит на него с затаенным страхом. Никак не сообразит: знает обо всем отец или нет? Догадался или не догадался?..

Теперь уже знает… Добрые люди подсказали…

* * *

— Дмитрий дома?

— А в чем дело? — немедленно вскинулась Александра.

— Так дома или нет? — Алексей скинул туфли, содрал куртку и, кое-как определив их на место, двинулся к Димкиной двери, как водится, плотно закрытой.

Александра перекрыла ему путь. Ну, Махно — и Махно!.. Ей бы еще маузер, тачанку и черное знамя за спиной…

— Что тебе от него надо? — процедила она. — Я же вижу: опять что-нибудь стряслось на работе… Обязательно нужно на ком-то настроение сорвать?

— Не лезь, куда не просят!.. Иди вон детективы свои читай… — огрызнулся Колодников, углядев в ее руке очередную книжонку малого формата.

— Это не детектив… — презрительно на него глядя, сказала она.

Алексей всмотрелся и досадливо тряхнул головой, как бы отгоняя наваждение. В правой руке Александра держала «Новый завет», причем заложив меж страницами указательный палец.

— В монастырь, что ли, собралась?

— Да хоть бы и в монастырь… Тут с тобой вообще скоро монашкой станешь!..

От такой наглости Алексей на миг онемел. То на драной козе к ней не подъедешь, а то, оказывается, монашкой она из-за него живет…

Не в силах что-либо сказать в ответ, Колодников молча отодвинул легкую Александру и без стука отворил Димкину дверь. В малой комнате, принадлежащей сыну, он не был уже давно, и, может быть, именно поэтому изменения в обстановке сразу же бросились в глаза. Со стены исчезли плакаты со Шварценеггером. Куда-то делось спортивное железо, равно как и газовый пистолет, валявшийся обычно вместе с кобурой на самом видном месте.

Сам Димка сидел за пустым, вытертым влажной тряпкой столом и, запустив пальцы с оббитыми суставами в короткую стрижку, усиленно вникал в толстенную, не знакомую Алексею книгу. Не было таких книг в доме…

Зрелище, прямо скажем, ошарашивающее. А тут еще Димка поднял подживающую физиономию и неумело улыбнулся отцу. Колодникова чуть столбняк не хватил.

— Здравствуй, папа… — незнакомым, вполне человеческим голосом приветствовал его Димка. Не буркнул, не проскрипел — проговорил!

Колодников недоверчиво вгляделся в странно изменившиеся черты сына. Такое впечатление, что припухлости, ссадины и кровоподтеки, сходя, обнажали совсем другое лицо — не то, что было прежде.

— Что это с тобой? — вымолвил наконец Колодников.

Димка поднялся во весь свой пугающий рост и, вздохнув полной грудью, подошел к отцу.

— Папа, — проникновенно и в то же время как бы через силу произнес он, взяв окоченевшего Алексея за руки. — Прости меня за все… Лох я был…

Если бы не последняя фраза, Колодников решил бы, что ослышался. Осторожно высвободил руки из сыновьих лап.

— Послушай, Дим… — озадаченно покашливая и испытывая почему-то страшную неловкость, начал он. — Я сейчас с оперуполномоченным говорил… — В этот миг взгляд его упал на открытую книгу — и Алексей запнулся. Ошибки быть не могло. Библия. Ни одна другая книга так не верстается…

— Откуда это у тебя?

— Купил… Сегодня утром…

Так. Сюрприз за сюрпризом… Колодников стиснул зубы и заставил себя забыть обо всем, кроме того, что услышал сегодня от опера.

— Дима! — решительно начал он. — Слушай… м-м-м… Дима!.. Вот ты, как я знаю… э-э-э… бригадирствуешь на киосках…

Алексей предполагал, что Димка при этих его словах хотя бы насторожится, но тот просто оставил их без внимания.

— В общем… спасибо тебе… — смущенно выдавил Димка. Тут же повеселел и, шагнув к столу, возложил нежную лапищу на раскрытую книгу, кажется, готовясь что-то зачитать вслух.

— Я серьезно с тобой говорю! — вспылил Колодников. — От кого ты бригадирствуешь? От Архитектора?..

Сын вскинул голову. Глаза его на несколько секунд стали, как раньше, отчужденными и колючими. Словно нажали некую кнопочку — и снова включился прежний Димка.

— А что за дела?.. — надменно проскрипел он.

— Это я должен тебя спросить, что у тебя за дела с Архитектором!..

Однако кнопочка уже свое отработала. Черты Димки вновь смягчились.

— Да Бог с ним с Архитектором… — поразмыслив, кротко молвил он. — Сказано: получит он награду свою…

Колодников сбился. Меньше всего он ожидал уловить в речи сына эту известнейшую цитату из Нагорной проповеди, пусть даже в несколько искаженном виде.

— Да что это на тебя нашло? — пробормотал он.

Тут же припомнились давешние румяные иеговенки, и Колодниковым овладела легкая паника.

Димка смутился, отвел глаза и тихонько покряхтел, явно преодолевая гордыню. Одержал трудную победу над собой и, по-прежнему не поднимая глаз, взял со стола библию.

— Вот… — глуховато сказал он — и далее чуть ли не по складам: — «И тот… час… как бы… чешуя отпала от глаз его… и вдруг он… прозрел… и встав крестился…»

Одолев стих, поднял голову и опасливо посмотрел на отца, видимо, боясь, что тот станет смеяться.

Алексею однако было не до смеха. Он пялил на сына глаза и никак не мог понять: искренен сейчас Димка или же неумело прикидывается.

— Хочешь, расскажу, как было?.. — жарко покраснев, спросил Колодников-младший.

— Д-давай… — согласился Алексей, не без робости присаживаясь на стул.

Димка насупился, склонил упрямо голову и поиграл желваками, снова став хоть немного похожим на себя прежнего. Вот только плечищи непривычно ссутулены…

— Когда мне первый раз в арке вломили, — начал он, слегка задыхаясь, — я еще тогда не въехал… Думал: из баллончика прыснули… Ну, думаю, козлы… Нашел одного, дал ему в лоб… Знал, что не он, просто корифан он был тем… на которых я думал… Потом иду ночью через арку — мне кто-то в лоб… А некому, понимаешь?.. Пустая арка…

— Это… с тридцатого на тридцать первое?.. — испуганно понизив голос, спросил Алексей.

— Нет… Раньше… Просто не сказал я тогда… Я туда, сюда — никого нету… Опять не въехал… Не может быть, думаю… Отловил тех, на кого думал, поломал обоих… Нормально поломал… Сначала одного, потом другого… В один день… Потом иду… Ну, тогда уже… когда Скуржавый Полтину поминал… Причем не через старую арку шел — ну, ты сам, говоришь, видел… И ка-ак мне там в этой арке… А светло же… Видно же, что никого нет…

— Погоди… — попросил Колодников, берясь за готовое выпрыгнуть сердце. — Так что это было-то?..

Димка как-то странно посмотрел на отца и снова раскрыл библию, которую по-прежнему держал в правой руке. Боже! Из книги торчали бумажные закладки!.. Да что же это делается?..

— Вот… — глухо сказал Димка, найдя нужное место. — «И какою мерою мерите… такою и вам будут мерить…»

— Кто? — совсем уже шепотом спросил Колодников. — Кто будет мерить?

Димка облизнул поджившие губы, и Алексей увидел в его глазах все тот же затаенный страх.

— Уже мерит… — сдавленно сказал Димка.

Глава 12

Комнату сына Алексей покидал в смятении. Случившееся не укладывалось в голове. Разумеется, в наши дни свихнуться на религиозной почве несложно. Сегодня ты, а завтра я… Но черт возьми! Кто угодно, только не Димка!.. Дикость какая-то: путь в Дамаск через ночную арку! А вместо слепящего света истины — обыкновенный мордобой!..

Естественно, что ни до чего хорошего отец с сыном так и не договорились, потому что переродившийся Димка с непонятным упорством не желал уразуметь самых простых вещей. Ни опер, ни следователь его уже, видите ли, не пугали.

— Тоже получат еще… — упрямо сдвинув брови, гудел он. И добавлял, спохватившись: — …награду свою…

Цитаты из Евангелия вперемешку с кошмарными уличными словечками добили Колодникова окончательно. Вернувшись в большую комнату, он некоторое время стоял и бессмысленно смотрел на подступившую к нему бледную от гнева Александру. Речей ее он не слышал. Супруга яростно жестикулировала, открывала рот, но слова просто не могли пробиться сквозь творившуюся в голове Алексея сумятицу. «Уже мерит…» Димкина фраза почему-то вселяла в Колодникова смутный неодолимый страх. Было в ней нечто апокалиптическое.

Наконец Алексей стряхнул с себя странную эту одурь — и в мир вернулись звуки.

— Если ты меня еще хоть раз пальцем тронешь!.. — заходилась Александра. — Хоть раз!..

— Извини… — пробормотал он и, почувствовав вдруг усталость, присел к столу.

От удивления Александра даже замолчала.

— Что-нибудь в фонде? — осторожно спросила она.

— Не только… — процедил он.

Да какого лешего! Почему он должен один за всех нервы рвать?.. И Алексей с каким-то даже извращенным удовольствием вывалил скопом все новости последних дней, умолчав лишь о Миле и о встрече с четой Чернолептовых. Кстати, зря он их тогда не предупредил, чтобы языки особо не распускали…

Поступок его был опрометчив. На голову Алексея с частотой подзатыльников в ночной арке немедленно посыпались упреки, явно противоречащие один другому, хотя каждый по отдельности заставлял призадуматься. Клюнул на большие деньги, связался с жуликами — сам, считай, жуликом стал!.. Зарплату еще ни разу вовремя не получил!.. Там не только одного директора — всех сотрудников фонда пришибить мало!.. А если вдруг, не дай Бог, самого подстрелят?.. Теперь вот из-за тебя милиция еще и за Димочку возьмется!.. И так далее…

— Ты! Мамаша!.. — с невыносимым презрением прервал ее Колодников. — Лучше бы вон поинтересовалась, чем твой сынок занимается! А он, между прочим, на киосках от Архитектора бригадирствует!.. Ты вообще понимаешь, что это такое?..

Честно сказать, Алексей и сам весьма смутно представлял, как это — бригадирствовать на киосках, но фраза прозвучала достаточно жутко. Александра вдруг подхватилась и принялась куда-то собираться. Как выяснилось, в райотдел — сообщить, будто в ночь нападения на владельца серой «Волги» Димка явился засветло, хотя тут же проговорилась, что дома он тогда вообще не ночевал.

— Мне не поверили — думаешь, тебе поверят?.. — с невеселой усмешкой спросил Колодников. — Показания близких родственников, чтоб ты знала, в расчет не берут… И вообще сегодня воскресенье. Следователя — нет, а опер тоже при мне куда-то умотал…

Выглянувший на шум Димка попытался с библией в руках неуклюже примирить разошедшихся родителей. Начал он с того, что-де блаженны, после чего полез искать выскочившее из памяти слово «кроткие», а когда нашел, то забыл, о чем хотел сказать… И Колодников вновь заподозрил, что сынуля просто-напросто морочит им голову. Репетирует сдвиг по фазе…

— Ладно, — буркнул он. — Пойду газеты куплю. Может, там уже и о вчерашнем понаписать успели…

— Да не расстраивайся ты, мам, — увещевал Александру Димка. — Сказано: не заботьтесь о завтрашнем дне… Все путем будет! Все по справедливости…

— По справедливости, — обуваясь, съязвил из прихожей Алексей, — всем нам гореть в геенне…

— Это кто сказал? — вскинулся Димка.

— Блаженный Августин.

— А он кто?

— Киноактер, — процедил Колодников — и вышел.

* * *

В подъезде он столкнулся с огромным роскошноусым есаулом (или все-таки атаманом?) в синем френче. Мрачный, словно только что княжну утопил, казачина поднимался навстречу, полыхая алыми лампасами и нервно похлопывая нагайкой по голенищу. На приветствие Алексея не отозвался, мало того — недовольно отвернул нос. Впрочем обидеться на него Колодников не успел, поскольку вдруг заметил, что под левым глазом красавца усача расплылся чудовищный лиловатый синяк. Так… Тоже получил, стало быть… награду свою… Алексей остолбенел и уставился вслед. «Щашливчик…» — с тяжелой завистью шаркнул давешний старушечий голос.

Вот тебе и домовая дружина… «Куда идете?» «Где живете?» Доигрались, блин… Колодников покрутил головой и открыл дверь подъезда.

Апрель вроде бы опомнился: заметно потеплело, темные комки туч разваливались, расходились, явно вот-вот собираясь продырявиться в нескольких местах сразу. Во дворе по случаю воскресенья было довольно людно. Внимание Алексея привлекла небольшая толпа, состоящая сплошь из мужчин, сплотившаяся возле доминошного стола. Костяного стука, впрочем, слышно не было. Там шуршали газетами и озадаченно переругивались.

— «…по словам наших доблестных стражей порядка, — еще издали различил Алексей занудливо звучащий голос электрика Борьки, — получается, что все преступные группировки нашего доселе тихого города, как по команде, кинулись уничтожать друг друга. Неслыханная по жестокости расправа с Аркадием Злотниковым, больше известным в определенных кругах под кличкой Скуржавый…»

— Здравствуйте… — испуганно произнес Алексей. — Что за газета?..

— Погоди, — сказали ему вполголоса. — Пусть дочитает.

— «ТАК МАФИЯ ИЛИ СПЕЦНАЗ?» — огласил во всеуслышание Борька очередной подзаголовок и, подняв лицо от газеты, строго оглядел слушателей. В очках с массивной оправой он выглядел весьма внушительно.

— «И все же остается множество вопросов, — монотонно продолжал читать электрик, — на которые милиция в лице полковника Лепилина ответить не готова. То, что все убийства несомненно заказные и что работали тут профессионалы, — сомнения не вызывает. Смущает лишь похожесть почерка во всех этих преступлениях. Такое впечатление, что члены враждующих группировок „заказывали“ друг друга одной и той же „фирме“.»

— Эх, ничего себе!.. — чуть ли не с восхищением выдохнул кто-то.

— «В определенных кругах, — невозмутимо зудел Борька, — упорно циркулируют слухи, что наш тихий провинциальный городок выбран некой спецслужбой в качестве испытательного полигона, где специально обученные сотрудники приступили к уничтожению преступных элементов, якобы, руками самих преступников. Тогда становится понятным беспомощность, а точнее — вынужденное бездействие милиции…»

Колодников мог поклясться, что «определенными кругами» автор статьи скромно величает самого себя. Слушатели зашевелились, зашумели.

— То есть сами же менты их и мочат!.. — проскрипел тенорок над самым ухом. — Ловко!..

— Правильно!.. Правильно!.. — тряся морщинами, закричал уже знакомый Алексею кровожадный пенсионер-ветеран. — Давно пора!.. Дошло наконец!.. А то придумали, понимаешь: чикаться с ними, с поганцами!..

— Да погоди ты, отец! Не шурши…

— «Впрочем, полковник Лепилин такую возможность отвергает категорически…»

— Ну еще бы! — злорадно взгоготнул кто-то. — Что ж он, сам себе враг, что ли?..

Колодников, сообразив, что ни одной из трех газет (первая — в чтении, остальные ревниво прижаты к доминошному столу Борькиным локтем) ему не завладеть, устремился к выходу на проспект, где, разорившись, приобрел в ближайшем киоске не менее увесистую пачку.

Первую газету он нетерпеливо развернул еще на улице. Ею оказалась местная «Правда». Бывший партийный орган, естественно, осуждал разгул преступности и вовсю клеймил демократию устами читателей. О самих событиях упоминалось довольно скупо, с постоянными ссылками на мнение милицейских чинов. Впрочем, даже и простого перечисления фактов было для Колодникова более чем достаточно.

Пять убийств позавчерашней ночью. Четверо пострадавших — из группировки Архитектора. Личность пятого не установлена. Избиты, порезаны и подстрелены еще четырнадцать человек, в их числе — глава совета директоров и охранник скандально известного инвестиционного фонда «Россиянин». Все преступления совершены в различных частях Центрального района около полуночи…

— Ну что ты читаешь? Что ты читаешь? — прозвучал сзади с насмешливой укоризной знакомый голос, и Колодников, обернувшись, увидел сутулого и узколицего Пашу Глотова, в прошлом — сокурсника, а ныне — заведующего отделом «Городских ведомостей».

— Привет, — сказал Паша. — Ты чего это макулатуры накупил? Денег, что ли, некуда девать?

— Та-ак… — вместо приветствия молвил Колодников, зловеще глядя ему в глаза и медленно сворачивая газеты в тугую дубинку. — Вот кого я сейчас убивать буду…

— Прямо здесь? — с легкой тревогой полюбопытствовал тот. — Может, лучше стрелку забьем?.. Кстати, а в чем проблемы?

— Вы что ж, сукины дети? — в сердцах сказал Алексей. — Совсем уже нюх потеряли? На своих кидаетесь? Я с ним, понимаешь, чуть ли не на одном горшке сидел, а он меня теперь в уголовную хронику вставляет!..

— Погоди-погоди! — ошеломленно перебил его Паша Глотов. — Кто тебя куда вставил? Ты о чем вообще?..

— «Ведомости» ваши. Во вчерашнем номере…

— Нет уж, пардоньте! — с достоинством отвечал Паша. — «Ведомости» уже месяц как не мои!.. Вот так замочат сгоряча, не разобравшись…

— А! Так ты ушел, что ли, от них? — сообразил Алексей.

— Я ж тебе говорю: месяц назад. Я теперь, старик, заместитель редактора газеты «Спокойной ночи».

Колодников заморгал.

— «Спокойной ночи»?

— Классное название, скажи? — просиял Паша. — Погоди, дай срок, «Вечерку» за пояс заткнем. А чем тебя «Ведомости»-то обидели? Ах, да!.. Уголовная хроника… Что? Убил кого-нибудь?

— Да если бы!

— Хм… — Паша озадаченно огладил выдающийся хрящеватый нос. — В каком, ты говоришь, номере?

— Во вчерашнем…

— Странно… — усомнился Паша. — Вчерашний я, вроде, просматривал… Не было тебя там…

— Да фамилии-то не было, — с досадой сказал Колодников. — Написали: программист, проживающий в том же доме…

Паша Глотов вытаращил глаза, потом заржал.

— Кто? Ты программист? Да ты ж полгода назад дисплей с плейбоем путал!..

— Полтора, — проскрипел Алексей. — А полгода назад я уже верстал вовсю…

Худое Пашино лицо состояло в основном из носа и ушей. Остальное как-то не воспринималось. Лицо журналиста. Чутье и слух…

— Ты сейчас никуда не торопишься? — спросил вдруг Паша.

— А что?

— Да хотелось бы поподробнее об этой заметке… Ляп какой-нибудь?

— Всего-навсего объявили главарем мафии, — холодно сообщил Колодников.

Заместитель редактора присвистнул.

— Слушай… — сказал он. — По пивку вроде холодновато будет… А что если по кофейку, а? Тут бар неплохой через квартал… Кстати, вчерашний этот номер «Ведомостей» у тебя с собой?

Колодников взялся за карман куртки. Кажется, газету он оставил на столе у опера… А, нет! Оказывается, забрал…

— С собой, — буркнул Алексей. — Вот она. Только имей в виду, деньги я все потратил на желтую прессу…

* * *

Бар «У Оксаны» и впрямь оказался приятным местечком. За стойкой хозяйничали два долговязых молодых человека со скучающими нагловатыми глазами, похожие, как близнецы. Кто из них был Оксаной, неясно. В одиночку Алексей ни за что бы не переступил порог подобного заведения. Бары, как и кабинеты, его почему-то всегда отпугивали…

— То есть, газета у вас совсем новая?.. — соображая, уточнил Колодников, когда они, взяв по чашке, расположились за угловым столиком.

Паша тронул губами кофе и нашел его слишком горячим.

— С иголочки, — подтвердил он. — Только-только зарегистрировали.

— Верстальщик нужен? — прямо спросил Алексей, вспомнив, что фонд, судя по всему, доживает последние дни.

Паша Глотов решительно помотал головой. То есть носом и ушами.

— Нет пока… Первый номер я сам верстал. Даже не первый — нулевой. Вот найдем денежку — тогда… Туго сейчас со спонсорами… — Паша вдруг затосковал, закручинился. — Нам бы скандальчик какой для начала… — вздохнул он. — Надо, надо о себе заявить. Что-нибудь, знаешь, этакое, без политики и в то же время наше, городское…

— Ну, например? — полюбопытствовал Алексей, осторожно пробуя кофе. Кофе был отменный.

Глотов хмыкнул, поскреб в затылке.

— Ну вот, помнишь, одно время сенсации косяком шли? То геологи до ада добурились, то крысы-мутанты на поезд в метро напали… Что-нибудь в этом роде, но на материале нашей области… Скажем, так: по слухам (или там по неофициальным данным), в связи с загрязнением окружающей среды расшатался генный аппарат у каракурта…

— Какие ж у нас каракурты? — не понял Алексей.

— Не, старик, вот тут ты не прав. Наша область как раз входит в ареал каракуртов — самым краешком… Так вот, якобы, в связи с экологическим кризисом каракурт скрестился, ну, скажем, с обыкновенным рыжим тараканом. И получился гибрид…

— Таракурт, — усмехнувшись, подсказал Алексей.

— Блеск! — восхитился Паша. — Старик, ты, я гляжу, по-прежнему силен в каламбурах!.. Какого черта ты не подался в журналистику? Ну классно же!.. Таракурт! С виду таракан тараканом, а укус смертелен… Данные проверяются… Представляешь, сенсация?..

— Лавры Орсона Уэллса не дают тебе спать? — Колодников скривил рот. — Ты это серьезно или как?..

— Да нет, конечно! Я же говорю: в порядке бреда… Но что-нибудь в таком вот роде, понимаешь?.. У тебя никаких мыслей на этот счет не возникает?

— У меня мысли сейчас об одном… — Колодников похлопал себя по карману куртки. — Вот…

— А! Да! Кстати!.. — оживился Паша. — Давай ее сюда! Что они там напортачили-то?..

Алексей извлек поистершуюся на складках газету и отдал Паше Глотову. Тот прочел и шевельнул хрящеватыми ушами.

— Ну и что тут не так? Кроме программиста, конечно…

— Все не так, — сказал Алексей. — И лай, и грохот, и гильзы… Я-то знаю! До сих пор вон в ментовку таскают — как свидетеля… Пока…

— Погоди!.. Какой лай? А! Автоматный…

— Не было никакого лая, — упрямо повторил Алексей. — И грохота не было. И ни единой гильзы не нашли. Я ведь там понятым был… А опер говорит, что и пуль нету! Дырки в телах есть, а пуль нету…

— Мистика какая-то… — осторожно заметил Паша.

— Мистика? — ядовито переспросил Алексей. — Это еще не мистика!.. Это, брат, сухие факты. А ты бы вот послушал, о чем во дворе шепчутся! Вот где мистика… Отрицательная энергия, привидения чекистов…

— Чекистов?.. — Паша встрепенулся. Нос и уши его были теперь чутко наставлены на собеседника. — Постой-постой… Верно! Проходил у нас такой материал. Как раз после первого путча. Шурик Харитонов делал… Знаю, потому что вел номер. Правда, мистики там у него никакой не было — так, на сталинизме чуток потоптался… Прямо во дворе расстреливали?

— В арке, — поправил Алексей. — Или во всех четырех… Не знаю.

— А отрицательная энергия? — жадно спросил Паша.

— Ну, видишь ли… — Колодников замялся. — Я вообще-то в этой самой биоэнергетике не силен… Или как там она называется?.. Словом, архитектура у нас порочная, и в арках скапливается отрицательная энергия. Если хочешь, даже начертить могу, мне объясняли… Ну и вот, значит, в этих, стало быть, энергетических пучках возникают привидения и начинают всех мочить. После ноля часов…

Паша Глотов медленно откинулся на спинку стула. Серые близко посаженные глаза его на миг стали незрячими.

— Слушай… — поколебавшись, вполне серьезно проговорил он. — А ведь это, кажется, как раз то, что нужно… Главное — вовремя. Сейчас все только об этих разборках и талдычат. В «Вечерке» вон Герка Присягин статью слепил «Мафия или спецназ?» — не читал еще?.. Тоже, конечно, бред, но ты посмотри: тут же с утра все номера расхватали…

Колодников перебрал отложенные на край стола свежие газеты. Действительно, «Вечерки» среди них не было.

— А вот чертовщинки в это дело добавить еще никто не сообразил, — все так же задумчиво продолжал Паша. — Хм…

— Так, — решительно сказал Колодников. — Одно условие: чтобы имени моего в вашем подметном листке не было, ясно? А то будет мне «Спокойной ночи»… «Со святыми упокой» мне будет… по вашей милости…

— Об чем речь, старик!.. — Паша Глотов был настолько воодушевлен внезапно обретенной темой, что заказал еще пару кофе и по пятьдесят граммов коньяка. — О тебе — вообще ни слова, — заверил он, снова усевшись напротив. — Ты мне только шепни, на кого выйти. Вот о привидениях чекистов тебе кто наплел?

— Электрик, — сказал Колодников. — Наш, местный… Только хитрый он, жук, может испугаться. Все-таки газета…

— Электрик?.. — Паша посомневался, покряхтел. — Нет, несолидно как-то. И пьет, наверное?..

— Борька-то! — Алексей даже всхохотнул негромко. — В три горла!..

— Ну вот, видишь? А кроме него?..

Теперь уже задумался Колодников.

— Вообще-то есть одна особа… — неуверенно начал он. — Вроде как экстрасенс…

— Отлично! — вскричал Паша.

— Только она не в нашем доме живет, — предупредил Алексей.

— Какая разница! Координаты давай. Как зовут?

— Зовут Мила. Фамилии не знаю. Адреса нет, один телефон. Но имей в виду: только с ее согласия…

— Ладно, гони телефон!

И вот опять: ну черт его дернул за язык! Но податься уже было некуда, и Алексей совершил вторую по счету промашку: полез в верхний боковой кармашек куртки и извлек визитную карточку фирмы «Эдем». Хорошо хоть сообразил не дать в руки, просто продиктовал номер. Тем не менее ситуация окончательно стала дурацкой, и, что самое главное, необратимой. Алексей представил себе физиономию Паши Глотова, когда тот услышит в трубке обольстительный женский голос: «Фирма „Эдем“ слушает…» — и содрогнулся. Надо было что-то делать…

— А знаешь что? — помявшись, промямлил он. — Давай-ка вместе сходим позвоним… Если она не против, заглянем в гости, посидим втроем, побеседуем… Хорошо бы еще бутылочку сухого прихватить…

— Без проблем, — надменно отвечал Паша Глотов. — Я как раз расчет вчера получил…

* * *

Пока искали телефон-автомат, Алексей судорожно соображал, что он сейчас скажет Миле. Друг-корреспондент… Интересуется потусторонними явлениями, в частности — событиями во дворе дома номер двадцать один… Сам Алексей не слишком в этой чертовщине разбирается, нужна консультация… Да-да, что-нибудь в этом роде…

Мила была несколько удивлена, но и заинтригована. Минут через двадцать они уже сидели в тесной кухоньке и вскрывали высокогорлую бутылку «Ркацители».

— Значит, так!.. — возбужденно излагал Паша Глотов, обращаясь то к Миле, то к Алексею. — Сначала свидетельства жильцов. Фамилий — никаких, одни инициалы… Леш, как там твоего электрика кличут?

— Борькой… — с ухмылкой отозвался Алексей, разливая вино в фужеры.

— Стало быть, господин Б., - на полном серьезе объявил Паша. — Профессию указывать не будем… Проживающий по этому адресу господин Б. И все!.. А ты у меня пойдешь как господин К.

Алексей не выдержал и засмеялся. Был Пашка авантюристом — авантюристом и остался.

— Чего ржешь?

— Господин К.? Под Кафку работаешь?..

Паша запнулся, поморгал. Потом лицо его прояснилось.

— А! Вон ты о чем!.. — Он задумался на секунду. — Да, действительно… Господин К… А, сойдет!.. Может и хорошо, что под Кафку!.. Двоих на первый раз хватит. Значит, даю для затравки пару очевидцев, а потом комментарий экстрасенса… Мил, ты как? Тоже хочешь под инициалами или фамилию полностью?

«Вот мерзавец! — с некоторой даже завистью подивился про себя Колодников. — Уже и на „ты“ перешел!..»

Он перевел взгляд на Милу. Карие глаза хозяйки были задумчивы, а на чуть припухших губах плавала загадочная улыбка.

— Дай подумать, — промолвила она наконец.

В комнате приглушенно зарыдал телефон, а спустя несколько мгновений звонкий голос обезьяны Ксюшки проорал:

— Ма! Подойди!..

— Я сейчас, — сказала Мила и вышла, плотно прикрыв за собой стеклянную дверь.

— А когда ты собираешься говорить с электриком? — полюбопытствовал Алексей.

Паша отставил фужер и повернулся к другу.

— Ты что, с ума сошел?.. — спросил он с искренним удивлением. — Когда мне с ним говорить?.. Времени нет! Сегодня пишу, завтра верстаю (собственноручно, заметь!), а послезавтра номер уже должен лежать в киосках, понял?.. Того, что ты по дороге рассказал, вполне достаточно… Кстати, дашь мне потом координаты того опера, что тебя допрашивал!..

— Слушай, на вас же все газеты набросятся, — сказал Колодников. — И правые, и левые. В шарлатанстве обвинят…

— Набросятся, — с довольным видом подтвердил Паша. — И пусть только попробуют не наброситься! Это ж бесплатная косвенная реклама, старик! Тут же, будь уверен, разнесется по всему городу, что есть такая газета «Спокойной ночи»… Да просто из любопытства начнут покупать!.. Вот хуже будет, если не набросится никто…

Стеклянная рубчатая дверь открылась, задев табурет, на котором сидел Паша.

— Пардон, — молвил он, отодвигаясь. — Ну? Что решила?

Судя по тому, как быстро Мила управилась с клиентом, заказ сорвался.

— А с фотографией можно? — спросила она.

Колодников от неожиданности поперхнулся вином. Мила тем временем подсела к столу и, взяв свой фужер, выжидательно посмотрела на Пашу Глотова.

— Если есть — давай, — после краткого раздумья бросил тот. — Нет, не сейчас, потом вместе посмотрим и выберем… — Он достал пухлый, на диво истрепанный блокнот и обнажил шариковую ручку. — Мила — это Людмила, насколько я понимаю… А фамилия?..

— Тюрморезова, — ровным голосом сообщила Мила, и Алексей чуть не поперхнулся вторично.

— Людмила Тюрморезова, — с удовольствием выговорил Паша, размашисто записывая имя и фамилию. — Мягкий знак нужен?

— Нет.

Паша подчеркнул написанное и вновь уставился на хозяйку.

— Теперь! Как тебя подать? Кто ты? Экстрасенс?..

Мила поколебалась.

— Скорее медиум…

— Гадалка, предсказательница… — неуверенно добавил Алексей, вспомнив раскинутые на столе карты.

— Отлично! — Паша Глотов строчил со скоростью мента, составляющего протокол. — Ч-черт, диктофон я сегодня не прихватил… Но кто ж знал!.. Ладно… Ну так что там с этой отрицательной энергией?..

Мила повернулась к стеклянной двери.

— Ксюш! Посиди пока на телефоне!..

Потом подняла брови и принялась вещать насчет выступающих углов и пересекающихся потоков. Тупенький розовый ноготок вновь загулял по скатерти. Бутылка «Ркацители» вскоре иссякла, и Колодникова, как единственного здесь бездельника, послали за добавкой.

Когда вернулся, на кухонном столе уже была развернута ветхая подробная карта города, а Паша, сверяясь с купленной Колодниковым газетой, пятнал фломастером Центральный район.

— Слушай, старик… — дрогнувшим голосом молвил он, подняв от карты очумелые глаза. — Мне как-то уже и самому не по себе… Ты посмотри, что творится-то!..

Колодников взглянул. Точки на карте располагались корявым вывихнутым крестом. В середине его, надо понимать, находился дом номер двадцать один по проспекту Н. К. Крупской.

— Что это? — спросил Алексей, ставя бутылку на угол стола, поскольку остальное пространство было занято картой.

— А это я всего-навсего обозначил места происшествий, — ликующе объявил Паша. — Нет, но ты видишь, что получается? Четырьмя лучами из каждой арки…

— Еще немного — и свастика, — задумчиво добавила Мила.

— «Начертана первая буква Имени…» — пробормотал Колодников.

— А? — повернулся к нему Паша.

— Так — крест… — пояснил тот, зачарованно глядя на получившуюся фигуру. — А так — буква «х»…

— С тобой все ясно, — с досадой бросил Паша и снова обратился к Миле. — Ну что, медиум? Хорош сачковать, давай комментируй…

— Погоди-ка… — внезапно охрипнув, прервал Алексей. — Вот я еще что забыл… Электрик этот, Борька, говорил, что не надо было ворота разваривать… Как же он выразился-то?.. А! «Двор накрест перемкнуло…»

— Отлично!.. — прорычал Паша, снова хватаясь за блокнот. — Накрест… перемкнуло… Сразу видно: электрик! Закоротило, одним словом…

— Леш… — негромко позвала Мила. — Мы-то в прошлый раз в гости к вам через переулок шли… Там, насколько я помню, ворот не было — одни петли от них… А в остальных арках — такие железные, узорчатые?..

— Д-да… А что?

Мила подняла брови, задумалась.

— Надо будет взглянуть, — изронила она наконец. — Вполне возможно, узор решетки содержит какой-нибудь знак запрета…

— Черт!.. — выдохнул Колодников. — Слушайте, у меня с вами сейчас тоже крыша поедет! Давайте выпьем!..

Мила протянула ему штопор. Паша строчил во все лопатки. Бросил ручку, принял пододвинутый фужер.

— Нет, — молвил он с сожалением между глотками. — Не успеваю я их отснять, эти ваши ворота… А жалко… Ну, ничего, в следующем номере… И тоже с комментарием…

— Да! — вспомнил вдруг Колодников, следя за движениями хрящеватого Пашиного кадыка. — Борька еще говорил, что раньше… ну, когда ворота не разварили… все это дело выходило бульками, как из бутылки…

— Какое дело?

— Понятия не имею. Я ж говорю: хитрый, стервец, клещами все из него вытягивать приходится…

— Между прочим, очень точно сказано, — заметила Мила. — Любопытная личность этот ваш господин Б.

Паша Глотов взглянул на электронные часы и присвистнул.

— Так, — сказал он, вскакивая. — Леша! Мила! Спасибо за информацию! Вы тут допивайте, а я побежал!.. Ах, да!.. Снимок давай!

Мила принесла альбом с семейными фотографиями и, отобрав пяток карточек примерно десятилетней давности, протянула их Паше.

— М-м… Вот эта! — выпалил он, выдергивая ту, где Мила хотя бы отчасти напоминала саму себя. — Ни о чем не беспокойся: как только сделаю материал — звякну и зачитаю по телефону… Лады? Снимок верну!..

Последние слова вихреобразный заместитель редактора договаривал уже из крохотной прихожей, влезая в туфли. Надо же! Столько энергии — и все одному человеку!..

Пожал руку Колодникову, чмокнул оторопевшую хозяйку — и сгинул. Хлопнула со щелчком входная дверь.

Алексей и Мила изумленно посмотрели друг на друга, после чего, не выдержав, расхохотались. Алексей, правда, несколько нервно.

Глава 13

Обезьяну Ксюшку удалось спровадить к какой-то там ее подружке лишь в шестом часу, поэтому домой Колодников вернулся довольно поздно. «Насытясь всем человеческим», — так, кажется, у его тезки, Алексея Николаевича?.. От утренней растерянности не осталось и следа — разве что время от времени вновь возникало беспокойство за Димку, но уже не так остро. Алексей прекрасно отдавал себе отчет в том, что отпрыск его в уголовных, да и вообще в нынешних житейских делах разбирается куда лучше, нежели он сам. И, если Димка не видит опасности, то, стало быть, опасности нет. Вот только этот его внезапный интерес к Библии… А с другой стороны — что тут плохого-то? Уж лучше Библия, чем триллеры всякие…

А в остальном… Да прав был Кирюша Чернолептов — утрясется! Можно сказать, уже утряслось. Признал же вон сегодня опер, что сам по себе Колодников в преступники — ну никак не годится. Рылом не вышел… И слава Богу!..

Сидя в троллейбусе, Алексей сначала с удовольствием вспоминал в подробностях, что они сегодня творили с Милой на широком плоском диване после ухода Ксюшки, а потом принялся прикидывать, удастся ли Паше Глотову его дерзкий замысел… Хитрец Паша, ой, хитрец! И ничем, главное, не рискует… Обиженных нет, в суд на редакцию подавать некому… И сама идея хороша. А то у нас ведь в прессе — как? Мистика — отдельно, криминальная хроника — отдельно… А тут взять да и смешать все вместе, чтобы у городских придурков окончательно крыши поехали… Нарасхват пойдет газетка… Главное — спонсоров раскрутить… Да и название соответствующее — «Спокойной ночи!» Придумают же…

Посмеиваясь, Колодников выбрался из троллейбуса в сырой апрельский вечер и двинулся к дому. Слегка моросило. Сияли тротуары. Голые ветки оплетали фонарь, образуя подобие сверкающего вороньего гнезда с молочной яйцеобразной лампой посередке… Впрочем, промокнуть Алексей не боялся — до арки было рукой подать… Всего два обстоятельства тревожили его теперь. Первое — это, конечно, необходимость оторвать в ближайшие дни свою ленивую задницу от дивана и — вперед, на поиски новой работы. Лишь бы удалось расчет получить, а то ликвидируют фонд — и будешь вроде тех вкладчиков у дверей толкаться да в замочную скважину заглядывать…

Ну а второе… В смысле — все эти таинственные убийства и мордобои, бесшумные взрывы, пустые арки… Честно сказать, даже и не второе это, а десятое! Шестнадцатое, черт возьми, если уж до конца быть откровенным!.. Сам жив? Жив. Виноват в чем-нибудь? Да ни сном ни духом!.. Ну и какого тебе еще надо рожна? А то, что чудеса всякие вокруг творятся… Да никакие это, к черту, не чудеса!.. Наверняка очередная какая-нибудь свежеизобретенная мерзость… Навидались мы таких чудес. За сорок с лишним лет столько понавидались… Чудо на чуде и чудом погоняет… Ничего, привыкли… Луны человек достиг! И что? Как жили, так и живем, только хуже… Как это у классика? «Радио есть, а счастья нет…»

Показывали недавно по ящику горячую точку. Идет вдоль стены боевик в камуфле, на морде черный чехол с прорезями, под мышкой гранатомет. А навстречу — домохозяйка с полной авоськой. На боевика — ноль внимания. А будь на месте этого бандита в суконном наморднике какой-нибудь, я не знаю, черт, дьявол, инопланетянин членистоногий с бластером?.. Да то же самое было бы! За хлебушком-то все равно бежать надо… И на работу надо идти…

Жизнь, господа, любую вашу фантастику переварит.

Вот Паша Глотов — мудрец! — даже и не задумывается, где правда, где выдумка… Главное — воду погуще замутить, а там уже разберутся, что это такое было. А не разберутся — тоже беда невелика… Да, но Мила-то, Мила!.. Как она все мгновенно просчитала! «А с фотографией можно?..» Конечно, можно, лапушка!.. Другие вон объявления дают, деньги тратят: «Гадаю на кофейной гуще». Или там: «Переселение душ. Недорого». А тут бесплатная реклама на весь город, да какая! Этак ей вообще можно будет завязывать с диспетчерством — и в предсказательницы… От клиентов ведь блюдечками не отшвыряешься…

Эх… Один только вот Колодников как был дураком — так дураком и остался. Другим — выгоду, а ему, видишь, истину подавай… Мистики он, понимаешь ли, не любит! До сути ему докопаться желательно…

«И докопаюсь! — решил он вдруг, озлившись и повеселев. — Вот именно так — ради любопытства… Что я, тупее ментов, что ли? Я — очевидец, а они кто?..»

Хватит! Хватит сачковать!.. Так, глядишь, мозги скоро жиром заплывут. Сам же говорил: «Вера — это когда лень проверить!..» И Алексею снова вспомнилось, как лет десять назад он ворвался к себе (это еще на той квартире) со скомканной хронологической таблицей, выведенной на лазерном принтере, и выдернул с полки толстый энциклопедический однотомник. И сразу все стало на свои места… Прийти сейчас домой, взять чистый лист и расписать подробненько каждый случай: место, время, обстоятельства… А то — ишь, придумали! Привидения чекистов у них по дворам шастают!..

Злорадно усмехаясь, Колодников решительным шагом миновал сухую темную арку, и, что характерно, никто его на этот раз не остановил, не ослепил фонариком, не стал допытываться, кто он такой и где живет…

* * *

Ну да! Раскатал губенки! Возьмет он чистый лист и все распишет!.. «Щаз!..» — как сказала бы та девчушка с рюкзачком. А с супругой объясниться не желаете, нет?.. Вышел на пять минут за газетами, целый день Бог знает где шлялся, вернулся на ночь глядя и слегка вмазавший… Да что ж это за жизнь такая собачья?..

Пока Алексей возился с кодовым замком подъезда и одолевал потом два долгих пролета, он успел себе представить в деталях, что его ждет дома — и затосковал вновь. Не хотелось уже ничего ни расписывать, ни расчерчивать…

Александра на звук проворачивающегося ключа в прихожую не выглянула. Как и предвиделось. За плотно прикрытой Димкиной дверью было тихо. Раздевшись, Колодников с лицом озабоченным и решительным прошел в комнату и бросил на стол слегка подмокшую пачку газет.

— Ну, с заметкой той я, кажется, разобрался, — сказал он просто и устало. — Ты извини, что я так долго… С этими журналистами, знаешь, начнешь говорить — потом не развяжешься…

Александра, как всегда, восседала в кресле под торшером и с каменным лицом читала «Новый завет». Позвоночник прям, как шомпол, губы сердито поджаты.

— Сегодня воскресенье, — процедила она, с омерзением оглядев гуляку поверх очков. — Редакции все закрыты…

Интересно, а Нестор Иванович Махно очки носил?.. Скорее всего, нет… Впрочем, если и носил, то не такие, а круглые, на манер пенсне… Революционер…

— Ну, правильно, — невозмутимо согласился Алексей. — Встретил у киоска Пашу Глотова. Да ты его помнишь, наверное. Ушастый такой… А он, представь, как назло, в «Ведомостях» уже не работает…

— Представила, — ледяным тоном сообщила она. — Дальше.

Колодников непонимающе взглянул на супругу.

— В чем дело?

— Нет, ничего, продолжай, пожалуйста, я слушаю…

— Да что за черт! — взорвался он наконец. — Ты что, не понимаешь, что ли, ничего? Да меня после этой дурацкой заметки просто «заказать» могли!.. Ну что ты на меня смотришь, что ты прикидываешься?.. Я же говорил тебе сегодня про уголовную хронику в «Городских ведомостях»! Они меня там чуть ли не главарем мафии изобразили!.. Говорил или нет?

— Да ты много чего говорил. Всего не запомнишь.

Колодников набрал полную грудь воздуха и попридержал выдох, борясь с желанием — подойти и протереть ей линзы тем роковым номером «Ведомостей». Ну, хотя бы в нос сунуть!.. Нет, пожалуй, не стоит… И потом — номер-то сейчас у Паши… Или у Милы?.. Хотя, может, оно и к лучшему. По правде сказать, не изображал никто никого главарем мафии — так, намекнули… И Алексей выдохнул с видом бесконечного терпения.

— Опровержения, конечно, не будет, — сухо сообщил он. — Но обещали больше имени моего не упоминать…

— Кто?

Издевку, прозвучавшую в этом последнем вопросе, Алексей мудро пропустил мимо ушей.

— Я же говорю: журналисты из «Ведомостей»… Паша с ними созвонился, пригласил к себе… У него и поговорили…

— Журналисты или журналистки?

Колодников брезгливо покривил рот. Дескать, подозрения у вас, Александра Дмитриевна…

— Один — журналист, другая — журналистка, — ровным голосом отвечал он. — Из отдела информации, кажется…

Ход был несколько рискованый, но довольно мудрый. По причине хронического насморка Алексей запахи различал весьма слабо, а Александра своим тонким нюхом запросто могла уловить чужие духи… Ну не может же Мила не пользоваться духами, в конце-то концов!.. А так в случае чего спишем на журналистку… Из отдела информации…

— А Димы нету, что ли? — Колодников осторожно попытался сменить тему.

Александра вновь поджала губы и углубилась в «Новый завет». Алексей уже решил, что ответа не будет, когда из-под торшера прозвучало безразлично:

— У них сейчас общение…

— У кого? С кем?

Пожав плечами, Александра хлестко перевернула страничку. Колодников выругался беззвучно и — весь негодование — удалился на кухню, прихватив пару чистых листов и шариковую ручку. Можно сказать, пронесло… Вот и славно…

Зажег конфорку, поставил на огонь чайник со свистком и, подсев к кухонному столу, разложил листы. Значит, так… На левом пишем все, что видели собственные глазоньки, а на правом — все, что слышал от других… А с кого начать-то?.. С электрика или с Александры?.. Да нет, наверное, лучше с себя… С другими — потом…

Во-первых, дата… Хм… Дата… Середина марта, а вот число… Ч-черт, протокол ведь с гаишниками составляли — мог бы, кажется, запомнить… А! Вот!.. Сейчас вычислим. На следующий день директора справляли канун сорока мучеников… Весело! А когда ж он был-то, этот канун?..

Колодников оторопело уставился на девственно чистый лист, начиная сознавать, что возни на сей раз ему предстоит куда больше, чем с той дурацкой таблицей… Может, так просто и написать для начала: «На сорок мучеников…» А завтра у директоров спросить?..

— Ты кое-что обронил…

— А?.. — Алексей вскинул голову — и не поверил своим глазам. Стоящая в дверном проеме Александра — улыбалась.

— Обронил, говорю, кое-что, — повторила супруга чуть ли не ласково.

— Что?.. — У Алексея оборвалось сердце.

— Вот… — сказала она и положила на край кухонного стола визитную карточку фирмы «Эдем».

Зависла пауза. Озадаченно сдвинув брови, Алексей смотрел на прямоугольничек плотной фотобумаги, где пылкий брюнет лобзал запрокинутое выпуклое горлышко блондинки. Справа — игривым слитным почерком: «Позвони мне!» А внизу — номер телефона…

Секунды три лицо Колодникова было удивительно тупым — сам почувствовал. Потом вдруг прояснилось.

— А-а… — протянул он облегченно. — Это… Ну, видишь ли…

— Вручили в подземном переходе… — тихонько подсказала Александра, с пониманием глядя на супруга.

Тот даже несколько растерялся.

— Н-ну, почему же обязательно в подземном?.. — с недоумением возразил он. — Вовсе даже и не в переходе, а на перекрестке… Угол Крупской и Луначарского… Стоял там такой, знаешь, рыжеватый молодой человек… всем раздавал…

— Рыжеватый?..

— Д-да… с усами…

— Мерзавец, — нежно сказала Колодникову супруга. Словно в любви призналась. Повернулась и ушла в комнату.

С ошарашенным видом Алексей взглянул на холодильник, на посудную полку, потом вскинул плечи и слегка развел руками. Дескать, ну хоть вы подтвердите… В чем виноват-то? Принял, не глядя, рекламку на перекрестке… И что ж, на плаху теперь из-за этого?..

Сердчишко, однако, радостно трепыхнулось. Про телефонный номер не было сказано ни слова. Стало быть, Милиного телефона она и впрямь не знает…

Схватил визитную карточку и устремился за Александрой.

— Саш… — обескураженно проговорил он, останавливаясь в дверях. Супруга стояла, уткнувшись лицом в гардину. — Саш, ну что за придурь такая?.. Ну, ладно, доверия нет, но логика-то, черт возьми! Логика быть должна?.. Это же реклама публичного дома! Откуда у меня такие деньги? Ты соображаешь вообще, сколько у них один час стоит?..

Александра изумленно оглянулась.

— И сколько же? — осведомилась она, гадливо разглядывая мужа.

— Сто восемьдесят тысяч! — сгоряча отчеканил Алексей. Тут же вспыхнул и заорал: — И нечего на меня так смотреть! Это охранники о ценах толковали — потому и знаю!..

Возмущение Колодникова было тем более искренним, что слова его содержали правду и только правду: действительно, два охранника — мулатик Леша и тот слоноподобный верзила, которого отметелили. за компанию с Сергеем Григорьевичем — беседовали при нем однажды на эту тему… Нет-нет, ни один из них девочек на дом тоже никогда не вызывал — так, чесали языки, поражаясь: сколько ж это у людей денег — при таких-то ценах!..

— А я, главное, еще удивляюсь, — со сдавленным смешком заметила Александра. — Гребут миллионы, а зарплату задерживают… Конечно, с такими расходами в зарплату разве уложишься!.. А уж врал-то, врал! Журналисты, редакция…

— Врал?.. — прохрипел Алексей, чувствуя, как темнеет в глазах. — О Глотове?.. О Паше Глотове — врал?.. Да я ему, можно сказать, теперь жизнью обязан, Паше!.. Мужа вот-вот застрелят, взорвут, а ей хоть бы хны! Хоть бы обеспокоилась разок — для приличия!.. Ненавидишь же! Смотришь — как солдат на вошь! Как Ленин на буржуазию! Ты взгляни, взгляни в зеркало на себя, взгляни!..

С пеной у рта, с перекошенными на переносице очками Алексей подскочил к попятившейся супруге и, ухватив за хрупкое плечо, в самом деле попытался подтащить поближе к стоящему в углу трельяжу.

— Пусти! — взвизгнула Александра. — Сейчас соседей позову!..

— А-а, боишься? — прямо в лицо ей прорычал разъяренный Колодников. — Правильно делаешь, что боишься!.. Ты его подальше обходи, зеркало!.. Махно!.. Махно!.. Ты же Махно вылитый!.. Ненависть одна! Ничего, кроме ненависти!..

Следующая секунда требует подробного изложения… Да нет, какая там секунда! Доля секунды… Или даже вернее — мгновение ока, поскольку все, что успела сделать Александра — это испуганно моргнуть… «Знает! — мысленно ахнул Алексей. — Знает, что похожа!..» И с беспощадной ясностью осознал: все кончено… Точнее — будет кончено, как только истечет эта самая доля секунды. Зарыдать, упасть ей в ноги, просить прощения — бесполезно… «Махно» ему не отмолить до гробовой доски… И ладно бы еще сказал: «Вылитая»!.. А то ведь «вылитый» — в мужском роде…

Ужас и отчаяние были столь велики, что Алексей Колодников не нашел ничего лучшего, как размахнуться со стоном и влепить супруге неумелую пощечину — первую пощечину в своей жизни. Силы он по неопытности, естественно, не соразмерил — и легкую Александру швырнуло на книжный шкаф. Звукоизоляция в сталинской шестиэтажке была отменная, но все равно вопль жены, пронзив стены и перекрытия, наверняка достиг многих ушей по соседству.

И Алексей, потрясенный содеянным, бежал. Сорвал с вешалки в прихожей влажную куртку, кое-как вправил ступни в туфли…Самообладания его хватило лишь на то, чтобы оглушительно хлопнуть напоследок дверью, изобразив таким образом гнев и сознание собственной правоты.

А вослед ему на конфорке заливался сиплым свистом им же самим поставленный чайник…

* * *

Опомнился Колодников уже на лоснящемся от влаги крыльце подъезда. Перед ним сыро чернел и посверкивал огромный, гулкий куб двора, издырявленный цветными прямоугольниками окон. Дождик пока еще только накрапывал, лишь собираясь припустить как следует… А время, надо полагать, близилось к полуночи.

«Мерзавка, мерзавка!.. — Алексея колотила крупная дрожь. — Довела все-таки, достала!..»

Хотелось опуститься на четвереньки и завыть. Втайне Алексей Колодников всегда гордился тем, что за всю свою жизнь ни разу не ударил человека по лицу. И надо же!.. Мало того, что ударил… Кого?! Женщину! Жену!.. Боже мой, Боже мой!.. Только тургеневская девушка, по пьянке потерявшая невинность, могла бы сейчас понять Колодникова до конца.

Пошатываясь, он сошел со скользкого крылечка. Мир даже уже и не рушился — он рухнул минуту назад… Домой теперь возвращаться нельзя, потому что никакого дома у Алексея Колодникова больше нет. Александра, конечно, подаст на развод, на раздел имущества… Да ладно, какой уж там раздел! Будь хоть сейчас мужчиной!.. Оставить ей квартиру, барахло, мебель, связать одежку в узелок — и… Куда? К Миле?.. Ага! Щаз!.. Нужен ты Миле… С ее-то жилплощадью!..

Линзы тут же заволокло влагой, и Алексей, сняв очки, сунул их в карман куртки… Кстати, еще предстоит придумать, где он сегодня будет ночевать… Не под дождем же… Прямо хоть в милицию иди с чистосердечным признанием — там у них все-таки сухо, наверное, в камерах… Колодников натянул поплотнее лыжную шапочку и, тоскливо оскалясь, оглядел смутные ночные небеса, откуда в каменный колодец двора вяло сыпалась сырая мгла. Жирно отсвечивали брусья двух лавок у подъезда. Из той арки, что выводила на проспект, бежало — где по асфальту, где по грязце — некое подобие лунной дорожки. Доминошный стол напоминал зеркало, положенное на четыре обрубка.

Вернуться в подъезд?.. Тогда уж проще — домой…

Поджилки все еще подрагивали, необходимо было где-нибудь присесть. Лавки мокрые, да впрочем, черт с ними, с лавками! И вообще нечего торчать у крыльца… Скоро, наверное, вернется Димка — с этого своего… с общения. Поколебавшись, Алексей направился к уже насиженной однажды стойке для выколачивания ковров, черневшей впереди зловеще, как виселица. Под ногой всхлипнуло… Ну вот еще и в грязь угодил!..

А как все это объяснить Димке?.. Может, действительно, повеситься — да и дело с концом?.. Как раз на верхней перекладине стойки, через которую ковры перекидывают… Нет, низковато…

Осторожно переступая через лужицы, Колодников приблизился к трубчатому унизанному каплями сооружению, и вот тут…

Тут-то его и огрела по левой щеке незримая пятерня. Хлестко. С маху. Алексей отпрянул, поскользнулся и, чудом не шлепнувшись в грязь, взмахнул руками. Потом взялся, моргая, за мокрую щеку и очумело оглянулся.

Дом отходил ко сну. Снизу вверх, как всегда. В нескольких черных окнах сквозь водяную мелкоячеистую сеть бились мертвенные синеватые сполохи, то теплея и становясь коричневато-золотистыми, то исчезая вовсе. Судя по тому, как они слаженно вспыхивали и гасли, все смотрели один и тот же фильм.

Пустой двор и шорох дождя. Без чего нельзя построить дом? Без стука. Без чего нельзя закатить пощечину?.. Вот именно! Незримая пятерня, надо полагать, была еще и неслышной…

— Гос-поди… — потрясенно выдохнул Алексей и вдруг резко качнулся вперед. Снова поскользнулся и, почти падая, в три поспешных шага достиг стойки, где ухватился за мокрую холодную трубу, а далее просто ополз по ней на низкую решетчатую полку. Он был близок к обмороку.

Впрочем, обморок — это выход. Обморок, по крайней мере, избавил бы Алексея Колодникова от неприятной необходимости — осознать то, что с ним произошло сию минуту. Больше того — понять.

А он не желал, он отказывался понимать… Проще уж пойти и сдаться добровольно в психушку!.. Хотя, как справедливо заметил опер Геннадий Степанович: «Туда еще попасть надо… Бесплатно сейчас никого никуда не положат…»

Алексей не видел себя со стороны, но в том, что на его перекошенной физиономии написан ужас, можно было даже и не сомневаться. «Уже мерит…» — сдавленно произнес Димка с затаенным страхом в глазах. Неужели это было сегодня?.. Да-да, сегодня днем…

Стиснув зубы, Колодников взялся вновь за вертикальную трубу и медленно встал, опираясь на мокрое скользкое железо. И не потому что ноги не держали — просто теперь он остерегался шевельнуть головой, как бы опасаясь обвала мыслей, после которого рассудок неминуемо будет им утрачен.

Ни о чем не думать… Главное, ни о чем не думать… Испуганно твердя эту быстро обессмыслившуюся фразу, Алексей достиг крыльца, позволил пальцам самим набрать код и подобно лунатику медленно двинулся вверх по лестнице. Проходя мимо собственной двери, он даже не позволил себе покоситься на нее.

Остановился на третьем этаже, сглотнул и нажал кнопку звонка.

Открывший ему Борька был в трусах, майке и шлепанцах на босу ногу. Оно и понятно — время позднее.

— Здорово, сосед… — озадаченно приветствовал он Колодникова. — Чего это ты на ночь глядя?.. Эх, а мокрый-то… — Вгляделся попристальнее и что-то, видать, смекнул. — Слышь! Это не у тебя там внизу вопили?..

— У меня… — хрипло сказал Алексей. — Знаешь что?.. Пойдем в бендежку… Поговорить надо…

Электрик всмотрелся еще раз — и в глазах его засветилось суровое понимание.

— А-а… — протянул он и покивал сочувственно. — Все-таки доперло…

Глава 14

— Заходи… — сказал Борька и, чуть подавшись через порог, прислушался к гулкой ночной тишине подъезда. Потом окинул настороженным глазом оба лестничных пролета. — Кошелка моя к матери на два дня уехала… — вроде бы слегка осипнув, сообщил он. — Так что в кухне потолкуем… Только ты, слышь, прямо у порога разуйся… Где ж ты столько грязи-то во дворе нашел?..

Дрожащий по-овечьи Колодников покорно освободился от изгвазданной обуви и, оставшись в носках, двинулся за Борькой, оттискивая на чистом линолеуме влажные, с индейской косолапинкой следы. Сел на предложенный табурет и, стянув с бедной своей головы мокрую лыжную шапочку, бессмысленно уставился на обшарпанный допотопный чемоданчик с окованными углами, извлекаемый электриком из-за газовой плиты.

Сосредоточенно сопя, Борька с видом вызванного на дом врача «скорой помощи» приоткинул крышку и, поклацав железом, вынул из чемоданчика пассатижи, отвертку и, наконец, высокую банку темно-коричневого стекла с наклейкой «Осторожно! Ядохимикаты!» Отвертку и пассатижи он отправил обратно, а банку поставил на стол. Снова спрятал чемоданчик за плиту, добыл откуда-то две стопки и, отвинтив пластмассовую крышку банки, наполнил их всклень прозрачной жидкостью, на поверку оказавшейся обыкновенной водкой.

— Куртку-то скинь, — хмуро сказал Борька, захлопнув дверцу холодильника и выставляя на стол эмалированную миску с квашеной капустой. — Да прямо сюда брось…

Выпили, обойдясь без тоста. Не зная, с чего начать, Алексей с остановившимся взглядом долго жевал капустную прядь, показавшуюся ему совершенно безвкусной.

— Значит, огреб, говоришь, сдачи?.. — задумчиво молвил Борька, и Колодников отважился наконец поднять глаза.

— Почему?.. — спросил он испуганно.

Электрик диковато усмехнулся и, подавшись к Алексею поближе, зашептал, хотя во всей квартире, кроме них, не было ни души:

— А то не видно, что ли?.. Хочешь, расскажу, как у тебя сейчас дело вышло?.. Отвесил ты своей бабе плюху. Так?.. Ну, чего башкой трясешь?.. Что ж я, не слышал, как ты там с ней внизу разбирался? Отвесил-отвесил… Потом выскочил во двор, пока она ментовку не вызвала… Добежал до арки. И там тебе твоя же плюха и вернулась… Верно?

Колодников с ужасом уставился на электрика. Втайне он и сам обо всем уже догадался, но одно дело — знать про себя и помалкивать… А вот услышать то же самое со стороны…

— Моя? — беспомощно повторил он.

— Ну а чья? Моя, что ли? — Электрик нахмурился и снова наполнил стопки.

Майка на Борьке была полосатая, как тельняшка, с глубоким вырезом. На бледной молодцевато выкаченной груди путались в негустых седеющих волосах нанизанные на одну цепочку православный крестик, оловянный католический образок с Божьей матерью, буддийский мягкий амулет из красной шерсти и еще что-то, чуть ли не клык Магомета. Предусмотрителен…

— За тех, кому повезло, — глуховато сказал Борька. — За нас, Петрович…

Алексей с отчаянием смотрел на свою стопку и почему-то все никак не мог заставить себя протянуть к ней руку. Зря он приперся к Борьке. Проще уж было забыть то, что стряслось с ним сейчас во дворе, списать все на расстроенные нервы, на мгновенное помутнение рассудка, на алкоголь наконец… А от всего остального — и вовсе отмахнуться: дескать, не мое это дело, милиция есть — вот пусть она во всем и разбирается…

— Почему?.. — еле слышно повторил он.

Электрик молчал и с хрустом закусывал капустой.

— Во!.. — сказал он, дожевав, и ткнул себя пальцем в бледную ляжку.

Алексей не понял. Тогда Борька заголил ногу повыше и предъявил старый рубец.

— Четырнадцать лет мне было… — сообщил он, как бы сам тому удивляясь. — Подловили мы с пацанами Толяна Колобка — к девчонке он к одной с нашего двора клеился… Видишь, даже кликуху его до сих пор помню… А я только-только ножик себе сделал из напильника, рукоятка — наборная, в три цвета… На нем и опробовал тогда — на Колобке… Ребята меня потом сильно уважали…

— А почему в ногу?.. — туповато спросил Алексей, не сводя глаз с белого твердого шрама.

— Ну как… — несколько замялся электрик. — Я ж говорю: пацан, четырнадцать лет… В живот сажать испугался, в ляжку засадил… И слава те Господи, что испугался. А если бы зарезал, представляешь?.. — Борька одернул левую трусину и с болезненной гримасой взялся за ребра с обеих сторон. — И шпангоуты — тоже пацаном, только уже малость постарше был… — пожаловался он. — Тогда у нас что ни день драки шли — район на район. Цепями дрались, шкворнями, трубками — чем попало… Ну и потоптали мы одного с новостройки… А теперь вот второй год уже: чуть дождик — скрипят шпангоуты, спасу нет… Ты думаешь, я почему пью-то? Болят, стервы… Ну, про колотые раны на заднице я тебе вроде рассказывал…

— Рассказывал… — сдавленно подтвердил Алексей.

— Ну вот… А полтора года назад понесло меня, дурака, среди ночи на улицу… Тогда еще, помнишь, водку прямо в киосках продавали… И как меня, Петрович, в этой арке накроет!.. — Борька уронил стриженую башку и горестно ею потряс. На маковке нежно розовела круглая плешинка величиной с бывшую пятикопеечную монету, тоже пересеченная шрамиком. — Ну, думаю, все! Полундра, сам лечу… Не дай Бог! Все равно что в бетономешалку кинули, понял?.. Очнулся — в травматологии. Места живого нет, врачи диву даются, мент пришел — тоже глазами хлопает… Это еще нашли меня быстро, а то бы кровью запросто истек… Или замерз бы, как тот алкаш… А так — в самое времечко угодил: начало сентября, ночи теплые, народ то и дело в арку отлить забегает…

Борька недовольно покосился на неопорожненную стопку Алексея, но замечания на этот раз не сделал. Просто плеснул себе на донышко из коричневой стеклянной банки со зловещей предостерегающей надписью и чокнулся, намекая. Алексей Колодников сделал над собой усилие и выпил. Дождь за кухонным окном уже не шуршал, а вовсю шумел, по черному стеклу бежали водяные наплывы. Словно из ведерка окатили…

— И вот лежу это я в травматологии, — продолжал шептать Борька, то и дело облизывая вывороченные губы и оглядываясь, отчего Алексею было особенно жутко его слушать. — А сам дырки считаю. И все сходится, прикинь!.. С синяками только не разобрался… А поди разберись! Сколько я их кому по молодости лет понавешал… Упомнишь разве? И все они мне в этой арке одночасьем и вернулись. Попросил сестричку зеркало поднести — веришь? — сам себя не узнал! Один фингал вместо морды…

— И ты… никому ничего?.. — недоверчиво, со страхом вымолвил Алексей, глядя во все глаза на Борьку. — Ни врачу, ни ментам?..

— Да вот сообразил как-то… — Борька запнулся, подумал секунду. — Не, сообразил я уже потом!.. — с сожалением поправился он. — А тогда — так… забоялся… Тут самому-то поверить страшно, а уж кому другому сказать…

Борька покряхтел, насупился.

— Я ведь еще почему за тебя тревожился-то?.. — доверительно молвил он. — Вижу: крыша у тебя от всего от этого чуток поехала… Не дай Бог, думаю, ментам лишнее ляпнет, а то еще в газету сдуру побежит… Такое, знаешь, тоже однажды было…

Алексей взялся за переносицу, потом беспомощно оглянулся по сторонам, обыскал лежащую на свободном табурете куртку и, найдя мокрые очки, принялся протирать стекла краем свитера. Долго протирал. Дольше, чем нужно.

— Погоди… — хрипловато сказал он и зачем-то оседлал физиономию очками. — Погоди, дай припомнить…

Борька понимающе кивнул и умолк, с сочувствием глядя на взъерошенного пришибленного Колодникова. В окно плеснуло светом, потом грохнуло.

Подзатыльники… Подзатыльниками Колодников когда-то щедро награждал Димку, учившегося с первого класса из рук вон плохо… Да-да, а один раз даже предпринял попытку выпороть прогульщика ремнем, правда, неумелую и неудачную — от справедливого возмездия оболтуса спасла Александра… («Вас что, по голой… по голому телу пороли? — сердито спросил эксперт. — Штаны, что ли, с вас снимали в этой арке?..»)

Вот и объяснилась та загадочная красноватая припухлость чуть ниже талии — ни дать ни взять оттиск пряжки брючного ремня. Толчки локтями в ребра Колодников, надо полагать, нанес согражданам в набитом битком троллейбусе… А слабенький шлепок по левому глазу, выбивший сноп бенгальских искр? Да подрался, наверное, в раннем детстве — в песочнице там или в садике… Ладошка-то — слабенькая, легкая…

Точно, точно!.. И те три параллельные царапины на щеке Александры… Это ж она его, Колодникова, полоснула… даже еще женаты не были… Чуть ли не при первом знакомстве, когда она из себя черт знает что строила… спичку к заднице не поднеси!..

Тут перед расфокусировавшимися глазами Колодникова возник какой-то смутный предмет, оказавшийся стопкой в корявых Борькиных пальцах.

— Прими, — сурово повелел электрик. — Не нравится мне, слышь, как у тебя морда дергается… И закусывай давай!..

— То есть это что же?.. — сдавленно спросил Алексей, беря стопку дрогнувшей рукой. — Значит, и Костик этот… из второго подъезда… Мне опер сказал, череп в двух местах проломлен, монтировкой по башке били…

Борька мрачно кивнул.

— Сам и проломил кому-то, — ворчливо отозвался он со вздохом. — Да у всех у них, кто за рулем, либо монтировка под сиденьем наготове, либо палка резиновая…

За окном еще раз вспыхнуло и громыхнуло. Колодников тихонько застонал и, морщась, выцедил водку. Лекарство пьют с таким выражением. Честно сказать, беспомощно прозвучавший вопрос насчет Костика Алексей задал по одной-единственной причине — лишь бы протянуть время. Однако способность соображать уже возвращалась, хотя лучше бы она этого не делала.

— Что же это, Борька? — еле слышно выдохнул Алексей. — Как же теперь?..

И опять он спросил не о том. Вернее — о том, но тут же пошел на попятный, в последний момент подменив один вопрос другим.

Борька крякнул и негромко выругался.

— Хреново теперь, Петрович, — сказал он в сердцах. — И не просто хреново… Ты когда из дому сейчас выскакивал — двенадцати не было, так?.. А плюха твоя тебе где вернулась?

— Возле стойки… Ну, где ковры выколачивают…

Борька присвистнул и надолго замолчал, уйдя в тревожное раздумье.

— Чуть ли не у подъезда, короче, — с тоской проговорил он наконец. — Раньше-то — как было?.. С полпервого до часу ночи и только в самой арке… Я ж тебя в тот раз не зря доставал-то! Проверить хотел…

— Это когда ущипнуть просил?.. — с замиранием догадался Алексей.

— Ну! Того, правда, так и не нашел, кто щипал… Поймал потом алкаша одного, ну, и он мне, слышь, за бутылку по уху себя смазать разрешил… Легонько, конечно… Мне ведь тоже, знаешь, уродоваться потом неохота было…

— И согласился… алкаш этот?.. — Алексей тоже понизил голос.

— А то нет? За бутылку-то!.. Выписал я ему плюху, выхожу ночью во двор… И только-только в арку сунуться нацелился — бац мне по уху! А пять минут первого на часах… То есть тогда уже все это дело пошло разрастаться, понял?.. А уж как ворота поснимали… — Борька махнул рукой и безнадежно вздохнул. — Сначала двор перемкнуло, а там, глядишь, и весь район накроет… Ты телевизор-то — как? Смотришь?..

— А что там?

— Что-что!.. — с досадой сказал электрик. — Москва уже о нас передает. Разгул преступности, то-се… Это, будь уверен, всех ментов на ноги поднимут, по ночам патрулировать начнут. А менты — ну, сам прикинь! У них же каждый, пойми, замаран… Даже если он и не убивал никого до смерти — все равно ведь ногами топтал, дубинкой чистил что ни день!.. Работа у них такая… И вот ты прикинь, Петрович: прослужил ты, скажем, лет десять в ментовке — и как все это разом на тебя вернется!.. Да сдохнешь тут же, кто ж такое выдержит?.. А там, не дай Бог, комендантский час объявят — нос на улицу не высунем… А то и стрелять начнут — с дура ума…

Колодников почувствовал, что задыхается, просунул руку за горловину свитера, рванул вместе с воротом рубашки. Треснула материя, отскочила пуговка…

— Ты погоди… — хрипло выговорил Алексей. — Ты… ты мне вот что скажи… Что это? Конец света, что ли?.. Второе пришествие?..

Сам испугался своих слов и притих. За окном ослепительно полыхнуло, гром выдержал паузу — и оглушил, раскатился.

— А оно тебе интересно? — недовольно спросил Борька, переждав долгий грохот за окном.

Колодников заморгал.

— Т-то есть…

— Конец света, конец света… — передразнил Борька. — Ты гляди, как бы тебе самому конец не пришел! А свет — он, знаешь, сам о себе позаботится…

— Нет, но… — пришибленно пробормотал Алексей. — Ты же два года уже… Ну, чуть меньше там… полтора… И-и… ни разу не задумался: что вообще происходит?..

Борька еще раз вздохнул, потом как бы невзначай огладил болтающиеся на груди крестики, ладанки и прочие амулеты. Покосился сердито.

— Знаешь, что я тебе, Петрович, скажу? Не нашего это ума дело… Нам с тобой главное — что? Что мы с тобой оба… Ну, как это сказать?.. Ну, вроде как очистились. Нет за нами ничего, понял?.. А остальные пускай как хотят…

Алексей, казалось, не слышал. Медленным движением он снял очки и, бросив на стол рядом с банкой, неловко поднялся с табуретки. Выпрямился. Волосы — дыбом, глаза — незрячие.

— Мне отмщение… и Аз воздам… — запинаясь, с тихим сумасшедшим смешком выговорил он.

— Чего?.. — поразился Борька и тоже привстал, глядя на Алексея с откровенной тревогой.

Действительно, физиономия у Алексея Колодникова была в этот миг такая, что поневоле встревожишься. Сначала лицо его выражало ужас и только ужас, а затем вдруг озарилось шальной улыбкой, исполненной изумления и злорадства.

— Вот!.. — ликующе, со всхлипом выпалил Алексей и произвел вдохновенный, хотя и решительно непристойный жест — от локтя, сразу почему-то успокоивший электрика.

— Ты это кому? — с интересом спросил Борька и, все еще помаргивая, снова опустился на табурет.

— Им! — победно прорычал Колодников, стискивая кулаки. — Им, сукам! Что? Допрыгались, твари!.. Кру-тые!.. Ну и где вы теперь все будете?.. С бицепсами вашими, со стволами, с машинами у подъезда… Идешь — взглянуть на него боишься… Сволота, убийцы!.. Вот когда за все ответите! Крышка вам теперь, господа, крышка! Крышка!..

Ощерясь, он торжествующе ляпнул ладонью по кухонному столу, заставив все на нем подпрыгнуть и едва не разбив заодно свои же собственные очки.

— Выпьем! — рявкнул Колодников, хватая банку с надписью «Осторожно! Ядохимикаты!»

Дождь за окном почти стих. Оборвавшаяся напоследок молния расщепилась корнеобразно и ушла, надо полагать, сразу по нескольким грешникам…

* * *

Трудно, ох, трудно дались Алексею эти два в общем-то недлинных лестничных пролета между третьим и вторым этажами. И не в выпивке было дело, хотя коричневую банку со страшной наклейкой они с Борькой почти прикончили. Хмель не то чтобы улетучился — нет, он как бы прижух, затаился до времени, стоило Колодникову вспомнить про Александру. Как же теперь к ней подступиться-то, а?.. Сразу огорошить тем, что стряслось во дворе и вообще на белом свете, или все-таки попросить сначала прощения?..

«Тоже мне — воздаяние!.. — желчно мыслил доедаемый совестью Алексей, топчась в нерешительности на промежуточной площадке между этажами. — Да за такие дела в асфальте растереть мало… подонка!.. Жену ударить! Ну не сволочь, а?.. Надо же, пощечину ему вернули… Всего-навсего! Да я бы на их месте…»

А на чьем, собственно?

«Все-таки я неверующий… — уныло подумал он. — Раз такой вопрос задаю…»

Кое-как одолев оставшийся пролет, Колодников горестно взглянул на кривовато прибитый жестяной номер и осознал, что отпереть дверь собственной квартиры он пока не в силах. Потом перевел взгляд на испачканные в дворовой грязи туфли. Хорошо бы выйти из подъезда и помыть где-нибудь в луже… «Да-да, конечно! — обрадовался он. — Все-таки какая-никакая, а отсрочка…»

Дождь кончился, с карнизов и деревьев капало. Светящихся окон осталось совсем немного, во дворе было черным-черно. Алексей сошел с крыльца и двинулся по асфальтовой дорожке к той арке, что выводила на проспект. Глотнуть ночного воздуха и набраться решимости. Заодно и туфли отмоются…

Пока добрался до светлой каменной норы, ноги он промочил окончательно. Интересно, а это… ну, это вот… то, что вернуло ему оплеуху… Оно еще действует или уже нет? Борька говорил: раньше — до часу ночи, но это раньше… А теперь?

Колодников поежился и огляделся. Прямо хоть возвращайся к Борьке и проси, чтобы позволил ущипнуть… («Только больно, учти, до синяка…»)

— Мне ничего не грозит… — недоверчиво прислушиваясь к собственному голосу, с запинкой произнес Алексей. И еще раз, потверже: — Мне ничего не грозит…

Ошарашенно пожал плечами и вдруг тихонько засмеялся. Всю жизнь! Всю жизнь он боялся ударов, драк, крови… Скрывал свою трусость, стыдился ее… А стыдиться-то, оказывается, было нечего! Так-то вот, господа! Бог — не фрайер… Триста раз подумаете теперь, прежде чем кулак занести… или там на курок нажать… А то придумали! Чуть что: «Стрелять!.. Стрелять!..»

Впереди сияли мокрые асфальты проспекта. Алексей миновал арку и, выйдя на свет, оглядел хлюпающие при каждом шаге туфли. А, сойдет! Хотя… Колодников приблизился к луже под фонарем и, ступив в нее, слегка подрыгал левой ногой — ополаскивал каблук.

А ведь надо полагать, что сегодня ночью происшествий не было. А значит и не будет… до утра… Вон какая гроза прошла! И в самое-самое время: все по домам сидели, носа не высовывали. Впрочем… (Колодников тревожно призадумался.) Охранника и бывшего замполита Сергея Григорьевича накрыло ведь прямо в компьютерной… Стало быть, получается, что и стены не спасут?.. Освятить-то — забыли…

— Почему в нетрезвом виде?..

Алексей вздрогнул и обернулся. Приближающихся шагов он не услышал вообще. Да и немудрено: все вокруг капало и хлюпало. Блюстителей порядка было двое. Равнодушный мордоворот-сержант в сверкающей кожаной куртке и лопоухий мальчишечка неизвестного звания в не менее сверкающем мокром плаще с капюшоном. Надо же! Стоило кончиться дождику — тут же и повылезли. Как грибы… Ах да, мы ж ведь теперь — криминогенная зона… Ночной патруль…

Секунду Колодников непонимающе смотрел на подошедших, затем, осененный, стремительно оглянулся в сторону арки. Если менты разгуливают живехонькие и даже небитые — стало быть, и впрямь все уже кончилось… на сегодня…

— Который час?..

Лопоухий мальчишечка, услышав дерзко прозвучавший вопрос, заметно обиделся. Сержант остался равнодушен.

— Поздний… — лениво пропустил он сквозь зубы и, как бы невзначай похлопал Колодникова по животу. В правом кармане куртки брякнули ключи с брелоком, впрочем, особых подозрений не вызвав.

— Документы с собой есть?

Документов с собой у Алексея не случилось. Он виновато развел руками и снова уставился на стражей порядка. Лицо его было распялено диковатой восторженной улыбкой. Во-первых, на улице его еще ни разу не брали, а во-вторых: они что, не понимают, насколько им повезло? Окажись они здесь часом раньше… Да подумать страшно, что бы с ними стало!

— Ребята… — умиляясь своему великодушию, растроганно проговорил Колодников. — Вы не поверите… Но я так счастлив, что вы целы-невредимы…

Менты многозначительно переглянулись и, молча кивнув друг другу, подступили к задержанному с двух сторон.

— Да я сам… — слабо отстраняя от себя их руки, весело говорил он. — Я сам пойду… Куда? Туда?.. Без проблем!..

Втроем они двинулись к ночному перекрестку, где подобно кубику искусственного льда тлела, наполненная изнутри белым холодным светом, недавно, видать, поставленная будка. Ночное приключение казалось Колодникову безумно забавным: нет, ну, в самом деле! Тут, понимаешь, Апокалипсис надвигается, а эти два придурка в форме вместо того, чтобы ноги уносить, пьяных россиян по городу вылавливают…

— Только об одном прошу… — пока шли, со слезой втолковывал им Алексей. — Только об одном… К арке этой — близко больше не подходите!.. Ни завтра, ни послезавтра — никогда!.. Вот вы меня ведете, а сами живые… Это вам повезло сегодня просто… Так что к арке этой — ни-ни… Ну я-то знаю, это ж мой дом! То есть лучше даже и не суйтесь!.. Ну, что я, врать, что ли, буду? Вы его за квартал, этот дом, теперь обходите… если жизнь дорога…

— А хули ты нам грозишь? — со скукой осведомился сержант, открывая дверь и пропуская Колодникова в стеклянный куб.

— Я-а?.. грожу?.. — удивился тот, плюхаясь на какое-то весьма жесткое сиденье. — Я не грожу! Я предупреждаю…

Черт его знает, то ли водка у Борьки была замедленного действия, то ли в коричневой склянке раньше и впрямь хранились какие-то пагубные для мышления химикаты, но в милицейском логове Колодникова разобрало окончательно.

— Хана вам, — вещал он, послушно выворачивая карманы и что-то там подписывая. — Мой вам совет: пока не поздно… мотайте из этого города!.. Точно вам говорю! Мотайте… Иначе — кранты!.. Жалко мне вас, понимаешь? Несмотря ни на что… Нет, ну сам вспомни: скольких ты затоптал, дубинкой забил… И ка-ак это все тебе разом — н-на!.. Не понял… — Колодников тупо уставился на пододвинутые к нему ручку и бланк, слегка напоминающий листок учета кадров. — С-с-зачем?..

— Объяснение пиши, — процедил сержант. Нет, не сержант. Старший лейтенант. Когда это он успел?.. (Алексей хихикнул.) А!.. Сержант — вот он, а это уже другой… Хозяин будки.

«Былъ пьянъ», — печатными буквами вывел Колодников в мелко разграфленной части документа и, обозначив дату, расписался.

Юмора не поняли.

— А почему с твердым знаком?

— В конце слова… после твердой согласной…

А вот дальше память Алексея Колодникова на какое-то время затуманивается. Кажется, лейтенант сказал ему что-то очень обидное, потому что Алексей, помнится, вскочил и вне себя принялся вдруг хрипло выкрикивать в адрес милиции страшные угрозы, мешая ругань с цитатами из Евангелия. Потом еще была какая-то решетка, за которую его втолкнули (надо полагать, прямо там, в будке) — и отдаленный, словно донесшийся из иного мира скрипучий голос лейтенанта: «Вызывай машину…»

В себя он пришел на заднем сиденье, стиснутый с боков двумя огромными равнодушными парнями почему-то в коричневых комбинезонах, перехлестнутых множеством ремней. Должно быть, Алексей и им что-то успел сказать, поскольку шофер (тоже огромный, коричневый и перехлестнутый) покручивал головой и приговаривал, не оборачиваясь:

— Крутой… Ну, крутой… Посмотреть бы, что ты завтра запоешь!..

Глава 15

К тому моменту, когда ведомый очередным милиционером Колодников, пройдя гулким подвальным коридором, очутился перед… Нет, даже не перед дверью — перед толстым стальным листом на мощных петлях, в середине которого был вырезан кругляшок размером чуть поменьше кулака, а наверху наварена решетка…

Словом, к тому моменту Алексей уже протрезвел полностью, только вот голова гудела, как трансформатор.

Больше всего его поразил засов, представлявший из себя короткий железный прут изрядной толщины, не задвигающийся, а забивающийся в канал с помощью специальной клюки, причем лист при каждом ударе слегка резонировал, и по всему подвалу раскатывался безжалостный грохот. Короче, тюрьма…

Однако реальность, как это с ней неоднократно случалось и раньше, превзошла самые мрачные ожидания Колодникова. Шагнув за дверь, он поначалу просто не понял, куда попал. Больше всего это напоминало баню, точнее — парную, только вот пар, белесо загустевавший над головой, запах имел мерзкий. Очки у Алексея были отобраны, видимо, как особо опасный предмет, способный послужить оружием, а то и средством подготовки к побегу. Хотя в такой венерианской атмосфере толку от очков все равно никакого — линзы бы запотели…

Несколько смутных фигур, уныло перетаптывающихся у стены, повернулись к новичку. Кто в майке, кто вообще гол до пояса.

— За что загребли?.. — вяло поинтересовался тот, что поближе.

Алексей, не отвечая, очумело озирался. Странное помещение представляло из себя каменный колодец. Под слабо различимым потолком пролегали две мрачного вида трубы, мощные, как колонны. Капало и с потолка, и с труб. Под ногами хлюпала омерзительная черная жижа, покрывавшая бетонный пол ровным слоем. Единственная лампа, забранная толстым стеклянным чехлом, плавала в тумане.

А нары? Где же нары?.. В тюрьме должны быть нары…

Нар не было. Колодников пригляделся и понял, почему обитатели колодца жмутся к двум стенам. Должно быть, бетонный пол имел легкий наклон, и черная жижа, растекаясь по трем углам, оставляла четвертый относительно сухим. Там, постелив на обрывки газет одежду и раздевшись почти донага, вплотную друг к другу вытянулись еще человек пять.

Середина пола вздувалась бугорком, но и этот бугорок был занят. На нем, скорчившись, как зародыш, придремал старикан, сильно смахивающий на бомжа. Задравшийся кверху край куртки, на которой он лежал, ороговел и покрылся серой коростой, в которую превращалась, подсыхая, черная грязь.

— …шесть, семь, восемь… — негромко считал кто-то. — Десять человек… Ну, это еще просторно… В прошлый раз восемнадцать было…

— Так за что тебя? — снова обратились к Алексею.

— За пьянку… — подавленно отозвался он.

Спрашивавший не понял.

— А почему не в вытрезвитель?

Теперь уже не понял Алексей.

— А это разве не вытрезвитель?.. — спросил он упавшим голосом.

— Ну ты сказал!.. — скривясь, проворчал тот. — В вытрезвителе — там хоть выспишься…

— А это тогда что же?.. — Алексей огляделся еще раз.

— Ну… — нахмурившись, начал собеседник. — Ну, это… в общем…

Задумался — и не закончил. То есть даже и названия нет. Безымянный ужас, короче… Для особо опасных — таких, как Колодников…

— Э-э… — завел было Алексей, и примолк в затруднении. Как к ним обратиться-то? Мужики?.. Нет. Будучи весьма начитанным человеком, Колодников твердо знал, что «мужиком» на зоне запросто можно и оскорбить. Профессиональные преступники ныне, если верить прессе, называют себя «пацанами» — в связи со сменой поколений… Но «пацаны» как-то не выговаривалось…

— Э-э… земляк, — тихонько обратился наконец Алексей к тому, с кем только что беседовал. — Я… м-м… тут в первый раз вообще… Дальше-то что будет?..

— За пьянку?.. — Собеседник подумал и пренебрежительно повел плечом. Плечо было голое, розовое, сияющее, как у Наташи Ростовой на балу. — Отсидишь — повезут к судье… Судья тебе даст сутки, а ты их уже отсидел… Ну и пойдешь домой. Штраф с тебя брали?..

— Нет…

— Ну, может, еще штраф возьмут. Или там за пребывание…

Колодников пришибленно кивнул и отошел к стене. Надо было как-то обустраиваться на ночь. «Это тебе за Дмитриевну… — едко думал он. — А ты как хотел? Плюхой отделаться? Ничего, посидишь. Подумаешь, сутки! Мало еще дураку влепили…» Как ни странно, подобные мысли успокаивали. Даже ненависть к ментам — и та прошла. Алексей лишь усмехнулся злорадно, представив, как завтра или послезавтра те же самые сержант и рядовой, патрулируя вверенный им участок, приблизятся к арке — и… Ой, что с ними будет, ребята, что с ними будет!.. Сладко заныло в груди — и Колодников тихо засмеялся, мотая головой.

Шляющиеся из угла в угол с недоумением повернулись к весельчаку и, недоверчиво хмыкнув, продолжили шествие. Они еще ничего не знали. Они не знали, что бояться нужно не им, а тем, кто их сюда посадил! Хотя… Бог ведает, кто они сами такие… Вполне возможно, что на ком-то из них тоже человеческая жизнь висит…

«Будем исходить из того, что есть… — угрюмо размышлял Колодников. — Сутки — значит, сутки. Не в этом главное… А главное в том, что ни с кем я сейчас ни за какие коврижки местами не поменяюсь… Так что попробуем отнестись ко всему этому, как к экскурсии… на дно общества…»

Исполнившись терпения, Алексей выбрал место, где почти не капало, и опрометчиво присел на корточки. Однако, стоило ему опереться спиной на стену, как согнутый в дугу позвоночник наткнулся на что-то твердое и острое. Колодников поспешно встал и в изумлении обернулся. Вот это, суки, придумали!.. Только сейчас он заметил, что изнутри помещение облицовано тесно наляпанными комками цемента. Лунный пейзаж. Значит, ни сесть, ни лечь, ни прислониться?.. Ловко…

Продолжая удивляться, Алексей двинулся вдоль стены, густо покрытой надписями. Ни одного изречения — сплошь имена да клички. И только на самом видном месте большими, до белого кирпича проскобленными буквами — два главных слова: «Менты козлы». Боже!.. Чем же это выскребали? Неужели ногтями?..

Вскоре стены преподнесли еще один сюрприз, оказавшись рассадником клопов. Собственно, сам-то Колодников в таком тумане да еще и лишенный очков нипочем бы насекомых не разглядел — это уж добрые люди предупредили, чтобы не слишком-то прислонялся… Поначалу он даже решил, что старожилы камеры насчет клопов с ним просто шутят. Клопы, обитающие на цементе?.. В этакой парилке?.. Потом ощутил чесотку после первых укусов и понял: нет, не шутят…

Самое место для возникновения таракурта как вида…

«Сколько же сможет прожить человек в таких условиях?.. — ошарашенно прикидывал Колодников. — Неделю?.. Две?.. Да, наверное… А дальше легкие просто откажутся перегонять влажный зловонный воздух… Господи, и ведь это же надо было все продумать до мелочи!..» И Алексей вновь принялся в злобном упоении представлять, как невидимая, неумолимая сила будет растерзывать в арке и ее окрестностях козлов в милицейской форме — одного за другим… из ночи в ночь…

На выпуклой относительно сухой плеши в середине помещения завозился и забормотал скорчившийся старикан.

— Нет, ты… — втолковывал он кому-то, не открывая глаз. — Ты… так-то что ж?.. Ты по справедливости давай…

— Дед, — в сердцах сказал ему кто-то из переминающихся у стены. — Завязывай, да?.. В луже вон уже лежишь — а все про справедливость!..

Стоящий рядом натужно сморщился, заскрипел зубами.

— Ур-род!.. Чтобы я еще раз за ментом пошел! Он же один был! Один!.. Пнуть его в яйца — и давай Бог ноги!..

Тут камеру наполнили устрашающие удары железа о железо. Снаружи выбивали засов. Кое-кто из лежащих поднял голову. Металлическая дверь приоткрылась, явив тугую милицейскую ряшку, показавшуюся Колодникову особенно омерзительной.

— Выходи по трое!..

— Куда еще?..

— На дальняк…

— Ты по-человечески скажи… А то мы вашего жаргона не понимаем… — с каким-то даже презрением бросили в ответ, и Алексей, почуяв родственную душу, всмотрелся подслеповато, ища в полунагой увитой паром толпе того, кто сейчас говорил.

— В туалет, — терпеливо перевел мент.

— Бутылки, бутылки!.. — засуетился оживший старикан. — Воды набрать, а то потом не выпустит…

«Дальняк», вопреки названию, находился рядом — за стеной камеры. Пока узников тройками препровождали туда и обратно, в коридоре маячил плюгавенький милиционеришко в бронежилете и с коротеньким автоматом под мышкой.

— Сколько времени, командир? — спросил кто-то.

«Командир?.. — удивился Алексей. — Почему „командир“, а не „начальник“? Странно… В порядке юмора, что ли?..»

Впрочем, как его ни называй, а ответа плюгавенький все равно не дал. Возможно, заключенным по закону не полагалось знать, который час…

В туалете было прохладно, журчала вода в унитазах, и Алексей с наслаждением вздохнул наконец полной грудью. Воду брали из торчащей крючком ржавой трубы с вентилем.

— Ничего… — злобно осклабясь, утешил Колодников сокамерника в майке и мятых дорогих брюках, с удрученным видом завинчивавшего наполненную пластиковую бутылку из-под «пепси». — Ответят, суки… Как Бог свят: ответят…

* * *

Время, несомненно, шло. Когда после неистового железного грохота в парилку втолкнули очередного задержанного, тот сказал, что снаружи — примерно полпятого. Колодников был неприятно удивлен таким сообщением. Он-то полагал: давно уже утро… Кажется, слова о том, что в заключении каждый год считается за три, следовало понимать буквально.

К счастью, Алексея начал вдруг разбирать некий азарт: да неужели же он не выдержит здесь каких-то паршивых суток? Ах, лечь негде?.. Ничего, переночуешь на корточках!..

И, севши, по выражению классика, орлом, Колодников хищным мстительным оком принялся, насколько позволяло отсутствие очков, подмечать все новые и новые, ранее ускользнувшие от него подробности, скрупулезно внося каждую в счет, который он намеревался мысленно предъявить потом ненавистному племени ментов. Потом — когда их будут находить по двое, по трое утром на асфальте растоптанными в кровавую слякоть, а он, Колодников, проходя мимо, даже головы не повернет… Как мимо раздавленного насекомого — пройдет и не оглянется…

А подробностей было много. Если бы Алексей не знал слова «зачуханный», он бы придумал его в эту ночь. Мало того, ему начинала постепенно открываться жестокая мудрость лагерных законов. Изуверство, говорите?.. Нет, господа журналисты, кому-кому, но Алексею Колодникову вы больше лапши на уши не повесите!.. Изуверством было придумать и оборудовать такую вот парилку, причем с одной-единственной целью: заставить людей забыть о том, что они люди!.. А чтобы остаться человеком даже здесь, нужен свой тюремный закон. Нужен страх… Да, я отчаялся! Да, я устал, я хочу спать!.. Но если я опущусь сейчас в эту черную жидкую грязь — я «зачухан» на всю жизнь и место мое — у параши… И только так! И никак иначе!..

Изнывая от сострадания, Алексей смотрел, как вновь прибывший осторожно втыкает чудом пронесенную спичку в щель между косяком и стеной (в самой стене щелей не было). Боже мой, он пытался повесить на этот ломкий хрупкий стерженек свою рубашку. Повесил, отступил на шаг — и тут рубашка оборвалась прямо в жижу. Злобный отчаянный мат владельца прозвучал тихо и сдавленно — чтобы не потревожить спящих. Алексей закрыл глаза.

Ах, как у них все продумано!.. Конечно, если завтра днем вывалянный в грязи субъект предстанет перед судьей, у того и сомнения не возникнет в том, что перед ним — опустившийся до последней степени алкаш…

Колодникову еще хорошо. У него за спиной — Бог! Да если даже и не Бог — все равно какая-то неведомая, неодолимая сила, при одной только мысли о которой кожа собирается на затылке. И сила эта уже близко, она уже при дверях… И Колодников, что самое главное, знает об ее пришествии. А вот этим-то бедолагам каково!..

Раньше они казались Колодникову единым целым — как если бы кто-то смял пластилиновые фигурки в общий ком. Теперь же он видел каждую фигурку в отдельности. Толпа распалась на лица. Особенно понравился Алексею молоденький паренек, спавший впритирку к стене, где посуше. Из одежды на нем были высокие ботинки и веселенькой расцветки трусы до колен. На правом плече юноши красовалась пышная татуировка в виде эполета, на левом почему-то (если, конечно, Колодникова не подводило зрение) — звезда Давида, а на пузе разевал пасть какой-то клыкастый зверь из породы кошачьих.

Юноша, во-первых, очаровал Алексея своим спокойствием: поднимался, лишь когда его таскали наверх (надо полагать, на допрос). Во-вторых, явно будучи профессионалом, если судить по наколке, повадкам и лексике, он ни разу не попытался навязать свою волю старшим и вообще вел себя скромно, хотя и с достоинством. Ну и в-третьих, каждый раз, отлучившись, юноша ухитрялся раздобыть по дороге пару-тройку сигарет, одну из которых тут же пускали по кругу — по затяжке на брата.

Звали юношу — Лыга (во всяком случае, так его выкликали менты), но что это было: фамилия или прозвище — Колодников сказать затруднялся.

Из коридора в камеру проникал тихий прерывистый вой. В другое время Алексей предположил бы, что это кричит человек, но сейчас предполагать такое было просто страшно.

Стоящий у двери (пытался надышаться из круглого отверстия в стальном листе) обернулся.

— Бьют, что ли?.. — хмуро спросил он неизвестно кого, и ответа не получил.

«Господи… — потрясенно думал Алексей. — Какой ГУЛаг? Какой, к черту, Освенцим? Вот же он, Освенцим-то, под боком! Ну, понятно… Понятно, почему нашим богоискателям мерещится в народе лик Христа… Мы оплеваны, как Христос, избиты, как Христос, распяты… Да, но кто распинает? Кто оплевывает?.. Да сами себя!.. Господи! Как вовремя все началось!.. Как вовремя поползло на нас из арки это… это… Возмездие, черт возьми! Только так с нами и можно! Только так!..»

Следует заметить, что, угодив впервые в переплет, Алексей Колодников сильно поумнел. Кстати, так оно обычно и бывает. Тихий прерывистый вой помаленьку умолк, за железной дверью в коридорах подвала установилась гулкая тишина.

— Оу!.. — призывно донеслось откуда-то из коридора. Глас вопиющего из камеры. — Вите-ок!.. Спишь, что ли?..

— Не… — пришло спустя малое время — поглуше и вроде бы с другой стороны. — Чего ты там?..

— Следователю-то чего петь будем, слышь?..

Ответа долго не было. Витек мыслил. Наконец неуверенно подал голос:

— А не знаем ничего — и все дела…

— Не-э… — сердито отозвался первый, тоже поразмыслив. — Не проканает… Сказку надо… Думай давай…

Алексей, осунувшись, глядел на спящих. Почему-то именно на них, а не на тех, что понуро переминались у стены, так и не найдя, где прилечь.

«Господи… — молился он, напрочь уже забыв свои наивные рассуждения относительно тюремных законов, и готовый стать на колени прямо в черную жижу. — Пощади ты их, Господи… Они ведь уже наказаны… Я не знаю, что они там натворили, за что сюда попали… Но Ты же видишь, ты видишь: вот они… Вот они лежат в этой грязи, им не дают пить, им не говорят, который час… Ты слышишь: их где-то бьют!.. Я понимаю, Господи, я все понимаю… Да, конечно! Кара твоя будет справедлива… Но кто ж тогда спасется — если по справедливости?.. Ну ты же сам говорил, Господи: „Если отыщется во всем городе хотя бы десяток праведников — пощажу этот город!..“ Так неужели же не найдется?..»

* * *

Силы, однако, шли на убыль. Все-таки провести сутки то на корточках, то осторожно прислонясь голым плечом к наждачно шершавой лепной стене, да еще с одежкой в руках — задача довольно трудная. Вскоре Колодников стал подумывать: а не разгрести ли ему туфлями грязь вон с того местечка и не пожертвовать ли, ну, скажем, рубашкой?.. В смысле — подстелить и хотя бы сесть на задницу…

Он давно уже не ужасался и не молился — лишь вздыхал временами. Судя по всему, его решили продержать здесь полные сутки с момента задержания. («Очки отобрали?.. — удивился один из товарищей по несчастью, когда Колодников упомянул об этом к слову. — Вообще-то очки отбирать не положено… Чем-то ты их, слышь, достал, ментов-то…»)

Тупая усталость съела все остальные чувства, и Алексей, бродя вдоль стены, вяло прикидывал, сколько ему еще осталось до звонка. Наступление дня ознаменовалось тем, что узников принялись выкликать по фамилиям и партиями увозить к судье. На их место, впрочем, тут же стали прибывать новые лохи, не сообразившие вовремя пнуть мента в яйца — и давай Бог ноги! Алексей, к тому времени сам уже став старожилом камеры, осведомлялся у новичков, который там снаружи час, и даже кое-что разъяснял в смысле юрисдикции.

Потом внезапно забрали и куда-то увезли двоих «лежачих», заподозренных ночным патрулем в употреблении наркотиков, и Колодникову посчастливилось: успел занять место с краешку. Постелил на присохшие к полу обрывки газет куртку, рубашку, свитер — и тут же провалился в сон.

* * *

Сон был нехорош, хотя в связи с внезапностью пробуждения Алексей его, можно сказать, не запомнил. Память сохранила лишь малый фрагмент сновидения: цементные комки, которыми облицованы стены камеры, вдруг начинают обретать смысл, и в них проступают человеческие черты. Стена как бы сложена из тесно пригнанных друг к другу лиц, и Колодников, отчаявшись, доказывает целому и невредимому Сергею Григорьевичу, что нельзя здесь устанавливать компьютеры, потому что смотрят же! Отовсюду смотрят! Со всех четырех стен… «Да никто на тебя не смотрит!.. — сердится бывший замполит. — Им и смотреть-то нечем!..» Колодников приглядывается и замечает, что у отлитых из цемента лиц плотно закрыты глаза. Это и не лица даже — это страдальчески искаженные посмертные маски…

Вот, собственно, и все, что запомнилось. А потом пришла полночь — и разбудила.

Пронзительный человеческий крик (или точнее — крики, слившиеся воедино) был настолько страшен, что Колодников тоже закричал — причем раньше, чем проснулся… Каким-то образом он уже знал, что случилось, — он знал, что незримая безжалостная сила, выплеснувшись из ночной арки, дотянулась до их подвала…

Если раньше камера напоминала четвертый круг Дантова Ада, где более или менее спокойно тонут в зловонной теплой грязи чем-то там провинившиеся при жизни грешники, то теперь это был, скорее, девятый ров восьмого круга, полный неистовства, злобы и боли. Ров, где вооруженный отточенным мечом бес наотмашь наносит осужденным на вечные муки душам глубокие ужасные раны.

— Менты… — хрипел сосед, корчась и марая постеленную на газеты одежду кровью, обильно льющейся из-под прижатых к лицу пальцев. — Менты… поганые… Так, да?.. Ну, бейте! Бейте, суки!..

В замкнутом пространстве парилки метались, давя друг друга и причиняя себе все новые мучения, обезумевшие от внезапной боли люди. Один лишь Лыга, лежащий на лучшем месте у стеночки, сохранял спокойствие. Под ребром у него, чуть выше наколки, изображавшей оскаленного хищника из породы кошачьих, и возле соска виднелись две свежие и глубокие ножевые раны — обе, судя по всему, смертельные.

— Откройте!.. — Кто-то из более или менее уцелевших уже вовсю колотил то кулаками, то пятками в железную дверь. — Откройте, гады!..

В ответ из коридора неслись точно такие же вопли и грохот гулкого металла.

Потом все вдруг опомнились на секунду и слегка притихли, очумело оглядываясь. В углу кто-то утробно выл и катался по полу, мешая кровь с черной жижей.

— Что… Что это было?.. — просипел сосед, отнимая руку от рассеченного лба. — Взрыв, что ли?..

Колотившийся в дверь сгоряча саданул ее разбитым плечом и, взвыв, ополз у порога.

— От-крой-те!..

— Некому… — выдавил, глядя на него в ужасе, Алексей. — Некому открыть… Ментов… тоже… накрыло…

— Откуда знаешь?.. — прохрипел сосед. Потом вскинулся и уставил на Алексея изумленный вытаращенный глаз. На месте второго глаза у него было какое-то кроваво-черное месиво. — Постой-постой… — задохнувшись, с угрозой выговорил сокамерник. — А ты что это целенький?.. Тебя что ж, не тронули?..

— Ну да, не тронули!.. — плачуще выкрикнул Колодников, спешно хватаясь за скрытое брючиной колено. — Чуть ногу не перебили — встать не могу!..

Скривился, как от боли, и, опасаясь полностью перенести вес на, якобы, поврежденную ступню, с кряхтением поднялся с пола…

Глава 16

На огражденном проволочной сеткой асфальтовом пустыре позади бывшего здания «ДОСААФ» средь бела дня натаскивали омоновцев на разгон демонстрации. Рослые кряжистые парни в бронежилетах поверх синевато-серой камуфлы, в высоких шнурованных ботинках и в красных беретах, нахлобученных прямо на черные наголовники с единой овальной прорезью для глаз, стояли до поры вольно и лишь переминались лениво, отчего длинная неровная шеренга легонько колыхалась. На поджарых задницах нежно позванивали привешенные к ремням наручники.

— Р-ряйсь! — раскатисто и гнусаво скомандовал в мегафон некто невидимый.

Шеренга дрогнула, подобралась, стала попрямее.

— Ат-ставить!.. Р-ряйсь!

Пробиравшийся куда-то задворками интеллигентно-бомжеского вида россиянин средних лет (явно из тех, что еще не роются в мусорных ящиках, но уже собирают по этажам пустые бутылки) остановился, точно громом пришибленный, и, подумав, подошел поближе. Зря это он, ей-Богу… Внешность у опустившегося зеваки была такая, что хотелось немедленно забрать его и препроводить. На смуглом от грязи лице слезливо стыли прозрачные, исполненные горечи глаза. Да и одежда заставляла насторожиться. Джинсы и куртка усажены блямбами серой грязи, а местами и пятнами, подозрительно напоминавшими недавно подсохшую кровь.

— Арш!..

Полсотни здоровенных глоток рявкнули так страшно, что бывший интеллигент невольно вздрогнул. Спустя секунду рык повторился, и до зеваки дошло наконец, что головорезам в камуфле положено рявкать при каждом шаге. Не иначе — для устрашения. Что ж, уже страшно…

— Ат-ставить!.. — оглушительно прогнусили в мегафон. — Куда торопитесь? Куда торопитесь? Медленней, все медленней! Дайте им испугаться… Ну-ка, по новой…

Побрякивая наручниками и помахивая дубинками черноголовые безликие чудища вразвалку двинулись обратно. Уже было видно, кто это там ими командует. Толстячок-майор дирижировал построением с помощью свободной от мегафона руки.

— Повторяю задачу… Середина цепи — отсюда досюда — это группа захвата. Нацелена на главарей. Вот на них… — И толстячок ткнул левой рукой туда, где метрах в тридцати спокойно стояли и перекуривали несколько милицейских чинов. — По команде «бегом» фланги охватывают толпу… Группа захвата врезается в центр и берет зачинщиков… Р-ряйсь!.. Арш!..

Глотки снова исторгли страшный нечеловеческий выдох, от которого, право, на спине начинала елозить шкура.

— Толпа!..

Идущие в цепи вскинули на уровень груди резиновые палки, прочно зажатые в обеих руках. В смуглом от грязи лице бомжа что-то дернулось, а губы горестно поджались. Несомненно с толпой он отождествлял именно себя, а не перекуривающих в отдалении ментов.

Стоял солнечный апрельский денек. Повсюду лезли на свет Божий крохотные некрещеные листики, деревья были нежно зелены и прозрачны. Самая погодка для тренажа.

— Бегом… арш!

Цепь заколебалась, хлынула, смыкаясь вокруг равнодушных к происходящему курильщиков. Замелькали резиновые палки, кроша и рассекая прядки сигаретного дыма, после чего красные береты снова двинулись вразвалочку на исходный рубеж.

Подавленный увиденным зевака повернулся и, горестно ссутулясь, побрел себе дальше. И правильно. Соображать надо, куда можно близко подходить, куда нельзя… Хотя что им один бомж! Им демонстрацию подавай…

Дворами, избегая выбираться на улицы, он извилисто пронизал два квартала и вышел к неприметной пятиэтажке хрущевского архитектурного стиля, где уже который раз в сильном сомнении оглядел свой наряд и даже попробовал оттереть наиболее мерзкую грязевую блямбу. Тогда-то и налетел на него (точнее — почти налетел) некий прилично одетый прохожий, стремительным шагом направлявшийся к одному из подъездов пятиэтажки.

Шарахнулся, хотел обойти, потом вдруг всмотрелся — и остолбенел.

— Лешка?.. Ты откуда такой?..

— Из ментовки… — последовал мрачный ответ.

— Не по-нял!.. Это что, в связи с-с… с тем, о чем мы тогда?..

— Нет, — сердито скосоротившись, бросил тот, кого назвали Лешкой. — Это совсем в другой связи. Хотя и с этим тоже… А ты тут чего?..

— Так номер же вышел!.. — ликующе вскричал прилично одетый, выдергивая из наплечной сумки какую-то газетенку. Был он носат, ушаст и порывист в движениях. — Да ты что, в киоски еще не заглядывал?.. Нарасхват идет!..

— Да вот не поставили как-то, знаешь, киоска в камере… — с безобразной ухмылкой отвечал ему странный знакомый. — Авторский экземпляр, что ли? — коротко взглянув на победно поднятую газету, спросил он. — Миле несешь?..

— Ну да! Обрадовать-то — надо… Нам с ней еще работать и работать! Читатели с утра оба телефона в редакции оборвали — номер экстрасенса спрашивают… А ты чего мнешься, не заходишь?..

— Паш, ты слепой, что ли?.. — вспылил тот. — Не усек еще, в каком я виде?..

— Забежал бы домой, переоделся…

— Домой?.. — Лешка посопел, болезненно поморщился, почесал затылок сквозь лыжную шапочку. — А, ладно!.. — решился он вдруг. — Будь что будет! Пошли!..

И твердым шагом направился к подъезду.

* * *

Следует отдать должное Миле, сенсационный номер Пашиной газеты да еще и с фотографией взволновал ее гораздо меньше, чем постигшее Алексея несчастье. Паша Глотов был даже слегка обижен таким невниманием к прессе. Жертву милицейского произвола немедленно сунули в ванну, а одежду ее — сначала в бачок с каким-то едким раствором, потом в стиральную машину.

Паше определенно срывали триумф. Вечно этот Колодников все испортит. Угораздило же их встретиться перед домом!..

Когда Алексей в просторном махровом халате (ранее принадлежавшем, будем надеяться, Милиному мужу, а не кому другому) ступил в кухню, рубашка его и носки уже сохли над газовой плитой, а с куртки счищались последние пятна грязи. Где сохли свитер и джинсы — неизвестно… Паша Глотов с кислой физиономией и оскорбленно выпрямленной спиной сидел у стола, на краешке которого тонко благоухал типографской краской авторский экземпляр газеты «Спокойной ночи!» Бросался в глаза подзаголовок рядом с портретом: «ЭКСТРАСЕНС УТВЕРЖДАЕТ: МИРОВАЯ АСТРАЛЬНАЯ ВОЙНА УЖЕ НАЧАЛАСЬ». Мила на фотографии выглядела загадочной и какой-то даже отрешенной. Не то что в жизни…

— Слушай, вас же там, наверное, не кормили!.. — всполошилась она. — Есть будешь?

— Я бы даже выпил, — хмуро сообщил Колодников.

Паша полез в наплечную сумку и выставил на стол бутылку сухого, несомненно, прихваченную, чтобы обмыть дебют.

— Мог бы взять и покрепче… — ворчливо заметил Алексей. — Я ведь теперь дебошир и алкоголик…

Паша поколебался и, несколько насупившись, вынул из наплечной сумки еще и бутылку водки.

Впрочем, стоило Колодникову завести разговор о своих злоключениях в камере, глаза Паши Глотова вспыхнули, и репортер, мигом излечась от хандры, включил диктофон.

— …Ну, кого смогли — перевязали… Вся вода питьевая из бутылок на промывку пошла… — безразлично и хрипловато, как и подобает отмотавшему срок, излагал Алексей. — Засов нам на двери отбили аж под утро… Ментов-то из ночной смены тоже побило… Ну, а утром, понятно, скандал, начальство понаехало… Хотели сначала драку в камере пришить — дескать, сами же друг друга и замочили, ну а как ее пришьешь, драку-то? Двери заперты, все отобрано, а раны, в основном, ножевые… Одна даже огнестрельная… Да тут еще двоим померещилось, что это их менты сами и лупцевали… Ничего ситуация, да?..

— Как же вас отпустили?.. — Слегка осунувшись, Мила с сочувствием глядела на Алексея.

— Ну это кого как… — нахмурившись, сказал он. — Кого в морг, кого в больницу, кого в какую-нибудь другую камеру. Там же не только за пьянку да за мелкое хулиганство сидели… Ну, а со мной им что делать?.. Сутки свои я уже отбыл, объяснение дал… Повезли к судье… Он на меня глянул — и отпустил… Иди, говорит… Жалостливый… блин!.. Ладно еще оперу своему на глаза не попался, Геннадию Степановичу…

— Почему? — спросил Паша, поднося рубиновый огонек диктофона поближе к Алексею. — Насколько я понял по твоим рассказам, мужик, он, вроде, неплохой…

— Да он-то, может, и неплохой… Хотя все они… Ну ты сам прикинь, Паш!.. Мало мне арки? Мало мне директора с охранником?.. Нет уж! Пусть сначала хотя бы пара расправ без меня пройдет, а там посмотрим…

— Ты думаешь, будут еще расправы? — жадно спросил Паша.

Алексей скривился, потом посмотрел на Милу, заставил себя улыбнуться, но тут же нахмурился вновь.

— Я не думаю, Паша, я знаю… — сказал он со вздохом.

— А знаешь — так рассказывай! Ты что, полагаешь, у меня пленка в диктофоне — с километр?..

Алексей еще раз взглянул на Милу, потом сделал над собой усилие и, пряча глаза, начал горестную историю о семейном скандале (в сильном сокращении) и вернувшейся к нему в ночном дворе оплеухе (с подробностями и выводами).

* * *

Пленка в диктофоне была на исходе, когда Колодников наконец умолк и возникла долгая неловкая пауза.

— Ну и как тебе сенсация? — желчно осведомился Алексей. — Хотел город на уши поставить? Ставь… Только условие прежнее: про меня — ни слова!..

— Слушай, старик… — молвил ошарашенно Паша Глотов, гася рубиновый огонек. — Этого нельзя публиковать…

— Вот те хрен! — Демонски всхохотнув, Алексей наполнил рюмки. Мужчинам — водку, даме — сухое. — Это почему же?.. Опять цензура?

Паша моргал, двигал ушами и вообще собирался с мыслями. Пришлось сначала выпить и закусить.

— Н-ну, видишь ли… — несколько неуверенно попробовал объясниться он. — Во-первых, того, что ты рассказываешь, не может быть…

— …никогда! — язвительно завершил его фразу Алексей. — То есть, иными словами, я — псих. Так?

Но Паша Глотов уже обрел присущую ему стремительность и самоуверенность в суждениях.

— Ты — очевидец, — изрек он. — А одному очевидцу, сам понимаешь, веры нет. Ты был под впечатлением момента, что-то не так понял, чего-то не углядел наконец… Пока ты говорил о райотделе — никаких претензий! Запертая камера, ментовский беспредел, невидимые убийцы… То, что доктор прописал!.. Но вот эта твоя байка с вернувшейся оплеухой… и вообще сама трактовка событий…

Ну не мерзавец, а? Значит, свидетельство господина Б. со слов господина К. можно давать не глядя и без сомнений, а тут вдруг сразу — веры нет!.. Почему, интересно…

— Даже если допустить, что ты ничего не перепутал, все понял правильно и докопался до истины… — несколько смягчившись, продолжал Паша. — Ты хоть сам-то понимаешь, насколько ты безжалостен?..

— Я безжалостен? — не поверил Колодников.

— Ну а кто? Я, что ли?.. Пойми, старик, ты лишаешь людей надежды! Ты уж мне поверь, я — газетчик, я знаю!.. Читателя нужно не стращать, читателя нужно заинтриговывать…

— Да кто стращает?..

— Дай договорить! Я тебя вон сколько слушал… Ну ладно! Допустим, опубликую. И чего я этим добьюсь? Паники? Не-а!.. Я добьюсь этим только того, что газета «Спокойной ночи!» растеряет всех своих грядущих подписчиков!.. Читатель должен чувствовать себя в безопасности… Или хотя бы знать, что опасность — отвратима!.. Будь мы еще какое-нибудь там религиозное издание… проповедуй мы близкий конец света… Да и то! Ты же ни одной лазейки людям не оставил — для спасения!.. Этого себе ни одна религия не позволяет!..

Кажется, Паша не притворялся — он был искренне возмущен. Странно… Неужели и он тоже кому-нибудь по молодости лет ребра покрошил? Вроде не драчун…

— Леш… — проникновенно сказала Мила. — Паша прав в одном: мы не все знаем и вечно торопимся с выводами… Конечно, какая-то лазейка есть, просто ты на нее еще не наткнулся… Тебя, кстати, Паша, тоже, по-моему, куда-то не туда занесло… — Тут она повернулась к Глотову и вздернула брови. Голос ее зазвучал тихо, убедительно. Экстрасенс заговорил… — Речь всего-навсего идет о воздаянии по заслугам… О высшей справедливости! Хотим мы этого или нет, но высшая справедливость существует!.. И никуда ты от нее не денешься…

— Но не в таком же виде!

— Именно в таком. Все полученные нами удары — это наши собственные удары… Это мы их кому-то нанесли в прошлом… Или даже в прошлой жизни…

— Как выразился бы господин Б., - не удержавшись, съехидничал Паша Глотов, — высшую справедливость пробило на корпус…

Мила вспыхнула.

— Я ведь тоже не понаслышке говорю, — сказала она. — Сама как-то раз на себе испытала…

— То есть? — насторожился ушастый замредактора. — Что ты хочешь сказать?

— Только то, что и мне в этой арке однажды влетело…

После такого признания Пашу хватил столбняк. Несколько секунд он сидел неподвижно. Потом моргнул.

— Так, — сказал он. — А вот об этом — ни слова… Ты что? Всю концепцию мне хочешь разбить? Ты ж у меня теперь вроде Ванги! Ты владеешь ситуацией, ясно? Хорош экстрасенс, если ей самой влетает!..

— Не вижу криминала, — высокомерно заметила Мила. — Впрочем, тебе видней… Вообще не понимаю, чем тебя напугала эта история с вернувшейся пощечиной. Намекни, что возмездия можно как-нибудь там избежать, — и публикуй сколько влезет! Давай прокомментирую, если хочешь…

— А как избежать?

— Плюнуть через левое плечо, — объяснил не без сарказма Колодников, у которого уже скулы сводило от ненависти к этим двум болтунам. — Жабу еще хорошо сварить при лунном свете. Тоже, говорят, помогает…

Мила приподняла брови еще выше.

— Ты напрасно смеешься, — холодно заметила она, искоса взглянув на Алексея. — Во всем этом тоже есть свой тайный и, кстати, глубокий смысл…

Паша мыслил. Потом на ушастом его лице обозначилась твердая решимость.

— Значит, так, — объявил он, постучав согнутым пальцем по диктофону. — Леш! Ужастик твой камерный беру — то есть даже не глядя… Не трусь, инициалы я тебе заменю!.. Будешь ты у меня теперь задержанный Л. Зря улыбаешься, Мила — тебе еще все это комментировать… — Он снова повернулся к Алексею и с прискорбием развел руками. — А вот что касается твоих личных выводов… Прости, старик! Не пойдет…

— Да я думаю! — Алексей безрадостно усмехнулся. — Еще бы тебе газеты правду печатали!..

Особого впечатления это не произвело.

— Кстати, о правде, — назидательно произнес Паша, беря на себя обязанности виночерпия. — Умный человек всегда точно знает, кому и сколько сказать правды. Иной от правды взбесится — и покусает… Не помнишь, чей афоризм?

— Нет, — буркнул Колодников, накрывая свою посуду ладонью. Наученный горьким вчерашним опытом, сегодня он решил ограничиться парой стопок.

— Вот и я тоже не помню… — молвил Паша, ставя бутылку на место. — Но сказано, согласись, отменно… Ты что же, хочешь, чтобы читатели наши всех вокруг покусали? Покусают-покусают, даже не сомневайся!.. Ну ты мозгами-то — пораскинь… Вот раструбил ты на весь белый свет о своем открытии: дескать, каждое преступление само найдет того, кто его совершил… Так ведь? Правильно я тебя понял?..

— Так, — упрямо сказал Алексей.

— И ты, конечно, полагаешь, что все тут же испугаются и перестанут друг друга бить и убивать?.. Наивный ты, Леша!.. Такие придурки, как мы с тобой, согласен, и раньше никого пальцем не трогали — и теперь не тронут… А представь какого-нибудь убийцу. Да ему уже сейчас терять нечего! А ты ему берешь и выдаешь прямым текстом: все, друг! Хана тебе в любом случае… И что ему остается? Да он после таких слов тебя первого замочит — так и так пропадать!.. И вообще постарается как можно больше народу с собой на тот свет утащить…

— Налей… — хрипло сказал Алексей, снимая ладонь со своей стопки. Последним своим рассуждением Паша его просто доконал. Самому Колодникову такой поворот событий и в голову не мог прийти…

Это что же тогда получается?.. Дурак! Боже, какой дурак! В безопасности он вчера себя почувствовал!.. На проспект выперся ночью!.. Молчать! Молчать — и никому ни слова!.. Ах, какой мудрец Борька!.. Неужели он тогда еще, полтора года назад все это понял?..

* * *

Трагические события в подвале райотдела милиции Мила комментировала уже за гладильной доской — просушивала утюгом джинсы Колодникова. Заявившаяся, как всегда, некстати Ксюшка подменила ее у телефона. Паша Глотов — строчил.

«А может, Пашка и прав… — угрюмо думал Алексей, слушая всю эту белиберду относительно низших потусторонних сил и разборок в астрале. — Страшная это штука — правда. Страну вон ради правды развалили… А войны!.. Каждый ведь убежден, что воюет за правое дело… Нет… — решил он со вздохом. — Если за правду убивают, то пошла она к черту!.. Не люблю, когда убивают… Видел…»

Наконец комментарий был завершен, а заодно и джинсы просушены. Облачась, Алексей нашел, что одежда все равно несколько влажновата, ну да ладно… Постараемся держаться солнечной стороны улицы — благо день удлинился и до заката еще далеко. Главное: вид теперь более или менее приличный — бомжом не сочтут…

Поблагодарив хозяйку за все сразу, Паша и Алексей покинули гостеприимный дом около пяти часов и, попрощавшись друг с другом у подъезда, разбежались каждый в свою сторону.

Колодников шел и подбивал итоги. Работы он, видимо, лишился… Даже если допустить, что родимый фонд до сих пор каким-то чудом уцелел, — прогул, господа. Два дня без уважительных причин. Ну, первый еще можно списать на чрезвычайные обстоятельства, а вот второй… Хорошо хоть, никакой бумаги из вытрезвителя не пришлют. Дело в том, что, не имея при себе документов, он представился вчера ментам в припадке пьяного юмора Эразмом Петровичем Роттердамским. Те, смутно заподозрив неладное, стали звонить в адресное бюро, но так и не дозвонились — поверили на слово…

Дурацкая эта выходка, как ни странно, выручила Алексея Колодникова еще и вот в чем: когда начнут раскручивать дело о ночном побоище в подвале райотдела милиции, фамилия его на глаза оперу не попадется…

Да, но Александра… Запросто ведь может на порог не пустить. Да еще и Димку настроит… Честно сказать, излагая недавно Паше Глотову историю о вернувшейся пощечине, Алексей все косился украдкой на Милу. Вдруг возьмет да и предложит политическое убежище — если что… Не предложила. Да оно и понятно: можно сказать, подруги, блюдечко вон вместе по столу гоняли — и вдруг такое коварство! Да и Чернолептовы не поймут…

Мелкие неприятности настолько угнетали, что уж лучше было предаться мировой скорби. И Алексей стал всматриваться в лица прохожих. Вскоре ему уже в каждом мерещился убийца. Вот этот, например, наглый, молодой, с каторжной стрижкой. Пришибет ведь и даже не задумается!.. А тот вообще абрек какой-то — черная железная щетина, впалые щеки, волчий взгляд… Или эта… Боже!.. Колодников содрогнулся. Девушка шла навстречу и ела банан. Откусывая, она так страшно разевала рот, словно хотела еще и запугать поедаемый плод. Впрочем, присмотревшись, Алексей сообразил с облегчением, что незнакомка всего-навсего боится стереть помаду с губ…

Да нет же, конечно, никакие они не убийцы… Кстати, если уж на то пошло, у Кирюши Чернолептова совершенно разбойничья рожа, хотя в арке ему досталось — так, слегка… Подумаешь, коронка с зуба слетела!..

Алексей вдруг остановился и окинул озабоченным взглядом ближайшие здания. Хм… Чернолептовы… А вот их, между прочим, неплохо бы и предупредить. Тем более, что обитают они совсем рядом — в каком-нибудь квартале отсюда…

Честно сказать, хитрил Колодников, как всегда… О чем их предупреждать-то, Чернолептовых? Чтобы никого не убивали и не увечили? Головорезов нашел!..

Нет, конечно, внезапное побуждение навестить Кирюшу с Иришей было, если уж совсем откровенно, вызвано не столько заботой об их жизни и здоровье, сколько другими, тайными причинами. Во-первых, Колодников просто трусил встречи с Александрой и всячески ее оттягивал. А во-вторых… Чем черт не шутит! Может, проникнутся и предложат заночевать у них… если что…

Увы, дома Чернолептовых не оказалось. Во всяком случае, на звонок Алексея дверь никто не открыл. Ну, стало быть, делать нечего, надо идти сдаваться…

* * *

Пока добрался до дома, день отгорел. Хлынули апрельские синие сумерки. У входа в арку во всеуслышание разбирались друг с другом два здоровенных кота — рыжий и бело-серый. Заслышав приближающиеся шаги Колодникова, недовольно смолкли и выждали, пока тот пройдет во двор. Оба стояли боком, чуть отворотясь от супротивника, с видом несколько озадаченным, словно бы в чем-то вдруг усомнившись.

«Интересно… — подумалось мимоходом Алексею. — А на котов справедливость тоже распространяется?.. Или на людей только?.. У нас-то все-таки — душа… А у котов?..»

Ни к селу ни к городу выпрыгнула внезапно в памяти дискриминационная пословица: «У татарина — что у собаки: души нет, один пар…»

Не иначе — из словаря Даля…

Во дворе внимание Алексея привлекло нагромождение мебели возле распахнутых настежь дверей первого подъезда. Бродили там в сумерках какие-то серые тени, слышались скрипы, стуки, приглушенная перебранка… То ли выносили, то ли заносили — не поймешь. Что это они на ночь глядя переезжать затеялись?..

Зная, что, если он остановится на пороге своей квартиры, то надолго, Колодников достал ключи с брелоком еще на лестнице. Не давая себе опомниться, отпер дверь и со стесненным сердцем ступил в прихожую. В коридоре свет был выключен, зато в большой комнате горел торшер.

— «Вы слышали, что сказано: „Люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего“, — тихо и монотонно читала вслух Александра. — А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас…»

— Пришел… — еле слышно произнес Димкин басок — и Александра смолкла.

«Господи!.. — мысленно проскулил Колодников. — Да пришиби же ты меня чем-нибудь!..»

Бесшумно разувшись и повесив куртку, он, как побитый пес, двинулся на свет. Жена и сын сидели в креслах возле торшера. На коленях выпрямившейся Александры была раскрыта огромная недавно купленная Димкой библия. Секунду оба смотрели на запнувшегося в дверном проеме Алексея, и их лица показались ему вдруг отрешенными, нездешними, холодновато красивыми. Даже обширный пожелтевший синяк под левым Димкиным глазом не нарушал общего впечатления.

Наконец Димка быстро, чуть ли не украдкой взглянул на мать. Александра отдала ему библию и встала, заметно при этом побледнев. Колодников по-прежнему стоял на пороге и, виновато глядя исподлобья, ждал своей участи.

— Леша… — беспомощно сказала она, подойдя. Коротко вздохнула, собралась с силами. — Прости меня, пожалуйста… Я, конечно, была неправа… Я просто не думала, что все так серьезно…

Колодников попятился, заморгал, открыл было рот, но, так ничего и не сказав в ответ, замычал и в припадке раскаяния с маху уткнулся лбом в косяк, чудом не потеряв очки…

Глава 17

Что старая жизнь кончилась, а новая началась, Колодников понял уже на следующее утро, когда они вдвоем с Димкой вышли из дому — каждый по своим делам. Гулкий двор, наискось простреленный апрельским солнцем, ошеломил Алексея стуком и треском переставляемой мебели, натужными голосами грузчиков, всхрапами подъезжающих грузовиков. Такое впечатление, что в городе была объявлена эвакуация. Возле каждого подъезда громоздились узлы, бревна ковров, шершаво темнели стенки и комоды, сверкало граненое стекло горок, слепили молочной белизной высокие дорогие холодильники. Неподалеку кто-то кого-то неистово бранил и, сплошь и рядом срываясь на мат, требовал, сдать назад свой фургон, потому что должна же быть в конце концов какая-то очередь!..

Алексей ошалело озирался. Стоящий рядом с ним Димка был, не в пример отцу, вполне спокоен и вид имел самый что ни на есть удовлетворенный. С высоты крылечка он неспешно, как-то даже по-хозяйски оглядывал творившееся во дворе.

— Драпают, что ли, уже?.. — упавшим голосом осведомился Колодников.

— Угу… — отозвался сын.

Потом вдруг недоуменно сдвинул брови и, пропустив сквозь зубы: «Я — сейчас…», — сбежал с крыльца. Озадаченный Алексей уставился вслед. Уверенным неспешным шагом Димка приблизился к табору возле четвертого подъезда и заговорил с хозяином — тем самым кавцазцем, у которого однажды гостя в арке побили. («В больнице лежал, да?..»)

Упитанный смуглый кавказец, казавшийся рядом с огромным Димкой толстячком-лилипутом, замахал руками, раскричался. Димка слушал его и мрачно кивал. Уяснив суть дела, вернулся.

— На другой город меняется… — ворчливо пояснил он. — Вовремя он…

— На историческую родину? — наобум предположил Алексей.

Димка злорадно ухмыльнулся.

— Ага… Сдалась она ему, эта родина!.. Под Москву куда-то…

Оба направились к ближайшей арке.

— А тебе до него какое дело?..

— Пап!.. — с достоинством пробасил Димка. — Я ведь от киосков отошел…

— Очень интересно… — пробормотал Алексей. — И-и… куда же ты, прости, отошел?.. Я хочу сказать: чем ты теперь занимаешься-то?..

— Квартирами, — просто ответил тот.

Колодников остановился. Димка — тоже.

— Скупаете квартиры?!

— А чего? — не понял Дмитрий отцовского ужаса. — Бегут же… Они ж все — эти… — Тут Димка запнулся и наморщил лоб. — Забыл… — с досадой признался он. — Ну, не зерна, а эти… Сказано: соберите сначала, свяжите в связки… Ну, чтобы сжечь потом… Сорняки, короче…

— Плевелы? — со страхом спросил Алексей.

— Ага, плевелы!.. — обрадовался Димка.

Они ступили под гулкие каменные своды арки. Колодников пришибленно молчал. Внезапно внимание его привлекла яркая листовка на серой стене у самого выхода. Такие обычно лепят во множестве куда попало перед выборами в разные там органы власти.

— «Братья и сестры… — прочел он, содрогнувшись, обращение — крупно набранное по центру, как заголовок. По спине пробежал холодок, повеяло речью Сталина и вообще началом Великой Отечественной. — Уже секира при корне дерев лежит: всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают…» — Алексей осекся и поглядел на Димку.

Димка, склонив лоб, угрюмо читал про себя. На скулах его шевелились желваки.

— Эх!.. — поразился он вдруг. — Гляди-ка: и Полтину со Скуржавым вставили…

— Где? — Колодников судорожно протирал линзы.

В глазах запрыгали строчки. «…шестого августа прошлого года Аркадий Злотников сунул под поезд своего подельника Пороха… а утром тридцать первого марта его самого нашли с отрезанной поездом головой… вдали от вокзала… Сказано: все, взявшие меч…»

Стилистически страшная эта листовка представляла из себя некий гебрид проповеди и уголовной хроники. Один раз в ней даже мелькнуло слово «разборка». Чувствовалось, что кто-то из составителей ее, в отличие от того же оперуполномоченного Геннадия Степановича, владеет информацией целиком.

— Ваша агитка?.. — охрипнув, спросил Алексей.

Димка был по-прежнему мрачен.

— Нет, — нехотя бросил он наконец. — Конкуренты…

* * *

До кирпичного особнячка Колодников в этот день добирался с неслыханным комфортом. Сразу же за аркой Димку поджидал транспорт — длинная с привскинутым широким задом иномарка, и Алексея подбросили до работы со свистом. Город выглядел, как ни странно, приветливым и спокойным — разве что милиции поприбавилось на улицах. Паника, надо полагать, затронула пока только дом номер двадцать один по проспекту Крупской, да и то далеко не всех его обитателей…

Впрочем, Алексей, как вскоре выяснилось, спешил напрасно. Окрестности двухэтажного теремка были пустынны, а тяжелые двери парадного подъезда — опечатаны. Кажется, опоздал — и навсегда… Кроме бумажной полоски с двумя круглыми бледно-фиолетовыми, напоминающими полумесяц оттисками и чьей-то беглой подписью, на дверях еще была косо прилеплена все та же зловещая листовка, что и в арке: «Братья и сестры…»

Алексей огляделся растерянно и решил попытать счастья с черного хода. Фонд арендовал лишь половину особнячка, стало быть, вторую половину могли и не опечатать. Он приблизился к железным воротам со щитом и мечом на каждой створке, погремел щеколдой.

Калитку приоткрыл уже знакомый Колодникову красномордый седобровый страж, только вот угрюмства и свирепости в нем на этот раз не чувствовалось. Похоже, он даже обрадовался появлению Алексея: через порог разговаривать не стал, пригласил к себе в будку.

— Накрылся ваш фонд!.. — благодушно сообщил он, сияя. Словно с именинами поздравлял. — Утром опечатали…

Алексей стоял неподвижно, и лицо у него, надо полагать, было скорбное и глубокомысленное. Колодников пытался понять, как отнестись к этой черной вести. Работы он, конечно, лишился… Да, но с другой стороны, за прогул могли уволить по статье, а теперь и увольнять некому… Иными словами, порочащих записей в трудовой книжке не предвидится…

Глядя на него, седобровый даже крякнул. Задумчивость Алексея он принял за глубокое, искреннее горе.

— Зарплату-то, небось, так и не выплатили?.. — посочувствовал он. — Ж-жулики!..

— Да зарплата — что зарплата?.. — помявшись, отвечал ему бывший специалист по компьютерному дизайну. — Тут бы теперь трудовую обратно взять…

— Отдадут… — утешил седобровый. — Не они, правда, — следователь потом отдаст… Но отдадут. Без трудовой-то ведь никуда и не устроишься… А у тебя, верно, уже и место новое присмотрено?..

— Да где там!.. — Колодников расстроенно махнул рукой. — Я ж не думал, что так быстро…

Тут седобровый и вовсе исполнился сострадания.

— Да-а… Сейчас работу найти… А тебе сколько лет? — озабоченно спросил он вдруг.

— Сорок пять… — уныло ответил Алексей.

— У-у… — Седобровый сокрушенно помотал головой. — Я думал, ты помоложе… Будь тебе лет тридцать — пошел бы в охрану или там в милицию… А сорок пять… Нет, не возьмут. Староват…

Эти его слова, конечно, сильно покоробили Колодникова, но поскольку сказаны они были от чистого сердца, то обижаться на седобрового Алексей не стал и лишь вздохнул виновато: да, вот так, дескать, и рад бы, но возраст, возраст…

— А можно я от вас позвоню? — спросил он, углядев на столе допотопный черный телефон.

Хозяин сторожки решил быть великодушным до конца и молча пододвинул аппарат к Алексею. Колодников на память набрал номер. А память у него, следует заметить, была скверная. И в особенности на телефонные номера.

— Слушаю вас… — негромко и как-то даже отрешенно прозвучал в трубке незнакомый женский голос.

— Э-э… Я, видимо, ошибся… — замялся Алексей.

— Ошибок не бывает… — многозначительно и таинственно произнесла незнакомка.

Может, ее временно какая-нибудь подруга на телефоне подменила? Вроде Ксюшкин голос тоже ни с каким другим не спутаешь…

— Вы чувствуете, что вам угрожает опасность? — ощутив, должно быть, его колебания, пришла на помощь странная собеседница.

— Я, собственно, хотел позвонить в фирму «Эдем»…

— Тогда вы, действительно, ошиблись, — с сожалением сообщила неизвестная, потом запнулась — и вдруг спросила со смешком: — Леш, ты?..

— О Господи!.. — Алексей узнал наконец голос Милы. — Имидж, что ли, меняешь?

— Нет, просто завязала с диспетчерством, — сказала она. — А ты зайти хотел?..

— Вообще-то, да… А что, нельзя?

— Можно, только позже. В полвторого, ладно? И только на полчаса, а то у меня тут несколько визитов сразу…

— Каких визитов? — немного ошалев, спросил Алексей. В голову тут же полезли нехорошие мысли.

— Н-ну… Газета-то — вышла… Все как с ума посходили. Не знают: уезжать, не уезжать… И все — ко мне за советом. Ну так ждать тебя?

— Н-нет… — выдавил он. — В полвторого не получится. Я лучше как-нибудь потом перезвоню, ага?..

— Ну, давай, — сказала она — и пошли короткие гудки.

Положив в свою очередь трубку, Алексей еще секунд пять стоял столбом и пытался переварить услышанное. Та-ак… Стало быть, всполошившиеся новые русские или, как их еще принято называть, «новораши» уже сейчас ломятся на прием к экстрасенсу… К пророчице… блин!..

Спохватившись, он вежливо поблагодарил седобрового, но тот, утратив внезапно приветливость, лишь мотнул в ответ головой и что-то сердито буркнул. Видимо, Колодников испортил ему настроение своим телефонным разговором, и впрямь содержавшим слишком много жульнических слов: фирма, имидж, визиты…

Выйдя из железной калитки, Алексей тоскливо прищурился и огляделся. Ну и куда теперь?.. Опять к ментам — вызволять трудовую?.. Нет, не сегодня… Как-нибудь потом…

А что если взять да заглянуть к Чернолептовым? Вдруг они на этот раз дома…

* * *

В трезвом виде Кирюша Чернолептов совершенно не походил на себя пьяного. Под хмельком это был сумасброд, озорник, живчик, однако стоило ему на пару дней завязать со спиртным, как возникал абсолютно другой человек: суровый, задумчивый, то и дело впадающий в оцепенение и вдобавок сомневающийся во всем, что ему самому недавно представлялось бесспорным. К сожалению, двойственность эта отражалась и на его работах: запросто можно было угадать, в каком состоянии он писал тот или иной фрагмент данной картины.

Когда он открыл дверь на звонок Колодникова, достаточно было первого взгляда, чтобы понять: Кирюша не просто трезв — он трезв вот уже несколько дней подряд. Разбойничья рожа окончательно уступила место иконописному лику. Омрачив чело, Кирюша смотрел на Алексея и словно бы припоминал: где он уже мог видеть этого человека? В свободной руке его Колодников углядел крупно и старательно исписанный тетрадный листок.

— Привет, — сказал Алексей.

— Привет… — осторожно отозвался Кирюша. Пожал острыми плечами, повертел, разглядывая, письмо и снова поднял на гостя запавшие глаза отшельника и, возможно, великомученика. — Что такое «человек-порох»? — спросил он с недоумением.

— Чего?.. — растерялся тот.

— Вот… — сказал Кирюша, подавая с порога листок.

С первых строк все стало ясно.

— «Святое письмо»? — удивился Алексей. — Где взял?

— В почтовом ящике…

— Надо же! Лет пять этой дряни не было… — Колодников пробежал старательные каракули по диагонали, споткнулся на знакомых фамилиях, вчитался… Такое впечатление, что содержание письма было скатано с одной из жутких листовок и щедро разбавлено отсебятиной. Ну и, как водится, пересыпано грамматическими ошибками. В конце шли угрозы и требования переписать данный текст двадцать раз и подсунуть знакомым…

— Ну так что это? — не унимался Кирюша. — «Человек-порох…»

— Где? А-а… Вот это?.. «…паложил на рельсу человека пороха…» Понял. Не «человека-пороха», а «человека Пороха». В смысле — человека, которого зовут Порох. Ну, это, видишь ли, был такой подельник у Скуржавого… ныне покойный…

Кирюша наморщил чело.

— А кто такой Скуржавый?

— Слушай, — не выдержал Алексей, возвращая письмо. — Ты так и будешь со мной с порога разговаривать?

Кирюша недоверчиво взглянул под ноги, словно и вправду хотел удостовериться, что стоит на пороге собственной квартиры. Вернее, не то чтобы собственной (квартиру супруги Чернолептовы снимали), но тем не менее…

— Да, верно… — сказал он после краткого раздумья. — Заходи…

Они прошли в единственную и довольно просторную комнату кубических очертаний, где из-под картин не было видно обоев. Светлые возвышенные Иришкины фантазии соседствовали с мрачными шедеврами самого Кирюши. Старенькие Адам и Ева под засохшим древом познания, с которого свешивается змеиный скелетик. Портрет Иуды: бугроватое, рыжевато-мшистое темя, из бельмастого глаза льются струйкой тридцать сребреников. Воспоминания о будущем: оплавленные остовы небоскребов, складывающиеся в подобие проломленного, распадающегося по швам черепа. И так далее…

Судя по всему, до изъятия «святого письма» из почтового ящика Кирюша работал. На столе (всяких там мольбертов Чернолептовы не признавали) в окружении кисточек, склянок с водой и прочих причиндалов лежала прикнопленная четвертушка ватмана, на котором бледно начинало прорисовываться тоже нечто апокалиптическое: розовый перепуганный толстячок, из которого, разрывая нежную жирную плоть, лезет на свет божий какое-то жуткое шипастое чудовище. Акварель и немножко гуаши…

— Слушай, что вообще происходит?.. — возмущенно спросил Кирюша, бросая тетрадный листок на стол.

Алексей криво усмехнулся.

— А ты разве еще не понял? Конец света. Страшный суд на дворе…

Кирюша задумался. Внешне это выглядело так: замер, задрав клинообразную старообрядческую бороду, и вроде бы принялся высматривать что-то на потолке.

— Нет, — упрямо сказал он, снова обретая некоторую подвижность. — Не понимаю… Погоди! — Он повернулся к Колодникову и сдвинул брови. — Кто сейчас сказал про Страшный суд?.. Ты или я?

— Я…

— То есть ты тоже в курсе?

— Да.

— То есть ты знаешь… — Не сводя пристальных глаз с гостя, Кирюша потыкал пальцем в край стола, где валялось «святое письмо», — что все это… далеко не просто бред…

— Знаю… — сдавленно ответил Колодников. — Потому и пришел…

— Хм… — Кирюша задумчиво скорчил несколько гримас подряд. — И что ты обо всем этом думаешь?

— Чаем угостишь — скажу, — озлившись, буркнул Алексей, и они проследовали на кухню.

* * *

Рассказ Колодникова Кирюша выслушал с кислым, брюзгливым видом, насколько можно было судить по левой половине лица. Правую половину он прикрывал ладонью. Поза человека, который стесняется синяка. Потом шумно вздохнул, явил лик полностью и потянулся к своей чашке.

— Кстати, коронку я посадил на место… — сообщил он ворчливо ни к селу ни к городу. — Червонец слупили…

— Что?..

— Коронку, говорю… — Кирюша открыл рот и раздраженно щелкнул ногтем по клыку из желтого металла. — Меня ж в арке этой вашей так с Божьей помощью уделало, что коронка слетела…

Помолчал, посопел сердито. Потом спросил:

— Слушай, Леш, а тебе не кажется, что Господь Бог вершит этот свой Страшный суд несколько однобоко?

— То есть?..

— Что ж он только по одной заповеди-то карает? — Кирюша был явно не на шутку раздосадован непоследовательностью Господа Бога. — А остальные девять?..

— Н-ну… — Такая постановка вопроса, честно сказать, весьма озадачила Колодникова. — Сначала по одной… Потом, наверное, по остальным… — с диковатой улыбкой предположил он — и замолчал, моргая.

— Оч-чень интересно… — язвительно молвил Кирюша. — Это что же тогда выходит? За убийство — сам будешь убит, а за прелюбодеяние?.. Жена, что ли, гульнет? А если холостой?

— Н-ну… — сказал Алексей. — Не знаю.

— И потом! — сквозь зубы продолжал Кирюша. — «Не убий» — согласен!.. Вот они, скрижали, вот она, заповедь! Но где это слыхано — за мордобой карать?.. Да не было никогда в жизни такой заповеди — «Не бей»!.. Или как это будет по-церковному? «Не бий»?..

Секунд пять прошло в растерянном молчании.

— Так что ты хочешь… сказать-то?.. — осторожно прокашлявшись, спросил Колодников.

— Я хочу сказать, что чепуха это все, — отрубил Кирюша. — И «святые письма», и… Короче, никакой это, к черту, не Страшный суд! Тут другое…

После этих его слов Колодников чуть отшатнулся, в глазах затеплилась робкая надежда. Кажется, не зря толкнуло его что-то изнутри — зайти к Чернолептовым.

— Слушай… — зашептал он, резко подаваясь к Кирюше. — А ведь правда… Сам чувствую: что-то тут не то… Ты пойми: я же не против самой идеи Бога… Но всему же есть предел! Кирюш!.. Просек уже что-то, да?..

Кирюша поднялся и, с сомнением покосившись на Алексея, огладил клин бороды.

— Знаешь ли ты, что такое ад? — надменно спросил он.

Тон его Колодникову не понравился. Да и сам вопрос тоже.

— Знаю, — буркнул Алексей. — Сутки там провел…

Кирюша Чернолептов его не услышал. Он мысленно оттачивал формулировку, не желая выдавать ее в сыром виде.

— Ад, — изрек он наконец, — это загробные угрызения совести.

— И что? — не понял Алексей, но опять услышан не был.

— Кипящая смола, котлы, черти с рожками… — задумчиво и в то же время пренебрежительно перечислял Кирюша. — Все это — так, от недостатка воображения… Понимаешь, мы (то есть люди) — это как бы поле боя… пока живы, конечно… Совесть воюет с плотью, а плоть с совестью… Ну, как бы это тебе объяснить? Человеческое тело — все равно что графитовые стержни в ядерном реакторе, оно гасит совесть, понимаешь?.. Стоит лишиться тела, совесть тут же выходит из-под контроля — и пошла вечная агония… Я, кстати, давно уже об этом думаю… Даже пару эскизов набросал…

— И что?.. — еще тише повторил Алексей.

Секунду они смотрели в глаза другу другу. Потом Кирюша нахмурился и, продолжая держать паузу, повернулся к плите. Снял большой чайник и, с сосредоточенным видом подлив в стаканы кипятку, вернул на плиту. Все это он проделал весьма осторожно и замедленно, словно боялся резким движением спугнуть строй формулировок.

— Так вот, арка… — молвил он, подсаживаясь к столу и протягивая руку к расписному заварочному чайничку. — Что там, собственно, произошло?.. Мне кажется, произошло некое мгновенное размыкание связи между телом и совестью. Грубо говоря, совесть сорвалась с цепи и расправилась с телом… Причем тем же способом, каким это тело расправлялось раньше с другими телами…

Приоткрыв рот, Алексей в оцепенении смотрел, как Кирюша Чернолептов с аптекарской точностью добавляет в стаканы заварку.

— Пошел ты к черту! — сказал он наконец от всей души.

— Да нет никаких чертей… — меланхолично отозвался Кирюша, ставя чайничек на место. — Не бывает. Забудь о них… Я тебе говорю: просто срабатывает совесть… А как ты все это еще объяснишь? Сам только что сказал: твоя же оплеуха тебя и настигла… Меня, кстати, тоже…

— А если у человека вообще совести нет?.. — заорал Алексей. — Да тот же Полтина! Тот же Скуржавый!.. Бросит человека на рельсы — и спит потом спокойно!..

— Все правильно… — Кирюша кивнул. — Спит спокойно… Только не потому, что у него совести нет! Совесть есть — просто она подавлена телом… Плотскими желаниями, если хочешь… А тут срабатывает у твоего Полтины в голове (или где он у него там?) какой-то взрыватель, совесть разом высвобождается, предъявляет счет за все…

— …и наносит своему владельцу множественные ножевые ранения?.. — ядовито осведомился взъерошенный Колодников. — Ножевые, пулевые… Это, прости, получается, как в том анекдоте: экспертиза показала, что череп пробит изнутри… Кирюш! Ну я же там понятым был, я все это видел!.. Какая совесть? Какая, к черту, совесть, когда человека явно из автомата решетили?..

— А пули?

— Что — пули?

— Почему до сих пор ни одной пули не извлекли?

— Постой, постой… — ошарашенно пробормотал Алексей. — А-а… откуда знаешь?..

— В газете прочел, — невозмутимо отвечал Кирюша.

— «Спокойной ночи!»?.. — ахнул Алексей.

Кирюша не понял.

— Газета так называется… — пояснил Алексей. — «Спокойной ночи!»

— Н-нет… — поколебавшись, сказал Кирюша. — Такое бы я запомнил… Нет! По-моему, это была «Вечерка»…

— Стоп! — прервал его Колодников, сбрасывая очки и берясь обеими руками за гудящую голову. — Погоди ты, ради Бога, с «Вечеркой»… Не в «Вечерке» дело… Слушай, может я за бутылкой сгоняю?

Кирюша запнулся, выпрямился и тревожно прислушался к внутреннему голосу.

— Нет, — отрывисто молвил он. — Вот разложу все по полочкам, пойму, что происходит, — тогда и выпью…

Приосанился и одобрительно кивнул сам себе. Нить беседы, однако, была утрачена.

— О чем мы сейчас говорили-то?.. — с досадой спросил Алексей. — До газеты до этой… — Наморщился, вспомнил. — А! Ранения… Ранения-то откуда, если совесть?

С загадочным лицом Кирюша Чернолептов встал, прошелся по кухне.

— Что такое стигмы, знаешь?

— Стигмы?

— Да, стигмы…

— Н-ну… — В голове назойливо крутилось, сбивая с мысли, еще одно полузабывшееся слово «харизматы», и Алексею пришлось даже отогнать его взмахом руки, как комара. — Все! Знаю!.. Это когда Франциск Ассизский размышлял о Христе, а у него на ладонях появлялись язвы… Дыры от гвоздей…

— В-вот! — вскричал Кирюша. — Умница!.. У Франциска — дыры от гвоздей, а у Полтины у твоего — дыры от его же собственной финки!.. Только не на ладонях, а под ребром!..

— Да нет, погоди, погоди… — пролепетал Колодников, теперь уже слабо отмахиваясь от самого Кирюши. Чуть ли не открещиваясь. — С ума сошел? Ни черта себе стигма — голову напрочь отмахнуло!..

— Да запросто! — в запальчивости сказал Кирюша.

Оба замолчали, настороженно, а то и враждебно взглядывая друг на друга. В приотворенную форточку лез с улицы отдаленный лязг и грохот строительной техники. То ли экскаватор своим ходом куда-то перегоняли, то ли гусеничный трактор…

— Давай покурим, — сипло предложил наконец Колодников.

Кирюша прикрыл дверь в кухню и отворил форточку пошире. Курили в насупленном молчании, словно опасаясь, что их разговор могут теперь подслушать под окнами. Один только раз Алексей спросил негромко и ворчливо:

— А Иришка где?..

— Да на занятиях… — нехотя, в тон ему отозвался Кирюша. — На агни-йоге на своей…

Докурив, погасили сигареты в плоской медной пепельнице, сплошь изукрашенной высокохудожественной чеканкой, после чего Алексей решительно прикрыл форточку и вновь повернулся к Кирюше.

— Ну и в чем преимущество этой твоей… — Колодников подумал, поискал слово помягче. — …гипотезы?.. В чем разница? Та же самая мистика, только другими словами! Плоть, совесть, стигмы… Уж лучше просто сказать — Бог. Оно как-то и привычнее, и короче… Да и честнее, кстати…

Кирюша лишь головой качнул, как бы дивясь его слепоте.

— Мистика? Обижаешь… Где же здесь мистика? В том, что я ад помянул?.. Так это, чтоб ты лучше понял…

— Нет, позволь!.. — Колодников решил стоять на своем до конца. — Ты говоришь: срабатывает взрыватель… Где-то там в мозгу, так?..

— Ну, допустим… — хмуро отозвался тот, и по тону его Алексей понял, что нечаянно угодил в самое слабое место Кирюшиной версии.

— Стало быть, все равно кто-то свыше должен на этот взрыватель нажать…

— Да почему свыше? — с досадой перебил его Кирюша. — Почему обязательно свыше?..

— А откуда же?

— Знаешь… — честно признался он. — Вот тут я еще не до конца все продумал… Есть два предположения. Правда, второе уж больно поганое… Настолько поганое, что, скорее всего, оно-то и окажется правильным…

Он желчно усмехнулся и помолчал.

— Ну?.. — не выдержал Колодников.

— Гипноизлучатель, — с отвращением выговорил Кирюша. — Импульсный гипноизлучатель… То есть опять эти суки что-то на нас испытывают…

— Какие суки?.. — оторопело спросил Алексей.

— Да любые! — огрызнулся Кирюша Чернолептов и в полном расстройстве махнул рукой.

Глава 18

Так кто же, черт возьми, прав?..

Мало того что вся эта история страшила и угнетала — она бесила Колодникова, она просто выводила его из себя. Будучи начитанным, а главное — мыслящим человеком, он привык, что знакомые то и дело обращаются к нему с вопросами. Ну, не с житейскими, разумеется, — это надо быть последним идиотом, чтобы спрашивать совета о чем-либо насущном у Алексея Колодникова! Нет, вопросы ему сплошь задавались глобальные, философские, от большого ума. Верно ли, например, что мы живем внутри «черной дыры»?.. Ну и тому подобное…

В златые годы застоя Алексей чувствовал себя едва ли не оракулом, всегда опережая общественное мнение на год, а то и на два, причем исключительно за счет личной смелости и усиленной работы мысли. Все вокруг еще бранили Сталина, а он — Ленина. Когда же, спохватившись, добирались наконец до Владимира Ильича, Колодников уже вовсю крыл большевиков в целом. Подобно трезвому Кирюше Алексей обожал хлесткие формулировки. «Если правда, которую вчера знал ты один, сегодня известна каждому, — назидательно говаривал он, — то, стало быть, никакая это уже не правда. Копай глубже…»

Потом всех накрыло перестройкой, и самым обделенным, как ни странно, оказался именно Колодников. Гласность его просто ограбила! Высказываться и умствовать начали все кому не лень — и Алексей как бы затерялся в толпе. Да что там в толпе, в кругу друзей — и то затерялся. Повылинял вроде… А самым обидным было то, что остальные-то, заразы, ни мозгов не напрягали, ни до истины не докапывались — просто пели с чужого голоса. Да и осмелели они только лишь потому, что разрешено было осмелеть… Колодников перестал читать газеты и возненавидел телевизор. «Повышать свой уровень дезинформированности — не желаю», — надменно цедил он.

И все-таки большего унижения, чем теперь, ему еще терпеть не приходилось. Впервые вместо того, чтобы растолковывать другим, куда в данный момент катится этот мир, Алексей, сам ни черта не понимая, в отчаянии прислушивался к заведомо бездарному бреду друзей и знакомых.

Так кто же из них, черт возьми, прав?..

Вчера Алексея, растроганного душевным поступком жены, можно сказать, почти уже примыло к Димкиному берегу. На сон грядущий Евангелие вслух читали… Прошибло светлой слезой, мерещилось обещанное Царство Божие… Однако утро следующего дня резко протрезвило Алексея. Листовки, «святые письма», а главное, скупка квартир — все это заставляло насторожиться и просто отпугивало…

Что же касается Милы с ее высшей справедливостью и низшими потусторонними силами… Да чепуха собачья! В лучшем случае — самообман, в худшем — шарлатанство… Зря, что ли, вон Паша Глотов вцепился в нее мертвой хваткой? Ну, будет еще одна Ванга…

Вот с Кирюшей Чернолептовым сложнее. Кирюша Чернолептов — это благородное безумие, а как учит нас история (хотя, конечно, ни черта она ничему не учит!), именно благородное безумие сплошь и рядом в итоге оказывается правдой. Хотя… Да тоже полно дыр в Кирюшиных рассуждениях!.. Ну, усомнился Кирюша в Господнем вмешательстве… Кстати, справедливо усомнился. Но неужели же он сам не замечает, что из гипотезы его прямо-таки торчат все те же самые несообразности?.. Ладно. К стигмам претензий нет. Со стигмами, следует признать, Кирюша придумал классно… А вот по сути… Ну, нажала, допустим, какая-то неведомая сука на красную кнопочку и спустила с цепи человеческую совесть. Зачем это ей, суке, нужно — вопрос шестнадцатый… Даже тридцать восьмой… Но ты мне вот что объясни, Кирюша ты мой пронзительный: почему эта твоя совесть, как и Димкин Господь Бог, карает только за насилие?.. А кража? А прелюбодеяние? А лжесвидетельство?.. Тоже ведь скособоченная у тебя какая-то совесть получается…

Нет, если кто и прав, то один лишь электрик Борька. Не о том надо думать, что происходит, а о том, как близких своих уберечь да и самому уберечься… «Не нашего это ума дело, Петрович… Конец света, конец света!.. Ты гляди, как бы самому конец не пришел!..»

* * *

Несмотря на то, что, когда Колодников вновь ступил под круглый серый свод, время близилось к трем — погрузка мебели в родном дворе еще продолжалась. Жуткая прокламация со сталинским зачином была сорвана, зато на противоположной стене кто-то успел налепить целый блок размноженных на ксероксе листовок, в верхней части которых черной зловещей кляксой расплывался некий символ — то ли крест, то ли свастика, то ли вообще иероглиф. Догадываясь, что ничего утешительного он там не обнаружит, Колодников тем не менее приблизился и всмотрелся в эту недобрую и чем-то ему знакомую символику. Догадка его оказалась правильной. Черная четырехлепестковая клякса располагалась на бледной, скверно пропечатанной карте района и изображала пораженную справедливостью зону по данным вчерашней ночи. Но, что самое печальное, схема эта, насколько мог судить Колодников, вполне соответствовала действительности. Правый отросток, если верить плану, тянулся к особнячку, арендованному прикрытым ныне фондом, а верхний захватывал здание райотдела милиции. Сами отростки расплылись настолько, что, казалось, еще немного — и они сольются в общее пятно, целиком поглотив дом номер двадцать один по проспекту Крупской…

Текст под картой поражал сухостью и какой-то прямо-таки военной лаконичностью. Указывалось опасное время, количество происшествий — и только в самом низу листа значилось: «НЕ ПОЛАГАЙТЕСЬ НА СЧАСТЛИВЫЙ СЛУЧАЙ. СЛУЧАЙНОСТЕЙ НЕ БЫВАЕТ. ПРОВЕРЬТЕ ВАШУ КАРМУ». Далее шли телефонные номера. Штук пять. Телефона Милы Колодников среди них не обнаружил. Тоже, видать, конкуренты…

Еще черная клякса на карте напоминала амебу, и Алексею внезапно представилось, что это и впрямь нечто живое. Некое незримое бесформенное существо расползается по ночному городу, выбрасывая отростки туда, где камни домов еще хранят память о злобе человеческой, о жестокости и смерти… Да-да… Расстрелянные в арках чекисты, пыточные подвалы нарядного кирпичного особнячка, комки цемента на стенах наполненной зловонным паром камеры…

Да нет, чепуха!.. Это даже и не версия, господа, — так, видение…

Подавленный, он прошел во двор. Пожитки и мебель выносили теперь только из четвертого подъезда. Прочих кочевников уже смыло, оставив у крылечек щепки, тряпки, обрывки веревок — как после кораблекрушения. Трижды переехать — все равно что единожды гореть… Странно… А что же остальные? То ли прокламаций не читали, то ли никого в жизни пальцем не тронули…

Однако стоило об этом Алексею подумать, как двери шестого парадного распахнулись и на крылечко выперся сначала чей-то откляченный зад, а затем показался шероховатый темный торец выносимого комода. Та-ак… Надо понимать, пошел второй заезд… то есть выезд…

Скамейки перед четвертым и шестым подъездами пустовали. Ну, перед четвертым — еще понятно, а вот перед шестым… Очевидно старухи каким-то образом чуяли заранее, откуда следует заблаговременно убраться. Сейчас они облюбовали себе насест возле второго парадного, из чего следовало, что уж там-то в ближайшее время отгрузки не предвидится. Сухие, морщинистые губы старух, как показалось издали Колодникову, были удовлетворенно поджаты. Наблюдали и злорадствовали втихомолку.

Алексей поколебался, не зная: подойти поговорить с теми, кто драпает, или же не стоит?.. Пожалуй, что не стоит. Вон какие все злые, чуть что — сдавленный мат-перемат… Сквозь шум погрузочных работ время от времени пробивался одиночный выстрел доминошной костяшки. За деревянным столом, утвержденном на четырех врытых в землю столбах, по-прежнему забивали козла. Игра шла, впрочем, довольно вяло, без особого азарта. Участники ее то и дело оглядывались с превосходством на отъезжающих, обменивались понимающими ухмылками и негромко толковали промеж собой. Колодников ожидал углядеть среди них Борьку (кстати, заядлого доминошника), но того что-то нигде видно не было. Верно, по вызову побежал… Богу — Богово, а слесарю — слесарево…

Алексей подошел, поздоровался. Кто ответил, кто не обратил внимания. В числе последних был уже примелькавшийся Колодникову пенсионер с орденскими планками на пыльно-черном пиджаке, в который старикан влез еще в начале апреля и в котором явно намерен был разгуливать все лето до поздней осени. На пальто ведь да на рубашку планки не прицепишь…

— Нет, ну ты смотри, ты смотри, что выносят!.. — покачивая старенькой серой шляпой, сокрушался он. — Ну мыслимо такое честным путем нажить, а?..

— Ты играй давай… — напомнили ему лениво и насмешливо, хотя при желании в голосе говорящего можно было различить и беспокойство, и досаду.

Пенсионер не услышал.

— Эх-х… — скривился он, как от зубной боли. — А эти-то, эти, из шестого!.. Вот бы уронили, а?.. — Тут ветерана, видать, осенило. — Значит, не только воровали, раз бегут!..

— Да й-й-оксель-моксель!.. — выговорил кто-то в серцах, с треском ударив о край стола всеми имеющимися на руках костяшками. — Дед, ну смотреть же надо, что куда ставишь!..

Игроки уставились на стол, плюнули, сматерились негромко и, сломав незавершенную композицию, замешали камни для новой партии. Или как там она у них называется?.. (Сам Колодников в терминологии был слаб, ибо «козла» никогда в жизни не забивал и вообще относился свысока ко всем играм, включая даже компьютерные.)

— Вообще-то, дед… — с ехидцей заметил тот, что первым бросил костяшки. — Как бы тебе самому бежать не пришлось…

Тот даже не рассердился — настолько был озадачен.

— Мне?.. Это с какой радости?..

— Ну, как… Вон планки-то у тебя — во весь карман! Ты ж немцев в войну, я так думаю, по головке не гладил…

Ветеран вспыхнул и выставил костяшку с таким стуком, что, наверное, во всех арках отдалось.

— Сравнил! Хрен с пальцем!.. Да я… Я Родину защищал!..

— Думаешь, учтут там?.. — И говорящий многозначительно вскинул глаза. — Защищал ты, не защищал…

Ветеран посинел, выпучил глаза, и Алексею показалось, что он сейчас размахнется и запустит обе пригоршни костяшек в морду насмешнику.

— Ну вы играть будете или что?.. — с досадой спросил хмурый, доселе молчавший доминошник.

Ветеран пучился на обидчика, и дряблые морщинистые руки его тряслись.

— Ты соображай, что говоришь!.. — просипел он.

— Не… Ну, дед… — посмеиваясь и вообще стараясь хоть как-то смягчить оказавшуюся столь серьезной обиду, молвил тот. — Это же не я придумал… На стенке вон прилеплено…

— Да плевал я на твою стенку! — окончательно взъярился ветеран. — Я вообще неверующий!.. Ни в сон, ни в чох, вот так-то! Пугать он меня вздумал!.. Ради тебя, мерзавца, кровь проливал… Тьфу!

Пенсионер вскочил, швырнул костяшки на стол (слава Богу, не в морду) и неровным подпрыгивающим шагом устремился ко второму подъезду. Шел — и неистово доругивался на ходу.

— Да пошли вы на хрен! — обиделся хмурый. — Вообще с вами больше не сяду. Ладно бы еще по игре сцепились…

— А я — что?.. — оправдывался шутник. — Что я ему такого сказал-то?..

— Храбрый, видать, старикан, — откашлявшись, рискнул заметить Колодников, провожая ветерана взглядом. — В полковой разведке служил?..

— Ага, служил он там… — скривившись, бросил зачинщик смуты. — Те, кто в разведке служили, на том свете давно! В обозе он служил… или писаришкой при штабе… Потому и храбрый… Ты его хоть раз в полном иконостасе видел?.. Ну вот! А орденские планки, слышь, можно и в гарнизонном универмаге накупить…

Колодников снова посмотрел вслед черной, подергивающейся при каждом шаге фигурке. Услышанное было похоже на правду. Чем дальше от нас война, тем больше ее участников… Сколько там тысяч народу несло с Лениным бревно по Красной площади?.. Которого он, кстати, вообще, говорят, не нес…

Ветеран не понравился Алексею еще при первой встрече — когда потребовал пострелять тех, кого постреляли уже… Поганый, между нами, старичишка, крикливый, вздорный… И все же, глядя в его узкую костлявую спину (одно плечико выше другого), Колодников ощутил некое смятение… Ну ладно, с этим, допустим, все ясно: служил писаришкой или там в обозе, а теперь задним числом корчит из себя главного защитника Отечества… А вот с другими как? С теми, что действительно защищали… Били по «тиграм» и «фердинандам» прямой наводкой, шли в рукопашную, снимали часовых… зажать гаду рот — и финским ножом под дых… Неужели и с ними так же, как с тем пареньком в камере? И Алексею до тошноты ясно вспомнился вновь вытянувшийся вдоль стеночки Лыга с его пышными наколками и двумя смертельными ножевыми ранами — у соска и под ребром…

Колодников перевел взгляд на сердито мешающего костяшки доминошника и почему-то немедленно его возненавидел. Хитрая рыжая морда — сразу видно: ни стыда, ни совести… И тем не менее будет жить. Потому что хитрый. Потому что трусливый. Потому что подлый… Нет, как хотите, а с души воротит от этакой справедливости!..

Тут Алексею предложили принять участие в забивании козла, но он только молча покачал головой и двинулся, удрученный, к своему крылечку, где, кстати, тоже кто-то раскрывал настежь обе створки и фиксировал их с помощью двух чурочек.

Впрочем, пока Колодников шел через двор, настроение успело смениться, так что, поднимаясь по короткой лесенке к зияющему входу в подъезд, он вовсю уже размышлял с веселым интересом о плачевной участи неистребимого племени липовых ветеранов войны. Накроет справедливостью — и сразу вся подноготная наружу… Раз жив — значит врет. Что ж ты, в самом деле? Был на фронте и даже не убил никого?..

* * *

Поднявшись на второй этаж, Алексей подумал, поколебался и, досадуя, что не догадался заглянуть в Борькину бендежку, двинулся на третий. На звонок ему никто не открыл. Видимо, электрик в самом деле бегал по вызовам, а супруга его либо тоже была на работе, либо еще не вернулась от матери.

Алексей, насупившись, ткнул повторно в кнопку звонка и пошел восвояси.

Александра со вчерашнего вечера вела себя с Колодниковым приветливо, подчас даже улыбчиво. Впрочем, приветливость ее доверия как-то не внушала — уж больно старательно это все у нее выходило. Не иначе, и впрямь решила жить по писанию… Все правильно. Как это в послании апостола Павла кому-то там?.. Римлянам, что ли?.. «Любя своего врага, ты собираешь ему на голову горящие уголья…» — так, кажется?..

Временами на чело супруги набегала некая тучка, и Александра ненадолго останавливалась перед зеркалом. Вглядывалась с недоверием и тревогой, слегка меняла ракурс — и снова вглядывалась. Так обычно женщины ведут себя не дома, а в гостях, проверяя, все ли у них в порядке с макияжем. У Алексея сердце кровью облилось, когда он нечаянно поймал жену в один из таких моментов. Эх… Как бы ей объяснить потактичней, что Махно он тогда упомянул совсем в другом смысле?.. В связи с норовом ее, а вовсе не с чертами лица…

Ближе к вечеру ворвался насупленный Димка и, ни слова не говоря, сразу же включил телевизор. Встревожившись, Колодников пристроился за широченной спинищей сына, а вскоре к ним присоединилась и Александра.

— …специальная комиссия, уже вылетевшая на место событий, — ровным голосом излагала молоденькая ведущая, сопровождая слова скорбной полуулыбкой. — А нам остается надеяться, что странная информационная блокада, организованная городскими властями, будет прорвана и мы узнаем наконец о подробностях этой трагедии…

Затем на экране возникло до отвращения знакомое серое плоское здание, смахивающее слегка на батарею парового отопления. Снимали, очевидно, откуда-то издали.

— А пока что нашей съемочной группе даже не удалось приблизиться к месту происшествия, — меланхолически пояснил голос ведущей. — Подступы к Центральному райотделу милиции по-прежнему перекрыты усиленными нарядами…

При этих словах бетонное ребристое здание уехало куда-то вбок, и в кадр вперлось свирепое кабанье рыло под форменной фуражкой с двуглавым орлом. Колодников не умел читать по губам, но артикуляция была столь энергичной, что общий смысл высказывания угадывался сам собой. Потом наплыла державная растопыренная пятерня — и заткнула объектив.

— Приблизительно таким же объяснением ограничился и мэр города Анатолий Пасюк, — вновь возникнув, невозмутимо продолжала соплячка-ведущая. — Он отказался встретиться с журналистами. И мэра-коммуниста можно понять. Не далее как в прошлом году в ходе предвыборной кампании нынешний градоначальник клялся перед своими избирателями, что искоренит преступность. В итоге всего за несколько месяцев его пребывания у власти волна преступности буквально захлестнула город…

— Лишь бы танки не ввели… — угрюмо прогудел Димка.

«Боже!.. — мысленно содрогнулся Колодников. — Танки… Вот тогда, действительно, конец всему!.. Перебросят какую-нибудь часть из горячей точки… Подумать страшно…»

В телевизоре тем временем обозначился угол какого-то убогого кабинета с письменным столом, из-за которого держал ответ перед телекамерой потный замученный полковник милиции. Может быть, даже тот самый Лепилин, на которого давеча ссылалась «Вечерка»… По экрану полетели рыжие крапины, качество съемки было неважное. Глаза у бедняги полковника то съезжались, то разъезжались. В объектив он так ни разу и не взглянул. Сбивчиво заверил, что городская милиция держит ситуацию под контролем и, не сказав ничего конкретного, свалил с экрана.

— С каждым днем обстановка в городе начинает все более напоминать прифронтовую. Первые беженцы…

Димка тихонько присвистнул. Следующие кадры были сняты во дворе дома номер двадцать один по проспекту Н. К. Крупской. Камера прогулялась по плотному строю легковушек у мусорных ящиков, мелькнула серая «Волга» Костика с промятой фарой, совиные глаза старух на скамеечке. Затем — погрузка крупным планом. А также средним и общим. Судя по освещению, снимали вчера вечером.

— Ну а почему вдруг?.. — допытывался простоволосый юноша в долгом черном пальто, тыча микрофоном в озлобленную физиономию жильца. Где-то уже Алексей эту физиономию видел. Вроде бы из четвертого подъезда мужик…

— Почему, почему!.. — скривившись, передразнил жилец. — Жить охота — вот почему!..

— Ну а конкретно: чего или кого вы боитесь?..

На лице жильца проступило смятение.

— Слушай, друг!.. — искренне сказал он корреспонденту. — Шел бы ты отсюда, а?..

Шум погрузки смолк, и снова зазвучал ровный девичий голос:

— А тем временем, пользуясь возникшими беспорядками и лавиной правонарушений, в городе поднимают голову местные профашистские организации и группировки…

Пошел следующий сюжет: стена дома, залепленная уже знакомыми Колодникову листовками с жирной четырехлепестковой кляксой.

— Такое впечатление, что «красная» область на глазах становится «коричневой». Плакаты с такой вот стилизованной свастикой сейчас можно увидеть повсюду…

— Идиоты!.. — тихонько прорычал Алексей. — Боже, какие идиоты!..

— Погоди… — досадливо бросил Димка, напряженно ловивший каждое слово ведущей.

Собственно, ловить уже было нечего. Девчоночка еще раз выразила надежду, что вылетевшей на место событий комиссии удастся пробить брешь в информационной блокаде, и заговорила про забастовку в Приморье…

Димка засопел, поднялся с кресла и выключил телевизор.

— Боже мой… — трагически заломив брови, прошептала Александра. — Не понимают… Не хотят понять… Господи, спаси их и вразуми!..

* * *

Часам к девяти Колодников, вежливо уклонившись от ежевечернего чтения Евангелия вслух, вновь покинул квартиру и поднялся на третий этаж. С некоторых пор он почитал электрика Борьку самым умным и проницательным человеком из своих знакомых. Прислушайся в свое время Алексей Колодников повнимательней к его словам — скольких бы неприятностей удалось избежать!.. На звонок, однако, никто опять не отозвался. Обстоятельство это сильно встревожило Алексея. Вполне возможно, что хитрый электрик, почуяв нутром грядущие потрясения, взял отпуск за свой счет и просто решил их переждать, смывшись на время к жене и теще…

Надо бы завтра спросить о нем в домоуправлении…

Сокрушенно покачивая головой, Колодников спустился к себе на второй и отпер дверь.

— Ну… Тут… что?.. — покряхтывая от мыслительного напряжения, без особой уверенности говорил Димка. Двоечники так на уроках отвечают. Алексей представил упрямо склоненный Димкин лоб и сердито сведенные брови. — Виноградник… ну, это… типа…

Колодников переобулся в тапочки и тихо прошел в большую комнату. Все выглядело именно так, как он себе представлял. Димка мычал и тер в затруднении переносицу. Александра внимала, вскинув подбородок и прикрыв глаза.

— Ну… виноградник — это, типа, наш город… — решился наконец Димка. — Виноградари… Ну, типа, которые сейчас когти рвут… Вот, сказано… «…злодеев… сих… предаст злой смерти… а виноградник отдаст… другим виноградарям…» Нам отдаст…

Все-таки, несмотря на внезапное обращение к Богу, туповатость свою Димка сохранил в неприкосновенности.

— И еще сказано… — Под торшером зашелестели страницы. — Вот… «И соберутся пред Ним все народы… и отделит одних от других… как пастырь отделяет овец от козлов… — Последнее слово Димка произнес с заметным удовлетворением. — И поставит овец по правую Свою сторону… а козлов — по левую…»

Алексей затосковал. Дождавшись, когда сын закроет наконец Библию, он кашлянул и поинтересовался негромко:

— Дим, а ты электрика нашего Борьку сегодня не видел?

Александра поднялась и, одарив Колодникова выразительным взглядом (нашел, дескать, о чем спросить!), вышла на кухню.

— Уехал он, — недовольно сообщил Димка.

— Да я понял, — сказал Алексей. — В дверь сейчас позвонил — нету… А надолго, не знаешь?

— Совсем уехал, — пояснил Димка. — Продал квартиру — и уехал…

— Когда? — изумился Колодников. — Я же с ним вчера… Нет, позавчера…

— Вчера он уже съехал. Утром погрузился… Раньше всех.

Алексей тупо смотрел на сына и моргал.

— Не может быть… — хрипло выговорил он наконец. — Да ты понимаешь хоть, что ты такое говоришь?..

— А что я говорю? — не понял тот.

Колодников открывал и закрывал рот — как астматик. Кто угодно, только не Борька!.. И потом: что значит — продал?.. На это же время нужно! Документы одни оформить — неделя уйдет… Или он давно уже этим занимался?..

— Кому продал? Вам?

Димка вдруг насупился и в то же время как бы приосанился.

— Не совсем… — уклончиво молвил он. — Ну… В общем, мне…

И по-хозяйски оглядел потолок, словно прикидывая, где именно он будет пробивать проем для лестницы на второй ярус.

— Димка… — потрясенно выговорил Колодников. — Нет… Ты не понимаешь… Да если Борька смылся — это значит всем надо драпать! Всем!..

— Да нам-то чего бояться?

— А ему? — Алексей вскочил. Он в самом деле был очень испуган. — Да Борьку еще полтора года назад в арке накрыло! В травматологии лежал!..

Вот теперь Димка несколько опешил.

— Н-ну… — неопределенно поведя плечищами, сказал он. — Может, еще кого-нибудь вырубил… за полтора года…

— В том-то и дело, что нет! Точно знаю, что нет!

— Ну тогда он просто дурак… — решил Димка и тут же повеселел. Веселье его, однако, было недолгим.

— Дурак? — зловеще переспросил Колодников. — Э, нет, милый мой, не выходит… Ничего себе дурак! Да он раньше нас всех понял, что к чему! Он мне вон еще когда намекал… Мне бы тогда уже сообразить!..

Димка несколько утратил осанку и погрузился в тревожное раздумье.

— Может, очко сыграло?.. — как бы про себя предположил он. — Вроде как у Петра… когда по воде ходил…

— У какого Петра?

— У апостола… Усомнился — ну и все! Волной накрыло…

— Да погоди ты с Петром! — взмолился Алексей. — Мы же про Борьку говорим! Борька-то в чем усомнился?..

Димка пошевелил губами, явно хотел снова раскрыть Библию, но передумал и решил обойтись своими словами.

— Усомнился, что крыша надежная… — пояснил он хмуро и негромко.

После таких слов Алексей даже обмяк слегка.

— Дим… — плачуще выкрикнул он. — Ну нельзя же так!.. Ты прости меня, но… Такое впечатление, что ты к Богу, как к пахану какому-нибудь, относишься…

В дверном проеме давно маячило встревоженное лицо Александры. Сын смотрел на Алексея с недоумением.

— Ну ты, пап, сравнил… — укоризненно молвил он, качнув головой. — Бог-то, наверно, покруче будет!..

Глава 19

Действительно, подходы к Центральному райотделу милиции были перекрыты. Но, даже и не приближаясь к ребристому бетонному зданию, Алексей мог еще с перекрестка заметить суматоху и суету у настежь распахнутых железных ворот. Эх, не позавчера бы, а сегодня вести москвичам съемку (кстати, оператор их, судя по ракурсу угрюмого строения, тоже снимал откуда-то отсюда). Вне всякого сомнения, райотдел в спешке эвакуировали: из железных ворот люди в милицейской форме и в штатском выносили и складывали в кузова и фургоны грузовиков всевозможные столы и ящики — с документами, надо понимать. Вполне возможно, в одном из этих ящиков находилась папка с делом об инвестиционном фонде «Россиянин», а следовательно и трудовая книжка бывшего специалиста по компьютерному дизайну Алексея Колодникова.

Собственно говоря, можно было поворачиваться и идти себе домой. Пока перевезут (кстати, куда?), пока распакуют, разберут документы — это, считай, недели две пройдет… Если, конечно, не потеряют по дороге… С них станется…

Колодников хотел уже было возвратиться к трамвайной остановке, но тут со стороны бетонного ребристого здания подкатила светло-бежевая легковушка, сбросила скорость и притерлась к бровке, оборвав череду скорбных Колодниковских мыслей. Задняя дверца приоткрылась, и Алексей узрел округлую хмурую физиономию опера. Выглядел Геннадий Степанович неважно: под непроспавшимися глазами — угольно-черные тени, принятые поначалу Колодниковым за синяки. В первую секунду у него даже мелькнула догадка, что опер уже огреб все ему по справедливости причитающееся — и, слава Богу, выжил…

— К нам?..

— Д-да… — сказал Колодников, подходя. — То есть не к вам, а… Ну, за трудовой, словом… Фонд ликвидировали…

— Садись, подбросим… — ворчливо то ли предложил, то ли приказал Геннадий Степанович, отодвигаясь в глубь салона.

Алексей был удивлен и встревожен внезапным предложением, однако отказаться не посмел.

— Ну что, Эраст Петрович?.. — все так же ворчливо, но уже с хорошей дозой яда в голосе осведомился опер, когда Алексей захлопнул дверцу и машина тронулась. — В хулиганы, говоришь, подался?..

— Эразм… — машинально поправил его Алексей, потом вник в сказанное — и ослабел. — А как же вы… узнали?.. — беспомощно спросил он.

— А чего там было узнавать! — натужно усмехнулся опер. — Я из командировки вернулся, а мне подарочек: прямо в самом райотделе побоище… Просмотрел на всякий случай протоколы… Гляжу: подпись знакомая… Ты ж фамилию-то чужую поставил, а подпись — свою… За что замели-то?

— Да вот как раз в связи со всем этим… — затосковав, начал Алексей. Скрывать что-либо уже не имело смысла. — Понял, что к чему, ну и напился на радостях…

— Ну, и что же ты понял?..

Легковушка выбралась на магистраль, дома кончились, по обе стороны полотна летели зазеленевшие посадки, латунные плети ив. Шофер гнал, насколько мог судить Колодников, куда-то к северной окраине города. Над спинкой переднего сиденья маячил крепкий затылок рукастого детины, знакомого Алексею еще по первому разговору в райотделе. Детина, как всегда, молчал и катал желваки.

— Сам придумал или в листовке прочел? — со скукой полюбопытствовал опер, когда Алексей изложил ему вкратце кое-что из недавних своих приключений. Чувствовалось, однако, что усомнился Геннадий Степанович — так, по привычке. Проверить, насколько искренне человек говорит.

— Да никаких листовок тогда еще в помине не было!.. — запальчиво напомнил Колодников. — Они только на второй день появились, когда меня уже выпустили…

Тут же сообразил, что ничего это не доказывает, — и примолк. Действительно, выдумать свою историю он с тем же успехом мог и позавчера, и вчера, и сегодня. Да хоть сию минуту… И попробуй проверь!

Машина тем временем ворвалась в жилой массив и, попетляв по улочкам, остановилась, немного не доехав до желтоватого казенного здания, также оказавшегося райотделом милиции. У входа, с двух сторон обложенного солидными темно-красными златолитерными табличками, тоже наблюдалась суматоха, как и там, откуда Колодников прибыл, с той только разницей, что здесь не выносили ящики, а заносили. Один райотдел уплотняли другим.

— Так, — нахмурившись, бросил опер. — Пойдем сейчас попробуем твою трудовую выручить…

«…а потом уж поговорим», — мысленно закончил фразу Колодников и снова затосковал. И черт его дернул задержаться на перекрестке! Видел же, видел: переезжает райотдел… Ну и шел бы себе домой, придурок! Нет, нужно было опять нарваться…

* * *

Трудовую книжку выручили на удивление легко. Большеротый меланхоличный следователь, чем-то напоминающий морщинистого эксперта — того самого, что когда-то разобидел Колодникова, принял их в обстановке, максимально приближенной к боевой — среди полураспакованных ящиков и в страшной тесноте. Тем не менее, он задал Алексею несколько вопросов, касавшихся фонда и его руководителей, причем чувствовалось, что, окажись этот следователь в жерле вулкана или на крыше небоскреба, вести он себя будет так же невозмутимо и неторопливо. На вопросы его Колодников внятно ответить не смог, ибо касались они, в основном, финансовых операций. Так и не добившись толку, следователь почесал острую, как у Дуремара, лысину, вздохнул с привычным разочарованием и, найдя среди многих трудовых книжек принадлежащую специалисту по компьютерному дизайну Алексею Колодникову, ткнул пальцем в какую-то ведомость, где надлежало расписаться в получении.

Поскольку суеты и толкотни хватало на всех этажах, Геннадий Степанович предложил выйти на воздух и перекурить. Надо полагать, затевалась очередная задушевная беседа — без протокола, естественно… Я, дескать, помог тебе трудовую отбить, а ты давай в порядке благодарности рассказывай… Интересно, о чем? Вроде уже и не о чем…

— Ну теперь-то вы хоть верите, что я не врал тогда?.. — жалобно спросил Алексей, поднося оперу зажигалку.

— Теперь это неважно… — сердито помолчав, ответил тот и затянулся несколько раз подряд.

— Нет, но… — несколько растерялся Колодников. — Как это неважно? Дело-то, как я понимаю, не закрыто…

— Ты телевизор смотришь? — спросил опер.

— М-м… Иногда.

— Чаще смотри, — ворчливо посоветовал опер. — Хотя бы новости знать будешь… — Помолчал, посопел. — Заварухой этой теперь занимается ФСБ, — сообщил он сквозь зубы. — А мы — так, по мелочи, на подхвате. Вот пускай у них голова и болит… Понял, какие дела, Алексей Петрович? Если и будут тебя таскать, то уже не к нам…

— Та-ак… — холодея, вымолвил Алексей. Вот только еще контрразведки ему не хватало для полного счастья… Хотя… По сравнению с ментовкой… Тогда к чему весь этот разговор, да еще с таким дальним подходцем? Притормозил, подвез, помог трудовую вызволить… Только ради удовольствия перекурить с Колодниковым на пороге райотдела?

Опер поглядел на озабоченное лицо Алексея и усмехнулся.

— Сам-то еще бежать не надумал?

— Мне-то чего бежать? — хмуро ответил тот, почти дословно повторив вчерашние слова сына. — Димка тоже свое сполна получил… Да и жена тоже… А вот вам… Вам, по-моему, прямой смысл бежать.

— А мне бежать незачем… — выговорил опер с каким-то мрачным удовлетворением. — Самое дело начинается. Еще пара недель — и будет у нас, как в Чернобыле… Все прелести сразу. И мародеры, и прочее…

Вне себя Колодников с силой метнул едва до половины докуренную сигарету в бетонную урну.

— Да пойми же ты!.. — шепотом завопил он, потрясая в бессилии кулаками перед грудью. — Нельзя тебе тут оставаться! Это же самоубийство самое настоящее!.. Неужели не понимаешь? Ты же оперативный работник! Значит и руки крутил, и бил, и стрелял…

Прищурившись и словно что-то высматривая в конце улицы, опер Геннадий Степанович чуть нагнулся и раздавил окурок о край урны.

— Слышал уже, наверное, скольких у нас на пенсию разом выгнали? — неожиданно спросил он, выпрямляясь. — Хотя да, ты ж телевизор не смотришь… Всех поснимали. Генерала вон в отставку отправили… А нашу группу не тронули… Знаешь, почему? — Он искоса взглянул на Колодникова. — Потому что больше работать некому будет, если нас выгнать… А насчет самоубийства… — Опер приостановился, прикинул. — Прямой на мне смерти ничьей нет, мужик я крепкий… Да выживу, если что!..

* * *

Добираться в центр пришлось своим ходом. Поколебавшись, Колодников покинул автобус четырьмя остановками раньше той, что располагалась рядом с домом, и сразу же пожалел об этом своем поступке. За то время, пока он трясся в транспорте, черт его знает с чего, поднялся ветер, да такой, что чуть очки с лица не сковырнуло. На крышах гремела жесть, по улицам несло жесткую, как стеклянная крошка, пыль. Алексей поспешил извлечь из кармана лыжную шапочку. Стоило ее напялить, как ветер, атакуя с флангов, тут же предпринял попытку закатать край шапочки выше уха. Пришлось временами придерживать ее, словно шляпу.

Одолевая напор полного всякой дряни воздуха, Колодников все же планов не переменил и двинулся в сторону двухэтажного особнячка. Миновав кирпичный теремок, тяжелые двери которого по-прежнему были опечатаны, он перешел трамвайные пути и далее двинулся дворами, где, оказавшись в относительном затишье, вновь обрел способность размышлять.

«Ну, допустим… — сосредоточенно соображал Алексей. — Допустим, ударил ты (легонько, невзначай!) этакого заморыша, а сам мужик здоровый… Ну и вернется тебе потом твой же собственный шлепок. Ты от него и не покачнешься даже, а он-то, заморыш, с сотрясением мозга в больницу угодил… Или наоборот… В молодости ты был бугай, а под старость тебя щелчком пришибешь… И вот твои молодые затрещины падают на тебя старенького! Сразу можно гроб заказывать… И где же тут справедливость?.. Нет, если кто и прав, то, наверное, Кирюша Чернолептов. Бог все-таки хоть иногда, но милует… А тут какая-то слепая беспощадность… Как будто в шестеренки людей заматывает…»

Конечно, на рассуждения эти Колодникова навел разговор с Геннадием Степановичем на крыльце уплотняемого райотдела. Честно сказать, своим намерением остаться опер просто потряс Алексея. И ладно бы не понимал всей грозящей опасности, а то ведь понимает!.. С некоторых пор до самозабвения ненавидя ментовку, Колодников тем не менее уже смирился с мыслью, что и впрямь неплохой он мужик, этот самый Геннадий Степанович. В семье, как водится, не без урода… Но допустить еще и моральное его превосходство Колодников просто не мог — и судорожно доискивался теперь тайных причин столь редкого самопожертвования — редкого даже среди людей (что уж там о ментах-то говорить!). Предположим, обещало начальство повышение по службе, звездочку (или там звезду) очередную накинуть, если останется… Вознаграждение особое…

Так и не разрешив этой загадки, Колодников вышел к неприметному жилому зданию в хрущевском стиле и остановился озадаченный. У подъезда, к которому он, собственно, и направлялся, творилась та же суматоха, что и возле райотдела милиции или, скажем, во дворе дома номер двадцать один по проспекту Н. К. Крупской. А паника-то, стало быть, растет, ширится…

Однако уже в следующий миг паника охватила самого Алексея — выносимые из парадного вещи были ему знакомы. Вон тот разъятый на отдельные квадраты составной диван — в особенности… Вскоре из зияющего проема послышался голос Милы, а вскоре показалась и она сама — повелевающе указывая грузчикам, что на что ставить.

— Привет… — дрогнувшим голосом молвил Колодников, подойдя поближе.

Мила повернулась к Алексею, но тут ворвавшийся во двор ветер закружился широким смерчем, взвивая обрывки газет, целлофановые кульки, перетертые в труху прошлогодние листья, раскидывая содержимое мусорных баков.

— Тьфу ты!.. — Мила сморщилась и с досадой отвернула лицо, пытаясь уберечься от колкой пыли. — Ну как нарочно!.. В такую погоду только и переезжать! Мерзость, а не погода!.. Привет…

Алексей глядел то на нее, то на укладываемые в кузов пожитки и все никак не мог поверить. Сначала Борька, теперь вот Мила… Значит и впрямь страшные времена надвигаются. Самому впору чемоданы укладывать…

— Куда хоть едешь-то? — спросил в тоске Алексей.

— Соседями будем… — Мила сделала попытку улыбнуться, но тут же снова сморщилась и заслонила ладонью лицо от ветра.

— Не по-нял…

— Чего ты не понял? — весело спросила она. — Жить теперь будем рядом…

Алексей вникал.

— Т-то есть ты… В наш дом?!

— Нет… — с едва уловимым сожалением сказала Мила. — В ваш — не прорвешься. Но все равно — в двух шагах… Две комнаты, улучшенная планировка…

— Поменялась?.. — ошалело спросил Колодников.

— Купила… И довольно дешево… Хотя все равно подзанять пришлось…

Алексей медленно выходил из столбняка.

— Помочь? — спохватился он наконец.

— Нет, не надо, — бросила она, удаляя мизинцем соринку из уголка глаза. — Грузчиков хватает…

И верно. Не алкаши грузили — бригада. Коренастые парни в камуфле без погон работали привычно и слаженно. Было в них что-то от похоронной команды и еще — от тех спеназовцев, что репетировали днями разгон демонстрации.

— Пашей лучше займись, — посоветовала она. — Не знаю уже, куда его деть! Скулит, под ногами путается…

— Глотовым, что ли?.. А где он?

— Да наверху! — отвечала Мила с досадой. — Пьяненький с утра приперся, никак выставить не могу…

Лицо у Колодникова отвердело и стало суровым, чтобы не сказать беспощадным. Он круто повернулся и, играя желваками, ринулся в жерло подъезда, едва не сшибив с ног выносящего кресло парня. То и дело вжимаясь в стенку, чтобы пропустить грузчиков с ношей, кое-как добрался до распахнутых дверей Милиной квартиры.

Пьяненький Паша сидел на единственном оставшемся в кухне табурете и горестно клевал большим хрящеватым носом. Водка с закуской стояли на подоконнике. Просторные уши заместителя редактора утратили обычную восковую бледность и шли розовыми пятнами. Как, впрочем, и все его узкое лицо.

Услышав зловещее приветствие Колодникова, Паша вскинул голову и уставил на друга исполненные горя глаза.

— Ну хоть ты скажи… — уныло выговорил он. — Мила, она — как? В самом деле или мозги пудрит?..

— Паша, ты дождешься!.. — процедил Алексей, толчком указательного пальца сдвинув повыше дужку очков. — Ты у меня доиграешься, Паша!..

Не похожий сам на себя Паша Глотов (обычно в подпитии он был столь же энергичен и деятелен, как и в трезвом виде), как-то жалко взглянул на Колодникова, словно и впрямь ожидал брани и побоев. Потом засуетился, произвел массу лишних движений, извернулся в талии и, поспешно наполнив рюмку, протянул Алексею. Все это он ухитрился проделать, не отрывая задницы от табуретки.

— Вот… — произнес он виновато и испуганно.

Глядя на него, Колодников тоже малость подрастерялся, но заставил себя насупиться и принял рюмку твердой рукой.

— Короче… — выпив и крякнув, просипел он весьма внушительно. — Еще раз увижу, что к Миле клеишься, Бога не побоюсь — ноги повыдергаю! Имей в виду, я еще в прошлый раз заметил…

Решительно шагнул к подоконнику и с хрустом закусил огурцом.

Несчастный Паша смотрел на свирепого друга, и худое лицо его малость подергивалось.

— Да ни сном, ни духом… — побожился он, и узкие плечи его бессильно опали. — Я ж не поэтому пришел, Леш… — На близко посаженных серых глазах показались слезы. — Ты же ее лучше меня знаешь… Ты скажи: она — как?.. В самом деле медиум или придуряется?..

— Какая тебе разница? — окончательно опешив, спросил Алексей. — Газету раскупают — и ладно…

— Да Бог с ней, с газетой… — с отчаянием произнес Паша. — Плавать я не умею, понимаешь? И никогда не умел…

После этих странных слов Алексей невольно оглянулся — сначала на Глотова, потом — ища, где присесть. Присесть было некуда. Подоконник занят закуской, табуретка — Пашей.

— В седьмом классе… — еле слышно сказал Паша Глотов. — Я, главное, не хотел, говорил им: я же плавать не умею!.. А если лодка перевернется… И так и вышло! Перевернулась… Я же ничего не соображал тогда!.. Мне бы только на днище влезть, мне потом руки разжимали — так вцепился…

Паша всхлипнул и умолк. Потом заговорил снова:

— А Никита… Это я потом уже узнал, что Никита… А тогда — чувствую: за ногу кто-то схватил и тянет… Я его другой ногой… Со всей силы…

Колодников почувствовал, как лицо его само собирается в тугую гримасу.

— Утонул он?.. — тихо спросил Алексей.

Паша вновь вскинул наслезенные съехавшиеся к переносице глаза.

— Утонул… — выдохнул он со страхом. — Но я-то не виноват! Милиция потом разбиралась — сказали: никто не виноват… Несчастный случай… А теперь… — Паша сидел неподвижно. На лбу его и на горбинке хрящеватого носа сияли мелкие капельки пота. — Если все это правда… если накроет меня ночью… За что? За то, что плавать не умею?.. Да! Да! Да!.. Ударил ногой, утопил… Но с перепугу же, не со зла…

— Да может, он и не поэтому утонул-то… — неуверенно сказал Алексей.

— Может, и не поэтому… — обессиленно отозвался Паша Глотов. — А как узнать? Как теперь узнать?..

— А-а… — Колодников скорбно покивал. — Вон ты зачем пришел… Думаешь, Мила тебе поможет?..

— Ну пускай хотя бы скажет!.. — взвыл Паша. — Бояться мне, не бояться?.. Уезжать, не уезжать… Ну ты сам подумай! Это же все бросить! Газету только-только раскрутил!.. С нуля ведь поднял… Такую газету!..

Снаружи стонало и погромыхивало. Потом ветер поднапрягся и с громким хлопком распахнул форточку, заставив вздрогнуть обоих. По кухне загуляли сквозняки. Паша Глотов заматерился шепотом, схватил рюмку и, наполнив, оглушил без закуски.

«Господи… — глядя на него, в смятении думал Алексей. — Бедный Пашка… Как же мне повезло!.. Как же мне повезло, Господи…»

— Уезжай, Паша, — бросил он угрюмо и отрывисто. — Не гневи Бога. Уезжай!..

* * *

За каких-нибудь полтора часа внезапно нагрянувший ветер и впрямь придал городу прифронтовой, а то и блокадный облик. Он вымел из потаенных углов и выволок на улицы такую чертову прорву мусора, что Алексей только диву давался: откуда взялось столько дряни?..

Окончательно распоясавшись, ветер валил рекламные щиты на разножках и толкал на стоянках машины с такой силой, что те с перепугу включали противоугонные устройства и принимались надрывно выть и причитать.

Прохожих и лотошников поубавилось, и тем не менее жизнь продолжалась. Лица идущих навстречу выражали досаду по случаю мерзкой погоды, но не более того. Исхода беженцев также не наблюдалось… Не чувствуют за собой никакой вины или просто надеются на русский «авось»? В Америке бы уже, наверное, была всеобщая паника… Как в тридцать восьмом…

И Алексею невольно вспомнилось, как лет десять-двенадцать назад его угораздило попасть в шторм на Волге. Плоскодонная дюралевая «Москва» содрогалась и скрипела всеми своими хрупкими сочленениями. Двухметровые волны брали кораблик на излом. Пока шли вперевалку вдоль берега, было еще ничего. Приключения начались, когда «Москва» поравнялась с причалом и легла в разворот.

Первая же волна шлепнулась всей своей студенистой тушей прямо в одно из трех огромных окон на носу — крайнее слева. Лист оргстекла вылетел из хлипкой резиновой рамки и упал на передний ряд сидений (слава Богу, пустой), а по салону от носа к корме прокатился мутный полуметровый вал октябрьской ледяной воды.

Вскочившие пассажиры, приглушенно матерясь, отряхивали с оскорбленным видом рукава от влаги. Следующая волна все так же аккуратно, не разбив, выдавила следующее окно — и вал прокатился по салону вторично. Судорожно поджавший ноги Колодников видел, как сантиметрах в пяти от его подошв проплыла чья-то серенькая беретка с трогательным хвостиком. И лишь тогда пришла на ум изумленная восторженная мысль: «Братцы! Да ведь мы, кажется, тонем!..»

Тут же вспомнился «Морской волк» Джека Лондона: женский пронзительный визг, давка у шлюпок… Так вот ни черта подобного! Пассажиры «Москвы» с нездоровым, но радостным любопытством наблюдали за собственным караблекрушением. И только когда высадило третье (последнее) окно, а в салоне вовсю гуляли волны, народ (причем далеко не весь) с видимым сожалением потянулся по лесенке на палубу, то и дело оглядываясь и явно боясь прозевать, как будем тонуть…

Да, господа, это вам не Америка…

Хотя лет десять-двенадцать назад мы еще точно знали, что кораблекрушения случаются только за границей, у проклятых капиталистов. Советские были, непуганые… А впрочем, какая разница: советские, несоветские!.. Взять нынешний случай: одни ведь богатенькие бегут, да и то не все, а так — самые робкие… А прочие вон играют в домино да посмеиваются.

Смешное и страшноватое видение посетило Колодникова. Ну, допустим, Апокалипсис… Вот именно так, как он описан Иоанном. Изливаются с неба чаши, восходит звезда Полынь, лезет из моря многорогий тысячеглазый зверь… А кто-то даже на этом будет наваривать бабки. До последнего. «А то, типа, поздно потом, братва!..» Хм… А неплохая, кстати, мысль. Фирма «Двадцать четыре старца».

«БЕРЕМСЯ ОТМАЗАТЬ НА СТРАШНОМ СУДЕ ПО ШЕСТОЙ, СЕДЬМОЙ И ВОСЬМОЙ ЗАПОВЕДЯМ.

ОПЛАТА — ПО ДОГОВОРЕННОСТИ». А что? Звучит вполне солидно… Нисколько не хуже, чем на тех листовках насчет кармы…

Вот ведь времечко, а? Стоит пошутить, как выясняется, что это уже было сказано всерьез. Тебе — шуточки, а люди с этого со всего деньги давно гребут…

* * *

О Пашином несчастье Колодников решил дома не говорить, чтобы не вызвать у Александры неприятных воспоминаний об ознаменованном оплеухой вечере, и ограничился лишь рассказом про суматоху в райотделе да еще про то, как ему с помощью оперуполномоченного удалось выручить трудовую книжку.

— Кстати… — как бы невзначай добавил он. — Встретил на обратном пути Кирюшу Чернолептова. И знаешь, что он мне сказал?.. Приятельница твоя квартиру в соседнем доме покупает… Ну, медиум, ты еще с ней тогда блюдце по столу гоняла… Как ее? Мила, что ли?..

Новость эту Александра восприняла равнодушно, ничего такого не заподозрив, и лишь поморщилась, когда Колодников помянул ее давнее увлечение спиритизмом. Грех, братцы, грех. «Ворожеи в живых не оставляй…» Так, кажется, у Моисея?..

— И где только люди деньги берут?.. — закруглил Алексей, весьма натурально позевывая.

Но тут в разговор внезапно вмешался Димка.

— Это которая сейчас всем гадает? — сердито спросил он. — Тюрморезова?.. Ну, она у меня еще «извини» попросит! Подельника мне спугнула, овца…

— А ты-то ее откуда знаешь? — не поняла Александра.

— Откуда… — Димка фыркнул. — Говорил ведь лоху: не держись за гадалок — за Бога держись!.. Нет, пошел… А она ему, слышь, ма… Забирай, говорит, все бабки, какие есть, и уматывай из города! А то двух дней, говорит, не проживешь…

— Н-ну… так, наверное, карты выпали… — осторожно и вроде бы насмешливо предположил Алексей.

— Ага! — сказал Димка. — Выпали!.. А то я не знаю, кто ее подговорил… и за сколько… А ты еще спрашиваешь, где люди деньги берут! Там и берут…

Глава 20

Спать легли — еще одиннадцати не было. А уже в начале двенадцатого послышались крики. Ветер, кстати, так и не унялся — даже с наступлением ночи. Снаружи ныли провода, на крыше громыхала жесть, стекла окон вздрагивали. Сначала Алексею почудилось, что кричат во дворе, но потом, когда стену пронизал истошный женский вопль, стало ясно, что именно за стеной он и испущен — в соседней квартире.

«Что это они на ночь глядя? — с неудовольствием подумал Алексей и, приподняв голову, сердито взбил кулаком подушку. — Дня было мало — счеты свести?..»

Перевернулся на другой бок — и такое ощущение, что в результате неловкого этого движения прищемил сердце. Как будто иголочкой кольнули. Ахнул, приподнялся на локте… Широкое супружеское ложе пискнуло и слегка содрогнулось. Рядом с Колодниковым вскинулась Александра. Села, выпрямила спину.

— Что это?.. — спросила она дрогнувшим голосом.

«Скандалят…» — хотел было буркнуть Алексей, как вдруг понял, что приглушенные, едва различимые крики доносятся как бы отовсюду. Даже сверху, хотя квартира электрика Борьки была заведомо пуста — вот уже, наверное, вторые сутки. Должно быть, кричали на четвертом…

Александра нервно дернула шнурок ночника, и по потолку из дырочек абажура разбежались цветные блики. Колодников также сел, оглядел в тревожном недоумении стены, а потом его вдруг прошиб цыганский пот.

— Слушай, Саш… — в страхе вымолвил он. — Неужели…

Алексей не договорил, но супруга поняла его с полуслова. Доносящиеся отовсюду крики могли означать только одно: четыре отростка черной похожей на расплывшийся крест кляксы, которую они видели на листовках, несколько мгновений назад сомкнулись, слились воедино, в одно пятно, покрывшее разом почти весь центр города. Возмездие ворвалось в квартиры…

— Гос-споди… — прошептала Александра и позвала испуганно: — Дима!.. Ты слышишь?..

В комнате сына вовсю погромыхивали стулья и что-то, по обыкновению, падало. Спешно влезал в штаны, надо полагать… Вскоре Дмитрий — уже одетый — возник в дверном проеме, перегородив его плечищами.

— Пойду посмотрю… — недовольно пробасил он.

Александра стояла в ночной рубашке у открытой боковой дверцы серванта и, подхватив себя одной рукой под левую грудь, ворошила другой упаковки таблеток, весьма натурально при этом постанывая. Подобные представления обычно следовали после очередной размолвки, и Алексей по привычке ощутил досаду и раздражение. Нашла время!.. Если на то пошло, у него у самого сейчас отчетливо покалывала в груди с левой стороны все та же тоненькая иголочка, хотя прежде на мотор Колодников никогда, слава Богу, не жаловался.

— Сердце? — спросил он.

Александра, кинув таблетку под язык, издала жалобный утвердительный стон. Попросить у нее еще одну пилюлю для себя? Алексей подумал, угрюмо прислушался к ощущениям — и не попросил. Он вообще не верил в лекарства, делая исключение лишь для анальгина.

Димка тем временем кое-как зашнуровал кроссовки и вышел, хлопнув дверью. Супруги переглянулись в тревоге. Колодников снял со спинки стула рубаху, джинсы и принялся одеваться.

— Ты тоже с ним?.. — спросила Александра, вцепляясь в его рукав. Явно боялась остаться одна в квартире.

— Нет… — поразмыслив, угрюмо бросил Алексей. — Хватит с меня. Находился уже, насмотрелся… Да отпусти ты! В окно только выгляну…

Он отдернул штору и припал лбом к стеклу. Двор был залит мертвенным синеватым светом. Непонятно, по чьей инициативе, но в стеклянный колпак над каждым парадным поставили по новой мощной лампе. Колодников ждал, когда внизу на крылечке появятся широкие плечи и крутой затылок Димки, но так и не дождался. Видимо, тот решил для начала разведать, что творится в их собственном подъезде.

Где-то у мусорных баков взахлеб голосило противоугонное устройство. Ветер вздымал и подолгу держал в воздухе обрывки полиэтилена, как будто и впрямь по двору бродили привидения чекистов. Одно взмыло и остановилось, кривляясь, перед самым окном, возле которого стоял Алексей. Потом опало, сморщилось и, вильнув, скользнуло вниз и вправо…

Потом кто-то выскочил из подъезда напротив и пробежал к арке, выводящей на проспект. Обернулся и проорал, неистово маша рукой кому-то невидимому:

— Я встречу!.. — или что-то в этом роде.

Вскоре показались люди и в ближней части двора. Кого-то выносили из соседнего подъезда, среди легковушек метались тени, хлопали дверцы. Вспыхнули фары, противоугонное устройство заткнулось…

Досмотреть, чем кончится дело, Колодникову и Александре, которая давно уже дышала прерывисто у него за левым плечом, не удалось, потому что в дверь позвонили. Отчаянно, несколько раз подряд.

Оба кинулись в прихожую, Алексей хотел открыть, но супруга ухватила за руку и не позволила.

— Кто?.. — срывающимся голосом спросила она.

— «Скорую» вызвать!.. — взмолились за дверью. — Саш, ты?..

— Нет у нас телефона! — отчаянно крикнула Александра. — В двадцатой есть, у Глечиковых!.. В двадцатой спроси, Клав!..

Умолкла — и виновато взглянула на мужа, хотя телефона у Колодниковых и вправду не было.

— Может, пойти помочь?..

— Чем?.. — сдавленно спросил Алексей. — Чем ты им поможешь?..

* * *

Димка вернулся лишь в первом часу и немедленно начал что-то лихорадочно подсчитывать на сложенном вдвое листке, даже не замечая, что родители стоят на пороге его комнаты и молча на него смотрят.

— Хоть бы рассказал, что там… — не выдержала наконец Александра.

Димка шумно вздохнул и, размашисто подчеркнув расчеты, поднял усталое озабоченное лицо. Синяки у него уже, можно сказать, сошли, только лишь на левой брови осталась отметина шрамика.

— Да что рассказывать… — недовольно бросил он. — Двоих — насмерть, остальных — так, слегка… «Скорая» еще, говорят, в супермаркет вписалась… на проспекте…

— Хирурги?.. — ахнул Колодников. — Они же операции делают, людей режут… Неужели их за это?.. — Он запнулся.

Несколько секунд Димка смотрел на отца обезумевшими глазами. Потом встряхнул башкой.

— Не… — торопливо сказал он. — Ты чего, па?.. Врач — в порядке, фингалами отделался… И медсестра — тоже… Так, слегка красоту попортило — морду осколками посекло… Вот шофер, говорят, в отключке, с сотрясением… Ну, как въехали в зону — его и накрыло… Это еще притормозил он, когда разворачивался, а то бы точно всей бригадой навернулись…

— Боже!.. — выдохнула Александра. — Это что же теперь — к транспорту и близко не подойди?.. Пассажиры-то в чем виноваты?..

Колодников провел языком по пересохшим губам.

— А насмерть кого?.. — хрипло спросил он.

Димка помолчал, прочистил глотку.

— Одного не знаю, — сообщил он, — а второй — дедок из третьего подъезда…

— Ветеран?!

— Ну да… Всего искромсало. Я вот прикидываю: сколько ж он народу на войне положил?.. С виду и не подумаешь… — Димка хмыкнул и угрюмо покачал головой. — Затылок — как есть разнесло. Расстреливал, что ли, кого?..

— Ножевые раны — были?..

— Да и ножевых полно…

— Значит, не врал, что в разведке служил, — стисненным голосом отозвался Колодников. — Ну, стало быть, царствие ему небесное…

Почему-то испытывая неловкость, медленно перекрестился и вернулся, подавленный, в комнату, где, присев на край супружеского ложа, снова стал раздеваться.

Спать укладывались в молчании.

— Саш, а где иконка? — внезапно спросил Алексей.

Действительно, обшарпанной иконки Пречистой Богородицы Боголюбской над изголовьем не было.

— Сняла…

— Почему?

Александра поджала губы и ответила не сразу.

— Идолопоклонство…

— Так, — решительно сказал Колодников. — Я, по-моему, на вашу с Димкой веру не посягаю… Уж не знаю, к какой вы там секте принадлежите…

— Мы не секта! — возмущенно возразила она.

— Хорошо! Не секта! Конфессия… Можете отрицать иконы, можете отрицать крестное знамение… Но я — православный! И чтобы иконка тут — висела… Где она?

— В серванте, — недовольно сказала Александра.

Колодников, сопя, нашел в серванте иконку и с чувством собственной правоты водрузил ее на прежнее место. Отступил на шаг, вгляделся. Богоматерь стояла во весь рост на маленькой пухлой подушечке облака и показывала развернутый свиток плотной толпе махоньких, как детишки, праведников, сгрудившихся в правой части дощечки. Когда-то Колодников долго пытался найти в виноградной грозди нимбов золотистый пузырек с головой князя Андрея Боголюбского, но безуспешно — буковки поистерлись, а в лицо он Боголюбского не знал. Наличие этого князя среди святых всегда смущало Алексея. Стольный Киев спалил, лавру пограбил — а все равно святой…

Алексей нахмурился и, сосредоточившись на фигурке Христа в правом верхнем углу иконки, с достоинством перекрестился.

* * *

Не спалось. Погодка была из «Медного всадника» — перед наводнением, да и предчувствия — соответствующие.

Как у него все просто, у Димки… Да нет, даже не у Димки — у Матфея… «Отделит овец от козлов…» В том-то и штука, что не отделишь!.. «Скорая» вон в супермаркет вписалась… Выходит, достаточно одного козла за рулем, чтобы все овцы с ним за компанию накрылись…

«Да это хуже, чем бомбежка!.. — с содроганием думал Колодников, переворачиваясь на другой бок. — От бомбежки хоть в подвале укрыться можно! А здесь… Сколько же народу сегодня на тот свет отправится!.. Уже отправилось… Не дай Бог, казарму какую-нибудь зацепило…»

А Паша?.. И Алексей принялся мучительно вспоминать, где сейчас живет Паша Глотов. До развода обитал на «алюминьке», а теперь?.. Где-то в центре, но где?..

Но Борька-то, Борька!.. Вот жук! И хоть бы слово сказал, хоть бы обмолвился, что драпать пора!.. Хотя… Обмолвился и не раз. Пока в кухне сидели, все, как на блюдечке, выложил, обо всем предупредил… Да и раньше намекал, как мог…

Во дворе по-прежнему стонало, скрипело, погромыхивало. «Сердито бился дождь в окно, и ветер дул, печально воя…» Дождя, правда, нет, зато ветра навалом… Вот объявят завтра комендантский час — попрыгаем тогда… И очень даже просто!..

Спасибо Александре — вовремя за рукав схватила, а то бы так и выперся во двор вслед за Димкой… Тут Колодникову начал мерещиться раскромсанный ветеран, и стало ему совсем худо. «Расселось чрево его…» — всплыла и бросила в дрожь зримая до жути цитата. Откуда бы это?.. А!.. «Деяния апостолов». Смерть Иуды Искариота… Странно… А у Матфея по-другому: «Вышел, пошел и удавился…» На осине повесился… Хм… В Иудее — на осине?..

Тут Колодникову припомнилось вдруг, что «повесить на дереве» и «распять» — по сути, синонимы, и в разворошенном сознании сама собой возникла еще одна версия гибели Иуды. Представилось, что незримая беспощадная сила в момент смерти Христа настигает предателя и, взметнув, распинает на дереве. Тогда «расселось чрево» — это всего-навсего тот самый удар копьем под ребра, что нанес Иисусу римский легионер… Да… Вот так… И раскаяние ему не помогло, Иуде… Зря он первосвященникам во храме их сребренники швырял — чуть ли не в морду…

Новый порыв ветра сотряс оконные стекла, и Алексей, так и не одолев бессоницу, с недовольным кряхтением поднялся с супружеского ложа и прошлепал босиком на кухню, прихватив в прихожей из кармана куртки зажигалку и сигареты.

Беспощадно высвеченный с четырех сторон лежал за окном ночной безлюдный двор. Карнавал мусора… Сплошные хороводы пыли, кульков и газетных обрывков… Тоненько погромыхивали перекатываемые по асфальту пустые банки из-под пива, плавали медузами пластиковые пакеты. Потом с проспекта в арку зарулила легковушка, долго заезжала в строй машин возле мусорных баков, наконец стала на место и погасила фары. Правильно сообразил мужик: чем ждать «скорой помощи», проще уж своим ходом в травматологию доставить… Можно себе вообразить, что там сейчас творится в приемном покое… В центре города — ни одной больницы, сплошь поликлиники… Плохо дело: доставлять-то вон аж куда!.. А с другой стороны, можно сказать, повезло: и комплекс в безопасной зоне, и прочие стационары… А то бы еще и медперсонал накрыло…

Алексей хмуро наблюдал, как водитель легковушки, заперев дверцы и, надо полагать, включив противоугонку, с опущенной головой бредет к своему подъезду. Возможно, родственник какой-нибудь тому ветерану… царствие ему небесное… Все. Скрылся… Колодников пригасил сигарету в полной горелых спичек черной жестяной пепельнице — и задумался. Как всегда, черт знает о чем…

«Литераторы, блин! — желчно и устало размышлял Алексей. — С Рождества Христова только и делают, что придумывают нам симпатичных убийц… Прямо заговор какой-то!.. Нашли, понимаешь, пример для подражания!.. Рыцари, мушкетеры… Бандиты они, ваши рыцари — Константинополь грабанули, своих же христиан порезали!.. Или, скажем, тот же Д'Артаньян! В крови по брови, но обаятелен, мерзавец, сил нет!.. Взять бы сейчас этого Д'Артаньяна за кружевной воротник — и к нам во двор!..»

Алексей вновь ухватил недокуренную сигарету и, чиркнув зажигалкой, принялся в злобном упоении прикидывать, во что бы превратился тот же Д'Артаньян, доведись ему оказаться в ночной арке. Да он в одном только первом томе человек двадцать шпагой продырявил, если не больше…

«И ведь что интересно, — жадно, как-то даже мстительно затягиваясь, продолжал свою мысль Алексей. — Стоит только этим гадам писателям изобразить кого-нибудь тихого такого, знаете, невоинственного, как тут же оказывается, что подлец он, этот персонаж, обыватель и трус… Без чести, без совести и без любви к Родине… А будь он честен — давно уже кого-нибудь убил бы!..»

— Хм… — внезапно повеселев, промолвил Колодников и погасил окурок. Вспомнилось, что в старину слово «подлый» означало всего-навсего человека недворянского происхождения. То есть того, кто не имел права носить оружие… Да, все верно! Не убийца — значит подлец!..

Наклевывался афоризм.

«Мировая литература как диверсия против шестой заповеди, — с наслаждением сформулировал Алексей Колодников — и тут же встревожился. — А точно шестая — „Не убий“?.. Или какая она там по счету?.. Черт, забыл… Ладно, завтра у Димки посмотрю в Библии…»

Тем не менее он остался весьма доволен новорожденным своим афоризмом. Настолько доволен, что закурил вторую сигарету подряд.

«Нет, в самом деле!.. — вполне уже благодушно рассуждал он, неторопливо затягиваясь. — Христос сказал, что убивать нельзя. А убивать хочется. Стало быть, убийство надо как-то оправдать… А ну-ка, за работу, господа писатели!.. Изобразите-ка нам убийцу, приятного во всех отношениях!.. Та-ак… Рыцарь. Замечательно! Н-на!.. И семерых мавров — как не бывало… На-рмальна!.. Значит, можно убивать за веру — и греха на тебе нет. Это раз. Ради прекрасной дамы — это два. Ну, тут понятно: все зло от баб… Ева там, то-се, райское яблоко… Едем дальше… По велению чести… Ну, это святое!.. Ради дружбы… А как же!.. Мушкетеры-то… „Один за всех, и все за одного!“ Клас-сики, блин!.. Ба-бах лучшего друга на дуэли! Но — симпатичен… Ничего не попишешь, лишний человек… Сволочь ты, а не лишний!.. А уж современную литературу взять! Мама родная!.. Ну тут вообще полный беспредел… До того дошли, что шпионы в положительных героях ходят… Да их вешали всегда, шпионов, чтобы пулю на такую тварь не тратить… Хотя нет… Это в первую мировую вешали… Во вторую вроде перестали… Обменивать начали…»

Мысли уже путались, сигарета падала из пальцев, веки тяжелели. Колодников кое-как погасил окурок и, задремывая на ходу, двинулся в обратный путь.

* * *

А вот просыпаться решительно не хотелось. Тем более, что сновидение под утро явилось сумбурное, но в общем приятное. О чем — сказать трудно. Главное, кошмаров оно не содержало — в отличие от яви… Колодников слышал, как поднялась Александра, как она взволнованно говорит о чем-то вполголоса с собравшимся куда-то Димкой, — и всячески старался оттянуть момент окончательного пробуждения. Потом Димка вышел. По комнате прогулялся сквозняк и ласково, как кошка, потерся сквозь простыню о бедро Алексея. Форточка, судя по всему, была открыта — стало быть, ветер на улице все-таки унялся.

— Леш, вставал бы… — нерешительно проговорила Александра, и Колодников открыл глаза. Денек и впрямь намечался славный — тихий, свежий, солнечный.

Как-то осторожно супруги пожелали друг другу доброго утра и снова примолкли. Лицо у Александры было тревожное и задумчивое.

— Что-то в город совсем выходить не хочется… — признался наконец Алексей.

— А зачем тебе в город?.. — с неожиданным интересом спросила она.

— Да в общем-то и незачем… — нехотя отозвался он. — Фонд — ликвидировали. Трудовая — на руках. Разве что в бюро по трудоустройству… Как там во дворе-то?..

То ли про погоду спросил, то ли про что другое.

— Да тихо пока… — тоже непонятно что имея в виду, ответила Александра. Вздохнула и добавила: — А мне вот выйти придется…

Алексей сел, сбросил ноги на пол и с грозным недоумением сдвинул брови.

— Это за каким же лешим? Ты вообще представляешь, что там сейчас делается — в городе?

Александра беспомощно оглянулась на тугую коричневую папку толщиной с кирпич, завязанную на три шнурка.

— Насквозь прочла… — виновато пояснила она. — Может, сходишь, а?.. В издательство надо отнести…

— Хм… — Алексей подумал. — Знаешь что? Давай-ка позвони им сначала от соседей. Вдруг там нет никого, в твоем издательстве…

— Почему?..

— Н-ну… Мало ли… Испугались, по домам сидят… Да всякое случиться могло…

Колодников нахмурился и мысль развивать не стал. Хотя и так все было ясно: если этой ночью накрыло кого-нибудь из хозяев, с издательством, считай, покончено. Точь-в-точь как с инвестиционным фондом «Россиянин»…

Александра изменилась в лице и пошла звонить. Колодников оделся, заправил постель и хотел было проследовать на кухню, как вдруг спохватился и, повернувшись к Пречистой Богородице Боголюбской, степенно, с чувством осенил себя крестным знамением.

Александра вернулась быстро.

— Нет никого, — сдавленно сообщила она. — Попозже еще позвоню…

Помедлила, боязливо взглядывая на супруга.

— Я уж вчера об этом говорить не стала, — начала она, явно испытывая неловкость. — От Маринки письмо пришло…

Маринкой звали ее сестру, жившую в райцентре.

— И что? — насторожился Колодников.

— К себе зовет…

— Позволь… Что значит — зовет? В гости или насовсем?

— Насовсем… — С несчастным видом Александра оглядела высокие потолки. — Советует, пока не поздно, продать квартиру — и к ним… Они ж телевизор-то — смотрят. А там сейчас такое про нас передают…

— Та-ак… — Алексей поморгал и присел на край только что застеленного ложа. Не ожидал он, что Александра заведет вдруг такой разговор. — И что ты сама об этом думаешь…

— Ой, не знаю… — отозвалась она с тоской.

— А с Димкой советовалась уже?

— Да нет пока…

Трогательная картина: оробевший и растерянный Махно. Алексей хмыкнул и покрутил головой.

— Нет!.. — решительно сказал он наконец. — Прости, не понимаю!.. Ты ж вроде в верующие подалась… Тебе-то чего бежать? От Божьего суда, что ли? Так ты уже свое получила…

Внезапно Александра всхлипнула.

— А остальные?.. — спросила она, не разжимая зубов. — Почему я должна на все на это смотреть? Вот в город надо идти, а я боюсь!.. Может быть, там уже трупы в рефрижераторы складывают — как в Бендерах!..

Голос ее уже дрожал и звенел. Еще немного — и сорвется в истерику. Колодников поспешно встал и взял жену за хрупкие напряженные плечи.

— Ну ты чего, Саш?..

— Ну почему? — крикнула она, запрокинув искаженное и залитое слезами лицо. — Почему Он так делает?.. Я понимаю… Я все понимаю!.. Раз грешник — значит наказать! Ну и наказывал бы грешников! Но нас-то, нас-то за что?.. Он же нас, получается, по второму разу карает! Лучше уж еще раз по физиономии получить, чем на все это смотреть!.. Что ж мне — глядеть и радоваться, как люди умирают?.. Зачем? Зачем все это?..

— Не знаю, — отрывисто сказал Алексей. — Может быть, чтобы потверже запомнили… и впредь не грешили… Зря ты с Димкой не поговорила. Он бы тебе мигом все растолковал. Наизусть скоро Писание выучит… Как уголовный кодекс…

* * *

Вытряхнув мусорное ведро в переполненный контейнер с полуоторванной крышкой, бывший специалист по компьютерному дизайну, а ныне безработный Алексей Колодников выпрямился и, тоскливо прищурясь, еще раз оглядел двор. Мусору везде было пораскидано изрядно. На пыльной крыше Костиковой «Волги» пошевеливалась труха от прошлогодних листьев, на асфальте вяло трепыхались обрывки газет и похожие на медуз пластиковые пакеты. С веток свисали целые простыни дырявого полиэтилена. Можно подумать, теплицу ветром разнесло…

Однако кое-где уже бодро чиркали метлы — дворники вышли на работу. Вообще такое впечатление, что после роковой ночи все успокоилось: и погода, и люди. Никакой суматохи у подъездов, никто не подгоняет фургоны, не грузит в спешке мебель… Хотя, с другой стороны, все логично. Самое страшное — позади, теперь-то чего суетиться?..

На обратном пути Алексей решил заодно заглянуть в арку — проверить, нет ли свежих листовок, и стал свидетелем жанровой сценки в духе Федотова. Нет, даже не Федотова… Скорее — Репина. «Арест пропагандиста»… Асфальтированное дно сквозного каменного туннельчика было усеяно обрывками свежесорванных прокламаций, а в правой нише два милиционера (Колодникова передернуло от омерзения) негромко разбирались с прилично и скромно одетым мужчиной лет тридцати. В руках у одного блюстителя порядка имелся пластиковый пакет, явно отобранный сию минуту у задержанного. Устремив на ментов тихий светлый взгляд, мужчина что-то ласково втолковывал им вполголоса. От глаз Алексея не укрылось, что оба представителя власти, хоть и напускают на себя недовольный и начальственный вид, но все равно выглядят как-то не совсем уверенно. Было в них что-то от тех котов, которым Колодников помешал недавно выяснить отношения в этой же арке.

— А у нас приказ… — чуть ли не оправдывался один из них, губастый и низкобровый. Неандерталец в чистом виде. — Случаи паники — пресекать… А вы ее вон сеете…

«Вышел сеятель сеять…» Внезапно на Алексея снизошло вдохновение и он отважно двинулся к нише.

— Слышь, сержант… — придушенным голосом позвал он. — На секунду…

Губастый обернулся.

— Что у вас? — спросил он отрывисто.

— Вы с ним поосторожнее… — зловеще прошелестел Алексей, причем постарался стать так, чтобы громила в форме заслонил его от светлого взгляда задержанного гражданина.

— А чего?.. — Сержант тоже понизил голос. Боязливый маневр Алексея несомненно произвел на него впечатление.

— Колдун… — окончательно пригасив звук, вылепил губами Колодников. Многозначительно прикрыл и вновь вскинул веки, потом повернулся и, исполненный тихого злорадства, поспешил убраться во двор. Не оглядываясь. Кажется, должно сработать. Оба сопляки еще, морды на редкость тупые — неужто не проймет?..

Проняло — и даже раньше, чем Колодников предполагал.

— Так… — услышал он, уже сворачивая за угол, сердитый басок сержанта. — Иди и больше не попадайся, понял?..

Колодников выждал с минуту и вновь заглянул в сквозную каменную нору. Милиционеров там уже не было и в помине. Сгинули от греха подальше — пока на них порчу не навели. Оставшийся в одиночестве задержанный, слегка оторопев, смотрел в сторону Лифановского переулка.

Алексей, не скрываясь, прошел до середины арки и, поставив пустое ведро на асфальт, первым делом подобрал более или менее целую листовку. Та-ак… Черная клякса, изображавшая зону справедливости по данным прошлой ночи, по-прежнему представляла из себя неровный расплывшийся крест, только сильно располневший в талии. Вернее — в талиях, коих насчитывалось четыре. В общем, можно сказать, вчера накрыло один только их квартал… То есть дом… А в промежутках между четырьмя щупальцами кляксы — ни единого пятнышка…

— Бросьте вы эту чепуху… — посоветовал мягкий насмешливо-ласковый голос. — Все равно не поможет…

Колодников вскинул голову. Светлоглазый незнакомец, чуть было не задержанный ментами, смотрел на своего избавителя с сочувственной и немного виноватой улыбкой.

— А разве это не ваше? — недоверчиво спросил Алексей. — Я думал, вас за эти листовки и загребли…

— Нет, не мое, — просто сказал незнакомец. — Мое у меня сейчас отняли…

Ну, правильно! Пластиковый пакет в руках губастого сержанта… Колодников, помаргивая, глядел на собеседника и прикидывал, какого содержания прокламации могли быть в отобранном пакете. Скуластое веселое лицо, мягкие рыжеватые усы, спокойный взгляд… Незнакомец определенно нравился Алексею, непонятно было только, кто он такой. Раз назвал оккультную листовку чепухой, стало быть, христианин… На свидетеля Иеговы не похож — не агрессивен… Баптист? Бог его знает… Что-то маловато проникновенности для баптиста. Они ведь в каждый слог столько умиления вкладывают, что святостью за километр шибает… Ну и, понятно, не православный. Это вообще оборзеть надо, чтобы православных хватать!.. Сектантов там разных — еще куда ни шло…

— А почему вы решили, что чепуха?.. — полюбопытствовал Колодников, еще раз взглянув на обрывок бумаги со зловещей кляксой. — Все правильно нарисовано… Уж я-то знаю — сам в этом доме живу…

— Нарисовано правильно… — сдержанно согласился светлоглазый.

— Так а что вам тогда не нравится? Ну, будут люди знать, как избежать опасности… Что тут плохого?

Странный собеседник с веселым сожалением взглянул в глаза Алексею.

— Да нет никакой опасности, — все так же просто сказал он. — Вернее есть, но не для всех…

— То есть? — вскинулся Колодников.

— Видите ли… — задушевно проговорил незнакомец и на секунду задумался. («Нет, все-таки, наверное, баптист», — решил про себя Алексей). — Когда человек обращается к Богу, все его прежние грехи тут же прощаются… И человек это чувствует. Его перестает мучить совесть за то, что он натворил в прошлом… Он умер для греха. Так, кстати, и у апостола Павла сказано…

— Очень интересно! — Колодников усмехнулся. — А если человек обратился к Богу, а совесть все равно не унимается?

— Значит, ему только кажется, что он обратился к Богу, — как бы извиняясь, объяснил светлоглазый, — а в глубине души по-прежнему остался язычником… Раз совесть все еще мучит за прошлые грехи, значит они не прощены…

Не найдя, что возразить, Алексей несколько секунд пребывал в оцепенении. Сказанное с поразительной точностью наложилось на версию Кирюши Чернолептова. Совесть срывается с цепи и расправляется с телом… Но если грехи прощены, то и с цепи срываться нечему…

— Так что бесполезно это все… — Незнакомец указал глазами на обрывок листовки в руке Колодникова. — Чем рисовать такие вот карты и гадать, как избежать расплаты, проще уж взять и обратиться к Господу…

— А как насчет того, чтобы самому здесь ночью прогуляться? — не удержавшись, спросил Алексей.

— Гулял, — последовал спокойный ответ.

— И ничего?

— Ничего.

Колодников внимательно всмотрелся в лицо собеседника. Вроде бы незнакомец не врал.

— Погодите, — сказал Алексей. — А за вами вообще есть что-нибудь? Я имею в виду… э-э…

— Нет, — не дослушав, отозвался тот. — С детства не был драчлив…

— Ну вот видите! — Колодников почему-то обрадовался. — Стало быть, ничего это не доказывает.

— Да я и не собирался… — Собеседник пожал плечами. — С какой стати доказывать очевидное? Господь уже все давно доказал…

Он дружески улыбнулся на прощанье и вышел на улицу. Колодников постоял, поморгал еще немного, потом неуверенно хмыкнул и, бросив обрывок листовки, поднял пустое ведро. Что-то было не так в рассуждениях приветливого незнакомца, а вот что именно — Алексей пока сказать затруднялся…

Глава 21

К двенадцатому часу после очередного звонка издательство Александры откликнулось растерянным голосом бухгалтерши, и Колодникову все-таки пришлось покинуть дом и выйти на улицу с тяжеленной папкой в усиленном пластиковом пакете. Обычный пакет такого веса не выдержал бы.

Как все-таки много зависит от погоды! По всем раскладкам вчерашние события должны были поразить горожан если не ужасом, то хотя бы тревогой. Однако утречко выпало такое приветливое, что думать о предстоящих бедах, очевидно, просто никому не хотелось. Сдвигая мусор, дружно поперла к солнышку газонная трава, и кто-то шибко мудрый (а может, напротив, полный придурок) отдал распоряжение срочно ликвидировать последствия ночной бури. Все имеющиеся в наличии поливалки и мусорки вышли на улицы. Город стремительно хорошел. Наводил макияж перед окончательной катастрофой. Настороженный глаз Алексея выхватывал из общего потока транспорта милицейские машины, грузовики с высокими контейнерами и черно-желтые похожие на ос автобусики погребальной фирмы «Финиш», но все они как-то терялись среди наводящей марафет ярко окрашенной техники.

Владельцы киосков, похоже, не сговариваясь, посходили с ума, причем безумие было какое-то групповое, объединяющее сразу несколько торговых точек. Одни внезапно взвинтили цены буквально на все, а другие столь же внезапно снизили их до смешного. Первые, судя по всему, рассчитывали нажиться на экстренной или, как теперь принято говорить, форс-мажорной ситуации, вторые же явно надеялись распродать второпях все товары и сам киоск впридачу. Колодников только крякал да качал головой, приглядываясь к новым, наспех нарисованным, но тем не менее уже перечеркнутым и исправленным цифрам на ярлычках, а один раз не устоял и приобрел за бесценок блок сигарет, нажив себе лишние хлопоты, поскольку сунуть его было некуда. Пришлось нести в свободной руке.

Главная же ошибка Колодникова заключалась в том, что оделся он слишком тепло — не по погоде. Хотя еще когда мусор выносил, мог прикинуть: брать куртку, не брать… Что взмок — полбеды, а вот то, что милиция, видимо, сочтя его приезжим, дважды останавливала на предмет удостоверения личности, было куда неприятнее. К счастью, с некоторых пор Алексей положил за правило без паспорта из дому не выходить. Троих прохожих загребли у него на глазах. Двое были лицами кавказского происхождения, у третьего не нашлось при себе документов.

Отлов иногородних… Очень интересно.

— Какое постановление?.. — ошалев, вопрошал забираемый бедолага. — Да я тут рядом живу, за куревом вышел…

Хм… То есть, надо полагать, дело и впрямь идет к закрытию города. Что ж, мудро… Нам, знаете ли, непрописанных трупов не нужно — своими поделиться можем. А под каким, любопытно, соусом закрывать будут? Карантин?.. Эпидемия травм и ножевых ранений?..

Народ шел в рубашечках и вел себя раскованно и беспечно. Колодников видел, как молоденький парень с рассеянно-шалой улыбкой на крепко слепленном лице запустил мимоходом горсть в мешок с семечками и двинулся дальше, лузгая и поплевывая.

— Ну ты!.. — полетел ему вослед возмущенный девичий вопль. — Придурок жизни, осколок счастья!..

Стриженный под ноль осколок счастья даже не обернулся, лишь придурковато осклабился. Пусть ругают, главное — чтобы не били… А бить теперь, ясное дело, не будут — себе дороже… Хотя возможно, он и раньше так хамил, до всех этих событий…

— Ну, точно тебе говорю!.. — взахлеб втолковывал кто-то кому-то. — Никакого военного положения, понял? Даже и в голову не бери!.. Да кто тебе сказал про комендантский час? Мы теперь зона стихийного бедствия… Еще и гуманитарную помощь, глядишь, подбросят!..

По скверикам вновь колыхались алые стяги и хрипели мегафоны. Митинги, скорее всего, были несанкционированными. Должно быть, их организаторы тоже сообразили, что резиновых палок в любом случае бояться нечего. Интересно, против чего они протестуют на этот раз?..

— А то не Чернобыль, что ли?.. — пришел справа обрывок еще одного разговора. — Дума — разбежалась, губернатор — смылся…

— Да они только на ночь разбегаются… А утром снова приезжают…

— А другим? Простым работягам!.. Им что — на вокзале ночевать?.. А скоро, слышь, и вокзал накроет… Попрыгаем тогда! Нет, если мотать, то сейчас…

И Колодников вновь почувствовал себя обделенным, как в первые годы перестройки. То, что было вчера известно ему одному, то, во что даже опер не хотел верить, сегодня знали все. Черт бы драл этих авторов прокламаций!..

Можно себе представить, что сейчас творится в соседних кварталах! Если верить карте на сорванной ментами листовке, окрестности дома номер двадцать один ночью не пострадали, зато днем там неминуемо должен был подняться переполох. Каждый ведь понимает, что не сегодня завтра наступит их черед. Наверняка срочно берут отпуска за свой счет (хмуро прикидывал Колодников) и собирают вещи, резонно полагая, что всему рано или поздно приходит конец, даже справедливости… Кто рассчитывает избежать возмездия, отсидевшись на даче (погоду по ящику обещали теплую), кто у родственников, а те, кому память особенно ясно подсказывает, что пощады им ждать нечего, а отсидеться — негде, кинутся второпях продавать квартиры — и тут же попадут в гостеприимно растопыренные лапы Димки и ему подобных…

Отогрелись и высыпали во множестве цыганки, вспомнившие внезапно о своем исконном ремесле. Если прошлой весной они промышляли исключительно продажей кожаных курток, в которых и сами щеголяли, то теперь имидж сменился полностью — вновь зашуршали цветные юбки. От прилипчивых, как смола, гадалок не было проходу. Угрожали предсказать будущее, бросали в дрожь намеками. И что характерно: к Колодникову, пока он добирался до издательства, не привязались ни разу. А ведь перекрестка четыре прошел, не меньше… То ли чувствовали в нем некую скрытую уверенность, то ли видели, что поживиться на Алексее нечем…

Милиция также присутствовала на улицах в изобилии, хмуро и задумчиво наблюдала издали за митингующими, но ни во что, однако, не вмешивалась, ограничиваясь выборочной проверкой документов. Надо полагать, те двое сопляков, что пытались задержать в арке божьего человека за распространение паники, поступили так просто по неопытности.

Кстати, о божьем человеке… Был в его рассуждениях один прокол, был! Ладно, тех, кого насмерть накрыло, трогать не будем. Возьмем тех, кто выжил… Ну, хотя бы самого Колодникова. Вот вернулась ему оплеуха, которую он отпустил Александре… Что ж его от этого совесть мучить перестала?.. Ну, вообще-то, конечно, перестала, но это уже потом, когда Александра ему все простила… А до этого?.. В камере, помнится, Алексей еще казнил себя вовсю! А стало быть, и оплеуха должна была повториться в ту же ночь!.. А она не повторилась. Следовательно…

Стоп! А вдруг он уже тогда обратился к Господу?.. Пораженный этой мыслью Алексей остолбенел прямо посреди перекрестка и дождался, что его обматерили из окошка притормозившей рядом машины. Очнувшись, он поспешил добраться до тротуара и там принялся оторопело припоминать подробности своего пребывания в подвале ныне эвакуированного райотдела. Растекшаяся по камере черная жижа, зловонный пар, стены из комков цемента, клопы… Да, конечно, молился, Бога то и дело поминал… Но потом-то, потом! Когда на следующий день домой шел… Да все равно грызла его совесть! Поедом ела…

Так и не решив этой сложной проблемы, Алексей сверился с начерченным Александрой планом и свернул в нужный переулок.

Частное издательство «Минотавр» располагалось в подвале и, насколько мог судить опытный в таких делах Колодников, доживало если не последние дни, то уж во всяком случае последние месяцы. Из сотрудников в наличии имелась одна лишь бухгалтерша, судя по всему, составлявшая финансовый отчет, поскольку в тот момент, когда Колодников вошел, она трясла горестно головой и приговаривала сокрушенно: «Ой, грешу!.. Ой, грешу!..» Тоже, видать, из вновь обращенных… Должно быть, зябко и тоскливо было ей в пустом подвале, поскольку, завидев Алексея, она испугалась и обрадовалась одновременно.

Оставив ей папку, Алексей спросил, как предписано было супругой, насчет сроков оплаты, чем разволновал бухгалтершу окончательно.

— Это вам с директором говорить надо… — простонала она.

— А когда он появится? — полюбопытствовал Алексей и тут же об этом пожалел. Бухгалтерша, расплывшаяся крашеная блондинка с плаксивым лицом, припадочно закатила глаза, схватила ртом воздух, и теперь уже испугался сам Колодников. Однако, слава Богу, ни рыданий, ни припадка не последовало.

— С утра звонил, сказал, скоро будет… — справившись с собой, ответила впечатлительная бухгалтерша. — И вот что-то до сих пор нету…

Колодников насупился и задумчиво выпятил нижнюю губу. Ну это еще не так страшно. Если звонил уже утром, значит ночью уберегся…

— А вы где живете? — неожиданно спросила она.

Алексей удивился, но вскоре сообразил, почему ее это вдруг заинтересовало.

— В самом центре событий, — с достоинством сообщил он. — Проспект Крупской, двадцать один.

Бухгалтерша слегка отшатнулась и уставилась на него, как на призрак расстрелянного в арке чекиста.

— И ничего. Как видите, живы… — уже с оттенком превосходства добавил Алексей.

От избытка чувств бухгалтерша попыталась спрятать лицо в ладони, но, надо сказать, особого успеха не достигла. Личико у нее было весьма обширное, а ладошки, хотя и пухлые, но маленькие.

— Боже мой, Бож-же мой! — невнятно выговорила она. — Господи, на все Твоя воля… Что будет, что будет!.. — Отняла пальцы от неразмазавшихся глаз и, беспомощно заломив бровки, взглянула на Алексея. — А наш дом эвакуировать хотели… — чуть ли не шепотом пожаловалась она.

— Это где это такое? — удивился тот.

— Да почти рядом с вами…

— А кто? Кто хотел-то?

— Сказали, из гражданской обороны… Пятнистые все, в форме в этой… в нынешней… — Слова теперь посыпались из нее как попало, наперебой. — Главное, рядом дом стоит — его не трогают… Да никуда я не поеду, говорю!.. А тут еще на работу бежать…

— Что значит эвакуировать? — перебил ее Колодников. — В обязательном порядке?

— Нет… По желанию… — Бухгалтерша всхлипнула и утерлась платочком.

— А-а… — Алексей расслабился. Если по желанию, то пошли они к черту! Тоже придумали! Эвакуировать!.. У кого совесть нечиста — пусть тот и эвакуируется…

Сочтя свою миссию выполненной, Колодников попрощался и выбрался из сыроватого подвала на омытую апрельским солнцем улицу. И на душе у него тут же прояснилось. Да, господа, все зависит исключительно от погоды. Бедная бухгалтерша! При таких новостях просидеть целое утро ниже уровня земли, не высовывая носа наружу?.. Так и свихнуться недолго… Нет, все-таки во дни бедствий народных лучше держаться солнечной стороны улицы. Даже если ее обстреливают…

Породив эту искрометную, хотя и весьма сомнительную мысль, Колодников огляделся и, поигрывая полегчавшей пластиковой сумкой, двинулся налегке в обратный путь.

«Кого Бог хочет погубить, того лишает разума… — язвительно рассуждал он на ходу. — Ох, любим мы себя, ох, уважаем!.. Разума лишает, вы подумайте! А есть ли он у нас, разум-то?.. Даже и лишать ничего не надо — достаточно дать нам то, чего хотели. Революцию желаете? Ну, нате, придурки, вот вам революция, вот вам гражданская война со всеми ее прелестями!.. Справедливости? Ну, получите, вот вам она, справедливость!.. И ведь в голову никому даже не приходило, что всем достанется! Всем! А не только начальнику и соседу, как мечталось… Своих грехов не помним — только чужие… Все по Нагорной проповеди…»

* * *

Пройдя арку, Колодников сразу же приметил возле пятого подъезда черно-желтый автобус фирмы «Финиш» и молчаливую небольшую толпу. Кого-то собирались выносить. Ветеран жил в четвертом, стало быть, того, второго… Быстро они… Ночью помер, а сегодня уже хоронят… Хотя… Времена-то нынче — какие? Скоро, наверное, драться будут за место на кладбище… Впрочем, нет, не будут. Теперь уже не будут…

Алексей подошел поближе. Хмурый дядька с повязанным белой тряпочкой рукавом устанавливал на асфальте пару табуреток и прикидывал, как на них разместится гроб. Остальные смотрели.

— Отчего он помер-то?.. — тихонько спросил Алексей у стоящего рядом грузного сурового мужчины. Знаком он с ним не был, но знал, что мужчина этот работает в домоуправлении и среди слесарей и прочих электриков имеет репутацию свирепого начальства и матерщинника первой статьи.

Вот и сейчас мужчина открыл рот и приглушенно произнес в ответ несколько непечатных слов.

— Сам, что ли, не знаешь, отчего? — мелькнула одинокая смысловая конструкция, а дальше речь его вновь закудрявилась матерно.

Алексей решил не обижаться, тем более, что обижать его никто не думал. Просто излагал человек свои мысли в самой удобной для него форме…

— Нет, я имею в виду: отчего именно?.. Травмы? Ножевые раны?..

Мужчина посопел, страшно раздувая огромные ноздри.

— Инфаркт, — буркнул он, не прицепив на этот раз ни единого словесного украшения.

— Как инфаркт? — поразился Алексей, невольно понизив голос. — Он — что?.. Криков вчера испугался?.. Или совпало просто по времени?..

Ответ мужчины прозвучал в том смысле, что неизвестно, мол. Тем временем в подъезде послышались всхлипы и натужные возгласы. Вскоре вынесли гроб и принялись устанавливать его на табуретки. Колодников перекрестился. Домоуправленец снял шляпу. У покойника было выразительное стариковски красивое лицо несколько лошадиных очертаний. Казалось, усопший брюзгливо щурился и досадовал лишь на то, что не имеет возможности высказать все относительно бестолкового поведения родственников, соседей и парней из погребальной конторы.

— А кто он был-то? — шепнул Алексей.

— Артист… — скривясь, отозвался домоуправленец.

— Да нет… Я в смысле: кем работал?..

— Я ж тебе говорю: артистом… В театре музкомедии… Потом еще этим… как его?.. режиссером… Но это давно… Лет пять, как на пенсию вышел…

При этих его словах легкий холодок пробежал по спине Алексея. Вспомнилась постанывающая Александра, стоящая в одной ночной рубашке перед распахнутой дверцей серванта, вспомнилась вонзившаяся в сердце иголочка… Колодников сделал над собой усилие и подошел к одному из родственников усопшего.

— В двенадцатом часу скончался?.. — стараясь, чтобы вопрос прозвучал сочувственно, а не бестактно, прошептал он на ухо и получил в ответ угрюмый кивок.

Потрясенный, Колодников вновь отступил от гроба и занял прежнюю позицию. В двенадцатом часу… Может, врут насчет инфаркта?.. Да нет, от соседей не скроешь, соседи все всегда знают… И потом: театр! Это же самый рассадник склок… Инфаркт на инфаркте… Даже педагоги так друг друга не пожирают, как артисты!.. Что же это получается?.. Значит, уже не только за физическое насилие, но и… Хотя, все правильно. Какая разница, зарезал ты человека или просто до кондрашки довел — все равно убил…

Минутку, минутку! Но ведь раньше так не было! Когда в ночной арке на затылок Алексея просыпался град затрещин, а в задницу впилась незримая пряжка брючного ремня, нарушениями сердечного ритма это не сопровождалось. Колотиться сердчишко — колотилось, но никаких иголочек, никаких спазмов…

Стало быть, ночная кляксообразная зона не только растет и расплывается, она еще начинает карать за… как бы это выразиться?.. за косвенное убийство?.. То есть пошла как бы вторая волна… Но тогда и впрямь нужно срочно собирать манатки!..

Бессмысленно вертя в руках удачно купленный блок сигарет, Алексей смотрел, как гроб протискивается в заднюю дверцу черно-желтого автобуса, как какая-то женщина в черной прозрачной косынке скудно разбрасывает по асфальту цветы. Все. Тронулись…

— А ты сейчас где работаешь? — неожиданно повернулся к нему суровый мужик из домоуправления, надевая шляпу.

Надо полагать, он обращался на «ты» ко всем. Независимо от пола и возраста.

— Нигде… — машинально ответил ему Колодников, глядя, как желтый автобус с черной полосой исчезает в арке. — Контора моя накрылась, буду новую работу искать…

Собеседник оживился и повернулся к Алексею пузом. Боже, ну и морда! Веки выворочены, как у мастифа, а ноздри такие, что в каждую можно по куриному яйцу засунуть. Да, не зря его даже слесаря побаиваются…

— Слышь! — озабоченно сказал звероподобный собеседник. — А как насчет того, чтобы к нам, в домоуправление?..

— Кем? — удивился Колодников.

— Да хоть кем! Двое сантехников — в травматологии, электрик — уволился… Совсем скоро некому работать будет!

— Да нет… — смущенно сказал Алексей. — Это не по моей части.

Домоуправленец сплюнул, сдвинул шляпу на затылок и заматерился с досады.

— Да что ж такое!.. — бросил он в сердцах. — Как толковый мужик, работяга — так либо накроет его ночью, либо сам от греха подальше смоется! А как недоделанный какой — ходит себе живехонький!.. Ну, ничего, до первой аварии! Отключим воду — сами потом взвоете!..

* * *

Это еще повезло Колодникову, что человек он уживчивый да покладистый. На какой бы работе ни работал, со всеми у него устанавливались хорошие отношения. Даже против председателя общества книголюбов, твари такой, что Алексея под сокращение подвел, слова ведь не сказал, уходя… И слава Богу, как теперь выясняется…

Да, но где гарантии, что с каждой новой ночью из центра незримой зоны не пойдут одна за другой все новые и новые волны? Может быть, тоненькая иголочка, вонзившаяся вчера в сердце, это только начало?.. А потом как обрушатся на тебя разом все стрессы, которые ты в течение жизни ближним своим устроил, — мама родная!.. «Нет, если мотать, то сейчас…» — поднимаясь по лестнице, бессмысленно повторял Колодников где-то слышанную сегодня фразу.

На лестничной площадке второго этажа Алексея поджидал сюрприз. Вместо знакомой, обитой дешевым черным дерматином. двери с кривоватым номерком из тонкого белого металла, его встретила броневая плита на мощных петлях. Точь-в-точь как в подвале райотдела, только забивающийся засов приварить — и будет один к одному… Вдоль перил по лестнице тянулись на третий этаж отсвечивающие смолой кабели электросварки. Где-то наверху трещал электрод, по косой стене пролета метались бледные отсветы. Колодников поднялся до промежуточной площадки, взглянул. Точно такую же броневую дверь собирались навешивать в бывшей Борькиной квартире. Не иначе, Димкина работа… Вполне возможно, что уже пробивают перекрытие и ладят внутреннюю лестницу на второй ярус.

Алексей растерянно побренчал старыми ключами на брелоке и нажал кнопку звонка. Открыл Димка. Ни дать ни взять — капиталист в чистом виде. Спрут-эксплуататор. Рубашка, галстук. В зубах — дорогая сигарета, в свободной руке — роскошный блокнот с деловыми записями.

— С чего это ты вдруг? — спросил Алексей, озадаченно разглядывая металлическую коробку двери.

— А как же? — вполне серьезно отвечал ему Димка. — Самое время… А то, знаешь, кое-где уже ходят по квартирам. Откроешь — а там толпа такая! Свяжут тихонько, не увеча — и давай мебель выносить… А что ты с ними сделаешь? Вырубить нельзя, стрелять — тоже…

— Хм… — Алексей все еще качал головой, диву давался. — Слушай, но ведь это же, наверное, недешево стоит… Где ты столько денег-то берешь?

Сын нахмурился и с гулким звуком, отдавшимся неприятным воспоминанием в костях Колодникова, закрыл страшенную дверь.

— Я ж тебе говорил уже: на квартирах сижу…

— Позволь! Но ведь ты же, как я понимаю, их не на свои скупаешь…

— Понятно, что не на свои, — недовольно сказал Димка.

— Так что же — на зарплату двери навешиваешь?.. — не отставал наивный Колодников.

— Какую зарплату? — оторопел Димка. — Да не, па… Тут все просто… На руки даем одни бабки, а в договоре пишем другие. И нам навар, и тому, кто продает… А то наложка до трусов разденет… Ну, тут и я, типа, срубаю… по мелочи.

— Та-ак… — протянул не без ехидства Колодников, сбрасывая туфли. — А как на такие штучки смотрит Святое писание?..

— Как смотрит? — не понял Димка. — Нормально смотрит. Про это даже притча есть…

— С ума сошел? — сказал Алексей. — Какая притча?

Димка вроде бы слегка обиделся. Нахмурил брови и вынес из своей комнаты уже слегка потрепанную толстенную Библию.

— Вот… — сказал он, не глядя разнимая книгу на самой длинной закладке. — Вот отсюда, с пятого пункта…

— Не пункта, а стиха, — проворчал Колодников, принимая раскрытую книгу и поправляя очки.

«И призвав должников господина своего, каждого порознь, сказал первому: сколько ты должен господину моему? Он же сказал: сто мер масла. И сказал ему: возьми твою расписку и садись скорее напиши: пятьдесят…»

— Погоди, погоди!.. — всполошился Колодников. — Это что?.. Это где такое?..

— От Луки, — невозмутимо отозвался Димка.

— Что?.. А! Ну да… Верно, от Луки… — И Алексей в смятении продолжал читать странную притчу, на которую он как-то раньше не обращал внимания.

«Потом другому сказал: а ты сколько должен? Он отвечал: сто мер пшеницы. И сказал ему: возьми свою расписку и напиши: восемьдесят. И похвалил господин… — моргая, читал Алексей, — управителя неверного, что догадливо поступил…»

— А! Ну так написано же: «неверного»!.. — обрадованно и в то же время как-то не слишком уверенно сказал он.

Димка наморщил лоб.

— Ну так это… Он же когда был неверным?.. Типа, когда имение господина… как это?.. расточал… А когда стал расписки брать… тот его похвалил, типа…

Обескураженный Колодников пробежал страницу до конца и, не найдя, что ответить, молча вернул книгу сыну.

— А… мама где? — спросил он.

— Наверху… — Димка указал на потолок. — По телефону теть Марине звонит… — Он унес Библию в свою комнату и вскоре вышел, бренча связкой каких-то не виданных еще Колодниковым ключей. — На вот… Это — от верхней двери, а это — от нижней… А старые эти свои — выбрось…

Глава 22

Вернувшаяся сверху Александра сильно расстроилась, узнав от Колодникова, что ему так и не удалось выяснить, когда же наконец издательство намерено заплатить за корректуру. Даже всплакнула слегка.

— Мам… — лениво и укоризненно басил выглянувший на плач Димка. — Ну чего ты, мам?.. Это ж не деньги…

— Дело не в деньгах… — всхлипывая и утираясь, отвечала Александра.

— Дело в принципе, — не удержавшись, вставил мрачный Алексей.

— Просто каждый труд должен быть оплачен… — твердо сказала она, промакивая платочком уголки глаз. — Просто по справедливости…

О Господи! Мало ей справедливости!.. Колодников встал и прошелся по комнате, сосредоточенно поглядывая то на сына, то на жену, то на иконку Пречистой Богородицы Боголюбской над супружеским ложем.

— Саш… — решился он, покряхтев. — Насчет денег Димка прав… Во-первых, это не деньги, во-вторых, чует мое сердце, в любом случае тебе их не заплатят… — Он помялся, сердито подвигал губами. — Кстати, о сердце… Вчера ночью у тебя сердце сильно схватило?..

Александра, вмиг утративши несчастный вид, с подозрением въелась глазами в мужа — как в старые добрые времена. Не обнаружив насмешки в его взгляде, несколько смешалась.

— Сильно… — сказала она и на всякий случай поджала губы. — А что?..

Димка оглядел родителей и, найдя ситуацию вполне мирной, двинулся в свою комнату.

— Хоронили сейчас одного… ну, из вчерашних, — хмуро сказал Алексей, дождавшись, когда сын прикроет за собой дверь. — Инфаркт…

— Как инфаркт?

— А так… — Колодников прерывисто вздохнул. — Довел, надо понимать, кого-нибудь до инфаркта — ну и вот… И у меня вчера мотор забарахлил… Впервые в жизни…

Александра стояла перед ним бледная с огромными глазами.

— То есть?.. — еле слышно выдохнула она.

— То есть даже для нас ничего еще не кончилось, — сдавленно сказал Алексей. — И еще неизвестно, что сегодня будет ночью…

— Дима!.. — вскрикнула внезапно Александра.

Дверь малой комнаты распахнулась, и в коридоре вновь возникла встревоженная Димкина физиономия.

— Дима, ты как себя вчера чувствовал?

— Нормально… — с недоумением вглядываясь в лица родителей, вымолвил тот. — А что?

— С сердцем у тебя все в порядке было?

— Ну!.. — помаргивая и соображая, к чему этот странный разговор, осторожно проговорил Димка.

— Нет, ничего… Я просто так спросила…

Сынуля помедлил и, ничего не поняв, скрылся озадаченный. Александра посмотрела на Колодникова. Тот развел руками.

— Молодежь… — сказал он, как бы извиняясь. — Это у нас чуть что — психозы, неврозы… А у них попросту. Бац ногой по морде — и никаких тебе переживаний!..

Несколько секунд прошло в тревожном молчании.

— Да, и еще одно… — покряхтывая, добавил Алексей. — Говорил сейчас с одним из домоуправления… Работать некому. Возможно, скоро воду отключат… До первой аварии, говорит, работаем…

Александра со стоном опустилась в кресло.

— Уезжать надо… — сказала она наконец. — Пока не поздно…

* * *

«Поздно…» — Алексей Колодников понял это, стоило ему только взглянуть издали на толпу, клубящуюся возле здания автовокзала. Соберись такая громада на митинг, это уже называлось бы революционной ситуацией. Не было даже смысла протискиваться в помещение, чтобы полюбоваться на плакатики в окошечках, извещающие, что на ближайшие дни билетов нет и не предвидится. Колодников круто повернулся и направился к железнодорожным кассам, заранее уверенный в том, что увидит там то же самое.

Так оно и вышло. Поглядев с моста на творившиеся у входа в кассы толкотню и давку, Алексей решил боками не рисковать. Собственно, разведку можно уже было считать законченной. Интересно, что, посылая Колодникова узнать, как там с билетами, Александра сделала это втайне от Димки… Да, теперь уже главой семьи по сути стал Дмитрий Алексеевич… Куда жизнь девалась?.. Сорок пять лет псу под хвост!..

Колодников, наверное, долго бы еще размышлял горестно на эту тему, но тут из-за бледной гряды двенадцатиэтажек не слишком громко, но вполне отчетливо грянули странные звуки. Словно где-то там в отдалении оглушительно и вразнобой выколачивали ковры.

— Что это? — в тревоге спросил Алексей подвернувшегося прохожего.

Тот коротко взглянул на бледные синевато-серые громады зданий.

— Да воинская часть там… — недовольно отозвался он.

— Стреляют, что ли?..

Прохожий дернул плечом.

— Может, учения… — И побежал дальше.

Колодников проводил его ошалелым взглядом. Выбивание ковров продолжалось. Учения… Идиоты! Это они ведь в людей попадать учатся. Так проще уж взять и сразу застрелиться… Он еще раз посмотрел на двенадцатиэтажки, на толпу у вокзала… Как же теперь, однако, из города-то выбираться? Бухгалтерша говорила, что их дом хотели эвакуировать… Может, и впрямь согласиться?.. Если предложат, конечно…

Алексей вздохнул и, перейдя железнодорожный мост, вновь очутился в самом центре неподалеку от здания бывшего обкома, ныне — городской Думы. Внимание его привлек плакат на стене кинотеатра, изображавший пару случаев смертоубийства. Еще с плаката целился в прохожих из пистолета какой-то мерзкий тип, в искаженной морде которого просматривались тем не менее определенные потуги на обаяние. Не иначе — положительный герой. «Считай, что ты уже мертв», — прочел Колодников название рекламируемого фильма. Буквы имели вид распывшихся кровавых пятен. Натыкать бы художника физией в такую рекламу… А заодно и тех, кто этот фильм снимал!..

Уныние и подавленность оставили Колодникова лишь на самом подходе к дому, и причиной тому, как ни странно, явилось то, что навстречу ему стали попадаться сограждане со следами ночных событий на лицах. У одного так даже голова была перебинтована. Забавно, но утром Алексей, помнится, не встретил ни единого пострадавшего. То ли стеснялись поначалу показываться на улице, то ли просто отлеживались. Алексей с нежностью глядел на синяки и ссадины и чуть ли не кивал приветливо их владельцам, как добрым знакомым. Свои… Уцелевшие…

Перед баром «У Оксаны» вынесли прямо на тротуар столики, пластмассовые кресла и установили над ними цветной огромный зонт на толстом сияющем стержне.

— Леша! — негромко окликнул кто-то.

За крайним столиком, вальяжно развалившись в кресле, сидел румяный комсомолец Андрей и приглашающе указывал Алексею на пустое сиденье рядом. Надо же! Колодников, честно сказать, даже и не думал встретить бывшего директора инвестиционного фонда «Россиянин» живым, невредимым, а главное — на свободе.

Подсел, поздоровался. Андрей попросил покараулить место, скрылся на минуту в баре и вернулся с двумя высокими узкими кружками светлого пива.

— Как там Сергей Григорьевич? — спросил Колодников.

— Плохо… — дернув румяной щекой, отозвался Андрей. — Крови много потерял… Ногу раздробило, кость до сих пор никак не соберут… Могут вообще отнять… Трудовую-то тебе следователь вернул?

Последней его фразы Колодников не услышал. Вспомнился вдруг благоухающий коньяком Сергей Григорьевич — последняя их встреча, когда, заслонив монитор напряженными плечами, бывший замполит неистово стучал по клавишам, бормоча: «Стой!.. Куда пошел?.. Н-на, получи!..» Чем же это ему могло раздробить ногу? Неужели одной из тех пуль, которые он выпустил по кишлаку?.. Вполне возможно… Хотя… Минутку, минутку!.. Он же с вышки с какой-то там стрелял, издали! Откуда ему знать, попал он в кого-то, не попал…

Андрею пришлось повторить вопрос насчет трудовой книжки. Колодников очнулся.

— Что? Ах, книжку?.. Да, вернул…

— А свидетельские показания — снимал?

— Да ну, какие там показания!.. — отмахнулся Алексей. — Я ж ничего не знаю… Ты-то как? Затаскали, наверное?..

— Не то слово… — румяный Андрей усмехнулся. — Вон подписку взяли о невыезде…

— Не боишься? — Алексей понизил голос. — Я на вокзале сейчас был, бегут из города… Или ты тоже не из драчливых?

Андрей приподнял брови и слизнул пивную пену с полных губ.

— Попробовал бы я разок подраться! — ухмыльнулся он. — Паинькой был всю дорогу. В школе — председателем совета дружины, потом — секретарем комсомольской организации… Да и в институте — тоже… Что ж я себе, враг, что ли, — драться?.. Вся моя карьера тут же бы и накрылась… Хотя она в общем-то и так накрылась — но это уж не по моей вине…

В скверике неподалеку продолжался митинг. Правда, флаг, осеняющий сходку, был на сей раз не красный, а черно-желто-белый.

— …чьих рук дело?.. — хрипел и погромыхивал в мегафоне тяжелый бас. — Я спрашиваю, чей это принцип: око — за око, зуб — за зуб?..

— Да обойдется… — утешил Андрей, как будто не он, а Колодников был учредителем ныне ликвидированного фонда. — Я так понимаю, что скоро о нас вообще забудут. Видишь, какие дела завариваются?..

Алексей вспомнил морщинистого большеротого следователя с острой Дуремаровской лысиной и, усомнившись, неопределенно хмыкнул. Нет, не забудет. Этот точно не забудет… Даже если стены вокруг будут рушиться… Вслух Колодников, понятно, этого не сказал, поскольку не хотел расстраивать бывшего своего благодетеля.

— Да, наверное… — кивнул он, отхлебнул халявного пивка и пригорюнился. Эх… Вся жизнь на халяву прошла… Конец света на дворе, а вспомнить нечего. — Тут, я слышал, уже кое-кому эвакуироваться предлагали, — с унылым видом добавил он.

— А! Тоже слышал?.. — расплываясь в улыбке, вскричал румяный Андрей. — Нагрянули в камуфле, сказали, что откуда-то там из гражданской обороны, жильцов погрузили в автобусы — ну и завезли черт знает куда!.. А тем временем почистили квартиры, все ценное выгребли!.. Контейнерами, говорят, вывозили…

Колодников закашлялся и отставил кружку. Вот это новость! А что же тогда будет на всамделишном Страшном суде? Страшный-то суд поначалу — это именно бардак, суматоха, сумятица… Вот когда наживется кто-нибудь… напоследок… Странно, что у Иоанна об этом — ни слова…

— А как узнали?

— Да бабка одна побежала чуть ли не в Думу — выяснять, не обломится ли ей каких льгот по такому случаю… Ну, а там встревожились, прислали омоновцев. Кто подвернулся — тех повязали, а остальных — ищи-свищи!.. Да мне самому только-только рассказали… Но замысел, согласись, остроумный!..

— Ничего остроумного… — буркнул Колодников. — Так и так бы это им досталось — и мебель, и барахло… Только чуть позже, когда в самом деле все поразбегутся… А деньги-то, наверное, и драгоценности жильцы с собой взяли — в автобусы… Что ж они, глупенькие, что ли — дома их без присмотра оставлять!..

— Да жильцов, я так понял, и самих тоже обыскали потом, — пояснил Андрей. — Я ж говорю: завезли черт знает куда, ну и… — Он прикончил пиво и, отставив кружку, устремил на Колодникова ясные смеющиеся глаза. Явно наслаждался человек жизнью, свободой, погожим деньком. — Это что! А ты про «чикатилу» нашего городского слышал?.. Нет? Тогда слушай… Ну, помнишь, наверное, серия убийств была… Когда пацанов, девчонок молодых в оврагах находили. Газеты еще шумели… А имелся у ментов мужичок на примете. Доказательств никаких — так, подозрения… И знаешь, что у них опер один учудил? Взял его за какую-то ерунду и посадил на сутки… Это в Центральном-то райотделе, представляешь? После того, что там уже случилось!.. Солнышко еще не зашло, а мужичок этот уже в дверь колотиться начал: все, мол, расскажу — только куда-нибудь отсюда переведите!.. Ну, сам представь, что бы с ним наутро стало — по справедливости!.. Уж лучше пулю словить в затылок, чем так…

* * *

Арка была вся залеплена изнутри самыми разнообразными листовками. Бумажного сора на асфальте также поприбавилось. Надо думать, то и дело обрывали, но тут же наклеивали новые.

«Иегова Бог и Иисус Христос уничтожат 4/5 человечества, очистив его…» Нет, это не то. А! Вот… «ПРОВЕРЬТЕ ВАШУ КАРМУ». Клякса — та же самая… А несчастные случаи уже не перечисляются. Все правильно, а то бы они тут просто все не уместились… И про инфаркты — ни слова… Стало быть, не догадались еще…

Ого! А это что такое?.. «Россияне! Не верьте сектантским измышлениям! Продажное российское правительство, потеряв остатки совести и вступив в преступный сговор с дельцами и правительством Соединенных Штатов, испытывает на нас новое психогенное оружие. Каждую ночь около двенадцати часов наш город поражается лазерным импульсом с секретной орбитальной станции „Рейнджер“…»

Ох ты! Даже название станции придумали! Молодцы! Хотя… Психогенное оружие?.. Звучит, кстати, весьма убедительно… Бедный Кирюша Чернолептов! Поди теперь докажи, что ты первый об этом сказал!.. Между прочим, несмотря на обилие страшных слов, составлена прокламация с большим тактом. Ведь не какие-нибудь там измышления, а именно сектантские… Это, значит, чтобы с православием не поссориться… Ну-ну…

Колодников озадаченно почесал за ухом и прошел во двор, где, к удивлению своему, обнаружил, что возле соседнего подъезда снова стоит грузовик с мебелью, коврами и прочим. Дом номер двадцать один доселе представлялся Алексею неким уголком тишины и спокойствия среди объятых суматохой прочих кварталов, ни разу еще не влетевших под справедливость. В природе такое явление называется «глаз тайфуна»… Но кто бы мог подумать — опять бегут!..

Может, пошла вторая волна? Может, кто-то особо мудрый уже сообразил, что каждую ночь над городом проходит как бы огромный незримый рубанок, состругивая с человеческой совести слой за слоем и обнажая такие наши грехи, о которых мы сами даже и не вспомним?.. И не стоит утешаться тем, что пальцем ты никого за всю свою жизнь не тронул. Каждая тобою нанесенная обида — это чьи-то мертвые нервные клетки. Вот и думай теперь…

Однако вскоре выяснилось, что Алексей все не так понял. Вещи не выносили из подъезда, а напротив, заносили в него. Еще хлеще! Неужто кто-то возвращается? Или это новые жильцы въезжают?..

Алексей подошел вплотную, и как раз в этот миг хозяин вещей повернул к нему счастливую распаренную физиономию. Это был тот самый мужик, которого Колодников видел недавно по телевизору и который послал на весь эфир юного московского журналиста в черном долгополом пальто.

— Думал, насмерть будут убивать!.. — поделился сияющий жилец радостью с Алексеем. — А тут делов-то, оказывается!.. По морде всего-навсего… А то нам раньше по зубам ни от кого не влетало!..

* * *

Уже в подъезде Колодников решил обновить второй из врученных Димкой ключей и, поднявшись на четвертый этаж, отомкнул дверь бывшей Борькиной квартиры. В пустой, обширной и гулкой прихожей отдавался напористый деловитый голос сына. Дмитрий Алексеевич разговаривал по телефону. Судя по тону — с кем-то из подручных.

— Ага… Ну, посмотрим… Посмотрим, говорю…

Алексей заглянул в большую комнату. Была она пуста, как и прихожая, наспех прибрана… В углу слепо сиял огромный монитор (таких Колодников еще не видел) и лоснились прочие еще не состыкованные части компьютера. На старой табуретке с облупившейся масляной белой краской стоял недавно, видать, подключенный к старому гнезду роскошный телефон с факсом.

— Ну все, короче… — сурово сдвинув брови, закончил Димка и, положив трубку, повернулся к отцу. — Вы чего это с мамой?.. Уезжать хотите?..

Видимо, сынуля психологически еще не вышел из разговора с подчиненным, и поэтому вопрос его прозвучал требовательно, жестко, враждебно.

— Да я-то тут при чем? — Алексей даже оробел малость. — Это она, а я — что?..

— А она говорит, что ты…

— Ну, знаешь!..

Колодников досадливо хмыкнул и оглядел голые стены и высокие потолки со скругленными углами. Наверное, следовало выразить если не восторг, то хотя бы одобрение.

— М-да… — выдавил он наконец. — Никогда бы не подумал, что такое возможно…

— С Божьей помощью все возможно, — отозвался довольный Димка. — Кем бы я без Него был? Лохом…

— Слушай… — сказал Колодников. — А вот подельники твои… Они что, тоже все в верующие подались?

— Да нет… — несколько омрачившись, признался Димка. — Хотел им сначала мозги вправить, потом подумал… Да сами все поймут. Со временем… Сказано: «Трудно идти против рожна…» Как раз на рожон и прут… Бог с ними… Пойдем лучше телик посмотрим. Может, еще «Вести» захватим…

Они покинули пустую гулкую квартиру и, заперев железную дверь, спустились к себе на второй этаж. Александра даже не услышала, как они приблизились — сидела перед включенным телевизором, вцепившись в подлокотники кресла. «Вести» уже шли вовсю. На экране злостно нарушал общественный порядок коротко стриженный парламентарий с перекошенным остервенелым лицом.

— …замутить воду, понимаешь!.. — лаял он. — И я вам говорю: кончайте пудрить народу мозги своей чертовщиной!.. Своими байками о каком-то там новом сверхоружии!.. Раньше ссылались на отсутствие извлеченных пуль!.. Где эти люди? Я хочу посмотреть на их бесстыжие противные лица! Где они?.. Вот! — Видимо, так и не найдя в зале тех лиц, о которых шла речь, парламентарий вскинул руку, и оператор быстренько взял ее крупным планом. Между большим и указательным пальцами оратора тускло блеснул бесформенный окатышек металла. — Мне только что доставили ее самолетом!.. Это одна из пуль, которыми был буквально изрешечен, понимаешь, местный тамошний мафиози по кличке Архитектор!..

— Козлы!.. — угрюмо прогудел Димка.

— Неужели правда? — тихонько спросил Алексей.

— А то нет? — с досадой отвечал тот. — Эти, ну… последыши Полтины да Скуржавого… Решили, короче, замочить под шумок… Думали, теперь уже и вскрытия не производят… Нет, не врубаюсь!.. — Димка судорожно сжимал и разжимал кулачищи. — Ты кто? Бог — чтобы убивать?.. Трудно было, типа, запереть его на ночь где-нибудь в центре — на хате?..

— Дима-а… — простонала Александра. — А ты?..

— За меня, мам, не беспокойся. Те, кто его мочил, уже в ментовке… Свои же и сдали… А больше дураков не найдется.

— Нет, погоди, погоди… — пролепетал Колодников. — А как же они не испугались?.. Их же самих могло…

— Днем работали, — не дослушав, хмуро пояснил сын.

— …путч с опорой на преступные группировки! — рычал тем временем с экрана стриженый парламентарий. — Вот что там происходит! Предупреждаю: еще неделя — и мы будем иметь новую горячую точку!..

* * *

Когда телевизор наконец выключили, возникло неловкое молчание. Супруги Колодниковы переглядывались тревожно и горестно. Димка корчил недовольные рожи и скреб в затылке, что-то, видать, прикидывая. Все трое чувствовали, что дело идет к разлуке.

— Дима… — осторожно начала Александра. — А может, тебе тоже с нами уехать, а?..

Сын лишь глянул искоса и тяжко вздохнул.

— Ма! — сказал он. — Ну чего ты? Да и ты тоже… — повернулся он к отцу. — Тут только-только самая жизнь начинается, а вы — уезжать!.. Ну когда еще такие бабки сами сварятся? Сами! Это ж, считай, все равно что Бог послал!..

— Ну да! — вмешался Колодников. — В домоуправлении вон уже сейчас работать некому! Вырубят воду, электричество — что тогда делать будешь?.. А не дай Бог пожар приключится ночью? Да ни один шофер теперь ночью в центр ехать не рискнет! С пустыми городами, знаешь, что бывает? Горят они!..

— Да найдется кому работать! — Неодолимая уверенность звучала в Димкином голосе. — Только свистни! Вон смотри, из нашего дома человек двадцать съехало, и все! А ты говоришь, работать некому!..

— Ну… те, которые остались, — не работники… Так, интеллигенты вроде нас с мамой… Не пойдут ни в слесаря, ни в пожарные…

— Пойдут, — заверил Димка, складывая губы в подобие удовлетворенной улыбки. — С денежками прижмет — сами проситься станут…

— А если комендантский час? — не унимался Алексей. — Нет, ты сам подумай!.. Пока новобранцы какие-нибудь будут патрулировать желторотые — ничего страшного, в крайнем случае синяками отделаются… Но потом-то им в помощь бросят уже боевые части, обстрелянные! А это уже, считай, трупы отсюда понесут… Причем каждую ночь! Слышал же, что этот придурок сейчас по телевизору орал! Не дай Бог бомбардировку начнут…

Колодников осекся и примолк, осунулся. Слишком уж ясно и подробно представилась ему эта зловещая картина. Димка тоже поморгал, подумал.

— Не, не начнут… — сказал он наконец. — Им уже за Грозный влетело… Нет, ну… Переждать, конечно, придется, пока это все стихнет. Зато потом…

— Рай земной? — скривясь, спросил Колодников.

Димка вскинул брови и уставился на отца. Самому ему это, должно быть, в голову еще не приходило.

— Ой, да о чем мы говорим! — Александра с болезненной гримаской взялась за виски. — Сейчас уже, наверное, и не уедешь… Что там с билетами, Леш?..

Колодников сказал, что с билетами. Александра открыла рот, зажмурилась и стала медленно запрокидывать голову, явно намереваясь вновь удариться в слезы.

— Так а что за дела? — с недоумением глядя то на мать, то на отца, спросил Димка. — Вам куда? К теть Марине? Ну и какие проблемы? Вечером сегодня пацаны едут — довезут… — Тут Димка вспомнил, должно быть, что-то действительно очень важное, поскольку лицо у него стало вдруг озабоченным и задумчивым. — А я, пока вы там, ремонт проверну… — добавил он как бы про себя.

Супруги переглянулись.

— Пацаны — в смысле — твои? — подозрительно уточнил Алексей.

— Нет, не мои… Так, знакомые… — отозвался Димка, внимательно оглядывая потолок. — Ну, те, которым в городе лучше не ночевать…

* * *

Иномарка темно-жемчужной масти ждала супругов у самого крыльца. Рядом с ней стояли и смотрели исподлобья то на подъезд, то на часы два раскормленных громилы в кожаных куртках, оба сильно смахивающие на того типа, который в ночь с тридцатого на тридцать первое марта отлепился от стены и недружелюбно посоветовал Алексею обойти арку, где Скуржавый правил тризну по безвременно ушедшему Полтине. Да, таким и впрямь лучше в городе не ночевать… Завидев выходящих из парадного супругов Колодниковых, один из громил скоренько полез за руль, а второй с натужной улыбкой распахнул перед Александрой заднюю дверцу.

— Вы-и… типа, родители Дмитрия Алексеевича?.. — с почтением, но несколько запоздало осведомился он, когда Колодниковы уже разместились.

— Да, типа… — расстроенно, со вздохом отозвался Алексей, поправляя в нагрудном кармане рубашки прихваченную в дорогу иконку Пречистой Богородицы Боголюбской.

Плавно и почти бесшумно машина тронулась в сторону арки, выводящей на проспект. Колодников зачем-то снял и снова надел очки.

«Боже мой… — растерянно думал он. — Так просто… Сели и поехали… Неужели навсегда? Без возврата?..»

Мелькнул многоцветный огромный зонт, установленный возле бара «У Оксаны», потом (по ту сторону скверика) жуткая реклама фильма «Считай, что ты уже мертв…»

Со страдальческой гримасой Колодников вглядывался в знакомые дома и скверы, пытаясь представить, во что они превратятся через неделю, через месяц, через год… Как мало надо, оказывается, для того, чтобы покарать целый город! Не нужно ни серы, ни огня с небес — достаточно просто вернуть долги…

— Слушай, — сказал он, поворачиваясь к Александре. — А где мы там жить будем? У Маринки, я так понимаю, полна горница людей…

— Сначала у нее, конечно, — испуганно, как показалось Алексею, ответила жена. — А потом, Дима говорил, что купит квартиру… в чешском доме… и нас туда пропишет…

— В чешском доме?

— Да… Там ведь лет десять назад чешские нефтяники работали… — Александра словно оправдывалась. — Ну и строили… для себя…

На переднем сиденье заворочался один из громил.

— Хорошие дома… — скрипуче подтвердил он. — Сами в них живем…

Машина свернула с проспекта и покатила вдоль трамвайной линии. Мелькнул справа краснокирпичный двухэтажный особнячок старинной кладки. Значит слева начнется вскорости квартал, в глубине которого таится бывшая Милина пятиэтажка («Афф… — говорила она. — Афф…»). Ну, вот и он…

Поплутав по окраинам, машина выбралась на прямую, будто по шнуру отбитую автостраду и начала разгон. Как лайнер на взлете. Пошли какие-то припудренные белой пылью цеха, кирпичные заборы с колючей проволокой…

— Ну вот… — вдруг недовольно процедил тот, что за рулем, сбрасывая скорость. — Только их не хватало…

Навстречу, грохоча траками, шла колонна пятнистых бронетранспортеров. Потом еще одна. Алексей припал к стеклу. Так и есть… Вводят войска, идиоты!..

Вторая неожиданность поджидала возле поста ГАИ. Половина полотна была перегорожена бетонным блоком. Тут же неподалеку прохаживался милиционер с жезлом, а на обочине стоял броневичок.

— Что это?.. — сдавленно спросил Колодников.

— Пункт, — равнодушно отозвался водитель. — Досмотр сделают — и пропустят… Из города не задерживают. А вот в город — только если прописка есть…

Им велели покинуть кабину, и Алексей, попросив жену подождать, приблизился к броневичку. Это была отнюдь не отмытая до блеска, сияющая краской игрушка, непременная принадлежность парадов в честь какой-то давней победы, а именно рабочая машина, привычная к переходам, к стрельбе, равнодушная к собственной внешности. На усталом безразличном ее рыле, казалось, было написано: «Отдыхаю пока… А прикажут переехать — перееду…»

— Вам чего… — недружелюбно спросил Колодникова угрюмый молодой человек со шрамом во лбу и с орденской планкой на пестром комбинезоне. Мягкие погоны с тремя маленькими тусклыми звездочками. Старший лейтенант.

— Да я, собственно, вот что… — перехваченным горлом проговорил Алексей. — Я просто хотел спросить… Вы откуда, ребята?

Лейтенант медленно повернул голову.

— Зачем?..

— Нет, я в смысле… Вы ведь уже воевали где-то?..

Старлей всмотрелся, что-то, должно быть, для себя уяснил, потому что вдруг улыбнулся — кривовато и как бы через силу.

— Воевали, отец, воевали… Спи спокойно, порядок будет…

РАССКАЗЫ

ПОТОК ИНФОРМАЦИИ

Сразу же, как только Валерий Михайлович Ахломов показался на пороге редакционного сектора, стало ясно, что на планерке ему крепко влетело от главного.

— Пользуетесь добротой моего характера! — в тихом бешенстве выговорил он. — Уму непостижимо: в рабочее время обсуждать польскую помаду! Что у меня, глаз нет? Я же вижу, что у всех губы фиолетовые.

Он отпер дверь кабинета и обернулся.

— Хотя… — добавил он с убийственной улыбочкой, — молодым даже идет! — И покинул редсектор.

— Скажите, пожалуйста!.. — немедленно открыла язвительный фиолетовый рот немолодая Альбина Гавриловна и спешно закашлялась: перед дверью кабинета, придерживая ее заведенной за спину рукой, опять, но уже с вытаращенными глазами, стоял Ахломов. Возвращение его было настолько неожиданным, что не все успели удивиться, прежде чем он круто повернулся и пропал за дверью вторично.

— Младенца подкинули! — радостно предположила молодая бойкая сотрудница.

Язвительный фиолетовый рот Альбины Гавриловны открылся было, чтобы уточнить, кто именно подкинул, но не уточнил, а срочно зевнул, потому что Ахломов снова вышел… Нет, он не вышел — он выпрыгнул из собственного кабинета и, захлопнув дверь, привалился к ней лопатками.

Тут он понял, что все девять блондинок и одна принципиальная брюнетка с интересом на него смотрят, и заискивающе им улыбнулся. Затем нахмурился и, пробормотав: «Да, совсем забыл…», поспешно вышел в коридор.

Там все еще перекуривали Рюмин и Клепиков. Увидев начальника, они с сожалением затянулись в последний раз, но начальник повел себя странно: потоптался, глуповато улыбаясь, и неожиданно попросил сигаретку.

— Вы ж курить вроде бросали, — поразился юный Клепиков.

— Бросишь тут… — почему-то шепотом ответил Ахломов, ломая вторую спичку о коробок.

Наконец он прикурил, сделал жадную затяжку, поперхнулся дымом, воткнул сигарету в настенный горшочек с традесканцией и решительным шагом вернулся в редсектор. Приотворил дверь кабинета и, не входя, долго смотрел внутрь, после чего робко ее прикрыл.

— Что случилось, Валерий Михайлович? — участливо спросила Альбина Гавриловна.

Ахломов диковато оглянулся на голос, но смолчал. Не скажешь же, в самом деле: «Товарищи! У меня на столе какая-то железяка документацию листает!»

Внятный восторженный смешок сотрудниц заставил его вздрогнуть. И не блесни в дверях до боли знакомые всему отделу очки Виталия Валентиновича Подручного, как знать, не шагнул ли бы Ахломов, спасаясь от хихиканья подчиненных, навстречу металлической твари, осмысленно хозяйничающей на его столе.

А Подручный озадаченно моргнул — показалось, будто Ахломов обрадовался его приходу. Виталию Валентиновичу даже как-то неловко стало, что перед визитом сюда он успел нажаловаться на Ахломова главному инженеру.

— Вот, — протянул он стопку серых листов. — С 21-й страницы по 115-ю.

— Вы пройдите, — растроганно на него глядя, отвечал Ахломов. — Вы пройдите в кабинет. А я сейчас…

«А не прыгнет оно на него?» — ударила вдруг дикая мысль, но дверь за Подручным уже закрылась. Секунду Ахломов ждал всего: вскрика, распахнутой двери и даже почему-то возгласа: «Вы — подлец!», — но ничего такого не произошло. «А может, некому уже распахнуть?!»

Выпуклый апостольский лоб Ахломова покрылся ледяной испариной, и насмерть перепуганный заведующий отделом рванул дверь на себя.

Железяка стояла, сдвинутая на край стола, и признаков жизни не подавала. Подручный зловеще горбился над скопированной по его заказу документацией.

— Ну опять… — заныл и запричитал он, поворачивая к Ахломову разобиженное лицо. — Смотри сам, Валерий Михайлович. Фон серый. РЭМы твои мажут. Мне же за этот захват голову снимут… А это! — И Подручный, к ужасу Ахломова, бесцеремонно ухватил железяку под квадратное брюшко так, что ее четыре ноги нелепо растопырились в воздухе. — Это у тебя откуда, Валерий Михайлович?

Валерий Михайлович спазматически глотнул и, обойдя стол, тяжко сел на свое рабочее место.

— Что это такое? — хрипло спросил он, ткнув подбородком в сторону железяки.

— Да это ж он и есть!

— Кто «он»? — Ахломов постепенно свирепел.

— Автоматический захват для переноски стального листа. Макет в одну пятую натуральной величины. Безобразие… — забормотал Подручный, поворачивая железяку то так, то эдак. — На глазок его делали, что ли? Пропорции не те, без замеров вижу. А к чему крепить?

— Короче, это ваше изделие? — Голос Ахломова не предвещал ничего хорошего.

— В том-то и дело! — закричал Подручный. — В том-то и дело, что такого заказа я мехмастерским не давал. Это либо самодеятельность, либо… — лицо его на секунду отвердело, — либо заказ был дан через мою голову.

«Через твою голову! — с ненавистью подумал Ахломов. — Не могло же мне три раза померещиться!» Захват! Хорош захват, если буквально десять минут назад он собственными глазами видел, как этот, с позволения сказать, захват аккуратно перекладывал листы из одной пачки в другую, на мгновение задерживая каждый перед… бог его знает, перед чем — глаз на железяке не было.

— Я этого так не оставлю! — с трудом потрясал железякой Подручный. — Я узнаю, чья это работа. Я сейчас в мехмастерские пойду!

«А потом — к главному», — машинально добавил про себя Ахломов, с огромным облегчением наблюдая, как Виталий Валентинович в обнимку с железякой покидает его кабинет.

Конечно, если бы Ахломову дали опомниться, он бы испугался по-настоящему. Но вот как раз опомниться ему не дали — в дверь уже лезли заказчики.

И каждого надо было успокоить, каждого заверить, каждого спровадить.

Посещение Подручным мехмастерских ничего не дало. Филиппыч щелкнул по железяке крепким широким ногтем и, одобрительно поцокав языком, с треском почесал проволочную седую шевелюру.

— Не наше, — с сожалением сказал он. — Заводская работа. Видите, шлифовочка? Суперфиниш!

Словечко это почему-то доконало Виталия Валентиновича. В его истерзанном служебными неприятностями мозгу возникла нелепая мысль: кто-то его подсиживает. Кому-то очень нужно, чтобы безграмотно выполненный макет его детища попался на глаза начальству в то время, когда отдел и без того срывает все сроки.

— Сейчас выясним, — бормотал он, поднимаясь в лифте на второй этаж, — выясним, кто это у нас такой самородок… Иван Кулибин… Суперфиниш, понимаете!..

Железяка с преданным видом стояла возле его правой ноги наподобие собаки пограничника.

Главный, подергиваясь и жестикулируя, расхаживал по кабинету и, казалось, разговаривал сам с собой, не обращая внимания на Ахломова, который подсолнушком поворачивался на стуле за перемещающимся начальством.

— Что, нет у нас специалистов квалифицированных? — горько вопрошал главный. — Почему мы никогда не можем предъявить себя лицом? НИПИАСУ — может. ГПКТБ, — отплевался он согласными, — может. А мы, видите ли… — и главный обаятельно улыбнулся, — не можем!

На секунду он задержался возле стола, с отвращением шевельнул стопку серых листов (с 21-й страницы по 115-ю) и вопрошающе обратил к Ахломову резное морщинистое лицо страдальца.

— Алексей Сергеевич, — преданно глядя на главного, сказал Ахломов, — а, по-моему, это же мелочи…

— Да хороший вы мой! — в ужасе перебил его главный, воздев пухлые складчатые ручки. — Делая мелочь, мы должны делать эту мелочь так, чтобы посмотрели на эту мелочь и сказали: «Вот мелочь, а как сделана! Фирма!»

И, выпалив свое любимое словцо, главный устремился к дверям, где уже с минуту маячили очки и зеркально выбритые щеки Подручного.

— Вот! — воскликнул он, отбирая из рук Виталия Валентиновича давешний кошмар Ахломова. — Вот! Это я понимаю! Это профессионально!

И, не прерываемый ни Подручным, ни — тем более — вскочившим со стула Ахломовым, главный поставил терпеливую железяку на стол и принялся умиленно ее осматривать.

— Это — фирма, — приговаривал он. — Это — на уровне. Можем, значит, когда захотим! Виталий Валентинович, что это такое?

— Да… мм… видите ли, — расстроенным голосом начал Виталий Валентинович, — это, в некотором роде, макет нашего автоматического захвата…

— Ну что я могу тут сказать! Это — фирма. С этим не стыдно и в министерство показаться. — Главный любовно снял с железяки пылинку и насторожился. — Слушайте, а зачем вы мне его принесли?

— Сделан-то он, конечно, старательно… — промямлил Подручный, чувствуя, что пришел не совсем вовремя, — но размеры, Алексей Сергеевич, пропорции… Крайне неточно сделано.

Главный закатил огромную паузу, в течение которой смотрел на Подручного.

— Ну, я не знаю, товарищи, — вымолвил он, безнадежно улыбаясь. — Или у нас нет квалифицированных специалистов…

Ахломов, не слушая, присматривался к железяке. Нет, как хотите, а не могло это двигаться. Единый кусок металла, монолит. Скорее уж обрезок рельсы поползет на манер гусеницы. А лапы! Каждая на конце скруглена. Как можно такой лапой что-нибудь ухватить? Может быть, присоски? Показаться невропатологу? Но ведь двигалось же оно, черт побори!

— А достижения?! — Главный уже бегал по кабинету. — Страшно смотреть, как они у нас нарисованы!

Железяка изумленно щелкнула и зажужжала. Главный запнулся и укоризненно посмотрел на отпрянувшего от стола Ахломова.

— Виталий Валентинович, — позвал он, вновь повернувшись к железяке. — Здесь можно что-нибудь исправить?

Вопрос застал Подручного врасплох.

— Н-ну, если здесь сточить, а тут приварить…

— Берите, — прервал его главный. — Берите ваш макет и несите его слесарям. Если это их работа — пусть переделают. Если нет — все равно пусть переделают!

Подручный проклял тот час, когда потащился к главному, но обсуждать приказы было не в его характере, и вот он уже стоял в гулком коридоре подвала, держа в руках, как табуретку, эту металлическую нелепость, весившую, кстати сказать, не меньше десяти килограммов.

Слесарей на месте не оказалось, и опытный Подручный прямиком направился в мастерскую художника. Дверь мастерской — чудовищная, окованная железом дверь с пиратской табличкой «Не влезай — убьет!», была распахнута. Из проема в коридор тянулся сизый слоистый дым, слышались голоса. Подручный бесшумно поставил свою ношу на бетонный пол и прислушался.

— Деревянный брус, на который кладется рельса, — веселился тенорок слесаря Шуры. — Пять букв. Что бы это могло быть?

В мастерской жизнерадостно заржали.

— Картина, изображающая морской пейзаж. Шесть букв. Вторая — «а».

— Марина, — вкусно выговорил голос художника Королева.

— Кто?

— Марина, пенек.

— Та-ак. Бесхвостое земноводное, распространенное в нашей области. Саня, это по твоей части. Бесхвостое…

— Слышу. Лягушка.

— Ля-гуш-ка. Точно. Ты смотри! За что же тебя из института выперли?

— За хвосты.

Вновь послышалось жизнерадостное ржание.

— По вертикали. Стихотворный размер. А у кого из нас диплом литератора? Чего молчишь, учитель? Завязывай с подошвами. Стихотворный размер…

— Сколько букв?

— Десять. Предпоследняя — «и».

— Амфибрахий.

— Амфибрахий или амфебрахий?

— Так, — сказал Подручный входя. — Что, собственно, происходит?

Своим непосредственным делом был занят только художник Королев. Склонившись над столом, он неистово трафаретил по синему фону поздравительного плаката желтые шестеренки. Фотограф старательно вырезал из твердого пенопласта изящные подошвы. Слесари Саня и Шура сидели верхом на стульях и дымили. Юный шалопай Клепиков из отдела Ахломова приник к карте мира в районе Панамского канала.

— А кто к нам пришел! — восторженно завопил художник Королев, не поворачивая головы. — Виталий Валентинович, выгоните этих тунеядцев. Работать не дают!

— Все те же лица, — холодно заметил Подручный. — А что здесь делают слесаря?

— Нашел! Вот она! — выкрикнул шалопай Клепиков, оборачиваясь. — Пиши: порт в Колумбии — Буэнавентура.

Тут он, понятно, осекся.

— Кроссвордики, значит, разгадываем, — вазелиновым голосом подытожил Виталий Валентинович. — А главный инженер дозвониться не может. Саня! Шура! Ну-ка заканчивайте. Есть работа. Во-первых, знаком вам этот…

Подручный не договорил. Что в ту, что в другую сторону коридор был пуст. Железяка исчезла.

Если до этого момента путь предмета, принятого отдельными лицами за макет автоматического захвата, можно было обозначить непрерывной линией, то теперь он рисуется нам извилистым пунктиром или даже беспорядочной россыпью точек.

Так, две библиотекарши вспомнили, что с ними в лифте на четвертый этаж поднималась уродливая болванка на четырех ножках, об которую и были порваны французские колготки.

Группа сотрудников, спускавшаяся с шестого этажа в столовую, также засвидетельствовала наличие железяки в лифте. Мало того, двое из них признались, что в связи с теснотой они выставили железяку на третьем этаже, нехорошо о ней отозвавшись. Может, до, а может, после этого (разложить события по порядку так и не удалось) в отделе Подручного раздался возмущенный женский голос: «Кто мне поставил на „Бурду“ эту уродину?» Ответом был вялый голос из-за кульмана: «А-восемь. Убит.» Там резались в морской бой.

Кроме Подручного, опознать предмет было некому. Виталий Валентинович в ту пору отчитывался перед главным в пропаже макета, так что после краткого разбирательства железяку вынесли на лестничную площадку, где она приняла посильное участие в перекуре. Иными словами, на нее сел один сотрудник, предварительно подстелив носовой платок. Железяка крякнула, но стерпела.

Забегая вперед, скажем: если бы этот сотрудник знал, на что сел, он бы вскочил, как с раскаленной плиты, и зарекся курить в рабочее время.

Главный возвращался из инспекционного набега на отдел полутяжелой полуавтоматики, когда удивительно знакомый неприятный голос с лестничной площадки изрек невероятную фразу:

— Если мы делаем мелочь, — сказал голос, — мы делаем мелочь… мелочь… — Тут он запнулся, начал заикаться и очень неуверенно закончил: — Чем мельче, тем лучше. Фирма!

Главный остолбенел. Последовало слабое шипение, и сочный баритон инженера Бухбиндера произнес:

— Как же им не гореть, если они Нунцию диссертацию делают? Редакторы компонуют, машбюро печатает, даже копирку запряг. Причем в таком строжайшем секрете, что уже всему институту известно.

— А сам он что же? — вмешался другой голос, обладателя которого главный не вспомнил.

— Кто? Леша? Ты что, смеешься? Это тебе не докладную директору накатать.

Главный задохнулся от возмущения. Когда? Каким образом узнали? И кто бы мог подумать: Бухбиндер! «Ну, я сейчас покажу вам Нунция», — подумал он, но тут уже произошло совсем непонятное.

— Как же им не гореть, — снова заладил баритон, — если они Нунцию диссертацию делают? Редакторы компонуют, машбюро печатает, даже копирку запряг. Причем в таком строжайшем секрете…

И диалог повторился слово в слово, как будто кто-то дважды прокрутил одну и ту же запись. Запахло горелой изоляцией.

Главный вылетел на площадку и, никого на ней не обнаружив, стремительно перегнулся через перила. Виновных не было и внизу. Клокоча от гнева, он обернулся и увидел макет автоматического захвата, позорно утерянный Подручным.

Ворвавшись к себе в кабинет, главный потребовал Виталия Валентиновича к телефону.

— Вы нашли макет? — ядовито осведомился он. — Ну, конечно… Почему я вынужден все делать за вас? Представьте, нашел… Нет, не у меня… А вот выйдите перед вашим отделом на лестничную площадку и увидите.

Разделавшись с Подручным, главный достал толковый словарь и выяснил значение слова «нунций».

— Бухбиндера ко мне! — коротко приказал он и вдруг замер с трубкой в руке.

Он вспомнил, кому принадлежит тот неприятно дребезжащий голос, сказавший возмутительную фразу насчет мелочей. Это был его собственный голос.

Тем временем девять блондинок и одна принципиальная брюнетка парами и поодиночке потянулись из столовой в редсектор.

— Глядите-ка! — радостно оповестила, входя, молодая бойкая сотрудница. — Опять Подручный свою табуретку принес.

Вряд ли железяку привело к двери кабинета праздное любопытство. Скорее она надеялась досмотреть чертежи, от которых ее оторвали утром. Но у Ахломова была странная манера запирать свой закуток на два оборота даже на время минутной отлучки.

— Вы подумайте: таскать тяжести в обеденный перерыв! — продолжала зубоскалить молодая особа. — Вот сгорит на работе, что будем делать без нашего Виталия Валентиновича?

— Успокойтесь, девочки, — отозвалась Альбина Гавриловна, обстоятельно устраиваясь на стуле. — Такой не сгорит. Это мы с вами сто раз сгорим.

Железяка слушала.

— Ни он, ни помощница его, — поддержала принципиальная брюнетка Лира Федотовна.

— А что, у Подручного заместитель — женщина? — робким баском удивилась новенькая.

— Перед тобой в очереди стояла. В белых брюках в обтяжку.

— Просто не понимаю! — Лира Федотовна возмущенно швырнула карандаш на стол. — В нашем возрасте носить брючный костюм!

Минут пять она возмущалась, потом немного остыла и снова взяла карандаш. В углу прекратила стук пишущая машинка.

— А Пашка Клепиков, — сказала машинистка, — опять вчера Верку из светокопии провожал. Марийка все утро проревела.

— Не по-ни-ма-ю! — Карандаш Лиры Федотовны опять полетел на стол. — Два месяца как расписались! У них сейчас ласковое отношение должно быть друг к другу, а он…

Неожиданный вздох Альбины Гавриловны вобрал не менее трети воздуха в помещении.

— И зрелым женщинам хочется ласки, — мелодично сказала она.

Железяка слушала.

Несколько минут работали молча. Потом молодая бойкая сотрудница подняла от бумаг восторженные глаза:

— А у жены Ахломова…

Несомненно, ей крупно повезло. Спустя секунду после того, как она нанесла последний штрих на семейный портрет любимого начальника, в дверях показался розовый носик легкого на помине Ахломова.

Ахломов увидел железяку. В следующее мгновение он уже был у себя в кабинете и с треском набирал номер.

— Подручного мне!

Редсектор замер.

— Где? У главного? — И через секунду — другим голосом: — Алексей Сергеевич, Подручный у вас? Скажите ему, пожалуйста, пусть придет и заберет свой макет… А у меня под дверью… А я не знаю… А это вы у него спросите… Жду, жду… А то об него спотыкаются, повредить могут.

Пришел совершенно пришибленный Подручный и, воровато озираясь, унес железяку к слесарям.

Слесарь Саня одиноко и неподвижно восседал на стуле в электрощитовой и через равные промежутки времени с хрустом зевал. В глазах у него отражались лампочки.

— А где Шура? — спросил Подручный войдя.

Саня медленно-медленно повернул голову и с неодобрением осмотрел вошедшего.

— Вышел, — апатично изранил он.

— Вышел? Ну ладно… Саня, вот это нужно довести до кондиции.

Саня с неодобрением осмотрел то, что принес Подручный.

— Видишь, Саня, корпус прямоугольный, а его скруглить надо. — Виталий Валентинович был неприлично суетлив. — Вот эти уголочки надо снять, а вот здесь мне потом сварщик крючочки приварит. Погоди, я тебе сейчас эскизик набросаю. Вот тут, тут и тут. И ради бога, Саня, — душераздирающе попросил Подручный, — как можно быстрее! Я тебе звонить буду.

Оставшись один, Саня некоторое время с упреком смотрел на железяку, потом нехотя поднялся и пошел за напильником. Придя с инструментом, он прочно зажал одну из металлических ног в тиски, заглянул в эскизик, примерился и одним привычным движением сточил первый угол… Вернее, хотел сточить. Напильник скользнул, не оставив на корпусе ни царапины, и слесарь чуть не врезался в железяку челюстью. И тут произошло событие, заставившее Саню проснуться окончательно.

— И зрелым женщинам хочется ласки, — ответил лжезахват на прикосновение напильника голосом Альбины Гавриловны, а затем, открутив свободной лапой рукоятку тисков, спрыгнул на пол и с дробным цокотом убежал в коридор.

Саня ощутил острую боль в ноге и понял, что уронил напильник.

Самое время сообщить, что впоследствии, когда происшествием занялась группа компетентных лиц, однозначно ответить удалось лишь на два вопроса. Первое: случившееся не являлось массовой галлюцинацией. Второе: создать подобный механизм при современном уровне техники невозможно.

Далее шли одни предположения: может быть, аппарат был поврежден вследствие не совсем мягкой посадки; не исключено также, что он, образно выражаясь, захлебнулся а потоке противоречивой информации.

Были и иные толкования. Слесарь Саня, например, открыто утверждал, что пришелец из космоса, кибернетический разведчик, представитель внеземной цивилизации, попросту свихнулся, пытаясь разобраться, чем же, наконец, занимается учреждение.

Но в тот момент ему было не до гипотез. Схватив напильник, он выскочил в коридор. Что цокот ушел влево, можно было не сомневаться. Но коридор был пуст. Из распахнутой двери художника доносился тенорок слесаря Шуры. Саня почувствовал острую потребность в общении. Он заглянул в мастерскую и обмер: лжезахват растопырился над кроссвордом.

— Основной вид гидромелиоративных работ, проводимых в нашей области… — бормотал он Шуриным голосом, нетерпеливо постукивая лапой по клеткам. — А у кого из нас диплом мелиоратора?

Саня побежал к лестничному пролету. Ему позарез нужен был хотя бы один свидетель. Связываться с железякой в одиночку слесарю не хотелось.

Кто-то стремительно убегал вверх по лестнице. На повороте мелькнули брюки, несомненно, принадлежащие художнику Королеву.

— Королев!!! — заорал Саня и ударил напильником по прутьям перил, наполнив подвал звоном и грохотом. — Давай сюда! Скорей сюда!

Знакомый цокот заставил его со злобой швырнуть инструмент на пол. Лжезахват уходил вверх по противоположной лестнице.

А Королев бежал и бежал, пока не уткнулся в чердачный люк. Он был так потрясен встречей с железякой, что даже не догадался свернуть на каком-нибудь этаже.

У Валерия Михайловича Ахломова было два настроения, два рабочих состояния. Находясь в первом, он настежь распахивал дверь в редсектор и бдительно следил из-за стола за поведением сотрудниц. В такие дни резко повышалась производительность труда. Во втором состоянии он наглухо запирался в кабинете и общался с отделом по внутреннему телефону.

Когда железяка, блистательно уйдя от Сани, вновь проникла в редсектор, дверь Ахломова была плотно закрыта. Правда, следует отметить, что на этот раз железяка и не пыталась к ней приблизиться. Видимо, имело место серьезное нарушение логических связей, ведущее к полному распаду функций.

Несмотря на то, что передвигалась она теперь не на цыпочках, а эдаким кокетливым топотком, внимания на нее не обратили.

Весь отдел толпился у стола отпускницы Любочки. На Любочке была достойная зависти розовая кофточка, тонко оттенявшая ровный морской загар. Но то, что лежало на столе, вызывало в женщинах чувство исступления, переходящее в истому.

Это нельзя было назвать свитером, это нельзя было назвать кофточкой — светло-коричневое, цвета теплого вечернего песка, окутанное нежнейшим золотистым пухом, оно доверчиво льнуло к робким женским пальцам, оно было почти живое.

Да что говорить — сама Любочка смотрела на принадлежащую ей вещь точно так же, как и остальные.

— Если бы не на два размера больше! — в отчаянии повторяла она.

— Воротник хомутиком, — зачарованно шепнули у ее левого плеча. — И сколько?

Любочка назвала цену и предъявила этикетку.

— Хомутиком… — безнадежно отозвался тот же голос у ее правого плеча.

— Ну-ка покараульте кто-нибудь у входа, — решилась Лира Федотовна, сбрасывая жакет. И, не сводя алчного взора с кофточки, пояснила: — Мой размер!

— А если Валерий Михайлович выйдет? — ахнула новенькая.

— Если закрылся — до самого звонка не выйдет, — успокоила Лира Федотовна, уже протягивая руку к кофточке, и вдруг приглушенно взвыла: — Да что ж вы на ноги-то наступаете?

— Покараульте, покараульте!.. — лихорадочно бормотала железяка, пробираясь по ногам вперед.

Оттеснив соперницу, она со стуком взгромоздилась на стол и одним неуловимым движением — только ноги мелькнули! — напялила вещь.

Зрелище вышло кошмарное — что и говорить! Многоголосый женский визг напомнил вопль органа. Все бросились кто куда, и только Любочка — за железякой.

Коридор огласился хлопаньем дверей, ровным цокотом и криками, мужскими и женскими.

— Фир-рма! Буэнавентур-ра! — вопил голосом главного, пробегая по коридору в развевающейся кофточке, свихнувшийся киберразведчик. — Втирательство очков из семнадцати букв, четвертая — «о»!

Он звонко продробил по всем этажам учреждения, расплескивая избыток бог знает где набранной информации. Обессилевшая Любочка отстала на третьем. В воздухе еще таял победный вопль: «Мелочь, а как сделана!» — когда она села на ступеньки и разрыдалась.

Прибежавший на голос главного Подручный увидел бегущий по коридору макет автоматического захвата и растопырил руки, перекрывая ему дорогу. Но железяка, лихо поддернув полы, с молодецким криком: «А кто к нам пришел!» — перепрыгнула через Виталия Валентиновича.

Он потерял ее на втором этаже, где она попросту выскочила в окно и, согласно показаниям прохожих, пробежала по карнизу вдоль всего здания, подметая королевским мохером штукатурку.

Ахломов, услышав вопли, ворвался в редсектор, не слушая объяснений, перекричал сотрудниц и, рассадив всех по рабочим местам, с треском закрылся в кабинете.

На подоконнике стояла железяка в грязной шерстяной хламиде.

Ахломов схватился за телефон.

— А у жены Ахломова, — внятно сказала железяка, — характер совершенно невозможный. Так он себе в НИПИАСУ любовницу завел.

Никто не знает, откуда она появилась. Никто не знает, куда она исчезла. И можно только предположить, что теперь там о нас подумают.

Последнее, что услышал Ахломов, швырнув в железяку телефонную трубку, было:

— Королевский мохер — практично и сексапильно!

КАНИКУЛЫ И ФОТОГРАФ

1

За «Асахи Пентакс» оставалось выплатить немногим больше сотни. Стоя над огромной кюветой, Мосин метал в проявитель листы фотобумаги. Руки его в рубиновом свете лабораторного фонаря казались окровавленными.

Тридцать копеек, шестьдесят копеек, девяносто, рубль двадцать…

На семи рублях пятидесяти копейках в дверь позвонили. Мосин не отреагировал. И только когда тяжелая деревянная крышка опустилась на кювету с фиксажем, скрыв от посторонних глаз левую продукцию, он распрямил натруженный позвоночник и пошел открывать.

— Мосин, тебе не стыдно? — с порога спросил инженер-конструктор Лихошерст.

Мосин хлопнул себя по лбу, но затем, спохватившись, переложил ладонь на сердце.

— Валера! — страстно сказал он. — Честное слово, фотографировал. Но, понимаешь, пленку перекосило.

— Голову оторву, — ласково пообещал Лихошерст.

Мосин обиделся.

— Правда перекосило… — И, понизив голос, поинтересовался: — Тебе пеньюар нужен?

— Не ношу, — сухо ответил инженер. — И не заговаривай мне зубы. Завтра утром стенгазета должна быть на стенде!

Мосин открыл «дипломат» и достал оттуда фирменный целлофановый пакет.

— Розовый. Английский, — сообщил он с надеждой. — У твоей жены какой размер?

Лихошерст насмешливо разглядывал неширокую мосинскую грудь, обтянутую бледно-голубой тенниской, на котором жуткая акула старательно разевала пасть, готовясь заглотить безмятежную красавицу в темных очках.

— Растленный ты тип, Мосин. Наживаться за счет редактора стенгазеты — все равно что грабить вдов и сирот. Если не секрет, откуда у тебя пеньюар?

Мосин смутился и пробормотал что-то о родственнике, приехавшем из Караганды.

— В общем, работай, — не дослушав, сказал Лихошерст. — И чтобы после обеда фотографии были, а то утоплю в проявителе.

Мосин закрыл за ним дверь и с минуту неприязненно смотрел на фирменный пакет. В списке тех, кому он собирался сбыть пеньюар, Лихошерст стоял последним. Надо же — так промахнуться! Интуиция говорила, что с руками оторвут, а вот поди ж ты…

Мосин меланхолично перебросал снимки в промывку и — делать нечего — пошел выполнять задание. Нужно было сфотографировать двор НИИ, причем так, чтобы беспорядок у дверей склада сразу бросался в глаза.

Он отснял пару кадров с близкого расстояния, потом попробовал захватить широкоугольником весь двор. Для этого пришлось отойти к самой стене и даже влезть в заросли обломанной сирени.

Где-то неподалеку задорный молодой голос что-то лихо выкрикивал. Звук, казалось, шел прямо из середины куста.

Мосин раздвинул ветки и обнаружил в стене дыру. Кричали на той стороне. Он заглянул в пролом и увидел там босого юношу в розовой кружевной рубашонке до пупа и защитного цвета шортах, который, ахая и взвизгивая, рубил кривой старинной саблей головы репейникам. Делал он это самозабвенно, но неуклюже. Метрах в сорока высилась рощица серебристых шестов разной высоты и торчали какие-то многоногие штативы. Мосин ахнул.

ЗА СТЕНОЙ, ПО СОСЕДСТВУ С НИМ, РАБОТАЛА КИНОГРУППА! И, СУДЯ ПО ОБОРУДОВАНИЮ, ИНОСТРАННАЯ.

Парень с саблей явно не репетировал, а развлекался. Предположение оказалось верным: на рубаху раздраженно заорали. Тот обернулся на крик и с индейским воплем принял оборонительную позицию. Тогда к нему подбежал технический работник в серебристой куртке и отобрал саблю.

Мосин рассмеялся. Легкомысленный статист ему понравился.

К сожалению, досмотреть, чем кончится конфликт, было некогда. Мосин вернулся в лабораторию, проявил пленку и решил, что, пока она сушится, стоит побывать за стеной. Поправил перед зеркалом волосы и, зачем-то прихватив «дипломат», вышел.

Вынув несколько расшатанных кирпичей, он довел пролом до нужных размеров и пролез на ту сторону.

Киношники работали на обширном пустыре, зеленом и ухоженном, как футбольное поле. Везде было понатыкано разной зарубежной техники, а в центре, как бы для контраста, громоздилась мрачная замшелая изба, возле которой отсвечивала медью огромная старинная пушка художественного литья. Видимо, снимали что-то историческое. Между двумя арбузными горами ядер, нервно оглаживая раскидистые усы, вышагивал длинный иностранный киноактер.

Мосин не интересовался историей. Но даже ему стало ясно: что-то они здесь напутали.

Во-первых, на иностранце был фрак, на антрацитовых плечах которого горели алые эполеты с золотой бахромой. Под правый эполет был пропущен ремень вполне современной офицерской портупеи, на которой непринужденно болтался обыкновенный плотницкий топор. Черные облегающие брюки были вправлены в яловые сапоги гармошкой. Когда же киноактер снял кивер и солнце приветливо заиграло на его смуглом бритом черепе, Мосин окончательно разинул рот и начал подбираться поближе. «Комедию снимают», — догадался он.

Его хлопнули по плечу. Мосин вздрогнул и обнаружил, что стоит рядом с давешним статистом в розовой кружевной рубашонке.

— Денис Давыдов! — восхищенно поделился парень, кивнув в сторону актера. — А?!

Сказано это было без акцента, и Мосин заморгал. Неужели переводчик? Он в смятении покосился на рубашонку и заметил в пальцах у собеседника тонкую длинную сигарету с черным фильтром. Это уже был повод для знакомства, и Мосин выхватил зажигалку. Со второго щелчка она высунула неопрятный коптящий язычок. Парень вытаращил глаза.

— О-о, — потрясенно сказал он и робко потянулся к зажигалке, но тут же, отдернув руку, по-детски трогательно прикусил кончики пальцев.

Мосин смутился и погасил огонек. Киношник вел себя несолидно. Ему, видно, очень хотелось потрогать зажигалку. Может, издевается?

— На, посмотри, — неуверенно предложил Мосин.

Киношник бережно принял вещицу, положил большой палец на никелированную педальку и умоляюще взглянул на владельца.

— Йес… то есть си, — великодушно разрешил тот.

Иностранец нажал и радостно засмеялся.

«Пора знакомиться», — решил Мосин.

— Сергей, — представился он, протягивая руку.

Иностранец расстроился и, чуть не плача, отдал зажигалку.

— Ноу! Ноу!.. — испугался Мосин. — Это я Сергей. — Он стукнул себя в грудь костяшками пальцев. — Сергей.

До иностранца наконец дошло.

— Тоха, — печально назвался он, глядя на зажигалку.

Что он в ней нашел? Дешевая, даже не газовая, в магазине таких полно.

— Итыз прэзэнт, — отчаянно скребя в затылке, сказал Мосин. — Ну не фо сэйл, а так…

Когда ему удалось втолковать, что зажигалку он дарит, киношник остолбенел. Потом начал хлопать себя по груди, где у него располагались карманы. Отдариться было нечем, и лицо его выразило отчаяние.

— Да брось, — неискренне сказал Мосин, — не надо… Давай лучше закурим.

Иностранец не понял. Сергей повторил предложение на международном языке жестов. Иностранец опять не понял. Тогда Сергей просто ткнул пальцем в сигарету. Парень очень удивился и отдал ее Мосину.

Тот сразу же уяснил ошибку: это была не сигарета. Цилиндрическая палочка, на две трети — белая, на треть — черная. На ощупь вроде бы пластмассовая, а на вес вроде бы металл. Но возвращать ее уже было поздно.

— Сэнькью, — поблагодарил Мосин. — Грацио.

Иностранец в восторге пощелкал зажигалкой и куда-то вприпрыжку побежал. Потом вспомнил про Сергея и приглашающе махнул ему рукой. Несерьезный какой-то иностранец. Тоха… Видимо, Антонио.

И Мосин последовал за ним, вполне довольный ходом событий. С сигаретообразной палочкой, конечно, вышла накладка, но зато удалось завязать знакомство.

2

В коммерческие контакты с иностранцами Мосину вступать еще не приходилось. Его сфера — знакомые и знакомые знакомых. Есть бедра, и есть фирменные джинсы, которые на эти бедра не лезут. «Хорошо, — соглашается Мосин, — я знаю такие бедра. Сколько просить?» К примеру, столько-то. «Хорошо», — говорит Мосин и просит на червонец дороже. И все довольны. А вот иностранцы…

Тоха привел его к наклонно натянутому тенту, под которым расположились два парня и молодая… актриса, наверное. Для технического работника девушка выглядела слишком эффектно.

— Сергей, — представил его Тоха.

Девушка и один из парней с интересом посмотрели на гостя. Третий из их компании лежал на спине и даже не пошевелился, только приоткрыл один глаз.

— Реликт, — мрачно бросил он и снова зажмурился.

— Сам ты реликт, — ответил ему Тоха на чистейшем русском языке.

Девушка рассмеялась, а Мосин оторопело раскланялся и тоже присел на травку, положив «дипломат» рядом. Какого же тогда черта он изъяснялся одними жестами и восклицаниями! Неужели наши? Откуда они такие? И что на них? Парни были одеты почти одинаково: тонкие серебристые куртки и легкомысленно-радужные шорты. На девушке было что-то отдаленно похожее на платье, клубящееся у плеч и струящееся у бедер.

Между тем они так бесцеремонно рассматривали Мосина, что можно было подумать, будто именно он вырядился бог знает как. Вообще-то, конечно, майку с акулой встретишь не на каждом — в городе их всего четыре: одна у Мосина, одна у Алика и две у Зиновьева из филармонии, но он их, наверное, уже кому-нибудь толкнул…

— Визуешься? — на каком-то невообразимом жаргоне полюбопытствовала девушка.

Кажется, спрашивали о роде занятий.

— Н-нет, — отозвался он неуверенно. — Я — фотограф.

Все так и покатились от хохота, как будто Мосин выдал первоклассную остроту.

— А! Знаю, — сказала девушка. — Он из института.

И кивнула в сторону не видимой из-за тента стены. Это предположение вызвало новый взрыв веселья, хотя Мосин, например, юмора не понял: ну, работает человек в институте, и что тут смешного?

— А вы откуда?

— С Большой.

— И… как так? — растерявшись, спросил он.

— Много.

Похоже, над Мосиным все-таки издевались.

— Это не репродуктор! — внезапно удивилась девушка.

Все повернулись к ней.

— Это… чемодан, — выговорила она, завороженно глядя на мосинский «дипломат».

В ту же минуту молодые люди оказались стоящими на коленях вокруг «дипломата». Потом разом уставились на Мосина.

— Музейный похититель, — с уважением предположил один из парней.

— Что ты им делаешь? — Кажется, этот вопрос волновал всех.

— Ношу, — буркнул Мосин, начиная злиться.

— Архачит, — пояснил Тоха.

Рука девушки неуверенно потянулась к замку. Красивая рука. Тонкая. Смуглая.

— Эврика, — укоризненно одернул мрачный малый, которому Мосин, кажется, не понравился с первого взгляда.

«Эврика! Ну и имечко! — подумал Сергей. — Из мультика, что ли?»

Но тут девушка испуганно взглянула на него, и делец в Мосине скоропостижно скончался. Она была совершенно не в его вкусе: узкие бедра, едва намеченная грудь — фигура подростка. Но это сочетание светлых пепельных волос, загорелого лица и огромных серых глаз уложило его наповал.

«Можно?» — спросили ее глаза.

«Да! — ответили им мосинские. — Да! Конечно!»

Эврика откинула оба замка и осторожно подняла крышку, явив взглядам присутствующих фирменный пакет.

Никто сначала не понял, что перед ними. И только когда пеньюар, шурша кружевами, выскользнул из пальцев растерявшейся Эврики, когда, расправив и разложив его на зеленой траве, все отступили на шаг, возникла такая пауза, что Мосину стало не по себе.

— Денису показывал?

— Это… Давыдову? — удивился Мосин. — Зачем?

— И правильно, — поддержала Эврика. — Я приложу?

— Да, — сказал Мосин. — Да. Конечно.

— Равнение на институт! — радостно скомандовала Эврика.

Парни с ухмылками отвернулись к полотну тента, и Мосин почувствовал обиду за свое учреждение, хотя сам о нем обычно отзывался крайне нелестно.

Наконец Эврика разрешила обернуться.

— У-у-у!.. — восхищенно протянул Тоха.

Эврика была в пеньюаре. Но Мосин смотрел не на нее — он смотрел на брошенное в траву голубое платье! Девушка не расстегнула, она попросту разорвала его сверху донизу и отшвырнула, как тряпку.

Такую вещь!..

Он перевел глаза на Эврику. А та, чем-то недовольная, сосредоточенно смотрела на свои сандалии. Потом решительно сбросила их и, собрав вместе с платьем в одну охапку, подбежала к приземистому синему автомату с множеством кнопок и вместительной нишей. Запихнув все в боковое отверстие, девушка на секунду задумалась, затем начала нажимать кнопки. Выхватила из ниши пару ажурных розовых туфелек, обулась и с торжествующей улыбкой пошла прямо на Мосина — так, во всяком случае, ему показалось.

— Сто рублей, — с трудом выговорил он, презирая сам себя.

Ответом на его слова был очередной взрыв хохота. Все были просто потрясены мосинским остроумием.

— Можно мануфактурой, — уже умышленно сострил он, но с меньшим успехом.

— Пойди… и нащелкай, — обессиленно простонал Тоха.

Спустя секунду до Мосина дошел смысл предложения: ему разрешали воспользоваться автоматом, из которого только что на его глазах вынули розовые ажурные туфельки — вещь явно импортную и недешевую.

— А можно? — искренне спросил он.

— Два дня как с Сириуса-Б, — обратился мрачный к Эврике, как бы рекомендуя ей Мосина. Причем сказал он это вполне добродушно. Значит, Сергей ему в конце концов все-таки понравился. Да и как может не понравиться человек с таким сокрушительным чувством юмора!

— Хорошо, я нащелкаю! — поспешно сказал Мосин, и тут у него сильно зазвенело в ушах.

«Теряю сознание?» — испуганно подумал он, но быстро сообразил, что источник звука вовсе не в его голове, а где-то на съемочной площадке. Ультразвук какой-нибудь. Оказалось — всего-навсего — сигнал об окончании перерыва.

Ликующая Эврика расцеловала Мосина в обе щеки, и вся эта жизнерадостная стайка взрослых ребятишек куда-то унеслась. Тоха задержался.

— А ты?

— Да я… не отсюда, — замялся Мосин.

— Как же ты сюда попал без допуска? — встревожился Тоха.

Он порылся в нагрудных карманах и высыпал на ладонь какие-то болтики, проводки, стеклянные брусочки. Поколебавшись, выбрал неказистый шарик размером с черешню.

— Вот возьми. Если Денис прицепится, предъявишь ему и скажешь, что это условный допуск.

Тоха убежал вслед за остальными. И, только оставшись один, Мосин понял, что пеньюар он подарил, увеличив свой долг за «Асахи» на добрую сотню. Потому что не бывает автоматов, выдающих бесплатно и кому угодно импортные вещи. Мосин был готов бить себя по голове. Как он мог поверить?! Правда, Эврика вынула из автомата туфли…

Он стоял перед этим синим, с разинутой пастью, кубом и злобно смотрел на блестящие прямоугольные кнопки, числом не меньше пятидесяти. Сломаешь что-нибудь, а потом отвечай… Обуреваемый сомнениями, он наугад нажимал и нажимал кнопки, пока в автомате что-то не хрустнуло. Заглянул в нишу. Там лежали стопкой четыре плоских фирменных пакета.

Следует сказать, что вещь в пакете сбыть гораздо легче, чем саму по себе. Фирменная упаковка притупляет бдительность покупателя и подчас очаровывает его больше, чем сама вещь.

Поэтому сердце Мосина радостно дрогнуло. На жемчужном квадрате пакета сияли загаром изумительно красивые женские ноги, внутри которых почему-то видны были контуры костей и суставов. Более оригинальной рекламы Мосин еще не встречал. Он взялся за ниточку и осторожно вспорол пакет. Внутри, как он и думал, оказались колготки, и какие!.. Ажур был настолько тонок, что напоминал дымку на раскрытой ладони Мосина и, самое удивительное, менял рисунок, стоило лишь шевельнуть пальцами. В упаковке ли, без упаковки, но компенсацию за пеньюар Сергей получил.

А что если еще раз попытать счастья? На этот счет ведь никакого уговора не было! Мосин сложил пакеты в «дипломат» и приступил.

Теперь он вынул из ниши полированную рукоятку. В недоумении осмотрел, ощупал. Внезапно из рукоятки выплеснулось изящное длинное лезвие опасных очертаний. «Ну так это совсем другое дело! — обрадовался Мосин. — Это мы берем…»

Третья попытка оказалась менее удачной: автомат одарил Мосина сиреневым стеклянным кругляшком неизвестного назначения. Сергей хотел засунуть его обратно, как это сделала Эврика со своим платьем, но, обойдя аппарат, не нашел даже признаков отверстия или дверцы.

Пора было остановиться, но Мосин опять не удержался. «В последний раз», — предупредил он себя, утапливая кнопки одну за другой. Хотелось что-нибудь из обуви, но в нишу вылетел маленький темно-фиолетовый пакетик, на одной стороне которого было изображено красное кольцо с примыкающей к нему стрелкой, а на другой — такое же кольцо, но с крестиком.

Разочаровавшись, он даже не стал его вскрывать, засунул в карман джинсов и пошел через пустырь к сирени, росшей и по эту сторону стены.

Возле одного из механизмов Мосин увидел мрачного друга Тохи. Лицо парня выражало крайнее недоумение, и был он чем-то подавлен.

— Знаешь, какая утечка? — пожаловался он, заметив Мосина.

— Нет.

— Пятьсот! — Парень потряс растопыренной пятерней.

— Пятьсот чего?

— Мега.

— Ого! — на всякий случай сказал Мосин и отошел. Тронутые они все, что ли?

Однако надо было поторапливаться. Не далее как вчера начальник вызывал его «на ковер» за постоянные отлучки. Что за народ! Из-за любой ерунды бегут жаловаться! Не дай бог, еще кто-нибудь из верхних окон заметит его на территории киноплощадки.

Мосин поднял глаза на учреждение и похолодел.

УЧРЕЖДЕНИЯ НАД СТЕНОЙ НЕ БЫЛО! Не было и соседних зданий. Не было вообще ничего, кроме синего майского неба.

Истерически всхлипнув, Сергей бросился к дыре, как будто та могла спасти его от наваждения. Вепрем проломив сирень, он упал на четвереньки по ту сторону, угодив коленом по кирпичу.

3

…Здание было на месте. Фрамуги во всех этажах открыты. По двору разворачивался вымытый до глянца институтский «жук».

Ослабевший от пережитого Мосин вылез из кустов и, прихрамывая, затрусил в сторону гаража, к людям. Но тут его так затрясло, что он вынужден был остановиться. Необходимо было присесть. Запинающимся шагом он пересек двор и опустился на один из ящиков у дверей склада.

Плохо дело: дома исчезать начали. Может быть, перегрелся? В мае? Скорее уж переутомился. Меньше надо по халтурам бегать.

«Да перестань ты трястись! — мысленно заорал на себя Мосин. — Вылези вон в дыру, разуй глаза и успокойся: на месте твой институт!»

Он взглянул на заросли сирени и почувствовал, что в дыру его как-то не тянет. Неужели что-то со зрением? Сидишь целый день при красном свете…

Мосин поднялся и, сокрушенно покачивая головой, пошел к себе.

Возле дверей лаборатории его поджидали.

— Вот он, красавчик, — сообщила вахтерша, с отвращением глядя на бледно-голубую мосинскую грудь с акулой и купальщицей.

Мосин терпеть не мог эту вахтершу. Она его — тоже.

— Что он мне, докладывается, что ли? Махнет штанами — и нет его.

— Бабуля, — с достоинством прервал ее Мосин, — вы сидите?

Та немного опешила.

— Сижу, а что же? Не то что некоторые!

— Ну и сидите!

И, повернувшись к ней спиной, украшенной тем же душераздирающим рисунком, Мосин отпер лабораторию и пропустил оробевшую заказчицу внутрь.

— Молод еще меня бабулей называть! — запоздало крикнула вахтерша, но Мосин уже закрыл дверь.

Заказчице было далеко за тридцать. Блузка-гольф, кетоновая юбка, замшевые туфли со сдвоенными тонкими ремешками вокруг щиколоток. «Вещь», — отметил про себя Мосин.

Впрочем, ногам заказчицы вряд ли что могло помочь. Сергей вспомнил стройную Эврику и вздохнул.

— Какой номер вашего заказа? — рассеянно спросил он, перебирая фотографии.

— Давыдов сказал, что у вас есть пеньюар…

— Денис? — поразился Мосин.

— Да нет… Слава Давыдов, друг Толика Зиновьева.

— А-а, Слава…

Мосин успокоился и сообщил, что пеньюара у него уже нет. Посетительница с недоверием смотрела на «дипломат».

— А что у вас есть? — прямо спросила она.

— Колготки, — поколебавшись, — сказал он. — Импортные. Ажурные.

И раскрыл «дипломат».

— Ну, колготки мне… — начала было посетительница и онемела. Фирменный пакет был неотразим. Да, действительно, колготки ей были не нужны, но она же не знала, что речь идет о таких колготках…

Желая посмотреть рисунок ажура на свет, она сделала неловкое движение, и раздался леденящий душу легкий треск.

Мосин содрогнулся и проклял день, когда он вбил этот подлый гвоздь в косяк.

— Ой, — сказала женщина, не веря своим глазам. — Они что же… нервущиеся?

— Дайте сюда, — глухо сказал Мосин.

— Вот, — ошалело сообщил он, возвращая женщине колготки. — Импортные. Нервущиеся. Семьдесят рублей.

Когда посетительница ушла, Мосин вскрыл еще один пакет, зацепил нежную ткань за гвоздь и потянул. Она эластично подалась, но потом вдруг спружинила, и Мосин почувствовал такое сопротивление, словно это была не синтетика, а стальной тросик. Возник соблазн дернуть изо всех сил. Мосин с трудом его преодолел и кое-как запихнул колготки обратно — в пакет.

В этот момент зазвонил телефон.

— Где снимки? — грубо осведомился Лихошерст.

— Зайди минут через двадцать, — попросил Мосин.

— Нет, это ты зайди минут через двадцать. Хватит, побегал я за тобой!

Лихошерст бросил трубку.

Мосин заглянцевал левые снимки, отпечатал пару фотографий для стенгазеты и в пяти экземплярах карточки каких-то руин для отдела нестандартных конструкций.

Во время работы в голову ему пришла простая, но интересная мысль: не могли киношники снимать избу на фоне семиэтажки! Так, может быть, синее небо, которое он увидел над стеной с той стороны, — просто заслон, оптический эффект, а? Осваивают же в городском тюзе световой занавес… Догадка выглядела если не убедительно, то во всяком случае успокаивающе.

Длинно заголосил входной звонок. Всем позарез был нужен Мосин. Пришлось открыть. Дверной проем занимала огромная тетка в чем-то невыносимо цветастом.

— Колготки есть? Беру все, — без предисловий заявила она, вдвинув Мосина в лабораторию.

— Сто рублей.

Маленькие пронзительные глазки уставились на него.

— А Тамарке продал за семьдесят.

— Это по знакомству, — соврал Мосин.

— Ага, — многозначительно хмыкнула тетка, меряя его любопытным взглядом. Выводы насчет Мосина и Тамарки были сделаны.

Не торгуясь, она выложила на подставку увеличителя триста рублей и ушла, наградив Мосина комплексом неполноценности. Он почувствовал себя крайне ничтожным со своими копеечными операциями перед таким размахом.

— Спекулянтка, — обиженно сказал он, глядя на дверь. Спрятал деньги во внутренний кармашек «дипломата» и подумал, что надо бы купить Тохе еще одну зажигалку. Газовую.

И снова звонок в дверь. Мосин выругался.

На этот раз заявилась его бывшая невеста. Ничего хорошего ее визит не сулил — раз пришла, значит, что-то от него было нужно.

— Привет, — сказал Мосин.

Экс-невеста чуть-чуть раздвинула уголки рта и показала зубки — получилась обаятельная улыбка. Оживленная мимика — это, знаете ли, преждевременные морщины.

— Мосин, — сказала она, — по старой дружбе…

На свет появились какие-то чертежи.

— Позарез надо перефотографировать. Вадим оформляет диссертацию, так что сам понимаешь…

Вадимом звали ее мужа, молодого перспективного аспиранта, которому Сергей не завидовал.

Экс-невеста ждала ответа. Мосин сдержанно сообщил, что может указать людей, у которых есть хорошая аппаратура для пересъемки.

Нет, это ее не устраивало. Другие могут отнестись без души, а Мосина она знает, Мосин — первоклассный специалист.

Сергей великолепно понимал, куда она клонит, но выполнять частные заказы за спасибо, в то время как «Асахи» еще не оплачен, — нет уж, увольте! Кроме того, он твердо решил не переутомляться.

Однако устоять перед железным натиском было сложно. Мосин отбивался, изворачивался и наконец велел ей зайти с чертежами во вторник, точно зная, что в понедельник его собираются послать в командировку.

Внезапно экс-невеста кошачьим движением выхватила из кармана мосинских джинсов фирменный фиолетовый пакетик — углядела торчащий наружу уголок.

— Какой вэл! — восхитилась она. — Вскрыть можно?

В пакетике оказался лиловый легкий ремешок с золотистой пряжкой-пластиной.

— Сколько?

— Для тебя — червонец.

Экс-невеста, не раздумывая, приобрела вещицу и, еще раз напомнив про вторник, удалилась.

Такой стремительной реализации товара Мосин не ожидал. Но его теперь беспокоило одно соображение: а если бы он воспользовался автоматом не три, а четыре раза? Или, скажем, десять?

Он заглянцевал обличительные снимки гаража и склада и поехал с ними в лифте на седьмой этаж, где в актовом зале корпела редколлегия. «Удивительное легкомыслие, — озабоченно размышлял он, — оставлять такую машину без присмотра! Да мало ли какие проходимцы могут проникнуть на территорию съемочной площадки!»

Он отдал снимки Лихошерсту и высказал несколько критических замечаний по номеру стенгазеты. Ему посоветовали не путаться под ногами, и Мосин отошел к окну — посмотреть, как выглядит пустырь с высоты птичьего полета…

ЗА СТЕНОЙ БЫЛ СОВСЕМ ДРУГОЙ ПУСТЫРЬ: маленький, захламленный, с островками редкой травы между хребтами мусора. С одной стороны его теснил завод, с другой — частный сектор. Нет-нет, киношники никуда не уезжали — их просто не было и быть не могло на таком пустыре!

Мосин почувствовал, что если он сейчас же, немедленно, во всем этом не разберется, в голове у него что-нибудь лопнет.

4

Вот уже пять минут начальник редакционно-издательского отдела с детским любопытством наблюдал из окна за странными действиями своего фотографа.

Сначала Мосин исчез в сирени. Затем появился снова, спиной вперед. Без букета. Потом зачем-то полез на стену. Подтянулся, заскреб ногами, уселся верхом. Далее — затряс головой и ухнул на ту сторону. С минуту отсутствовал. Опять перевалился через кирпичный гребень во двор и нырнул в сирень.

«А не выносит ли он случаем химикаты?» — подумал начальник и тут же устыдился своей мысли: разве так выносят!

Нет, постороннему наблюдателю было не понять всей глубины мосинских переживаний. Он только что сделал невероятное открытие: если заглянуть в дыру, то там — съемочная площадка, Тоха, Эврика, «Денис Давыдов». А если махнуть через забор, то ничего этого нет. Просто заводской пустырь, который он видел с седьмого этажа. А самая жуть, что там и дыры-то нет в стене. Отсюда — есть, а оттуда — нет.

Мосину было страшно. Он сидел на корточках, вцепившись в шероховатые края пролома, а за шиворот ему лезла щекочущая ветка, которую он с остервенением отпихивал плечом. Обязательно нужно было довести дело до конца: пролезть через дыру К НИМ и посмотреть поверх забора с ИХ стороны. Зачем? Этого Мосин не знал. Но ему казалось, что тогда все станет понятно.

Наконец решился. Пролез на ту сторону. Уперся ногой в нижний край пролома и, подпрыгнув, впился пальцами в кирпичный гребень. И обмер: за стеной была степь. Огромная и зеленая-зеленая, как после дождя. А на самом горизонте парило невероятное, невозможное здание, похожее на связку цветных коробчатых змеев.

И в этот момент — чмок! Что-то шлепнуло Мосина промеж лопаток. Легонько. Почти неощутимо. Но так неожиданно, что он с треском сорвался в сирень, пережив самое жуткое мгновение в своей жизни. Он почему-то решил, что с этим негромким шлепком закрылась дыра. Лаборатория, неоплаченный «Асахи», вся жизнь — отныне и навсегда — там, по ту сторону стены, а сам он — здесь, то есть черт знает где, перед глухой стеной, за которой бредовое здание в зеленой степи.

Слава богу, дыра оказалась на месте. Тогда что это было? Мосин нашел в себе силы обернуться.

В сторону площадки удалялись плечом к плечу два молодца в серебристых куртках, ненатурально громко беседуя. То ли они чем-то в Мосина пульнули, то ли шлепок ему померещился от нервного потрясения.

Потом Сергей вдруг очутился посреди институтского двора, где отряхивал колени и бормотал:

— Так вот она про какой институт! Ни-че-го себе институт!..

…Руки у Мосина тряслись, и дверь лаборатории долго не желала отпираться. Когда же она, наконец, открылась, сзади завопила вахтерша:

— На спине, на спине!.. А-а-а!..

Мосин захлопнул за собой дверь. В вестибюле послышался грохот упавшего телефона, стула и — судя по звону — стакана. Что-то было у него на спине! Сергей содрал через голову тенниску и бросил на пол.

Ожил рисунок! На спине тенниски жуткого вида акула старательно жевала длинную ногу красавицы, а та отбивалась и беззвучно колотила хищницу по морде темными очками.

В этой дикой ситуации Мосин повел себя как мужчина. Ничего не соображая, он схватил бачок для пленки и треснул им акулу по носу. Та немедленно выплюнула невредимую ногу красавицы и с интересом повернулась к Мосину, раззявив зубастую пасть.

— В глаз дам! — неуверенно предупредил он, на всякий случай отодвигаясь.

Красавица нацепила очки и послала ему воздушный поцелуй.

Они были плоские, нарисованные!.. Мосин, обмирая, присмотрелся и заметил, что по спине тенниски растеклась большой кляксой почти невидимая пленка вроде целлофановой. В пределах этой кляксы и резвились красотка с акулой. Он хотел отодрать краешек пленки, но акула сейчас же метнулась туда. Мосин отдернул руку.

— Ах, так!..

Он зачерпнул бачком воды из промывочной ванны и плеснул на взбесившийся рисунок, как бы заливая пламя. Пленка с легким всхлипом вобрала в себя воду и исчезла. На мокрой тенниске было прежнее неподвижное изображение.

Долгий властный звонок в дверь. Так к Мосину звонил только один человек в институте: начальник отдела.

Вздрагивая, Сергей натянул мокрую тенниску и открыл. За широкой спиной начальства пряталась вахтерша.

— Ты что же это пожилых женщин пугаешь?

Внешне начальник был грозен, внутренне он был смущен.

— Ты на пляж пришел или в государственное учреждение? Ну-ка, покажись.

Мосин послушно выпятил грудь. Рисунок начальнику явно понравился.

— Чтобы я этого больше не видел! — предупредил он.

— Да вы на спине, на спине посмотрите! — высунулась вахтерша.

— Повернись, — скомандовал начальник.

Мосин повернулся.

— А мокрый почему?

— Полы мыл в лаборатории… Т-то есть собирался мыть.

Начальник не выдержал и заржал.

— Мамочки, — лепетала вахтерша. — Своими же глазами видела…

— «Мамочки», — недовольно повторил начальник. — То-то и оно, что «мамочки»… В общем, разбирайтесь с завхозом. Разбитыми телефонами я еще не занимался!..

Он вошел в лабораторию и закрыл дверь перед носом вахтерши.

— Пожилая женщина, — поделился он, — а такого нагородила… Ну давай, показывай, что там у тебя на сегодняшний день… «Мамочки», — бормотал он, копаясь в фотографиях. — Вот тебе и «мамочки». А это что за раскопки?

— Это для отдела нестандартных конструкций, — ломким от озноба голосом пояснил Мосин.

— И когда ты все успеваешь? — хмыкнул начальник.

— Стараюсь…

— А через забор зачем лазил?

На секунду Мосин перестал дрожать.

— Точку искал.

— Какую точку? — переспросил начальник. — Пивную?

— Для съемки точку… ракурс…

Начальник наконец бросил снимки на место и повернулся к Мосину.

— Ты в следующий раз точку для съемки в учреждении ищи. В учреждении, а не за забором, понял? Такие вот «мамочки».

Закрыв за ним дверь, Мосин без сил рухнул на табурет. Какой ужас! Куда он сунулся!.. И, главное, где — под боком, за стеной, в двух шагах!.. Что ж это такое делается!.. Перед глазами парило далекое невероятное здание, похожее на связку цветных коробчатых змеев.

— Тоха! Это Григ, — невнятно произнес сзади чей-то голос.

— А?! — Мосин как ошпаренный вскочил с табуретки.

Кроме него, в лаборатории никого не было.

— Ты Дениса не видел?

Сергей по наитию сунул руку в задний карман джинсов и извлек сигаретообразную палочку, которую выменял на зажигалку у Тохи. «Фильтр» ее теперь тлел слабым синим свечением.

— Не видел я его! — прохрипел Мосин.

— А что это у тебя с голосом? — полюбопытствовала палочка.

— Простыл! — сказал Мосин и нервно хихикнул.

5

Многочисленные фото на стенах мосинской комнаты охватывали весь путь его становления как фотографа и как личности: Мосин на пляже, Мосин с «Никоном», Мосин-волейболист, Мосин, пьющий из горлышка шампанское, Мосин, беседующий с Жанной Бичевской, Мосин в обнимку с Лоллобриджидой (монтаж). Апофеозом всего была фотография ощерившегося тигра, глаза которого при печати были заменены глазами бывшей невесты Мосина. А из тигриной пасти, небрежно облокотясь о левый клык, выглядывал сам Мосин.

Хозяин комнаты ничком лежал на диване, положив подбородок на кулак. Лицо его было угрюмо.

«Иной мир»… Такими категориями Сергею еще мыслить не приходилось. Но от фактов никуда не денешься: за стеной был именно иной мир, может быть, даже другая планета. Хотя какая там другая планета: снимают кино, разговаривают по-русски… А стена? Что ж она, сразу на двух планетах существует? Нет, вне всякого сомнения, это Земля, но… какая-то другая. Что ж их, несколько, что ли?

Окончательно запутавшись, Мосин встал и начал бродить по квартире. В большой комнате сквозь стекло аквариума на него уставился пучеглазый «телескоп». Мосин рассеянно насыпал ему дафний. Родители, уезжая в Югославию, взяли с Сергея клятвенное обещание, что к их возвращению рыбки будут живы.

А вот с вещами за стеной хорошо. Умеют делать. Научно-технический прогресс и все такое… Так, может быть, дыра просто ведет в будущее?

Мосин замер, чем-то напомнив пойнтера в стойке. А что? Зажигалка и «дипломат» для них музейные реликвии… Цены вещам не знают… Хохочут над совершенно безобидными фразами, а сами разговаривают бог знает на каком жаргоне. А Институт! Он теперь, наверное, будет Мосина по ночам преследовать. Висят в воздухе цветные громады, и все время ждешь катастрофы. Да ладно бы просто висели, а то ведь опасно висят, с наклоном…

НЕУЖЕЛИ ВСЕ-ТАКИ БУДУЩЕЕ? В сильном возбуждении Сергей вернулся в свою комнату, нервно врубил на полную громкость стерео, но тут же выключил.

…Да, стена вполне могла сохраниться и в будущем. Потому и затеяли возле нее съемки, что древняя… Но вот дыра… Сама она образовалась, или они ее нарочно проделали? Скорее всего, сама… Но тогда выходит, что об этой лазейке ни по ту, ни по другую сторону никто ничего не знает. Кроме Мосина.

Он почувствовал головокружение и прилег. Да это же золотая жила! Нетрудно представить, что у них там за оптика. Приобрести пару объективов, а еще лучше фотокамеру… пару фотокамер, и «Асахи» можно смело выбрасывать… То есть загнать кому-нибудь. А главное, он же им может предложить в обмен такие вещи, каких там уже ни в одном музее не найдешь.

Мосин вдруг тихонько засмеялся. Обязательно надо попросить у Тохи нашлепку, от которой ожил рисунок на тенниске. Если на пляже ляпнуть кому-нибудь на татуировку… А здорово, что лазейку обнаружил именно он. Наткнись на нее та спекулянтка, что перекупила колготки, или, скажем, бывшая невеста, — страшные дела бы начались. Ни стыда ни совести у людей: не торгуясь, — триста рублей за три пары! За сколько же она их продаст?!

…А он им и кино снимать поможет. Будущее-то, видать, отдаленное, раз у них топоры на портупеях болтаются. Все эпохи поперепутали…

Сергей нашел в отцовской библиотеке книгу Тарле «Наполеон» и принялся листать — искал про Дениса Давыдова. Читал и сокрушался: надо же! Столько пленки зря потратили!

«Кинолюбители они, что ли? — недоуменно предположил он, закрывая книгу. — Придется проконсультировать. А то трудятся ребята, стараются, а правды исторической — нету».

…Долго не мог заснуть — думал о будущем. Удивительно, как быстро он с ними подружился… Вот его часто обвиняют в легкомыслии, в пристрастии к барахлу, в несерьезном отношении к работе. А Тоха не легкомысленный? Или у Эврики глаза не разгорелись при виде пеньюара? Не хипачи, не иждивенцы какие-нибудь — люди будущего…

«Все-таки у меня с ними много общего, — думал Сергей, уже засыпая. — Наверное, я просто слишком рано родился».

…Что-то разбудило его. Мосин сел на постели и увидел, что «сигарета», оставленная им на столе, опять светится синим.

— Спишь, что ли? — осведомился голос, но не тот, с которым Сергей разговаривал в лаборатории, — другой.

— Ты позже позвонить не мог? — спросонья буркнул Мосин.

— Во что позвонить? — не понял собеседник.

Сергей опешил.

— Разыщи Грига, скажи, что пироскаф я сделал. Завтра пригоню.

— Сейчас побегу! — огрызнулся Мосин и лег. Потом снова сел. Вот это да! Словно по телефону поговорил. Хоть бы удивился для приличия… Сергей взбил кулаком подушку.

…И всю ночь Тоха передавал ему через дыру в стене какие-то совершенно немыслимые фирменные штаны, а он аккуратно укладывал их стопками в «дипломат» и все удивлялся, как они там умещаются.

6

Утром, отпирая дверь фотолаборатории, Мосин обратил внимание, что неподалеку стоит женщина, похожая на Тамарку, которой он продал вчера нервущиеся колготки. Сергею очень не понравилось, как она на него смотрит. Женщина смотрела преданно и восторженно.

«Ну вот… — недовольно подумал он. — Раззвонила родственникам. Что у меня, магазин, что ли!»

— Вы ко мне? — негромко спросил он.

У Тамаркиной «родственницы» расширились зрачки.

— Вы меня не узнаете?

— Проходите, — поспешно пригласил Мосин.

Это была не родственница. Это была сама Тамарка. Только что же это она такое с собой сделала? Сергей взглянул на ноги посетительницы да так и остался стоять с опущенной головой. Глаза его словно примагнитило. Он хорошо помнил, что ноги у нее, грубо говоря, кавалерийские. Были.

— Вы понимаете… — лепетала ошалевшая от счастья Тамарка. — Я не знаю, как благодарить… Я их вечер носила… И вдруг за ночь… Прелесть, правда? — доверчиво спросила она.

— А почему вы, собственно, решили… — Мосин откашлялся.

— Ну как «почему»? Как «почему»? — интимно зашептала Тамарка. — Вы сравните.

В руках у Мосина оказался знакомый пакет. На жемчужном фоне сияли загаром изумительные женские ноги, внутри которых были видны контуры костей и суставов.

— Вы сравните! — повторила Тамарка, распахивая плащ, под которым обнаружилась самая хулиганская мини-юбка.

Мосин сравнил. Ноги были такие же, как на пакете, только суставы не просвечивали.

— Действительно, — проговорил припертый к стене Сергей. — Забыл предупредить. Понимаете, они… экспериментальные.

— Понимаю, — конспиративно понизила голос женщина. — Никто ничего не узнает. С сегодняшнего дня я числюсь в командировке, вечером уезжаю, вернусь недели через три. Что-нибудь придумаю, скажу: гимнастика, платные уроки…

Тамарка замялась.

— Скажите, докт… — Она осеклась и испуганно поглядела на Мосина. — Д-дальше они прогибаться не будут?

— То есть как?

— Ну… внутрь.

— Внутрь? — обалдело переспросил Мосин.

Судя по тому, как Тамарка вся подобралась, этот вопрос и был главной целью визита.

— Не должны, — хрипло выговорил Сергей.

Тамарка немедленно начала выспрашивать, не нуждается ли в чем Мосин, может быть, пленка нужна или химикаты, так она привезет из командировки. Он наотрез отказался, и вновь родившаяся Тамарка ушла, тщательно застегнув плащ на все пуговицы.

Мосин был оглушен случившимся. С ума сойти: за семьдесят рублей ноги выпрямил! Это еще надо было переварить. Ладно хоть выпрямил, а не наоборот. Так и под суд загреметь недолго.

Да, с будущим, оказывается, шутки плохи — вон у них вещички что выкидывают. Ему и в голову такое прийти не могло. С виду — колготки как колготки, нервущиеся, правда, но это еще не повод, чтобы ждать от них самостоятельных выходок.

— Ой! — сказал Мосин и болезненно сморщился.

Вчера он продал своей бывшей невесте ремень с золотистой пряжкой. Если что-нибудь стрясется, она экс-жениха живьем съест…

Впрочем, паниковать рано. Улучшить что-либо в фигуре бывшей невесты невозможно, фигурка, следует признать, у нее точеная. «Обойдется», — подумав, решил Мосин.

Он созвонился с заказчиками, раздал выполненные вчера снимки; не запирая лаборатории, забежал к начальнику, забрал вновь поступившие заявки и, вернувшись, застал у себя Лихошерста, который с интересом разглядывал нож, приобретенный вчера Мосиным на той стороне.

— Здравствуй, Мосин, — сказал инженер-конструктор. — Здравствуй, птица. Вот пришел поблагодарить за службу. Склад у тебя на этот раз как живой получился…

Он снова занялся ножом.

— Импортный, — пояснил Мосин. — Кнопочный.

Клинок со щелчком пропал в рукоятке. Лихошерст моргнул.

— Купил, что ли?

— Выменял. На зажигалку.

— КАКУЮ зажигалку? — страшным голосом спросил Лихошерст, выпрямляясь. — ТВОЮ?

Мосин довольно кивнул.

— Изолировать от общества! — гневно пробормотал инженер-конструктор, последовательно ощупывая рукоять. Вскоре он нашел нужный выступ, и лезвие послушно выплеснулось.

— Слушай, — сказал он другим голосом. — Где у тебя линейка?

Он сорвал с гвоздя металлическую полуметровку и начал прикладывать ее то к лезвию, то к рукоятке.

— Ты чего? — полюбопытствовал Мосин.

— Ты что, слепой? — закричал инженер. — Смотри сюда. Меряю лезвие. Сколько? Одиннадцать с половиной. А теперь рукоятку. Десять ровно. Так как же лезвие может уместиться в рукоятке, если оно длиннее на полтора сантиметра?!

— Умещается же, — возразил Мосин.

Лихошерст еще раз выгнал лезвие, тронул его и отдернул руку.

— Горячее! — пожаловался он.

— Щелкаешь всю дорогу, вот и разогрелось, — предположил Мосин.

— Идиот! — прошипел Лихошерст, тряся пальцами. — Где отвертка?

Он заметался по лаборатории. Мосин понял, что если он сейчас не вмешается — ножу конец.

— А ну положи, где взял! — закричал он, хватая буйного инженера за руки. — Он, между прочим, денег стоит!

Лихошерст с досадой вырвал у Мосина свои загребущие лапы и немного опомнился.

— Сколько? — бросил он.

— Валера! — Мосин истово прижал ладонь к сердцу. — Не продается. Для себя брал.

— Двадцать, — сказал Лихошерст.

— Ну Валера, ну не продается, пойми ты…

— Двадцать пять.

— Валера… — простонал Мосин.

— Тридцать, черт тебя дери!

— Да откуда у тебя тридцать рублей? — попытался урезонить его Мосин. — Ты вчера у Баранова трешку до получки занял.

— Тридцать пять! — Лихошерст был невменяем.

Мосин испугался.

— Тебя жена убьет! Зачем тебе эта штука?

Лихошерст долго и нехорошо молчал. Наконец процедил:

— Мне бы только принцип понять… — Он уже скорее обнюхивал нож, чем осматривал. — Идиоты! На любую др-рянь лепят фирменные лычки, а тут — даже запрос не пошлешь! Что за фирма? Чье производство?

— Валера, — проникновенно сказал Мосин. — Я пошутил насчет зажигалки. Это не мой нож. Но я могу достать такой же, — поспешил он добавить, видя, как изменился в лице инженер-конструктор. — Зайди завтра, а?

— Мосин, — сказал Лихошерст. — Ты знаешь, что тебя ждет, если наколешь?

Мосин заверил, что знает, и с большим трудом удалил Лихошерста из лаборатории. Ну и денек! Теперь — хочешь не хочешь — надо идти к Тохе и добывать еще один. Или отдавать этот. Конечно, не за тридцать рублей — Мосин еще не настолько утратил совести, чтобы наживаться на Лихошерсте… Рублей за пятнадцать, не больше.

7

Перед тем, как пролезть в пролом, Мосин тщательно его осмотрел и пришел к выводу, что дыра выглядит вполне надежно. Не похоже, чтобы она могла когда-нибудь закрыться.

Киношники толпились возле избы. Тоха стоял на старинной медной пушке и озирал окрестности. Мосин подошел поближе.

— Где пироскаф? — потрясая растопыренными пальцами, вопрошал Денис Давыдов. — Мы же без него начать не можем!

— Сегодня должны пригнать, — сообщил Мосин, вспомнив ночной разговор.

— Летит! — заорал Тоха.

Послышалось отдаленное тарахтенье, и все обернулись на звук. Низко над пустырем летел аэроплан. Не самолет, а именно аэроплан, полотняный и перепончатый. Мосин неверно определил границы невежества потомков. Границы эти были гораздо шире. Хотя — аэроплан мог залететь и из другого фильма.

Полотняный птеродактиль подпрыгнул на четырех велосипедных колесах и под ликующие вопли киношников, поскрипывая и постанывая, въехал на съемочную площадку. Уже не было никакого сомнения, что летательный аппарат прибыл по адресу: из сплетения тросов и распорок выглядывала круглая физиономия с бармалейскими усами. Пилот был в кивере.

Этого Мосин вынести не смог и направился к Денису, которого, честно говоря, немного побаивался: уж больно тот был велик — этакий гусар-баскетболист.

— Аэроплан-то здесь при чем?

— Аэроплан? — удивился Денис. — Где?

Странно он все-таки выглядел. Лихие черные усищи в сочетании с нежным юношеским румянцем производили совершенно дикое впечатление.

— Вот эта штука, — раздельно произнес Сергей, — называется аэроплан.

Денис был озадачен.

— А пироскаф тогда что такое? — туповато спросил он.

Что такое пироскаф, Мосин не знал.

Тем временем круглолицый субъект с бармалейскими усами успел выпутаться из аппарата и спрыгнул на землю, придерживая, как планшетку, все тот же топор на портупее.

— Похож? — торжествующе спросил аэрогусар.

— До ангстрема! — подтвердил Денис.

— На что похож? — возмутился Мосин. — Не было тогда аэропланов!

Гусары переглянулись.

— А почему тогда эскадрон называется летучим? — задал контр-вопрос Давыдов.

— Сейчас объясню, — зловеще пообещал Сергей.

Тут он им и выдал! За все сразу. И за топор, и за портупею. Вытряхнул на них все сведения, почерпнутые вчера из книги Тарле «Наполеон», вплоть до красочного пересказа отрывка из мемуаров настоящего Д.Давыдова о кавалерийской атаке на французское каре.

Гусары пришли в замешательство. Денис оглянулся на окружившую их толпу и понял, что пора спасать авторитет.

— Это ведь не я придумал, — терпеливо, как ребенку, начал он втолковывать Мосину. — Так компендий говорит.

— Кто такой Компедий? — пренебрежительно поинтересовался Мосин и вздрогнул от массового хохота.

На шум из избы выскочили еще трое. Им объясняли, что секунду назад Сергей блистательно срезал Дениса. Одной фразой.

— Тоха! Григ! — метался униженный Денис. — У кого компендий? Да прекратите же!

Ему передали крохотный — вроде бы стеклянный — кубик и прямоугольную пластину. Денис загнал в нее кубик и принялся трогать кнопки. На пластине замелькали рисунки и тексты. Наконец он нашел, что искал.

— Аэроплан, — упавшим голосом прочел Денис. — А ты говорил «пироскаф», — упрекнул он гусара-авиатора. — А век не указан, — победно заявил он Мосину.

Началась полемика, смахивающая на рукопашную. Давыдов повел себя подло. Вместо того чтобы возражать по существу, он придрался к формальной стороне дела, заявив, что Мосин — неясно кто, непонятно откуда взялся и вообще не имеет права находиться на территории.

— Кто это не имеет? — кричал Тоха. — Мы ему допуск дали!

— Кто это «мы»?

— Мы — это я.

— А как это ты мог дать ему допуск?

— Я дал ему допуск условно.

— А условно — недействительно.

— Это почему же недействительно?..

Поначалу Мосин забеспокоился, как бы его в самом деле не выставили, но, заметив, что Денис с аэрогусаром остались в меньшинстве, сделал вид, что спор его совершенно не трогает, и занялся аэропланом.

Этажерка, насколько он мог судить, была скопирована здорово, только вместо мотора имела тяжеленную на вид болванку, которая на поверку оказалась полой. Внутри металлической скорлупы на вал винта был насажен круглый моторчик. Из вала под прямым углом торчал гибкий стержень, который при вращении должен был ударять по небольшому чурбачку, производя тарахтение, необходимое для полного счастья. А сам моторчик, видимо, работал бесшумно.

Подошел хмурый Денис и, не глядя на Мосина, предложил принять участие в эксперименте.

— Не понял, — сказал Сергей. — Какой эксперимент? А как же кино?

Денис обрадовался.

— А вот здесь ты не прав. В девятнадцатом веке кино не было. Оно появилось в начале двадцать первого.

— Погоди-погоди… — пробормотал Мосин. — Что за эксперимент?

Денис лихо сдвинул кивер на затылок и заговорил терминами — явно брал реванш за недавнюю мосинскую лекцию по истории. Сергей не понял из его речи и половины, но даже того, что он понял, ему было более чем достаточно.

— Да вы что! С ума сошли? — закричал Мосин. — Вы что, серьезно собрались туда? В восемьсот двенадцатый?

Похоже, Денис обиделся.

— Это, по-твоему, несерьезно? — спросил он, указывая почему-то на пушку. Затем лицо его выразило досаду, и он погрозил кому-то кулаком.

Мосин оглянулся и вздрогнул. Его лучший друг Тоха, небрежно облокотясь о воздух, развалился в метре над землей.

— На меня не рассчитывайте, — твердо сказал Сергей. — Туда я не полезу.

— «Полезу», — передразнил Денис. — Туда не лазят, а… — Он с наслаждением выговорил жуткий, похожий на заклинание глагол. — Да тебя и не допустят. Или ты хочешь быть Исполнителем?

— Нет! — убежденно ответил Мосин.

Денис стремительно подался к собеседнику.

— Слушай, давай так, — заговорщически предложил он, — я — Исполнитель, Григ — Механик, а ты — Историк. Давай, а?

Мосину захотелось потрясти головой — не в знак отказа, а чтобы прийти в себя.

— Я подумаю, — очень серьезно сказал он.

Денис посмотрел на него с уважением.

— Подумай, — согласился он. — Если будешь искать, то я в срубе…

И зашагал к избе, длинный, как жердь, и нелепый, как пугало.

8

Все изменилось. От элегантных пластмассовых кожухов и полупрозрачных пультов веяло опасностью. И он смел на ЭТО облокачиваться! Смел ЭТО фамильярно похлопывать, не подозревая, что прихлопнет он, допустим, не слишком приметную клавишу — и доказывай потом какому-нибудь Ивану Третьему, что ты не татарский шпион!

Сергей прогулочным шагом двинулся в сторону знакомого многокнопочного автомата. Возле него было как-то спокойнее — механизм понятный и вполне безобидный.

Из окошка избы снова высунулся Денис и в последний раз предупредил Тоху, который в легкомыслии своем дошел до того, что начал осторожно подпрыгивать прямо в воздухе, как на батуте. Денису он издевательски сделал ручкой. Тогда тот выбрался из избы, с ликующе-злорадным выражением лица подкрался за спиной Тохи к какому-то проволочному ежу и отсоединил одну из игл. Тоха с воплем шлепнулся на траву.

Будь воля Сергея, он бы этих друзей близко не подпустил к такой технике. Непонятно, как им вообще могли все это разрешить. Без особого интереса он прошелся пальцами по кнопкам, и автомат выбросил жевательную резинку. Сергей в задумчивости положил ее в карман.

Хм, Историк… А соблазнительно звучит, черт возьми! «Скажите, кем вы работаете?» — «Я — Историк Эксперимента. Денис — Исполнитель, этот… как его?.. Глюк — Механик, а я — Историк».

Может, правда попробовать? А то они без него такого тут натворят!.. Между прочим, к обязанностям он уже приступил — проконсультировал насчет аэроплана…

Вот и плохо, что проконсультировал. Самое правильное — пойти сейчас к Денису и прямо сказать: нужен тебе Историк? Тогда рассказывай, что вы тут собираетесь учинить. Лицензия есть? Или как это у вас теперь называется? Вот ты ее предъяви сначала, а потом поговорим.

…Кстати, а почему он «Давыдов»? Неужели подменить надеются?.. Нелепое желание возникло у Мосина: вылезти в дыру, сбегать в отделение и привести милицию — пусть разбираются… Милиция здесь, конечно, ни при чем, а вот знают ли в Институте, что тут затевается? И Мосин решил взобраться на стену — посмотреть, так ли уж далеко до феерического здания.

Возле сирени его окликнула Эврика. Она была в пеньюаре. Сергей взглянул в ее светло-серые сияющие глаза и почувствовал, как стремительно испаряются все его сомнения. Кто он вообще такой, чтобы совать нос в столь высокие материи? Да и не выйдет у них ничего. Если бы вышло, об этом было бы написано в учебниках истории.

Мосин, обаятельно улыбаясь, свернул с намеченного пути и пошел навстречу девушке, но тут откуда-то вывернулся худенький паренек в кольчуге не по росту.

— Историк!.. Ты Историк?

Эврика с интересом посмотрела на Мосина. Тот приосанился.

— Да-а, — солидно подтвердил он. — Я — Историк.

— Денис спрашивает: а мотоинфантерия тогда была?

— Минутку, — проговорил Мосин. — Сейчас скажу.

И сделал вид, что вспоминает. Ничего подобного ему даже слышать не приходилось, но по первой части слова вполне можно было сориентироваться.

— Нет, — уверенно сказал он. — Не было. Если «мото», — значит, уже двадцатый век.

— Я передам, — пообещал подросток и убежал, погромыхивая кольчугой, а Мосин самодовольно покосился на Эврику. Та решила, что он задается.

— Подумаешь! — сказала она. — А меня Денис в Исполнители зовет.

— Тебя! — ужаснулся Мосин. — Туда?

Он отказывался понимать Дениса. Ну ладно, допустим, ты — фанатик, допустим, тебе жить надоело, — вот сам и отправляйся. Пускай тебе там настоящий Денис Давыдов в два счета усы сабелькой смахнет. Как явному французу и подставному лицу. Но рисковать другими… Тем более такой девушкой, как Эврика!

— А зачем ты хотел туда залезть? — понизив голос, спросила она и поглядела на кирпичный гребень.

Вопрос Мосину не понравился. Значит, он шел к забору с такой решительной физиономией, что за пятнадцать шагов было видно: человек собрался лезть на стену.

— Проверить, — попробовал отшутиться он, — на месте ли Институт.

Эврика встревожилась.

— А что — собирались перекинуть?

— Кого перекинуть? Институт?

— Ну да, — с досадой ответила она. — Ищи его потом… за Магистралью!

Сергей отчетливо представил, как к парящему огромному зданию подкатывает трактор типа «Кировца», цепляют всю эту музыку тросом и буксируют по зеленой степи в поисках приятного пейзажа.

— Н-не слышал, — сразу став осторожным, выговорил он. — При мне не собирались. Я — так, взглянуть… на всякий случай… Мало ли чего…

Несколько секунд Эврика вникала в его слова.

— А ведь правда, — ошеломленно сказала она. — От самого Института можно подойти незаметно. А Денис даже охрану не выставил.

Сбывались худшие опасения Мосина. Эксперимент-то подпольный! Чуяло его сердце.

В странном он находился состоянии. С одной стороны, на его глазах заваривалась авантюра, которую даже сравнить было не с чем. Разве что с испытанием ядерной бомбы частными лицами. С другой стороны, ему очень нравилась Эврика.

— А чего ты ждешь? — снова понизив голос, спросила она.

Сергей очнулся. Глупо он себя ведет. Подозрительно. Объявил, что залезет на стену, а сам стоит столбом.

Мосин разбежался, пружинисто подпрыгнул и ухватился за кирпичный гребень. Мысль о том, что на него смотрит Эврика, сделала из Сергея гимнаста: руки сами вынесли его по пояс над стеной.

Прямо перед ним оказалось огромное человеческое лицо. Живое. Размером оно было с мосинскую грудную клетку, не меньше.

9

Они оторопело смотрели в глаза друг другу. Потом массивные губы шевельнулись, складываясь в насмешливую улыбку, и огромная голова укоризненно покивала Мосину.

Нервы Сергея не выдержали, и он совершил непростительную глупость: спрыгнул со стены, но вместо того чтобы нырнуть через дыру к себе, во двор родного НИИ, бросился наутек в сторону избы. Он начисто забыл о свойствах своей лазейки. Здравый смысл подсказывал, что если Сергей нырнет в пролом, то неминуемо уткнется головой в ноги ЭТОГО, за стеной.

Мосин улепетывал, размахивая руками и вопя что-то нечленораздельное. На площадке все в недоумении повернулись к нему, а потом, как по команде, уставились на стену. Сергей влетел в толпу и встал за одним из механизмов. Бежать было некуда — между ним и стеной уже стояли ЭТИ. Их было двое.

Из избы выглянул Денис и увидел пришельцев.

— Дождались!

Он сорвал с бритой головы кивер и с досадой треснул им об землю. Ситуация была предельно ясна. Никаких поправок к учебникам истории не предвидится — нелегальный эксперимент накрыли. И Мосина вместе с ним. Как соучастника.

Рядом Сергей заметил Тоху. Глаза у того были круглые и виноватые. На матерого авантюриста, пойманного с поличным, он не походил. Да и остальные тоже. Экспериментаторы сбились в испуганный табунок, и вид у них был, как у ребятишек, которых взрослые захватили врасплох за шалостью…

Вселенная Мосина пошатнулась и начала медленно опрокидываться. Ощущение было настолько реальным, что он, теряя равновесие, ухватился за механизм. Сколько им лет? Шестнадцать? Четырнадцать? А может быть, тринадцать? А может быть… И Сергей понял наконец: все может быть!

ДЕТИ! Легкомысленные, непоседливые дети нашли склад списанной техники, сбежали от воспитателей и затеяли игру в Эксперимент, в Дениса Давыдова, роль которого бесцеремонно присвоил самый старший из них — длиннорукий нескладный подросток.

А ТЕПЕРЬ ПРИШЛИ ВЗРОСЛЫЕ!

Мосин боязливо выглянул из-за своего укрытия и замер, зачарованно глядя, как они идут через пустырь. Взрослые были чудовищны. Нет, ни о каком уродстве не могло идти и речи: правильные черты лица, стройные фигуры атлетов, но рост!.. Не меньше двух метров с лишним! Они шагали легко, неторопливо, и не было в их движениях жирафьей грации баскетболистов. Иные, вот в чем дело! Совсем иные.

— Здравствуйте, отроки, — насмешливо пророкотал тот, что повыше. Кажется, это с ним Мосин столкнулся над стеной.

Отроки нестройно поздоровались.

— А хорошо придумано, Рогволод, — повернулся он ко второму. — Мы их собираемся искать за Магистралью, а они рядом.

Рогволод, хмурясь, оглядел площадку и, не ответив, направился к молочно-белому сплюснутому шару на паучьих ножках.

— Во что играем? — осведомился первый. — Впрочем, не подсказывать, попробую угадать сам. Та-ак. Это, несомненно, должно изображать темп-установку… Что ж, местами даже похоже. Чуть-чуть. А где темп-установка, там десант в иные времена. Денис, я правильно рассуждаю?

Денис со свирепой физиономией отряхивал кивер.

— Денис говорит, что правильно, — невозмутимо объявил гигант. Послышались смешки. — Ну и куда же вы собрались?.. Ничего не понимаю, — после минутного раздумья признался он. — С одной стороны, кулеврина, с другой — самолет.

Отроки смотрели на него влюбленными глазами.

— Тогда поглядим, во что одеты Исполнители. Денис, подойди, пожалуйста.

Мрачный Денис плотно, со скрипом натянул кивер и вышел вперед.

Взрослый рассматривал его, посмеиваясь.

— Слушай, Денис, а ты случайно не Давыдов?

— Давыдов, — выдали Дениса из толпы.

— Серьезно? — поразился гигант. — Что, в самом деле Давыдов?

— Это условно, — нехотя пояснил Денис. — Имеется в виду один из отряда Давыдова.

— Ну что ж, отроки, — сказал взрослый, — мне нравится, как вы проводите каникулы. В историю играть надо. И надо, чтобы у каждого был свой любимый исторический момент. И, наверное, надо сожалеть о невозможности принять в нем участие.

— Почему о невозможности? — буркнул «Давыдов».

— Потому что момент этот не твой, Денис. Он принадлежит другим людям. Как твое время принадлежит тебе. Я знаю, ты сейчас думаешь: «Игра игрой, а гусары бы приняли меня за своего». Мне очень жаль, но в лучшем случае они приняли бы тебя за ненормального. С чего ты взял, что топоры носили на портупеях?

Денис с уважением покосился на Мосина. К ним подошла Эврика и непринужденно поздоровалась со старшими.

— Смотри-ка, и Эврика здесь! А платье в музее взяла?

— Мне подарили, — насупилась девочка.

— Эврика! — Сказано это было с мягкой укоризной.

— Подарили, — упрямо повторила она.

— Да что ты? И кто б это мог такое подарить?

Эврика, закусив губу, рассматривала свои розовые ажурные туфельки.

— Я подарил, — сипло сказал Мосин и вылез из-за механизма.

Это не было подвигом. Просто запираться не имело смысла.

— Меня зовут Ольга, — негромко представился гигант. Мосин решил, что ослышался: «Ольга? Не может быть! Ольгерд, наверное…» — А как зовут тебя? И почему я тебя не знаю?

— Меня зовут Сергей, — полным предложением, как на уроке, ответил Мосин. — Я тут неподалеку… отдыхаю… у папы с мамой, — поспешно добавил он.

— А как ты сюда попал?

— У меня допуск.

— Какой допуск?

— Условный, — Мосин поспешно предъявил шарик.

Огромный Ольга (Ольгерд?) вгляделся и фыркнул. Отроки с любопытством сгрудились вокруг Мосина и тоже засмеялись. Копающийся в одном из приспособлений Рогволод поднял голову.

— Ну и что? — обиженно сказал Тоха. — Почему это не может быть допуском? Условно же!

Мосин поспешно спрятал шарик. «Ольга», прищурясь, рассматривал бледно-желтую мосинскую тенниску, на которой было изображено ограбление почтового поезда.

— Это тоже из музея?

— Из музея, — признался Сергей.

— Слетай и верни, — сказал «Ольга» и больше на него не смотрел.

Мосину бы сказать: «Хорошо, я сейчас» — и двинуться к дыре, но он еще не верил, что пронесло.

— Ну а теперь объясните мне вот что… — «Ольга» сделал паузу, и наступила тревожная тишина. — Зачем вы подвели к вашей игрушке энергию?

— Чтобы все по-настоящему, — невинно объяснил Тоха. — А то как маленькие…

— А вы и есть маленькие, — впервые заговорил Рогволод, причем голос у него оказался, против ожидания, довольно высоким. — Взрослые должны понимать, что с энергией не играют.

— Верно, — согласился «Ольга». — Кто у вас Механик? Григ, конечно?

Толпа зашевелилась и пропустила вперед высокого мальчугана в серебристой куртке, того, что обозвал Мосина реликтом.

— Григ, ты же видел: началась утечка. Почему не отключил установку?

Григ опустил голову и беззвучно пошевелил губами.

— Ничего не понял, — сказал «Ольга». — Ты громче можешь?

— Я пробовал отключить, — еле слышно проговорил Григ. — Она почему-то не отключается.

Кажется, взрослые испугались.

— По всем правилам, — озадаченно сказал Рогволод, — этот лом работать не должен.

— А он работает? — тревожно осведомился «Ольга».

Рогволод подошел к нему и протянул что-то вроде обрывка прозрачной микропленки.

— Цикл! — пробормотал «Ольга», рассматривая ленточку. — Без преобразователя? От него же корпус один!

— Да что преобразователь! Они его для красоты пристроили, — с досадой пояснил Рогволод. — Вот где узел!

Он указал на аппарат, отдаленно напоминающий кефирную бутылку метровой высоты с красивой и сложной крышкой.

— Это что же такое?

Взрослые подошли к «бутылке».

— Я тоже не сразу понял, — признался Рогволод. — Это они напрямую состыковали списанный «Тайгер-З» и серийную «Тэту».

— Позволь, что такое «Тэта»?

— Игрушка. Для старшего и среднего возраста.

— А последствия? — быстро спросил «Ольга».

— Веер предположений! — раздраженно ответил Рогволод. — Половина связей в «Тайгере» разрушена, и во что он превратился с этой приставкой, я не знаю… Последствия… Микросвертка, видимо…

— Но отключить-то ты его сможешь?

— Цикл, — напомнил Рогволод. — Пока не вернется в нулевую точку, не стоит и пробовать.

Отроки и Мосин напряженно вслушивались в этот малопонятный разговор. Взрослые посовещались, потом Рогволод принялся объяснять ситуацию кому-то, на пустыре не присутствующему, а «Ольга» повернулся к ребятам.

— Тебя можно поздравить, Григ, — невесело усмехнулся он. — Не знаю, правда, каким образом, но ты, кажется, собрал действующую модель темп-установки.

У отроков округлились глаза, причем Григ был ошарашен больше всех.

— Мне хочется, чтобы каждый понял, что произошло. Во-первых, это не просто утечка. Это прокол. По счастью, игрушка ваша крайне примитивна, так что диаметр, я полагаю, невелик — микроны, в крайнем случае, миллиметры. Но давайте представим на секунду, что все не так. Представим, что установка работает на неизвестном нам принципе, и прокол можно использовать для коммуникации. Скажем, один из вас… — «Ольга» подождал, пока каждый осознает, что речь идет именно о нем, — …ушел. Ушел ТУДА. И не вернулся. И не вернется.

На детских лицах отразилось искреннее раскаяние. Никогда в жизни они не будут больше состыковывать списанный «Тайгер» с серийной «Тэтой» и тем более подводить к установке энергию. Однако «Ольга» продолжал, и довольно безжалостно:

— Или противоположный вариант: кто-то с той стороны, причем даже неизвестно откуда, проникает сюда…

Он строго оглядел ребят и вдруг встретился глазами с Мосиным…

10

…Еще ни разу в жизни Сергей не делал такого стремительного спурта, и все же ему казалось, что он никогда не добежит до сирени, что «Ольга» легко, в два прыжка, догонит его и ухватит за шиворот. Но за ним никто не погнался, только что-то предостерегающе крикнули вслед.

Мосин телом пробил сирень и вылетел во двор учреждения. Сначала он бежал по кратчайшему пути к дверям служебного входа, потом в нем сработал какой-то инстинкт, и Сергей резко изменил направление — видимо, хотел запутать следы. Остановиться он сумел, только свернув за угол. Загнанно дыша, вернулся, выглянул во двор. Сирень уже не шевелилась, но ему мерещилось, что вот раздвинут ее сейчас огромные лапы и из листвы выглянет суровое лицо «Ольги».

Потом он сообразил, что ни Рогволод, ни «Ольга» в дыру не полезут, а детям тем более не разрешат. Прокол-то, оказывается, опаснейшая штука. «…и не вернется», — ужаснувшись, вспомнил Мосин слова «Ольги».

И вдруг ему стало нестерпимо стыдно. С кем связался? С кем обмен затеял? С малышами! Мосин был убит, опозорен в собственных глазах.

Сирень не шевелилась, и Сергей, страшно переживая, поплелся в лабораторию.

Там он достал из кармана «условный допуск». Что же это они ему такое подсунули? Ладно еще, если какую-нибудь пробку от бутылки… Сергей скрипнул зубами и с силой швырнул шарик в угол.

Хорош, нечего сказать! И кино помог снять, и оптикой разжился! А ведь не так уж трудно было убедить Дениса, что гусары без фотокамеры из дому не выходили…

Мосин извлек из «дипломата» сиреневый кругляшек, к которому когда-то отнесся столь пренебрежительно. Вот тебе и вся оптика. Черт его знает, что за штуковина.

Посмотрел через кругляшек на свет. На стекло от очков не похоже, да и что толку от одного стекла. Ага, тут еще какие-то металлические бугорки на ребре. Сергей ухватил ногтями один из них и осторожно сдвинул. То ли ему показалось, то ли кругляшек в самом деле изменил цвет.

Мосин подсел к увеличителю и, держа стекляшку на фоне чистого листа, принялся гонять бугорки по всем направлениям. Наконец отложил кругляшек и выпрямился.

— Спасибо, — сказал он. — Не ожидал.

Ему в руки попал изумительный по простоте и качеству корректирующий светофильтр для цветной печати.

Мосин выдвинул из корпуса увеличителя металлический ящичек, вложил в него кругляшек. Маловат, болтается… Убрал верхнее освещение и включил увеличитель. На белом листе зажегся интенсивно малиновый прямоугольник. Мосин ввел в луч растопыренную пятерню, пошевелил пальцами. Вне всякого сомнения, — фильтр. Вытащил, передвинул бугорки. Теперь прямоугольник стал бледно-лиловым. Мосин полюбовался кистью руки в новом освещении и выключил увеличитель. И настроение упало. Хорошо, займется он «цветом». Добьется популярности. Посыплются на него заказы. Так ли уж это важно?

А вот интересно, отключили они установку или прокол еще существует? А что, если пойти посмотреть? Осторожно, а?

«Сиди! — вздрогнув, приказал он себе. — Даже думать не смей! А вдруг они там ждут, когда преступник вернется на место преступления? Цап — и в дыру!»

Сергей достал жевательную резинку, машинально распечатал и отправил в рот. Вкус у нее оказался довольно неприятным.

Мосин расхаживал из угла в угол в жидком полусвете красных лабораторных фонарей. Да, наверное, не в оптике счастье. Нахватал какого-то барахла, каких-то безделушек… Правда, «Асахи» оплачен почти полностью, но ведь он бы и так его оплатил, без всяких межвременных проколов. Даже и не поговорил ни с кем как следует… А с кем говорить? К взрослым даже подходить страшно, а на отроков Мосин в обиде — они ему два дня голову морочили.

В таком случае из-за чего он расстраивается? Откуда эта подавленность? Сергей в задумчивости провел ладонью по лицу и тихо взвыл от ужаса: лица коснулось что-то мягкое и пушистое.

Бросился к выключателю. Лампы дневного света на этот раз верещали особенно долго, словно нарочно изводя Сергея. Вспыхнули, наконец. И Мосин отказался узнать кисть правой руки. Она теперь напоминала лапу игрушечного тигренка: вся, включая ладонь, обросла густой и мягкой яростно-рыжей шерстью. Имелись также две серовато-фиолетовые подпалины.

— Нет! — глухо сказал Мосин. — Я же… Она же…

Он хотел сказать, что это бред, что десять минут назад рука была чистой. Именно десять минут назад он рассматривал ее в луче увеличителя, когда любовался тонами светофильтра. Тут до него дошло, что как раз в светофильтре-то все и дело, в том дьявольском кругляшке, который он принял за светофильтр.

Сергей остолбенело смотрел на свою мохнатую лапу, потом ухватил клок шерсти и несильно потянул, надеясь, что он легко отделится от кожи. Получилось больно.

Но ведь не бывает же, не бывает такого невезения!

«Не бывает? — с неожиданной едкостью спросил он себя. — Очень даже бывает! Как, например, удалось Денису отрастить на своей розовой физиономии гусарские усы? И каким же надо быть дураком, чтобы до сих пор ничего не понять!..»

Кстати, где резинка? Он ее жевал, а потом… Проглотил, что ли? Совсем весело…

Да бог с ней, с резинкой! Ну, проглотил и проглотил — переварится. С шерстью-то что делать?!

И Мосиным овладело бешенство. «Растопчу! — решил он. — Вдребезги! В мелкую крошку!..»

Он двинулся к увеличителю, и, если бы не телефонный звонок, хитроумному изобретению потомков пришел бы конец.

— Поднимись, — сказал начальник. — Есть разговор.

Более удачного времени он, конечно, выбрать не мог. Мосин попытался натянуть на правую руку резиновую перчатку, но это было слишком мучительно. Может, просто держать руку в кармане? Нет, неприлично. Сергей открыл аптечку и принялся плотно бинтовать кисть.

11

«Зачем вызывает? — тревожно думал он, поднимаясь по лестнице. — Не дай бог что-нибудь всплыло…»

Нелепая, но грозная картина возникла в его горячечном воображении — открывает он дверь, а у начальника сидит огромный «Ольга» и рассказывает: так, мол, и так, ваш сотрудник обманом проник на нашу детскую площадку, выманивал у ребятишек ценности, дурно на них влиял…

Вадим Петрович был один.

— Что это у тебя с рукой? — спросил он.

— Обжег химикатами.

— У врача был?

— Что я, псих, что ли? — вырвалось у Сергея. — Я содой присыпал, — поспешил добавить он.

Начальник подумал и счел тему исчерпанной.

А в организме Мосина тем временем явно шел какой-то непонятный процесс. В горле побулькивало, потом стали надуваться щеки.

— В общем, добивай, что там у тебя осталось, и настраивайся на командиров…

Начальник оборвал фразу и уставился на Мосина. Тот не выдержал и разомкнул губы. Тотчас изо рта его выдулся красивый радужный пузырь, в считанные секунды достиг размеров футбольного мяча, и Мосин испуганно захлопнул рот. Пузырь отделился от губ и поплыл. В кабинете стало тихо.

Над столом пузырь приостановился, как бы поприветствовав начальство, и направился к форточке.

Вадим Петрович откинулся на спинку стула и перевел очумелые глаза на Мосина.

— Ты что, мыло съел?

Сергей замотал надувающимися щеками.

— Резинку… жевательную…

Слова прозвучали не совсем разборчиво, так как в этот момент выдувался уже второй пузырь, краше первого, но начальник расслышал.

— С рук, небось, покупал? — сочувственно осведомился он, и вдруг до него дошел весь комизм ситуации. Начальник всхлипнул, повалился грудью на стол и захохотал. Остановиться он уже не мог.

Мосин выскочил из кабинета и помчался по коридорам и лестницам, при каждом выдохе производя на свет большой и красивый пузырь.

В лаборатории он бросился к крану и залпом выпил стакан воды, чего, как выяснилось, делать не следовало ни в коем случае. Теперь изо рта Мосина вылетали уже не отдельные пузыри, но целые каскады, гирлянды и грозди великолепных, радужных, переливающихся шаров.

Лаборатория выглядела празднично. Было в ней что-то новогоднее. Просвеченные лампами пузыри плавали, снижались, взмывали, сталкивались, иногда при этом лопаясь, а иногда слипаясь в подобие прозрачной модели сложной органической молекулы.

А выход из этого кошмара был один: сидеть и терпеливо ждать, пока мнимая резинка не отработается до конца. В ящике стола Мосин нашел завалявшуюся там с давних времен полупустую пачку «Примы» и долго прикуривал желтоватую, хрустяще-сухую сигарету — мешали вылезающие изо рта пузыри. Наполненные табачным дымом, они напоминали теперь мраморные ядра, к потолку не взлетали — гуляли в метре над линолеумом.

Глядя на них влажными от переживаний глазами, Мосин надрывно думал о том, что с чувством юмора у потомков дела обстоят неважно. Ну кто же так шутит? В чем юмор?

А почему он уверен, что резинка изготавливалась специально для того, чтобы кто-то кого-то разыграл? А вдруг Вадим Петрович был близок к истине, когда спросил про мыло? Какое-нибудь особое, детское, для пузырей…

Мраморные ядра колыхались над самым линолеумом. Мосин вскочил и начал их пинать. Шары лопались, оставляя после себя клочки дыма. Сорвав бинт, он молотил их обеими руками, пока не обессилел окончательно.

Потом в мрачной апатии сидел и курил, брезгливо кося глазом на очередной выдувающийся пузырь. Давал ему отплыть на полметра, затем протягивал мохнатую лапу с тлеющей сигаретой и безжалостно протыкал.

Начальник не звонил — скорее всего, отвлекли дела. Шаров в лаборатории поубавилось — «резинка» выдохлась. Пора было подумать и о руке.

Мосин встал и, задумчиво поджав губы, повернулся к увеличителю. Если с помощью кругляшка можно выращивать волосы, то, наверное, с его же помощью их можно удалять. Череп Дениса был, помнится, слишком уж гладко выбрит… Но не вышло бы хуже…

— А хуже быть не может, — процедил Сергей и выключил свет, но руку от выключателя не отдернул — не решился. Слова его не были искренни: в глубине души он сознавал, что может быть и хуже.

Все может быть.

И тут в лаборатории произошла ослепительно-белая холодная вспышка. Светом брызнуло из увеличителя, из неплотно прикрытого «дипломата», и еще полыхнуло в углу, куда Мосин в бешенстве зашвырнул «условный допуск».

Пальцы судорожно щелкнули выключателем, Сергей издал невнятный горловом звук, и новорожденный радужный шар затанцевал перед ним в воздухе. Да прекратится это когда-нибудь или нет, в конце-то концов! Сергей отмахнулся от мыльного пузыря и, подбежав к увеличителю, выдвинул рамку для светофильтров. Пусто. Как он и думал. А что могло вспыхнуть в «дипломате»? «Сигарета»-передатчик! Мосин откинул крышку. «Сигареты» в «дипломате» не было. Не было там и ножа. Значит, шарик в углу тоже искать не стоит…

И Сергей понял: где-то по ту сторону стены, за сотни лет отсюда, хмурый неразговорчивый Рогволод дождался нулевой точки цикла, отключил установку и ликвидировал прокол. Дыра исчезла, и вместе с ней исчезли предметы, которым по каким-то не известным Сергею законам не полагалось существовать в ином времени.

Предметы исчезли, а последствия?

Последствия, судя по рыжей шерсти на руке Мосина, исчезать не думали.

— Та-ак, — протянул он, присаживаясь. — Ну что ж…

Потом вдруг вскочил и бросился к двери. Через двор бежал, как бегут к электричке, которая вот-вот тронется.

Невероятно: ДЫРА БЫЛА НА МЕСТЕ! Отчетливо понимая, чем рискует, Мосин просунул в нее голову. Глазам его представился маленький захламленный пустырь с островками редкой травы между хребтами мусора. Справа его теснил завод, слева — частный сектор.

— Не успел, — медленно проговорил Сергей, поднимаясь с четверенек. — Ах ты, черт, не успел…

12

Уронив голову на стол и свесив руки почти до полу, Мосин сидел за увеличителем и тихонько скулил, как от зубной боли.

Что там, впереди? Снова белые кафельные стены лаборатории, красноватый полумрак и маленькие хитрости с левыми фотоснимками, и фирменное барахло, и конспиративный шепоток клиентов, и грохот ресторанной музыки по вечерам, и ни просвета, ни намека на что-то иное, ненынешнее… Какая несправедливость: приоткрыть эту лазейку всего на два дня!

И Мосин с ужасом увидел себя во всей этой истории со стороны. Он увидел, как неумное суетливое существо с простейшими хватательными рефлексами проникает не куда-нибудь — в будущее — и там, даже не пытаясь понять, что происходит, начинает по привычке хапать, хитрить, химичить. А они-то решили, что он валяет дурака! Им и в голову не могло прийти, что так можно всерьез…

Мосин поднялся и побрел по лаборатории. Остановился перед агрегатом для просушки снимков. Из зеркального барабана на него глянуло его лицо — сплюснутое и словно растянутое за щеки. Мосин взвыл и больно ударил себя кулаком по голове.

Ничего уже не исправишь. Дыра закрылась. Хоть кулаком по голове, хоть головой об стену — поздно.

Забыть обо всем и жить по-прежнему? Невозможно. Смотреть в глаза собеседнику и утешаться: «А ведь ты, лапушка, бывшая моя невеста, повела бы там себя еще хуже… А про тебя, тетка, я вообще молчу…» Да, но чем утешишься, глядя в глаза Лихошерсту, который наверняка, не задумываясь, все бы отдал, чтобы попасть туда хоть на пять минут, хоть одним глазком взглянуть…

Ах, если бы Сергей успел вернуться туда до того, как дыра закрылась! Он бы крикнул им: «Это недоразумение! Поймите, я просто не сразу понял, где я!..» И пусть бы он потом превратился в холодную белую вспышку, как «условный допуск» или «светофильтр», но за это хотя бы можно было уважать…

«Я начну новую жизнь, — подумал Мосин. — Я обязан ее начать».

Видно, происшествие сильно расшатало ему нервы. Только спустя полтора часа Сергею удалось взять себя в руки и выйти из этого странного и совершенно несвойственного ему состояния.

«Ну-ка, хватит! — приказал он себе. — Расхныкался!.. Все. Дыры нет. О настоящем думать надо».

Руку он побреет, а потом обязательно достанет мазь для уничтожения волос. Что еще? Пузыри? Мосин выдохнул и с удовлетворением отметил, что с пузырями покончено.

Колготки… Вот тут сложнее, если учесть, что все они наверняка исчезли. Со вспышкой! Хотя днем вспышку могли и не заметить. За Тамарку он спокоен — она ему теперь по гроб жизни благодарна. А вот та спекулянтка… А спекулянтке он скажет: «Нечего было рот разевать. Следить надо за своими вещами…» Ну да, а если они прямо на ней пропали? Все равно пусть рот не разевает. И вообще, какие такие колготки?..

С экс-невестой разговора, конечно, не избежать. Ремешок мог исчезнуть у нее на глазах да еще полыхнуть на прощанье. Ладно, в крайнем случае, придется вернуть червонец и извиниться за глупую шутку.

Лихошерст… Ох, этот Лихошерст!.. Только бы не встретиться с ним до конца недели.

Все? Нет, не все! «Асахи» оплачен! Выходит, он на этом кошмаре еще и заработал? Ну, Мосин! Ну, делец! Все-таки незаурядный он человек, что ни говори…

Заверещал дверной звонок.

Сергей наскоро обмотал руку бинтом и открыл.

Это была вахтерша. Не та, с которой он все время ссорился, а новая.

— Фотографа к городскому телефону. Фотограф есть?

Мосин подошел к столу с треснувшим после памятного случая аппаратом.

— Кого надо?

Грубый и низкий мужской голос потребовал к телефону Мосина.

— Он вышел, — соврал Сергей. — А что передать? Кто звонил?

— Передайте этому мерзавцу, — рявкнул голос, — что звонила та, кому он продал лиловый пояс!

— В смысле, это муж ее звонит? — уточнил Мосин.

— Нет, не муж! — громыхнуло в трубке. — Это я сама звоню! И еще передайте этому проходимцу, что я сейчас к нему приеду! — В голосе вдруг пробились мечтательные нотки. — Ох, он у меня и попрыгает!..

ТУПАПАУ, или СКАЗКА О ЗЛОЙ ЖЕНЕ

1

Мглистая туча наваливалась на Волгу с запада, и намерения у нее, судя по всему, были самые серьезные. Дюралевый катерок сбросил скорость и зарылся носом в нарзанно зашипевшую волну.

— Толик, — жалобно позвал толстячок, что сидел справа. — По-моему, она что-то против нас имеет…

Хмурый Толик оценил исподлобья тучу и, побарабанив пальцами по рогатому штурвальчику, обернулся — посмотреть, далеко ли яхта.

Второе судно прогулочной флотилии выглядело куда эффектнее: сияюще-белый корпус, хромированные поручни, самодовольно выпяченные паруса. За кормой яхты бодро стучал подвесной мотор, но в скорости с дюралькой она, конечно, тягаться не могла.

— Это все из-за меня, ребята… — послышался виноватый голос с заднего сиденья. Там в окружении термосов, спиннингов и рюкзаков горбился крупный молодой человек с глазами великомученика. Правой рукой он придерживал моток толстенной — с палец — медной проволоки, венчающей собой всю эту груду добра.

— Толик, ты слышал? — сказал толстячок. — Раскололся Валентин! Оказывается, туча тоже из-за него.

— Не надо, Лева, — с болью в голосе попросил тот, кого звали Валентином. — Не опоздай мы с Натой на пристань…

— «Мы с Натой»… — сказал толстячок, возводя глаза к мглистому небу. — Ты когда кончишь выгораживать свою Наталью, непротивленец? Ясно же, как божий день, что она два часа макияж наводила!

Но тут в глазах Валентина возникло выражение такого ужаса, что Лева, поглядев на него, осекся. Оба обернулись.

Белоснежный нос яхты украшала грациозная фигура в бикини. Она так вписывалась в стройный облик судна, что казалось, ее специально выточили и установили там для вящей эстетики.

Это была Наталья — жена Валентина.

Впереди полыхнуло. Извилистая молния, расщепившись натрое, отвесно оборвалась за темный прибрежный лесок.

— Ого… — упавшим голосом протянул Лева. — Дамы нам этого не простят.

На заднем сиденье что-то брякнуло.

— Ты мне там чужую проволоку не утопи, — не оборачиваясь, предупредил Толик. — Нырять заставлю…

А на яхте молнии вроде бы и вообще не заметили. Значит, по-прежнему парили в эмпиреях. Наталья наверняка из бикини вылезала, чтобы произвести достойное впечатление на Федора Сидорова, а Федор Сидоров, член Союза художников, авангардист и владелец яхты, блаженно жмурился, покачиваясь у резного штурвала размером с тележное колесо. Время от времени, чувствуя, что Наталья выдыхается, он открывал рот и переключал ее на новую тему, упомянув Босха или, скажем, Кранаха.

На секунду глаза Натальи стекленели, затем она мелодично взвывала: «О-о-о, Босх!» или «О-о-о, Кранах!»

Причем это «о-о-о» звучало у нее почти как «у-у-у» («У-у-у, Босх!», «У-у-у, Кранах!»).

И начинала распинаться относительно Босха или Кранаха.

Можно себе представить, как на это реагировала Галка. Скорее всего, слушала, откровенно изумляясь своему терпению, и лишь когда становилось совсем уже невмоготу, отпускала с невинным видом провокационные реплики, от которых Наталья запиналась, а Федор жмурился еще блаженнее…

На дюральке же тем временем вызревала паника.

— Что ж мы торчим на фарватере! — причитал Лева. — Толик, давай к берегу, в конце-то концов…

— Лезь за брезентом, — распорядился Толик. — Сейчас здесь будет мокро. Ну куда ты полез? Он у меня в люке.

— В люке? — возмутился Лева. — Додумался! Нарочно, чтобы меня сгонять?

Он взобрался на сиденье и неловко перенес ногу через ветровое стекло. При этом взгляд его упал на яхту.

— Эй, на «Пенелопе»! — завопил Лева. — Паруса уберите! На борт положит!

Он выбрался на нос дюральки и по-лягушачьи присел над люком.

Тут-то их и накрыла гроза. Дождь ударил крупный, отборный. Брезент изворачивался, цеплялся за все, что мог, и норовил уползти обратно, в треугольную дыру. Лева высказывался. Сзади сквозь ливень маячил смутный силуэт яхты с убранными парусами. Валентин на заднем сиденье старался не утопить чужую проволоку и прикидывал, что с ним сделает промокшая жена на берегу за эту Бог весть откуда приползшую тучу.

Но когда ни на ком сухой нитки не осталось, выяснилось вдруг, что гроза не такая уж страшная штука.

— Ну что, мокрая команда? — весело заорал Толик. — Терять нечего? Тогда отдыхаем дальше!..

Совпадение, конечно, но все-таки странно, что молния ударила в аккурат после этих самых слов.

2

Все стало ослепительно-белым, потом — негативно-черным. Волосы на голове Толика, треща, поднялись дыбом (не от страха — испугаться он не успел). Предметы, люди, сама лодка — все обросло игольчато-лучистым ореолом. Прямо перед Толиком жутко чернело перекошенное лицо Левы в слепящем нимбе.

Это длилось доли секунды. А потом мир словно очнулся — зашумел, пришел в движение. Лодка тяжело ухнула вниз с полутораметровой высоты, оглушительно хлопнув по воде плоским днищем, затем угрожающе накренилась, встав при этом на корму, и какое-то время казалось, что она неминуемо перевернется. Лева кувыркнулся через ветровое стекло и, ободрав плечо о худую наждачную щеку Толика, шлепнулся за борт.

Этот незначительный толчок, видимо, и решил исход дела — дюралька выровнялась. Толик, опомнившись, ухватил за хвост убегающую за борт брезентовую змею и рванул на себя. На помощь ему пришел Валентин. Вдвоем они втащили в лодку полузахлебнувшегося Леву и принялись разжимать ему пальцы. Вскоре он затряс головой, закашлялся и сам отпустил брезент.

— Все целы? — крикнул Толик. — У кого что сломано, выбито? А ну подвигайтесь, подвигайтесь, проверьте!

— Вот… плечо обо что-то оцарапал, — неуверенно пожаловался Лева.

— И все? — не поверил Толик.

Он перевел глаза на Валентина. Тот смущенно пожимал плечами — должно быть, не пострадал вообще.

И тогда Толик начал хохотать.

— Плечо… — стонал он. — Чуть не сожгло, на фиг, а он говорит: плечо…

Мокрый Лева ошарашенно смотрел на него. Потом тоже захихикал, нервно облизывая с губ горько-соленую воду. Через минуту со смеху покатывались все трое, да так, что лодка раскачивалась.

Но это им только казалось — дюралька танцевала совсем по другой причине. Истина открылась в тот момент, когда друзья перевели наконец дыхание.

Большая пологая волна выносила суденышко все выше и выше, пока оно не очутилось на вершине водяного холма, откуда во все стороны очень хорошо просматривался сверкающий под тропическим солнцем океан. Приблизительно в километре от лодки зеленел и топорщился пальмами гористый остров. Ничего другого, напоминающего сушу, высмотреть не удалось.

Дюралька плавно соскользнула с волны. Теперь она находилась как бы на дне водяной котловины. Остров исчез.

Трудно сказать, сколько еще раз поднималась и опускалась лодка, прежде чем к друзьям вернулся дар речи. Первым из шока вышел Толик.

— Так… — сипло проговорил он. — Попробуем завестись…

3

Да, это вам была не река! Дюралька штурмовала каждую волну, как гусеничный вездеход штурмует бархан. Сначала остров приближался медленно, словно бы нехотя, а потом вдруг сразу надвинулся, угрожающе зашумел прибоем.

Лодка удачно проскочила горловину бухточки, радостно взвыла и, задрав нос, понеслась по зеркальной воде к берегу. Толик поздно заглушил мотор, и дюралька на полкорпуса выехала на чистый скрипучий песок.

Роскошный подковообразный пляж был пугающе опрятен: ни обрывков бумаги, ни жестянок из-под консервов. У самой воды, где обычно торчат остроконечные замки из сырого песка, рассыпаны были редкие птичьи следы. Амфитеатром громоздились вечнозеленые заросли. С живописной скалы сыпался прозрачный водопадик.

— Ребята… — послышался потрясенный голос с заднего сиденья. — Но ведь это не укладывается в рамки общепринятой теории…

— Да помолчи ты хоть сейчас! — взвыл Лева. — Какая, к чертям, теория? Толик, скажи ему!..

Толик, вытянув шею, смотрел поверх ветрового стекла куда-то вдаль.

— Баньян[1], — тихо, но отчетливо произнес он.

— Где? — испугался Лева.

— Вон то дерево называется баньян, — зачарованно проговорил Толик. — Я про него читал.

Дерево было то еще. Стволов шесть, не меньше. То ли крохотная рощица срослась кронами, то ли каждая ветвь решила запустить в землю персональный корень.

— Где? Г-где?.. — Лева вдруг стал заикаться.

— Вон, правей водопада…

— Да нет! Где растет?

— В Полинезии, — глухо сказал Толик.

— В Поли… — Лева не договорил и начал понимающе кивать, глядя на баньян.

— Перестань, — сказал Толик.

Лева кивал.

— Может, воды ему? — испуганным шепотом спросил Валентин.

Толик нашарил под сиденьем вскрытую пачку «Опала», кое-как извлек из нее сигарету и не глядя ткнул фильтром сначала в глаз Леве, потом в подбородок. Лева машинально щелкнул зубами и чуть не отхватил Толику палец. Со второй попытки он прокусил сигарету насквозь.

Так же не глядя Толик сунул пачку Валентину, но тот отпрянул и замотал головой — месяц назад Наталья, прочитав статью о наркомании, настрого запретила ему курить.

Лева перестал кивать. Потом, напугав обоих, с шумом выплюнул откушенный фильтр.

— А чего, спрашивается, сидим? — вскинулся он вдруг.

Так и не дав никому прикурить, Толик сделал над собой усилие и вылез из дюральки. Постоял немного, затем поднял глаза на заросли и неловко сел на борт.

— Ребята… — снова подал голос Валентин.

— Знаю! — оборвал Толик. — Не укладывается. Слышали.

Он вскочил, выгнал из лодки Валентина и Леву, столкнул ее поглубже в воду, пристегнул карабин тросика и, отнеся якорь шага на три, прочно вогнал его лапами в песок. Спасался человек трудотерапией.

Сзади послышались не совсем понятные звуки. Толик обернулся и увидел, что Лева сидит на песке и бессмысленно посмеивается, указывая сломанной сигаретой то на бухту, то на баньян, то на водопадик.

— Послушайте… — смеялся Лева. — Этого не может быть…

Он встретился глазами с Толиком, поскучнел и умолк.

— Оч-чень мило… — бормотал между тем Валентин, очумело озираясь. — Позвольте, а где же?.. Я же сам видел, как…

Он кинулся к лодке и бережно вынес на песок чудом не оброненный за борт моток толстой медной проволоки. Собственно, мотком это уже не являлось. Теперь это напоминало исковерканную пружину от гигантского матраца, причем исковерканную вдохновенно.

И еще одно — раньше проволока была тусклой, с прозеленью, теперь же сверкала, как бляха на параде.

— Оч-чень мило… — озадаченно повторял Валентин, обходя ее кругом. — То есть в момент разряда моток принял такую вот форму…

Услышав слово «разряд», Толик встрепенулся.

— Валька! — умоляюще сказал он. — Ну ты же физик! Теоретик! Что же это, Валька, а?

Лицо у Валентина мгновенно сделалось несчастным, и он виновато развел руками.

— Давайте хоть костер разожжем! — от большого отчаяния выкрикнул Лева. Он все еще сидел на песке.

Толик немедленно повернулся к нему.

— Зачем?

— Может, корабль какой заметит…

Лицо Валентина выразило беспокойство.

— Лева, — с немыслимой в такой обстановке деликатностью начал он. — Боюсь, что тебе долго придется жечь костер…

— То есть?

— Видишь ли… Насколько я понимаю, перенос в пространстве должен сопровождаться переносом во времени… Боюсь, что мы в иной эпохе, Лева. И если это действительно Полинезия, то похоже, что европейцы здесь еще не появлялись…

Лева обезумел.

Он вскочил с песка. Он метался по пляжу и кричал, чтобы Валентин взял свои слова обратно. Потом, полагая, видимо, что одним криком не убедишь, попытался применить силу, и его пришлось дважды оттаскивать от большого и удивленного Валентина. Наконец Толику надоела неблагодарная роль миротворца, что немедленно выразилось в коротком тычке по Левиным ребрам.

— Кончай! — внятно произнес Толик.

Будучи в прошлом одноклассниками, инженер Лева, слесарь Толик и физик-теоретик Валентин знали друг друга до тонкостей. И если у Толика вот так на глазах менялось лицо, это означало, что робкого Валентина опять обижают и что в следующее мгновение маленький худой Толик пулей влетит в потасовку, как буль-терьер Снап из известного рассказа Сетона-Томпсона.

Лева мигом припомнил золотые школьные деньки и притих.

— Слушай, сейчас хлебнуть бы… — берясь за горло, обессиленно сказал он. — Достань, а?

— Водка на яхте, — напомнил Толик.

— Слушай… — выдохнул Лева. — А яхта где? Где «Пенелопа»?

Оба почему-то посмотрели на горловину бухты. Там ходили белые, как закипающее молоко, буруны.

— Эх, не послушал я Федора, дурак, — с сожалением молвил Лева. — Он же предлагал: идем на яхте… Нет, надо было мне влезть в твою жестянку! Был бы уже в городе… протокол бы составляли…

— Как дам сейчас в торец! — озлился Толик. — Без протокола.

— Ребята…

…И так неожиданно, так умиротворенно прозвучало это «ребята», что они с сумасшедшей надеждой повернулись к Валентину. Все-таки физик… теоретик…

Теоретик стоял возле сверкающей медной спирали и с живым интересом оглядывал пейзаж.

— Ребята, я все-таки с вашего позволения возьму одну «опалину»?..

И, получив в ответ обалделый кивок, направился к берегу, мурлыча что-то из классики.

— Что это с ним? — тихо спросил Лева.

Толик неопределенно повел плечом.

Валентин уже возвращался, с наслаждением попыхивая сигаретой.

— Ребята, а знаете, здесь неплохо, — сообщил он. — Вообще не понимаю, чем вы недовольны… Могли попасть в жерло вулкана, в открытый космос — куда угодно! А здесь, смотрите, солнце, море, пальмы…

Видно, никотин с отвычки крепко ударил ему в голову.

— Я, конечно, постараюсь разобраться в том, что произошло, — небрежно заверил он, — но вернуться мы, сами понимаете, уже не сможем. Ну и давайте исходить из того, что есть…

— Т-ты… ты оглянись вокруг! — Лева вновь обнаружил тенденцию к заиканию.

— Да отстань ты от него, — хмуро сказал Толик. — От Натальи человек избавился — неужели не понимаешь?

4

Завтрак протекал в сложном молчании — каждый молчал по-своему. Валентин улыбался каким-то приятным мыслям и вообще вел себя раскованно. Лева с остановившимся взглядом уничтожал кильку в томате. Толик что-то прикидывал и обмозговывал. Грохотали отдаленные буруны, и кричали чайки.

— Слушайте! — побледнев, сказал Лева. — Кажется, мотор стучит.

Они перестали жевать.

— Ага… Жди! — проворчал наконец Толик.

Лева расстроенно отшвырнул пустую консервную банку.

— И чайки какие-то ненормальные… — пожаловался он ни с того ни с сего. — Почему у них хвосты раздвоены? Не ласточки, не чайки — так… черт знает что… В гробу я видел такую робинзонаду!

— А ну принеси обратно банку! — взвился вдруг Толик. — Я тебе побросаю! И целлофан тоже не выбрасывать. Вообще ничего не выбрасывать. Все пригодится…

Лева смотрел на него вытаращенными глазами.

— Мотор! — ахнул он. — Ей-богу, мотор!

Толик и Лева оглянулись на бухту и вскочили. «Пенелопа» уже миновала буруны и, тарахтя, шла к берегу. В горловине ей досталось крепко — в белоснежном борту повыше ватерлинии зияла пробоина, уничтожившая последнюю букву надписи, отчего название судна перешло в мужской род: «Пенелоп…»

Лева забежал по колено в воду. Он размахивал майкой, прыгал и ликующе орал: «Сюда! Сюда!» А на носу яхты скакала Галка и пронзительно визжала: «Мы здесь! Мы здесь!», хотя их уже разделяло не более десятка метров.

Глубокий киль не позволил яхте причалить прямо к берегу, и ее пришвартовали к корме дюральки.

И вот на горячий песок доисторического пляжа ступила точеная нога цивилизованной женщины. Первым делом Наталья направилась к мужу. Заплаканные глаза ее стремительно просыхали, и в них уже проскакивали знакомые сухие молнии. Что до Валентина, то он окостенел в той самой позе, в какой его застало появление «Пенелопа». Пальцы его правой руки были сложены так, словно еще держали сигарету, которую у него вовремя сообразил выхватить Толик.

— Как это на тебя похоже! — с невыносимым презрением выговорила Наталья.

Валентин съежился. Он даже не спросил, что именно на него похоже. Собственно, это было несущественно.

Второй переправили Галку. Вела она себя так, словно перекупалась до озноба: дрожа, села на песок и обхватила колени. Глаза у нее были очень круглые.

И наконец на берег сбежал сам Федор Сидоров. Задрав бороденку, он ошалело оглядел окрестности, после чего во всеуслышание объявил:

— Мужики! Это Гоген!

— О-о-о (у-у-у), Гоген!.. — встрепенулась было Наталья — и осеклась.

— Нет, но какие вы молодцы, — приговаривал Лева со слезами на глазах. — Какие вы молодцы, что приплыли! Вот молодцы!

Как будто у них был выбор!

— А эт-то еще что такое? — послышался ясный, изумленно-угрожающий голос Натальи. Ее изящно вырезанные ноздри трепетали. Валентин перестал дышать, но было поздно.

— Наркоман! — на неожиданных низах произнесла она.

Лицо Толика приняло странное выражение. Казалось, он сейчас не выдержит и скажет: «Да дай ты ей в лоб наконец! Ну нельзя же до такой степени бабу распускать!»

Ничего не сказал, вздохнул и, вытащив из дюральки охотничий топорик, направился к зарослям.

Впрочем, Наталью в чем-то можно было понять. В конце концов ведь и сам Толик в первые минуты пребывания на острове с ненужным усердием хлопотал вокруг дюральки, боясь поднять глаза на окружающую действительность. Видно, такова уж защитная реакция человека на невероятное: сосредоточиться на чем-то привычном и хотя бы временно не замечать остального.

Поэтому выволочка была долгой и обстоятельной, с надрывом и со слезой. Валентину влетело за курение в трагический момент, за друга-слесаря, за нечуткость и черствость и наконец за то, что с Натальей не стряслось бы такого несчастья, выйди она замуж за другого.

Наталью тупо слушали и, не решаясь отойти от лодок, с завистью следили за мелькающим вдалеке Федором Сидоровым. Как очумелый, он бегал по берегу, прищуривался, отшатывался и закрывал ладонью отдельные фрагменты пейзажа. Потом и вовсе исчез.

Наталья вот-вот должна была остановиться, пластинка явно доскрипывала последние обороты, но тут, как нарочно, начала оживать Галка.

— Ну что? — высоким дрожащим голосом спросила она. — С кем в бадминтон?

После этих слов с Натальей приключилась истерика, и вдвоем с Левой они наговорили Галке такого, что хватило бы на трех Галок. Но провокаторше только этого было и надо: поогрызавшись с минуту, она перестала дрожать и ожила окончательно.

— Один, понимаешь, на Гогене шизанулся, — шипел и злобствовал Лева, — этой — бадминтон!.. А вот, полюбуйтесь, еще один сидит! Ему здесь, видите ли, неплохо! А? Неплохо ему!..

— Это кому здесь неплохо? — вскинулась Наталья.

Лева сгоряча объяснил, а когда спохватился — над пляжем уже висела пауза.

— Негодяй! — тихо и страшно произнесла Наталья, уставив на мужа прекрасные заплаканные глаза. — Так тебе, значит, без меня неплохо? Ты хотел этого, да? Ты этого добивался? Ты… ТЫ ПОДСТРОИЛ ЭТО!

Обвинение было настолько чудовищным, что даже сама Наталья застыла на секунду с приоткрытым ртом, как бы сомневаясь, не слишком ли она того… Потом решила, что не слишком, — и началось!

Погребенный под оползнем гневных и, видимо, искренних слов, Валентин даже не пытался барахтаться. Злодеяние его было очевидно. Он заманил супругу на яхту с подлым умыслом бежать на слесаревой дюральке. Но он просчитался! Он думал, что яхта останется там, на Волге. Не вышло. Негодяй, о негодяй! И он думает, что она, Наталья, согласится похоронить свою молодость на необитаемом острове? Ну нет!..

— Наташенька, — попробовал исправить положение Лева, — мы уже все обсудили. Тут, видишь ли, какое дело… Оказывается, перенос в пространстве…

— Ты что, физик? — резко повернулась к нему Наталья.

— Я не физик. Он физик…

— Какой он физик! — Она смерила мужа взглядом. — До сих пор диссертацию закончить не может! Даю тебе неделю сроку, слышишь, Валентин?

— Ната…

— Неделю!

Неделю сроку — на что? Честно говоря, Наталья об этом как-то не очень задумывалась. Но Валентин понял ее по-своему и ужаснулся.

— А куда это кузен пропал? — всполошилась Галка, имея в виду своего дальнего родственника Федора Сидорова.

Лева осмотрелся.

— Возле баньяна торчит, — с досадой бросил он. — Девиц каких-то привел…

— Опять… — застонала Галка. — Что?!

Они уставились друг на друга, потом — на баньян.

Федор оживленно беседовал с двумя очень загорелыми девушками в скромных юбочках из чего-то растительного. Не переставая болтать, обнял обеих за роскошные плечи и повел к лодкам.

Это была минута вытаращенных глаз и разинутых ртов.

Подошел Толик с охапкой свежесрубленных жердей.

— А остров-то, оказывается, обитаемый! — огорошила его Галка.

Толик спокойно бросил жерди и посмотрел на приближающуюся троицу.

— Нет, — сказал он. — Это с соседнего острова. Здесь им селиться нельзя.

— Откуда знаешь? — быстро спросил Лева. — Это они тебе сами сказали? Ты что, уже общался? А почему нельзя?

— Табу[2], - коротко пояснил Толик и добавил: — Вождь у них — ничего, хороший мужик…

— Знакомьтесь, — торжественно провозгласил Федор. — Моана. Ивоа. Галка, моя кузина. Наталья. Лева…

Девушки, похоже, различались только именами. Одеты они были совершенно одинаково: короткие шуршащие юбочки и ничего больше. Незнакомые белые цветы в распущенных волосах. Смуглые свежие мордашки с живыми темными глазами.

— И часто они здесь бывают? — с интересом спросил Лева, кажется, приходя в хорошее настроение.

— Да ритуал здесь у них какой-то…

Ответ Толика Леве не понравился. Вспомнился Робинзон Крузо, танцы с дубиной вокруг связанного кандидата на сковородку, черепа на пляже и прочие людоедские штучки. А тут еще Моана (а может, Ивоа), покачивая бедрами, вплотную подошла к Леве и, хихикнув, потрогала указательным пальцем его белый итээровский животик.

Лева попятился и испуганно обвел глазами заросли. Заросли шевелились. От ветра, разумеется. А может быть, и нет. Может быть, они шевелились совсем по другой причине.

— Что за ритуал? Ты их хоть расспросил?

— Я тебе что, переводчик? — огрызнулся Толик. — Я по-полинезийски знаю только «табу» да «иа-ора-на».

— Иа-орана![3] — обрадованно откликнулась Ивоа (а может, Моана).

Наталья была вне себя. Вы подумайте: все мужчины, включая Федора Сидорова, смотрели не на нее, а на юных туземок! В такой ситуации ей оставалось одно — держаться с достоинством. Наталья сделала надменное лицо и изящным жестом нацепила радужные очки.

Лучше бы она этого не делала.

— Тупапау![4] — взвизгнули девушки и в ужасе кинулись наутек.

— Ну вот… — обреченно промолвил Лева, глядя им вслед. — Сейчас приведут кого-нибудь…

Все содрогнулись.

— Валентин… — начала Наталья.

— Я помню, Ната, помню… — торопливо сказал несчастный теоретик. — Правда, неделя — это, конечно, маловато… но я попробую во всем разобраться и…

5

Прошел месяц.

6

«Пенелоп» беспомощно лежал на боку, чем-то напоминая выброшенного на берег китенка. Памятная пробоина чуть выше ватерлинии была грубо залатана куском лакированной фанеры. Заплата, которую в данный момент накладывали на вторую такую же пробоину, смотрелась куда аккуратнее.

Сидя на корточках, Толик не спеша затягивал последний болт. По периметру латки блестели капли клея (толченый кокос плюс сок хлебного дерева). Внутри яхты кто-то громко сопел, лязгал железом и выражался. Из-под носовой части палубы, упираясь пятками в раскулаченную каюту, торчали чьи-то крепкие загорелые ноги.

— Сойдет, — сказал Толик и хлопнул ладонью по обшивке.

— Все, что ли? — гулко спросили из чрева яхты.

Ноги задвигались, показалась выпуклая смуглая спина, и наконец над бортом появилась потная темная физиономия то ли работорговца, то ли джентльмена удачи. Выгоревшие космы были перехвачены каким-то вервием, а ниже подбородка наподобие шейного платка располагалась рыжая клочковатая борода.

Эта совершенно пиратская физиономия принадлежала Леве.

Бывший инженер-метролог отдал гаечный ключ Толику, и они присели на борт передохнуть. Толик тоже изменился: почернел, подсох, лицо до глаз заросло проволочным волосом.

Европейцем остался, пожалуй, один Федор Сидоров. Светлокожесть его объяснялась тем, что работал он всегда под зонтиком, а вот чем он подбривал щеки и подравнивал бородку, было неизвестно даже Галке. Сейчас он бродил вокруг «Пенелопа» и, моргая белесыми ресницами, оглядывал его со всех сторон.

— Слушай, вождь, — сказал Лева (Толик чуть повернул к нему голову). — А зачем вообще нужна эта палуба? Снять ее к чертовой матери…

— Можно, — кивнул Толик.

— Мужики, — задумчиво поинтересовался Федор, — а вам не кажется, что вы обращаетесь с моей собственностью несколько вольно?

«Мужики» дружно ухмыльнулись в две бороды.

— Твоя собственность, — насмешливо объяснил Лева, — месяц как национализирована.

— А-а, — спокойно отозвался Федор. — Тогда конечно.

— И вообще, — сказал Лева. — Я не понимаю. Почему мы с вождем трудимся в поте лица? Почему ты стоишь и ничего не делаешь?

Федор, задрав брови, наблюдал морских ласточек.

— Мужики, какого рожна? — рассеянно осведомился он. — Я — фирма, работающая на экспорт. Золотой, в некотором роде, фонд.

— Ты, фирма! — сказал Толик. — Ты портрет Таароа закончил? За ним, между прочим, сегодня делегация прибудет, не забыл?

— Сохнет, — с достоинством обронил Федор. — После обеда приглашаю на смотрины.

— А вот интересно, — ехидно начал Лева. — Все хотел спросить: а что ты будешь делать, когда у тебя кончатся краски?

Федор одарил его высокомерным взглядом голубеньких глаз.

— Левушка, — кротко промолвил он, — талантливый человек в любом месте и в любую эпоху найдет точку приложения сил.

— А ты не виляй, — подначил Лева.

— Хорошо. Пожалуйста. В данный момент я, например, осваиваю технику татуировки акульим зубом. Если это тебя так интересует.

Лева перестал улыбаться.

— Ты что, серьезно?

— Левушка, это искусство. Кстати, кое-кто уже сейчас набивается ко мне в клиенты…

Его перебил Толик.

— Нет, кому я завидую, так это Таароа, — признался он с горечью. — Полсотни человек под началом, а? И каких! Все здоровые, умелые, дисциплинированные… А тут послал Бог трех обормотов! Этого из-под зонтика не вытащишь, другой целыми днями на Сыром пляже формулы рисует…

— А я? — обиженно напомнил Лева.

— А ты яхту на рифы посадил!

Последовало неловкое молчание.

— Мужики! — сказал Федор Сидоров, откровенно меняя тему. — А знаете, почему племя Таароа не селится на нашем острове? Из-за тупапау.

— Из-за Натальи? — поразился Лева.

— Да нет! Из-за настоящих тупапау. Мужики, это феноменально! Оказывается, наш остров кишмя кишит тупапау. Таароа — и тот, пока мне позировал, весь извертелся. Вы, говорит, сами скоро отсюда сбежите. Тупапау человека в покое не оставят. Вон, говорит, видишь, заросли шевельнулись? Так это они.

— Не знаю, не встречал, — буркнул Толик, поднимаясь. — Не иначе их Наталья распугала…

7

В деревне было пусто. Проходя мимо своей крытой пальмовыми листьями резиденции, Толик раздраженно покосился на установленную перед входом медную проволоку. Ее петли и вывихи успели изрядно потускнеть за месяц, но в целом выглядели все так же дико.

Сколько бы вышло полезных в хозяйстве вещей, распили он ее на части… Нельзя. И не потому, что Валентин заклинал не трогать этот «слепок с события», изучив который, якобы можно обосновать теоретически то, что стряслось с ними на практике месяц назад. И не потому, что Федор Сидоров узрел в ней гениальную композицию («Это Хосе Ривера, мужики! Хосе де Ривера!»). И уж тем более не из-за Натальи, ляпнувший однажды, что «скульптура» придает побережью некий шарм.

Нет, причина была гораздо глубже и серьезнее. Племя Таароа приняло перекошенную медную спираль за божество пришельцев, и отпилить теперь кусок от проволоки-хранительницы было бы весьма рискованным поступком.

Толик вздохнул и, поправив одну из желтеньких тряпочек, означающих, что прикосновение к святыне грозит немедленной гибелью, двинулся в сторону баньяна, откуда давно уже плыл теплый ароматный дымок.

Сосредоточенная Галка, шелестя местной юбочкой из коры пандануса, надетой поверх купальника, колдовала над очажной ямой.

— А где Тупапау? — спросил Толик.

Галка сердито махнула обугленным на конце колышком в сторону пальмовой рощи.

— Пасет…

— Чего-чего делает? — не понял Толик.

— Теоретика своего пасет! — раздраженно бросила Галка. — Вдруг он не формулы там рисует! Вдруг у него там свидание назначено! С голой туземкой!

— Вот дуреха-то! — в сердцах сказал Толик. — Ну ничего-ничего… Найду — за шкирку приволоку!

— Слушай, вождь! — Опасно покачивая колышком, Галка подступила к Толику вплотную. — Мне таких помощниц не надо! Сто лет мне снились такие помощницы! Я тебе серьезно говорю: если она еще раз начнет про свои страдания — я ей по голове дам этой вот кочережкой!

— Да ладно, ладно тебе, — хмурясь и отводя глаза, буркнул Толик. — Сказал же: найду и приведу…

И, круто повернувшись, размашистой петровской походкой устремился к Сырому пляжу.

8

Полукруг влажного песка размером с волейбольную площадку играл для Валентина роль грифельной доски. А роль фанатичной уборщицы с мокрой тряпкой играл прилив, дважды в сутки аккуратно смывающий Валентиновы выкладки.

Иными словами, вся эта кабалистика, покрывающая Сырой пляж, была нарисована сегодня.

Толик спрыгнул с обрывчика и, осторожно переступая через формулы, подошел к другу.

— Ну, как диссертация?

Шутка была недельной давности. Придумал ее, конечно, Лева.

При звуках человеческого голоса Валентин вздрогнул.

— А, это ты…

А вот ему борода шла. Если у Левы она выросла слишком низко, а у Толика слишком высоко, то Валентину она пришлась тютелька в тютельку. Наконец-то в его внешности действительно появилось что-то от ученого, правда, от ученого античности.

На нем была «рура» — этакая простыня из тапы [5] с прорезью для головы, а в руке он держал тростинку. Вылитый Архимед, если бы не головной убор из носового платка, завязанного по углам на узелки.

— На обед пора, — заметил Толик, разглядывая сложную до паукообразности формулу. — Слушай, где я это мог видеть?

— Такого бреда ты нигде не мог видеть! — И раздосадованный Валентин крест-накрест перечеркнул формулу тростинкой.

Тупапау, то бишь Натальи, нигде не наблюдалось. Толик зорко оглядел окрестности и снова повернулся к Валентину.

— Да нет, точно где-то видел, — сказал он. — А почему бред?

— Да вот попробовал описать то, что с нами произошло, одним уравнением… Ну и, конечно, потребовался минус в подкоренном выражении.

Толик с уважением посмотрел на формулу.

— А что, минус нельзя… в подкоренном?

— Нельзя, — безжалостно сказал Валентин. — Теория относительности не позволяет.

— Вспомнил! — обрадовался вдруг Толик. — На празднике в деревне — вот где я это видел! Там у них жертвенный столб, поросят под ним душат… Так вот колдун под этим самым столбом нарисовал в точности такую штуковину.

— Какой колдун? — встревожился Валентин. — Как выглядит? В перьях?

— Ну да… Маска у него, татуировка…

— Он за мной шпионит, — пожаловался Валентин. — Вчера прихожу после ужина, а он уравнение на дощечку перецарапывает…

Определенно, Вальку пора было спасать. Переправить его, что ли, на пару недель к Таароа? Поживет, придет в себя… Гостей там любят… А Наталье сказать: сбежал. Построил плот и сбежал.

— Эйнштейн здесь нужен, — ни с того ни с сего уныло признался Валентин. — Ландау здесь нужен. А я — ну что я могу?..

— Слушай, — не выдержал Толик, — да пошли ты ее к черту!

— Да я уж и сам так думал…

— А что тут думать? У тебя просто выхода другого нет!

— Знаешь, а ты прав. — Голос Валентина внезапно окреп, налился отвагой. — Она же меня, подлая, по рукам и по ногам связала!

— Валька! — закричал Толик. — Я целый месяц ждал, когда ты так скажешь!

— А что? — храбрился Валентин. — Да на нее теперь вообще можно внимания не обращать!

— Ну наконец-то! — Толик звучно двинул его раскрытой ладонью в плечо. — А то ведь смотреть страшно, как ты тут горбатишься!

Однако порыв уже миновал.

— Да, но другой-то нет… — тоскливо пробормотал Валентин, озираясь и видя вокруг лишь песок да формулы.

— Как это нет? — возмутился Толик. — Вон их сколько ходит: веселые все, послушные…

— Ходит? — опешил Валентин. — Кто ходит? Ты о чем?

— Да девчонки местные! В сто раз лучше твоей Натальи!.. — Толик запнулся. — Постой-постой… А ты о чем?

— Я — о теории относительности… — с недоумением сказал Валентин, и тут до него наконец дошло.

— Наталью — к черту? — недоверчиво переспросил он и быстро-быстро оглянулся. — Да ты что! Как это Наталью… туда?..

И Толику вдруг нестерпимо захотелось отлупить его. В педагогических целях.

— Поговорили… — вздохнул он. — Ладно. Пошли обедать.

9

— А вот и вождь! — с лучезарной улыбкой приветствовала их Наталья.

Раньше она старалась Толика не замечать, а за глаза именовала его не иначе как «слесарь». Историческое собрание у водопада, избравшее «слесаря» вождем, она обозвала «недостойным фарсом», и в первые дни дело доходило до прямого саботажа с ее стороны.

И только когда в горловину бухты вдвинулись высокие резные носы флагманского катамарана «Пуа Ту Тахи Море Ареа» («Одинокая Коралловая Скала в Золотом Тумане»), когда в воздухе заколыхались пальмовые ветви — символ власти, когда огромный, густо татуированный Таароа и слесарь Толик как равные торжественно соприкоснулись носами, — потрясенная Наталья вдруг поняла, что все это всерьез, и ее отношение к Толику волшебно изменилось.

Под баньяном был уже сервирован врытый в землю стол, собственноручно срубленный и собранный вождем без единого гвоздя. Наталья разливала уху в разнокалиберные миски. На широких листьях пуру дымились пересыпанные зеленью куски рыбины.

— Кузиночка! — сказал Федор, шевеля ноздрями и жмурясь. — Что бы мы без тебя делали!

— С голоду бы перемерли! — истово добавил Лева.

Расселись. Приступили к трапезе.

— Валентин, ты запустил бороду, — сухо заметила Наталья. — Если уж решил отпускать, то подбривай хотя бы.

— Так ведь нечем, Ната… — с мягкой улыбкой отвечал Валентин.

— А чем подбривает Федор?

— Акульим зубом, — не без ехидства сообщил Лева. — Он у нас, оказывается, крупный специалист по акульим зубам.

После извлечения из углей поросенка стало совершенно ясно, что национальную полинезийскую кухню Галка освоила в совершенстве. Валентин уже нацеливался стащить пару «булочек» (т. е. печеных плодов таро) и улизнуть на Сырой пляж без традиционного выговора, но…

— Интересно, — сказал Лева, прихлебывая кокосовое молоко из консервной банки, — далеко мы от острова Пасхи?

Все повернулись к нему.

— А к чему это ты? — спросил Толик.

— По Хейердалу, — глубокомысленно изрек Лева, — на Пасхе обитали какие-то ненормальные туземцы. Рыжие и голубоглазые.

И, поглядев в голубенькие глаза Федора Сидорова, Лева задумчиво поскреб свою рыжую клочковатую бороду.

Наталья, вся задрожав, уронила вилку.

— Валентин! — каким-то вибрирующим голосом начала она. — Я желаю знать, до каких пор я буду находиться в этой дикости!

Не ожидавший нападения Валентин залепетал что-то насчет минуса в подкоренном выражении и об открывшихся слабых местах теории относительности.

— Меня не интересуют твои минусы! Меня интересует, до каких пор…

— У, Тупапау!.. — с ненавистью пробормотала Галка.

— Ита маитаи вахина! [6] — в сердцах сказал Толик Федору.

— Ита маитаи нуи нуи! [7] — с чувством подтвердил тот. — Кошмар какой-то!

— Между прочим, — хрустальным голоском заметила Наталья, — разговаривать в присутствии дам на иностранных языках — неприлично.

Толик искоса глянул на нее, и ему вдруг пришло в голову, что заговори какая-нибудь туземка в подобном тоне с Таароа, старый вождь немедленно приказал бы бросить ее акулам.

10

После обеда двинулись всей компанией в пальмовую рощу — смотреть портрет.

Федор вынес мольберт из-под обширного, как парашют, зонтика и снял циновку. Медленно скатывая ее в трубочку, отступил шага на четыре и зорко прищурился. Потом вдруг встревоженно подался вперед. Посмотрел под одним углом, под другим. Успокоился. Удовлетворенно покивал. И наконец заинтересовался: а что это все молчат?

— Ну и что теперь с нами будет? — раздался звонкий и злой голос Галки.

Федор немедленно задрал бороденку и повернулся к родственнице.

— В каком смысле?

— В гастрономическом, — зловеще пояснил Лева.

Федор, мигая, оглядел присутствующих.

— Мужики, — удивленно сказал он, — вам не нравится портрет?

— Мне не нравится его пузо, — честно ответила Галка.

— Выразительное пузо, — спокойно сказал Федор. — Не понимаю, что тебя смущает.

— Пузо и смущает! И то, что ты ему нос изуродовал.

— Мужики, какого рожна? — с достоинством возразил Федор. — Нос ему проломили в позапрошлой войне заговоренной дубиной «Рапапарапа те уира» [8]. Об этом даже песня сложена.

— Ну я не знаю, какая там «Рапара… папа», — раздраженно сказала Галка, — но неужели нельзя было его… облагородить, что ли?..

— Не стоит эпатировать аборигенов, — негромко изронила Наталья. Велик был соблазн встать на сторону Федора, но авангардист в самом деле играл с огнем.

Федор посмотрел на сияющий яркими красками холст.

— Мужики, это хороший портрет, — сообщил он. — Это сильный портрет.

— Модернизм, — сказал Лева, как клеймо поставил.

Федор призадумался.

— Полагаешь, Таароа не воспримет?

— Еще как воспримет! — обнадежил его Лева. — Сначала он тебя выпотрошит…

— Нет, — перебила Галка. — Сначала он его кокнет этой… «Папарапой»!

— Необязательно. Выпотрошит и испечет в углях.

— Почему? — в искреннем недоумении спросил Федор.

— Да потому что кастрюль здесь еще не изобрели! — заорал выведенный из терпения Лева. — Ну нельзя же быть таким тупым! Никакого инстинкта самосохранения! Ты бы хоть о нас подумал!

— Мужики, — с жалостью глядя на них, сказал Федор, — а вы, оказывается, ни черта не понимаете в искусстве.

— Это не страшно, — желчно отвечал ему Лева. — Страшно будет, если Таароа тоже ни черта в нем не понимает.

Толик и Валентин не в пример прочей публике вели себя вполне благопристойно и тихо. Оба выглядели скорее обескураженными, чем возмущенными.

Пузо и впрямь было выразительное. Выписанное с большим искусством и тщанием, оно, видимо, несло какую-то глубокую смысловую нагрузку, а может быть, даже что-то символизировало. Сложнейшая татуировка на нем поражала картографической точностью, в то время как на других частях могучей фигуры Таароа она была передана нарочито условно.

Федору наконец-то удалось сломать плоскость и добиться ощущения объема: пузо как бы вздувалось с холста, в нем мерещилось нечто глобальное.

Композиционным центром картины был, естественно, пуп. На него-то и глядели Толик с Валентином. Дело в том, что справа от пупа Таароа бесстыдно красовалась та самая формула, которую сегодня утром Валентин в присутствии Толика перечеркнул тростинкой на Сыром пляже. К формуле был пририсован также какой-то крючок наподобие клювика. Видимо, для красоты.

11

Около четырех часов пополудни в бухту на веслах ворвался двухкорпусный красавец «Пуа Ту Тахи Море Ареа», ведя на буксире груженный циновками гонорар. Смуглые воины, вскинув сверкающие гребные лопасти, прокричали что-то грозно-торжественное. На правом носу катамарана высился Таароа, опираясь на трофейную резную дубину «Рапапарапа те уира».

На берегу к тому времени все уже было готово к приему гостей. Наталью и Галку с обычным в таких случаях скандалом загнали в хижину. Толика обернули куском желтой тапы. Валентин держал пальмовую ветку. Закрытый циновкой портрет был установлен Федором на бамбуковом треножнике. Лева изображал стечение народа.

Гребцы развернули катамаран и погнали его кормой вперед, ибо только богам дано причаливать носом к берегу. Трое атлетически сложенных молодых воинов бережно перенесли Таароа на песок, и вожди двинулись навстречу друг другу.

Вблизи Таароа вызывал оторопь: если взять Толика, Федора, Валентина и Леву, то из них четверых как раз получился бы он один. Когда-то славный вождь был покрыт татуировкой сплошь, однако с накоплением дородности отдельные фрагменты на его животе разъехались, как материки по земному шару, открыв свободные участки кожи, на которые точили акульи зубы местные татуировщики.

Так что Федор ничего не придумал: Таароа действительно щеголял в новой наколке. Справа от пупа втиснулась известная формула с клювиком. Колдун (он же придворный татуировщик), по всему видать, был человек практичный и использовал украденное уравнение везде, где только мог. Забавная подробность: пальмовую ветку за Таароа нес именно он, опасливо поглядывая на Валентина, который следовал с такой же веткой за Толиком. Впрочем, простите. Толика теперь полагалось именовать не иначе как Таура Ракау Ха'а Мана-а. Это громоздкое пышное имя Лева переводил следующим образом: Плотник Высокой Квалификации С Колдовским Уклоном. Под колдовским уклоном подразумевалось использование металлических инструментов.

После торжественной церемонии соприкосновения носами вожди воздали должные почести мотку медной проволоки и повернулись к портрету. Дисциплинированные воины с копьевеслами встали за ними тесным полукругом в позах гипсовых статуй, какими одно время любили украшать парки культуры и отдыха.

Лева нервничал. В глаза ему назойливо лезла тяжелая «Рапапарапа те уира» на плече Таароа. Оглянувшись, он заметил, что одна из циновок в стене хижины подозрительно колышется. Тупапау?

— Давай, — сказал Толик, и Федор со скучающим видом открыл портрет.

По толпе прошел вздох. Воины вытянули шеи и, словно боясь потерять равновесие, покрепче ухватились за копьевесла.

— А!! — изумленно закричал Таароа и оглушительно шлепнул себя пятерней по животу.

Лева присел от ужаса. Циновка, ерзавшая в стене хижины, оторвалась и упала. К счастью, Наталья успела подхватить ее и водворить на место, оставшись таким образом незамеченной.

— А!! — снова закричал Таароа, тыча в пузо на портрете толстым, как рукоятка молотка, указательным пальцем.

— А-а-а… — почтительным эхом отозвались воины и, забыв о субординации, полезли к холсту. Оперативнее всех оказался колдун: он просунул голову между двумя вождями — живым и нарисованным. Округлившиеся глаза его метались от копии к оригиналу и обратно. Ему ли было не знать эту татуировку, если он год за годом с любовью и трепетом ударял молоточком по акульему зубу, доводя облик Таароа до совершенства! Да, он украл у Валентина формулу, но не механически же, в конце-то концов! Формуле явно недоставало клювика, и он этот клювик дорисовал… А теперь он был обворован сам. И как обворован! Линия в линию, завиток в завиток!..

До такой степени мог быть ошарашен лишь криминалист, встретивший двух людей с одинаковыми отпечатками пальцев.

Что до Таароа, то он, растерянно вскрикивая, ощупывал свой расплющенный доблестный нос, словно проверяя, на месте ли он. Пока еще было непонятно, угодил ли Федор старому вождю или же, напротив, нанес ему тяжкое оскорбление, но что потряс он его — это уж точно.

А события, между тем, развивались. Оплетенными татуировкой ручищами Таароа отодвинул толпу от портрета и, одним взглядом погасив гомон, заговорил.

О, это был оратор! Таароа гремел во всю силу своих могучих легких, перекладывая периоды великолепными паузами. Жесты его были плавны и выразительны, а в самых патетических местах он взмахивал грозной «Рапапарапой», рискуя снести головы ближестоящим.

Вождь что-то собирался сделать с Федором. Причем он даже не угрожал и не призывал к этому, он говорил об этом, как об уже случившемся событии. Но вот что именно собирался он сделать? Глагол был совершенно незнаком и поэтому жуток. В голову лезло черт знает что.

Толик уже клял себя за то, что пустил дело на самотек, полностью доверившись художественному чутью Федора, а Лева всерьез прикидывал, куда бежать. Странно было видеть, что сам Федор Сидоров нисколько не обеспокоен, напротив, он выглядел ужасно польщенным. У Толика внезапно забрезжила догадка, что Федор понимает, о чем идет речь, — не зря же он в конце концов интересовался разными там легендами и ритуалами.

— Чего он хочет? — шепотом спросил Толик Федора.

— Да усыновить собирается, — ответил авангардист как можно более небрежно.

— Усыновить?!

По местным понятиям это было нечто вроде Нобелевской премии.

То ли Таароа стал излагать мысли в более доступной форме, то ли, зная общее направление речи, друзьям было легче ориентироваться, но теперь они понимали почти все.

Вождь вдохновенно перечислял предков, отсчитывая их по хвостикам и завиткам татуировки, оказавшейся вдобавок генеалогическим древом. Указывая на проломленный нос, он цитировал балладу о «Рапапарапе» и утверждал, что искусника, равного Федору, не было даже в Гавайике [9]. Видимо, имелись в виду Гавайские острова.

Затем он дипломатически тонко перешел на другую тему, заявив, что Таура Ракау тоже великий человек, ибо никто не способен столь быстро делать прочные вещи из дерева. Жаль, конечно, что ему — свыше — запрещено покрывать их резьбой (выразительный взгляд в сторону медной проволоки), но можно себе представить, какие бы запустил Толик узоры по дереву, не лежи на нем это табу.

Кроме того, Таура Ракау отважен. Другой вождь давно бы уже сбежал с этого острова, где — по слухам — обитает жуткий тупапау в облике свирепой женщины с глазами, как у насекомого.

В общем, он, Таароа, намерен забрать Федора с собой на предмет официального усыновления. Если, конечно, августейший собрат не возражает.

Толик не возражал.

Такого с Федором Сидоровым еще не было — в катамаран его перенесли на руках. Воины заняли свои места и в три гребка одолели добрый десяток метров. Федор сидел на корме, и на лице его, обращенном к берегу, было написано: «Мужики, какого рожна? Я же говорил, что вы ничего не понимаете в искусстве!»

Валентин из приличия выждал, пока «Пуа Ту Тахи Море Ареа» минует буруны, и присел на корточки. Извлек из-под руры тростинку, быстро набросал на песке уравнение — с клювиком, в том виде, в каком оно было вытутаировано, — и оцепенел над ним. Но тут на формулу упала чья-то тень, и Валентин испуганно вскинул руку, нечаянно приняв классическую позу «Не тронь мои чертежи!».

— Нашел место и время!.. — прошипела свирепая женщина с глазами, как у насекомого (Наталья была в светофильтрах).

— Ната, — заискивающе сказал Валентин, — но ты же сама настаивала, чтобы я разобрался и…

— Настаивала! Но ведь нужно соображать, где находишься! Я чуть со стыда не сгорела! Ты же все время пялился на его живот!..

— Видишь ли, Ната, у него там уравнение…

— Какое уравнение? Тебе для этого целый пляж отвели!..

Толик тем временем изучал заработанное Федором каноэ. Это было не совсем то, на что он рассчитывал. Ему требовался всего лишь образец рыболовного судна — небольшого по размерам, простого в управлении, которое можно было бы разобрать по досточкам и скопировать.

Стало ясно, почему Таароа тянул с оплатой. Старый вождь не хотел ударить в грязь лицом, и теперь за произведение искусства он платил произведением искусства. Каноэ — от кончика наклоненной вперед мачты до «ама», поплавка балансира — было изукрашено уникальной резьбой. Не то что разбирать — рыбачить на нем и то казалось кощунством.

Сзади подошел Лева и встал рядом с вождем.

— Мужики, это хороший челнок, — заметил он, явно пародируя Федора. — Это сильный челнок. На нем, наверное, и плавать можно…

— Посмотрим, — проворчал Толик. — Давай выгружай циновки, а я пока перемет подготовлю. Схожу к Большому рифу.

— Один?

— А что? — Толик посмотрел на синеющий за белыми бурунами океан. — Моана [10] сегодня вроде спокойная…

12

Лева сидел на пороге хижины и сортировал старые циновки. Четыре из них подлежали списанию.

— Ну прямо горят… — сварливо бормотал он. — Танцуют они на них, что ли?

Неизвестно, какой он там был инженер-метролог, но завскладом из него получился хороший.

Галка все еще не выходила из своей хижины — обижалась. Наталья по непонятному капризу не отпустила Валентина на Сырой пляж и успела закатить ему три скандала: два за то, что она до сих пор находится здесь, среди дикарей, и один за то, что усыновили не его, а Федора. Потрясающая женщина!

«Она, конечно, дура, — размышлял Лева, разглядывая очередную циновку. — Но не до такой же степени! Какого ей черта, например, нужно от Вальки? Да будь он трижды теоретик — угрю понятно, что нам из этого ботанического сада не выбраться!»

И — в который уже раз — странное чувство овладело Левой. Он усомнился: а была ли она, прежняя жизнь? Может быть, он с самого рождения только и делал, что ходил с вождем за бананами, ловил кокосовых крабов и пехе ли ли?.. [11]

— Где вождь? — раздался совсем рядом хрипловатый голос.

Перед Левой стоял неизвестно откуда взявшийся Федор Сидоров. Это уже было что-то удивительное — его ждали дня через два, не раньше. Когда и на чем он прибыл?

Среди бурунов золотился косой латинский парус уходящего в море каноэ.

— Где вождь? — нетерпеливо повторил Федор.

— Ушел на «Гонораре» к Большому рифу. А что случилось?

— Банкет отменили, — послышался из хижины язвительный голос Галки.

— Мужики, катастрофа, — сказал Федор Сидоров и обессиленно опустился на кипу циновок.

— Не усыновил? — сочувственно спросил Лева.

Федор не ответил. Похоже, ему было не до шуток. Вокруг него один за другим собрались, почуяв неладное, все островитяне.

— Да что случилось-то?

— Война, мужики, — тоскливо проговорил Федор.

Галка неуверенно засмеялась.

— Ты что, рехнулся? Какая война? С кем?

— С Пехе-нуи [12].

— А это где такое?

— Там… — Он слабо махнул рукой в непонятном направлении. — Съели кого-то не того… И лодки носом причаливают, а надо кормой…

— Да он бредит! — сказала Галка. — Кто кого съел?

— Какая тебе разница! — вспылил Федор. — Главное, что не нас… пока…

— Погоди-погоди, — вмешался Лева. — Я что-то тоже не пойму. А мы здесь при чем?

— А мы — союзники Таароа, — меланхолично пояснил Федор и, подумав, добавил: — Выступаем завтра ночью.

— Да вы что там с Таароа, авы [13] опились? — накинулась на него Галка. — Он чем вообще думает, Таароа ваш? Союзников нашел! Армия из четырех мужиков!

— Не в этом дело. — Федор судорожно вздохнул. — Просто мы обязаны присоединиться. Так положено, понимаешь? И усыновил он меня…

— А если откажемся?

— Если откажемся… — Горестно мигая, Федор обвел глазами напряженные лица островитян. — А если откажемся, то, значит, никакие мы не союзники. Тепарахи [14] по затылку, если откажемся…

Напуганные загадочным «тепарахи», островитяне притихли.

— Валентин! — исступленно проговорила Наталья. — Я тебе никогда этого не прощу! Ведь говорила же, говорила мне мама: хлебнешь ты с ним…

— Паникеры! — опомнившись, сказала Галка. — Ничего пока не известно. Может, он вас хочет использовать при штабе… или что там у него?

— В общем, так… — с трудом выговорил Федор. — По замыслу Таароа, это будет ночной десант. Пойдем, как он выразился, «на тихих веслах». А нас четверых из уважения поставят в первую цепь на самом почетном месте.

Слово «почетном» в пояснении не нуждалось — Федор произнес его с заметным содроганием.

— Да нет, это просто смешно! — взорвалась Галка. — Ну ладно, Толика я еще могу представить с копьем, но вам-то куда?! Интеллигенты несчастные! Вам же первый туземец кишки выпустит!..

Она замолчала.

— Ребята, — воспользовался паузой Валентин. — Как-то странно все получается. Вспомните: они ведь к нам хорошо отнеслись… А теперь нас просят о помощи. На них напали… В конце концов, мужчины мы или нет?

Никто не перебил Валентина — слишком уж были ошарашены островитяне его речью.

— И потом, я думаю, всем на войну идти не надо. У них же, наверное, тоже кто-то остается по хозяйству… Но представителя-то для этого дела мы выделить можем! Ну хорошо, давайте я пойду в десант…

Он увидел глаза жены и умолк.

— Сядь! — проскрежетала Наталья, и Валентин опустился на циновку рядом с Федором Сидоровым.

13

Примерно через час вернулся Толик, довольный уловом и «Гонораром». Кое-как утихомирив женщин, он коротко допросил Федора и, уяснив суть дела, присел на резную корму каноэ.

Вождь мыслил.

Племя смотрело на него с надеждой.

— Так, — подвел он итог раздумьям. — Воевать мы, конечно, не можем.

— Угрю понятно, — пробормотал Лева.

— Ты это Таароа объясни, — развил его мысль Федор.

— А ты почему не объяснил?

— Мужики, бесполезно! — в отчаянии вскричал Федор. — Это скала! Коралловый риф! Пуа Ту Тахи Море Ареа! Я просто разбился об него. Я ему битый час вкручивал, что от войн одни убытки. Про экономику плел, хотя сам в ней ни черта не разбираюсь…

— Интересно, — сказал Толик. — А что ты ему еще плел?

— Все плел, — устало признался Федор. — Я ему даже доказал, что война безнравственна…

— Ну?

— Ну и без толку! Да, говорит, нехорошо, конечно, но богам было видней, когда они все так устраивали.

Толик рывком перенес ноги в каноэ, встал и принялся выбрасывать рыбу на берег.

— Может, не надо, а? — робко сказала Галка. — На ночь глядя…

— Ну ни на кого ни в чем нельзя положиться! — в сердцах бросил Толик. — Корму спихните.

Корму спихнули, и он погреб к выходу из бухты.

И все опротивело Федору Сидорову. Он ушел в хижину, лег там на циновку и отвернулся лицом к стене. Самоуверенность Толика объяснялась тем, что он еще не беседовал с Таароа. Ничего. Побеседует. Все было бессмысленно и черно.

Федор представил, как молодой статный туземец умело наносит ему удар копьем в живот, и почувствовал себя плохо. Тогда он попытался представить, что удар копьем в живот туземцу наносит он сам, и почувствовал себя еще хуже.

Прошло уже довольно много времени, а Федор все лежал, горестно уставясь на золотистое плетение циновки.

Затем он услышал снаружи легкие стремительные шаги, оборвавшиеся неподалеку от хижины.

— Это что такое? — раздался прерывистый голос Натальи. — Ты что это сделал? А ну дай сюда!

Неразборчиво забубнил Валентин. Странно. Когда это он подошел? И почему так тихо? Крался, что ли?

— Сломай это немедленно! — взвизгнула Наталья. — Ты же видишь, у меня сил не хватает это сломать!

Послышался треск дерева, и вскоре Наталья проволокла Валентина мимо стенки, за которой лежал Федор. Циновки всколыхнулись.

— Я тебе покажу копье! — вне себя приговаривала Наталья. — Я тебе покажу войну!

Федор выглянул из хижины. У порога валялся сломанный пополам дрын со следами грубой обработки каким-то тупым орудием. Судя по прикрученному кокосовой веревкой наконечнику из заостренного штыря, дрын действительно должен был изображать копье.

14

Наступила ночь, а Толика все не было. В деревне жгли костры и сходили с ума от беспокойства. Галка уже грозилась подпалить для ориентира пальмовую рощу, когда в бухте, наполненной подвижными лунными бликами, возник черный силуэт каноэ.

Вождя встретили у самой воды с факелами. Их неровный красноватый свет сделал бородатое лицо Толика первобытно свирепым.

— Все! — жестко сказал он.

— Я же говорил… — вырвалось у Федора.

— Дурак ты, — тоном ниже заметил Толик. — Объявляй демобилизацию. Хорош, повоевали.

— Не воюем? — ахнула Галка.

— Не воюем, — подтвердил Толик и был немедленно атакован племенем. Измятый, исцелованный, оглушенный, он с трудом отбился и потребовал ужин.

Мужчины остались на берегу одни.

— Толик, ты, конечно, гений… — запинаясь, начал Федор. — Черт возьми! Так мы не воюем?

— Нет.

— Мужики, это феноменально! — Бороденка Федора прянула вверх, а плечи подпрыгнули до ушей. — Слушай, поделись, чем ты его прикончил! Я же выложил ему все мыслимые доводы! Что война — аморальна! Что война — невыгодна! Что война — не занятие для умного человека!.. Черт возьми, что ты ему сказал?

— Я сказал ему, что война для нас — табу.

15

Когда уже все спали, кто-то взял Валентина за пятку и осторожно потряс. Это был Толик.

— Вставай, пошли…

Валентин, не спрашивая, зачем, нашарил руру и крадучись, чтобы — упаси боже! — не разбудить Наталью, выбрался из хижины.

Они отошли подальше от деревни, к лежащему на боку «Пенелопу». В роще кто-то скрежетал и мяукал — видимо, те самые тупапау, из-за которых сбежало прежнее население острова.

— Мне сказали, ты тут на войну собрался? Копье сделал…

Валентин вздохнул.

— Из-за Натальи?

Валентин расстроенно махнул рукой.

Они помолчали, глядя на высокие кривые пальмы в лунном свете.

— Слушай, — решительно повернулся к другу Толик, — хочешь, я вас разведу?

— Как? — Валентин даже рассмеялся от неожиданности, чем смертельно обидел Толика.

— А вот так! — взвился тот. — Вождь я или не вождь?

— Вождь, конечно… — поспешил успокоить его Валентин, все еще борясь с нервным смехом.

— Р-разведу к чертовой матери! — упрямо повторил Толик. — Нашли, понимаешь, куклу для церемоний! Я войну предотвратил! Почему я не могу унять одну-единственную бабу, если от нее никому житья нет? Тупапау вахина!.. [15]

— Да, но разводить…

— И разводить тоже! — Толик был не на шутку взбешен. — Все могу! Разводить, сводить, убивать, воскрешать!.. Если вождь до чего-нибудь головой дотронется — все! Табу. Мне это Таароа сказал!

— Все-таки как-то… незаконно, — с сомнением заметил Валентин.

— Закон — это я! Таура Ракау Ха'а Мана-а!

Это чудовищное заявление произвело странное воздействие на Валентина. Жилистый бородатый Толик выглядел в лунном свете так внушительно, что ему верилось.

— Да-а… — как-то по-детски обиженно протянул Валентин. Это здесь… А там?

— Где «там»? — оборвал его Толик. — Нет никакого «там»!

— Ну, там… Когда вернемся.

Таура Ракау почувствовал слабость в ногах. Пальмы качнулись и выпрямились. Он нашарил рукой борт «Пенелопа» и сел.

— Как вернемся? — проговорил он. — А разве мы… Ты… Ты, наверное, не то хотел сказать… Ты хотел сказать, что это возможно теоретически?.. Теоретически, да?

— Нет, — удрученно признался Валентин. — Теоретически это как раз невозможно. Пока невозможно.

Толик сморщился от мыслительного напряжения.

— А как же тогда… — жалобно начал он и замолчал. Затем вскочил и с треском ухватил Валентина за руру на груди.

— Ты что ж, гад, делаешь? — прохрипел он. — Ты чем шутишь?

— Да не шучу я!.. — делая слабые попытки освободиться, оправдывался Валентин. — Правда, невозможно.

— Ничего не понимаю… — Толик отпустил его. — Ну ты же сам только что сказал, что мы вернемся!

— А куда я денусь! — с тоской проговорил Валентин. — Она ж с меня с живого не слезет!..

Тихо, как сомнамбула, подошел Федор Сидоров с закрытыми глазами — духота доняла. Не просыпаясь, он проволок мимо них циновку и рухнул на нее по ту сторону «Пенелопа». Затем над бортом появилась его сонная физиономия.

— А вы чего не спите, мужики? — спросил усыновленный авангардист, по-прежнему не открывая глаз.

— Да вот тут Валька нас домой отправлять собирается…

— А-а… — Физиономия качнулась и исчезла, но тут же вынырнула снова, на этот раз с широко открытыми глазами.

— Что?!

— Вот только теорию относительности опровергнет — и отправит, — сердито пояснил Толик.

С невыразимым упреком Федор посмотрел сначала на него, потом на Валентина.

— Мужики, не пейте кровь! — с горечью попросил он.

16

Прошла неделя.

17

Толик сбросил связки бананов перед хижиной и вдруг к удивлению своему заметил Валентина. Днем? Посреди поселка? В опасной близости от Тупапау? Странно…

Голый до пояса конкурент колдуна сидел на корточках перед божественной медной проволокой и, упершись ладонями в колени, пристально рассматривал один из ее тусклых витков.

— Молишься, что ли? — хмуро поинтересовался Толик, подойдя.

Валентин вздрогнул.

— А, это ты… — Он снова вперил взгляд в проволоку. — Слушай, подскажи, а? Вот этот виток нужно вывихнуть на сто восемьдесят два градуса, оставив все остальное без изменений. Такое технически возможно? Я имею в виду: в наших условиях…

Таура Ракау остолбенел.

— А ну пошел отсюда! — грозно приказал он вполголоса. — И чтобы больше к проволоке близко не подходил!

Валентин вытаращил глаза.

— Какой виток? Куда вывихнуть? Ты что, не видишь? — В гневе Таура Ракау щелкнул по одной из желтеньких священных тряпочек. — Табу! К ней даже прикасаться нельзя!

Валентин моргал.

— Толик, — растерянно сказал он, — но… я нашел решение, Толик!

Таура Ракау покосился сердито, но лицо Валентина сияло такой радостью, что вождь, поколебавшись, сменил гнев на милость. В конце концов, почему бы и нет? Почему в самом деле не допустить, что, изрисовав очередной гектар влажного песка, Валентин выразил наконец в формулах постигшую их драму?

— Опроверг, что ли? — спросил Таура Ракау ворчливо, хотя и вполне дружелюбно.

— Да как тебе сказать… — замялся Валентин. — В общем… интересующее нас явление вполне укладывается в рамки…

— Ага, — сказал Толик. — Понятно. Ну, а проволоку зачем гнуть собирался?

— А проволока, Толик, — в восторге отвечал ему Валентин, — это почти готовая установка! У нас есть шанс вернуться, Толик!

Вне всякого сомнения, Валентин говорил искренне. Другой вопрос: был ли он вменяем? Если вдуматься, Тупапау кого хочешь с ума сведет…

— Валька, — проникновенно сказал вождь, присаживаясь рядом на корточки. — Кому ты голову морочишь? Какая еще к черту установка? Ну не станешь ты для Натальи хорошим — хоть пополам разорвись! Ты думаешь, она ничего не понимает? Все она прекрасно понимает. И что не виноват ты ни в чем, и что не выбраться нам отсюда… Просто ей повод нужен, чтобы пса на тебя спускать. Ну зачем ты все это затеял, Валька?..

Валентин смотрел на него, приоткрыв рот.

— Ты… не хочешь домой? — потрясенно вымолвил он, и тут его наконец осенило: — Слушай… Так тебе, наверное, понравилось быть вождем? А я, значит…

Толик вскочил, и минуты две речь его была совершенно нецензурной. Валентин оторопело смотрел на него снизу вверх.

— Ты мне скажи такое еще раз! — выходил из себя уязвленный Толик. — Вождь! Хвост собачий, а не вождь! Хуже снабженца!..

— Тогда почему же ты?..

«Разгоню! — державно подумал Таура Ракау. — Вальку — к общественно полезному труду, а Тупапау — на атолл! Поживет одна с недельку — вернется шелковая!»

— Ты кому голову морочишь? — повторил он, недобро щурясь. — Ну, допустим, выгнул ты проволоку. На сто восемьдесят два градуса. И что будет?

— Да-да, — озабоченно сказал Валентин. — Самое главное… Здесь грозы бывают?

Таура Ракау сбился с мысли. Грозы? Таароа что-то говорил о сезоне дождей… А при чем тут грозы?

— Громоотвод? — спросил он с запинкой.

— Изящно, правда? — просиял конкурент колдуна. — Молния нас сюда забросила, она же нас и обратно отправит. По всем расчетам должна сложиться аналогичная ситуация…

Замысел Валентина предстал перед Толиком во всей его преступной наготе. Нагнать страху. На всех. И в первую очередь — на Тупапау. Да в самом деле: кто же это в здравом уме согласится второй раз лезть под молнию!.. Понятно… Он думает, Наталья испугается и притихнет… Ой, притихнет ли?

Тут Толик заметил, что Валентин умолк и как-то странно на него смотрит.

— Ну? Что там еще у тебя?

— Толик, — сказал Валентин, — можно, я останусь здесь?

— Где здесь?

— Ты не сомневайся, — преувеличенно бодро заверил Валентин. — Вы прибудете куда надо. В целости и сохранности.

Таура Ракау Ха'а Мана-а остолбенел вторично.

— Стоп! — рявкнул он. — Ты хочешь нас отправить, а сам остаться?

— Но если мне здесь нравится! — неумело попытался скапризничать Валентин. — Климат хороший, море… и вообще… Люди приветливые…

Может, он в самом деле, — того?.. А как проверишь? Все сведения Толика по психиатрии, как правило, начинались словами: «Приходит комиссия в сумасшедший дом…»

— Валька! Слушай сюда. Раз уж вы меня выбрали, то я за вас, за обормотов, отвечаю. Или мы все возвращаемся, или мы все остаемся. Понял?

Всю фразу Толик произнес очень тихо, а последнее слово проорал так, что Валентин отшатнулся.

«А чего это я ору? — с неудовольствием подумал Толик. — Будто и впрямь поверил…»

— Валька! — почти что жалобно сказал он. — Ну объяснил бы, что ли, я не знаю…

— Конечно-конечно, — заторопился Валентин. — Видишь ли, минус в подкоренном выражении…

— Стоп! — решительно прервал его Толик. — Будем считать, что я уже все понял. Давай говори, что куда гнуть…

18

— Нет! Ни за что! — вскрикнула Наталья. — Вы меня не заставите!

Бесспорно, медная проволока с вывихнутым на сто восемьдесят два градуса витком, установленная на заякоренном плотике, напоминала авангардистскую скульптуру из вторсырья и доверия не внушала ни малейшего. Другое дело, что над ней возились вот уже около недели, а Наталья вела себя так, словно видит ее впервые.

— Вы меня не заставите! — выкрикнула эта удивительная женщина в лицо растерявшемуся Леве, как будто тот силком собирался тащить ее в каноэ.

Мглистая туча уже наваливалась на остров. Гроза не торопилась, у нее все было впереди. Как-то профессионально, одним порывом, она растрепала пальмы и сделала паузу.

— Фанатик! Самоубийца! — летело с берега в адрес Валентина. — Ради своих формул ты готов жертвовать даже мной!

Возможно, этот скандал под занавес был продуман заранее, хотя не исключено, что вдохновение снизошло на Наталью в последний миг. Но так или иначе, а с этим пора было кончать. Толик встал, покачнув дюральку.

— Дура! — гаркнул он изо всех сил.

Наталья удивилась и замолчала. С одной стороны, ослышаться она не могла. С другой стороны, еще ни один мужчина на такое не осмеливался. Оставалось предположить, что вождь приказал ей что-то по-полинезийски. А что? «Рура», «таро», «дура»… Очень даже похоже.

— Никто тебя не заставляет, — сказал Толик. — Не хочешь — не надо. Лева, отчаливай.

Чувствуя себя крайне неловко, Лева оттолкнулся веслом от берега, и узкий «Гонорар» заскользил по сумрачной предгрозовой воде, неохотно теряя скорость, пока не клюнул носом в борт яхты.

В полном молчании все смотрели на оставшуюся на берегу Наталью.

— Это подло! — хрипло выговорила она, и губы ее дрогнули.

Толик хладнокровно пожал плечами.

— Валентин! — взвыла Наталья. — Неужели ты допустишь?..

— Сидеть! — тихо и грозно сказал Толик дернувшемуся Валентину.

А пустой «Гонорар» уже скользил в обратном направлении. Его оттолкнул Лева — просто так, без всякой задней мысли, но Наталья почему-то восприняла этот поступок как пощечину.

— Мне не нужны ваши подачки! — И порожнее каноэ снова устремилось к яхте. Лева поймал его за нос и вопросительно поглядел на Толика.

— А не нужны — так не нужны, — все так же невозмутимо проговорил вождь. — Счастливо оставаться.

Но тут потемнело, заворчало, пальмы на склонах зашевелились, как бы приседая, и Наталья поняла, что шутки кончились.

— Это подло! — беспомощно повторила она.

— Лева… — сжалился Толик, и Лева опять послал каноэ к берегу.

На этот раз Наталья не ломалась. Неумело орудуя веслом, она погребла к латаному борту «Пенелопа», и в этот миг вода в бухте шумно вскипела от первого удара тропического ливня.

Толик мельком глянул на Валентина и поразился, прочтя в его глазах огромное облегчение.

«Все-таки, наверное, Валька очень хороший человек, — подумал Толик. — Я бы на его месте расстроился».

19

На втором часу ожидания Федор Сидоров прокричал с борта «Пенелопа», что если хоть еще одна капля упадет на его полотна, он немедля высаживается на берег. Но в этот момент брезентовый тент захлопал так громко, что Федора на дюральке не поняли.

— Сиди уж, — буркнул Лева. — Вплавь, что ли, будешь высаживаться?

Гроза бесчинствовала и мародерствовала. В роще трещали, отламываясь, пальмовые ветви. Объякоренный по корме и по носу «Пенелоп» то и дело норовил лечь бортом на истоптанную ветром воду. Вдобавок он был перегружен и протекал немилосердно.

Страха или какого-нибудь там особенного замирания давно уже ни в ком не было. Была досада. На Валентина, на Толика, на самих себя. «Господи! — отчетливо читалось на лицах. — Сколько еще будет продолжаться гроза? Когда же, наконец этот идиотизм кончится?»

Не защищенный от ливня «Гонорар» наполнился водой и, притонув, плавал поблизости. Толик хмуро наблюдал за ним из дюральки.

— Зря мы его так бросили, — заметил он наконец. — И берег за собой не убрали. Черт его знает, что теперь Таароа о нас подумает, — пришли, намусорили…

Пожалуй, если не считать Валентина, вождь был единственным, кто еще делал вид, что верит в успех предприятия.

— Ну, каноэ-то мы так или иначе прихватим, — сказал Валентин. — Оно в радиусе действия установки.

Толик мысленно очертил полукруг, взяв плотик с проволокой за центр, а «Гонорар» — за дальнюю точку радиуса, и получилось, что они прихватят не только каноэ, но и часть берега.

В роще что-то оглушительно выстрелило. Гроза, окончательно распоясавшись, выломила целую пальму.

— Вот-вот! — прокричал Толик, приподнимаясь. — Не хватало нам еще, чтобы громоотвод разнесло!

Последовал хлесткий и точный удар мокрого ветра, и вождь, потеряв равновесие, сел. На «Пенелопе» взвизгнули.

— Валька, — позвал Толик.

— Да.

— А ты заметил, в прошлый раз, ну, когда нас сюда забросило, молния-то была без грома…

— Гром был, — сказал Валентин.

— Как же был? Я не слышал, Лева не слышал…

— А мы и не могли его слышать. Гром остался там, на реке. Мы как раз попали в промежуток между светом и звуком…

За последнюю неделю вождь задал Валентину массу подобных вопросов — пытался поймать на противоречии. Но конкурент колдуна ни разу не сбился, все у него объяснялось, на все у него был ответ, и эта гладкость беспокоила Толика сильнее всего.

— Валька.

— Да.

— Слушай, а мы там, на той стороне, в берег не врежемся?

— Нет, Толик, исключено. Я же объяснял: грубо говоря, произойдет обмен масс…

— А если по времени промахнемся? Выскочим, да не туда…

— Ну, знаешь! — с достоинством сказал Валентин. — Если такое случится, можешь считать меня круглым идиотом!

Толика посетила хмурая мысль, что если такое случится, то идиотом, скорее всего, считать будет некого, да и некому.

Ну, допустим, что Валентинова самоделка не расплавится, не взорвется, а именно сработает. Что тогда? В берег они, допустим, тоже не врежутся. А уровень океана? В прошлый раз он был ниже уровня реки метра на полтора. Не оказаться бы под водой… Хотя в это время плотина обычно приостанавливает сброс воды, река мелеет. А прилив? Ах, черт, надо же еще учесть прилив!.. И в который раз Толик пришел в ужас от огромного количества мелочей, каждая из которых грозила обернуться катастрофой.

Многое не нравилось Толику. Вчера он собственноручно свалил четыре пальмы, и та, крайняя, на которой был установлен штырь громоотвода, стала самой высокой в роще. Но что толку, если еще ни одна молния не ударила в эту часть острова! Вот если бы вынести штырь на вершину горы… А где взять металл?

А еще не нравилось Толику, что он давно уже не слышит голоса Тупапау. Наталья молчала второй час. Молчала и накапливала отрицательные эмоции. Как лейденская банка. Бедный Валька. Что его ждет после грозы!

«Ну нет! — свирепея, подумал Таура Ракау. — Пусть только попробует!»

— Мужики, это хороший пейзаж, — доносилось из-под тента яхты. — Это сильный пейзаж. Кроме шуток, он сделан по большому счету…

Толик прислушался. Да, стало заметно тише. Дождь почти перестал, а ветер как бы колебался: хлестнуть напоследок этих ненормальных в лодках или же все-таки не стоит? Гроза явно шла на убыль.

Валентин пригорюнился. Он лучше кого бы то ни было понимал, что означает молчание Тупапау и чем оно кончится.

— Эй, на «Пенелопе»! — громко позвал Толик. — Ну что? Я думаю, все на сегодня?

И словно в подтверждение его слов тучи на юго-западе разомкнулись и солнце осветило остров — мокрый, сверкающий и удивительно красивый.

— Ну и кто мне теперь ответит, — немедленно раздался зловещий голос, — ради чего мы здесь мокли?

«Началось!» — подумал Толик.

— Наташка, имей совесть! — крикнул он. — В конце концов это все из-за тебя было затеяно. По твоему же требованию!

Это ее не смутило.

— Насколько я помню, — великолепно парировала она, — устраивать мне воспаление легких я не требовала.

— Ну, что делать, — хладнокровно отозвался Толик. — Первый блин, сама понимаешь…

— Иными словами, — страшным прокурорским голосом произнесла Наталья, — предполагается, что будет еще и второй?

На «Пенелопе» взвыли от возмущения. Первого блина было всем более чем достаточно.

Толик, не реагируя на обидные замечания в свой адрес, стал выбирать носовой якорь. Якоря были полинезийские — каменные, на кокосовых веревках. Тросы, как и щегольские поручни яхты, пошли на протянутый до первой пальмы громоотвод.

Невозмутимость вождя произвела должное впечатление. На «Пенелопе» поворчали немного и тоже принялись выбирать якоря и снимать тент. Не унималась одна Наталья.

— Валентин! — мрачно декламировала она, держась за мачту и поджимая то одну, то другую мокрую ногу. — Запомни: я тебе этого никогда не прощу! Так и знай! Ни-ког-да!

Толик швырнул свернутый брезент на дно дюральки и в бешенстве шагнул на корму.

«Ох, и выскажу я ей сейчас!» — сладострастно подумал он, но высказать ничего не успел, потому что в следующий миг вода вокруг словно взорвалась. Все стало ослепительно-белым, потом — негативно-черным. Корма дюральки и яхта ощетинились лучистым игольчатым сиянием.

«Ну, твое счастье!» — успел еще подумать Толик.

Дальше мыслей не было. Дальше был страх.

20

Никто не заметил, когда подкралась эта запоздалая и, видимо, последняя молния, — все следили за развитием конфликта.

Дюралька вырвалась из беззвучного мира черных, обведенных ореолами предметов и, получив крепкий толчок в дно, подпрыгнула, как пробковый поплавок. Толик удачно повалился на брезент. Но, еще падая, он успел сообразить главное: «Жив!.. Живы!»

Толик и Валентин вскочили, и кто-то напротив, как в зеркале, повторил их движение. Там покачивалась легкая лодка с мощным подвесным мотором, а в ней, чуть присев, смотрели на них во все глаза двое серых от загара молодых людей, одетых странно и одинаково: просторные трусы до колен и вязаные шапочки с помпонами. Оба несомненно были потрясены появлением несуразного судна, судя по всему, выскочившего прямо из-под воды.

— Кол! Скурмы![16] — ахнул кто-то из них, и молодые люди осмысленно метнулись в разные стороны: один уже рвал тросик стартера, другой перепиливал ножом капроновый шнур уходящей в воду снасти.

Лодка взревела, встала на корму и с неправдоподобной скоростью покрыла в несколько секунд расстояние, на которое «Пуа Ту Тахи Море Ареа» при попутном ветре потратил бы не менее получаса.

— Стой! — опомнившись, закричал Толик. — Мы не рыбнадзор! У нас авария!

Лодка вильнула и скрылась в какой-то протоке.

— Могли ведь на буксир взять! — крикнул он, поворачиваясь к Валентину. — Или бензина отлить!..

Тут он вспомнил, что мотора у него нет, что за два месяца мотор целиком разошелся на мелкие хозяйские нужды, вспомнил и захохотал. Потом кинулся к Валентину, свалил его на брезент и начал колошматить от избытка чувств.

— Валька! — ликующе ревел вождь. — Умница! Лопух! Вернулись, Валька!..

Потом снова вскочил.

— А где «Пенелоп»? Где яхта? Опять потеряли?.. Ах, вон он где, черт латаный! Вон он, глянь, возле косы…

Толик бросался от одного борта к другому — никак не мог наглядеться. Вдоль обрывистого берега зеленели пыльные тополя. Мелкая зыбь шевелила клок мыльной пены, сброшенный, видать, в реку химзаводом. А над металлургическим комбинатом вдали вставало отвратительное рыжее облако. Да, это был их мир.

Валентин все еще сидел на брезенте, бледный и растерянный.

— Этого не может быть, — слабо проговорил он.

— Может! — изо всех сил рявкнул счастливый Толик. — Может, Валька!

— Не может быть… — запинаясь, повторил Валентин. — Тростинкой! На песке! А потом взял кусок обыкновенной проволоки…

Он ужаснулся и умолк.

— Что же это выходит… я — гений? — выговорил он, покрываясь холодным потом. — Толик!!!

Толик не слушал.

— Мы дома! — орал Толик. — Эй, на «Пенелопе»! Дома!..

«Пенелоп» шел к ним под парусом. Судя по счастливой физиономии Федора Сидорова, картины не пострадали, и мировая известность была ему таким образом обеспечена.

Справедливости ради следует заметить, что мировую известность, которой Федор в итоге достиг, принесли ему вовсе не полотна, а небольшая книга мемуарного характера «Как это было», хотя читатель, наверное, не раз уже имел возможность убедиться, что было-то оно было, да не совсем так.

На носу яхты стояла Наталья и всем своим видом извещала заранее, что ничего из случившегося она прощать не намерена. Ее большие прекрасные глаза напоминали лазерную установку в действии.

И вот тут произошло самое невероятное во всей этой истории. Валентин, на которого столь неожиданно свалилось сознание собственной гениальности, вскинул голову и ответил супруге твердым, исполненным достоинства взглядом.

Наталья удивилась и приподняла бровь, что должно было бросить Валентина в трепет. Вместо этого Валентин нахмурился, отчего взгляд его стал несколько угрожающим.

Определенно, в мире творилось что-то неслыханное. Наталья нацепила очки и уставилась на мужа выпуклыми радужными зыркалами тупапау.

Полинезийцы бы, конечно, бросились врассыпную, но гениальный Валентин только усмехнулся, и Наталья растерялась окончательно.

Впрочем, дальнейшая судьба этой удивительной четы интересовать нас не должна. Открытие было сделано, и как бы теперь они там ни переглядывались — на дальнейший ход истории человечества это уже повлиять не могло.

ПРОБУЖДЕНИЕ

Он проснулся, чувствуя, что опаздывает на работу, и, конечно, первым делом разбил стакан. Это был уже четвертый или пятый случай. Цилиндр тонкого стекла, задетый неловким движением, съехал на край стола, накренился и полетел на пол, кувыркаясь и расплескивая остатки приготовленной на ночь воды.

Он успел подхватить его на лету, но — увы — только мысленно. Как всегда. Вдобавок он не совсем проснулся, потому что в третий — смертельный — кувырок стакан вошел с явной неохотой, на глазах замедляя падение, словно в отлаженном, выверенном и безотказном механизме ньютоновской теории тяготения что-то наконец заело.

Он оторопело встряхнул головой, и стакан, косо повисший в двадцати сантиметрах над полом, упал и с коротким стеклянным щелчком распался на два крупных осколка.

Чего только не случается между сном и явью! Оцепенеть от изумления было бы в его положении роскошью — он не успевал к звонку даже теоретически. Судя по характеру пробуждения, ему предстоял черный понедельник, а то и черная неделя. Неудачи, сами понимаете, явление стадное.

Когда, застегивая пальто, он выбежал со двора на улицу, в запасе была всего одна минута. Правда, на остановке стоял трамвай, который милостиво позволил догнать себя и вскочить на заднюю площадку, но это еще ни о чем не говорило. Либо трамвай неисправен, либо сейчас обнаружится, что во второй кассе кончились билеты, и водитель будет минут пять заряжать дьявольский механизм и еще столько же лязгать рычагом, проверяя исправность кассы.

К его удивлению, трамвай заныл, задрожал, закрыл двери и, звякнув, рванул с места. Навстречу летели зеленые светофоры, а одну остановку водитель просто пропустил, рявкнув в микрофон: «На Завалдайской не сходят? Проедем…»

Следовательно, предчувствие обмануло. Ему предстоял вовсе не черный, а самый обыкновенный, рядовой понедельник.

В отделе его встретили понимающими улыбками. Человек, панически боящийся опоздать на работу и все же опаздывающий ежедневно, забавен, даже когда ухитряется прийти вовремя. Начальник нахмурил розовое юношеское чело. Сегодняшнюю пятиминутку он собирался начать с разговора о производственной дисциплине и — на тебе! — лишился основного наглядного пособия.

— Ну что ж, начнем, товарищи…

Начальник встал.

— Сегодня я вижу, опоздавших практически нет, и это… э-э-э… отрадно. Но, конечно, в целом по прошлой неделе показатели наши… тревожат. Да, тревожат. Некоторые товарищи почему-то решили…

Все посмотрели на некоторого товарища. Кто со скукой, кто с сочувствием.

Некоторый товарищ терпеть не мог своего молодого, изо всех сил растущего начальника. За апломб, за манеру разговаривать с людьми, в частности — за возмутительную привычку отчитывать при свидетелях. Ясно: добреньким он всегда стать успеет, а на первых порах — строгость и только строгость. А к некоторому товарищу придирается по той простой причине, что товарищ этот — недотепа.

Видя начальника насквозь, точно зная, что следует ответить, он тем не менее ни разу не осадил его и не поставил на место. Почему? А почему он сегодня утром не подхватил падающий стакан, хотя вполне мог это сделать?

На восьмой минуте пятиминутки дверь отдела отворилась и вошла яркая женщина Мерзликина. Вот вам прямо противоположный случай. Ведь из чего складывается неудачник? Вовсе не из количества неудач, а из своего отношения к ним.

Итак, вошла яркая женщина Мерзликина, гоня перед собой крупную волну аромата. Начальник снова нахмурился и, не поднимая глаз, осведомился о причинах опоздания.

Мерзликина посмотрела на него, как на идиота.

— Конечно, проспала, — с достоинством ответила она, и начальник оробел до такой степени, что даже не потребовал письменного объяснения.

На беду кто-то тихонько хихикнул. Ощутив крупную пробоину в своем авторитете, начальник принялся спешно ее латать. Кем он эту пробоину заткнул, можно догадаться.

Нет, все-таки это был черный понедельник.

— …другими словами, все дело исключительно в добросовестном отношении к своему… э-э-э… делу, — не совсем гладко закончил ненавистный человек, и в этот миг его галстук одним рывком выскочил из пиджака.

— Извините, — пробормотал начальник, запихивая обратно взбесившуюся деталь туалета.

Услышав, что перед ними за что-то извиняются, сотрудники встрепенулись, но оказалось — ничего особенного, с галстуком что-то.

— У меня все! — отрывисто известил начальник и сел. Он был бледен. Время от времени он принимался осторожно двигать шеей и хватать себя растопыренной пятерней пониже горла.

Короче, никто из подчиненных на эпизод с галстуком должного внимания не обратил. Кроме одного человека.

Ему захотелось взять начальника за галстук. И он мысленно взял начальника за галстук. Он даже мысленно встряхнул начальника, взяв его за галстук. И вот теперь сидел ни жив, ни мертв.

Как же так? Он ведь даже не пошевелился, он только подумал… Нет, неправда. Он не только подумал. Он в самом деле взял его за галстук, но не руками, а как-то… по-другому.

Он спохватился и, рассерженный тем, что всерьез размышляет над заведомой ерундой, попытался сосредоточиться на делах служебных. Да мало ли отчего у человека может выбиться галстук!

Ну, все. Все-все-все. Пофантазировал — и хватит. И за работу. Но тут он вспомнил, что случилось утром, и снова ощутил этакий неприятный сквознячок в позвоночнике. Перед глазами медленно-медленно закувыркался падающий стакан и замер, подхваченный…

Он выпрямился, бессмысленно глядя в одну точку, а именно — на многостержневую шариковую ручку на столе Мерзликиной. Самопишущий агрегат шевельнулся и, подчиняясь его легкому усилию, встал торчком.

Мерзликина взвизгнула. Перетрусив, он уткнулся в бумаги. Потом сообразил, что именно так и навлекают на себя подозрения. Гораздо естественнее было полюбопытствовать, по какому поводу визг. Мерзликина с округлившимися глазами опасливо трогала ручку пальцем.

Происшествием заинтересовались.

— При чем здесь сквозняк? — возражала Мерзликина. — Что может сделать сквозняк? Ну, покатить, ну, сбросить… И потом, откуда у нас здесь сквозняк?

Она успокоилась лишь после того, как ее сосед разобрал и собрал ручку у нее на глазах. Там, внутри, обнаружилось несколько пружинок, и Мерзликиной как истой женщине (тем более — яркой) этого показалось вполне достаточно. Вот если бы пружинок не было, тогда, согласитесь, вышла бы полная мистика, а так — все-таки пружинки…

Значит, не померещилось. Значит, все это всерьез и на самом деле. Но откуда? С чего вдруг могли в нем проснуться такие сверхъестественные или — как это сейчас принято говорить — паранормальные способности? Прорезались с возрастом, как зуб мудрости?

Он машинально открыл папку, не прикасаясь к ней, и таким же образом закрыл.

Теперь не было даже сомнений.

«Ах вот как! — внезапно подумал он с оттенком черного ликования. — Ну, тогда совсем другое дело! Тогда я, кажется, знаю, чем мне заняться…»

И скосил преступный глаз вправо, где из-под полированной передней стенки стола так беззащитно и трогательно виднелись венгерские туфли начальника.

Он мысленно потянул за шнурок. Начальник схватился за ногу и заглянул под стол.

Неосторожно… В течение нескольких минут он тренировался, развязывая и завязывая тесемки папки, после чего вернулся к туфлям. Принцип он понял: следовало не тянуть, а постепенно распускать весь узел в целом.

С этой ювелирной операцией он справился с блеском и некоторое время любовался расхлюстанным видом обуви начальника. Потом ему пришло в голову, что шнурки можно связать между собой.

Довершить затеянное он мудро предоставил естественному ходу событий и, разложив бумаги, сделал вид, что с головой ушел в дела. Прошло около получаса, а ловушка все не срабатывала. Первое время он нервничал, а потом сам не заметил, как втянулся в обычный ритм и взялся за службу всерьез. Поэтому, когда в помещении раздался грохот, он подпрыгнул от неожиданности точно так же, как и все остальные.

Начальник лежал на животе ногами к стулу и совершенно обезумевшим лицом к двери. Упираясь ладонями в пол, он безрезультатно пытался подтянуть под себя то одну, то другую ногу.

Ужас! Налицо злостное хулиганство, подрыв авторитета, грубейшее нарушение производственной дисциплины, а виновных нет.

Начальника поставили на ноги, развязали, отряхнули и бережно усадили за стол. Он ошалело бормотал слова благодарности, а ему — не менее ошалело — бормотали слова соболезнования и, не зная, что и подумать, в смущении разбегались по рабочим местам.

Впору было появиться какому-нибудь Эркюлю Пуаро и порадовать поклонников версией, что начальник сам незаметно связал себе ноги и, грохнувшись на пол, отвлек тем самым внимание общественности от какого-то своего куда более серьезного преступления.

Но если бы этим пассажем все ограничилось!

Нет, день запомнился начальнику надолго. Бумаги на его столе загадочным образом шулерски перетасовывались, а сверху неизменно оказывался журнал из нижнего ящика тумбы. Кроссвордом вверх. Стоило начальнику отлучиться или хотя бы отвлечься, красный карандаш принимался накладывать от его имени совершенно идиотские резолюции, пересыпая их грубейшими орфографическими ошибками.

Начальник взбеленился и решил уличить виновных любой ценой. Тактика его была довольно однообразна: он прикидывался, что поглощен телефонным разговором или поиском нужного документа, после чего стремительно оборачивался.

В конце концов карандашу надоела эта бездарная слежка. Уже не скрываясь, он оперся на острие и, развратно покачав тупым шестигранным торцом, вывел поперек акта о списании детскими печатными буквами: «Ну и как оно?»

Начальник встал. Лицо его было задумчиво и скорбно. Он вышел и не появлялся до самого перерыва.

Его гонитель почувствовал угрызения совести. Но выяснилось, что не знал он и недооценивал своего начальника. Когда тот возник в дверях сразу после обеда и, притворяясь, что видит художества красного карандаша впервые, осведомился страшным голосом, чья это работа, стало ясно, что до капитуляции еще далеко.

Так и не понял начальник, какая сила противостоит ему. Он требовал признания, он высказал все, что накопилось в его душе за первую половину дня, и, наконец, сел писать докладную неизвестно кому неизвестно на кого. Словом, повел себя решительно, но мерзко.

Кара последовала незамедлительно. Пока он составлял докладную, та же невидимая рука ухитрилась перевинтить ему университетский «поплавок» с лацкана на место, для ношения регалий совершенно не предназначенное. Лишь после этого начальник выкинул белый флаг и с позором бежал с поля боя. Потом уже узнали, что он зашел к замдиректора и, сославшись на недомогание, уехал домой.

Но победитель, кажется, был смущен своей победой. Конечно, начальник здорово ему насолил за последние полгода, и все же зря он его так жестоко. И Мерзликину утром напугал. За что? Храбрая женщина, к тому же такая яркая…

Совесть потребовала от него галантного поступка. Скажем, бросить на стол Мерзликиной цветок. Анонимно. Большей галантности он себе представить не мог. Да, но где взять цветы в конце февраля? В одном из окон дома напротив цвел кактус.

Явление, говорят, редкое.

Сразу же возник ряд трудноразрешимых задач. Сорвать он, положим, сорвет. А как протащить сквозь заклеенное окно? А потом еще сквозь двойные витринные стекла отдела? Окольными путями?

Он представил проплывающий коридорами цветок и, задумчиво поджав губы, покачал головой. Выследят.

В конце концов он решил не мучиться и поступить просто: сорвать — там, а на стол положить — здесь. Пусть цветок сам как хочет, так и добирается.

— О-о… — польщенно сказала Мерзликина, заметив перед собой черно-желтого, геометрически безупречного красавца. И, оправляя прическу, лукаво оглядела отдел.

Ну и слава богу. Он, честно говоря, опасался, что она терпеть не может кактусы и все с ними связанное.

Домой со службы он отправился пешком. Стояла оттепель, февраль был похож на март.

Он шел в приподнятом настроении, расстегнув пальто и чувствуя себя непривычно значительным. Машинально, как мальчишки тарахтят палкой по прутьям ограды, он постукивал по звучным прозрачным сосулькам, не пропуская ни одной. Интересно, чем он это делал?

Внезапно возник слабый, но нестерпимо ясный отзвук чьего-то ужаса, и он запрокинул голову. Что-то падало с огромной высоты многоэтажного дома — что-то маленькое, пушистое, живое. Кошка! То ли она не удержалась на ледяной кромке крыши, то ли ее выбросил из окна лестничной площадки какой-то мерзавец.

Он подхватил ее на уровне второго этажа. Он чувствовал, что если остановит ее сразу, то для кошки это будет все равно, что удариться со всего маху об асфальт. Поэтому он пронес ее, плавно притормаживая, почти до земли и, чтобы не бросать в лужу, положил в сторонке на сухую асфальтовую проталину.

Кошка вскочила и, вытянувшись, метнулась за угол, кренясь от испуга.

— Кося леталя!! — раздался ликующий детский вопль.

— Нет, Яночка, нет, что ты! Коша не летала. Летают птички. А киски летать не могут.

— Леталя!! — последовал новый толчок в барабанные перепонки, и молодая мать поняла, как трудно теперь будет убедить Яночку в том, что кошки не летают.

Кошачий спаситель был растерян. В этом оглушительном ликующем «леталя!» он услышал нечто очень для себя важное, нечто такое, чего сам еще не мог постичь и объяснить. Он застегнул пальто и в задумчивости двинулся дальше. Сосульки оставил в покое.

Дома его ждала неубранная постель и осколки стакана на полу. Он привел комнату в порядок и присел к столу — поразмыслить.

…Неудачник, человек на третьих ролях, он глядел в медленно синеющее окно, и странно было ощущать себя победителем.

Интересно, как бы на все это отреагировала его бывшая жена? Где-то она теперь? Собиралась вроде уехать с мужем куда-то на север…

И вдруг он обнаружил ее — далеко-далеко. Такая же комнатка, как у него, довольно скромная обстановка… Так, а это, стало быть, и есть ее новый муж? Ну и верзила! Усы, конечно, отрастил по ее желанию. Идиллия. Кофе пьют.

Он вслушался. По несчастливому совпадению разговор шел о нем.

— Ты только не подумай, что я вас сравниваю, — говорила она. — Просто это был эгоист до мозга костей. Ему нужно было, чтобы все с ним нянчились. Жаловался все время…

— М-м-м… — великодушно отозвался верзила. — Но ведь я тоже иногда жалуюсь…

— Не то! — горячо возразила она. — Совсем не то! У тебя это получается как-то… по-мужски!..

Невидимый свидетель разговора обиделся. «Да я хоть раз сказал о тебе после развода что плохое?» — захотелось крикнуть ему. Осерчав, он чуть было не перевернул ей кофейник, но вдруг подумал, что бывшая жена права и что такого нытика и зануду, как он, поискать — не найдешь. Затем он почувствовал некий импульс самодовольства, исходивший от ее нового мужа. А вот этого прощать не следовало.

Он тронул чашку, которую верзила держал за ручку кончиками пальцев, чуть передвинул и наклонил, вылив ему кофе в послушно оттопырившийся нагрудный карман рубашки. Не кипяток, потерпит. А то ишь раздулся! Идеал!

Он очнулся. В комнате было уже темно. Все еще фыркая от обиды, включил торшер и, подойдя к черно-синему окну, задернул шторы. И сердце сменило ритм. Удары его с каждой секундой становились сильнее и чаще.

— Стой! — взмолился он. — Да постой же!

Наконец-то он испугался. Он уже свыкся с тем, что может очень многое. Скажем, связать шнурки начальнику. Или переправить цветок на стол сотрудницы. Но контролировать комнату, находящуюся за сотни километров отсюда?..

На что он способен еще?

Он ощутил неимоверно далекий теплый океан и скалистый, причудливо источенный берег. Потом словно провел ладонью по всему побережью, на миг задерживаясь на неровностях и безошибочно определяя их значение: это пальма, это холм, это железная дорога. А вот и экспресс. К морю катит.

Краем сознания он задел — там, далеко, — что-то неприятное, опасное. Какие-то контейнеры — в море, на очень большой глубине. Отвратительное, совершенно незнакомое ощущение: вкус — не вкус, запах — не запах, что-то не имеющее названия… Осторожно и брезгливо не то ощупал, не то осмотрел — и догадался: захоронение радиоактивных отходов!

«Стереть бы их в порошок!» — беспомощно подумал он и вдруг почувствовал, что может это сделать. Вот сейчас. Одним коротким страшным усилием превратить их в серебристую безвредную медленно оседающую на дно муть.

Нет, это уже было слишком! Он снова сидел в своей комнате, чувствуя себя то крохотным, то огромным.

На что он способен еще? Сорвать Землю с орбиты? Остановить время?

Но тут он вспомнил, как утром ныл и несся трамвай, как поспешно меняли цвет светофоры, как стрелки всех замеченных им часов никак не могли одолеть последнюю — такую важную для него — минуту. Да. Сегодня утром он, сам того не подозревая, замедлил время. И ради чего? Ради того, чтобы не опоздать на работу?

Он зарычал от стыда.

На что он растратил сегодняшний день? Какое применение нашел он своему дару? Травил начальника, мелко мстил незнакомому человеку!..

А что в активе? Спасенная кошка?

«Леталя!» — снова зазвенел в ушах победный клич маленького человечка. Да, единственный добрый поступок — спас кошку.

А цветок, брошенный им на стол Мерзликиной? Пошляк! Урод!

…И какой соблазн — убедить себя в том, что все эти убогие проделки были рядом смелых экспериментов, попыткой яснее очертить границы своих новых возможностей! Но себя не обманешь: не экспериментировал он и не разбирался — просто сводил счеты.

День позора! Так вывернуть себя наизнанку!.. Знал бы, где упасть, соломки бы подстелил…

«Да что ж ты за существо такое! — внезапно возмутился он. — Даже сейчас норовишь кого-то обхитрить! „Знал бы, где упасть…“ Ежедневно надо быть человеком! Ежедневно!»

СТРОИТЕЛЬНЫЙ

Члены комиссии заподозрили неладное лишь на втором часу блужданий по стройке, когда непонятным образом вышли опять на залитый летним солнцем пятый, и пока что последний, этаж. Внизу, на холме вынутого грунта, поросшего зеленой травкой, стоял и задумчиво смотрел на них сторож Петрович. У ног его, задрав встревоженные морды, сидели дворняжки Верный и Рубин.

— Вы там не заблудились? — подозрительно спросил сторож.

Субподрядчик весело блеснул золотыми зубами.

— А что, бывает?

— Да случается, — вполне серьезно отозвался Петрович.

— С юмором старичок, — заметил проектировщик, пощипывая черную бородку.

Они направились к лестнице.

— А вот охраняется строительство, между прочим, образцово, — отдуваясь, сказал тучный генподрядчик. — Вы заметили: ничего не расхищено, не растащено… Уж, казалось бы, плитка лежит нераспакованная, бери — не хочу! Нет, лежит…

Заказчик, глава комиссии, резко повернул к нему узкое бледное лицо. Очки его гневно сверкнули.

— Я вообще не понимаю, о чем мы говорим, — раздраженно бросил он. — Вы собираетесь размораживать стройку или нет?

Широкие бетонные ступени оборвались, в лестнице не хватало пролета. Глава комиссии тихо зашипел, как разъяренный кот, и принялся нервно счищать какую-то строительную дрянь с лацкана светлого пиджака. Проектировщик с опаской заглянул вниз.

— Без парашюта не обойтись. Как у вас тут рабочие ходят?

— Три года как не ходят, — уточнил субподрядчик. — По-моему, нужно идти по коридору до конца. Там должен быть трап.

Они прошли по коридору до конца и остановились перед пустым проемом, разглядывая двухметровой глубины ров с бетонными руинами на дне. Никакого трапа там не было.

— Ага, — сообразил субподрядчик. — Значит, это с другой стороны.

Комиссия последовала за ним и некоторое время плутала по каким-то сообщающимся бетонным чуланам, один из которых был с окном. В окне они опять увидели зеленеющий склон и сторожа Петровича с собаками.

— Все в порядке, Петрович, — воссиял золотым оскалом субподрядчик и помахал сторожу. — Скоро закончим…

— Со мной не пропадешь, — заверил он, ведя комиссию по мрачному тоннелю, изъязвленному дверными проемами. — Я ведь почему эти коридоры перепутал: одинаковые они, симметричные… Ну вот и пришли.

Они выглянули наружу и отшатнулись. Коридор, как и первый, обрывался в пустоту, а вот внизу…

— Это как же надо строить, — визгливо осведомился заказчик, — чтобы с одной стороны этаж был вторым, а с другой — четвертым?

Он поискал глазами генподрядчика и нашел его сидящим на бетонном блоке. Генподрядчик был бледен и вытирал платком взмокшую лысину.

— Я дальше не пойду, — с хрипотцой проговорил он. — Водит…

Сначала его не поняли, а потом всем стало очень неловко. Проектировщик — тот был просто шокирован.

— Как вам не стыдно! — еле вымолвил он. — Взрослый человек!..

Генподрядчик, приоткрыв рот, глядел на него робкими старушечьими глазами.

— Может, сторожа покричать? — жалобно предложил он.

— Что? — вскинулся проектировщик. — Да про нас потом анекдоты ходить по городу будут!

Довод был настолько силен, что комиссия немедленно двинулась в обратный путь. Тесный бетонный лабиринт кончился, и они снова оказались на лестничной площадке.

— Странно, — пробормотал субподрядчик. — Тут не было нижнего пролета…

Теперь не было верхнего. Ступени вели вниз и только вниз. Члены комиссии дошли до промежуточной площадки и остановились. Собственно, можно было спускаться и дальше, но дальше был подвал.

— А то еще в шахтах бывает… — хрипло начал генподрядчик. — У меня зять в шахте работает. Они там однажды с инженером сутки плутали. К ним аж на угольном комбайне прорубаться пришлось. А старики потом говорили: «Хозяин завел…»

— Так то шахта, — ошарашенно возразил субподрядчик, — а то стройка… — И неожиданно добавил, понизив голос: — Мне про эту стройку тоже много странного рассказывали…

Вдалеке завыли собаки. Генподрядчик вздрогнул. Остальные тоже.

— Ну что, товарищи, — с преувеличенной бодростью сказал проектировщик. — Подвал мы еще не осматривали…

В подвальном помещении было сухо, пыльно, просторно и довольно светло — в потолке не хватало плит. Справа и слева чернели дверные проемы. Разбросанные кирпичи, перевернутая бадья из-под раствора, у стены — козлы в нашлепках цемента. Запустение.

— Ну, спустились, — проворчал субподрядчик. — А дальше что делать будем?

— Загадки отгадывать, — задушевно сообщил кто-то.

— А на вашем месте я бы помолчал! — обрезал заказчик. — Спроектировали бог знает что, а теперь шуточками отделываетесь!

— Это вы мне? — вытаращил глаза проектировщик. — Да я вообще рта не открывал.

— А кто же тогда открывал?

— Я, — застенчиво сказал тот же голос.

Члены комиссии тревожно переглянулись.

— Тут кто-то есть, — озираясь, прошептал генподрядчик.

— Ага, — подтвердили из самого дальнего угла, где была свалена спутанная проволока и куски арматуры.

— Что вы там прячетесь? — Проектировщик, всматриваясь, шагнул вперед. — Кто вы такой?

— Строительный, — с достоинством ответили из-за арматуры.

— Да что он голову морочит! — возмутился субподрядчик. — Какие строители? Ворюга, наверное. А ну выходи!

— Ага, — с готовностью отозвался голос, и арматура зашевелилась. Шевелилась она как-то странно — вроде бы распрямляясь. Затем над полом в полутьме всплыл здоровенный обломок бетона.

— Э! Э! — попятился субподрядчик. — Ты что хулиганишь! Брось камень!

В ответ послышалось хихиканье. Теперь уже все ясно видели, что за вставшей дыбом конструкцией никого нет, угол пуст. Хихикало то, что стояло.

Обломок бетона служил существу туловищем, а две толстые арматурины — ногами. Полутораметровые руки завершались сложными узлами, откуда наподобие пальцев торчали концы арматуры диаметром поменьше. Длинную, опять же арматурную, шею венчало что-то вроде проволочного ежа, из которого на членов комиссии смотрели два круглых блестящих глаза размером с шарики для пинг-понга.

— Да это механизм какой-то, — обескураженно проговорил проектировщик.

— Сам ты… — обиделось существо.

Определенно, звук шел из проволочного ежа, хотя рта в нем видно не было. Как, впрочем, и носа.

— Это он, — прохрипел сзади генподрядчик. — Водил который…

— Я, — польщенно призналось странное создание и, мелодично позвякивая, продефилировало к козлам, на которых и угнездилось, свернувшись клубком. Теперь оно напоминало аккуратную горку металлолома, из которой вертикально торчал штырь шеи с проволочным ежом.

Круглые смышленые глаза светились живым интересом.

— Потрясающе!.. — ахнул проектировщик. Он сделал шаг вперед, но был пойман за руку субподрядчиком.

— Вы уж нас извините, — заторопился субподрядчик, расшаркиваясь перед существом. — Очень приятно было познакомиться, но… Работа, сами понимаете… Как-нибудь в другой раз…

Пятясь и кланяясь, он оттеснял, комиссию к лестнице.

— Да погодите вы, — слабо запротестовал проектировщик. — Надо же разобраться…

Но субподрядчик только глянул на него огромными круглыми глазами — точь-в-точь как у того, на козлах.

— До свидания, до свидания… — кивал он, как заведенный. — Всего хорошего, всего доброго, всего самого-самого наилучшего…

— До скорого свиданьица, — приветливо откликнулось создание.

Услышав про скорое свиданьице, субподрядчик обмяк. Беспомощно оглядел остальных и поразился: лицо генподрядчика было мудрым и спокойным.

— Брось, Виталь Степаныч, — со сдержанной грустью сказал тот. — Куда теперь идти? Пришли уже.

Тем временем из шока вышел заказчик, глава комиссии.

— Как водил?! — заикаясь, закричал он. — Что значит водил? По какому праву? Кто вы такой? Что вы тут делаете?

— Загадки загадываю, — охотно ответило оно. — Прохожим.

Заказчик начал задыхаться и некоторое время не мог выговорить ни слова.

— По загадке на каждого или одну на всех? — озабоченно поинтересовался генподрядчик.

— Откуда ж я на каждого напасусь? — удивилось оно. — Одну на всех.

— Ну, это еще ничего, — с облегчением пробормотал генподрядчик и оглянулся на членов комиссии. — А, товарищи?

Странное дело: пока блуждали по стройке, он трясся от страха, а теперь, когда действительно стоило бы испугаться, успокоился, вроде бы даже повеселел. Видимо, воображение рисовало ему куда более жуткие картины.

— И если отгадаем?

— Идите на все четыре стороны.

— Это как же понимать? — взвился заказчик. — Значит, если не отгадаем?..

— Ага, — подтвердило создание.

— Это наглость! Произвол! Вы на что намекаете? Идемте, товарищи, ничего он нам не сделает!

Никто не двинулся с места.

— Я ухожу! — отчаянно крикнул заказчик и посмотрел на существо.

Проволочные дебри вокруг глаз весело задвигались. Возможно, это означало улыбку.

Глава комиссии стремглав бросился вверх по лестнице. Остальные так и впились глазами в то, что разлеглось на козлах, — как отреагирует.

— Вернется, — успокоило оно.

На лестнице раздался грохот. Это сверху на промежуточную площадку сбежал заказчик. Он, оказывается, расслышал.

— Я вернусь! — прокричал он в подвал, пригнувшись и грозя сорванными с носа очками. — Только вы учтите: я не один вернусь!

Выкрикнул и снова пропал. Некоторое время было слышно, как он там, наверху, карабкается, оступаясь и опрокидывая что-то по дороге. На промежуточную площадку просыпалась горсть битого кирпича и щепы.

— А что это вы стоите? — полюбопытствовало существо. — Пришли и стоят.

Члены комиссии зашевелились, задышали, огляделись и начали один за другим присаживаться на перевернутую бадью из-под раствора. Пока они устраивались, существо успело со звоном расплестись и усесться на козлах совсем по-человечьи — свесив ноги и положив арматурные пятерни на колени. Кажется, оно ожидало града вопросов. Долго ожидало. Наконец — первая робкая градина.

— Слышь, браток… — заискивающе начал субподрядчик. — А ты, я извиняюсь… кто?

— Строительные мы, — оно подбоченилось.

Члены комиссии встревоженно завертели головами.

— А что… много вас тут?

— Стройка одна, и я один, — застенчиво объяснило существо.

— Домовой, значит? — почтительно осведомился генподрядчик.

— Домовой в дому, — оскорбилось оно. — А я — строительный.

Проектировщик вскочил, испугав товарищей по несчастью.

— Леший? — отрывисто спросил он.

— Нет, — с сожалением призналось существо. — Леший — в лесу. — И, подумав, добавило: — А водяной — в воде.

Надо понимать, отношения его с лешими были самыми теплыми, с домовыми же, напротив, весьма натянутыми.

— С ума сойти! — жалобно сказал проектировщик и сел на бадью.

— Давайте не отвлекаться, товарищи, — забеспокоился генподрядчик. — Время-то идет…

— А если не отгадаем? — шепотом возразил субподрядчик. — Слышь, земляк, — позвал он, — а ведь мы не прохожие, мы люди казенные — комиссия.

— А нам все едино: комиссия, не комиссия… — душевно ответил строительный. — Загадывать, что ли?

У всех троих непроизвольно напряглись шеи. Шутки кончились.

— А загадка такая… — строительный поерзал, предвкушая, и со вкусом выговорил: — Летит — свистит. Что такое?

— Муха с фиксой, — выпалил генподрядчик.

— Не-а, — радостно отозвался строительный.

— То есть как это «не-а»? — возмутился тот. — Я ж эту загадку знаю. Мне ее в тресте загадывали.

— Там было «летит — блестит», — напомнил субподрядчик.

— Ну, все равно — значит, муха с этим… Ну, без зуба там, раз свистит.

— У мух зубов не бывает, — сказал строительный.

Троица задумалась.

— Милиционер? — с надеждой спросил субподрядчик.

— Не-а, — лукаво ответил строительный. — Милиционеры не летают.

— Почему не летают? — заартачился было субподрядчик. — У них сейчас вертолеты есть.

— Все равно не милиционер, — победно заявил строительный.

Проектировщик в затруднении поскреб бородку.

— Совещаться можно? — спросил он.

— Ага, — закивал строительный в полном восторге.

Проектировщик поднял товарищей и утащил под лестницу, где конспиративно зашептал:

— Давайте логически. Он — строительный, так? Леший — в лесу, домовой — в дому…

— Водяной — в воде, — без юмора дополнил генподрядчик.

— Вот именно. А он — строительный. Он — на стройке. Значит, и загадка его…

Субподрядчик ахнул и вылетел из-под лестницы.

— Кирпич? — крикнул он и замер в ожидании.

— А он свистит? — с сомнением спросили с козел.

— Так ведь летит же… — растерялся субподрядчик. — Если облегченный, с дырками… И с шестнадцатого этажа…

— Не кирпич, — с загадочным видом произнес строительный.

Расстроенный субподрядчик вернулся под лестницу.

— Слушайте, — сказал он, — а в самом деле, что вообще на стройке может свистеть? Ну, «летит» — понятно: план летит, сроки летят…

— А по-моему, — перебил генподрядчик, — нужно просто отвечать что попало. Пока не угадаем.

Он выглянул и спросил:

— Чижик?

— Не-а.

— Ну вот, видите, не чижик…

Мнения разделились. После пяти минут тихих и яростных препирательств был выработан следующий план: двое бомбардируют строительного отгадками, а третий (проектировщик) заводит непринужденную беседу личного характера. Строительный простоват, может, и проговорится. Комиссия снова расположилась на перевернутой бадье.

— И давно вы здесь обитаете? — с любезной улыбкой начал проектировщик.

— Обитаю-та? — Строительный прикинул.

— Пуля? — крикнул субподрядчик.

— Нет, не пуля, — отмахнулся строительный. — Да года три, почитай… обитаю, — прибавил он.

— Но, наверное, есть и другие строительные?

— Есть, — согласился строительный. — Только они на других стройках… обитают.

Нравилось ему это слово.

Генподрядчик начал приподниматься.

— Баба-Яга? — с трепетом спросил он.

— Так это же из сказки, — удивился строительный.

Члены комиссии ошеломленно переглянулись. Кто бы мог подумать! Однако в чем-то строительный все же проболтался: отгадку следовало искать в реальной жизни.

— Ветер на замороженной стройке, — сказал проектировщик.

— Ветер на замороженной стройке… — мечтательно повторил строительный. — С умными людьми и поговорить приятно.

— Угадал? — субподрядчик вскочил.

— Нет, — с сожалением сказал строительный. — Но все равно красиво…

Проектировщик поскреб бородку.

— Скучно вам здесь небось? — очень натурально посочувствовал он.

— Да как когда бывает, — пригорюнился строительный. — Иной раз обитаешь-обитаешь — загадку некому загадать.

— Так уж и некому?

— Да приходил тут один намедни… за плиткой.

— И что же? — небрежно спросил хитроумный проектировщик. — Отгадал?

Вопрос восхитил строительного — проволочные дебри весело встопорщились.

— Не скажу! — ликующе объявил он.

В соседнем помещении что-то громыхнуло. Все, включая строительного, уставились в проем, откуда доносились чьи-то шаги и сердитое бормотанье. Наконец в подвал, отряхиваясь от паутины и ржавчины, ввалился заказчик и одичалыми глазами обвел присутствующих. Встретившись с ласковым взглядом строительного, вздрогнул, сорвал очки и принялся протирать их полой пиджака.

— Ладно, — с ненавистью буркнул глава комиссии. — Давайте вашу загадку.

— Летит — свистит, — с удовольствием повторил строительный. — Что такое?

— Этот… — заказчик пощелкал пальцами. — Воробей?

Субподрядчик хмыкнул.

— Воробьи чирикают, а не свистят.

Заказчик вяло пожал плечами и сел на бадью.

— Это все из-за вас, — сварливо заметил ему генподрядчик. — Комиссия, комиссия… Силком ведь на стройку тащили!

— А не надо было строительство замораживать! — огрызнулся заказчик.

— Так а если нам чертежи выдали только до пятого этажа!

— Простите, — вмешался проектировщик. — А как же мы их выдадим, если до сих пор не знаем, какие конструкции закладывать? Что вы, понимаете, с больной головы на здоровую?..

— Да хватит вам! — забеспокоился субподрядчик. — Нашли время!

Спорщики опомнились.

— Так, значит, говорите, редко заходят? — заулыбавшись, продолжил беседу проектировщик.

— Редко, — подтвердил строительный. — Поймал это я одного ночью на третьем этаже. Батарею он там свинчивал. Ну, свинтил, тащит. А я стою в дверях и говорю: отгадаешь загадку — твоя батарея. Помню, грохоту было…

— Я представляю, — заметил проектировщик. — Ну, а батарею-то он потом забрал?

— Да нет, — развел арматуринами строительный. — Я говорю: забирай батарею-то, а он ее на место привинчивает…

— То есть отгадал он? — подсек проектировщик.

Проволочная башка чуть не сорвалась со штыря. Такого коварства строительный не ожидал. Испепелив проектировщика глазами, он с негодующим бряцаньем повернулся к комиссии спиной и ноги на ту сторону перекинул.

— Хитрый какой… — пробубнил он обиженно.

Легкий ветерок свободы коснулся узников. В одиночку, оказывается, люди выбирались, а их-то четверо.

— Строительный, — отчетливо проговорил генподрядчик.

— Ась? — недружелюбно отозвался тот, не оборачиваясь. Круглые глаза слабо просвечивали сквозь проволочный затылок.

— Отгадка такая, — пояснил генподрядчик. — Летит — свистит. Ответ: строительный.

— Нет, — буркнул тот, не меняя позы. — Свистеть не умею.

— Этого сторожа уволить надо, — сказал вдруг заказчик. — У него на стройке комиссия пропала, а он никаких мер не принимает.

— А правда, как же Петрович-то уберегся? — подскочил субподрядчик. — Что ж он, за три года ни разу в здание не зашел?

— Ничего удивительного, — скривился глава комиссии. — Принимаете на работу кого попало, вот и заводится тут… всякое.

— Если я только отсюда выберусь!.. — рыдающе начал генподрядчик.

Повеяло средневековым ужасом.

— Я сниму людей с гостиницы!.. — надрывно продолжал он. — Я сниму людей с микрорайона!.. Я… я сдам эту стройку за месяц, будь она проклята!..

Слушать его было страшно. Строительный беспокойно заерзал и закрутил своим проволочным ежом — даже его проняло. И тут кто-то тихонько заскулил по-собачьи. Волосы у пленников зашевелились. Они посмотрели вверх и увидели на краю прямоугольной дыры в потолке черную, похожую на таксу дворняжку. Затем до них донеслись неторопливые шаркающие шаги, и рядом с Верным возник сторож Петрович. По-стариковски, уперев руки в колени, он осторожно наклонился и заглянул в подвал.

— А, вот вы где… — сказал он. — Колька, ты, что ли, опять хулиганишь? Опять про ласточек про своих? И не стыдно, а?

Строительный со звоном и лязгом соскочил с козел.

— Так нечестно! — обиженно заорал он.

— А так честно? — возразил сторож. — Шкодишь-то ты, а отвечать-то мне. Эгоист ты, Колька. Только о себе и думаешь.

Строительный, не желая больше разговаривать, в два длинных шага очутился у стены. Мгновение — и он уже шел по ней вверх на четвереньках, всей спиной демонстрируя оскорбленное достоинство. На глазах присутствующих он добрался до потолка и заполз в широкую вытяжную трубу. Затем оттуда выскочила его голова на штыре и, сердито буркнув: «Все равно нечестно!», — втянулась обратно.

— Вот непутевый, — вздохнул сторож.

Субподрядчик, бесшумно ступая, приблизился к проему в потолке и запрокинул голову.

— Петрович! — зашептал он, мерцая золотом зубов и опасливо косясь на трубу. — Скинь веревку!

— Так вон же лестница, — сказал сторож.

И члены комиссии, солидные люди, толкаясь, как школьники, отпущенные на перемену, устремились к ступенькам. И на этот раз лестница не оборвалась, не завела в тупик — честно выпустила на первом этаже, родимая.

Давненько не слышала замороженная стройка такого шума. Сторожа измяли в объятиях. Заказчик растроганно тряс ему одну руку, проектировщик — другую, генподрядчик, всхлипывая, облапил сзади, субподрядчик — спереди.

— Петрович!.. — разносилось окрест. — Дорогой ты мой старик!.. Век я тебя помнить буду!.. Вы же спасли нас, понимаете, спасли!.. Я тебе премию выпишу, Петрович!..

Потом заказчик выпустил сторожа и принялся встревоженно хватать всех за рукава и плечи.

— Постойте, постойте!.. — бормотал он. — А что же делать с этим… со строительным? Надо же сообщить!.. Изловить!

Возгласы смолкли.

— Ну да! — сказал сторож, освобождаясь от объятий. — Изловишь его! Он теперь где-нибудь в стене сидит. Обидчивый…

Члены комиссии отодвинулись и долго, странно на него смотрели.

— Так ты, значит… знал про него? — спросил субподрядчик.

— А то как же, — согласился Петрович. — Три года, чай, охраняю.

— Знал и молчал?

— Да что ж я, враг себе, про такое говорить? — удивился сторож. — Вы меня тут же на лечение бы и отправили. Да он и не мешает, Колька-то. Даже польза от него: посторонние на стройку не заходят…

В неловком молчании они подошли к вагонке, возле которой приткнулась серая «Волга».

— Слушай, Петрович, — спросил субподрядчик, — а почему ты его Колькой зовешь?

Старик опешил. Кажется, он над этим никогда не задумывался.

— Надо же как-то называть, — сказал он наконец. — И потом внук у меня есть — Колька. В точности такой же обормот: из бороды глаза торчат да нос…

— Что-то я никак не соображу, — раздраженно перебил его проектировщик, который с момента избавления не проронил еще ни слова. — Почему он нас отпустил? Загадку-то мы не отгадали.

— Так Петрович же отгадку сказал, — напомнил из кабины субподрядчик. — Ласточка.

— Ласточка? — ошарашенно переспросил проектировщик. — Почему ласточка?

— Уважает, — пояснил сторож. — Вон их сколько тут развелось!

Все оглянулись на серый массив стройки. Действительно, под бетонными козырьками там и сям темнели глиняные круглые гнезда.

— Ну это же некорректная загадка! — взревел проектировщик. — Ее можно всю жизнь отгадывать и не отгадать!.. Да он что, издевался над нами?!

Разбушевавшегося проектировщика попытались затолкать в машину, но он отбился.

— Нет уж, позвольте! — Он подскочил к Петровичу. — А вам он ее тоже загадывал?

— А то как же, — ухмыльнулся старик. — Летит — свистит. Я спрашиваю: «Ласточка, что ли?» Он говорит: «Ласточка…»

Проектировщик пришибленно посмотрел на сторожа и молча полез в кабину.

— Но Петрович-то, а? — сказал субподрядчик, выводя «Волгу» на широкую асфальтовую магистраль. — Ох, стари-ик! От кого, от кого, но от него я такого не ожидал…

— Да, непростой старичок, непростой, — деревянно поддакнул с заднего сиденья проектировщик.

— Кто-то собирался снять людей с микрорайона, — напомнил заказчик. — И сдать стройку за месяц.

Генподрядчик закряхтел.

— Легко сказать… Что ж вы думаете, это так просто? Микрорайон — это сейчас сплошь объекты номер один… И потом: ну что вы в самом деле! Ну, строительный, ну и что? Это же бесплатный сторож… О-ох!.. — выдохнул он вдруг, наклоняясь вперед и закладывая руку за левый борт пиджака.

— Что? Сердце? — испуганно спросил субподрядчик, поспешно тормозя.

Генподрядчик молчал, упершись головой в ветровое стекло.

— Нет, не сердце, — сдавленно ответил он. — Просто вспомнил: у меня же завтра еще одна комиссия…

— На какой объект?

— Библиотека…

— Ох ты… — сказал субподрядчик, глядя на него с жалостью.

— Тоже замороженная стройка? — поинтересовался проектировщик.

— Семь лет как замороженная. — Субподрядчик сокрушенно качал головой. — Я вот думаю: если здесь за три года такое завелось, то там-то что же, а?

ТЫ, И НИКТО ДРУГОЙ

Монтировщики посмотрели, как уходит по коридору Андрей, и понимающе переглянулись.

— Она ему, наверное, сказала: бросишь пить — вернусь, — поделился догадкой Вася-Миша.

— Слушай, — встрепенулся Виталик, — а что это он в театре ночует? Она ж квартиру еще не отсудила.

— Отсу-удит, — уверенно отозвался два года как разведенный Вася-Миша. — Все они…

Андрею показалось, что левая фурка просматривается из зала, и он толчком ноги загнал ее поглубже за кулисы. Низкий дощатый помост, несущий на себе кусок дачной местности, отъехал на метр; шатнулся на нем тополек с листьями из клеенки, закивала гнутой спинкой кресло-качалка.

До начала вечернего спектакля оставалось около трех часов. Андрей вышел на середину сцены, присел на край письменного стола и стал слушать, как пустеет театр.

Некоторое время по коридорам бродили голоса, потом все стихло. Убедившись, что остался один, Андрей поднялся, и тут его негромко окликнули.

Вздрогнул, обернулся с напряженной улыбкой.

Возле трапа, прислонясь плечом к порталу, стояла Лена Шабина. Красиво стояла. Видимо, все это время она, не меняя позы, ждала, когда он обратит на нее внимание.

Тоскливо морщась, Андрей глянул зачем-то вверх, на черные софиты, и снова устроился на краешке стола.

Лена смотрела на него долго, уяснив, что со стола он теперь не слезет, оторвала плечо от портала и замедленной, немного развинченной походкой вышла на сцену. Обогнула Андрея, задумчиво провела пальчиком по кромке столешницы и лишь после этого повернулась к нему, слегка склонив голову к плечу и вздернув подбородок.

— Говорят, разводишься? — Негромкая, подчеркнуто безразличная фраза гулко отдалась в пустом зале.

Андрей мог поклясться, что уже сидел вот так посреди сцены, и подходила к нему Лена, и задавала именно этот вопрос.

— Ты-то тут при чем?..

— Хм… При чем… — повторила она весьма мелодично. — При чем?

Славно подбирала нужную интонацию.

— При чем!.. — выговорила она в третий раз. — Так ведь я же разлучница! Змея подколодная. А ты разве еще не слышал? Оказывается, я разбила твою семью!

Голос Лены был звонок и ядовит.

«Выслеживала… — думал Андрей. — Да что же это за обязанность такая — расквитаться за все, даже если тебе от этого никакой выгоды!.. Почему они так живут? Почему я сам так жил?..»

— Почему я должна впутываться в чьи-то семейные дрязги? — продолжала тем временем Лена. — Твоя история уже дошла до директора, и вот посмотришь, он обязательно воспользуется случаем сделать мелкую пакость Михал Михалычу!..

— Михал Михалычу? — не понял Андрей. — Он что, тоже разлучник?

— Но я же его сторон-ница! — негодующе воскликнула она.

Тут только Андрей обратил внимание, что Лена ведет разговор, почти отвернувшись. Обычно она стояла вполоборота или в три четверти к собеседнику, помня, что у нее тонкий овал лица. Сейчас она занимала самую невыгодную позицию — в профиль к Андрею. Внезапно его осенило: она стояла вполоборота к пустому зрительному залу.

— Так чем я могу помочь тебе, Лена? — и Андрей понял, что тоже подал реплику в зал.

«Сейчас сорвем аплодисменты…»

— Ты должен вернуться к семье, — твердо сказала она.

— Что я еще должен?

Лена наконец обернулась.

— Что ты делаешь? — прошептала она, и глаза ее стали проникновенными до бессмысленности. — Зачем тебе все это нужно? У тебя жена, ребенок…

Андрей опустил голову и незаметно повернул левую руку так, чтобы виден был циферблат, до начала спектакля оставалось чуть больше двух часов.

— …цветы ей купи, скажи, что пить бросил. Ну что мне тебя, учить, что ли?

— Ты не в курсе, Лена, — хмуро сказал он. — Это не я, это она от меня ушла. Забрала Дениса и ушла.

Лена опечалилась.

— Тогда… — Она замялась, опасливо посмотрела на Андрея и вдруг выпалила: — Скажи, что во всем виновата теща!

— Кому? — удивился Андрей.

— Н-ну, я не знаю… Всем. К слову придется — и скажи. Сам ведь жаловался, что теща…

Андрей молча смотрел на нее.

— Я нехорошая, — вызывающе подтвердила Лена. — Я скверная. Но если ты решил красиво пропадать, компании тебе я не составлю. Нравится быть ничтожеством — будь им, будь бездарностью, вкалывай до конца жизни монтировщиком!.. А моя карьера только начинается. Ты же мне завидуешь, ты… Ты нарочно все это затеял!

— Развод — нарочно?

Лена и сама почувствовала, что зарвалась, но остановиться не могла. Она уже не думала о выгодных и невыгодных ракурсах; уперев кулаки в бедра, она повернулась к Андрею искаженным от ненависти лицом.

— Спасибо! Сделал ты мне репутацию! Нет, но как вам это нравится: я разбила его семью! Между нами, можно сказать, ничего и не было!..

— Да, — не удержался Андрей. — Недели две уже.

Здание театра было выстроено в доисторические времена по проекту местного архитектора-любителя и планировку имело нестандартную. Неизвестно, на какой репертуар рассчитывал доисторический архитектор, только сразу же за сценической коробкой начинался несуразно огромный и запутанный лабиринт переходов и «карманов». В наиболее отдаленных его тупиках десятилетиями пылились обломки старых спектаклей.

Пьющий Вася-Миша божился, что там можно неделями скрываться от начальства. Насчет недели он, положим, преувеличивал, но были случаи, когда администратор Банзай, имевший заветную мечту поймать Васю-Мишу с поличным, в течение дня нигде не мог его обнаружить.

Острый на язык Андрей пытался прилепить за это Васе-Мише прозвище Минотавр, но народу кличка показалась заумной, и неуловимый монтировщик продолжал привычно отзываться и на Мишу, и на Васю.

Шаги разгневанной Лены сухими щелчками разносились в пустых коридорах театра.

Андрей достал сигарету, заметил, что пальцы у него дрожат, и, не закурив, отшвырнул. Полчаса! Если и ненавидеть за что-либо Лену Шабину, то именно за эти отнятые полчаса.

Он прислушался. Ушла, что ли? Ушла.

Андрей миновал пульт помрежа и неторопливо двинулся вдоль туго натянутого полотна «радиуса», пока слева в сером полумраке не возникло огромное черное пятно — вход на склад декораций. Не замедляя шага, он вступил в кромешную черноту и пошел по центральному коридору, который монтировщики окрестили на шахтерский манер «стволом». Потом протянул руку, и пальцы коснулись кирпичной стены.

Оглянулся на серый прямоугольник входа. Разумеется, никто за ним не шел, никто его не выслеживал, никому это не было нужно.

Крайнее правое ответвление «ствола» — не электрифицированное, заброшенное — служило свалкой отыгравших декораций. Андрей свернул именно туда.

В углу «кармана» он ощупью нашел кипу старых до трухлявости щитов, за которыми скрывался вход в еще один «карман», ни на одном плане не обозначенный. Андрей протиснулся между щитами и стеной. Остановился — переждать сердцебиение. Потом поднырнул под горбатый фанерный мостик.

…На полу и на стенах каменной коробки лежал равный зеленоватый полусвет. По углам громоздились мохнатые от пыли развалины деревянных конструкций. А в середине, в метре над каменным полом, парил в воздухе цветной шар света, огромный одуванчик, округлое окно с нечеткими, как бы размытыми краями. Словно капнули на серую пыльную действительность концентрированной кислотой и прожгли насквозь, открыв за ней иную — яркую, ясную.

И окно это не было плоским; если обойти его кругом, оно почти не менялось, оставаясь овалом неправильной формы. Окно во все стороны: наклонишься над ним — увидишь траву, мурашей, заглянешь снизу — увидишь небо.

Со стороны фанерного мостика просматривался кусок степи и — совсем близко рукой подать — пластмассовый, словно игрушечный, коттеджик, избушка на курьих ножках. Строеньице и вправду стояло на толстом металлическом стержне, распадающемся внизу на три мощных корня. Или когтя.

Ветер наклонял высокую траву, и она мела снизу по верхней ступеньке висячего крылечка-трапа.

Девушка сидела, склонив голову, поэтому Андрей не видел ее лица — только массу светлых пепельных волос.

Не отводя глаз от этого воздушного окошка, он протянул руку и нащупал полуразвалившийся трон, выдранный им вчера из общей груды хлама и установленный в точке, откуда видно коттеджик, крыльцо и — когда повезет — девушку.

Она подняла голову и посмотрела на Андрея. И он опять замер, хотя еще в первый раз понял, что увидеть его она не может никак.

Однажды вечером, после спектакля, они разбирали павильон, и мимо Андрея пронесли круглый проволочный куст, усаженный бумажными розами. В непонятной тревоге он проследил, как уплывает за кулисы этот шуршащий ворох причудливо измятой, грязновато-розовой тонкой бумаги, и понял вдруг, что все кончено.

Это было необъяснимо — ничего ведь не произошло… Правда, эпизодическую роль передали другому — недавно принятому в труппу молодому актеру… Правда, висел вторую неделю возле курилки последний выговор за появление на работе в нетрезвом виде… Правда, жена после долгих колебаний решилась-таки подать на развод… Неприятности… Просто неприятности, и только. Поправимые, во всяком случае, не смертельные.

Но вот мимо пронесли этот проклятый куст, и что-то случилось с Андреем. Вся несложившаяся жизнь (по его вине не сложившаяся!) разом напомнила о себе, и спастись от этого было уже невозможно.

…Рисовал оригинальные акварельки, писал дерзкие, благозвучные, вполне грамотные стихи, почти профессионально владел гитарой, пел верным тенорком свои и чужие песни… С ума сойти! Столько талантов, и все одному человеку!..

— Андрей, ну ты что стоишь! Помоги Сереге откосы снять…

…Как же это он не сумел сориентироваться после первых неудач, не сообразил выбрать занятие попрозаичнее и понадежнее? Ах, эта детская вера в свою исключительность! Ну конечно! Когда он завоюет провинцию, столица вспомнит, от кого отказалась!.. Отслужил в армии, устроился монтировщиком в городской театр драмы, где при возможности совершал вылазки на сцену в эпизодах и массовках… Это ненадолго. На полгода, не больше. Потом его заметят, и начнется восхождение…

— Ты что все роняешь, Андрей? После вчерашнего, что ли?

…Первой от иллюзий излечилась жена. «Ой, да брось ты, Лара! Тоже нашла звезду театра! Вбегает в бескозырке: „Товарищ командир, третий не отвечает!“ Вот и вся роль. Ты лучше спроси, сколько эта звезда денег домой приносит…»

…Менялась репутация, менялся характер. Андрей и раньше слыл остряком, но теперь он хохмил усиленно, хохмил так, словно хотел утвердить себя хотя бы в этом. Шутки его, однако, из года в год утрачивали остроту и становились все более сальными…

…Машинально завяз в монтировщиках. Машинально начал выпивать. Машинально сошелся с Леной Шабиной. Два года жизни — машинально…

— Нет, мужики, что ни говорите, а Грузинов ваш — редкого ума идиот! Я в оперетте работал, в тюзе работал — нигде больше щиты на ножки не ставят, только у вас…

…Сегодня утром он нашел на столе записку жены, трясясь с похмелья, прочел — и остался почти спокоен. Он давно знал, что разрыв неизбежен. Случилось то, что должно было случиться…

Но вот пронесли этот безобразный розовый венок, и память предъявила счет за все. Она словно решила убить своего хозяина…

Монтировщики разбирали павильон, профессионально, без суеты раскрепляли части станка, перевертывали щиты, выбивали из гнезд трубчатые ножки. Громоздкие декорации к удивительной печальной сказке со счастливым, неожиданным, как подарок, концом; сказке, в которой Андрей когда-то мечтал сыграть хотя бы маленькую, в несколько реплик, роль…

Все! Нет больше Андрея Склярова! Нету! Истратился! Это не павильон — это разбирали его жизнь, нелепую, неполучившуюся.

Андрей уронил молоток и побрел со сцены с единственным желанием — уйти, забиться в какую-нибудь щель, закрыть глаза и ничего не знать…

Он пришел в себя в неосвещенном заброшенном «кармане» среди пыльных фанерных развалин, а прямо над ним, лежащим на каменном полу, парил огромный синий одуванчик, слегка размытый по краям овал неба, проталина в иной мир.

Девушка вскинула голову и чуть подалась вперед, всматриваясь во что-то невидимое Андрею, и он в который раз поймал себя на том, что невольно повторяет ее движения.

Наверное, что-нибудь услышала. Звук оттуда не проникал — кино было в цвете, но немое.

Девушка спрыгнула с крылечка, и ему пришлось подняться с трона и отступить вправо, чтобы не потерять ее из виду. Теперь в окошке появилась синяя излучина реки на горизонте, а над ней — крохотные отсюда (а на самом деле, наверное, колоссальные) полупрозрачные спирали: то ли дома, то ли черт знает что такое. Населенный пункт, скорее всего.

Прямо перед Андреем лежала очищенная от травы площадка, издырявленная норами, какие роют суслики. Он-то знал, что там за суслики, и поэтому не удивился, когда из одной такой дыры, прямо из-под ног девушки, выскочили и спрятались в соседней два взъерошенных существа — этакие бильярдные шары, из которых во все стороны беспорядочно торчат проволочки, стерженьки, стеклянные трубочки.

Когда они так побежали в первый раз, он даже испугался (не за себя, конечно, — за нее), а потом пригляделся — ничего, симпатичные зверушки, металлические только…

Земля возле одной из норок зашевелилась, начала проваливаться воронкой, и три «ежика» вынесли на поверхность второй красный обломок, девушка схватила его; взбежав на крыльцо, наскоро обмела и попробовала приложить к первому. Обломки не совпадали.

Он вдруг понял, что у нее получится, когда она подгонит один к другому все осколки, и беззвучно засмеялся. Современный Андрею красный кирпич, ни больше, ни меньше. С дырками.

«Ах, черт! — развеселившись, подумал он. — Этак они и мой череп ненароком выроют… Йорик задрипанный!»

Все шло как обычно. Каждый занимался своим делом и не мешал другому: девушка, склонив голову, старательно отслаивала от обломка зернышки грунта, Андрей — смотрел.

Странное лицо. И даже не определишь сразу, чем именно странное. Может, все дело в выражении? Но выражение лица меняется, а тут что-то постоянное, всегда присущее…

Андрей попробовал представить, что встречает эту девушку на проспекте, неподалеку от театра — и ничего не вышло.

Тогда он решил схитрить. Как в этюде, допустим, что перед ним никакое не будущее, а самое что ни на есть настоящее. Наше время. Допустим, стоит где-нибудь в степи экспериментальный коттеджик, и девушка-программист испытывает автоматические устройства для нужд археологии. За контрольный образец взяли красный облегченный кирпич, раздробили…

Андрей почувствовал, что бледнеет. Мысль о том, что девушка может оказаться его современницей, почему-то сильно его испугала.

В каменном мешке время убывало стремительно. Хорошо, что он взглянул на часы. Пора было возвращаться. Там, за кипой старых щитов, его ждал мир, в котором он потерпел поражение, в котором у него ничего не вышло…

«Ствол» был уже освещен. Андрей дошел до развилки, услышал голоса и на всякий случай спрятался в еще один темный «карман», где чуть было не наступил на лицо спящему Васе-Мише.

Те, что привели и положили здесь Васю-Мишу, заботливо набросили на него из соображений маскировки тюль, который теперь равномерно вздувался и опадал над его небритой физиономией.

Все это Андрею очень не понравилось. Бесшумно они тащить Васю-Мишу не могли, значит, были и шарканье, и смешки, и приглушенная ругань, а Андрей ни на что внимания не обратил.

«Глухарь! — в сердцах обругал он себя. — Так вот и сгорают…»

Голоса смолкли. Андрей осторожно перешагнул через Васю-Мишу, выглянул в «ствол» и, никого не увидев, направился к выходу на сцену.

«Плохо дело… — думал он. — Если я случайно наткнулся, то и другой может. А там — третий, четвертый…»

Чудо исключало компанию. В каменной коробке мог находиться только один человек — наедине с собой и с этим. Андрей представил на секунду, как четверо, пятеро, шестеро теснятся словно перед телевизором, услышал возможные реплики и стиснул зубы.

«Нет, — решил он. — Только я, и больше никто. Для других это станет развлечением, в лучшем случае — объектом исследования, а у меня просто нет в жизни ничего другого…»

— Ага!!! — раздался рядом злорадный вопль. — Попался?! Все сюда!

Андрей метнулся было обратно, но, слава богу, вовремя сообразил, что кричат не ему.

— Утю-тю-тю-тю! — дурашливо вопил Виталик. — Как сам на сцене курит — так ничего, а меня на пять рублей оштрафовал!

Прижатый к голой кирпичной сцене пожарник ошалело озирался. Он нацеливался проскочить в свою каморку, не гася сигареты, но, как видим, был перехвачен.

— На пять рублей! — с наслаждением рыдал Виталик. — Кровных, а? И потных!

При этом он невольно — интонациями и оборотами — подражал Андрею: не сегодняшнему, что бледный стоял возле входа на склад декораций, а тому, недавнему, — цинику, анекдотчику и хохмачу.

Затравленный пожарник наконец рассвирепел, и некоторое время они орали друг на друга. Потом дискредитированный страж порядка ухватил Виталика за плечо и потащил к узкой железной двери. Свидетели повалили за ними, набили каморку до отказа да еще ухитрились захлопнуть дверь. Гам отрезало.

Пора было подниматься на колосники, но тут навстречу Андрею выкатился, озираясь, похожий на утенка администратор Банзай.

— Миша! — аукал он. — Ми-ша! Андрей, Мишу не видел?

— Только что мимо меня по коридору прошел, — устало соврал Андрей.

Администратор встрепенулся и с надеждой ухватил его за лацкан.

— А ты не заметил, он сильно… того?

— По-моему, трезвый…

Администратор глянул на Андрея с откровенным недоверием.

— А куда шел?

— На сцену, кажется…

Администратор отпустил лацкан и хищно огляделся.

— Его тут нет, — сухо возразил он.

Андрей пожал плечами, а Банзай уже семенил к распахнувшейся двери пожарника, откуда с хохотом высыпала толпа свидетелей. Потом появился и сам пожарник, он рубил кулаком воздух и запальчиво выкрикивал:

— Только так! Невзирая на лица! Потому что порядок должен быть!

К Андрею подскочил Виталик.

— Ну где ты был? Представляешь, брандмауэр сам себя на пятерку оштрафовал!

— Виталик, где Миша? — Это опять был Банзай.

— Миша? — удивился Виталик. — Какой Миша? Ах, Вася… Так мы же с ним только что груз на четырнадцатом штанкете утяжеляли. А он вас разве не встретил?

— Где он? — закричал администратор.

— Вас пошел искать, — нахально сказал Виталик, глядя на него круглыми честными глазами. — Зачем-то вы ему понадобились.

Вот и окунулся в действительность. До чего ж хорошо — слов нет!

На колосники вела железная винтовая лестница. Беленые стены шахты были покрыты автографами «верховых» — как местных, так и гастролеров. «Монтировщики — фанаты искусства». «Снимите шляпу, здесь работал Вова Сметана». Эпиграмма Андрея на главного художника Грузинова:

Ты на выезды, Грузин, декораций не грузил.

Если б ты их потаскал, ты б художником не стал.

«Наверное, это в самом деле очень смешно, — думал Андрей, поднимаясь по гулким, отшлифованным подошвами ступеням. — Оштрафовал сам себя…»

Он замедлил шаг, припоминая, и оказалось, что с того самого дня, когда Андрей открыл на складе декораций свой миражик, он еще не засмеялся ни разу.

Мысль эта пришла впервые — и встревожила. Пригнувшись, Андрей вылез на узкий дощатый настил, идущий вдоль нескончаемого двойного ряда вертикально натянутых канатов.

— Андрей, ты на месте? — негромко позвали из динамика. — Выгляни.

Он наклонился через перила площадки и махнул запрокинувшему голову помрежу.

«Просто я смотрю теперь на все как с другой планеты. Как будто вижу все в первый раз. Какой уж тут смех!..»

Он пошел вдоль этой огромной — во всю стену — канатной арфы, принес с того конца стул и сел, ожидая сигнала снизу.

— Андрей, Миша не у тебя?

Он выглянул. Внизу, рядом с помрежем, стоял, запрокинув голову, Банзай. Андрей отрицательно покачал головой и вернулся на место.

Долго же им придется искать Васю-Мишу…

«О чем я думаю?! — спохватился он вдруг. — Там же Вася-Миша каждую секунду может проснуться! И где гарантия, что он с пьяных глаз не попрется в противоположную сторону?..»

Второй звонок. Андрей вскочил, двинулся к выходу, возвратился, сжимая и разжимая кулаки.

«Да не полезет он за щиты! — убеждал он себя. — С какой радости ему туда лезть?.. А проснется, услышит голоса, решит спрятаться понадежнее?.. Какие голоса?! Кто сейчас может туда зайти!..»

Третий звонок.

— Андрей, готов? Выгляни.

Черт бы их драл, совсем задергали!..

— Андрей, давай! Пошел «супер»…

Музыка.

Андрей взялся обеими руками за канат и плавно послал его вниз. Сзади с легким шорохом взмыл второй штанкет, унося суперзанавес под невероятно высокий потолок сценической коробки.

Слушай, Андрей, а ведь все, оказывается, просто. Ты искал в ее лице какие-то особенные черты, а нужно было просто вспомнить о том, чего в нем нет.

Обыденность, будь она проклята! Она вылепляет наши лица заново, по-своему, сводит их в гримасы, и не на секунду — на всю жизнь. Она искажает нас: угодливо приподнимает нам брови, складывает нам рты — безвольно или жестоко.

И оглядываешься в толпе на мелькнувшее незнакомое лицо, и недоумеваешь, что заставило тебя оглянуться. Это ведь такая редкость — лицо, на котором быт не успел поставить клейма! Или еще более драгоценный случай — не сумел поставить.

Красиво они там у себя живут, если так…

Свет на сцене померк, и Андрей оказался в кромешной черноте. Четыре ничего не освещающие красные лампочки на ограждении канатов делали ее еще чернее.

— Ушла третья фурка…

Автоматически взялся за канат, приподнял «город» метра на три, пропуская фурку через арьерсцену. Опустил не сразу — попридержал, помня, что внизу на монтировщика меньше, да еще на такого, как Вася-Миша… Не должен он сейчас проснуться, не должен! Если уж свалился, то часа на два, на три, не меньше…

Дали свет. Андрей подошел к перилам — посмотреть, что там на сцене. На сцене разыгрывалась остросюжетная психологическая трагикомедия на производственную тему с элементами детектива (так было сказано в рецензии).

Ему несказанно повезло — нарвался на выход Шабиной. Лена, как всегда, норовила повернуться к залу в три четверти, и зритель, вероятно, гадал, с чего это посетительница воротится от предцехкома, который к ней со всей душой… Просто поразительно, что ей удается просочиться на сцену хотя бы в таких аптекарских дозах.

Он перестал смотреть и отошел от поручней.

«А у меня там, в окошке, вообще нет сюжета. Человек занимается своим делом, собирает кирпич. А я смотрю. И не надоедает. Почему?»

И Андрей почувствовал, как губы его складываются в двусмысленную улыбочку.

«Слушай, а ты не влюбился в нее случаем?»

…Самому себе по морде дать, что ли?

— Иди-от!.. — тихонько простонал неподалеку Виталик.

Андрей (он спустился помочь ребятам в антракте) оглянулся.

Возле входа на склад декораций стоял Вася-Миша и с недоумением разглядывал присутствующих. Тюль свисал с его правого плеча наподобие римской тоги.

— П-почему не работаем? — строго спросил Вася-Миша у невольно остановившихся монтировщиков. На него уже, распушась, летел с победным клекотом Банзай.

— Ну все, Миша! Я тебя, Миша, уволю! Ты думал, ты хитрее всех?..

И Банзай поволок нарушителя к выходу со сцены. Вася-Миша не сопротивлялся, он только хотел бы выпутаться из тюля, который тащился за ним из «ствола» подобно шлейфу. Забавная парочка налетела на Андрея.

— Андрей! — мгновенно переключился Банзай. — Я тебя накажу. Ты зачем сказал, что Миша трезвый?

— Вася! — изумился опомнившийся Виталик. — Ты когда успел? Ведь только что был — как стеклышко! — обратился он к окружающим, как бы приглашая их в свидетели, причем получилось, что в свидетели он приглашает именно Банзая.

— Чего тащить? — хрипло осведомился Вася-Миша.

— Как «чего», как «чего»? — вскинулся Виталик. — «Кабинет» — на сцену! Совесть иметь надо, пять минут уже тебя ищем!..

Вася-Миша оперся обеими руками на письменный стол, постоял так немного, потом неуловимым движением поднырнул под него и, пошатываясь, понес, куда было сказано.

Андрей смотрел ему вслед и понимал главное: Вася-Миша там не был. Оттуда так просто не уйдешь. Оно так быстро от себя не отпустит…

Но вместо облегчения пришла давящая усталость. Только сейчас Андрей почувствовал, как вымотала его за две недели постоянная боязнь, что на миражик набредет кто-нибудь еще.

Банзай сиял. Триумфатор. Интересно, что он будет делать, если Васю-Мишу и вправду уволят? За кем ему тогда охотиться, кого выслеживать? И вообще, «по ком звонит колокол»? Банзай, увольняя Васю-Мишу, ты увольняешь часть самого себя…

И вдруг Андрей вспомнил, что все это уже было. Банзай уже ловил Васю-Мишу с поличным год или полтора назад. Выходит, поймал, простил, и начал ловить по новой?..

Одно воспоминание потянуло за собой другое: не зря показалось сегодня Андрею, что разговор с Леной он уже когда-то пережил. Было — он действительно сидел однажды посреди пустой сцены, и подходила к нему разъяренная Лена Шабина и задавала очень похожий вопрос.

Обыденность… Бессмысленная путаница замкнутых кругов, и не сойти с них, не вырваться!..

«Хочу туда, — подумал он, словно переступил невидимую грань, разом отсекшую его от остальных. — Вот в чем, оказывается, дело… Я не могу больше здесь. Я хочу туда».

А больше ты ничего не хочешь? Кто тебе сказал, что там легче? Что ты вообще там видел? Коттеджик, девушку, металлических ежиков. Все? Ах да, еще спиральные сооружения на горизонте. Масса информации! Где гарантии, что через неделю ты не взвоешь: «Хочу обратно?»

Не взвою. Плевать мне, лучше там или хуже. Там по-другому. И все. И ничего мне больше знать не надо. Я же здесь не живу, я только смотрю в это «окошко», остальное меня не касается. Может быть, и я ожил бы, может быть, и вернулся бы на свой замкнутый круг, но теперь не могу. Потому что видел…

Все зачеркнуть и начать с чистого листа? Красиво. Молодец. Только, пожалуйста, не надо называть листом то, что тебя окружает. Ты сам и есть лист. Но какой же ты, к дьяволу, чистый? Одну свою жизнь проиграл здесь, другую проиграешь — там.

Возможно, и проиграю. А возможно, и нет. А здесь я уже проиграл. Что ж я, не знаю цену этого шанса?..

Ну, допустим. Попал ты туда. В будущее. А дальше? Пойми, дурак: твое место в витрине, рядом со склеенным кирпичом. Ты посмотри на себя! Был ты когда-то чем-то. А теперь ты алкаш… Ну ладно. Положим, уже не алкаш. Положим, трезвенник. Все равно ведь ни гроша за душой: ни доброты, ни дара божьего — ни черта!..

— «Супер» вниз! — испуганно ахнул динамик. — Андрей! Заснул? «Супер» вниз давай!

Он вскочил и метнулся к канатам. Суперзанавес спикировал из-под потолка и с шелестом отсек от зрительного зала актеров, не решивших еще: держать ли им паузу до победного конца или же начинать плести отсебятину, пока наверху разберутся с «супером».

Динамик некоторое время продолжал ругаться, а Андрей стоял, ухватившись обеими руками за канаты, и заходился тихим лишающим сил смехом.

Дурак! Господи, какой дурак! Раскопал себя чуть ли не до подкорки, до истерики довел, а подумал о том, как туда попасть? Это тебе что, калитка? Вспомни: оттуда даже звук не проникает!

…И терминология дивная: «калитка», «окошко»!.. Собственно, над физической стороной явления Андрей не задумывался, да и не имел к этому данных. Дыра представлялась ему чем-то вроде прозрачного пятнышка на старом детском надувном шарике, когда уставшая резина истончается, образуя бесцветную округлую точку, мутную по краям и ясную в центре.

Андрей, зябко горбясь, сидел в комнате монтировщиков и думал о том, что сегодня обязательно надо пройти мимо вахтера. Вчерашняя ночевка в театре успела стать темой для сплетен.

Бедная Ленка! Положение у нее, прямо скажем, дурацкое. Ну, я понимаю, разбить семью главного режиссера — это престижно, это даже в некоторой степени реклама, карьера наконец. Но разбить семью рабочего сцены… Фи!

Андрей обратил внимание, что пальцы его правой руки в кармане легкого пальто машинально ощупывают какой-то маленький округлый предмет, видимо, завалявшийся там с весны. Вроде бы галька. Откуда?

Вынул и посмотрел. Да, это был гладкий коричневый камушек. Четырехлетний Денис находил их на прогулках десятками и набивал ими карманы Андрея, каждый раз серьезно сообщая, что это «золотой камушек». Чем они отличаются от простых камней, Андрей так и не постиг.

Да-да, именно «золотой камушек».

Все, что осталось у него от Дениса.

Ну что ж, жены мудры. Женам надо верить. Сказала: «Не выйдет из тебя актера», — и не вышло. Сказала: «Никакой ты отец», — значит, никакой.

— Андрей!

В дверях стояли Виталик и Серега, оба в пальто.

— Может, хватит, а? Кому ты что так докажешь!

— Да, — Андрей очнулся и спрятал камушек. — Пошли.

На первом этаже он свернул в туалет, подождал, пока ребята отойдут подальше, и сдвинул на окне оба шпингалета.

— Вась, ты когда на складе спал, что во сне видел? Не премию, нет?

— Да, Вася, премию ты проспал…

Они обогнули театр и вышли на ночной проспект. Дождя не было, но асфальты просыхать и не думали. Действительно, стоит ли? Все равно мокнуть…

Андрей шел молча, слушал.

— А говорил-то, говорил! «Банзай меня до пенсии ловить будет!», «У Банзая нюха нет!»…

— Не, Банзая не проведешь. Банзай кого хочешь сосчитает, верно, Вась?

— Да поддался я ему, — хрипловато отвечал трезвый и печальный Вася-Миша. — Что ж я, изверг — администратора до инфаркта доводить…

— Ну ладно, мужики, — сказал Андрей. — Мне налево.

Остановились, замолчали.

— Ты меня, конечно, извини, Андрей, — заявил вдруг Серега, — но дура она у тебя. Какого черта ей еще надо! Пить из-за нее человек бросил… Это я вообще не знаю, что такое!

— Если домой идти не хочешь — давай к нам, в общежитие, — предложил Виталик.

— Спокойно, мужики, — сказал Андрей. — Все в норме.

Он действительно пошел влево и, обогнув театр с другой стороны, остановился возле низкого окна с матовыми стеклами. Впереди по мокрым асфальтам брела поздняя парочка.

«В самом деле сочувствуют… — думал Андрей. — Они мне сочувствуют — а я им?.. Ладно. Пусть я хуже всех, пусть я эгоист, но если только догадка моя правильна, — простите, ребята, но я устал. От вас ли, от себя — не знаю. Надеюсь, что от вас…»

Парочка свернула в переулок, и Андрей открыл окно.

Девушки нигде видно не было, летательный аппарат — ни на что не похожая металлическая тварь — тоже куда-то исчез. В прошлый раз из-за коттеджика, поблескивая суставами, выглядывала его посадочная опора.

Значит, улетела хозяйка на день, на два. Или на неделю. Или навсегда. И будет стоять посреди степи брошенный коттеджик с настежь распахнутыми стенами, и на полу будет оседать пыль, а может, и не будет — если какой-нибудь пылеотталкивающий слой…

Андрею понравилось, как спокойно он подумал о том, что девушка, возможно, улетела навсегда. Иными словами, опасение, что он в нее влюбился, отпадало на корню. Все было куда серьезнее… И слава богу.

На лысой издырявленной норами площадке сидели, растопырясь, металлические зверьки — то ли грелись, то ли отдыхали. Солнце там еще только собиралось идти к закату.

— Перекур с дремотой? — усмехнувшись, сказал Андрей «ежикам». — Сачкуем без прораба?

Он медленно обошел этот все время поворачивающийся к тебе овал, внимательно его изучая. Впервые. Раньше он интересовался только тем, что лежало по ту сторону.

Закончив обход, нахмурился. Ничего, кроме ассоциации с прозрачной точкой на старом надувном шарике, в голову по-прежнему не приходило.

«Окошко»… Теоретик! Эйнштейн с колосников! Да разве он когда-нибудь в этом разберется!

…Между прочим, если шарик очень старый, в середине прозрачной точки иногда образуется крохотная дырочка, через которую можно без последствии опустить внутрь иголку и вытянуть ее потом за нитку обратно.

Он завороженно смотрел в самый центр воздушного окошка и не мог отделаться от ощущения, что между ним и вон той длинной суставчатой травинкой, по которой ползет самая обыкновенная божья коровка, ничего нет. Хотя что-то там, конечно, было, что-то не пропускало звук.

Андрей опасно увлекся. Он совершенно перестал себя контролировать и слишком поздно заметил, что его правая рука — сама, не дожидаясь приказа — поднялась над молочно-мутной верхней границей миражика. Он посмотрел на нее с удивлением и вдруг понял, что сейчас произойдет. Но пальцы уже разжались, выпуская округлый коричневый камушек.

Рука опомнилась, дернулась вслед, но, конечно, ничего не успела. И за те доли секунды, пока камушек падал в прозрачную пустоту центра, Андрей смог пережить две собственные смерти.

…сейчас этот пузырь с грохотом лопнет, разнося на молекулы «карман», его самого, театр, город, вселенную…

…сейчас «окошко» подернется рябью и начнет медленно гаснуть, а он останется один, в темноте, среди пыльных обломков декораций…

Камушек пролетел центр и беззвучно упал в траву.

«Ну и как же я его теперь достану? — приблизительно так сложилась первая мысль обомлевшего Андрея. — Хотя… на нем ведь не написано, что он отсюда…»

И вдруг Андрею стало жарко. Не сводя глаз с камушка, он попятился, судорожно расстегивая пальто.

Камушек лежал в траве.

Андрей не глядя сбросил пальто на трон, шагнул к миражику и осторожно протянул руку. И кончики пальцев коснулись невидимой тончайшей пленки, точнее — они сразу же проткнули ее, и теперь каждый палец был охвачен нежным, как паутина, колечком.

Андрей стиснул зубы и потянулся к камушку. Кольцо из невидимой паутинки сдвинулось и, каким-то образом проникнув сквозь одежду, охватило руку у локтя.

И тут он почувствовал ветер. Обычный легкий степной ветерок тронул его ладонь. Не здесь — там.

Андрей отдернул руку, ошеломленно коснулся дрожащими пальцами лица.

— Та-ак… — внезапно охрипнув, выговорил он. — Ладно… Пусть пока полежит…

«Знаешь что, — сказал он себе наконец. — Иди-ка ты домой, выспись как следует, а потом уже думай. Ты же ни на что сейчас не годен. Руки вон до сих пор трясутся…»

Однако Андрей прекрасно знал, что никуда отсюда не уйдет, пока не дождется ночи, когда «окошко» затянет чернотой и будут светиться лишь спирали на горизонте — с каждой минутой все тусклее и тусклее. Потом они погаснут совсем и останутся одни звезды… Интересно, что они там сделали с луной? Андрей еще не видел ее ни разу… Впрочем, это неважно.

Во-первых, если он исчезнет, то будет розыск, и обязательно какой-нибудь умник предложит обшарить склад декораций. Значит, прежде всего — сбить со следа. Скажем, оставить часть одежды на берегу. Продумать прощальную записку, чтобы потом ни один порфирий не усомнился… И врать почти не придется: вместо «Ухожу из жизни» написать «Ухожу из этой жизни». Этакий нюансик…

Теперь второе. На планах «карман» не обозначен, стены на складе декораций кирпичные, неоштукатуренные… Замуровать вход изнутри — и полная гарантия, что в пределах ближайших десяти лет никто сюда не сунется. Что-то вроде «Амонтильядо» наоборот. «Счастливо оставаться, Монтрезор!» И последний кирпич — в последнюю нишу… Каждый день приносить в портфеле по кирпичику, по два. Кладку вести ночью, аккуратно. Ну вот, кажется, и все. Остальное — детали…

Андрей вознамерился было облегченно вздохнуть, но спохватился.

Это раньше он мог позволить себе такую роскошь — повторять горестно, а то и с надрывом, что терять ему здесь больше нечего. Теперь, когда «золотой камушек» лежал в пяти метрах от металлических «ежиков», а правая рука еще хранила ощущение порыва сухого теплого ветра, подобные фразы всуе употреблять не стоило.

Так что же ему предстоит оставить такое, о чем он еще пожалеет?

Любимую работу? Она не любимая, она просто досконально изученная. А с любимой работой у него ни черта не вышло…

Друзей? Нет их у него — остались одни сослуживцы да собутыльники. Впрочем, здесь торопиться не стоит. И Андрей вспоминал, стараясь никого не пропустить…

«Матери сообщат обязательно. Ну ничего, отчим ей особенно горевать не позволит…»

«Денис? Его у меня отняли. Ладно, ладно… Сам у себя отнял. Знаю. Все отнял у себя сам: и семью, и друзей, и работу… Что от этого меняется? Нет, ничего я не потеряю, да и другие мало что потеряют, если меня не станет…»

«…А ребята будут жалеть, а у Ленки уже всерьез начнутся неприятности, а у жены угрызения совести, а мать все равно приедет… да, пожалуй, имитация самоубийства не пройдет. Начинать с подлости нельзя… Тогда такой вариант: все подготовить, уволиться, квартиру и барахло официально передать жене и якобы уехать в другой город…»

Внезапно лицо Андрея приняло удивленное выражение. Казалось, что он сейчас оскорбленно рассмеется.

Оказывается, его побег можно было рассматривать еще с одной точки зрения. Раньше это как-то не приходило в голову: мелкий подонок, бежавший от алиментов в иное время…

Андрей не рассмеялся — ему стало слишком скверно.

«Чистеньким тебе туда все равно не попасть, — угрюмо думал он, глядя, как на висячее крылечко карабкается один из „ежиков“. — Что же ты, не знал этого раньше? Что оставляешь здесь одни долги — не знал? Или что обкрадывал не только себя, но я других? Виталик, сопляк, молился на тебя. Вот ты и оставил заместителя в его лице, вылепил по образу и подобию своему…»

«Ежик» покрутился на верхней ступеньке, в комнату войти не решился, упал в траву и сгинул. Закопался, наверное.

Андрей поднялся и подошел к «окошку».

А что если наведаться туда прямо сейчас? Пока никого нет. Страшновато? Кажется, да.

«В конце концов, должен же я убедиться, что строю планы не на пустом месте! — подхлестнул он себя. — А то сложу стенку, и выяснится, что туда можно только руку просовывать да камушки кидать… Кстати, камушек надо вынуть. Нашел что бросить, идиот!»

Андрей присел на корточки и некоторое время рассматривал овал синего неба. Потом осторожно приблизил к нему лицо, и волосы коснулись невидимой пленки.

Он отодвинулся и тревожно осмотрел руку. Вроде без последствий… Хотя одно дело рука, а другое — мозг. Где-то он что-то похожее читал: кто-то куда-то сунулся головой, в какое-то там мощное магнитное поле — и готово дело: вся информация в мозгу стерта. И отпрянешь ты от этой дыры уже не Андреем Скляровым, а пускающим пузыри идиотом…

Сердце билось все сильнее и сильнее. Андрей не стал дожидаться, когда придет настоящий страх, и рывком подался вперед и вверх. Щекотное кольцо скользнуло по черепу и сомкнулось на шее, но это уже была ерунда, уже ясно было, что оно безвредно. Андрей выпрямился, прорываясь навстречу звукам, солнцу, навстречу теплому степному ветру.

И возник звук. Он был страшен.

— А-а-а!.. — на одной ноте отчаянно и тоскливо кричало что-то. Именно что-то. Человек не смог бы с таким одинаковым, невыносимым отчаянием, не переводя дыхания, тянуть и тянуть крик.

Глаза у Андрея были плотно зажмурены, как у неопытного пловца под водой, и ему пришлось сделать усилие, чтобы открыть их. Он увидел жуткое серое небо — не мглистое, а просто серое, с тусклым белым солнцем.

В лицо ударил ветер, насыщенный песком. Песок был везде, тоже серый, он лежал до самого горизонта, до изгиба пересохшего русла реки. А посередине этой невозможной, словно выдуманной злобным ипохондриком, пустыни торчало огромное оплавленное и расколотое трещиной почти до фундамента здание, похожее на мрачную абстрактную скульптуру.

Наверху из трещины клубилась варварски вывернутая арматура. И какая-то одна проволока в ней звучала — тянула это односложное высокое «а-а-а!..», и крик не прекращался, потому что ветер шел со стороны пересохшего русла ровно и мощно.

Наконец Андрей почувствовал ужас — показалось, что мягкая невидимая горловина, охватывающая плечи, сначала незаметно, а потом все явственней начала засасывать, стремясь вытолкнуть его туда — на серый обструганный ветром песок.

Он рванулся, как из капкана, с треском влетел спиной в фанерные обломки, расшиб плечо.

…А там, среди летней желто-серебристо-зеленой степи, снова стоял игрушечный коттеджик на металлической лапе, и высокая трава мела по нижней ступеньке висячего крылечка-трапа, а на горизонте сверкала излучина реки, не совпадающая по форме с только что виденным изгибом сухого русла.

«Вот это я грохнулся!..»

Шумно барахтаясь в обломках, встал, держась за плечо, подобрался поближе к миражику, заглянул сверху. Камушек лежал на месте. Серого песка и бесконечного вопля проволоки, после которого каменная коробка звенела тишиной, просто не могло быть.

— Значит, пленочка, — медленно проговорил Андрей. — Ах ты, пленочка-пленочка…

А он считал ее безвредной! Что же это она сделала такое с его мозгом, если все его смутные опасения, которые он и сам-то едва осознавал, вылепились в такой реальный пугающий бред!.. Самое обидное — выпрямись он до конца — пустыня наверняка бы исчезла, снова появился бы коттеджик, река, полупрозрачные спирали на том берегу…

Андрей машинально провел ладонью по лицу и не закончил движения. Между щекой и ладонью был песок. Жесткие серые песчинки.

Тяжелое алое солнце ушло за горизонт. На теплом синем небе сияли розовые перистые облака. Полупрозрачные спирали за рекой тоже тлели розовым. Но все это было неправдой: и облака, и спирали, и речка. На самом деле там лежала серая беспощадная пустыня с мутно-белым солнцем над изуродованным ощерившимся зданием.

И можно было уже не решать сложных моральных проблем, не прикидывать, сколько потребуется времени на возведение кирпичной стенки, потому что возводить ее теперь было незачем. Издевательская подробность: камушек все-таки лежал там, в траве.

— Ах ты, с-сволочь!.. — изумленно и угрожающе выговорил Андрей.

Ему померещилось, что все это подстроено, что кто-то играет с ним, как с котенком: покажет игрушку — отдернет, покажет — отдернет…

В руках откуда-то взялся тяжелый брус. Лицо сводила медленная судорога.

Андрей уже размахнулся, скрипнув зубами, когда в голову пришло, что за ним наблюдают и только того и ждут, хихикая и предвкушая, что он сорвется в истерику и позабавит их избиением ни в чем не повинного миражика, пока не сообразит, что бьет воздух, что брус пролетает насквозь.

— Все! — злобно осклабясь, объявил Андрей невидимым зрителям. — Спектакль отменяется. Больше вам здесь ничего не покажут…

Он бросил брус и, дрожа, побрел к трону. Не было никаких невидимых зрителей. Никто не станет буравить туннель между двумя — или даже тремя — эпохами ради того, чтобы поиздеваться над монтировщиком сцены А.Скляровым.

Какие-нибудь штучки с параллельными пространствами, ветвящимся временем и прочей научно-фантастической хреновиной. Видишь одно время, а пытаешься пролезть — попадаешь в другое.

— И все. И незачем голову ломать… — испуганно бормотал Андрей.

А ветерок? Тот легкий летний ветерок, которым почувствовала его рука? Он был.

Но тогда получается что-то страшное: Андрей еще здесь — и будущее существует. Он попадает туда — и будущего нет. Вернее, оно есть, но мертвое.

«А-а-а!..» — снова заныла в мозгу проклятая проволока из руин еще не построенного здания.

Андрей плутал в тесном пространстве между загроможденными углами, троном и миражиком. Иногда останавливался перед синим вечереющим овалом, и тогда губы его кривились, словно он хотел бросить какой-то обидный горький упрек. Но, так ничего и не сказав, снова принимался кружить, бормоча и оглядываясь на «окошко».

…Туда падает камень, и ничего не происходит. Туда проникает человек… Стоп. Вот тут нужно поточнее. Какой именно человек туда проникает?

Во-первых, ты не Трумэн и не Чингисхан. Твой потолок — машинист сцены. Бомбу ты не сбросишь, полмира не завоюешь…

Итак, туда проникает случайный, ничем не выдающийся человек. И его исчезновение здесь, в настоящем, немедленно отзывается катастрофой… Но нас — миллиарды. Что способна изменить одна миллиардная? Это почти ноль! Каждый день на земном шаре десятки людей гибнут, пропадают без вести, и что характерно — без малейшего ущерба для истории и прогресса…

А откуда ты знаешь, что без ущерба?

Знаю. Потому что вон они — светящиеся спирали вдалеке, и коттеджик еще можно рассмотреть в сумерках…

Ах, проверить бы… Только как? «Вася, помнишь, я тебе неделю назад занял трояк и до сих пор молчу? Так вот, Вася, я тебе о нем вообще не заикнусь, только ты, пожалуйста, окажи мне одну маленькую услугу. Просунь вон туда голову и, будь любезен, скажи, что ты там видишь: степь или пустыню?» Глупо… Вот если бы дыра вела в прошлое — тогда понятно. Личность, знающая наперед ход истории, — сама по себе опаснейшее оружие. А здесь? Ну, встанет меньше одним монтировщиком сцены…

Так-так-так… Становится меньше одним монтировщиком сцены, вокруг его исчезновения поднимается небольшой шум, кто-то обращает внимание на то, что часть стены в одном из «карманов» новенькая, свежесложенная, стенку взламывают, приезжают ученые, а там — публикации, огласка, новое направление в исследованиях, изобретают какую-нибудь дьявольщину — и серая пустыня в перспективе… Ну вот и распутал…

Нет, не распутал. В том-то и дело, что не сложена еще эта стенка, и никто не поднимал еще никакого шума. Единственное событие: А.Скляров перелез отсюда туда.

«Не надо было дотрагиваться. — Андрей с ненавистью смотрел на темно-синий овал. — Наблюдал и наблюдал бы себе… Нет, захотелось, дураку, чего-то большего! Потрогал руками? Прикоснулся? Вот и расплачивайся теперь! Был ты его хозяином, а теперь оно твой хозяин».

Так что же от него зависит? Андрею нет и тридцати. Неужели что-то изменится, неужели какой-то небывалый случай поставит его перед выбором — быть этому миру или не быть?..

Но нет ведь такого случая, не бывает! Хотя… в наше время, пожалуй, и один человек может натворить черт те что…

Скажем, группа террористов угоняет стратегический бомбардировщик с целью спровоцировать третью мировую… Точно! И надо же такому случиться: на борту бомбардировщика оказывается Андрей Скляров. Он, знаете ли, постоянно околачивается там после работы. Производственная трагикомедия с элементами детектива. Фанатики-террористы и отважный монтировщик с разводным ключом…

Андрей подошел к гаснущему миражику. То ли пощады просить подошел, то ли помощи.

— Что я должен сделать? — тихо спросил он. И замолчал.

А должен ли он вообще что-то делать? Может быть, ему как раз надо не сделать чего-то, может быть, где-то впереди его подстерегает поступок, который ни в коем случае нельзя совершать?

Но тогда самый простой вариант — это надежно замуровать «карман», только уже не изнутри, а снаружи; разослать, как и намечалось, прощальные письма и в тихом уголке сделать с собой что-нибудь тоже очень надежное.

Несколько секунд Андрей всерьез рассматривал такую возможность, но потом представил, что вот он перестает существовать, и в тот же миг в замурованном «кармане» миражик подергивается рябью, а когда снова проясняется, то там уже — пустыня.

— Господи… — тихонько проскулил Андрей. — За что? Я же не этого хотел, не этого… Ну что я могу? Я хотел уйти, начать все сначала и… и все. Почему я? Почему опять все приходится на меня?..

Он плакал. А в черно-синем «окошке», далеко за рекой, медленно, как бы остывая, гасли бледно-голубые спирали.

Было около четырех часов утра, когда Андрей вылез через окно на мокрый пустой тротуар. Постоял, беспомощно поеживаясь, совсем забыв, что можно поднять воротник. Отойдя шагов на пятнадцать, догадался вернуться и прикрыть окно.

Сапер вынесет бомбу на руках, бережно уложит ее в наполненный песком кузов и взорвет где-нибудь за городом… Ходячая бомба. Бомба, которая неизвестно когда взорвется, да и взорвется ли?.. Уйти, унести себя подальше от людей и без жалости обезвредить — он теперь не имел права даже на это.

Не было сил уже ломать голову, строить предположения, даже прибавить шагу — и то не было сил. И, словно сжалившись над Андреем, истина открылась ему сама собой, незаметно, безо всяких там «неожиданно», «внезапно», «вдруг»…

Он не удивился и не обрадовался ей, он подумал только, что все, оказывается, просто. И что странно, как это он сразу не сообразил, в чем дело.

Монтировщик сцены А.Скляров — далеко не обыкновенный человек. Мало того: он — единственный, кто нашел «окошко» и видел в нем будущее.

Мир был заведомо обречен, и в миражике, возникшем однажды в заброшенном «кармане» захолустного драмтеатра, месяцы, а может быть, и годы отражалась серая мертвая пустыня. Пока не пришел человек… Требовался ли здесь именно Андрей Скляров? Видимо, этого уже никто никогда не узнает — случай неповторим… Но он пришел, и сразу же возникла большая вероятность, что этот увидевший сможет что-то изменить. Андрей лежал тогда на каменном полу, жалкий, проигравший дотла всю свою прежнюю жизнь, никому ничем не обязанный; он не видел еще «окошка», а оно уже менялось: в нем таяло, пропадало исковерканное здание и проступали цветные пятна неба, травы, проступали очертания коттеджика и спиралей на том берегу…

Город спал. Город был огромен. И казалось невероятным, что на судьбу его мажет как-то повлиять человек, одиноко бредущий по светлым от влаги и белых ламп асфальтам.

Он должен был что-то сделать. Какой-то его не совершенный еще поступок мог спасти летнюю желто-серебристо-зеленую степь и хозяйку забавных металлических зверьков…

Когда это должно случиться? Через год? Через десять лет? Завтра? Или, может быть, сейчас — через несколько шагов?

Он замуровал себя в себе самом, в своей обиде на жизнь. Теперь предстояло взломать эту уютную обжитую обиду: снова всматриваться в лица, вслушиваться в разговоры, сопоставлять строчки газетных сообщений… И так — пока не почувствуешь, как чувствуют боль ампутированной руки, огромный живой организм — человечество.

И все это для того, чтобы понять однажды: вот оно! Пора. Сейчас его слабенький своевременный рывок вызовет цепную реакцию, даст поправку, и мир — эта невообразимая громада — пройдет по краешку мимо серой песчаной смерти.

…И никто не поможет, не посочувствует, потому что придется обо всем этом молчать, хотя бы из боязни: не убьешь ли ты миражик тем, что расскажешь о нем еще кому-нибудь…

…И пробираться время от времени к своему «окошку» со страхом и надеждой: не пропустил ли ты решающее мгновение, жива ли еще степь, светятся ли еще спирали на том берегу?..

Андрей остановился посреди пустой площади и поднял голову.

— Дурак ты, братец, — с наслаждением выговорил он в проясняющееся, со смутными звездами, небо. — Нашел, кого выбрать для такого дела!

В бога он, естественно, не верил — следовательно, имел в виду весь этот запутанный клубок случайностей, привязавший к одному концу нити человека, к другому — целую планету.

— Я попробую, — с угрозой пообещал он. — Но если ни черта не получится!..

Короткими злыми тычками он заправил поплотнее шарф, вздернул воротник пальто и, снова запрокинув к небу бледное измученное лицо, повторил, как поклялся:

— Я попробую.

ЩЕЛК!

В психиатрической клинике меня встретили как-то странно.

— Ну наконец-то! — выбежал мне навстречу молодой интеллигентный человек в белом халате. — Как бога вас ждем!

— Зачем вызывали? — прямо спросил я.

Он отобрал у меня чемоданчик и распахнул дверь.

— Я вообще противник подобных методов лечения, — возбужденно говорил он. — Но разве нашему главврачу что-нибудь докажешь! Пошел на принцип… И вот вам результат: третьи сутки без света.

Из его слов я не понял ничего.

— Что у вас, своего электрика нет? — спросил я. — Зачем аварийку-то вызывать?

— Электрик со вчерашнего дня на больничном, — объяснил доктор, отворяя передо мной очередную дверь. — А вообще он подал заявление по собственному желанию…

Та-ак… В моем воображении возникла сизая похмельная физиономия.

— Запойный, что ли?

— Кто?

— Электрик.

— Что вы!..

Из глубины коридора на нас стремительно надвигалась группа людей в белых халатах. Впереди шел главврач. Гипнотизер, наверное. Глаза выпуклые, пронизывающие. Скажет тебе такой: «Спать!» — и заснешь ведь, никуда не денешься.

— Здравствуйте, здравствуйте, — зарокотал он еще издали, приветственно протягивая руки, — последняя надежда вы наша…

Его сопровождали два огромных медбрата и женщина с ласковым лицом.

— Что у вас случилось?

— Невозможно, голубчик, работать, — развел руками главврач. — Света нет.

— По всему зданию?

— Да-да, по всему зданию.

— Понятно, — сказал я. — Где у вас тут распределительный щит?

При этих моих словах люди в белых халатах как-то разочарованно переглянулись. Словно упал я сразу в их глазах. (Потом уже мне рассказали, что местный электрик тоже первым делом бросился к распределительному щиту.)

— Святослав Игоревич, — робко начал встретивший меня доктор. — А может быть, все-таки…

— Нет, только не это! — хрипло оборвал главврач. — Молодой человек — специалист. Он разберется.

В этот миг стоящий у стены холодильник замурлыкал и затрясся. Удивившись, я подошел к нему и открыл дверцу. В морозильной камере вспыхнула белая лампочка.

— В чем дело? — спросил я. — Работает же.

— А вы свет включите, — посоветовали мне.

Я захлопнул дверцу и щелкнул выключателем. Никакого эффекта. Тогда я достал из чемоданчика отвертку, влез на стул и, свинтив плафон, заменил перегоревшую лампу.

— Всего-то делов, — сказал я. — Ну-ка включите.

К моему удивлению, лампа не зажглась.

В коридор тем временем осторожно стали проникать тихие люди в пижамах.

— Святослав Игоревич, — печально спросил один из них, — а сегодня опять света не будет, да?

— Будет, будет, — нервно сказал главврач. — Вот специалист уже занимается.

Я разобрал выключатель и убедился, что он исправен. Это уже становилось интересным.

Справа бесшумно подобрался человек в пижаме и, склонив голову набок, стал внимательно смотреть, что я делаю.

— Все равно у вас ничего не получится, — грустно заметил он.

— Это почему же?

Он опасливо покосился на белые халаты и, подсунувшись поближе, прошептал:

— А у нас главврач со Снуровым поссорился…

— Михаил Юрьевич, — сказала ему ласковая врачиха, — не мешали бы вы, а? Видите, человек делом занят. Шли бы лучше поэму заканчивали…

И вдруг я понял, почему они вызвали аварийную и почему увольняется электрик. Главврач ведь ясно сказал, что света нет во всем здании. Ни слова не говоря, я направился к следующему выключателю.

Я обошел весь этаж, и везде меня ждала одна и та же картина: проводка — исправна, лампочки — исправны, выключатели — исправны, напряжение — есть, света — нет.

Вид у меня, наверное, был тот еще, потому что ко мне побежали со стаканом и с какими-то пилюлями. Машинально отпихивая стакан, я подумал, что все в общем-то логично. Раз это сумасшедший дом, то и авария должна быть сумасшедшей. «А коли так, — сама собой продолжилась мысль, — то тут нужен сумасшедший электрик. И он сейчас, кажется, будет. В моем лице».

— Святослав Игоревич! — взмолилась ласковая врачиха. — Да разрешите вы ему! Скоро темнеть начнет…

Главврач выкатил на нее и без того выпуклые глаза.

— Как вы не понимаете! Это же будет не уступка, а самая настоящая капитуляция! Если мы поддадимся сегодня, то завтра Снурову уже ничего не поможет…

— Посмотрите на молодого человека! — потребовал вдруг интеллигентный доктор. — Посмотрите на него, Святослав Игоревич!

Главврач посмотрел на меня и, по-моему, испугался.

— Так вы предлагаете…

— Позвать Снурова, — решительно сказал интеллигентный доктор. — Другого выхода я не вижу.

Тягостное молчание длилось минуты две.

— Боюсь, что вы правы, — сокрушенно проговорил главврач. Лицо его было очень усталым, и он совсем не походил на гипнотизера. — Елизавета Петровна, голубушка, пригласите сюда Снурова.

Ласковая врачиха скоро вернулась с маленьким человеком в пижаме. Он вежливо поздоровался с персоналом и направился ко мне. Я слабо пожал протянутую руку.

— Петров, — сказал я. — Электрик.

— Снуров, — сказал он. — Выключатель.

Несомненно, передо мной стоял виновник аварии.

— Ты что сделал с проводкой, выключатель?! — Меня трясло.

Снуров хотел ответить, но им уже завладел Святослав Игоревич.

— Ну вот что, голубчик, — мирно зарокотал он, поправляя пациенту пижамные лацканы. — В чем-то мы были не правы. Вы можете снова включать и выключать свет…

— Не по инструкции? — изумился Снуров.

— Как вам удобнее, так и включайте, — суховато ответил главврач и, массируя виски, удалился по коридору.

— Он на меня не обиделся? — забеспокоился Снуров.

— Что вы! — успокоили его. — Он вас любит.

— Так, значит, можно?

— Ну конечно!..

Я глядел на него во все глаза. Снуров одернул пижаму, посмущался немного, потом старательно установил ступни в положение «пятки — вместе, носки — врозь» и, держа руки по швам, запрокинул голову. Плафон находился как раз над ним.

Лицо Снурова стало вдохновенным, и он отчетливо, с чувством сказал:

— Щелк!

Плафон вспыхнул. Человек в пижаме счастливо улыбнулся и неспешно направился к следующему светильнику.

НЕ ВЕРЬ ГЛАЗАМ СВОИМ

За мгновение до того, как вскочить и заорать дурным голосом, Николай Перстков успел разглядеть многое. То, что трепыхалось в его кулаке, никоим образом не могло сойти за обыкновенного горбатого окунишку. Во-первых, оно было двугорбое, но это ладно, бог с ним… Трагические нерыбьи глаза были снабжены ресницами, на месте брюшных плавников шевелили полупрозрачными пальчиками крохотные ручонки, а там, где у нормального честного окунька располагаются жабры, вздрагивали миниатюрные нежно-розовые, вполне человеческие уши. Правое было варварски разорвано рыболовным крючком — вот где ужас-то!

Николай выронил страшный улов, вскочил и заорал дурным голосом.

В следующий миг ему показалось, что мостки круто выгнулись с явной целью стряхнуть его в озеро, и Николай упал на доски плашмя, едва не угодив физиономией в банку с червями.

Ненатурально красный червяк приподнялся на хвосте, как кобра. Раздув шею, он отважно уставил на Персткова синие микроскопические глаза, и Николай как-то вдруг очутился на берегу — без удочки, без тапочек и частично без памяти.

Забыв моргать, он смотрел на вздыбленные перекошенные мостки, на которых под невероятным углом стояла и не соскальзывала банка с ополоумевшим червяком. Поперек мостков белело брошенное удилище — минуту назад прямой и легкий бамбуковый хлыст, а теперь неясно чей, но скорее всего змеиный, позвоночник с леской на кончике хвоста.

Николай, дрожа, огляделся.

Розоватая береза качнула перламутровыми листьями на длинных, как нити, стеблях.

Небо… Небо сменило цвет — над прудом расплывалась кромешная чернота с фиолетовым отливом. А пруд был светел. В неимоверной прозрачной глубине его просматривались очертания типовых многоквартирных зданий.

Николай охнул и мягко осел на лиловатый песок.

Мир сошел с ума… Мир?

«Это я сошел с ума…» — Грозная истина встала перед Николаем во весь рост — и лишила сознания.

Снять в июле домик на турбазе «Тишина» считалось среди представителей культуры и искусства делом непростым. Но художнику Федору Сидорову (коттедж №9) свойственно было сверхъестественное везение, актеру ТЮЗа Григорию Чускому (коттедж №4) — сокрушительное обаяние, а поэту Николаю Персткову (коттедж №5) — тонкий расчет и умение вовремя занять место в очереди.

Молодой Николай Перстков шел в гору. О первом его сборнике «Окоемы» хорошо отозвалась центральная критика. Николай находился в творческом отпуске: работал над второй книгой стихов «Другорядь», поставленной в план местным издательством. Работал серьезно, целыми днями, только и позволяя себе, что посидеть с удочкой у озера на утренней и вечерней зорьке.

Кроме того, вечерами творить все равно было невозможно: где-то около шести раздавался первый аккорд гитары, и над турбазой «Тишина» раскатывался рыдающий баритон Чуского. А куплет спустя многочисленные гости Григория совсем уже пропащими голосами заводили припев: «Ай, нэ, нэ-нэ…»

К полуночи хоровое пение выплескивалось из коттеджа №4 и медленно удалялось в сторону пристани…

Беспамятство Николая было недолгим. Очнувшись, он некоторое время лежал с закрытыми глазами и наслаждался звуками. Шелестели березы. В девятом домике (у Сидорова) работал радиоприемник — передавали утреннюю гимнастику. Потом над поэтом зашумели крылья и на березу тяжело опустилась птица. Каркнула.

«Ворона… — с умилением подумал Перстков. — Что же это со мной такое было?»

Надо полагать, временное помрачение рассудка. Николай открыл глаза и чуть не потерял сознание вторично. На вершине розоватой березы разевала зубастый клюв какая-то перепончатая мерзость.

Теперь уже не было никакой надежды — он действительно сошел с ума. И полетели, полетели обрывки страшных мыслей о будущем.

Книгу стихов «Другорядь» вычеркнут из плана, потому что творчеством умалишенных занимается совсем другое издательство. На работе скажут: дописался, вот они, стихи, до чего доводят… Тесть… О господи!..

Перстков медленно поднялся с песка.

— Не выйдет! — хрипло сказал он яркому подробному кошмару. — Не полу-чит-ся!

Да, он прекрасно понимает, что сошел с ума. Но остальные об этом не узнают! Никогда! Он им просто не скажет. Какого цвета береза? Белая. Кто это там каркает? А вы что, сами не видите? Ворона!

Безумие каким-то образом овладело только зрением поэта, слуху вполне можно было доверять.

И Перстков ринулся к своему коттеджу, где с минуты на минуту должна была проснуться жена.

Два десятка метров пути доставили ему массу неприятных ощущений. Ровная утоптанная тропинка теперь горбилась, проваливалась, шла по синусоиде.

«Это мне кажется, — успокаивал себя Перстков. — Для других я иду прямо».

Пока боролся с тропинкой, не заметил, как добрался до домика. Синий деревянный коттеджик был искажен до неузнаваемости.

Дырки в стене от выпавших сучков — исчезли. И черт бы с ними, с дырками, но теперь на их месте были глаза! Прозревшие доски с любопытством следили за приближающимся Николаем и как-то нехорошо перемигивались.

— Коля! — раздался испуганный крик жены. — Что это такое?

Из-за угла перекошенного коттеджа, держась тонкой лапкой за стену, выбралось кривобокое существо с лиловым лицом. Оно озиралось и что-то боязливо причитало.

Николай замер. Жена (а это, несомненно, была жена), увидев его, взвизгнула и опрометью бросилась за угол.

«Черт возьми! — в смятении подумал Николай. — Что ж у меня, на лбу написано, что я не в себе?»

Вбежав в коттедж, он застал жену лежащей ничком на полуопрокинутой, словно бы криво присевшей кровати.

— Вера… — сдавленно позвал он.

Существо глянуло на него, ойкнуло и снова зарылось носом в постель.

— Вера… Понимаешь, какое дело… Я… Со мной…

С каждым его словом лиловое лицо изумленно приподнималось над подушкой. Потом оно повернулось к Николаю и широко раскрыло выразительные, хотя и неодинаковые по размеру глаза.

— Перстков, ты, что ли?

Растерявшись, Николай поглядел почему-то на свои пятнистые ладони. Сначала ему показалось, что вдоль каждого пальца идет ряд белых пуговок. Присмотревшись, он понял, что это присоски. Как на щупальцах у кальмара.

— Господи, ну и рожа! — вырвалось у жены.

— На себя посмотри! — огрызнулся Николай, и существо, ахнув, бросилось к висящему между двух окон зеркалу. Николай нечаянно занял хорошую позицию — ему удалось одновременно увидеть и лиловое лицо, и малиновое его отражение.

Резанул душераздирающий высокий вопль, и лиловая асимметричная жена кинулась на поэта. Тот отпрыгнул, сразу не сообразив, что кидаются вовсе не на него, а в дверной проем… Так кто из них двоих сумасшедший?

На отнимающихся ногах Николай пошел по волнистому полу — к зеркалу. Что он ожидал там увидеть? Привычное свое отражение? Нет, конечно. Но чтобы такое!..

Глаза слиплись в подобие лежачей восьмерки. Рот ороговел — безгубый рот рептилии. На месте худого кадыка висел кожистый дряблый зоб, сильно оттянутый книзу, потому что в нем что-то было — судя по очертаниям, половинка кирпича. Господи, ну и рожа!..

Николай схватился за кирпич и не обнаружил ни кирпича, ни зоба. Тонкая жилистая шея, прыгающий кадык… Вот оно что! Значит, осязанию тоже можно верить. Как и слуху…

Кое-как попав в дверь, Николай вывалился на природу. Небо над головой золотилось и зеленело. Жены видно не было. Откуда-то издали донесся ее очередной взвизг. Надо понимать, еще на что-то наткнулась…

Машинально перешагивая через мнимые пригорки и жестоко спотыкаясь о настоящие, Перстков одолел метров десять и, обессилев, прилег под ивой, которая тут же принялась с ним заигрывать — норовила обнять длинными гибкими ветвями. На ветвях росли опять-таки глаза — томные, загадочные, восточные. Реяли также среди них алые листья странной формы. Эти, складываясь попарно, образовывали подобия полуоткрытых чувственных ртов. Николай был мгновенно ими испятнан.

— Ты, дура!.. — заверещал Перстков, вырываясь из нежных объятий. — Ты что делаешь!..

В соседнем домике кто-то всхрапнул, заворочался, низко пробормотал: «А ну, прекратить немедленно!..» — перевернулся, видно, с боку на бок, и над исковерканной турбазой «Тишина» раскатился раздольный баритональный храп.

Рискуя расшибиться, Николай побежал к коттеджу №4.

Комната была перекошена, как от зубной боли. На койке, упираясь огромными ступнями в стену, спал человек с двумя профилями.

— Гриша, Гриш!..

Спящий замычал.

— Гриша, проснись! — крикнул Николай.

Человек с двумя профилями спустил ноги на пол и сел на койке, не открывая глаз.

— Гриша!

Ведущий актер ТЮЗа Григорий Чуский разлепил веки и непонимающе уставился на Персткова.

— Никола, — хрипловато спросил он, — кто это тебя так?

Затем глаза его раскрылись шире и обежали перекошенную комнату. Он посмотрел на хлебный нож, лезвие которого пустило в стол граненые металлические отростки, на странный предмет, представляющий собой помесь пивной кружки с песочными часами, — и затряс профилями.

Потом вскочил и с грохотом устремился к выходу. Двери как не бывало — в стене зиял пролом, что тоже, несомненно, было обманом зрения, и Николай в этом очень быстро убедился, бросившись следом и налетев на косяк.

— Н-ни себе чего!.. — выдохнул где-то рядом Чуский. — И это что же, везде так?

— Везде! — крикнул Николай, отрывая руку с присосками от ушибленного лба.

— Н-ни себе чего!.. — повторил Чуский, озираясь.

Часть лица, примыкающая к его правому профилю, выглядела испуганной. Часть лица, примыкающая к его левому профилю, выражала изумление и даже любопытство.

— А как все вышло-то?

— Рыбу я ловил! — закричал Перстков. — Пока не клевало — все нормально было! А подсек!..

Турбаза напоминала кунсткамеру. Мало того: через каждые несколько шагов это нагромождение нелепостей преображалось. Наклоненный подобно шлагбауму шест со скворечником над коттеджем №8 внезапно выпрямился, но зато сам скворечник превратился в розовую витую раковину, насквозь просаженную мощным шипом. От раковины во все стороны мгновенно и беззвучно прокатилась волна изменений, перекашивая небо и деревья, разворачивая домики, заново искажая перспективу.

Как ни странно, актер спотыкался мало. Причина была проста — он почти не глядел под ноги. Николай предпочитал держаться справа, потому что левый профиль Григория доверия не внушал — это был профиль авантюриста.

— Ну что ты все суетишься, Никола! — скрывая растерянность, актер говорил на пугающих низах. — Ну странное что-то стряслось… Но не смертельное же!..

По левую руку его золотился штакетник, местами переходя в узорную чугунную решетку.

— Да как же не смертельное! — задохнулся Перстков. — А книга моя, «Другорядь», теперь не выйдет — это как? А чего мне стоило пробить первый сборник — знаешь?.. Не смертельное… Ты посмотри, что с миром делается! Может, теперь вообще ничего не будет — ни литературы, ни театра!..

Чуский с интересом озирал открывающийся с пригорка вид.

— Театр исчезнуть не может, — машинально изрек он, видимо уловив лишь последние слова Николая. — Театр — вечен.

— Ну, значит, изменится так, что не узнаешь!

— Эва! Огорчил! — всхохотнул внезапно Григорий. — Там не менять — там ломать пора. Особенно в нашем ТЮЗе…

И Перстков усомнился: верить ли слуху.

— Я знаю, почему ты так говоришь! — закричал он. — У тебя с дирекцией трения! А я?.. А мне?..

Острая жалость к себе пронзила Персткова, и он замолчал. Мысль о погибшем сборнике терзала его. Ах, «Другорядь», «Другорядь»… «Моих берез лебяжьи груди…» Какие, к черту, лебяжьи! Где вы видели розовых лебедей?.. Да и не в лебедях дело! Будь они хоть в клеточку — кто теперь станет заниматься сборником стихов Николая Персткова?! Сколько потрачено времени, сил, обаяния!.. Пять лет налаживал знакомства, два года Верку охмурял, одних денег на поездки в Москву ухнул… положительная рецензия — аж от самого Михаила Архангела!..

Все прахом, все!

Ива при виде их затрепетала и словно приподнялась на цыпочки. Даже с двумя профилями Григорий Чуский был неотразим. Узкие загадочные глаза на гибких ветвях влажно мерцали, алые уста змеились в стыдливых улыбках.

— Эк, сколько вас! — оторопело проговорил актер, останавливаясь.

— Ну чего ты, пошли… — заныл Перстков. — Ну ее к черту! Она ко всем пристает…

— А ничего-о… — вместо ответа молвил Григорий. — А, Никола?

И он дерзко подмигнул иве.

— У тебя на роже — два профиля! — с ненавистью процедил Перстков.

— Серьезно? — Чуский встревожился и, забыв про иву, принялся ощупывать свое лицо. Подержался за один нос, за другой. — Почему же два? — возразил он. — Один.

— Это на ощупь! — проскрежетал Перстков. — На ощупь-то и я тоже прилично выгляжу!..

Актер поглядел на него и вздрогнул — видно, очень уж нехороша была внешность поэта.

— Да, братец, — с подкупающей прямотой согласился он. — Морда у тебя, конечно… Особенно поначалу… Но знаешь, — поколебавшись, добавил Григорий, — мне вот уже кажется, что ты всегда такой был…

Перстков отшатнулся, но тут в соседнем домике, который, честно говоря, и на домик-то не походил, забулькал электроорган и кто-то задушевно, по складам запел:

…са-лавь-и жи-вут на све-те и-и прасты-ые си-за-ри-и…

— Это у Федора! — вскричал Чуский.

Актер и поэт ворвались в жилище художника. Оно было пусто и почти не искажено. Неубранная постель, скомканные простыни из гипса, в подушке — глубокий подробный оттиск круглой сидоровской физиономии с открытыми глазами.

На перекошенном столе стояла прозрачная запаянная банка, в которой неприятно шевелились какие-то фосфоресцирующие клешни.

— …Как пре-кра-аа-сен этот ми-ир, па-сма-три-и… — глумилась банка. Судя по всему, это и был тразистор.

— Передачи… — со слезами на глазах шепнул Перстков. — Передачи продолжаются… Значит, в городе все по-прежнему…

— Или кассеты крутятся, а операторы поразбежались, — негромко добавил Григорий.

— Мы передавали эстрадные песни, — сообщила банка голосом Вали Потапова, диктора местного радио, и замолчала. Опять, видно, что-то там внутри расконтачилось…

Николай зачем-то перевернул лежащий на столе кусок картона.

На картоне был изображен человек с двумя профилями.

— Это он меня вчера, — пояснил Григорий, увидев рисунок.

— И портрет тоже… — с тоской проговорил Николай.

— А что портрет? — не понял Чуский.

— Портрет, говорю, тоже изменился…

Актер отобрал у поэта картон, всмотрелся.

— Да нет, — с досадой бросил он. — Портрет как раз не изменился.

— Он что, и раньше такой был?

Они уставились друг на друга. Затем Чуский стремительно шагнул к задрапированной картине в углу и сорвал простынку.

У Персткова вырвался нечленораздельный вскрик. На холсте над распластанным коттеджем №8 розовел скворечник, похожий на витую раковину.

И Николай вспомнил: на городской выставке молодых художников — вот где он видел уже и произрастающие в изобилии глаза, и развертки домов, и лиловые асимметричные лица на портретах… Мир изменился по Сидорову? Что за чушь!

— Не понимаю… — слабо проговорил Чуский. — Да что он, Господь Бог, черт его дери?..

— Записка, Гриша! — закричал Перстков. — Смотри, записка!

Они осторожно вытянули из-под банки с фосфоресцирующими клешнями белоснежный обрезок ватмана, на котором фломастером было начертано: «Гриша! Я на пленэре. Если проснешься и будешь меня искать, ищи за территорией».

Ниже привольно раскинулась иероглифически сложная подпись Федора Сидорова.

Штакетник выродился в плетень и оборвался в полутора метрах от воды. Поэт и актер спрыгнули на лиловый бережок и выбрались за территорию турбазы.

Взбежав на первый пригорок, Чуский оглянулся. Из обмелевшего пруда пыталась вылезти на песок маленькая трехголовая рептилия.

— Ну конечно, Федька, с-сукин сын! — взревел актер, выбросив массивную длань в сторону озера. — Авангардист доморощенный! Его манера… — Он еще раз посмотрел на беспомощно барахтающуюся рептилию и ворчливо заметил: — А ящерицу он у Босха спер…

Честно говоря, Персткова ни в малейшей степени не занимало, кто там что у кого спер — Сидоров у какого-то Босха или Босх у Сидорова. Несомненно, они приближались к эпицентру. Окрестность обновлялась с каждым шагом, пейзажи так и листались. Вскоре путники почувствовали головокружение, вынуждены были замедлить шаг, а затем и вовсе остановиться.

— Может, вернемся? — сипло спросил Николай. — Заблудимся ведь…

— Я тебе вернусь! — пригрозил Чуский, темнея на глазах. — Ты у меня заблудишься! Ну-ка!..

И они пошли напролом. Мир словно взбурлил: линии прыгали, краски вспыхивали и меркли, предметы гримасничали. Перстков не выдержал и зажмурился. Шагов пять Григорий тащил его за руку, потом бросил. Николай открыл глаза. Пейзаж был устойчив. Они находились в эпицентре.

Посреди идиллической, в меру искаженной полянки за мольбертом стоял вполне узнаваемый Федор Сидоров. Хищное пронзительное око художника стремилось то к изображаемому объекту, то к холсту, увлекая за собой скулу и надбровье. Другое — голубенькое, наивное — было едва намечено и как бы необязательно.

Поражала также рука, держащая кисть, — сухая, мощная, похожая на крепкий старый корень.

В остальном же Федор почти не изменился, разве что полнота его слегка увеличилась, а рост слегка уменьшился. Пожалуй, это было эффектно: нечто мягкое, округлое, из чего грубо и властно проросли Рука и Глаз.

Сидоров вдохновенно переносил на холст часть тропинки, скрупулезно заменяя камушки глазами и не замечая даже, что в траве и впрямь рассыпаны не камушки, а глаза и что сам он, наверное, впервые в жизни не творит, но рабски копирует натуру.

Актер и поэт подошли, храня угрожающее молчание. Федор — весь в работе — рассеянно глянул на них.

— Привет, мужики! Меня ищете?

— Тебя! — многообещающе пробасил Григорий.

Художник удивился, опустил кисть и уставился на соседей по турбазе. Пауза тянулась и тянулась. Линзообразно поблескивающее синее око Федора отражало то сдвоенный профиль Чуского, то зоб Персткова.

— Мужики! — обретя дар речи, проговорил художник. — Что это с вами?

— Он спрашивает! — загремел Григорий, но Федор уже ничего не слышал. Незначительный левый глаз его увеличился до размеров правого. Художник завороженно оглядывался: розовый березняк, тысячеокий, словно Аргус, кустарник, черное небо над светлым прудом…

— Не прикидывайся! — закричал Перстков. — Твоя работа, твоя!

Рука с кисточкой, взмыв на уровень синего ока, заслонила сначала верхнюю часть лица Персткова, затем нижнюю.

— Ай, как найдено!.. — еле слышно выдохнул художник. — Характер-то как схвачен, а?.. Гриша, ты не поверишь, но я его видел именно так!

— Так?! — страшно вскрикнул Перстков, тыча себя пальцем в кадык. — Вот так, да?!

Он угодил в яремную ямку и закашлялся.

Григорий, не тратя больше слов, двинулся на Федора, и тонкое чутье художника подсказало тому, что сейчас его будут бить.

— Мужики, вы сошли с ума! — вскричал он, прячась за мольберт. — Вы что же, думаете, что это я? Что мне такое под силу?

Григорий остановился. Стало слышно, как Перстков сипит: «…плевать мне, как ты там меня видел!.. Мне главное, чтобы другие меня так не видели!..»

Григорий задумался. Они стояли на поляне, подобной огромному солнечному зайчику, над ними прозрачно зеленел зенит, а с тропинки на них с интересом смотрел праздно лежащий глаз, из-за обилия ресниц похожий на ежика.

Так что был резон в словах Сидорова, был.

— Хотя… — ошеломленно сказал художник. — Почему, собственно, не под силу?

— Ты что сделал с миром, шизофреник? — просипел Перстков, держась за горло.

Синее око Федора мистически вспыхнуло.

— Мужики, — сказал он. — Есть гипотеза.

И далее — с трепетом:

— Что, если видение мира — условность? А, мужики? Простая условность! Принято видеть мир таким и только таким. Принято, понимаете? Но художник… Художник все видит по-своему! И он влияет на людское восприятие своими картинами. Мало-помалу, капля по капле…

Праздно лежащий посреди тропинки глаз давно уже усиленно подмигивал Чускому и Персткову: слушайте, мол, слушайте — мудрые вещи мужик говорит.

— …И вот в один прекрасный миг, мужики, происходит качественный скачок! Все начинают видеть мир таким, каким его раньше видел один лишь художник!.. Творец!..

Перстков растерянно оглянулся на Чуского и оробел. Григорий Чуский стоял рядом — чугунный, зеленоватый. Земля под ним высыхала и трескалась от неимоверной тяжести. Таким, надо полагать, видел Федор Сидоров своего друга в данный момент. Наконец актер шевельнулся, вновь обретая более или менее человеческую окраску.

— Да вы кто такой будете, Феденька? — бурно дыша, проговорил он. — Врубель — не повлиял! Сикейрос — не повлиял! Федор повлиял, Сидоров!..

— А это? — Рука с кисточкой, похожая на крепкий старый корень, очертила широкий полукруг, и Чуский оцепенел вторично, пофрагментно зеленея и превращаясь в чугун.

— Да здесь же ничего на месте не стоит! — К Персткову вернулся голос. — Шаг шагнешь — все другим делается!

— Но ведь и раньше так было! Иной угол зрения — иная картина!

— Неправда!

— Было-было, уверяю тебя! Как художник говорю!

— А ну, тихо вы! — дьяконски гаркнул Чуский. — Подумать дайте!..

Минуты две он думал. Потом спросил отрывисто:

— Ты полагаешь, это надолго?

Сидоров развел неодинаковыми руками. Он был счастлив.

— Боюсь, что надолго, Гриша. Предыдущий-то мир, сам знаешь, сколько существовал…

В перламутрово-розовом березняке раздалось карканье, и слипшиеся на переносице глаза Персткова радостно вытаращились.

— Гри-ша! — приплясывая, завопил он. — Кому ты поверил? На слух-то мир — прежний! На ощупь — прежний!..

Похожий на ежика глаз встревоженно уставился с тропинки на Федора. Тот задумался, но лишь на секунду.

— Не все же сразу, — резонно возразил он. — Сначала, видимо, должно приспособиться зрение…

Перстков отступал от него, слабо отмахиваясь, как от призрака.

— …потом — слух, ну и в последнюю очередь — осяза…

— Врешь!! — исступленно закричал Перстков. Он прыгнул вперед, и его легкий кулачок, описав дугу, непрофессионально ударился в округлую скулу художника.

Небо шарахнулось от земли и стало насыщенно-синим. Березы побледнели. Линия штакетника распрямилась.

— У-у-у!.. — с ненавистью взвыл Перстков, опуская пятку на праздно лежащий посреди тропинки глаз.

В следующий миг поэт уже прыгал на одной ножке. Осязание говорило, что в босую подошву вонзился крепкий, прокаленный на солнце репей. Николай вырвал его, хотел отшвырнуть…

Репей! Это был именно репей, а никакой не глаз! Николай стремительно обернулся и увидел, что у Григория Чуского снова всего один профиль. Синие домики за оградой выстроились по ранжиру, как прежде. Чары развеялись! Колдовство кончилось!.. Или нет? Или еще один шаг — и все опять исказится?

Шаг… другой… третий…

— А-а! — демонски возопил Перстков. — Получил по морде? Ну и где он теперь, твой мир, а?!

Выражение лица Чуского непрерывно менялось, и Григорий делался похож то на левую, то на правую свою ипостась. Сидоров все еще держался за скулу.

— Что? Ушибли, да? — пятясь, выкрикивал Перстков. — Синяк будет, да?.. Будет-будет, не сомневайся!.. Ты меня так видел? А я тебя так вижу!..

«Да ведь это же я! — холодея, осознал он вдруг. — Я ударил, и все кончилось! Нет-нет, совпадения быть не может… Это мой удар все изменил!..»

После таких мыслей Перстков уже не имел права пятиться. Он выпрямился, повернулся к ним спиной и твердым шагом двинулся вдоль штакетника. Но непривычно плоская земля подворачивалась под ноги, и Николай дважды споткнулся на ровном месте.

Тем не менее сквозь ворота под фанерным щитом с надписью «Турбаза Тишина» он прошел, как сквозь триумфальную арку.

Возле коттеджа №9 пришлось прислониться к деревянной стенке домика и попридержать ладонью прыгающие ребра. Он смотрел на пыльную зеленую траву, на серый скворечник над коттеджем №8, на прямые рейки штакетника, и, право, слеза навертывалась.

«Гипноз, — сообразил он. — Вот что это такое было! Просто массовый гипноз. Этот проходимец всех нас загипнотизировал… и себя за компанию…»

Да, но где гарантия, что все это не повторится?

«Пусть только попробует! — с отвагой подумал Перстков, оттолкнувшись плечом от коттеджа. — Еще раз получит!..»

Опасения его оказались напрасны. Хотя Николай и ссылался неоднократно в стихах на нечеловеческую мощь своих предков («Мой прадед ветряки ворочал, что не под силу пятерым…»), сложения он был весьма хрупкого. Но, как видим, хватило даже его воробьиного удара, чтобы какой-то рычажок в мозгу Федора Сидорова раз и навсегда встал на свое место. Отныне с миром Федора можно будет познакомиться, лишь посетив очередную выставку молодых художников. Там, на картоне и холстах, художник будет смирный, ручной, никому не грозящий помешательством или, скажем, крушением карьеры.

Из-за штакетника послышались голоса, и воинственность Персткова мгновенно испарилась.

— Куда он делся? — рычал издали Григорий. — Ива… Перспектива… Башку сверну!..

Федор неразборчиво отвечал ему дребезжащим тенорком.

— Ох и дурак ты, Федька! — гневно гудел Чуский, надо полагать, целиком теперь принявший сторону Сидорова. — Ох дура-ак!.. Ты кого оправдываешь? Да это же все равно, что картину изрезать!..

Николай неосторожно выглянул из-за домика, и Григорий вмиг оказался у штакетника, явно намереваясь перемахнуть ограду и заняться Перстковым вплотную.

Спасение явилось неожиданно в лице двух верхоконных милиционеров, осадивших золотисто-рыжих своих дончаков перед самым мольбертом.

— Что у вас тут происходит?

— Пока ничего… — нехотя отозвался Чуский.

— А кто Перстков?

Николай навострил уши.

— Да есть тут один… — Григорий с видимым сожалением смотрел на домик, за которым прятался поэт, и легонько пошатывал одной рукой штакетник, словно примеривался выломать из него хорошую, увесистую рейку.

— Супруга его в опорный пункт прибегала, на пристань, — пояснил сержант. — Слушайте, ребята, а она как… нормальная?

— С придурью, — хмуро сказал Григорий. — Что он — что она.

— Понятно… — Сержант засмеялся. — Турбаза, говорит, заколдована!..

Второй милиционер присматривался к Федору.

— А что это у вас вроде синяк?

— Да на мольберт наткнулся… — ни на кого не глядя, расстроенно отвечал Федор. Он собирал свои причиндалы. Даже издали было заметно, как у него дрожат руки.

Судя по диалогу, до пристани Федор «не достал». Видимо, пораженная зона включала только турбазу и окрестности.

— С колдовством вроде разобрались, — сказал веселый сержант. — Так и доложим… А то там дамочка эта назад идти боится.

Нет, к черту эту турбазу, к черту оставшуюся неделю… Вот только Вера с пристани вернется — и срочно сматывать удочки!

Кстати, об удочке… Он ее бросил на мостках.

«Надо забрать, — спохватился Перстков. — А то штакетник до воды не достает, проходи кто угодно по берегу да бери…»

И Николай торопливо зашагал по тропинке к пруду, вновь и вновь упиваясь сознанием того, что все в порядке, что мир — прежний, что книга стихов «Другорядь» обязательно будет издана, что жена у него — никакая не лиловая, хотя на это-то как раз наплевать, потому что полюбил он ее не за цвет лица — Вера была дочерью крупного местного писателя… что сам он — пусть не красавец, но вполне приличный человек, что береза…

Николай остановился. Ствол березы был слегка розоват. Опять?! Огляделся опасливо. Нет-нет, вокруг был его мир — мир Николая Персткова: синие домики, за ними — еще домики, за домиками — штакетник… А ствол березы — белый и только белый! Лебяжий! Николай всмотрелся. На стволе по-прежнему лежал тонкий розоватый оттенок.

Перстков перевел взгляд на суставчатое удилище, брошенное поперек мостков. Оно было очень похоже на змеиный позвоночник.

— Чертовщина… — пробормотал поэт, отступая.

Последствия гипноза? Только этого ему еще не хватало!

Николай повернулся и побежал к своему коттеджу. Дом глазел на него всеми сучками и дырками от сучков.

«Да это зараза какая-то! — в панике подумал Николай. — Так раньше не было!..»

Мир Федора не исчез! Он прятался в привычном, выглядывал из листвы, подстерегал на каждом шагу. Он гнездился теперь в самом Персткове.

Григорий Чуский поджидал поэта на крыльце с недобрыми намерениями, но, увидев его, растерялся и отступил, потому что в глазах Персткова был ужас.

Тяжело дыша, Николай остановился перед зеркалом.

Из зеркала на него глянуло нечто смешное и страшноватое. Он увидел торчащий кадык, словно у него в горле полкирпича углом застряло, растянутый в бессмысленной злобной гримаске тонкогубый рот, близко посаженные напряженные глаза. Он увидел лицо человека, способного ради благополучия своего — ударить, убить, растоптать…

Будь ты проклят, Федор Сидоров!

МОНУМЕНТ

Уму непостижимо — следователь сравнил его с Колумбом! Так и сказал: «Он ведь в некотором роде Колумб…» Ничего себе, а?.. Хорошо бы отвлечься. Я останавливаюсь возле книжного шкафа, отодвигаю стекло и не глядя выдергиваю книгу. Открываю на первой попавшейся странице, читаю: «Все говорят: нет правды на земле. Но правды нет — и выше…»

Мне становится зябко, и я захлопываю томик Пушкина.

А как обыденно все началось! Весенним днем женатый мужчина зашел к женатому мужчине и предложил прогуляться. Я ему ответил:

— С удовольствием. Очень кстати. Сейчас, только банку сполосну трехлитровую…

— Не надо банку, — сдавленно попросил он. — Мне нужно поговорить с тобой.

Женатый мужчина пришел пожаловаться женатому мужчине на горькую семейную жизнь.

Мы вышли во двор и остановились у песочницы.

— Ну что стряслось-то? Поругались опять?

— Только между нами, — вздрагивая и озираясь, предупредил он. — Я тебе ничего не говорил, а ты ничего не слышал. Понимаешь, вчера…

Поругались, естественно. Дочь принесла домой штаны и попросила полторы сотни. Татьяна, понятно, рассвирепела и устроила дочери воспитательный момент, но когда муж попытался поддакнуть, она устроила воспитательный момент ему: дескать, зарабатываешь мало — вот и приходится отказывать девочке в самом необходимом. Он вспылил, хлопнул дверью…

— И пошел искать меня? — спросил я, заскучав.

Оказалось, нет. Хлопнув дверью, он направился прямиком к супруге Моторыгина, имевшей неосторожность как-то раз пригласить его на чашку кофе.

Я уже не жалел об оставленной дома трехлитровой банке — история принимала неожиданный оборот. Нет, как хотите, а Левушка Недоногов (так звали моего сослуживца) иногда меня просто умилял. Женатый мужчина отважно сидит на кухне у посторонней женщины, пьет третью чашку кофе, отвечает невпопад и думает о том, как страшно он этим отомстил жене. А посторонняя женщина, изумленно на него глядя, ставит на конфорку второй кофейник и гадает, за каким чертом он вообще пришел. Представили картину? А теперь раздается звонок в дверь.

Это вернулся из командировки Моторыгин, потерявший в Саратове ключ от квартиры.

— И что? — жадно спросил я, безуспешно ища на круглом Левушкином лице следы побоев.

— Знаешь… — с дрожью в голосе сказал он. — Вскочил я и как представил, что будет дома!.. на работе!.. Ведь не докажешь же никому!..

Словом, очутился Левушка в темном дворе с чашкой кофе в руках.

— В окно? — ахнул я. — Позволь, но это же второй этаж!

— Третий, — поправил он. — И я не выпрыгивал…

Он не выпрыгивал из окна и не спускался по водосточной трубе.

Он просто очутился, понимаете?

Я не понимал ничего.

— Может, ты об асфальт ударялся? Контузия… Память отшибло…

— Нет, — Левушка словно бредил. — Я потом еще раз попробовал — получилось…

— Да что получилось-то? Что попробовал?

— Ну это… самое… Вот я — там, и вот я уже — здесь!

Сначала я оторопел, потом засмеялся. Доконал он меня.

— Левка!.. Ну нельзя же так, комик ты… Я, главное, его слушаю, сочувствую, а он дурака валяет! Ты что же, телепортацию освоил?

— Теле… что? — Он, оказывается, даже не знал этого слова.

— Те-ле-пор-тация. Явление такое. Человек усилием воли берет и мгновенно переносит себя на любое расстояние. Что ж ты такой несовременный-то, а, Левушка? Я вот, например, в любой культурной компании разговор поддержать могу. Сайнс-фикшн? Фэнтези? Пожалуйста… Урсула ле Гуин? Будьте любезны…

Несколько секунд его лицо было удивительно тупым. Потом просветлело.

— А-а… — с облегчением проговорил он. — Так это, значит, бывает?..

— Нет, — сказал я. — Не бывает. Ну чего ты уставился? Объяснить, почему не бывает? В шесть секунд, как любит выражаться наш общий друг Моторыгин… Ну вот представь: ты исчезаешь здесь, а возникаешь там, верно? Значит, здесь, в том месте, где ты стоял, на долю секунды должна образоваться пустота, так?.. А теперь подумай вот над чем: там, где ты возникнешь, пустоты-то ведь нет. Ее там для тебя никто не приготовил. Там — воздух, пыль, упаси боже, какой-нибудь забор или того хуже — прохожий… И вот атомы твоего тела втискиваются в атомы того, что там было… Соображаешь, о чем речь?

Я сделал паузу и полюбовался Левушкиным растерянным видом.

— А почему же тогда этого не происходит? — неуверенно возразил он.

Был отличный весенний день, и за углом продавали пиво, а передо мной стоял и неумело морочил голову невысокий, оплывший, часто моргающий человек. Ну не мог Левушка Недоногов разыгрывать! Не дано ему было.

Я молча повернулся и пошел за трехлитровой банкой.

— Погоди! — В испуге он поймал меня за рукави. — Не веришь, да? Я сейчас… сейчас покажу… Ты погоди…

Он чуть присел, развел руки коромыслом и напрягся. Лицо его — и без того неказистое — от прилива крови обрюзгло и обессмыслилось.

Тут я, признаться, почувствовал некую неуверенность: черт его знает — вдруг действительно возьмет да исчезнет!..

Лучше бы он исчез! Но случилось иное. И даже не случилось — стряслось! Не знаю, поймете ли вы меня, но у него пропали руки, а сам он окаменел. Я говорю «окаменел», потому что слова «окирпичел» в русском языке нет. Передо мной в нелепой позе стояла статуя, словно выточенная целиком из куска старой кирпичной кладки. Темно-красный фон был расчерчен искривленными серыми линиями цементного раствора… Я сказал: статуя? Я оговорился. Кирпичная копия, нечеловечески точный слепок с Левушки Недоногова — вот что стояло передо мной. Руки отсутствовали, как у Венеры, причем срезы культей были оштукатурены. На правом ясно читалось процарапанное гвоздем неприличное слово.

Мне показалось, что вместе со мной оцепенел весь мир. Потом ветви вдруг зашевелились, словно бы опомнились, и по двору прошел ветерок, обронив несколько кирпичных ресничин. У статуи были ресницы!

Я попятился и продолжал пятиться до тех пор, пока не очутился в арке, ведущей со двора на улицу. Больше всего я боялся тогда закричать — мне почему-то казалось, что сбежавшиеся на крик люди обвинят во всем случившемся меня. Такое часто испытываешь во сне — страх ответственности за то, чего не совершал и не мог совершить…

Там-то, в арке, я и понял наконец, что произошло. Мало того — я понял механизм явления. Не перенос тела из одной точки в другую, но что-то вроде рокировки! Пространство, которое только что занимал Левушка, и пространство, которое он занял теперь, попросту ПОМЕНЯЛИСЬ МЕСТАМИ!.. Но если так, то значит, Левушка угодил в какое-то здание, заживо замуровав себя в одной из его стен!

Я вообразил эту глухую оштукатуренную стену с торчащей из нее вялой рукой и почувствовал дурноту.

И тут с улицы в арку вошел, пошатываясь, Левушка — целый и невредимый, только очень бледный.

— Промахнулся немножко, — хрипло сообщил он, увидев меня. — Занесло — черт знает куда! Представляешь: все черно, вздохнуть — не могу, моргнуть — не могу, пальцами только могу пошевелить… Хорошо, я сразу сообразил оттуда… как это? Телепорхнуть?

Я в бешенстве схватил его за руку и подтащил к выходу, ведущему во двор.

— Смотри! — сказал я. — Видишь?

Возле статуи уже собралось человека четыре. Они не шумели, не жестикулировали — они были слишком для этого озадачены. Просто стояли и смотрели. Подошел пятый, что-то, видно, спросил. Ему ответили, и он, замолчав, тоже стал смотреть.

— Это кто? — опасливо спросил Левушка.

— Это ты! — жестко ответил я.

Он выпучил глаза, и я принялся объяснять ему, в чем дело. Понимаете? Не он — мне, а я — ему!

— Статуя? — слабым голосом переспросил Левушка. — Моя?

Он сделал шаг вперед.

— Куда? — рявкнул я. — Опознают!

…Левушка шел через двор к песочнице. Я бросился за ним. А что мне еще оставалось делать? Остановить его я не смог. Мы шли навстречу небывалому скандалу. Стоило кому-нибудь на секунду перенести взгляд с монумента на Левушку — и никаких дополнительных разъяснений не потребовалось бы.

— …значит, жил он когда-то в этом дворе, — несколько раздраженно толковала событие женщина с голубыми волосами. — А теперь ему — памятник и доску мемориальную, чего ж тут непонятного?

— А я о чем говорю! — поддержал губастый сантехник Витька из первой квартиры. — Движение зря перекрывать не будут. Там его и поставят, на перекрестке, а сюда — временно, пока пьедестал не сдадут…

— Трудился, трудился человек… — не слушая их, сокрушенно качала годовом домохозяйка с двумя авоськами до земли. — Ну разве это дело — привезли, свалили посреди двора… Вот, пожалуйста, уже кто-то успел! — И она указала скорбными глазами на процарапанное гвоздем неприличное слово, выхваченное из какой-то неведомой стены вместе со статуей.

Нашего с Левушкой появления не заметили.

— Из кирпича… — Девушка в стиле «кантри» брезгливо дернула плечиком. — Некрасиво…

— Оцинкуют, — успокоил Витька.

— И рук почему-то нет…

— Приделают! У них технология такая. Руки изготавливают отдельно, чтобы при транспортировке не отбить.

— Эх! — громко вырвалось вдруг у Левушки. — Не мог позу принять поприличнее!

Чуть не плача, он стискивал кулаки, и лицо его было одного цвета со статуей. Все повернулись к нам, и я закрыл глаза. Вот он, скандал!..

— Так ведь скульпторы сейчас какие? — услышал я, к своему удивлению, чей-то ленивый голос. — Это раньше скульпторы были…

Они его не узнали, понимаете?! Перед ними маячили две совершенно одинаковые физиономии, но все словно ослепли.

— Брови задрал, как идиот! — во всеуслышание продолжал горевать Левушка.

Женщина с голубыми волосами смерила его негодующим взглядом.

— А памятники, между прочим, — отчеканила она, — людям не за красоту ставят! Поставили — значит заслужил!

Левушка, пораженный последними словами, медленно повернулся к ней, и глаза у него в тот момент, клянусь, были безумны…

А на следующий день он не вышел на работу.

Все у меня валилось из рук, стоило мне взглянуть на его стол.

Вчера я его еле увел от песочницы, иначе бы он с пеной у рта принялся доказывать жильцам, что это его статуя. Ночью я то и дело просыпался и каждый раз думал: «Приснилось… Слава тебе, господи…» Облегченно вздыхал и вдруг понимал, что не приснилось.

Я вставал, выходил в кухню и пил воду. За окном шевелились черные акации, и я надолго припадал к стеклу, скорее угадывая, чем различая, возле песочницы, в сером просвете между двумя кронами, зловещий горбатый силуэт с обрубками вместо рук…

А точно ли он пошел вчера домой? Перед обедом я не выдержал — позвонил на работу Татьяне и, конечно, нарвался на отповедь. Ее, знаете ли, как-то не волнует, где в данный момент находится этот неврастеник. И вообще, если он хочет извиниться, то пусть делает это сам, а не через адвокатов.

Я положил трубку и вернулся за свой стол. Чертовы бабы! Перезвонить бы сейчас, сказать: «Лева тебя в нашем дворе ждет, у песочницы. Очень просит прийти…» Да нет, бесполезно. Из принципа не пойдет… А жаль.

И тут словно что-то мягко толкнуло меня в спину. Я обернулся. В дверях стоял Левушка Недоногов.

Он внимательно, подробно разглядывал отдел: сослуживцев, столы, кульманы… К концу осмотра принялся скорбно кивать и вдруг громко спросил, ни к кому не обращаясь:

— И что, вот так — всю жизнь?

Нужно было видеть лица наших сотрудников!

Словно бы не замечая, что все на него смотрят, Левушка прогулочным шагом пересек комнату и уселся на мой стол, даже не потрудившись сдвинуть в сторону бумаги.

— А ведь мы, Павлик, в одном дворе росли, — ни с того ни с сего задумчиво напомнил он.

Верите ли, мне стало страшно. А он продолжал:

— Если помнишь, мальчишки меня недолюбливали. Почему?

— Я… — начал я.

— Да, — сказал он. — Ты — нет. Но остальные! Что им во мне не нравилось? Павлик, я шел сегодня на работу три часа! Шел и думал. И, знаешь, я понял: они уже тогда чувствовали, что я — иной. Чувствовали, что в чем-то я их превосхожу…

Он говорил ужасные вещи — размеренно, неторопливо, и никто не осмеливался его перебить. Могу себе представить, какое у меня было лицо, потому что он вдруг засмеялся и, наклонившись ко мне, покровительственно потрепал по плечу.

— Ну ладно, — объявил он, с юмором оглядев безмолвствующий отдел. — Время обеденное, не буду вас задерживать…

Он прошел к своему рабочему месту, сел и движением купальщика, разгоняющего у берега ряску, разгреб в стороны накопившиеся с утра бумаги. Затем, установив кулаки на расчищенной поверхности стола, Левушка величественно вскинул голову и замер в позе сфинкса.

Я понял, что сейчас произойдет, вскочил, хотел закричать — и не успел.

…Интересно, где он нашел такой кусок мрамора? Облицовочная мраморная плитка у нас в городе используется, это я знаю, но ведь тут нужна была целая глыба, монолит без единой трещины!..

В общем, беломраморное изваяние Левушки до сих пор восседает за его столом — просили не трогать до окончания следствия.

Вторая половина дня отложилась в памяти обрывками. Помню: я сидел в кабинете начальника и путано рассказывал следователю о вчерашнем. Капитан морщился и потирал висок. Один раз он даже сказал: «Подождите минуту…» — и выскочил из кабинета. Голову даю на отсечение — бегал смотреть, сидит ли еще за столом каменный сотрудник.

Съездили за Татьяной.

— Вам знакома эта статуя?

Она в изумлении уставилась на своего мраморного Льва.

— В первый раз вижу! А при чем тут…

— Присмотритесь внимательнее. Она вам никого не напоминает?

Пожав плечами, Татьяна вгляделась в надменное каменное лицо и попятилась.

— Не может быть! — слабо вскрикнула она. — Кто его?.. За что ему?..

Но тут следователь, спохватившись, прикрыл дверь, и больше мы ничего не услышали.

Здание, из которого Левушка вынул свою первую — кирпичную — статую, нашли на удивление быстро — им оказалась наша котельная. Я там был в качестве свидетеля, когда обмеряли и фотографировали выемку. При мне же опрашивали истопника. Поначалу он бодро утверждал, что дыра в стене была всегда, но скоро запутался в собственном вранье и, перейдя на испуганный шепот, признался, что лопни его глаза, если вчера отсюда не высунулась рука, не потянулась к заначке, которую он еле успел спасти, и не пропала потом, оставив после себя эту вот пробоину!

Не то чтобы я нежно любил свою работу, но теперь я прямо-таки мечтаю хоть раз беспрепятственно добраться до своего стола. Подходишь утром к институту — а у подъезда уже машина ждет.

— Здравствуйте, Павел Иванович, а мы за вами. Начальство ваше предупреждено, так что все в порядке.

— Здравствуйте, — отвечаю с тоской. — Опять кто-нибудь приехал?

— Да, Павел Иванович. Профессор из Новосибирска, член-корреспондент.

— Так вы же меня на пленку записали — пусть прослушает.

— Ну что вы, право, как маленький, Павел Иванович! Он ее еще в Новосибирске прослушал…

Ничего не поделаешь — главный свидетель. Я, конечно, понимаю: им бы не со мной, им бы с самим Левушкой поговорить… Но Левушка — как снежный человек: следов оставляет массу, а вот встретиться с ним, побеседовать — этого еще никому не удалось.

Татьяну не узнать — избегалась за месяц, осунулась. Кстати, была вчера у нас — допытывалась, нет ли новостей. Как же нет — есть! Можно даже и не спрашивать — достаточно на гастроном посмотреть. Там на козырьке крыши сейчас четыре Левушки. Из розового туфа, в натуральную величину. Наиболее любопытен второй слева — у него всего одна точка опоры, вторую ногу он занес над воображаемой ступенькой.

Это уже, так сказать, поздний Левушка, Левушка-классицист. А если миновать пятиэтажку и свернуть во двор, то там можно увидеть ранние его работы. Их две. Обе стоят на крыльце Левушкиного подъезда по сторонам от входной двери и ровным счетом ничего не означают. Просто стоят, и все.

Но вы не путайте: это не те статуи, что появились в ночь перед объявлением розыска. Те на следующий день разбил ломом и сбросил с крыльца сосед Недоноговых по этажу — мужчина мрачный, пьющий и что-то, видать, против Левушки имеющий. Вечером того же дня, приняв душ, он не смог выйти из ванной — старую прочную дверь снаружи подпирала спиной статуя, сидящая на табурете в позе роденовского «Мыслителя».

А ночью на крыльце подъезда опять появились Левушкины автопортреты — вот эти самые. Они очень похожи на прежние, но обратите внимание: ступни обеих статуй наполовину утоплены в бетон. Это Левушка усложнил технологию — теперь он сначала телепортирует на будущий пьедестал и внедряется в него подошвами. Выкорчевать практически невозможно, разве что вместе с крыльцом.

Я рассказал о первом покушении на Левушкины шедевры. Второе состоялось в городском парке. Пару месяцев назад там понаставили каменных тумб под гипсовые скульптуры. Ну скажите, разве мог Левушка устоять и не воспользоваться этими тумбами! В парке стало жутковато: куда ни глянешь — везде одна и та же каменная физиономия. Вдобавок Левушка к тому времени сменил манеру. Если раньше он просто оставлял на облюбованном месте свое подобие, то теперь он еще начал при этом что-то изображать.

Вот, например, Левушка Недоногов держится за лобную кость. На цоколе масляной краской надпись: «Мысль». Почерк — Левушкин. А вот он за каким-то дьяволом поднял руку и смотрит на нее, запрокинув голову. На цоколе надпись: «Мечта».

Скульптор, которому было поручено оформление парка, чуть с ума не сошел — явился туда с молотком и успел публично отшибить носы двум Левушкам, после чего был остановлен ребятами из ДНД. Скульптор бушевал и клялся, что рано или поздно перебьет все к чертовой матери. Но тут прибыли товарищи из следственной комиссии и спокойно объяснили ему, что речь тогда пойдет не о хулиганстве и даже не о порче имущества, но об умышленном уничтожении вещественных доказательств, а это уже, согласитесь, совсем другая статья. Отколотые носы тут же прилепили на место каким-то особым клеем, так что Левушка, по-моему, до сих пор ничего не заметил.

Третье и, я полагаю, последнее покушение было организовано городскими властями с разрешения следователя. Во дворах статуи решили не трогать (их все равно мало кто видит), а вот с парапетов, карнизов и бетонных козырьков над подъездами учреждений — убрать в двадцать четыре часа. Изваяний тогда было меньше, чем теперь, и для изъятия вполне хватило светового дня. Страшная каменная толпа набила до отказа тесный дворик позади Союза художников.

А утром, само собой, на старых местах уже красовались новые Левушки, для верности утопленные в основания по щиколотку.

Ученых понаехало… один ученей другого! Не могут понять, почему одежда телепортирует вместе с Левушкой. По логике-то не должна. Впрочем, остального они тоже понять не могут.

Следователь — тот хоть серьезным делом занят: выясняет, откуда Левушка берет мрамор. С туфом — разобрались. Армянский розовый туф завезли в город для постройки чего-то монументального. Левушка вынул из него штук девять своих изваяний и больше не смог — издырявил до полной непригодности. А вот мрамор у него почему-то не кончается. Ребенку ясно, что Левушка повадился в какую-то каменоломню, но где она? Мрамор в области не добывают — его у нас просто нет.

Кое-что приоткрылось после случая с городским театром. Там на аттике сидела древнегреческая то ли богиня, то ли муза с лавровым венком в простертой руке. На днях Левушка пристроил перед ней свою статую, да так ловко, что богиня теперь надевает венок ему на лысину. И статуя эта, заметьте, из инкерманского камня. А Инкерман, между прочим, в Крыму! Я — к следователю. Как же так, говорю, на какие же расстояния он может телепортировать? Вы на карту взгляните: где мы, а где Крым!..

Следователь меня выслушал и с какой-то, знаете, болезненной улыбкой сообщил, что неприметная зеленоватая статуя на набережной состоит из редчайшего минерала, на нашей планете практически не встречающегося.

После этих слов у меня все перед глазами поплыло… Не верю! До сих пор не верю! Ведь Левушка НИГДЕ, кроме нашего района, памятники себе не ставит! НИГДЕ! Ни в одном городе!..

Позавчера я сидел дома и с изумлением читал в местной газете статью «Телепортация: миф или реальность?», которая начиналась словами: «Они росли в одном дворе…» Хлопнула входная дверь, и передо мной возник Мишка, бледный и решительный.

— Папа, — сказал он, — ты должен пойти со мной!

«Однако тон…» — удивился я, но все же отложил газету и вышел за ним на площадку. Возле лифта стояли Мишкины одноклассники. Я вопросительно посмотрел на сына.

— Папа! — звонким от обиды голосом воззвал он. — Вот они не верят, что ты дружил со Львом Недоноговым!

Мальчишки ждали ответа.

— Дружил? — недоуменно переспросил я. — А почему, собственно, в прошедшем времени? По-моему, мы с Левой и не ссорились. Еще вопросы будут?

Больше вопросов не было, и я вернулся в квартиру, оставив сына на площадке — пожинать лавры. Да-а… Докатился. «Мы с Левой…» Ладно. Будем считать, что я выручал Мишку.

Такое вот теперь у нас ко Льву Недоногову отношение. Еще бы — после всех его подвигов! После того, как он дверь соседу статуей припер!..

Да! Я же о старушке забыл рассказать! Но это, скорее всего, легенда, предупреждаю сразу.

У некой старушки несколько лет протекал потолок. Старушка писала заявления, ходила по инстанциям, а потолок протекал. И вот однажды на скамеечку возле старушкиного подъезда присел отдохнуть некий мужчина.

— Не горюй, бабуля, — утешил он. — Я тебе помогу.

И пошел в домоуправление.

— Здравствуйте, — сказал он. — Я — Лев Сергеевич Недоногов. Вы почему старушке квартиру не ремонтируете?

Сначала управдом очень испугался, но, выяснив, что пришли не от газеты и не от народного контроля, а всего-навсего от старушки, успокоился и якобы ответил:

— В текущем квартале — никак не можем. Да и старушка-то, между нами, не сегодня-завтра коньки отбросит…

— Дорогой вы мой! — в восторге закричал посетитель. — Именно такого ответа я от вас и ждал! Дайте я вас обниму, родной!

И обнял.

Дальше, я думаю, можно не продолжать. На этот раз Левушка использовал чугун, и пока у статуи отпиливали руки, старушкина квартира была отремонтирована…

Ну и как вам история? Неплохо, правда? Повесть о бедной старушке, негодяе управдоме и благородном Левушке. Я не знаю, кто придумал и пустил гулять эту байку, но цели своей он достиг — с некоторых пор все заявки граждан панически быстро выполняются.

А на днях я услышал нечто куда более правдоподобное. Якобы дочь Левушки Маша и еще несколько десятиклассников, рассудив, что последний звонок бывает раз в жизни, решили отметить это дело в баре, откуда их немедленно попросили. Ребята, конечно, клялись, что они студенты, а не школьники, но бармена не проведешь.

И, можете себе представить, выходит вперед эта соплячка Маша и якобы заявляет:

— Вы еще об этом пожалеете! Мой отец — Недоногов!

В отличие от мифического управдома бармен был живой человек и, работая в нашем районе, просто не мог не знать имя и фамилию «каменного гостя»…

Однако не будем отвлекаться.

Субботним утром я сполоснул трехлитровую банку и вышел на улицу. Статуй за ночь не прибавилось, и это вселяло надежду, что ни следователь, ни ученые беспокоить меня сегодня не будут. Я прошел мимо гранитного Левушки, пожимающего руку Левушке мраморному, и наткнулся на группу приезжих.

Вообще-то их в городе мало — к нам теперь не так просто попасть. Те немногие, кому это удалось, чувствуют себя здесь туристами — бродят по району, глазеют. А роль гида вам охотно исполнит любой местный житель.

В данном случае гидом был губастый сантехник Витька из первой квартиры.

— Вот, обратите внимание, статуя, — с удовольствием говорил он, подводя слушателей к очередному изваянию. — Стоит, как видите, прямо на асфальте и улыбается. А между тем она жизнь человеку сломала… Вы заметьте, куда она смотрит. Правильно, вон в то окно без занавесок. Проживал там мой знакомый, завсклад Костя Финский. Как он эту статую увидел — занервничал. Ох, говорит, Витек, не нравится мне эта статуя. Неспроста она сюда смотрит. Ты гляди, какая у нее улыбка ехидная — словно намекает на что-то… А жена у Кости ушла год назад, так что с этой стороны все чисто… Я ему говорю: плюнь. Ну, статуя, ну и что? Трогает она тебя? Стоит — и пускай себе стоит… Но это легко сказать! Сами подумайте: выглянешь в окошко, а она — смотрит. Да как!.. Короче, недели хватило — сломался Костя Финский, пошел сдаваться в ОБХСС. Сам. Не дожидаясь… Теперь в эту квартиру никто вселяться не хочет. История известная — вот земляк может подтвердить…

Трехлитровая банка выпала у меня из рук и разбилась об асфальт. Все повернулись ко мне, в том числе и полный лысеющий мужчина, которого Витька только что назвал земляком.

Это был Левушка Недоногов. Собственной персоной.

— Хорошо еще, что пустая, — заметил Витька. — А сейчас я, если хотите, покажу вам памятник Крылову. Он ему там цветы возлагает…

И вся группа, за исключением одного человека, двинулась в сторону площади, туда, где каменный Лев Недоногов возлагал скромный каменный букетик к ногам гениального баснописца.

Мы остались у статуи вдвоем.

— Здравствуй, Лева… — сказал я растерянно.

Он смотрел на меня словно бы не узнавая. Словно бы прикидывая, а стоит ли узнавать.

Светлый выходной костюм, знакомые туфли, рубашка… Великий человек был скромен — ходил в своем. А между тем мог проникнуть в любой универмаг планеты и одеться во что пожелает.

— А-а, Павлик… — проговорил он наконец. — Здравствуй…

Я шагнул вперед. Под ногами заскрипели осколки.

— А я вот… прогуляться…

Оробел… Как в кабинете большого начальника. Стыдно вспомнить — я даже не решился подать ему руку.

Но Левушка, кажется, и сам был смущен нашей встречей.

— Ты слышал? — отрывисто спросил он, мотнув головой в ту сторону, куда Витька увел приезжих. — Что он им тут про меня плел? Какое окно? Какой Финский? Я, собственно, проходил мимо… ну и поинтересовался, о чем он тут…

Левушке очень хотелось уверить меня, что среди слушателей он оказался случайно.

— Нормальная улыбка, искренняя… Что в ней ехидного? — Левушка замолчал, часто моргая на статую.

— Лева, а ты…

Я хотел спросить: «Ты идти сдаваться не думаешь?», но спохватился и пробормотал:

— Ты домой-то как… собираешься возвращаться?

Великий человек нахмурился.

— Не сейчас… — уклончиво ответил он. — Не время пока…

Он что-то увидел за моим плечом, и лицо его выказало раздражение.

— Слушай, — сказал он сквозь зубы. — Будь другом, кинь ты в него чем-нибудь! Замучился уже в них кидать…

Я оглянулся. Метрах в десяти от нас по тротуару разгуливал голубь.

— За что-ты их так?

— Гадят, — ответил он просто и устало. Подумав, добавил: — Собак тоже развели… Никогда столько собак в городе не было…

— А собаки-то что тебе сделали? — удивился я, но тут же сообразил, что может сделать собака, если памятник стоит прямо на асфальте.

Левушка сосредоточенно разглядывал свободный карниз ближайшего здания.

— Левка! — сказал я с тоской. — Что с тобой стало! Чего ты всем этим достиг? Татьяна тебя ищет — с ног сбилась… Милиция розыск объявила…

— Ничего, — жестко ответил он. — Пусть знают! А то привыкли: Недоногов!.. Что с ним церемониться? Можно прикрикнуть, можно настроение дурное на нем сорвать — все можно! За что его уважать, Недоногова? Подвигов не совершал, карьеры не сделал, зарабатывать как следует — не научился! А теперь… Ишь, засуетились! Ро-озыск…

Он повернулся ко мне, перестав на секунду моргать.

А глаза-то ведь, как известно, зеркало души. Этой секунды мне вполне хватило, чтобы понять: Левушка врал. Не обида — другое мешало ему вернуться к людям.

Левушка, мраморный Левушка, Левушка-легенда, «каменный гость» боялся встречи с Татьяной!.. И, похоже, не только с ней. Вот почему он так растерялся, увидев меня. Ясно же: стоит ему появиться на людях не в бронзе и не в граните, стоит ему произнести первую фразу, как все поймут, что никакой он, к черту, не монумент, а прежний Левушка, вечно теряющийся в спорах и робеющий перед женой.

— Лева, — твердо сказал я. — Давай честно. Тебя ищут не потому, что людям делать нечего. Ты нам нужен, Лева! Татьяне, ученым…

— Следователю, — мрачно подсказал он.

— Следователь вчера сравнил тебя с Колумбом.

— Оригинально… Это что же, общественное мнение?

— А ты, значит, уже выше общества? — задохнувшись от злости, спросил я. Робости моей как не бывало. — А для кого, позволь узнать, ты натыкал кругом все эти памятники? Не для общества? Кому ты доказываешь, что не ценили тебя, не разглядели? Кому?

— Себе! — огрызнулся он.

— Врешь, — спокойно сказал я. — Врешь нагло. Если в один прекрасный день люди перестанут замечать твои статуи, тебе конец!

Левушка молчал. Кажется, я попал в точку. Теперь нужно было развивать успех.

— Лева, — с наивозможнейшей теплотой в голосе начал я. — Прости меня, но все это — такое ребячество!.. Да поставь ты себе хоть тысячу монументов — все равно они будут недействительны! Да-да, недействительны! Монументы ни за что!.. И неужели эти вот самоделки… — Я повернулся к Левушке спиной и широким жестом обвел уставленную изваяниями улицу, — неужели они дороже тебе — пусть одного, но, черт возьми, настоящего памятника!.. За выдающееся открытие от благодарного человечества!

Левушка молчал, и я продолжал, не оборачиваясь:

— Ну хорошо. Допустим, ты в обиде на общество. Кто-то тебя не понял, кто-то оборвал, кто-то пренебрег тобой… Но мне-то, мне! Лучшему своему другу — мог бы, я думаю, рассказать, как ты это делаешь!..

Я обернулся. Передо мной стояла мраморная Левушкина статуя и показывала мне кукиш.

— Черт бы драл этого дурака! — в сердцах сказал я, захлопнув за собой входную дверь.

— Ты о ком? — поинтересовалась из кухни жена, гремя посудой.

— Да о Недоногове, о ком же еще!..

Посуда перестала греметь.

— Знаешь что! — возмущенно сказала жена, появляясь на пороге. — Ты сначала сам добейся такого положения! Только ругаться и можешь!

Вот уж с этой стороны я удара никак не ожидал.

— Оля! — сказал я. — Оленька, опомнись, что с тобой! Какое положение? О каком положении ты говоришь?

— А такое! — отрубила она. — Сорок лет, а ты все мальчик на побегушках!

Нервы мои были расстроены, перед глазами еще маячил мраморный Левушкин кукиш, тем не менее я нашел в себе силы сдержаться.

— По-моему, речь идет о Недоногове, а не обо мне! Так какое у него положение? В бегах человек!

— Он-то в бегах, — возразила жена, — а Татьяне вчера профессор звонил. Член-корреспондент из Новосибирска.

— Да знаю я этого профессора, — не выдержав, перебил я. — Не раз с ним беседовал…

— Молчи уж — беседовал!.. И профессор интересовался, не собирается ли недоноговская Машка подавать заявление в Новосибирский университет. Ты понимаешь?

— Ах, во-от оно что… — сообразил я. — Значит, он думает, что это передается по наследству? Молодец профессор…

— Профессор-то молодец, а Мишка через три года школу кончит.

— Что тебе от меня надо? — прямо спросил я.

— Ничего мне от тебя не надо! Пей свое пиво, расписывай свои пульки… А где банка?

— Разбил.

— Наконец-то.

— О ч-черт! — Я уже не мог и не хотел сдерживаться. — Что ты мне тычешь в глаза своим Недоноговым! Какого положения он достиг?

— Не ори на меня! — закричала она. — Просто так человеку памятник не поставят!

— Оля! — в страхе сказал я. — Господь с тобой, кто ему что поставил? Он сам себе памятники ставит!

— Слушай, не будь наивным! — с невыносимым презрением проговорила моя Оленька.

Черт возьми, что она хотела этим сказать? Что великие люди сами отливают себе памятники? В переносном смысле, конечно, да, но… Не понимаю…

Я расхаживаю по пустой квартире и никак не могу успокоиться. Нет, вряд ли следователь додумался до Колумба сам. Это его кто-то из ученых настроил…

Левушке не в чем меня упрекнуть. Я молчал о кирпичной статуе, пока он не сотворил при свидетелях вторую — ту, что сидит в отделе. Я выгораживал его перед капитаном и перед Татьяной. Я ни слова не сказал Моторыгину и вообще до сих пор скрываю, дурак, позорные обстоятельства, при которых Левушка овладел телепортацией.

Поймите, я не к тому, что Левушка — неблагодарная скотина (хотя, конечно, он скотина!), я просто не имею больше права молчать, пусть даже на меня потом повесят всех собак, обвинят в черной зависти и еще бог знает в чем…

Со двора через форточку доносятся возбужденные детские голоса. Это у них такая новая игра — бегают по двору, хлопают друг друга по спине и кричат: «Бах! Памятник!» И по правилам игры тот, кого хлопнули, должен немедленно замереть.

Хотим мы этого или не хотим, но Левушка сделался как бы маркой нашего города. Возникло нечто, отличающее нас от других городов.

Правда, по району ходит серия неприличных анекдотов о Льве Недоногове, а один раз я даже слышал, как его обругали «каменным дураком» и «истуканом», но это, поверьте, картины не меняет.

Взять, к примеру, мраморного Левушку, что сидит за столом у нас в отделе, — кто с него пыль стирает? Я спрашивал уборщицу — она к нему даже подойти боится. Значит, кто-то из наших. Кто?

Ах, как не хочется нам называть вещи своими именами! С цепи сорвался опасный обыватель, а мы благодушествуем, мы потакаем ему — ну еще бы! Ведь на нас, так сказать, ложится отсвет его славы!..

Розыск… А что розыск? Что с ним теперь вообще можно сделать? Даже если подстеречь, даже если надеть наручники, даже если он милостиво позволит себя препроводить — ну и что? Будет в кабинете следователя сидеть статуя в наручниках… Да и не осмелится никто применить наручники — ученые не позволят.

Я однажды прямо спросил капитана, как он рассчитывает изловить Левушку. И капитан показал мне график, из которого явствовало, что активность Левушки идет на убыль. Раньше он, видите ли, изготовлял в среднем четыре-пять статуй в день, а теперь — одну-две.

— Не век же ему забавляться, Павел Иванович, — сказал мне капитан. — Думаю, надолго его не хватит. Скоро он заскучает совсем и придет в этот кабинет сам…

Довод показался мне тогда убедительным, но сегодня, после утренней встречи, я уже не надеюсь ни на что.

С какой стати Левушка заскучает? Когда ему скучать? У него же ни секунды свободного времени, ему же приходится постоянно доказывать самому себе, что он значителен, что он — «не просто так»! И он будет громоздить нелепость на нелепость, один монумент на другой, пока не наберется уверенности, достаточной для разговора с Татьяной. Или с учеными. Или со следователем. А если не наберется?

И главное: никто, никто не желает понять, насколько он опасен!

Я не о материальном ущербе, хотя тонны розового туфа, конечно же, влетели городу в копеечку, и еще неизвестно, на какую сумму он угробил мрамора.

Я даже не о том, что Левушка рискует в один прекрасный день промахнуться, телепортируя, и убить случайного прохожего, отхватив ему полтуловища.

Лев Недоногов наносит обществу прежде всего МОРАЛЬНЫЙ урон. Подумайте, какой вывод из происходящего могут сделать, если уже не сделали, молодые люди! Что незаслуженная слава — тоже слава, и неважно, каким путем она достигнута?..

На глазах у детей, у юношества он превращает центр города в мемориал мещанства, в памятник ликующей бездарности, а мы молчим!

Я знаю, на что иду. Сегодня со мной поссорилась жена, завтра от меня отвернутся знакомые, но я не отступлю. Я обязан раскрыть людям глаза на его убожество!..

Я выхожу в кухню и надолго припадаю к оконному стеклу. Там, в просвете между двумя кронами, возле песочницы, я вижу статую. Мерзкую, отвратительную статую с обрубками вместо рук, и на правой культе у нее, я знаю, процарапано гвоздем неприличное слово…

…Плешивый, расплывшийся — ну куда ему в монументы!.. И фамилия-то самая водевильная — Недоногов!..

Я отстраняюсь от окна. В двойном стекле — мое двойное полупрозрачное отражение. Полное лицо сорокалетнего мужчины, не красивое, но, во всяком случае, значительное, запоминающееся…

И я не пойму: за что, за какие такие достоинства выпал ему этот небывалый, невероятный шанс!.. Почему он? Почему именно он?

Почему не я?

ПРАВО ГОЛОСА

Полковник лишь казался моложавым. На самом деле он был просто молод. В мирное время ходить бы ему в капитанах.

— Парни! — Будучи уроженцем Старого Порта, полковник слегка растягивал гласные. — Как только вы уничтожите их ракетные комплексы, в долину Чара при поддержке с воздуха двинутся танки. От вас зависит успех всего наступления…

Легкий ветер со стороны моря покачивал маскировочную сеть, и казалось, что испятнанный тенями бетон колышется под ногами.

Полковник опирался на трость. Он прихрамывал — последствия недавнего катапультирования, когда какой-то фанатик пытался таранить его на сверхзвуковых скоростях. Трость была именная — черного дерева с серебряной пластиной: «Спасителю Отечества — от министра обороны».

— Через час противник приступит к утренней молитве и этим облегчит нашу задачу. Нам же с вами не до молитв. Сегодня за всех помолится полковой священник…

Летчики — от горла до пят астронавты, кинопришельцы — стояли, приподняв подбородки, и легкий ветер шевелил им волосы.

Они были не против: конечно же, священник за них помолится и, кстати, сделает это куда профессиональнее.

— Мне, как видите, не повезло. — Полковник непочтительно ткнул именной тростью в бетон. — Я вам завидую, парни, и многое бы отдал, чтобы лететь с вами…

— ТЫ ЧТО ДЕЛАЕШЬ, СВОЛОЧЬ?!

Визгливый штатский голос.

Полковник резко обернулся. Никого. Священник и майор. А за ними — бетон. Бетон почти до самого горизонта.

— ЭТО Я ТЕБЕ, ТЕБЕ! МОЖЕШЬ НЕ ОГЛЯДЫВАТЬСЯ!

— Продолжайте инструктаж! — разом охрипнув, приказал полковник.

Майор, удивившись, шагнул вперед.

— Офицеры!..

— МОЛЧАТЬ! — взвизгнул тот же голос. — БАНДИТ! ПОПРОБУЙ ТОЛЬКО РОТ РАСКРОЙ — Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО С ТОБОЙ СДЕЛАЮ!

Майор даже присел. Кепи его съехало на затылок. Священник, округлив глаза, схватился за наперсный крест.

Строй летчиков дрогнул. Парни ясно видели, что с их начальством происходит нечто странное.

И тогда, отстранив майора, полковник крикнул:

— Приказываю приступить…

— НЕ СМЕТЬ! — На этот раз окрик обрушился на всех. Строй распался. Кое-кто бросился на бетон плашмя, прикрыв голову руками. Остальные ошалело уставились вверх. Вверху были желто-зеленая маскировочная сеть и утреннее чистое небо.

— ВЫ ЧТО ДЕЛАЕТЕ! ВЫ ЧТО ДЕЛАЕТЕ! — злобно, плачуще выкрикивал голос. — ГАЗЕТУ ЖЕ СТРАШНО РАЗВЕРНУТЬ!

Упавшие один за другим поднимались с бетона. Не бомбежка. Тогда — что?

— Господи, твоя власть… — бормотал бледный священник.

— А ТЫ! — голос стал еще пронзительнее. — СЛУГА БОЖИЙ! ТЫ! «НЕ УБИЙ»! КАК ТЫ СРЕДИ НИХ ОКАЗАЛСЯ?

Полковник в бешенстве стиснул рукоять трости и, заглушая этот гнусный визг, скомандовал:

— Разойтись! Построиться через десять минут!.. И вы тоже! — крикнул он священнику и майору. — Вы тоже идите!

Летчики неуверенно двинулись кто куда.

— А вы будьте любезны говорить со мной и только со мной! — вне себя потребовал полковник, запрокинув лицо к пустому небу. — Не смейте обращаться к моим подчиненным! Здесь пока что командую я!

— СВОЛОЧЬ! — сказал голос.

— Извольте представиться! — прорычал полковник. — Кто вы такой?

— НАШЕЛ ДУРАКА! — злорадно, с хрипотцой сказал голос. — МОЖЕТ, ТЕБЕ ЕЩЕ И АДРЕС ДАТЬ?

— Вы — террорист?

С неба — или черт его знает, откуда — на полковника пролился поток хриплой отборной брани. Ни на службе, ни в быту столь изощренных оборотов слышать ему еще не доводилось.

— Я — ТЕРРОРИСТ? А ТЫ ТОГДА КТО? ГОЛОВОРЕЗ! СОЛДАФОН!

Полковник быстро переложил трость из правой руки в левую и схватился за кобуру.

— Я тебя сейчас пристрелю, штафирка поганый! — пообещал он, озираясь.

— ПРИСТРЕЛИЛ ОДИН ТАКОЙ! — последовал презрительный ответ.

Летчики опасливо наблюдали за происходящим издали. Неизвестно, был ли им слышен голос незримого террориста. Но крики полковника разносились над бетоном весьма отчетливо.

Опомнясь, он снял руку с кобуры.

— За что? — сказал он. — Меня дважды сбивали, меня таранили… Какое вы имеете право…

— ДА КТО ЖЕ ВАС ПРОСИЛ? — с тоской проговорил голос. Он не был уже ни хриплым, ни визгливым. — ВЫ ХРАБРЫЙ ЧЕЛОВЕК, ВЫ ЖЕРТВУЕТЕ СОБОЙ, НО РАДИ ЧЕГО? ИСКОННЫЕ ТЕРРИТОРИИ? БРОСЬТЕ. ОНИ БЫЛИ ИСКОННЫМИ СТО ЛЕТ НАЗАД…

Террорист умолк.

— Вы совершаете тяжкое преступление против государства! — сказал полковник, обескураженный такой странной сменой интонаций. — Вы срываете операцию, от которой…

— ДА У ВАС ДЕТИ ЕСТЬ ИЛИ НЕТ? — Голос снова сорвался на визг. — ХВАТИТ! К ЧЕРТУ! СКОЛЬКО МОЖНО!

— Но почему так? — заорал полковник, заведомо зная, что не переорешь, — бесполезно. — Почему — так? Вы хотите прекратить войну? Прекращайте! Но не таким же способом! В конце концов, вам предоставлено право голоса!

— А У НАС ЕСТЬ ТАКОЕ ПРАВО? — поразился голос. — ДЛЯ МЕНЯ ЭТО НОВОСТЬ. КОРОЧЕ: НИ ОДИН САМОЛЕТ СЕГОДНЯ НЕ ВЗЛЕТАЕТ! Я ЗАПРЕЩАЮ!

И точно в подтверждение его слов за ангарами смолк свист реактивного двигателя. Полковник сорвал кепи и вытер им взмокший лоб.

— Операцию разрабатывал генералитет, — отрывисто сказал он. — При участии министра обороны… И за срыв ее мои ребята пойдут под трибунал! Со мной во главе.

— НЕ ТРУХАЙ, БРАТАН! — почему-то перейдя на лихой портовый жаргон, утешил голос. — Я И МИНИСТРУ ТВОЕМУ СПИЧКУ ВСТАВЛЮ!

— Да послушайте же! — взмолился полковник, но голос больше не отзывался. Видимо, вставлял спичку министру обороны.

Полковник поднес к глазам циферблат наручных часов. Операция срывалась… Нет, она уже была сорвана. Он подозвал майора.

— Никого ни под каким предлогом не выпускать с аэродрома! Летному составу пока отдыхать.

Гладкий слепой телефон без диска.

Нужно было подойти к столу, снять трубку и доложить министру обороны, что операция «Фимиам», от которой зависела судьба всего наступления, не состоялась.

Подойти к столу, снять трубку…

Телефон зазвонил сам.

— Полковник! — Министр был не на шутку взволнован. — Вы начали операцию?

— Никак нет.

— Не начинайте! Вы слышите? Операция отменяется! Вы слышите меня?

— Так точно, — еще не веря, проговорил полковник.

— Не вздумайте начинать! Вообще никаких вылетов сегодня! Я отменяю… Перестаньте на меня орать!.. Это я не вам, полковник!.. Что вы себе позволяете! Вы же слышали: я отменил…

Звонкий щелчок — и тишина.

Полковник медленно опустил трубку на рычажки.

Кто бы это мог орать на министра обороны?

«А он, кажется, неплохой парень, — подумал вдруг полковник. — Вышел на министра — зачем? Наступление и так провалилось… Неужели только для того, чтобы выручить меня?»

Необычная тишина стояла над аэродромом. Многократные попытки запустить хотя бы один двигатель ни к чему не привели. У механиков были серые лица — дело слишком напоминало саботаж.

Поэтому, когда через четверть часа поступило кодированное распоряжение отменить все вылеты, его восприняли как указ о помиловании.

Полковник мрачно изучал настенную карту. Его страна выглядела на ней небольшим изумрудным пятном, но за ближайшие несколько дней это пятно должно было увеличиться почти на треть.

«Не трухай, братан…» Так мог сказать только житель Старого Порта. Вот именно так — хрипловато, нараспев…

Губы полковника покривились.

— Ну спасибо, земляк!..

Слабое жужжание авиационного мотора заставило его выглянуть в окно. Зрелище небывалое и неприличное: на посадку заходил двухместный «лемминг». Сельскохозяйственная авиация на военном аэродроме? Полковник взял микрофон внутренней связи.

— Кто дал посадку гражданскому самолету? Чья машина?

— Это контрразведка, господин полковник.

Как? Уже? Невероятно!..

Яркий самолетик коснулся колесами бетона и побежал мимо радарной установки, мимо гнезда зенитных пулеметов, мимо тягача, ведущего к ангарам горбатый истребитель-бомбардировщик.

Что за дьявольщина! Почему они на «лемминге»? Почему не на помеле, черт их подери! Неужели нельзя было воспользоваться армейским самолетом?

Полковник в тихой ярости отвернулся от окна.

О голосе эта публика еще не пронюхала. Видимо, пожаловали по какому-то другому поводу. Как не вовремя их принесло!..

Послышался вежливый стук в дверь, и в кабинет вошел довольно молодой, склонный к полноте мужчина с приветливым взглядом.

— Доброе утро, полковник!

Штатская одежда на вошедшем сидела неловко, но чувствовалось, что форма на нем сидела бы не лучше.

Мягкая улыбка, негромкий приятный голос — типичный кабинетный работник.

И тем не менее — свалившийся с неба на «лемминге».

Полковник поздоровался, бегло проглядев, вернул документы и предложил сесть.

— А вы неплохо выглядите, — добродушно заметил гость, опускаясь в кресло.

— Простите?..

— Я говорю: после того, что случилось, вы неплохо выглядите.

Фраза прозвучала совершенно естественно. Неестественно было другое: о том, что случилось, этот человек не мог знать ничего.

— Вы, собственно, о чем? — подчеркнуто сухо осведомился полковник. Он вообще не жаловал контрразведку.

— Я о голосе, — негромко произнес гость, глядя ему в глаза. — О голосе, полковник. Мы занимаемся им уже вторую неделю.

Несколько секунд полковник сидел неподвижно.

— Что это было? — хрипло спросил он.

— Вы, главное, не волнуйтесь, — попросил гость. — Вас никто ни в чем не подозревает.

Вот это оплеуха!

— Я, конечно, благодарен за такое доверие, — в бешенстве проговорил полковник, — но о каких подозрениях речь? Операция отменена приказом министра обороны.

— Приказом министра? — жалобно морщась, переспросил контрразведчик. — Но позвольте… — У него вдруг стал заплетаться язык. — Ведь в газетах… о министре… ничего…

Минуту назад в кабинет вошел спокойный до благодушия, уверенный в себе мужчина. Теперь же в кресле перед полковником горбился совершенно больной человек.

— Послушайте. — Полковник растерялся. — Сами-то вы как себя чувствуете? Вам… плохо?

Гость поднял на него глаза, не выражающие ничего, кроме неимоверной усталости.

— Кого голос посетил первым? — с видимым усилием спросил он. — Министра или вас?

— Меня. Точнее — наш аэродром.

— А из ваших людей — в разговоре с голосом — никто не мог сослаться на министра?

— На министра сослался я, — сказал полковник. — А что, вы подозревали меня именно в этом?

Контрразведчик не ответил. Кажется, он понемногу приходил в себя — откинулся на спинку кресла, глаза его ожили, полные губы сложились в полуулыбку.

— Ну так это совсем другое дело, — произнес он почти весело. — Тогда давайте по порядку. Что же произошло на аэродроме?

«Ну уж нет, — подумал полковник, разглядывая гостя. — Помогать тебе в поимке этого парня я не намерен. Это было бы слишком большим свинством с моей стороны…»

— Разрешите вопрос? — сказал он.

— Да-да, пожалуйста.

— Вы что, заранее знали о том, что операция сорвется?

Гость ответил не сразу.

— Видите ли… Голос обычно возникает ранним утром и принимается осыпать упреками персонал какой-нибудь военной базы. Мы долго не могли понять, откуда он берет информацию…

— И откуда же?

— Представьте, из утренних столичных газет.

— Не морочьте голову! — резко сказал полковник. — Вы хотите меня убедить, что он развернул сегодня утром газету и прочел там об операции «Фимиам»?

Гость молчал, улыбаясь не то скорбно, не то иронически.

— Министру обороны это будет стоить карьеры, — сообщил он наконец. — Старичок почувствовал, что кресло под ним закачалось, и, конечно, наделал глупостей… Вообразите: передал газетчикам победные реляции в ночь, то есть, до начала наступления.

— Сукин сын! — изумленно выдохнул полковник.

— Совершенно с вами согласен. Так вот, газеты сообщили, что первый удар наносят новейшие, недавно закупленные истребители-бомбардировщики. Где они базируются и кто на них летает, публика уже знала, потому что недавно о вас, полковник, была большая восторженная статья. Как, кстати, ваша нога?

— Да ладно вам! — отмахнулся полковник. — Дальше!

— А собственно, все. Я рассуждал так: если голос действительно берет информацию из официальной прессы, то сегодня его жертвой станете вы. Вообще-то я надеялся успеть сюда до поступления газет в продажу… Гнусная машина этот «лемминг», но на военной я лететь не решился — голос их приземляет.

— Вы вели самолет сами?

— Что вы! — сказал гость. — Летел с пилотом. Но вы не беспокойтесь — это мой сотрудник. Сейчас он опрашивает летчиков…

«Скверно… — подумал полковник. — Вечно нам, из Старого Порта, не везет…»

— Так я слушаю вас, — напомнил контрразведчик.

Пришлось рассказывать. Поначалу гость понимающе кивал, потом вдруг насторожился и бросил на полковника быстрый оценивающий взгляд. Дальше он уже слушал с откровенным недоумением. Дождавшись конца истории, усмехнулся:

— Негусто…

— У меня создается впечатление, — холодно сказал полковник, — что вы сомневаетесь в моих словах.

— Правильное у вас впечатление, — нимало не смутясь, отозвался гость. — Именно сомневаюсь.

— И, позвольте узнать, почему?

Контрразведчик снова взглянул в глаза и тихо, ясно произнес:

— Говор Старого Порта ни с каким другим не спутаешь. А ведь вы даже словом не обмолвились, что он ваш земляк.

«Ну вот и влип, — подумал полковник. — Конечно же, им все это известно…»

— Да… — в затруднении проговорил он. — Да, разумеется, мне показалось, что… но, знаете, это в общем-то мои домыслы… А я старался излагать факты…

В эти мгновения полковник был противен сам себе.

Полковой священник вошел в кабинет без стука и сразу поднял руку для благословения. Полковнику и контрразведчику пришлось встать.

— Дети мои… — прочувствованно начал священник, что как всегда прозвучало несколько комично. Уж больно он был молод — моложе полковника.

Забавный малый — он, наверное, в детстве мечтал стать военным. Сутана слегка перешита, отчего в ней появилось нечто щеголевато-офицерское, держался он всегда подчеркнуто прямо, проповеди читал, как командовал, и рассказывали, что однажды, повздорив с приходским священником, обозвал того шпаком.

— Дети мои, — в тяжком недоумении вымолвил он. — Как могло случиться, что я среди вас оказался?

Его качнуло вперед, и в три вынужденных шага он очутился перед столом.

— Свидетельствую! — с отчаянием объявил он. — Слышал глас божий и свидетельствую!..

— Вы где взяли спирт, святой отец?

Юноша в сутане смерил полковника презрительным взглядом.

— Екиспок, — с достоинством изронил он. Озадаченно нахмурился.

— Что? — брезгливо переспросил полковник.

Лицо священника прояснилось.

— Епи-скоп… меня сюда поставил… А не вы, сын мой.

— Как вы смели напиться! — процедил полковник. — Вы! Пастырь! Что вы там себе напридумывали! Какой глас божий? Это террорист! Против него ведется следствие!

Священник вскинул голову.

— Опять? — с ужасом спросил он.

Полковник понял, что сболтнул лишнее, но тут вовремя вмешался гость.

— Святой отец, — смиренно, чуть ли не с трепетом обратился он к священнику. — Вы слышали глас божий?

— Слышал, — глухо подтвердил тот.

— И что он вам сказал?

— Он сказал… — Священник задумался. — Он сказал: истребители-бомбардировщики — дьявольское наущение…

— Да не говорил же он этого! — перебил полковник, но гость жестом попросил его примолкнуть.

— А вы не помните, святой отец, кто закупил эти истребители-бомбардировщики?

— Дьявол, — твердо сказал священник.

— Нет, не дьявол, — ласково поправил его гость. — Их закупил президент. Кесарь, святой отец, кесарь…

Юноша в сутане недоверчиво уставился на контрразведчика.

— Голос… — пробормотал он.

— Да! — с неистовой страстью проповедника возгласил гость. Полковник вздрогнул. — Голос! Чей голос может учить: «Не отдавайте кесарю кесарево»? Чей, если господь учил нас совсем другому?

Полковнику показалось, что еще секунда — и священник потеряет сознание.

— Не вы первый, — проникновенно, тихо произнес гость. — Вспомните Антония, святой отец! Сатана многолик, и он всегда искушает лучших.

— Что-то плохо мне… — совершенно мальчишеским голосом пожаловался священник, поднося ладонь к глазам.

— Вызовите кого-нибудь! — шепнул гость полковнику. — Пусть уложат спать и проследят, чтобы глупостей не натворил…

Священника вывели под руки.

— Спасибо, — искренне сказал полковник. — Ума не приложу, как это я мог о нем забыть! Конечно же, он пошел к механикам и надрался.

— Зря вы с ним так жестоко, — заметил гость. — Встреча с голосом — это ведь не шутка. Не у всех нервы такие крепкие, как, у вас. Были случаи — стрелялись люди… А то при нынешней обстановке нам только и не хватало какой-нибудь новой секты с политической программой.

— Ловко вы все повернули, — сказал полковник. — Дьявола — в бога, бога — в дьявола…

— Работа такая, — отозвался гость, и тут кто-то пинком отворил дверь.

В кабинет шагнул коренастый технарь с сержантскими нашивками на рукаве серого комбинезона. Выражение лица — самое свирепое.

— Вы арестовали священника? — прорычал он.

Полковник резко выпрямился в кресле и прищурился. Под этим его прищуром коренастый злобно заворчал, переминаясь, и по истечении некоторого времени принял стойку «смирно».

— Вы арестовали священника! — угрюмо повторил он.

— Так это вы его напоили? — осведомился полковник.

— Так точно! — с вызовом сказал коренастый. — Но я же не знал, что ему одной заглушки хватит!

— Заглушки? — с проблеском интереса переспросил гость.

— Это такая крышечка с резьбой, — пояснил полковник.

— Мало ли что он вам тут наговорил! — выкрикнул коренастый. — Он же ничего не соображал! Он мальчишка! Он жизни не видел! За что тут шить политику?

— Да вы, я вижу, и себя не обделили, — зловеще заметил полковник. — Заглушки три-четыре, а? Кто ему шьет политику? Его отвели проспаться. А вот вы сейчас пойдете к дежурному и скажете, чтобы он записал вам две недели ареста. И вообще пора бы знать, что в таких случаях начинают не со священников.

Коренастый сержант вздрогнул и вдруг двинулся с исказившимся лицом на контрразведчика.

— Попробуйте только тронуть полковника, — с угрозой произнес он. — Вы с аэродрома не выберетесь…

— У вас, полковник, огромная популярность среди нижних чинов, — кисло заметил гость. — Я начинаю опасаться, что мне здесь в конце концов размозжат голову.

— Я же знаю, что вам нужно! — почти не скрывая злорадства, бросил сержант. — Все уже знают! Вам нужно найти голос, да? Что вам тут говорил священник? Что он слышал бога? А я вам точно могу сказать, чей это был голос. Сказать?

— Ну, скажите… — нехотя согласился гость. Он выглядел очень утомленным.

— Это был мой брат! — хрипло проговорил сержант.

— Ну и что? — вяло спросил гость.

Сержант растерялся. Он ожидал совсем другой реакции.

— Вам это… неинтересно?

— Нет, — сказал контрразведчик. — Но вы же все равно от меня не отвяжетесь, пока я не спрошу, кто такой ваш брат и где его искать.

— На кладбище, — сдавленно произнес сержант. — Пятое солдатское… Одиннадцатая могила в третьем ряду… Он погиб четыре года назад…

Внезапно полковнику стало страшно.

— Ваш брат, — запинаясь, спросил он, — жил в Старом Порту?

— Никак нет, — глухо ответил сержант. — Мы жили в столице.

— Понятно… — в растерянности сказал полковник и обернулся к гостю. — Сержант вам еще зачем-нибудь нужен?

— Да он мне как-то с самого начала не очень был нужен, — брюзгливо отозвался тот.

— Можете идти, — поспешно сказал полковник.

Дверь за сержантом закрылась без стука.

— Я бы, конечно, мог отдать его под трибунал… — У полковника был крайне смущенный вид.

— И весь техперсонал в придачу? — проворчал гость. — Теперь, надеюсь, вы понимаете, что это такое — голос?

— Напрасно вы не выслушали сержанта, — сказал полковник. — Со Старым Портом — явная путаница и вообще какая-то чертовщина…

— У меня нет времени на сержантов, — сквозь зубы проговорил гость. — У меня нет времени на священников… Вам известно, что союзники вывели флот из наших территориальных вод?

— Да, разумеется. Протест оппозиции…

— Да не было никакого протеста, полковник! Просто этот ваш голос допекал их целую неделю…

— Простите! — ошеломленно перебил полковник. — То, что вы мне сейчас рассказываете… Имею ли я право знать это?

— Не имеете, — сказал контрразведчик. — Данные совершенно секретны. Так я продолжаю… И скандалы он им, заметьте, закатывал на английском языке!.. Неужели вы еще не поняли: каждый принимает его мысли на своем родном наречии! А вы вдруг опускаете такую важную подробность, говор Старого Порта… Что он, по-вашему, за человек?

Полковник смотрел мимо гостя. Там, за спиной контрразведчика, висела настенная карта с изумрудным пятном, которое должно было за ближайшие несколько дней увеличиться почти на треть.

«Какого черта! — решился, наконец, полковник. — Он сорвал мне операцию! Почему я обязан выгораживать его!..»

— Штатский, — отрывисто сказал он. — Штатский, причем из низших слоев общества. Вульгарные обороты, истеричен… Хотя… Странно! Был момент, когда он перестал визжать, перешел на «вы»… и, знаете, мне показалось, что со мной говорит…

— Интеллигент?

— Да! Совершенно иная речь! Как будто в разговор вмешался еще один человек…

— Это очень важно, — предупредил гость. — Так он был один или их было несколько?

— Право, даже не знаю, — в замешательстве проговорил полковник.

Оба замолчали. Контрразведчик зябко горбился в кресле.

— Мне нужна ваша помощь, полковник, — произнес он почти безразлично.

Тот удивился.

— Я — летчик…

— …а не контрразведчик, договаривайте уж!.. Как вы, полковник, ошибаетесь относительно этого господина! Ну, допустим, вы благодарны ему за что-то… Скажем, за приказ министра… Не надо, не надо, вы прекрасно знаете, о чем идет речь! Но почему вы решили, что это первая и последняя операция, которую он вам срывает? Искать мы его будем долго, так что готовьтесь, полковник. Он вам себя еще покажет.

Полковник, не отвечая, смотрел на карту за спиной гостя. Хуже всего было то, что контрразведчик прав.

— И чем же я могу вам помочь?

— Когда он за вас возьмется в следующий раз, — попросил гость, — предупредите его… по-человечески… что он затеял опасную игру. Что у него на хвосте контрразведка. Сошлитесь на меня, укажите фамилию, должность, объясните, где меня найти. Добавьте, что я нехороший человек, что я полнации упрятал за решетку… Он должен на меня выйти! Я не могу больше довольствоваться информацией из вторых рук!

Полковник нервно усмехнулся.

— Вам тогда не придется спрашивать, — предупредил он. — Вам придется только отвечать.

— Придется, — согласился гость. — Но я попробую построить беседу так, чтобы он проговорился всерьез. Он болтун. Он не может не проговориться… А вы все еще колеблетесь: соглашаться или нет? Как вы не поймете: мы же с вами счастливые люди, полковник! Мы нашли применение нашим способностям, а это такая редкость! Нам дала работу война. Лучше, конечно, если бы работу нам дала мирная жизнь, но выбирать не приходится: нам ее дала война. А голос… Я не знаю, кто он — докер, служащий… Он — неудачник. Ему война не дала ничего. Поэтому и только поэтому он против нас…

— Я выполню вашу просьбу, — с усилием проговорил полковник.

Из вежливости он проводил гостя до самолета. Вблизи «лемминг» выглядел еще омерзительнее — сплошь был разрисован торговыми эмблемами удобрений и ядохимикатов.

— У меня не выходит из головы один ваш вопрос, — признался полковник. — О количестве голосов. Вы всерьез полагаете, что их несколько?

Гость искоса взглянул на него.

— А вы такой мысли не допускаете?

— Честно говоря, нет. Я еще могу поверить, что раз в тысячелетие на планете рождается какой-нибудь сверхтелепат, но поверить в то, что их народилась целая банда и что все они проживают в нашей стране…

— А где вы еще найдете другую такую страну? — с неожиданной злостью в голосе сказал контрразведчик. — Мы живем в постоянном страхе вот уже двадцать лет! Если не война — то ожидание войны! Не сегодня-завтра приобретем термоядерное оружие!

Казалось, продолжения не будет. Гость с недовольным видом следил, как его сотрудник и два технаря готовят машину к полету.

— Психиатрические больницы переполнены, — с горечью, как показалось полковнику, снова заговорил он. — Ежедневно возникают какие-то новые, неизвестные аллергии, нервные расстройства!.. Я не удивлюсь, если окажется, что за двадцать лет стресса люди начали перерождаться, что наружу прорвались способности, о которых мы и не подозревали!..

— Не берусь судить, — осторожно заметил полковник. — Но вы же еще сказали, что основной мотив голоса — недовольство, что он — неудачник… Здесь у вас, по-моему, накладка. Кто же его заставляет быть неудачником? С такими способностями! Подался бы в профессионалы, в гипнотизеры, жил бы себе припеваючи… не влезая в политику…

— Ну а если такой человек и сам не знает о своих способностях? — негромко сказал гость.

— То есть как не знает? — Полковник опешил. — Не знает, что разговаривал со мной? Что заглушил двигатели — не знает?

Гость, прищурясь, словно высматривал что-то в белой бетонной пустыне аэродрома.

— Прочтет утреннюю газету, взбеленится… — задумчиво проговорил он. — Начнет мысленно проклинать того, о ком прочел, спорить с ним, полагая, что собеседник — воображаемый…

— Что? — вырвалось у полковника. — Так он еще вдобавок ни в чем не виноват?

Гость пожал плечами.

— Наше с вами счастье, полковник, что никто из них не может разозлиться надолго. Их хватает от силы на полчаса, а дальше — отвлекло насущное: служба, семья…

Видно было, что полковник потрясен.

— Как же вы его… Как же вы их будете искать? — проговорил он, глядя на контрразведчика чуть ли не с жалостью. — У вас просто нет шансов! Это же все равно, что вести следствие против господа бога…

Контрразведчик ответил ему невеселой улыбкой.

— Мне нравится ваше сравнение, — заметил он. — В нем есть надежда. Если помните, следствие против господа было как раз проведено очень удачно… Так вы уж, пожалуйста, не забудьте о моей просьбе, полковник…

На улицах столицы шелестели утренние газеты. Они падали в прорези почтовых ящиков, они развертывались с шорохом в кафе и аптеках, серыми флагами безумия реяли они в руках мальчишек-разносчиков.

Только что открылись киоски. Возле одного из них стоял вчерашний гость полковника и, судя по всему, лететь на этот раз никуда не собирался. Надо полагать, из каких-то его расчетов следовало, что голос сегодня объявится именно в столице.

Контрразведчик купил утреннюю газету, хотя с содержанием ее ознакомился еще вчера вечером. Он всматривался в лица. Лица были утренние, серые. Серые, как газетный лист.

Докеры, служащие поспешно отходили от киоска и бегло проглядывали заголовки. О вчерашнем наступлении — ни слова, будто его и не было. На первой странице — сообщение о том, что министр обороны подал в отставку по состоянию здоровья.

Произойди такое пятнадцатью годами раньше, столица бы задрожала от хохота и возмущенных выкриков. Теперь же — ни звука, только тревожный бумажный шорох да отчаянные, как перед концом света, выкрики газетчиков-мальчишек.

В соседнем кафе задержали седого господина в очках: он, не отрываясь от статьи, достал и поднес ко рту приборчик, оказавшийся при дознании коробкой с импортными пилюлями.

Были задержаны также несколько полуграмотных субъектов: эти, читая газету, усиленно шевелили губами, словно бранились шепотом.

А вскоре дошло и до анекдота: на восточной окраине арестовали своего брата-агента — у него была рация нового типа.

Но ведь где-то рядом в толпе двигались и настоящие носители голосов — издерганные, запуганные, злые, не отличимые от остальных, сами не подозревающие о своей страшной силе. Уткнувшись в газету, они читали о том, что вчера его превосходительство господин президент подписал контракт на постройку в стране первого реактора, способного производить сырье для термоядерных бомб.

Оставалось вглядываться в лица.

Никто не делился мнениями. Случайно встретившись взглядами, отворачивались или заслонялись газетой.

Над плечом каждого незримо стоял вежливый господин из контрразведки.

Многие, наверное, мысленно проклинали президента, мысленно спорили спим, но как определить, кто из них носитель голоса? А что если… ВСЕ?

Мысль была нелепая, шальная; тем не менее контрразведчик побледнел и выронил газету.

Страх и бумажный шорох вздымались над столицей невидимым облаком. Страх и бумажный шорох. Казалось, что вот сейчас нервное напряжение достигнет предела и город, серый город-паук с его министерствами и тайными канцеляриями, — разлетится в пыль!..

— ТЫ, ПРЕЗИДЕНТ ЧЕРТОВ! — раздался высокий от бешенства голос.

Его превосходительство господин президент подскочил в кресле и схватился за кнопку вызова личной охраны.

СИЛА ДЕЙСТВИЯ РАВНА…

— А ну попробуй обзови меня еще раз козой! — потребовала с порога Ираида. — Обзови, ну!

Степан внимательно посмотрел на нее и отложил газету.

Встал. Обогнув жену, вышел в коридор — проверить, не привела ли свидетелей. В коридоре было пусто, и Степан тем же маршрутом вернулся к дивану. Лег. Отгородился газетой.

— Коза и есть!..

Газета разорвалась сверху вниз на две половинки.

Степан отложил обрывки и снова встал. Ираида не попятилась.

— Выбрали, что ль, куда? — хмуро спросил Степан.

— А-а! — торжествующе сказала Ираида. — Испугался? Вот запульну в Каракумы — узнаешь тогда козу!

— Куда хоть выбрали-то? — еще мрачнее спросил он.

— А никуда! — с вызовом бросила Ираида и села, держа позвоночник параллельно спинке стула. Глаза — надменные. — Телекинетик я!

— Килети… — попытался повторить за ней Степан и не смог.

— На весь город — четыре телекинетика! — в упоении объявила Ираида. — А я из них — самая способная! К нам сегодня на работу ученые приходили: всех проверяли, даже уборщицу! Ни у кого больше не получается — только у меня! С обеда в лабораторию забрали, упражнения показали… развивающие… Вы, говорят, можете оперировать десятками килограммов… Как раз хватит, чтоб тебя приподнять да опустить!

— Это как? — начиная тревожиться, спросил Степан.

— А так! — И Ираида, раздув ноздри, страстно уставилась на лежащую посреди стола вскрытую пачку «Родопи». Пачка шевельнулась. Из нее сама собой выползла сигарета, вспорхнула и направилась по воздуху к остолбеневшему Степану. Он машинально открыл рот, но сигарета ловко сманеврировала и вставилась ему фильтром в ноздрю.

— Вот так! — ликующе повторила Ираида.

Степан закрыл рот, вынул из носа сигарету и швырнул об пол. Двинулся, набычась, к жене, но был остановлен мыслью о десятках килограммов, которыми она теперь может оперировать…

В лаборатории Степану не понравилось — там, например, стоял бильярдный стол, на котором тускло блестел один-единственный шар. Еще на столе лежала стопка машинописных листов, а над ними склонялась чья-то лысина — вся в синяках, как от медицинских банок.

— Так это вы тут людей фокусам учите? — спросил Степан.

— Минутку… — отозвался лысый и, отчеркнув ногтем строчку, вскинул голову.

— Вы глубоко ошибаетесь, — важно проговорил он, выходя из-за бильярда. — Телекинез — это отнюдь не фокусы. Это, выражаясь популярно, способность перемещать предметы, не прикасаясь к ним.

— Знаю, — сказал Степан. — Видел. Тут у вас сегодня жена моя была, Ираида…

Лысый так и подскочил.

— Вы — Щекатуров? Степан… э-э-э…

— Тимофеевич, — сказал Степан. — Я насчет Ираиды…

— Вы теперь, Степан Тимофеевич, берегите свою жену! — с чувством перебил его лысый и схватил за руки. — Феномен она у вас! Вы не поверите: вот этот самый бильярдный шар — покатила с первой попытки! И это что! Она его еще потом приподняла!..

— И опустила? — мрачно осведомился Степан, косясь на испятнанную синяками лысину.

— Что? Ну разумеется!.. А вы, простите, где работаете?

Степан сказал.

— А-а… — понимающе покивал лысый. — До вашего предприятия мы еще не добрались. Но раз уж вы сами пришли, давайте я вас проверю. Чем черт не шутит — вдруг и у вас тоже способности к телекинезу!

— А что же! — оживился Степан. — Можно.

Проверка заняла минут десять. Никаких способностей к телекинезу у Степана не обнаружилось.

— Как и следовало ожидать, — ничуть не расстроившись, объявил лысый. — Телекинез, Степан Тимофеевич, величайшая редкость!

— Слушай, доктор, — озабоченно сказал Степан, — а выключить ее теперь никак нельзя?

— Кого?

— Ираиду.

Лысый опешил.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, я не знаю, по голове ее, что ли, стукнуть… Несильно, конечно… Может, пройдет, а?

— Вы с ума сошли! — отступая, пролепетал лысый. И так, бедняга, побледнел, что синяки на темени черными стали.

— Сходи за картошкой, — сказала Ираида.

Степан поднял на нее отяжелевший взгляд.

— Сдурела? — с угрозой осведомился он.

— Я тебе сейчас покажу «сдурела»! — закричала она. — Ты у меня поговоришь! А ну вставай! Разлегся! Тюлень!

— А ты… — начал было он по привычке.

— Кто? — немедленно ухватилась Ираида. — Кто я? Говори, раз начал! Кто?

В гневе она скосила глаза в сторону серванта. Сервант накренился и, истерически задребезжав посудой, тяжело оторвался от пола. Степан, бледнея, смотрел. Потом — по стеночке, по стеночке — выбрался из-под нависшего над ним деревянно-оловянно-стеклянного чудовища и, выскочив в кухню, сорвал с гвоздя авоську…

— …у-у, к-коза! — затравленно проклокотал он, стремительно шагая в сторону овощного магазина.

— Знаешь, ты, доктор, кто? — уперев тяжкие кулаки в бильярдный стол, сказал Степан. — Ты преступник! Ты семьи рушишь.

Лысый всполошился.

— Что случилось, Степан Тимофеевич?

На голове его среди изрядно пожелтевших синяков красовались несколько свежих — видимо, сегодняшние.

— Вот ты по городу ходишь! — возвысил голос Степан. — Людей проверяешь!.. Не так ты их проверяешь. Ты их, прежде чем телетехнезу своему учить, — узнай! Мало ли кто к чему способный!.. Ты вон Ираиду научил, а она теперь чуть что — мебель в воздух подымает! В Каракумы запульнуть грозится — это как?

— В Каракумы? — ужаснулся лысый.

Сердце у Степана екнуло.

— А что… может?

Приоткрыв рот, лысый смотрел на него круглыми испуганными глазами.

— Да почему же именно в Каракумы, Степан Тимофеевич? — потрясение выдохнул он.

— Не знаю, — глухо сказал Степан. — Ее спроси.

Лысый тихонько застонал.

— Да что же вы делаете! — чуть не плача, проговорил он. — Степан Тимофеевич, милый! Да купите вы Ираиде Петровне цветы, в кино сводите — и не будет она больше… про Каракумы!.. Учили же в школе, должны помнить: сила действия всегда равна силе противодействия. Вы к ней по-хорошему — она к вам по-хорошему. Это же универсальный закон! Даже в телекинезе… Вот видите эти два кресла на колесиках? Вчера мы посадили в одно из них Ираиду Петровну, а другое загрузили балластом. И представьте, когда Ираида Петровна начала мысленно отталкивать балласт, оба кресла покатились в разные стороны! Вы понимаете? Даже здесь!..

— И тяжелый балласт? — тревожно спросил Степан.

— Что? Ах, балласт… Да нет, на этот раз — пустяки, не больше центнера.

— Так… — Степан помолчал, вздохнул и направился к двери. С порога обернулся.

— Слушай, доктор, — прямо спросил он. — Почему у тебя синяки на тыковке? Жена бьет?

— Что вы! — смутился лысый. — Это от присосок. Понимаете, датчики прикрепляются присосками, ну и…

— А-а… — Степан покивал. — Я думал — жена…

Купить букет — полдела, с ним еще надо уметь обращаться. Степан не умел. То есть умел когда-то, но разучился. Так и не вспомнив, как положено нести эту штуку — цветами вверх или цветами вниз, он воровато сунул ее под мышку и — дворами, дворами — заторопился к дому.

Ираида сидела перед зеркалом и наводила зеленую тень на левое веко. Правое уже зеленело вовсю. Давненько не заставал Степан жену за таким занятием.

— Ирочка…

Она изумленно оглянулась на голос и вдруг вскочила. Муж подбирался к ней с кривой неискренней улыбкой, ДЕРЖА ЗА СПИНОЙ КАКОЙ-ТО ПРЕДМЕТ.

— Не подходи! — взвизгнула она, и Степан остановился, недоумевая.

Но тут, к несчастью, Ираида Петровна вспомнила, что она как-никак первый телекинетик города. Степана резко приподняло и весьма чувствительно опустило. Сознания он не терял, но опрокинувшаяся комната еще несколько секунд стремительно убегала куда-то вправо.

Он лежал на полу, а над ним стояла на коленях Ираида, струящая горючие слезы из-под разнозеленых век.

— Мне?.. — всхлипывала она, прижимая к груди растрепанный букет. — Это ты — мне?.. Степушка!..

Степушка тяжело поднялся с пола и, подойдя к дивану, сел. Взгляд его, устремленный в противоположную стену, был неподвижен и нехорош.

— Степушка! — Голос Ираиды прервался.

— Букет нес… — глухо, с паузами заговорил Степан. — А ты меня — об пол?..

Ираида заломила руки.

— Степушка!

Вскочив, она подбежала к нему и робко погладила по голове. Словно гранитный валун погладила. Степан, затвердев от обиды, смотрел в стену.

— Ой, дура я, дура! — заголосила тогда Ираида. — Да что ж я, дура, наделала!

«Не прощу! — исполненный мужской гордости, мрачно подумал Степан. — А если и прощу, то не сразу…»

Через каких-нибудь полчаса супруги сидели рядышком на диване, и Степан — вполне уже ручной — позволял и гладить себя, и обнимать. Приведенный в порядок букет стоял посреди стола в хрустальном кувшинчике.

— Ты не думай, — проникновенно говорил Степан. — Я не потому цветы купил, что телетехнеза твоего испугался. Просто, дай, думаю, куплю… Давно ведь не покупал…

— Правда? — счастливо переспрашивала Ираида, заглядывая ему в глаза. — Золотце ты мое…

— Я, если хочешь знать, плевать хотел на твой телетехнез, — развивал свою мысль Степан. — Подумаешь, страсть!..

— Да-а? — лукаво мурлыкала Ираида, ласкаясь к мужу. — А кто это у нас недавно на коврике растянулся, а?

— Ну, это я от неожиданности, — незлобиво возразил Степан. — Не ожидал просто… А так меня никаким телетехнезом не сшибешь. Подошел бы, дал бы в ухо — и весь телетехнез!

Ираида вдруг отстранилась и встала.

«Ой! — спохватился Степан. — А что это я такое говорю?» Поздно он спохватился.

Ираида сидела перед зеркалом и, раздувая ноздри, яростно докрашивала левое веко. За спиной ее, прижав ладони к груди, стоял Степан.

— Ирочка… — говорил он. — Я ж для примера… К слову пришлось… А хочешь — в кино сегодня пойдем… Сила-то действия, сама знаешь, чему равна… Я к тебе по-хорошему — ты ко мне по-хорошему…

— Мое свободное время принадлежит науке! — отчеканила она по-книжному.

— Лысой! — мгновенно рассвирепев, добавил Степан. — Кто ему синяки набил? Для него, что ли, мажешься?

Ираида метнула на него гневный взгляд из зеркала.

— Глаза б мои тебя не видели! — процедила она. — Вот попробуй еще только — прилезь с букетиком!..

— И что будет? — спросил Степан. — В Каракумы запульнешь?

— А хоть бы и в Каракумы!

Степан замолчал, огляделся.

— Через стенку, что ли? — недоверчиво сказал он.

— А хоть бы и через стенку!

— Ну и под суд пойдешь.

— Не пойду!

— Это почему же?

— А потому, — Ираида обернулась, лихорадочно подыскивая ответ. — Потому что ты сам туда сбежал! От семьи! Вот!

Степан даже отступил на шаг.

— Ах ты… — угрожающе начал он.

— Кто? — Ираида прищурилась.

— Коза! — рявкнул Степан и почувствовал, что подошвы его отрываются от пола. Далее память сохранила ощущение страшного и в то же время мягкого удара, нанесенного как бы сразу отовсюду и сильнее всего — по пяткам.

Что-то жгло щеку. Степан открыл глаза. Он лежал на боку, под щекой был песок, а прямо перед глазами подрагивали два невиданных растения, напоминающих желто-зеленую колючую проволоку.

Он уперся ладонями в раскаленный бархан и, взвыв, вскочил на ноги.

— Коза!!! — потрясая кулаками, закричал он в темный от зноя зенит. — Коза и есть! Коза была — козой останешься!..

Минуты через две он выдохся и принялся озираться. Слева в голубоватом мареве смутно просматривались какие-то горы. Справа не просматривалось ничего. Песок.

Да, пожалуй, это были Каракумы.

Грузовик затормозил, когда Степану оставалось до шоссе шагов двадцать. Хлопнула дверца, и на обочину выбежал смуглый шофер в тюбетейке.

— Геолог, да? — крикнул он приближающемуся Степану. — Заблудился, да?

Степан брел, цепляясь штанами за кусты верблюжьей колючки.

— Друг… — со слезой проговорил он, выбираясь на дорогу. — Спасибо, друг…

Шофера это тронуло до глубины души.

— Садись, да? — сказал он, указывая на кабину.

Познакомились. Шоферу не терпелось узнать, как здесь оказался Степан. Тот уклончиво отвечал, что поссорился с женой. Километров десять шофер сокрушенно качал головой и цокал языком. А потом принялся наставлять Степана на путь истинный.

— Муж жена люби-ить должен, — внушал он, поднимая сухой коричневатый палец. — Жена муж уважа-ать должен!.. Муж от жены бегать не до-олжен!..

И так до самого Бахардена.

Ах, Ираида Петровна, Ираида Петровна!.. Ведь это ж додуматься было надо — применить телекинез в семейной перепалке! Ну чисто дитя малое! Вы бы еще лазерное оружие применили!..

И потом — учили ведь в школе, должны помнить, да вот и лысый говорил вам неоднократно: сила действия равна силе противодействия. Неужели так трудно было сообразить, что, запульнув вашего супруга на черт знает какое расстояние к югу, сами вы неминуемо отлетите на точно такое же расстояние к северу! А как же иначе, Ираида Петровна, — массы-то у вас с ним приблизительно одинаковые!..

Несмотря на позднюю весну, в тундре было довольно холодно. Нарты ехали то по ягелю, то по снегу.

Первые десять километров каюр гнал оленей молча. Потом вынул изо рта трубку и повернул к заплаканной Ираиде мудрое морщинистое лицо.

— Однако муж и жена — семья называется, — сообщил он с упреком. — Зачем глаза покрасила? Зачем от мужа в тундру бегала? Жена из яранги бегать будет — яранга совсем худой будет…

И так до самого Анадыря.

ГОСУДАРЫНЯ

По роду службы ему часто приходилось вторгаться в мир чьих-либо грез и, причинив этому миру по возможности минимальный ущерб, приводить человека обратно — в реальную жизнь.

Проклятая, признаться, должность…

Вот и сейчас — ну что это за строение возвышалось перед ним? Храм не храм, дворец не дворец — нечто безумно вычурное и совершенно непригодное для жилья.

Он осторожно тронул костяшками пальцев металлическое кружево дверец, и все же стук получился громким и грубый. Как всегда.

С минуту все было тихо. Потом из глубины дворца послышались быстрые легкие шаги, тревожный шорох шелка — и двери отворились. На пороге, придерживая створки кончиками пальцев, стояла синеглазая юная дама ошеломительной красоты.

— Фрейлина государыни, — мелодично произнесла она, с удивлением разглядывая незнакомца.

«С ума сошла! — обескураженно подумал он. — Да разве можно окружать себя такими фрейлинами!»

В двух словах он изложил причину своего появления.

— Государыня назначила вам встречу? — переспросила фрейлина. — Но кто вы?

— Государыня знает.

Синеглазая дама еще раз с сомнением оглядела его нездешний наряд. Незнакомец явно не внушал ей доверия.

— Хорошо, — решилась она наконец. — Я проведу вас.

И они двинулись лабиринтом сводчатых коридоров. Он шел, машинально отмечая, откуда что заимствовано. Таинственный сумрак, мерцание красных лампад… И хоть бы одна деталь из какого-нибудь фильма! Можно подумать, что государыня вообще не ходит в кино.

— А где у вас тут темницы? — невольно поинтересовался он.

— Темницы? — изумилась фрейлина. — Но в замке нет темниц!

— Ну одна-то по крайней мере должна быть, — понимающе усмехнулся он. — Я имею в виду ту темницу, где содержится некая женщина…

— Женщина? В темнице?

— Да, — небрежно подтвердил он. — Женщина. Ну такая, знаете, сварливая, без особых примет… Почти каждую фразу начинает словами «Интересное дело!..»

— Довольно вульгарная привычка, — сухо заметила фрейлина. — Думаю, государыня не потерпела бы таких выражений даже в темницах… если бы они, конечно, здесь были.

Коридор уперся в бархатную портьеру. Плотный тяжкий занавес у входа…

— Подождите здесь, — попросила фрейлина и исчезла, всколыхнув складки бархата.

— Государыня! — услышал он ее мелодичный, слегка приглушенный портьерой голос. — Пришел некий чужестранец. У него странная одежда и странные манеры. Но он говорит, что вы назначили ему встречу.

Пауза. Так… Государыня почуяла опасность. Никаким чужестранцам она, конечно, сегодня встреч не назначала и теперь лихорадочно соображает, не вызвать ли стражу. Нет, не вызовет. Случая еще не было, чтобы кто-нибудь попробовал применить силу в такой ситуации.

— Проси, — послышалось наконец из-за портьеры, и ожидающий изумленно приподнял бровь. Голос был тих и слаб — как у больной, но, смолкнув, он как бы продолжал звучать — чаруя, завораживая…

— Государыня примет вас, — вернувшись, объявила фрейлина, и ему показалось вдруг, что говорит она манерно и нарочито звонко. Судя по смущенной улыбке, красавица и сама это чувствовала.

Поплутав в складках бархата, он вышел в зал с высоким стрельчатым сводом. Свет, проливаясь сквозь огромные витражи, окрашивал каменный пол в фантастические цвета. В тени у высокой колонны стоял резной деревянный трон — простой, как кресло.

Но вот вошедший поднял глаза к той, что сидела на троне, и остановился, опешив.

Все было неправильно в этом лице: и карие, небольшие, слишком близко посаженные глаза, и несколько скошенный назад подбородок, да и нос излишне длинноват…

Каким же образом все эти неправильные, некрасивые черты, слившись воедино, могли обернуться столь тонкой, неповторимой красотой?!

— Простите за вторжение, государыня, — справясь с собой, заговорил он, — но я за вами…

— Я поняла… — снова раздался этот странный глуховатый голос, после которого все остальные голоса кажутся просто фальшивыми.

— Вы выбрали крайне неудачное время для уединения… — Он чуть ли не оправдывался перед ней.

Не отвечая, государыня надменно и беспомощно смотрела куда-то в сторону.

— Мне, право, очень жаль, но…

— Послушайте! — яростным шепотом вдруг перебила она. — Ну какое вам всем дело!.. Даже здесь! Даже здесь от вас невозможно укрыться!.. Как вы вообще посмели прийти сюда!

И что-то изменилось в зале. Видимо, освещение. Многоцветные витражи побледнели, краски начали меркнуть.

— Ну что делать… — мягко ответил он. — Работа.

— Паршивая у вас работа! — бросила она в сердцах.

Пришелец не обиделся. В мирах грез ему приходилось выслушивать и не такие оскорбления.

— Да, пожалуй, — спокойно согласился он. — Но, знаете, не всегда. Дня три назад, к примеру, я получил от своей работы истинное наслаждение — отконвоировал в реальность вашего замдиректора.

— Что?.. — Государыня была поражена. — Замдиректора?.. И какие же у него грезы?

— Жуткие, — со вздохом отозвался он. — Все счеты сведены, все противники стерты в порошок, а сам он уже не заместитель, а директор. Предел мечтаний…

— А вы еще и тактичны, оказывается, — враждебно заметила государыня. — Зачем вы мне все это рассказываете? Развлечь на дорожку?

Стрельчатые высокие окна померкли окончательно, в огромном холодном зале было пусто и сумрачно.

— Пора, государыня, — напомнил он. — Вы там нужны.

— Нужна… — с горечью повторила она. — Кому я там нужна!.. Если бы вы только знали, как вы не вовремя…

— Но вас там ищут, государыня.

Похоже, что государыня испугалась.

— Как ищут? — быстро спросила она. — Почему? Ведь еще и пяти минут не прошло.

Он посмотрел на нее с любопытством.

— Вы всерьез полагаете, что отсутствуете не более пяти минут?

— А сколько?

— Два с половиной часа, — раздельно выговорил он, глядя ей в глаза.

— Ой! — Государыня взялась кончиками пальцев за побледневшие щеки. — И что… заметили?

— Ну конечно.

Портьера всколыхнулась, и вошла синеглазая красавица фрейлина. Красавица? Да нет, теперь, пожалуй, он бы ее так назвать не рискнул. «В них жизни нет, все куклы восковые…» — вспомнилось ему невольно.

— Государыня! К вам Фонтанель!

Стрельчатые окна вспыхнули, камни зала вновь озарились цветными бликами, и стоящий у трона человек закашлялся, чтобы не рассмеяться.

Стремительно вошедший Фонтанель был строен и пронзительно зеленоглаз. Немножко Сирано, немножко Дон Гуан, а в остальном, вне всякого сомнения, — какой-нибудь сорванец из переулка, где прошло детство и отрочество государыни. Придерживая у бедра широкую, похожую на меч шпагу, он взмахнул шляпой, одно перо на которой было срезано и, надо полагать, клинком.

— Я прошу извинить меня, Фонтанель, — явно волнуясь, начала государыня. — Поверьте, я огорчена, но… Срочное государственное дело…

Мастерски скрыв досаду, зеленоглазый бретер склонился в почтительном поклоне, но взгляд его, брошенный на пришельца, ничего хорошего не обещал. Цепкий взгляд, запоминающий. Чтобы, упаси боже, потом не ошибиться и не спутать с каким-нибудь ни в чем не повинным человеком.

— Это… лекарь, — поспешно пояснила государыня, и взор Фонтанеля смягчился. Теперь в нем сквозило сожаление. «Твое счастье, что лекарь, — отчетливо читалось в нем. — Будь ты дворянин…»

— Да вы хоть знаете, что такое «фонтанель»? — тихо и весело спросил пришелец, когда они вдвоем с государыней выбрались из зала.

— Не знаю и знать не хочу! — отрезала она.

Лабиринт сводчатых переходов вновь натолкнул его на мысль о темнице, где должна была по идее томиться сварливая женщина без особых примет, однако от вопроса он решил тактично воздержаться.

Вскоре они пересекли ту неуловимую грань, за которой начинается реальность, и остановились в пустом прокуренном коридоре. Дверь отдела была прикрыта неплотно.

— Слышите? — шепнул он. — Это о вас…

— Интересное дело! — вещал за дверью раздраженный женский голос. — Мечтает она! Вот пускай дома бы и мечтала! Она тут, понимаешь, мечтает, а мне за нее ишачить?..

— Так а что ей еще остается, Зоя? — вмешался женский голос подобрее. — Страшненькая, замуж никто не берет…

— Интересное дело! Замуж! Пускай вон объявление в газету дает — дураков много… Интересное дело — страшненькая! Нет сейчас страшненьких! В джинсы влезла — вот и фигура. Очки фирменные нацепила — вот и морда… А то взяла манеру: сидит-сидит — и на тебе, нет ее!..

Государыня слушала все это, закусив губу.

— Знаете, — мягко сказал он, — а ведь в чем-то они правы. Если бы время, потраченное вами в мире грез, использовать в реальной жизни… Мне кажется, вы бы достигли желаемого.

— Чего? — хмуро спросила она. — Чего желаемого?

Он вздохнул.

— Прошу вас, государыня, — сказал он и толкнул дверь кончиками пальцев.

В отделе стало тихо. Ни на кого не глядя, государыня прошла меж уткнувшимися в бумаги сотрудницами и села за свой стол.

С горьким чувством выполненного долга он прикрыл дверь и двинулся прочь, размышляя о хрупких, беззащитных мирах грез, куда по роду службы ему приходилось столь грубо вторгаться.

Свернув к лестничной площадке, он услышал сзади два стремительных бряцающих шага, и, чья-то крепкая рука рванула его за плечо. Полутемная лестничная клетка провернулась перед глазами, его бросило об стену спиной и затылком, а в следующий миг он понял, что в яремную ямку ему упирается острие широкой, похожей на меч шпаги.

— Вы с ума сошли!.. — вскричал было он, но осекся. Потому что если кто и сошел здесь с ума, так это он сам. На грязноватом кафеле площадки, чуть расставив ботфорты и откинув за плечо потертый бархат плаща, перед ним стоял Фонтанель.

— Как вы сюда попали?.. — От прикосновения отточенного клинка у него перехватило горло.

— Шел за вами. — Зеленоглазый пришелец из мира грез выговорил это с любезностью, от которой по спине бежали мурашки. — Сразу ты мне, лекарь, не понравился… А теперь, если тебе дорога твоя шкура, ты пойдешь и вернешься сюда с государыней!..

ПОКА НЕ КОНЧИЛОСЬ ВРЕМЯ

Такое впечатление, что этот телефон-автомат неоднократно побивали за что-то каменьями. Трубка была прикована к помятому корпусу крепкой короткой цепью. Как кружка к бачку, машинально отметил Калогер.

Он опустил в черную прорезь две минуты жизни и набрал номер.

— Банк времени слушает, — незамедлительно отозвался любезный женский голос.

Калогер молчал.

— Банк времени слушает, — повторила женщина, не изменив интонации ни на йоту.

Калогер медленно опустил трубку на деформированный рычаг.

— Банк вре… — Голос оборвался, и и недрах автомата что-то негромко звякнуло. Две минуты жизни были потрачены впустую.

Еще пару минут он потратил на бессмысленное стискивание трубки. Потом резко обернулся и обнаружил, что стоит лицом к лицу с ярко и безвкусно одетой женщиной, видимо, ожидавшей конца разговора. Женщина смотрела на Калогера чуть отшатнувшись и округлив глаза.

— Извините… — пробормотал он, сообразив, что напугал ее своим неожиданным поворотом и перекошенным, надо полагать, лицом.

Он побрел к набережной, и ветер, как прикладом, подталкивал его в спину. Глупо… Конечно, звонить туда не следовало. Но раз уж позвонил…

Да, раз уж позвонил, то будь добр — доведи дело до конца и выслушай неизменно любезный женский голос, который сообщит, что на банковском счету у вас, господин Калогер, в общей сложности где-то еще два месяца жизни. Или около того…

Два месяца? Он остановился, чувствуя, как неодолимый ужас словно высасывает его изнутри: миг — и хрупкая оболочка — все, что осталось от Калогера, — схлопнется и косо опадет на асфальт.

— Прекрати! — хрипло сказал он. — Ну!

Не сразу, но прекратилось. Да, вот так, оказывается…

«Успокоился? — с отвращением спросил он себя. — Утрись и следуй дальше…»

Два месяца… Невероятно. Последний раз он интересовался своими капиталами года три назад, сразу после развода, и у него тогда, помнится, оставалось еще лет десять… Нет-нет, в этом надо разобраться… Ну, работал, конечно. Без роздыха. На износ. «Испепеленные», «Нигромант», «Медь звенящая» — что ни книга, то каторга… И все равно: десять лет за три года? Невероятно…

День был ветреный. Улица представляла собой подобие вытяжной трубы. Рядом с Калогером, шурша по асфальту, полз обрывок газеты, испятнанный клюквенным соком. Казалось, в городе идет продувка: все лишнее, все отслужившее свой срок сметалось в сторону набережной.

И еще знакомые, вспомнил он вдруг. Знакомые, незнакомые, полузнакомые… Пожиратели чужого времени… Ладно, Калогер, хватит. Какие, к дьяволу, десять лет? Давай о том, что есть.

Ну, допустим, два месяца. Дней десять сразу же откинь на квартплату. Жрать тоже что-то надо — еще тридцать дней долой… Нет, двадцать. Хватит с тебя и двадцати. Итого, месяц. А «Слепые поводыри» — это страниц триста как минимум…

У табачного киоска Калогер задержался (испятнанная клюквенным соком газета уползла дальше) и, уплатив полчаса, получил пачку «Жупела» и на десять минут сдачи. Кстати, о куреве. Курево — это еще дня три, не меньше… С чем остаешься, Калогер?

Он добрался до набережной и, расслабленно опустившись на скамью, стал смотреть, как на том берегу бурлят подобно расплавленному олову серебристые тополя.

Подумать только, а ведь есть среди пишущей братии люди, всерьез уверяющие, что зарабатывают времени больше, чем тратят… Врут, собачьи дети! Больше, чем тратишь, не заработаешь. Как ни крути, а рано или поздно время кончается…

Прикуривая, Калогер обратил внимание, что возле гранитной вазы стоит и смотрит на него та самая женщина, с которой он столкнулся у телефона-автомата. Так… Выпученные глаза, намечающийся зобик — видимо, базедова болезнь, а никакой не испуг, как ему показалось вначале. Вялые, равнодушно сложенные губы, нос — клювом. Одета в супермодный балахон, состроченный из цветных клиньев.

«Ну вот и стервятники, — беспомощно подумал он. — Знакомые, незнакомые, полузнакомые… Почуяли. Последний автограф Калогера… Ах, дьявол, сейчас ведь подойдет!..»

Не сводя с него глаз, женщина двинулась к скамье — осторожно, словно крадучись. Яркое лоскутное оперение встрепано ветром; все, что может бренчать, — бренчит: серьги, браслеты, цепочки. Богема, надо полагать.

— Вы — Калогер?

Голос — хрипловатый, вроде прокуренный. Да, скорее всего, богема. Калогер с трудом разомкнул спекшиеся на ветру губы.

— Чем обязан?

— Спасибо вам за «Медь звенящую». — Фраза была несомненно подготовлена заранее, не раз отрепетирована и повторена.

«Господи! — в страхе подумал Калогер. — И эти два месяца они тоже растащат. Они ничего мне не оставят. По часу, по минутке…»

— А где это вы могли прочесть «Медь звенящую»? — скрипуче осведомился он.

— Это неважно, — сказала женщина. — Вы разрешите?

Она присела рядом. Калогер посмотрел на нее с ненавистью.

— «Медь звенящая»!.. — Она говорила, явно волнуясь, и все же речь ее, включая восклицания, звучала предательски заученно. — Это — прочесть и умереть! Так осмелятся писать лет через десять!..

Голос ее несколько раз сорвался и, надо заметить, превизгливо. Еще и истеричка вдобавок. Лет через десять… Дура ты, дура! Да на кой они мне черт, эти твои десять лет? Это моя беда, несчастье мое — набредать на темы, которые будут разрешены лет через десять.

— Я завидую вам, — сказала она. — Господи, как я вам завидую! Понимаете, я тоже пробовала писать, и не раз…

Калогер вздрогнул. Распушив оперение, клювастый стервятник смотрел на него немигающими выпуклыми глазами. Нет, рукописи, слава богу, у нее в руках не было. Хотя под таким балахоном можно спрятать все что угодно, в том числе и рукопись.

Женщина поспешно отвела взгляд.

— Я, наверное, проклята, — горестно распустив вялые губы, призналась она ни с того ни с сего. — Время уходит, уходит… И — ничего. Ни-че-го…

Ветер норовил добросить до Калогера ее обесцвеченные космы, обдавая удушающим запахом духов.

— Вы короче можете? — процедил он, невольно задержав дыхание.

— Короче… — Словно испытывая его терпение, она замолчала, нацелив свой тонкий с горбинкой клюв куда-то вдаль. — Значит, так… Короче… В общем, я намерена перевести на ваш счет два года.

Ветер взвизгнул, обрезавшись об острую жесть фонаря, и оборвался. Секунды три было совсем тихо. Тополя за рекой бурлили теперь как бы сами по себе.

Калогер выпрямился.

— Да вы что, девонька, в своем уме?!

— Ну вот… — беспомощно сказала она. — Я так и знала…

— Что вы знали? — Голос Калогера стал резок до пронзительности. — Что вы знали?! За кого же вы меня принимаете, если могли мне предложить…

— Да поймите же! — чуть ли не заламывая руки, умоляюще перебила она. — Я все растрачу. Понимаете? Уже растратила!.. Так почему же я не могу спасти хотя бы эти два года?.. Ну хорошо, давайте так: я вам — время, а вы…

— А я?

— Ну, я не знаю… Ну… — Она смешалась окончательно. — Книгу надпишете…

— С благодарностью за два года? — бешено щурясь, уточнил он.

— Нет, — поспешно сказала она. — Нет-нет… То есть…

Запуталась и испуганно умолкла, больше похожая теперь на больного воробья, нежели на стервятника. Ветер гнал по набережной пыль и обрывки бумаги.

— О ч-черт! — сказал Калогер. — Да как вам это вообще пришло в голову?

— А!.. — Она раздраженно дернула плечом. — Сначала у меня пили, потом у знакомых… А потом вдруг такая тоска!.. Жить не хочется…

— Сколько у вас там еще на счету?

Она с надеждой вскинула голову.

— Много, — сказала она. — Честное слово, много…

— Много… — повторил он и усмехнулся через силу. — Вы и заметить не успеете, как оно разлетится в прах, это ваше «много». И вот когда у вас останется два месяца…

Ее глаза полезли из орбит окончательно.

— У вас осталось два месяца? — в ужасе переспросила она, и Калогер мысленно обругал себя последними словами.

— Я сказал: к примеру, — сухо пояснил он. — Так вот, — когда у вас останется, к примеру, два месяца… Тогда вы вспомните о своем подарке.

— Нет, — сказала она.

— Вспомните-вспомните, — холодно бросил Калогер. — Можете мне поверить.

Она помотала головой, потом задумалась.

— Нет, — сказала она наконец. — Не вспомню…

— Послушайте! — Калогер вскочил. От его ледяной назидательности не осталось следа. — Вы или сумасшедшая, или…

Она подалась вперед, тоже собираясь встать, но Калогер шарахнулся и, ускоряя шаг, бросился прочь от скамьи. Все это очень напоминало бегство.

Собственно, это и было — бегство.

Что жизнь растрачена дотла, Калогер понял еще утром. Отключился телефон. Первый признак надвигающегося банкротства — когда вокруг тебя один за другим начинают отмирать предметы: телевизор, кондиционер… Все, что в твоем положении — роскошь…

Он запер дверь, наглухо отгородившись ею от знакомых, незнакомых, полузнакомых, и подошел к столу. После разговора на набережной вопрос со «Слепыми поводырями» решился сам собой: он будет работать. Он будет работать над ними так, словно впереди у него добрая сотня лет, — не торопясь, отшлифовывая абзац за абзацем. Пока не кончится время.

Итак, «Поводыри»… Обширный кабинет. Рабочая роскошь: портьеры, старинные кресла, стол, две стены книг. А вот и наследник этой роскоши, в которую всажено несколько жизней — отца, деда, прадеда… Лидер. Зеленые насмешливые глаза, мягкая просторная куртка. Молод, слегка сутул. Вид имеет язвительно-беззаботный, как будто дело уже в шляпе и беспокоиться не о чем. Хотя все, конечно, не так, и первая его забота — удержать в узде остальных заговорщиков, которые уже сейчас тянут в разные стороны и уже сейчас норовят перегрызться между собой. Вот они, все пятеро, — расположились в креслах и ждут шестого, самого ненадежного. Отсюда они начнут мостить благими намерениями дорогу в ад, отсюда бросятся они спасать чужой неведомый мир и в результате порубят его… Сейчас мурлыкнет дверной сигнал, все шевельнутся и лидер скажет с облегчением: «Ну вот и он… А вы боялись…»

Калогер чувствовал приближение первой фразы. Еще миг — и, перекликнувшись звуками, она возникнет перед ним и…

Вместо дверного сигнала мурлыкнул телефон. Пробормотав ругательство, Калогер сорвал трубку, левой рукой ища шнур с тем, чтобы выдернуть его из гнезда сразу по окончании разговора.

— Да? — рявкнул он.

На том конце провода оробели и дали отбой. Некоторое время Калогер непонимающе смотрел на трубку, из которой шла непрерывная череда тихих торопливых гудков. Потом ударил дрогнувшей рукой по рычажкам и набрал номер.

— Банк времени слушает, — любезно известила его все та же запись.

Калогер поспешно назвал номер своего счета.

— На вашем счету, господин Калогер, в настоящий момент (еле слышный щелчок) — два года, месяц и двадцать семь дней.

— Сколько? — не поверив, заорал он.

Компьютер любезно проиграл ответ еще раз, и Калогер, едва не промахнувшись по рычажкам, отправил трубку на место.

— Вот паршивка! — обессиленно выдохнул он.

То есть она перевела на его имя два года еще до того, как подошла к нему на набережной.

И вдруг Калогер почувствовал, как в нем вскипает бесстыдная, безудержная радость. Два года… На «Слепых поводырей» ему хватило бы и одного…

— Прекрати! — хрипло сказал он. — Ну!

Точь-в-точь как тогда, у изувеченного телефона-автомата.

Голое небо за окном помаленьку одевалось. Наладившийся с утра ветер принес наконец откуда-то несколько серых клочьев и даже сумел построить из них некое подобие облачности.

Калогер отнял лоб от тусклого, давно не мытого стекла.

— Ладно, хватит! — скривив рот, выговорил он. — Примирился? Давай работать…

Злой, как черт, он вернулся к столу. Сел. Положил перед собой чистый лист.

Итак, «Поводыри»… Что-то ведь там уже наклевывалось… Калогер пододвинул лист поближе и, подумав, набросал вариант первой фразы. Написав, аккуратно зачеркнул и задумался снова.

И все-таки — зачем ей это было надо? Жажда яркого поступка? Чтобы смотреть потом на всех свысока? Два года… Это ведь не шутка — два года…

Нет, так нельзя, сказал он себе и попробовал восстановить картину. Кабинет… Портьеры, кресла… Зеленые насмешливые глаза лидера. Сейчас мурлыкнет дверной сигнал и лидер скажет…

Строка за строкой ложились на бумагу и аккуратно потом зачеркивались. Квартира оживала: в лицо веял бесконечный прохладный выдох кондиционера, в кухне бормотал холодильник… Исчеркав лист до конца, Калогер перевернул его и долгое время сидел неподвижно.

Потом снова мурлыкнул телефон, и он снял трубку.

— Да?

В трубке молчали.

— Да! Я слушаю.

— Как работается? — осведомился знакомый хрипловатый голос.

— Никак, — бросил он. — Зачем вы это сделали?

— Захотела и сделала, — с глуповатым смешком отозвалась она. Кажется, была под хмельком. — Книгу надписать не забудьте…

— Не забуду, — обнадежил он. — А кому?

— Ну… Напишите: женщине с набережной… — И, помолчав, спросила то ли сочувственно, то ли виновато: — Что?.. В самом деле никак?

— В самом деле.

— Ну вот… — безнадежно сказала она. — Этого я и боялась… Видно, мое время вообще ни на что не годится — разве на кабаки… — Вздохнула прерывисто — и вдруг, решившись: — Знаете что? А промотайте вы их, эти два года!

— То есть?

— Ну, развлекитесь, я не знаю… В ресторан сходите… На что потратите — на то потратите…

— Послушайте, девонька!.. — в бешенстве начал Калогер, но она только проговорила торопливо: «Все-все, меня уже нет…» — и повесила трубку.

Калогер медленно скомкал в кулаке исчерканный лист и швырнул его на пол. Встал, задурил. Чужое время…

— Да пропади оно все пропадом! — громко сказал он вдруг.

Бесстыдно усмехаясь, ткнул сигаретой в пепельницу, затем вышел в переднюю и сорвал с гвоздя плащ. В кабак, говоришь… А почему бы и нет? Он уже нагнулся за туфлями, когда, перекликнувшись звуками, перед ним снова возникло начало «Слепых поводырей».

Чуть ли не на цыпочках он вернулся к столу, повесил плащ на спинку стула, сел. И слово за словом первый абзац повести лег на бумагу. И «Поводыри» ожили, зазвучали.

Он работал до поздней ночи. И никто не мешал ему, и никто не звонил. И он даже ни разу не задумался, а что, собственно, означала эта ее странная последняя фраза: «Все-все, меня уже нет…»

ПЯТЕРО В ЛОДКЕ, НЕ СЧИТАЯ СЕДЬМЫХ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТУМАННО УТРО КРАСНОЕ, ТУМАННО

1

— Ты что? — свистящим шепотом спросил замдиректора по быту Чертослепов, и глаза у него стали, как дыры. — Хочешь, чтобы мы из-за тебя соцсоревнование прогадили?

Мячиком подскочив в кресле, он вылетел из-за стола и остановился перед ответственным за культмассовую работу Афанасием Филимошиным. Тот попытался съежиться, но это ему, как всегда, не удалось — велик был Афанасий. Плечищи — былинные, голова — с пивной котел. По такой голове не промахнешься.

— Что? С воображением плохо? — продолжал допытываться стремительный Чертослепов. — Фантазия кончилась?

Афанасий вздохнул и потупился. С воображением у него действительно было плохо. А фантазии, как следовало из лежащего на столе списка, хватило лишь на пять мероприятий.

— Пиши! — скомандовал замдиректора и пробежался по кабинету.

Афанасий с завистью смотрел на его лысеющую голову. В этой голове несомненно кипел бурун мероприятий с красивыми интригующими названиями.

— Гребная регата, — остановившись, выговорил Чертослепов поистине безупречное звукосочетание. — Пиши! Шестнадцатое число. Гребная регата… Ну что ты пишешь, Афоня? Не грибная, а гребная. Гребля, а не грибы. Понимаешь, гребля!.. Охвачено… — Замдиректора прикинул. — Охвачено пять сотрудников. А именно… — Он вернулся в кресло и продолжал диктовать оттуда: — Пиши экипаж…

«Экипаж…» — старательно выводил Афанасий, наморщив большой бесполезный лоб.

— Пиши себя. Меня пиши…

Афанасий, приотворив рот от удивления, уставился на начальника.

— Пиши-пиши… Врио завРИО Намазов, зам по снабжению Шерхебель и… Кто же пятый? Четверо гребут, пятый на руле… Ах да! Электрик! Жена говорила, чтобы обязательно была гитара… Тебе что-нибудь неясно, Афоня?

— Так ведь… — ошарашенно проговорил Афанасий. — Какой же из Шерхебеля гребец?

Замдиректора Чертослепов оперся локтями на стол и положил хитрый остренький подбородок на сплетенные пальцы.

— Афоня, — с нежностью промолвил он, глядя на ответственного за культмассовую работу. — Ну что же тебе все разжевывать надо, Афоня?.. Не будет Шерхебель грести. И никто не будет. Просто шестнадцатого у моей жены день рождения, дошло? И Намазова с Шерхебелем я уже пригласил… Ну снабженец он, Афоня! — с болью в голосе проговорил вдруг замдиректора. — Ну куда ж без него, сам подумай!..

— А грести? — тупо спросил Афанасий.

— А грести мы будем официально.

…С отчаянным выражением лица покидал Афанасий кабинет замдиректора. Жизнь была сложна. Очень сложна. Не для Афанасия.

2

Ох, это слово «официально»! Стоит его произнести — и начинается какая-то мистика… Короче, в тот самый миг, когда приказ об освобождении от работы шестнадцатого числа пятерых работников НИИ приобрел статус официального документа, в кабинете Чертослепова открылась дверь, и в помещение ступил крупный мужчина с озабоченным, хотя и безукоризненно выбритым лицом. Затем из плаща цвета беж выпорхнула бабочка удостоверения и, раскинув крылышки, замерла на секунду перед озадаченным Чертослеповым.

— Капитан Седьмых, — сдержанно представился вошедший.

— Прошу вас, садитесь, — запоздало воссиял радушной улыбкой замдиректора.

Капитан сел и, помолчав, раскрыл блокнот.

— А где вы собираетесь достать плавсредство? — задумчиво поинтересовался он.

Иностранный агент после такого вопроса раскололся бы немедленно. Замдиректора лишь понимающе наклонил лысеющую голову.

— Этот вопрос мы как раз решаем, — заверил он со всей серьезностью. — Скорее всего мы арендуем шлюпку у одного из спортивных обществ. Конкретно этим займется член экипажа Шерхебель — он наш снабженец…

Капитан кивнул и записал в блокноте: «Шерхебель — спортивное общество — шлюпка».

— Давно тренируетесь?

Замдиректора стыдливо потупился.

— Базы нет, — застенчиво признался он. — Урывками, знаете, от случая к случаю, на голом энтузиазме…

Капитан помрачнел. «Энтузиазм! — записал он. — Базы — нет?»

— И маршрут уже разработан?

Чертослепов нашелся и здесь.

— В общих чертах, — сказал он. — Мы думаем пройти на веслах от Центральной набережной до пристани Баклужино.

— То есть вниз по течению? — уточнил капитан.

— Да, конечно… Вверх было бы несколько затруднительно. Согласитесь, гребцы мы начинающие…

— А кто командор?

Не моргнув глазам, Чертослепов объявил командором себя. И ведь не лгал, ибо ситуация была такова, что любая ложь автоматически становилась правдой в момент произнесения.

— Что вы можете сказать о гребце Намазове?

— Надежный гребец, — осторожно отозвался Чертослепов.

— У него в самом деле нет родственников в Иране?

Замдиректора похолодел.

— Я… — промямлил он, — могу справиться в отделе кадров…

— Не надо, — сказал капитан. — Я только что оттуда. — Он спрятал блокнот и поднялся. — Ну что ж. Счастливого вам плавания.

И замдиректора понял наконец, в какую неприятную историю он угодил.

— Товарищ капитан, — пролепетал он, устремляясь за уходящим гостем. — А нельзя узнать, почему… мм… вас так заинтересовало…

Капитан Седьмых обернулся.

— Потому что Волга, — негромко произнес, — впадает в Каспийское море.

Дверь за ним закрылась. Замдиректора добрел до стола и хватил воды прямо из графина. И замдиректора можно было понять. Ему предстояло созвать дорогих гостей и объявить для начала, что шестнадцатого числа придется вам, товарищи, в некотором смысле грести. И даже не в некотором, а в прямом.

3

Электрик Альбастров (первая гитара НИИ) с большим интересом следил за развитием скандала.

— Почему грести? — брызжа слюной, кричал Шерхебель. — Что значит — грести? Я не могу грести — у меня повышенная кислотность!

Врио завРИО Намазов — чернобровый полнеющий красавец — пребывал в остолбенении. Время от времени его правая рука вздергивалась на уровень бывшей талии и совершала там судорожное хватательное движение.

— Я достану лодку! — кричал Шерхебель. — Я пароход с колесами достану! И что? И я же и должен грести?

— Кто составлял список? — горлом проклокотал Намазов. Под ответственным за культмассовую работу Филимошиным предательски хрустнули клееные сочленения стула, и все медленно повернулись к Афанасию.

— Товарищи! — поспешно проговорил замдиректора и встал, опершись костяшками пальцев на край стола. — Я прошу вас отнестись к делу достаточно серьезно. Сверху поступила указка: усилить пропаганду гребного спорта. И это не прихоть ни чья, не каприз — это начало долгосрочной кампании под общим девизом «Выгребаем к здоровью». И там… — Чертослепов вознес глаза к потолку, — настаивают, чтобы экипаж на три пятых состоял из головки НИИ. С этой целью нам было предложено представить список трех наиболее перспективных руководителей. Каковой список мы и представили.

Он замолчал и строго оглядел присутствующих. Электрик Альбастров цинично улыбался. Шерхебель с Намазовым были приятно ошеломлены. Что касается Афанасия Филимошина, то он завороженно кивал, с восторгом глядя на Чертослепова. Вот теперь он понимал все.

— А раньше ты об этом сказать не мог? — укоризненно молвил Намазов.

— Не мог, — стремительно садясь, ответил Чертослепов и опять не солгал. Как, интересно, он мог бы сказать об этом раньше, если минуту назад он и сам этого не знал.

— А что? — повеселев, проговорил Шерхебель. — Отчалим утречком, выгребем за косу, запустим мотор…

Замдиректора пришел в ужас.

— Мотор? Какой мотор?

Шерхебель удивился.

— Могу достать японский, — сообщил он. — Такой, знаете, водомет: с одной стороны дыра, с другой — отверстие. Никто даже и не подумает…

— Никаких моторов, — процедил замдиректора, глядя снабженцу в глаза. Если уж гребное устройство вызвало у капитана Седьмых определенные сомнения, то что говорить об устройстве с мотором!

— Но отрапортовать в письменном виде! — вскричал Намазов. — И немедля, сейчас!..

Тут же и отрапортовали. В том смысле, что, мол, и впредь готовы служить пропаганде гребного спорта. Чертослепов не возражал. Бумага представлялась ему совершенно безвредной. В крайнем случае, в верхах недоуменно пожмут плечами.

Поэтому, когда машинистка принесла ему перепечатанный рапорт, он дал ему ход, не читая. А зря. То ли загляделась на кого-то машинистка, то ли заговорилась, но только, печатая время прибытия гребного устройства к пристани Баклужино, она отбила совершенно нелепую цифру — 1237. Тот самый год, когда победоносные тумены Батыя форсировали великую реку Итиль.

И в этом-то страшном виде, снабженная подписью директора, печатью и порядковым номером, бумага пошла в верха.

4

Впоследствии электрик Альбастров будет клясться и целовать крест на том, что видел капитана Седьмых в толпе машущих платочками, но никто ему, конечно, не поверит.

Истово, хотя и вразброд шлепали весла. В осенней волжской воде шуршали и брякали льдышки, именуемые шугой.

— Раз-два, взяли!.. — вполголоса, интимно приговаривал Шерхебель. — Выгребем за косу, а там нас возьмут на буксир из рыбнадзора, я уже с ними договорился…

Командор Чертослепов уронил мотнувшиеся в уключинах весла и схватился за сердце.

— Вы с ума сошли! — зашипел на него Намазов. — Гребите, на нас смотрят!..

С превеликим трудом они перегребли стрежень и, заслоненные от города песчаной косой, в изнеможении бросили весла.

— Черт с тобой… — слабым голосом проговорил одумавшийся к тому времени Чертослепов. — Где он, этот твой буксир?

— Йех! — изумленно пробасил Афанасий, единственный не задохнувшийся член экипажа. — Впереди-то что делается!

Все оглянулись. Навстречу лодке и навстречу течению по левому рукаву великой реки вздымался, громоздился и наплывал знаменитый волжский туман. Берега подернуло мутью, впереди клубилось сплошное молоко.

— Кранты вашему буксиру! — бестактный, как и все электрики, подытожил Альбастров. — В такую погоду не то что рыбнадзор — браконьера на стрежень не выгонишь!

— Так а я могу грести! — обрадованно предложил Афанасий.

Он в самом деле взялся за весла и десятком богатырских гребков окончательно загнал лодку в туман.

— Афоня, прекрати! — закричал Чертослепов. — Не дай бог перевернемся!

Вдоль бортов шуршала шуга, вокруг беззвучно вздувались и опадали белые полупрозрачные холмы. Слева туман напоминал кисею, справа — простыню.

— Как бы нам Баклужино не просмотреть… — озабоченно пробормотал Шерхебель. — Унесет в Каспий…

Командор Чертослепов издал странный звук — словно его ударили под дых. В многослойной марле тумана ему померещилось нежное бежевое пятно, и воображение командора мгновенно дорисовало страшную картину: по воде, аки посуху, пристально поглядывая на гребное устройство, шествует с блокнотом наготове капитан Седьмых… Но такого, конечно, быть никак не могло, и дальнейшие события покажут это со всей очевидностью.

— Хватит рассиживаться, товарищи! — нервно приказал Чертослепов. — Выгребаем к берегу!

— К какому берегу? Где вы видите берег?

— А вот выгребем — тогда и увидим!

Кисея слева становилась все прозрачнее, и вскоре там проглянула полоска земли.

— Странно, — всматриваясь, сказал Намазов. — Конная милиция. Откуда? Вроде бы не сезон…

— Кого-то ловят, наверное, — предположил Шерхебель.

— Да прекратите вы ваши шуточки! — взвизгнул Чертослепов — и осекся. Кисея взметнулась, явив с исключительной резкостью берег и остановившихся при виде лодки всадников. Кривые сабли, кожаные панцири, хворостяные щиты… Темные, косо подпертые крепкими скулами глаза с интересом смотрели на приближающееся гребное устройство.

5

Туман над великой рекой Итиль истаял. Не знающий поражений полководец, несколько скособочась (последствия давнего ранения в позвоночник), сидел в высоком седле и одним глазом следил за ходом переправы. Другого у него не было — вытек лет двадцать назад от сабельного удара. Правая рука полководца с перерубленным еще в юности сухожилием была скрючена и не разгибалась.

Прибежал толмач и доложил, что захватили какую-то странную ладью с какими-то странными гребцами. Привести? Не знающий поражений полководец утвердительно наклонил неоднократно пробитую в боях голову.

Пленников заставили проползти до полководца на коленях. Руки у членов экипажа были связаны за спиной сыромятными ремнями, а рты заткнуты их же собственными головными уборами.

Полководец шевельнул обрубком мизинца, и толмач, поколебавшись, с кого начать, выдернул кляп изо рта Намазова.

— Мин татарча! Мин татарча! — отчаянно закричал врио завРИО, резко подаваясь головой к копытам отпрянувшего иноходца.

Татары удивленно уставились на пленника, потом — вопросительно — на предводителя.

— Помощником толмача, — определил тот, презрительно скривив рваную сызмальства пасть.

Дрожащего Намазова развязали, подняли на ноги и в знак милости набросили ему на плечи совсем худой халатишко.

Затем решили выслушать Чертослепова.

— Граждане каскадеры! — в бешенстве завопил замдиректора, безуспешно пытаясь подняться с колен. — Имейте в виду, даром вам это не пройдет! Вы все на этом погорите!

Озадаченный толмач снова заправил кляп в рот Чертослепова и почесал в затылке. Услышанное сильно напоминало непереводимую игру слов. Он все-таки попробовал перевести и, видимо, сделал это не лучшим образом, ибо единственный глаз полководца свирепо вытаращился, а сабельный шрам поперек лица налился кровью.

— Кто? Я погорю? — прохрипел полководец, оскалив остатки зубов, оставшиеся после прямого попадания из пращи. — Это вы у меня в два счета погорите, морды славянские!

Воины спешились и побежали за хворостом. Лодку бросили в хворост, пленников — в лодку. Галопом прискакал татарин с факелом, и костер задымил. Однако дрова были сырые, разгорались плохо.

— Выньте у них кляпы, и пусть раздувают огонь сами! — приказал полководец.

Но садистское это распоряжение так и не было выполнено, потому что со дна гребного устройства поднялся вдруг представительный хмурый мужчина в бежевом плаще. Татары, издав вопль изумления и ужаса, попятились. Перед тем, как бросить лодку в хворост, они обшарили ее тщательнейшим образом. Спрятаться там было негде.

— Я, собственно… — ни на кого не глядя, недовольно проговорил мужчина, — оказался здесь по чистой случайности… Прилег, знаете, вздремнуть под скамьей, ну и не заметил, как лодка отчалила…

Он перенес ногу через борт, и татары, суеверно перешептываясь, расступились. Отойдя подальше, капитан Седьмых (ибо это был он) оглянулся и, отыскав в толпе Намазова, уже успевшего нахлобучить рваную татарскую шапчонку, неодобрительно покачал головой.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. БЫСТЬ НЕКАЯ ЗИМА

1

Нагрянул декабрь. Батый осадил Рязань. Помилованных до особого распоряжения пленников возили за войском на большом сером верблюде в четырех связанных попарно корзинах. Подобно большинству изувеченных жизнью людей не знающий поражений полководец любил всевозможные отклонения от нормы.

Над татарским лагерем пушил декабрьский снежок. Замдиректора Чертослепов — обросший, оборванный — сидел на корточках и отогревал связанными руками посиневшую лысину.

— Хорошо хоть руки спереди связывать стали, — без радости заметил он.

Ему не ответили. Было очень холодно.

— Смотрите, Намазов идет, — сказал Шерхебель и, вынув что-то из-за пазухи, сунул в снег.

Судя по всему, помощник толмача вышел на прогулку. На нем уже был крепкий, хотя и залатанный местами полосатый халат, под растоптанными, но вполне справными сапогами весело поскрипывал снежок.

— Товарищ Намазов! — вполголоса окликнул замдиректора. — Будьте добры, подойдите на минутку!

Помощник толмача опасливо покосился на узников и, сердито пробормотав: «Моя твоя не понимай…», — поспешил повернуться к ним спиной.

— Мерзавец! — процедил Альбастров.

С ним согласились.

— Честно вам скажу, — уныло проговорил Чертослепов, — никогда мне не нравился этот Намазов. Правду говорят: яблочко от яблони…

— А что это вы всех под одну гребенку? — ощетинился вдруг электрик.

Чертослепов с Шерхебелем удивленно взглянули на Альбастрова, и наконец-то бросилась им в глаза черная клочковатая бородка, а заодно и висячие усики, и легкая, едва намеченная скуластость.

Первым опомнился Шерхебель.

— Мать? — понимающе спросил он.

— Бабка, — буркнул Альбастров.

— Господи Иисусе Христе!.. — не то вздохнул, не то простонал Чертослепов.

Положение его было ужасно. Один из членов вверенного ему экипажа оказался ренегатом, другой…

— Товарищи! — в отчаянии сказал Чертослепов. — Мы допустили серьезную ошибку. Нам необходимо было сразу осудить поведение Намазова. Но еще не поздно, товарищи. Я предлагаю провести такой, знаете, негромкий митинг и открытым голосованием выразить свое возмущение. Что же касается товарища Альбастрова, скрывшего важные анкетные данные…

— Ну ты козел!.. — изумился электрик, и тут — совершенно некстати — мимо узников проехал не знающий поражений полководец.

— Эй ты! — заорал Альбастров, приподнявшись, насколько позволяли сыромятные путы. — В гробу я тебя видал вместе с твоим Чингисханом!

Полководец остановился и приказал толмачу перевести.

— Вы — идиот! — взвыл Чертослепов, безуспешно пытаясь схватиться за голову. — Я же сказал: негромкий! Негромкий митинг!..

А толмач уже вовсю переводил.

— Товарищ Субудай! — взмолился замдиректора. — Да не обращайте вы внимания! Мало ли кто какую глупость не подумав ляпнет!..

Толмач перевел и это. Не знающий поражений полководец раздул единственную целую ноздрю и, каркнув что-то поврежденными связками, поехал дальше. Толмач, сопровождаемый пятью воинами, подбежал к пленным.

— Айда, пошли! — вне себя напустился он на Чертослепова. — Почему худо говоришь? Почему говоришь, что Субудай-багатур не достоин лежать с великим Чингизом? Какой он тебе товарищ? Айда, мало-мало наказывать будем!

2

— Я его что, за язык тянул? — чувствительный, как и все гитаристы, переживал Альбастров. — Мало ему вчерашнего?..

За юртами нежно свистел бич и звонко вопил Чертослепов. Чистые, не отягощенные мыслью звуки.

— И как это его опять угораздило? Вроде умный мужик…

— Это там он был умный… — утешил Шерхебель.

Припорошенный снежком Афанасий сидел неподвижно, как глыба, и в широко раскрытых глазах его стыло недоумение. Временами казалось, что у него просто забыли выдернуть кляп, — молчал вот уже который день.

— Ой! — страдальчески сказал Шерхебель, быстро что-то на себе перепрятывая. — Слушайте, это к нам…

Альбастров поднялся и посмотрел. Со стороны леска, хрустя настом, к узникам направлялся капитан Седьмых. При виде его татарский сторож в вязаной шапочке «Адидас» вдруг застеснялся чего-то и робко отступил за ствол березы.

Электрик осклабился и еще издали предъявил капитану связанные руки. Капитан одобрительно посмотрел на электрика, но подошел не к нему, а к Шерхебелю, давно уже всем своим видом изъявлявшего готовность правдиво и не раздумывая отвечать на вопросы.

— Да, кстати, — как бы невзначай поинтересовался капитан, извлекая из незапятнанного плаща цвета беж уже знакомый читателю блокнот. — Не от Намазова ли, случайно, исходила сама идея мероприятия?

— Слушайте, что решает Намазов? — отвечал Шерхебель, преданно глядя в глаза капитану. — Идея была спущена сверху.

«Сверху? — записал капитан, впервые приподнимая бровь. — Не снизу?»

— Расскажите подробнее, — мягко попросил он.

Шерхебель рассказал. Безукоризненно выбритое лицо капитана становилось все задумчивее.

— А где сейчас находится ваш командор?

— Занят, знаете… — несколько замявшись, сказал Шерхебель.

Капитан Седьмых оглянулся, прислушался.

— Ну что ж… — с пониманием молвил он. — Побеседуем, когда освободится…

Закрыл блокнот и, хрустя настом, пошел в сторону леска.

Из-за ствола березы выглянула вязаная шапочка «Адидас». Шерхебель облегченно вздохнул и снова что-то на себе перепрятал.

— Да что вы там все время рассовываете? — не выдержал электрик.

— А! — Шерхебель пренебрежительно шевельнул пальцами связанных рук. — Так, чепуха, выменял на расческу, теперь жалею…

Припрятанный предмет он, однако, не показал. Что именно Шерхебель выменял на расческу, так и осталось тайной.

Потом принесли стонущего Чертослепова.

— А тут без вас капитан приходил, — сказал Альбастров. — Про вас спрашивал.

Чертослепов немедленно перестал стонать.

— Спрашивал? А что конкретно?

Ему передали весь разговор с капитаном Седьмых.

— А когда вернется, не сказал? — встревожась, спросил Чертослепов.

Электрик хотел ответить, но его перебили.

— Я все понял… — Это впервые за много дней заговорил Афанасий Филимошин. Потрясенные узники повернулись к нему.

— Что ты понял, Афоня?

Большое лицо Афанасия было угрюмо.

— Это не киноартисты, — глухо сообщил он.

3

Замдиректора Чертослепову приснилось, что кто-то развязывает ему руки.

— Нет… — всхлипывая, забормотал он. — Не хотел… Клянусь вам, не хотел… Пропаганда гребного спорта…

— Вставай! — тихо и властно сказали ему.

Чертослепов очнулся. Снежную равнину заливал лунный свет. Рядом, заслоняя звезды, возвышалась массивная грозная тень.

— Афоня? — не веря, спросил Чертослепов. — Ты почему развязался? Ты что затеял? Ты куда?..

— В Рязань, — мрачно произнесла тень. — Наших бьют…

Похолодеть замдиректора не мог при всем желании, поэтому его бросило в жар.

— Афанасий… — оробев, пролепетал он. — Но ведь если мы совершим побег, капитан может подумать, что мы пытаемся скрыться… Я… Я запрещаю!..

— Эх ты!.. — низко, с укоризной прозвучало из лунной выси, глыбастая тень повернулась и ушла в Рязань, косолапо проламывая наст.

В панике Чертослепов разбудил остальных. Электрик Альбастров спросонья моргал криво смерзшимися глазенками и ничего не мог понять. Зато Шерхебель отреагировал мгновенно. Сноровисто распустив зубами сыромятные узы, он принялся выхватывать что-то из-под снега и совать за пазуху.

— Товарищ Шерхебель! — видя такую расторопность, шепотом завопил замдиректора. — Я призываю вас к порядку! Без санкции капитана…

— Слушайте, какой капитан? — огрызнулся через плечо Шерхебель. — Тут человек сбежал! Вы понимаете, что они нас всех поубивают с утра к своему шайтану?..

— Матерь Божья Пресвятая Богородица!.. — простонал Шерхебель.

Пошатываясь, они встали на ноги и осмотрелись.

Неподалеку лежала колода, к которой татары привязывали серого верблюда с четырьмя корзинами. Тут же выяснилось, что перед тем, как разбудить замдиректора, Афанасий отвязал верблюда и побил колодой весь татарский караул.

Путь из лагеря был свободен.

Босые, они бежали по лунному вскрикивающему насту, и дыхание их взрывалось в морозном воздухе.

— Ну и куда теперь? — с хрустом падая в наст, спросил Альбастров.

— Товарищи! — чуть не плача, проговорил Чертослепов. — Не забывайте, что капитан впоследствии обязательно представит характеристику на каждого из нас. Поэтому в данной ситуации, я считаю, выход у нас один: идти в Рязань и как можно лучше проявить себя там в борьбе с татаро-монгольскими захватчиками.

— Точно! — сказал Альбастров и лизнул снег.

— Вы что, с ума сошли? — с любопытством спросил Шерхебель. — Рязань! Ничего себе шуточки! Вы историю учили вообще?

Альбастров вдруг тяжело задышал и, поднявшись с наста, угрожающе двинулся на Шерхебеля.

— Христа — распял? — прямо спросил он.

— Слушайте, прекратите! — взвизгнул Шерхебель. — Даже если и распял! Вы лучше посмотрите, что делают ваши родственнички по женской линии! Что они творят с нашей матушкой Россией!

Альбастров, ухваченный за локти Чертослеповым, рвался к Шерхебелю и кричал:

— Это еще выяснить надо, как мы сюда попали! Небось в Хазарский каганат метил, да промахнулся малость!..

— Товарищ Альбастров! — умолял замдиректора. — Ну нехристь же, ну что с него взять! Ну не поймет он нас с вами!..

На том и расстались. Чертослепов с Альбастровым пошли в Рязань, а куда пошел Шерхебель — сказать трудно. Налетела метель и скрыла все следы.

4

Продираясь сквозь колючую проволоку пурги, они шли в Рязань. Однако на полпути в электрике Альбастрове вдруг заговорила татарская кровь. И чем ближе к Рязани подходили они, тем громче она говорила. Наконец гитарист-электрик сел на пенек и объявил, что не сдвинется с места, пока его русские и татарские эритроциты не придут к соглашению.

Чертослепов расценил это как измену и, проорав сквозь пургу: «Басурман!..», — пошел в Рязань один. Каким образом он вышел к Суздалю — до сих пор представляется загадкой.

— Прииде народ, Гедеоном из таратара выпущенный, — во всеуслышание проповедовал он на суздальском торгу. — Рязань возжег, и с вами то же будет! Лишь объединением всея Руси…

— Эва! Сказанул! — возражали ему. — С кем единиться-то? С рязанцами? Да с ними биться идешь — меча не бери, ремешок бери сыромятный.

— Братие! — возопил Чертослепов. — Не верьте сему! Рязанцы такие же человеки суть, яко мы с вами!

— Вот сволок! — изумился проезжавший мимо суздальский воевода и велел, ободрав бесстыжего юродивого кнутом, бросить в подвал и уморить голодом.

Все было исполнено в точности, только вот голодом Чертослепова уморить не успели. Меньше чем через месяц Суздаль действительно постигла судьба Рязани. Победители-татары извлекли сильно исхудавшего замдиректора из-под обломков терема и, ободрав вдругорядь кнутом, вышибли к шайтану из Суздаля.

А электрик Альбастров болтался тем временем, как ведро в проруби. Зов предков накатывал на него то по женской линии, то по мужской, толкая то в Рязань, то из Рязани. Будь у электрика хоть какие-нибудь средства, он бы от такой жизни немедленно запил.

И средства, конечно, нашлись. На опушке леса он подобрал брошенный каким-то беженцем гусли и перестроил их на шестиструнку. С этого момента на память Альбастрова полагаться уже нельзя. Где был, что делал?.. Говорят, шастал по княжеству, пел жалостливо по-русски и воинственно по-татарски. Русские за это поили медом, татары — айраном.

А через неделю пришла к нему белая горячка в ржавой, лопнувшей под мышками кольчуге и с тяжеленной палицей в руках.

— Сидишь? — грозно спросила она. — На гусельках играешь?

— Афанасий… — расслабленно улыбаясь, молвил опустившийся электрик. — Друг…

— Друг, да не вдруг, — сурово отвечал Афанасий Филимошин, ибо это был он. — Вставай, пошли в Рязань!

— Ребята… — Надо полагать, Афанасий в глазах Альбастрова раздвоился как минимум. — Ну не могу я в Рязань… Афанасий, скажи им…

— А вот скажет тебе моя палица железная! — снова собираясь воедино, рек Афанасий, и электрик, мгновенно протрезвев, встал и пошел, куда велено.

5

Однажды в конце февраля на заснеженную поляну посреди дремучего леса вышел человек в иноческом одеянии. Снял клобук — и оказался Шерхебелем.

За два месяца зам по снабжению странно изменился: в талии вроде бы пополнел, а лицом исхудал. Подобравшись к дуплистому дубу, он огляделся и полез было за пазуху, как вдруг насторожился и снова нахлобучил клобук.

Затрещали, зазвенели хрустальные февральские кусты, и на поляну — бывают же такие совпадения! — ворвался совершенно обезумевший Чертослепов. Пониже спины у него торчали две небрежно оперенные стрелы. Во мгновении ока замдиректора проскочил поляну и упал без чувств к ногам Шерхебеля.

Кусты затрещали вновь, и из зарослей возникли трое разъяренных русичей с шелепугами подорожными в руках.

— Где?! — разевая мохнатую пасть, взревел один.

— Помер, как видите, — со вздохом сказал Шерхебель, указывая на распростертое тело.

— Вот жалость-то!.. — огорчился другой. — Зря, выходит, бежали… Ну хоть благослови, святый отче!

Шерхебель благословил, и русичи, сокрушенно покачивая кудлатыми головами, исчезли в февральской чаще. Шерхебель наклонился над лежащим и осторожно выдернул обе стрелы.

— Интернационализм проповедовали? — сочувственно осведомился он. — Или построение социализма в одном отдельно взятом удельном княжестве?

Чертослепов вздрогнул, присмотрелся и, морщась, сел.

— Зря вы в такой одежде, — недружелюбно заметил он. — Вот пришьют нам из-за вас религиозную пропаганду… И как это вам не холодно?

— Ну если на вас навертеть пять слоев парчи, — охотно объяснил Шерхебель, то вам тоже не будет холодно.

— Мародер… — безнадежно сказал Чертослепов.

— Почему мародер? — Шерхебель пожал острыми монашьими плечами. — Почему обязательно мародер? Честный обмен и немножко спасательных работ…

В третий раз затрещали кусты, и на изрядно уже истоптанную поляну косолапо ступил Афанасий Филимошин, неся на закорках бесчувственное тело Альбастрова.

— Будя, — пробасил он, сваливая мычащего электрика под зазвеневший, как люстра, куст. — Была Рязань, да угольки остались…

— Что с ним? — отрывисто спросил Чертослепов, со страхом глядя на сизое мурло Альбастрова.

— Не замай, — мрачнея, посоветовал Афанасий. — Командира у него убило. Евпатия Коловрата. Какой командир был!..

— С тех самых пор и пьет? — понимающе спросил приметливый Шерхебель.

— С тех самых пор… — удрученно подтвердил Афанасий.

Электрик Альбастров пошевелился и разлепил глаза.

— Опять все в сборе… — с отвращением проговорил он. — Прямо как по повестке…

И вновь уронил тяжелую всклокоченную голову, даже не осознав, сколь глубокую мысль он только что высказал.

За ледяным переплетом мелких веток обозначилось нежное бежевое пятно, и, мелодично звякнув парой сосулек, на поляну вышел безукоризненно выбритый капитан Седьмых. Поприветствовал всех неспешным кивком и направился прямиком к Чертослепову.

— Постарайтесь вспомнить, — сосредоточенно произнес он. — Не по протекции ли Намазова была принята на работу машинистка, перепечатавшая ваш отчет о мероприятии?

Лицо Чертослепова почернело, как на иконе.

— Не вем, чесо глаголеши, — малодушно отводя глаза, пробормотал он. — Се аз многогрешный…

— Ну не надо, не надо, — хмурясь, прервал его капитан. — Минуту назад вы великолепно владели современным русским.

— По моей протекции… — с надрывом признался Чертослепов и обессиленно уронил голову на грудь.

— Вам знаком этот документ?

Чертослепов обреченно взглянул.

— Да, — сказал он. — Знаком.

— Ознакомьтесь внимательней, — холодно молвил капитан и, оставив бумагу в слабой руке Чертослепова, двинулся в неизвестном направлении.

Нежное бежевое пятно растаяло в ледяных зарослях февральского леса.

6

— Ему снабженцем работать, а не капитаном, — с некоторой завистью проговорил Шерхебель, глядя в ту сторону, куда ушел Седьмых. — Смотрите, это же наш рапорт в верха! Где он его здесь мог достать?

Действительно, в неверных пальцах Чертослепова трепетал тот самый злополучный документ, с которого все и началось.

— О Господи!.. — простонал вдруг замдиректора, зажмуриваясь. Он, наконец, заметил роковую ошибку машинистки.

— В каком смысле — Господи? — тут же спросил любопытный Шерхебель, отбирая у Чертослепова бумагу. — А? — фальцетом вскричал он через некоторое время. — Что такое?!

Пошатываясь, подошел очнувшийся Альбастров и тоже сунулся сизым мурлом в документ.

— Грамота, — небрежно объяснил он. — Аз, буки, веди… глаголь, добро…

— Нет, вы только послушайте! — В возбуждении снабженец ухватил электрика за короткий рукав крупнокольчатой байданы. — «Обязуемся выгрести к пристани Баклужино в десять ноль-ноль, шестнадцатого, одиннадцатого, тысяча двести тридцать седьмого». Печать, подпись директора… А? Ничего себе? И куда мы еще, по-вашему, могли приплыть с таким документом?

— Что?! — мигом протрезвев, заорал электрик. — А ну дай сюда!

Он выхватил бумагу из рук Шерхебеля и вонзился в текст. Чертослепов затрепетал и начал потихоньку отползать. Но Альбастров уже выходил из столбняка.

— А-а… — зловеще протянул он. — Так вот, значит, по чьей милости нас угораздило…

Он отдал документ Шерхебелю и, не найдя ничего в переметной суме, принялся хлопать себя по всему, что заменяло в тринадцатом веке карманы.

— Куда ж она к шайтану запропастилась?.. — бормотал он, не спуская глаз с замдиректора. — Была же…

— Кто?

— Удавка… А, вот она!

Шерхебель попятился.

— Слушайте, а надо ли? — упавшим голосом спросил он, глядя, как Альбастров, пробуя сыромятный арканчик на разрыв, делает шаг к замдиректора.

— Людишки… — презрительно пробасил Афанасий, и все смолкло на поляне. — Кричат, копошатся…

В лопнувшей под мышками кольчуге, в тяжелом побитом шлеме, чужой стоял Афанасий, незнакомый. С брезгливым любопытством разглядывал он из-под нависших бровей обмерших членов экипажа и говорил негромко сам с собой:

— Из-за бумажки удавить готовы… Пойду я… А то осерчаю, не дай Бог…

Нагнулся, подобрал свою железную палицу и пошел прочь, проламывая остекленелые дебри.

Не смея поднять глаза, Альбастров смотал удавку и сунул в переметную суму.

— Слушайте, что вы там сидите? — сказал Шерхебель Чертослепову. — Идите сюда, надо посоветоваться. Ведь капитан, наверное, не зря оставил нам эту бумагу…

— Точно! — вскричал Альбастров. — Исправить дату, найти лодку…

— Ничего не выйдет, — все еще обижаясь, буркнул Чертослепов. — Это будет подделка документа. Вот если бы здесь был наш директор…

— А заодно и печать, — пробормотал Шерхебель. — Слушайте, а что если обратиться к местной администрации?

— Ох!.. — страдальчески скривился замдиректора, берясь за поясницу. — Знаю я эту местную администрацию…

— А я все же попробую, — задумчиво сказал Шерхебель, свивая документ в трубку.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ИЗ-ЗА ОСТРОВА НА СТРЕЖЕНЬ

1

Не любили татары этот лесок, ох, не любили. Обитал там, по слухам, призрак урусутского богатыря Афанасия, хотя откуда ползли такие слухи — шайтан их знает. Особенно если учесть, что видевшие призрак татары ничего уже рассказать не могли.

Сам Афанасий, конечно, понятия не имел об этой мрачной легенде, но к весне стал замечать, что местность в последние дни как-то обезлюдела. Чтобы найти живую душу, приходилось шагать до самой дороги, а поскольку бороды у всех в это время года еще покрыты инеем, то Афанасий требовал, чтобы живая душа скинула шапку. Блондинов отпускал.

Поэтому, встретив однажды посреди леска, чуть ли не у самой землянки, брюнета в дорогом восточном халате, Афанасий был крепко озадачен.

— Эх, товарищ Филимошин, товарищ Филимошин!.. — с проникновенной укоризной молвил ему брюнет. — Да разве ж можно так обращаться с доспехами! Вы обомлеете, если я скажу, сколько сейчас такой доспех стоит…

На Афанасии была сияющая, хотя и побитая, потускневшая местами, броня персидской выковки.

— Доспех-то? — хмурясь, переспросил он. — С доспехом — беда… Скольких я, царствие им небесное, из кольчужек повытряс, пока нужный размер нашел!.. Ну заходи, что ли…

Шерхебель (ибо это был он) пролез вслед за Афанасием в землянку и тут же принялся рассказывать.

— Ну, я вам скажу, двор у хана Батыя! — говорил он. — Это взяточник на взяточнике! Две трети сбережений — как не было… Хану — дай, — начал он загибать пальцы, — женам его — дай, тысячникам — дай… Сотникам! Скажите, какая персона — сотник!.. Ну да Бог с ними! Главное: дело наше решено положительно…

— Дело? — непонимающе сдвигая брови, снова переспросил Афанасий.

Ликующий Шерхебель вылез из дорогого халата и, отмотав с себя два слоя дефицитной парчи, извлек уже знакомый читателю рапорт о том, что гребное устройство непременно достигнет пристани Баклужино в такое-то время. Дата прибытия была исправлена. Чуть ниже располагалась ровная строка арабской вязи и две печати: красная и синяя.

— «Исправленному верить. Хан Батый», — сияя, перевел Шерхебель.

Афанасий задумчиво его разглядывал.

— А ну-ка прищурься! — потребовал он вдруг.

— Не буду! — разом побледнев, сказал Шерхебель.

— Смышлен… — Афанасий одобрительно кивнул. — Если б ты еще и прищурился, я б тебя сейчас по маковку в землю вбил!.. Грамотку-то покажи-ка поближе…

Шерхебель показал.

— Это что ж, он сам так красиво пишет? — сурово спросил Афанасий.

— Ой, что вы! — Шерхебель даже рукой замахал. — Сам Батый никогда ничего не пишет — у него на это канцелярия есть. Между нами, он, по-моему, неграмотный. В общем, все как везде…

— А печатей-то наляпал…

— Красная — для внутренних документов, синяя — для зарубежных, — пояснил Шерхебель. — Так что я уж на всякий случай обе…

Тут снаружи раздался нестройный аккорд, и щемящий надтреснутый голос запел с надрывом:

— Ах, умру я, умру… Пахаронют миня-а…

Шерхебель удивился. Афанасий пригорюнился. Из левого глаза его выкатилась крупная богатырская слеза.

— Входи, бедолага… — прочувствованно пробасил Афанасий.

Вошел трясущийся Альбастров. Из-под надетой внакидку ношеной лисьей шубейки, только что, видать, пожалованной с боярского, а то и с княжьего плеча, глядело ветхое рубище да посвечивал из прорехи чудом не пропитый за зиму крест.

— Хорошие новости, товарищ Альбастров! — снова воссияв, приветствовал певца Шерхебель.

Электрик был настроен мрачно, долго отмахивался и не верил ничему. Наконец взял документ и обмер над ним минуты на две. Потом поднял от бумаги дикие татарские глаза.

— Афанасий! — по-разбойничьи звонко и зловеще завопил он. — А не погулять ли нам, Афанасий, по Волге-матушке?

— И то… — подумав, пророкотал тот. — Засиделся я тут…

— Отбить у татар нашу лодку, — возбужденно излагал Шерхебель. — Разыскать Чертослепова…

— И Намазова… — с недоброй улыбкой добавил электрик.

2

Отгрохотал ледоход на великой реке Итиль. Намазов — в дорогом, почти как у Шерхебеля, халате и в сафьяновых, шитых бисером сапожках с загнутыми носками — прогуливался по берегу. На голове у Намазова была роскошная лисья шапка, которую он время от времени снимал и с уважением разглядывал.

Его только что назначили толмачом.

Где ж ему было заметить на радостях, что под полутораметровым обрывчиком покачивается отбитое вчера у татар гребное устройство, а на земле коварно развернут сыромятный арканчик электрика Альбастрова.

Долгожданный шаг, мощный рывок — и свежеиспеченного толмача как бы сдуло с обрыва. Он лежал в гребном устройстве, изо всех сил прижимая к груди лисью шапку.

— Что вы делаете, товарищи! — в панике вскричал он, мигом припомнив русскую речь.

— Режем! — коротко отвечал Альбастров, доставая засапожный клинок.

Шерхебель схватил электрика за руку.

— Вы что, с ума сошли? Вы его зарежете, а мне опять идти к Батыю и уточнять состав экипажа?

Электрик злобно сплюнул за борт и вернул клинок в рваное голенище.

— Я вот смотрю… — раздумчиво пробасил вдруг Афанасий, глядя из-под руки вдоль берега. — Это не замдиректора нашего там на кол сажают?

Зрение не обмануло Афанасия. В полутора перестрелах от гребного устройства на кол сажали именно Чертослепова. Вообще-то татары не практиковали подобный род казни, но, видно, чем-то их достал неугомонный замдиректора.

Самоотверженными гребками экипаж гнал лодку к месту события.

— Иди! — процедил Альбастров, уставив жало засапожного клинка в позвоночник Намазову. — И чтоб без командора не возвращался! А сбежишь — под землей сыщу!

— Внимание и повиновение! — закричал по-своему Намазов, выбираясь на песок.

Татары, узнав толмача, многозначительно переглянулись. Размахивая широкими рукавами, Намазов заторопился к ним. Шайтан его знает, что он им там наврал, но только татары подумали-подумали и с сожалением сняли Чертослепова с кола.

Тем бы все и кончилось, если бы замдиректора сам все не испортил. Очутившись на земле, он мигом подхватил портки и бегом припустился к лодке. Татары уразумели, что дело нечисто, и кинулись вдогонку. Намазов добежал благополучно, а Чертослепов запутался в портках, упал, был настигнут и вновь водворен на кол.

— Товарищи! — страшно закричал Намазов. — Там наш начальник!

Итээровцы выхватили клинки. Натиск их был настолько внезапен, что им в самом деле на какое-то время удалось отбить своего командора. Однако татары быстро опомнились и, умело орудуя кривыми саблями, прижали экипаж к лодке, и Чертослепов в третий раз оказался на колу.

Бой продолжал один Афанасий, упоенно гвоздивший наседавших татар своей железной палицей.

— Товарищ Филимошин! — надсаживался Шерхебель — единственный, кто не принял участия в атаке. — Погодите, что я вам скажу! Прекратите это побоище! Сейчас я все улажу!..

Наконец Афанасий умаялся и, отмахиваясь, полез в лодку. Шерхебель тут же выскочил на берег и предъявил татарам овальную золотую пластину. Испуганно охнув, татары попрятали сабли в ножны и побежали снимать Чертослепова. В руках Шерхебеля была пайцза — что-то вроде верительной грамоты самого Батыя.

— Ты где ее взял, хазарин? — потрясенно спросил Альбастров в то время, как татары бережно укладывали замдиректора в лодку.

— Да прихватил на всякий случай… — небрежно отвечал Шерхебель. — Знаете, печать печатью…

— Капитана… — еле слышно произнес Чертослепов. — Главное: капитана не забудьте…

— Капитана? — удивился Шерхебель. — А при чем тут вообще капитан? Вот у меня в руках документ, покажите мне там одного капитана!..

3

Разогнанная дружными мощными гребками, лодка шла сквозь века. В зыбких полупрозрачных сугробах межвременного тумана длинной тенью скользнул навстречу острогрудый челн Степана Разина. Сам Стенька стоял на коленях у борта и напряженно высматривал что-то в зеленоватой волжской воде.

— Утопла, кажись… — донесся до путников его расстроенный, приглушенный туманом голос, и видение кануло.

Вдоль бортов шуршали и побрякивали льдышки — то ли шуга, то ли последние обломки ледохода.

Без десяти десять лодка вырвалась из тумана как раз напротив дебаркадера с надписью «Баклужино». Пристань была полна народу. Присевший у руля на корточки Чертослепов мог видеть, как по мере приближения вытаращиваются глаза и отваливаются челюсти встречающих.

Что и говорить, экипаж выглядел живописно! Далече, как глава на церкви, снял шлем Афанасия, пламенела лисья шапка Намазова. Рубища и парча просились на полотно.

На самом краю дебаркадера, подтянутый, безукоризненно выбритый, в неизменном своем бежевом плаще, стоял майор Седьмых, а рядом еще один товарищ в штатском. Пожалуй, эти двое были единственными на пристани, для кого внешний вид гребцов неожиданностью не явился.

До дебаркадера оставались считанные метры, когда, рискуя опрокинуть лодку, вскочил Шерхебель.

— Товарищ майор! — закричал он. — Я имею сделать заявление!

Путаясь в полах дорогого восточного халата, он первым вскарабкался на пристань.

— Товарищ майор! — так, чтобы слышали все встречающие, обратился он. — Во время заезда мне в руки попала ценная коллекция золотых вещей тринадцатого века. Я хотел бы в вашем присутствии сдать их государству.

С каждым его словом физиономия второго товарища в штатском вытягивалась все сильнее и сильнее.

Майор Седьмых улыбнулся и ободряюще потрепал Шерхебеля по роскошному парчовому плечу. Затем — уже без улыбки — снова повернулся к гребному устройству.

— Гражданин Намазов?..

ЭПИЛОГ

Машинистку уволили.

Над Намазовым хотели устроить показательный процесс, но ничего не вышло — истек срок давности преступления.

Электрик Альбастров до сих пор лечится от алкоголизма.

Что же касается Шерхебеля, то, блистательно обведя вокруг пальца представителя таможни (ибо незнакомец на дебаркадере был именно представителем таможни), он получил причитающиеся ему по закону двадцать пять процентов с найденного клада и открыл кооператив.

Замдиректора по быту Чертослепов ушел на пенсию по инвалидности. А недавно реставраторы в Эрмитаже расчистили уникальную икону тринадцатого века, названную пока условно «Неизвестный мученик с житием». В квадратиках, располагающихся по периметру иконы, изображены моменты из биографии неизвестного мученика. В первом квадратике его сжигают в каком-то челноке, далее он показан связанным среди сугробов. Далее его бичуют сначала татары, потом — судя по одежде — русские язычники. В квадратике номер семнадцать его пытается удавить арканом некий разбойник весьма неопределенной национальности. Последние три картинки совершенно одинаковы: они изображают неизвестного мученика посаженным на кол. Озадаченные реставраторы выдвинули довольно остроумную гипотезу, что иконописец, неправильно рассчитав количество квадратиков, был вынужден трижды повторить последний сюжет. И везде над головой мученика витает некий ангел с огненным мечом и крыльями бежевого цвета. На самой иконе мученик представлен в виде изможденного человека в лохмотьях, с лысеющей головой и редкой рыжеватой растительностью на остреньком подбородке.

А Афанасия Филимошина вскоре после мероприятия вызвали в военкомат и вручили там неслыханную медаль «За оборону Рязани», что, кстати, было отражено в местной прессе под заголовком «Награда нашла героя».

И это отрадно, товарищи!

АВТОРСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

Никогда эта забегаловка чистотой не блистала. На аренду их перевели, что ли? Стекла — сияют, столики — в бликах, из граненых стаканчиков торчат алые мордашки тюльпанов.

И при всем при том ни одного посетителя.

Светлана невольно задержалась на пороге, ожидая неминуемого окрика: «Ну куда, куда?! Вот народ! Видят же, что банкет, и все равно лезут!» Но Игорь твердой рукой подхватил ее под локоток, и пришлось войти.

Господи! Мало ей предстоящего разговора!.. Сейчас он сцепится с персоналом и начнет доказывать с пеной у рта, что в таких случаях вешают плакатик. С надписью: «Банкет». Или даже: «Извините, банкет». И будет, конечно, прав…

Однако никто никого не окликнул, и супруги беспрепятственно прошли к одному из столиков. Усадив Светлану, Игорь сел напротив. Переговоры на высшем уровне… Строгий серый костюм-тройка, бледное злое лицо, бескровные губы упрямо сжаты… И брюки на коленях поддернуть не забыл.

— Ну? — с вызовом сказала Светлана.

Игорь молчал. Видимо, раскладывал предстоящий разговор на пункты и подпункты. Из глубины помещения к столику приближалась официантка в кружевном нейлоновом передничке. Официантка — в забегаловке? Что-то новое…

— Два фруктовых коктейля, если можно, — процедил Игорь, не повернув головы.

«Сейчас она нас обложит», — подумала Светлана.

К ее удивлению официантка — плечистая баба с изваянным склоками лицом — ответила улыбкой. Проще говоря, обнажила зубы, как бы собираясь укусить, но не укусила — пошла выполнять заказ.

Да что это с ними сегодня?

— Ты знаешь, — тусклым ровным голосом заговорил наконец Игорь, — что разводиться нам сейчас нельзя никак. Времена — временами, а с аморалкой по-прежнему строго…

Нахмурился и умолк, недовольный началом. Светлана нервно потянулась к сумочке с сигаретами, но тут же вспомнила, что здесь не курят.

— На развод я, по-моему, еще не подавала.

На скулах Игоря обозначились желваки. Он заметно исхудал за последние два месяца. В лице его определенно появилось что-то от насекомого. И эта новая привычка вытягивать шею, когда злится…

— Да, — отрывисто сказал он. — Не подавала. Тем не менее все уже знают, что живешь ты у подруги. У этой у своей… У Лидочки…

— Та-ак… — Прищурившись, Светлана откинулась на спинку стула. — Понимаю… То есть ради твоей блестящей карьеры я должна вернуться домой и изображать семейное счастье?..

Она запнулась, потому что в этот миг что-то произошло. Вернее, не то чтобы произошло… Как-то все вдруг прояснилось перед глазами: сахарно сверкнула мини-скатерка в центре столика, веселее заиграли грани стаканчика, вздрогнул налившийся алым тяжелый хрупкий тюльпан.

Не понимая, в чем дело, Светлана растерянно обвела взглядом посветлевшее помещение. В дверях стоял посетитель — небрежно одетый мужчина лет сорока.

Склонив проплешину, он внимательно смотрел на супругов. Мятые матерчатые брюки, расстегнутый ворот рубашки. И в домашних шлепанцах, что поразительно…

— Да, — упрямо повторил Игорь. — Должна. В конце концов существуют определенные обязанности…

Фраза осталась незаконченной — отвлекло шарканье шлепанцев по линолеуму. Странно одетый посетитель направлялся к ним. Не извинившись, не поздоровавшись, он отставил стул, сел за столик третьим и бесцеремонно принялся разглядывать Светлану.

Игорь резко выпрямился.

— В чем дело? — севшим от бешенства голосом осведомился он. — Кругом масса свободных столиков! Вы же видите: мы разговариваем…

Подсевший обернулся и посмотрел на него с невыразимой скукой.

— Надоел ты мне — мочи нет, — произнес он сквозь зубы. И, посопев, добавил ворчливо: — Пошел вон…

Игорь вскочил. Светлана быстро опустила голову и прикрыла глаза ладонью. «Господи, скандал, — обреченно подумала она. — Сейчас ведь милицию начнет звать, придурок…» Она отняла ладонь и увидела нечто невероятное: Игорь шел к дверям. Шел как-то странно — то и дело пожимая плечами, возмущенный и ничегошеньки не понимающий. На пороге оглянулся ошарашенно, еще раз пожал плечами — и вышел.

Широко раскрыв глаза, Светлана повернулась к незнакомцу и встретила исполненный понимания взгляд.

— Представляю, как он надоел вам, Светлана…

— А-а, — разочарованно протянула она, и губы ее презрительно дрогнули. — Вы — его начальник?

— Начальник? — Мужчина нахмурился и озадаченно поскреб проплешину. — Ну, в каком-то смысле…

— Да в любом — спасибо, — с чувством сказала она. — Вы даже не представляете, от какого кошмарного разговора вы меня избавили. И все-таки: кто вы такой?

Мужчина неловко усмехнулся и принялся стряхивать со светлых матерчатых брюк следы табачного пепла.

— Автор, — сказал он, скроив почему-то страдальческую физиономию.

На стол беззвучно опустились два высоких стакана с коктейлем.

— Спасибо, Маша, — сказал мужчина, и официантка — все с той же застывшей улыбкой вампира — странно пришаркивая, отступила на три шага и лишь после этого сочла возможным повернуться к посетителям спиной.

— Простите, а… автор чего? — Светлана не выдержала и засмеялась. Что-то забавное и непонятное творилось сегодня в отмытой до глянца забегаловке.

— Вообще… — уныло шевельнув бровями, отозвался мужчина. Брови у него были развесистые и неухоженные. — Всей этой вашей истории… Замужества вашего, развода…

— Простите… как?

Мужчина вздохнул.

— Я понимаю, — мягко и проникновенно проговорил он. — Для вас это звучит дико, пожалуй, даже оскорбительно… И тем не менее вся ваша жизнь — это неоконченная повесть. Моя повесть… Не сердитесь, Светлана, но вы — персонаж и придуманы мною…

Тут он замолчал и в недоумении уставился на собеседницу. Трудно сказать, какой именно реакции он ожидал, но Светлана слушала его с тихим восторгом. Потом поманила пальцем.

— А вы докажите, — радостно шепнула она в большое волосатое ухо.

— Что?

— Докажите, что вы — автор…

Мужчина негодующе выпрямился.

— Черт знает что такое! — сообщил он куда-то в пространство. — Ну вот почему вы сейчас не расхохотались? Вы должны были звонко расхохотаться! Причем запрокинув голову…

— Я ее в другой раз запрокину, — шепотом пообещала Светлана. — А вы тоже зубы не заговаривайте. Вы докажите.

— Как?

— Устройте потоп, — не задумываясь предложила она. — Вам же это просто. Вы же автор. «Вдруг начался потоп…»

— Никакого потопа не будет! — сердито сказал мужчина. — Потоп ей!..

— То есть как это не будет? — оскорбилась Светлана. — А как же Воннегут взял своего героя и…

— Воннегут — фантаст.

— А-а… — Светлана сочувственно покивала. — А вы, значит, реалист? — Она со вздохом оглядела забегаловку и вдруг оживилась. — Так это вы из-за меня тут приборку устроили?

Мужчина не ответил. Некоторое время он сидел отдуваясь, потом с силой вытер ладонью внезапно вспотевший лоб.

— М-да… — сказал он наконец. — Трудно с вами, Светлана. Очень трудно… То есть никогда не знаешь, что вы отколете в следующий момент…

— Да я и сама не знаю, — утешила она.

— Вот видите… — с упреком сказал мужчина. — А у меня весь сюжет по швам затрещал, когда вы ушли жить к Лидочке.

— Как Татьяна у Пушкина, — преданно глядя на собеседника, подсказала Светлана. — Взяла и выскочила замуж, да?

— Слушайте, да что это вы меня все время в краску вгоняете? — возмутился незнакомец. — Сначала — Воннегут, а теперь вот — Пушкин!..

Он насупился и принялся хлопать себя по карманам.

— Ну вот… — раздосадованно сообщил он. — Конечно, забыл курево на машинке!.. Угостите сигаретой, Светлана. У вас там в сумочке болгарские…

Светлана оторопела, но лишь на секунду.

— А вы видели, как я их покупала, — с вызовом объявила она. — Видели-видели, не отпирайтесь! Я вас тоже, кстати, тогда заметила! Еще подумала: что это за придурок на той стороне в шлепанцах… Ой! — Она запоздало шлепнула себя по губам. — Не обижайтесь… Ну, соврала, ну, не видела я вас… Правда, не обижайтесь, возьмите сигарету… Только спичек у меня нет. И здесь не курят.

— М-да… — мрачно повторил мужчина и оглянулся. — Валя! — позвал он.

— Маша, — поправила его Светлана.

— Что?

— В прошлый раз вы назвали ее Машей, — тихо пояснила Светлана.

— Серьезно? — Мужчина подумал. — А, ладно! Потом вычитаю и выправлю… Маша, огоньку бы нам…

Официантка беспрекословно принесла пепельницу со встроенной в нее зажигалкой.

— Сколько вы им заплатили? — с любопытством спросила Светлана, когда официантка ушла. — Слушайте!.. — ахнула она. — А как же вы с Игорем-то, а? Только не вздумайте рассказывать, что он тоже взял на лапу! Он хоть и крохобор, а принципиальный!..

— Давайте помолчим, Светлана, — попросил мужчина. — Закурим и помолчим… Такой хороший был задуман диалог — и что вы с ним сделали?

Они закурили и помолчали. Светлана изнывала, влюбленно глядя на незнакомца, и все ждала продолжения. А тот хмурился — видно, приводил мысли в порядок. Сигарета его заметно укорачивалась с каждой затяжкой.

— И как это меня угораздило вас такую выдумать! — раздраженно сказал он. Затем передохнул и продолжал более спокойно: — Видите ли, Светлана, по замыслу это должна была быть… А, черт! Словом, повесть о трудностях и проблемах молодой семьи, из которых семья, естественно, выходит окрепшей… ну, и так далее. Причем вам, учтите, отводилась роль отрицательной героини…

— Да я думаю! — с достоинством сказала она. — Я ж не мымра какая-нибудь!

Мужчина крякнул и погасил сигарету.

— Вот… — стараясь не выходить из себя, продолжал он. — Я даже выдам вам один секрет: у вас был прототип, Светлана. Моя бывшая жена… Да нет, вы не улыбайтесь, вы не улыбайтесь, вы слушайте!.. Может быть, я поступил наивно, не знаю… Словом, я собрал воедино все качества моей бывшей супруги, из-за которых я с ней развелся, и слепил из этих качеств вас. Что же касается Игоря… Ну, здесь прямо противоположный случай! Я наделил его теми чертами, которыми хотел бы обладать сам: деловит, подтянут, принципиален…

— А я в конце перековываюсь? — жадно спросила Светлана.

— Да, — как-то не очень уверенно ответил мужчина. — Во всяком случае вы должны были понять, что ведете себя неправильно… Черта лысого вы поняли! — взорвался он вдруг. — Вы оказались чуть ли не единственным живым человеком во всей повести! Причем настолько живым, что я уже и не знаю, как с вами быть…

— А как с Анной Карениной, — подсказала Светлана. — Раз — и под поезд… Ой, простите, опять я… Больше не буду! Честное слово, не буду!..

Но, к счастью, мужчина ее просто не услышал. Уныло вздымая неухоженную бровь, он поигрывал соломинкой в нетронутом фруктовом коктейле.

— Вот такая получается чепуха… — мрачно подытожил он. — Хотел выявить негативное явление, а в итоге… Смешно сказать, но я вас где-то даже полюбил…

«Ага, — удовлетворенно отметила про себя Светлана, — давно бы так. Только не в моем ты вкусе, дядя. И вообще ни в чьем…»

— Но вы не поверите, Светлана, — с неожиданной силой в голосе и с ужасом в глазах проговорил вдруг незнакомец, — как мне осточертел этот Игорь! Этот ваш супруг! Вчера я поймал себя на том, что уже нарочно его уродую. Вы вспомните, ведь вначале он был даже красив, черт возьми! А теперь?

— Д-да, действительно, — ошеломленно поддакнула Светлана, впервые ощутив некий холодок под сердцем. — На богомола стал похож, шею тянет…

— Вот видите, — удрученно кивнул автор. — Значит, и вы заметили…

«Эй, Светка!» — испуганно одернула она себя и оглянулась по сторонам, словно ища поддержки. Забегаловка была как забегаловка, разве что вот непривычно чистая…

— А это ничего не доказывает, Светлана, — заметил незнакомец, внимательно за ней наблюдая. — Литературный персонаж воспринимает литературу как действительность…

Светлана порозовела и закусила губу. Купилась! Один-единственный раз — и все-таки купилась!

— А вы?

— Я в данном случае тоже персонаж…

— Докатились! — мстительно сказала Светлана. — А еще реалист! Себя-то зачем было в действие вводить?

— А! — Мужчина с отвращением отодвинул стакан. — Запутался — вот и ввел. Думал: поговорю — может, и прояснится хоть что-нибудь… Потом прием, знаете, оригинальный…

— И как? Прояснилось?

У незнакомца был несчастный вид.

— Пойду я, Светлана… — со вздохом сказал он. — Вам ничего не нужно?

— А ну вас! — отмахнулась она. — Я вот потоп просила — вы не сделали.

— Нет, кроме потопа.

— О! — выпалила Светлана. — Сделайте так, чтобы этот зануда ко мне не приставал. Хотя бы полмесяца…

— Полмесяца?.. — Мужчина в сомнении взялся за волосатое ухо, а губы выпятил хоботком. — Многовато, знаете… Полмесяца — это ведь пятнадцать суток… — Тут он запнулся и вытаращил глаза. — Мать честная! А усажу-ка я его, в самом деле, на пятнадцать суток!

— Игоря?!

— Игоря! Игоря! — возбужденно подтвердил мужчина. — Светлана, вы — гений! Он решит, что я ваш любовник, напьется, высадит витрину…

— Да он вообще не пьет!

— Вот именно! — ликующе рявкнул незнакомец. — Ах черт, ах черт! — забормотал он. — Какой вы мне ход подсказали!.. А вдруг он от этого станет хоть немного симпатичнее? Первый человеческий поступок!.. Простите, Светлана, но я пойду… Это надо садиться и писать… — Он поднялся и, выхватив из граненого стаканчика тюльпан, протянул ей. — Вот, возьмите. Это вам.

— Спасибо… — сказала Светлана. У нее вдруг перехватило горло. — Нет, вы не поняли… Не за тюльпан спасибо. Вы простите, что я вас так… В общем, я все понимаю. Ведь это же надо было придумать! Автор, повесть… Спасибо.

Мужчина смотрел на нее, смешно задрав неухоженные брови.

— Светлана… — растроганно сказал он. — Честное слово… Я сделаю все, чтобы вы были счастливы…

Сказал — и зашлепал к выходу. На пороге обернулся и предостерегающе поднял толстый волосатый палец:

— Не вздумайте ни за что расплачиваться!

В забегаловке потемнело, и Светлана заметила наконец, что возле ее столика стоит и улыбается из последних сил плечистая официантка. Надо уходить, растерянно подумала Светлана и встала. Официантка проводила ее по пятам до самых дверей, явно пряча что-то за спиной.

Невольно ускорив шаги, Светлана вылетела на улицу и оглянулась. Официантка — уже без улыбки — вешала на дверь плакатик с надписью: «Извините, банкет». Лицо у нее было недовольное и ошарашенное — точь-в-точь как у Игоря, когда ему велели выйти вон.

Ничегошеньки не понимая, с тюльпаном в руке, Светлана дошла до перекрестка и остановилась, пытаясь сообразить, что же это все-таки такое было… Подкупить персонал забегаловки, каким-то образом обломать Игоря, придумать совершенно небывалый способ знакомства, почти добиться успеха… и при этом никуда не пригласить и не напроситься в гости?! И главное, в шлепанцах… Кстати, насчет Игоря он был прав… Если бы Игорь хоть раз что-нибудь из-за нее натворил — честное слово, она бы…

— Светка!

Это ее догоняла Лидочка. С ней было тоже явно не все в порядке. Широкое лицо подруги, казалось, стало еще шире. Глаза чуть не выскакивают от восторга, рот — до ушей.

— Светка! Ты представляешь?!

И Светлана ощутила уже знакомый холодок под сердцем.

— Игорь? — шепотом спросила она.

— Да! — радостно закричала Лидочка.

— Попал в милицию?

— Да!!!

— Неужели витрину?..

— Вдребезги! — ликующе завопила Лидочка на весь перекресток, потом замолчала и разочарованно уставилась на Светлану. — Что, уже слышала, да? Уже сказали?..

УЛИЦА ПРОЦИОНА

Летающая тарелка, металлически сверкнув в студеной синеве сентябрьского неба, скользнула наискосок над улицей и скрылась за шероховато-серой коробкой жилого дома. Прохожий охнул и, вздернув левый обшлаг плаца, уставился на оцепеневшую секундную стрелку.

— Да чтоб тебе повылазило! — плачуще проговорил он вслед инопланетному летательному аппарату и сплюнул в сердцах на асфальт.

Огляделся, ища свидетелей. Неподалеку, посреди намытого ветром островка палой листвы, стоял и смотрел в небо прозрачнобородый юноша с этюдником через плечо.

— А? Видали? — вне себя обратился к нему прохожий. — Ну вредительство же самое настоящее! Главное, только-только по радио время сверил… У вас тоже остановились?

Юноша очнулся и посмотрел на прохожего.

— Совершенная все-таки штука… — задумчиво молвил он. Но, к счастью, в этот момент листва под ногами крутнулась смерчиком, и конец бестактной фразы пропал в общем шелесте.

— Вот и я говорю: безобразие! — недослышав, выкрикнул прохожий. — Ну вот объясните вы мне: ну почему у нас все делается, я извиняюсь, через коленку? Людей, значит, выгоняем в степь, на Семь ветров, а нелюдь эту… На голову скоро садиться будут!

— Да неловко их как-то, знаете, в степь… — заметил юноша. — Все-таки братья по разуму…

Прохожий злобно уставился на собеседника.

— Вот-вот… — скривившись, выговорил он. — Скажите лучше: привыкли перед иностранцами на брюхе ползать! В Америке бы, небось, пройди он вот так над крышами, поостанавливай всем часы — знаете бы что было? Он на посадку — а ему тут же иск на крупную сумму!.. — Прохожий снова взглянул на циферблат и скривился окончательно. — Стоят. До сих пор стоят…

— А у того мотор заглох, — сообщил юноша.

Прохожий оглянулся. Метрах в двадцати от них, ухватясь за полуоткрытую дверцу остановившегося «жигуленка», каменел в живописной позе только что, видать, выскочивший шофер с запрокинутым сливово-сизым лицом. Губы его свирепо шевелились.

Картина эти доконала прохожего.

— К черту! — взорвался он, снова поворачиваясь к юноше. — Вот устроить им митинг перед Думой!.. Ну невозможно же так!.. За каким дьяволом мы их вообще выбирали?

И, наподдав носком немодного ботинка скрутившийся за считанные секунды лиственный пригорок, весьма решительно зашагал в сторону стадиона, где, кстати, в самом деле располагался депутатский пункт. Отойдя метров на десять, обернулся.

— А в следующий раз, — пригрозил он напоследок, — вообще голосовать не пойду!..

Юноша посмотрел ему вслед и, переведя ожившие к тому времени часы на пять минут вперед, двинулся в противоположном направлении. Вскоре он вышел на край странной площади, лежащей не по центру, а сбоку от проспекта и отделенной от полотна дороги двойным рядом елочек. Вымощенная бетонными квадратами площадь вздымалась посередине двумя волнами ступеней, вознося почти на трехметровую высоту блистающий мрамором цоколь огромного прямоугольного здания. По фризу, где ранее нависали глыбы идеологически выдержанного барельефа, ныне распласталась сияющая металлическая надпись «Гостиница Галактика». А с боковой стороны почему-то еще и по-английски — «Hotel Galaxy».

Фонтан не работал. Вода в бассейне была подернута утренним ледком. Неподалеку от фонтана на бетонных квадратах стояли четыре дискообразных аппарата, причем крайний, судя но всему, только-только прибыл. Тут же, стараясь не слишком приближаться к инопланетной технике, прохаживался милиционер в черной меховой куртке, при кобуре и портативной рации.

В углу площади торчал полосатый штырь, увенчанный стеклянным плоским ящиком, на коем изображена была синяя буква Т, а рядом с елочками приткнулись штук пять такси. Шоферы, собравшись в кружок, курили, ежились и посматривали неласково, как раскрывается на манер апельсина только что приземлившаяся летающая тарелка. Высокая серебристая фигура ступила на бетон и, не дожидаясь, когда купол аппарата снова сомкнется, направилась неспешно в сторону здания, в дверях которого немедля показался швейцар. Сделав несколько шагов, фигура окуталась вдруг мерцающей розовой дымкой.

— Ишь, — прокомментировал лениво один из таксистов. — Холодно ему. Поле врубил…

— Да, это тебе не Вега, — не без злорадства заметил второй.

Третий подумал и хмыкнул.

— Какая Вега? С Веги — те здоровые, черные. А серебристые — это с Проциона.

— Процион-моцион!.. — Второй раздраженно заплевал окурок. — Налетело погани со всего света… Куда едем?

Последний вопрос относился к прозрачнобородому юноше, остановившемуся то ли послушать таксистов, то ли поглядеть на инопланетянина.

— Да пожалуй, что никуда, — несколько смущенно ответил он. — А что, скажите, вот это розовое… это и есть поле?

Но таксист с ним больше разговаривать не пожелал и снова повернулся к коллегам. Губы юноши обиженно дрогнули. Однако спина сердитого шофера выглядела столь непробиваемой, что он решил не связываться и пошел прочь, время от времени пожимая свободным от этюдника плечом. Асфальт по периметру площади был совершенно чист — видно, листву размело при посадке.

— Сережа!

Юноша остановился. Из-за последней елочки вышел, ухмыляясь, рослый плечистый парень. Из-под прямоугольного козырька высокой фермерской кепки на юношу, которого, оказывается, звали Сережей, уставились маленькие серые глаза — не выразительнее заклепок. Зато нижняя челюсть была куда как выразительна! Ворота прошибать такой челюстью.

— Володька, ты? — Обрадованный Сережа сбросил с плеча этюдник и протянул хрупкую мальчишескую руку навстречу огромной ухватистой пятерне с оббитыми и расплющенными костяшками пальцев. Надо полагать, молодые люди не видели друг друга давно, потому что после рукопожатия они еще и обнялись.

— Ну ты, я смотрю, вообще не изменился, — подавая звук несколько в нос, приговаривал рослый Володя. — Каким был на выпускном — таким и остался…

— Как? А борода?

— Где борода? — Володя всмотрелся. — Елки-палки! Сразу и не заметишь… — Взгляд его упал на этюдник. — Так все и рисуешь?

— Крашу, — кривя усмехнувшись, поправил Сережа.

— Не свисти! — последовал ответ. — Сам, небось картины пачками за бугор гонишь. За зелененькие, а?

— Скажешь тоже… — совсем засмущавшись, проговорил Сергей. — Слушай, а почему ты без куртки? Холодно же!

Володя осклабился.

— А у меня куртка вон там, за елочками стоит… Ну, хватай свои деревяшки, пошли…

За елочками, отражая в подробностях лаковыми черными боками сентябрьский денек, стояла новенькая «Волга».

— Твоя? — поразился Сергей.

Володя не ответил. Похоже, при виде собственной «Волги» у него резко испортилось настроение. С удрученным видом он огладил край капота и, вздохнув, сказал:

— Продавать хочу…

— С мотором что-нибудь? — робко предположил Сергей.

— «Мерседес» буду брать, — сухо пояснил тот. — Оно и на вид получше, и скорость в случае чего… Погоди-ка… Во-от… — продолжал он, протискиваясь за руль и открывая изнутри вторую дверцу — для Сергея. — А я, ты понимаешь, еду, и вдруг — раз! Мотор заглох. Что такое, думаю… Выглянул — а он как раз на посадку заходит… А потом гляжу — ты идешь…

Он взялся за козырек и как бы снял лоб вместе с кепкой. Под высокой тульей, прикрытые наполовину плоской каштановой челочкой, оказались одни надбровья — правда, очень мощные.

— Ты это серьезно? Ну, насчет «мерседеса»…

Володя только усмехнулся в ответ и включил зажигание. «Волга» с набором скорости вписалась в поворот, и Сергея на пару секунд прижало к каменному бицепсу бывшего одноклассника.

— Погоди, — спохватился он. — А куда мы едем?

— Ко мне, — невозмутимо отозвался Володя. — Что ж я, еще пять лет тебя отлавливать буду? Леха вон в Штаты подался — и то уже два раза с ним виделись. А тут в одном городе живем…

Сказано это было с упреком.

— Да понимаешь… — виновато начал Сережа, потом запнулся и в затруднении потрогал болтающуюся перед глазами тусклую спиралевидную висюльку, совершенно не вписывающуюся в роскошный интерьер «Волги».

— Ты полегче с этой хреновиной, — скосив невыразительный глаз, посоветовал Володя. — Она, чтоб ты знал, триста баксов стоит.

Испачканный в краске палец испуганно отдернулся.

— Да ну тебя… — смущенно улыбаясь, сказал Сережа. Но, посмотрев на друга повнимательнее, перестал улыбаться и во все глаза уставился на покачивающуюся вещицу.

— Погоди… Так это — оттуда? Из отеля?

Володя кивнул с довольным видом.

— А… посмотреть можно?

— Смотри, — милостиво разрешил тот. — Только имей в виду: хрупкая, зараза. Карандашом щелкнешь — сразу в пыль… Телка одна моя умудрилась: представляешь, села на такую вот штуковину!.. Так даже пыли не осталось: одно пятно на юбке, другое — на сиденье… И не выводится вдобавок. Еще и обшивку из-за нее менять пришлось. Чуть не пришиб корову…

Летящий навстречу проспект отвалился влево, и машину коротко протрясло но свежезалатанному асфальту неширокой улочки.

— Козлы… — равнодушно обронил Володя. — Опять дорогу ломали — трубу у них там какую-то пробило…

Сережа чуть ли не с отчаянием всматривался в покачивающуюся на ниточке спираль.

— Слушай, — спросил он наконец. — А зачем она?

— Сам, что ли, не видишь? — недовольно сказал Володя. — Висит. Переливается. Денег стоит.

— Переливается?..

Володя досадливо шевельнул тяжелой челюстью.

— Да тут, понимаешь, какое дело… Она ж не на наше зрение рассчитана. В ультрафиолете, говорят, переливается…

«Волга» нырнула под полотно железной дороги и, пролетев мрачный сырой туннель, снова вырвалась на божий свет. Слева с оттяжкой замелькали выложенные кафелем многоэтажные здания.

— Странно все-таки, ей-богу… — как-то жалко усмехнувшись, сказал Сергей.

— А что странного? — не понял Володя.

— Да вот, казалось раньше… прилетят они — и все пойдет по-другому…

Володя хмыкнул и задумался. Надолго. До самого поворота. Потом внимательно посмотрел на бывшего одноклассника.

— А по-другому — это как?

— Ну, знаешь!.. — только и смог сказать Сергей, глядя на дверь Володиной квартиры.

Дверь представляла из себя прямоугольник листовой стали изрядной, видимо, толщины, с металлическим штурвальчиком вместо ручки.

— Да грабанули меня месяц назад, — нехотя пояснил Володя. — А тут фирма одна… Такую вот броню навешивает…

— Да-а… — с уважением молвил Сергей. — Черта с два теперь откроешь…

— Открыва-ают… — утешил Володя, извлекая из кармана кожаный чехол с многочисленными ключами. — У бугорка одного такая же дверь была — с тремя замками, ну? Вверху, внизу и посередке… Так они что сделали! Дождались, когда уйдет, поставили на лестничной площадке флажки: осторожно, мол, сварка… Подвели автоген, разрезали петли, ну и открыли в другую сторону, где замки… Мою-то, правда, хрен так откроешь, у меня ручку повернул — и четыре штыря входят в косяки, в порог и в притолоку. Так что только со стеной вынуть можно… На, подержи…

Он отдал Сереже прихваченную из машины инопланетную висюльку и принялся крутить штурвальчик и проворачивать ключ. Открыл, забрал вещицу, и бывшие одноклассники прошли в голую, с ободранными обоями прихожую. Изнутри дверь выглядела и вовсе устрашающе: маслянисто отсвечивающие штыри и сваренная из швеллеров рама. Особенно поразил Сергея глазок — призматический, на манер перископа.

— Это чтоб в глаз через дырку не выстрелили?

— А чего ты ржешь? — без улыбки отозвался Володя. — Стреляли уже.

— В тебя?

— Ну ты даешь! — сказал Володя, замыкая дверь изнутри. — Если бы в меня, ты бы сейчас со мной не разговаривал…

Несколько ошарашенный, Сережа повесил куртку на торчащий из стены гвоздь-двухсотку, и они, миновав открытую дверь в спальню, где стояла прикрытая пледом раскладушка да валялось всевозможное спортивное железо, очутились в обширной комнате, казавшееся больше истинных своих размеров из-за полного отсутствия обстановки. Видимо, первым приобретением ограбленного Володи была бронированная дверь с глазком и штурвальчиком.

— Неужели и мебель вынесли? — пришибленно спросил Сережа.

— А ты думал? Открыли квартиру, подогнали фургон, наняли грузчиков… А соседям сказали: переезжает… Съездил, короче, позагорал… Ты посиди, я сейчас…

Сережа прислонил этюдник к одной из голых стен и присел на табуретку возле покрытого клеенкой кухонного стола, вгляделся. Комната была освежевана так же, как и прихожая. Надо полагать, Володя решил, воспользовавшись случаем, заодно и отремонтировать квартиру.

В открытую форточку с улицы ползло какое-то невнятное глухое бормотание, время от времени стираемое шумом проходящих машин. Невольно создавалось ощущение огромной толпы под окнами.

Вернувшийся Володя поставил на стол початую бутылку коньяка, два разнокалиберных стакана, какие-то консервы и надорванную пачку галет.

— Другой закуски нету, — предупредил он. — Так что — чем богаты…

И принялся вскрывать баночку черной икры иранского производства.

Глухое бормотанье на улице тем временем становилось все явственней — не было уже никакого сомнения, что под окнами собралась толпа человек в пятьдесят. Затем бормотанье взбурлило гомоном, из которого прорезался вдруг совершенно нечеловеческий крик: «За кем? За ним?»

— Во! — заметил Володя, разливая коньяк. — Десять часов ровно. Акционеры, блин… Ох, кину я им как-нибудь туда «черемуху»…

— Черемуху? — удивился Сережа.

Володя рассмеялся и, опустив на свой стакан огромную оббитую лапу, заставил друга сделать то же самое. Посуда была сдвинута основаниями, и звук получился, как от столкновения двух булыжников. Бывшие одноклассники выпили и за неимением ложек подцепили икру из баночки обломками галеты.

— Слушай, — сказал Сергей. — А эта спиралька… откуда она у тебя?

Володя насмешливо разглядывал совершенно не изменившегося приятеля.

— Ну, скажем, купил…

— Слушай, а у кого?

Последний вопрос почему-то сильно не понравился Володе.

— Да иди ты к черту! — сказал он. — Нашел вообще, о чем говорить!.. Из наших кого-нибудь видел?

— Из наших? — Сережа подумал. — Скляра видел. В автобусе.

На мужественном лице Володи был изваян живой интерес.

— В автобусе? Ну-ну, и как он?

— Да знаешь, не очень… — признался Сережа. — Грязный какой-то, на ногах еле держится…

Володя скорбно кивал.

— Да, — сказал он наконец. — Спился Скляр. Мне об этом уже год назад говорили… А еще кого видел?

— Ленку видел, — улыбаясь от уха до уха, сообщил Сережа. — По телевизору.

Глаза у него блестели — видно было, что за пять лет пить он так и не научился.

— Да? — сразу оживившись, вскричал Володя. — И ты тоже?.. А я, ты понимаешь, смотрю в программке: конкурс красоты, финал… Включил — гляжу: елки-палки! Ленка наша в купальничке… дефилирует… Ну что ты? Без пяти минут королева… — Он оборвал фразу, помрачнел и закончил ворчливо: — Насажали козлов в жюри… Видел, какую они мымру выбрали? Куплены все на корню…

— Да ну, не может быть… — усомнился Сережа.

— Куплены-куплены, — сказал Володя. — Но и она тоже хороша — предупредить не могла…

— А что бы ты сделал?

Володя молчал, угрюмо пошевеливая челюстью. Невыразительные глаза его как бы провернулись сами в себе и вообще перестали что-либо выражать.

— Да, слушай! — встрепенувшись вдруг, озабоченно проговорил он. — Ты сам-то — как? Никуда пока не собираешься? Ну там в Союз художников вступать?..

— Смеешься… — уныло молвил Сережа. — Какой там Союз!..

— Соберешься — скажи, — вполне серьезно предупредил Володя. — А то ведь там тоже, наверное, козлов полно… Вообще давай — рисуй, становись знаменитым… Чтобы я тобой гордился, понял?

Он снова плеснул в стаканы коньяк.

— Ну, давай… За нас! За десятый «вэ»!

Гляделки его затуманились, и он произнес мечтательно:

— Вот построю лет через пять виллу — с бассейном и с кинозалом… Соберу весь класс… И будете вы у меня там плавать и кино смотреть…

В открытую форточку с улицы забрело сдавленное «Заноси, тудыть!..» — и гулкий стук опускаемой тяжести.

— А я так и не понял, — сказал Сережа. — Купил ты ее или выменял?

— Кого?

— Да спиральку эту… из отеля…

Володя вдруг изменился в лице. Переносица вздулась, как у тигра.

— Ты соображай, что говоришь! — гаркнул он на испуганно съежившегося Сережу.

— Так а что я такого?.. — растерянно пробормотал тот. — Я же…

Володя шумно дышал, раздувая ноздри. Потом вскочил, двинулся к двери, обернулся.

— Лучше бы ты меня на хрен послал! — в сердцах бросил он и исчез. Слышно было, как он громыхает за стеной своим спортивным железом. Совершенно сбитый с толку, Сергей ждал продолжения.

Володя вернулся с дымящейся сигаретой.

— Вот! — сказал он. — Закурил из-за тебя!..

И заходил, успокаиваясь, по гулкой пустой комнате. Все еще ничего не понимающий Сережа, прижав испачканные в краске ладони к груди, сидел на табуретке и только поворачивался вслед за разгневанным другом.

— Володь… — повторял он жалобно. — Ну извини, ну… Володь…

Володя стремительно нагнулся к отпрянувшему Сереже и потряс перед самым его лицом узловатыми, чуть скрюченными пальцами, в которых дымилась «честерфильдина».

— Ты запомни, — проговорил он с угрозой. — Я к этому отелю не подходил и не подхожу! И тебе не советую!..

Он выкинул докуренную едва до половины сигарету в форточку и, успокоившись малость, вернулся за стол. Сердито расплеснул остаток коньяка по стаканам.

— Ну прости, Володь… — Сережа чуть не плакал.

— Ладно, замяли… — хмуро проворчал Володя. — Ты смотри, еще кому-нибудь такое не ляпни. Скажи мне кто другой — в шесть секунд рыло бы начистил и с лестницы спустил…

— Так а что я ляпнул-то?

— Что-что… — Володя все еще посапывал разгневанно и в глаза не смотрел. — Можно подумать, не знаешь, как относятся к этим… Ну, к тем, которые у отеля пасутся…

— Знаю, — сказал Сережа. — Плохо.

— Плохо? Да их никто за людей не держит! Понял?.. — Володя проглотил коньяк и со стуком вернул стакан на стол. — Слышал, небось, на что они у проционов все эти побрякушки выменивают?

— Н-ну… я полагал, на сувениры какие-нибудь наши…

При этих словах тяжелая челюсть Володи отвалилась, и он несколько секунд смотрел на приятеля, приоткрыв рот.

— Черт тебя поймет, на каком ты свете живешь, — пробормотал он наконец. — На сувениры — надо же!..

— А на что же тогда?

— Не знаю, — отрывисто сказал Володя. — И никто не знает.

— То есть как?

— А так!.. — Явно нервничая, Володя одним движением растер в пальцах галетную крошку. Лицо его было угрюмо. — В общем, запомни: проционы эти… Ну, длинные такие, серебряные… Так вот они в обмен на всю эту шелупень что-то у человека забирают. Но частям, понял? И никто не знает — что.

— Может, биополе? — испуганно раскрыв глаза, предположил Сергей.

— Ты прессу-то вообще читаешь? — поинтересовался Володя.

— Нет, — виновато сказал Сергей.

— Оно и видно… Проверяли уже ученые. Говорят: как было биополе — так и есть, никаких изменений…

— Так а что ж они тогда забирают-то?

— А черт его знает! — с досадой ответил Володя. — Верующие говорят: душу…

Выйдя из подъезда, Сергей остановился и долго смотрел, как по лаковому черному капоту Володиной «Волги» переползает скрюченный тополиный лист. Сережа наблюдал за ним с явным беспокойством, будучи, видимо, одним из тех, кто в любом пустяке видит отражение собственной жизни. Несколько раз листок подбирался к самому краю капота, но потом вздрагивал и поспешно отползал к центру. Наконец Сергей вздохнул и, поправив ремень этюдника, направился к прямоугольной сквозной дыре, выводящей со двора на улицу.

Улица Проциона двумя параллельными асфальтовыми лентами скатывалась по косогору к линии железной дороги — прямо в ощеренную черную пасть туннеля. В самом начале улицы, посреди голого глинистого газона стоял облицованный мрамором прямоугольный, как шкаф, обелиск. Плитки четыре с боковой стороны уже отпали, обнажив красное кирпичное экорше с серыми цементными жилами.

Судя по всему, Сергей не бывал в этом районе давно. Без видимой необходимости он пересек проезжую часть и остановился перед обелиском.

«Этот хурх дружбы, — прочел он на бронзовой зеленоватой доске, — посажен в честь братьев но разуму с Проциона».

В присыпанной листьями лунке топорщилось иглами нечто морщинистое, фиолетовое и безнадежно засохшее.

Скорбно помолчав над пропащим хурхом, Сергей поднял голову. За линией железной дороги в студеной синеве сентябрьского неба взблескивала по-над крышами металлическая искорка — кто-то снова, видать, шел на посадку, попутно останавливая гражданам часы и двигатели автомобилей.

Сережа вернулся на тротуар и побрел вниз, к туннелю. Шел медленно, его обгоняли, оставляя в ушах обрывки разговоров:

— Помер, поганец! Вчера только прочел о нем, что поганец, а сегодня уже и помер…

— Где? На Проционе? Санитарный день там сегодня!..

Навстречу шла рослая девушка с надменными глазами. Дорого одетая, то есть черт знает в чем. Однако Сергея поразили только ее серьги. Надо полагать, приврал друг Володя насчет исключительной хрупкости инопланетных висюлек — на золотых проволочках, продетых в розовые мочки, покачивались два тусклых спиралевидных обломка.

Засмотревшись. Сережа нечаянно зацепил кого-то краем этюдника.

— Встал! Надолба! — рявкнула на него басом свирепая старуха с коричневым дряблым лицом инопланетного чудовища.

…Он брел, бормоча, по неровным, присыпанным желтовато-серой листвой тротуарам, пока не обнаружил, что снова стоит на краю вымощенной бетонными квадратами площади, а впереди, блистая стеклом и мрамором, высится прямоугольное, похожее на храм здание с распластавшейся но фризу металлической надписью: Гостиница «Галактика».

Машин на стоянке прибавилось, зато дискообразных летательных аппаратов теперь насчитывалось всего три. Вообще обстановка на площади заметно изменилась: на пятачке между фонтаном и ступенями толклись какие-то молодые и не слишком молодые люди, одетые весьма по-разному. Среди них затесался даже один несомненный бомж, которого, впрочем, сторонились.

Видимо, это были те самые, кого, по словам Володи, никто за людей не держал. Однако такое впечатление, что это их нисколько не печалило, — вели они себя раскованно, а то и просто вызывающе. Бомж, например, с полупьяной улыбкой разглядывал в упор милиционера в черной меховой куртке, и ничего ему за это не было.

Подумать только, каждый из них, наверное, запросто общался с инопланетянами и, может быть, даже продавал им по кусочку свою бессмертную душу… В другое время Сергей по врожденной застенчивости вряд ли решился бы к ним приблизиться, но выпитый недавно коньяк сделал его отчаянно смелым, и художник, завороженно глядя на загадочных людей, двинулся к фонтану. Ему, видно, очень хотелось остановить ну хоть этого, в тонированных импортных стеклах, и спросить: «Простите, пожалуйста… А вот эти спиральки… ну, тусклые такие, ломкие… На что вы их все-таки вымениваете?»

И тут что-то произошло. Все лица начали поворачиваться к Сергею. В устремленных на него глазах он увидел досаду, злобу и, что уж совсем необъяснимо, зависть. Он как раз собирался поправить ремень этюдника — и замер, не закончив жеста.

«Идите за мной», — отчетливо и бесстрастно произнес кто-то в его мозгу.

Сергей вздрогнул и обернулся. В каких-нибудь пяти шагах от него, окутанная мерцающей розовой дымкой, стояла высокая серебристая фигура. Видимо, проционец подошел незаметно со стороны летающих тарелок.

— Вы… мне?

Разумеется, Сергей не раз встречал инопланетян на проспекте — и этих серебристых с Проциона, и здоровых черных с Веги, — и наблюдал издалека посадку их аппаратов на площади, но столкнуться вот так, лицом к лицу, если, конечно, можно назвать лицом эту округлую металлическую скорлупу без единой прорези…

«Вам», — снова прозвучало в мозгу, и серебристая безликая фигура двинулась к отелю.

Несколько секунд Сергей стоял неподвижно. Проционец обернулся.

«Вы боитесь». Трудно даже сказать, что это было: вопрос, утверждение, упрек?..

Сергей облизал губы. У него еще была возможность повернуться и, ускоряя шаг, броситься прочь с этой площади…

— Нет, — хрипловато ответил он. — Не боюсь…

Толпа нехотя раздалась, давая им пройти.

— Слышь, друган, — перекривив рот, глумливо выговорил бомж. — Ты там на мою долю не забудь, прихвати…

Сергей споткнулся. Проционец подождал, пока его спутник вновь обретет устойчивость, и они поднялись но ступеням к услужливо распахнутой стеклянной двери.

У швейцара было тяжелое лицо. Казалось, оно не выдерживает собственной тяжести: переносица просела, а нижняя губа выдавилась вперед, как цементный раствор из-под кирпича. Поэтому улыбался швейцар, можно сказать, одними глазами — как бы опасаясь развалить лицо окончательно.

Розовая дымка вокруг проционца внезапно померкла, и он совершенно человеческим жестом предложил Сергею войти.

С первых шагов стало ясно, что пришельцы не тронули здание только снаружи. Внутри же все было перестроено — непонятно, правда, когда и как. Стены и потолок коридора, по которому проционец вел Сергея, были сделаны вроде бы из какого-то зеркального материала. С одним лишь отличием — они ничего не отражали. Относительно пола сказать что-либо трудно, потому что он был покрыт роскошной, невероятно широкой и все же вполне земной ковровой дорожкой.

Между тем стройная серебристая фигура качнулась вправо и продолжала идти в наклонном положении. А через несколько шагов качнуло и Сергея. До самого поворота они шли, как по косогору, потом чертовщина прекратилась и загадочный крен исчез.

Коридор плавно повернул влево, и Сергей чуть было не столкнулся с полупрозрачным человекоподобным существом. Оно припало к слепой зеркальной стене, пропуская идущих, и только уставилось на них огромными радужными глазами.

— Кто это? — понизив голос, спросил Сергей, когда очередной плавный поворот скрыл от него полупрозрачного гуманоида.

Проционец не ответил, и это не понравилось Сергею.

— Куда мы идем?

«Сюда», — равнодушным эхом отозвалось в мозгу, и они, непонятно каким образом, ступили в кубическое зеркальное помещение со скругленными углами. Такое ощущение, что прямо сквозь слепую блестящую стену, заколебавшуюся, как поверхность воды.

«Встаньте в центре».

Сергей повиновался.

«Повернитесь направо».

Он повернулся и увидел, что в скругленном углу помещения на прозрачной, слегка наклоненной к нему поверхности разложены уже знакомые тусклые спиральки, еще какие-то розовые шарики, черные брусочки со спичечный коробок, но поуже…

«Вам разрешается выбрать себе один предмет», — информировал проционец.

Судя но тому, как дернулось мальчишеское лицо Сергея, на память ему, скорее всего, пришла старая картинка: европейский купец, разложивший побрякушки из крашеного стекла перед смуглым дикарем Океании.

— Что я должен за это отдать?

«Вы уже отдали», — прозвучало в мозгу.

Сергей повернулся к проционцу и уставился в безликую металлическую округлость шлема — туда, где у его собеседника должны были, по идее, располагаться глаза.

— Я ничего не почувствовал, — испуганно возразил он.

«Вы не могли почувствовать, — последовал беззвучный ответ. — Вы об этом не знаете. Вам это не нужно. Вы можете выбрать себе один предмет».

Совершенно сбитый с толку Сергей снова повернулся к наклоненной прозрачной плоскости, на которой были разложены инопланетные побрякушки. Присмотревшись, он понял, что никакой плоскости нет вообще и на чем разложены предметы — неясно…

Сергей поправил этюдник и спрятал руки за спину.

— Нет, — отрывисто сказал он.

«Вы ничего не хотите взять?» Сергею показалось, что в беззвучной и бесстрастной речи проционца впервые скользнуло удивление.

— Не хочу, — подтвердил он. — Но если можно… Я хотел бы спросить вас…

Проционец отозвался не сразу.

«Спрашивайте».

— Что вы о нас думаете? — тихо проговорил Сергей.

Проционец молчал. Создавалось впечатление, что он колеблется. Округлая металлическая скорлупа шлема ничего, естественно, выразить не могла, и все же Сергей буквально чувствовал на себе внимательный заинтересованный взгляд.

«Идите за мной», — прозвучало наконец в мозгу, и проционец, видимо, решившись на что-то, шагнул к стене. С бьющимся сердцем Сергей последовал за ним.

Они шли по точно такому же коридору, только ковровая дорожка была здесь другого цвета. Последний поворот привел их в тупик, и проционец отступил в сторону, вежливо пропуская Сергея вперед.

Тот шагнул, и зеркальная слепая стена заколебалась перед ним, как поверхность воды. Сергей прошел сквозь нее и остановился, ничего не понимая. Он снова был в стеклянном вестибюле отеля, и на него — на этот раз без улыбки — смотрел швейцар с тяжелым полуразрушенным лицом. Сергей обернулся, хотел спросить, но спрашивать было некого. Стена.

Он не сразу сообразил, что по-русски это называется — выставить, а когда сообразил — уткнул подбородок в грудь и зажмурился до боли.

Швейцар выжидающе смотрел. Когда же прозрачнобородый сопляк с этюдником, взяв наконец себя в руки, проследовал мимо него к выходу, швейцар озабоченно принялся изучать прямоугольный плафон на потолке. Потом сходил за тряпочкой и тщательно вытер дверную ручку, за которую брался Сергей.

Уже скрылся за елочками отель, а он все еще не смел поднять лицо — шел, как после пощечины. Может быть, проционец просто не хотел огорчать его?.. Или, может быть, им вообще запрещено говорить, что они о нас думают?.. В конце обсаженной елками аллеи Сергей чуть было не налетел на кого-то. За полшага до столкновения остановился, вскинул глаза и увидел прямо перед собой широкогрудого осанистого красавца в легкой импортной курточке. Плотная черная бородка, темные смеющиеся глаза. Незнакомец смотрел на Сергея с нескрываемым любопытством.

— Здравствуйте… — неуверенно проговорил тот. У него вообще была плохая память на лица.

Приветствие это сильно позабавило чернобородого.

— Здравствуйте, — любезно отозвался он и продолжал смотреть.

Сергей почувствовал неловкость и, поскольку дорогу ему явно уступать не собирались, попробовал обогнуть незнакомца, но тут же уткнулся в грудь второму, повыше. Этот чем-то напоминал друга Володю: утяжеленная нижняя челюсть и невыразительные скучающие глаза.

Слева за елочками мерцал холодный мрамор отеля да сияла часть металлической надписи: «…алакт…»

— Ну, показывай, — утомленно сказал Сергею тот, что повыше.

— Что «показывай»? — растерявшись, спросил Сергей.

Высокий глядел на него со скукой.

— В отеле был?

— Был…

— Показывай, что вынес.

— Ничего, — поспешно сказал Сергей. — Честное слово, ничего!

Чернобородый осанистый стоял рядом и с интересом слушал их беседу.

— Да что ж это мы стоим посреди дороги? — мягко проговорил он, беря Сергея под локоток. — Прошу. Если это вас, конечно, не затруднит…

Красивое лицо его стало при этом очень серьезным, почти торжественным, глаза же как были, так и остались смеющимися. Втроем они поднырнули под еловые лапы и оказались на проспекте. У бровки, вся в льдистых отсветах, стояла большая светлая машина. Может быть, даже «мерседес».

— Вы разрешите? — вежливо осведомился чернобородый, забирая этюдник.

Здесь же, между елочками и «мерседесом», Сергей был обыскан быстро и бесцеремонно. Вывернутая куртка легла на край капота. Высокий изучал содержимое изъятого кошелька. Чернобородый присел над раскрытым этюдником.

— Да что за черт! — с досадой сказал высокий и, положив кошелек на куртку, снова взялся за Сергея. Тот не сопротивлялся, но лицо у него было скорее удивленное, чем испуганное, — он все еще отказывался верить происходящему.

— Куда дел?

— Ребята… — сказал Сергей. — Честное слово…

Сидя на корточках перед раскрытым этюдником, чернобородый озадаченно трогал пальцем тюбики с краской. Губы его то выпячивались задумчивым хоботком, то критически поджимались.

— А? — спросил он наконец у того, что повыше.

— Да свистит он, Курбаши! — взорвался тот. — Явно же в пополаме с кем-то работает! Сунул кому-нибудь, когда через площадь проходил…

— Кому? — последовал быстрый вопрос.

Высокий почему-то поперхнулся. Не дождавшись ответа, чернобородый красавец Курбаши перевел взгляд на Сергея.

— Что? В самом деле ничего?

Сергей посмотрел на раскрытый этюдник, на вывернутую куртку, на кошелек — и вдруг заплакал. Дошло наконец.

— А ну заткнись! — с угрозой надвинулся на него высокий. — Прокатиться захотел? Так вот она, тачка рядом…

— Болт!.. — укоризненно одернул его Курбаши. Он все еще сидел на корточках. Ему было так удобно. Долговязый Болт дернул углом рта и, сплюнув, отшагнул.

— Нам-то какое дело? — раздраженно спросил он, обращаясь в основном к Курбаши. — Взял он там, не взял… — И, видя, что всхлипывать Сергей почти прекратил, снова повернулся к нему: — Пойдешь сейчас в отель и скажешь проциону, что передумал. Раз был у них, значит, пусть, раскошеливается — положено…

— Нет… — Сергей замотал головой. — Я туда больше не пойду… Ведь они же меня… Они же нас… — Голос его прервался. Он зажмурился и стиснул зубы.

— В конце концов это его дело, Болт, — заметил Курбаши. — И потом — что ты ерунду говоришь: кто его туда одного пропустит?.. Помоги одеться человеку.

Долговязый Болт с отвращением на лице сгреб куртку, вывернул ее и принялся заталкивать как попало в рукава ватные Сережины руки. Курбаши закрыл деревянную крышку и легко поднялся с корточек.

— Ты ничего не понял, — ласково сообщил он, вешая этюдник на плечо Сергея и заботливо поправляя ремень. — Мы не грабители. Просто нам необходимо было определить, ну, скажем, подоходный налог… Ты пойми, каждый, кто хоть однажды побывал у проционов, нуждается в защите. Знаешь, какие шакалы крутятся вокруг отеля? Это твое счастье, что ты встретился с нами, а не с ними…

— Я не просил о защите, — сказал Сергей.

Курбаши рассмеялся. Зубы у него были великолепные.

— Поздно, — сказал он. — Нас с тобой видели, и этого достаточно — тебя уже никто не тронет… Но, если ты настаиваешь, Болт может прямо сейчас сходить на уголок и шепнуть кому надо, что мы к тебе отношения не имеем. Как? Пойдет такой вариант?

Сережа пришибленно молчал. Курбаши не глядя протянул руку, и долговязый Болт поспешно вложил в нее кошелек и удостоверение Сергея.

— Видишь ли, э-э… — Курбаши раскрыл коричневую книжицу. — Сережа… Я лично готов допустить, что ты был в отеле и ничего оттуда не вынес. Но Болт прав, это дела не меняет… Мы, повторяю, не грабители и поэтому возьмем с тебя по минимуму. — Он аккуратно вложил кошелек в карман Сережиной куртки, удостоверение — в другой. — Скажем, двести… Я надеюсь, ты понимаешь, что не деревянными?

Стоящий рядом Болт задохнулся от возмущения.

— Мало, Курбаши… — страдальчески проговорил он.

— Ты полагаешь? — Чернобородый Курбаши задумчиво поглядел на Сергея. — Да нет, в самый раз… Только не надо говорить, что баксов у тебя нет, что тебе не у кого занять… Этого не надо. «Люля-гриль» знаешь?

— Нет, — обреченно сказал Сергей.

— Это вон там, на углу, через квартал. Вот он, — Курбаши ткнул пальцем в грудь Болту, — будет ждать тебя там… ну, скажем, к шести часам. Я надеюсь, это никак твои планы не нарушает?

— Сегодня? — беспомощно переспросил Сергей.

— Можно и завтра, — согласился покладистый Курбаши. — Послезавтра, через год… Только в твоих интересах погасить задолженность сегодня к шести. А то ведь проценты пойдут, сам понимаешь…

— Я же тебе, козлу, говорил! — На друга Володю было страшно смотреть. — Я же тебя, козла, предупреждал: близко не подходи!..

Он ухватил с краешка железного блюдца дымящуюся «честерфильдину» и прошелся в бешенстве от окна к столу и обратно. По комнате запорхали ветерки.

— Ну хоть ты-то веришь, что я у них ничего не взял? — жалобно спросил Сергей.

Володя замер на секунду, потом обернулся так резко, что воздух вокруг него едва не взбурлил.

— В милиции был?

— Нет.

— Слава богу… — Плечи Володи слегка расслабились. Он медленно поднес ко рту прокушенный фильтр и одной затяжкой испепелил сигарету почти на треть. Стремительно подсел к столу.

— Какие они из себя? Ну, может, называли друг друга как?..

— Один такой долговязый… — запинаясь, начал Сергей. — Болтом зовут…

Володя медленно раздавил окурок в железном блюдечке. За мощными надбровьями, наполовину прикрытыми плоской каштановой челочкой, явно шла напряженная мыслительная работа.

— Болт… — проговорил он наконец. — Раз Болт — значит, Курбаши…

— Главное, они же видели, что взять с меня нечего!.. — в отчаянии сказал Сергей. — Видели же…

Володя злобно фыркнул. Или резко выдохнул — как в каратэ.

— На хрен им твои деньги! — заорал он. — Им не деньги, им ты нужен!.. Сколько они хотят?

— Сказали по минимуму… Короче, двести долларов… — с трудом выговорил Сергей.

— Ш-шакалы!.. — друг Володя сорвался с места и исчез в дверном проеме. За освежеванной стеной загремело спортивное железо.

— Собирайся! — рявкнул он, снова появляясь в комнате. — В темпе давай!..

Дверь Курбаши ничем не отличалась от Володиной: прямоугольник листовой стали с глазком и штурвальчиком вместо ручки. Надо полагать, броню навешивала одна и та же фирма.

— Да нет там никого… — обреченно сказал Сергей.

Володя не ответил и утопил кнопку звонка еще раз.

Дверь приоткрылась. На пороге стоял чернобородый осанистый красавец Курбаши в исполосованном английскими надписями спортивном костюме.

— Разувайтесь, проходите, — негромко проговорил он.

Похоже, появления Сергея не удивило его нисколько — видимо, перед тем, как открыть, он внимательно изучил гостей в перископический глазок.

Они прошли и разулись. Тапочек Курбаши не предложил, да этого и не требовалось — под ногами пружинил ковер. Дверь закрылась, четыре маслянисто отсвечивающих штыря беззвучно вошли в косяки, в порог и в притолоку.

— Располагайтесь, — сказал Курбаши, проведя их в одну из комнат, и, не дожидаясь, пока они усядутся, забрался с ногами в кресло. — Чай? Кофе?

Володя досадливо шевельнул челюстью и не ответил. В квартире было тихо, как в сейфе, — из соседней комнаты слышалось тиканье часов. Потом что-то прошелестело по коридору — что-то длинное, шелковое. Кажется, в доме был еще кто-то. Сергей быстро взглянул на Володю, но тот не отреагировал. Видимо, шорох в коридоре опасности не представлял.

— Накладка вышла, Курбаши… — хрипло проговорил Володя.

— Вижу, — отозвался тот. — Родственник?

— Одноклассник, — буркнул Володя.

Курбаши приподнял красивую бровь. Этакий эмир бухарский в спортивном костюме.

— Даже словом не обмолвился, что вы с ним знакомы, — с мягким упреком сообщил он.

— Да дурак он, Курбаши! — взорвался Володя. В голосе его, однако, пробивались жалобные нотки: — Всю жизнь дуралеем был — я-то знаю, я ж с ним за одной партой сидел!..

— Ты ведь со Скляром сидел… — робко напомнил Сергей.

— Заткнись! — рявкнул Володя. И снова жалобно: — Ну ты же видишь, Курбаши? Ничего не понимает! Даже сейчас!..

— Да, действительно… — согласился тот, с любопытством разглядывая их обоих.

В соседней комнате осеклись часы, и стало совсем тихо. Где-то над плоской крышей девятиэтажки в студеной синеве сентябрьского неба парил дискообразный летательный аппарат.

— Фатима, часы сверь, — не повышая голоса, произнес Курбаши, когда часы пошли снова. В коридоре послышался прежний шелковый шелест. У Володи было напряженное лицо — он ждал ответа.

— Ну что тебе сказать, Чубик… — задумчиво проговорил Курбаши. — Я всегда ценил твою помощь, и мне бы очень не хотелось с тобой поссориться… Вот только не знаю, как ко всему этому отнесется контора… Болт уже на боевом посту, машина запущена…

Володя поднялся и хлестко выложил на край стола две зеленоватые бумажки.

Некоторое время Курбаши разглядывал купюры. Потом поднял исполненные уважения глаза на Володю, которого, оказывается, звали еще и Чубиком.

— Даже так?

— Да, — сказал Володя. — Так.

Курбаши вздохнул и, не вставая с кресла, вынул из настенного держателя плоскую усаженную изнутри черными кнопками телефонную трубку. Потрогал кнопки.

— Ашотик?.. Здравствуй еще раз… Узнал, да?.. Слушай, у тебя там Болт не появился?.. А что он делает?.. Ну, все равно пригласи… — Курбаши опустил трубку и снова принялся разглядывать своих гостей. Потом в наушнике что-то отрывисто тявкнуло. — Болт?.. Это Курбаши… В общем, доедай свой люля-кебаб… Можешь даже выпить… Да, уже можно… Ничего страшного, просто клиент принес должок на дом… Да, на дом… — Наушник взволнованно залопотал, и Курбаши поморщился. — Не по телефону, Болт…

Он не глядя отправил трубку на место.

— Ну? — то ли спросил, то ли потребовал Володя.

Курбаши опечалился, став от этого еще красивее.

— Да погоди ты, Чубик, — с досадой сказал он. — Сережа…

— Нет! — немедленно перебил его Володя.

— Ты что, скупил всех одноклассников на корню? — холодно осведомился Курбаши. — Что ты все время говоришь за него?.. Сколько ты получаешь, Сережа?

Сергей сказал.

— И на работу, наверное, к девяти… — Курбаши сочувственно покивал. — Знаешь, я бы за такие деньги и просыпаться не стал… Ну а как насчет будущего? Думаешь что-нибудь?

— Будущее… — горестно скривясь, повторил Сергей. — Какое у нас теперь будущее!..

Курбаши оторопело посмотрел на него, потом рассмеялся.

— Да-а… — проговорил он. — А Чубик-то прав… Я не о будущем человечества, Сережа. Я о твоем собственном будущем…

— Курбаши!.. — с угрозой начал Володя.

— Я говорю не с тобой! — отрезал тот и снова повернулся к Сергею. — Понимаешь, Сережа, им мало кто нравится… Я же видел: ты не навязывался, процион сам к тебе подошел… Так что ты подумай все-таки, есть ли тебе смысл горбатиться дальше… Ты рисуешь? Ну и рисуй. Для души, для славы, для чего хочешь… Раз в месяц зайдешь в отель… Ну, будешь, конечно, что-то отстегивать нам — за охрану…

Не сводя с него лихорадочных глаз, Сергей давно уже отрицательно качал головой.

— Неужели ты веришь во все эти байки? Что проционы мужиков импотентами делают? Что душу забирают?.. Я думал, ты без предрассудков…

— Я туда больше не пойду, — тихо сказал Сергей.

— Не пойдет он, Курбаши! — с жаром подхватил Володя. — Ну я ж его знаю, ну!..

— Да вижу… — Курбаши скорбно поджал губы. Потом вздохнул и, не вставая, дотянулся до лежащих на краю стола денег.

— Я могу идти? — сдавленно спросил Сергей.

— Да, конечно…

Сергей встал.

— Володя, я… — Голос его пресекся. — Я все верну… В течение года я все…

— Да иди ты к черту, — хмурясь, проворчал Володя. — Вернет он!.. Вот толкнешь первую картину за бугор — тогда и рассчитаемся…

Шутка, однако, далась ему с трудом: деньги — бог с ними, репутации было жалко… Сергей зажмурился и, чудом не налетев на косяк, вышел в коридор.

— Фатиме привет… — мрачно проговорил Володя и тоже встал.

Курбаши не ответил. Он слушал, как обувается в коридоре Сергей, — не попадая ногами в ботинки, обрывая шнурки и, кажется, даже всхлипывая.

— Чубик, — негромко позвал Курбаши. — Ты на тачке?

— Ну! — насторожившись, отозвался Володя.

— Мой тебе совет: подбрось его до дому — видишь же, какой он… А еще лучше — пусть у тебя переночует. А то, знаешь, как бы он чего не натворил… Что-то у меня сердце не на месте…

ОТДАЙ МОЮ ПОСАДОЧНУЮ НОГУ!

И утопленник стучится

Под окном и у ворот.

А.С.Пушкин

Алеха Черепанов вышел к поселку со стороны водохранилища. Под обутыми в целлофановые пакеты валенками похлюпывал губчатый мартовский снег. Сзади остался заветный заливчик, издырявленный, как шумовка, а на дне рюкзачка лежали — стыдно признаться — три окунька да пяток красноперок. Был еще зобанчик, но его утащила ворона.

Дом Петра стоял на отшибе, отрезанный от поселка глубоким оврагом, через который переброшен был горбыльно-веревочный мосток с проволочными перилами. Если Петро, подай бог, окажется трезвым, то хочешь не хочешь, а придется по этому мостку перебираться на ту сторону и чапать аж до самой станции. В темноте.

Леха задержался у калитки и, сняв с плеча ледобур (отмахаться в случае чего от хозяйского Уркана), взялся за ржавое кольцо. Повернул со скрипом. Хриплого заполошного лая, как ни странно, не последовало, и, озадаченно пробормотав: «Сдох, что ли, наконец?..» — Леха вошел во двор.

Сделал несколько шагов и остановился. У пустой конуры на грязном снегу лежал обрывок цепи. В хлеву не было слышно шумных вздохов жующей Зорьки. И только на черных ребрах раздетой на зиму теплицы шуршали белесые клочья полиэтилена.

Смеркалось. В домишках за оврагом уже начинали вспыхивать окна. Алексей поднялся на крыльцо и, не обнаружив висячего замка, толкнул дверь. Заперто. Что это они так рано?..

— Хозяева! Гостей принимаете?

Тишина.

Постучал, погремел щеколдой, прислушался. Такое впечатление, что в сенях кто-то был. Дышал.

— Петро, ты, что ли?

За дверью перестали дышать. Потом хрипло осведомились:

— Кто?

— Да я это, я! Леха! Своих не узнаешь?

— Леха… — недовольно повторили за дверью. — Знаем мы таких Лех… А ну заругайся!

— Чего? — не понял тот.

— Заругайся, говорю!

— Да иди ты!.. — рассвирепев, заорал Алексей. — Котелок ты клепаный! К нему как к человеку пришли, а он!..

Леха плюнул, вскинул на плечо ледобур и хотел уже было сбежать с крыльца, как вдруг за дверью загремел засов и голос Петра проговорил торопливо:

— Слышь… Я сейчас дверь приотворю, а ты давай входи, только по-быстрому…

Дверь действительно приоткрылась, из щели высунулась рука и, ухватив Алексея за плечо, втащила в отдающую перегаром темноту. Снова загремел засов.

— Чего это ты? — пораженно спросил Леха. — Запил — и ворота запер?.. А баба где?

— Баба? — В темноте посопели. — На хутор ушла… К матери…

— А-а… — понимающе протянул мало что понявший Леха. — А я вот мимо шел — дай, думаю, зайду… Веришь, за пять лет вторая рыбалка такая… Ну не берет ни на что, и все тут…

— Ночевать хочешь? — сообразительный в любом состоянии, спросил Петро.

— Да как… — Леха смутился. — Вижу: к поезду не успеваю, а на станции утра ждать — тоже, сам понимаешь…

— Ну заходь… — как-то не по-доброму радостно разрешил Петро и, хрустнув в темноте ревматическими суставами, плоскостопо протопал в хату. Леха двинулся за ним и тут же лобызнулся с косяком — аж зубы лязгнули.

— Да что ж у тебя так темно-то?!

Действительно, в доме вместо полагающихся вечерних сумерек стояла все та же кромешная чернота, что и в сенях.

— Сейчас-сейчас… — бормотал где-то неподалеку Петро. — Свечку запалим, посветлей будет…

— Провода оборвало? — поинтересовался Леха, скидывая наугад рюкзак и ледобур. — Так, вроде, ветра не было…

Вместо ответа Петро чиркнул спичкой и затеплил свечу. Масляно-желтый огонек задышал, подрос и явил хозяина хаты во всей его красе. Коренастый угрюмый Петро и при дневном-то освещении выглядел диковато, а уж теперь, при свечке, он и вовсе напоминал небритого и озабоченного упыря.

Леха стянул мокрую шапку и огляделся. Разгром в хате был ужасающий. Окно завешено байковым одеялом, в углу — толстая, как виселица, рукоять знаменитого черпака, которым Петро всю зиму греб мотыль на продажу. Видимо, баба ушла на хутор к матери не сегодня и не вчера.

Размотав бечевки, Леха снял с валенок целлофановые пакеты, а сами валенки определил вместе с шапкой к печке — сушиться. Туда же отправил и ватник. Хозяин тем временем слазил под стол и извлек оттуда две трехлитровые банки: одну — с огурцами, другую — известно с чем. Та, что известно с чем, была уже опорожнена на четверть.

— Спятил? — сказал Леха. — Куда столько? Стаканчик приму для сугреву — и все, и прилягу…

— Приляжь-приляжь… — ухмыляясь, бормотал Петро. — Где приляжешь, там и вскочишь… А то что ж я: все один да один…

«Горячка у него, что ли?» — с неудовольствием подумал Леха и, подхватив с пола рюкзак, отнес в сени, на холод. Возвращаясь, машинально щелкнул выключателем.

Вспыхнуло электричество.

— Потуши! — испуганно закричал Петро. Белки его дико выкаченных глаз были подернуты кровавыми прожилками.

Леха опешил и выключил, спорить не стал. Какая ему, в конце концов, разница! Ночевать пустили — и ладно…

— Ишь, раздухарился… — бормотал Петро, наполняя всклень два некрупных граненых стаканчика. — Светом щелкает…

Решив ничему больше не удивляться, Алексей подсел к столу и выловил ложкой огурец.

— Давай, Леха, — с неожиданным надрывом сказал хозяин. Глаза — неподвижные, в зрачках — по свечке. — Дерябнем для храбрости…

Почему для храбрости, Леха не уразумел. Дерябнули. Первач был убойной силы. Пока Алексей давился огурцом, Петро успел разлить по второй. В ответ на протестующее мычание гостя сказал, насупившись:

— Ничего-ничего… Сейчас сало принесу…

Привстал с табуретки и снова сел, хрустнув суставами особенно громко.

— Идет… — плачуще проговорил он. — Ну точно — идет… Углядел-таки… Надо тебе было включать!..

— Кто?

Петро не ответил — слушал, что происходит снаружи.

— На крыльцо подымается… — сообщил он хриплым шепотом, и в этот миг в сенях осторожно стукнула щеколда.

— Открыть?

Петро вздрогнул. Мерцающая дробинка пота сорвалась струйкой по виску и увязла в щетине.

— Я те открою!.. — придушенно пригрозил он.

Кто-то потоптался на крыльце, еще раз потрогал щеколду, потом сошел вниз и сделал несколько шагов по хрупкому, подмерзшему к ночи снегу. Остановился у занавешенного одеялом окна.

— Отда-ай мою поса-адочную но-огу-у!.. — раздался откуда-то из-под земли низкий с подвыванием голос.

Леха подскочил, свалил стаканчик, едва не опрокинул свечку.

— Что это?!

Петро молчал, бессмысленно уставясь на растекшуюся по клеенке жидкость. Губы его беззвучно шевелились.

— Чего льешь-то!.. — мрачно выговорил он наконец. — Добро переводишь…

— Отда-ай мою поса-адочную но-огу-у!.. — еще жутче провыло из печки.

Леха слетел с табурета и схватил ледобур.

— Да сиди ты… — буркнул Петро, снова снимая пластмассовую крышку с трехлитровой банки. — Ничего он нам не сделает… Прав не имеет, понял?.. Так, попугает чуток…

Ничего не понимающий Леха вернулся было к столу и тут же шарахнулся вновь, потому что одеяло на окне всколыхнулось.

— Сейчас сбросит… — с содроганием предупредил Петро. Лехин стаканчик он наполнил, однако, не пролив ни капли.

Серое байковое одеяло с треугольными подпалинами от утюга вздувалось, ходило ходуном и наконец сорвалось, повисло на одном гвозде. Лунный свет отчеркнул вертикальные части рамы. Двор за окном лежал, утопленный наполовину в густую тень, из которой торчал остов теплицы с шевелящимися обрывками полиэтилена.

Затем с той стороны над подоконником всплыла треугольная зеленоватая голова на тонкой шее. Алексей ахнул. Выпуклые, как мыльные пузыри, глаза мерцали холодным лунным светом. Две лягушачьи лапы бесшумно зашарили по стеклу.

— Кто это? — выпершил Леха, заслоняясь от видения ледобуром.

— Кто-то… — недовольно сказал Петро. — Инопланетян!..

— Кто-о?!

— Инопланетян, — повторил Петро еще суровее. — Газет, что ли, не читаешь?

— Слушай, а чего ему надо? — еле выговорил насмерть перепуганный Леха.

— Отда-ай мою поса-адочную но-огу-у!.. — простонало уже где-то на чердаке.

Петро передернуло.

— Под покойника, сволочь, работает, — пожаловался он. — Знает, чем достать… Я ж их, покойников, с детства боюсь. — Взболтнул щетинистыми щеками и повернулся к Лехе. — Да ты садись, чего стоять-то?.. Брось ледобур! Брось, говорю… Я вон тоже поначалу с дрыном сидел… — И Петро кивнул на рукоятку черпака в углу.

Во дворе трепыхались посеребренные луной обрывки полиэтилена. Инопланетянина видно не было. Леха бочком подобрался к табуретке и присел, прислонив ледобур к столу. Оглушил залпом стаканчик и, вздрогнув, оглянулся на окно.

— Ты, главное, не бойся, — сипло поучал Петро. — В дом он не войдет, не положено… Я это уже на третий день понял…

— Отдай! — внятно и почти без подвывания потребовал голос.

— Не брал я твою ногу! — заорал Петро в потолок. — Вот привязался, лупоглазый!.. — в сердцах сказал он Лехе. — Уперся, как баран рогом: отдай да отдай…

— А что за нога-то? — шепотом спросил Леха.

— Да подпорку у него кто-то с летающей тарелки свинтил, — нехотя пояснил Петро. — А я как раз мимо проходил — так он, видать, на меня подумал…

— Отдай-й-й!.. — задребезжало в стеклах.

— Ишь как по-нашему чешет!.. — оторопело заметил Леха.

— Научился… — сквозь зубы отвечал ему Петро. — За две-то недели! Только вот матом пока не может — не получается… Давай-ка еще… для храбрости…

— Не отдашь? — с угрозой спросил голос.

Петро заерзал.

— Сейчас кантовать начнет, — не совсем понятно предупредил он. — Ты только это… Ты не двигайся… Это все так — видимость одна… — И, подозрительно поглядев на Леху, переставил со стола на пол наиболее ценную из банок.

Дом крякнул, шевельнулся на фундаменте и вдруг с треском накренился, явно приподнимаемый за угол. Вытаращив глаза, Леха ухватился обеими руками за края столешницы.

На минуту пол замер в крутом наклоне, и было совершенно непонятно, как это они вместе со столом, табуретками, банками, ледобуром и прочим до сих пор не въехали в оказавшуюся под ними печь.

— А потом еще на трубу поставит, — нервно предрек Петро, и действительно — после короткой паузы хата вновь заскрипела и перепрокинулась окончательно. Теперь они сидели вниз головами, пол стал потолком, и пламя свечи тянулось книзу.

— Отда-ай мою поса-адочную но-огу-у!.. — проревело чуть ли не над ухом.

— Не вскакивай, слышь! — торопливо говорил Петра. — Это он не хату, это он у нас в голове что-то поворачивает… Ты, главное, сиди… Вскочишь — убьешься…

— Долго еще? — прохрипел Леха. Ему было дурно, желудок подступал к горлу.

— А-а!.. — сказал Петро. — Не нравится? Погоди, он еще сейчас кувыркать начнет…

Леха даже не успел ужаснуться услышанному. Хата кувыркнулась раз, другой… Третьего раза Леха не запомнил.

Очнулся, когда уже все кончилось. Еле разжал пальцы, выпуская столешницу. Петро сидел напротив — бледный, со слезой в страдальчески раскрытых глазах.

— Главное — что? — обессиленно проговорил он. — Главное — не верит, гад!.. Обидно, Леха…

Шмыгнул носом и полез под стол — за банкой. В окне маячило зеленое рыльце инопланетянина. Радужные, похожие на мыльные пузыри глаза с надеждой всматривались в полумрак хаты.

— А ты ее точно не брал? Ну, ногу эту…

Петро засопел.

— Хочешь, перекрещусь? — спросил он и перекрестился.

— Ну так объясни ему…

— Объясни, — сказал Петро.

Леха оглянулся. За окном опять никого не было. Где-то у крыльца еле слышно похрустывал ломкий снежок.

— Слышь, друг… — жалобно позвал Леха. — Ошибка вышла. Зря ты на него думаешь… Не брал он у тебя ничего…

— Отда-ай мою поса-адочную но-огу-у!.. — простонало из сеней.

— Понял? — сказал Петро. — Лягва лупоглазая!..

— Так, может, милицию вызвать?

— Милицию?! — Вскинувшись, Петро выкатил на Леху налитые кровью глаза. — А аппарат? А снасти куда? Что ж мне теперь, все хозяйство вывозить?.. Милицию…

Алексей хмыкнул и задумался.

— Уркан убег… — с горечью проговорил Петро, раскачиваясь в тоске на табуретке. — Цепь порвал — и убег… Все бросили, один сижу…

— Ты погоди… — с сочувствием глядя на него, сказал Леха. — Ты не отчаивайся… Что-нибудь придумаем… Разумное же существо — должен понять…

— Не отдашь? — спросило снаружи разумное существо.

— Давай-ка еще примем, — покряхтев, сказал Петра. — Бог его знает, что он там надумал…

Приняли. Прислушались. Хата стояла прочно, снаружи — ни звука.

— Может, отвязался? — с надеждой шепнул Леха.

Петро решительно помотал небритыми щеками.

Некое едва уловимое журчание коснулось Лехиного слуха. Ручей — в начале марта? Ночью?.. Леха заморгал, и тут журчание резко усилило громкость — всклокотало, зашипело… Ошибки быть не могло: за домом, по дну глубокого оврага, подхватывая мусор и ворочая камни, с грохотом неслась неизвестно откуда взявшаяся вода. Вот она взбурлила с натугой, явно одолевая какую-то преграду, и через минуту снесла ее с треском и звоном лопающейся проволоки.

— Мосток сорвало… — напряженно вслушиваясь, сказал Петро.

Светлый от луны двор внезапно зашевелился: поплыли щепки, досточки. Вода прибывала стремительно. От калитки к подоконнику прыгнула лунная дорожка. Затем уровень взлетел сразу метра на полтора и окно на две трети оказалось под водой. Дом покряхтывал, порывался всплыть.

— Сейчас стекла выдавит, — привизгивая от страха, проговорил Алексей.

— Хрен там выдавит, — угрюмо отозвался Петро. — Было б чем выдавливать!.. Он меня уж и под землю вот так проваливал…

В пронизанной серебром воде плыла всякая дрянь: обломок жерди с обрывками полиэтилена, брезентовый рюкзачок, из которого выпорхнули вдруг одна за другой две красноперки…

— Да это ж мой рюкзак, — пораженно вымолвил Леха. — Да что ж он, гад, делает!..

Голос его пресекся: в окне, вытолкав рюкзачок за границу обзора, заколыхался сорванный потоком горбыльно-веревочный мосток и запутавшийся в нем бледный распухший утопленник, очень похожий на Петра.

— Тьфу, погань! — Настоящий Петро не выдержал и, отвернувшись, стал смотреть в печку.

— Окно бы завесить… — борясь с тошнотой, сказал Леха и, не получив ответа, встал. Подобрался к висящему на одном гвозде одеялу, протянул уже руку, но тут горбыльно-веревочную путаницу мотнуло течением и Леха оказался с покойником лицом к лицу. Внезапно утопленник открыл страшные глаза и, криво разинув рот, изо всех сил ударил пухлым кулаком в стекло.

Леха так и не понял, кто же все-таки издал этот дикий вопль: утопленник за окном или он сам. Беспорядочно отмахиваясь, пролетел спиной вперед через всю хату и влепился в стену рядом с печкой.

…Сквозь целые и невредимые стекла светила луна. Потопа — как не было. Бессмысленно уставясь на оплывающую свечу, горбился на табуретке небритый Петро. Нетвердым шагом Леха приблизился к столу и, чудом ничего не опрокинув, плеснул себе в стакан первача.

— А не знаешь, кто у него мог эту ногу свинтить? — спросил он, обретя голос.

Петро долго молчал.

— Да любой мог! — буркнул он наконец. — Тут за оврагом народ такой: чуть зевнешь… Вилы вон прямо со двора сперли — и Уркан не учуял…

— Ну ни стыда ни совести у людей! — взорвался Леха. — Ведь главное: свинтил — и спит себе спокойно! А тут за него…

Он замолчал и с опаской выглянул в окно. Зеленоватый маленький инопланетянин понуро стоял у раздетой на зиму теплицы. Видимо, обдумывал следующий ход.

— Чего он там? — хмуро спросил Петро.

— Стоит, — сообщил Леха. — Теперь к поленнице пошел… В дровах копается… Не понял! Сарай, что ли, хочет поджечь?..

— Да иди ты! — испуганно сказал Петро и вмиг очутился рядом.

Инопланетянин с небольшой охапкой тонких чурочек на голенастых ножках шел к сараю. Свалил дрова под дверь и обернулся, просияв капельками глаз.

— Не отдашь?

— Запалит ведь! — ахнул Петро. — Как пить дать запалит!

Он метнулся в угол, где стояла чудовищная рукоять черпака. Схватил, кинулся к двери, но на пути у него встал Леха.

— Ты чего? Сам же говорил: видимость!..

— А вдруг нет? — рявкнул Петро. — Дрова-то — настоящие!

Тут со двора послышался треск пламени, быстро перешедший в рев. В хате затанцевали алые отсветы.

— Запалил… — с грохотом роняя рукоятку, выдохнул Петро. — Неужто взаправду, а? У меня ж там аппарат в сарае! И снасти, и все…

Леха припал к стеклу.

— Черт его знает… — с сомнением молвил он. — Больно дружно взялось… Бензином вроде не поливал…

Часто дыша, Петро опустился на табуретку.

В пылающем сарае что-то оглушительно ахнуло. Крыша вспучилась. Лазоревый столб жара, насыщенный золотыми искрами, выбросило чуть ли не до луны.

— Фляга… — горестно тряся щетинами, пробормотал Петро. — Может, вправду отдать?..

Леха вздрогнул и медленно повернулся к нему.

— Что?.. — еще не смея верить, спросил он. — Так это все-таки ты?..

Петро подскочил на табуретке.

— А пускай курятник не растопыривает! — злобно закричал он. — Иду — стоит! Прямо на краю поля стоит! Дверца открыта — и никого! А у меня сумка с инструментом! Так что ж я, дурее паровоза?! Подпер сбоку чуркой, чтоб не падала, ну и…

— Погоди! — ошеломленно перебил Леха. — А как же ты… В газете же пишут: к ним подойти невозможно, к тарелкам этим! Страх на людей нападает!..

— А думаешь — нет? — наливаясь кровью, заорал Петра. — Да я чуть не помер, пока отвинчивал!..

— Отда-ай мою поса-адочную но-огу-у!.. — с тупым упорством завывал инопанетянин.

— Отдаст! — торопливо крикнул Леха. — Ты погоди, ты не делай пока ничего… Отдаст он!

— А чего это ты чужим добром швыряешься? — ощетинившись, спросил Петро.

— Ты что, совсем уже чокнулся? — в свою очередь заорал на него Леха. — Он же от тебя не отстанет! Тебя ж отсюда в дурдом отвезут!

— И запросто… — всхлипнув, согласился Петро.

— Ну так отдай ты ему!..

Петро закряхтел, щетинистое лицо его страдальчески перекривилось.

— Жалко… Что ж я, зазря столько мук принял?..

Леха онемел.

— А я? — страшным шепотом начал он, надвигаясь на попятившегося Петро. — Я их за что принимаю, гад ты ползучий?!

— Ты чего? Ты чего? — отступая, вскрикивал Петро. — Я тебя что, силком сюда тащил?

— Показывай! — неистово выговорил Леха.

— Чего показывай? Чего показывай?

— Ногу показывай!..

То и дело оглядываясь, Петро протопал к разгромленной двуспальной кровати в углу и, заворотив перину у стены, извлек из-под нее матовую полутораметровую трубу с вихляющимся полированным набалдашником.

— Только, слышь, в руки не дам, — предупредил он, глядя исподлобья. — Смотреть — смотри, а руками не лапай!

— Ну и на кой она тебе?

— Да ты что! — Петро даже обиделся. — Она ж раздвижная! Гля!

С изрядной ловкостью он насадил набалдашник поплотнее и, провернув его в три щелчка, раздвинул трубу вдвое. Потом — вчетверо. Теперь посадочная нога перегораживала всю хату — от кровати до печки.

— На двенадцать метров вытягивается! — взахлеб объяснял Петро. — И главное — легкая, зараза! И не гнется! Приклепать черпак полтора на полтора — это ж сколько мотыля намыть можно! Семьдесят пять копеек коробок!..

Леха оглянулся. В окне суетился и мельтешил инопланетянин: подскакивал, вытягивал шеенку, елозил по стеклу лягушачьими лапками.

— Какой мотыль? — закричал Леха. — Какой тебе мотыль? Да он тебя за неделю в гроб вколотит!

Увидев инопланетянина, Петро подхватился и, вжав в голову плечи, принялся торопливо приводить ногу в исходное состояние.

— Слушай, — сказал Леха. — А если так: ты ему отдаешь эту хреновину… Да нет, ты погоди, ты дослушай!.. А я тебе на заводе склепаю такую же! Из дюраля! Ну?

Петро замер, держа трубу, как младенца. Его раздирали сомнения.

— Гнуться будет… — выдавил он наконец.

— Конечно, будет! — рявкнул Леха. — Зато тебя на голову никто ставить не будет, дурья твоя башка!

Петро медленно опустился на край кровати. Лицо отчаянное, труба — на коленях.

— До белой горячки ведь допьешься, — сказал Леха.

Петро замычал, раскачиваясь.

— Пропадешь! Один ведь остался! Баба — ушла! Уркан — на что уж скотина тупая! — и тот…

Петро поднял искаженное мукой лицо.

— А не врешь?

— Это насчет чего? — опешил Леха.

— Ну, что склепаешь… из дюраля… такую же…

— Да вот чтоб мне провалиться!

Петро встал, хрустнув суставами, и тут же снова сел. Плечи его опали.

— Сейчас пойду дверь открою! — пригрозил Леха. — Будешь тогда не со мной — будешь тогда с ним разговаривать!

Петро зарычал, сорвался с места и, тяжело бухая ногами, устремился к двери. Открыл пинком и исчез в сенях. Громыхнул засов, скрипнули петли, и что-то с хрустом упало в ломкий подмерзший снег.

— На, подавись! Крохобор!

Снова лязгнул засов, и Петро с безумными глазами возник на пороге. Пошатываясь, подошел к табуретке. Сел. Потом застонал и с маху треснул кулаком по столешнице. Банка, свечка, стаканчики — все подпрыгнуло. Скрипнув зубами, уронил голову на кулак.

Леха лихорадочно протирал стекло. В светлом от луны дворе маленький инопланетянин поднял посадочную ногу и, бережно обтерев ее лягушачьими лапками, понес мимо невредимого сарая к калитке. Открыв, обернулся. Луна просияла напоследок в похожих на мыльные пузыри глазах.

Калитка закрылась, брякнув ржавой щеколдой. Петро за столом оторвал тяжелый лоб от кулака, приподнял голову.

— Слышь… — с болью в голосе позвал он. — Только ты это… Смотри не обмани. Обещал склепать — склепай… И чтобы раздвигалась… Чтобы на двенадцать метров…

Примечания

1

баньян (баниан) — тропический фикус огромных размеров

2

религиозный запрет (полинезийск.)

3

Иа-орана — форма приветствия (полинезийск.)

4

Тупапау — злой дух, привидение (полинезийск.)

5

тапа — материя, получаемая путем выколачивания коры

6

Скверная женщина! (искаж. полинезийск.)

7

Хуже не бывает! (искаж. полинезийск.)

8

«Блеск молнии» (полинезийск.)

9

Гавайика — легендарная прародина полинезийцев; к Гавайским островам никакого отношения не имеет

10

море (полинезийск.)

11

мелкую рыбу (полинезийск.)

12

по-видимому, название острова

13

ава — напиток с наркотическими свойствами (полинезийск.)

14

смертельный удар в затылок (полинезийск., ритуальн.)

15

Злой дух, а не женщина (искаж. полинезийск.)

16

Скурмы — рыбоохрана (браконьерск.); Кол — по-видимому, имя собственное

Content

Евгений Лукин, Любовь Лукина
Благие намерения

МИССИОНЕРЫ

Каравелла «Святая Дева» Сорок седьмой день плавания

Легкий авианосец «Тахи Тианга» Шестьдесят первый год высадки. День двести пятый

Каравелла «Святая Дева» Сорок девятый день плавания

Иту, база Утренних Шестьдесят первый год высадки. День двести пятый

Каравелла «Святая Дева» Пятидесятый день плавания

Руонгу, резиденция Старого Шестьдесят первый год высадки. День двести шестой

Каравелла «Святая Дева» Пятьдесят третий день плавания

Атолл-27 Первый год пришествия. День второй

Каравелла «Святая Дева» Последний день плавания

РАЗБОЙНИЧЬЯ ЗЛАЯ ЛУНА

Глава 1 МИРАЖИ НАД КРАСНОЙ ПУСТЫНЕЙ

Глава 2 СУДЬЯ СОБСТВЕННОЙ ТЕНИ

Глава 3 ЛУНА И ЯМА

Глава 4 ПОБЕГ, КОТОРОГО НЕ БЫЛО

Глава 5 НЕПОСТИЖИМЫЙ И БЕССМЕРТНЫЙ

Глава 6 НАЧАЛО ПУТИ

Глава 7 ЛУНА ВСЕМУ ВИНОЮ

Глава 8 МЕЖДУ ХАРВОЙ И КИМИРОМ

Глава 9 ПЕРВАЯ КАТОРГА

Глава 10 БЛИСТАТЕЛЬНАЯ АЛИЯТ

Глава 11 ПРОВИАНТ ОТ АР-МАУРЫ

Глава 12 ДОСТОИН КАЗНИ

Глава 13 СОБРАТ ПО РЕМЕСЛУ

Глава 14 ТРИ ШАРЛАХА

Глава 15 ТЕСНА ПУСТЫНЯ

Глава 16 ГОРЬКИЙ ДЫМ ЗИБРЫ

Глава 17 ЧЕРНЫЙ КОЛДУН

Глава 18 ГОСТЕПРИИМНАЯ ТУРКЛА

Глава 19 ПЬЯНЫЙ КОРАБЛЬ

Глава 20 САМЫЕ ПРЕДАННЫЕ

Глава 21 ТАМ, ГДЕ КЛАНЯЕТСЯ СТАЛЬ

Глава 22 ГОСУДАРЬ, ОТБИВШИЙСЯ ОТ РУК

Глава 23 НИЧЬЯ ТЕНЬ

Глава 24 МОЛОТЫ — БЬЮТ

Глава 25 КУДА-НИБУДЬ!

Глава 26 ВОЙНА ОБЪЯВЛЕНА

Глава 27 ШАРЛАХ! ШАРЛАХ!

Глава 28 ПРОСТИ, ТАК УЖ ВЫШЛО

Глава 29 ВЛАДЫКА ПАЛЬМОВОЙ ДОРОГИ

Глава 30 НОЧНОЙ ЛИВЕНЬ

Глава 31 СОЮЗНИК И РОДСТВЕННИК

Глава 32 НОЧЬ ПЕРЕД БИТВОЙ

Глава 33 ПОБЕДИТЕЛЕЙ НЕ БУДЕТ

Глава 34 ЗАГОВОРЕННЫЕ

Глава 35 ТЕ, С КЕМ ОНИ ВОЮЮТ

Глава 36 ПО ОБЛОМКАМ ЖЕЛЕЗНЫХ ПТИЦ

Глава 37 ПРОСТО МНОГО ВОДЫ

Глава 38 УДАЧА КОНЧИЛАСЬ

Глава 39 ДВАЖДЫ МЯТЕЖНИКИ

Глава 40 СОРОК ДНЕЙ БЕССМЕРТИЯ

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

СЛЕПЫЕ ПОВОДЫРИ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

ЗОНА СПРАВЕДЛИВОСТИ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

РАССКАЗЫ

ПОТОК ИНФОРМАЦИИ

КАНИКУЛЫ И ФОТОГРАФ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

ТУПАПАУ, или СКАЗКА О ЗЛОЙ ЖЕНЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

ПРОБУЖДЕНИЕ

СТРОИТЕЛЬНЫЙ

ТЫ, И НИКТО ДРУГОЙ

ЩЕЛК!

НЕ ВЕРЬ ГЛАЗАМ СВОИМ

МОНУМЕНТ

ПРАВО ГОЛОСА

СИЛА ДЕЙСТВИЯ РАВНА…

ГОСУДАРЫНЯ

ПОКА НЕ КОНЧИЛОСЬ ВРЕМЯ

ПЯТЕРО В ЛОДКЕ, НЕ СЧИТАЯ СЕДЬМЫХ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТУМАННО УТРО КРАСНОЕ, ТУМАННО

1

2

3

4

5

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. БЫСТЬ НЕКАЯ ЗИМА

1

2

3

4

5

6

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ИЗ-ЗА ОСТРОВА НА СТРЕЖЕНЬ

1

2

3

ЭПИЛОГ

АВТОРСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

УЛИЦА ПРОЦИОНА

ОТДАЙ МОЮ ПОСАДОЧНУЮ НОГУ!

Примечания