Вера Колочкова

Парадокс Гретхен

Часть I

1

Телефон звонил долго и назойливо, заставляя напрячься, вынуждая натягивать на себя одеяло и даже засовывать бедную голову под подушку в надежде, что вот-вот прекратится это проявление чьей-то ранней нахальной бесцеремонности. Наконец настойчиво-требовательные звонки смолкли, но не успела Ася вздохнуть с облегчением, как тут же оголтело заверещал ее старенький мобильник, оставленный с вечера на тумбочке у кровати. Ну что ж, это уже серьезнее. От этих звонков голову под подушку не спрячешь и под одеяло ящерицей не нырнешь. Тем более что и имя, обозначившееся на ярком голубом дисплейчике, ей никак не позволяло поступить таким образом…

– Да, Жанночка, я тебя слушаю, – хрипловатым со сна голосом пробормотала Ася в трубку, все еще не решаясь окончательно раскрыть глаза. А вдруг у Жанночки минутный какой вопрос, который удастся быстренько решить и, нажав на кнопку отбоя, снова погрузиться в желанный сон…

– Аська! Ну в чем дело-то? Ты почему трубку не берешь? Я звоню, звоню! Спишь, что ли?

– Так сегодня же суббота, Жанночка! Я выспаться наконец хотела…

– Ну и что? Не жить теперь, что ли, если суббота? Давай вставай быстро и ребят буди. Мы с Левушкой за вами через полчаса заедем.

– Жан, подожди… Как – через полчаса?! Мы же вчера не договаривались! Ты бы позвонила, предупредила. Мы и не готовы совсем…

– Да какая разница – договаривались, не договаривались! Так надо! У Левы обстоятельства изменились! У него сделка крупная срывается, вот и приходится для какого-то важного перца – чиновника поляну срочно накрывать! Левушке позарез его подпись в бумагах нужна! Так что давайте быстро-быстро собирайтесь и едем к нам на дачу. Надо, чтоб к приезду этого товарища все было готово: шашлык-машлык, водка-баня… И шевелись быстрее, Ася! Чего ты сопишь в трубку, как малолетка капризная? Почему я тебе растолковывать все должна, делать мне больше нечего, что ли? Раз сказала – надо ехать, значит, надо ехать!

– Жан, так может, я одна поеду? У ребят какие-то планы, по-моему, на сегодня…

– Ой, ну какие еще планы! Брось! Этот чиновник грозился вместе с семейством завалиться, а у него там дети… Кто их развлекать будет, по-твоему? Да и вообще, куда мы без Пашки, сама подумай! Сыночек твой со своими песенками у нас всегда идет как гвоздь программы… Давай, Ась, быстренько, ну что ты никак не врубаешься в ситуацию-то, господи! Только время на разговоры теряем, а нам еще на рынок надо заскочить, мясо для шашлыков выбрать… Давай, шевели помидорами, ну?!.

– Да, Жанна, встаю уже…

– Ой, Ась, и пусть Пашка гитару не забудет, как в прошлый раз! Ты там проследи за ним. Ну, все – через полчаса выходите, чтобы мы вас не ждали, а то Лева психовать начнет…

Откинув одеяло, Ася села на постели, очумело потрясла головой. Господи, как же ей хотелось в это утро выспаться… Но ничего не поделаешь: надо подскакивать шустрым зайчиком и второпях собираться на Жаннину с Левушкой дачу – нельзя друзей подводить. Тем более – таких. За которыми и в огонь и в воду, и в любые обстоятельства, и чтобы обязательно при этом свою преданность и благодарность проявить. А главное – в ее, Асиной, дружбе крайнюю необходимость доказать…

Они дружили давно, еще с института. Еще когда и женаты не были. Правда, Жаннин Левушка с Асиным Павликом часто ссорились и даже дрались однажды по-настоящему, до выбитых зубов и свернутых прилюдно челюстей, но все равно быстро мирились. Выясняли бурно отношения и вновь заключали мир. А когда поженились, дружили уже семьями: вместе ездили в отпуск, вместе отмечали все праздники, даже совместно, можно сказать, растили родившихся еще в студенчестве Асиных и Пашиных детей – своих-то у Жанны с Левушкой как-то не случилось… Вообще, хорошие были тогда времена: все жили примерно одинаково, и никто никому особо ничего не доказывал. Это потом все пошло-поехало кувырком так, что бывшие друзья начали распределяться по разным уровням материально-социального положения. А их дружбы, казалось, это пресловутое разграничение будто и не коснулось. Несмотря даже на то, что Левушка в победившем капитализме вполне удачно устроился, быстренько разбогатев-раздобрев, а Павлик так до конца и сохранил преданность своему несчастному НИИ и разрабатываемой в его лаборатории научной теме по сохранению каких-то там совсем уже погибающих природных ресурсов, бесконечно пребывая в длительных сибирских командировках. Дома лишь наездами бывал. Зато уж когда появлялся – у всех праздник наступал: и у Аси, и у детей, и у друзей… Хороший был у нее муж. Умный, талантливый, веселый. И жизнь свою короткую прожил – как песню пропел. Три года назад погиб в этой своей сибирской экспедиции, разбившись на стареньком вертолете над тайгой, оставив Асю одну с двумя детьми на руках – семнадцатилетним Пашкой и четырнадцатилетней Светланкой – как хочешь, так и поднимай… С тех пор она дружила с Жанной и Левушкой уже одна, после смерти Павла испуганно и окончательно-намертво к ним прилепившись. Потому что надеяться ей было больше не на кого. Потому что они действительно и очень по-настоящему ей помогали: Левушка даже сам для Павлика хороший институт выбрал и плату за обучение сразу за пять лет вперед внес.

– Павлик, Светочка, вставайте! Ну же, быстрее! Мы собираемся и едем к Соколовым на дачу! И у нас всего полчаса на сборы! – Ася, суетясь, стала поднимать детей.

– Мам, ты чего? Звонишь над ухом, как будильник. Так и перепугать человека можно насмерть… – поднял на нее с подушки лохматую голову Павлик. – Что случилось-то?

– Павлуша, ну вставай же быстрее! Говорю тебе – срочно едем на дачу к Жанне и Леве! И гитару свою не забудь, как в прошлый раз…

– Мам, да никуда я не поеду, ты что?!. Я с ребятами уже договорился – репетиция у нас! У меня ни минуты свободной сегодня нет!

– Павлик, да как же ты… Да ты… Ты вообще соображаешь, что ты говоришь? Дядя Лева на тебя надеется, а ты…

– А чего ему на меня надеяться, с какой стати? Я что, обязан его пьяных краснорожих гостей развлекать? Тоже мне, друзья-акулы… Не хочу! Я им не публичный мальчик на разогреве!

– Паша, ну как тебе не стыдно, господи… Что ты говоришь такое… Дядя Лева на помощь твою так рассчитывает, а ты… Да он же тебя как родного сына любит! И вообще, надо уметь быть благодарным, Паша! Не ожидала я от тебя…

Ася всхлипнула, сжала горестно плечи и, закрыв лицо руками, вышла из комнаты сына, выразительно хлопнув дверью. Но, как только вышла, ладони от лица моментально отняла – некогда ей тут спектакли разыгрывать, надо еще Светку будить. Та еще строптивица. А Пашка и без того на ее слезы очень правильно среагирует – так, как надо…

– Мам, все, меня призывать к порядку не нужно, я уже сама встала! – выскочила из своей комнаты дочь. – Чур, я первая в ванную! Потому что я сегодня хорошая девочка, послушная! – проскакала она мимо Аси резвым козликом, взмахивая спутанными неестественно-белыми волосами.

– Да уж, послушная… – проворчала ей вслед, улыбаясь, Ася. – А кто вчера волосы взял и так дико-вульгарно высветлил? Ты стала похожа на продавщицу из овощной палатки! Вот тетя Жанна тебе сейчас покажет, где раки зимуют! Даже неудобно за тебя, ей-богу. Могла бы и совета у нее спросить! Тетя Жанна так любит, когда ты с ней советуешься…

Не успела она развернуться и уйти на кухню, как дверь в комнату сына открылась и выпустила на свет виноватого Пашку – на него материнские слезы всегда быстро и безотказно действовали. Если не злоупотреблять этим, конечно. А Ася и не злоупотребляет – просто сегодня случай особенный: раз Жанночка сказала Пашку привезти, значит, надо обязательно его привезти.

– Мам, да поеду я, поеду. Не реви только, ладно? Сейчас позвоню, ребят предупрежу. А кроссовки мои старые где?

– Не знаю, Паш. Да ты новые надень! Те, что тебе тетя Жанна недавно подарила, фирменные. Там какие-то люди нынче серьезные собираются, нехорошо быть плохо одетым. Левушку подведешь. А ребята твои обойдутся, можно и не звонить, подумаешь, репетиция у них… Что еще за репетиции такие, ей-богу?.. Вы что, выступать где-то собираетесь с вашей суматошной, крикливой музычкой? Лучше бы занимался больше, а не на гитаре бренчал попусту! Кстати, ты ее с собой не забудь взять, тетя Жанна просила напомнить…

– А зачем? – снова начал заводиться Пашка. – Зачем гостям тети Жанны слушать мою крикливую музычку, как ты о ней отзываешься? Раз она такая плохая, так я и не навязываюсь! На вкус и цвет, мамочка, товарищей нет!

– Ну ладно, ладно, вечно ты ворчишь на меня… Ну сказала мать не то, уж и простить ей нельзя? Иди-ка вон лучше сестру поторопи, а то и умыться не успеешь.

– Мам, а может, и Маргошу захватим? Она быстро соберется, тут же рядом! – с надеждой спросил юноша.

– Нет, сынок, неудобно. Они про Маргошку ничего не говорили. По-моему, она им не очень и нравится, девица твоя, да и места в машине для нее не будет…

Не любила Ася Пашкину девушку, не лежала к ней душа почему-то. Несмотря на то, что сын встречался с ней уже пять лет – с восьмого класса дружат, девушка все равно оставалась чужой для Аси. Да и Маргоша в дружбу особо не стремилась, держалась на дистанции, улыбалась только вежливо-равнодушно, приходя в гости, и все…

Левушкин «Лексус» уже ждал их у подъезда. Жанна, уместив свои внушительные телеса на переднем сиденье, нервно и нетерпеливо курила в открытое окно и очень презентабельно смотрелась в кокетливо повязанном, по молодежной моде, платочке на голове и черных стильных очках, зачем-то присобаченных к этому платочку поверху. И правда, зачем – солнца-то никакого не было и в помине, небо еще с вечера заволокло хмурыми, тяжелыми тучами, и вот-вот грозился пойти нудный осенний дождь. Но Ася знала: это он здесь, в городе, надоедливый, а в желто-красном осеннем лесу совсем даже и наоборот – тихий и задумчивый, оттеняющий влажно-теплую красоту природного чувственного увядания. И вообще, легкая сырость лесу всегда к лицу: и дышится легче, и краски мягче. И для стареющей женской кожи этот лесной влажный воздух тоже весьма полезен…

– Привет, Аська! Здорово, Пал Палыч! Светка, наше вам с кисточкой… Садитесь быстрее, опаздываем! – улыбнулся им, выйдя из машины, Левушка. – Давай, Пашка, грузи гитару в багажник…

– Светка, ты с ума сошла? – недовольно уставилась Жанна на девочку, выщелкнув окурок в окошко, и даже головой резко и возмущенно дернула так, что стильные ее очки чуть не свалились с платочка на нос. – Ты когда успела себя испохабить-то? Сейчас с такими соломенными патлами уже и не ходит никто! А ты, мать, куда смотрела? – обернулась она к уже примостившейся на заднем сиденье Асе.

– Да разве за ней усмотришь? – Ася расстроенно махнула рукой. – Я сама, как вчера увидела, чуть в обморок не упала…

– Светка! Я понимаю, ты мать проигнорировала – она для тебя не авторитет. А со мной почему не посоветовалась? Ну, ты даешь… А я хотела в понедельник тебя на шопинг с собой взять! Приодеть хотела на сезон грядущий, а ты вон что… Эх, ты… Сейчас и по магазинам-то приличным с тобой стыдно будет пройтись – на лахудру с рынка стала похожа. Не ожидала я от тебя дурости такой…

– Ну, что теперь поделаешь, тетя Жанночка? Значит, не судьба мне с вами на шопинг попасть! И в самом деле, не позориться же? – садясь вслед за матерью в машину, с девчоночьим озорным вызовом произнесла Света, за что Ася незаметно, но довольно-таки сильно дернула ее за руку: заткнись, мол, я тебя умоляю…

Жанна любила брать с собой Свету на шопинг, Асю почти никогда не приглашала, а вот девочку звала в эти рейды с удовольствием. Да и сама Ася не претендовала на участие в этих походах по дорогущим магазинам. От одного только взгляда на ценники у нее нервная тошнота подступала к горлу и ступор какой-то находил – ну какая из нее, в таком-то состоянии, советчица подруге… За этими космически невероятными цифрами она и одежды-то самой, как таковой, не видела, а только автоматически сравнивала эти цены со своей зарплатой да замирала от тихого ужаса. А Света – та ничего. Потрясения не испытывала и от ужаса не замирала: и зарплаты у нее еще своей не было, и сравнений неприятных тоже, естественно, пока никаких не возникало…

А в магазинах Жанна ласково называла Свету «дочей». «Ну как, доча, мне это идет?» – кокетливо-громко спрашивала она, косясь на молоденьких продавщиц, собравшихся поглазеть на этот миниатюрный спектакль под названием «успешная женщина с красивым ребенком на шопинге». Она и Светку в этих честолюбивых походах обряжала-экипировала полностью, может, с еще большим даже удовольствием, чем себя. Образ из нее создавала, как писатель какой или художник. Или скульптор. Или модельер. Вдохновенно-творчески относилась к этому процессу. И Ася всегда потихоньку радовалась, что две ее основные и самые трудные материнские проблемы так удачно разрешились. И девочка престижно, дорого одета, потому как на девчоночьи стильно-модные прикиды никакой ее зарплаты не хватит, и мальчик в хороший институт с наличием военной кафедры учиться пристроен, что и проблему с армией тоже благополучно решает…

– Господи, Пашка, как же ты на отца становишься похож! – грустно произнес Лева, разглядывая юношу в зеркало заднего вида. – Он вот так же брови к переносице сводил, когда чем-то недоволен был… Чем недоволен-то, Пашка? А?

– Всем доволен. Счастлив даже. А что? С утра взяли и изнасиловали, можно сказать… Отчего ж не получить удовольствие?

– Ого! – рассмеялся весело Лева. – Смотри, как мы отвечаем! Весь, весь отцовский строптивый характер… Ну да ничего, Пашка, вот закончишь институт – и сразу ко мне на фирму пойдешь. Я твой характер переделаю. И человека из тебя тоже сделаю. Мне преданные люди ой как нужны! И деньги я тебя научу делать. Нынче человек без денег, Пашка, за человека вовсе не считается. Ты учишься-то хоть как, а?

– Да нормально…

– Нравится?

– Да как вам сказать…

Теперь уже Пашку Ася изо всех сил незаметно дергала за рукав куртки – ну что за дети такие, ей-богу! Ведь не маленькие уже, должны понимать, в конце концов, кто для них есть такие Лева с Жанночкой… Что, трудно сделать благодарное выражение лица хотя бы? Или ответить пожизнерадостнее? Не убудет ведь от них…

Минуя пустые в этот ранний час улицы, они выехали из города и помчались по недавно отремонтированному, на западный манер, шоссе. Дача Левы и Жанны была расположена в весьма престижном пригороде, и потому дорогу эту делали довольно долго, кропотливо и тщательно. Зато ехать по ней теперь – одно удовольствие. Дождь все-таки надумал пойти, начал наискось чертить пунктирами-капельками параллельные прямые на окнах, и музыка из динамиков лилась соответствующая: грустная и совсем немодная. Музыка со старой пластинки их молодости… Асе сразу вспомнилось, как они ездили на эту дачу раньше, – тогда еще у Левы не было «Лексуса», а был старенький, купленный с десятых рук раздолбанный «жигуленок», и они так же сидели с Павликом на заднем сиденье, держа детей на руках, да и дача у Жанны с Левой в то время еще представляла собой малюсенький однокомнатный щитовой домик в окружении картофельных да луковых грядок. Это сейчас там дворец настоящий…

«Дворец» открылся им сразу из-за небольшого пригорка, при въезде в поселок – показались многочисленные башенки, крытые матовой красной черепицей. Необычный такой домина: желто-красный, праздничный, как пряник. И неизвестно в каком духе и стиле построенный: то ли игра болезненного воображения архитектора, то ли самих хозяев… Хотя внутри этого странного дома было очень мило и уютно: через огромные окна в комнаты практически шагнули красивые осенние пейзажи, видна была и небольшая речка – чистая, быстрая и продуктами никаких смертельно ядовитых производств не отравленная; говорили, что в ней до сих пор даже раки водятся.

К приезду Левушкиных гостей – молодой и надменной супружеской пары с двумя дочками-подростками – у них уже все было готово: нежная рыночная свинина успела истомиться до изнеможения в остром уксусно-луковом маринаде, баня была протоплена на славу и пряно-зазывно источала березовый запах, и даже небо милостиво распогодилось, заиграли робкие солнечные лучи на мокрой траве аккуратно подстриженного газона. Все, все было готово к приему нужных и дорогих гостей. Все, кроме настоящего, не показного хозяйского радушия да истинной веселой искренности, которые никоим образом, подсуетившись, заранее заготовить, к сожалению, невозможно, как шашлыки, например, или баню, как уж тут ни старайся. Хотя изобразить таковые чувства, конечно, можно постараться, что и делали сейчас, яростно тужась, Жанна с Левушкой, только не получалось у них ничего. Все равно вылезало на первый план некое игривое притворство, молчаливая договоренность на сегодняшнюю только дружбу, на вечер непринужденного вроде бы общения. На самом-то деле оно было весьма и весьма принужденным, но что делать, раз так надо… Особенно старалась Жанна. И смеялась громко, откидывая голову назад, – в совершенно не свойственной ей обычно манере – и заглядывала вопросительно-весело, по-бабьи и по-свойски как бы в надменные глаза супруги Левушкиного нужного человека, и гоняла бедную Асю туда-сюда с поручениями так, что та практически с ног сбивалась. Ну да, а кого же еще Жанне гонять, если не Асю, – она ж здесь не чужая, всегда знает, где и что взять… Сама-то хозяйка ни на минуту от этой гусыни отойти не может, ее ж развлекать надо. А Ася здесь не гостья, Ася здесь своя, давняя подруга-помощница…

Вот Светка – та молодец. Девочка быстренько двух чиновничьих дочек раскрутила, несмотря на их малолетнюю, уже проявившуюся надменность. Все носилась с ними по лесу и визжала, как молодая поросятина, и напрягаться-тужиться ей для этого не понадобилось. А потом их к столу привела – веселых, раскрасневшихся, растрепанных. Дети как дети оказались. Обычные смешливые девчонки. А когда из машины выходили, так просто куда там – ни на одной хромой козе запросто не подъедешь… А уж когда Пашка гитару взял да запел свои, по Асиному мнению, простовато-глуповатые душещипательные песенки, они вообще глаза на него вылупили да так их на нем и оставили. И что они, молодые, находят в подобных дурацких песенках? Ася никак этого понять не могла. Ну, выйдет какая-нибудь неухоженная, насквозь лохматая девица с гитарой на сцену, запоет где-то трескучим, где-то с хрипотцой голоском что-то вроде «…я помню все твои трещинки, пою твои-мои песенки…» Что тут такого-то, господи? От чего тут с ума сходить, объясните? Трещинки какие-то… Вот и у Пашки примерно такие же песенки-трещинки получаются. И, удивительно, тоже нравится всем до безумия…

А еще она видела, что Пашка психует. И старается не показывать этого вроде, и улыбается всем вежливо-приветливо, но она понимала, как плохо ему здесь. Неуютно. И с гостями этими неуютно, и петь им неуютно, и вообще, как будто его здесь и нет. Почти все время, отойдя подальше от плавно тусующегося вокруг стола подвыпившего народа, он ходил-гулял где-то в сторонке, и, прижимая к уху мобильник, нервно размахивал во время разговора свободной рукой, словно доказывая что-то неведомому для Аси собеседнику. Хотя какому уж там сильно неведомому – наверняка с Марго своей разговаривает. Придумала же девчонка себе имя красивое – Марго! Какая там, к черту, Марго? Ей и не идет вовсе. Обыкновенная Риточка – русоволосое и бледненькое создание. Ну, длинноногая. Ну, худенькая. Симпатичная, конечно. А какая сейчас из них, из нынешних молодых, не длинноногая и не худенькая? И не бледненькая? Все они – дети города. Вернее, дети каникул, в этом городе безвыездно проведенных по причине родительской бедности. И все одинаковые. И нечего себе имена красиво-звездные придумывать. Марго она, видишь ли… Вот Ася, например, принципиально ее Риточкой зовет и не иначе, потому что встретишь такую Марго на улице – пройдешь, не заметив, как мимо стены. А у этой гонору – и впрямь как у звезды какой. Знаем мы этих звезд из последнего ряда провинциального кордебалета…

Но суматошный день Пашка, надо отдать ему должное, стоически вытерпел до конца. И сбежал на электричку только после того, как Жанна с Левушкой проводили, наконец, своих важных гостей. Остаться ночевать они не захотели ни в какую, так и уселся нужный Левушке перец-чиновник пьяненьким за руль машины – видно, никаких гаишников не боялся. И Жанна после их отъезда сразу переменилась, будто сбросила с себя личину приветливости и отпустила лицо на волю. И держаться от этого лица следовало теперь подальше – уж кто-кто, а Ася свою подругу хорошо знает… Попадешь ей сейчас под руку – мало не покажется. Хотя Ася вполне, вполне ее понимала… Поизображай-ка из себя счастливо-глупую простушку да позаглядывай просительно в чужие надменные рожи… Может, кому-то это и простым делом покажется, но только не ее себялюбивой подруге. И потому, когда Жанночка попросила убрать-перемыть оставшееся после гостей безобразие, Ася согласилась быстро и безропотно. И Жанна с Левушкой благополучно ушли спать. А она еще долго потом посуду мыла – полночи почти. А если бы Светка ей не помогла, так и всю ночь бы провозилась. В общем, опять позже всех спать легла. И когда ей удастся выспаться, наконец?

2

Домой они попали только на следующий день к вечеру. Обойдя всю квартиру, Ася поняла, что и Пашка тоже в их отсутствие тут не появлялся. Интересно, где он ночевал эту ночь? Сказал, домой поедет… Сразу к Марго пошел? Или у друзей каких-то остался?

О детях Ася всегда беспокоилась. И вообще, придерживалась того мнения, что хорошая мать просто обязана каждый шаг своего ребенка знать и отслеживать. Где он, как он, с кем он… И бесконечно спорила раньше на эту тему с мужем, с Павликом, который все время толковал ей про свободное развитие личности, про унизительность родительского давления и какую-то там зону личного пространства, в которую никоим образом никому вторгаться нельзя. А что – она и не вторгается ни в какую такую зону. Она просто беспокоится и тревожится. Тревожится и беспокоится… Она же мать все-таки. А долг материнский перед детьми пока еще никто не отменял. Так что не прав был ее Павлик, совсем не прав…

Вообще-то с ним очень интересно было спорить. И жить ей с ним было хорошо. Уютно, комфортно, весело. Правда, замуж за Павлика Ася выходила по определенному расчету – не материальному, конечно, но все равно по расчету. За доброту его выходила, за ум, за спокойный характер. Злобы, глупости да пустой суеты она с детства полной ложкой нахлебалась, всякого натерпевшись от матери, женщины одинокой, несчастной и нервной, рассматривающей свое материнство исключительно как недоразумение и божье наказание, посланное ей за грехи прелюбодейские, – ей, бедной, и так вроде нелегко живется, а тут еще и ребенка кормить-одевать надо, и воспитывать, и в люди выводить. Сплошные долги, а не материнство. А долгов ей не хотелось, ей только радости от жизни хотелось…

В замужестве Ася быстро отогрелась душой. Получила, можно сказать, все сразу и всего много. Щедрыми, полными порциями получила и тепло, и любовь, и заботу, и защиту, поначалу ей даже казалось, что чрезмерно много выпало на ее долю всех этих добрых чувств. Хотя, говорят, любви много не бывает. Но это для тех не бывает, кто рос в ней, в любви-то. А на кого она сразу мощным потоком низвергается, тот и захлебнуться может ею с непривычки очень даже запросто.

И в дальнейшем тоже, когда мужа подолгу не бывало дома, все равно чувствовала себя защищенной. И достатка у них в доме никогда не было большого, а она будто ни в чем и не нуждалась. Жила себе и жила, на других не оглядываясь. Подумаешь, шубы дорогой нет – не больно-то и хотелось, господи. Главное – у нее муж Павлик был. И находилась она в постоянном, радостном чувстве ожидания его возвращения, как ждут свершения невероятно счастливого события… А потом и сына решила тоже Павликом назвать – так ей мужнино имя к душе да к сердцу пришлось. А теперь вот нет его, и она растерялась совсем. Бояться всего стала. И жизни бояться, и безденежья, и неустроенности, и за будущее детей… И еще – жалеть себя стала часто. Прямо до слез жалко порой себя, такую вот потерянно-неприкаянную…

– Мам, ты чего это?

Зашедшая на кухню Света уставилась на нее удивленно и даже протянула к ней руку, словно хотела погладить по голове.

– Я? А что? Я ничего… – вынырнула из своих невеселых мыслей Ася.

– У тебя лицо такое, мам…

– Какое?

– Как у больного спаниеля… Ты устала, наверное? – В голосе дочери звучала искренняя забота.

– Да ничего я не устала! Просто думаю, каким завтраком вас с Пашкой кормить буду? В магазин-то мы не сходили. Может, мне с вечера сырники сделать, а? А утром разогрею…

– Иди-ка ты, мамочка, лучше ванну прими. Полежи, погрейся, расслабься. А сырники я и сама сделаю, – решительно сказала девочка.

– Да как же – расслабься… Ты что? Пашки же дома нет! А вдруг с ним случилось что?

– Да ничего с ним не случилось, мам! Двадцать лет парню! И хватит о нем беспокоиться – он большой уже мальчик. Иди-иди…

Когда ванна наполнилась, Ася опустила в нее все, что нашлось под рукой полезного: и соль, и мятный шарик, и пену, и даже несколько капель пихтового масла, и с наслаждением улеглась в пахучую, ласковую воду, закрыв глаза от удовольствия. Вспомнилось сразу, как она любила устраивать себе подобные приятные минуты еще в той, относительно благополучной замужней жизни… Нравилось ей вот так побаловать себя, поухаживать за собой тщательно, почистить перышки, перед зеркалом вдоволь да от души насидеться… Вообще, с Павликом она быстро осознала вкус всего хорошего, что пришло в ее жизнь. Не только его любовью свое внутреннее пространство до отказа заполнила, но и себя тоже, как ни странно, научилась любить. Потому и выглядела все годы своего счастливого замужества легкой, как перышко, девчонкой. К тому же была она от природы худенькой, и это обстоятельство при небольшом ее росточке отбрасывало прибывающие годы на порядок назад – никто и никогда не давал Асе ее возраста. А уж пресловутую пословицу эту про маленькую собачку, которая до самой старости щенок, она просто терпеть не могла! И полагала, что придумали ее себе в оправдание злые, старые и толстые тетки. Звучит-то как обидно: старый щенок… Всегда она себе мысленно почему-то постаревшую собачку представляла. Жалкое, конечно, зрелище…

А вот муж ее, Павлик, считал, что не потому она так молодо выглядит, что ростом мала да худа, как подросток. А потому, что никак повзрослеть не может. Жизнь, мол, идет и идет себе, а она все еще там, в детстве не очень удачном своем задержалась. Испугалась взрослеть. Или не посмела, может. Или не дали… И повадки у нее все девчоночьи сохранились, и выражение лица трогательно-наивное, как у ребенка, и отношение к жизни точно такое же. Будто она, жизнь, должна все время только ярким солнцем светить да радовать, а от холода и ветра Асю обязательно муж прятать должен, спиной своей прикрывать. А взрослеть ей вовсе и не обязательно – зачем? Вот и получилось так, что осталась она после Павлика вдовой-девочкой, растерянной и испуганной, которая ничего больше не умеет, кроме как жалеть себя и плакать да горестно за детей тревожиться…

А что – Ася, если честно, только так и вела себя после Пашиной гибели: сидела, и плакала, и себя жалела. А потом еще и страх сильный навалился, что не справится она с этой взрослой и самостоятельной жизнью, что вдруг потеряет последнюю свою опору – Жанночку с Левушкой. Ей даже сон такой часто снился, однообразно повторяющийся: будто стоит она на высокой горе одна, и со всех сторон дуют ветры злые, и вот-вот ее с этой горы снесут, и она с трудом на ногах держится, и ежится от холода, и взывает о помощи… В таком душевном напряжении и живет последние три года, в этом бесконечном страхе. Уже сама на себя не похожа стала…

Ася вздохнула, открыла глаза и села. Отогнав от себя пышную шапку белой пены, взяла в руки небольшое овальное зеркало, оставленное Светой на полочке, внимательно вгляделась в свое отражение. Да уж, ничего хорошего. Права Светка, действительно как у больного спаниеля лицо. Очень похоже. Выражение трагической обеспокоенности совсем не шло ему, делало его смешным и жалким. Хотя раньше оно ее вполне устраивало – лицо как лицо, симпатичное, круглое и милое, в обрамлении русых, выстриженных аккуратным каре волос, в меру улыбчивое, в меру доверчиво-открытое… И когда только успели образоваться эти глубокие морщинки-бороздки на переносице? Видимо, она все время так сильно морщит лоб, сводя горестно брови? И глаза будто опустились внешними уголками, поплыли-поехали вниз в мелкой сеточке морщинок, и выражение у них такое страдальчески-напряженное… Да уж, только длинных свисающих ушей не хватает. Точно – спаниель. Еще и больной совсем к тому же.

Положив с досадой зеркало обратно на полочку, Ася погрузилась с головой в воду, оставив снаружи только лицо, будто спряталась в мыльной ласковой и уютной теплоте. Вот и остаться бы в ней навечно, и не выходить навстречу жизненным трудностям и тревогам… Только нельзя. Пашки же дома нет. И телефон у него отключен. Где он ночевал-то? Хорошо, если у Маргоши. А если нет? Он же еще про репетицию какую-то говорил… И что это за репетиции такие? Надо учебой заниматься, а не ерундой всякой. Вот пусть только домой придет, уж она с ним поговорит внушительно на эту тему. Придется опять и стыдить, и пугать, и плакать. И на жалость к себе давить. И на долг. И на совесть. Мозги вправлять таким нехорошим образом, в общем. А что делать? Господи, как же трудно, как невозможно трудно одной детей на ноги поднимать…

– Свет, ну что, Павлик не пришел? И не звонил? – выйдя из ванной, тут же кинулась она с вопросами к дочери, честно стоящей у плиты, как и обещала, над сковородкой с сырниками.

– Ну мам, ну успокойся! Что ты, в самом деле! Мало тебе от тети Жанны досталось, что ли? Еще и сама себя изводить будешь?! – успокаивающе проговорила девочка.

– А при чем тут тетя Жанна, Свет? – обиделась вдруг за свою подругу Ася. – При чем тут досталось, не досталось? Чего-то не пойму я тебя…

– Да чего тут понимать, мамочка? Смотреть же больно, как она с тобой обращается! – с горечью ответила дочь.

– И как, как она со мной обращается?

– Бесцеремонно, вот как. Как с пустым местом. Как с прислугой. Как хозяйка твоя, единовластная владычица…

– Свет, ну что ты такое говоришь, господи… – растерялась вдруг Ася и не нашлась, что сказать, чтобы правильно объяснить дочери, что та вовсе, вовсе не права в отношении Жанночки. Куда-то вдруг подевались все нужные и важные слова, и опять так жалко стало себя, хоть плачь… Но плакать она, конечно, не стала. Нельзя было ей сейчас источать слезы. Не тот случай. Надо было сию секунду, собравшись, постараться доказать дочери, что та глубоко ошибается. И потому, торопливо проглотив комок в горле, Ася проговорила сердито, слегка скорбно даже, придав голосу как можно больше материнской строгости: – Ты сама-то хоть понимаешь, что говоришь, дочь? Какая такая владычица? А я что, рабыня, выходит? Тоже, сделала из меня подневольную Изауру! Смешно даже. Детский сад какой-то, ей-богу… И где ты видела, чтобы хозяева своим рабам так жить помогали? Жанна с Левушкой столько всего хорошего для нас делают! Да если б не они, мы бы давно, давно уже пропали!

– С чего бы это мы вдруг пропали-то?.. – буркнула тихо Света, с досадой поглядев на мать. – Ты преувеличиваешь…

– Да? А как, по-твоему, Пашка в институт бы поступил? На какие такие средства я бы его учить стала, если б не Левушка? Да твой брат давно бы уже в армию загремел! Сейчас сидели б с тобой, пригорюнившись, в ожидании всяких вестей дурных, связанных с его армейской службой. Нет уж, не хочу быть солдатской матерью. Не по силам это мне. А ты?!.. Ты бы во что была одета, если бы не Жанночка? В дешевые китайские шмотки? А сейчас ты выглядишь как модель – прямо глаз мой материнский на тебя не нарадуется! Надо учиться быть благодарной, Света! И все! И уметь отдавать себе отчет, откуда и что берется! И вообще, не ожидала я от тебя такого…

– Мам, ну при чем здесь шмотки…

Отставив сковородку с недожаренными сырниками в сторону, Света резко повернула рычажок, отключив мирно светящийся голубой огонек газовой конфорки, и уселась за кухонный стол напротив матери. Сложив перед собой руки и нервно сплетя пальцы, она вздохнула и решительно продолжила:

– Мам, не пойду я больше с тетей Жанной ни на какой шопинг! Ну их, эти ее шмотки! Вот хоть убей меня, не пойду!

– Это еще почему? Ты что, Свет… – испуганно пролепетала Ася. – И не думай даже о таком! Она же от души тебя одевает! И вообще – ты страшно обидишь человека…

– От души?! Это тетя Жанна – от души?! Да не смеши меня, мам!

– А как тогда?

– Ну, уж не знаю как, но только не от души! Понимаешь, мне и не объяснить этого вот так, с ходу… А только не хочу больше, и все. Внутри меня что-то сопротивляться начало этому моральному насилию надо мной.

– Да в чем, в чем насилие-то, Светочка? Тебя одевают! О тебе заботятся! Хотят, чтоб ты хорошо выглядела! А ты – насилие…

– Да. Именно насилие, мам. Она же вертит меня на этих шопингах и так и сяк, будто я кукла неживая! Хоть раз бы поинтересовалась, нравятся мне эти тряпки или нет!

– Ну, знаешь! Дареному коню в зубы не смотрят!

– Ну да, все так, конечно! А только от этого коня почему-то подальше держаться хочется! Такое чувство порой возникает, что она меня не одаривает, а, наоборот, отбирает у меня что-то важное…

– Господи, Свет, опомнись! Ну что, что она такое может у тебя отобрать? И сама толком не понимаешь, что говоришь!

– Нет, я понимаю, мам. Только объяснить не могу. Если только о том, что чувствую, попытаться тебе рассказать…

– Ну, так расскажи!

– Ой, как бы это словами выразить…

Света задумалась, смотрела куда-то мимо матери, наморщив лоб. Потом, будто решившись, произнесла на одном только выдохе:

– Она будто вселяется в меня в этот момент, мамочка, понимаешь? И живет во мне. Будто я – это и не я уже, а одна только сплошная тетя Жанна. А меня будто и нет совсем!

– Господи, чушь какая…

– Нет, мам, не чушь! Не чушь! Вот когда она себе что-нибудь в этих дорогущих бутиках выбирает – это еще туда-сюда, этот спектакль у нас нормально проходит. Хотя на ее фигуру шмотки подбирать – это же история целая. На тете Жанне все, что ни надень, как на корове седло сидит… В общем, она примеряет на себя одно, другое, третье, потом психует и за меня берется. Вернее, за вещи, которые мне купить хочет. И ты бы видела ее в этот момент, мамочка! Это не рассказать, это действительно, видеть надо! Как она с любовью эти вещи трогает, как в руки берет, каким сумасшедшим вожделением глаза при этом горят! Такое впечатление, что меня в этот момент и рядом-то нет. Да что меня – как будто вообще никого в магазине нет! Только она и эти модные одежки, на худую да стройную фигуру пошитые. Мне поначалу даже смешно было. Представляешь, наша довольно внушительных размеров тетя Жанночка, вмиг отрешившаяся от всего земного, – в окружении маленьких модных тряпочек… И она их глазами вожделеет и набирает, набирает целую охапку! А потом ведет меня к зеркалу и примеривать эти вещи заставляет. А у меня опять при этом такое чувство мерзкое возникает, что я – это и не я вовсе. Что нет меня, не существую в природе. Что это не я надеваю шмотки на себя, а она… А потом наступает третье действие этого спектакля, мамочка! Самое отвратительное! Тетя Жанна берет меня за руку и выводит из примерочной на всеобщее обозрение. И опять у нее глаза диким каким-то восторгом горят, и она смотрит на всех будто торжествующе: вот, смотрите, красота какая! А однажды даже взяла и оговорилась. Вывела меня и спрашивает у продавщицы кокетливо: «Ну, и как я выгляжу?» А потом опомнилась и поправилась быстренько: «Ой, то есть мы, мы выглядим…»

– Свет, а ты не преувеличиваешь? Как-то странно все это…

– Нет, мам. Не преувеличиваю. Говорю же – мне и самой поначалу смешно было. А потом поняла вдруг: не хочу больше. Не могу…

– Да почему, почему?!. Если даже и так все, как ты говоришь… Тебе что, подыграть трудно? Подумаешь, не спросили ее! Жанна, она вообще такая…

– А зачем, мама? Зачем подыгрывать, если я не хочу?

– Да затем, что я никогда и ни при каких раскладах не смогу купить тебе эти шмотки! Ты знаешь, сколько они стоят? Это же бешеные просто деньги!

– Да и не надо, мам! Нет в этих вещах нужды особой – я их и не ношу практически. Не могу и не хочу: такое чувство, будто в обмен за эти тряпочки меня, сильно пощипав, уменьшили. Будто отрывали каждый раз по маленькому кусочку что-то очень внутренне важное, только мое, очень ценное и невосполнимое, которое ни при каких условиях и трогать нельзя! Потому что оно мое и только мое внутреннее личное пространство. И никому права не дано… Вот как будто обокрали меня или обманули в чем! Или изнасиловали…

– О господи, дочь! Не пугай меня! Я понимаю, что ты девочка тонкая да впечатлительная, но не до такой же степени! Надумала себе бог знает что… Да Жанночка тебя без ума же любит!

– Ну да, любит! Конечно же, – послушную куклу она в моем образе любит, а не меня! С таким же успехом она могла бы за собой манекен по этим проклятым магазинам таскать! Хотя какой манекен – от него ничего для себя не отщипнешь и не переселишься в него так запросто воображением… Живая же кукла намного интереснее! В общем, мамочка, я не кукла. Я человек. И ни капельки от себя отдавать не хочу. Не пойду я больше с тетей Жанной никуда. Так можешь ей и сказать. И тебе не советую дерьмо за ними по ночам убирать, пока они дрыхнут! Унизительно все это, мама… Унизительно и страшно даже…

– Света, прекрати, наконец! Перестань! Мне надоели твои выдумки! – вспыхнула, разозлившись на дочь, Ася. Очень сильно разозлилась. Потому что на миг представила себе, как будет говорить Жанне, что дочь отказывается в дальнейшем от походов по магазинам… Ася даже лицо подруги вообразила себе в этот момент и содрогнулась вся. Нет, нет и нет, она не выдержит Жанниной обиды, просто физически не выдержит! А то, что Жанна обидится, было совершенно ясно: уж Ася-то ее знала…

– Мам, ну чего ты кричишь… – подняла удивленные глаза Света. – Я же тебе честно, как на духу, а ты злишься…

– Да потому и кричу, что ты чушь, чушь несешь! Ты просто неблагодарная, зажравшаяся девчонка, вот ты кто! Нельзя так людей обижать! Нельзя плевать в колодец, из которого пьешь!

– Да не пью я из этого колодца! Не пью! И пить не собираюсь!

– Да? А как ты, например, милая моя, собралась образование получать? А? У меня нет таких денег, чтобы за твою учебу платить! Или ты у нас отличница-медалистка, на бюджетное место гарантированно поступишь? Они же тебя, Левушка с Жанночкой, и учить будут! Ты что, не понимаешь этого? Я вот, например, прекрасно понимаю! И буду столько дерьма за ними убирать, сколько потребуется! Потому что я-то как раз и умею быть благодарной!

На последней фразе Ася вдруг задохнулась и схватилась руками за отвороты теплого махрового халата, будто в горле у нее застряло что-то очень больное и горькое. Света, испуганно моргнув, посмотрела на нее, и, уже сдаваясь, совсем тихо, еле слышно прошелестела:

– Но так же нельзя жить, мамочка! Нельзя, нельзя…

Потом вдруг, отчаянно всхлипнув, обхватила руками голову и уткнулась лбом Асе в плечо – и через секунду, обнявшись, они уже плакали в голос, вытирая пальцами одна у другой слезы со щек.

– Дурочка ты моя маленькая! Светочка! Ну что же делать теперь, если жизнь так сложилась? – с придыханием, сквозь частые всхлипывания, говорила Ася. – И не выдумывай зря больше ничего! Жанночка нас любит, очень любит… Мы столько лет вместе… Ты все, все себе придумала… Неправда все это, Светочка…

– Мамочка, ну не надо так унижаться, прошу тебя! – перебивая ее и мотая головой из стороны в сторону, умоляла Света. – Это же невыносимо, в конце концов! Как ты этого не понимаешь?.. Да тогда вообще мне не надо никакого образования, я лучше работать пойду… Или своими силами поступлю…

– Замолчи! – мгновенно перестав плакать, оттолкнула от себя дочь Ася. – Замолчи по-хорошему! И в мыслях даже такого не смей держать! Работать она пойдет! Еще чего не хватало! Кем ты пойдешь работать без диплома?! На рынке в палатке стоять? Или, может, к станку встанешь? И даже заикаться не смей!

– Мам, да я сама попытаюсь поступить…

– Не говори ерунды! Никуда ты сама не поступишь. Ты будешь делать то, что подобает делать в нашем с тобой положении! Так надо, Света. Надо – и по магазинам с Жанночкой будешь ходить столько, сколько ей захочется! Надо – и посуду грязную будешь мыть на даче, и улыбаться, и дружить, и быть нужной и полезной. Надо просто знать свое место в жизни и этому месту учиться соответствовать. И надо уметь быть благодарной, Света. А все остальное – твои глупые выдумки. Чушь собачья…

– Нет, мама, не чушь, не чушь… – пыталась протестовать девочка.

– Хватит! Хватит, я сказала! – уже совсем истерично закричала Ася и заколотила кулаками по кухонному столу. – Ты что, до белой горячки меня довести хочешь, дрянная девчонка? Мало мне достается в жизни, да? Мало я устаю? Мало из-за вас нервничаю? Ты хочешь, чтоб у меня еще и сердечный приступ случился? Этого ты хочешь? Этого?!..

И она действительно схватилась за сердце и, согнувшись, сопровождаемая перепуганным Светиным взглядом, ушла к себе в комнату. Уже лежа в постели услышала, как хлопнул входной дверью вернувшийся вскоре Пашка, как долго шептался о чем-то с сестрой на кухне, как разбрелись дети по своим комнатам и затихли наконец.

Сон долго не шел к ней в эту ночь. Спать хотелось смертельно, но заснуть никак не удавалось: мучили тревога, страх и беспокойство, отгоняя вожделенный и сладкий сон-отдых. Ася не могла расслабиться: напряженными оставались мышцы шеи, плеч, ледяные ладони судорожно сжимались в кулачки. А под утро, когда наконец-то удалось на короткое время забыться, привиделся ей совсем уж полный кошмар: куда там гениальному Спилбергу с его неуемными фантазиями. Снилось ей, как Жанна всем своим мощным туловищем переселяется в хрупкую Свету, как юное лицо ее семнадцатилетней дочери становится лицом Асиной подруги: вот уже и глаза из серо-голубых и наивных стали темно-карими, жесткими и властными, вот и розовые свежие Светины губы окрасились в темно-багровый цвет дорогой французской Жанниной помады, а вот и рука дочери уже поднимается вверх характерным резким Жанниным жестом и грозит ей, Асе, толстым пальцем с намертво вросшим в него кольцом с крупным черным бриллиантом…

3

А утро свое она проспала. Соответственно, проспали и Павлик со Светой – привыкли уже, что мать их непременно разбудит, и дрыхли себе в удовольствие. Умчались все по своим делам, не позавтракав даже, – Ася на работу, Света в школу, Павлик в институт… Ругая себя на чем свет стоит, Ася влезла в переполненную маршрутку и, невзирая на недовольные восклицания водителя-кавказца, поехала стоя, чуть согнув ноги в коленках и упершись головой в потолок. Да и какая разница – при ее росте можно и в маршрутке удобно устроиться. Если бы не высокие каблуки, вообще пряменько бы стояла без всяких ухищрений с подгибанием коленей…

На работу ей опаздывать было никак нельзя. Потому что в рекламном агентстве, где Ася вот уже пять лет занимала скромную должность офис-менеджера, происходила в данный момент самая настоящая революция, то есть смена власти. Правда, она была скорее розовой, эта революция, поскольку власть тихо-мирно перешла всего лишь от мужа к жене, но если учесть все сопутствующие неприятные детали этого события, то обстановка в офисе, если уж следовать этим грустным аналогиям, напоминала наступление жестокого постреволюционного диктаторского режима.

На это достаточно хлебное место Асю привел однокашник, Валерка Маковский, то есть Валерий Федорович, конечно. Встретились как-то на улице, она и не узнала его сразу, таким стал вальяжно-презентабельным, куда там… Разговорились, естественно, порасспросили друг друга об одноклассниках: кто да что, да кто где кем пристроился. Ася и о себе рассказала. Собственно, похвастаться тогда было особенно нечем: ее бюджетная организация с громким и длинным названием, весьма престижная в прошлом, разваливалась прямо на глазах; и все ждали со дня на день окончательного решения сверху о скорой ее ликвидации и потихоньку, кому как повезет, подыскивали себе другие места – некуда нынче бедному чиновнику и головушку свою прислонить… Ася и не думала тогда ни о чем таком Валерку просить, пожаловалась в пылу беседы – надо же было о чем-то разговаривать, раз встретились. А Валерка вдруг взял да и сам предложил:

– Слушай, Аськ. А давай ко мне на фирму офис-менеджером! А что? Работа, конечно, не ахти какая престижная, но все же лучше, чем ничего. А я тебе платить хорошо буду. Я же помню: ты у нас девушка чрезвычайно обязательная – никогда не подведешь и спокойная, не из скандалисток каких. Я вообще баб шумных не люблю, ты знаешь…

Так Ася и попала на новое место работы. Валеркин офис, после старых, допотопных письменных столов в ее бывшей конторе, показался ей роскошью несусветной – она такое только в кино и видела. Даже квартира Жанночки с Левушкой, которую Ася воспринимала верхом дизайнерского совершенства, перед такой красотой как-то померкла. Валерка встретил ее очень радушно: напоил кофе, представил всем сотрудникам – все честь по чести. А потом коротко и ясно обрисовал ей задачу:

– Аська, я не знаю, каким образом ты будешь это делать, но даю тебе полный карт-бланш. В общем, так: чтоб все кругом было свежо и чисто, чтобы народ в любой момент рабочего дня находился на месте и в то же время все были довольны и сыты, чтоб было здесь в меру дружелюбно и тихо, без бабских этих ваших базарных склок…

И приступила Ася к новой своей должности, и старалась изо всех сил. Что касалось Валеркиных требований насчет свежести и чистоты – с этим было проще всего, конечно, потому что зарплату в Валеркиной фирме платили хорошую даже уборщицам. Вопрос относительно того, чтобы Валеркины сотрудники постоянно пребывали в приятном состоянии сытости, тоже решился быстро: в отдельной комнатке Ася организовала что-то вроде буфета на скорую руку, или «Асиного бистро», как его вскоре окрестили. В кофеварке там никогда не кончался кофе, а в большом термосе – хороший зеленый чай. Можно было на ходу засунуть бутерброд в микроволновку или достать какой-нибудь салатик в пластиковой упаковке из холодильника, а сильно страдающий от возникшего эпигастрального дискомфорта мученик мог себе и овсянку-пятиминутку заварить. Все для вас, ребята, трудитесь только добросовестно…

Но с последним пунктом Валеркиных требований – насчет мирной, дружелюбной атмосферы в коллективе – у Аси были постоянные проблемы. Сама она была девушкой абсолютно неконфликтной. И даже слегка завидовала тем, кто умел конфликтовать, кто жил конфликтом, кто чувствовал себя при этом как рыба в воде. Подобный эмоциональный выброс отрицательной энергии определенного рода людям просто жизненно необходим, остальные же воздерживаются от скандальных ситуаций в силу разных причин.

Ася всегда старалась от любых конфликтов держаться подальше, потому что очень болезненно переживала направленную на нее чужую злобу. Она внутренне напрягалась от сознания того, что кто-то и за что-то на нее внезапно рассердился, возникало чувство душевного дискомфорта, сильно падала самооценка, вызывая на пустом месте чувство вины – голова сама собой втягивалась в плечи. Ася становилась вялой, начинала смотреть заискивающе-виновато – сама себе противна была в такие моменты. Но ей всегда почему-то казалось, что стоит разгневавшемуся на нее человеку увидеть, как она боится этого, как он тут же ее пожалеет, и поймет, и успокоится, усмирив свое раздражение. Ася и возникающие в офисе ссоры-разборки стремилась уладить подобным же образом, виновато извиняясь от своего имени перед каждой враждующей стороной, пытаясь угодить и вашим, и нашим. И оттого еще больше страдала, потому что в конечном итоге переводила весь огонь битвы на себя и получала в свой адрес уже двойную порцию агрессии и раздражения. Потому что не любят тех, которые и вашим и нашим, таких с еще большим удовольствием обижают. И даже, бывает, объединяются для этого бывшие заклятые враги…

Но, в общем и целом, все у нее шло относительно хорошо до поры до времени. А пора и время наступили совсем уж неожиданно в лице явившейся в их офис менеджера по рекламе Наташеньки, приехавшей к ним из Питера меняться каким-то там опытом по составлению рекламных телевизионных роликов. Никто даже и предположить не мог, что Валерка вздумает в эту Наташеньку влюбиться без ума. Причем настолько сильно, что и жизнь свою благополучную решит поменять на корню, то бишь затеет развод с женой Катериной и уедет вместе с Наташенькой в Питер, дабы начать там все с самого нуля, и даже фирму там другую откроет с той целью, чтобы бывшая жена в новой его жизни никоим образом не высвечивалась. А Катерине, оставленной супруге, предложит шикарные отступные – вот это уже готовое и успешно функционирующее рекламное свое детище со всеми потрохами, сотрудниками и активно действующими наработками. Катерина и согласилась, – а что ей оставалось делать? В конце концов, для сегодняшнего хищного времени это прямо-таки настоящий мужицкий благородный поступок…

Известие о розовой революции, свершившейся так стремительно, повергло всех сотрудников в шок. Катерину, бывшую жену шефа, толком и не знал никто. Видели, конечно, на корпоративных вечеринках, но скорее на наряды ее больше внимания обращали, чем на проявления характера. Да и зачем им было знать, каков он, ее характер, кто ж думал, что так оно все обернется? И внешность у нее была непримечательная: прямая да сухая, как палка. Имени своему резкому соответствовала, в общем, потому и звали ее все не Екатериной, не Катей, а именно так: сухо и отрывисто – Катериной. А по сути, не столько даже и проявлений характера своей будущей руководительницы коллектив испугался. Тут дело было в другом…

– Валер, ты представляешь, что она с нами сотворит вообще? – испуганно приставала Ася к Валерке, первой узнав от него о готовящихся переменах. – Она же уничтожит тут нас всех одной левой…

– Да ну тебя, Аська, не нагнетай! С чего это ей вдруг вас уничтожать взбредет в голову? С кем она работать-то будет? Она ж в рекламном деле вообще ни бум-бум! Да она на первых порах, наоборот, вам всем в рот смотреть будет!

– А потом?

– Что – потом?

– Ну, когда она в наши рты насмотрится и в курс дела вникнет? Тогда что? Ты думаешь, она нам простит, что мы все были свидетелями твоего скоропалительного романа, то бишь ее унижения? Ты, Валерка, женщин совсем не знаешь…

– Ой, ну что ты так всегда и всего боишься, Аська?! Раздуешь проблему из ничего и трясешься вся… Катерина – совсем неглупая баба, между прочим! Да и выхода у меня другого нет, сама понимаешь. Если я ей свою фирму сейчас не отдам, она меня тоже в покое не оставит. А так – пусть работает, пусть всю свою нерастраченную энергию этой деятельности отдает. Так и унижение свое, как ты говоришь, легче переживет…

– Ага! Она его на нас и выместит, уязвленное самолюбие свое!

– Ладно, Аська, успокойся. Не нагнетай. Да и дело уже сделано – назад не повернешь. Прими все как есть – так уж сложилась ситуация, иных вариантов нет… А насчет Катерины не волнуйся. В общем и целом она очень даже ничего, вполне хорошая баба…

«Хорошая баба», как и предполагала Ася, действительно оказалась весьма далекой от подобного определения в свой адрес. И все дальнейшие события, увы, подтвердили грустные Асины прогнозы. Присмотревшись-примерившись и быстренько набравшись мало-мальского опыта, Катерина начала поочередно выщелкивать, как шашки с доски в детской игре, по одному сотруднику из особо ей не понравившихся. Тех самых, которые и были свидетелями-предателями. Мужиков в основном, с кем особо был близок раньше Валерка и кто вхож был в их дом. Многие и сами быстренько подыскали другую работу, оберегая себя от лишних стрессов, – кому ж охота быть выгнанным-уволенным? Если даже и причина имеется для этого в наличии: и банальная, и объективная – все равно не хочется. В общем, распался коллектив. В агентстве через три месяца после Валеркиного коварного предательства остались практически одни женщины. Ну, кроме двух водителей да дюжего охранника на входе, конечно. Да и тех вполне можно было заменить при желании. Тоска…

Асе все время казалось, что и к ней Катерина с самого первого дня слишком уж подозрительно присматривается. И улыбается при этом как-то странно: не поймешь – то ли сердится, то ли дружить хочет… А недавно вдруг спросила, не знает ли она, какую обычно зарплату платят офис-менеджерам в других фирмах, из чего Ася сделала первый печальный вывод: пора и ей, Асе, подыскивать себе другое место работы. Своими переживаниями и планами она даже поделилась с секретаршей Леночкой, на что девятнадцатилетняя Леночка вполне резонно заметила, что для поисков новой работы у Аси возраст совсем не тот – скоро сорок стукнет. Старуха почти. И вообще, по Леночкиным словам выходило, что в таком солидном возрасте уже и предлагать-то себя другим работодателям не вполне прилично…

– А что же мне тогда делать? – ошарашенно заморгала подкрашенными ресницами Ася. – Дома сидеть, что ли? У меня же двое детей на руках…

– Ну, я не знаю, Ася, ну, придумайте тогда что-нибудь! – скорбно развела руками Леночка, хватаясь за трубку зазвонившего телефона. Скороговоркой выпалив кому-то вежливо-быстрый текст про отсутствие на месте руководительницы и совершенное свое неведение о времени ее появления в офисе, продолжила: – Тут, знаете, нужна фишка какая-то особая… Вот, например, можно пожаловаться, что вас муж бросил! А что? Вот Анна Ильинична из бухгалтерии, когда такое Катерине про себя рассказала, так они после этого чуть ли не подругами стали! А?.. Как вам идея?

– Нет, Леночка, плохая это идея… – вздохнула горестно Ася. – Мы же с Валеркой… То бишь с Валерием Федоровичем – одноклассники бывшие, и он вполне ей мог рассказать раньше, что муж мой погиб три года назад…

– Так вы с бывшим шефом одноклассники? Вон оно что… Ну, тогда вам действительно хана, Асенька…

…На работу в это утро она все равно опоздала. И порядочно так, на полчаса целых. Каждый из сотрудников уже успел, наверное, за эти полчаса к вожделенной кофеварке в ее «бистро» сунуться. Приучила же на свою голову. Теперь уж и задержаться нельзя… Она не успела еще снять плащ, как к ней заглянула встревоженная Леночка и, округлив большие глаза, проговорила испуганно:

– Ася, вас Катерина уже три раза спрашивала! Вы чего так опоздали? Случилось что-нибудь, да?

– Лен, а она злая сегодня? Или так себе?

– Ну да, не в духе… Я ей сказала, что вы в соседнюю лавку за свежими салатиками убежали. Так что врите правильно, ага?

– Спасибо, спасибо, Леночка. Я твоя должница. В следующий раз я тебя тоже прикрою…

«А будет ли он вообще, следующий раз-то?» – промелькнула у нее в голове тоскливая мысль, пока она мчалась быстрой испуганной мышью в кабинет начальницы. Робко постучав, Ася вошла и встала у порога с виновато-пристыженным видом, как натворившая неприличных дел школьница. Чувство вины ощущалось так остро, так объемно, будто легло несусветной своей тяжестью на плечи и потянуло их вниз. Ася наклонила голову, закусив губы, задрожавшие от страха и напряжения.

– Заходите, Ася. Садитесь. У меня к вам вопрос. И не вопрос даже, а претензия.

– Да, я слушаю… – пытаясь изо всех сил унять трусливую внутреннюю дрожь, тихо проговорила Ася.

– Вот ответьте мне, пожалуйста, у нас тут что, богадельня? Или приют для бедных голодных странников? Никто целыми днями не работает, все только в этом вашем буфете толкутся! Я что, обязана всех кормить? Это хоть в одном трудовом законе написано, что работодатель обязан кормить своих сотрудников? А? Я вас спрашиваю, Ася, чего вы молчите?

– Нет…

– Что – нет?

– Ну, нигде не написано… Но ведь у них и официального перерыва нет…

– И что? Это значит, что они должны целый день напролет проводить над тарелкой с чашкой? Вам не кажется, что все это несколько странно? Превратили офис в столовую и рады! Мне кажется, пора прекращать это безобразие. А вы как думаете?

– Я? Я не знаю… То есть все правильно, конечно… Это ваше право…

Ася сбилась и замолчала. Сидела, низко склонив голову и боясь поднять глаза на строгую Катерину. Как скажешь начальнице, что Ася вообще, даже приблизительно об этом ничего не думает? Как просил ее Валерка в свое время, так и делала. Чтоб все довольны были. Чтоб сыты. Чтоб никто и никуда не убегал…

– И потом, я как-то не совсем понимаю ваши основные обязанности здесь, Ася. За чистотой следят уборщицы, канцелярские принадлежности могут покупать себе сами сотрудники, а за их питанием следить – так это вообще нонсенс какой-то, здесь не детский сад с нянечками. Чем вот вы сейчас намерены заняться, например? В ближайшие полчаса?

– Ну… Надо заказать бумагу для принтера и факса, надо съездить к энергетикам сверить счета – у нас переплата идет, потом там от арендодателя нашего письмо лежит, он просит согласовать условия для продления договора, потом…

– Ну ладно, хватит. Я поняла. Идите работайте. А насчет вашего буфета – изложите мне предложения к концу дня. С учетом всех моих замечаний. Будем что-то решать… Выдумал же умник какой-то должность такую – офис-менеджер… Господи…

Катерина презрительно дернула плечом и уткнулась в бумаги, вертя между большим и указательным пальцем красивую тоненькую авторучку. Ася тихо поднялась со стула, обреченно побрела к дверям, стараясь не стучать каблуками, больше ступая на носки. Выйдя из кабинета начальницы, вдруг ощутила страшную усталость, похожую на равнодушное смирение перед гибелью. Опять стало до слез жаль себя, и она даже стоически донесла эти слезы до своего маленького кабинетика, забитого канцелярскими принадлежностями и разного размера коробками и коробочками со всякими необходимыми в хозяйстве вещами. А чуть всплакнув, тут же это дело и прекратила – работы и в самом деле было много. Ее всегда хватает у тех, кто не кричит на каждом углу об авралах и недостатке времени, кто исполняет свои обязанности без показного рвения, незаметно для других, но постоянно, честно и добросовестно. Асе до конца дня и подумать больше некогда было о нависшей над ней угрозе потери работы и заработка, тревожные мысли возникли вновь лишь в переполненном автобусе, в котором она возвращалась вечером домой. Вернувшиеся беспокойство и страх встали перед ней беспощадным вопросом: а куда ты, матушка, и в самом деле устроишься в свои почти сорок лет? И где еще такую зарплату найдешь, которой баловал тебя Валерка на протяжении долгих пяти лет? И слава, слава богу, что у тебя есть такие друзья, как Жанночка с Левушкой, не бросают они тебя, бедолагу, на произвол судьбы…

Вечером она позвонила Жанночке. Как-то само собой установилось у них это строгое правило: каждый вечер Ася должна была ей звонить и рассказывать обо всем, что случилось за день. И спрашивать мнения. И совета. И слушать комментарии. И не спорить, не дай бог…

Жанночка выслушала ее невеселый рассказ о произошедшем утреннем разговоре с начальницей будто даже и с удовольствием. Задавала вопросы, смаковала-уточняла детали – в общем, проявляла живейший интерес к событиям у Аси на работе. И хохотнула даже весело в трубку, обозвав Катерину Дунькой, которую пустили в Европу, – офис-менеджер ей в агентстве, видишь ли, лишним ртом показался. И на той же радостной ноте вдохновенно начала убеждать Асю в крайней безысходности ее положения, и голос подруги звучал при этом так бодро и жизнерадостно, будто речь шла о каком-то давно ожидаемом Асей удачном стечении обстоятельств, которое вот-вот должно произойти, принеся с собой надежное благополучие, и дело лишь за малым – терпеливо подождать, отбросив всякие сомнения:

– Да ты даже и не думай, Аська! И не обманывай себя! Она обязательно тебе зарплату урежет, вот увидишь! Раза в два точно урежет! Уж она на тебе отыграется, это и загадывать заранее не надо! Так что будь готова. А как наиграется, так сразу и пинка хорошего под зад даст! И правильно сделает. А как ты хотела? Баба же руководить да командовать вами пришла, а не дружбу водить! Да и зачем ей с тобой дружить, подумай? Ты для нее – не тот формат… И ты это в первую очередь должна для себя уяснить.

– Жанночка, ну как же… Как же это – зарплату урезать? Или, того хуже, выгнать? Нет, это несправедливо… У Валерки никогда по поводу моей работы замечаний не было…

– А ничего, проглотишь и переморгаешься! Куда ты денешься? – вновь жизнерадостно констатировала Жанна, довольно хохотнув. – Так уж этот мир устроен, и ничего с этим не поделаешь – кто-то на ком-то обязательно должен отыграться. Так почему не на тебе? Слушай, Аськ, а с другими она так же себя ведет?

– Да еще хуже, говорят…

– Лбами сталкивает? – допытывалась подруга.

– Как это?

– Ну как, как! Не знаешь, что ли? Это называется «разделяй и властвуй»… Когда людей специально друг против друга настраивают, и они грызутся между собой до потери человеческого облика. Таким коллективом и управлять гораздо легче, и позабавиться можно всегда. Вот Левчик, например, постоянно так со своими людьми поступает. А потом наблюдает…

– Нет, Жанн, такого я не замечала. Никого она лбами не сталкивает.

– Ну и дура, значит! Или не научилась еще! Или во вкус не вошла! Вот я бы на ее месте обязательно какой-нибудь скандальчик-междусобойчик устроила… И поглядела бы со стороны… И определилась…

В общем, ничего путного ей Жанна не посоветовала. Асю даже обида кольнула слегка, когда, попрощавшись с подругой, она положила трубку. Как в детстве, когда бежала к маме, чтобы она пожалела за содранную коленку, а мама вместо жалости и утешения подзатыльник отвешивала за испачканное платьице… И тут же почему-то вспомнился Асе ее утренний кошмар, навеянный Светкиными дурацкими фантазиями, только странно как-то вспомнился. Потому что вместо Светки в Жанну начала превращаться уже сухопарая и бледнолицая Катерина: начала раздаваться в теле, смуглеть лицом, чернеть волосами и весело прихохатывать Жанниным низким голосом:

– Ничего, Ася, ничего, переморгаешься, куда ты денешься…

Ася сильно встряхнула головой, чтобы отогнать от себя разом и обиду, и наваждение это дурацкое, и даже ласково провела рукой по телефонной трубке, будто пытаясь загладить вину за свое буйное воображение. Чего это она, в самом деле. Ей ли на подругу обижаться? Да если б не Жанночка с Левушкой, она бы с детьми уже давно пропала, сгинула бы из этой жизни к чертовой матери…

4

А на следующее утро Асю ждал еще один неприятный сюрприз: из комнаты сына выплыла, на ходу завязывая пояс Светкиного халата, заспанная Марго и, вежливо с ней поздоровавшись, прошествовала гордо в ванную. Ася только ахнула ей вслед – вот уже до чего дело дошло…

Нет, она не была, по большому счету, ни ханжой, ни блюстительницей чужой нравственности. Все эти современные молодежные отношения, модные так называемые гражданские браки Ася понимала и принимала, конечно же. Но Павлик… К нему, как ей казалось, это вообще не должно было иметь никакого отношения. Потому что у Павлика должно быть все, все по-другому. Примерно так, как она для него и задумала: сначала диплом, потом хорошая престижная работа под крылом у Левушки, чтоб ходил непременно в дорогом костюме, в галстуке, чтобы ожидали всякого рода блестящие перспективы, потом женитьба на хорошей девушке из благополучной семьи, потом свой уютный дом, потом дети… А тут вдруг нате вам – утренняя Марго в Светкином халате! Нет уж, не бывать этому…

Ася кое-как дождалась, пока Павлик проводит девушку до входной двери и вернется на кухню. Прямо все клокотало у нее внутри от нетерпения. И уже совсем было открыла Ася рот, чтобы высказать сыну свое недовольство, но Павлик вдруг сам проявил инициативу, прямо с порога кухни заявив:

– Мам, ну зачем ты себя ведешь так невежливо? Чего ты вызверилась на девчонку, не пойму? Она тебе что-то плохое сделала? Мы, между прочим, уже пять лет встречаемся, и, я надеюсь, ты не думаешь, что мы только под луной гуляем и за ручки держимся…

– Паша! Как ты со мной разговариваешь? Ты что…

Ася выразительно шмыгнула носом и отвернулась к окну. И растерялась даже. Чего это он хамит? Непривычно как…

Детей своих Ася всегда в строгости растила. С самого их младенческого нежного возраста не дозволялось им никаких капризов и баловства. И никакой такой свободы действий, как другие родители, она тоже не приветствовала. Что это за воспитание такое, когда все можно? Можно только то, что действительно можно, и все! Иначе на шею сядут. Вот попробовали бы они хоть раз Асе истерику устроить… Еще чего! Ей всегда было странно наблюдать, как малые дети берут власть над своими родителями, как закатывают сцены в магазинах, топая ножками и визжа, требуя купить себе все, что ни захотелось. Она, Ася, помнится, уничтожала все детские капризы на корню, в самом их зародыше – Павлик со Светой и пикнуть не смели где-нибудь в общественном месте. Да и дома тоже. А чтоб матери нахамить – о таком и подумать страшно было. И вот, пожалуйста, дождалась!.. Враг она им, что ли, в самом деле? Подумаешь, на девчонку не так взглянула! Потому и взглянула, что не нравится она Асе. Потому что не она сейчас нужна Павлику. Потому что мать лучше знает, что ему сейчас действительно нужно…

– Ну, мам… Ну, чего ты… Обиделась, что ли? Я вполне нормально с тобой разговариваю! Просто ты слышать меня не хочешь…

Павлик вздохнул и, удрученно замолчав, уселся напротив на кухонный стульчик, пытаясь заглянуть матери в глаза.

– Ну, не плачь, чего ты…

– Да, не плачь… – тихо всхлипнула Ася, вытирая дрожащими маленькими ладошками слезы со щек. – Мне так трудно одной вас поднимать, я ведь только ради вас со Светой и живу теперь. Как папы не стало, мне кажется, и меня самой будто нет совсем… А еще ты хамишь…

– Да не хамлю я, мам! Мне странно просто – чего ты на девчонку так взъелась?

– Да, взъелась! А зачем ты ей голову морочишь? Вон до чего уже дошло – домой, в постель свою затащил! Так и опомниться не успеешь, как она тут жить останется!

– Ну, и останется. И что?..

– Павлик, да ты с ума сошел… Что ты говоришь такое? Тебе же учиться надо! Тебе же еще три года учиться, ты не забыл? Да и после тоже… На ноги вставать…

– Ну и что? Маргошка-то тут при чем? Она мне помешает на ноги встать? Гирями на них висит?

– Да, Паша, висит! Ты просто не замечаешь этого, а я вижу! Потом захочешь эти гири сбросить, да поздно будет! Вот возьмет и объявит тебе завтра о своей беременности, что тогда делать будешь?

– Ой, мам, ну прекрати, ради бога, – поморщился недовольно Пашка, – ты прямо как с Луны свалилась или из прошлого века вынырнула… И вообще, мам, не вмешивалась бы ты, а?..

– То есть как это – не вмешивалась? – подняла на сына холодные и злые глаза Ася. – Я должна спокойно смотреть, как никчемная девица ломает твою судьбу, и молчать при этом?

– Ну почему никчемная, мам…

– Да потому! Потому что я это вижу! Нормальная и воспитанная девушка не останется ночевать у парня! Потому что есть общепризнанные правила морального поведения: ей должно быть неловко при мне, твоей матери, и перед своими родителями, которые ее дома ждут! И беспокоятся! И вообще, тебе сейчас не об удовольствиях плотских надо думать, а об учебе! Надо уметь правильно расставлять акценты, сынок! Всему свое время…

– Жить по плану, значит? – скептически усмехнулся юноша.

– Да, сынок, именно так. По плану. А иначе нам с тобой нельзя. Не можем мы иначе.

– Ага. Только давай уточним – по твоему плану…

– Ну зачем ты так? Правильнее будет, по нашему… Согласись – институт закончить необходимо? Необходимо. Место хорошее получить надо? Надо. Материально-жизненную базу себе заработать нужно? Нужно. А потом уж и семейную жизнь начинай, какую захочешь, – хоть гражданскую, хоть официальную…

– Так это тебе так надо, мам. А ты не задумывалась над тем, нужно ли все это мне?

Пашка произнес последние слова совсем тихо, едва слышно и будто равнодушно даже, словно обращаясь, скорее, к самому себе, а только Ася испугалась вдруг. Очень испугалась. Повеяло от его тихого голоса чем-то тревожным и незнакомым, и захотелось отгородиться, спрятаться от его непонятного вопроса, от этих новых, вызвавших сильное беспокойство интонаций сына или убежать куда-то поскорее… Правильно, лучше убежать, чтоб не развивать тему, не дай бог…

– Ой, Павлик, ну что ж я тут с тобой сижу-то – опять на работу опоздаю! – резво соскочила она со стула и метнулась суетливо в прихожую. – Второй день уже! С ума тут с вами сойдешь, господи…

Быстренько собравшись, Ася выскочила из квартиры и даже лифта ждать не стала – застучала каблуками вниз по лестнице, как будто гнался кто за ней. Как будто кто-то жестокий и неумолимый хотел непременно настичь ее и отнять детей, таких хороших и послушных, разумно вставших на правильную жизненную дорогу, не выходящих за пределы ее рамочек-ограждений, таких любимых и любящих…

Выйдя из автобуса на остановке, находящейся недалеко от офиса, Ася прямиком было отправилась в знакомый супермаркет, чтобы прикупить по привычке колбаски-сыру-салатиков для своего «бистро», да вовремя одумалась. Она так и не сумела сочинить вчера никаких «дельных предложений» по поводу не понравившихся начальнице методов кормления сотрудников: сидела-сидела за чистым листом бумаги, и ничего путного Асе в голову не пришло. Ну какие такие тут могут быть предложения, в самом-то деле? Если жаба тебя душит – не корми. Вот и все. Предложения какие-то… Вот написать бы вместо них одну эту короткую строчку про жабу, да и положить начальнице на стол! Только ж Ася никогда на такое не осмелится. Это же конфликт будет. С последующим выяснением отношений. А отношения выяснять она страсть как не любит, да и не умеет. И даже с родными детьми в том числе, как выяснилось…

Весь день ее не покидало странное и тревожное чувство неясной угрожающей опасности, возникшее так внезапно после утреннего разговора с Павликом. Но временами оно все же стихало, уступая место возмущению, – да как он смеет вообще?! Она что, плохая мать? Она зла ему желает? Или радоваться должна присутствию в доме этой пустой и наглой девчонки, которая даже на первый взгляд ему не пара и которая только отвлекает его от занятий? И вообще, что происходит с ее детьми? Оба как с цепи вдруг сорвались. Одна фантазировать принялась по поводу захвата ее внутренности бедной, ничего не подозревающей Жанночкой, другой матери начал хамить да обвинять бог знает в чем… Как же он там сказал? Ага, вот: вроде того, что не хочет больше жить по ее планам. Ну, и не бессовестный ли? Как будто она чужая ему. Кому же, как не матери, жизнь своего ребенка планировать? Сами инфантильные еще, ничегошеньки не могут самостоятельно пока, а туда же…

Ася считала, что сама она инфантильной никогда не была, – жизненных предпосылок для этого не имелось. Быстро училась самостоятельности, так как мама растила ее одна, без мужа и безо всяких там дедушек-бабушек, и жизнью единственной дочери не интересовалась совсем. Некогда маме было – она свою личную жизнь изо всех сил пыталась наладить, все искала свое женское счастье. Асе только и оставалось, что ставить ее в известность по поводу уже свершившихся событий: «Мама, я поступила в институт! Мама, я вышла замуж! Мама, ты скоро будешь бабушкой…» Это мама уже потом, в старости, когда осталась совсем одна, свою личную жизнь так и не устроив, начала осаждать Асю пристальным вниманием и требовать положенную ей дочернюю любовь. «Поскольку у меня своей жизни так и не состоялось, буду жить твоей жизнью! А что? Дочь ты мне или кто, в конце концов?» – заявила она как-то Асе и тут же принялась приводить свою угрозу в исполнение, немедленно затребовав дубликаты ключей от квартиры, чтобы «помогать по хозяйству», то бишь внимательно исследовать Асину семейную территорию; а также стала настаивать, чтобы дочь находила время для долгих и душевных разговоров с трогательными откровениями и выворачиванием Асиной души наизнанку. Все ей вдруг захотелось про Асю знать: и с кем работает, и с кем дружит, и какова ее интимная с мужем жизнь… Асе все время казалось, что мама ее даже физически наизнанку выворачивает и с горячим, нездоровым любопытством вглядывается, детально все рассматривая. И это было ужасно, ужасно противно… Даже домой идти не хотелось. А потом пошли в ход чтение Асиных записных книжек, Асиных писем, проверка сумочек, карманов и косметичек. Ася все это стоически, конечно, терпела. И все время давала себе слово: она никогда, никогда не станет вести себя подобным образом со своими взрослыми детьми. Ася будет их уважать, считаться с их мнением, и они будут ее уважать, ценить, и на протяжении всего материнства – с самого их рождения – она будет им заботливой, любящей и все понимающей матерью…

А что – Ася и уверена была абсолютно в хорошем, правильном своем материнстве. До сегодняшнего утра. Никогда, никогда Павлик не говорил с ней раньше так! Даже Светкина странная истерика по поводу Жанночкиных в нее переселений не напугала Асю настолько, как тихий Павлушин голос и неожиданный его вопрос: «А не задумывалась ли ты о том, что все это так уж и надо мне, мамочка?»

Часть II

5

Татьяна подслушивала. Ей ужасно, ужасно стыдно было стоять под дверью Риткиной комнаты, приняв эту нелепую позу охотничьей собаки перед броском, но отойти было выше ее сил – слишком уж заинтересовал разговор, происходивший за этой дверью…

– Да она тебя как щенка на поводке держит, мамочка твоя! Неужели ты этого не понимаешь?! Такую рожу состроила, когда меня утром увидела… Будто нам с тобой по десять лет и мы еще не доросли до секса, вроде как задевает это ее материнскую щепетильность! А ты ведешься! Фу, противно как…

– Маргошка, ну что ты несешь всякую чушь! Слушать же невозможно! Она самая обыкновенная мать, чего ты от нее хочешь?! По-твоему, она должна была на шею тебе от радости кинуться? И вовсе не из-за твоего утреннего появления мама запаниковала – она боится, что это моей учебе помешать может…

– Хм… Тогда я представляю, как она испугается, когда правду узнает.

– И не говори! Я и сам боюсь. Ну скажи, почему все так по-дурацки сложилось, а? Я ведь очень, очень люблю свою мать… И она меня любит, я знаю… А только странные какие-то у нас с ней отношения получаются: вымученно навязанные в чем-то, жестко зависящие от правильного нашего с сестрой поведения. Мы со Светкой мамину любовь в обмен за послушание получаем, а она нашу – за вечное свое страдание, беспокойство о нас… Порочный круг какой-то! И у нее нет своей собственной, отдельной от нас жизни, и мы с сестрой будто по рукам и ногам связаны. Ну вот посуди, как я ей про институт скажу? Она же с ума сойдет!

– Так, может, на заочный переведешься? А? Поговори с ребятами…

– Ой, да все это полумеры, Маргошка, нестоящий компромисс! Не хочу я там учиться, неинтересно мне это. И не нужно.

– Зато маме твоей нужно! Ты представляешь, что вообще с ней будет, когда она узнает? И еще, ты говорил: этот дядька, муж ее подруги, заплатил за тебя… Выходит, ты круговой должник, Пашка!

– А я просил за меня платить? А меня кто-нибудь спрашивал, хочу я там учиться или нет?

– Паш, ну они же тебя любят… Они же как лучше хотели…

– А человек, Маргошка, сам знает, что для него лучше, и неважно, какого возраста этот человек и как к нему относятся его родители. Самое ценное для любого – свобода выбора, понимаешь?

– Да я-то понимаю… – вздохнула девушка и заговорила о том, что сильно обидело Татьяну. – Насколько мне известно, родители мои из-за этой самой свободы пресловутой всю жизнь друг другу испортили. Отец мой тоже все про свободу талдычил, а потом вообще свалил. И вроде любили друг друга безумно, а, выходит, все зря. Так общего языка и не нашли…

«Вот поганка какая, а?!.. – возмутилась про себя Татьяна, покраснев так, будто ее пристыдили. – Зачем с каждым встречным-поперечным родительский развод-то обсуждать? Тем более с этим мальчишкой-сопляком… Да еще и ночевала у него этой ночью… А мне сказала – к подруге пошла!»

Татьяна, конечно же, давно знала, что отношения ее дочери с этим странноватым пареньком далеко не платонические, но все же… Да и не нравился ей этот мальчишка совсем: непростой какой-то, необщительный, в смысле. И взгляд у него всегда отвлеченный, будто сам в себя смотрит или думает о чем-то исключительно своем, а разговор поддерживает так, приличия ради, механически произнося, словно под фонограмму, знакомые слова. А теперь, смотри-ка, еще и про свободу толковать начал! Нет-нет, надо в срочном порядке его от Ритки отвадить, не нужна ее дочери подобная история в жизни. Знает Татьяна, чем это вольнолюбие заканчивается. Далеко с ним не уедешь. Нет, еще чего не хватало: сопляк совсем, а туда же – свобода выбора…

Задумавшись, она еле успела отпрыгнуть от отворившейся неожиданно двери и сделать вид, будто очень внимательно, очень сосредоточенно роется в ящике (будто специально для нее открытом, к счастью, в тот момент) стоящей в прихожей тумбочки. Перебирая суетливо старые квитанции и стараясь придать голосу нотки острой озабоченности, спросила на одном дыхании:

– Ритуль, вся обыскалась, а где счет за междугородку за прошлый месяц? Ты не видела, случаем?

– Видела. Вот он.

Рита спокойно протянула руку и, не поворачивая головы, достала нужную квитанцию с полочки, куда по сложившейся годами традиции автоматически складывались все счета, и протянула ее матери, понимающе и грустно улыбнувшись при этом. Затем, обернувшись к стоящему на пороге ее комнаты Павлику, так же ровно спросила:

– Вы опять сегодня до ночи репетировать будете?

– Не знаю, Марго. Конкурс уже через две недели, готовиться бы надо серьезно…

– Кому готовиться-то?!.. Эти козлы твои институтские сели тебе на шею и сидят. Одно только название, что группа – слова твои, музыка твоя, вокал твой!.. На конкурс они с тобой собрались, смотрите-ка! Кругом все сплошные юные дарования! На чужом горбу проехаться…

– Ладно, не ворчи. Я позвоню. Жди. Сама не звони – отвлекать будешь. Ну все, пока…

«Надо же, разговаривают так, будто меня здесь и нет! – сердито подумала Татьяна, уходя на кухню. – Совсем уже обнаглели! Ну, погоди, дочь, устрою я тебе сейчас семейно-гражданскую разборку…»

В сердцах она почти кинула чайник на загоревшуюся веселыми синими язычками газовую конфорку, со звоном начала доставать с полки чашки.

– Ритка, иди с матерью чаю попей! – крикнула в глубину квартиры Татьяна, как только за Павликом захлопнулась входная дверь. – Удели своей недостойной матери хотя бы пять минут внимания! Она по тебе уже соскучиться успела, пока ты по чужим квартирам с мужиками шлялась!

– Ну чего ты орешь, как злая кондукторша? – нарисовалась в кухонном проеме улыбающаяся как ни в чем не бывало Ритка. – И чего это тебе в голову вдруг взбрело подслушивать? А? Вроде раньше такое безобразие за тобой не замечалось…

Ритка никогда не знала точно, любит ли она так уж безумно свою мать. Вот спроси ее – и не скажет. Зато знала совершенно точно, что может разругаться с ней всласть, а потом так же всласть и помириться. Да и ругань их всегда была какой-то игрушечной, ненастоящей. Они могли наорать друг на друга страшно и обозвать друг друга просто бог знает как, но бранные эти слова будто отскакивали от них, как горох, не задевая и не раня, будто играли мать с дочерью в некую завлекательную игру или упражнялись в театральном действе, подзадоривая одна другую яростными, натуральными крикливыми репликами. И, глядя на них посторонним, искушенным глазом, могло показаться, что где-то там, в темном зале, сидит невидимый талантливый режиссер и одобрительно кивает им седой и умной головой: верю, мол, вам, девочки, верю… Давайте-давайте, молодцы, девочки…

– Ну, один-то раз в жизни можно и подслушать, чего уж… – махнула Татьяна в Риткину сторону широким жестом. – Зато сразу столько нового о себе узнала!

– Это ты про свой развод, что ли?

– Ритка, ну на фига это с каждым встречным-поперечным обсуждать, скажи? Да и развода еще никакого у нас не было. Просто отец твой с ума сходит. Не нравится ему, когда правду говорят.

– Какую такую правду, мам? Сдалась ему сто лет твоя правда! У него своя есть. Вот он ее и отстаивает. А Пашка, между прочим, никакой не встречный-поперечный, он мой друг!

– Да?.. Друг?.. С друзьями не спят, Ритка, с ними дружат. Ты не знала разве?

– Ой, да ладно! Еще начни меня ранней беременностью пугать! Не опускайся до ханжества, а то уважать перестану, поняла?

– Нет, Ритка, беременностью пугать не стану. Вы сейчас в этом деле грамотные, сами кого хошь испугаете. Я тебе другое скажу – он мне в принципе не нравится, Пашка твой…

– Хм… Вообще-то он и не обязан тебе нравиться… Ну ладно, валяй, выкладывай свое материнское мнение. Какой там принцип у тебя объявился, влияющий на симпатию?

– Слушай, а он что, институт решил бросить?

– Ты и это даже успела услышать? Ничего себе… Чтоб в первый и последний раз подслушивала, поняла? А то, не дай бог, понравится еще!

– Да ладно… – нетерпеливо махнула рукой Татьяна. – Не учи мать жить. Умная какая…

– Да, с институтом Пашка круто поступил, конечно. На этот факультет конкурс всегда огромный, и даже за деньги только каждого пятого берут. А он взял и сам притащил в деканат заявление: прошу, мол, меня отчислить по собственному и глубоко мною осознанному желанию. Представляешь? Решил, что ему не нужно то, чем он никогда в жизни заниматься не будет.

– Нет, Ритка, не представляю. Что значит – никогда заниматься не будет? Ему что, диплом бы в жизни не пригодился?!. Не желание это, а дурость сплошная. И вообще, надо во всем доходить до конечной, итоговой точки. Мало ли, нужно или не нужно! Раз начал – надо закончить! Надо идти к намеченной цели несмотря ни на что!

– А зачем?..

– Да затем! Потому что всегда надо жить так, чтобы перед тобой какая-то цель была! Чтоб не было бесплодных метаний в жизни, а была четкая и определенная направленность. Пусть на короткий период – это неважно. И к этой цели надо переть и переть что есть сил, только тогда из тебя что-нибудь путное получится! А если жить бесцельно, тогда наступает хаос, анархия сплошная. Или та самая пресловутая свобода, о которой папочка твой любил, бывало, поталдычить…

– Ну, начинается… Мам, ты опять за старое? Целенаправленная ты наша! Забыла, как мы с тобой скандалили? Ты же чуть не изуродовала меня в детстве этой одержимой своей целеустремленностью…

Татьяна вскинулась было возразить дочери, но вовремя себя остановила. Встав из-за стола, раздраженно начала оглядывать маленькое кухонное пространство в поисках пачки сигарет. Обнаружив ее на подоконнике, открыла окно и нервно закурила. Ритка молчала, виновато наблюдая за матерью, и ругала себя последними словами, что так по-медвежьи неловко коснулась запретной темы. Будто обвинила в чем. Девочка и не хотела вовсе…

Когда маленькой Ритке исполнилось пять лет, мать отдала ее в секцию спортивной гимнастики. Тренер девочку признал способной и талантливой даже, о чем оптимистично и сообщил матери, обрисовав Риткино будущее в самых радужных тонах с медалями, победами, триумфом, огромными деньжищами и перспективами на заграничное проживание впоследствии. И даже настоятельно посоветовал, как надо правильно вести себя с ребенком, чтобы добиться желаемого. То бишь Татьяна должна была внушать Ритке денно и нощно, как молитву, что она просто обязана быть первой, только первой, и никак иначе. Чтобы никаких сомнений у девочки впредь не оставалось. И слова эти тренерские упали на благодатнейшую почву родительского тщеславия, какого Татьяне было не занимать – этого добра природа ей отвалила с переизбытком даже. Как одержимая, она носилась с этой дочкиной гимнастикой, исполняя все жесткие тренерские наказы по режиму питания, сна и отдыха, не слушая Риткиных горьких жалоб и пытаясь пресечь на корню все попытки отца вмешаться в этот процесс и отстоять счастливое дочкино детство. Ритка, конечно, страдала, но пикнуть-таки не смела. Если иногда и сопротивлялась, то слабо очень. Некогда было. Но отец, надо отдать ему должное, ругался с матерью по этому поводу страшно. А однажды, когда Татьяна начала по совету тренера перед соревнованиями Ритку слегка «подсушивать», то есть не кормить практически вообще, отцовское сердце не выдержало такой родительской пытки и подсказало ему крайнее решение: он девочку просто взял и украл. Увез к друзьям на дачу и разрешил ей есть все, что душа пожелает. Ох уж и оторвалась тогда Ритка на блинах да оладушках, да со сгущенкой, да с маслицем сливочным… А отец в это время ответ держал перед матерью, то бишь молчал гордо и героически, как Зоя Космодемьянская на допросе, и только уворачиваться успевал от летящих в его бедную голову тарелок и чашек. Когда Татьяна дочь свою у тех друзей наконец разыскала, с ней чуть обморок не случился: выкатился с деревенского крыльца ей в руки румянощекий веселый колобок и запрыгал вокруг нее радостно, потому как понадеялся колобок, что уж с такой-то фигуркой его теперь точно даже и на порог ненавистного спортивного зала не пустят. Только зря колобок, конечно же, размечтался… Ритке ли с отцом было с матерью воевать? Убежденность, состоящую из страшной смеси одержимости и тщеславия, так просто в словесных боях не одолеешь: она ни уговорам, ни действиям не поддается. Тут просто ждать надо, когда жареный петух в задницу материнскую клюнет. Он и клюнул вскоре…

Опозорила Ритка своего тренера на важных отборочных соревнованиях: вылетела неуклюже да со всего размаху с брусьев – голова закружилась от голода и перегрузок. Голове этой в наказание больше всего при падении и досталось: такое сотрясение мозга получила девочка, что полгода впоследствии в больнице провалялась. Пришлось и в школе на второй год оставаться, и ездить потом долго по санаториям всяким… И учеба в дальнейшем как-то у Ритки не задалась – комплекс второгодничества сказался. Плюнула она тогда на учебу, танцами увлеклась. Вот это у нее хорошо получалось, с этим был полнейший порядок. Здесь ее и хвалили, и примой ставили, и даже талантливой считали. Еще будучи школьницей, Ритка умудрилась найти себе доходный заработок: устроилась танцевать в шоу в престижном ресторане. Там платили очень хорошо. И после окончания школы осталась там же, поскольку карьера ее в том шоу в гору пошла – вот-вот должны были начать ставить ее сольный номер…

Татьяна, конечно же, трагедию, произошедшую с дочерью, переживала ужасно. И бесконечно винила и винила себя – долго еще потом ночами ей не спалось от невеселых, терзающих душу мыслей. Но прошло время, и природа взяла свое. Против нее, природы, как известно, так запросто не попрешь… Раз вложены в тебя от рождения какие-то качества сильные, будь добр, им и соответствуй. И потому, оставив Ритку в покое, Татьяна взялась за мужа. Решила из него успешного бизнесмена сотворить. Да и время как раз такое наступило, что все, кому не лень, бизнесом занялись. И принялась Татьяна за это дело со свойственными ей фанатизмом и одержимостью, поскольку муж проявил вдруг крайнюю строптивость и резко пошел в отказ. И не только не захотел идти плечом к плечу к намеченной Татьяной цели, а, наоборот, объявил о полной своей внутренней независимости и абсолютном отсутствии желания повышать свой материальный уровень. Ни целей ему не надо было, ни красных финишных ленточек, ни сладости первенства. Заявил Татьяне, что он свободен в своем человеческом выборе и намерен делать только то, что ему нравится, и работу свою непрестижную и малодоходную не бросит ни за что. Татьяна же упорно ни о какой такой свободе и слышать не хотела, и снова начались в их доме битье посуды и скандалы с выяснением того обстоятельства, кто кого больше любит и кто каким способом стремится эту любовь доказать. И снова Татьяна навлекла на свою бедную задницу вышеупомянутого жареного петуха: не выдержал муж такой семейной обстановки и свалил на волю, отвоеванную в домашних боях. Татьяна опять жутко переживала, корила себя за несдержанность, но тут уже гордость женская подняла голову – и пусть, раз так. Раз ушел, значит, не любит. Свободы ему захотелось, видишь ли. Вот и пусть теперь будет свободен. Только гордость – она штука коварная. И родного человека рядом она не заменит, и ночных слез в подушку тоже удержать не в силах…

Докурив сигарету и успокоившись, Татьяна развернулась от окна к Ритке и даже улыбнулась ей по-доброму. И рукой махнула – ладно, права, мол, ты, чего уж… А усевшись снова напротив дочери, произнесла:

– Ладно, Ритка, правильно ты меня осадила. Да и вообще – какое мне дело до твоего Пашки? Будет у него диплом, не будет, какая мне разница… Тут речь о другом, дочь. Мне вот не понравилось, что он тоже про свободу талдычит, как и отец твой. Я аж вздрогнула, как услышала. Даже нехорошо, неуютно как-то стало. Если уж он в этом возрасте такие слова говорит, что с ним потом будет?

– А что будет? – удивленно моргнула Ритка. – Ничего не будет…

– Нет, дочь. Если уж все так серьезно у вас, если вы и жить потом вместе собираетесь… Будь осторожна, Ритка. Мысли о свободе у мужика – штука опасная. Ну сама подумай, какая такая свобода? Что она есть такое? Ни за что и ни перед кем не отвечать? Не иметь никаких обязательств?

– А это что, плохо разве?

– Ну, для мужика, может, и хорошо. А для женщины, с таким мужиком судьбу связавшей?

– А что? Она точно так же должна быть свободна! Это же ощущение конкретное не только для одного человека, оно же общее…

– Нет, Ритка! Запомни одно – нет женской свободы. В природе не существует. Женщина, она по-другому устроена: не нужно ей быть вольной и независимой. Она для семьи живет – для детей, для мужа… Себя ломает ради них. Ей всегда кто-то нужен рядом, кому можно себя посвятить. Ей все время отдавать себя кому-то надо. Пусть и в уродливых порой формах, пусть и слишком навязчиво, но надо. А как себя можно посвятить тому, кто этого не хочет? Ведь если человек объявляет себя свободным, это значит, ему не нужен никто. То бишь и сам он, получается, не будет никогда ради кого-то жить и свободой своей драгоценной жертвовать. Так что ты поосторожнее с этой свободой-то будь. Иначе наплачешься от нее. Особенно, когда еще и любишь…

Татьяна вздохнула горестно и уставилась в чашку с остывшим чаем. Сидела, задумавшись, будто забыв про дочь. Ритка протянула руку, заправила ей за ухо выбившуюся непослушную пепельно-русую прядку, спросила тихо:

– Это ты сейчас про папу сказала, да, мам?..

– Да с чего это ты взяла?! – резко и сердито дернула головой Татьяна и выпрямилась, с грозным недоумением уставившись на дочь. – Чтоб и упоминания о нем я больше в этом доме не слышала! Еще чего!

– Ой, да ладно тебе! Развоевалась… И когда вы только поумнеете оба, господи… Если уж любите, так и любите друг друга нормально, как люди, а не воюйте по пустякам всяким!

– Как это по пустякам, Рит? Ты что? Он же, можно сказать, нас с тобой бросил! Взял и ушел, и живите, как хотите! Поступил, как мерзавец настоящий… И даже не поинтересуется, как мы тут…

– Мам, не ругай его. Не смей. Я этого слышать не могу. Поняла? И никакой он не мерзавец, ты это и сама прекрасно знаешь. Он же не от тебя ушел, он от твоего стремления заполучить его целиком ушел. И не надо прикрываться этой своей самоотдачей! И не самоотдача это вовсе, а, наоборот, желание подавить, заставить во что бы то ни стало плясать под свою дудку! Знаешь, когда тебя сожрать хотят вместе со всеми потрохами, только бегством спастись и можно, и никакая любовь тут уже не в радость. А он очень любит тебя, я знаю… Так что не ругай его! Хотя бы при мне!

Рита тоже выпрямилась и так же грозно уставилась на мать исподлобья. Татьяна хотела еще что-то сказать, но вдруг, разом сникнув и опустив голову, произнесла тихо и равнодушно:

– Значит, сожрать я его хочу, по-твоему, да? Ну, спасибо, дочь…

– Мама! Ну прекрати…

– А может, я тебя тоже съесть хочу? Чего вы оба из меня крокодилицу какую-то делаете? Я же как лучше всегда хотела! Я старалась! Я же все для вас…

– Ну да. Для нас… – хмыкнула девочка. – Лучше скажи – для себя! Для своего одержимого неуемного тщеславия ты старалась, а не для нас. Мы с отцом – всего лишь средство…

– Ритка, ты что говоришь такое! Да как ты смеешь… Да ты…

– Ну что, что я?

– Ты… Ты можешь тоже катиться отсюда на все четыре стороны, поняла? И передай привет своему свободному папочке! Если моя любовь тебе тоже не в радость – катись. Спасайся бегством. Давай-давай. Иди. Средство она, видишь ли. А я монстр, выходит, вас пожирающий…

– Ну и пойду. Только ведь одна останешься…

– И останусь!

– Мам, ты это серьезно?

– Вполне…

Встав из-за стола, Татьяна медленно ушла в свою комнату, тихо прикрыла за собой дверь. Обиделась. Ритка посмотрела ей вслед расстроенно и грустно, понимая, что вот сейчас они и в самом деле всерьез поссорились. Не накричали друг на друга, не обозвали всяческими обидными словами, как это бывало обычно, а по-настоящему поссорились. Потому что искренняя обида и взаимное непонимание, сильное недовольство друг другом затаились за этим последним, внешне относительно мирным и спокойным, а по сути – агрессивно-злым и жестоким диалогом; потому что старенький мудрый режиссер в невидимом зале только всплеснул ручками и покачал горестно седой головой: мол, эх вы, девочки… Что ж вы такое с собою творите-то? Не верю, не верю я вам. Да лучше бы вы весело и страстно накричали друг на друга или даже чуть-чуть разодрались, ей-богу… А что, бывало же…

6

– Так, дорогие мои детки. Замечательно, что вы оба дома. Господи, как же хорошо, когда вы дома…

Ася с размаху уселась между Светой и Павликом на диван, откинулась устало на его спинку. Все-таки какое счастье, что у нее есть дети… Хорошо вот так посидеть с ними, почувствовать рядом родные, понимающие ее души… И жалеющие… Посидев с полминуты с закрытыми глазами, Ася тихо и доверительно проговорила:

– Ребята, нам с вами необходимо обсудить один важный вопрос. У тети Жанночки в этот выходной день рождения, и надо бы сообразить какой-нибудь оригинальный подарок. Необычный какой-нибудь. Вот никогда не знаю, что ей дарить! У нее же все есть! Давайте думать…

Словно очнувшись от наступившей напряженной тишины, Ася быстро открыла глаза и, оторвав голову от спинки дивана, поочередно заглянула в лица своих детей.

– Ну же? Чего вы молчите? Какие будут предложения? – изо всех сил стараясь придать голосу побольше доверительно-теплой заинтересованности, спросила она немного даже капризно. – А, Пашка? Ты же у нас еще тот выдумщик! А может, стишата какие-нибудь сочинишь? Или песенку душевную? А что?.. Посвящаю, мол, дорогой и любимой тетечке Жанночке. Знаешь, как ей приятно будет…

– Не буду я ничего сочинять, мам. И на день рождения не пойду.

– Как это… Ты что вообще говоришь такое?! Как это – не пойдешь? Чем ты занят таким важным будешь? Нет-нет, Павлик, надо бросить абсолютно все свои дела и…

– Да нет у меня никаких важных дел! Просто не пойду, и все! – решительно перебил мать на полуслове Павлик.

– Но почему? – оторопело уставилась на него Ася. – Ты пойми, это же традиция, это для них уже ритуал сложившийся… Только мы и они… Они больше и не приглашают никого… С тех пор еще, как папа жив был…

– Вот только папу сюда приплетать не надо! Прошу тебя! Папа был сам по себе, и мы вместе с ним были сами по себе, и они нас не трогали! А теперь… Теперь мы для них – витамины просто!

– Что? Какие витамины? Не понимаю я, Павлик…

Ася опять растерялась: не привыкла она, чтобы сын разговаривал с ней в таком необычном тоне. То есть тон этот, конечно же, был почти спокойным и ровным, и не слышалось в нем ничего оскорбляющего и обидного, и все же… Опять ей почему-то страшно стало. Опять захотелось встать и убежать, и не слышать этого непривычно уверенного голоса Павлика, и не вникать в смысл этих непонятных слов, будто они витамины какие-то. Господи, что опять за фантазии? То переселения, то витамины…

– Объяснить? Ты хочешь, чтоб я тебе объяснил?

– Ну да…

– А как ты думаешь, мам, зачем вообще организму витамины нужны?

– Ну, чтоб поддерживать его в состоянии тонуса, наверное? Чтоб обмен веществ был правильный, чтоб самочувствие было хорошее и настроение тоже…

– Да, все правильно. То есть это жизненно необходимый элемент, получается. Вот тетя Жанна и дядя Лева и кушают нас как жизненно необходимый элемент для поднятия своего тонуса. Живут нашей жизнью, распоряжаются нашим временем, нашими душами, нашим со Светкой будущим, питаются твоей вечной благодарностью перед ними, едят ее полными ложками, живут постоянной возможностью тебя унижать столько, сколько им заблагорассудится!

– Господи, какие ты страшные вещи говоришь, Павлик! Опомнись! Да они же нам как родные! Они же нам помогают! Ты все время забываешь, что дядя Лева для тебя сделал… Ну кто, кто бы еще о твоей судьбе так заботился? Думаешь, у него деньги лишние, чтоб за учебу твою платить?

– А я что, просил его в этот институт деньги за меня перечислять? Просил?

– Так на благие дела разрешения не спрашивают, Пашенька! И тем более не ждут просьб…

– Нет, мама. Спрашивают. Как раз таки спрашивают. Если только не хотят кого-то сделать витамином для себя… Человек, насилуемый чувством собственной благодарности за оказанное ему – без его на то согласия – благодеяние и становится витамином автоматически. Витамином для черта…

– Какого еще черта? Это что, Жанна с Левой черти, по-твоему?!..

– Нет, сами по себе они не черти, конечно. Черти у них внутри сидят и объединены они одним общим понятием – жажда обладания называется!

– Кем обладания? Нами?

– Ну да. Они уже безраздельно владеют, например, нашим временем: настоящим, прошлым и будущим. Они владеют твоей душой, мамочка. Они могут помыкать тобою, могут и оскорбить походя, а ты и не заметишь этого даже, потому что забыла, как это делается… Тебе и в голову уже не приходит протестовать, обижаться и не быть витамином. Ты привыкла, понимаешь? Привыкла и приняла это как данность! А вот ты возьми и вспомни, как тетя Жанна приглашает тебя, например, квартиру ее убирать. Мне Светка когда рассказала, я чуть со стыда не умер…

– Господи, да ну и что? Она заболела тогда, вот и попросила меня. Что в этом такого-то? Подруга пришла на помощь подруге…

Конечно же, Ася и сама изо всех сил старалась вычеркнуть из памяти тот недавний случай, когда Жанна позвонила ей воскресным утром и попросила сделать у нее в квартире генеральную уборку. Сама она болеет, мол. Ася тоже в тот день очень плохо себя чувствовала и потому попросила Свету помочь ей с уборкой. Ася же не знала, что Жанна поведет себя так непонятно… Не понравилось ей отчего-то, что она Свету с собой притащила, и начала капризничать жутко – кричала на них, сердилась… И все ей было не так. Но что делать, если она такая вот, подруга ее? Даже если самую малость сделаешь не по ее плану, уже психует… Раз позвала Асю одну, она и должна была приехать одна. Без Светы. Асе и самой тогда очень неприятно было, и проклинала она себя всячески, что дочь с собой взяла. И за себя обидно, конечно, стало, и за Светку… А только Павлику об этой обиде вовсе знать не обязательно…

– Мам, ты думаешь, она сама помыть свою квартиру не в состоянии, да? Или она себе горничную нанять не может? Да все, все она может! Ей же очень важно и приятно то именно обстоятельство, что ты ей отказать не смеешь! И причем на самом деле не смеешь! Ты совершенно искренне считаешь, что все это правильно, что только так она с тобой и может обращаться, что она права… Ты и сама не заметила, как превратилась в маленькую круглую витаминку для тети-Жанниного черта…

– Замолчи, замолчи! – задохнулась вдруг в порыве гневного негодования Ася. – Что ты несешь такое, глупый мальчишка?! Не смей! Я просто умею быть благодарной… Умею… Они мне помогают… Это же все для вас… Вы же на их даче свежим воздухом каждый выходной дышите! Вы же там всякие вкусности едите, которые я вам купить не в состоянии! Ты образование превосходное получаешь! Тебе даже и местечко тепленькое будет у Левушки на фирме подготовлено…

– Нет, мам. Не хочу я такого тепленького местечка. Хочу душу свою для себя сохранить. Ее же, душу-то, за очень короткий срок можно дяди-Левиному черту скормить. Он тоже без таких витаминов жить не может ни дня, этот проклятый его чертик. Вот, казалось бы, все у нашего дяди Левы есть. Как там, дай вспомнить… Ага, вот! Владелец заводов, газет, пароходов! Обладай всем в свое удовольствие! Тешь себя! Ан нет. Если перефразировать, то эти заводы, газеты да пароходы – всего лишь жиры, белки и углеводы. А витамины где? Чертик витаминов требует, хиреет он без них! Без микроэлементов безраздельной власти, без возможности владения и бесконечного манипулирования живой душой – катастрофически хиреет! И помереть даже может без витаминов этих! И тете-Жанночкиному чертику тоже без них конец придет! И потому мы все им нужны. А больше всего – ты нужна. Безропотная и испуганная, тетей Жанной совсем порабощенная, задавленная, – ты, наша мамочка. У нее ведь нет других подруг, правда?

– Господи, это же жестоко, сын… Зачем ты так со мной… Не надо, прошу тебя…

Голова у Аси кружилась уже давно, тошнота подступила к самому горлу… Тонкая и прозрачная, но казавшаяся такой незыблемой защитная стена в лице Жанночки и Левушки рушилась прямо на глазах, разбивалась в мелкие звенящие осколки. Вообще, конечно же, Ася прекрасно понимала, о чем толкует сейчас ее сын. И про чертей, и про витамины – все понимала. Но только зачем, зачем ей было нужно это понимание? Для чего? Она так привыкла жить за этой стеной, привыкла отдавать себя, и свое время, и свою душу… Зато за этой стеной сидели у нее под крылом они, ее дети – Пашенька со Светочкой – сытые, одетые и обучаемые, и все было так хорошо, так надежно и привычно. И не жалко было Асе своей души и времени – пусть берут. Неважно, кто – люди, черти… И она совершенно, ну совершенно не готова к этому сыновнему протесту. Как это – прийти на день рождения Жанночки без Павлика? Да она же обидится! И Левушка обидится! Да это же скандал будет! Жанночка так любит слушать Пашкины песенки, любит ему подпевать хриплым и пьяненьким, не попадающим ни в одну ноту голоском… Нет, нет, это невозможно! Этого не будет! Она не вынесет Жанниной обиды, просто не переживет…

– Павлик, ну пожалей меня, а? Ну, я прошу тебя, пойдем… Ты же в ужасное положение меня поставишь! Что же я им скажу?..

– Мам, да не надо тебе ничего говорить! Не надо ничего объяснять! Я свободен, понимаешь? Я не хочу больше быть витамином для черта!

– Павлик, но как же… Давай исходить из того, что мы с тобой уже приняли от них помощь! Это ведь немалые деньги, а для нас так просто нереально огромные, которые дядя Лева…

– А про институт, мамочка, я тебе вот что скажу…

– Пашка! Заткнись! Надоело! – закричала вдруг до сих пор молчавшая Света и сделала брату страшные глаза. – Хватит, ты что?! Остановись, пожалей маму…

– Конечно, хватит! – ободренная Светиной поддержкой, резко произнесла Ася. – Ничего, пойдешь как миленький! Чего это я тебя тут уговаривать вздумала? Еще и чушь всякую выслушиваю! И вообще, ты мне кто? Ты мне сын! И этим, мой дорогой, уже все сказано! Ты будешь делать так, как надо! Как тебе мать скажет. И давай больше не будем это обсуждать, ладно? Не зли меня, Паша…

– Нет, мама. Я тебя очень люблю, но туда больше не пойду. И тебе не советую. Жалко мне тебя…

– Нет, пойдешь!

– Нет, мама, не пойду. Прости меня…

Павлик помрачнел и как-то странно сжался, съежился в углу дивана. Но тут же вскочил на ноги и, мотнув головой, как молодой бодливый бычок, быстро ушел в свою комнату, плотно прикрыв за собой дверь. Ася проводила его взглядом, пожала плечами и растерянно повернула голову в сторону дочери.

– Светочка, я ничего, абсолютно ничего не понимаю. Что такое происходит, объясни мне? Ну как же так? Прямо пик максимализма какой-то у парня образовался так резко, так вдруг… Ведь все, все, о чем он говорил сейчас, полная ерунда, правда, Светочка? Ведь ты так не считаешь?

– Что, мам?

– Ну, про чертей, про витамины…

Света молчала. Сидела, низко опустив голову, внимательно разглядывая свои розовые хорошенькие ладошки. Потом, будто решившись, откинула с лица вытравленные перекисью жесткие волосы и, виновато взглянув в материнские глаза, тихо произнесла:

– Так я о том же пыталась тебе рассказать, мам… Помнишь, тогда, на кухне? Только ты меня не услышала. Накричала, и все…

– Да помню я, помню! А как, как не кричать, скажи? Эти ваши с Пашкой юношеские фантазии кого хочешь с ума сведут! Напридумывали себе бог знает что!..

– Это не фантазии, мам…

– Ну все, Светочка, довольно.

– Мам, я вот что еще хочу…

– Хватит! Все, я сказала! Давай лучше будем думать, как нам из положения этого выйти, с Пашкой-то. Представляешь, как тетя Жанна оскорбится? А Левушка? Ой, даже подумать страшно… Может, наврем чего-нибудь, а? Заболел, мол… Как думаешь?

– Мама! Послушай меня! – уже сквозь слезы проговорила Света, прижимая руки к груди. – Ну почему ты меня никогда не слышишь-то, господи? Я тоже никуда не пойду! Ни на какой тети-Жаннин день рождения! Это мы с Пашкой так вместе решили! Мы и тебя хотели уговорить не ходить туда, да разве ты нас слышишь?!

– Свет, ты что… Ну ладно Пашка, а ты-то куда…

– А я, мам, тоже не витамин! – гордо и с вызовом произнесла девочка. – Я тоже, как и Пашка, хочу, чтобы никто не пользовался моей душой и временем!

– А по заднице больно ты не хочешь? А? Ты чего это тут о себе возомнила? Я мать тебе или кто? Да я знаешь, что с тобой сейчас сделаю?

Асю уже мелко трясло от раздражения и злобы. В сердцах схватив дочь за волосы и с силой дернув их вниз, она вскочила с дивана, нависла над дочерью яростной фурией. Света громко вскрикнула и забилась в ее руках, пытаясь вырваться. На шум тут же выскочил из своей комнаты Пашка и, обняв Асю за плечи, мягко и в то же время властно разжал ее кулак, сжимающий скрученные Светины волосы, потом резко мотнул сестре головой – иди, мол, отсюда быстрее. Усадил мать на диван и, снова обняв ее и покачивая, как ребенка, заговорил тихо и ласково:

– Все, мамочка… Успокойся, мамочка… Ты же у нас умница. Ну что делать, раз так получилось. Со временем и ты все поймешь, и нас поймешь… И в самом деле так нельзя жить, мамочка… Нельзя ждать, когда тебя доедят до конца. Нельзя, нельзя, нельзя…

7

На день рождения к Жанне Ася все-таки пошла. А куда было деваться? Вошла в красивый ухоженный подъезд их богатого дома, начала медленно и обреченно подниматься по лестничным ступенькам, словно на Голгофу какую. И в самом деле, почему у Жанночки других подруг нет? Пашка-то правильно подметил. И друзей тоже никаких нет… Они, Жанна и Левушка Соколовы, всегда только с ними, с Асей и Павликом Макаровыми, дружили. Все были очень близки друг другу: их отношения были похожи на взаимоотношения близких родственников, с которыми вот так, за здорово живешь, и не раздружишься, если даже очень и очень этого захочешь. По крайней мере, ни одного выходного дня они не проводили врозь. Левушка даже однажды пошутил, что Светке с Пашкой надо бы двойную фамилию дать: Соколовы-Макаровы… Однако вот в чем был парадокс: к Павлику, Асиному мужу, да и к ней, Асе, на день рождения в квартиру столько народу всегда набивалось – не продохнуть просто, а к Жанне с Левушкой приходили только Ася с Пашей со своими детьми. Странно…

Правда, потом Асины подруги все подевались куда-то. Жанночка их терпеть не могла. Умела она у всех без исключения находить какой-нибудь изъян и высмеивать его так зло и выпукло, что изъян этот начинал казаться совсем уж чудовищным и для женской дружбы абсолютно неприемлемым. Асе даже, бывало, приятно было, что Жанночка ее так ревнует…

Поднявшись наконец на третий этаж, Ася освободила от противной хрустящей обертки букет хризантем и слегка его встряхнула. Цветы дрогнули своими нежными лепестками и будто ожили, слегка встрепенувшись тяжелыми пушистыми головками – красота, умереть можно. Ася любила хризантемы. Не те, что похожи на бледные маленькие ромашки, растущие на одном только стебле, а настоящие – большие и роскошные тяжелые шары кремового цвета. Эти цветы ей даже казались съедобными, будто имели сладкий вкус, похожий на взбитые сливки, – так и хотелось на язык попробовать. Она всегда дарила Жанночке хризантемы на день рождения…

Выставив перед собой букет, Ася вздохнула и нажала на кнопку звонка. Что ж, будь что будет. Дверь тут же открылась, явив ей улыбающуюся во все свое полное цветущее лицо Жанночку.

– Господи, ну наконец-то! Как вы долго едете, ей-богу! Там Левушка уже изнылся весь, так ему выпить хочется! – оживленно воскликнула Жанночка, быстро выхватила у Аси из рук цветы и, продолжая радостно улыбаться, тут же выглянула из-за ее плеча на лестничную площадку, нетерпеливо спросив:

– А где?.. Где это ты, Аська, наших любимых деток потеряла? Спрятались, что ли? Ну-ка, ну-ка, я посмотрю…

Высунув язык и игриво-озорно подмигнув Асе, она заглянула в лестничный пролет, нелепо согнувшись полным станом, затем медленно повернула к Асе удивленно-разгневанное лицо…

Ася никогда не могла определить для себя, красива ее подруга или нет. Все черты ее лица были правильными, но каждая черточка при этом жила как бы сама по себе, не желая гармонично сочетаться с другими. Вот, казалось бы, например, пухлым и чувственным губам Жанночки должны соответствовать мягкие, добрые и выразительные глаза – да не тут-то было. Глаза у Жанны были колкими и острыми, как бритвы, и не наблюдалось в них отродясь никакой теплоты и мягкости. А тем более – доброты. Все наблюдалось: едкая ирония, любопытство, вожделение, удивленное презрение, а вот доброта – никогда. Даже цвет кожи не желал сочетаться со смоляным цветом вздымающихся короткой прической-ежиком жестких тугих волос – он был не смуглым, как ожидалось бы у жгучей брюнетки, а нежно-розовым и слегка румяным, словно у грудного младенца. Впрочем, цвет кожи Жанночка легко могла изменить и в салоне красоты: свою здоровую, свеже-цветущую внешность она охраняла-берегла очень тщательно и всегда ею гордилась, как необыкновенным человеческим достоинством. И все же красавицей ее трудно было назвать. Ася и сама не знала почему. Все-таки красота женская – это что-то другое. Она, как теплый ручеек, из маленькой, неизвестно где расположенной изюминки берет свое начало и расширяется потом, наполняя содержимое этой изюминки, придавая внешности женщины особенное изящество, индивидуальность и неповторимое обаяние. А Жанну, похоже, этой необходимой изюминкой природа обделила…

– Аська, а дети-то где? – тихо и возмущенно спросила Жанна и внимательно взглянула в испуганные Асины глаза. Видимо, что-то важное для себя в них прочитав, Жанна дернула в следующий миг плечом и быстро прошла мимо Аси в распахнутую дверь квартиры, на ходу бросив ей нетерпеливо, обиженно и властно:

– Ну, заходи, что ж теперь…

В прихожей Жанна, не остановившись, небрежно бросила хризантемы на низкую тумбочку для обуви и быстро прошла в комнату. И цветы, пока Ася торопливо стаскивала с ног ботинки, снимала мокрую от дождя куртку, все покачивали грустно свесившимися с тумбочки лохматыми кремовыми головками, словно упрекая: «Ну, и зачем ты нас сюда притащила? Шла, любовалась нами всю дорогу и деньги свои последние потратила, а зачем? И нам теперь плохо, и тебе плохо…»

Такого грустного дня рождения у Жанночки еще не было. Вернее, такого напряженного. Пустые приборы, поставленные на столе для Павлика и Светы, все время назойливо лезли в глаза, пока Жанна не унесла их прочь перед подачей горячего блюда. Стол же, как и всегда, впрочем, был необычайно изыскан: кулинарная романтика была особым, трогательно обоюдным увлечением Жанны и Левушки. Оба они с каким-то болезненным сладострастным интересом всюду вызнавали-вычитывали необыкновенные рецепты разных блюд и с таким же сладострастием священнодействовали потом на кухне, воспроизводя их на свет. Ася всегда про себя удивлялась: неужели можно с таким пылом, с горящими глазами отдаваться обыкновенному процессу принятия пищи? Ну, вкусно, ну и что дальше? Плотское всего лишь удовольствие – съел и забыл. И вообще, зачем, скажите, смешивать в одной жаровне говяжий язык, грецкие орехи и апельсины, если каждый ингредиент сам по себе гораздо вкуснее и полезнее? Сама Ася к еде относилась довольно-таки равнодушно, иногда даже вспомнить не могла, обедала она в течение дня или нет. А особенно ее удивляло то, как трогательно Жанночка с Левушкой предлагали гостям новое и необыкновенное блюдо-изобретение, произнося при этом с чувственным придыханием гурманов: «А сейчас вот это попробуйте…» А потом с нетерпением смотрели, как гость жует, как проглатывает, как внимательно к своему желудку прислушивается и, замерев, ждали его реакции… Ну вот попробуй не похвали их еду после этого! И не захочешь, а похвалишь. И не просто похвалишь, а изойдешь на ожидаемые хозяевами восторги. Но и восторги эти опять же должны не просто хвалебной одой всему этому гастрономическому празднику звучать, а этаким возвеличивающим панегириком: если б не вы, уважаемые Жанна с Левушкой, то нам и в жизни бы своей разнесчастной не удалось попробовать таких вот благородных пищевых изысков… Ася с мужем даже слегка подсмеивались, бывало, раньше над друзьями своими. Особенно Павлик очень удачно мог превратить все это в настоящий шутливый балаган, и Жанна с Левушкой могли весело посмеяться над собой…

Чтобы разрядить невыносимое безмолвное напряжение, сгустившееся за столом, Ася старалась вовсю: чуть ли не подпрыгивала на своем стуле, выражая таким образом майский день да именины сердца от необыкновенности и изысканности хозяйских блюд, и глаза закатывала к потолку, и восторженно мычала, и стонала, и болтала не переставая, и другими всяческими способами пыталась вернуть себе расположение именинницы. Только, видно, плохо это у Аси получалось. Жанна сидела за столом с презрительно-оскорбленным лицом и даже не смотрела в ее сторону – будто терпела с трудом чужое здесь присутствие. И Лева молчал. Обиделись. Испортила им Ася праздник. Как будто она сама по себе им и не подруга вовсе. Конечно, с Павликом и Светой веселее, кто ж спорит-то? Будь дети здесь, хозяева не сидели бы сейчас с такими постными, недовольными физиономиями, а устроили бы уже давно развеселые песни с танцами. Левушка бы дурачился да ерничал вовсю перед Светкой, изображая галантного, а главное – молодого кавалера, а Жанночка лезла бы с пьяными объятиями к Павлику, раскиселившись от его грустно-романтических песенок. А Асе пришлось бы мыть посуду на кухне…

Без всех этих развлекательных удовольствий застолье закончилось очень быстро. Ася, как всегда, вызвалась было помыть посуду, но Жанночка даже и этого ей не позволила, только взглянула на нее льдисто-холодно и промолчала. Паузу выдержала. Тяжелую такую паузу, похожую на огромную черную глыбу. А из Аси от страха перед этой паузой все лезла и лезла напускная суетливая веселость, будто дергал ее кто изнутри, как свинью на веревочке. И даже когда на свободу, на улицу то есть вышла, долго еще изнутри колотило ее всю от этого напряжения – ну не могла она, физически просто не могла выносить, когда Жанночка на нее сердится-обижается. И молчит. И с садистским удовольствием паузу эту невыносимо тяжелую держит…

А потом еще целых две недели Жанна ей не звонила. Продляла себе удовольствие. Знала ведь прекрасно, как она переживает… А Ася, в свою очередь, на Свете досаду срывала: плакала, капризничала по любому поводу, закатывала дочери истерики из-за оставленной в мойке невымытой тарелки, брошенных небрежно на спинку стула впопыхах стянутых джинсов, тройки по английскому, позднего возвращения, громкого смеха, слоновьего утреннего топота – да мало ли можно причин найти для своего недовольства… Ася и на Пашку бросалась бы точно так же, наверное, да только дома его не было практически. Пропадал где-то Пашка целыми днями и вечерами: утром уходил – она еще спала, ночью приходил – она уже спала. Вот же поганец… Сам эту историю с протестом своим дурацким затеял и с поля боя смылся. Это вместо благодарности, что ли, что его в люди хотят вывести? А ей как теперь одной все это расхлебывать прикажете? Что за дети ей достались – просто безжалостные роботы какие-то…

К концу второй недели Ася не выдержала и Жанночке позвонила сама – спросила робко, собираться ли ей с ними на дачу в выходные, на что Жанночка ответила равнодушно, что Левушкиных планов она не знает, а когда будет в курсе, то Асе непременно позвонит. Но так и не позвонила. И на дачу с собой не позвала. И проснулась Ася в субботу в ужасном настроении, с сильной головной болью. Пришла в ванную растрепанная и заспанная: под глазами круги, лицо серое, взгляд загнанный, как у той лошади, которую за эту загнанность пристреливают… А умывшись и выйдя на кухню, увидела вдруг, какое кругом царит запустение: и окно давно не мыто, и плита, хоть и чистая относительно, а свежестью не сверкает, и посуда будто пленкой неприятной покрылась – чашку в руки взять противно. Совсем она дом забросила. Непорядок. Пора рукава закатывать и за дело браться. И вообще, говорят, что домашняя уборка – лучшее средство от тоски да переживаний всяческих. А генеральная уборка, выходит, и вообще в этом случае панацея? Что ж, попробуем…

Она наскоро позавтракала и переоделась в старенький Светкин спортивный костюмчик, состоящий из тугой маечки и смешных высоких шортиков, а потом еще и нахихикалась вдоволь перед зеркалом, разглядывая себя со всех сторон и потешаясь над собственным девчачьим легкомысленным видом. И взялась с воодушевлением за уборку. Вообще, Ася свой дом всегда любила. Ей очень нравилось, чтобы кругом было чисто, светло и уютно. Не обязательно, чтобы богато да роскошно, а именно – чтоб уютно. И начинать уборку нужно всегда с мытья окон. Потому что дневной свет, струящийся в комнату сквозь чистое, до блеска отмытое окно с выстиранным только что ажурным тюлем, кажется другим совсем, будто через чистоту эту преломленным и для жизни домашней более пригодным. А если еще в переливах этого света и пыль столбом не стоит, так и вообще красота…

С уборкой Ася провозилась до самого вечера – осталось только в Пашкиной комнате порядок навести. Устало опустившись на крутящийся стул перед письменным столом, она глянула на царящий на нем творческий беспорядок и задумалась. Ох, как руки чешутся на Пашкином столе прибрать, да нельзя! Нельзя – не ее территория. Права на вторжение не имеет. Мама в свое время раз и навсегда отучила ее от этой пагубной привычки, на своем родительском примере, так сказать. Но с другой стороны – Ася же не собирается любопытствовать, она только этот беспорядок от пыли избавить хочет… Подумав, Ася решилась – потом прощения попросит, если что. И начала разбирать, раскладывать лежащий ворох по своему разумению: тетрадки – в одну стопочку, исписанные торопливой Пашкиной рукой листочки – в другую, четкие принтерские распечатки – в третью. В то, что написано на бумажках, она совершенно честно старалась не заглядывать, просто раскладывала и раскладывала их по стопочкам автоматически, пока очередная бумажка, задержавшись у нее в руке, не привлекла ее внимание какой-то странностью. Что-то было не так с этим листком. Как будто что-то лишнее. А вглядевшись, Ася вдруг поняла – печать! Синий чернильный кружочек печати, какой обычно шлепают на место подписи руководителя в официальных бумагах. У нее даже пальцы, держащие этот листочек, похолодели вмиг. А когда она прочитала ужасный текст, и внутри тоже все похолодело и оборвалось больно и томительно. И взгляд будто застрял, запутался в буквах противной и страшной, как высунутое жало змеи, строке: «…студента третьего курса Макарова Павла Павловича… отчислить… основание – собственное желание…»

Ужас разом сковал ее всю. Оторвав таки взгляд от проклятой строчки, Ася быстро и торопливо-брезгливо отбросила листочек, будто и в самом деле держала в руках змею. И руки сразу затряслись, стали совсем ледяными, и голова закружилась от паники, и даже дыхание перехватило, будто кто-то невидимый накинул сзади на шею удавку. Соскочив со стула, лязгнувшего недовольно всеми крутящимися приспособлениями, Ася тихо выплыла из Пашкиной комнаты, села в гостиной на диван, держа спину пряменько, как школьница, уставилась невидящим взглядом в чисто отмытое, без единой пылинки комнатное пространство. А в голове в это время билась и билась, как птица, и никак не могла найти себе нужного направления панически-болезненная мысль – надо срочно что-то делать. Немедленно. Сейчас. Срочно надо срываться и бежать, бежать куда-то и действовать, и нельзя вот так сидеть, надо быстро, оперативно быстро что-то делать, что-то предпринимать… Только – что? Звонить Левушке? Звонить в деканат? Или что-то еще? Позвонить Павлику? Ну да, конечно же, Павлику…

Соскочив упругой пружиной с дивана, Ася бросилась в свою комнату и, схватив с тумбочки мобильник и не попадая трясущимися пальцами в нужные кнопки, отыскала в памяти Пашкин номер.

– Да, мам, говори быстрее, что у тебя! Батарея сейчас сядет! – услышала Ася звонкий и веселый Пашкин голос. И снова горло перехватило от этой его беззаботной веселости, и даже слов нужных сразу не нашлось – ничего себе, хорошее настроение у него… Да еще раздражающим фоном слышны были в трубке другие такие же звонкие смеющиеся голоса, и звуки музыки в отдалении…

– Паша, я видела приказ об отчислении тебя из института! По собственному желанию! Что это, Паша? Объясни мне, пожалуйста!

Ася и сама не узнала своего голоса. Он был противным, яростно-скрипучим и одновременно будто равнодушным – звучал, как деревянная колотушка: бух-бух, бух-бух, бух-бух… Или это сердце у нее так стучало, не поймешь…

– Ну что ж, и хорошо, что видела… – тяжело выдохнул в трубку Пашка. – Потом поговорим, мам. Дома сядем спокойно, и я все, все тебе объясню…

– Нет, сейчас! – вдруг визгливо закричала в трубку Ася и сразу заплакала. – Сейчас, Паша, сейчас! Немедленно, ты слышишь, немедленно давай домой! Иначе я умру, умру…

– Ой, мам, успокойся, ради бога! Ну не надо, а? Ну, прошу тебя…

– Паша, домой! Приезжай прямо сейчас домой! Ты понял? Домой! – повторяла однообразно и истерически сквозь слезы Ася. – Я тебя жду прямо сейчас дома! Давай домой, Паша!

– Хорошо, мам. Я приеду сейчас. Только не плачь так, прошу тебя…

Отбросив в сторону телефон, она начала ходить маятно от стены к стене по гостиной, заложив холодные и влажные ладони под мышки и бормоча себе под нос что-то вроде «так-так-так», и «надо успокоиться», и «надо что-то делать». Потом снова искала глазами телефон, подходила к нему, брала в руки и долго, сосредоточенно его разглядывала, морща при этом лоб, потом снова бросала и снова отчаянно ходила по комнате, пока в замке не заскрежетал, быстро проворачиваясь, Пашкин ключ.

– Паша! Пашенька! Ну как же так? Что это? Как это? Я ничего, абсолютно ничего не понимаю… – бросилась Ася в прихожую и со страдальческим ожиданием уставилась на сына, медленно и будто обреченно стягивающего с себя куртку. – Может, это ошибка какая, Паш? Там приказ…

– Нет, мам, не ошибка. Я сам так решил. Не буду я там учиться.

– Да почему, почему?!..

– Потому что я никогда не буду заниматься ни финансовым правом, ни банковским делом, ни фондовым рынком. Не мое это все. Противно, понимаешь? Ну пожалей ты меня, мам! Между прочим, у меня от троекратно произнесенного словосочетания «фьючерсная сделка» вообще понос начинается…

– Замолчи! Замолчи немедленно! Не до шуток мне твоих сейчас! Да как ты посмел вообще… Дядя Лева за тебя заплатил, а ты… Да у тебя же диплом практически в кармане был! Нет-нет, и не думай даже! Сейчас мы ему позвоним, и он сходит в деканат и все уладит… Хотя… Ну господи, как, как я теперь буду его об этом просить? Ты же совершенно по-свински даже на день рождения к Жанночке не пошел…

– Не надо никуда звонить, мам. Успокойся, прошу тебя. Смотри, тебя трясет всю! Давай решим так: я сам знаю, что делаю…

– Ты? Знаешь? А что, что ты такое делаешь, скажи?! Как ты жить собираешься без образования? Да ты завтра же в армию загремишь, господи! Ты этого хочешь?

– Нет, не хочу. Но, если надо будет, меня это не пугает. Не я первый, не я последний. Раньше уйду, раньше приду.

– Господи, да что же это такое! – горестно всплеснула руками Ася. – Ты будто и не слышишь меня совсем… Отец бы с ума сошел от горя, наверное…

– Нет, мам. Вот он бы меня как раз таки понял. Помнишь, как он повторял всегда, что не в страхе перед судьбой надо жить, а в дружбе с ней? То есть делать в жизни то, что тебе судьбой в дар дано…

– Это что, твои дилетантские песенки – дар судьбы? Или глупые графоманские стишата? Очнись, Павлуша! Я тебя умоляю!

– Мам, не надо. Не обижай меня, а? Ну ты же умная у меня тетка! Давай, включай разум! Все будет хорошо, я уже взрослый мальчик!

– Так, все. Хватит. Поговорили, и хватит, – вдруг жестко произнесла Ася и отвернулась к окну. Помолчав немного, так же жестко и тихо, четко разделяя слова, проговорила: – Завтра ты пойдешь в институт и заберешь свое заявление. Объяснишь, что у тебя температура высокая была, когда его писал. И сам не понимал, что творил. А справку о болезни я тебе достану. А не пойдешь – пеняй на себя. Можешь в этом случае домой не возвращаться…

– Потому что тебе не нужен сын без высшего образования, да, мам? Тебе нужен сын только с дипломом, а с песенками и стишатами не нужен, да? Так я понимаю?

– Да. Правильно понимаешь.

Ася не собиралась прогонять сына, просто искала способы воздействия на него. Ну, а как еще можно было повлиять на строптивого и витающего в облаках ребенка? Только так – безжалостными словами, внушением, что может лишиться родительской любви, поддержки. Всегда, всегда это на него безотказно действовало. Ничего, сейчас посидит в свой комнате, одумается и прибежит прощения просить за глупый свой поступок… Так всегда было… И не раз, и не два…

Пашка действительно резко развернулся и ушел в свою комнату, плотно закрыв за собой дверь. Еще и заперся. Плюхнулся с размаху на свой крутящийся стул и, резко оттолкнувшись ногами, провернулся сердито в три оборота вокруг оси. А остановившись, посидел немного, низко и расстроенно опустив голову, разглядывая зажатый в руке мобильник, потом, решившись, набрал знакомый номер и спросил тихо и деловито:

– Слушай, Серега, ты говорил вроде, что выехал из той съемной комнаты? Да? А телефон хозяйки не выбросил случайно? Так, молодец… Ага, диктуй… Да ничего не случилось, чего ты! Просто мы с Маргошкой решили самостоятельную жизнь начать. Да есть, есть у меня деньги. И вперед заплатить есть… Возьму пока из тех, что на конкурс отложили… Ага, давай… Да, я скоро! Сейчас вещи в рюкзак скину и приду. Вы там начинайте пока без меня. Давай, через полчаса буду…

Вытащив из шкафа старый огромный отцовский рюкзак и бросив его посреди комнаты, он первым делом положил на его дно несколько пухлых папок с написанными от руки и отпечатанными на принтере «текстами» – главное, как он считал, свое богатство и достояние. Не «стишата», а именно тексты – его песни – главный результат пусть пока юношеской и глупой, но своей собственной жизни. Именно так он свою жизнь и чувствовал – будто сотканной из этих текстов, необходимых и радостно-мучительных, которые приходят откуда-то в голову сами по себе, без особого на то приглашения…

Да, именно так это всегда и происходило – без приглашения. Вот просыпается он утром и чувствует: сидит в голове слово. Зачем, для чего сидит – непонятно. А только вдруг оно, это слово, начинает звенеть и дрожать на одной ноте, и будто беспокоится страшно в своем одиночестве, пока откуда-то из пространства не прилетает и не присоединяется к нему накрепко другое слово, потом третье, потом четвертое… Иногда они, эти прилетающие слова, сталкиваются друг с другом и здороваются будто, и обнимаются, как давние и разлученные обстоятельствами друзья, а иногда и сам он их начинает сталкивать между собой, и прислушиваться, как они звучат по-новому, и рука тянется записать их быстрее в строчки, а если записать вдруг не на чем, то накатывает на него что-то отдаленно похожее на паранойю… И мечется тогда, и пристает к знакомым и незнакомым людям в поисках авторучки и захудалого какого-нибудь листочка, боясь все забыть… И только записав, понимает, что забыть этого все равно бы не смог ни за что и никогда. А потом, практически одновременно с этими строчками, приходит к нему и музыка. Ее, бывает, и не слышно вначале, будто она стоит и поджидает терпеливо в сторонке, когда же все слова, наконец, выстроятся в приемлемые для нее ряды и позовут ее, дорогую и любимую, в это необыкновенное, гармоничное, обоюдное их звучание. И от одного только этого звучания вдруг понимаешь, что ты, оказывается, жутко счастлив в этом мире, несмотря даже на то обстоятельство, что рядом с тобой имеет место быть и финансовый менеджмент, и процентная ставка рефинансирования, и фьючерсные сделки, будь они трижды неладны, и прочая всякая тому подобная дребедень…

На мать Пашка не обижался. Ну, может, чуть-чуть совсем. Сидела где-то в глубине, конечно, маленькая и обидная горечь непонимания, но он ей свободы не давал. Да и некогда было, да и места свободного в душе для этой горечи практически не оставалось – все пространство заранее было занято и каким-то образом тщательно охранялось для прилетающих неизвестно откуда текстов-стихов и радостно сопровождающей их появление музыки. Вообще, он матери верил. Хотя и не слышала она его, а все равно – верил. Он не был жестоким сыном, он знал, чувствовал, что со временем мама его и простит, и поймет, и примет таким, какой он есть. Обязательно примет. Просто трудно ей пока.

Собрав в рюкзак необходимые на первое время вещи, он оглянулся по сторонам, проверяя, не забыл ли чего важного, решительно стянул жесткие верхние тесемки и закинул рюкзак на плечо. Ну, вот и все. И шагнул за порог комнаты.

– Мама, я ухожу. И не бойся за меня. У меня все будет замечательно. Так, как надо. Пока…

– Куда? Куда уходишь? Ты что, с ума сошел?! Остановись, Паша! – обернувшись от окна, оторопело смотрела на сына Ася. Вся ситуация казалась ей дурным, далеким от реальности сном, и только огромный старый мужнин рюкзак за Пашкиными плечами, с которым муж обычно отбывал в долгие свои сибирские командировки, был совершенно реальным и пухлым и нагло-вызывающим образом возвышался над головой сына. Не верилось ей, что он сможет вот так вот взять и уйти. Не могло этого быть. Это же ее сын, ее родной мальчик, такой всегда покладистый и спокойный, такой послушный и добрый Пашка…

Пока Ася приходила в себя от растерянности, Пашка решительно шагнул в прихожую, быстро оделся и вышел за дверь, и, уже спустившись на один пролет лестницы, обернулся к стоящей на пороге матери и улыбнулся ей, и подмигнул весело и ободряюще:

– Да все классно, мам! Не переживай! Ладно? Ты знаешь, я очень, очень тебя люблю…

– Паша! Паша, куда же ты! Постой! Вернись немедленно, слышишь? Ты что, обиделся, что ли? Я же просто так сказала, что ты мне не нужен… Постой!

А дробь Пашкиных шагов уже раздавалась где-то на ступенях внизу, потом, противно лязгнув, открылась и захлопнулась металлическая дверь подъезда. И все. И стало так тихо, будто жизнь вокруг затаилась, боясь вздохнуть, и Ася тоже долго не могла вздохнуть как следует. Закрыв тихонько дверь квартиры, прошла на кухню, недавно отмытую до сияющего блеска, и опустилась без сил на стул – ноги совсем не держали ее, тряслись отчаянно в коленях. Посидев так и чуть успокоившись, она наконец набрала полную грудь воздуха и медленно выдохнула, и даже сделала попытку собраться с мыслями. Хотя какие тут могли быть мысли… Так, лихорадочные обрывки. Залетали случайно в голову, сталкивались суетливо и разлетались, не давая сосредоточиться: «…да как он вообще такое посмел…», «…ничего-ничего, погуляет, да и вернется к вечеру, еще и прощения просить будет…», «…куда же он ушел, к кому?..», «…обиделся, значит, на нее…»

Пашка ни к этому, ни к следующему вечеру домой не вернулся. Промаявшись все воскресенье, измучив Свету испуганно-возмущенными, по сути – риторическими вопросами по поводу Пашкиного поступка, Ася окончательно пришла к выводу, что виновата во всем, конечно же, Пашкина Марго. А кто же еще? Конечно, эта девчонка! Сама нигде не учится и ему не дает! Вцепилась в него и не отпускает. И ушел он, конечно же, только к ней. А может, она беременная? Может, ей замуж срочно захотелось? Нет, ну противная какая! Вот не зря Ася ее невзлюбила, и остерегалась не напрасно. И знать, и слышать про нее ничего не хотела, хотя в этом Ася не права, конечно. Про жизнь своего врага надо знать все. А она повела себя как страус какой трусливый: раз я тебя знать не желаю, значит, тебя как бы и нет совсем! А вот Ася сейчас наберется наглости и пойдет прямо к ней, к Марго, домой, и приведет сюда Пашку обратно! За ухо! Мать она или не мать, в конце концов? Она-то совсем не враг своему сыну…

Дом, где жила Марго, Ася помнила только приблизительно. Она бывала там, конечно, и не однажды, еще с тех пор, когда, будучи членом школьного родительского комитета, ходила в новогодние праздники по квартирам Пашкиных одноклассников в образе легкомысленной Снегурочки. Но, господи, как же давно все это было… И какая эта жизнь была замечательная – легкая, веселая… Вздохнув, она постаралась вспомнить и лица Маргошиных родителей – так, на всякий случай, вдруг поскандалить придется, хотя делать этого, конечно же, не хотелось. Да и лица родителей девчонки упрямо не хотели всплывать в памяти…

Подойдя к Маргошкиному дому, она встала нерешительно перед дверью первого подъезда, гадая: здесь, не здесь? И радостно бросилась к вышедшей из дверей молодой женщине, ведущей на поводке красивого скотч-терьера:

– Ой, а вы давно, наверное, здесь проживаете, да? Не подскажете, в какой квартире живет Рита Барышева? Высокая такая, длинноногая, худая… Может, вы ее знаете?

– Маргошка, что ли? Знаю, конечно, – доброжелательно улыбнулась Асе женщина. – А зачем вам она?

– Ой, мне очень она нужна. По делу. Вот, пришла, а номера квартиры не помню…

– Они на третьем этаже живут, квартира тридцать семь. Только Маргоши сейчас, по-моему, дома нет. А Татьяна дома, я видела, как она пришла…

– Ой, спасибо вам огромное! Так выручили… – рассыпалась в благодарностях Ася, заходя в подъезд. Быстро поднявшись на третий этаж, она долго стояла перед дверью квартиры, пытаясь унять взволнованное, учащенное дыхание. Потом, решившись, изо всей силы нажала на кнопку звонка.

Дверь открылась тут же, как будто высокая, статная и, как показалось Асе, очень надменная женщина, стоя в прихожей, ожидала звонка. Ася вздрогнула и отступила на два шага назад, чтобы взглянуть в ее лицо, для чего пришлось некрасиво задрать голову – слишком уж ощутимой была разница в их росте. Ася вообще всегда терялась рядом с высокими людьми, сразу сказывался комплекс по поводу ее небольшого, дюймовочкиного роста.

– А-а-а… Простите… То есть здравствуйте, конечно…

– Здравствуйте. Вам кого? – холодно и отрывисто спросила женщина, равнодушно глядя на Асю со своей надменной высоты.

– А мне, знаете ли, мой Павлик нужен, Татьяна. Вас ведь Татьяной зовут, правильно? Он у вас ночевал, да?

– Так вы мать Ритиного Павла, значит? Ну-ну… То-то я смотрю, лицо мне ваше знакомо – по школе еще помню, наверное. Ну что ж, проходите. Но только здесь ни Риты, ни Павла вашего нет, – проговорила женщина, отступая на середину прихожей.

– Как это – нет? А где они? – осторожно переступила порог Ася.

– Так я думала, она к вам жить ушла… Сказала – к Павлику… – развела руками женщина.

– Что значит – к Павлику?.. И вы ее что, так вот запросто отпустили жить к Павлику?

– Да нет, конечно. Никуда я ее не отпускала. Да она особо и не спрашивала. Перед фактом поставила, и все. И ушла. Мы с ней поссорились перед этим…

– И мы, знаете, с Павликом тоже поссорились… И он тоже вот так – перед фактом… И что же нам теперь делать, Татьяна? Где их искать?

– Не знаю…

– И я – не знаю…

Часть III

8

– Фу, какое убожество… – сморщила свой маленький носик Маргошка, войдя вслед за Пашкой в комнату, похожую на школьный пенал – длинную, темную и неуютную. Даже обои в ней были какого-то серого мышиного цвета с несуразным блескучим орнаментом, всполохи которого от света включенной под потолком голой лампочки еще больше подчеркивали окружающую невзрачность и неприютность.

– Ничего. Перебьемся на первое время. Не навеки же мы сюда поселяемся, – ободряюще встряхнул ее за плечи Пашка, бросил в угол свой рюкзак и тут же торопливо взглянул на часы. – Маргош, ты давай устраивайся тут, сумки разбирай и уют наводи, а я побежал, ладно? Времени в обрез, сама понимаешь…

– Да, иди, иди. Понимаю, конечно. И пообедай где-нибудь в городе – не ходи голодным! А я тут приберусь и в магазин схожу, прикуплю чего-нибудь на ужин. Ага?

– Ага… Ну все, я побежал…

Он улыбнулся ей как обычно, широко и белозубо, еще раз слегка тряхнул за плечи и исчез за дверью. Маргоша вздохнула ему вслед, грустно опустила было плечи, но в следующую секунду уже вся подобралась и выпрямилась во весь свой высокий рост и, уперев кулачки в красивые, стройно-танцевальные бедра, огляделась по-хозяйски кругом.

– Ну что ж, будем встречать трудности весело, – пробормотала она себе под нос, медленно обходя комнату по периметру. – Будем уют наводить в этом шалаше… А что? И совсем тут неплохо даже… Хотя раем и не назовешь, конечно, зато с милым рядом…

Где-то надо было раздобыть ведро с тряпкой. Вышла в длинный обшарпанный коридор и побрела на запах жареной картошки, доносящийся откуда-то из его глубины. Там, стало быть, должна находиться коммунальная кухня, а значит, есть и живая душа, которая эту картошку жарит… В конце коридора и впрямь оказалась большая кухня, и у допотопной плиты действительно толклась та самая живая душа в образе маленькой неказистой толстушки во фланелевом старом халате, который был к тому же ей явно маловат. Толстушка быстро обернулась к ней от плиты, смерила настороженно-неприветливым взглядом и спросила:

– Вы новые жильцы из пятой комнаты, что ли? Сколько вас? Двое? Дети у вас есть?

– Нет, детей нет… – растерянно развела руками Маргоша. – А что?..

– Да ничего, – равнодушно пожала плечами толстушка, – просто недавно Лизавета комнату жильцам с детьми сдавала, так тут шуму-гаму было… А вы надолго? Тут вообще-то больше двух месяцев никто и не задерживается. Боятся все – дом-то аварийный…

– Нет, и мы ненадолго. А вы давно здесь живете? Тоже снимаете, да?

– Я?.. – почему-то страшно удивилась ее вопросу толстушка. – Нет, я не снимаю. Я здесь живу. Как из детдома вышла, так и живу. У меня и ордер, и прописка есть…

– А как вас зовут?

– Меня? – опять удивилась ее собеседница, будто Маргоша задавала ей невесть какие вопросы. – Меня Соней зовут…

– А меня – Маргаритой. Можно Ритой. А вообще, все меня Маргошкой называют, я уж привыкла…

– Маргошка… Красиво как…

Соня повернула к ней от плиты лицо и улыбнулась, и Маргоша разглядела ее наконец полностью. Соня оказалась совсем молоденькой девчонкой, и улыбка очень ей шла, делала ее лицо довольно милым и симпатичным. И вообще, подумалось Маргоше, если хорошо подстричь эти отросшие некрасивыми рваными прядями волосы, снять этот дурацкий, полудетский и совсем ветхий халатик и одеть во что-нибудь более приличное ее новую знакомую, то весьма интересная получится девчонка, приятная такая сексапильная пышечка…

– Соня, а ведро с тряпкой в твоем хозяйстве имеются? Там в комнате такая пылюка стоит, что заходить противно! Хочу прибраться. Посодействуешь?

– Ага. Сейчас все дам. Погоди, только картошку дожарю. Хм… Надо же, какое имя интересное – Маргошка…

Она снова обернулась к ней от плиты и улыбнулась уже более дружелюбно, и подмигнула лукаво, и махнула рукой, быстро пробормотав:

– Ты иди пока к себе, я принесу…

Вскоре Соня притащила ей и ведро, и тряпку, и старый вытертый веник, и даже помощь свою предложила – начала весело мыть пыльные оконные стекла, до скрипа протирая их скомканными газетными листами, болтая при этом без умолку:

– Ой, а мы в детдоме, знаешь, всегда так окна мыли – старыми газетами! У нас детдом сельский был, рядом с церковью стоял, на горе. Весной на Пасху все промоем, все блестит… Знаешь, и хорошо было! Мы дружно жили, и воспитатели были ничего, нормальные, в общем… Сейчас иногда смотрю по телевизору: такие ужасы порой про детдома да интернаты показывают – волосы на голове дыбом встают! А у нас ничего было, прилично так. Даже и не били никого…

– Сонь, а каким ты образом в городе оказалась? Если, говоришь, в селе детдом был?

– Так нас всех после выпуска по разным городам распихивают! Где в деревне работать-то? И меня вот так же. Пришел срок, и выпустили из детдома, и направление на работу дали, на местный камвольный комбинат. И жилье мне как детдомовке тоже полагалось, только я тут сглупила, конечно. Надо было на это жилье хотя бы одним глазком посмотреть сначала, а я, как ордер, бумажку эту, увидела, так и схватила ее сразу, и расписалась сдуру везде, и сюда на всех парах поперла… А тут такая дыра оказалась – жуть! Я из постоянных жильцов тут только одна и проживаю на сегодняшний день, остальные все сдают… А вы тут как оказались? Вы уже женатые, да? Тоже жить негде? Приехали откуда-нибудь?

– Нет, Сонь, не женаты мы. И не приезжие никакие, местные. От родителей вот сбежали. Решили, так нам лучше будет.

– Как это? – округлила на нее глаза Соня. – Как это – лучше? С ума, что ли, сошли? А почему?

– Ну, Сонь, это долго объяснять… – замялась отчего-то Маргоша. Она не сразу поняла, почему ей вдруг стало так неловко разъяснять причины их поступка именно этой девушке. И даже не то чтобы неловко, а, скорее, стыдно. Как порой бывает стыдно здоровому человеку находиться в больничной палате среди смертельно больных. Вроде он ничего и не сделал плохого, а все равно – чувство вины и стыда…

– Да ничего, что объяснять долго! У нас же время есть? Есть! Вот я и понять хочу, как это – без родителей лучше? Они били вас, да?

– Нет, не били…

– Алкоголики?

– Нет…

– А кто?

– Ну, обыкновенные люди… Просто мы пришли к выводу, что они нас подавляют, понимаешь?

– Нет, совсем не понимаю… Вот когда бьют – это ясно. Или пьют – это тоже плохо. Это я понимаю. А вот когда подавляют… Это как? Расскажи!

– Да как это тебе рассказать-то… – растерянно пожала плечами Маргоша, ругая себя за глупую откровенность. Надо было подтвердить версию про алкоголиков, и вопросов бы у этой любопытной девчонки больше никаких не возникло! А теперь выкручивайся, как хочешь… Вот же черт побери… А что? С чертом – это мысль, между прочим! Придется теперь этого страшилу хвостатого и использовать для объяснений! На наглядном примере, оно всегда понятнее…

– Понимаешь, Соня, вот парень мой говорит, что почти во всех людях сидит маленький такой чертик, который жаждой обладания называется. У кого-то он крохотулечка совсем малюсенькая, как букашка незаметная, у кого-то средних размеров, а у кого-то огромный такой, здоровенный уже детина вымахал, который и в человеке-то самом уже с трудом помещается – до такой степени в размерах увеличился. А растет черт потому, что витаминов жрет много. А витамины для него – это другие люди, которые каким-то образом под его власть попали. И не хотели вовсе, а угодили. По разным всяким причинам: кто в мужьях числится, кто в женах, кто в подчиненных по службе, кто в друзьях, кто в детях… И если этот черт, попробовав чуть-чуть власти над кем-то, начал вдруг расти, то от него сразу бежать надо, понимаешь? Чтоб витамином этим не стать. Иначе по-человечески, как сам того хочешь, уже и жить не сможешь, а будешь собой чужого черта кормить…

– И что? – перебила ее нетерпеливо Соня. – Что, в ваших родителях эти самые черти выросли, да?

– Ну, выросли не выросли… Нет, не так! Мы потому и убежали, что не захотели, чтоб они в них стали расти…

– Господи, ерунда какая… – разочарованно усмехнувшись, взглянула на Маргошу Соня. И вдруг повторила уже громче, и потом еще громче, а в конце уже и закричала почти: – Ерунда! Ерунда! Ерунда!! Чушь собачья! Вот зажрутся некоторые и начинают себе придумывать всякую хрень! Они же не посторонние люди, они же все-таки родители! Не понимаешь, что ли? Ро-ди-те-ли! И никаких таких чертей у них не водится! Это у посторонних, у чужих, еще может быть… Да и то – кто ж это постороннему человеку вдруг возьмет и позволит просто так собой завладеть? С чего это ради?

– А я и не говорю, что просто так! Черт, он же очень хитрый, Сонь. Он же тебя сначала всяческими благодеяниями завлекает, как Мефистофель какой. Слышала про такого? Ну, вот… А потом за это забирает тебя целиком и жрет…

– Это какими такими благодеяниями? Это что, родительская любовь да забота теперь так называются?!.. Если да, то я бы согласилась за такое благодеяние к любому черту на рога попасть! И витамином этим, как ты говоришь, тоже стала бы с удовольствием!

– Ну, не знаю, Сонь. Вот Пашка, парень мой, даже институт престижный бросил ради того, чтобы не быть кому-то обязанным. За него заплатили много денег, а он все равно оттуда ушел…

– Ну и дурак твой Пашка. Эх, вот мне бы в институт какой поступить! Учителя говорили, я способная. Да только мечта эта моя несбыточная – учили-то нас в детдоме знаешь как? С пятого на десятое… ничему толком. И жизни тоже не учили. Кормили-одевали, спать укладывали вовремя – это конечно. Все по режиму, все правильно… А потом мы выросли – и выкинули нас сюда, в самостоятельную жизнь, и живите дальше, как хотите. Вот тебе работа у ткацкого станка, вот тебе комната в убогой коммуналке. И все. А я, представляешь, ни еду готовить, ни деньги тратить толком не умела. Я ж думала, что макароны на деревьях растут, а чай так вообще готовым продают – уже заваренным и горячим… Помню, как в магазине к продавщице пристала: чая просила, а она сует мне в руки какую-то коробочку… Я отказываюсь, говорю – нет, что вы, мне же чаю надо! А она на меня глаза лупит, потом еще и обругала по-матерному… Это я сейчас картошку жарить умею, а поначалу не знала даже, что надо масла в сковородку налить. Никто не объяснял, знаешь. Ели и ели в детдоме готовую еду на завтрак-обед-ужин… Да и не я одна такая, все наши сразу в этой жизни теряются. Так что мне совсем не помешало бы к такому чертику попасть, который руководить бы мной стал! Я бы с удовольствием…

– Нет, Сонь, нет! Это только кажется так, что хорошо! А на самом деле вовсе нет…

– Да откуда ты можешь знать-то? Ты и дня не жила так, как я! Ты знаешь, сколько мне на моем комбинате платят? Да мне порой жрать совсем нечего! Понимаешь, вообще нечего! И носить нечего! Даже халат вот этот – детдомовское еще приданое… А впереди у меня что хорошего? Ты бы согласилась, например, всю жизнь прожить вот в такой убогой коммуналке?

– Нет… Нет, конечно…

– А мне придется здесь жить! И моя комната, между прочим, еще хуже этой! А что делать – придется. По крайней мере, пока этот дом сам не развалится. А потом что – не знаю. И никакой положительной перспективы на будущее у меня не имеется. Так что я стала бы, без возражений, этим витамином! И ты бы стала, если бы пожила тут пару годочков. Ишь, в родителях своих черта она углядела…

– Но, Сонь…

– И не говори мне больше ничего! Поняла? Дура ты! Дура набитая и зажравшаяся! Хоть и Маргошка!

– Да я…

– И разговаривать с тобой больше не хочу ни о чем! И дружить с тобой не стану! Поняла? И помогать тебе не буду! Сами мойте свои грязные окна…

Соня тяжело спрыгнула с подоконника и резво промаршировала мимо вконец растерявшейся Маргошки к выходу. Было слышно, как невдалеке хлопнула дверь ее комнаты, а потом наступила тишина, такая же гнетущая и серая, как убого-блескучие обои в этом снятом так недорого жилье. Постояв еще минуту и послушав обступившее ее со всех сторон неуютное безмолвие, Маргошка пожала плечами, встряхнулась и продолжила отчаянную борьбу с коммунальной серой пылюкой, которая, казалось, въелась намертво в это убогое жилище. И все равно – Соня не выходила у нее из головы… Вернее, не сама Соня, а этот разговор их странный. А может, и не странный, – может, просто нелепый. Побеседовали, называется. Кто про Фому, а кто про Ерему… «Надо будет Пашке потом про эту Соню рассказать, – подумала она, разгибаясь и держа в руках тряпку, которой старательно домывала пол в комнате, – как бы он на все эти Сонины доводы возразил, интересно? Она ведь во многом права, кстати… Хотя он-то как раз всегда найдет, что ответить! Надо его познакомить с ней обязательно. Хорошая девчонка. Может, Пашка даже и присоветует ей чего. Он умный. А не присоветует, так хоть песню споет…»

9

Ох, и тяжелой штукой оказалась эта материнская растерянность – хуже и не придумаешь. Ася согласилась бы скорее на депрессию – на это безразличное, абсолютно равнодушное отношение к жизни, когда ничего тебе уже не нужно и не интересно – только бы не эта постоянная, изводящая душу тревога за сына: где он, как он, что с ним… И еще: принять все случившееся таким, как оно есть, тоже болезненно не могла, терзалась оттого, что бездействует. Асе все время казалось, что можно еще что-то исправить, что-то предпринять срочное, спасти ситуацию, вернув все на круги своя, чтобы было, как раньше, удобно и правильно: у сына – институт, у дочери – приличный и модно-дорогой вид, у нее – Жанночка с Левушкой и их шикарная дача по выходным… Эх, Пашка, Пашка! И что наделал, глупый ты сын…

Все валилось у Аси из рук, все разбивалось и рассыпалось прямо на глазах, как рассыпалась ее трудная, конечно, без мужа, но относительно налаженная, казалось бы, жизнь. Слава богу, начальница ее новоявленная куда-то исчезла в последнее время и не стояла над душой. Разное говорили о причинах этого отсутствия. Одни утверждали, что учиться поехала на какие-то рекламные курсы. Любознательная, черт побери… Другие шепотком доверительно сообщали, что она на недельку в Питер махнула, чтоб с Валеркой там отношения выяснить да детей у него забрать, которые после свершившегося скоропалительного развода пожелали жить с отцом, а не с матерью. В общем, что ни говори, но начальница их новоиспеченная отсутствовала на рабочем месте уже вторую неделю. И не звонила даже. Народ в офисе по этому поводу страшно нервничал и изводился, потому как работать без плохонького, но все же руководителя никто и никогда не умеет. А когда человек нервничает и напрягается слишком много, на него обязательно в конце концов страшный «жор» нападает. Асе даже пришлось снова, пока отсутствует начальница, открыть свое «бистро». По настоятельным просьбам трудящихся, так сказать. И теперь, изголодавшись по привычным в течение рабочего дня перекусам, эти трудящиеся быстро и с остервенением опустошали полки холодильника – она не успевала в магазин бегать. Да и остальные Асины обязанности на работе и дома тоже никто не отменял… Надо было только собраться с силами, заставить себя, но по-прежнему все валилось из рук. Потому что Пашка так и не вернулся и не позвонил ни разу.

И Жанночка не звонила. Вот уже две недели не слышала Ася ее голоса, и это тоже было очень непривычно, выбивало из колеи. Без ежевечерних отчетов перед подругой было Асе одиноко и маетно, как в сиротском и неприютном детстве. И некому было на Пашку пожаловаться, и некому было ей совет дать или другие какие ценные указания… А субботним вечером так вдруг жалко себя стало, хоть плачь, – и слезы не заставили себя ждать. Наплакалась с удовольствием, от души: и горько, и долго, и громко, и сразу легче стало, будто отпустило внутри. И рука сама потянулась к телефону набрать заветный номер. До того часто набираемый, что даже цифры, его составляющие, были на наборной панели стерты больше других…

– Здравствуй, Жанночка… Это я… – осторожно проговорила Ася и замолчала, вся внутренне сжавшись. Трубку телефона она стиснула так сильно, будто та могла вот-вот выскользнуть и шарахнуть Асю по голове ожидаемым Жанночкиным презрением-недовольством. – Вот, решила тебе позвонить…

– Аська, ты, что ли? – полился ей бальзамом в ухо неожиданно веселый Жанночкин голос. – Привет! Ты где пропала? Хочешь приехать? У нас тут такое…

– А что случилось, Жанночка?

– Да вот, гости тут у нас… Такие забавные – прелесть…

Жанна вдруг, не предупредив, отложила телефонную трубку и звонко расхохоталась уже где-то в глубине комнаты, и захлопала в ладоши, и закричала кому-то очень веселым сюсюкающим голоском: «…ой, ой догоню сейчас…» Ася изо всех сил прислушивалась к происходившему: к визгливым детским голоскам, к счастливому Жанниному смеху и ничего не могла понять: откуда у них там дети-то взялись?

– Ой, Аська, я и забыла, что ты на проводе… – снова послышался в трубке запыхавшийся голос подруги. – Тут к нам Левушкин молодой сотрудник в гости пришел с женой и с детьми… Боже, ты бы видела, какая прелесть! Какое чудо! Давай приезжай, сама убедишься!

– Хорошо, хорошо, Жанночка! Я сейчас!

Ася резво вскочила с дивана и начала лихорадочно собираться, натягивая на себя первое, что попадалось под руку, будто опаздывала куда-то. И билась при этом в ее голове только одна, противная и жалкая, но все-таки такая приятная мысль – слава, слава богу, Жанночка больше не сердится…

Добралась она до их дома на удивление быстро, словно маршрутка специально для нее и подоспела. И пробок никаких на ее пути не оказалось, и светофоров красных. И получаса не прошло, как Ася, запыхавшись от быстрого подъема по лестнице, уже звонила в дверь квартиры друзей, переступая от нетерпения с ноги на ногу. Дверь ей открыл улыбающийся Левушка, но Ася, лишь взглянув на него, поняла, что улыбка эта предназначалась явно не ей. Она сразу это увидела – по глазам Левушкиным: равнодушными и раздосадованными были его глаза, а улыбку он просто забыл с лица стереть, пока к двери шел. Бросив Асе на ходу быстрое «а, это ты, заходи», Левушка тут же развернулся и ушел в угловую комнату, то бишь в свой «кабинет», в открытую дверь которого Ася краем глаза увидела молодого красивого парня с рюмкой коньяка в руке и с такой же почти, как у Левушки, улыбкой на лице – улыбкой довольного жизнью и собой человека. Больно и неприятно кольнуло Асю в сердце, обожгла мысль: на этом месте в кабинете у Левушки, именно с такой улыбкой и с этой рюмкой дорогого коньяка должен был по всем законам жизни сидеть вовсе не этот самодовольный парень, а ее сын, ее Пашка. Это он должен был вот так расслабленно откинуться в мягком кожаном кресле, это на нем должен быть такой вот элегантный строгий костюм и стильно-модный галстук. Это его, его место… Пашкино…

А из гостиной ей в руки уже летело, хохоча, очаровательное малолетнее создание, состоящее из одних умилительных прелестей: светлых кудряшек, веселых голубых глазок, ручек-ножек в нежных пухлых перевязочках, одетое в кокетливое платьице с многочисленными пышными оборочками и крошечные туфельки с розовыми бантами; Ася едва успела руки раскрыть, чтобы подхватить девчонку на лету, опасаясь, чтобы та не шлепнулась с размаху на твердые плиты прихожей, и она тут же забилась-задрыгалась у нее в объятиях, требуя отпустить на волю.

– Дашка! Прекрати баловаться! Смотри, совсем тетю перепугала! – выскочила из гостиной в прихожую молодая симпатичная женщина, девчонка почти, и протянула к ребенку руки. – Иди сюда, успокойся…

– Леночка, да пусть она балуется на здоровье! Я ей разрешаю! – услышала Ася радостный Жанночкин голос. – Ася, это ты там пришла? Иди сюда, я вас познакомлю…

Она оживленно представила Асе свою молодую гостью Леночку и двух ее детей – трехлетнюю Дашеньку и пятилетнего Максимку, самозабвенно упражняющегося с кнопками телевизионного пульта. Он переключал их с такой бешеной скоростью, что несчастный телевизор, в изнеможении наверещавшись поочередно всевозможными разговорно-песенными голосами, казалось, должен был вот-вот взорваться от праведного негодования. Ася, присев рядом, ласково попыталась забрать из рук мальчишки пульт, да не тут-то было – он резво оттолкнул ее руку и, отсев подальше, самозабвенно продолжил свое иезуитское занятие. Лена, обратив на это внимание, тоже собралась было отнять у сына неподобающую игрушку, но была остановлена веселым, не допускающим возражений Жанниным приказом:

– Лена, оставь его! Пусть делает, что хочет! Мужчину именно так и надо воспитывать – пусть он и по жизни делает только то, что хочет! Давай, Максимка, жги! И пусть им тут всем мало не покажется!

– Так громко же очень, Жанна Аркадьевна… Уже голова болит… – застенчиво улыбнувшись, возразила ей Лена.

– Это что еще за Аркадьевна? – наигранно возмутилась Жанна. – Чтоб я этого от тебя больше не слышала, поняла? Или, может, я на старуху похожа?

– Нет, что вы… – стесняясь, пожала плечами Лена. – Просто неудобно как-то…

– Ничего-ничего, скоро ты у меня про свою деревенскую застенчивость напрочь забудешь! – стараясь перекричать какофонию звуков, махнула в ее сторону Жанна. – Вот завтра поедем с тобой по магазинам, приодену тебя, как модель, сразу себя по-другому почувствуешь!

– Так завтра, вы говорили, на дачу…

– Ах, да… Ну, ничего, найдем время для этого! Я думаю, на тебя одежду подбирать – одно удовольствие! Ты такая худенькая и сложена просто идеально…

Ася смотрела на Жанну и не верила глазам своим. Она будто знакомилась с ней заново – Жанна была другой, совершенно другой. Асю даже не столько удивило то, как быстро заменили кандидатуру ее дочери в предстоящих Жанниных шопингах на эту скромную молодую мамашу, сколько изумила разительная в подруге перемена. Жанна говорила другим голосом, обладала иными жестами, новым выражением лица и мимикой – все, все было непривычно другим. Даже глаза ее сверкали как-то по-особенному, совсем незнакомо… Словно прежняя Жанна умерла, а эта родилась заново и ее, Асю, почти не помнит теперь и о проблемах ее тоже не ведает. И смотрела Жанна в ее сторону тоже по-другому. Ну, вроде пришла и пришла, и сиди теперь вот так, в уголке дивана, и наблюдай наше новое семейное счастье…

– Девочки, вы чего тут, с ума сходите? Почему так телевизор орет? – заглянул в гостиную улыбающийся и довольный Левушка. – У нас с Артемом, между прочим, важный разговор, а вы нас отвлекаете…

– А почему это важные разговоры проходят без нашего участия, а? – игриво спросила у мужа Жанна и так же игриво подмигнула засмущавшейся Лене, по-прежнему тихонько и безуспешно пытающейся отнять у Максимки пульт. – Ну-ка, мальчики, выкладывайте, чего вы там придумали…

– Ну, что придумали… – вздохнул удовлетворенно Левушка и посмотрел долгим взглядом на присевшего рядом с Леной Артема. – В общем, квартиру я вам, ребята, за счет фирмы куплю. Мне свои люди ой как нужны! Артем, я думаю, с годами ее отработает… Вы же сейчас где-то снимаете жилье, да?

– Ага… В жуткой коммуналке живем, с мышами и тараканами дружбу водим, – весело закивал головой Артем и так любяще и преданно посмотрел в довольные Левушкины глаза, что Асе даже неловко за парня стало, будто сама она никогда раньше в эти глаза точно так же не заглядывала. Но одно дело – сама, себя-то со стороны не видишь. А тут все как на ладони…

– Ничего себе! Такие очаровательные деточки – и с мышами! И с тараканами! – возмутилась совершенно искренне Жанночка, сажая к себе на колени Дашеньку и обнимая ее ласково. – Какая сплошная жизненная несправедливость… Да, милая? Ты ведь не хочешь жить вместе с мышками, правда?

– Я думаю, трехкомнатная в новом доме в самый раз для вас будет, а? – деловито сдвинул брови Левушка. – Тут в пяти минутах ходьбы от нас как раз дом сдают, и квартиры там свободные есть в наличии, я узнавал… Дом-то дорогой, поэтому желающих туда въехать пока немного. А что? Уж брать, так первичное жилье, правда, Артем? На фига нам еще одни чьи-то тараканы?

– Ага… – счастливо мотнул головой обалдевший от такого разговора Артем и слегка, Ася видела, толкнул коленкой жену – чего молчишь, мол, дура…

– Ой, я даже не знаю… – словно повинуясь его команде, вздрогнула и подняла на Левушку испуганные глаза Лена. – Наверное, нам не нужно, что вы… Наверное, это дорого очень… Нам же не рассчитаться никогда…

Лицо Артема вмиг из счастливо-обалдевшего превратилось в испуганно-недовольное, и весь он будто напрягся корпусом и перевел встревоженный и осторожно-виноватый взгляд с молодой жены на своего шефа, и успокоился тут же, увидев его снисходительную, добрейшую улыбку.

– Леночка, а кто тебе сказал, что за это надо рассчитываться? – хохотнул Левушка довольно. – Я же говорю – за счет фирмы! А потом разберемся, что да как. Мне для своих людей ничего не жалко! Я думаю, твой муж парень не глупый, а? Отслужит, отработает… Да и Жанночка, смотрю, с тобой подружилась…

– Ой, да наша Леночка – прелесть! – вставила свое слово и Жанночка. – Этого просто не видно пока как следует. Вот погодите, я ее приодену, к стилисту да косметологу отведу – и не узнаете! Засияет, как бриллиант! Я даже знаю, как мы тебе волосы подстрижем… Ты ведь моему вкусу доверишься, да, дорогая?

– Ой, я не знаю… Да мне и детей не с кем оставить…

– Господи, нашла проблему! – весело махнула рукой Жанна, вставая с дивана и осторожно спуская с колен Дашеньку. – Пойдемте лучше чай пить! А то у нас гости, а мы тут сидим, семейные проблемы свои решаем… Леночка, помоги мне!

«Вот так вот… – горько усмехнулась про себя Ася. – Уже я и гостьей стала. Понизили, значит, в должности… А может, и вообще вычеркнули из своей жизни, а? Скорее всего, что так оно и есть…»

Выпив свою честную, положенную ей по гостевому статусу чашку чая, Ася засобиралась домой. Ее никто и не удерживал. Жанна попрощалась с ней вежливо и даже чмокнула весело в щечку, и уговорила сидящую на ее руках Дашеньку «помахать тете ручкой», умилившись чуть ли не до слез от трогательного процесса этого «махания». И быстро закрыла за ней дверь…

Ася решила пройтись до дома пешком. На душе у нее было странно – она и сама не могла понять толком своих чувств. Так, например, бывает после просмотра хорошей, трогательной мелодрамы, когда вроде и осознаешь, что так, как в кино, в обычной, реальной жизни вообще-то не случается, но в то же время в душе остается чувство, что все это когда-то уже происходило – именно так и именно с тобой… Или просто хочется, чтобы так оно было… И еще – все время, как будто заданным заранее барабанным ритмом, звучал в голове Пашкин голос, одной и тоже фразой: «Нельзя. Быть. Витамином! Нельзя. Быть. Витамином!» Она сама не заметила, что и шаг свой подстроила под этот ритм и двигалась под него, как солдат – раз, два, три! Нельзя! Быть! Витамином! Нельзя! Быть! Витамином!

Что ж, может, и нельзя. А что тогда можно?.. Спокойно смотреть, как твой собственный сын остается ни с чем, а его теплое место занимает кто-то другой? Как бледная скромная мышка Леночка из коммуналки с тараканами превращается в элегантную леди, глубоко наплевав при этом на всякие там в нее Жанночкины переселения? Эх, дети, дети… Что вы натворили, и сами не понимаете…

И в то же время Ася чувствовала, как перевернулось что-то в ее душе. Как будто местечко там образовалось свободное. Вот только знать бы, для чего… Может, для этих красивых сентябрьских теплых сумерек? Или для этих о чем-то интимно шуршащих под ногами листьев? Может, для легкого вкусного запаха их прощальной осенней прелости? Какие давно забытые запахи и звуки… Будто налетевшие из той еще жизни, когда они вместе с Павликом возвращались этой же дорогой от друзей к себе домой… Подумалось вдруг: интересно, а как бы муж ее отнесся к этому сыновнему протесту? Скорее всего, нормально бы отнесся… Впрочем, и до протеста бы дело не дошло, наверное. Павлик сына всегда старался понимать, внимательно прислушивался к его мнению. А Ася только возмущалась слегка да пофыркивала. И всегда рукой махала – делайте, мол, что хотите… Вот так же махнула она рукой и тогда, когда Павлик отвел сына в музыкальную школу, хотя она категорически настаивала на дзюдо и шахматном кружке. Хотела, чтоб парень рос умным и сильным. А они вцепились руками и ногами в эту музыкальную школу, и что? Что из этого вышло-то? Песенки какие-то, стишата с музычкой…

– Ася! – вдруг услышала она за спиной свое имя и удивленно обернулась. На бульварной скамейке, осыпанной сухими желтыми листьями, сидела Татьяна и улыбалась ей грустно и приветливо – Здравствуйте, Ася… Ничего, что я вас окликнула? Вы так сильно задумались…

– Ой, здравствуйте! – подходя к ней поближе и тоже приветливо улыбаясь, проговорила Ася. – Вот, из гостей пешком иду – прогуляться решила. Дома совсем не сидится, знаете ли…

– И мне! И мне не сидится! Тоже вышла свежим воздухом немного подышать. Да вы садитесь! Вы ведь не торопитесь, как я поняла?

– Нет… – помотала головой Ася и уселась рядом на скамейку, смахнув с нее листья. И тут же спросила торопливо: – Татьяна, а Рита вам звонила? Где они, что с ними?

– Звонила… Все хорошо, говорит. Комнату они где-то на окраине снимают…

– А адрес? Адрес она вам не сказала?

– Нет. Не сказала. Я спрашивала, но она отмолчалась.

– Да? Жаль. А мне Пашка так и не позвонил… – вздохнула грустно Ася.

– Ну, что делать? – успокаивающе произнесла Татьяна и тоже вздохнула. – Решили наши дети самостоятельными стать, сами хотят всего добиваться. Господи, глупые какие… Ну что ж, пусть будет так. Может, так оно и правильно. Не знаю я. У меня последние полгода вообще каша в голове сплошная: то обвинять себя во всем начинаю, то, наоборот, злиться…

– И все-таки это как-то нехорошо, согласитесь, – с досадой проговорила Ася. – Ну какие могут быть съемные комнаты? Зачем? Глупый какой-то юношеский протест…

– Так и я о том же! – живо повернулась к ней Татьяна. – И я ей говорю: живите у нас тогда, раз такое дело! Я уже и не против! А она мне опять…

– Что? Что опять?

– Да долго рассказывать, знаете ли… Это давний у нас спор такой, разногласие мнений. Будто я подавляю их с отцом, будто существовать не могу без этого давления на них…

– Без витаминов, что ли? – усмехнулась грустно Ася.

– Без каких витаминов?

– Да это мой Пашка определение такое придумал. Человек, который искренне отдает себя во власть кому-то, кто начинает этой властью над ним пользоваться безгранично и безраздельно, является якобы лакомым витамином для черта. Не для самого человека, обожающего власть, а именно для черта, в нем сидящего. Будто бы без витаминов этому монстру хвостатому никак не прожить.

– Да? Интересно… Выходит, и во мне черт сидит? Господи, чушь какая… Хотя вот мой муж, взрослый и, казалось бы, уважаемый человек, твердит иногда приблизительно то же самое… И Ритка тоже… Знаете, и я грешным делом в последнее время задумываться начала: может, они и правы? И дочь, и муж? Он ведь тоже сбежал от меня, знаете…

Татьяна быстро отвернула от Аси лицо и смахнула торопливым жестом тут же выкатившуюся на щеку непрошеную слезу, и замолчала, пытаясь справиться с так некстати нахлынувшими волнением и обидой. Удалось ей это довольно быстро – она вообще была очень волевой женщиной и, если того хотела, могла отлично с собой совладать. И даже и рассмеяться слегка:

– Нет, и правда молодец ваш Павлик! Надо же – витамины для черта… Выходит, что я самыми близкими людьми столько лет своего черта кормила? Надо же…

– Ну да. Выходит, что так. Вы-то хоть – своего, а я вообще – чужого…

– Как это?

– Да так уж получилось. Сама не знаю, как…

Так они и просидели на бульварной скамеечке до самых поздних сумерек, щедро осыпаемые сухим золотом осени, и поговорили по-бабьи просто и задушевно, не напрягаясь от многозначительных, выматывающих душу пауз и осторожных взглядов. И расстались совершенно тепло и дружески, обещая делиться поступающей от детей информацией. Ася невольно улыбалась потом, шагая домой знакомыми дворами, и думала: как же она, оказывается, соскучилась по такому вот легкому общению…

Войдя в темную пустую квартиру, она медленно прошлась по всем комнатам и автоматически включила, где только можно, свет, будто боясь оставить в темноте и потерять таким образом новое свое настроение. А в спальне взгляд ее почему-то сразу наткнулся на красивый флакон духов, подаренный ей на прошлый день рождения Жанночкой. Вернее, там было полфлакона. А что – Жанночка ей так полфлакона и подарила. Протянула с милой улыбкой и сказала: «На, Аська. Это обалденные духи, японские. Тебе никогда такие не купить, они безумно, просто безумно дорогие! А мне они успели надоесть, пока я половину использовала…» Ася ее благодарила тогда просто очень, ну прямо-таки истерически-восторженно…

Не помня себя и не соображая, что творит, Ася вдруг одним прыжком подскочила к туалетному столику, схватила изящный, безумно дорогой флакон и что было силы шарахнула им об стену, едва успев увернуться от полетевших в нее рикошетом мелких и острых осколков. И сама испугалась своего порыва. Стояла, замерев, широко открыв глаза и стиснув зубы, пока не задохнулась от вязкого и пряного, довольно-таки тяжелого, заполнившего всю комнату запаха. Потом подошла к окну, распахнула его настежь, включила стоящий в углу вентилятор и пошла за пылесосом – надо было убрать разлетевшиеся по всем углам осколки…

10

И всю ночь потом она спала как убитая. Даже снов никаких не видела. И все воскресное утро проспала, до обеда почти, пока не разбудил ее настойчивый телефонный звонок. Торопливо-требовательный Жанночкин голос, раздавшийся в трубке, сразу сбил с толку и даже вызвал чувство стыда от вчерашнего ее странного поступка – в комнате все еще оставался горько-пряный, не выветриваемый никаким сквозняком запах дорогих духов.

– Аська, ты мне срочно, срочно нужна! Давай собирайся и дуй к нам на дачу! С детьми посидишь, пока мы с Леной по магазинам прошвырнемся! Как раз на двенадцатичасовую электричку успеваешь! Давай-давай, бегом! Жду!

Короткие Жанночкины слова-приказы словно отпечатывались четкими штампами у Аси в голове, и она кивала им в ответ головой быстро-быстро, ничего не успевая сообразить и вставить хотя бы одну маленькую реплику. Потом поймала себя на том, что в трубке давно уже идут короткие гудки отбоя, а она все, как китайский болванчик, кивает и кивает головой…

Посмотрев на часы, она в ужасе всплеснула руками и завертелась волчком по комнате, быстро напяливая на себя одежду. И только глубоко в голове нервно дрожала, не давала покоя маленькая, как хрупкий белесый росточек, слабая мысль: чего это она так засуетилась-перепугалась… Она даже на мгновение увидела себя со стороны: носится по квартире не женщина, а получивший четкий приказ солдат-новобранец, а ее, Аси Макаровой, будто опять не существует вовсе. Она даже тряхнула головой, чтобы мысль эту отогнать побыстрее. Некогда было сейчас в чувствах своих разбираться – на электричку бы не опоздать…

Стоя в переполненной воскресной электричке плечом к плечу с рванувшими на природу горожанами, она с удовольствием подумала о том, как славно сейчас прогуляется от станции до Жанночкиной дачи, побродит по осеннему желто-красному лесу, пошуршит листьями под ногами, подышит чистым, успокаивающе-целебным воздухом. Ася вообще любила осень. Она всегда представлялась ей некой увядающей женщиной-красавицей, очень умной и доброй, и щедрой, и мудрой необыкновенно. А зима – злой седой старухой. А весна с летом – глупыми амбициозными девчонками, требующими всеобщего восторженного поклонения своей незрелой еще красоте.

Да уж. Вот так вот. Прямо хоть стихи пиши, как Пашка…

А проклюнувшаяся давеча в голове мысль все не давала ей покоя. Росла сама по себе, из крохотного росточка-зародыша быстро превращаясь в тонкий нахальный стебелек, и портила романтическое настроение, и насмешливо нашептывала, будто издеваясь: «Давай, Ася, давай… Ты еще бегом от станции помчись… Там же тебя твоя Жанночка ждет не дождется и гневаться будет за твое опоздание…»

Сойдя с электрички, Ася, будто наперекор этим нашептываниям, отправилась на дачу самой дальней дорогой, извилисто огибающей живописные пригорки, потом мимо реки, потом по широкой тропе березняка, сплошь засыпанной желтыми трогательно-маленькими листьями. Белые тонкие стволы берез вызывали острую к ним жалость, хотелось подойти и ласково провести рукой по махристым, отделившимся от стволов тончайшим нежным пленочкам, пригладить-причесать их ласково. Сойдя с тропы, Ася прошла на давно уже полюбившуюся ей поляну, встала в самый центр, покружилась и остановилась, и улыбнулась навстречу грустному кружению берез, которые и сегодня приняли участие в этом их общем белом танце. Правда, не таким уж он и белым был сейчас, скорее желтым. Это весной танец бывает белым. Ася на этой поляне всегда вот так кружилась-танцевала вместе со знакомыми березами, вот так дружила с ними все эти годы, что ездила к друзьям Соколовым, Жанночке и Левушке, на их дачу. Они даже потешались над ней по этому поводу и усмехались снисходительно этим ее странным романтическим причудам – с березками она танцует, видишь ли… Прямо как дитя малое, слабое и неразумное – не проследи за ней, и улетит куда-нибудь в порыве своем. А муж, Павлик, ее всегда понимал. Он и сам любил прогуляться с Асей по лесу, не нравилось ему долго сидеть за высоким бетонным забором дачи. А однажды предложил Левушке раскрасить-разрисовать нудно-серый дачный забор и даже варианты своих творческих фантазий на эту тему начал ему излагать, да только Левушка остановил его пыл, пояснив, что он человек серьезный и себя сильно уважающий и вообще – непростое положение бизнесмена его ко многому в этой жизни теперь обязывает, и подобной глупости он себе позволить никак не может. Ася помнит, как Павлик усмехнулся тогда понимающе и промолчал…

– Господи, Аська, тебя только за смертью посылать! – набросилась на нее недовольная Жанночка, как только она показалась в воротах. – Опять никак с деревьями разговаривала, романтичная ты наша? Ты не поняла сразу, что ли? Надо было два раза повторить, да?! Я же тебе сказала – давай бегом! Чего тут такого непонятного-то?

– А я не хочу бегом, Жанна. Мне пройтись хотелось, – слишком спокойно, слишком на одной ноте, но с тихой яростью ответила Ася и сама удивилась, что в ее голосе не прозвучали сейчас торопливые и неприкаянные, привычные уже в общении с Жанночкой извиняющиеся интонации.

Удивилась этому и Жанночка. Она долго и внимательно смотрела на Асю в упор, будто видела впервые. И даже моргала при этом растерянно. И ничего больше ей не сказала. Повернувшись резко к Лене, вышедшей вместе с ней встречать Асю, решительно и чуть раздраженно произнесла:

– Так, Лена. Поездка по магазинам на сегодня отменяется. Завтра съездим, детей можно и с собой взять. Надо им няню хорошую подыскать. Беби-ситтера. Сейчас большое количество фирм такие услуги предоставляет, я знаю. Я завтра же займусь этим вопросом…

Быстро развернувшись, Жанна ушла в дом, больше ни слова Асе не сказав. Лена пожала плечами и, виновато взглянув на Асю, будто поежилась от неловкости за Жанночкино поведение. Ася улыбнулась ей ободряюще и медленно пошла в сторону шезлонга, раскинутого в дальнем конце газона, устроилась в нем поудобнее и, закрыв глаза, подставила лицо ласковому послеобеденному сентябрьскому солнцу. На душе отчего-то было мирно и хорошо, и прежняя противная мысль-росток вдруг перестала тревожить ее язвительными укорами, будто затаилась на время. От запаха жарящихся с другой стороны дома шашлыков вдруг свело голодным спазмом желудок – Ася вспомнила, что утром не успела даже позавтракать. Оттуда же доносились до нее и звонкие голоса детей, и настойчивые, испуганные реплики их родителей – тише, мол, дядю Леву разбудите… «Вот сейчас посижу еще немного и пойду к ним. Есть хочу. Пусть накормят, – лениво подумала Ася. – А что? Я не напрашивалась, между прочим, сами позвали…»

Незаметно для себя она задремала: красные солнечные шары под веками закружились в расслабленно-сонном хороводе и унесли ее прочь от этих запахов и звуков… и испуганно вздрогнула от тихого, прозвучавшего над самым ее ухом голоса Лены:

– Ася, пойдемте обедать, пожалуйста… Там шашлыки уже готовы…

– А?.. – приходя в себя, Ася села в шезлонге и затрясла головой. Лена сидела перед ней на корточках и приветливо улыбалась, но Ася обратила внимание, что глаза милой молодой женщины отнюдь не улыбаются – остаются грустными и встревоженными.

– Ася, вот еще что… Я спросить хотела… Вернее, посоветоваться…

Лена вдруг замялась и замолчала, и видно было, что ей трудно говорить – перехватило горло от напряжения и волнения. Сглотнув торопливо, она сжала задрожавшие губы и опустила лицо, блестящие, густые, сроду не тронутые никакими красками волосы легли тяжелой волной на ее плечи. Асе невольно залюбовалась и подумала со страхом, что сотворит с этой природной красотой Жанночка, когда поведет девчонку по своим престижно-гламурным салонам…

– Что, Леночка? О чем ты хотела меня спросить? – стараясь придать голосу как можно больше ласкового дружелюбия, спросила Ася.

– Сейчас, сейчас… – быстро проговорила Лена, изо всех сил стараясь справиться с подступившим волнением. Но не успела. Выглянувшая вдруг из-за угла дома Жанночка прокричала в их сторону громко и весело:

– Леночка? Ну где ты там застряла? Иди же сюда быстрее! Ну?!

Испуганно вскочив на ноги, Лена дернулась всем телом на этот зов и быстро ушла виноватой какой-то походкой, будто уличили ее в чем-то крайне неприличном. Ася, грустно проводив ее взглядом, выбралась из шезлонга и пошла следом по газону в сторону «шашлычной площадки», любовно обустроенной с другой, тыльной стороны дома – подальше от посторонних глаз. С крыльца, потягиваясь, спустился Левушка, глянул в сторону Аси равнодушным глазом. Подойдя к оживленно суетящемуся над жаровней Артему, откусил от протянутого ему на пробу шашлыка, закивал одобрительно головой. Похлопав парня по спине, уселся поблизости в плетеное кресло и снова с удовольствием потянулся, и сделал козу пробегающей мимо и отчаянно визжащей Дашеньке. «Семейная идиллия, ясен перец, – вдруг со злобой подумала Ася, садясь на широкую скамью у врытого в землю стола. – Как говорится, чужие здесь не ходят…»

Шашлык у Артема действительно получился отличным. Он радостно улыбался Жанночкиным и Левушкиным дифирамбам, блестел возбужденно-счастливыми глазами.

– Молодец, молодец, Артемка… Будешь нас теперь всегда шашлыками баловать, – игриво махнула в его сторону Жанночка. И тут же, обращаясь к Левушке, спросила озабоченно: – А в их новой квартире камин будет? Говорят, в камине тоже хорошие шашлыки получаются…

– Не будет – сделаем! – махнул небрежно в ответ Левушка. – Ты лучше пока интерьер продумай, чтоб всякой пошлости в дом не натащить…

– А я уже все придумала! – гордо заявила ему Жанночка. – Я думаю, надо все-таки плясать от минимализма. Сейчас это модно очень. Все в таких стильно-серых тонах, чуть серебристых… Завтра вот хочу по магазинам проехаться, обои подобрать. И портьеры. А мебель должна быть светлого тона. Как ты считаешь?

– Да ну, все светлое! Мне не нравится. Скучно как-то. Тут наоборот надо, чтобы сочетания были самые необычные, яркие такие, контрастные!

– Нет, Левушка, ты не прав…

Они яростно заспорили между собой, эмоционально размахивая руками и не обращая больше ни на кого внимания. Артем, продолжая приветливо и радостно улыбаться, кивал им согласно головой, изображая таким образом участие в этом странном обсуждении. Лена грустно наблюдала за мужем, потом перевела свой отчаянно-потерянный взгляд на Асю…

А Асе вдруг стало нехорошо. Вспомнилось вдруг, как она сердилась и кричала на Светку, не желая принимать протеста девочки по поводу бредового (как восприняла это тогда Ася!) Жанночкиного в нее «вторжения», как дергала ее за волосы и рычала злобно после отказа идти в гости. Да и прежняя мысль, похожая на маленький хилый росток, вымахала вдруг в устойчивый и звонкий уже стебель, который принялся щекотать ее изнутри: в груди, в голове, в сердце, настойчиво требуя каких-то необыкновенных, не свойственных ей действий. Может, где-то и хулиганских даже.

– А может, ребятам проще самим выбрать себе мебель? А? Им же там жить! – вдруг громко и с вызовом проговорила Ася, обращаясь к спорящим Левушке с Жанночкой и даже перебив их, что совсем уж прозвучало как гром среди ясного неба. Даже кровь бросилась Жанночке в лицо. А Левушка так удивленно на Асю уставился, что жевать забыл, и поперхнулся в следующий момент сильно, и закашлялся отчаянно. Артем, суетливо подскочив, принялся колотить шефа очень осторожно и деликатно по спине, согнувшись при этом и заглядывая тревожно в глаза. А потом посмотрел на Асю так яростно и гневно, что она тут же почти пожалела о сказанном…

– Что? Что ты сказала? – продолжая пялиться во все глаза на Асю, удивленно переспросила Жанночка.

– Да говорю, может, им самим…

– Как это – самим? А у меня что, считаешь, вкус плохой? Я что, ничего, по-твоему, в этом деле не понимаю?! Да я лучше всякого дизайнера в этом разбираюсь! И я лучше знаю…

– Да не в этом же дело, Жанночка… – продолжала тихо и упрямо возражать Ася, сама удивляясь своей смелости. Как будто росло и росло в ней, и несло ее куда-то, и отчаянно распирало изнутри болезненное желание спорить. Показалось даже, что и сама она растет вместе с окрепшим в ней стебельком, набирается земной силы и проникает корнями все глубже в землю, и процесс этот происходит как бы сам по себе, без ее, Асиного, участия.

– А в чем, в чем тогда дело? – все более раздражалась Жанна. Лицо ее оставалось красным и злым, казалось, она задыхается от крайнего негодования.

– А в том, что нельзя, наверное, кормиться витаминами чужой жизни… – негромко произнесла Ася и внутренне усмехнулась: уж теперь-то ее точно сочтут за ненормальную. Вон как все сразу замолчали и смотрят на нее озадаченно. Наверное, хватит с нее на сегодня. Да и вообще, какое ей, в сущности, до всего этого дело? Да и вправе ли она решать, кому что можно, а чего нельзя? Будто сама той витаминкой еще вчера не была…

Тяжелая пауза затянулась, однако, надолго. От Асиных слов неловко стало всем, даже дети примолкли над своими тарелками и разглядывали во все глаза непонятных взрослых, которые так хорошо веселились и дружили, а теперь вдруг им стало плохо, и сердито, и грустно. Дашенька даже пискнула тихонько и испуганно спрятала личико, уткнувшись в мамин теплый бочок, подальше от тети Жанны, от которой вдруг пошли во все стороны холодные злые иголки. И зачем эта непонятная тетя к ним приехала? Сидела бы себе дома…

– Ася, а ты на электричку не опоздаешь? – изо всех сил стараясь придать голосу снисходительно-насмешливую интонацию, спросила Жанна. – По-моему, тебе уже пора…

– Да, пожалуй, – быстро встала из-за стола Ася, – и в самом деле могу опоздать. Всего вам доброго, спасибо за шашлык…

– Я провожу вас! – тут же вскочила вслед за ней Лена, не обращая внимания на яростно-недовольный взгляд молодого мужа.

– Нет-нет, Леночка, спасибо! Никаких провожаний! Я и сама добегу.

– Ну, хоть до ворот…

– Ну, только если до ворот…

А когда Ася, уже выйдя за калитку и взглянув на часы, начала срочно прощаться, Лена вдруг схватила ее за руку и, умоляюще заглядывая в глаза, торопливо проговорила:

– Ася! Подождите! А можно, я вам на днях позвоню? Мне очень, очень нужно… Я… Я просто ничего уже не понимаю, все запуталось так… Я просто посоветоваться хочу…

– А ты думаешь, я смогу тебе чем-то помочь?

– Да! Сможете, конечно! Вы же такая смелая женщина…

– Я? Смелая? Да ты что… – расхохоталась от души Ася. И, вздохнув, пояснила грустно: – Нет, Леночка, к сожалению, я далеко не смелая. Я, скорее, несчастная и глупая женщина. Только и смогла вот, что после драки кулаками немного помахать…

– И все-таки, Ася, можно? Мне необходимо хоть с кем-то поговорить!

– Ну что ж, звони. Звони, конечно.

– Спасибо…

– Тогда пока.

– Пока…

На станцию Ася почти бежала и еле успела на последнюю электричку. Народу в этот час оказалось не так уж и много – ей даже удалось занять место у окошка. Только любоваться из него осенними красотами больше не получалось – сумасшедший росток, уже совсем крепко и надежно в ней обосновавшийся, не давал ей никакого покоя. Казалось, будто превратился он в целое большое дерево – все в ней разворошил-расшевелил своими корнями да ветками, и полезли вдруг наверх из самых темных уголков души забытые, непривычные чувства и ощущения. И довольно-таки неприятные. Стыд, например. И еще – гневная досада на саму себя. Как же так получилось, как вообще могло произойти с ней такое? Ася с ужасом подумала вдруг, что за последние три года ни разу не приняла ни одного самостоятельного решения ни в отношении себя, ни в отношении детей. Все решения за нее принимала Жанночка. А с нее, с Аси, требовался только полный ежевечерний телефонный отчет о прожитом дне. Со всеми подробностями. О соответствии действий Аси со стратегическим планом, принятым накануне Жанночкой. А за любой самовольный шаг вправо-влево – расстрел…

Ася изо всех сил пыталась переключиться с этих нехороших, неуютных мыслей на что-нибудь другое, более нейтральное, только не получалось никак. Они лезли и лезли, обгоняя друг друга, будто внезапно открылась потайная дверца, выпустившая их на свободу. А выходя на волю, они, эти мысли и чувства, еще и кулаком по ней будто стукнуть норовили. И пребольно. Вот ударил стыд. Вот досада. Вот обида. Вот гнев… Ее будто ломало всю от беспощадных ударов! Или распирало. Или трясло. В общем, ощущения очень даже не из приятных… Да еще и электричка вдруг остановилась, встала в чистом поле и замерла, судя по всему, надолго. Случилось, видимо, что-то. Авария какая-нибудь. А время-то уже к полуночи идет… И как теперь ей до дому добираться, поздно ночью-то? Раньше хоть можно было Пашке позвонить, он бы встретил ее на вокзале обязательно. А теперь звони, не звони – один результат. Абонент выключил телефон, находится теперь, понимаете ли, вне зоны доступа. Не желает этот абонент с ней разговаривать совсем – криков да обвинений не хочет слышать. Сопротивляется так. А ведь и правильно поступает этот абонент, наверное…

Стыд и досада вновь ударили кулаками-молоточками по голове, отозвались звенящей болью в сердце. Будь он неладен, поселившийся в ней сегодня с утра хилый, но такой упорный росток! Вымахал уже с целое дерево и, главное, за такой короткий срок! Может, не надо было разбивать так необдуманно Жанночкины японские духи? А что – с них же все это безобразие и началось…

Электричка притащилась на вокзал глубоко за полночь. Асе повезло – успела-таки добежать и впрыгнуть в случайный ночной автобус. Правда, это был не совсем ее маршрут, но все-таки уже ближе к дому… Выйдя на остановке, она припустила бегом по пустынной ночной улице, все время оглядываясь назад – не идет ли кто за ней. И вдруг со страхом обнаружила: и в самом деле идет. Тут же подкосились, задрожав в коленках, ноги, и душа, екнув, нырнула куда-то в желудок, сжав его болезненным спазмом. Ася снова оглянулась и помчалась что было сил, вся трясясь от ужаса – слишком уж был подозрительным шедший сзади человек. Чересчур долговязым, очень худым, сильно втянувшим голову в воротник короткого плаща. Как будто, если бы он не был долговязым и худым, она б боялась его меньше…

Сердце у нее колотилось так, что сил для бега, сбивающегося на торопливую ходьбу, почти уже не оставалось. Так и не добежав до своего двора, она нырнула в первую попавшуюся арку-подворотню и в темной ее глубине прижалась мокрой от пота спиной к холодной шершавой стене, прислушиваясь к приближающимся шагам. Но «преследователь» быстро прошагал мимо, мелькнув в арочном просвете скукоженной своей долговязой фигурой – слава богу… Облегченно вздохнув, Ася оторвалась от стены, распрямила онемевшие в коленках ноги. А в следующий миг даже не успела толком испугаться – чья-то сильная рука обхватила ее сзади за шею, и острое холодное лезвие ножа ткнулось ей куда-то под подбородок.

Ася помертвела от леденящего страха – не было сил ни пошевелиться, ни закричать. Никогда, никогда с ней не могло произойти такое – так она всегда раньше думала. Потому что такое случается только с другими. Про такое рассказывают в криминальных новостях, про такое снимают свои фильмы-ужасы гениальные американские режиссеры, получая затем заслуженные «Пальмовые ветви» и «Оскары», про такое рассказывают с возбужденным придыханием знакомым и соседям… А вот с ней, с Асей Макаровой, такого случиться просто никак не могло. Внутри ее все возмущалось, протестовало и пыталось объяснить кому-то неведомому, что нет, нет и еще раз нет – с ней такого произойти не может… Тут какая-то ошибка судьбы – нет, нет и еще раз нет… Ей даже удалось тихонько, совсем тихонько пискнуть вслух:

– Неет…

– Тихо. Еще раз пикнешь – убью, – жестко проговорил над ухом отталкивающе-неприятный мужской голос. В следующий момент она почувствовала, что идет. Вернее, не идет, а передвигает бесчувственными ногами, пятится куда-то в глубь арки, увлекаемая твердой рукой с зажатым в ней острым лезвием ножа. Насильник волок Асю все дальше и дальше, в чужой заброшенный двор, и по-прежнему внутри у нее все отчаянно сопротивляется и кричит свое «нет», а тело, напротив, все больше и больше безвольно обмякает и виснет на этой руке, так больно сдавившей ее шею. А мерзкие пальцы уже торопливо шарят по пряжке ремня на джинсах, и весь он суетливо трясется-колотится, и отвратительное сипло-укороченное дыхание бьет горячо в затылок…

И вдруг что-то произошло. Рука, сжимающая ее горло, вдруг резко дернулась, и пальцы разжались, от неожиданности Ася упала – не удержали ноги. И тут же услышала за своей спиной странную возню – там, похоже, дрались. Она с трудом поднялась на ноги, с усилием развернулась лицом к происходящему: и правда драка… Двое мужчин катались по земле, отчаянно барахтались, яростно пытаясь осилить друг друга; один из них держал в очень смуглой, Асе даже с перепугу показалось – черной – руке нож, а другой мертвой хваткой вцепился в эту руку и удерживал ее изо всех сил. Приглядевшись, Ася узнала в мужчине, пришедшем ей на помощь, своего недавнего долговязого «преследователя» и, к сожалению, вынуждена была признать, что спаситель ее в этой драке находится совсем не на высоте и что еще немного, совсем чуть-чуть стоит поднапрячься черной руке, сжимающей нож, и мужчина горько пожалеет о своем благородном поступке, и сожаление это будет самым последним чувством в его жизни… Оглядевшись лихорадочно по сторонам в поисках хоть какого-нибудь тяжелого предмета и ничего такого, конечно же, поблизости не обнаружив, Ася не нашла ничего лучше, как быстро стянуть с себя ветровку и накинуть на голову оказавшегося в этот момент сверху то ли маньяка, то ли рядового насильника, да еще и впиться сквозь тонкую ткань куртки ногтями ему в лицо с такой силой, что тот лишь замотал головой от подобной наглой неожиданности и инстинктивно замахал руками, то есть ослабил хватку и выпустил нож из своей черной руки. А может, не черной, а просто очень смуглой – черт его знает, в темноте и не разберешь… А долговязый спаситель моментально ситуацией воспользовался и тут же завладел холодным оружием противника. И вот уже враг вскочил на ноги и убегает через темную арку на другую улицу – мерзкое кривоногое создание, несущее в себе горе, смерть, отвращение и ужас…

– Ты как, женщина? С тобой все в порядке? Не успели тебя обесчестить? – опускаясь в изнеможении на землю и держась руками за голову, хрипловато и немного насмешливо спросил долговязый и тут же застонал протяжно. – Ой, зараза, больно-то как… Проехался-таки по мне перышком порядочно, сволочь черномазая…

– Да, со мной вроде все в порядке… Спасибо вам… – пролепетала благодарно Ася, изо всех сил пытаясь унять нервную дрожь. Но безуспешно: зубы продолжали выбивать дробь, звонко и довольно противно клацая – было даже неловко перед незнакомцем…

– Да что мне от твоего спасибо! – сердито проговорил-простонал вдруг он. – Скажи лучше, зачем в арку-то эту поперлась? Здесь и двор-то вроде нежилой…

– Да я вас испугалась! Вы же за мной шли и шли по пятам все время!

– Нужна ты, за тобой идти! Я домой к себе шел, видел, что ты оглядываешься, как заяц лихорадочный. Потом смотрю: пропала, только пискнуло вроде что-то в арке. Вернулся, заглянул, – а тебя уже тащит за гаражи сволочь эта! Вот и пришлось героем заделаться. Я, главное, и драться-то совсем не умею…

– Ну ничего себе не умеете! Вы дрались, как лев…

– Ладно, не хами. Помоги-ка лучше встать…

Долговязый протянул ей руку, оперся другой о землю и с трудом выпрямил свои длинные циркульные ноги. И тут же, охнув, пошатнулся и чуть не упал прямо на Асю, и она вдруг с ужасом разглядела в темноте, что все его лицо залито кровью, и ее рука, которую она ему подавала, помогая подняться, тоже в крови…

– Ой! Вам же срочно в больницу надо! Он что, вас ранил, да? Давайте я вас в больницу отведу! Сейчас выйдем на улицу, машину поймаем…

– Не тарахти, женщина. Не ранил он меня, слегка только морду ковырнул. Да ногу. Ну, может, еще пару ребер подломал. Ерунда. Ты мне только помоги до дома дойти, а то кровь со лба хлещет – не вижу ничего…

– Да, да, конечно! Я вас доведу! Обопритесь на меня, пожалуйста! А где вы живете?

– Да тут, в соседнем дворе… Я сейчас у друга живу, временно. Пошли, потом Коля тебя проводит. Ты ведь тоже, я понял, недалеко живешь? Как будто даже и фигура мне твоя низкорослая знакома…

– Да, только чуть подальше, через перекресток… А может, все-таки в больницу? А?..

– Нет, пошли домой… Как тебя хоть зовут-то? А то я все женщина да женщина…

– Ася. Меня зовут Ася.

– Анастасия, что ли? Тогда Настя, а не Ася. Ася – это как-то совсем уж по-тургеневски. Или ты у нас барышня тургеневская и есть?

– Нет… Нет, конечно. А вас как зовут?

– А я Константин. Только Костей меня тоже никто не зовет. Все Котом кличут. И не по причине весенне-мартовской озабоченности, не мечтай даже! Просто я рыжий и еще усы ношу…

– Кот? Надо же, странное какое имя…

– Не вижу в нем особой странности…

– Хорошо, хорошо… Пожалуйста, Кот так Кот. И я вас тоже так звать буду, если хотите.

– Не вас, а тебя. Будь проще, Анастасия.

– И люди ко мне потянутся?

– Ага. Один вот в темной арке уже потянулся… Ты, вообще, почему одна-то так поздно ходишь? Встретить, что ль, некому?

– Некому…

– Понятно… – вздохнул Кот и замолчал, тихо ковыляя рядом с Асей и опираясь на ее плечо. Оторванная брючина жалко волочилась следом за ним по асфальту, из раны на ноге, чуть ниже колена, прямо в ботинок стекала кровь, и Ася шла, старательно выгибаясь всем своим худеньким телом, чтобы при ходьбе случайно не задеть эту кровоточащую рану, сделав мужчине еще больнее…

– Ну вот, мы и пришли. Сейчас на третий этаж поднимемся – и дома…

– А бинты с йодом у тебя есть? Надо же перевязать…

– Ничего, я сам. Я умею. А Коля тебя домой проводит.

– Но как – ты же не справишься!

– Ну да! Не справлюсь! Не смеши, Анастасия. Коты вообще всегда сами свои раны зализывают. Особенно такие героические.

Они с трудом поднялись на третий этаж. В свете хилой подъездной лампочки Ася успела рассмотреть, наконец, лицо своего спасителя. И правда – рыжий… И усы длинные, как у кота, и глаза, похоже, хитро-зеленые такие… Только хитрости в них сейчас, конечно, не было никакой – боли в них больше проглядывало, хотя и пытается Кот это всячески скрыть. Вон как губу вдруг закусил страдальчески, а еще и от помощи отказывается…

– Нет, Кот, я тебе все-таки помогу! – решительно произнесла Ася. – А вдруг и в самом деле что-то серьезное? У него там нож такой здоровенный был…

– Да ничего серьезного, Анастасия. Порезы просто. Ну, может, глубокие очень… Ты когда палец на кухне порежешь, «Скорую» вызываешь?

– Нет… Нет, конечно. Но…

– Вот и я не буду. Перевяжусь да дома отлежусь. Терпеть не могу больниц всяких. Ну вот, мы, кажется, и пришли. Звони давай в дверь быстрее!

Открыл им лохматый, заспанный молодой мужик. Асе он показался смешным каким-то, необычным слегка, но она не поняла, почему возникло такое впечатление. Ну, румяный, ну, толстощекий… Ну, глаза на них вылупил совсем уж по-детски испуганно, открыв рот, как удивленный ребенок… И все равно – было, было что-то еще очень странноватое в его облике, да только думать ей об этом недосуг, да и ни к чему…

– Коля, проводи даму домой! – весело приказал Кот странному этому мужчине, который все таращился и таращился на них из прихожей. – И штаны надень поприличнее, ради бога, а то мне за твои семейники неудобно. Вот парадокс, а? – обратился он со смехом к Асе. – Когда у мужика семьи никакой в наличии не наблюдается, он обязательно в семейные трусы норовит обрядиться…

Коля испуганно шарахнулся в глубь квартиры, потом вернулся и, подхватив Кота за плечи, повел его осторожно в комнату, приговаривая на ходу:

– Кот, ты чё это? Подрался, что ли? С ума сошел? Ты же не умеешь… Ты чё, Кот, не надо тебе драться… Нехорошо это…

– Почему же нехорошо, Коль?

– Ты учитель, тебе нельзя… Учителя, они никогда не дерутся… Ты чего…

– Коль, ты давай не рассуждай много, ты даму проводи. А то на нее еще кто-нибудь нападет. И не бойся, она не кусается…

– Ой, да ну, ладно тебе…

– Анастасия, Коля у нас очень скромный, ты там не пугай его по дороге, ладно?

– Постараюсь… – медленно проговорила Ася, с удивлением разглядывая и впрямь страшно смутившегося Колю. Все-таки что-то было не так с этим рослым парнем. А что – она не могла понять. Детский взгляд – наивно-простодушный и радостный, да еще это лицо, залитое краской стеснения…

– Всего тебе доброго, Анастасия. Иди уже.

– А можно, я завтра приду?

– Зачем?..

– Ну, узнать хотя бы, как ты тут…

– Ладно. Приходи. Только благодарность свою особо не рвись выражать, ладно? Если уж никак не сможешь без этого, то Коле вон торт воздушно-белый купи к чаю – он страсть как такой торт любит. Да, Коля?

– Да ну… – снова залился краской смущения Коля и опустил лицо в пол, и ладошкой махнул, как трехлетний ребенок, которого похвалили и даже погладили по головке за хорошее поведение. – Пойдемте, я вас провожу…

Всю дорогу до Асиного дома Коля молчал и почтительно шел на шаг сзади. Ася и не пыталась с ним заговорить – у нее просто закончился на сегодня запас моральных сил и эмоций. Она кое-как открыла своим ключом дверь, под возмущенные Светкины причитания, что та чуть с ума тут не сошла, блудную мать ожидаючи, прошла в свою спальню и, не раздеваясь, рухнула в постель. Даже раздеться не было сил. Слава богу, Светка помогла. И раздела, и умыла, и в одеяло закутала…

11

Утром, проснувшись, как обычно, от гремевшего во всю ивановскую Светкиного музыкального центра, Ася вскочила на ноги и тут же рухнула около кровати, как куль с мукой. Тело не слушалось. Тело болело каждой мышцей, каждой косточкой, каждым сосудом и нервом, словно кто-то старательно растягивал его, выкручивал спиралью всю ночь. Вчерашнее потрясение таким вот образом давало о себе знать. Ася долго, с осторожностью поднималась на ноги, действуя поэтапно и медленно, как недоделанный робот: сначала надо сесть на коленки, потом подтащить чуть вперед ногу, потом упереться в пол одной рукой, потом второй, потом подтащить другую ногу, потом медленно, очень медленно, маленькими рывками надо распрямиться…

– Свет, ты еще не опаздываешь? Набери мне воды в ванну, пожалуйста… Я разогнуться не могу… – жалостливо простонала Ася, выйдя на кухню к быстро поглощающей свой завтрак дочери. Светка даже жевать перестала от удивления, разглядывая мать, руки и ноги которой тряслись мелкой дрожью, вокруг глаз залегли темно-коричневые страшные круги, под подбородком запеклась какая-то глубокая царапина…

– Мам, да что этой с тобой, господи?! Случилось что? Может, врача вызвать?

– Нет, Светка, врача не надо. Само пройдет. Заживет, как на кошке…

Произнеся последние слова, Ася попыталась улыбнуться, вспомнив про вчерашнего своего спасителя, но вместо этого только тихо ойкнула: любое мышечное движение, самое даже незначительное, доставляло ощутимую боль, и разумнее, наверное, было шевелиться совсем потихоньку, остерегаясь малейших резких движений.

– Сейчас, мамочка, сейчас… Тебе и правда надо в теплой ванне полежать! – бросилась в ванную Светка. – Сейчас я тебе хорошую водичку сделаю: с пенкой, с травками, с маслом…

После трехчасового лежания в «хорошей водичке» Асе действительно полегчало. Начав принимать ванну, Ася позвонила на работу и предупредила, что сегодня прийти не сможет по причине простуды, свалившей ее с ног, – не рассказывать же всем о том, что случилось с ней вчера. Она, похоже, вообще никогда и никому не сможет об этом поведать… Ей противно было даже вспоминать о вчерашнем, противно было даже на секунду представить, что с ней могло произойти, если б не ее случайный спаситель. Ася бы, наверное, и жить больше не смогла… Хотя чего это она про жизнь – вряд ли ее вообще оставил бы в живых этот черный маньяк… Да не то что рассказывать, ей и думать-то обо всем этом не хотелось. Хотелось только лежать и лежать в теплой ванне, и остаться бы в ней навсегда, навеки, до конца своей жизни…

Светка на первые уроки в школу тоже не пошла, как Ася на этом ни настаивала. Бегала, как угорелая, между кухней и ванной, приносила матери то зеленый чай, то настойку «от нервов», то кофе, то бутерброд, то воды горячей подливала. Так что через три часа Ася, благополучно добравшись до постели, снова уснула как убитая и проспала почти до самого вечера. А проснувшись, решила, что сейчас встанет и пойдет навестить своего спасителя, и подосадовала на себя – вот же эгоистка какая. Может, ему там помощь нужна, а она валяется тут целый день. Нервное потрясение у нее, видите ли. А человек из-за нее вчера ранения ножевые получил!..

На этот раз встать с постели ей удалось намного легче и даже получилось умыться-причесаться самостоятельно, и одеться, и выйти из дома. Зайдя по дороге в супермаркет, Ася купила бутылку хорошего коньяка и долго еще выбирала торт для Коли – Кот сказал, что он воздушно-белый любит. Это какой же, интересно? Сама Ася в тортах не разбиралась совсем – предпочитала им соленые огурцы с селедкой. И поэтому, махнув рукой, купила самый дорогой и самый впечатляющий. Может, не воздушный, но зато совершенно белый, красиво украшенный горками из нежно вьющегося по верхнему основанию крема.

Дверь ей открыл Коля. Засмущался, покраснел, как давеча, разулыбался приветливо и искренне, очень по-детски. А когда Ася вручила ему коробку с тортом, так радостно округлил глаза, что Асе стало отчего-то не по себе. Странный какой он все-таки…

Кот встретил ее своеобразно: не со смущением и радостью, как Коля, но тоже приветливо. Лежал он на диване поверх одеяла, положив аккуратно забинтованную голову на высокую подушку. Усы его радостно топорщились вверх, а глаза блестели ярким зеленым светом, и впрямь будто кошачьим. Оторвавшись от подушки, он важно покивал, здороваясь с Асей забинтованной головой, как тот красный командир из песни, у которого она, голова то есть, вся «обвязана, и кровь на рукаве»… Потом озадаченно уставился на протянутую ему коробку с коньяком.

– Ты чего, Анастасия? Бутылку-то зачем приперла? Мы же с Колей не пьем. Если только немного, вместо лекарства принять…

– Ну, а для чего же еще? – развела руками в ответ Ася. – Только в качестве лекарства! Чтобы стресс снять. Я вот утром и встать сразу, например, не смогла: свалилась у кровати, как куль с мукой. И на работу даже не пошла.

– И я не ходил… Пришлось звонить, отменять занятия…

– А ты где работаешь, Кот?

– А зачем тебе об этом знать, Анастасия? Ты уж не приударить ли за мной собралась часом, а? Из чувства благодарности к герою-спасителю? Учти, я женатый. И в жену свою с юности влюбленный. Только дура она у меня. Пришлось вот сбежать временно, чтоб поумнела немного.

– Думаешь, поумнеет?

– Конечно. Она ж меня тоже любит – я знаю. Так что учти, не свободный я…

– Хорошо, Кот, я учту. И приударять не буду. А все-таки интересно, в каких таких местах нынче мужики-герои водятся? Где работаешь-то? Коля вчера сказал, ты вроде как учитель… В школе, что ли?

– Ага. Только не в школе, а в интернате. Для умственно отсталых детей. Для олигофренов, имбецилов да дебилов то бишь.

– А Коля… Он…

– Да. Правильно мыслишь, Анастасия, Коля тоже олигофрен. Мой бывший ученик. Но он достаточно адаптирован, к счастью, к условиям окружающей жизни. Грузчиком в магазине работает. Не пьет, не курит. С начальством не спорит. Всех подряд любит. Любое задание выполняет охотно и с радостью. Мечта, а не работник. Они там не нахвалятся им…

– Ах, вот оно что… – задумчиво протянула Ася. – А я сначала и не поняла…

– А что тут особенно понимать-то? Коля – такой же человек, как и мы. Божье творение. И тоже создан для счастья, как та птица для полета. Правда, счастье это возможно при одном условии – правильной адаптации к жизни, чтобы кто-то его лицом в нужную сторону повернул, понимаешь? А так – все то же самое, по сути…

– А ты, значит, этой самой адаптацией и занимаешься?

– Ну да. Стараюсь. Я учителем труда у них работаю.

– Но это, наверное, очень тяжело…

– Да нисколько. Повторяю еще раз: они такие же люди, как и мы! Или, может, даже лучше в чем-то: добрее, искреннее… Их просто любить надо. Как детей любят. И относиться к ним серьезно, как к равным, а не как к братьям меньшим – собачкам да кошечкам. А то вот училки наши интернатовские недавно номер выдали – просто умереть не встать. Хотя ведь как лучше хотели…

– Расскажи, если можно…

– Да понимаешь, комиссия к нам какая-то важная наведаться собралась, и сверху приказ поступил – концерт организовать к ее приезду. С участием, так сказать, нашего контингента. Ну, наши и расстарались, как могли. Целый месяц репетировали… Вот прибыла эта комиссия наконец, важные тетки-чиновницы все обошли, посмотрели, все одобрили-похвалили, а потом расселись в зале – концерт смотреть, значит. И первым номером вслед за аккордеонистом Михалычем выплыли на сцену пятнадцать девчонок-олигофренок и, дружно выстроившись в ряд, запели вразнобой дурными голосами: «Девушкам из высшего общества трудно избежать одиночества…» Уж так девчонки старались, ты бы видела! Усердно кокетничали, жеманились, изображая тех, о ком пели! А когда самая толстая и специфически фактурная Катька Огородникова на полшага вперед из этого ряда на плановой сольной припевке выскочила и, закатив от усердия глаза, заголосила: «…я натура утонченная…», то гости вообще просто окаменели в первый момент. Потом кто-то старательно смех сдерживал, кто-то – гнев, а кто и слезы… В общем, скандал был. Правда, он тихим получился, этот скандал. Училкам настоятельно посоветовали организовать из наших девчушек ансамбль русской народной песни и даже денег пообещали выделить на костюмы и реквизиты там всякие… И ты знаешь, правы оказались тетки-чиновницы! Так удачно в кокошники да красные сарафаны наши певуньи вписались – загляденье просто! А сейчас с таким удовольствием учатся деревянными ложками играть-наяривать, ты бы видела! А Катька Огородникова себе стиральную доску облюбовала: целыми днями по ней ложкой деревянной туда-сюда самозабвенно водит. Туда-сюда, туда-сюда… Они, знаешь, сейчас как раз «Камаринскую» разучивают… Чего ты ржешь-то, Анастасия?

Ася и в самом деле не могла удержаться от смеха. Наверное, нехорошо было смеяться, но она ничего не могла с собой поделать. Кот на нее только рукой махнул…

– Вот и ты туда же – смешно ей. Тут не хихикать надо, а с уважением к чужой беде относиться. Нельзя безоглядно управлять слабыми, понимаешь? Им от души помогать надо, с умом, мы в ответе за них. Нельзя самоутверждаться за счет тех, кто не в состоянии постоять за себя…

– Чтобы чертей своих витаминами не подкармливали, да?

– Как это? Не понял…

– Да долго рассказывать, Кот. Это сын у меня так недавно выразился…

– Да? Интересно. Расскажи-ка.

– Да ну… Ничего интересного – юношеские фантазии. Даже повторять эти глупости неловко. Одни только неприятности от них, от фантазий этих. Такое натворил недавно, что я до сих пор как в сером тумане живу…

Ася горестно вздохнула и обреченно махнула рукой куда-то в сторону. Кот коротко взглянул на нее из-под белых бинтов и, устроившись на подушке поудобнее, предложил:

– А ты расскажи все-таки. Чует мое сердце: что-то тут не так. Давай, начинай. А что? Времени у нас с тобой – завались. Мы люди с тобой нынче нервно потрясенные, больные, значит. А лучшее, как известно, лекарство от нервов – добрая беседа по душам. А Коля нас чаем напоит… Коля! Ты где?

Примчавшийся с кухни Коля с такой преданностью, заботливостью смотрел на своего бывшего учителя, что у Аси дрогнуло сердце от умиления: этот улыбающийся человек, оставшийся, в сущности, ребенком в своем развитии, носил в себе самую настоящую любовь – бескорыстную и искреннюю, излучал ее щедро и радостно. Асе даже подумалось: счастливый какой, может открыто проявлять свои чувства. Хотя в следующую секунду одернула себя: нашла кому завидовать…

– Кот, а может, суп? Я суп куриный сварил. Вкусный…

– Анастасия, ты суп хочешь? Чего задумалась? – обратился насмешливо Кот к Асе.

– А? Нет… Нет, спасибо, я не голодна…

– Ну, тогда чаю! Коля, только сахару даме в чай много не набухивай, ага? А то ты любишь, понимаешь ли, расположение свое таким образом показать. Сладко – значит, хорошо…

Коля с готовностью закивал головой и ушел на кухню, и вскоре торжественно внес к ним в комнату расписной поднос с дымящимися чашками и кусками принесенного Асей торта на тарелочках. И опять улыбался радостно и счастливо, и опять у Аси сжалось сердце непонятно от чего…

А потом она долго рассказывала Коту о себе. И про погибшего мужа, и про Жанночку с Левушкой, и про Светкин с Пашкой неожиданный протест, и про дурацкое сыновье увлечение песенками, из-за которых он институт бросил, и про обиду свою материнскую, и про то, как нечаянно, в порыве гнева выгнала его из дома и теперь не знает, где искать… Так уж получилось, что Ася впервые связала в слова и поведала вслух обо всем наболевшем и сама удивилась тому, что в ее непредвзятом рассказе произошедшие события приобрели несколько другой уже окрас: по всему выходило, что дети ее не так уж и не правы в своем протесте… Или она неверно как-то все излагает, может быть? Акценты не так расставляет? Может, надо было сгладить, приврать как-то про отношения, которые у нее с друзьями сложились? А то Жанночка с Левушкой совсем уж какими-то монстрами получились. И впрямь, чертями настоящими…

Кот слушал Асю молча, очень внимательно, лишь изредка взглядывал на нее из-под своей повязки. И не перебил ни разу. Потом, вздохнув, тихо переспросил:

– Как он сказал? Витамины для черта? Надо же, молодец парень…

– Да почему, почему молодец-то? – горестно всплеснула руками Ася. – Этот молодец теперь, между прочим, без высшего образования останется! Что ж тут хорошего?!..

– А тебе, Анастасия, ребенок без высшего образования никак не подходит, да? Статусу не соответствует? Стесняешься? Или тебе непременно им гордиться необходимо?

– Ой, ну почему сразу гордиться? При чем тут я-то вообще? Ему же самому в жизни как-то надо устраиваться, личностью становиться…

– А без диплома он этой личностью ни при каких условиях не станет, да?

– Господи, ну не я же это все придумала! Если у нас теперь везде так – без бумажки тебя и на порог в приличное место не пустят!

– А с чего ты взяла, что сыну твоему именно в это место и надо? Может, оно для тебя приличное, а для него как раз наоборот – самое что ни на есть отвратное? Не можешь ты это за сына решать, Анастасия. Это тебе, тебе лично хочется его в хорошее место определить, чтобы самолюбие свое материнское потешить. Чтобы гордиться, а не стесняться.

– Нет, нет, ты тут совсем не прав… Я же мать! Ты не забыл? И этим все сказано, понятно? И я могу, могу решать что-то за своего ребенка! Имею право! И я должна, обязана просто позаботиться о своем детинушке, если я его на свет родила! Хочет он этого или нет! Любыми путями и средствами, пусть даже и через унижения пройти. А все, что ты говоришь, – демагогия чистой воды. У тебя, наверное, своих детей нет, прости, поэтому и утрируешь так чудовищно…

– Ничуть. Ничуть не утрирую. Знаешь, у моих интернатских пацанов и девчонок у всех родители имеются. И все наперебой утверждают, что детей своих любят. Только вот стесняются немного – им тоже хотелось бы любить своих сыновей и дочерей в придачу с хорошими бумажками в виде дипломов, да судьба им такого удовольствия не преподнесла. А так любят, конечно же, только от глаз своих подальше держат… Такие вот родители-человеки, мать твою. Те самые человеки, у которых по жизненным меркам все должно быть распрекрасно, как классик выразился, – и одежда, и лицо, и душа, и мысли. А некачественные дети этому прекрасному образу мешают, не укладываются в стандарты, понимаешь? Пробел получается досадный…

– Кот, прекрати! – вспыхнула вдруг, разозлившись, Ася. – Что ты сравниваешь? Мой-то сын в состоянии жить так, чтобы мать им действительно от души гордилась! А что в этом такого? Каждой матери этого хочется! И не надо тут аналогий никаких глупых приводить! У меня же совсем, абсолютно другая ситуация!

– Да та же самая! – так же зло, громко ответил ей Кот. Так громко, что даже Коля высунулся из кухни и взглянул на него испуганно и удивленно: чего, мол, на даму кричишь… Кот, улыбнувшись успокаивающе, махнул ему рукой и продолжил уже тише: – Та же самая у тебя ситуация, Анастасия. Тебе сын без диплома не нужен, Колиным родителям сын-олигофрен не нужен, даже квартиру вон ему отдельную купили… Его тут, кроме меня, и не навещает никто…

– И все равно, это совсем, совсем не то! Я-то ведь как лучше хотела…

– А ты спроси свою подругу, как бишь ее… Жанну твою спроси – зачем она тобой с такой страстью руководила? Знаешь, что она тебе ответит?

– Что?

– А то, что она тоже как лучше хотела! Для тебя же! Потому что тоже лучше знает, как именно тебе надо жить! И, естественно, она тебе никогда не признается, что ты ей только в виде витамина была нужна. Она тобой манипулировала с неуемным рвением, с наслаждением, а ты детьми своими, выходит, точно так же манипулируешь. В тебе точно такой же черт сидит, Анастасия, как и в подруге твоей! И тоже постоянно витаминов просит. Только витамины твои взяли и запротестовали. А ты и не поняла ничего…

– Ты что, хочешь сказать, что я враг своим детям?!

– Да почему враг? Не враг, а точно такой же черт. Вот скажи как на духу: добивалась от них полного послушания, повиновения? Всякими разными способами, да? Подавляла? На своем настаивала? Ревела? Притворялась? А может, и руки распускала иногда? Ну? Ты хоть слово молви – перебей меня, а то вопросов этих великое множество набирается, бесконечно можно перечислять…

– Да… И добивалась, и заставляла, и подавляла… А как быть иначе? Все так поступают…

– Ну, слава богу! А то уж я решил, что ты непробиваемая у нас, без самокритики совсем. А реветь-то чего надумала?

Ася и в самом деле уже плакала. Слезы вдруг сами по себе, помимо воли, покатились из глаз, она и не заметила даже – дала о себе знать чувствительная резь в глазах из-за попавшей в них туши с ресниц…

– Кот, ну что ты такое говоришь… Выходит, во мне тоже черт сидит, что ли?! И Пашка мой не от меня сбежал, получается, а от черта моего? Как я от Жанночкиного? Вернее, я-то не сбегала, Жанночкин чертяка меня сам прогнал за ненадобностью…

– Ну да. Правильно. Только твой черт еще страшнее, Анастасия. Потому что он у тебя несчастный. Ему надо и для себя самого витаминов добыть, и еще поделиться ими необходимо с другим чертом, более сильным и властным. Вообще, любая жажда обладания – штука опасная, а жажда обладания человеком – вообще катастрофа. Тот, кто подвержен этой страсти – самый разнесчастный на этом свете страдалец, потому как насытиться обладанием практически невозможно. Поэтому и черт владения – черт особенный. Он хитрый – жуть! Порой так искусно маскируется, принимая вид искренней любви, заботы, нежности, щедрых материальных благодеяний, что и не разглядишь его сразу.

– Ну, знаешь, так можно везде, куда ни плюнь, чертей разглядеть…

– Да нет, Анастасия. Не везде. Просто черт совершенно безошибочно, на нюх, определяет, где ему витаминами можно поживиться. Вот ты видела когда-нибудь, как приболевшая собака траву нюхает? Долго-долго так, пока травинку нужную не сыщет, свою, так сказать, витаминку? Так и черт: долго к людям принюхивается, но витамин свой находит безошибочно. Вот ты слабинку дала где-то – и подружкин черт тебя моментально к рукам прибрал. А твоему собственному черту и принюхиваться не надо было – его витамины всегда в виде детей под боком сидели, пока не повзрослели да сопротивляться не начали…

– А что, что тогда мне делать? Так и жить теперь с этим чертом неразлучно, что ли?

– Да нет, зачем. Тебе его вытеснять из себя надо потихоньку. Только не путем войны с чужим чертякой – этим способом ты ничего не добьешься. Сколько подруге ни хами, сколько с ней ни ссорься – это всего лишь сражением ваших чертей будет, и все. А вот когда ты в себе его уничтожишь, тогда и нападать на тебя некому будет. Вот тогда и витамином быть перестанешь, и тебе самой никакие витамины больше не потребуются. Поняла? И сына своего поймешь и полюбишь…

– Да я и так его люблю!

– Нет, Анастасия. Ты не любишь, ты только без конца тревожишься да долг свой материнский исполняешь. Вот когда ты ему поверишь, тогда и любовь настоящая придет. Когда в нем человека увидишь, а не кредитора своего. Он, сын твой, на сегодняшний день для тебя кто? Он – всего лишь – «…горе ты мое, ни к чему без матери не способное». Да ему любовь твоя, уважение и понимание в сто, в тысячу раз важнее, чем твой материнский долг! Он же у тебя нормальный парень? Не алкоголик, не наркоман, не хулиган?

– Нет, слава богу…

– Тогда я вообще не понимаю, о чем тут слезы лить, Анастасия! Надо тебе поскорее черта из себя изгнать да новую жизнь начинать. А то, не ровен час, и опоздать можешь. В общем, дел у тебя невпроворот! А ты уревелась тут вся, время зря теряючи!

Ася и в самом деле никак не могла остановиться. Вернее, и не пыталась даже бороться со слезами. Понимала отчего-то шестым, седьмым, да каким угодно чувством понимала, что это очень хорошие слезы. Замечательные просто. Слезы правды и будущей надежды. Да и вчерашний росток, поселившийся в ней, опять дал знать о себе – зашевелился-защекотал в груди и в сердце осторожно-трепетно, поглаживая своими мягкими, но сильными листьями, будто одобряя: давай-давай, мол, не жалей слез, тебе это на пользу…

Плакала она еще долго. Кот не мешал ей. Лежал на своем диване, молчал, отвернувшись, будто забыл о ее присутствии. А когда слезы наконец иссякли, Ася поднялась со стула, подошла к нему и слегка тронула за плечо:

– Я пойду, ладно? Спасибо тебе за все… Спасибо… Прощай, Кот…

– Ага. Бывай, Анастасия. А захочешь поговорить – еще приходи. Иди, Коля тебе откроет…

В прихожей Ася сердечно простилась с добрым Колей и даже хотела погладить его по голове, да передумала. Отвернувшись, направилась к выходу из квартиры и вздрогнула от внезапно прозвучавшего резкого звонка в дверь. Коля быстро повернул ручку замка и, отворяя, вежливо отступил к Асе в прихожую, а порог торопливо перешагнула не кто иная, как… Пашкина Маргошка… Они так и оказались в узенькой прихожей лицом к лицу – высокая Марго и маленькая Ася – и, удивленные, застыли в одинаковых позах.

– А-а-а… Риточка, а ты что сюда… Зачем… Ты что здесь делаешь, Риточка?.. – с трудом справившись с изумлением, первой пролепетала Ася.

– Я? – ошеломленно переспросила Маргошка. – Я вообще-то к отцу своему пришла! Папа! Котик! Ты дома? – крикнула она звонко в комнату. И, повернувшись к Асе, помолчав, о чем-то соображая, настороженно и подозрительно спросила:

– А вы? Вы-то что здесь делаете, интересно?..

12

Как теперь жить дальше, Ася не знала. Не понимала она совершенно, что делать с одолевающим ее беспокойством, с выросшим так внезапно и до огромных размеров чувством вины перед детьми. Выходит, она плохая мать? Она никогда не понимала своих детей, подавляла их, подстраивая под свою жизнь, под свой родительский эгоизм? Как нехорошо это, господи… Как неприятно и страшно об этом думать… А может, все не так? Может, ерунда это все?

Но именно эта «ерунда» и не давала ей покоя. Очень хотелось поговорить с Пашкой, объяснить ему все, очень хотелось вернуть его домой. И чтобы все было как раньше, как в той, прежней, размеренно-удобной жизни. Пусть бы она была с чертями, с витаминами, с чем угодно – там же было так хорошо и понятно все… Хотя какой уж тут возврат к прежнему – теперь она и сама не сможет жить так, как раньше…

Вдобавок ко всему Асю замучили воспоминания. Без конца крутились и крутились в голове картинки из прошлого – запечатленные фрагменты, так сказать, ее материнского воспитания. Нехорошие такие фрагменты. Можно было даже их внимательно не рассматривать и в суть их не вникать – все равно лепились ко всем одинаковые ярлычки с названием «нельзя», «не сметь», «не трогать»… Прав, прав во всем оказался ее новый знакомый, Маргошкин отец, чего уж там. Так ее ошарашил, что до сих пор в себя прийти не может. Получается, и впрямь она за счет детей самоутверждается. Светку вон за волосы таскает, чуть что не так, а Пашка вообще из дому ушел… Эх, надо было с Маргошкой поговорить там, в прихожей, адрес их новый узнать. А Ася растерялась так, что выскочила из Колиной квартиры как ошпаренная, будто натворила что-то нехорошее…

Вздохнув, она встала из-за стола и подошла к окну, прижалась лбом к прохладному стеклу. Хоть бы Светка, что ли, побыстрее из школы пришла. Или на работу надо было пойти? Нет, лучше надо снова наведаться к Коту и адрес ребят взять, может, ему Маргошка оставила… Сейчас она дождется Светку и сходит…

– Мам, что с тобой опять случилось? – удивленно отшатнулась от нее дочь, когда Ася открыла ей дверь. – Не пугай меня…

– А что такое?

– Да на тебе лица нет! И глаза горят так странно… У тебя температура, что ли?

– Свет, ты скажи мне, только правду… Я плохая мать, да? Я обижаю тебя? Подавляю? Меня не за что любить, да?

– Мам, да что с тобой? Успокойся…

– Света, я прошу тебя! Скажи мне правду!

– Ну да, скажи тебе… Я что, самоубийца, что ли? Я уж лучше похваливать тебя буду – так проще. Ты хорошая мать, ты не обижаешь, ты не подавляешь… Как там еще? В общем, не обижайся, мамочка, но ты у нас вся из себя только со знаком плюс, плюс и еще раз плюс…

– Света…

– А что – Света? Ты разве когда-нибудь разрешала спорить с тобой? Или критиковать тебя? Или делать то, что нам хочется? Ты хоть раз послушала Пашкины песни? А он ведь столько раз тебя просил! И кассеты везде по дому раскладывал, и в музыкальный центр их засовывал, вдруг ты включишь нечаянно… А ты? Только морщилась: «Фу – музычка…»

– Свет, а у тебя сейчас есть эти кассеты?

– Есть, конечно!

– Дай их мне…

– Что, и слушать будешь?

– Буду… И еще… Ты это… Ты прости меня, дочь! Я и сама пока не понимаю, за что прощения прошу, но все равно… Знаешь, что-то так стыдно…

Светка с удивлением уставилась на мать. Разглядывала ее долго, поджав губы и подозрительно прищурив глаза, будто ждала, что та вот-вот опомнится да рассмеется ей в лицо – пошутила, мол. Но мама, опустив голову, потерянно молчала, тогда девочка шагнула к ней и, раскинув руки, обняла крепко и покачала в своих объятиях, как ребенка. Ася собралась было заплакать, но, быстро справившись с собой, мягко отстранилась от дочери и еще раз попросила:

– Дай я все-таки послушаю его песни…

Потом они сидели вдвоем в широком кресле и, накрывшись одним пледом, долго слушали Пашкин голос, такой далекий и такой близкий, тепло, доверительно звучащий из динамиков. Ася опять плакала. Она очень старалась прислушиваться к словам, но все равно ничего толком не разбирала. То есть она их слышала, конечно, эти слова, но смысл их почему-то до нее не доходил, и оттого Ася плакала еще горше. Не научилась она их слышать. Все никак не могла принять душа того, что у сына может быть своя, отдельная от нее жизнь, в которой существуют его личные желания и стремления и право отстаивать свой выбор. Видно, сопротивлялся ее черт вовсю – настоящую войну ей, похоже, объявил. И опять жаркой волной поднималась в ней гневная досада на себя, на материнство свое неказистое, на черта этого, в ней сидящего, требующего положенных ему витаминов… И ощутила, как досада перерастает в непереносимое, болезненно-острое чувство, как переворачивает наизнанку душу, скапливается слезным дрожащим комком в горле, не дает дышать, не дает дальше жить, требуя каких-то срочных действий…

– Свет, а давай сейчас к Пашке съездим?! Я знаю, где взять его адрес! И поговорим! Знаешь, я так хочу с ним поговорить! Давай, а?

– Мам, ты чего? Полдвенадцатого уже! Куда мы – на ночь глядя? Съездим еще, не переживай!

– Да? Ну хорошо, тогда я завтра после работы зайду за адресом к Маргошкиному отцу…

– К кому-у-у? – удивленно посмотрела на нее Светка. – К какому отцу, мам, ты что? Где ты его возьмешь-то? Пашка рассказывал, что отец от них еще полгода назад свалил и что мать Маргошкина переживает по этому поводу – жуть…

– Ну, так уж получилось, Свет, что пришлось мне с ним познакомиться. При очень нехороших обстоятельствах… Тебе лучше и не знать…

– Ну вот, мам, опять! Опять ты за меня решаешь, что мне надо знать, а что – не надо! Только что ведь говорила, что будешь мне верить!

– Буду, дочь, обязательно буду. Я способная, я всему научусь. И верить, и любить, и дружить, и слушать, и доверять… Я все, все тебе расскажу, ладно? Только не сейчас. Устала, наревелась – сил нет.

– Ладно, мам. Договорились. Тогда пойдем спать?

– Пойдем…

Уснуть, однако, Ася еще долго не могла. Обрывки болезненных воспоминаний прошлого, давних и совсем свежих событий все лезли и лезли в голову, сменяя друг друга, словно выстроились около ее кровати в длиннющую очередь. И прогнать их от себя не получалось, как ни старалась. Потом на смену воспоминаниям пришло переживание от обид, которые какое-то время назад как таковые и не воспринимались вовсе, а были неотъемлемой частью ее, Асиной, повседневно-обыденной жизни. А сейчас эти осознанные обиды начали жечь стыдом и сильной, гневной досадой на себя. Ну как, как она, например, могла сделать добровольной своей обязанностью эти ежевечерние, унизительные отчеты перед Жанной?!.. Это же было настоящее, стопроцентное по сути мучение, изощренная пытка какая-то! Потому что, набрав Жанночкин номер, она должна была трещать и трещать в трубку без умолку, выдавая доскональную информацию обо всем, что происходит у нее на работе, что происходит у детей, и спрашивать совета и Жанночкиного мнения по любому поводу… И горе было Асе, если поток информации иссякал тогда, когда подруга еще жаждала рассказа, потому что Жанночка тут же сладострастно замолкала – очень она любила эту паузу подержать, особого рода удовольствие от этого испытывала. Знала прекрасно, что паузу Ася переносит с трудом и дергается на другом конце провода, как в лихорадке, спешно соображая, чем бы ее, эту паузу, заполнить. И еще – она обязана была Жанночке верить всегда, во всем и безоговорочно. Верить в то, что «одеваться Асе следует скромненько и очень серенько, потому что с ее ростом и внешностью выделяться из толпы ни в коем случае нельзя». Верить даже в то, что возражать никогда и ни в чем Жанночке не следует, потому что она, Ася, глупа очень. Ася и одевалась так: скромненько и серенько, как мышка, и не возражала, и не спорила… И сама для себя при этом все больше становилась той пугливой, незаметной мышью. Но в которой, оказывается, сидел и свой чертик, требующий своих, положенных ему витаминов…

Истеребив всю душу, воспоминания и обиды так и не дали ей заснуть. Оттого утром и встала такая злая и нервная, и на работу заявилась в том же состоянии: с внутренней истерикой в обнимку. А что – оно ей, между прочим, на пользу даже пошло. Так вот взяло и получилось неожиданно, что на пользу. Потому что именно в этот день в офис вдруг занесло отсутствовавшую уже третью неделю подряд начальницу…

Никто и знать не мог, естественно, что она сегодня заявится. Утром собрались, как обычно, в Асином «бистро» за кофейным перекусом, расположились поудобнее, кто где. Ничто, так сказать, и не предвещало… И вдруг дверь резко открывается, а на пороге – Катерина. Оглядела всех грозно – народ жевать перестал от страха. Потом остановила взгляд на Асе и головой в сторону своего кабинета кивнула – зайдите, мол. Ну, Ася и зашла… Да так, что потом со стыдом про все это вспоминала. Во-первых, входя, она ужасно громко хлопнула дверью. Во-вторых, ее трясло всю. А в-третьих, так визгливо-некрасиво орать начала, будто базарная тетка с улицы…

– Вам что, для людей куска хлеба жалко, да? Вам приятнее жить, когда люди голодные ходят? Подумаешь, объели! Да у нас пять лет эта традиция существует – утром всем вместе кофе пить! И никому это еще не помешало! Наоборот даже! А вы тут свои порядки заводите! И нечего на нас зло срывать! Вот так вот! И можете меня теперь увольнять! И пожалуйста! Мне вообще сейчас терять нечего…

Все это Ася с апломбом прокричала-проговорила, стоя посреди Катерининого кабинета и высоко, горделиво задрав голову. И – о, боже! – не испугалась нисколько. Даже удовольствие получила. Просто поняла вдруг, какое это огромное удовольствие – говорить вслух то, что думаешь. Не копить в себе негативные эмоции. Ни с чем не сравнимым удовольствием оказалось это колючее состояние конфликта, которого она раньше так боялась… Метнув в бедную Катерину все накопившиеся в ней с отрицательным зарядом иглы, Ася развернулась на каблуках и направилась было к двери, но вдруг услышала за спиной звонкий смех и растерянно обернулась. Начальница, сидя в крутящемся кресле-троне, и впрямь заливалась смехом. Не злым, а самым настоящим, искренне-веселым, как будто ей анекдот уморительно-смешной рассказали.

– Ой… Погодите, Ась, не уходите… Ой, не могу, умру сейчас… – махнула она Асе рукой, указывая на кресло. – Вы посидите, я сейчас…

Отсмеявшись и утерев платочком выступившие слезы, Катерина откинулась на спинку кресла и неожиданно дружелюбно заговорила:

– Ну, слава богу, Ась! Баба как баба оказалась. А то, знаешь, раздражать ты меня начала мышиной свой покорностью, достала вконец! Противно, когда человек трясется от страха да вежливо-виноватые рожи корчит – сразу такой соблазн накатывает: так и хочется его прибить побольнее! Аж руки чешутся!

– Ну да… Как это? – переспросила Ася, продолжая удивленно таращиться на Катерину.

– А так это! Вот представь, например, такую картину: сижу я перед тобой, вся дрожащая, в спине согнутая, глазками моргаю испуганно – не бейте, мол, меня, пожалуйста… Каково тебе будет, а?

– Не знаю… Не задумывалась как-то… Да и представить такое, в общем, трудновато… А вообще, знаете, – да. Наверное, вы правы. И в самом деле – противно…

– Ну вот! Так что давай-ка мы теперь будем нормально работать. Без той истерики, конечно, что ты мне тут закатила, но и без вежливой дрожи. Ага?

– Ага…

– И давай на «ты». Не люблю «выкать» попусту!

– Да, конечно!..

– Слушай, а у тебя случилось что-то, да? Не просто же тебя вдруг так заколбасило? Ты скажи. Может, я чем-то помочь смогу?

– Да сын у меня из дома ушел… – вздохнув, тихо проговорила Ася. – Вернее, я его выгнала. Как так получилось – и сама не пойму. Дура была…

– Сама виновата, значит?

– Ага, сама. Когда я это поняла, тут меня и перекрутило всю…

– Господи, так ты найди его! Делов-то! Найди, прощения попроси, раз виновата! Не простит – ты все равно проси, не переставая! Это ведь только кажется, что родители всегда перед детьми правы. Не ты первая, не ты последняя, Ась. Многие через это трудное понимание проходят. Начинают видеть себя под рентгеном будто и сразу ужасаются. Конечно, это тяжело. Всегда же легче правым да святым себя считать. По себе знаю, проходила уже.

– Да я его найду! Обязательно найду! Прямо сегодня же! И пойду к нему, и прощения просить буду… Я ведь тоже, как ты говоришь, от собственного рентгена с ума схожу – столько дерьма во мне, оказывается, накопилось…

Часть IV

13

– Здравствуй, Коля! А это опять я… Кот дома?

Коля, как обычно, счастливо и радостно улыбался ей от порога и часто кивал головой, показывая рукой в сторону комнаты. И смущался очень. И опять захотелось Асе погладить его по голове – настолько мощный поток настоящего, чистого и искреннего добродушия исходил от этого полумужчины-полуребенка. И опять она не решилась. Будто щелкнул в сердце предохранитель: не умеешь, мол, ты еще этого, не научилась пока. И сочувствие есть, и жалость есть, а проявить их правильно ты не умеешь…

– Ну, и чего опять приперлась? – так же, как и Коля, радостно улыбнулся ей навстречу Кот. – Теперь, поди, еще и в родню набиваться будешь?

– Ага, буду, как выяснилось. Только неизвестно еще, кто кому в родню набивается! Твоя ж дочка моего парня из дома увела!

– Ну и молодец, что увела. Пусть живут, как хотят. А то свяжись с вами, с бабами-командиршами…

– Кот, а у тебя их адрес есть?

– Есть, да не про твою честь! Оставьте вы их в покое! Что за страсть такая – опекать да руководить бесконечно, ей-богу? Моя бывшая тоже без этого никак не может!

– Татьяна?..

– Ну да…

– Кот, дай мне адрес, пожалуйста! Не буду я опекать и руководить. Честное слово, не буду. Мне просто Павлика своего увидеть надо, и все.

– Зачем?

– Не знаю… Прощения попросить… Измаялась я, понимаешь? Места себе не могу найти после нашего с тобой того разговора. Ломает меня всю. Да и вообще… Зачем им по углам скитаться? Пусть у нас живут! А Маргошку твою я полюблю обязательно. Вот честное слово, клянусь тебе – полюблю, как дочь…

– Да не надо тебе ее любить. И клясться ни в чем не надо. И жить им у тебя не надо. И у Татьяны тоже. Пусть идут своей дорогой! Собственные шишки пусть набивают. Они знаешь какие дорогие да ценные, шишки-то эти! Лучше всяких ваших с Татьяной опеки да участий, вместе взятых.

– Хорошо, Кот. Пусть будет так. Пусть набивают. Но мне-то, мне теперь что делать?! Мне очень, очень надо с сыном поговорить! Я просто скажу ему, что не права была, и все. Мне очень надо, Кот…

– Что, ломает тебя, говоришь?

– Ага…

– Ну что ж. Это хорошо, если ломает… Тогда ладно, тогда иди. Вон под скатеркой бумажка с адресом лежит.

– Слушай, а может, вместе сходим, а?

– Как это – вместе?

– Ну… То есть я, ты и Татьяна… Как бы в гости…

– Нет уж! Избавьте меня от такой идиллии! Да и не ходок я еще – голова сильно болит.

– Почему?

– Здрассте приехали! Ну ты даешь, Анастасия… Забыла, что ль, как мне твой преступный хахаль из подворотни башку раскроил?

– Да я не о том! Я об идиллии. Ты же говорил, что жену свою любишь…

– Ну да. Люблю. И что?

– Так вот и повод будет отношения наладить! Ты же не сам к ней с виноватым видом пойдешь, мы вроде как все вместе, к детям в гости…

– Еще чего! Нет уж, давайте без меня. Не буду я с ней мириться. У нас с ней противоречия несовместимые. И ты давай тут не встревай, поняла? Сами разберемся!

– Ну, как хочешь. А вообще, зря ты так – ерунда какая-то получается. Так и будешь, что ли, в квартире у Коли до конца своих дней жить?

– И это тоже не твое дело, Анастасия. Адрес получила? Вот и проваливай.

– Кот, ну чего ты сердишься? Я же как лучше хочу!

– Вот и хоти где-нибудь в другом месте. И вообще, что это за манера такая «как лучше хотеть»? Никто же не просит об этом! А то, видишь ли, взяли моду – в чужой жизни шуровать! И вообще, мне это ваше каклучшехотение в печенках давно уже сидит, поняла?

– Ладно, не обижайся! Развоевался…

– Да делать мне больше нечего. Сейчас вот все брошу и начну на тебя обижаться…

Кот усмехнулся грустно и, отвернувшись, отошел к окну, нервно вытащил сигарету из пачки и закурил, глубоко затянувшись. Сама того не ведая, Ася ненароком дотронулась до самого больного места, до тщательно оберегаемой и до сих пор не зажившей раны. Что делать – он действительно любил свою жену, свою скандальную, неправильную, вечно на чем-то упертую Татьяну. И раздражался, и обижался на нее жутко, а все равно любил – вот же наказанье господне. Казалось бы, навоевался за двадцать лет семейной жизни досыта, можно теперь отдохнуть да расслабиться, а вот не получается у него, и все тут. Даже будто и скучать начал по каждодневному ору, по упрекам в материальной своей несостоятельности, по этой ее присказке постоянной, что «людям признаться стыдно – муж в дурдоме работает, это с университетским-то образованием»… Он, когда уходил, думал: все, конец скандальному супружеству. Ритка, слава богу, выросла, на имущество совместно нажитое он не претендует, вот и поживет на свободе в свое удовольствие. А там, чем черт не шутит, может, и подруга жизни новая сыщется… А оно вон как вышло. Лучше ее, Татьяны, получается, и нет никого? Что ж это за любовь такая, от которой вроде как бежать полагается сломя голову, а его будто оковы держат, и теперь, спустя время, все наоборот видится: что казалось вблизи злом, на расстоянии вдруг добром каким-то оборачивается, если с жалостью судить. Она ж не виновата, что грехом одержимости по рукам и ногам связана. Сущее божье наказание – эта ее одержимость. Все бы бежала в первых рядах с шашкой наголо, глаза от усердия выкатив, все бы завоевывала что-то да кого-то, не задумываясь, что потом с этими трофеями делать. Вот же дура, получается! А жить когда? Надо ведь жить, а не войну воевать…

Докурив сигарету до самого фильтра, он выщелкнул окурок в открытую форточку и повернулся к испуганно притихшей Асе. И улыбнулся ей примирительно – взял и напугал зачем-то бедную бабу… Она-то тут при чем? Хамить, дурак, начал…

– Хочешь чаю, Анастасия? А может, кофе? Или давай мы тебя с Колей ужином накормим! А то сидишь, глазками туда-сюда косишь, как голодный мышонок…

– Нет, Кот, не хочу ничего, – тихо рассмеялась Ася, – а за мышонка отдельное спасибо, конечно. Спасибо, что хоть собачкой не назвал. Больным спаниелем. Мышонок – это поприличнее звучит…

– Да пожалуйста. Всегда рады гостям услужить. Приходите еще.

– Спасибо, придем. Ладно, Кот, пока. Мне еще к Татьяне твоей забежать надо…

Он только взглянул на нее исподлобья и ничего не сказал. Так же молча проводил в прихожую, молча закрыл за ней дверь. Вот же вреднючая баба оказалась! К твоей, главное… Еще и выделила как голосом слово «твоя»! Так и не знаешь, кого спасешь от бесчестья, жизнью, можно сказать, рискуя…

А с Татьяной Ася о завтрашнем визите к детям, в отличие от Кота, договорилась очень даже быстренько. Они с удовольствием обсудили, кто какие продукты купит, на ходу делясь информацией о вкусах своих отпрысков. Оказалось, что Маргошка сидит исключительно на рыбе да йогуртах – фигуру свою бережет. Татьяна в связи с этим вслух позавидовала Пашкиной всеядности – он и правда никогда не привередничал по поводу того, что ему на тарелку положили. Еще договорились купить стиральный порошок, мыло, зубную пасту… В общем, расчирикались, как две сватьюшки – теща да свекровка. Ася даже растрогалась под конец. И, уходя, произнесла совсем уж неожиданную – для себя самой – фразу, которую еще две недели назад и выговорить бы не сумела, только разве под дулом пистолета:

– Ты знаешь, Тань, а мне твоя Маргошка нравится. Самостоятельная такая девчонка, с характером!

Зато и в ответ услышала то же самое:

– И мне твой Павлик тоже симпатичен, Ась. Спокойный такой. Сразу видно, что насквозь талантливый. Маргошка говорила, что песни у него замечательные получаются. Я ей верю. Он даже в ресторане у нее их пел. Всем так понравилось…

– Где? Где он их пел? – опешила от такой информации Ася.

– В ресторане. А что? Знаешь, как дорого теперь все эти прибамбасы музыкальные стоят? Вот и зарабатывают ребята. Не у тебя же ему денег просить!

– Ну да… Ну да… – понимающе покивала головой Ася, а про себя огорчилась: ничегошеньки она о своем сыне не знает… Жила, как на облаке, и в мыслях старательно вырисовывала будущее Пашки под Левушкиным крылом, и знать больше ни о чем не хотела. А надо, надо было интересоваться, быть в курсе его дел…

Смешанное чувство стыда и досады вновь поднялось в душе мутным облаком, и она несла его в себе всю дорогу до дома. Что ж это получается: чужие люди больше про ее сына, выходит, знают, чем она, родная мать? Господи, да она в каких угодно фантазиях не смогла бы представить себе эту картину: Пашка с гитарой на сцене ресторана… Надо бы сейчас со Светкой еще о нем поговорить, может, опять что-то новое узнает. Вот так вот, мать. Открывай глаза пошире – поражайся и удивляйся своему удобному неведению. Так тебе и надо, витаминка чертова…

Она даже по лестнице на четвертый этаж бегом поднялась, как провинившаяся перед родителями девчонка, и нетерпеливо нажала на кнопку звонка – Светка была дома, Ася с улицы еще углядела свет в кухонном окне.

– Ой, мам, ну ты чего так поздно? Тут тебя знакомая твоя ждет! Два часа уже! – огорошила ее с порога Светка. – Она вчера еще звонила и предупреждала, что собирается приехать, а я тебе забыла сказать…

– Что за знакомая? Я никого не жду вроде… – проходя на кухню, нерешительно произнесла Ася.

– Это я. Я вас жду, Ася, – встала ей навстречу из-за стола Лена. – Помните, мы договаривались? На даче у Жанны Аркадьевны?

Лена тут же замолчала, будто захлебнулась последними словами и нервно сплела пальцы, опустив в пол глаза. Ася почувствовала вдруг, ощутила моментально на себе ее напряженно-болезненное состояние, и будто увидела воочию готовый, переполненный через край слезный столбик, которому его хозяйка никак не разрешает вырваться наружу. А вырваться ему надо, жизненно необходимо просто, уже и терпения никакого не осталось…

– Ну и молодец, Леночка, что приехала! А дети где?

– С соседкой оставила… С Наташкой…

– Ну и хорошо! А вот мы с тобой сейчас чаю выпьем!

– Ой, мама, мы уже столько этого чаю выпили, тебя ожидаючи… Ты где ходишь-то? – с упреком произнесла в ее сторону Светка. – Между прочим, у меня сегодня решающее свидание было назначено! И сорвалось из-за тебя…

– Ой, да какие твои годы, Свет! Подумаешь – больше любить будут! – махнула рукой Ася и даже озорно-беспечно подмигнула дочери, подумав про себя, что еще каких-нибудь пять дней назад, услышав такую вот фразу, обязательно пристала бы к девочке с расспросами, как банный березовый лист. А если б дочь еще под плохое настроение попала, то и за волосы оттаскала бы, как пить дать…

Обняв Лену за талию, она повела ее в гостиную и, усадив на диван, устроилась напротив в большом кресле, уютно поджав под себя ноги. Потом улыбнулась ей ободряюще, приготовившись слушать. Лена протяжно вздохнула и, помолчав немного, тихо и торопливо начала говорить. Ася слушала ее, грустно и участливо качая головой – ей казалось, что она уже наперед знает всю эту историю…

Лена с Артемом поженились совсем молодыми, встретившись на первом курсе института. Так влюбились друг в друга – ни дня не могли врозь прожить. А на втором курсе Лена уже Максимку родила. Из общаги их тогда выгнали, конечно, с тех пор по съемным углам и скитались. И все равно жили дружно и весело, и по-прежнему любили друг друга, и не боялись ничего – даже Дашку еще себе родили после защиты диплома. Трудно было, конечно, но молодая пара относилась к этим трудностям, как к веселому приключению, которое надо без уныний пережить-преодолеть, чтобы потом иметь право говорить: это, мол, были лучшие наши годы… Даже съемные квартиры им раем казались, как-то и не замечалось совсем их неприютной убогости. Да и не избалованы они были особым комфортом – оба из дальних, забытых богом селений в этот большой город приехали. Но о собственном жилье, конечно же, подумывали тоже: и денег помаленьку откладывали, и планы на будущие заработки строили. Город такой большой – работа всегда найдется. А квартиру можно и в кредит купить. И родители подключились, начали им деньги на первый взнос собирать, и бабушка Ленина ей в родном городке квартиру свою завещала. В общем, все так, как обычно у всех. С маленькими, но все же перспективами. Шла себе жизнь и шла, и ничего, так сказать, не предвещало…

А потом Артем себе новую работу нашел. Ту самую, престижную и денежную, которая в их стратегические планы как раз и вписывалась. Лена так за него радовалась – и зарплата на новом месте приличная, и для хорошей карьеры возможности имеются, и у директора он на хорошем счету… На очень, очень хорошем…

А потом ей отчего-то вдруг беспокойно стало. Она и сама не заметила, как ушло из их жизни ощущение веселой влюбленности друг в друга. А затем быстро, буквально на глазах стал меняться Артем: начал странно и некрасиво пыжиться, возвращаясь домой из благополучного офиса, и на его простом, милом, таком родном лице появилось спесивое, чужое выражение. Видела Лена все это, только сказать не решалась. Каждый день собиралась и собиралась начать разговор, тогда еще можно было с ним об этом поговорить…

А потом уже поздно стало. Потом Артемкин директор взял их «в семью», вместе с женой своей Жанной Аркадьевной удочерил-усыновил-увнучил. И своей, собственной семьи у них не стало – все было подчинено графику чужой жизни, ни минутки не оставалось для себя. Как это все так быстро произошло – Лена и оглянуться не успела. Молниеносно просто.

– Ну скажите, что, что мне теперь делать? – заламывая руки, спрашивала она у Аси и смотрела на нее с такой надеждой, будто та была в силах ей помочь.

– Я не знаю, Леночка. Правда не знаю.

– Но ведь вы же как-то решили эту проблему!

– Да ничего я не решала. Это дети взяли и запротестовали вдруг. А сама бы я никогда, наверное… Знаешь, как мой сын сказал? Не хочу, говорит, быть витамином для черта! И все тут! А Светка вообще мне всяких страстей про себя нарассказывала. Ей, видишь ли, казалось все время, что Жанночка в нее переселяется и ею живет. Представляешь, фантазии какие?

– Нет, Ася, не фантазии. Правда это. И в самом деле – переселяется. Она сейчас так увлечена моим будущим образом и интерьером нашей квартиры… Все время будто играет нами, как куклами своими. Самозабвенно просто. Вы знаете, я вот так же в детстве любила «в дом» играть. Увлеченно переставляла по-всякому кукольную мебель, и куклы мои в том доме правильно сидели, правильно ели, правильно спали – как мне того хотелось. И я получала от этого большое удовольствие, помню… А сейчас я сама – та кукла, выходит! Кукла… Кукла! Кукла!

Лена вдохнула в себя воздух и тихо заплакала. Было видно, что плакать ей хочется громко, навзрыд и отчаянно, но она сдерживается, стесняясь. Ася протянула к ней руку, дотронулась до рассыпавшихся по плечам светло-русых волос, погладила ласково по плечу:

– Ну не надо, не плачь, Леночка. Все не так уж и страшно, наверное, а? Ты же сильная девочка, ты молодец! Сразу сама все увидела и поняла! Я вот, например, ничего такого и не замечала даже. А может, боялась замечать. Когда очень боишься, страх сам тебя и уговаривает, и успокаивает, что все хорошо, все нормально, только так с тобой и должно быть… А может, и впрямь все не так страшно пока?..

– Да как же не страшно, что вы… А Артем? Так тяжело видеть его мучения!

– А он мучается?

– Конечно! Приходит с работы и рычит. И по полу катается. Обхватит себя за голову руками, рычит и катается, рычит и катается… Не могу, говорит, больше! Улыбаться не могу, дураком радостным быть не могу… А назавтра перед шефом все равно козликом скачет. Тот из него веревки вьет… То оскорбляет походя, то приказывает таким тоном, будто собаке команды отдает, а то дружить начинает, но так снисходительно-обидно, что лучше бы уж оскорблял… А Артемка что – он все равно козликом…

– Так пусть уходит, если так плохо ему! Вот возьми и скажи ему – пусть уходит!

– Да говорила уже! И все время говорю! Не может он решиться. Соблазн – это такая штука коварная… Да и не отпускает его от себя Лев Александрович практически ни на шаг – все время при себе держит. И на работе, и дома… Что мне делать-то, Ася?

– Не знаю я, Леночка. Одно тебе скажу: выбираться вам из этой западни все равно рано или поздно придется. Иначе пропадете. Съедят вас в виде витаминов. Меня вот съели почти: я видеть перестала, чувствовать перестала, детей своих понимать перестала… Они меня ели, а я радовалась. И думала, что дружу. Хотя один мой знакомый заявил недавно, что я сама в этом виновата, что я ничуть не лучше их, получается! Просто моего маленького черта, как он мне объяснил, тянет к другому, более большому, сильному черту…

– А вы, я так поняла, очень давно с ними дружите, да? Жанна Аркадьевна говорила – еще со студенческих времен. И что, ваша дружба всегда такой была?

– Нет. Не всегда. Ты знаешь, мой муж был очень свободным человеком. И дружить умел на равных независимо с кем. Как-то отскакивала от него чужая воля, не попадал он под ее влияние. Только сейчас я до конца понимаю, какое это благо – жить так, как мой Павлик умел жить… Ну почему я-то так не смогла?

Ася задумалась и замолчала, будто окунулась в ушедшую безвозвратно, беззаботную свою замужнюю жизнь. Павлик и в самом деле знал, как дружить с Левушкой: принимал его таким, вместе со всеми его чертями. Вернее, умел ценить и любить своего друга без этих его чертей, просто не боялся их, и все. На место их ставил. И муж никогда не смог бы стать ничьим витамином, и ей бы не позволил, если бы жив был… И Пашка от нее никогда бы не сбежал… Что ж она потерялась-то так в жизни, господи? Права, права Катерина – надо учиться умению зубы показывать. Потому что зубастых витаминов не бывает. Необходимо уметь жить своей собственной жизнью. Пусть бедной, пусть одинокой, пусть несчастной, но своей. И чужого брать нельзя – не нужно быть обязанным никому. Может, это и есть то, что называется собственным достоинством? То бишь достояние, которое одному только тебе и предназначено? А что – каждый сам себе хозяин и ответчик. Как вот эта, например, растерянная и плачущая сейчас молодая женщина, пришедшая к ней за советом. Тоже не хочет витамином быть. Молодец… Только какой из нее, Аси, советчик? Ей бы самой кто подсказал теперь, как Пашку в дом вернуть…

– Вы знаете, Ася, мой Артем совсем не такой, каким вы его видели! Я же его знаю! Он ослеп и оглох просто, будто ключи от самого себя потерял. Все время твердит: это наш шанс, это наш шанс… Как будто самого себя в этом убеждает. Я начинаю спорить, а он кричит в ответ на меня… И злится! Чувствует, что я права, а решительный шаг никак сделать не может. Боюсь, а вдруг он его так и не сделает, а?

– Лен, да ведь ему и в самом деле трудно! Соблазн получить от жизни все и сразу и не таких мужиков ломает. Ему, может, просто помочь надо?

– А как?

– Не знаю, Лен. По крайней мере, твоих доводов он не услышит. По себе знаю – я их тоже не слышала. Чем больше будешь слов говорить, тем сильнее он сердиться на тебя будет. Придется тебе все брать на себя. Начинать протест в одиночку. Как Пашка, сын мой. Он взял и из дому ушел, и во мне вдруг что-то открылось, что-то вдруг расти начало. Работа внутренняя началась, изломала-измаяла меня всю, окаянная…

– И что, мне тоже уйти?

– Не знаю. Смотри сама. А для начала просто откажись от этих походов в гости. Хотя я понимаю, как это трудно…

– Да какие гости, Ася! В гости – это когда тебя приглашают, а не требуют немедленного присутствия! В любое время – хоть днем, хоть ночью. Вы знаете, я такого душевного ужаса никогда еще не испытывала…

– Ну да, чертям же витамины нужны. И всегда срочно. И в любое время – это так… Но, если не хочешь быть витамином, – не будь им. На самом деле все просто, очень просто. Взяла и отказалась. И все.

– Ну да. Оно так, конечно. Только Артема жалко – он так шефа своего боится…

– Ничего. Побоится и перестанет. Понимаешь, вы же только в комплекте им нужны, в одной, так сказать, коробочке. А если один составляющий витаминку микроэлемент вдруг выпадет, то и вся коробочка не нужна будет. Так что придется тебе эту войну одной начинать, Леночка. И Артему она на пользу пойдет – в следующий раз уж больше к черту в пасть не полезет.

– Да, Ася. Видно, так и придется поступить, – вздохнула Лена и улыбнулась легко. Вскинув на Асю вмиг заблестевшие глаза, повеселевшим голосом добавила: – Господи, я за это время чуть с ума не сошла! Еще бы немного, и сломалась. А сейчас думаю: никому не отдам свою жизнь! Фигушки! Сама ее проживу! И Артемкину тоже не отдам!

– Вот и правильно, вот и молодец… – одобрительно произнесла Ася. И вдруг поймала себя на грустной мысли, что страшно сейчас завидует этой молодой женщине. Надо же – решительная какая. И умная. Только и остается – позавидовать. Уж от нее наверняка сын не сбежит, когда вырастет…

– Пойду я, Ася. Спасибо. Заговорила я вас совсем! А дочка у вас – просто прелесть! Замечательная девчонка, общительная и милая. Мы с ней хорошо без вас пообщались. Так что не корите себя, что вы плохая мать, что всегда подавляли своих детей. Ваша дочка умеет сопротивляться давлению – это же сразу чувствуется! А у плохих родителей детей с таким характером не бывает. Если б в самом деле подавляли, она б забитая была, неуверенная в себе… И сын у вас очень, очень талантливый парень…

– Почему ты так решила? Ты же его не видела…

– Зато слышала!

– Это вы со Светкой сейчас его записи песенок слушали, да?

– Нет, почему… Просто мне Света сейчас похвасталась, что ее брат, то бишь ваш сын – тот самый Паша Макаров, по которому весь молодняк в городе с ума сходит! А мне Сашка, младший братец, про него рассказывал. Он же, ваш сын, группу какую-то новую создал, да? Сашка даже на концерт к ним специально приезжал. Целых два дня в школе пропустил из-за этого. Еще жаловался, что в клуб, где они пели, попасть было невозможно…

– А… Ну да… – моргнула Ася от новой неожиданной информации и улыбнулась растерянно. Хочешь не хочешь, а пришлось-таки ей срочно изобразить соответствующее выражение лица матери, гордящейся успехами сына, – сколько ж можно в дурацкое положение попадать…

Проводив Лену до двери и тепло с ней попрощавшись, тут же прошла к Светке в комнату и спросила удивленно:

– Дочь, ты знаешь, чего я сейчас услышала? Оказывается, Пашка-то наш со своими песенками популярным становится…

– Ой, мам, ну ты как с луны свалилась! Да я тебе сто раз об этом говорила, что он у нас талантливый! А ты – институт, дядя Левушка, деньги… До тебя же ни докричаться, ни достучаться было невозможно!

– Да? Ну да… Наверное…

Ася тихонько повернулась в дверях и, пристыженно ссутулившись, вышла из комнаты дочери. А в гостиной вставила в гнездо музыкального центра Пашкину кассету, села с ногами в кресло и стала слушать. Вскоре присоединилась к ней и Светка. Подошла сзади и, присев на ручку кресла, ласково обняла мать за плечи. И Ася вдруг услышала…

Слова его песен вдруг стали четко и ясно доходить до ее сознания, и побежали веселыми мурашками по телу, и закружили теплым счастливым ветром голову. Ничего такого особенного в этих словах, по сути, и не было, конечно. Да разве дело было в них? Слова как слова… Просто они были связаны между собой какой-то особой, талантливой теплой искренностью, дружно купались внутри незамысловатой мелодии, создавая единый, щемящий и законченный образ, и проходили прямиком через душу, через сердце, оставляя свой добрый и волнующий след. След человеческого достоинства. Они не были навязчивыми, крикливыми и не лезли настырно-нахально в голову, сопровождаемые убойно-аранжированным ритмом, они просто вежливо присутствовали, оставаясь при этом как бы в сторонке – кто, мол, захочет, тот нас и услышит…

Ася плакала. Уже не от досады на себя, а просто отдаваясь доброй и искренней гармонии Пашкиных песен. Она так и не понимала до конца их смысла, но чувствовала уже, что поется в них, по сути, о том же, что и на нее снисходит иногда, – о кружении белых березовых стволов в лесу, о мокрых листьях, прибитых к земле теплым дождем, о звуках вечернего города, каким он слышится, когда идешь по нему с близким человеком в обнимку… О жизни, в общем. О настоящей, своей – счастливой и незамысловатой, никем не придуманной и никем не навязанной…

А досада на себя, на свое поведение вновь вернулась, как только Ася легла в постель, и вновь начала злобно грызть ее душу, будто пристроилась где-то рядом и уходить ни за что не желала. Лезли и лезли в голову воспоминания, самые противные причем, самые болезненные. Вспомнилось ей вдруг, как Жанночка приходила к ней в гости – всегда со своей тарелкой и чашкой. Ася привыкла и списывала это на странности своей подруги, изо всех сил стараясь не обращать внимания. И даже на Светку наорала однажды, когда та принесла Жанночке кофе в обычной, обиходной домашней чашке. И только сейчас, лежа в постели, вдруг четко увидела то Жанночкино лицо: она будто наслаждалась этим спектаклем, как нежнейшую музыку слушала ее безобразный на Светку ор…

И еще одно воспоминание всплыло. То самое, в дальние уголки памяти запрятанное, которого она страшно боялась – потому и запирала его подальше, под самые надежные и крепкие замки…

Случилось это с ней два года назад. Жанночка тогда уехала подлечиться в какой-то замечательный санаторий, Левушку одного на хозяйстве оставила. Вот он и позвонил Асе: помоги, говорит, в квартире убраться, а то к раковине уже подойти невозможно, грязная посуда прямо на пол вываливается. Она поехала, конечно. Примчалась на всех парах, в дверь позвонила – он и открыл ей, пьяный в стельку… Тут же, с ходу, схватил в охапку и грубо поволок в спальню, она даже опомниться не успела. Даже никакого намека на сопротивление в ней тогда не возникло – так все это быстро, по-хамски произошло. Как будто так и надо. Как будто с ней только так и можно… Лежала потом, натянув одеяло до подбородка, со смятением, с ужасом потолок рассматривала. И убеждала себя изо всей силы, что ничего такого особенного, страшного не произошло, просто Левушка сильно напился и себя не помнил… А Жанночка никогда об этом и не узнает… А Левушка захрапел сразу. Она тихо оделась и ушла домой. И так хотелось по дороге под машину броситься – ужас просто. Будто перечеркнули ее, Асю Макарову, разом Левушкины торопливо-хамские объятия и деловое сопение в ухо, будто выкачали из нее всю женскую суть и выбросили, воспользовавшись, за ненадобностью. А утром Левушка позвонил и как ни в чем не бывало сообщил ей радостную весть, что деньги в институт за Пашкину учебу уже перечислены, что беспокоиться ей по этому поводу целых пять лет не стоит… Правда, при этом добавил жестко:

– А про вчерашнее – забудь. Не было ничего, поняла? И не сердись, Аська. Мне просто надо было это сделать. Ну что это за мужик, который подругу жены не трахнет хоть раз? Правда же? Ничего, Аська. Переморгаешься…

И захохотал в трубку. Весело так захохотал, довольно. А что ей тогда оставалось? Она и постаралась забыть. И думала, что ей это удалось. Но оно живо, оказывается, воспоминание это, и, вернувшись, жжет ее теперь ненавистью и стыдом… Господи, больно-то как… Как же так получилось-то, господи, что стала она настоящим, стопроцентным витамином для сидящих в ее друзьях-покровителях чертей и сама этого не увидела? И ничего вокруг больше не видела: ни жизни, ни детей, ни песен Пашкиных? И обвинить теперь в этом некого, кроме своего собственного черта, который тоже витаминов требует, как Кот говорит… Ну ничего, она с ним еще разберется, с чертом своим. Она ему голову-то открутит, уничтожит его в себе… Хватит, хватит с нее…

14

Следующим вечером Ася с Татьяной долго ехали в переполненном в этот час автобусе на другой конец города. Ася, как обычно, чертыхалась про себя, оказавшись зажатой между широкими спинами, – вот не дал же бог роста! – и с завистью поглядывала на высокую и статную Татьяну, которая стояла так, будто ехала в автобусе совсем одна. Конечно, попробуй-ка, зажми такую… А когда они вывалились наконец со своими сумками из автобуса и уточнили направление, в котором им предстояло двигаться, Ася и вообще приуныла – такая даль несусветная оказалась, а она еще и на каблуках высоких. Однако тут же себя одернула, подумав о том, что сейчас увидит наконец Пашку и поговорит с ним, и все образуется, и, может даже, если повезет, уговорит его вернуться домой… Хотя это вряд ли. Не поверит он ей, конечно же. Она и сама-то себе еще с трудом верила. Все время казалось, что последние события происходят не с ней, а с какой-то другой женщиной. А она, Ася Макарова, ни на что такое совершенно не способна – ни с Жанночкой ссориться, ни на начальницу орать, ни у детей своих прощения просить…

– Ты чего такая задумчивая? – посмотрев ей в лицо с высоты своего роста, спросила вдруг Татьяна. – Идти, что ль, к ним боишься?

– Да не то чтобы боюсь, Тань. Сама не знаю. Понимаешь, чувство вины меня грызет и грызет в последнее время. А я не привыкла быть перед своими детьми виноватой, и все тут. Больше командовать привыкла…

– А я, ты знаешь, боюсь. За себя боюсь. Вдруг не сдержусь и опять на Ритку орать начну? Меня иногда несет, я собой не владею. А она, зараза такая, ни в чем мне не уступает! Ну вот что у меня за характер такой, а? Через него и мужика потеряла…

– Тань, я все не решаюсь тебе рассказать… Я ведь знаю теперь твоего мужа – недавно с ним познакомилась. Так уж получилось, что спас он меня. Только не спрашивай о подробностях, ладно? Хоть убей – не смогу про это говорить. Зареветь боюсь. Одно только могу сказать совершенно определенно – он у тебя замечательный. И, по-моему, очень тебя любит…

Татьяна остановилась посреди тротуара и удивленно, растерянно уставилась на Асю, затем, так ничего и не сказав в ответ, медленно и задумчиво двинулась дальше. А пройдя несколько шагов, снова остановилась и снова неуверенно посмотрела на Асю, словно не решаясь с ней заговорить. Ася, угадав в ее глазах невысказанный вопрос и пожалев ее по-бабьи, все-таки решилась ответить сама:

– Тань, да один он живет. Один. Нет у него никого. Он у бывшего своего воспитанника, у Коли, угол как бы снимает.

– У дебила этого?

– Ну зачем ты так…

Татьяна резко мотнула головой, как уставшая пристяжная, и быстро пошла вперед, словно куда-то опаздывала. Асе пришлось за ней почти бежать, и вскоре она взмолилась отчаянно и сердито:

– Да постой ты, господи! Чего понеслась-то так! Бегу за тобой, как жалкая женщина! У меня же шаг короткий, да каблуки еще! Да сумки!

Татьяна, обернувшись, остановилась, потом рассмеялась беззлобно и произнесла миролюбиво:

– Ой, да ты прости меня, Асенька! Просто я за эти полгода столько всего себе надумала, что и не рассказать. То ненавидела его, то любила безумно, то обижалась, то вдруг в мысленные споры с ним вступала… Извелась вся! А ты – как обухом по голове…

– Да ничего не обухом! Просто сказала, что знакома с твоим драгоценным Котом, и все. А про Колю ты зря так презрительно говоришь. Все равно так нельзя, нельзя…

– Это Кот тебя этому научил?

– Чему?

– Дебилов своих защищать – чему… Вот объясни мне, глупой, ради бога – разве можно посвятить всю свою жизнь дурдому? Это что, пунктик такой, что ли? Надо было с золотой медалью окончить школу, потом университет с красным дипломом – для чего? Чтобы копаться в человеческих отбросах? Учить их быть пригодными для нормальной жизни? Или адаптировать, по его выражению? А зачем? Для чего? Неужели, в конечном счете, только для того, чтобы самому вместе с ними деградировать потихоньку?!

– Но это его выбор…

– Да знаю я! Всю жизнь только это и слышу: и про выбор, и про то, что кто-то должен… Кому, кому он должен-то?

– Себе, Тань, наверное. Надо быть верным самому себе. И делать по жизни то, что должен. Как сам этот долг чувствуешь. Помнишь, во времена нашей молодости слово такое в ходу было – призвание? Хорошее слово, между прочим. Так вот, каждый должен следовать этому своему призванию и не изменять ему направо и налево. И никого не слушать. Я раньше тоже этого не понимала. Вернее, изо всех сил сопротивлялась этому пониманию. И зря, как оказалось.

– А теперь, значит, понимаешь?

– Да. Теперь, пожалуй, да, слава богу. И к Пашке для этого вот иду. Чтоб сказать – понимаю…

Татьяна вздохнула и замолчала, шла медленно рядом, низко опустив голову. Потом подняла к Асе лицо и тихо проговорила:

– Ты знаешь, где-то в глубине души я тоже все понимаю… А потом будто ветер во мне поднимается и перебалтывает все в голове, и несет меня опять со страшной скоростью неизвестно куда… Хорошо, что хоть Ритке моей такой же крутой характер достался: может мне такой отпор дать – мало не покажется. А если бы нет? Кем бы она тогда выросла? Забитым матерью жалким существом?

– Витамином…

– Каким витамином?

– Каким? А таким вот – чертовой добычей. Слушай, а мы ведь пришли, кажется! Вон, смотри, дом восемнадцать…

Они поднялись по скрипучей деревянной лестнице двухэтажного дома, такого ветхого, что, казалось, он вот-вот начнет рассыпаться на глазах, как карточный домик, и долго нажимали по очереди на кнопку входного звонка около обшарпанной деревянной двери, обитой настолько затертым дерматином, будто кто-то долго и старательно водил по нему грубым наждаком. Сообразив наконец, что по ту сторону двери никаких звонков не слышно, начали просто в эту дверь стучать костяшками пальцев, пока она не открылась, явив им очаровательную толстушку в стареньком халатике, с веснушками на курносом носу и следами ямочек на круглых плотных щечках.

– Здравствуйте… – первой поздоровалась Ася и улыбнулась толстушке на всякий случай как можно приветливее – вдруг это квартирная хозяйка Пашкина?

– Здравствуйте! А вы к кому? – радостно показала им девчонка вмиг появившиеся в улыбке ямочки и скосила хитрый глаз на Асину хозяйственную сумку, из которой призывно-сытно пахло купленной по дороге курицей-гриль.

– А Паша Макаров и Рита Барышева здесь живут? Вернее, комнату снимают? Мы к ним…

– А, это Пашка с Маргошкой, что ли? Так бы и сказали… – разочарованно произнесла девушка и снова с тоской посмотрела на Асину сумку.

– А они дома сейчас?

– Нет. Их вообще нет. Позавчера еще съехали.

– Как?! – хором спросили Ася с Татьяной. – Как это – съехали?

– Да вот так. Съехали, и все.

– Что – совсем? – уточнила Ася.

– Совсем, конечно, – пожала полными плечами толстушка.

– А куда?

– На кудыкину гору! Откуда ж я знаю-то? А вы что, из милиции, что ли? Чего вы меня допрашиваете?

– Нет, мы не из милиции. Мы родители…

– А-а-а. Вон оно что. Родители, значит. Выходит, зря вы им курицу жареную сюда в такую даль перли…

– Ой, и правда, зря! – спохватилась вдруг Ася, расслышав в голосе девчонки нотки явно проголодавшегося человека, и закопошилась в своей кошелке, выуживая пакет с курицей. – Возьмите, пожалуйста, я вас прошу… И в самом деле, не тащить же мне ее обратно!

– Так все-таки, куда они съехали-то? – скороговоркой торопливо спросила Татьяна, словно испугалась, что девица, схватив курицу, тут же захлопнет перед их носом дверь.

– Ой, а я и правда не знаю… – хлопнула та доверчиво белесыми ресницами. – Я как-то не особо дружила с ними, знаете. Шуму от них всегда много было. Артисты, они ж все такие…

– А кто знает? – продолжала упорно допрашивать ее Татьяна.

– Так квартирная хозяйка, наверное, знает! Лизавета! Она же с них за два месяца вперед деньги содрала, а они всего ничего и прожили-то! Вы у нее и спросите…

– А где она сейчас?

– Ой, это не здесь, это далеко отсюда, в другом районе…

– А адрес есть?

– Да, есть где-то. Сейчас поищу…

Девчонка развернулась и молнией метнулась куда-то в глубь длинного коридора, унося с собой свою добычу. Не было ее довольно долго, и Ася с Татьяной, грустно и растерянно переглядываясь, так и стояли на лестничной площадке, держа в руках сумки с продуктами и необходимыми предметами домащнего обихода.

– Вот! Вот ее адрес! – вернулась к ним наконец девчонка, неся в вытянутой руке клочок тетрадного листочка в клеточку.

– А телефон есть? – уныло поинтересовалась Татьяна, заглянув в бумажку и присвистнув. – Это же на другой конец города надо ехать…

– Не-а. Телефона нет. Я и адрес-то с трудом нашла. Он мне без надобности – я с этой стервой и не здороваюсь даже. Знаете, она сволочь какая? Такие деньжищи с жильцов дерет – как хан Мамай злобный. А за что? За убогую комнатуху в деревянной развалюхе? Тут и жить-то вообще нельзя, не то что деньги за это платить. Пользуется, сволочь, что людям голову приклонить негде бывает… Так что телефон мне ее совсем, совсем без надобности! Вот, адрес только…

– Ну что ж, и на том спасибо, – разочарованно протянула Ася. – А может, все-таки вспомните, куда они собирались переехать? Ну, хоть приблизительно?

– Не-а! Не вспомню! Мне это зачем? Тут, в Лизаветиной комнате, столько народу всякого перебывало, что всех и не упомнишь! Так что – извините…

– Ну что ж, всего вам доброго… Как вас зовут, простите?

– Соней. Соней меня зовут. А вы Пашкина мать или Маргошкина?

– Я? Я Пашина мама. А Татьяна вот Маргошина…

– Ну что ж, понятно… Всего вам хорошего, дорогие матери, прощайте!

– Прощайте, Соня. Извините за беспокойство…

Девчонка окинула напоследок их с ног до головы странным, диковато-любопытным взглядом и быстро закрыла дверь. Было слышно, как пробухали по тонким половицам коридора ее толстопятые босые ноги, как открылась с жутким скрипом где-то вдалеке еще одна дверь и тут же захлопнулась. Ася с Татьяной постояли еще немного в растерянности, поглядели друг на друга озадаченно и огорченно. Потом Ася повернулась и первой начала осторожно спускаться по шаткой деревянной лестнице. Следом за ней молча шла и Татьяна, задумчиво продолжая рассматривать бумажку с адресом.

– Ну что, Ась, поедем? А может, она и правда знает, куда они переехали?

– Давай… Только не на автобусе, ладно? Лучше машину поймаем. А то у меня уже сил нет.

Соня, стоя у окна, долго провожала их грустным взглядом. Может, надо было сказать, чтобы не искали Пашку с Маргошкой в городе, что уехали они вчера? Но Пашка, опять же, ничего такого не наказывал… А вообще, жалко ей было, конечно, этих теток. Особенно ту, маленькую, Пашкину мать. Совсем потерянная она и невеселая, а улыбается так хорошо, по-доброму, и курицу вот отдала… Зря Маргошка говорила, что черт там какой-то в ней сидит. Вот же глупая… Не бывает никаких таких чертей в матерях, как она этого не понимает! Они же не кто-нибудь – они матери все-таки! Может, по тому адресу, что Пашка ей дал, они, эти черти, и проживают, только она их не увидела еще. Как он говорил, их там зовут? Не забыть бы. Жанна Аркадьевна со Львом Александровичем, вот как. Надо бы сегодня снова к их дому смотаться. А может, именно сегодня ей повезет, и получится все по коварно задуманному плану, и попадет она к ним наконец и вкатится в их жизнь маленькой витаминкой – нате вам меня, ешьте, сколько влезет, только не оставляйте на погибель одну в этом страшном полуразрушенном доме, в этом страшном и жестоком мире…

А бывшая квартирная хозяйка Паши с Маргошей оказалась действительно похожей на Мамая – все было при ней. И грозный взгляд узких татарских глаз, и горделивая воинственная осанка, и даже черные усики топорщились ежиком над верхней губой, сжатой в капризный красный бантик. Она долго не могла понять, чего хотят он нее эти странные, прилично одетые и культурные женщины, и только повторяла без конца, как заведенная, гортанным мужским голосом одну и ту же фразу:

– Денег обратно не отдам! Съехали и съехали! Денег не отдам! Нету денег! Не отдам!

А поняв наконец, что никаких денег с нее эти женщины не требуют, подобрела взглядом и широко развела руки в стороны:

– Нет, не знаю, милые, куда они делись… Не были они у меня. Съехали и съехали. И денег обратно не просили. Да я бы и не отдала! Нету их у меня! Нету! Нету!..

Не дожидаясь ответа, она тут же поспешно захлопнула у них перед носом тяжелую бронированную дверь, заставив Асю вздрогнуть всем телом. Выйдя на улицу, они медленно побрели в сторону автобусной остановки, волоча за собой свои тяжелые сумки.

– Ну, что будем делать? – первой нарушила невеселое молчание Татьяна. – Где их искать теперь?

– Не знаю… – пожала плечами Ася. – Может, по друзьям позвонить? Ой, Тань, а ты Маргошке на работу звонила?

– Да, конечно, звонила! И звонила, и ходила… Она еще две недели назад уволилась.

– А знаешь, я видела ее три дня назад…

– Где?!

– У Кота. У отца ее, то есть… Ну, в общем, у мужа твоего…

– Да? Надо же. Вот поганка, а? К отцу побежала, а к матери – ни ногой…

– Я и адрес их у Кота потом взяла. Она ему оставила.

– А я думала, тебе Пашка свой адрес сказал…

– Нет. Не сказал. И тоже ни разу не позвонил.

– Да уж… – грустно вздохнула вдруг Татьяна. – Выходит, те мы еще с тобой матерешки, если детки наши бегут от нас, как от чумы какой…

– И не говори…

Домой Ася добралась уже затемно. Села в прихожей, не сняв сапог и поставив перед собой злополучные сумки. Голова была пустой, гулкой, все мысли куда-то разбежались, даже слез у Аси больше не было. Припозднившаяся в этот вечер Светка так и застала ее сидящей на маленькой скамеечке в темной прихожей, присела перед ней на корточки:

– Мам, случилось что? Ты почему тут сидишь? А?

– Свет, ну почему, почему все так? Ушел, живет по углам каким-то и даже не позвонил мне ни разу… Вот совесть у него есть, скажи? Он же знает, как я волнуюсь, как с ума схожу!

– Да потому и не позвонил, мам! Ты перестань для начала с ума сходить, а? Разреши ты ему взрослым быть! Он ведь и в самом деле уже взрослый и самостоятельный, как ты этого не понимаешь-то, господи? Все держишь и держишь его на коротком поводке, на этом своем «волнуюсь» да «с ума схожу»…

– Так я же мать, Света! Может, плохая, но все же мать! И я всю жизнь буду за него волноваться, беспокоиться…

– Так и волнуйся на здоровье, только внутри себя и потихоньку, а не ставь это беспокойство во главу угла! И не используй его как орудие, чтоб заставить плясать под свою дудку! Тем более дудка твоя, мамочка, ты уж прости меня, и ломаного гроша не стоит. По крайней мере, для Пашки. Он давно уже в свою дудку дудит, свою музыку придумывает…

– Да согласна я с тобой, Светка, во всем согласна! Но хотя бы просто позвонить можно? Жив, мол, здоров…

– Мам, да все у него в полном порядке!

– Ну почему ты так уверена, дочь?

– Да потому что знаю! Только сегодня с ним по телефону разговаривала…

– Сегодня? Правда? Он на домашний звонил, да? И что? И где он живет? Что с ним? Он прямо сюда звонил? Когда? – взволнованно встрепенулась Ася. Вцепившись в Светкины плечи, она принялась трясти ее изо всей силы, словно пытаясь добыть таким способом побольше информации о Пашкиной жизни.

– Мам, прекрати! Ну что ты меня трясешь, ей-богу! Я-то в чем перед тобой провинилась? Пусти, больно же! Говорю же – все в порядке с ним!

– А где, где он сейчас живет? Он адрес тебе сказал?

– Нет, я и не спрашивала… На фига мне его адрес? Они, по-моему, вообще собрались уезжать куда-то…

– Куда? Зачем уезжать?

– Не знаю!

– Ну почему, почему ты не спросила, Свет? Господи, с ума я с вами сойду…

– Вот этого совсем не нужно делать, мамочка! И вообще, бросай свою дурную привычку – с ума сходить! Пойдем лучше поедим чего-нибудь. Я голодная – жуть! У нас в доме еда какая-нибудь имеется, а?

– Да вон – в сумках полно всего… – кивнула Ася головой в сторону притулившихся к ногам кошелок. – Набрала вкусностей всяких, хотела Пашку подкормить…

– Ну так и меня подкорми! Я тоже твой ребенок, между прочим! Забыла, что ли? А то все Пашка да Пашка… Пойдем, мамочка, вставай! Сейчас мы с тобой чаю попьем, поедим, еще сыночка твоего любимого душевные песенки послушаем…

Ася послушно поднялась со скамеечки и понуро поплелась за Светкой на кухню. Усевшись за стол и положив усталую голову на руку, принялась следить за дочкиными хлопотами, потом тихо произнесла ей в спину:

– Свет… А можно тебя попросить? Если Пашка еще позвонит, ты скажи ему… Ну, в общем… Скажи ему, что он во всем прав… И еще скажи, что я все, все поняла. И прошу у него прощения. Он поймет. Так и скажи: мама у тебя прощения просит… Ладно?

– Ладно, мам, – серьезно проговорила Светка и посмотрела на нее долго и внимательно, – обязательно скажу, слово даю. Только он на тебя и не сердится вовсе.

– Ну, все равно… Все равно скажи… Свет, а голос у него какой был?

– Да нормальный. Голос как голос.

– Ну, не встревоженный? Не больной? Не грустный?

– Мам, ты опять?..

– Все, Свет, не буду больше. Хотя чего уж там – буду, конечно. И волноваться буду, и звонка его ждать буду…

А Татьяна сидела на своей кухне совсем одна. Так же налила себе чаю, так же грустно положила большую голову на руку. И задумалась. Собственно, мыслей особых в голове не было, просто звучал и звучал, будто доносился издалека, тонкой, слабой ноткой Маргошкин голосок: «Мам, вы же любите друг друга… Чего вам воевать-то…» И, будто подхватывая его на лету и не давая исчезнуть, выплывал откуда-то и сегодняшний Асин тихий голосок: «Кот твой, по-моему, очень тебя любит…»

Татьяна и сама это знала. Знала, что любит. Да и она его тоже – чего уж там говорить. А только почему-то сидит одна на своей кухне, несмотря на наличие обоюдного супружеского чувства. Как-то так получилось, что не захотели ни Кот, ни Ритка принять ее любовь, забраковали ее чувства на корню. Как будто у нее, у любви этой, кем-то определенный и установленный стандарт есть. Она же у всех разная все-таки. У кого спокойная и ровная, у кого страстная и ревнивая, а у нее вот такая, со своей собственной придурью – с высокими для любимого целями, с самоотдачей, с самоотверженностью, с одержимостью, наконец… Татьяне же действительно за него обидно! Такой умный мужик – и всего лишь учитель в дурдоме… Что она, для себя старалась? Она ж его хотела в люди вывести! От души хотела. Потому что любила…

И Ритка тоже хороша – обиделась она, видите ли. Надо было наорать на нее как следует да подзатыльника крепкого отвесить – тогда бы, может, по-другому отреагировала. И не звонит, поганка… Не нужна ей мать, выходит. Убежала за своим Пашкой и про мать забыла. И что теперь Татьяне остается? Сидеть да переживать, да бить себя в виноватую грудь кулаками?

Она вздохнула еще раз и, отодвинув от себя чашку с давно остывшим чаем, вытащила из лежащей на столе пачки сигарету, начала искать глазами зажигалку. Не найдя, встала и подошла к окну, оглядела в ее поисках подоконник. Потом, всхлипнув, вдруг смяла сигарету, и уткнулась горячим лбом в прохладное оконное стекло, и заплакала горько, тяжело и отчаянно, сотрясаясь крупным телом.

Страшно, наверное, когда тебя никто не любит. Но еще страшнее, когда твоя любовь, какой бы она ни была – хорошая или плохая, с придурью или нет – оказывается никому не нужной…

Часть V

15

В томительной и изматывающей душу неизвестности прошли для Аси следующие две недели. Пашка так и не позвонил ни разу – ни ей, ни Свете. И Маргошка тоже не торопилась сообщать родителям о своем местонахождении. Ася звонила Татьяне практически каждый вечер, слушала ее прерывающийся, сиплый от случившейся сильной ангины голос и все больше проваливалась в свое материнское отчаяние. А однажды, когда Татьянино сипение совсем уж поплыло в трубке вязкими и размытыми, невнятными от высокой температуры фразами, подхватилась и побежала к ней домой, ругая себя на чем свет стоит – человек практически в бреду лежит, а она даже и навестить не догадается…

Звонила Ася в ее дверь долго. А когда Татьяна, провозившись порядочно с замками, наконец открыла ей, то Ася тут же схватилась рукой за сердце – женщину было просто не узнать. Больная, неопрятно всклокоченная огромная старуха стояла перед ней, зябко кутаясь в отвороты халата и сотрясаясь крупной дрожью. Глаза ее в обрамлении темных кругов лихорадочно блестели, как это бывает обычно при высокой температуре. Посмотрев на Асю долгим размытым взглядом, будто не узнавая, Татьяна повернулась, пошла в комнату и легла на диван, поджав под себя руки и подтянув коленки к подбородку. Почему-то напомнила она Асе огромную больную птицу, пристреленную непутевыми охотниками и оставленную умирать в одиночестве…

– Тань, у тебя же в холодильнике совсем пусто! Давай я в магазин схожу! А может, тебе пока чаю сделать? Ой, да у тебя даже и чая нет! Господи! Что же это такое… А ты лечишься чем, Тань? Лекарства у тебя где?

– Да ничего не надо, Ась… – хрипло проговорила Татьяна, не открывая глаз. – Ничего не хочу… Я умереть хочу…

– Что, совсем рехнулась, что ли? Умирать она собралась – здрассте-нате! Мы еще детей своих не разыскали, между прочим! Вот когда разыщем, тогда и умирай себе на здоровье, сколько захочется! Говори давай, что купить! Тебя же кормить срочно надо…

– Ой, правда, Ась, ничего не хочу. Плохо мне.

– Жар у тебя, да? Голова болит? Горло?

– Нет. У меня душа болит. Очень, очень сильно болит…

– Ну, знаешь! У меня, между прочим, тоже душа страдает! Только я, в отличие от тебя, пока Пашку своего не разыщу да прощения у него не выпрошу, уж точно умирать не стану! И тебе не советую! Ишь, умирать она собралась…

Ася молнией слетала в магазин и аптеку, накупила кучу всяких таблеток и положенных при такой сильной ангине прочих лекарственных средств, заставила Татьяну чуть ли не силой выпить крепкий куриный бульон, потом принялась за уборку в квартире. Татьяна следила за ее действиями из-под опущенных ресниц, потом, с трудом усевшись на диване и откинувшись на подложенную под спину большую подушку, тихо проговорила:

– Ась… А может, нам их через милицию поискать? А что? Напишем заявление: пропали, мол, дети, ушли из дома…

– А возьмут заявление? Они ж вроде и не дети уже!

– Обязаны взять. Ты сходи в милицию, Ась. Пусть их найдут…

– Ой, не знаю… Боюсь, Пашка на меня опять рассердится за это заявление…

– Зато знать будем, что живы. Подумаешь – рассердится! Сам виноват! Нет чтоб матери позвонить… Так сходишь?

– Ладно. Завтра видно будет…

Насчет обращения в милицию Ася очень сильно сомневалась. И еще – она просто боялась туда идти. Давало о себе знать выработанное телевизионными и книжными страшилками представление о милиции как о сплошном скопище «оборотней в погонах». А вдруг по ее заявлению эти самые оборотни поймают ее Пашку и закуют в кандалы-наручники? А вдруг они ему больно сделают? Но предпринять что-то все равно было необходимо, и ей очень уж хотелось сделать это как можно скорее. Потому что метаться в беспокойных, тщетных ожиданиях не оставалось уже никакого материнского терпения… Не выдержав, Ася и пошла на следующий же день за советом к Коту. И не за советом даже, а за конкретной помощью. В конце концов, отец он своей Маргошке или кто?

– Кот, ты должен сходить со мной в милицию! – огорошила она его с порога. – Собирайся, и пошли!

– Ты что, Анастасия? С глузду съехала? Неужель того маньяка из подворотни разыскать решила? Чего-то ты поздновато зажглась…

– Я серьезно, Кот! Уже сколько времени ни от Пашки, ни от Маргошки твоей ни слуху ни духу! Их надо искать, Кот! А вдруг с ними случилось что-то?

– Господи, да ничего с ними не случилось, не нагнетай.

– А почему тогда не звонят?

– А потому, что молодые! Зелень-глупость-легкомыслие еще не прожевали до конца, вот почему! Сама-то какая была в их возрасте, не помнишь, что ли?

– Ну да, ну да… А все равно давай сходим, Котик! Ну, пожалуйста! Я тебя очень прошу! Я боюсь одна… И Татьяна, как назло, совсем свалилась…

– Куда свалилась? – испуганно и тревожно-незащищенно спросил Кот. Даже голос его враз осел и получился писк на высокой бабьей ноте, отчего мужчина досадливо крякнул и переспросил уже спокойнее: – Как это – свалилась? Заболела, что ли?

– Ну да… И, знаешь, так сильно – температура под сорок третий день держится! Я вчера забегала к ней – испугалась даже. Бледная, всклокоченная, в лихорадке вся, глаза болью горят…

– Ну, а «Скорую» ты вызывала?

– Да она без меня ее вызывала. Сама. В первый день еще, как заболела.

– Ну?!.

– Что – ну?..

– А сейчас-то она как? Лучше ей? Температура спала?

– Не знаю. Я сегодня ей еще не звонила.

– Что значит – не звонила? – рассердился вдруг Кот. – Человек там загибается, а она позвонить даже не удосужилась!

– Да некогда мне было…

– А сюда бежать было когда? Только о себе и думаешь! Эгоистка! Ей, между прочим, вообще простужаться нельзя! Она всегда повышение температуры очень плохо переносит! Да она однажды чуть не умерла от этого, если хочешь знать! Некогда ей, видишь ли!

– Кот, ты почему на меня орешь? – тихо и обиженно, чуть не плача, проговорила Ася. – Она твоя жена вообще-то, а не моя! Забыл, что ли? Возьми сам и позвони!

Кот сверкнул на нее злобным желтым глазом и отвернулся резко к окну. Вытащив дрожащими пальцами сигарету из пачки, прикурил, затянулся нервно и торопливо. Ася посидела еще, наблюдая за странным его смятением, потом встала со стула, подошла и, схватив за рукав пиджака, решительно потянула его к двери:

– А ну давай пошли…

– Куда? – попытался дернуться из ее цепкой ручки Кот.

– К Татьяне, куда! Ну что ты встал, как пень! И не смотри на меня так убийственно – не боюсь я! – закричала она на него и от нетерпения даже притопнула ногой. – Одевайся, пошли! Ну?!.

Она даже подтолкнула его слегка в спину, пытаясь сдвинуть с места. И, странное дело, Кот вдруг послушался. Пошел за ней, как напроказничавший ребенок, понуро опустив плечи и голову. А что? Повезло, можно сказать, человеку. Потому что не всегда и не на каждого найдется такая вот добрая тетя Ася, которая за него сделает то, что он и сам давно уже мечтал сделать, да только духу не хватало признаться себе в том, как сильно этого хочется…

В прихожей он так же послушно натянул на себя ветровку и надел ботинки, и совсем уж было шагнул вслед за Асей к двери, как был остановлен прозвучавшим за спиной Колиным горестным, плачущим возгласом:

– Кот! Не уходи от меня, Кот! Не надо! Я не хочу один…

Они одновременно обернулись от двери на отчаянный этот крик, казалось, он пронзил насквозь их сердце. Коля стоял и плакал. Губы его обиженно дрожали, из глаз выкатывались одна за другой огромные детские горошины слез и торопливо стекали по гладким пухлым щекам. Странно, почему у взрослых людей никогда не получаются такие крупные слезные горошины? И из носа у Коли тоже текло. И шмыгал им Коля тоже совсем по-детски, как отвергнутый вероломной мамкой пятилетний глупый некачественный ребенок. Что, впрочем, так и было на самом деле когда-то…

– Коля, перестань! – опрометью бросился к нему Кот. – Ты что! А ну, перестань сейчас же!

Он схватил его за плечи и встряхнул слегка, и заглянул ему в глаза так, что Коля действительно плакать сразу перестал. Кот произнес твердо и решительно, без всякой, рассчитанной на малого ребенка снисходительности:

– Не надо, Коля. Надо быть мужиком. Поживешь пока один. Ничего. А я буду приходить к тебе. Часто…

– Не обманешь? – снова горько икнул-всхлипнул Коля и провел дрожащими большими ладонями по пухлым, обильно залитым слезами щекам.

– Я тебя обманывал когда-нибудь?

– Нет…

– Коленька, и я приду! – пропищала Ася от двери, стараясь изо всех сил не расплакаться. – Честное слово… Можно мне к тебе тоже в гости приходить, Коленька?

– Можно… Можно, конечно! – сразу разулыбался так же искренне, как только что плакал, Коля. – Приходите! Хоть каждый день! Я и пирог умею печь, и компот варить… Придете?

– Ага… Обязательно приду, Коля…

Всю дорогу до Татьяниного дома Ася тоже плакала. Шла и утирала платочком уголки глаз, спасая их от стойкой якобы туши, но, видимо, слезы были сильно солеными и горячими – ни одна тушь таких не выдержит.

– Слушай, как ты там работаешь, Кот? Это же можно с ума сойти! – всхлипнув, повернула она к нему голову. – Жалко так…

– Ну, ты не думай, что они все такие, воспитанники мои. Они всякими бывают, и агрессивными тоже. Коле еще повезло – ему есть где жить. А остальным войти в эту жизнь, начать жить в обществе людей порой и возможности нет. Если опекун не находится, так и маются всю жизнь по всяким жутким богадельням…

– А у Коли кто опекун?

– Я, кто ж еще. Да он и без меня теперь хорошо со всем справляется. Он очень способный, если в данной ситуации можно о способностях говорить! Даже зарплату свою четко блюдет, по страничкам раскладывает…

– Как это?

– Ну, берет книжку и через каждую страничку кладет по сто рублей. День начался – перевернул страничку, сто рублей истратил. Следующий день начался – еще страничку перевернул, еще сто рублей взял… Так до зарплаты ему и хватает. Бухгалтерша в магазине душевной теткой оказалась, зарплату ему только стольниками и выдает. Он и квитанции всякие тоже ей относит, а в день зарплаты она его в сберкассу посылает их оплачивать. Есть, есть еще нормальные люди на свете, Анастасия! Не все черствые, не все спесивые и брезгливые…

– Так у него ж родители есть, ты сам говорил!

– Отказались они. Квартиру ему купили и отказались. Тяжело им. Стыдно. Родословную он им портит. Мать твою…

Он чертыхнулся куда-то в сторону и поежился зябко, замерз будто. Ася посмотрела на него снизу вверх, уважительно задрав голову – роста Кот был тоже почти двухметрового, как и приболевшая его каланча женушка. И спросила так же уважительно:

– А кроме Коли опекаешь еще кого-нибудь?

– Опекаю, Анастасия. И вообще, отстань. Не видишь – волнуюсь я? К жене все ж иду…

– А-а-а… Ну, тогда волнуйся. Волнуйся, конечно. Правильно. Молодец. А может, мне и не ходить с тобой?

– Вот уж дудки! Если уж поволокла, так и волоки до конца! И вообще, мы ж не просто так идем, мы ж проблему пропавших детей решать направляемся…

– Ну тру-у-у-с… – покачала головой Ася и засмеялась тихонько. – Какой же ты вообще Кот после этого? Да тебе заяц имя…

– Не хами, Анастасия. Давай лучше в магазин зайдем. Неудобно как-то с пустыми руками.

– Вина, что ль, купим? А может, коньяк?

– Ну да! Ей сейчас, с ангиной, только коньяк и пить!

– Да знаю я, не учи…

Так полушутливо, по-доброму переругиваясь, они дошли до Татьяниного дома. Кот сам нажал на кнопку дверного звонка, стоял сердито нахохлившись, как воробей, глубоко засунув руки в карманы плаща. Ждали долго, пока за дверью не раздалось тихое шевеление и она не отворилась, явив им лохматую и неприбранную, но уже гораздо более привлекательно выглядевшую, по сравнению со вчерашним днем, Татьяну. По крайней мере, жуткая тоска в ее глазах сменилась крайним удивлением. Таким нарочито преувеличенным, что проглянувшая сквозь него радость никак не захотела больше прятаться и вылезла, не удержавшись, наружу, и погнала бедную больную женщину в ванную, к зеркалу, чтобы спешно причесаться-умыться и вообще как-то привести себя в порядок. Кот совершенно по-хозяйски прошел в комнату, уселся на широкий подоконник и вздохнул, оглядевшись. Хорошо так вздохнул, будто на родину издалека прибыл, к родным березкам. Вскоре и Татьяна вышла из ванной причесанная и радостно-настороженная, уселась напротив него в кресло.

– Ну, как ты? Болеешь, говорят. Опять ангина?

– Ага… А ты как?

– Да ничего… Пришел вот. Привели, вернее. Ритка-то наша пропала. Чего вы с ней опять не поделили?

– Да не чего, а кого. Тебя и не поделили. Сначала я обиделась, потом – она. И ушла. И не звонит, поганка. Я тут извелась уже вся…

– Да. Изводиться ты умеешь, конечно. Только знаешь, я Ритке верю. Она у нас с тобой самостоятельная и в обиду себя не даст, если что. Так что пусть, пусть летает на свободе, пока возможность такая есть…

– Нет, погодите… – торопливо вставила свое слово Ася. – Что значит – пусть летает?

– А то и значит! – повернул к ней голову, оторвавшись взглядом от лица Татьяны, Кот. – Оставьте вы детей своих, девки, в покое! Чего вы к ним привязались-то?

– Как это? А вдруг с ними случилось что? А вдруг им плохо? Нет-нет, я так не могу… – не унималась никак Ася.

– А вот если бы им было плохо, тогда бы и позвонили! А если хорошо – зачем звонить? По крайней мере, наша Ритка точно таким образом и рассуждает. Это уж наверняка.

– Да, наша Ритка – она такая… – грустно взглянув мужу в лицо и улыбнувшись, проговорила Татьяна и замолчала. И Кот замолчал, и тоже улыбнулся ей так радостно, словно она сообщила ему сейчас невесть какую счастливую новость. Так сидели они, и молчали, и улыбались друг другу, не слушая больше Асину взволнованную, пафосно-обвинительную речь, которой она разразилась, бегая по комнате взад-вперед.

– Нет, что вы за родители такие, не пойму? Ехидны вы, а не родители! У них дочь пропала, а им все хорошо! И ты, Татьяна, хороша! Ренегатка несчастная! Сама вчера уговаривала меня в милицию пойти! Забыла, что ли? Нет, вы как хотите, а я своего Пашку все равно должна найти! Мне необходимо. Он же до сих пор небось думает, что я на него злюсь… Да мне бы только увидеть его, только поговорить, и все! Сказать ему, что… Что…

Она вдруг затихла на полуслове и сдулась, как воздушный шарик. Поняла вдруг, что они ее и не слышат вовсе. Да что там не слышат – ее вообще для них в комнате не было. И самой комнаты тоже не было. И всего мира больше не было. Ничего не существовало, кроме них двоих.

Постояв еще минуту и поглазев на чужое счастье, Ася вздохнула немного завистливо и на цыпочках вышла в прихожую. Аккуратно захлопнув за собой дверь, начала медленно спускаться по лестнице. Счастливая же эта Татьяна… Страстно захотелось почему-то, чтобы и на нее кто-нибудь посмотрел вот так же, ничего и никого не замечая вокруг, а только ее одну, Асю… Так смотрел на нее, бывало, когда-то и муж ее Павлик, и душа ее замирала и улетала высоко в небо, и купалась там в теплом молоке облаков, и возвращалась потом обратно, наполненная счастьем и радостью, легкой беззаботностью. Эх, счастливая, Татьяна! Надо будет потом сказать ей, чтоб ценила да берегла этот мужнин взгляд. Потому что без него очень плохо. Ослабеваешь без него настолько, что легкой добычей становишься для всяких чужих низменных страстишек, и себя уже не помнишь потом, и не чувствуешь ничего – никаких молочных облаков да беззаботности…

Ася даже поежилась, как от холода, – так вдруг болезненно ощутила свое одиночество. Раньше оно вроде и не напоминало о себе совсем, сидело и сидело где-то в ней потихоньку, а тут вдруг кольнуло остро. С чего бы это? Она же свою судьбу давно раз и навсегда определила: решила после мужниной гибели, что проживет остаток жизни одна, сохраняя до конца вдовью ему верность, и полностью посвятит себя детям, всю без остатка, до самой последней капельки. И вдруг надо же – чужой любви позавидовала. Тоже захотелось, чтоб на нее вот так же кто-нибудь смотрел…

А дома она отчего-то принялась рассматривать себя в зеркале. Долго и внимательно себя разглядывала. И обнаружила с удивлением – лицо ее изменилось. На нее из зеркала смотрел уже не грустный и прибитый, выброшенный на улицу злыми хозяевами спаниель, а – пусть и не молодая, пусть и не без морщинок коварных – все-таки женщина. Пусть одинокая и страдающая, но – женщина же! Именно женщина, а не маленькая собачка, которая до старости все щенок и щенок…

16

– Ась, ну прекрати реветь, ну чего ты… Они все, все в этом возрасте такие! Позвонит твой сын, никуда не денется!

Ася сидела в большом кожаном кресле в укромном уголке Катерининого кабинета, отгороженном от деловой зоны раздвижной перегородкой, и рыдала уже, наверное, минут сорок – опять ее прорвало не к месту и не ко времени. Катерина участливо сидела напротив, по-бабьи скрестив руки на груди и покачиваясь корпусом взад-вперед. Сочувствие свое проявляла. Они вообще как-то сблизились, подружились за последнее время, то есть начали ни с того ни с сего откровенно делиться своими личными проблемами и чувствами, чем обычно с коллегами по работе не делятся, а, наоборот, прячут это старательно внутри себя, от чужого, нездорового любопытства оберегая. А их вдруг потянуло друг к другу – и Асю, и Катерину…

– Ты думаешь, Ась, мне легче, что ли? Да меня вообще мужик бросил! Вот это трагедия так трагедия, если разобраться! Даже и опомниться не успела толком, а уже вот оно – живи, Катерина, как хочешь. Двадцать лет прожила с ним как у Христа за пазухой, и нате вам с кисточкой… Да я и работать-то толком не умею! Мне вообще вся эта хренотень рекламная, между прочим, до лампочки! И неинтересно совсем. Только на хлеб все равно теперь чем-то зарабатывать надо… Знаешь, как я злилась, когда сюда первый раз шла? Думала: уволю сейчас всех до одного к чертовой матери!

– Ну да, мы так и поняли… – всхлипнув, улыбнулась ей Ася. – И чего не уволила?

– А ты знаешь, дети помогли… Так вдруг по башке ударили, что всю меня в одночасье переломало. Вот я и одумалась быстренько – люди-то тут при чем? Никто ж не виноват в том, что меня муж оставил…

– А они что, дети твои, это все тебе объясняли, да? Как они тебя по башке-то ударили? Не в прямом же смысле…

– Ну, не в прямом, конечно. Но и не объясняли ничего. Потому что бесполезно это. Никто и никогда, Ась, детей своих не слышит и не слушает! Мы же их всю жизнь при себе за несмышленышей держим. Попробовали бы они вообще об этом со мной в то время заговорить…

– А как тогда?

– А так. Они протест мне объявили. Взяли и к отцу в Питер жить уехали. После моей очередной истерики и слиняли, только записку коротенькую оставили. Рядом со счастливым родителем, написали, жить лучше. Ну, я, как полагается, взбрыкнула, предателями их обозвала, всяческие нехорошие ярлыки на них прилепила – на гнев изошла, в общем. А потом меня вдруг по голове и ударило – чего это я… Они же родителей одинаково любят! И кто сказал, что дети обязаны терпеть капризы и выходки моего ущемленного самолюбия? Уязвленное самолюбие рождает глупые, взбалмошные капризы, которые летят в них тяжелыми булыжниками – да на фига им эти булыжники сдались-то вообще?

– Нет, погоди, Кать… А как же поддержка в беде? А как же плечо подставить? Ты же им мать все-таки! Нет, Кать, ты тут не права…

– Так то – в беде! А у меня какая такая беда? И как можно бабскому ущемленному самолюбию плечо подставить, скажи? Его, это самолюбие, тянет и тянет разряжаться гадкими, отвратительными эмоциями, а этим самым плечом его только еще больше унизить можно, и все! Хотя мне тогда так, конечно же, не казалось. Хотелось, естественно, и любви, и поддержки, и плеча этого… Но нельзя требовать от кого-то любовь и поддержку. Это такие вещи, понимаешь ли, которые насильно не получишь. И даже от детей… А чтобы дети ко мне вернуться захотели, надо было просто взять и снова стать счастливой…

– И что – стала?

– Ага!

– А как?

– А злиться изнутри перестала! От корня, так сказать, пошла! И на мужа, и на детей, и на сотрудников… Поняла вдруг, что источать капризную и уязвленно-истеричную злобу на других – дело совершенно бесполезное. Чем больше ее исторгаешь, тем больше она внутри тебя разрастается. И, представляешь, до чего я дошла – захотела даже прощения попросить у тех мужиков, которых я вышвырнула отсюда в первые злодейские дни… Даже потребность вдруг такая появилась, если честно сказать. Ты, случайно, не знаешь, они как, с работой новой устроились? Может, мне их разыскать да обратно позвать? Они же здесь годами сидели, у них и наработки свои уже есть, и клиенты постоянные… А я взяла и выкинула их отсюда! Нехорошо…

– Не знаю, Кать… Надо Леночку, секретаршу, спросить, она все про всех всегда знает. А вот насчет потребности в прощении – это ты права. Это ты точно сказала. Меня вот тоже эта потребность уже столько времени мучает – так хочется у Пашки прощения попросить! Да только он возможности мне такой не дает…

Ася снова заплакала, закрыв лицо маленькими дрожащими ладошками. Катерина грустно на нее смотрела, покачивая головой. Потом хлопнула себя ладонями по острым коленкам и, поднявшись из кресла, дотянулась до холодильника, достала из него початую бутылку коньяка с двумя рюмками и, прихватив еще и блюдечко с нарезанными дольками лимона, со стуком поставила все это хозяйство на стол. И произнесла решительно:

– Так. Давай-ка успокойся! И прими сто грамм как лекарство. А заодно и с тостом – чтоб потребности твои совпали наконец с возможностями. Найдем мы твоего Пашку, не реви…

– Как? Как мы его найдем-то? Я вот хотела в милицию пойти, да боюсь…

– Ну и правильно боишься. Да и не примут они от тебя заявление. Не любят они таких дел. Хотя, кстати, есть у меня один знакомый мент… Погоди-ка…

Катерина резво выскользнула из кресла и быстро прошла к своему столу. Достав из его ящика записную книжку в красивом кожаном тисненом переплете, начала торопливо ее листать, вглядываясь в записи.

– Так… Так… Так… Все не то… А, вот! Нашла! Это Димка Самохин, одноклассник мой. Он как раз там где-то тусуется, по ментовской части, то ли следователем, то ли дознавателем, то ли начальником каким… Сейчас позвоним!

Набрав номер из записной книжки, Катерина сложила губки деловым бантиком и уставилась отрешенным взглядом в пространство, но вскоре и ожила, и заблестела озорно, кокетливо глазом, и затараторила быстро в трубку:

– Ой, Димка, привет! Это Катька Павлова, помнишь такую? Ну, теперь я уже не Павлова, конечно, сам понимаешь, теперь я Маковская… Да конечно, какая разница… Ой, Димка, и я рада тебя слышать…

Ася, сжавшись от сильного напряжения, сидела в своем кресле ни жива ни мертва, съедала Катерину округлившимися от нетерпения глазами, слушала, как бывшие одноклассники ударились в воспоминания о своей школьной юности с обязательными в таких случаях восклицаниями и короткими радостными подхихикиваниями, с обменом имеющейся у каждого информацией о других однокашниках. Наконец, посерьезнев и чуть выдохнув, Катерина произнесла в трубку главное:

– Димыч, я чего звоню-то… Тут надо одной моей приятельнице помочь… Да ничего такого особенного, Димыч! У нее сын пропал. Нет, нет, никакого криминала, Димыч! Нет, не наркоман и не алкоголик! Просто надо найти, и все… Ага, ага, установить местонахождение, правильно все говоришь… Но только аккуратненько так, безо всяких ваших там заморочек. По блату, в общем. Поможешь, а? А когда? Что, сейчас прямо? Все-все, Димка, она уже едет…

Ася и опомниться не успела, как оказалась в Катерининой служебной машине. Шофер быстро домчал ее до районного отделения милиции, где одноклассник ее подруги-начальницы служил в должности подполковника. Около двери его кабинета Ася торопливо перекрестилась, потом изо всех сил напряглась, пытаясь таким образом унять внутреннюю дрожь, и вошла…

Катеринин одноклассник Димыч оказался совсем не страшным и совсем не походил на сердитого оборотня, хотя был и при погонах, и при прочих своих милицейских регалиях – Ася толком в них никогда ничего не понимала. Был он сосредоточен и будто утомлен сильно, но встретил ее довольно радушно, хотя и по-деловому. Посматривая на часы, задавал толковые вопросы: где Пашка учился, с кем дружил, когда ушел, когда звонил… Ася торопливо отвечала, но вдруг поймала себя на странной, беспокойной, ну совершенно непонятной какой-то мысли. Тревожило ее почему-то, как она сейчас выглядит. С чего бы это? Она даже подумала о себе с досадой – вот балда, даже в зеркало не посмотрелась, когда из Катерининого кабинета выскочила. Не знает даже, растеклась у нее тушь под глазами или нет. Зачем ей понадобилось вдруг знать об этом в данной ситуации, она сама пока не понимала. А в зеркало взглянуть ужасно хотелось. И руки сами по себе непроизвольно потянулись к волосам – прическу поправить…

– Хорошо, Ася. Я вас понял. Разыщу я вашего сына. Не беспокойтесь. Оставьте телефон, я вам позвоню. А сейчас извините – ни минуты больше нет…

Ася поблагодарила подполковника Димыча торопливой скороговоркой и пулей выскочила в коридор. А плюхнувшись на сиденье машины, под возмущенным взглядом Катерининого водителя Васи тут же повернула к себе зеркало заднего вида и впилась в него взглядом – ну, так она и знала… И под глазами тушь размазана, и помада стерта, и волосы разлохмачены, как у последней лахудры… Только щеки горят пунцовым огнем да в глазах непонятно откуда искра зеленая сверкнула – она и забыла даже, что глаза у нее когда-то ярко-зелеными были. Это за последние три года они блекло-серый цвет приобрели, а раньше-то – ух! Раньше такой озорной зеленью блестели, что Павлик говорил: сияют, как звезды… И она вдруг улыбнулась промелькнувшей в зеркале искре, и от собственной улыбки что-то задрожало внутри радостно и трепетно, как в ожидании хороших новостей…

А потом она так и ходила три дня, бестолково и глупо улыбаясь и не выпуская из руки своего мобильника, и каждый раз вздрагивала от его незамысловато-музыкального звонка. Вот спроси ее, чему она такому улыбалась, – и не сказала б никогда. Потому что и сама не знала. Предчувствию, может, или ожиданию счастливого события, или просто так – уж бог его знает. Иногда радостно-волнующее предчувствие бывает гораздо сильнее и объемнее, чем само последующее счастливое событие и есть… А через три дня Димыч ей таки позвонил…

– Ася, у меня есть для вас новости! – радостно проговорил в трубку ее новый знакомый. – И посему я настаиваю, чтоб вы непременно пригласили меня поужинать! Как вы к такому предложению отнесетесь? Я могу рассчитывать сегодня на горячую пищу? Или нет?

– Ой, да, конечно… Конечно, приходите! Я буду рада… Да, то есть новостям буду рада… Ой, да ну и вам, конечно, тоже… Адрес? Да-да, конечно, адрес тот же, который я называла…

Растерялась, в общем, заплюхалась и застеснялась в разговоре, как девушка. Да еще и Катерина масла в огонь подлила, наблюдая за ее румянощеким и зеленоглазым смятением, и погрозила ей пальцем, проговорив интимно:

– Ой, смотри, Аська… Что-то у тебя в последнее время глаз бабским кокетством загорелся, я смотрю. Что, небось, на моего однокашника его положила, да?

– Ну вот еще! – возмущенно дернула плечом Ася и, прижав ладони к пылающим щекам, опять не смогла удержать самопроизвольной улыбки, и отвернулась от Катерины быстренько. – Вот еще, с чего это ты взяла…

– А с того и взяла, что завидую, Ась, – грустно вздохнула Катерина. – Мне бы вот тоже глаз на кого положить, да только не кладется пока никак… А Димыч – он ничего. Нормальный мужик. Говорят, развелся недавно…

17

Димыч появился у Аси ровно в восемь, как и обещал. Вручил торжественно цветы, бутылку вина да коробку конфет – все честь по чести, все, как и полагается. Правда, Ася и не знала совсем, как там и что в таких случаях полагается. Опыта такого у нее отродясь не было – впервые, можно сказать, чужого мужика в дом позвала. Вернее, сам напросился…

Зато стол с перепугу у нее получился замечательным. И курица в духовке не подгорела, и салат не пересолила, и даже картошка пожарилась так красиво и правильно, как никогда раньше. У гостя даже глаза загорелись от аппетитной этой красоты. Усевшись за стол, он по-хозяйски и с удовольствием потер руки, будто приходил сюда в сотый уже раз, по меньшей мере, и от этого простого, открытого его поведения из Аси вмиг ушло прежнее напряжение, и робость дурацкая девичья ушла. Только вот фартук она забыла снять. Так и уселась в нем за стол, улыбаясь…

– Ну что ж, Ася, давайте выпьем за вас, – торжественно произнес Димыч, наливая ей в бокал вина. – Слушай, а давай сразу на «ты», а? Ты ведь не старуха древняя. Тем более девчонкой совсем смотришься, даже и язык не поворачивается «выкать» тебе…

– А давай! – бесшабашно и весело проговорила Ася, чокаясь с ним. – Да и ты тоже не сильно стар…

– Ну, а чего про новости мои не спрашиваешь?

– Жду, когда поешь…

– А вот это правильно! Вот это ты молодец! Умная женщина, слава богу…

Асе и самой себе стыдно было признаться, да и не призналась бы она ни за что, что стремление во что бы то ни стало разыскать Пашку как-то незаметно отошло на второй план. Откуда-то вдруг взялась, поселилась в ней в дни ожидания звонка от Димыча странная уверенность, что с сыном ее все в порядке. А сегодня эта уверенность еще и в дом пришла в образе шустрого милиционера, который поедал сейчас с завидным аппетитом приготовленный ею ужин и посматривал на нее лукавым карим глазом, и улыбался как-то по-особенному. Хотя ничего особенного, если разобраться, в этом мужчине как раз и не было: росточка он был небольшого, и лицом не красавец писаный, и белобрысую шевелюру начал терять помаленьку – с обеих сторон выпуклого упрямого лба образовались две большие залысины, которые, кстати, его не портили, а, наоборот, придавали милицейскому суровому образу некоторую даже значительность.

Расправившись с салатом, Димыч с завидным аппетитом принялся за курицу. Казалось, даже тихо урчал от удовольствия. Взглянув коротко на Асю, пояснил:

– Я голодный – жуть! А домашней еды так вообще полгода не ел уже. Разведенный я. Женой брошенный. Да не смотри на меня так жалостно, а то подавлюсь!

А расправившись ловко с курицей, Димыч вздохнул так блаженно и так выразительно сыто, что Ася сразу поверила, – и в самом деле, не врет про длительное отсутствие в его мужицком организме нормальной домашней еды. Значит, действительно нет у него никого. Хорошо…

– Ну? Давай, выкладывай новости-то! Узнал Пашкин адрес? Где он теперь живет?

– Нет уж, дорогая. Это ты лучше признавайся, почему ты мне главного обстоятельства про своего сыночка не сказала?

– Какого такого обстоятельства? – вытаращила на него глаза Ася.

– Как это – какого? Ты не сказала, что твой сын – Макар!

– Почему Макар? – снова растерялась Ася. – Он не Макар. Он Паша Макаров…

– Нет, дорогая. Ошибаешься. Твой сын – Макар. Известная в городе личность. И группа у него довольно известная. Молодняк вообще по ней с ума сходит. И мой сын Витька, между прочим, тоже… А сейчас, дорогая моя Ася, твой Макар уехал в Москву, в конкурсе каком-то поучаствовать. А еще я узнал, что там его заметили и что сам Гавриленко его теперь раскручивать собирается. Так что жди – скоро звездой станет…

– А кто такой Гавриленко?

– Ну, мать, ты даешь! С луны свалилась, что ли? Продюсер это известный! Если он за парня твоего взялся, значит, он и в самом деле талантливый. Эх, счастливая ты родительница, Ася… А вот Витька мой все балду гоняет. Сейчас вообще редко его вижу. Нет, вообще-то он хороший парень…

– С матерью живет?

– Ага. С женой моей бывшей. И с мужем ее новым. Я к ним иногда в гости захожу. Правда, давно уже не был. А когда ее замуж пристроил, часто поначалу заходил. Проверял, не обижают ли…

– Как это – пристроил? Не поняла…

– Давай расскажу, коль интересно. Рассказать?

– Ага…

– Вообще, смешная история у нас, конечно, вышла…

Димыч вздохнул и помолчал немного, задумчиво посматривая на Асю. Если честно, нисколько не хотелось ему об этом сейчас говорить. Но надо было. Надо, чтоб все она про него знала. Не догадки потом строила, а обо всем с самого начала была осведомлена. Чтоб был он у нее как на ладони – такой, какой есть. Не любил он в отношениях недоговоренностей да тайн всяких. А с этой маленькой женщиной, он знал, отношения у него будут. Как увидел ее в первый раз – уже тогда это понял…

С женой своей Аллой он прожил душа в душу шестнадцать лет. Все у них, конечно, было: и ссоры семейные, и праздники, и сын Витька рос нормальным парнем, и любовь, конечно же, была. А как без нее, без любви-то? Без нее уже и не жизнь нормальная, а так, маета одна да постоянное раздражение, которое скрыть никому и никогда в подобных обстоятельствах не удается, как ни старайся. Вот и Алле не удалось. Год назад взяла да и влюбилась. И в кого, главное! В его же подчиненного, в младшего, так сказать, по званию. Привел он жену на корпоративную вечеринку, организованную в честь Дня милиции, где познакомил ее со своим сотрудником. И не узнать стало бабу. Почернела вся, глаза маетные… Смотрит на него и глухое свое раздражение скрыть пытается, и по дому суетится, и угодить ему все виновато старается. В общем, извелась вся из-за угрызений совести да пошатнувшейся женской порядочности. Припозднится, возвращаясь со свидания с молодым любовником, и, как побитая собака, в глаза заглядывает: не догадался ли муж о ее вероломном прелюбодеянии… Ну как он мог на все это смотреть, скажите? Не мог, конечно. Утром как-то пришел на работу и прижал соперника к стене. И выяснил у него, что Аллу он тоже любит. Только его, Димыча, боится – начальник все-таки. Ох, уж и хотелось ему тогда прибить этого сопляка! Аж скулы сводило. А только нельзя было. Не виноват он ни в чем. Вместо этого проговорил сквозь зубы:

– А раз любишь – тогда женись, сволочь! Чтоб все честь по чести! Чтоб баба моя у тебя в любовницах не ходила! А обидишь – башку снесу. Она ведь старше тебя годами, потому ее обидеть легко…

Вечером пришел со службы домой – жены уже и след простыл. Он потом, конечно, и в гости к ним ходил. По Витьке сильно скучал. Да и по Алле… Себя ломал, а ходил. Она такая счастливая всегда его встречала: и помолодела, и похорошела… У него первое время все переворачивалось внутри от обиды! А потом ничего, притерпелся. А когда эта маленькая и зареванная женщина к нему в кабинет ворвалась после Катькиного звонка, у него вдруг будто что-то щелкнуло внутри: все, мол, Димыч, пришел конец твоим мужицким страданиям…

– Хм… Странно… А может, она бы и не ушла от тебя никогда? Зачем ты сам инициативу-то проявил? – с осторожным кокетством спросила Ася, выслушав его то ли грустную, то ли веселую историю до конца. – Да и вообще… Знаешь, говорят, нельзя насильно в судьбу человеческую вмешиваться. Ни в чью. Нельзя манипулировать чьей-то жизнью, навязывать свое мнение. А может, твоя бывшая жена по-другому бы поступила? Может, стала бы со своим чувством бороться? А ты взял и сам за нее решил…

– Можно, Ася. Иногда можно. И не манипуляции это, как ты говоришь. Манипуляции – это когда ради собственной развлекухи с чужой судьбой в футбол играют, а мне, как сама понимаешь, и не до игрищ было… Я честно ей помочь хотел из этой ситуации выпутаться. Сама бы она никогда не решилась…

– Ну, а вот как с детьми, например? Получается, что мы им тоже не ради своей развлекухи судьбу определяем? Я же в отношении сына тоже никаких игрищ, как ты говоришь, не хотела. У меня одно желание было, чтоб он серьезным делом занимался, а не пустяками всякими. А он взял и из дома ушел! Сам! Теперь только и остается, что со стороны новости о нем узнавать…

Ася, как ни старалась, все никак не могла прийти в себя от услышанных вестей о том неожиданно новом, что происходит в жизни ее сына. Надо же – Пашка со своими песенками уже в Москве… Что ж это получается? Вот тебе, мать, и стишата с музычкой? Получи? Опять чужой человек эти новости ей сообщает, и разве она к ним готова? Сидит, вопросы дурацкие задает… Хотя какой же этот человек чужой? Он и не чужой теперь вовсе…

– Господи, как же так получилось-то, Димыч? Ничего я про своего сына не знаю, выходит. Какая ж я после этого мать, а? Да никакая…

– Ну-ну, чего это ты… Не торопись голову пеплом посыпать. Это ты всегда успеешь сделать. Да и вообще… Раз у тебя такой парень талантливый, значит, и твоя заслуга в этом есть! И то, что он решил уйти в самостоятельную жизнь – тоже тебе, между прочим, плюс! И в своем нормальном материнстве не сомневайся! И знаешь почему? Потому что по-настоящему никчемная мать никогда ни в чем не усомнится…

– Нет, Димыч, ты просто не знаешь всего. Наверное, я и есть та самая никчемная…

– Ладно, не увлекайся самокритикой. Чего уж теперь – сын-то вырос! Ты только верь в него всей душой, и все. Гордись и верь. Верь и гордись. А остальное за вас жизнь сама сделает. А лучше всего знаешь что сделай?

– Что? – подняла на него грустные глаза Ася.

– Нового роди!

– Как это?

– Что, рассказать?.. Как именно: коротко, в общем или со всеми деталями?

– Да ну тебя! – махнула на Димыча рукой Ася и расхохоталась вдруг весело, и покраснела, и схватилась ладонями за щеки. – Я с тобой серьезно разговариваю, а ты…

– Так и я серьезно! Так что не маши на меня рукой, а задумайся. Может, и я в этом вопросе на что сгожусь? А что? Я мужик надежный и невредный. И не обижу никогда. А разлюбишь – тоже не обижусь, пойму…

– Ага? Выходит, я уже тебя как бы и полюбила?

– Ну да. У меня, знаешь, на это дело нюх особый. Я сразу увидел, что тебя торкнуло – как только ты уселась на стул передо мной тогда, в кабинете моем. Ты, может, и не заметила, а я увидел. Нет, не так. Не увидел – почувствовал… Только ты не говори ничего сейчас про мою излишнюю самоуверенность, ладно?

– Да я и не говорю… И на самом деле торкнуло. И что сразу – тоже правда… И что?

– А то! Я кто, по-твоему? Я ж мужик! Мое мужицкое начало моментально и среагировало на эту твою искорку, и вот она тебе – моя любовь! Готовенькая уже, ешь ее с хлебом и с маслом! А теперь смотрю: мне вдвойне повезло! Ты, оказывается, еще и еду вкусную готовить умеешь! Так что не зря я полгода честно отстрадал без женского внимания. Тебя, видно, дожидался. Знаешь, как говорят? Что не твое – отдай, а твое к тебе само придет. Вот ты и пришла – прямо ко мне в кабинет.

– Это как понимать все, Дим? Ты мне предложение делаешь, что ли?

– Ага, делаю. Только сразу предупреждаю: за ментом быть замужем трудно. Меня же дома все время не бывает. Так что придется тебе сидеть и ждать меня долгими вечерами…

– …С радостью… – тихо улыбнувшись, проговорила она, словно продолжила его фразу.

– Что? Что ты сказала?

– А так мой муж погибший говорил, когда в командировки уезжал. Жди, говорил, меня, Ася, с радостью. Ну, я и ждала. Так что я умею…

Димыч откинулся на спинку стула и молча стал смотреть ей в глаза. Долго смотрел. Именно таким взглядом, о каком она совсем недавно мечтала. Как будто кроме нее, Аси, никого больше в мире нет. И комнаты этой нет. И мира этого нет…

Они и не услышали, как в замке тихо провернулся ключ, как в комнату так же тихо вошла Светка. И очнулись от ее удивленного, с настороженными интонациями, голоска:

– Здравствуйте…

Света испуганно переводила взгляд с матери на незнакомого мужчину в голубой милицейской рубашке с погонами, потом, приложив руку к груди, на выдохе, едва слышно, спросила:

– Мам, с Пашкой что?

– Да все в порядке с твоим братцем, не волнуйся! – опередив Асю, махнул рукой в Светину сторону Димыч. – Лучше давай знакомиться, красавица!

– Меня Светой зовут… – все еще продолжала удивленно таращиться на него девочка. – А вы…

– А меня Дмитрием. Можно Димой. Можно Митей. Да как хочешь зови – я не обижусь.

– Простите, а вы кто?

– Я? Я матери твоей жених. Пришел вот просить ее руки, а тебя, понимаешь ли, носит где-то!

– Вы? Жених? Вы же милиционер…

– А что, милиционер, по-твоему, не может быть женихом, что ли? Еще как может! Ну что, согласна мать за меня отдавать или тебя уговаривать придется?

– Да я не знаю… – неуверенно протянула Света и растерянно посмотрела на улыбающуюся Асю. – Если вы меня не разыгрываете…

– Ага. Сейчас все бросим и будем тебя разыгрывать!

– А вы ее что, любите?

– Люблю, конечно! Чего бы я, без любви-то…

– И что, и прямо свадьба будет?

– Ну, насчет свадьбы я сомневаюсь, конечно, а вот братца или сестренку мы тебе родим обязательно.

– Димыч! Ну что ты ее пугаешь? Прекрати! – рассмеялась, не сдержавшись, Ася. И, обратившись к Светке, весело произнесла: – Не слушай его, дочь! Он болтун, как оказалось, еще тот…

– А про что не слушать? Про свадьбу или про братиков-сестричек?

– Да я и сама не знаю…

Безошибочно уловив в голосе Аси радостно-оживленные нотки, Света, будучи дочерью чуткой, разом будто встряхнулась, и тут же открылась ей вся прелесть происходящих с матерью событий. И поэтому в следующий момент, подбоченясь, забавно прищурив глаза и обращаясь больше к Димычу, произнесла наигранно-капризно:

– Так. Понятно. И что, мне теперь пожизненно ментовской падчерицей быть прикажешь? Ни фига себе…

– Ну, другого-то выхода у тебя нет… – картинно развел руками Димыч. – Придется смириться с судьбой…

– Ладно. Только учтите – я маму в обиду не дам! А то она у нас женщина слабая, чужому влиянию сильно подверженная. Вы как, душу из нее трясти не будете?

– Нет. Я ей свою отдам. Я по-другому не умею, – вдруг совершенно серьезно проговорил Димыч и снова взглянул на Асю так, что голова у нее опять закружилась, а сердце, сделав щекотливый кульбит в груди, провалилось куда-то вниз. И губы вновь сами собой растянулись в глупейшей и блаженной улыбке – ей даже перед Светкой неловко стало. И поэтому, быстренько выскользнув взглядом из Диминых глаз, она всплеснула руками и восторженно затараторила:

– Ой, Светка! А ты же главной новости не знаешь! Пашка-то наш в Москве! И его этот к себе берет… Ну, как его… Продюсер известный…

– Гавриленко?! – ахнула Светка, прижав ладошки к губам и округлив глаза. – Да ты что, мам? Он же так мечтал! Ой, как здорово! Только мы теперь и не увидим его совсем…

– А чего вам его видеть? – встрял в их разговор Димыч. – Пусть парень идет своей дорогой.

– Ага… – грустно вздохнула Светка. – Ну что ж, вот все, как говорится, и пристроены… Пашка с песнями, мама с новым мужем… Только я не у дел оказалась…

– Эй, ты чего это? – испуганно проговорил Димыч. – Ты мне эти ревности брось. Я тебе покажу – не у дел!

– Ой, да ладно. Пошутила я. Рада я за вас, рада, конечно. Выросла уже из того возраста, чтоб маму к чужому дяденьке ревновать.

– Ну, к чужому можешь и приревновать. А ко мне не надо.

– Ладно. Чего загадывать? Поживем – увидим…

Светка понимающе подмигнула Асе и ушла к себе, плотно притворив за собой дверь.

– Замечательная у тебя девчонка. Умница. И ты у меня тоже замечательная… – тихо проговорил Димыч и, протянув руку, ласково провел ею по Асиному дрогнувшему плечу, по волосам, по щеке, и Ася вдруг потянулась за этой рукой, доверчиво и радостно, как домашняя кошка-любимица. Какое ж это счастье – быть просто женщиной. Забытое ею чувство. Но такое, черт возьми, приятное и необходимое…

И время с этого вечера потекло незаметно, спокойно и безмятежно-счастливо. Счастливое суетливое утро, счастливый день, счастливый вечер, счастливая ночь с Димычем… А однажды, в один из таких вечеров, к ним с шумом ворвались и Кот с Татьяной – Димыч только-только со службы пришел. А она и думать про них забыла…

18

– Ася, нам же сейчас Ритка звонила! Из Москвы, представляешь? И про Пашку твоего рассказывала! – тараторила громко Татьяна, срывая с себя на ходу плащ и проходя в комнату. – Мы как с ней поговорили, сразу к тебе побежали. Не вытерпели – у тебя телефон занят был.

– Ой, а я уже все знаю… Я и забыла вам рассказать… – виновато протянула Ася, оглядываясь на дверь ванной, из-за которой слышался шум льющейся воды – Димыч принимал душ.

– Знаешь? Откуда? Тебе тоже Пашка звонил?

– Нет… Я… Мне вот Димыч сказал…

– Какой Димыч?

– Ну что ты к ней привязалась – какой, какой! – ответил за Асю вошедший следом за женой в комнату Кот. – Не видишь, у бабы личная жизнь наладилась? Он у тебя мент, что ли, Анастасия? В прихожей китель висит…

– Ась, правда? – ахнула радостно Татьяна. – Ну, подруга, я за тебя рада… Так это же дело отметить надо! А, Кот? И познакомимся заодно!

– А я тебе что говорил? Просил же – давай в магазин заскочим! А ты – Аська там с ума сходит без информации… А она тут без информации, гляди-ка, успела уже и замуж выскочить! Ладно, я сейчас сбегаю…

Вышедший вскоре из душа свежий и довольный Димыч обнаружил в доме неожиданную суету: пришедшая в гости к Асе каланча подружка весело носилась из кухни в комнату, накрывая на стол, а Ася, стоя у плиты, жарила картошку, успевая еще и вопросы ей задавать:

– Ой, Тань, а Маргошка-то ваша как?

– Да она в подтанцовку там какую-то крутую попала. Говорит, нравится. Только устает очень… – на ходу тараторила Татьяна, убегая в комнату с ножами-вилками в руках. Димыч вежливо посторонился, пропуская ее, зашел на кухню, поцеловал Асю в чуть склоненный к сковородке затылок. Вскоре каланча примчалась обратно, на ходу стянула фартук и выстроилась во весь свой гренадерский рост перед Димычем. Повернув к Асе голову, отдала ей короткую команду:

– Ну, давай, знакомь…

– Дим, это Татьяна! Как тебя обозвать-то? – шутливо обратилась она к подруге. – Ты мне кто? Подруга? Товарищ? Или сватья будущая? В общем, не знаю. Все вместе взятое. А это, Таня, Дима! Мой друг, любовник и муж. И самый отличный мужик на свете…

– Ну что ж, мне очень приятно, конечно, – хмыкнул озадаченно Димыч. – А только, Ась, в доме даже отметить знакомство нечем. Побежал-ка я…

– Да ладно! Один уже убежал. Ждем вот. За это время можно десять раз и выпить, и закусить, и еще десять раз сбегать. Опять, наверное, в магазине со своим подопечным беседует да наставления всякие раздает, чтоб его не обижали…

– Тань, ну не ругай его за это! – сердито повернулась к ней от плиты Ася. – Не вздумай даже!

– Ой, да знаю я… – вяло отмахнулась от нее Татьяна. – Все поняла, приняла и смирилась. Перевоспиталась, притихла, замолчала. Мало того – я же теперь даже в гости вместе с Котом хожу к его подопечным. Представляешь? Эх, чего только не сотворишь с собою ради вас, мужики… – вздохнула она и с нетерпением выглянула в кухонное окно и, тут же обернувшись к Асе, весело проговорила: – Да вон он, бежит уже. Несется на всех парах…

– Ну, заждались меня, да? – ворвался на кухню запыхавшийся Кот. – А я, Анастасия, понимаешь ли, сейчас Колю встретил…

Ася мигом сделала ему большие глаза и выразительно перевела их на Татьяну. Кот, развернувшись к жене всем корпусом, выставил вперед ладонью руку и быстро уточнил:

– …Случайно! Совершенно случайно Колю встретил! И попрошу некоторых присутствующих здесь дам обойтись без злобных комментариев!

– Да ладно… – махнула на него рукой, смеясь, Татьяна. – Горбатого только могила исправит. И не собирались тут никакие дамы по этому поводу злобствовать, и не надейся даже!

– Ой, а я ведь так к нему в гости и не собралась, – всплеснула руками Ася. – Даже и вспомнить об этом некогда было. А он ждал, наверное. Бедный, бедный Коля…

– Так! Я требую немедленно рассказать мне все про Колю! Кто это? Что такого я еще не знаю про свою жену? – проговорил, улыбаясь Димыч, заходя в кухню, и протянул Коту руку для знакомства. – Предупреждаю, я в ревности страшен!

– И правильно! Анастасия у нас баба справная, хоть и ростом не совсем удалась, – пожимая ему руку, проговорил, смеясь, Кот. – А может, для начала за стол сядем? Выпьем по первой, а потом и расскажем тебе о ней всю правду-матку, какая она есть…

Они дружно уселись за накрытый Татьяной стол и выпили за знакомство, и за своих женщин, и за предложение дружить домами, и за крепкий семейный очаг. Ася во все глаза смотрела на Татьяну с Котом и не узнавала их – другие, другие совсем люди… Может, потому что общалась раньше с ними исключительно врозь? Или на них перемирие так благотворно действует? Вон как у Татьяны глаза весело, счастливо горят, и трещит, и трещит языком без умолку… И у Кота от прежней его угрюмости не осталось и следа. Да он и в самом деле на кота стал похож: и усы задорно вверх затопорщились, и так весело сверкнул на нее сейчас желтым сытым кошачьим глазом…

– Ну, и чего ты на нас уставилась, Анастасия? Не узнаешь, что ли?

– Ага, не узнаю…

– Ась, да мы и сами себя не узнаем, – махнула рукой Татьяна. – Все, все у нас изменилось. И я изменилась. Тихая стала, спокойная…

– Ой, да ты не слушай ее, Анастасия! – перебил жену Кот. – Она как орала на меня, так и орет по-прежнему. Только я ей для этого дела регламент установил. А она его приняла. Теперь орет на меня строго по часам…

– Как это?

– А вот так. Только с семи до восьми вечера. В самый раз после ужина. И ни минутой больше. Проорется – пошли жить дальше…

– Тань, что, правда? – озадаченно повернулась к Татьяне Ася.

– А то! Конечно, правда! Я ору на него, а он молчит. Иногда даже и слушает так внимательно…

– А в обмен на это удовольствие она обещала ходить со мной в гости к Коле. И к другим моим подопечным. И ходит, и не умерла еще ни разу.

– А все-таки Коля – это кто? – негромко спросил Димыч, и они втроем уставились на него и замолчали. Никому из них не хотелось почему-то давать сейчас Коле какие-то характеристики, определяя тем самым его человеческий статус. Ну как, как они могли ответить, кто он? Ася бы сказала, что он хороший и добрый, Татьяна – что никчемный и не стоящий внимания, Кот – что он такой же, в общем, человеческий материал, достойный своей порции божьей любви и благ…

– Дим, я тебя потом с ним познакомлю, ладно? И ты сам определишь, кто для тебя есть Коля, – тихо проговорила Ася, и Кот взглянул на нее с уважением и, вздохнув, взялся рукой за бутылку.

– Ну, давайте теперь за то, чтоб каждый жил со своим нутром в согласии и делал так, как считает для себя нужным…

– То бишь за счастье? – подняла навстречу ему свой бокал Ася.

– Ага, правильно мыслишь, Анастасия…

Но выпить они не успели. Потому что в комнату вдруг ворвалась запыхавшаяся, слегка растрепанная Светка и, округлив глаза, заорала что есть мочи:

– Мама, где пульт?! Где пульт от телевизора? Быстрей, там Пашку по музыкальному каналу показывают! Мне Маргошка сейчас позвонила! Ну?

Схватив лежащий на полу у телевизора пульт, она быстро нажала кнопку и плюхнулась без сил в кресло, впившись глазами в экран.

Телевизор торопливо мигнул и действительно вдруг выдал во весь экран Пашкино лицо – у Аси аж дыхание перехватило. Вдохнуть-то она вдохнула, конечно, а вот выдохнуть так и не смогла, будто забыла об этом. А Пашка на фоне разнообразных звуков и суетящейся вокруг него праздной толпы широко улыбался ей с экрана, сверкал глазами и, быстро шевеля губами, что-то кому-то говорил – она и не слышала даже.

Он был совсем другим, ее сын. Лицо его похудело и возмужало, и красиво обострились черты, и прическа была совсем, совсем для него необычной – вихорками куда-то вверх… Неужели этот красивый и уверенный в себе парень – ее Пашка? Какой-то мужик рядом с ним суетится, лезет со своим микрофоном прямо ему в рот… Вопросы какие-то задает…

– …Макар, про тебя говорят, что твой случай как раз из того ряда, когда настоящий талант способен пробить себе дорогу сам. Это правда?

– Да почему? С нами продюсер уже работает, и довольно известный…

– Но на конкурсе-то вы выступали без продюсера! Это, знаете ли, дорогого стоит: самостоятельно стать лауреатами конкурса такого уровня! А ты молодец! Прямо пришествие второго Макара на нашу эстраду…

Мужик с микрофоном хохотнул весело и снова быстро-быстро о чем-то залопотал. А Пашка стоял счастливый и смущенный. Он всегда смущался, когда его хвалили. И в детстве тоже…

– Ну что ж, Макар, поздравляем тебя! – вновь обратился к нему мужик. – И напоследок расскажи-ка что-нибудь о себе. А что? Привыкай давай, сейчас часто будешь такие вопросы от нашего брата слышать…

– Ну, что я могу о себе… – пожал плечами Пашка. – Ничего такого особенного в моей жизни и нет. Все как у всех, наверное. Девушку вот свою люблю, родных своих… И маму… У меня замечательная мама, знаете…

Он вдруг снова улыбнулся во все лицо и посмотрел прямо в камеру, то бишь прямиком в Асины расширенные глаза. И вскоре исчез с экрана – камера последовала за мужиком с микрофоном, который уже мчался сквозь толпу, что-то приговаривая быстро и крикливо, и вертел во все стороны маленькой головой в залихватской бейсболочке. А Асе удалось наконец выдохнуть из себя воздух. А вместе с воздухом полились потоком из глаз горячие счастливые слезы. Подхватившись быстренько со стула и спрятав лицо в ладонях, она убежала в ванную и закрылась там ото всех – так сладко она еще никогда в жизни не плакала… Ну почему, почему она глупая такая? Надо радоваться и прыгать от счастья, а она опять плачет. Уже все по очереди постучались к ней в ванную, спеша поделиться впечатлениями, а она так и сидит на корточках, прислонившись спиной к белому боку стиральной машины, и вставать ей не хочется, не хочется идти и расплескивать на всех сидящее в ней сейчас драгоценное счастье. А идти надо. И счастьем делиться нужно. И они с ней своим тоже поделятся. Потому что здесь у нее все по-настоящему: не надо суетиться, не надо никому доказывать свою преданность и выслуживать за это любовь, тебя любят просто так – такой, какая ты есть – твои друзья, твой мужчина и твои дети. И ты их – тоже…

Встав на ноги, она заглянула торопливо в зеркало и опять не узнала себя. Из зеркала смотрело на нее абсолютно, просто до безобразия счастливое и красивое женское молодое лицо. Хотя и сильно зареванное. И глаза огнем горят, и щеки алеют румянцем, и даже привычные ранние морщинки подевались куда-то, разгладились сами собой, будто и не было их никогда. Она даже рукой провела по лицу осторожно, не веря своим глазам. И улыбнулась себе осторожно – надо же…

– Ну, мам, ну ты чего опять? – кинулась к ней на шею Светка, как только она вышла из ванной. – Радоваться надо, а ты плачешь…

– Анастасия, хватит рыдать! Иди быстро к нам! – крикнул из комнаты Кот. – Давай за сына твоего выпьем, я наливаю уже!

– А может, за будущего зятя? – громко вторила ему Татьяна и смеялась пьяненько и весело.

– Ась, не плачь! – обнял ее за плечи Димыч, когда она уселась наконец на свое место. – А может, и правда еще одного себе сына родим? Смотри, какие они у тебя талантливые получаются. А что такого – женщина ты еще молодая, сильная… А?..

– Нет, а что ты у нее на это разрешения спрашиваешь? – вдруг громко возмутился Кот. – Возьми да и реши вопрос самостоятельно! Муж ты ей или кто?

– Понял! Спасибо за совет! Буду стараться! – в тон ему гаркнул по-военному Димыч и выгнул грудь колесом.

И они опять засмеялись, и Ася весело отбивалась от них…

19

А следующим летом появился на свет маленький Димыч. Светка на нее изворчалась вся – ну что за манера такая называть детей именами их отцов… Хотя ворчать ей особо было некогда – вовсю готовилась к вступительным экзаменам в тот самый престижный институт, с которым так круто в свое время распрощался Пашка. И экзамены сдала хорошо, без всяких репетиторов и дополнительных платных занятий. Да и откуда у ментовской падчерицы деньги возьмутся на все это? Зарплата у него не та…

Ася, толкая перед собой коляску, медленно прогуливалась по институтскому скверику в ожидании дочери, убежавшей посмотреть на списки поступивших. Света и без того уже знала, что зачислена на обучение – ей еще вчера об этом сказали в деканате. Но все-таки приятно же в своем счастье лишний раз удостовериться да среди будущих однокурсников потолкаться…

Димыч крепко спал, раскинув пухлые ручки. Ася не стала закрывать его сверху одеяльцем – августовский день выдался теплым и сухим. Первые желтые листья слетали ей под ноги, красиво фланируя и никуда не торопясь, и она катила по ним свою коляску, нетерпеливо вглядываясь в конец аллеи – скоро уже домой пора, маленького Димыча кормить, а Светки все нет. Да и большой Димыч тоже обещал на обед домой приехать… Вдруг Ася остановилась и замерла, и даже что-то испуганно вздрогнуло у нее внутри в первый момент. Неужели? Может, показалось? Нет, этот голос она никогда и ни с каким другим голосом не перепутает…

На скамейке скверика, обнимая за плечи какую-то молодую полненькую девицу, восседала Жанночка. Девица, закрыв лицо руками, крупно дрожала покатыми плечами и мотала головой из стороны в сторону, не щадя прическу из тщательно ухоженных, модно и красиво подстриженных волос. А Жанночка все пыталась отвести пряди от ее лица и приговаривала-приказывала своим хорошо поставленным низким грудным голосом:

– Соня, прекрати плакать! Ну не поступила, ну и что! Говорила тебе – надо было раньше начать ходить к репетиторам! Не плачь! Мы сейчас поедем с тобой к Левушке, и он в два счета решит этот вопрос! Можно же учиться и на коммерческой основе…

– Что вы, Жанночка Аркадьевна! Это же дорого… У меня сроду таких денег не водилось…

– Это не вопрос, Соня! Левушка все за тебя заплатит! И даже за пять лет вперед!

– Ну как же… Вы и квартиру мне сняли хорошую, и обставили, а теперь еще и за учебу…

– Соня, прекрати ныть! Я знаю, что делаю! Раз я решила, значит, ты будешь здесь учиться!

Ася с напряженным вниманием все вглядывалась и вглядывалась в Жанночкину собеседницу, сексапильную эту толстушку, и все никак не могла вспомнить, где же она ее видела. Вот определенно где-то видела и даже, вероятно, разговаривала, но где? И когда? Нет, не вспомнить никак…

Видимо, почувствовав на себе пристальный Асин взгляд, Жанна подняла глаза и тут же их удивленно округлила и долго еще моргала растерянно, глядя на Асину коляску. Потом, наконец, улыбнулась и встала ей навстречу со скамейки:

– Аська! Ты, что ли? Чего ж ты Светку так не уберегла? Родить в таком возрасте… Она что, и школу не закончила, выходит?

– Почему, закончила… – улыбнулась ей весело Ася. – И очень даже хорошо закончила. В институт вот поступила…

– А… Это…

Жанна недоуменно выставила свой перст в сторону коляски и неприязненно прищурила в ожидании ответа глаза. Будто не желала она ни видеть, ни слышать, ни ведать того, о чем уже и сама начала догадываться.

– А это – мое! – с гордостью произнесла Ася и улыбнулась счастливо. – Мое и мужа моего любимого творение…

– Да? Как интересно… И ты решилась родить в таком критическом возрасте? Странно, странно…

– Ага, решилась! Слушай, Жанн, а где теперь Лена, ты не знаешь? Мне бы хотелось разыскать ее…

– Это какая такая Лена?

– Ну, с двумя детишками. Ее муж, Артем, еще у Левушки в фирме работал!

– Не знаю я никакой Лены и никакого Артема! – сощурившись, зло проговорила Жанна. И, помолчав, тихо добавила: – Совершенно неблагодарными сволочами оказалась эта парочка, знаешь ли. Мы для них столько хотели сделать, а они… В общем, долго рассказывать…

– Что ж, понятно… А это кто с тобой? Что за девчонка?

– А, это Соня. Она сирота, одна совсем. Мы с Левушкой ее опекаем. Ой, да это целая история, Аська! Она к нам той еще осенью случайно под машину попала, когда мы со двора выезжали. Вот с тех пор и опекаем. В отличие от Лены она очень, очень благодарной девочкой оказалась! Ась, ну что мы с тобой на ходу… Давай я тебе вечерком позвоню, а? Поболтаем… Расскажешь все про себя… Ты ведь замуж вышла, я так понимаю? А муж у тебя кто? Это у тебя кто: мальчик, девочка? А коляска какая дешевая! Надо тебе срочно другую купить! Подороже и попрестижнее! С такой коляской даже гулять-то стыдно! А ну, покажи ребенка…

– Нет, Жанночка. Ни созваниваться, ни болтать мы с тобой не будем. И показывать я тебе никого не буду – сглазишь еще, не дай бог. Пошла я Светку встречать, некогда мне. Да и тебя вон свежая витаминка уже ждет не дождется…

– Что? Что ты несешь, Аська? Какая такая витаминка?

Ася хотела было ответить, да передумала. Тем более в конце аллеи показалась прыгающая счастливым козликом Светка, которая уже неслась к ней на всех парах. Ася торопливо двинулась дочери навстречу, махнув бывшей подруге на прощание рукой, так и оставив ту в состоянии крайнего недоумения. А что – пусть Жанночка сама как-нибудь со своим голодающим чертом разбирается. Ей, Асе, какое до него дело? Она-то со своим сама справилась…

Content

Вера Колочкова
Парадокс Гретхен

Часть I

1

2

3

4

Часть II

5

6

7

Часть III

8

9

10

11

12

Часть IV

13

14

Часть V

15

16

17

18

19