Брэй Либба

Мятежные ангелы

Либба Брэй

МЯТЕЖНЫЕ АНГЕЛЫ

Посвящается Барри и Джошу, конечно же.

А также моим любимейшим друзьям, доказавшим, что мы можем все-таки найти свою компанию.

Все, что мы видим или чем кажемся,

Не что иное, как сон во сне.

Эдгар Аллан По

Что побудило первую чету,

В счастливой сени, средь блаженных кущ,

Столь взысканную милостью Небес,

Предавших Мирозданье ей во власть,

Отречься от Творца, Его запрет

Единственный нарушить? — Адский Змий!

Да, это он, завидуя и мстя,

Праматерь нашу лестью соблазнил;

Коварный Враг, низринутый с высот

Гордыней собственною, вместе с войском

Восставших Ангелов, которых он

Возглавил, с чьею помощью Престол

Всевышнего хотел поколебать

И с Господом сравняться, возмутив

Небесные дружины; но борьба

Была напрасной. Всемогущий Бог

Разгневанный стремглав низверг строптивцев,

Объятых пламенем, в бездонный мрак,

На муки в адамантовых цепях

И вечном, наказующем огне,

«О Князь! Глава порфироносных сил,

Вождь Серафимских ратей боевых,

Грозивших трону Вечного Царя

Деяньями, внушающими страх,

Дабы Его величье испытать

Верховное: хранимо ли оно

Случайностью ли, силой или Роком.

Я вижу все и горько сокрушен

Ужасным пораженьем наших войск.

Мы изгнаны с высот, побеждены,

Низвергнуты, насколько вообще

Возможно разгромить богоподобных

Сынов Небес; но дух, но разум наш

Не сломлены, а мощь вернется вновь,

Хоть славу нашу и былой восторг

Страданья поглотили навсегда.

И мне сдается, даже в бездне власть —

Достойная награда. Лучше быть

Владыкой Ада, чем слугою Неба!

Но почему же преданных друзей,

Собратьев по беде, простертых здесь,

В забвенном озере, мы не зовем

Приют наш скорбный разделить и, вновь

Объединясь, разведать: что еще

Мы в силах у Небес отвоевать

И что осталось нам в Аду утратить?»

Джон Мильтон, «Потерянный рай»,

книга первая (перевод Аркадия Штейнберга)

ПРОЛОГ

7 декабря 1895 года

Это честный и подробный отчет о последних шестидесяти днях Картика, брата Амара, преданного сына Ракшана, и о странном визите, встревожившем меня в эту холодную английскую ночь. Но если начинать с самого начала, то я должен вернуться к середине октября, к тем дням, когда случилось несчастье.

Когда я выбрался из леса за Академией Спенс, школой благородных девиц, сильно похолодало. Но сокол принес мне письмо от Ракшана. Мне необходимо было немедленно явиться в Лондон. При этом я должен был держаться в стороне от людных дорог и убедиться, что за мной не следят. Несколько миль я проехал с цыганским караваном. А остаток пути проделал пешком, один, скрываясь за деревьями или просто под покровом ночи.

На вторую ночь, когда я терял силы от тяжелого путешествия и умирал от холода и голода — я прикончил свои скудные запасы мяса еще накануне — и когда мой ум устал от полного одиночества, лес начал подшучивать надо мной. Каждый вскрик козодоя пугал меня, потому что казался голосом призрака; каждая сухая веточка, треснувшая под копытом олененка, угрожала встречей с не нашедшей покоя душой варвара, убитого здесь столетия назад…

При свете костра я прочел несколько строф из «Одиссеи», единственной моей книги, надеясь набраться храбрости у ее героя, испытавшего множество злоключений. Я уже не чувствовал себя храбрым или уверенным хоть в чем-нибудь. Но наконец я заснул.

Это не был спокойный, освежающий сон. Мне снилась трава, почерневшая, как от пожара. Я очутился в каком-то месте среди голых камней и пепла. Одинокое дерево вырисовывалось на фоне кроваво-красной луны. А далеко внизу огромная армия сверхъестественных существ отчаянно шумела, готовясь к сражению. Но сквозь гвалт я слышал голос моего брата Амара, отчаянно кричавшего: «Не предавай меня, брат! Не доверяй…» Но тут сон изменился. Появилась она и склонилась надо мной, и ее красно-золотые локоны сияли, как нимб, на фоне яркого неба.

— Твоя судьба связана с моей, — прошептала она.

И наклонилась ближе; ее губы коснулись моих. Я ощутил их нежное тепло… и сразу проснулся.

Никого и ничего рядом не было, только слабо светились угли догоравшего костра да шуршали в траве мелкие ночные зверьки, занятые своими делами.

Когда я добрался до Лондона, я был едва жив от голода и не знал, куда направиться. Ракшана не дали указаний, где их искать; они вообще не считали это нужным. Они всегда сами находили меня. Я, пошатываясь, брел сквозь толпу в Ковент-Гарден, и вдруг почуял запах пирогов с угрем, горячих, соленых, и едва не сошел с ума. Я готов был рискнуть и украсть один, когда вдруг заметил его. Мужчина стоял у стены и курил сигару. Он ничем не выделялся из толпы: среднего роста и телосложения, в темном костюме и шляпе, с аккуратно свернутой утренней газетой под мышкой… Он носил ухоженные усы, а на его щеке виднелся шрам. Я решил подождать, пока он отвернется, чтобы незаметно схватить пирог. А пока сделал вид, что заинтересовался парочкой уличных фокусников. Один жонглировал ножами, а второй старался привлечь зрителей. Я знал, что есть еще и третий, который скользит в толпе, освобождая людей от бумажников. Я снова посмотрел на то место у стены, где стоял мужчина, — но он исчез.

Пора поискать удачи. Держа руки под плащом, я приблизился к горе исходящих горячим паром пирогов. Я протянул руку — но тут рядом со мной откуда-то взялся тот мужчина с сигарой.

— Восточную звезду найти нелегко, — произнес он тихим, но веселым голосом.

И только тогда я заметил значок у него на лацкане — маленький меч, увенчанный черепом. Символ Ракшана.

Я дал ему ответ, которого он ожидал:

— Но она ярко светит тем, кто ищет ее.

Тогда он хлопнул левой ладонью по сжатой в кулак правой руке, как это всегда делали братья Ракшана.

— Добро пожаловать, ученик, мы ждали тебя.

Он наклонился и шепнул мне на ухо:

— Ты должен о многом рассказать.

Что произошло дальше, я не могу объяснить в точности. Последним, что я помню, была продавщица пирогов, прятавшая в карман монеты. А мой затылок внезапно пронзила боль — и мир погрузился во тьму.

Когда очнулся, я обнаружил, что нахожусь в сырой и темной комнате; я заморгал, потому что вокруг внезапно вспыхнуло множество высоких свечей. Мужчина с сигарой исчез. Голова у меня болела черт знает как, и теперь, когда я пришел в себя, мой страх еще сильнее заострился о точильный камень неведомого…

Где я? Кем был тот человек? Если он из братьев Ракшана, зачем ему бить меня дубинкой по голове? Я таращил глаза, прислушиваясь, надеясь уловить какие-нибудь звуки, голоса, что угодно, лишь бы понять, куда я попал.

— Картик, брат Амара, принятый в братство Ракшана…

Голос, низкий и сильный, звучал откуда-то сверху. Но я ничего не мог рассмотреть, кроме свечей — за ними была непроглядная тьма.

— Картик! — повторил голос, ожидая ответа.

— Да… — прохрипел я.

— Начнем же суд.

Понемногу проявились очертания комнаты. Футах в двенадцати над полом, или даже выше, располагались перила, бежавшие по всему периметру круглого помещения. За перилами я едва мог различить зловещий темный пурпур одежд высших руководителей Ракшана. Это были не те братья, что обучали меня, — это были могущественные персоны, всегда пребывавшие в тени и управлявшие оттуда обществом. Для того чтобы предстать перед трибуналом, я должен был совершить или нечто очень хорошее, или нечто слишком плохое.

— Мы встревожены тем, как ты выполнял задание, — продолжил голос. — Предполагалось, что ты следишь за девушкой.

Значит, нечто слишком плохое. Меня вновь охватил ужас. Это был не страх перед уличными хулиганами, способными поколотить и ограбить, но страх, что я разочаровал моих благодетелей, моих братьев и что я должен испытать на себе их правосудие, вошедшее в легенды.

Я тяжело сглотнул.

— Да, брат, я следил за ней, но…

Голос зазвучал резче:

— Предполагалось, что ты будешь следить за ней и докладывать обо всем нам. И только. Неужели эта задача оказалась чересчур трудной для тебя, ученик?

От страха я был не в силах вымолвить ни слова.

— Почему ты не сообщил нам обо всем в тот самый момент, когда она вошла в сферы?

— Я… я думал, что держу все в руках.

— И так оно и было?

— Нет.

Мой ответ повис в воздухе, как густой дым множества свечей.

— Нет, ты не владел ситуацией. И теперь сферы взломаны. Случилось немыслимое.

Я вытер вспотевшие ладони о коленки, но это не помогло. Холодный, металлический вкус страха заполнял мой рот. Я ведь очень многого не знал об этой организации, о братстве Ракшана, с которым связал себя обещанием, которому отдал свою преданность, саму свою жизнь, как и другие братья до меня. Амар много рассказывал о Ракшана, об их кодексе чести. Об их месте в истории, об их значении как защитников сфер.

— Если бы ты пришел к нам сразу, мы могли бы приостановить события.

— Со всем моим уважением… она не такая, как я думал.

Я немного помолчал, вспоминая девушку, которую оставил там, позади, — умную, с проницательными зелеными глазами…

— Я уверен, у нее добрые намерения.

Голос оглушительно загремел надо мной:

— Эта девушка куда опаснее, чем ей самой думается! И представляет куда более серьезную угрозу, чем тебе может прийти в голову, мальчишка! Она способна уничтожить всех нас, ей достанет на это сил. А теперь из-за вас двоих ее сила спущена с привязи. И воцарился хаос!

— Но она победила убийцу Цирцеи…

— В распоряжении Цирцеи — далеко не единственный темный дух! — продолжил голос. — Девушка разбила руны, которые хранили магию для многих поколений. Ты понимаешь, что теперь все вышло из-под контроля? Магия свободно существует в сферах, и ею может воспользоваться любой темный дух! И многие уже пользуются ею, чтобы воздействовать на духов, ждущих перехода. Они уведут их в Зимние Земли и тем самым умножат собственные силы. И много ли времени пройдет до того, как они растворят завесу между сферами и этим миром? До того как они найдут дорогу к Цирцее или же она сумеет проникнуть к ним? Много ли времени пройдет до того, как она наконец обретет ту силу, которой жаждет?

По моим венам полз скользкий ледяной страх… А голос продолжал:

— Теперь ты видишь? Ты понимаешь, что она натворила? Что ты помог ей сделать? Опустись на колени…

Из ниоткуда возникли две сильных руки, заставившие меня упасть на колени. Завязки плаща на шее ослабели, и я ощутил у горла холодную твердую сталь. Вот оно… Я потерпел неудачу, я опозорил Ракшана и память брата и теперь должен умереть за это.

— Склоняешься ли ты перед волей братства? — спросил невидимый брат.

К горлу плоской стороной прижимался нож, и когда я наконец заговорил, мой голос звучал сдавленно и отчаянно. Это был не мой голос.

— Да.

— Скажи как положено.

— Я склоняюсь перед волей братства. Во всем.

Лезвие отодвинулось. Меня отпустили. Когда я осознал, что меня пощадили, то — должен признать со стыдом — я был готов разрыдаться от облегчения. Я мог жить, и у меня был шанс доказать Ракшана, что я чего-то стою.

— Но надежда еще остается. Девушка когда-нибудь упоминала в разговоре о Храме?

— Нет, брат. Я никогда не слышал от нее о подобном месте.

— Задолго до того, как для управления магией были сооружены руны, Орден пользовался Храмом. Судя по слухам, именно Храм — источник всей силы сфер. Это место, откуда можно сдерживать магию и властвовать над нею. И кое-кто утверждает даже, что именно Храм управляет всеми сферами. Девушка должна найти его.

— А где он?

Последовала небольшая пауза.

— Где-то в сферах. Мы не знаем точно. Орден тщательно хранил эту тайну.

— Но как же…

— Она должна пустить в ход свой ум. Если она действительно член Ордена, Храм, скорее всего, каким-то образом сам позовет ее. Но ей следует быть предельно осторожной. Другие тоже станут искать это место. Магия сфер непредсказуема, необузданна. Ничему на той стороне нельзя доверять. Это и есть самое важное. Как только она отыщет Храм, она должна будет произнести вот такие слова: «Я связываю магию именем Восточной звезды».

— Но разве это не отдаст Храм в руки Ракшана?

— Это даст нам то, что нам причитается. С какой стати Орден владеет всем? Их время прошло.

— А почему бы нам не попросить ее взять кого-то из нас с собой?

Комната на несколько мгновений наполнилась звенящим молчанием, и я испугался, что вот-вот снова почувствую нож у горла.

— Ни один член братства Ракшана не может входить в сферы. Такую кару наложили на нас ведьмы.

Кару? Но за что? От Амара я слышал только, что мы — стражи Ордена, некая система, которая сдерживает и уравновешивает их силу. Это был не слишком устойчивый союз, но тем не менее союз. Но то, что говорилось теперь, заставило меня встревожиться.

Мне было страшно высказать это, но я знал, что должен это сделать.

— Я не думаю, что она согласится на нас работать.

— Не говори ей ничего о твоих целях. Завоюй ее доверие.

После этих слов последовала пауза.

— Поухаживай за ней, если это будет необходимо.

Я подумал о сильной, властной, упрямой девушке, которая осталась там, вдали.

— За ней не очень-то поухаживаешь.

— Любой девушке это нравится. Это всего лишь вопрос выбора правильной тактики. Твой брат, Амар, весьма искусно привлек на нашу сторону мать этой девушки.

Мой брат, одетый в плащ проклятого… Мой брат, издающий военный клич демона… Нет, сейчас некстати было бы упоминать о моих тревожных снах. Они могли счесть меня дураком или трусом.

— Добейся ее благосклонности. Отыщи Храм. Не подпускай к ней поклонников. Остальное — наше дело.

— Но…

— Иди же, брат Картик, — сказал невидимый, произнеся то почетное звание, которое могло быть однажды даровано мне как полноправному члену братства Ракшана. — Мы будем следить за тобой.

Потом кто-то подошел ко мне, чтобы завязать глаза. Я вскочил на ноги.

— Погодите! — вскрикнул я. — Когда она отыщет Храм и мы завладеем силой, что будет с девушкой?

В комнате стало очень тихо, лишь едва слышно потрескивали фитили свечей. Наконец наверху, на галерее, кто-то произнес гулко:

— Тогда ты должен будешь убить ее.

ГЛАВА 1

Декабрь 1895 года

Академия Спенс

Ах, Рождество!

Одно упоминание об этом празднике вызывает у большинства людей такие драгоценные, такие сентиментальные воспоминания: высокая зеленая ель, увешанная мишурой и стеклянными шарами; тщательно завернутые в блестящую бумагу подарки под ней; гудящий в камине огонь и весело звенящие бокалы; рождественские гимны на улице, певцы в щегольских шляпах, на поля которых падает снег; чудесный жирный гусь на большом блюде, в окружении яблок… И, конечно же, пудинг с инжиром на десерт.

Отлично. Просто замечательно. Мне бы очень хотелось все это увидеть.

Вот только эта картина Рождества отстоит на многие мили от школы Спенс. Я пытаюсь соорудить маленького барабанщика из оловянной фольги, ваты и кусочков бечевки, как будто занимаюсь дьявольским экспериментом по оживлению кадавра. Наверное, монстр, созданный Мэри Шелли, не был и вполовину так ужасен, как эта глупейшая штуковина. Фигурка в моих руках и отдаленно не напоминает то, что считается самой душой рождественского веселья. Скорее, она довела бы детишек до слез.

— Нет, это невозможно, — бормочу я.

Но мне не дождаться жалости ни от кого. Даже Фелисити и Энн, мои дорогие подруги — и, собственно говоря, мои единственные подруги в этой школе, — не придут на помощь. Энн полна решимости превратить влажный сахар и маленькие гладкие палочки в точное изображение младенца Иисуса в яслях. И, похоже, она не видит сейчас ничего, кроме собственных осторожно движущихся рук. Фелисити холодно смотрит на меня серыми глазами, как бы говоря: «Страдай, страдай. Я ведь страдаю».

Нет, вместо них на мой отчаянный зов откликается мерзкая Сесили Темпл. Дорогая, дорогая Сесили… которую я мысленно называю «той, кто приносит несчастье даже своим дыханием».

— Понять не могу, что вызывает у тебя такие затруднения? Это же простейшая в мире вещь! Посмотри, я уже четырех смастерила!

Она показывает четырех барабанщиков из фольги. Они безупречны во всех очертаниях, на них крошечные шерстяные шарфы, связанные умелыми ручками Сесили, и, конечно же, они сияют сладкими улыбками и выглядят безумно счастливыми оттого, что их подвесят за шеи на рождественскую елку для бедных.

До Рождества еще две недели, и мое настроение падает с каждым часом. Мальчики из фольги, кажется, просто умоляют меня пристрелить их. И я, будто меня толкает какая-то сила, кладу уродливую игрушку на стол и устраиваю маленькое представление. Я заставляю своего барабанщика двигаться, волоча бесполезные ноги, как елейный Тини Тим мистера Диккенса.

— Благослови нас Бог, всех нас, — пищу я жалобным высоким голосом.

Воцаряется пугающее молчание. Все глаза устремлены на меня. Даже Фелисити, не отличающаяся смирением, испугана. За спиной слышится знакомое покашливание, выражающее крайнее неодобрение. Я оглядываюсь — и вижу миссис Найтуинг, ледяную директрису школы Спенс. Она уставилась на меня так, словно я прокаженная. Вот это влипла…

— Мисс Дойл, видимо, вы считаете это забавным? Смеяться над болью тех, кому не повезло в жизни?

— Я… я… нет, почему же…

Миссис Найтуинг пристально смотрит на меня поверх очков. Седеющие волосы окружают ее голову, как облако, предупреждающее о приближении бури.

— Возможно, мисс Дойл, если бы вам пришлось поработать в госпитале для бедных, сворачивая бинты, как мне довелось это делать в юности во время Крымской войны, вы бы сумели приобрести столь необходимое вам здоровое сочувствие к несчастным.

— Д-да, миссис Найтуинг. Я просто не понимаю, как я могла… — бормочу я.

Краем глаза я вижу, как Фелисити и Энн согнулись над своими изделиями, будто перед ними реликвии из археологических раскопок. Я, правда, замечаю, как вздрагивают их плечи, и понимаю, что обе пытаются не расхохотаться над моим тяжким положением. Да, вот такие они, подруги…

— За это вы теряете десять положительных отметок, и я надеюсь, что вы так или иначе проявите милосердие во время рождественских каникул в качестве покаяния.

— Да, миссис Найтуинг.

— И вы напишете подробное описание этого милосердного действия и расскажете мне, как именно оно улучшило ваш характер.

— Да, миссис Найтуинг…

— А эта елочная игрушка требует доработки.

— Да, миссис Найтуинг…

— У вас есть какие-то вопросы?

— Да, миссис Найтуинг… то есть я хотела сказать нет, миссис Найтуинг. Благодарю вас.

Проявить милосердие? Во время каникул? А не зачтется ли мне в качестве такого действия то, что мне придется терпеть общество моего брата Тома? Это ведь не так-то просто.

— Миссис Найтуинг!

От высокого голоса Сесили у меня чуть не выступает пена на губах.

— Я надеюсь, эти фигурки вполне удовлетворительны. Мне так хочется принести хоть какую-то пользу обездоленным!

Я так старательно сдерживала готовое вырваться очень громкое «Ха!», что чуть не свихнулась. Сесили, никогда не упускавшая случая поддразнить Энн и напомнить ей о ее положении в школе, и в мыслях не держит ничего такого, что относилось бы к беднякам. Чего она хочет на самом деле, так это стать любимицей миссис Найтуинг.

Миссис Найтуинг подносит безупречные изделия Сесили к свету, чтобы рассмотреть как следует.

— Это очень хорошая работа, мисс Темпл. Весьма похвально.

Сесили самодовольно улыбается.

— Спасибо, миссис Найтуинг.

Ах, Рождество…

Я с тяжелым вздохом откладываю в сторону безнадежно испорченную игрушку и начинаю все сначала. У меня горят и слезятся глаза. Я тру их, но это не помогает. Мне необходимо выспаться, но как раз сна-то я и боюсь. Уже несколько недель я постоянно вижу во сне нечто ужасное, что-то вроде угроз или предостережений. Проснувшись, я помню лишь обрывки. Небо, клубящееся красными и серыми облаками. Нарисованный цветок, роняющий кровавые слезы. Странные леса, наполненные зловещим светом. Мое лицо, мрачное и вопрошающее, отражающееся в воде. Но всегда, постоянно в этих снах присутствует ее образ, прекрасный и печальный… «Почему ты оставила меня здесь? — кричит она, и я не могу ответить. — Я хочу вернуться! Я хочу снова быть вместе с вами!» Я отворачиваюсь от нее и бегу, но ее голос догоняет меня: «В этом ты виновата, Джемма! Ты бросила меня здесь! Ты бросила меня!»

Это все, что я помню, просыпаясь каждое утро до рассвета, мокрая от пота и куда более уставшая, чем когда ложилась в постель. Конечно, это всего лишь сны. Но почему они вызывают такую сильную тревогу?

— Вы могли бы и предупредить меня, — сердито говорю я Фелисити и Энн, как только мы остаемся одни.

— Ты могла бы быть и поосторожнее, — возражает Энн.

Она достает из рукава носовой платок, посеревший от бесконечных стирок, и вытирает вечно текущий нос и слезящиеся глаза.

— Я бы не сделала ничего подобного, если бы знала, что она стоит за спиной!

— Ты прекрасно знаешь, что миссис Найтуинг подобна Богу, — вздыхает Фелисити, — находится одновременно везде. — На самом деле она и вправду могла бы быть божеством, насколько я понимаю.

Огонь, горящий в камине, бросает золотые отсветы на ее очень светлые волосы. Фелисити сияет, как падший ангел. Энн нервно оглядывается по сторонам.

— В-вы не должны так говорить, — шепчет она, заикаясь, как обычно. — О Боге вот так говорить не надо!

— А почему, собственно? — недоумевает Фелисити.

— Это может навлечь несчастье, неудачу…

Мы умолкаем, потому что хорошо знакомы с невезением, и это слишком свежо, чтобы мы могли забыть о весьма действенных силах за пределами того мира, который мы видим вокруг себя, силах, не поддающихся разумному объяснению, силах, которые невозможно понять.

Фелисити задумчиво смотрит в огонь.

— Ты до сих пор веришь в существование Бога, Энн? После всего, что мы видели?

Школьная служанка бесшумно проскальзывает по коридору, ее белый фартук четко вырисовывается на фоне унылого серого форменного платья, в полутьме мы только этот фартук и видим; сама женщина полностью скрыта тьмой. Если бы я сейчас пошла за ней и повернула за угол коридора, я очутилась бы в радостном, ярко освещенном большом холле, из которого мы только что вышли. Там множество девочек и девушек самых разных возрастов, от шести до семнадцати лет, то и дело начинают петь веселые гимны, прося Господа послать им самых замечательных мужей. Но почему-то никто не говорит о том, чтобы эти джентльмены получили замечательных жен.

Мне очень хочется присоединиться к ним, вместе со всеми зажигать свечи на огромной елке, тянуть за веревочки ярко расписанных рождественских конфет-хлопушек и слышать, как с приятным веселым шорохом лопается на них бумага… Мне очень хочется не иметь других забот, кроме заботы о том, будет ли добр ко мне в этом году Санта-Клаус или найду ли я среди подарков уголь для рисования.

Три девочки, соединив руки, как бумажные куколки, вырезанные из одного листка, раскачиваются взад-вперед; одна положила кудрявую головку на плечо подружки, а та осторожно поцеловала ее в лоб. Они понятия не имеют о том, что этот мир — не единственный. Что далеко-далеко от надежных, похожих на крепостные стены школы Спенс, далеко от охраняющих их миссис Найтуинг, мадемуазель Лефарж и прочих учителей, вылепливающих наши привычки и характеры, как из податливой глины, вдали от самой Англии существует место потрясающей красоты и пугающей силы. Место, где тебе может принадлежать все, о чем мечтаешь, так что приходится быть поосторожнее с желаниями. Место, где вещи могут причинить боль. Место, которое уже заявило свои права на одну из нас.

Я крепко связана с этим местом.

— Давайте-ка возьмем пальто, — говорит Энн, направляясь к огромной извивающейся лестнице, которая главенствует над большим холлом.

Фелисити смотрит на нее с удивлением.

— Зачем бы это? Куда мы пойдем?

— Среда сегодня, — говорит Энн, отводя взгляд. — Пора навестить Пиппу.

ГЛАВА 2

Мы пробираемся мимо голых деревьев, растущих за школой, пока не доходим до знакомой поляны. Здесь ужасающе сыро, и я рада, что на мне пальто и перчатки. Справа от нас расположено озерцо, где еще недавно мы лениво лежали в лодке под голубым сентябрьским небом. Теперь эта лодка мирно спит на замерзших камнях и жесткой, мертвой зимней траве у края воды. Само озеро представляет собой гладкую ледяную плоскость. Несколько месяцев назад мы делили этот лес с цыганами, стоявшими здесь лагерем, но они давно ушли в поисках края потеплее. И вместе с ними, полагаю, ушел и молодой человек из Бомбея, юноша с большими карими глазами, полными губами и крикетной битой моего отца. Картик. Я постоянно думаю о том, вспоминает ли он обо мне. Я невольно думаю о том, когда он в следующий раз появится, чтобы повидать меня, и что это будет значить.

— О чем ты там размечталась? — спрашивает Фелисити.

— О Рождестве, — лгу я.

С губ срывается маленькое облачко белого пара. В лесу отчаянно холодно.

— Я и забыла, что тебе никогда не приходилось встречать Рождество по-настоящему, по-английски. Я тебе все расскажу и объясню во время каникул. Мы сбежим из дома и отлично проведем время, — обещает Фелисити.

Энн смотрит в землю, не поднимая головы. Она на все каникулы останется здесь, в школе Спенс. У нее нет родственников, к которым она могла бы поехать, ей не доведется получить подарки, у нее не будет воспоминаний о Рождестве, которые согревали бы ее до самой весны.

— Энн, — говорю я чересчур бодро, — как это здорово, что ты присмотришь за школой, пока нас здесь не будет.

— Вам не обязательно это делать, — отвечает она.

— Делать что?

— Стараться изображать бодрость на лицах. Да, я буду одинока и несчастна. Я это прекрасно понимаю.

— Ох, пожалуйста, только не начинай себя жалеть! — раздраженно восклицает Фелисити. — Мне и часа рядом с тобой не выдержать, если ты этим займешься!

Она хватает длинную палку и колотит по деревьям, мимо которых мы проходим. Энн, устыдившись и умолкнув, шагает следом. Надо бы что-нибудь сказать в ее защиту, но меня все больше и больше сердит, что Энн все время отказывается сама постоять за себя. Так что я оставляю все как есть.

— Как вы думаете, вы пойдете на какие-то балы в рождественские дни? — спрашивает Энн, до боли закусив губы.

Это не слишком отличается от порезов, которые она наносила на свои руки ножницами для шитья, в таких местах, где раны скрыты рукавами, и которые теперь, как я знала, снова появились на ее запястьях.

— Да. Разумеется, — отвечает Фелисити так, будто вопрос вызвал у нее скуку. — Мои матушка и отец сами задумали бал на Рождество. На него все съедутся.

Она могла бы еще и добавить: «Все, кроме тебя».

— А мне придется сидеть с бабушкой, а уж она никогда не упускает возможности указать мне на ошибки, да еще с братцем Томом, который просто доводит меня до бешенства. Могу поклясться, это будут весьма трудные каникулы.

Я улыбаюсь, надеясь, что заставлю Энн рассмеяться. По правде говоря, я чувствую себя виноватой из-за того, что бросаю ее здесь, в школе, но не настолько все же виноватой, чтобы пригласить ее на каникулы к себе домой.

— А как поживает твой брат Том?

— Да все так же. То есть представления не имею, как именно.

— Он еще не связал себя обещанием с кем-нибудь?

Энн обожает Тома, а он ее едва заметил. Это совершенно безнадежная ситуация.

— Похоже, да, мне так кажется, — вынуждена солгать я.

Энн резко останавливается.

— И кто она?

— Э-э… вроде бы мисс Далтон. Ее семья — из Сомерсета, да, я уверена.

— Она хорошенькая? — продолжает расспросы Энн.

— Да, — киваю я. И надеюсь, что на этом разговор будет закончен.

— Такая же хорошенькая, как Пиппа?

Пиппа. Прекрасная Пиппа с темными локонами и фиолетовыми глазами…

— Нет, — отвечаю я. — Таких красавиц, как Пиппа, больше нет.

Мы наконец добрались до места. Перед нами высится огромное дерево, кора покрыта тонким слоем инея. У корней лежит тяжелый камень. Мы снимаем перчатки и отодвигаем его, открыв дыру. В углублении спрятан странный набор предметов — одна детская перчатка, записка на плотной пергаментной бумаге, придавленная камешком, пригоршня ирисок и несколько давно высохших цветков с могилы; ветер, воспользовавшись случаем, выдувает из ямки один и уносит вверх, к ветвям старого дуба.

— Ты принесла? — спрашивает у Энн Фелисити.

Та кивает и достает из кармана что-то, завернутое в зеленую бумагу. Энн разворачивает бумагу, и мы видим ангела, сшитого из кружев и бус. Каждая из нас приложила руку к его изготовлению. Энн снова укутывает ангела в бумагу и кладет его на самодельный алтарь под деревом рядом с другими памятными мелочами.

— Веселого Рождества, Пиппа, — говорит она, обращаясь к девушке, давно умершей и похороненной два месяца назад за тридцать миль отсюда.

К девушке, которая была нам дорогой подругой. К девушке, которую я могла спасти.

— Веселого Рождества, Пиппа, — повторяем мы с Фелисити.

Некоторое время мы молчим. Здесь, на поляне, ветер еще холоднее, чем в лесу, ему ведь ничто не мешает. Туман впитывается в шерстяную ткань зимнего пальто, кожа под одеждой покрывается пупырышками. Я поглядываю туда, где притаилась пещера, молчаливая, мрачная… вход в нее недавно заложили кирпичной стенкой.

Несколько месяцев назад мы все вчетвером приходили в эту пещеру, чтобы читать тайный дневник Мэри Доуд, и из него узнали о сферах, о скрытом магическом мире по ту сторону мира нашего, — и о том, что некогда там властвовала группа могущественных волшебниц, называвшая себя Орденом. В сферах исполнялись самые фантастические мечты. Но там обитали и темные духи, существа, желавшие править в сферах. Мэри Доуд узнала о них. Узнали и мы, когда наша подруга Пиппа была потеряна для нас навсегда.

— Ужас как холодно, — говорит наконец Энн, нарушая молчание.

Она склонила голову и тихонько откашлялась.

— Да, — без особого энтузиазма соглашается Фелисити.

Ветер срывает с ветки упрямый коричневый лист, до сих пор не слетевший, и стремительно уносит прочь.

— Как вы думаете, мы когда-нибудь еще повстречаемся с Пиппой? — спрашивает Энн.

— Я не знаю, — отвечаю я, хотя все мы прекрасно понимаем, что Пиппа умерла, ушла навсегда.

Мгновение-другое слышатся лишь завывания ветра в ветвях.

Фелисити хватает острую палку и бесцельно тычет ею в ствол дерева.

— Когда мы туда вернемся? Ты говорила…

— …что мы вернемся туда, когда найдем других членов Ордена, — заканчиваю я за нее.

— Но уже два месяца прошло, — жалобно произносит Энн. — А что, если других просто не существует?

— И что, если они не разрешат нам с Энн входить туда? Мы ведь не особенные, как ты, — говорит Фелисити, противно подчеркивая голосом слово «особенные».

Это клин, вбитый между нами, — знание того, что только я могу входить в сферы; что у меня есть такая сила, а у них нет. Они могут попасть в сферы, только если я возьму их с собой.

— Вы прекрасно помните, что сказала моя матушка: сферы сами решают, кто будет избран. Мы тут ни при чем, — отвечаю я, надеясь, что они оставят наконец эту тему.

— Но когда, скажи на милость, эти леди из Ордена свяжутся с тобой и как именно? — не отступает Фелисити.

— Представления не имею, — честно признаюсь я, чувствуя себя глупо. — Матушка говорила, что они это сделают, и все. Но это ведь не то же самое, как если бы я подала обычное объявление в газету, вы согласны?

— А что с тем индийским юношей, которого посылали следить за тобой? — задает очередной вопрос Энн.

— Картик? Я его не видела со дня похорон Пиппы.

Картик. А может быть, он и сейчас где-то здесь, за деревьями, наблюдает за мной, готовясь передать меня своим братьям Ракшана, людям, которые могут навеки закрыть мне доступ в сферы?

— Может, на том все и кончилось? И то, что он исчез, только к лучшему? — предполагает Фелисити.

При этих словах мое сердце сжимается от боли. Я постоянно возвращаюсь в мыслях к тому дню, когда видела Картика в последний раз, видела его большие темные глаза, полные какого-то нового чувства, которое осталось мне непонятным, и теплую кожу его пальца, коснувшегося моих губ, вызвавшего во мне странное ощущение пустоты и желания…

— Возможно, — киваю я. — А может быть, он отправился к своим Ракшана и рассказал им обо всем.

Фелисити обдумывает это предположение, выцарапывая острой палкой на коре дерева свое имя.

— Но если бы это было так… тебе не кажется, что они уже явились бы сюда?

— Наверное, да.

— Но их тут нет, ты ведь и сама это знаешь.

Фелисити так нажимает на палку, что та ломается и последняя буква ее имени остается недописанной, на коре теперь красуется «ФЕЛИСИТ».

— И у тебя так и не было видений? — спрашивает Энн.

— Нет. Ни одного с тех пор, как я расколотила руны.

Фелисити окидывает меня холодным взглядом.

— Вообще ничего?

— Ни-че-го! — отвечаю я.

Энн сует ладони под мышки, чтобы согреть.

— А тебе не кажется, что руны и были источником всего, и когда ты их разрушила, то и видения прекратились, и это лишь к лучшему?

Я об этом не задумывалась. И от предположения Энн меня охватила неуверенность. Сначала я пугалась своих видений, но теперь мне их не хватало…

— Я не знаю.

Фелисити берет в обе ладони мою руку, изливая на меня все свое обаяние.

— Джемма, подумай об этом… о той изумительной, чудесной магии, которая пропадает понапрасну. Мы ведь могли бы испробовать многое, очень многое!

— Мне хочется снова стать прекрасной, — говорит Энн, подхватывая идею Фелисити. — Или, может быть, найти себе рыцаря, как Пиппа. Рыцаря, который по-настоящему любил бы меня.

Нельзя сказать, чтобы я и сама не думала о чем-то подобном, стараясь убедить себя. Мне отчаянно хотелось увидеть вечный золотой закат над безмятежной рекой, вновь получить ту силу, которой я была лишена в этом мире. И Фелисити словно бы ощутила, как слабеет моя решимость. Она ласково поцеловала меня в щеку. Губы у нее были холодными.

— Джемма, милая, совсем ненадолго! Туда и обратно, и без всех этих мудрых особ из Ордена!

Энн, конечно же, поддержала ее:

— Картик ушел, никто за нами не подсматривает!

— А как насчет Цирцеи? — напоминаю я им. — Она-то по-прежнему где-то неподалеку, она выжидает, когда я совершу какую-нибудь ошибку!

— Мы будем вести себя очень осторожно! — обещает Фелисити.

Я понимаю, к чему это ведет. Они будут надоедать мне до тех пор, пока я не соглашусь отвести их в сферы.

— По правде говоря, дело в том, что я не могу войти туда, — говорю я, глядя на лес. — Я уже пыталась.

Фелисити отступает на шаг.

— Пыталась… без нас?

— Всего один раз, — возражаю я, избегая ее взгляда. — Но я не сумела вызвать дверь света.

— Какая жалость… — бормочет Фелисити. Но в ее тоне отчетливо слышится иное: «Ой, не верю я тебе!»

— Придется найти других членов Ордена, иначе нам не удастся вернуться в сферы. Боюсь, другого способа не существует.

Это чистая ложь. Насколько я понимаю, я могла бы снова войти в сферы в любое время. Но не сейчас. Я не отправлюсь туда до тех пор, пока не пойму ту странную силу, которой одарена, пока не разберусь в сути этого дара-проклятия. Пока не научусь управлять магией сфер — ведь матушка предупреждала меня, что я обязательно должна это сделать. Иначе последствия могут быть нешуточными. Мне достаточно и того, что приходится жить, имея на совести смерть Пиппы — до конца моих дней. Я не хочу снова совершать ту же самую ошибку. И прямо сейчас будет куда лучше, если мои подруги поверят: особый дар покинул меня, у меня нет силы, чтобы отвести их в волшебный мир сфер. Прямо сейчас будет лучше, если я им солгу. По крайней мере, так я говорю самой себе.

Вдали ударил церковный колокол, возвещая о том, что пришло время вечерней молитвы.

— Мы опоздаем, — говорит Фелисити, направляясь к церкви.

Ее тон внезапно становится таким же леденящим, как ветер. Энн покорно шагает за ней, предоставив мне вернуть на место тяжелый камень, прикрывающий алтарь Пиппы.

— Большое спасибо за помощь, — бормочу я, всем весом наваливаясь на камень.

Мне снова бросается в глаза листок плотной пергаментной бумаги. Странно. Я не помню, чтобы кто-то из нас клал его туда, если хорошенько подумать. И его здесь не было на прошлой неделе. И никто, кроме нас, не знает об этом местечке. Я вытаскиваю из-под камня обрывок и разворачиваю его.

«Мне необходимо немедленно повидаться с тобой».

Здесь есть и подпись, но мне незачем ее читать. Я узнала почерк.

Это почерк Картика.

ГЛАВА 3

Картик здесь, где-то неподалеку, он снова наблюдает за мной…

Эта мысль полностью захватывает меня и не отпускает все время вечерней службы в церкви. Он здесь, ему необходимо поговорить со мной. Немедленно, так сказано в записке. Но почему? Что могло случиться такого серьезного? У меня внутри холодеет от страха и предвкушения. Картик вернулся.

— Джемма, — шепчет Энн, — твой молитвенник!

Я настолько ушла в себя, что забыла открыть молитвенник и сделать вид, что читаю нужный текст вместе со всеми. Миссис Найтуинг, сидящая в переднем ряду, оборачивается и смотрит на меня так, как умеет только она одна. Я тут же принимаюсь читать — немножко громче, чем нужно, — чтобы изобразить энтузиазм. Директриса, удовлетворенная моим усердием, снова смотрит вперед, а я вскоре опять теряюсь в новых тревожащих мыслях. Что, если Ракшана наконец прислали за мной? Что, если Картик здесь для того, чтобы отвести меня к ним?

По телу пробегает дрожь. Я не позволю ему сделать это. Ему придется встретиться со мной, да, но я не намерена сдаваться без серьезной борьбы. Картик. Да кем он вообще себя возомнил? Картик. Может, он надеется захватить меня врасплох? Подкрасться сзади, обхватить талию сильными руками?.. Конечно, за этим последует схватка. И я вполне могу одолеть его, хотя он силен, насколько я помню. Картик. Может быть, мы упадем на землю, и ему придется навалиться на меня всем телом, и прижать мои руки к земле, и его ноги окажутся на моих ногах… Я тогда превращусь в его пленницу, я не смогу двигаться, и его лицо очутится так близко от моего, что я почувствую его сладкое дыхание на своих губах, его горячее дыхание…

— Джемма! — резко шепчет Фелисити, сидящая справа от меня.

Покраснев и засуетившись, я возвращаюсь к реальности и вслух читаю первый попавшийся стих из Библии. Слишком поздно я осознаю, что мой голос — единственный звучащий в тишине. И это ошеломляет всех, как будто я внезапно стала инаковерующей. Девушки изумленно хихикают. Мои щеки пылают. Преподобный Уэйт, прищурившись, смотрит на меня. Я не смею глянуть в сторону миссис Найтуинг из страха, что ее иссушающий взгляд превратит меня в пепел. Вместо того я делаю то же, что остальные, — склоняю голову для молитвы. И через секунду пронзительный голос преподобного Уэйта уже плывет над нами, навевая на меня сон.

— О чем ты вообще думаешь? — шепчет Фелисити. — У тебя такое странное выражение лица!

— Я просто слишком ушла в молитву, — виновато отвечаю я.

Фелисити пытается что-то сказать на это, но я наклоняюсь и внимательно смотрю на преподобного Уэйта, так что Фелисити не может дотянуться до меня без того, чтобы не возбудить новой вспышки гнева у миссис Найтуинг.

Картик. Я понимаю, что скучала по нему. И еще мне понятно, что если он снова пришел сюда, то уж точно не с хорошими новостями.

Молитва наконец закончилась. Преподобный Уэйт благословляет свою паству и отпускает с миром. К церкви подплывают сумерки, бесшумные, как корабль-призрак, а вместе с ними надвигается и знакомый туман. Вдали светятся, как маяк, огни школы Спенс. Где-то ухает сова. Странно. В последнее время сов вокруг не так-то и много. Но птица вновь подает голос. Он доносится откуда-то справа, из-за деревьев. И я сквозь туман замечаю свечение. Где-то там, у дерева, стоит фонарь…

Это он. Я знаю.

— Что случилось? — спрашивает Энн, заметив, что я резко остановилась.

— Камешек попал в ботинок, — отвечаю я. — Ты иди. Я сейчас справлюсь и догоню тебя.

Я замираю, желая увидеть его, желая удостовериться, что он — не моя выдумка. Снова громко ухает сова, заставив меня подпрыгнуть на месте. Позади преподобный Уэйт с шумом захлопывает дубовые двери церкви, отрезая льющийся изнутри свет. Девушки одна за другой исчезают в тумане, их голоса понемногу затихают. Энн оборачивается, наполовину поглощенная серой дымкой.

— Джемма, идем же!

Ее голос плывет в тумане, разлетаясь эхом, пока наконец туман не поглощает его целиком.

— …мма… дем… же… же… же…

Сова опять кричит где-то на дереве, на этот раз куда более настойчиво. Темнота заметно сгустилась. И только огни школьного здания да одинокий фонарь в лесу разбавляют ее. Я стою одна-одинешенька на тропе. И тут меня словно кто-то толкает. Я подхватываю подол юбки и бросаюсь следом за Энн, крича совсем не так, как то подобало бы настоящей леди:

— Эй, подожди меня! Подожди, я иду!

ГЛАВА 4

Вот что мне известно об истории того таинственного Ордена.

Когда-то, давным-давно, жили женщины, наделенные самой огромной силой, какую только можно вообразить; они были хранительницами магии и управляли сферами. Там, куда большинство смертных попадают только во снах или после смерти, властвовали женщины Ордена; они помогали духам пересечь реку и уйти в мир, находящийся за всеми мирами. Именно члены Ордена помогали завершить душам все дела, если в том была необходимость, чтобы те могли двигаться дальше. И еще женщины Ордена умели не просто обращаться с этой запретной силой, но и выносить ее в наш мир, чтобы навевать иллюзии, перекраивать жизни и влиять на ход истории. Но все это было до того, как две вновь принятые в Орден девушки, учившиеся в школе Спенс, Мэри Доуд и Сара Риз-Тоом, стали причиной уничтожения Ордена.

Сара, называвшая себя Цирцеей в честь могущественной греческой чародейки, была самой близкой и любимой подругой Мэри Доуд. Но в то время, как сила Мэри нарастала, сила Сары начала угасать. Сферы не пожелали, чтобы Сара продолжила идти по пути Ордена.

Отчаявшись удержать силу, которой она так страстно желала, Сара заключила договор с темным духом — из той области сфер, что называлась Зимними Землями. В обмен на право входить в сферы, когда захочется, Сара пообещала принести темному духу жертву — маленькую цыганскую девочку — и убедила Мэри участвовать в этом. Так девушки связали себя с темным духом и уничтожили силу Ордена. Чтобы не позволить темному духу прорваться в наш мир, Евгения Спенс, основательница школы и высшая жрица Ордена, принесла себя саму в жертву темной твари, и Орден лишился руководительницы. А Евгения Спенс в последний момент бросила свой амулет — Око Полумесяца — Мэри Доуд, приказав девушке закрыть сферы ради того, чтобы ничто не могло ускользнуть из них. Мэри так и сделала. Но Сара попыталась вырвать у нее амулет, девушки сцепились — и опрокинули свечу. Чудовищный пожар охватил восточное крыло здания школы Спенс, и это крыло по сей день заперто и пусто. Предполагалось, что обе ученицы погибли в огне вместе с директрисой Евгенией. Никто не знал, что как только вспыхнул огонь, Мэри сбежала и спряталась в пещере в лесу за школой, где и оставила свой дневник, который мы со временем там обнаружили. Сару больше никто никогда не видел. Мэри тайком добралась до Индии, а там вышла замуж за Джона Дойла и возродилась под именем Вирджинии Дойл, моей матери. Члены Ордена, потеряв возможность входить в сферы, рассеялись по свету и ждали, когда они смогут снова заявить права на магический мир и его силы.

Но ничего не происходило в течение двадцати лет. История Ордена из легенды превратилась в миф… и так было до 21 июня 1895 года, когда мне исполнилось шестнадцать лет. В этот день магия Ордена вновь начала оживать — на этот раз во мне. И именно в этот день Сара Риз-Тоом, Цирцея, добралась наконец до нас. Она, как оказалось, не погибла в том страшном пожаре и воспользовалась своей грязной связью с темным духом из Зимних Земель, чтобы строить планы мести. Она выслеживала членов Ордена одного за другим, она искала девушку, о которой давно шел слух, девушку, которая сможет войти в сферы и вернуть Ордену силу и славу. В тот день меня посетило первое видение, и в нем я увидела, как умирает моя матушка, которую отыскала посланница Цирцеи — сверхъестественная тварь, самым жестоким образом убившая Амара, члена братства Ракшана; это братство исповедовало особый культ, и оно состояло из мужчин, защищавших женщин Ордена, но и боявшихся их силы. И в тот же день я впервые встретилась с Картиком, младшим братом Амара, с тех пор он стал и моим охранником, и моим мучителем, связанным со мной долгом и печалью.

Именно тот день и определил всю мою дальнейшую жизнь.

А потом родные отправили меня в школу Спенс. Благодаря видениям я сумела войти в сферы и провести туда моих подруг, а там воссоединилась с матушкой и узнала о своем праве стать членом Ордена; в школе Спенс я и мои подруги воспользовались магией рун, чтобы изменить свои жизни; в школе Спенс я сразилась с посланным Цирцеей убийцей и вдребезги разбила руны Оракула — те самые кристаллы хрусталя, в которых и содержалась магия; и потом моя матушка наконец умерла по-настоящему, но умерла и наша подруга Пиппа. Я собственными глазами видела, как она сделала свой выбор, я наблюдала, как она ушла рука об руку с прекрасным рыцарем — ушла туда, откуда не возвращаются. Пиппа, моя подруга…

В сферах я узнала о собственной судьбе: я — та самая, кто заново соберет Орден, чтобы он мог продолжить свою работу. Таков мой долг. Но у меня есть и другая, тайная миссия: я должна встретиться лицом к лицу с бывшей подругой моей матушки… моей главной противницей. И я когда-нибудь встречусь с Сарой Риз-Тоом, Цирцеей, и уж тогда я не дрогну.

Ровный упорный дождь стучит в окно, не давая заснуть, хотя Энн давно уже громко, ровно посапывает. Впрочем, не дождь заставляет меня бодрствовать; кожу покатывает, уши настороженно ловят каждый едва слышный звук. Стоит прикрыть глаза, я вижу слова, написанные на обрывке плотной бумаги: «Мне необходимо немедленно повидаться с тобой».

А что, если Картик сейчас ждет меня там, под дождем?

Порыв ветра ударяет в окна, стекла дрожат и стучат, как кости. Сопение Энн то громче, то тише. Бессмысленно лежать здесь и мучиться. Я зажигаю лампу у кровати и прикручиваю фитиль, чтобы тот давал совсем немного света, мне только нужно найти кое-что. Порывшись в платяном шкафу, я нахожу это: ежедневник моей матери. Я провожу пальцами по кожаному переплету и вспоминаю ее смех, мягкое выражение ее лица…

Я сосредотачиваюсь на ежедневнике, который и без того знаю чуть ли не наизусть, и провожу около получаса, заново изучая записи матушки в надежде найти какие-то указания, но не нахожу ничего. Я не имею ни малейшего представления, как заново сформировать Орден или как пользоваться магией. В записях нет никаких полезных сведений о Ракшана или о том, что они могут замышлять в отношении меня. И ничего о Цирцее и о том, как отыскать ее раньше, чем она найдет меня. Похоже, весь мир ждет от меня каких-то действий, а я совершенно растеряна. Так хочется, чтобы матушка оставила для меня какой-то ключ…

Переворачивая страницы, я как будто слышу голос матушки. Скучая по ней, я таращусь на написанные ею слова до тех пор, пока у меня не распухают веки; уже очень поздно. Надо спать. Больше мне сейчас ничего не нужно. Спать без всех этих пугающих снов. Спать.

Я внезапно вздрагиваю и вскидываю голову. Вроде бы кто-то постучал в парадную дверь? Неужели они пришли за мной? Каждый мой нерв натягивается, каждая мышца напрягается. Но я ничего не слышу, кроме стука дождя. Никто не спешит по коридорам, чтобы узнать, кто там пришел. Да и слишком поздно для гостей, и уж конечно, Картик не стал бы рваться в парадную дверь школы. Я начинаю думать, что мне все это почудилось в полудреме, но тут снова слышу стук — на этот раз более громкий.

Внизу начинается движение. Я быстро гашу лампу. Бригад, наша болтливая не в меру экономка, что-то бормочет, с громким топотом шагая к дверям. Кто мог явиться сюда в такое позднее время? Сердце у меня колотится, заглушая в ушах стук дождя, я тихо выхожу в коридор и подкрадываюсь к лестнице, чтобы выглянуть вниз через перила. Свеча в руке Бригид расчерчивает стену полосами теней, экономка спускается вниз, чуть ли не перепрыгивая через ступеньки, длинная коса отчаянно мечется за ее спиной.

— Ох, помоги мне все святые, — бормочет Бригид.

Она пыхтит, и отдувается, и добирается до двери как раз к тому моменту, когда стук повторяется еще раз. Дверь широко распахивается, впуская струи дождя. Да, кто-то приехал в школу прямо посреди глухой ночи. Кто-то, с головы до ног одетый в черное. Кажется, я сейчас упаду от страха. Я застываю на месте, не зная, то ли броситься вниз по лестнице, то ли метнуться назад в спальню и запереть дверь на засов. В темноте холла я не могу рассмотреть лицо приехавшего. Бригид поднимает повыше свечу, чтобы осветить фигуру человека. Если это кто-то из братства Ракшана явился за мной, то я ничего не понимаю. Потому что это женщина. Она называет свое имя, но дверь остается открытой, и за шумом дождя и ветра я не могу его расслышать. Бригид кивает и предлагает кучеру войти и поставить сундук женщины в холле. Женщина рассчитывается с кучером, и Бригид наконец закрывает дверь, отрезая шум дождя.

— Я сейчас разбужу горничную, чтобы она помогла вам устроиться, — ворчит Бригид. — Нет смысла беспокоить миссис Найтуинг. Она познакомится с вами утром.

— Вполне приемлемо, — отвечает женщина.

У нее низкий голос с едва уловимым акцентом, мне незнакомым.

Бригид зажигает лампы, но прикрутив фитили. И не может удержаться от того, чтобы не фыркнуть разок-другой по дороге к комнатам горничных. Оставшись одна, женщина развязывает ленты и снимает шляпу, открыв моему взгляду густые темные волосы и строгое лицо с густыми бровями. Она оглядывает большой холл, отмечая и люстру со змеями, и резных нимф, и кентавров на колоннах… Можно не сомневаться, что, подъезжая к школе, она заметила и коллекцию горгулий, восседающих на крыше, и наверняка призадумалась о том, что же это за местечко такое…

Потом она окидывает взглядом огромную лестницу и вдруг замирает, вскинув голову. И прищуривается, как будто заметила меня. Я поспешно пячусь в густую тень, прижимаюсь спиной к стене. Вскоре я слышу резкий голос Бригид, отдающей приказ сонной горничной:

— Это мисс Мак-Клити, наша новая учительница. Позаботься о ее вещах. Я покажу ей ее комнату.

Мими, горничная, зевает и тянется к небольшой сумке, но мисс Мак-Клити забирает ее из рук девушки.

— Если вы не против, это я предпочла бы отнести сама. Тут мои личные вещи.

Она улыбается, но при этом ее зубы не видны.

— Да, мисс.

Мими почтительно приседает в реверансе и, вздохнув, переносит свое внимание на большой сундук.

Свеча Бригид превращает лестницу в круговерть света и теней. Я на цыпочках бросаюсь по коридору прочь и нахожу убежище за огромным горшком с папоротником, стоящим на деревянной подставке; я слежу за Бригид и мисс Мак-Клити, скрываясь за гигантскими резными листьями. Бригид идет вперед, но мисс Мак-Клити медлит на площадке. Она разглядывает все с таким видом, словно бывала здесь прежде. А то, что происходит далее, и вовсе невероятно удивительно. Около внушительной двойной двери, что ведет в пострадавшее от огня восточное крыло здания, женщина останавливается и прикладывает ладонь к покоробившейся древесине.

Я так старательно вытягиваюсь, чтобы видеть все получше, что ударяюсь плечом о цветочный горшок. Подставка угрожающе пошатывается. Я быстро вытягиваю руку, чтобы поддержать ее, но мисс Мак-Клити уже всматривается в темноту.

— Кто здесь? — спрашивает она.

Сердце бешено колотится, я сжимаюсь в комок, надеясь, что папоротник меня скроет. Ничего хорошего не будет, если меня застукают в коридоре школы посреди ночи подглядывающей за новой учительницей… Я слышу легкое поскрипывание досок пола, говорящее о том, что мисс Мак-Клити приближается ко мне. Я попалась. Я потеряю все свои похвальные оценки за поведение, и в наказание меня заставят провести целую вечность за переписыванием страниц Библии.

— Сюда, мисс Мак-Клити, прошу вас! — окликает учительницу Бригид.

— Да, иду, — отвечает мисс Мак-Клити.

Она разворачивается и уходит за Бригид вверх по винтовой лестнице, и вот уже коридор погружается во тьму, и вокруг снова тихо, и не слышно ничего, кроме ровного стука дождя.

Мой сон прерывист и отравлен сновидениями. Я вижу сферы, прекрасную зелень сада, чистую синеву реки. Но это, к сожалению, не все. Еще я вижу цветы, которые плачут черными слезами. Трех девушек в белом на фоне серого моря. Какую-то фигуру в темно-зеленом плаще. Из моря что-то поднимается. Я не могу это рассмотреть; я вижу только лица девушек, я вижу, как в их глазах отражается ледяной давящий страх, а потом они кричат…

Я просыпаюсь, и комната пытается обрести привычные очертания, но ощущение сна слишком сильно, и я снова проваливаюсь куда-то и вижу новый сон…

Пиппа подходит ко мне, и на ее голове, словно корона, красуется венок. Волосы у Пиппы черные и блестящие, как всегда. Пряди развеваются над обнаженными плечами, они такие темные на фоне бледной кожи… Позади Пиппы небо истекает кровью, сочащейся между громадами темных туч, и корчится черное кривое дерево, как будто оно сгорело заживо, и эти уродливые коряги — все, что осталось от его некогда горделивой красоты.

— Джемма, — произносит Пиппа, и мое собственное имя гудит у меня в голове так, что я уже ничего не слышу, кроме него.

Глаза Пиппы. В ее глазах что-то не так… Они голубовато-белые, цвета свежего молока, и вместо радужки я вижу черные кольца, в центре которых — маленькие черные точки. Я хочу отвести взгляд, но не могу.

— Пора вернуться в сферы… — Пиппа повторяет это снова и снова, как нежнейшую колыбельную. — Но будь осторожнее, Джемма, дорогая моя… они идут за тобой. Все они идут за тобой…

Она открывает рот и испускает ужасающий рев, обнажив острые, чудовищные зубы…

ГЛАВА 5

Наконец-то наступает утро. Я ужасно утомлена, глаза словно набиты песком. Во рту мерзкий вкус. Я полощу рот розовой водой и осторожно выплевываю ее в умывальник. Но от чего я не в силах избавиться, так это от застрявшего в голове страшного образа Пиппы, превратившейся в чудовище.

«Это всего лишь сон, Джемма, это просто сон. Тебя мучают угрызения совести. Напрасно! Пиппа сама решила остаться там. Это был ее выбор, не твой. И пусть так и будет».

Я еще раз полощу рот, как будто это может помочь в моих несчастьях.

Длинные ряды столов накрыты для завтрака. Перед каждой четверкой приборов стоят в серебряных вазах зимние букеты из папоротника и пуансетии. Это выглядит чудесно, и я перестаю думать о снах и вспоминаю, что нынче Рождество.

Я присоединяюсь к Энн и Фелисити, и мы молча стоим у своих стульев, ожидая, когда миссис Найтуинг соизволит дать команду. Возле каждой тарелки — чашка с вареньем и большой кусок масла. Воздух наполнен соблазнительным ароматом бекона. Ожидание превращается в настоящую пытку. Наконец миссис Найтуинг встает и предлагает нам склонить головы. Молитва на редкость коротка, что кажется мне проявлением милосердия, и вот уже нам позволено занять свои места за столами.

— Вы заметили? — театральным шепотом спрашивает Марта.

Она — одна из преданных приспешниц Сесили, одевается на тот же манер и даже приобрела отдаленное сходство с ней. Обе одинаково застенчиво хихикают и стараются улыбаться весьма сдержанно, но впечатление создается такое, что они набили рот хлебом и никак не могут его проглотить.

— Заметили что? — спрашивает Фелисити.

— Что у нас новая учительница, — поясняет Марта. — Вон там, видите? Она сидит рядом с мадемуазель Лефарж.

Мадемуазель Лефарж, наша пухленькая француженка, вместе со всеми учителями сидит за длинным столом, стоящим немного в стороне. Она недавно познакомилась с детективом из Скотленд-Ярда, инспектором Кентом, который всем нам очень понравился, и с тех пор мадемуазель Лефарж стала носить более яркие и более модные платья. Однако ее благоприобретенный бодрый вид ничуть не отражается на ее отношении к моему плохому французскому.

Головы учениц то и дело поворачиваются в сторону новой учительницы, сидящей между мадемуазель Лефарж и миссис Найтуинг. На новенькой серый фланелевый костюм, на лацкан она приколола веточку остролиста. Я сразу узнаю в ней ту женщину, которая прибыла в школу глухой ночью. Я могла бы рассказать об этом другим. Это, безусловно, привлекло бы всеобщее внимание, добавив мне популярности. Но, скорее всего, Сесили тут же помчалась бы к миссис Найтуинг и сообщила о моей непонятной ночной активности. Поэтому я молча ем инжир.

Миссис Найтуинг поднимается, чтобы что-то сказать. Моей вилке, потянувшейся за кусочком радости, приходится тихо лечь на тарелку. Я мысленно произношу молитву о том, чтобы речь директрисы оказалась как можно короче, хотя это примерно то же самое, что молиться о снегопаде в июле.

— С добрым утром, девушки.

— С добрым утром, миссис Найтуинг, — хором отвечаем мы.

— Хочу представить вам мисс Мак-Клити, нашу новую учительницу живописи. Но, кроме рисования и собственно живописи, мисс Мак-Клити отлично владеет латинским и греческим языками, умеет играть в бадминтон и стрелять из лука.

Фелисити расцветает в улыбке. Только мы с Энн знаем, как ее порадовало услышанное. В сферах Фелисити стала весьма искусной лучницей, и это, без сомнения, ошеломило бы тех, кто полагал, что ее интересуют только последние парижские моды.

Миссис Найтуинг тем временем продолжает:

— Мисс Мак-Клити приехала к нам из весьма уважаемой школы святой Виктории, что в Уэльсе. Должна сказать, мне воистину повезло, потому что мисс Мак-Клити уже много лет моя самая близкая подруга.

При этих словах миссис Найтуинг тепло улыбается новой учительнице. Потрясающе! Оказывается, у нашей директрисы есть нормальные человеческие зубы! А я-то всегда полагала, что миссис Найтуинг вылупилась из драконьего яйца. А то, что у нее имеется близкая подруга, вообще за пределами моего разумения.

— Я не сомневаюсь, — продолжает миссис Найтуинг, — что она внесет бесценный вклад в процесс обучения здесь, в школе Спенс, и прошу вас принять ее сердечно. Мисс Брэдшоу, возможно, вам захочется спеть какую-нибудь песню для нашей мисс Мак-Клити? Думаю, нас всех порадовало бы что-то праздничное.

Энн послушно встает и по проходу между столами выходит вперед. Ей вслед шелестит легкий шёпот, звучит пара насмешек. Другим девушкам, похоже, никогда не надоест издеваться над Энн, ведь она всегда склоняет голову и молча терпит их жестокость. Но когда она открывает рот и начинает петь «Как роза вечная в цвету», даже самые безмозглые критики замолкают, услышав ее чистый, сильный, прекрасный голос. Песня заканчивается, мне хочется вскочить и бурно зааплодировать, крича: «Браво, браво!» Но вместо этого я вынуждена коротко и вежливо похлопать в ладоши, пока Энн возвращается на место. Сесили и ее подружки делают вид, будто вовсе не видят Энн, словно она и не пела только что перед всей столовой, полной народа. Как будто ее для них просто не существует. Как будто она призрак.

— Ты была великолепна! — шепчу я на ухо Энн.

— Нет, — возражает она, краснея. — Это было ужасно.

И тем не менее на ее лице осторожно возникает застенчивая улыбка.

Мисс Мак-Клити встает и обращается к нам:

— Спасибо, мисс Брэдшоу. Это было милое начало нашего дня.

Милое начало? Просто чудесно. То есть даже замечательно. Мисс Мак-Клити, тут же решаю я, начисто лишена чувств. Мне пришлось поставить ей две дурные отметки за поведение в моей невидимой книге счетов.

А мисс Мак-Клити продолжает:

— Я с нетерпением жду, когда познакомлюсь с каждой из вас, и надеюсь быть вам полезной. Возможно, я покажусь вам взыскательной учительницей. Но я ожидаю от вас постоянного усердия. Однако я думаю, вы увидите, что я вполне справедлива. Если вы будете стараться, вы будете вознаграждены. Если нет — то придется смириться с последствиями.

Миссис Найтуинг сияет. Она нашла родственную душу, человека, который избегает всех человеческих радостей.

— Спасибо, мисс Мак-Клити, — говорит она.

Но она при этом сидит, что значит: мы наконец-то получаем благословение приступить к еде. Ах, великолепно!.. Теперь примемся за бекон. Я перекладываю на свою тарелку два толстых ломтя. Они просто божественны.

— Похоже, дамочка из веселеньких, — с хитрым видом шепчет мне Фелисити.

Остальные девушки хихикают, не разжимая губ. Только Фелисити может позволить себе так открыто говорить дерзости. Если бы подобное замечание сделала я, его встретили бы гробовым молчанием.

— У нее необычный акцент, — замечает Сесили. — Иностранный.

— Да, мне он тоже не кажется похожим на уэльский, — соглашается Марта. — Скорее шотландский, я бы сказала.

Элизабет Пул опускает два куска сахара в чашку с отвратительным чаем и изящно помешивает ложечкой. У нее на руке — тонкий браслет из золотого плюща, без сомнения подаренный ей дедушкой, который, по слухам, богаче самой королевы.

— Полагаю, она может оказаться ирландкой, — говорит она своим напряженным, высоким голосом. — Надеюсь только, что она не католичка.

Я решаю не тратить усилия и не напоминать ей, что наша экономка Бригид — ирландка и католичка. Для людей вроде Элизабет ирландцы хороши, когда они на своем месте. И это место — где-нибудь под лестницей, в помещениях для прислуги.

— Я искренне надеюсь, что она окажется получше, чем мисс Мур, — бросает Сесили, откусывая от намазанного джемом тоста.

При упоминании имени мисс Мур Фелисити и Энн затихают и опускают глаза. Они, конечно же, не забыли, что нашу предыдущую учительницу уволили из-за нас, — выгнали женщину, которая отвела нас в пещеру в лесу за школой Спенс и показала примитивные настенные росписи, изображающие богинь. Мисс Мур рассказала, что мой амулет связан с Орденом. Мисс Мур стала моей подругой, и я скучаю по ней.

Сесили морщит хорошенький носик.

— Все эти ее истории насчет женщин-магов… как там они назывались?

— Орден, — тихо произносит Энн.

— Ах да. Орден. Надо же! Женщины, которые умели творить иллюзии и изменять мир!

Эти слова вызывают смех у Элизабет и Марты, что привлекает внимание наших наставниц.

— По мне, так это совершеннейшая чепуха, — понизив голос, сообщает Сесили.

— Но это ведь просто миф. Мисс Мур именно так и говорила, — я стараюсь не встречаться взглядом с Фелисити или Энн.

— Вот именно. Но зачем она нам рассказывала все эти глупости о каких-то там волшебницах? Ей ведь следовало учить нас рисовать хорошенькие картинки, а не таскать в сырые пещеры, чтобы мы там рассматривали примитивные царапины, изображающие каких-то древних ведьм. Чудо просто, что мы не простудились насмерть!

— Тебе совсем не обязательно говорить об этом с таким страдальческим видом, — злым голосом произносит Фелисити.

— Но это же правда! В конце концов, она просто получила то, что заслужила. Миссис Найтуинг была совершенно права, уволив ее. А ты была точно так же права, Фелисити, возложив вину на того, кто и был виноват, — на мисс Мур. Если бы не она, то, может быть, наша дорогая Пиппа…

Сесили умолкла, не договорив.

— Может быть — что? — ледяным тоном спрашиваю я.

— Мне не следует об этом говорить, — с сомнением произносит Сесили. Она похожа сейчас на кошку, которая держит в зубах мышонка.

— Пиппу убила эпилепсия, — говорит Фелисити, комкая салфетку. — Она болела…

Сесили понижает голос:

— Но именно Пиппа первой сообщила миссис Найтуинг о том отвратительном дневнике, который вы все читали. Именно она призналась, что вы ночью ходили в пещеру и что не кто иной, как мисс Мур, внушил вам эту идею. По-моему, это очень странное совпадение, а ты как думаешь?

— Ячменные лепешки сегодня необыкновенно вкусные, — говорит Энн, пытаясь перевести разговор на другую тему.

Она не выносит конфликтов. Ей вечно кажется, что в ссорах каким-то образом виновата только она, и никто больше.

— Да в чем ты ее обвиняешь? — выпаливаю я.

— Думаю, ты прекрасно поняла, что я подразумевала.

Я больше не в силах сдерживаться:

— Мисс Мур только в том и была виновата, что рассказала нам кое-что из фольклора. И нам совершенно незачем о ней говорить.

— Ну и ладно, — со смехом соглашается Сесили.

Остальные присоединяются к ней. Сесили, конечно, полная идиотка, но почему она постоянно умудряется заставить меня почувствовать себя дурой?

— Впрочем, ты могла бы и поддержать меня, Джемма. Ведь, насколько я помню, разговоры начались прежде всего из-за того странного амулета, что ты носишь. Напомни, как он называется?

— Око Полумесяца, — отвечает за меня Энн. К ее нижней губе прилипла крошка.

Элизабет кивает и решает подбросить дровишек в огонь.

— А мне кажется, ты так и не рассказала нам толком, откуда он у тебя взялся.

Энн перестает жевать лепешку, ее глаза округляются. Фелисити бросается в бой.

— Она рассказывала. Этот амулет подарила ее матери какая-то деревенская женщина, для защиты. Такой в Индии обычай.

«Это амулет Ордена, матушка передала его мне перед тем, как умерла. Моя матушка, Мэри Доуд, вместе со своей подругой Сарой Риз-Тоом совершили чудовищный поступок, принесли жертву темному духу — в этой самой школе, больше двадцати лет назад… и это уничтожило Орден…»

— Да, это действительно так, — тихо говорю я.

— Похоже, там было что-то нечисто, — заявляет Сесили, обращаясь к своим приспешницам громким шепотом, с расчетом на то, что я услышу каждое слово. — Я бы ничуть не удивилась, если бы та мисс…

Сесили внезапно умолкает, чтобы усилить эффект. Мне не следовало заглатывать наживку, но я не выдерживаю:

— Она — что?

— Мисс Дойл, разве вы не знаете, что подслушивать чужие разговоры — весьма невежливо?

— Что? — настойчиво повторяю я.

Сесили нагло ухмыляется.

— Оказалась ведьмой!

Тыльной стороной ладони я резко опрокидываю чашку с вареньем, стоящую у тарелки Сесили. Ягоды клубники рассыпаются, летят прямо на платье Сесили. Ей придется переодеться перед уроком мадемуазель Лефарж. Она опоздает и потеряет несколько хороших отметок по поведению.

Сесили в ярости вскакивает:

— Ты это нарочно сделала, Джемма Дойл!

— Ох, какая я неуклюжая! — Я корчу рожу, оскалив зубы. — А может, это колдовство?

Миссис Найтуинг звонит в колокольчик:

— Что там происходит? Мисс Темпл! Мисс Дойл! Что за сцену вы устроили?

— Мисс Дойл нарочно опрокинула варенье мне на платье!

Я встаю:

— Это была случайность, миссис Найтуинг! Я просто сама не понимаю, как я могла оказаться столь неловкой. Дорогая Сесили, позволь помочь тебе!

И с улыбкой, демонстрирующей наилучшие манеры и намерения, я начинаю промокать платье Сесили своей салфеткой, чем довожу ее до полного бешенства. Она отталкивает мою руку.

— Она лжет, миссис Найтуинг! Она сделала это нарочно, ведь правда, Элизабет?

Элизабет, как послушная собачонка, готова во всем поддержать Сесили.

— Да, миссис Найтуинг, она нарочно! Я видела!

Но мне на помощь приходит Фелисити:

— Это ложь, Элизабет Пул! Ты прекрасно знаешь, что это была чистая случайность. Наша Джемма никогда бы не позволила себе столь недоброго поступка!

Ну, это тоже ложь, однако я за нее благодарна.

Марта выступает в защиту Сесили:

— Да она постоянно цепляется к нашей Сесили! Она совершенно нецивилизованная девушка, миссис Найтуинг!

— Я возмущена! — восклицаю я.

И бросаю взгляд на Энн, надеясь на ее поддержку. Энн смиренно сидит за столом, продолжая есть и не желая ни во что вмешиваться.

— Довольно! — Резкий голос миссис Найтуинг заставляет всех нас умолкнуть. — Хорошее же вы устроили приветствие нашей мисс Мак-Клити! Она, пожалуй, захочет уложить свои вещи и сбежать куда-нибудь в горы, лишь бы не оставаться среди подобных дикарей! Я, безусловно, не могу выпустить вас в ничего не подозревающий Лондон, словно каких-нибудь псов бога Гадеса. Следовательно, сегодняшний день вы проведете, совершенствуя свои манеры и повторяя молитвы, пока не поймете, что именно может позволить себе леди из школы Спенс, не роняя своего достоинства. А теперь спокойно закончим завтрак, без новых непозволительных взрывов.

Выслушав выговор, мы садимся и возвращаемся к завтраку.

— Если бы я не была хорошей христианкой, я бы, пожалуй, сказала, что именно я о ней думаю, — говорит Сесили так, как будто я не могу ее услышать.

— А вы христианка, мисс Темпл? Что-то я в этом не уверена, — не остаюсь в долгу я.

— Да что вы можете знать о христианском милосердии, мисс Дойл, если вы выросли среди индийских язычников?

Сесили поворачивается к Энн.

— Энн, дорогая, тебе бы стоило быть поосторожнее и не заводить слишком близких отношений с этой девицей, — говорит она, косясь в мою сторону. — Она может основательно подпортить твою репутацию, а ведь это, по правде говоря, единственное, что у тебя есть, чтобы устроиться гувернанткой.

Да, мне довелось встретиться с настоящим дьяволом, и имя этого дьявола — Сесили Темпл. Эта злобная жаба прекрасно знает, как посеять в душе Энн страх и сомнения… бедная сирота Энн, школьная стипендиатка, которая находится здесь исключительно по милости какого-то дальнего родственника… ей ведь придется после окончания школы зарабатывать себе на жизнь. Сесили и ей подобные никогда не примут Энн в свою компанию, но они забавляются, используя несчастную девушку, когда им это выгодно.

Если я надеялась, что Энн хотя бы в таком случае осмелится подать голос, я здорово ошибалась. Энн и не думает говорить: «Знаешь, Сесили, ты ведь на самом деле настоящая гадина!» Или: «Знаешь, Сесили, тебе следует постоянно благодарить небеса за свое богатство, потому что с таким лицом тебе без него никак не обойтись». Или: «Знаешь, Сесили, Джемма — моя самая лучшая, настоящая подруга, и я никогда, никогда не скажу ни слова против нее!»

Нет. Энн сидит молча, позволяя Сесили думать, будто она победила. И еще то, что сделала Сесили, заставляет Энн на краткое мгновение почувствовать себя принятой в ее круг, хотя на самом деле нет ничего более далекого от истины.

Картофель уже остыл и потерял вкус, но я все равно съедаю его, как будто я совершенно лишена чувств, как будто мне не причиняют ни малейшей боли злобные выходки девиц, как будто они для меня — не более чем шум дождя.

Когда опустевшие тарелки убраны со стола, нам приходится остаться на местах и вытерпеть долгий урок хороших манер. С утра идет снег. Я никогда не видела снега, и мне очень хочется выйти на улицу и прогуляться в этой пьянящей белизне, ощутить настоящий зимний холод, поймать на кончик пальца снежинку… И слова миссис Найтуинг проходят мимо меня.

«Если вы не желаете, чтобы общество отнеслось к вам с пренебрежением и вас вычеркнули из списка визитеров в лучших домах…»

«Идя танцевать, вы никогда не должны просить джентльмена подержать ваш веер, букет или перчатки во время танца, если только вы не пришли на бал именно с этим джентльменом и он вам не родственник…»

Поскольку у меня нет знакомых джентльменов, кроме отца и брата, это меня не должно особо заботить. Впрочем, это ведь не совсем правда… Я знаю еще и Картика. Вот только едва ли нам доведется встретиться в лондонских бальных залах. Какие новости он мне принес? Надо было сбежать и найти его на обратном пути из церкви… Наверное, он считает меня очень глупой.

«Первыми в столовую должны входить леди высшего ранга. Хозяйка дома входит последней, следом за гостями…»

«Громко говорить или смеяться на улице — признак дурного воспитания…»

«…каких-либо взаимоотношений с мужчиной, который пьянствует, играет либо подвержен другим порокам, следует избегать любой ценой, иначе он может запятнать вашу репутацию…»

Мужчина, который пьянствует. Отец. Мне хочется прогнать эту мысль. Я вспоминаю его таким, каким видела в октябре, — с глазами, остекленевшими от опиума, с дрожащими руками… В тех немногих письмах, что я получила после нашей встречи от бабушки, она вообще не упомянула о его здоровье, о его пагубной привычке. Возможно, он исцелился? Станет ли он тем отцом, которого я помнила, веселым мужчиной с сияющими глазами и остроумием, заставляющим всех смеяться? Или же он останется тем отцом, которого я узнала после смерти матушки, — опустошенным человеком, который как будто и не замечает меня больше?

«Леди не могут покидать бальный зал без сопровождающего. Это может возбудить сплетни».

Снег скапливается снаружи на подоконнике, строя на нем крошечные холмистые деревушки. Белизна снега. Белизна наших перчаток. Белизна кожи Пиппы. Пиппа…

Они идут за тобой, Джемма…

Меня пробирает дрожь. Она не имеет никакого отношения к холоду, она связана с тем, чего я не знаю, с тем, что я боюсь узнать.

ГЛАВА 6

Все утренние неприятности забыты, как только нас наконец отпускают. Солнце, чистое и яркое, отражается в свежей белизне, рождая ослепительные искры. Младшие девочки визжат от восторга, когда влажный снег набирается в ботинки. Юная компания начинает лепить снеговика.

— Разве не замечательно? — вздыхает Фелисити.

Она получила возможность продемонстрировать всем свою новую лисью муфту и потому вполне счастлива. Энн преданно следует за ней, безуспешно пытаясь улыбаться. Снег для меня — настоящее чудо. Я хватаю пригоршню белизны и с удивлением обнаруживаю, что она пластична.

— Ой, из него можно лепить? — восклицаю я.

Фелисити смотрит на меня так, словно у меня внезапно выросла вторая голова.

— Да, конечно… — Тут она вдруг начинает понимать. — Ты что, никогда не видела снега?

Мне хочется упасть на спину и искупаться в этом белом сиянии, настолько меня переполняет радость. Я подношу снежный комок к губам. Он так похож на шарик взбитого заварного крема… но это просто безвкусный холод. Соприкоснувшись с теплом языка, снег тает. Я хихикаю, как последняя дурочка.

— Эй, давай-ка я тебе кое-что покажу, — говорит Фелисити.

Она набирает снега в обтянутые перчатками ладони и сжимает и крутит его, пока не получается крепкий шар, который она и демонстрирует мне:

— Видишь? Это снежок.

— Ага, — киваю я, совершенно ничего не понимая.

А Фелисити вдруг без предупреждения швыряет в меня этот спрессованный ком снега. Он с силой ударяется об рукав, и влажный фонтан холодных осколков летит мне в лицо и в волосы, а я недоуменно отфыркиваюсь.

— Разве снег не прекрасен? — говорит Фелисити.

Наверное, мне бы следовало рассердиться, но я вдруг обнаруживаю, что хохочу. Это действительно прекрасно. Я уже влюблена в снег, и мне хочется, чтобы он падал с небес вечно.

Энн, пыхтя и отдуваясь, наконец-то догоняет нас. Но, не успев подойти, поскальзывается и шлепается в большой сугроб с писком, заставляющим нас с Фелисити безжалостно расхохотаться.

— Вы бы, пожалуй, не так смеялись, если бы сами насквозь промокли, — ворчит Энн, весьма неграциозно поднимаясь на ноги.

— Да не будь ты такой занудой, — фыркает Фелисити. — Это же не конец света!

— У меня нет десяти пар чулок в запасе, как у тебя, — возражает Энн.

Это должно бы воззвать к нашему разуму, но вместо того вызывает скуку и раздражение.

— Ну, в таком случае не стану больше тебя беспокоить, — заявляет Фелисити. — Эй, Элизабет! Сесили!

С этими словами она убегает к другим девушкам, бросив нас мерзнуть вдвоем.

— Но у меня действительно нет склада запасной одежды, — говорит Энн, пытаясь оправдаться.

— Ты, похоже, уж слишком себя жалеешь.

— Я, кажется, вообще все говорю не так.

Моя полуденная снежная радость начинает угасать. Вряд ли я смогу целый час прогулки выдерживать жалобное нытье Энн. И к тому же я еще немного злюсь на нее за то, что во время завтрака она меня не поддержала. Ком снега оказывается в моей руке будто сам собой. Я швыряю его в Энн — и снежок попадает прямо в ее удивленное лицо. Прежде чем она успевает опомниться, я бросаю в нее следующий ком.

Энн отплевывается.

— Я… я… я…

Новый удар — по ее юбке.

— Ну же, Энн, отвечай! — поддразниваю ее я. — Или ты так и будешь позволять издеваться над тобой? Или же ты намерена все-таки отомстить?

В ответ снежный ком разбивается об мою щеку. Ледяной холод сползает под воротник и под платье, и я визжу от неожиданности. Я наклоняюсь за следующей пригоршней снега, и снежок Энн попадает мне в голову. Волосы тут же повисают мокрыми сосульками.

— Это нечестно! — кричу я. — Я безоружна!

Энн останавливается, и я швыряю в нее снежок, который прятала за спиной. Лицо Энн искажается гневом.

— Ты же сказала…

— Энн, неужели ты всегда делаешь то, что тебе говорят? Это же война!

Я бросаю новый снежок, промахиваюсь, и прямо мне в лоб врезается снаряд, пущенный Энн. Мне приходится отбежать подальше, чтобы смахнуть с глаз холодные крошки.

Земля под тонким слоем снега превратилась в густую грязь — так долго шли дожди. Каблуки ботинок тонут в ней и, поскольку мне не на что опереться — рядом нет ни дерева, ни скамьи, — я боюсь, что скоро провалюсь по колено. Я резко поднимаю ногу и шагаю вперед, но пошатываюсь и чуть не падаю в снежно-земляную жижу. Кто-то крепко хватает меня за запястье и тащит в сторону, к дереву. Когда смаргиваю наконец остатки снега, я вижу, что стою лицом к лицу с ним.

— Картик! — вскрикиваю я.

— Привет, мисс Дойл, — говорит он, усмехаясь. — А ты выглядишь… неплохо.

Да, как самое настоящее пугало — я промокла насквозь и растрепана. Снег у меня на голове тает, капли падают на нос.

— Почему ты не ответила на мою записку? — спрашивает он.

Я чувствую себя ужасно глупо. И рада видеть его. И встревожена в то же время. Вообще у меня в голове столько мыслей, что все перепуталось.

— Из школы нелегко выбраться. Я…

Из-за дерева я слышу голос Энн — она хочет излить на меня снежную месть. Картик крепче сжимает мою руку.

— Неважно. У нас мало времени, а сказать я должен многое. В сферах неладно.

— Что именно там неладно? Когда я была там в последний раз, все выглядело нормально. Посланец Цирцеи разгромлен.

Картик качает головой. Его длинные темные локоны покачиваются под капюшоном плаща.

— Ты ведь помнишь тот день, когда разбила руны Оракула и освободила свою мать?

Я молча киваю.

— Но именно теми рунами еще в древности Орден связал великую силу, что живет в сферах. Руны были чем-то вроде надежного сейфа для магии. Так члены Ордена создали гарантию того, что только они сами смогут черпать из этого источника.

Энн снова зовет меня. Она уже ближе к нашему укрытию. Картик продолжает говорить настойчивым шепотом:

— Когда ты разбила кристаллы, мисс Дойл, ты разрушила и узы…

— Да, и выпустила магию в сферы, — заканчиваю я за него.

Меня вдруг охватывает леденящий страх. Картик кивает:

— Да, и теперь она свободна, и кто угодно может воспользоваться ею с любой целью, даже если и не знает толком, как это делается. Эта магия чрезвычайно сильна. И выпустить ее в сферы без ограничений…

Он некоторое время молчит, потом продолжает:

— Духи могут попытаться захватить власть над всеми сферами. Они могут объединиться друг с другом… и с Цирцеей.

— Цирцея…

Ох, боже… Что я натворила?

— Джемма, Джемма, выходи, довольно прятаться! — хихикая, продолжает звать меня Энн.

Картик прижимает палец к моим губам и сам прижимается ко мне. От него пахнет костром… Я едва дышу от его близости.

— Но есть способ заново связать магию, — говорит Картик. — Есть надежда.

Голос Энн удаляется, она уходит в сторону, и Картик резко отступает от меня на шаг. Между нами прорывается ветер, заполняя образовавшуюся пустоту.

— Твоя мать когда-нибудь говорила о месте, которое называют Храмом?

У меня все еще кружится голова от ощущения его груди, прижимавшейся к моей. И щеки у меня розовеют не только от холода.

— Н-нет… А что это такое?

— Это источник всей магии в сферах. Нам нужно, чтобы ты его отыскала.

— А есть какая-нибудь карта? Какие-то вехи, указатели?

Картик глубоко вздыхает и качает головой:

— Нет, никто не знает, где он находится. Он очень хорошо скрыт. И только несколько членов Ордена знали, как его найти в случае необходимости. Только так можно было обезопасить его.

— Ну и как же я его найду в таком случае? Или мне придется довериться тамошним существам?

— Нет. Не доверяй никому. Не доверяй ничему.

Ничему. Никакой вещи. Я содрогаюсь от этих слов.

— А как насчет моих видений? На них-то я положиться могу?

Вот только в последнее время никаких видений у меня не было…

— Я не знаю. Ведь их источник — те же сферы. Не могу сказать.

— А когда я найду Храм, что будет?

Картик внезапно бледнеет, как от сильного испуга. Я никогда не видела его таким.

— Тогда ты должна будешь сказать: «Я связываю магию именем Восточной звезды».

— Восточная звезда, — повторяю я. — Что это значит?

— Это могущественный связующий элемент, чары Ордена, я так думаю, — говорит Картик, отводя взгляд.

Голос Энн снова приближается. Сквозь голые ветви дерева я уже вижу ее синее пальто. Картик тоже ее замечает. Он напрягается, готовый бежать.

— Я буду неподалеку, — говорит он. — Я не знаю, что ты найдешь в сферах, мисс Дойл. Но будь осторожной. Прошу тебя.

Он поворачивается, чтобы уйти, останавливается, делает несколько шагов в сторону, потом внезапно возвращается и быстро целует мою руку, как истинный джентльмен. И тут же стремглав уносится прочь, мчась по снегу с такой легкостью, словно под ногами у него гладкая дорога.

Я не знаю, что и подумать. В сферах вырвалась на свободу магия. И исключительно по моей вине. Я должна найти Храм и восстановить Орден до того, как сферы будут утрачены навсегда. А Картик только что поцеловал меня.

Я не успеваю толком осознать все это, когда вдруг меня схватывает резкая, ошеломляющая боль. Я сгибаюсь пополам и хватаюсь за дерево, чтобы не упасть. Я как будто опьянела, и все вокруг выглядит очень странным. Я ощущаю себя ужасно больной, меня тошнит. И при этом чувствую, что на меня кто-то смотрит. Я прихожу в ужас от мысли, что меня могут увидеть в такой неприятный момент. Задыхаясь, я поднимаю голову, пытаюсь выпрямиться, выглядеть прилично…

Сначала мне кажется, что глаза залепило снегом. Я моргаю, но картина не меняется. Я вижу трех девушек, одетых в белое. Но мне они незнакомы. Я никогда не видела их в школе Спенс. Они примерно одного со мной возраста. Несмотря на ледяной холод, все они без пальто.

— Привет, — окликаю я их. — Вы что, заблудились?

Они открывают рты, чтобы заговорить, но я их не слышу. А потом случается удивительное. Девушки начинают мерцать и таять — и вот уже передо мной чистый снег и никаких следов трех особ в белом… И в то же мгновение боль отпускает меня. Я чувствую себя прекрасно.

Крепкий снежок врезается мне в подбородок.

— Ага! — торжествующе кричит Энн.

— Энн! — возмущенно восклицаю я. — Это уж слишком неожиданно!

Энн одаряет меня редкой для нее победоносной улыбкой.

— Не ты ли сама говорила, что это война?

И с этими словами она неловко отпрыгивает назад, разворачивается и поспешно удирает.

ГЛАВА 7

— Леди, могу ли я попросить уделить мне внимание? Нам сегодня вечером выпало удовольствие принимать у себя театральную труппу из Ковент-Гарден. Актеры приготовили для нас замечательный спектакль по сказке братьев Гримм, это история Ганса и Гретель.

А я-то надеялась, что после вечерней службы в церкви и ужина смогу побыть наедине с Фелисити и Энн, рассказать им о предостережении Картика. Но, как нарочно, именно сегодня миссис Найтуинг организовала для нас специальное театральное представление. Придется моим новостям подождать. Младшие девочки захвачены мыслью о том, что смогут увидеть страшную волшебную сказку про пугающий зачарованный лес и злобную ведьму. Импресарио представляет нам актеров; он высок, грузен, лицо у него напудрено, а огромные усы уложены в кольца. Актеры один за другим выходят на маленькую сцену в бальном зале. Мужчины кланяются, женщины приседают в реверансе. Или, точнее, это кланяются и приседают те, кого актерам предстоит играть. Потому что на самом деле труппа состоит исключительно из мужчин. Даже бедную маленькую Гретель изображает мальчик лет тринадцати на вид.

— Все по местам! — рычит импресарио гулким, низким голосом.

Сцена пустеет. Двое рабочих сцены устанавливают плоскую декорацию, изображающую лес.

— Давайте же начнем нашу историю оттуда, откуда ей и следует начаться. Маленький домик на краю очень темного и густого леса…

Свет в зале почти гаснет. Зрители замирают. Не слышно ничего, кроме непрерывного стука холодного дождя по многострадальным окнам.

— Супруг мой, — начинает сварливым голосом жена, — в нашем доме почти не осталось еды. Мы должны отвести детей в лес, чтобы они сами искали себе пропитание.

Ее муж, охотник, отвечает с такими избыточными жестами и таким мелодраматическим тоном, что кажется, будто он просто насмехается, пародирует дурное актерство. Но когда становится понятно, что это никакая не пародия, мне остается только изо всех сил сдерживаться, чтобы не потерять самообладания.

Фелисити шепчет мне на ухо:

— Должна признаться: я безумно влюбилась в этого бедного охотника! Уверена, это его изысканность так меня очаровала!

Я крепко зажимаю рот ладонью, чтобы удержать рвущийся наружу смех.

— А я просто ослеплена его супругой! Может быть, все дело в ее бороде?..

— О чем вы там шепчетесь? — спрашивает Энн и тут же получает резкое «Тсс!» от миссис Найтуинг.

Директриса подходит поближе и встает за нашими спинами. Мы сразу выпрямляемся и умолкаем с крайне серьезным видом, изображая интерес к спектаклю. Я могу только молиться о том, чтобы сегодняшний сливовый пудинг, который мы ели на ужин, был посыпан мышьяком, тогда мне бы осталось совсем недолго терпеть это зрелище мужчин в чересчур ярких народных костюмах — мужчин, почему-то изображающих женщин.

Злобная мать тащит Ганса и Гретель в лес.

— Ну вот, детки. Пройдите еще немного вперед. Все, чего только вам хочется, вы найдете там, за этим лесом.

Ганс и Гретель углубляются в лес и набредают на пряничный домик. С широко раскрытыми глазами и преувеличенно радостными улыбками они делают вид, что грызут оконные ставни, как бы сделанные из ярких леденцов.

На краю сцены возникает импресарио.

— И вот чем больше они ели, тем больше им хотелось есть… — мрачно возвещает он.

Младшие девочки сплетничают, прикрывая рты ладошками. Потом начинают хихикать. Когда хихиканье становится слишком громким, миссис Найтуинг покидает свой пост рядом с нами и отправляется инспектировать остальное стадо.

Мне не терпится рассказать Фелисити и Энн о Картике, но сейчас это невозможно, вокруг слишком много посторонних ушей. А на сцене незадачливые Ганс и Гретель уже попались на приманку и вошли в пряничный домик ведьмы.

— Бедные дети, не нужные никому в мире, я дам вам хлеб насущный! Я дам вам то, что вы ищете!

Ведьма поворачивается к зрителям и заговорщически подмигивает, а мы ухаем и шипим в ответ на поданную нам реплику.

Мальчик, играющий Гретель, рыдающим голосом говорит:

— Неужели мы станем для тебя твоими любимыми детьми, тетушка? Будешь ли ты любить нас и учить нас добру?

Его голос на последних словах звучит с надрывом.

В зрительном зале нарастает хихиканье.

— Да, дитя! Ничего не бойся! Теперь, когда вы пришли сюда, о чем я так часто возносила молитвы, я прижму вас к своей груди и навек заключу в объятия!

Ведьма крепко прижимает Гретель к здоровенной фальшивой груди, едва не удушив мальчика. Мы искренне хохочем над глупым поведением актеров. Ведьма же, поощренная нашим смехом, сует в рот Гретель кусок пирога, чем еще больше веселит аудиторию.

Лампы вдруг зловеще мигают. Наиболее впечатлительные девочки судорожно вздыхают и даже тихонько вскрикивают. Конечно, это всего лишь сценический эффект, но желаемый результат достигнут. Ведьма потирает руки и признается, что задумала нечто дьявольское: откормить детей как следует, а потом зажарить их в своей огромной печи. От этого всех в зале пробирает дрожь, а я поневоле пытаюсь понять, что за пытки пришлось вынести в детстве братьям Гримм. Их сказки никак не назовешь добрыми и веселыми — все их истории переполнены детишками, которых стараются зажарить ведьмы, девицами, отравленными злобными старухами, и прочим в этом роде.

По залу проносится холодное дуновение, сырой холод, пронизывающий до костей. Неужели кто-то распахнул окно? Нет, все окна плотно закрыты по случаю дождя… Да и занавески висят спокойно, их не колышет сквозняком…

Мисс Мак-Клити обходит зал по периметру, сложив руки перед грудью, как священник во время молитвы. Неторопливая улыбка расцветает на ее лице, когда она окидывает взглядом всех нас. А на сцене тем временем происходит что-то забавное. Девушки смеются. Но их смех звучит для меня будто издали, искаженно, словно я погрузилась под воду. Мисс Мак-Клити кладет ладонь на плечо какой-то девочки, сидящей в заднем ряду, наклоняется, с улыбкой выслушивает вопрос малышки. Но при этом ее глаза из-под темных густых бровей находят меня. И хотя в зале холодно, я начинаю потеть, словно меня вдруг обожгло лихорадкой. Меня охватывает безумное желание сбежать из зала. И я начинаю чувствовать себя по-настоящему больной.

Фелисити что-то шепчет, но я не в силах разобрать ни слова. Шепот кажется мне ужасающе громким и царапающим, как будто меня скребут тысячи сухих крылышек и лапок каких-то насекомых. Веки у меня дрожат. Рев и грохот врываются в уши, и я тяжело и стремительно лечу в туннель, состоящий из света и звуков. Время разматывается, как бесконечная лента. Я остро ощущаю собственное дыхание, ток крови в венах. На меня наваливается видение. Но оно совсем не похоже на прежние. Оно куда более мощное, яркое…

Я на берегу моря. Утесы. Запах соли. Небо светится, клубы белых облаков несутся надо мной, на холме — старый замок. Все происходит очень быстро. Слишком быстро. Я не могу рассмотреть… Три девушки в белом с абсурдной скоростью выскакивают из-за холма. Соленый, пряный вкус на языке. Зеленый плащ. Вскинутая рука, змея, кипящее небо, облака наливаются серым и черным… И что-то еще. Что-то… ох, боже… что-то поднимается… Страх во мне — огромный, как море. Их глаза. Их глаза! Такие испуганные! Смотри же. Смотри, как нечто вздымается из моря. Их глаза похожи на долгий молчаливый крик…

Я чувствую, как ток крови толкает меня назад, подальше от моря и от страха. Я слышу голоса: «Что это? Что случилось? Отойдите, дайте ей воздуха! Она что, умерла?..» Я открываю глаза. Надо мной нависают встревоженные лица. Где я? Кто они такие? Почему я лежу на полу?

— Мисс Дойл…

Это мое имя. Надо ответить. Вот только язык распух и стал как вата.

— Мисс Дойл?

Это миссис Найтуинг. Ее лицо обретает наконец четкие очертания. Она помахивает перед моим носом чем-то вонючим. Какой ужасный сернистый запах! И еще в нем оттенок соли… он заставляет меня застонать. Я с трудом поворачиваю голову, чтобы отстраниться от вони.

— Мисс Дойл, вы можете встать?

Я, как ребенок, делаю, что велят. Я вижу на другом конце зала мисс Мак-Клити. Она стоит все на том же месте, не двигаясь. Испуганные вскрики и шепот плывут вокруг меня.

— Вы только гляньте… вон там… ужас какой!

Голос Фелисити заглушает все прочие голоса:

— Джемма, держись за мою руку!

Я вижу Сесили, она шепчется со своими подружками. Слышу их шепот:

— Как это неприятно…

Вижу встревоженное лицо Энн.

— Что… что случилось? — спрашиваю я.

Энн застенчиво опускает глаза, не в силах ответить.

— Мисс Дойл, давайте мы проводим вас в спальню.

И только когда миссис Найтуинг помогает мне встать, я наконец вижу причину нервных перешептываний — большое красное пятно, расползающееся по моей белой юбке.

У меня начались менструации.

ГЛАВА 8

Бригид засовывает под одеяло бутылку с горячей водой, кладет ее мне на живот.

— Бедняжка вы моя, — приговаривает она. — Это всегда так утомительно! У меня у самой вечно были проблемы в дни этого проклятия. Уж так это изматывает, должна вам сказать!

Я не в том настроении, чтобы воспринимать рассказы экономки о ее бесконечных страданиях и терзающих ее болях. Но раз уж она начала говорить, ее ничем не остановишь. И мне приходится выслушивать подробности и о ее ревматизме, и о ее плохом зрении, и о том, как ей некогда довелось работать в доме родственника самого принца Уэльского, хотя и в двенадцатом колене…

— Спасибо, Бригид. Думаю, мне теперь надо отдохнуть, — говорю я, закрывая глаза.

— Конечно, ягненочек мой. Отдыхайте, сколько понадобится. Отдых — это очень важно. Я вот припоминаю, когда я работала у одной очень милой леди… она когда-то служила горничной у двоюродной сестры герцогини Дорсетской, и уж такая была респектабельная леди, каких только поискать, скажу я вам…

— Бригид! — Это в спальню вошла Фелисити, а следом за ней тащилась Энн. — Мне кажется, я заметила, как горничные спустились вниз, в подвал, — похоже, решили перекинуться в картишки. Я подумала, тебе следует об этом знать.

Бригид тут же уперла кулаки в пышные бедра.

— Ну, от меня им не уйти. Эти новые девчонки… да они просто места своего не понимают! В наше время перед экономкой все горничные на цыпочках ходили!

Бригид ринулась к двери, бормоча себе под нос:

— В картишки, значит? Ну, это мы еще посмотрим…

— Они что, действительно решили поиграть в карты? — спросила я у Фелисити, как только Бригид скрылась за дверью.

— Конечно, нет. Но надо же было как-то выгнать ее отсюда!

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Энн, смущенно краснея.

— Погано, — отвечаю я.

Фелисити садится на край кровати.

— Ты что же, хочешь сказать, у тебя в первый раз случилось… ну, это неудобство ежемесячной болезни?

— Да, — резко бросаю я, чувствуя себя немножко похожей на какое-то редкое и непонятное животное.

Вдобавок к бутылке с горячей водой Бригид принесла и поставила у моей кровати чашку крепкого чая и крошечную рюмочку бренди, присланную самой миссис Найтуинг; директриса сочла, что в данном случае бренди является лекарством, а не безнравственным напитком. Чай уже остыл и стал горьким. Но бренди доставляет мне удовольствие; горячая капля проливается в живот и согревает изнутри. Я никогда в жизни не чувствовала себя более глупо. Если это и означает быть женщиной, то мне это неинтересно.

— Бедная Джемма, — говорит Энн, поглаживая мою руку. — Надо же… при всех, вот ведь как! Такая неловкость!

Да, большего унижения и быть не может.

— Если мне будет позволена подобная дерзость, могу ли я спросить, когда у вас началось…

Я умолкаю. Фелисити отходит к моему столу и внимательно рассматривает лежащие там вещи. Потом берет мою щетку и проводит ею по своим светлым волосам.

— Да уже несколько лет назад…

Конечно, так и должно быть. Глупо спрашивать. Я смотрю на Энн, и та становится красной, как редис.

— Ох… ну… нам н-не следует говорить о таких вещах…

— Совершенно верно, — соглашаюсь я, тщательно расправляя край простыни, которой я накрыта.

— Да она, наверное, до сих пор еще не женщина, — холодно бросает Фелисити.

Энн возмущена.

— Я женщина! Уже полгода как!

— Шесть месяцев? О, тогда конечно. Она у нас уже просто эксперт в подобных вопросах.

Я пытаюсь встать с кровати, но Энн удерживает меня.

— Ох, нет! Ты не должна пока что двигаться. Это нехорошо в твоем состоянии.

— Но… как же мне теперь справляться со своими делами?

— Это же ненадолго, ты должна просто перетерпеть. Это наше наказание, как дочерей Евы. Как ты думаешь, почему это называют проклятием?

В животе у меня тихо бурчит, я как-то тяжелею, меня охватывает раздражение.

— В самом деле? Интересно, а какое проклятие было наложено на Адама и его сыновей?

Энн разевает рот, но, не найдясь, что сказать, снова его закрывает.

Мне отвечает Фелисити, причем ее взгляд становится при этом ледяным:

— Они слабы и не в силах устоять перед искушением. А искушаем их мы.

При слове «искушение» перед моим внутренним взором появляется Картик. Картик и его предостережения. Высвобождение магии в сферах. Храм.

— Я должна кое-что вам рассказать, — начинаю я.

Я рассказываю им о встрече с Картиком, о том, какая задача на меня возложена, о странном видении, посетившем меня во время спектакля. Когда я заканчиваю, Фелисити и Энн смотрят на меня огромными глазами.

— У меня просто мурашки по коже ползут… Подумать только, магия свободна и кто угодно может ею воспользоваться! — говорит Фелисити.

И я не понимаю, то ли она испугана такой перспективой, то ли радостно возбуждена.

А вот Энн уж точно обеспокоена.

— Но как же ты отыщешь этот Храм, если не можешь войти в сферы?

Я и забыла о своей лжи. И теперь у меня нет выхода. Мне придется признаться во всем. Я натягиваю простыню до самой шеи, стараясь стать как можно меньше, зарыться в постель.

— По правде говоря, я ведь по-настоящему и не старалась попасть туда. После того, что случилось с Пиппой.

Бешеный взгляд Фелисити мог бы разбить вдребезги что-нибудь стеклянное.

— Ты нам солгала!

— Да, это так. Мне очень жаль. Я просто не была готова.

— И ты могла сказать нам такое! — бормочет Энн, пораженная до глубины души.

— Мне очень жаль. Я думала, так будет лучше.

Серые глаза Фелисити впиваются в меня, как кинжалы.

— Только не лги нам снова, Джемма! Это будет настоящим предательством Ордена!

Мне не нравится, как это звучит, но я не в силах спорить. Я просто киваю и протягиваю руку к бренди.

— Так когда мы отправимся в сферы? — спрашивает Энн.

— Можем мы встретиться прямо сегодня ночью? — Фелисити почти умоляет. — Ох, я дождаться не могу, когда снова увижу все это!

— Сегодня я точно не в состоянии, — возражаю я.

С этим они, конечно же, вынуждены согласиться.

— Ладно, пусть будет так, — со вздохом говорит Фелисити. — Отдыхай.

— Что еще? — спрашивает Энн, видя выражение моего лица.

— Ну… может, это ничего и не значит. Я подумала о том, что мне бросилось в глаза перед тем, как я потеряла сознание. Лицо мисс Мак-Клити. Она смотрела на меня уж очень странно, как будто ей известны все мои тайны.

Бесовская улыбка скользит по пухлым губам Фелисити.

— Ты говоришь о нашей справедливой, но взыскательной мисс Мак-Клити? — насмешливо произносит она, подражая странному акценту новой учительницы.

Это заставляет меня рассмеяться, несмотря ни на что.

— Если она — давняя подруга миссис Найтуинг, то она, без сомнения, ужасная формалистка и превратит нашу жизнь в сплошное несчастье, — говорю я, все еще хихикая.

— Рада видеть, что вы уже вполне бодры духом, мисс Дойл.

Это мисс Мак-Клити собственной персоной стоит в дверях нашей с Энн спальни. Ох, нет… Давно ли она здесь?

— Да, спасибо, я чувствую себя гораздо лучше, — отвечаю я не своим голосом.

Я почти уверена, что она слышала все, потому что она смотрит мне в глаза чуть дольше, чем необходимо, и я вынуждена отвести взгляд, хотя она и продолжает совсем просто, без волнения или возмущения:

— Что ж, мне приятно это слышать. Вам нужно делать кое-какие упражнения. Упражнения — это ключ ко всему. Завтра я собираюсь вывести всех своих учениц на лужайку для занятий по стрельбе из лука.

— О! Замечательная идея! Буду ждать с нетерпением! — восклицает Фелисити с излишней бодростью, надеясь своим обаянием сгладить дурное впечатление от того, что могла услышать мисс Мак-Клити.

— Вам приходилось держать в руках лук и стрелы, мисс Уортингтон?

— Так, пару раз, — мурлычет Фелисити.

На самом деле она стала отличным стрелком там, в сферах.

— Как замечательно! Могу держать пари, что вы, леди, держите наготове для меня множество сюрпризов.

Немножко странная улыбка трогает уголки рта мисс Мак-Клити.

— Я искренне жду и надеюсь, что мы станем настоящими друзьями. Мои прежние ученики считали меня довольно веселым человеком, несмотря на мою репутацию ужасной формалистки.

Ну конечно, она слышала все. Мы попались. Она теперь навеки возненавидит нас. Нет, она навеки возненавидит меня. Неплохое начало, Джемма. Браво!

Мисс Мак-Клити осматривает мой письменный стол, берет то одно, то другое, чтобы разглядеть получше. Костяная фигурка слона из Индии. Щетка для волос…

— Лилиан… миссис Найтуинг говорила мне о ваших злополучных взаимоотношениях с мисс Мур. Мне было очень неприятно услышать о том, как вашим доверием злоупотребили. Но я не мисс Мур. Так что не ждите от меня странных историй и вообще чего-либо неуместного. Я не потерплю никаких нарушений общепринятого. Мы будем следовать букве закона и радоваться этому.

Она обводит взглядом наши бледные лица.

— Ох, да что с вами? У вас такой вид, словно я приговорила вас к казни на гильотине!

Она пытается рассмеяться. Вот только ничего обаятельного или теплого в этом смехе нет.

— Ну а теперь, я уверена, мы должны позволить мисс Дойл отдохнуть. Идемте в гостиную. Расскажете мне о себе, и, надеюсь, мы подружимся?

Как большая серая птица, распростершая крылья, она кладет ладони на спины Фелисити и Энн, подталкивая их к двери. А мне предоставляет в одиночестве страдать от проклятия.

— Спокойной ночи, Джемма, — говорит Энн.

— Да, спокойной ночи, — эхом повторяет Фелисити.

— Доброй ночи, мисс Дойл. Крепкого сна, — добавляет мисс Мак-Клити. — До завтрашнего утра все пройдет.

— Мне только жаль, что я пропущу урок стрельбы из лука, — говорю я.

Мисс Мак-Клити оборачивается:

— Пропустите? Нет, вы не сделаете ничего подобного, мисс Дойл.

— Да, но я думала… учитывая мое состояние…

— Часы моих уроков — не время для проявления слабости, мисс Дойл. Я увижу вас завтра утром на занятии, или же вы потеряете хорошие отметки за поведение.

Это звучит как утверждение, а не как предположение.

— Да, мисс Мак-Клити, — отвечаю я.

Мне все предельно ясно: она мне не нравится!

Я слышу радостный смех снизу, из гостиной. Можно не сомневаться, что Фелисити и Энн уже рассказали все о себе этой мисс Мак-Клити. Они, наверное, довольны донельзя, сидят у огня, пьют себе потихоньку яичный коктейль, а я превратилась в противную, дурно воспитанную девицу, которая назвала мисс Мак-Клити формалисткой.

У меня снова начинает болеть живот. Ужасно неприятно. Интересно, а чем отмечено взросление для юношей? Новыми брюками, вот чем. Отличными новыми брюками. Я сейчас полна презрения ко всем мужчинам на свете.

Но постепенно бренди согревает меня и навевает сонливость. Комната как будто становится все меньше и меньше. Я проваливаюсь в сон.

Я иду через сад. Трава, острая и колючая, царапает ноги. Я рядом с рекой, но она окутана густым туманом.

— Ближе… — слышу я незнакомый голос.

Я продвигаюсь еще чуть-чуть вперед.

— Еще ближе…

Я уже на самом берегу реки, но я никого не вижу, лишь снова слышу этот зловещий голос.

— Значит, это правда. Ты пришла…

— Кто ты? — спрашиваю я. — Я не вижу твоего лица.

— Не видишь, — соглашается голос. — Но мне приходилось видеть твое.

ГЛАВА 9

На следующий день, без десяти три, мы все выходим на большую лужайку. Там выстроились в ряд шесть мишеней. Ярко раскрашенные круги как будто насмехаются надо мной: «Ну-ка, попади в нас, если тебе кажется, что ты сумеешь!» Во время завтрака мне пришлось терпеливо выслушивать бесконечные рассказы о том, чего я лишилась вчера, когда остальные провели просто блистательный вечер с абсолютно неотразимой мисс Мак-Клити, которой хотелось знать все-все-все до капельки о каждой девушке. И теперь это продолжается.

— Она сказала мне, что жители графства Пул ведут свой род от самого короля Артура! — восторгается Элизабет.

— Джемма, она мне рассказала несколько самых прекрасных историй! — вторит ей Энн.

— Да, она говорила об Уэльсе и тамошней школе. Они там едва ли не каждую неделю устраивали чайные приемы с танцами и приглашали мужчин!! — вздыхает Фелисити.

Марте тоже есть что сказать:

— Я просто молюсь, чтобы она убедила миссис Найтуинг и у нас устраивать то же самое!

— А знаешь, что еще она говорила? — спрашивает Сесили.

— Нет, не знаю. Меня же там не было, — отвечаю я. Мне становится ужасно жаль себя.

— Ох, Джемма, она ведь и о тебе спрашивала, — говорит Фелисити.

— В самом деле?

— Да! Ей хотелось все узнать о тебе. Она, похоже, ничуть не обиделась, что ты назвала ее формалисткой.

— Джемма, неужели ты так сказала? — широко раскрывает глаза Элизабет.

— Вообще-то не я одна так о ней подумала, — напоминаю я Фелисити и Энн.

Но Фелисити не проймешь подобной ерундой.

— Я уверена, вы со временем подружитесь. А, вон и она идет! Мисс Мак-Клити! Мисс Мак-Клити!

— Добрый день, леди. Вижу, все уже готовы.

Мисс Мак-Клити шагает через лужайку с истинно королевским видом, на ходу давая нам короткие объяснения, как правильно обращаться с луком. Девушки наперебой добиваются ее внимания, прося помочь. А когда мисс Мак-Клити делает показательный выстрел и ее стрела вонзается точно в центр мишени, все начинают бурно аплодировать, как будто она показала им не меньше чем путь в рай.

Первой группе лучниц выдаются стрелы.

— Мисс Мак-Клити, — слегка встревоженно окликает учительницу Марта, — мы что же, будем стрелять настоящими стрелами?

Она держит стрелу острым металлическим наконечником от себя и смотрит на нее так, словно у нее в руке — заряженный пистолет.

— Да, разве не лучше было бы взять стрелы с резиновыми наконечниками? — спрашивает Элизабет.

— Ерунда. Вы прекрасно справитесь и с настоящими, если, конечно, не начнете целиться друг в друга. Ну, кто первый?

Элизабет делает шаг вперед, подходит к линии, обозначенной мелом на сухой траве. Мисс Мак-Клити ласково показывает ей, как правильно встать, как отвести назад локоть. Стрела, пущенная Элизабет, с глухим стуком падает на землю, однако мисс Мак-Клити заставляет девушку делать все новые попытки, пока наконец на четвертый раз она не попадает в самый край мишени.

— Отлично, это уже немалый успех. Продолжайте. Кто следующий?

Девушки готовы едва ли не подраться, чтобы занять место у меловой линии. Я признаюсь себе, что тоже хочу понравиться мисс Мак-Клити. И даю слово постараться ради этого, заставить ее забыть о неловкости первой встречи. Пока мисс Мак-Клити идет вдоль нашего ряда, я мысленно репетирую подходящие варианты подходов к новой учительнице.

«Как это волнующе, мисс Мак-Клити, я так давно хотела стать настоящей лучницей!.. Как умно с вашей стороны, мисс Мак-Клити, подумать о нас… Мне так нравится ваш костюм, мисс Мак-Клити. Это просто воплощение прекрасного вкуса…»

— Мисс Дойл? Вы меня слышите?

Мисс Мак-Клити уже рядом со мной.

— Да, разумеется, — отвечаю я.

Я нервно беру в руки лук и стрелу и становлюсь на линию выстрела. Лук оказался куда тяжелее, чем я предполагала. Он вынуждает меня согнуться.

— Вам необходимо исправить положение тела, мисс Дойл. Выпрямитесь как следует. Не сутультесь. Вот так. Отведите плечи назад. А теперь натягивайте тетиву как можно сильнее.

Я изо всех сил натягиваю тетиву, пока мне не приходится с чем-то вроде хрюканья отпустить ее. Но стрела улетает не слишком далеко, она коротко, жалобно взмывает в воздухе — и падает на землю.

— Вы должны целиться повыше, мисс Дойл, — говорит мисс Мак-Клити. — Поднимите стрелу, повторим еще раз.

Моя стрела покрылась грязным мокрым снегом. А вокруг рушатся на землю и другие стрелы — кроме стрел Фелисити. Ее выстрелы каким-то образом почти каждый раз поражают цель.

— Вот, подняла, — говорю я, хотя это и без слов очевидно, и улыбаюсь, но мисс Мак-Клити не отвечает на мою улыбку.

«Ну же, Джемма, пусти в ход свое обаяние. Спроси ее о чем-нибудь».

— Откуда вы родом, мисс Мак-Клити? Вы же не англичанка? — говорю я, пытаясь завязать беседу.

— Полагаю, можно сказать, что я — гражданка мира. Так, давайте начнем сначала…

Я пытаюсь приладить стрелу к луку. Она что-то не жаждет ложиться на место.

— А я родилась в Бомбее.

— В Бомбее уж слишком жарко. Я едва могла дышать, пока была там.

— Вам приходилось бывать в Бомбее?

— Да, недолго, я навещала там друзей. Локоть держите поближе к боку…

— Может быть, и я знакома с вашими друзьями? — предполагаю я, надеясь все-таки завоевать хорошее отношение новой учительницы. — Вы знакомы с Фарчайлдами…

— Тише, мисс Дойл. Довольно разговоров. Сосредоточьтесь на мишени.

— Да, мисс Мак-Клити…

Я отпускаю стрелу. Она летит в мокрую траву.

— О, это уже гораздо лучше… просто вы заколебались не вовремя. Вы должны наносить удар без малейших сомнений. Видеть цель, объект вашего внимания, и ничего больше.

— Я вижу цель, — нетерпеливо отвечаю я. — Просто я не могу в нее попасть.

— Может, вам хочется уйти с видом оскорбленной гордости? Или вы предпочтете тренироваться, пока не справитесь с задачей?

Сесили, видя, что учительница недовольна мной, сияет улыбкой. Я снова поднимаю лук.

— Я не собираюсь уходить, — бормочу я себе под нос.

Мисс Мак-Клити кладет пальцы на мою руку.

— Так, очень хорошо… А теперь сосредоточьтесь, мисс Дойл. Не обращайте внимания ни на что, прислушивайтесь только к себе, к своему дыханию. Смотрите на центр мишени, пока не перестанете видеть его вообще. Пока вы и эта мишень не сольетесь воедино и никакого центра просто не останется.

От моего дыхания в воздух вылетают маленькие белые облачка. Я стараюсь думать только о мишени, но мой ум неспокоен. Когда она была в Индии? Кого она там навещала? Любит ли она Индию? И почему я ей не нравлюсь? Я таращусь в центр мишени, пока он не расплывается у меня перед глазами.

Смотреть только на цель.

Никаких колебаний.

Пока центр не исчезнет…

Стрела взвивается в воздух с резким свистящим звуком. Она вонзается в нижнюю часть мишени и замирает, дрожа.

— Гораздо лучше, — кивает мисс Мак-Клити.

Справа от меня Фелисити стреляет, выдергивает стрелу из мишени, снова стреляет — и каждый раз с безупречной точностью. Остальные девушки восторженно наблюдают за ней. Фелисити сияет, как какая-нибудь принцесса воинственного племени.

— Блестяще, мисс Уортингтон. Вы очень сильны. Я восхищаюсь вашей силой. Как вы думаете, почему вам удается так отлично стрелять?

«Потому что ее обучала охотница в сферах», — думаю я.

— Потому что я намерена побеждать, — серьезно отвечает Фелисити.

— Хорошо сказано, мисс Уортингтон.

Мисс Мак-Клити шагает через лужайку, собирая стрелы, вонзившиеся в землю и в нижние части мишеней, и одновременно обращается ко всем нам:

— Леди, вы не должны колебаться, желая достичь чего бы то ни было. То, чего вы хотите, может стать вашим. Но вы должны прежде всего понять, чего именно вы желаете.

— Я не хочу быть лучницей, — тихонько скулит Сесили. — У меня руки болят.

А мисс Мак-Клити продолжает свою лекцию:

— Пусть мисс Уортингтон станет примером для всех нас.

— Вот и отлично, — бормочу я.

Она хочет, чтобы я стала похожей на Фелисити? Сплошная жажда действия — и никаких мыслей? Разозлившись, я вскидываю лук и пускаю стрелу.

— Джемма! — вскрикивает Энн.

Поддавшись порыву, я не замечаю, что между мной и мишенью проходит мисс Мак-Клити. Но она стремительным, как молния, движением вскидывает руку и подставляет ладонь под стрелу, которая иначе угодила бы ей в голову. И вскрикивает от боли. Кровь заливает белую перчатку. Девушки роняют стрелы и луки и мчатся на помощь. Я тупо тащусь следом за ними. Мисс Мак-Клити опустилась на землю и стягивает перчатку. В ее ладони — аккуратная дырка. Она неглубокая, но сильно кровоточит.

— Дайте ей носовой платок! — кричит кто-то.

Я предлагаю свой. Мисс Мак-Клити берет его, окидывая меня холодным злым взглядом.

— Я… мне очень жаль, — запинаясь, выговариваю я. — Я вас не заметила.

— А вы вообще что-нибудь замечаете, мисс Дойл? — спрашивает мисс Мак-Клити, морщась.

— Может, лучше позвать миссис Найтуинг? — спрашивает Фелисити, поворачиваясь ко мне спиной.

Мисс Мак-Клити пристально смотрит на меня.

— Нет, не надо. Продолжайте тренироваться. Мисс Дойл сама поможет мне перевязать рану. В наказание.

— Да, конечно… — растерянно отвечаю я, помогая ей подняться.

Мы молча уходим с лужайки. Когда мы добираемся до школы, мисс Мак-Клити заставляет меня пойти к Бригид и взять бинты, а Бригид, конечно же, не может удержаться от того, чтобы высказаться на всю катушку по поводу божьего наказания за то, что мисс Мак-Клити вздумала учить нас чему-то столь противоестественному, как стрельба из лука.

— Она должна вас учить вышивать да еще рисовать симпатичные цветочки акварельными красками, вот что я скажу, если меня спросят, хотя никто и не думает спрашивать бедную Бригид, и очень даже жаль, что это так! Вот вам бинты. Не забудьте, надо крепко затягивать!

Держа в руках все нужное для перевязки, я спешу к мисс Мак-Клити. Она вымыла руку и промокает ее чайным полотенцем.

— Я принесла бинты, — говорю я, подавая ей сверток.

Я просто не знаю, что делать дальше. Мисс Мак-Клити смотрит на меня так, словно перед ней стоит какая-то сельская идиотка.

— Мне нужно, чтобы вы перевязали рану, мисс Дойл.

— Да, конечно, — киваю я. — Вот только… мне очень жаль, но, боюсь, мне никогда прежде не…

Мисс Мак-Клити перебивает меня:

— Наложите конец бинта на рану, а потом аккуратно обматывайте его вокруг кисти, вот и все. Так, теперь перекрестите бинт и снова… ох!

Я слишком сильно нажала на ранку.

— Простите… ох, простите! — восклицаю я.

Я продолжаю обматывать ее руку бинтом, пока он не заканчивается.

— А теперь, мисс Дойл, не будете ли вы любезны принести мне другую перчатку, чтобы заменить испорченную? Перчатки лежат в моем платяном шкафу, в верхнем ящике справа, — распоряжается мисс Мак-Клити. — Только не тратьте время зря, мисс Дойл. Урок должен продолжаться.

Мне кажется очень странным пройти за обитую толстым сукном дверь, отделяющую коридор, где находятся комнаты учителей. Я чувствую себя так, будто незаконно вторгаюсь в священные земли. Комната мисс Мак-Клити — скромная и аккуратная. Я открываю тяжелые дверцы большого шкафа красного дерева и нахожу правый верхний ящик. Перчатки лежат там, как и сказала учительница, они уложены в безупречный ряд, выстроились, как солдаты… Я беру то, что нужно, и еще раз окидываю взглядом комнату, надеясь найти ключ к разгадке тайны нашей новой преподавательницы. Особо примечательным мне представляется почти полное отсутствие вещей. Ничего личного. Ничего такого, что могло бы рассказать хоть немножко о мисс Мак-Клити. В гардеробе висят хорошо сшитые костюмы, блузки и юбки, все серого, черного и коричневого цветов, ничего такого, что могло бы привлечь внимание. На тумбочке у кровати лежат две книги. Одна из них — Библия. Вторая — сборник стихов лорда Байрона. Ни единой фотографии родных или друзей. Никаких картин, рисунков… что очень странно для художницы. Как будто мисс Мак-Клити явилась ниоткуда и никому и ничему не принадлежит.

Я уже собираюсь выйти, когда замечаю это: дорожную сумку, которую мисс Мак-Клити пожелала сама отнести наверх в ночь приезда в школу Спенс. Сумка стояла под кроватью…

Я не должна этого делать. Это будет уж слишком неправильно…

Я тихо прикрываю дверь комнаты и вытаскиваю сумку из укрытия. На сумке имеется замочек. Скорее всего, он заперт, так что на том все и кончится. Мои дрожащие пальцы касаются замка, и он открывается, к моему удивлению, без усилий. Внутри я вижу совсем немногое. Рекламка книжного магазина «Золотой рассвет» в Лондоне. Странное золотое кольцо с синей эмалью: две змеи, обернувшиеся вокруг ленты. Почтовая бумага и несколько карандашей.

Листок бумаги падает на пол и залетает под кровать. В ужасе я опускаюсь на четвереньки, чтобы достать улетевшую бумажку. Я засовываю руку под подзор, вытаскиваю листок. На нем я вижу список: «Академия для девушек мисс Фэрроу. Мак-Кензи, школа для девушек в Шотландии. Королевский колледж Святой Виктории. Академия Спенс». Все названия зачеркнуты, кроме школы Спенс. Я кладу листок в сумку, как можно более аккуратно, надеясь, что ничто не выдаст постороннего вторжения, и ставлю сумку обратно под кровать, стараясь двигаться бесшумно.

— Если вы считаете, что это и значит поворачиваться побыстрее, мисс Дойл, мне бы не хотелось увидеть, как выглядит ваша неторопливость, — выговаривает мне мисс Мак-Клити, когда я возвращаюсь.

Теперь я уже не думаю, что мы с мисс Мак-Клити сможем подружиться. Она быстро натягивает свежую пару перчаток, поморщившись, когда перчатка касается бинта на раненой руке.

— Извините, — бормочу я.

— Ну, впредь постарайтесь быть осторожнее, мисс Дойл, — резко произносит мисс Мак-Клити все с тем же странным акцентом.

— Да, мисс Мак-Клити, — киваю я, не в силах сдержать зевок. Учительница сердито щурится, видя подобную грубость. — Простите, пожалуйста. Я плохо спала этой ночью.

— Все, что вам нужно, так это побольше движения. Движение на свежем воздухе — прекрасное средство для укрепления здоровья и сна. В школе Святой Виктории я всегда требовала, чтобы мои девочки гуляли и дышали морским воздухом, невзирая на погоду. Если шел дождь, мы надевали макинтоши. Если шел снег, мы надевали теплые пальто. Ну а теперь вернемся на лужайку, если вы не против.

Похоже, мисс Мак-Клити полностью лишена многих чувств, в том числе и чувства юмора. А я оказалась последней в очереди на место ее любимых учениц. Мне вдруг подумалось, что рождественские каникулы настанут еще очень не скоро.

ГЛАВА 10

В бальном зале — рождественская звезда и традиционный маскарад. Он чуть менее официален, чем театрализованное чтение рождественских историй; для маскарада все наряжаются в костюмы, извлеченные из сундуков, что хранятся в многочисленных закрытых комнатах школы Спенс. По коридорам и лестнице носятся девочки всех возрастов, одетые самым странным образом: тут и пастухи, и ангелы, и феи, и флора, и фауна. Одна малышка запустила руку не в тот сундук. Она порхает с места на место, как балерина, но при этом наряжена в просторный пиратский камзол и залатанные штаны. Энн оделась рождественским призраком из историй господина Диккенса — на ней длинная коричневая туника, подпоясанная серебристой лентой. Фелисити выглядит как средневековая принцесса — она надела чудесное красное бархатное платье с золотыми косами из тесьмы на рукавах и подоле. Она настаивает на том, что этот наряд называется «Канун Рождества», но я заподозрила, что Фелисити просто выбрала самое нарядное платье и решила назвать его так, как ей вздумается. Я сама представляю уже наступившее Рождество, то есть я в зеленом платье и с венком из остролиста на голове. Я себя чувствую немножко похожей на бродячее дерево, но Энн заверяет меня, что я выгляжу «весьма соответствующе».

— Просто удивительно, что мисс Мак-Клити не оторвала тебе голову сегодня. Вид у нее был такой, словно она готова именно это сделать, — говорит Энн, когда мы идем в столовую мимо компании сплетничающих фей и парочки волхвов.

— Я же не нарочно, — возражаю я.

У меня на шее висит амулет моей матушки — мой амулет. Я полировала кованый металл до тех пор, пока он не начал сверкать.

— Она какая-то странная. Мне она совсем не нравится. Тебе она не кажется странноватой?

Фелисити скользит по коврам, как истинно царственная особа.

— Я думаю, она — как раз то, в чем нуждается школа Спенс. Искренняя, открытая. Мне она по душе. Она меня обо всем расспрашивала.

— Ты решила, что она твой друг, просто потому, что она наговорила тебе комплиментов, — возражаю я.

— А ты завидуешь, потому что она меня выделила из всех!

— Вот уж неправда, — фыркаю я, хотя и подозреваю, что доля истины в словах Фелисити все же имеется.

Фелисити, похоже, успела стать любимицей мисс Мак-Клити, причем не приложила для этого особых усилий, в то время как я могу считать, что мне повезло, если мисс просто поздоровается со мной.

— А тебе известно, что у нее есть целый список разных школ, в дорожной сумке, которую она прячет у себя под кроватью?

Фелисити вскидывает брови:

— А ты-то как могла об этом узнать?

Я розовею:

— Ну… она была открыта…

— Ерунда! Ты нарочно вынюхивала! — дразнит меня Фелисити. И берет меня под руку. Энн встает с другой стороны. — А что еще там есть? Рассказывай!

— Почти ничего. Кольцо со змеями; оно выглядит очень старым. Реклама книжной лавки «Золотой рассвет». И список школ.

Две младшие девочки пытаются проскочить мимо нас. Они одеты ангелами, но улыбки у них зловредные. Фелисити дергает ближайшую девочку за мягкие крылья, едва не оторвав их и не сбив девочку с ног.

— Эй, не забывай о порядке старшинства! Быстро назад! Не лезть под ноги!

Испуганные девочки пятятся.

— Что еще в той сумке? — требовательно спрашивает Энн.

— Это все, — отвечаю я.

— Это все? — разочарованно повторяет Фелисити.

— Вы еще не все слышали насчет списка, — говорю я. — Все школы в нем зачеркнуты, кроме школы Спенс. Что вы на это скажете?

Фелисити отмахивается:

— Ничего. Она просто записала те школы, где искала место для себя. В этом нет ничего такого ужасно странного.

— Ты просто ищешь, к чему придраться, потому что ты ей не понравилась, — говорит Энн.

— А разве она говорила, что я ей не нравлюсь? — спрашиваю я.

Фелисити кружится на месте, и ее юбка раздувается колоколом.

— Ей и не нужно ничего говорить. Это же очевидно. А ты еще и попыталась проткнуть ее стрелой. Вряд ли такое может пойти на пользу.

— Говорю же вам, это была случайность!

Два юных ангела вернулись. И все-таки умудрились проскочить в столовую у нас перед носом.

— Эй, дьяволята! — рычит на них Фелисити.

Девочки взвизгивают и бросаются бежать, ошарашенные собственной дерзостью.

Для миссис Найтуинг это обязательная рождественская традиция — устраивать торжественный ужин перед тем, как девушки разъедутся на каникулы. В эту же традицию входит и праздник в большом холле после ужина, когда учителя попивают шерри, а ученицы — теплый сидр. Но я могла бы опьянеть и от одной только красоты большого холла, приукрашенного ради праздника. В огромном каменном камине пылает огонь. Наше дерево, пышное, радостное, вечнозеленое, устроилось в самом центре комнаты, раскинув ветви, как приветливая хозяйка, встречающая гостей. Мистера Грюнвольда, учителя музыки, уговорили играть для нас на виолончели, что он и делает с удивительной для его возраста живостью — ему ведь почти восемьдесят.

У нас в руках рождественские хлопушки-конфеты. Короткий рывок за ленточки — и они разрываются с сухим громким треском, пугая всех до полусмерти. Я никогда не могла понять, почему это считается веселым и забавным. Звучат радостные рождественские гимны. Свечи на дереве зажжены, они выглядят восхитительно. Мы подготовили подарки для учителей. Для мадемуазель Лефарж это декламация на французском. Для мистера Грюнвольда — песня. Еще имеются стихи, печенье и ириски. Но ради подарка миссис Найтуинг нам, ученицам, пришлось опустошить свои карманы. Все расступаются, и через весь холл идет Сесили, держа в руках большую шляпную картонку. Она самая старшая, и потому именно ей досталась честь поднести подарок директрисе.

— Веселого Рождества, миссис Найтуинг! — говорит Сесили, подавая директрисе коробку.

Миссис Найтуинг кладет очки на маленький столик рядом с собой.

— О! Что это может быть такое?

Она снимает крышку, раздвигает волны тонкой упругой бумаги — и извлекает на свет изумительную фетровую шляпку с фестонами и блестящим черным плюмажем. Разумеется, раздобыла эту шляпку Фелисити, кто же еще? У всех девочек дружно вырывается искреннее: «А-ах!..» В холле воцаряется атмосфера радостного изумления, когда миссис Найтуинг водружает великолепно изготовленную шляпу себе на голову.

— И как я выгляжу? — спрашивает она.

— Как королева! — кричат все девушки.

Мы аплодируем и поднимаем чашки с сидром.

— Счастливого Рождества, миссис Найтуинг!

Похоже, на какое-то время миссис Найтуинг поддается сентиментальным чувствам. Ее глаза влажнеют, но голос, когда он наконец возвращается к ней, звучит так же уверенно, как всегда.

— Благодарю вас. Это самый разумный и практичный подарок, какой только может быть, и я уверена, что буду с наслаждением носить эту шляпку.

С этими словами миссис Найтуинг снимает шляпку и тщательно укладывает ее в бумажное гнездышко. Потом закрывает коробку крышкой и убирает под стол, с глаз долой.

Наши чашки вновь наполняются сидром, и мы с Энн и Фелисити тихонько отходим в сторону и прячемся за рождественской елкой. Пряный аромат, исходящий от ветвей, вызывает щекотку у меня в носу, а от теплого сидра розовеют щеки.

— Это тебе, — говорит Фелисити, вкладывая в мою ладонь бархатный мешочек.

В нем я нахожу чудесный черепаховый гребень.

— Какой красивый! — восторженно говорю я, несколько смущенная экстравагантностью вещицы. — Спасибо, Фелисити.

— Ох! — вскрикивает Энн, открыв свой подарок.

В руке Энн — брошка Фелисити, которой Энн особенно восхищалась. Можно, конечно, не сомневаться, что у Фелисити появилась новая взамен этой, но восторги Энн от этого не становятся меньше. Она сразу же прикалывает брошь на свой костюм.

— Вот… — застенчиво говорит она после этого, протягивая нам свои подарки, завернутые в простую газету.

Она сделала для нас обеих по аппликации — это нежные, изысканные ангелы из кружев, похожие на Пиппу.

Настает моя очередь. Я совершенно не владею иглой, как Энн, и у меня нет таких средств, чтобы соревноваться с Фелисити. Но я могу предложить подругам нечто особенное.

— У меня тоже есть для вас кое-что, — говорю я.

— И где оно? — спрашивает Энн.

За ее спиной танцуют огни ламп, бросая на стены живые пятна света.

Я наклоняюсь вперед и шепчу:

— Встретимся здесь в полночь.

Они сразу понимают, в чем дело, и взвизгивают от восторга — потому что мы наконец-то возвращаемся в сферы.

Тут мы слышим громкий кудахчущий смех. Я никогда такого не слышала. Возможно, потому, что это смех миссис Найтуинг. Она сидит среди учителей, уже успевших основательно развеселиться.

— Ох, Са… Клэр, вы меня просто убиваете! — говорит миссис Найтуинг, прижимая руку к груди, как бы желая удержать смех.

— Насколько я помню, это вы все начали тогда, — с улыбкой говорит мисс Мак-Клити. — Позвольте напомнить, вы тогда были довольно дерзки.

Девушки тут же начинают бурлить и волноваться, как ручей, наткнувшийся на упавшее дерево, жадное любопытство написано на их лицах, в глазах горят многочисленные вопросы.

— А что такое? — спрашивают они. — Расскажите нам!

— А разве вы не знаете, что ваша директриса была некогда большой озорницей? — говорит мисс Мак-Клити, забрасывая приманку. — И весьма романтичной к тому же.

— Ну, ну… — бормочет миссис Найтуинг, прихлебывая из очередной рюмочки шерри.

— Расскажите нам! — умоляюще произносит Элизабет.

Остальные поддерживают ее дружным хором:

— Да, пожалуйста!

Поскольку миссис Найтуинг не возражает, мисс Мак-Клити приступает к рассказу.

— Мы были тогда на танцевальном вечере в честь Рождества. Он был великолепен. Вы помните, Лилиан?

Миссис Найтуинг кивает, прикрыв глаза.

— Да. Танцевальные карты с красными кистями. Чудесно, чудесно!

— Туда было приглашено множество джентльменов, но, разумеется, все мы сразу отдали свои сердца одному из них, с темными волосами и удивительно элегантной фигурой. Он был уж так хорош собой!

Миссис Найтуинг молчит, только делает еще глоточек шерри.

Мисс Мак-Клити продолжает:

— Ваша директриса тут же сказала: «Вот за него-то я и выйду замуж», и окинула взглядом всех нас. Мы рассмеялись, но в следующее мгновение она взяла меня под руку и торжественно прошла мимо…

— Я шла совсем не торжественно…

— …и весьма искусно уронила свою карту прямо к его ногам, сделав вид, что не заметила этого. Разумеется, джентльмен поспешил за ней. И они танцевали вместе три танца подряд, пока не вмешалась наша сопровождающая.

Мы приходим в полный восторг от этой истории.

— А что было потом? — спрашивает Фелисити.

— Она вышла за него замуж, — отвечает мисс Мак-Клити. — В то самое Рождество.

Мистер Найтуинг?.. А я и забыла, что миссис Найтуинг когда-то была замужем, когда-то и сама была такой же девушкой, как мы… Я попыталась представить ее юной и смеющейся, болтающей с подружками. Но ничего не получилось. Я могла видеть ее только такой, какой она стала теперь, с облачком седеющих волос, в очках, со строгими манерами.

— Ох, как это романтично! — восторженно, с придыханием произносит Сесили.

— Да, ужасно романтично! — соглашаемся все мы.

— Это было весьма дерзко с вашей стороны, Лилиан, — говорит мисс Мак-Клити.

На лицо миссис Найтуинг набегает тень.

— Это было просто глупое безрассудство.

— Интересно, а когда умер мистер Найтуинг? — шепчу я на ухо Фелисити.

— Понятия не имею. Я сама готова все отдать, чтобы узнать это, — шепчет она в ответ.

— Ну, не все, наверное.

— Разве тебе самой не интересно? Я бы фунт заплатила за ответ!

— Это уж слишком.

— Фунт, говоришь? — осторожно спрашивает Энн.

Фелисити кивает.

Энн откашливается.

— Миссис Найтуинг, а давно ли мистер Найтуинг покинул этот мир?

— Мистер Найтуинг уже двадцать пять лет пребывает на небесах, — отвечает директриса, не отрывая глаз от рюмочки.

Но миссис Найтуинг лет сорок пять, возможно, пятьдесят… Значит, она почти всю свою жизнь вдовеет. Какая жалость!

— Так он был тогда совсем молодым? — любопытствует Сесили.

— Да. Молодым, молодым… — задумчиво произносит директриса, все так же глядя в светло-красный шерри. — Мы провели вместе шесть счастливых лет. Но однажды…

Она умолкает.

— Однажды? — нарушает паузу Энн.

— Однажды он отправился на службу в банк, как обычно… — Миссис Найтуинг делает еще глоточек. — И больше я его никогда не видела.

— Но что же случилось? — с ужасом вскрикивает Элизабет.

Миссис Найтуинг вздрагивает, как будто ей задали вопрос, который она не в силах понять. Но потом собирается с силами и медленно отвечает:

— Его сбил экипаж, прямо на улице перед банком.

Воцаряется пугающее молчание — такое, каким обычно встречают неожиданные дурные вести, события, которые невозможно ни изменить, ни исправить. Я думаю о том, что всегда воспринимала миссис Найтуинг как неприступную крепость. Как человека, способного совладать с любой ситуацией. И мне трудно осознать, что на самом деле это не так.

— Как это было ужасно для вас… — произносит наконец Марта.

— Бедная миссис Найтуинг, — жалобно говорит Элизабет.

— Это невероятно печально, — добавляет Энн.

— Давайте не будем впадать в излишнюю сентиментальность. Все случилось очень, очень давно. Терпение. Вот что важно. Каждый должен научиться изгонять неприятные мысли и никогда к ним не возвращаться. Иначе нам придется всю жизнь провести в слезах, вопрошая: «За что? Почему?» — и это не приведет ни к чему хорошему.

Она осушает рюмку. Брешь в ее латах уже затянулась. Она снова все та же миссис Найтуинг.

— Ну а теперь — кто нам расскажет какую-нибудь рождественскую историю?

— Ох, я знаю одну! — восторженно восклицает Элизабет. — Это просто ужасная история о призраке по имени Марли, с длинной цепью…

Мисс Мак-Клити перебивает ее:

— Вы случайно не имеете в виду одну из рождественских историй мистера Диккенса? Я уверена, мы все с ней знакомы, мисс Пул.

Все хихикают, косясь на Элизабет. Она надувает губки:

— Но я очень люблю эту историю!

— У меня есть история, миссис Найтуинг, — чирикает Сесили.

Конечно же, у нее есть история, разве может быть иначе?

— Замечательно, мисс Темпл.

— Однажды жила-была девушка очень хорошая во всех отношениях. Характер она имела — выше всяких похвал. И вообще была доброй, вежливой и с хорошими манерами. Ее звали Сесили.

Я уверена, что знаю, к чему ведет рассказ мисс Темпл.

— К несчастью, Сесили постоянно преследовала очень дурная девушка по имени Джемина. — При этих словах Сесили косится на меня. — Джемина, будучи особой злобной, постоянно мучила бедную нежную Сесили, говорила о ней неправду и настраивала против нее кое-кого из ее лучших подруг.

— Как это ужасно! — вставляет Элизабет.

— Но, несмотря ни на что, Сесили оставалась вежливой и добродетельной. Однако напряжение оказалось слишком сильным для нее, и в один ужасный день дорогая девушка сильно заболела, не выдержав неустанных преследований Джемины.

— Надеюсь, эта Джемина получила то, что заработала, — фыркнув, заметила Марта.

— Надеюсь, эта Сесили встретила безвременный конец, — прошептала мне Фелисити.

— А дальше что было? — спрашивает Энн.

Эта история как раз для нее.

— Все узнали, какой нехорошей девушкой была Джемина, какое у нее было злое сердце, и все начали сторониться ее. Когда о доброте Сесили услышал принц, он привел к ней доктора и тут же влюбился в нее без памяти. Они поженились, а Джемина в конце концов превратилась в слепую попрошайку, потому что глаза ей вырвали дикие собаки!

Миссис Найтуинг выглядит слегка смущенной.

— Я не совсем понимаю, что в этой истории рождественского?

— О, — поспешно добавляет Сесили, — но это ведь произошло как раз в дни появления на свет нашего Господа! И Джемина в конце концов осознала все свои ошибки, попросила прощения у Сесили и отправилась работать в пригородный церковный приход, где она подметала полы в доме викария и его супруги.

— А, — произносит миссис Найтуинг.

— Ей, должно быть, нелегко было справляться с веником, если она ослепла, — ворчу я.

— Да, — радостно кивает Сесили. — Ее страдания велики. Но как раз поэтому история становится самой что ни на есть рождественской!

— Великолепно, — говорит миссис Найтуинг не слишком отчетливо. — Не спеть ли нам? Это ведь Рождество, в конце-то концов!

Мистер Грюнвольд садится к пианино и играет старинную английскую песню. Кое-кто из учителей поет вместе с нами. Несколько девушек начинают танцевать. Но мисс Мак-Клити сидит на месте, молчит и пристально смотрит на меня.

Нет, она смотрит на мой амулет. Когда она замечает, что я наблюдаю за ней, она одаряет меня широкой улыбкой, как будто мы с ней никогда и не ссорились, а, наоборот, всегда были добрыми подругами.

— Мисс Дойл, — окликает она меня и машет рукой, подзывая к себе, но ее опережают Энн и Фелисити.

— Давай танцевать! — настаивают они.

Девушки хватают меня за руки и тащат в середину холла.

Вечер тянется, как счастливый сон. Волнение праздника оказывается не по силам многим младшим девочкам. Прижавшись друг к другу, они дремлют возле камина, ангельские крылья смяты пухленькими ручками их подруг, а короны из цветных стекляшек и остролиста съехали набок, запутавшись в волосах. В дальнем углу сидят миссис Найтуинг и мисс Мак-Клити, склонив головы друг к другу. Мисс Мак-Клити говорит что-то настойчивым шепотом, а миссис Найтуинг качает головой.

— Нет, — говорит директриса, и ее голос звучит слишком громко из-за выпитого шерри. — Я не могу.

Мисс Мак-Клити мягко обнимает ее за плечи и продолжает в чем-то убеждать, но я ничего не слышу.

— Но подумай о цене! — отвечает миссис Найтуинг.

Ее взгляд встречается с моим, и я быстро отвожу глаза. Через мгновение она неуверенно поднимается на ноги, держась за спинку кресла, пока ей не удается обрести равновесие.

Лампы давно догорели, огонь в камине почти погас, все спокойно лежат в постелях… а мы с Энн встречаем Фелисити внизу, в большом холле. Немногие оставшиеся в гигантском каменном камине угли бросают зловещий отсвет на темную, похожую на пещеру комнату. Рождественское дерево выглядит мрачным гигантом. По центру выстроились мраморные колонны, украшенные резными феями, кентаврами и нимфами. Их вид заставляет меня содрогнуться, потому что мы с подругами знаем, что эти фигурки — не просто вырезанные из мрамора украшения. Это живые существа, запертые здесь магией сфер, магией того места, которое мы готовы вновь увидеть, ощутить, коснуться… если получится.

— Не забудь, что ты задолжала мне фунт, — говорит Энн Фелисити. При этом у нее слегка постукивают зубы.

— Не забуду, — отвечает Фелисити.

— Мне страшно, — признается Энн.

— Мне тоже, — говорю я.

Даже Фелисити растеряла свое обычное бахвальство.

— Что бы там ни случилось, мы не уйдем оттуда друг без друга…

Ей незачем договаривать: «Как ты ушла оттуда без Пиппы… бросив ее умирать…»

— Согласна, — киваю я. Глубоко вздохнув, я стараюсь привести в порядок нервы. — Дайте мне руки.

Мы соединяем руки и закрываем глаза. Так много времени прошло с тех пор, как мы в последний раз проникали в сферы… Я боюсь, что мне не удастся вызвать видение двери света. Но вскоре я ощущаю знакомое покалывание на коже, тепло… Я приоткрываю один глаз, потом второй… Вот она, перед нами: сияющая дверь, прекрасный портал в другой мир.

На лицах Фелисити и Энн вспыхивает благоговение.

— Только я не знаю, что мы найдем там теперь, — предупреждаю я подруг, прежде чем мы делаем шаг к двери.

— Есть только один способ это выяснить, — отвечает Фелисити.

Я открываю дверь — и мы входим в сферы.

С деревьев сыплются цветы, и лепестки щекочут наши носы. Трава все так же зелена в вечно летнем тепле. Справа от нас течет нежно звенящая река. Я слышу тихую песню, что всплывает из ее глубин и образует серебряные круги на поверхности. А небо! В нем пылает самый великолепный закат самых счастливых дней. Мое сердце готово разорваться. Ох, как я скучала по этому месту! И как только я могла думать о том, чтобы расстаться с ним навсегда?

— Ох! — вскрикивает Фелисити. И со смехом кружится, вскинув ладони к золотому, оранжевому небу. — Как все это прекрасно!

Энн подходит к реке. Она наклоняется и с улыбкой всматривается в свое отражение.

— Здесь я так прекрасна…

И это правда. Она выглядит так, как могла бы выглядеть Энн, будь она лишена забот, страхов и слабостей и если бы ей не нужно было заполнять пустоту своей жизни с помощью печенья и лепешек.

Фелисити проводит кончиками пальцев по стволу ивы — дерево оживает, кора движется, как бегущая вода, и ива превращается в фонтан.

— Это просто невероятно. Мы можем здесь сделать все, что угодно! Что угодно!

— Смотрите! — зовет нас Энн.

Она набирает в пригоршню траву и закрывает глаза. Когда она разжимает руки, на ее ладонях лежит рубиновый кулон.

— Помогите мне его надеть!

Фелисити защелкивает замочек. Украшение сверкает на коже Энн, как сокровище раджи.

— Матушка? — зову я, гадая, придет ли она поздороваться со мной.

Но я слышу только песенку реки и радостный смех моих подруг, когда они превращают цветы в бабочек, камни — в драгоценности. Мне казалось, я уже поняла, что матушка ушла окончательно и что это лишь к лучшему, но я продолжаю надеяться…

За деревьями стоит серебряная арка, ведущая к сердцу сада. Именно там я столкнулась с убийцей, посланным Цирцеей, темным духом из Зимних Земель. Именно там я расколотила вдребезги руны Оракула, освободив свою мать и выпустив магию. Да, магия теперь ничем не связана. Именно поэтому мы и явились сюда. Но здесь пока что все выглядит как прежде. И вроде бы ничего не заметно дурного, неправильного.

— Идите за мной, — говорю я подругам.

Мы проходим под аркой и оказываемся на знакомом месте. Там, где стояли, выстроившись в круг, высокие могущественные руны, теперь виднеется лишь обожженная земля да еще растут странные крошечные поганки.

— Вот спасибо! — говорит Энн. — Неужели ты действительно это сделала, Джемма?

— Да.

— Но как? — спрашивает Фелисити. — Как ты умудрилась разбить нечто такое, что простояло здесь многие века?

— Я не знаю, — отвечаю я.

— Ух! — выдыхает Энн.

Она наступила на поганку. Та лопнула, почернела, размокла…

— Смотри под ноги! — предостерегает Фелисити.

— И где мы будем искать этот твой Храм? — спрашивает Энн.

Я вздыхаю.

— Понятия не имею. Картик сказал, что никакой карты не существует. Я только и знаю, что он где-то в сферах.

— Мы даже не знаем, насколько велико это место, — говорит Энн. — Или как много сфер существует на самом деле.

— И тебе совсем не от чего оттолкнуться? — спрашивает Фелисити.

— Нет. Храм не может оказаться где-нибудь здесь, в саду, иначе бы мы его заметили. Полагаю, надо выбрать какое-то направление и… В чем дело?

Фелисити бледнеет. Энн тоже. Что бы это ни было, оно находится за моей спиной. Все мои мышцы напрягаются, я медленно поворачиваюсь лицом к угрозе…

Она выходит из оливковой рощицы, на ее темных волосах красуется цветочный венок. Все те же фиолетовые глаза. Все та же бледная кожа и ошеломительная красота.

— Привет, — говорит Пиппа. — Я так и думала, что вы вернетесь.

ГЛАВА 11

Фелисити бросается к ней.

— Погоди! — кричу я, но ее уже ничем не удержать.

Она мчится к Пиппе со всех ног, крепко обнимает ее. Пиппа целует Фелисити в щеку.

— Это ты! — Фелисити и смеется, и плачет одновременно. — Пиппа, Пиппа, милая, ты здесь!

— Ну да, я здесь! Энн! Джемма! Ох, да не надо так таращиться!

— Пиппа! — кричит наконец Энн, тоже устремляясь к подруге.

Я едва верю собственным глазам. Пиппа, наша Пиппа, все такая же прелестная, как всегда. Что-то ломается во мне. Я опускаюсь на траву, рыдая, слезы падают и превращаются в маленькие лотосы.

— Ох, Джемма, милая, не надо плакать! — просит Пиппа.

Подвижная, как олененок, она вмиг оказывается рядом со мной. Холодные руки, которые я видела во снах, гладят меня по волосам, только эти руки сейчас теплые, как летний дождь.

— Не плачь!

Я поднимаю голову и смотрю на нее. Пиппа улыбается.

— Если бы ты видела свое лицо, Джемма! Правда, ты такая серьезная!

От этих слов я смеюсь. И еще немножко плачу. Вскоре все мы хохочем сквозь слезы, держась за руки. У меня такое чувство, будто я вернулась домой после долгого, утомительного, пыльного путешествия.

— Дайте-ка мне взглянуть на всех вас, — говорит Пиппа. — Ох, как я по всем соскучилась! Вы должны мне все-все рассказать. Как там миссис Найтуинг? А Сесили и Марта? Все такие же невыносимые кривляки?

— Просто ужасные, — отвечает Энн, хихикая.

— Джемма как-то утром, на днях, пролила варенье на платье Сесили, чтобы заставить ее замолчать! — смеется Фелисити.

Пиппа изумленно открывает рот.

— Не может быть!

— Боюсь, что это действительно так, — признаюсь я, чувствуя себя ужасно глупо из-за того, что позволила себе подобную выходку.

— Джемма! — восклицает Пиппа, сияя. — Я тебя обожаю!

Мы с хохотом валимся на траву. Нам нужно так много сказать друг другу! Мы рассказываем Пиппе обо всем — о школе Спенс, о девушках, о ее собственных похоронах…

— И что, неужели все ужасно плакали? — спрашивает Пиппа.

Энн кивает:

— Да, просто кошмарно.

Пиппа дует на одуванчик. Пушинки взлетают в воздух и превращаются в рой светлячков.

— Мне приятно это слышать. Было бы противно думать, что люди сидели вокруг моего гроба с каменными лицами. А цветы были красивые? Цветы ведь были?

— Цветы были самые чудесные, просто изумительно прекрасный водопад цветов, — говорит Фелисити. — Они, похоже, стоили целого состояния.

Пиппа кивает с улыбкой.

— Да, это замечательно, я рада, что мне устроили такие чудесные похороны. Ох, расскажите еще! Обо мне говорят в большом холле? Кто-нибудь меня вспоминает, грустит по мне?

— Ох, да! — пылко отвечает Энн. — Мы все грустим!

— Ну, зато теперь вы знаете, что нет причин обо мне сожалеть, — говорит Пиппа, сжимая руку Энн.

Мне не хочется задавать Пиппе этот вопрос, но я должна это сделать.

— Пиппа… я вообще-то думала, что ты…

Умерла. Нет, это слово я произнести не в силах.

— Думала, что ты ушла за реку. В другой мир, по ту сторону сфер. Когда я уходила, ты со своим рыцарем…

Энн резко выпрямляется.

— А где твой рыцарь?

— А, этот… Мне пришлось его прогнать. — Пиппа зевает. — Он вечно делал то, что я ему велела. Ужасно скучно.

— Но он был такой красивый! — изумленно произносит Энн.

— Да, действительно красавчик, правда? — хихикает Пиппа.

— Извини, — осторожно говорю я, боясь разрушить общее состояние счастья. — Но я все-таки не понимаю. Почему ты не ушла на ту сторону?

Пиппа пожимает плечами.

— Бог мой… да просто рыцарь объяснил мне, что совсем не обязательно пересекать реку. Здесь, в сферах, есть множество разных племен, разных существ, которые вечно живут именно в сферах. Они — часть этого мира.

Пиппа откидывается назад, опершись на руки.

— Так ты просто вернулась обратно? — настойчиво продолжаю я.

— Ну да! А потом решила набрать цветов и сплести венок. Вам он нравится?

— О да! — восклицает Энн.

— Я и тебе такой же сделаю.

— И мне тоже! — просит Фелисити.

— Конечно, — кивает Пиппа. — Мы все будем в венках.

Я невероятно растеряна и смущена. Матушка говорила, что души обязательно должны переходить на другую сторону, иначе они разлагаются и становятся нечистыми. Но передо мной наша прежняя Пиппа, счастливая и сияющая, все с теми же глазами цвета свежих фиалок, девушка, которую мы все хорошо знали…

— А долго я уже здесь? — спрашивает Пиппа.

— Два месяца, — отвечаю я.

— В самом деле? Мне иногда кажется, что все случилось только вчера; а иной раз чудится, что я здесь уже целую вечность. Два месяца… значит, вот-вот Рождество наступит? Вот чего мне не хватает, так это рождественского утра.

Ни одна из нас не находится, что сказать. Энн вдруг задумчиво смотрит на меня.

— А может быть, ее душа не выполнила еще свое предназначение? Может, она именно поэтому до сих пор здесь?

Фелисити поддерживает ее.

— Может быть, предполагается, что она поможет нам отыскать Храм? — восклицает она.

— Какой храм? — спрашивает Пиппа.

— Когда я расколотила руны, я высвободила силу Ордена, отпустила ее в сферы, — поясняю я. — А Храм — это источник всей здешней магии. Кто-то должен теперь найти Храм и связать магию, чтобы можно было управлять ею.

Глаза Пиппы округляются.

— О, как это удивительно и интересно!

Энн быстро говорит:

— Да, вот только этот Храм ищут все, в том числе и шпионы Цирцеи.

Пиппа хватает меня за руки.

— Так, значит, мы должны первыми найти его! Я все сделаю, чтобы помочь тебе, Джемма! Мы можем и местные существа попросить о помощи.

Я качаю головой:

— Картик предупредил меня, что мы не должны никому доверять здесь, в сферах, пока магия остается на свободе.

Не доверяй никому. Не доверяй ничему.

Но это ведь не может относиться к Пиппе…

— Картик? — переспрашивает Пиппа, как будто пытаясь вспомнить давно забытое. — Тот индийский юноша? Ракшана?

— Да.

Пиппа понижает голос:

— Будь с ним поосторожнее! Даже здесь есть шпионы Ракшана. Им нельзя доверять.

— Что ты имеешь в виду?

— Мне говорили, что Ракшана и Орден — вовсе не друзья. Ракшана только делают вид, что защищают Орден. Но на самом деле они охотятся за силой Ордена — хотят захватить власть над магией и сферами!

— Кто это рассказал тебе такое?

Пиппа пожимает плечами:

— Здесь это все знают. Спроси кого угодно.

— Но я никогда такого не слышала, — говорю я. — И если бы это было правдой, матушка наверняка предупредила бы меня.

— Может быть, у нее не было такой возможности, — говорит Пиппа. — Или она не все знала. Мы ведь знаем из дневника, что она была совсем новичком, когда случился пожар.

Я хотела возразить, но Пиппа меня остановила:

— Бедная Джемма… Тебя сердит, что я теперь знаю больше, чем ты?

— Нет, конечно, о чем ты? — говорю я, хотя знаю, что это чистая правда. — Я просто думаю, что нам нужно быть поосторожнее.

— Погоди, Джемма. Я хочу услышать все тайны сфер, — ворчливо произносит Фелисити, поворачиваясь ко мне спиной.

Пиппа улыбается, а я вспоминаю, что она несколько месяцев назад сказала мне в бальном зале школы Спенс, когда я заняла ее место рядом с Фелисити: «Поосторожнее. Падать придется с большой высоты».

Пиппа обнимает нас обеих сразу и пылко целует в щеки. На ее лице сияет искренняя радость.

— Ох, как я соскучилась!

По ее румяным щекам медленно стекают слезы.

Я, наверное, плохая подруга. Но я действительно скучала по Пиппе. И вот она рядом, а я все порчу своим занудством.

— Извини, Пиппа. Пожалуйста, расскажи нам все, что тебе известно.

— Ну, если ты настаиваешь…

Она ослепляет нас улыбкой, и мы хохочем, как будто не разлучались ни на день. С деревьев сыплется дождь листьев, они медленно опускаются на наши юбки, раскрашивая их в самые невероятные цвета.

— Сферы велики. Похоже, у них вообще нет конца. Я слышала, они тянутся так далеко, что вы и представить не можете. Здесь есть лес деревьев, наполненных светом, и они вечно сияют. Есть золотые туманы и крылатые существа вроде фей. И есть корабль с головой горгоны!

— Горгоны! — в ужасе повторяет Энн.

— О да! Я его видела однажды ночью, он проплывал мимо в тумане. Такой огромный корабль, и такое пугающее лицо! — говорит Пиппа.

— Очень страшное? — спрашивает Энн, прикусив нижнюю губу.

— Если посмотришь ей в глаза — можешь умереть от страха! — отвечает Пиппа.

Энн напугана. Пиппа целует ее в щеку.

— Да не беспокойся ты, Энн, милая! Я буду здесь вашей защитницей.

— Мне совсем не хочется встречаться с этой горгоной.

— Тут говорят, что она проклята Орденом, и связана его силой, и ей никогда не дождаться отдыха, и она всегда вынуждена говорить правду, — продолжает Пиппа.

— Проклята? Но за что? — спрашивает Фелисити.

— Я не знаю. Это здешняя легенда.

— Но если она вынуждена говорить правду, то, возможно, она скажет нам, где и как отыскать Храм? — предполагаю я.

— Тогда я найду ее для вас, — быстро говорит Пиппа.

— А надо ли? — с сомнением произносит Энн.

— Эй, Энн, посмотри-ка сюда!

Пиппа срывает пучок травы, сжимает его в ладонях. Когда она снова раскрывает руки, мы видим крошечного черного котенка, удивленно глядящего на нас.

— Ой! — вскрикивает Энн и, взяв котенка, прижимает его к щеке.

— Мы можем так весело провести здесь время, раз уж мы снова все вместе!

Я опять ощущаю укол сомнения. Матушка весьма уверенно говорила, что духи должны уходить на другую сторону. Но что, если она ошибалась?..

Я видела, как Пиппа умирала; я видела, как ее хоронили. Я видела ее в своих снах…

— Ты мне снилась, и, надо сказать, в довольно странных снах, — говорю я, решая провести небольшую проверку.

Пиппа гладит котенка, и тот становится рыжим, потом красным.

— В самом деле? И что за сны?

— Я помню только самый последний. Ты пришла ко мне и сказала: «Осторожнее, Джемма. Они идут за тобой».

Пиппа хмурится.

— Кто идет за тобой?

— Не знаю. Я думала, может быть, ты передавала мне какое-то послание?..

— Я? — Пиппа качает головой. — Я ничего подобного не делала. Ну же, идемте со мной! Я хочу соорудить рождественскую елку!

Мы проводим в сферах много часов. То есть это могло быть много часов, как нам представляется. Никому не хочется первому заговаривать о прощании, и потому мы выдумываем всякие предлоги, чтобы еще немного задержаться, — все забавнее украшаем елку, играем в прятки, ищем горгону, но так и не находим. Наконец приходит время. Нам пора уходить.

— А вы можете вернуться завтра? — умоляющим тоном произносит Пиппа, слегка надув губки.

— Я уезжаю в Лондон, — грустно говорит Фелисити. — А вам двоим лучше без меня сюда не соваться!

— Я тоже уезжаю завтра, — напоминаю я.

Энн молчит.

— Энн? — окликает ее Пиппа.

— Я остаюсь в школе и проведу Рождество со слугами, как обычно.

— А когда вы снова все соберетесь? — спрашивает Пиппа.

— Через две недели, — отвечаю я.

Надо же, а я ведь до сих пор об этом и не думала. Как же мы будем искать Храм, если нам придется расстаться на такое долгое время?

— Как это неприятно! — говорит Пиппа. — Что же мне делать целых две недели? Я буду скучать без вас!

Все та же старая добрая Пиппа…

— Мы с Фелисити будем хотя бы видеться, — говорю я. — Но вот Энн…

У Энн такой вид, словно она готова заплакать.

— Энн, ты ведь можешь поехать со мной, — предлагает Фелисити. — Я завтра утром первым делом пошлю телеграмму маме, чтобы она ждала нас. И у меня есть целый вечер, чтобы придумать симпатичную историю, объясняющую твой приезд.

Энн сияет.

— Ох, это было бы замечательно! И каникулы, и история.

— Мы вернемся сюда, как только сможем, — заверяю я Пиппу. — Как только приедем в школу.

— Я буду вас ждать.

— А ты пока сама разузнай, что сможешь, — прошу я. — Найди эту твою горгону.

Пиппа кивает.

— А вам обязательно уходить так скоро? Мне не хочется с вами расставаться!

— Всего две недели! — говорит Фелисити.

Пиппа идет с нами до того места, где раньше стояли руны.

— Поосторожнее, — предупреждает Фелисити.

Там, где лопнула поганка, трава превратилась в пепел. А вокруг ползает туда-сюда влажная черная змея.

— Ух! — выдыхает Энн, обходя ее подальше.

Пиппа хватает острый обломок камня и ударяет им мерзкую тварь.

— Вот так! — говорит она, отряхивая с рук пыль, оставленную камнем.

— Я просто ненавижу змей, — с содроганием произносит Фелисити.

Меня удивляет, что Фелисити вдруг взволновалась из-за пустяка. Но куда более удивительно другое: Пиппа смотрит на брошенный камень с очень странной улыбкой. Я не могу понять выражения ее лица, но мне оно не нравится.

Расцеловавшись еще раз, мы наконец вызываем дверь света и возвращаемся в большой холл школы Спенс.

— Ой, смотрите! — вскрикивает Энн.

На ее шее по-прежнему висит рубиновый кулон, сверкая и искрясь.

— Ты принесла с собой немножко магии, — говорю я, трогая камень.

— Но я не нарочно это сделала, — возражает Энн, как будто ее это встревожило. — Это само собой так получилось!

— Сферы не запечатаны, — говорю я. — Наверное, в этом все дело.

— А ну-ка, я попробую, — бормочет Фелисити.

Она закрывает глаза — и взмывает к потолку.

— Фелисити! Спустись немедленно! — настойчиво шепчу я.

— Да ни за что! Почему бы тебе самой не взлететь?

С тихим писком Энн тоже поднимается в воздух, навстречу Фелисити. Они берутся за руки и кружатся над полом, как парочка призраков.

— Погодите, и я… — Я тоже устремляюсь вверх.

Мои руки широко раскинуты, ноги висят высоко над спинками кресел и каминной полкой, я переполнена головокружительной радостью, я наслаждаюсь невесомостью…

— Это потрясающе! — говорит Энн, тихо хихикая.

Она протягивает руку вниз и поправляет фигуру ангела, восседающую на верхушке елки; теперь ангел выпрямился и расправил крылья как следует.

— Вот так-то лучше.

— Эй, что ты задумала? — спрашиваю я Фелисити, закрывшую глаза.

Она потирает ладони одну о другую. А когда раздвигает их — мы видим изумительное кольцо с бриллиантом. Фелисити надевает его на средний палец и протягивает руку, чтобы мы рассмотрели украшение получше.

— Вот это — самый чудесный рождественский подарок, — говорит Фелисити, не отводя взгляда от кольца. — Вы только представьте, как мы можем порезвиться в Лондоне, имея в руках такую магию!

— Не думаю, что это очень умная идея, — возражаю я. — Мы должны связать магию. Это наша задача.

Фелисити надувает губки.

— Но я же не собираюсь делать ничего ужасного!

Это совсем не то, что я имела в виду, но сейчас не время спорить.

— Давайте еще раз взлетим! — предлагаю я, чтобы сменить тему.

Мы долго веселимся, и наконец даже неугомонная Фелисити устает. Мы прокрадываемся в спальни, радостно повторяя имя девушки, похороненной два месяца назад: Пиппа! Может быть, хотя бы сегодня я наконец буду спать спокойно. Без пугающих кошмаров, от которых я к утру чувствую себя совершенно изможденной.

И только когда я лежу в собственной теплой постели, когда чувствую себя в безопасности, я наконец понимаю, что именно отразилось на лице Пиппы, когда она смотрела на убитую ползучую тварь.

Голод.

ГЛАВА 12

Прибыл экипаж, чтобы отвезти Фелисити и Энн на железнодорожную станцию. Мы прощаемся в огромном мраморном холле, пока слуги занимаются погрузкой чемоданов. Фелисити в розовато-лиловом пальто и с меховой муфтой выглядит холодной и властной. Энн ошеломлена и полна надежд; на ней позаимствованный у Фелисити наряд из слишком светлого, не по погоде, голубого бархата, скрепленный у горла брошкой в виде виноградной грозди.

— У тебя сохранилось хоть сколько-то магии? — спрашивает Фелисити.

— Нет, — отвечаю я. — Все ушло. А у тебя?

— То же самое.

Слегка сощурив глаза, она предостерегает:

— Даже не вздумай возвращаться туда без нас!

— В сотый раз повторяю — не буду я этого делать!

Кучер берет последние вещи девушек.

— Вам пора. Я не хочу, чтобы вы опоздали на поезд.

Очень трудно разговаривать, когда вокруг царит торопливая суета. К тому же я ненавижу прощания.

Энн сияет улыбкой.

— Фел дала мне взаймы свой плащ!

— Чудесный, — говорю я, стараясь не замечать, что Энн назвала Фелисити уж очень по-дружески.

Мне Фелисити никогда не предлагала взять что-нибудь из ее вещей, и я поневоле чувствую легкий укол зависти, когда Энн и Фелисити вместе садятся в экипаж, чтобы отправиться на рождественские каникулы.

Фелисити поправляет плащ на Энн, разглаживая складки.

— Я попрошу маму завтра взять нас с собой в ее клуб на ленч. Знаешь, это один из наилучших женских клубов. Энн, мы должны посвятить Джемму в наши планы. Ей ведь тоже придется сыграть свою роль.

Я совсем не хочу ничего такого слышать.

— Я решила все построить так, чтобы люди думали: мне повезло, что Энн согласилась поехать ко мне в гости. Нет больше серой печальной мышки, школьной стипендиатки. Энн будет выступать в роли высокородной особы. Умнее ничего и не придумаешь.

Энн подхватывает:

— Я должна рассказать маме Фелисити, что я происхожу из русского царского рода и что только совсем недавно мой троюродный дядюшка, герцог Честерфилд, отыскал меня в школе Спенс и сообщил о завещании моих покойных родителей.

Глядя на пухленькую Энн с типично английской внешностью, я спрашиваю:

— Думаете, это очень умно?

— Мне эту идею подсказал ночью рубин. Я подумала: а что, если мы создадим свою собственную иллюзию? — говорит Фелисити. — Что, если мы разыграем небольшой спектакль?

— Что, если мы попадемся? — беспокоится Энн.

— Не попадемся, — отмахивается Фелисити. — Я расскажу дамам в клубе, что еще до смерти родителей ты училась музыке и пению у всемирно известного русского оперного певца. Да они просто с ума сойдут, когда услышат, как ты поешь! Я же их знаю, они начнут наперебой приглашать тебя на свои вечера и ужины, чтобы ты там спела! Ты превратишься в нечто вроде почетного приза, и никому даже в голову не придет, что ты бедна, как церковная мышь!

Фелисити усмехнулась, и в ее усмешке проскользнуло что-то мрачное.

— Боюсь, я могу их разочаровать, — мямлит Энн.

— Прекрати немедленно! — сердится Фелисити. — Я не для того стараюсь так ради тебя, чтобы ты взяла и сама все испортила!

— Да, Фелисити… — робко произносит Энн.

Но вот наконец раскрыты зонты, мы выходим наружу, под дождь, и там остаемся одни. Никому не хочется признаваться в истинных чувствах, в том, что для всех нас будет настоящей пыткой ожидание… ожидание того момента, когда мы снова войдем в сферы. Испробовав магию, я не могу дождаться, когда почувствую ее снова.

— Ошеломи их! — говорю я Энн.

Мы наскоро обнимаемся, им пора садиться в экипаж.

— Увидимся через пару дней, — говорит Фелисити.

Я киваю.

— Через пару дней.

Девушки бросаются к экипажу, из-под ног летят комья грязи.

Когда я возвращаюсь в большой холл, там сидит мадемуазель Лефарж. Она одета в свой лучший шерстяной костюм и читает «Гордость и предубеждение».

— Вы чудесно выглядите, — говорю я. — Э-э… tres jolie![1]

— Merci beaucoup,[2] — с улыбкой отвечает она. — Ко мне в гости должен вот-вот прийти инспектор.

— Я вижу, вы читаете роман мисс Остин, — замечаю я, благодарная ей за то, что она не заставляет меня говорить по-французски.

— О да. Мне очень нравятся ее книги. Они такие романтичные! И весьма разумно с ее стороны всегда заканчивать историю на счастливой ноте — на обручении или свадьбе.

Входит горничная и почтительно докладывает:

— К вам инспектор Кент, мисс.

— Ах, спасибо.

Мадемуазель Лефарж откладывает книгу.

— Что ж, мисс Дойл, увидимся в новом году. Счастливого вам Рождества!

— И вам счастливого Рождества, мадемуазель Лефарж.

— Ах да… постарайтесь во время каникул поработать над своим французским, мадемуазель Дойл. Это же время чудес. Возможно, и нам будет даровано одно из них.

Через несколько часов школа Спенс почти полностью опустела. Лишь несколько учениц остаются еще в ее стенах. И весь день девушки уезжают одна за другой. Я из окна спальни смотрю, как они выбегают на улицу, под порывы холодного ветра, чтобы сесть в экипажи и уехать на железнодорожную станцию. Я вижу, как они прощаются, как обещают друг другу встретиться на том или ином балу или в опере. Просто удивительно, что они говорят все это со слезами, твердят: «Я буду так скучать по тебе!» — как будто им и в самом деле невероятно тяжело расставаться.

Теперь вся школа в моем распоряжении, и я трачу некоторое время на ее изучение; поднимаюсь по крутой лестнице, чтобы заглянуть в узкие башенки, из их окон с высоты птичьего полета видны окружающие школу Спенс земли. Я прохожу мимо запертых дверей, заглядываю в темные комнаты, отделанные деревянными панелями, больше похожие на музейные залы, чем на места, предназначенные для жизни. Я брожу по зданию до тех пор, пока не наступает темнота, и хотя мне давно пора ложиться в постель, я не думаю, что кто-нибудь меня хватится.

Когда я наконец добираюсь до своего этажа, я внезапно останавливаюсь, похолодев. Половинка огромной двери, ведущей в обгоревшие остатки восточного крыла, приоткрыта. В замочной скважине торчит ключ. За все время, что я провела в школе, я ни разу не видела эту дверь незапертой, и я не понимаю, почему бы ей вдруг оказаться открытой теперь, когда школа опустела.

Почти опустела.

Я подкрадываюсь поближе, стараясь не издать ни единого звука. Слышны чьи-то голоса. Не сразу, но я узнаю их: это миссис Найтуинг и мисс Мак-Клити. Непонятно, о чем они говорят. Из-за двери тянет сквозняком, и до меня доносятся обрывки фраз: «Необходимо начинать…», «Лондон…», «Они нам помогут…», «Я надежно спрятала…».

Мне страшно заглянуть туда, поэтому я просто приближаю ухо к щели, как раз когда миссис Найтуинг говорит: «Я об этом позабочусь. В конце концов, это моя обязанность».

И тут же мисс Мак-Клити открывает дверь и видит меня.

— Подслушиваете, мисс Дойл? — спрашивает она, обжигая меня взглядом.

— Что такое? В чем дело? — резко произносит миссис Найтуинг. — Мисс Дойл! Что это значит?

— Я… извините, миссис Найтуинг. Я услышала голоса…

— И что именно вы услышали? — спрашивает миссис Найтуинг.

— Ничего, — растерянно бормочу я.

— И вы ожидаете, что мы вам поверим? — ехидно интересуется мисс Мак-Клити.

— Но это правда! — лгу я. — В школе так пусто, я не могла заснуть…

Мисс Мак-Клити и миссис Найтуинг переглядываются.

— Лучше отправляйтесь в постель, мисс Дойл, — говорит миссис Найтуинг. — А в будущем вам следует сразу давать знать о своем присутствии.

— Да, миссис Найтуинг, — говорю я и почти бегом бросаюсь в свою спальню в конце коридора.

«О чем они говорили? Что им необходимо начинать?»

С немалым трудом я стаскиваю с себя ботинки, платье, корсет и чулки, оставшись наконец в одной сорочке. В волосах у меня ровно четырнадцать шпилек. Я вытаскиваю их по одной дрожащими пальцами, старательно пересчитывая. Рыжие локоны рассыпаются, и я облегченно вздыхаю.

Но это не помогает. Я слишком перенервничала, чтобы заснуть. Мне нужно отвлечься, чем-то занять ум. Энн держит под кроватью целую кучу журналов, из тех, что наполнены советами для дам и картинками с последними фасонами платьев. Я достаю один. На обложке изображена прекрасная женщина. Ее прическа украшена перьями. Кожа у нее безупречно-кремовая, а взгляд одновременно и добрый, и слегка меланхоличный, как будто она любуется на закат, одновременно думая о том, как лучше перевязать ободранные коленки плачущим деткам. Я совершенно не понимаю, как можно смотреть таким вот образом. И вдруг меня охватывает новый страх: что я никогда, никогда не стану такой же милой.

Я сижу у туалетного столика, глядя на себя в зеркало, так и эдак поворачивая голову. Профиль у меня вполне приличный. У меня прямой нос и хороший подбородок. Снова чуть повернув голову, я рассматриваю веснушки и слишком светлые брови. Безнадежно. Нет, не то чтобы в моей внешности было что-то ужасное; просто в ней нет ничего такого, что привлекало бы внимание. Никакой загадочности. Я не из тех, чей портрет поместили бы на обложку недорогого журнала, чтобы на меня восторженно любовались читательницы. Я не из тех, у кого множество поклонников, кого воспевают в стихах. И не могу сказать, что меня это совсем не беспокоит.

Когда мне придется посещать званые ужины и балы — если я буду их посещать, — что увидят во мне другие? Заметят ли они меня вообще? Или со мной придется танцевать вздыхающим от скуки двоюродным братьям, милым старым дядюшкам, каким-нибудь дальним родственникам, которые будут вынуждены проявлять вежливость, потому что к тому их начнут подталкивать жены, матушки и хозяйки приемов?

Могу ли я стать богиней? Я расчесываю волосы и рассыпаю их по плечам — я видела такое на довольно дерзких афишах опер, в которых какие-нибудь больные чахоткой дамы умирают ради любви, умудряясь при этом выглядеть ошеломительно прекрасными. Если я буду смотреть чуть вбок, слегка приоткрыв губы, возможно, меня и сочтут соблазнительной. Но все равно моему отражению чего-то не хватает. Я осторожно приспускаю с плеч сорочку, обнажая кожу. Потом слегка встряхиваю головой, чтобы волосы немножко растрепались, как будто я — какая-нибудь лесная нимфа, нечто дикое, необузданное…

— Уж извини, — говорю я своему отражению. — Не думаю, что мы когда-нибудь встретимся. Я…

Слишком бледная. Вот в чем дело. Я щиплю щеки, вызывая румянец, и начинаю сначала, говоря низким горловым голосом:

— Кто это так бесцеремонно вторгается в мой лес? Назови свое имя! Ну же!

За моей спиной кто-то негромко откашливается и отвечает шепотом:

— Да это я, Картик!

Я тихонько взвизгиваю. Стремительно вскочив, я цепляюсь ногой за ножку стула и шлепаюсь на ковер, а стул летит на меня сверху. Картик выходит из-за ширмы, за которой мы прячемся, переодеваясь; он держит руки перед собой, ладонями вперед.

— Пожалуйста, не кричи!

— Да как ты посмел!

Поднявшись на ноги, я бросаюсь к платяному шкафу за халатом. Ох, боже, да где же этот халат?..

Картик опустил голову и смотрит в пол.

— Я… Я совсем не хотел, уверяю тебя… Я сидел там, но задремал, а потом… Ты… ты уже оделась?

Я нашла халат, но пальцы не слушаются, я не могу застегнуть его как следует. Все пуговицы попадают не в те петли. Халат сидит на мне очень странно, он перекошен сверху донизу. Я скрещиваю руки на груди, чтобы хоть как-то прикрыть получившееся безобразие.

— Может, тебе это неизвестно, но совершенно непростительно прятаться в комнате какой бы то ни было леди. И сидеть тайком, пока она раздевается… — Я просто исхожу гневом. — Непростительно!

— Прости, пожалуйста, — бормочет Картик с глупым видом.

— Непростительно! — повторяю я.

— Может, мне лучше уйти, а потом вернуться?

— Если ты уже здесь, можешь и остаться.

По правде говоря, я только рада его обществу после недавних неприятных столкновений.

— Итак, какое же срочное дело заставило тебя вторгнуться сюда и спрятаться за моей ширмой?

— Ты входила в сферы? — спрашивает Картик.

— Да. Но там вроде бы ничего не изменилось. Все прекрасно, как прежде.

Я умолкаю, думая о Пиппе. О красавице Пиппе, на которую Картик однажды смотрел с таким благоговением… И вспоминаю ее предостережение насчет Ракшана.

— Что такое? — спрашивает Картик.

— Ничего. Мы должны попросить кого-нибудь там помочь нам. Стать кем-то вроде проводника.

Картик качает головой:

— Это не слишком разумно! Я ведь уже говорил тебе, ничему и никому в сферах нельзя сейчас доверять.

— Но там есть кое-кто, кому мы можем довериться.

— Откуда ты знаешь, что это так?

— Потому что это Пиппа, — тихо отвечаю я.

Глаза Картика округляются.

— Мисс Кросс? Но я думал…

— Да, и я тоже так думала. Но я видела ее там вчера прошлой ночью. Она ничего не знает о Храме, но готова помочь нам отыскать его.

Картик пристально смотрит на меня.

— Но если она не перешла на другую сторону, она поддастся злу.

— Она говорит, что ей это не грозит.

— Ты не должна ей доверять. Она может уже быть зараженной злом.

— Но в ней нет ничего подозрительного, странного, — возражаю я. — Она все так же…

Я чуть не сказала: «Она все так же прекрасна».

— Она что?

— Она все та же Пиппа, — тихо говорю я. — И она знает о сферах больше, чем мы. И может помочь нам. Это куда полезнее, чем все твои советы.

Если я задела гордость Картика, он ничем этого не показывает. Он шагает взад-вперед по комнате, так близко, что я ощущаю его запах, пряную смесь дыма, корицы, ветра, чего-то запретного… Я сильнее стягиваю халат на груди.

— Хорошо, — говорит он наконец, потирая подбородок. — Продолжай, но осторожно. Хотя мне все это не нравится. Ракшана особенно предостерегают…

— Ракшана там не бывали, откуда им знать, чему и кому можно доверять или нельзя?

Предупреждение Пиппы вдруг кажется мне обоснованным.

— Я ничего не знаю о твоем братстве. Почему я должна доверять ему? Почему я должна доверять тебе? Тем более что ты прокрался в мою спальню и спрятался за ширмой. Ты преследуешь меня. Ты постоянно пытаешься мне приказывать, требуешь, чтобы я закрыла свой ум перед видениями. А потом требуешь противоположного — чтобы я открыла ум и помогла твоим Ракшана найти Храм! Связала бы магию!

— Я рассказал тебе все, что знаю сам, — говорит Картик.

— Вот только знаешь ты не слишком много, — огрызаюсь я.

— Я знаю, что мой брат был членом Ракшана. Я знаю, что он умер, пытаясь защитить твою мать, а она умерла, пытаясь защитить тебя.

Вот оно. Вот что нас объединяет — ужасная печаль. Картик будто ударил меня под ложечку, я не могу дышать.

— Не надо! — предостерегаю я его.

— Не надо что?

— Не надо уходить от темы. Мне кажется, я тоже могу кое-что приказать. Ты хочешь, чтобы я нашла Храм. А я хочу кое-чего от тебя.

— Ты меня шантажируешь? — спрашивает Картик.

— Называй это как хочешь. Но я больше ничего тебе не скажу, пока ты не ответишь на мои вопросы.

Я сажусь на кровать Энн. Картик садится на мою, напротив меня. Так мы и сидим некоторое время, словно пара псов, готовых броситься друг на друга при малейшей провокации.

— Спрашивай, — говорит наконец Картик.

— Спрошу, когда буду готова, — говорю я.

— Ладно, не спрашивай.

Он встает, собираясь уйти.

— Расскажи мне о братстве Ракшана, — выпаливаю я.

Картик вздыхает и начинает говорить, уставившись в потолок:

— Братство Ракшана существует ровно столько же, сколько и Орден. Оно возникло на Востоке, но со временем в него вошли и люди из других краев. Карл Великий был Ракшана, и очень многие рыцари ордена тамплиеров. Мы были стражами сфер и их границ, мы поклялись защищать Орден. Эмблема Ракшана — меч и череп.

Картик выпаливает все это залпом, как хорошо заученный урок по истории, будто желая заработать похвалу учителя.

— Полезная эмблема, — раздраженно бросаю я.

— Поучительная! — поправляет меня Картик, подняв указательный палец.

Я не обращаю внимания на его насмешку.

— Но ты-то сам как стал Ракшана?

Он пожимает плечами.

— Я всегда с ними был.

— Не всегда, это уж точно. У тебя должны ведь быть отец и мать.

— Да. Но я никогда их не знал по-настоящему. Я с ними расстался, когда мне было шесть лет.

— Ох, — потрясенно выдыхаю я. Мне и в голову не приходило, что Картик мог так рано лишиться материнской заботы. — Мне очень жаль.

Он отводит глаза, не желая встречаться со мной взглядом.

— Тут не о чем сожалеть. Я ведь должен был тренироваться для службы братству, как до меня начал тренироваться мой брат Амар. Это было большой честью для нашей семьи. Меня забрали в школу братства, и я начал изучать математику, языки, оружие, разные способы ведения боя и защиты. И крикет. — Он улыбается. — Я неплохо играю в крикет.

— А еще что?

— Меня учили, как выжить в лесу. Как идти по следу. Как правильно воровать. Учили всему, что помогает выстоять. Никто ведь не знает, в какой день придется залезть в чей-нибудь карман ради того, чтобы купить дневное пропитание, или как отвлечь преследователей в нужный момент.

Я думаю о своей матушке, перешедшей на другую сторону и обретшей покой, и о том, как глубоко я ощущаю ее потерю.

— Неужели ты не скучаешь по родным?

Когда Картик откликается, его голос звучит едва слышно.

— Поначалу я искал свою мать на каждой улице, на всех рынках, постоянно надеялся, что могу где-то ее увидеть. Но у меня хотя бы был Амар.

— Как это ужасно… И ты не мог отказаться…

— Это моя судьба. Я принял ее. Ракшана были очень добры ко мне. Меня учили, чтобы я мог войти в верхушку братства. А что ждало меня в Индии? Чем бы я там занимался? Пас коров? Умирал от голода? Жил бы в тени англичан, вынужденный улыбаться, подавая им еду или чистя их лошадей?

— Я не хотела тебя расстраивать…

— Ты меня и не расстроила, — говорит Картик. — Не думаю, что ты вообще понимаешь, какая это великая честь — быть избранным в братство. Вскоре я буду готов перейти на последний уровень подготовки.

— А потом что?

— Не знаю, — отвечает Картик с милой улыбкой. — На последней ступени приносят клятву преданности на всю жизнь. Потом ученику показывают вечные мистерии. О них никто не говорит. Но сначала необходимо исполнить задание, чтобы доказать свою ценность для братства.

— И какое задание дали тебе?

Улыбка Картика гаснет.

— Отыскать Храм.

— Значит, твоя судьба связана с моей.

— Да, — мягко соглашается он. — Похоже на то.

Он смотрит на меня так странно, что я снова очень остро осознаю, насколько компрометируют меня мой вид и вся ситуация… я же в халате, наедине с мужчиной!

— Тебе пора уходить.

— Да, пора, — соглашается Картик, вставая. — Могу я задать вопрос?

— Да, — отвечаю я.

— Ты часто разговариваешь с зеркалом? Все молодые леди так делают?

— Нет… конечно, нет! — Я заливаюсь такой яркой краской, какой никогда не видела ни на чьих щеках. — Я просто репетировала роль. Для пьесы. Я… я буду выступать с хором.

— Должно быть, это будет очень интересное представление, — говорит Картик, покачивая головой.

— Послушай, мне завтра предстоит очень долгая дорога, так что позволь пожелать тебе доброй ночи, — говорю я официальным тоном.

Мне страстно хочется, чтобы Картик поскорее исчез и я смогла бы в одиночестве пережить свое смущение. Картик перекидывает крепкие ноги через подоконник и тянется к веревке, спрятанной в густом плюще, ползущем по стене школьного здания.

— Ох… а как мне с тобой связаться, если я вдруг найду Храм?

— Ракшана позаботились об этом и нашли для меня работу в Лондоне на время рождественских каникул. Так что я буду поблизости.

С этими словами Картик окончательно исчезает за окном, скользнув по веревке вниз. Я вижу, как он сливается с ночной тьмой, и мне хочется, чтобы он вернулся. Я едва успеваю закрыть окно и запереть его на задвижку, как в дверь кто-то стучится. Это мисс Мак-Клити.

— Мне показалось, я слышала чьи-то голоса, — говорит она, окидывая спальню внимательным взглядом.

— Я… я читала вслух, — говорю я, хватая журнал Энн, лежащий на кровати.

— Да, вижу, — произносит мисс Мак-Клити со своим странным акцентом.

Она подает мне стакан:

— Вы говорили, что не можете заснуть, вот я и принесла вам горячего молока.

— О… спасибо, — благодарю я и беру стакан. Ненавижу горячее молоко.

— Мне кажется, что наше с вами знакомство началось не слишком удачно.

— Мне очень жаль, мисс Мак-Клити… та история со стрелой… правда, мне очень жаль. И я совсем не подслушивала вас там, под дверью. Я…

— Будет, будет! Все уже забыто. Вы делите эту комнату с мисс Брэдшоу?

— Да, — киваю я.

— Она и мисс Уортингтон — ваши лучшие подруги?

— Да.

Вообще-то они мои единственные подруги.

— Они обе, безусловно, чудесные молодые леди, но и вполовину не такие интересные, как вы, осмелюсь сказать, мисс Дойл.

Я ошеломлена.

— Я?.. Я совсем не такая уж интересная.

— Ну что вы! — говорит мисс Мак-Клити, подходя ближе ко мне. — Как же, мы с миссис Найтуинг как раз сегодня вечером говорили о вас и согласились в том, что в вас есть нечто совершенно особенное.

Я стою перед ней в криво застегнутом халате…

— Вы слишком добры ко мне, я уверена. На самом деле у мисс Брэдшоу — изумительный голос, а мисс Уортингтон невероятно умна.

— Подумать только, как вы преданы своим подругам, мисс Дойл! Сразу бросаетесь на их защиту. Это весьма похвальная черта.

Она старается сделать мне комплимент, но я чувствую себя очень неловко, как будто меня изучают под микроскопом.

— Какое у вас необычное украшение.

Слишком уж бесцеремонно она касается пальцем полумесяца.

— Откуда оно у вас?

— Оно принадлежало моей матери, — отвечаю я.

Мисс Мак-Клити пристально смотрит на меня.

— Должно быть, ей нелегко было расстаться с такой драгоценной вещицей.

— Она умерла. Ожерелье — мое наследство.

— Оно имеет какое-то значение? — спрашивает мисс Мак-Клити.

— Нет, — лгу я. — Во всяком случае, мне об этом ничего не известно.

Мисс Мак-Клити опять глядит на меня, пока я не отвожу взгляд.

— Какой она была, ваша матушка?

Я заставляю себя зевнуть.

— Простите, но я, кажется, чересчур устала…

Мисс Мак-Клити как будто разочарована.

— Пейте молоко, пока не остыло. Оно поможет вам заснуть. Отдых очень важен в вашем возрасте.

— Да, спасибо, — бормочу я, держа стакан.

— Ну же! Пейте!

Деваться некуда. Я заставляю себя сделать несколько глотков белой, как мел, жидкости. У нее странный сладкий привкус.

— Мята, — сообщает мисс Мак-Клити, как будто прочитав мои мысли. — Она содействует хорошему сну. Я отнесу стакан Бригид. Похоже, я ей не слишком нравлюсь?

— Уверена, вы ошибаетесь, — говорю я, потому что того требует вежливость.

— Она так на меня смотрит, словно я сам дьявол во плоти. Вам я не кажусь дьяволом, мисс Дойл?

— Нет, — хрипло бормочу я. — Конечно, нет.

— Я рада, что мы в итоге решили подружиться. Крепкого вам сна, мисс Дойл. И не нужно больше читать на ночь.

Тело становится горячим и тяжелым. Неужели все дело в молоке? Или в мяте? Или мисс Мак-Клити отравила меня? «Не выдумывай глупостей, Джемма!»

Я распахиваю окна, впуская в спальню ледяной воздух. Нельзя засыпать. Я широкими шагами марширую по комнате. Наклоняюсь, доставая руками до пальцев ног. Наконец я сажусь на кровать, напевая рождественский гимн. Но это не помогает. Песня умолкает, и я проваливаюсь в сумеречную дремоту.

У меня в руке светится полумесяц. Рука превращается в цветок лотоса, лежащий на тропинке. Сквозь трещины в земле пробиваются виноградные лозы, но их крошечные почки, раскрывшись, превращаются в величественные розы. Я вижу собственное лицо, смотрящее на меня, — это отражение в стене воды. Я просовываю руку сквозь эту стену, а потом и вся проваливаюсь.

Я падаю и падаю, меня поглощает черный плащ сна без сновидений.

Я не знаю, в котором часу меня что-то будит. Я прислушиваюсь, но ничего не слышу. От молока на языке как будто остался легкий налет. Он словно заполняет весь рот. Мне не хочется вставать, но я должна спуститься и выпить воды.

С тяжелым вздохом я отбрасываю одеяло и зажигаю свечу; прикрывая ее ладонью от сквозняка, иду по темному коридору, который, похоже, растянулся на целую милю. На всем этаже осталась только я одна, и никого больше. Эта мысль заставляет меня ускорить шаг.

У самой лестницы пламя свечи вздрагивает и гаснет. Нет! Надо вернуться в спальню и снова зажечь огонек. Но у меня внезапно сильно кружится голова. Колени подгибаются, я хватаюсь за перила, чтобы не упасть. В темноте я слышу тихий скребущий звук, как будто кто-то сильно нажимает мелом на доску.

Я не одна. Рядом кто-то есть.

Я с трудом шепчу:

— Эй, кто это? Бригид? Это ты?

Скребущий звук приближается. Свеча в моей руке вдруг оживает и рождает в коридоре шар света. И я вижу их там, на границе освещенного и темного пространств. Они не совсем реальны и все же более плотные, чем в том видении, которое явилось мне в снегу. Три девушки, с головы до ног в белом. Острые носки их ботинок задевают деревянный пол с ужасным звуком, девушки подплывают все ближе и ближе… Их губы шевелятся, они что-то говорят. Но я их не слышу. Глаза девушек печальны, под ними я вижу большие темные круги.

«Только не кричи, Джемма. Это всего лишь видение. Оно не причинит тебе вреда. Или может?..»

Девушки уже так близко, что я невольно отворачиваюсь и закрываю глаза. От страха и хлынувшего в мои ноздри запаха меня вот-вот вырвет. Чем это пахнет? Морем и чем-то еще. Разложением. Гнилью.

И снова повторяется тот же звук, как будто тысячи насекомых шелестят крылышками. Девушки говорят, но так тихо, что я не сразу осознаю смысл их слов… но когда я его осознаю, меня до костей пробирает холодом.

— Помоги нам…

Я не хочу открывать глаза, но открываю. Они очень близко, эти мерцающие светлые призраки. Одна девушка протягивает ко мне руку.

«Пожалуйста! Пожалуйста, не надо ко мне прикасаться… я закричу! Я закричу! Я за…»

Ее рука — словно кусок льда на моем плече, но закричать мне не удается, потому что все тело застывает. В голове проносятся образы. Три девушки взлетают на вершину обрывистого утеса. Под ними плещутся морские волны, выбрасывая к ногам клочья пены. Облака темнеют. Шторм. Приближается шторм. Погоди-ка, девушек четыре… Четвертая немного отстала. Кто-то окликает их. Приближается какая-то женщина. На ней зеленый плащ.

Сладкий, тягучий голос девушки вползает в мои уши:

— Смотри…

Женщина берет четвертую девушку за руку. А потом из моря вздымается что-то ужасное. Небо темнеет. Девушки кричат.

Мы снова в ярко освещенном, как будто раскаленном шаре света. Девушки блекнут, отступая в темноту коридора.

— Она лжет… — шепчут девушки. — Не верь ей…

А потом они исчезают. И боль отпускает меня. Я стою на коленях на твердом холодном полу, одна. Свеча вдруг громко шипит, выплевывая яркую искру.

На этом все кончается. Я вскакиваю и сломя голову несусь по коридору, как перепуганная мышь, и не останавливаюсь до тех пор, пока не оказываюсь в своей спальне и не запираю дверь — хотя от кого я ее запираю, я сказать не могу. Я зажигаю все лампы в комнате. Когда вокруг становится светло, я чувствую себя немножко лучше. Что это было за видение? Почему видения стали намного сильнее, ярче? Может быть, дело в том, что я освободила магию сфер? Не она ли каким-то образом сделала видения более рельефными, отчетливыми? Я ведь действительно чувствовала руку девушки на своем плече…

«Остановись, Джемма! Прекрати пугать себя!»

Но кто эти девушки и что им нужно от меня? Что они имели в виду, говоря: «Не верь ей»? Мне не становится легче при мысли о том, что в школе почти никого нет, или о том, что завтра я уже буду в Лондоне, со своими родными… кто знает, какие реальные ужасы ждут меня там?

У меня нет ответа ни на один вопрос. И я боюсь заснуть. К тому времени, когда первый луч сует нос в окна спальни, я полностью одета, вещи уложены, и я готова мчаться в Лондон, даже если мне придется самой подхлестывать лошадей.

ГЛАВА 13

Том опоздал, как обычно.

Я прибыла из школы Спенс на вокзал Виктория двенадцатичасовым поездом, как и предполагалось, но моего брата нигде не было видно. Может быть, он попал в ужасающую уличную катастрофу и теперь лежит где-то на мостовой, умирая, из последних сил умоляя какого-нибудь перепуганного свидетеля происшествия поскорее отправиться на железнодорожную станцию и спасти его невиннейшую и добродетельнейшую сестру… Это единственное допустимое объяснение, какое я могу придумать. Вот только, скорее всего, Том застрял в клубе, играет в карты и хохочет со своими приятелями и совершенно забыл обо мне.

— Дорогая, вы уверены, что ваш брат вас встретит? — спрашивает Беатриса.

Беатриса и Милисента — сестры семидесяти с чем-то лет от роду, старые девы. Они сидели рядом со мной в поезде и всю дорогу без умолку болтали о ревматизме и о махровых розах, так что я начала думать, что вот-вот свихнусь. Впрочем, в отличие от брата, они искренне заботились о моем благополучии.

— О да! Совершенно уверена, благодарю вас, — отвечаю я. — Пожалуйста, не беспокойтесь обо мне.

— Ох, дорогая Милисента, я представить не могу, что мы оставим ее здесь одну, а ты?

— Нет, конечно, Беатриса! Она должна пойти с нами. Мы пошлем весточку ее родным.

Замечательное решение. Я готова уже просто убить Тома.

— Вон он! — вскрикиваю я, вглядываясь в даль, где никакого Тома нет и в помине.

— Где? — хором спрашивают престарелые сестры.

— Вон там, я только что его видела! Я, должно быть, не туда смотрела. Очень приятно было с вами познакомиться. Надеюсь, мы еще встретимся, — говорю я, пожимая им руки.

Я решительно направляюсь в сторону — и прячусь за билетной кассой. Когда сестры наконец уходят своей дорогой, я выхожу на платформу и сажусь на скамью.

Куда мог подеваться Том?

Подходит следующий поезд, выбрасывает из своего нутра пассажиров. Они сразу попадают в объятия улыбающихся родственников. Из рук в руки переходят чемоданы, сумки, цветы… Том опаздывает уже на полчаса. Я обязательно скажу об этом отцу.

Какой-то мужчина в черном костюме садится на скамью рядом со мной. Что он должен думать, видя меня, сидящую здесь в одиночестве? Красный шрам пересекает левую сторону его лица, протянувшись от уха до угла рта. Костюм мужчины отлично сшит. Я вдруг замечаю значок на лацкане — и у меня пересыхает во рту, потому что я знаю, что это такое. Это меч и череп братства Ракшана. Что это, случайное совпадение — то, что мужчина сел именно рядом со мной? Или он сделал это с какой-то целью? Мужчина едва заметно улыбается мне. Я молча встаю и иду прочь. Пройдя половину платформы, я оглядываюсь. Мужчина встал со скамьи. Сунув газету под мышку, он идет за мной. Где же Том? Я останавливаюсь около цветочницы, делая вид, что рассматриваю букетики и россыпь бутонов в ее корзинке. Мужчина тоже подходит к продавщице. Он выбирает красную гвоздику и вставляет ее в петлицу, касается края шляпы, благодаря девушку, и опускает монетку в ее руку, не произнеся ни единого слова.

От страха ноги у меня становятся слабыми, как у новорожденного котенка. А что, если мужчина попытается на меня напасть, похитить меня? Что, если с Картиком случилось ужасное? Что, если Пиппа права и этим людям нельзя доверять? Я ощущаю, как мужчина в черном костюме приближается ко мне. Если я закричу, кто услышит меня в этом оглушительном шипении и свисте паровозов? Кто может мне помочь?

Я замечаю молодого человека, который стоит в одиночестве и кого-то ждет.

— Вот ты где! — громко говорю я и стремительно бросаюсь к нему. Он оглядывается, пытаясь понять, к кому я обращаюсь. — Ты опоздал, это уж слишком!

— Я… опоздал? Мне ужасно жаль, но разве мы с вами…

Я наклоняюсь к нему и торопливо шепчу:

— Прошу, помогите мне! Тот человек меня преследует!

Юноша смущен.

— Который человек?

— Вон тот…

Я оборачиваюсь, но мужчина исчез. Никого за моей спиной нет.

— Там был человек в черном костюме. У него еще такой ужасный шрам на левой щеке. Он сел рядом со мной на скамью, а потом пошел за мной к цветочнице…

Я понимаю, что все это звучит слегка безумно.

— Может быть, он просто хотел купить цветок в петлицу? — предполагает молодой человек.

— Но он и сюда за мной шел!

— Да ведь мы с вами стоим рядом с выходом с вокзала.

Юноша показывает на дверь, выводящую на улицу.

— Ох… и в самом деле, — бормочу я. И чувствую себя полной дурой. — Мне ужасно жаль. Я, похоже, шарахаюсь от теней… Меня должен был встретить брат. Но, боюсь, он сильно опоздал.

— В таком случае я составлю вам компанию до тех пор, пока он не появится.

— Ох, нет, я определенно не могу…

— Вы тоже могли бы помочь мне кое в чем, — говорит он.

— И какого рода эта помощь? — осторожно спрашиваю я.

Он достает из кармана удивительно красивую бархатную коробочку размером с жестянку для крекеров.

— Мне нужно услышать чье-нибудь мнение об этом вот подарке. Вы поможете?

— Конечно, — с облегчением отвечаю я.

Он кладет коробочку на раскрытую ладонь и поднимает крышку. В коробочке ничего нет.

— Но она пустая, — растерянно говорю я.

— Да, так кажется.

Он сдвигает донышко коробки. Под ним открывается потайное отделение, в его уютном пространстве лежит прекрасная камея.

— Ох, какая чудесная! — восклицаю я. — Да и коробочка весьма умно устроена.

— Вы считаете, это хороший подарок?

— Я уверена, ваша подруга будет довольна, — говорю я. И краснею.

— Это для моей матери, — поясняет молодой человек. — Я ее встречаю, поезд должен скоро подойти.

— А… — произношу я.

Мы неловко стоим рядом. Я не знаю, что сказать, что сделать. То ли так и топтаться здесь с идиотским видом, то ли лучше сохранить остатки гордости, попрощаться с молодым человеком и поискать местечко, где я могла бы спрятаться до тех пор, пока братец придет за мной?

Я открываю рот, чтобы попрощаться, когда он протягивает мне руку.

— Я — Саймон Миддлтон… ох, извините меня, я вас перебил. Что вы хотели сказать?

— Ох… я… я просто… нет, ничего. Как поживаете?

Мы пожимаем друг другу руки.

— Спасибо, отлично. А ваши дела как, мисс…

— О, прекрасно… да. Меня зовут…

— Джемма!

Мое имя проносится над вокзальным шумом. Том наконец-то явился. Он мчится сквозь толпу, держа в руке шляпу, и непослушная прядь волос падает ему на глаза.

— Мне казалось, ты называла вокзал Паддингтон.

— Нет, Томас, — говорю я, изо всех сил стараясь изобразить вежливую улыбку. — Я совершенно четко говорила тебе, что приеду на вокзал Виктория.

— Нет, ты ошиблась! Ты говорила — Паддингтон!

— Мистер Миддлтон, позвольте представить вам моего брата, мистера Томаса Дойла. Мистер Миддлтон был настолько любезен, что подождал тебя вместе со мной, — подчеркнуто произношу я.

Том бледнеет. Если он устыдился, я этому только рада.

Саймон широко улыбается.

— Рад тебя видеть, Дойл, старина!

— О, мастер Миддлтон! — восклицает Том, пожимая ему руку. — Как поживают виконт и леди Денби?

— Матушка и отец в полном порядке, спасибо.

Саймон Миддлтон — сын какого-то виконта? Но разве может некто столь добрый, и обаятельный, и титулованный, как мистер Миддлтон, быть в близких отношениях с моим непутевым братцем?

— Вы знакомы? — спрашиваю я.

— Мы вместе учились в Итоне, — говорит Саймон.

Это должно означать, что Саймону — благородному Саймону Миддлтону — столько же лет, сколько и Тому, то есть девятнадцать. Теперь, когда я оправилась от потрясения, я вижу, что Саймон очень хорош собой, у него каштановые волосы и синие глаза.

— Я и представления не имел, что у тебя такая очаровательная сестра.

— Я тоже, — говорит Том.

Я беру его под руку, но только для того, чтобы как следует ущипнуть незаметно для Саймона. Когда Том охает, я чувствую себя намного лучше.

— Очень надеюсь, что она не успела слишком тебе надоесть, — ворчливо произносит мой брат.

— Ничуть, что ты! Ей показалось, что ее кто-то преследует. Некий мужчина в темном костюме и… как там… ну да, с ужасным шрамом на левой щеке.

Мне страшно неловко из-за случившегося. Бледные щеки Тома розовеют. Ну да, конечно. Прославленное воображение Дойлов. Наша Джемма вполне может стать сочинительницей мистических романов.

— Извините, что успела вам наскучить, — говорю я.

— Ничего подобного. Напротив, это было самое чудесное событие сегодняшнего дня.

Мистер Миддлтон улыбается так убедительно, что я ему верю.

— И вы мне очень помогли с этим, — добавляет он, показывая бархатную коробочку. — Наша карета ждет снаружи. Если вы не против немного подождать, я бы предложил вам поехать с нами.

— Спасибо, нас ждет собственный экипаж, — с самодовольным видом сообщает Том.

— Ну да, конечно…

— Спасибо за ваше любезное предложение, — говорю я. — Хорошего вам дня.

Саймон Миддлтон — это нечто совершенно необычное и дерзкое. Он берет мою руку и целует ее изысканнейшим образом.

— Я очень надеюсь, что мы еще встретимся во время каникул. Вы должны прийти к нам на ужин. Я позабочусь о приглашении. Мастер Дойл, так держать!

Он широким жестом касается полей шляпы, и Том отвечает тем же, как будто они — старые друзья, вместе разыгрывающие какой-то спектакль.

Саймон Миддлтон. Я не могу дождаться, когда расскажу о нем Энн и Фелисити.

За воротами вокзала улицы полны шума, лошадей, омнибусов и людей, которые приехали в Лондон на денек, чтобы сделать покупки или встретиться с кем-то по делам. Огромный город выглядит безумным и веселым, и я рада стать частью его бешено бьющегося сердца. В тот момент, когда меня приветствуют туманный воздух и звон церковных колоколов, я чувствую себя искушенной и загадочной. Здесь я могла бы быть кем угодно — герцогиней, или ведьмой, или охотницей за состоянием. Кто может знать? В конце концов, мне уже досталась невообразимо чудесная встреча с сыном виконта. Я переполнена оптимизмом. Да, это будет приятный визит, с танцами и подарками, а возможно, мне и в самом деле предстоит ужин в доме этого красавца. Отец любит Рождество. Дух Рождества вселит в него радость, и ему не понадобится так много опиума. А мы вместе с Энн и Фелисити отыщем Храм и свяжем магию сфер, и все вернется на свои места.

Какой-то чересчур торопливый мужчина налетает на меня и даже не берет на себя труда извиниться. Но я не сержусь. Я тебя простила, суетливый горожанин с острыми локтями. Здравствуй и прощай, незнакомец! Потому что я, Джемма Дойл, намерена отлично провести Рождество в замечательном Лондоне. Все будет хорошо. Благослови Бог всех радостных джентльменов. И прекрасных дам.

Том отчаянно пытается подозвать двухколесный экипаж, движущийся в общей гуще улицы.

— А где наш собственный? — спрашиваю я.

— Нет его.

— Но ты сказал…

— Да, сказал, не мог же я отдаться на милость Миддлтона, не хватало мне унижения! То есть, строго говоря, карета у нас есть, дома, только нет кучера. Старый Потт два дня назад почему-то вдруг уволился. Я хотел пригласить другого по объявлению, но отец говорит, что уже нашел кого-то. Ох, вот уж…

Наконец нам удается поймать кэб, и мы отправляемся в наш лондонский дом, которого я никогда прежде не видела.

— Я поверить не могу, что из всей толпы на вокзале ты умудрилась выбрать именно Саймона Миддлтона! — говорит Том, когда кэб отъезжает от вокзала. — И теперь придется ужинать с его семейством!

Похоже, Том не заметил, что благородный Саймон Миддлтон пригласил на ужин меня, а не его.

— А он что, действительно сын виконта?

— Действительно. Его отец — член Палаты лордов и весьма известный покровитель наук. С его помощью я могу далеко пойти, это безусловно. Жаль только, что у него нет дочерей на выданье.

— Жаль? Мне-то кажется, что это как раз замечательно.

— А, так моя собственная сестра не желает, чтобы я возвысился? Кстати, разве не предполагалось, что ты найдешь мне прекрасную будущую жену с некоторым состоянием? Ты уже продвинулась в этом деле?

— Да… я их всех предостерегла.

— И тебе тоже счастливого Рождества, — со смехом говорит Том. — Я так понял, что мы с тобой приглашены на рождественский бал к твоей подруге мисс Уортингтон. Возможно, там я найду подходящую, в смысле достаточно богатую, жену… там ведь будет множество молодых леди.

И, возможно, все они с визгом убегут от Тома в монастырь.

— Как отец? — спрашиваю я наконец. Этот вопрос как будто прожигает меня насквозь.

Том вздыхает.

— У нас некоторое улучшение. Я спрятал бутылочку с чистым опиумом, а ему дал опиум, разбавленный водой. Он теперь получает меньшую дозу. От этого он временами становится нервным, его мучают головные боли. Но я уверен, этот метод работает. Ты не должна давать ему ничего, понятно? Он ведь умный, он тебя может быстро убедить.

— Он не станет этого делать, — возражаю я. — Только не со мной. Я знаю.

— Ну, хорошо, только…

Том умолкает, не договорив. Некоторое время мы едем в молчании, прислушиваясь к уличному шуму. Постепенно тревога угасает, меня захватывает жизнь большого города. Оксфорд-стрит — изумительное, чарующее место. Гигантские здания по обе стороны… Они такие высокие и горделивые, и наполнены историей, и тенты витрин нависают над тротуарами, как леди, с напускной застенчивостью приподнявшие края юбок, чтобы показать соблазнительные ножки… Вокруг — магазины канцелярских принадлежностей, меховые лавки, студии фотографов, и театр, перед кассой которого собрались несколько самых преданных зрителей, чтобы изучить программу…

— Ох, проклятие! — внезапно вскрикивает Том.

— В чем дело? — спрашиваю я.

— Я должен был забрать бабушкин заказ, сладости, а мы только что проехали эту лавку!

Том окликает кэбмена, и тот останавливается у обочины.

— Я быстро, — говорит Том, хотя я подозреваю, что он это сообщает не столько для того, чтобы успокоить меня, сколько для кэбмена, в надежде, что тот не возьмет лишней платы за непредвиденную остановку.

Я же только рада посидеть в одиночестве и понаблюдать за окружающим миром во всем его великолепии. Я вижу мальчишку, пробирающегося сквозь толпу, — он несет на плече огромного гуся. Подыгрывая себе на французских рожках и гобоях, шествует хор, распевающий рождественские гимны; певцы останавливаются перед каждым домом в надежде получить горсть орехов или глоток спиртного. Они идут все вперед и вперед, а звуки радостного гимна тянутся за ними шлейфом. В витрине магазинчика, куда забежал Том, выставлены самые разнообразные сласти: я вижу чашки с пухлым изюмом и засахаренными лимонами, целые горы груш, яблок и апельсинов, разноцветные горки кондитерских пряностей… Рот наполняется слюной. По тротуару в мою сторону идет высокая женщина в элегантной шляпке и твидовом костюме. Мне она кажется знакомой, но только когда она подходит совсем близко, я ее узнаю.

— Мисс Мур! — кричу я из окна кэба, совершенно забыв о хороших манерах.

Мисс Мур останавливается, пытаясь понять, кто это может звать ее прямо посреди улицы столь бесцеремонным образом. Наконец она замечает меня и подходит к экипажу.

— Надо же, мисс Дойл! Вы отлично выглядите. Веселого вам Рождества!

— И вам веселого Рождества.

— Вы надолго в Лондон? — спрашивает она.

— Вернусь в школу сразу после Нового года.

— Какая замечательная случайность! Вы должны обязательно навестить меня.

— О, я бы с удовольствием это сделала! — отвечаю я.

Мисс Мур выглядит изумительно. Она протягивает мне визитную карточку.

— Я сейчас живу на Бейкер-стрит. И завтра весь день буду дома. Можете пообещать, что придете?

— Ой, да, конечно! Это будет великолепно! Ох…

Я умолкаю.

— Что такое?

— На завтра я уже договорилась о встрече с мисс Уортингтон и мисс Брэдшоу.

— Понятно.

Ей незачем что-то говорить. Мы обе слишком хорошо знаем, что именно эти девушки виноваты в ее увольнении.

— Мы все ужасно сожалеем о случившемся, мисс Мур.

— Что сделано — то сделано. Лучше всегда смотреть только вперед.

— Да. Вы правы, безусловно.

— Хотя, будь у меня шанс, я бы с удовольствием поиздевалась слегка над мисс Уортингтон, — говорит мисс Мур, и ее глаза весело блестят. — В ней дерзости куда больше, чем позволительно.

— Да, она довольно нахальная, — смеюсь я.

Как же я соскучилась по мисс Мур!

— А мисс Кросс? Разве вы не увидитесь на каникулах с моей обвинительницей?

Улыбка мисс Мур гаснет, когда она видит изменившееся выражение моего лица.

— Ох, дорогая… я вас расстроила. Извините. Каковы бы ни были мои чувства по отношению к мисс Кросс, вы с ней подруги. С моей стороны это было грубостью.

— Нет, не в этом дело. Просто… Пиппа умерла.

Мисс Мур зажимает рот рукой, чтобы не вскрикнуть.

— Умерла? Когда?

— Два месяца назад.

— Ох, мисс Дойл, простите меня, — говорит мисс Мур, касаясь моей руки. — Я ничего об этом не знала. Я уезжала как раз на эти два месяца. И вернулась только на прошлой неделе.

— Это все из-за эпилепсии, — лгу я. — Вы ведь помните, она страдала припадками.

Меня как будто что-то подталкивает изнутри, мне хочется рассказать мисс Мур всю правду о той ночи… но не сейчас.

— Да, я помню, — кивает мисс Мур. — Мне так жаль… Но сейчас время прощать, а я проявила жестокость… Пожалуйста, передайте мое приглашение мисс Брэдшоу и мисс Уортингтон. Я буду рада их видеть.

— Это очень великодушно с вашей стороны, мисс Мур. Я уверена, мы все с удовольствием послушаем рассказ о вашем путешествии, — говорю я.

— Значит, я расскажу обо всем подробно. Ну, например, завтра в три часа? Я приготовлю очень крепкий чай и турецкие сладости.

Проклятие… Бабушка вряд ли позволит, чтобы я отправилась куда-то в гости без нее.

— Да, мне бы очень хотелось… если бабушка меня отпустит.

— Понимаю, — говорит мисс Мур, отступая от экипажа.

Одноногий мальчишка-нищий появляется рядом с ней.

— Пожалуйста, мисс… один пенни для калеки! — говорит он дрожащими губами.

— Ерунда, — отвечает мисс Мур. — Твоя нога в полном порядке, ты ее просто подогнул. И не лги мне!

— Нет, мисс, — бормочет мальчишка, но я и сама прекрасно вижу очертания его второй ноги.

— Убирайся отсюда, пока я не кликнула констебля!

Вторая нога стремительно появляется на свет, мальчишка сломя голову бросается прочь. Я хохочу.

— Ох, мисс Мур, как я рада вас видеть!

— Я тоже, мисс Дойл. Я обычно днем, от трех до пяти, бываю дома. И приглашаю вас зайти в любой день, когда сможете.

Она делает несколько шагов — и растворяется в толпе, текущей по Оксфорд-стрит. Именно мисс Мур первой рассказала нам об Ордене, и я гадаю, что еще она могла бы поведать… если бы мы осмелились спросить. Конечно, скорее всего, она нас просто выпроводит, если начнем уж слишком приставать с расспросами, но если мы будем вести себя осторожно, она может, наверное, пролить кое-какой свет… А если нет, то в любом случае визит к ней — это повод сбежать из дома бабушки. Мисс Мур — моя главная надежда, что в этих каникулах будет какой-то смысл.

Том возвращается из лавки. Он опускает мне на колени коробку, красиво обернутую в коричневую бумагу и перевязанную бечевкой.

— Ужасающий фруктовый торт. Кто была та женщина?

— Ох, — отвечаю я. — Никто. Учительница.

И, когда экипаж, подпрыгнув, трогается с места, я добавляю:

— Подруга.

ГЛАВА 14

Дом бабушки — это элегантный особняк на Белгрейв-сквер, граничащей с Гайд-парком. Большую часть времени бабушка проводит в загородном поместье и в Лондоне бывает с мая до середины августа, да еще на Рождество. То есть, попросту говоря, она приезжает в Лондон только тогда, когда хочет посмотреть на общество и показаться в нем.

Я чувствую себя очень странно, когда вхожу в незнакомый холл, вижу вешалку для пальто, и небольшой столик под зеркалом, и бордовые обои на стенах, и бархатные занавески с кистями, — я как будто бы должна видеть уют в этих незнакомых вещах, словно передо мной место, которое я должна знать и любить, несмотря на то что никогда прежде здесь не бывала. И хотя тут множество кресел с мягкими подушками, пианино, рождественская елка, украшенная блестками и бантами, и во всех комнатах ярко горят камины — я все равно не чувствую себя дома. Для меня дом — это Индия. Я думаю о нашей домоправительнице Сарите, о ее морщинистом лице и беззубой улыбке… Я вспоминаю дом с широкой открытой террасой, корзину с газетами, стоящую на столе, покрытом красным шелком… Я думаю о матушке и о гулком смехе отца, возвращаясь мыслями в те дни, когда он еще смеялся…

Бабушки нет дома — она отправилась куда-то с ответным визитом, — поэтому меня встречает экономка, миссис Джонс. Она интересуется, хорошо ли я доехала, и я отвечаю — да, прекрасно… все как полагается. Больше нам нечего сказать друг другу, и она просто ведет меня вверх по лестнице; мы минуем два пролета, и я оказываюсь в своей спальне. Это задняя комната, окна выходят на каретные сараи за домом и на узкую дорожку, что ведет к домикам, где живут кучеры с семьями. Пейзаж тусклый и грязноватый, и я пытаюсь представить, каково это — постоянно убирать навоз, подносить лошадям сено и все время видеть перед собой великолепный особняк, полный величественных белых леди, которые могут получить все, чего им только пожелается.

Переодевшись к ужину, я снова спускаюсь вниз. На площадке второго этажа я останавливаюсь. Отец и Том о чем-то спорят за неплотно закрытыми дверями библиотеки, и я подхожу поближе, чтобы послушать.

— Но, отец, — говорит Том, — неужели ты думаешь, что это так уж разумно — нанять кучером иностранца? Осмелюсь предположить, для такой работы можно найти множество трудолюбивых англичан.

Я заглядываю в узкую щель чуть приоткрытой двери. Отец с Томом стоят друг против друга, напряженные, как пружины.

В отце вдруг пробуждается прежний характер:

— В Бомбее у нас было множество преданных индийских слуг, позволь тебе напомнить об этом, Томас.

— Да, отец, но то было в Индии! А теперь мы здесь, среди своих соотечественников, а они все держат кучеров-англичан.

— Ты желаешь оспорить мое решение, Томас?

— Нет, сэр…

— Вот и хорошо.

После неловкого молчания Том осторожно говорит:

— Но ты должен признать, что кое-какие привычки индийцев создавали для тебя проблемы, отец.

— Довольно, Томас Генри! — рявкает отец. — Более никаких обсуждений этого вопроса!

Том вылетает за дверь, чуть не сбив меня с ног.

— Ох, боже мой! — восклицаю я.

А поскольку Том не откликается, я добавляю:

— Ты мог бы и извиниться.

— А ты могла бы и не торчать у замочных скважин и не подслушивать, — огрызается брат.

Я иду к лестнице следом за ним.

— А ты мог бы и помолчать и не указывать отцу, как вести дела, — шепчу я в спину Томасу.

— О да, конечно, ты в этом прекрасно разбираешься, тебе легко говорить! — рычит Том. — Не тебе ведь приходится все свободное время отучать его от всяческой дряни, и только для того, чтобы увидеть, как он без труда снова все находит с помощью какого-то кучера!

Том в ярости бьет кулаком по перилам лестницы. Я не желаю отступать.

— Ты не можешь знать этого наверняка. Зачем тебе это нужно — постоянно изводить отца?

Том резко оборачивается.

— Я… я извожу его?! Да я только и делаю, что стараюсь доставить ему удовольствие, но в его глазах я вечно не прав!

— Это совсем не так, — возражаю я.

У Тома такой вид, будто я его ударила.

— Да откуда тебе знать, Джемма? Он ведь только тебя и любит!

— Том…

Тут невесть откуда возникает высокий дворецкий:

— Ужин подан, мистер Томас, мисс Джемма.

— Да, спасибо, Дэвис, — сквозь зубы цедит Том.

Он резко разворачивается на пятках и уходит.

Ужин проходит в гнетущей атмосфере. Все изо всех сил пытаются выглядеть веселыми и растягивают губы в улыбках, как будто позируют для какой-то рекламы. Мы стараемся игнорировать то, что на самом деле не живем в этом доме все вместе и что это наше первое Рождество без матушки. Никому не хочется заговаривать на эту тему и портить всем вечер, и потому мы заставляем себя вести вежливую беседу, обсуждаем планы на каникулы, говорим о делах в школе и городских сплетнях.

— Как там вообще обстоят дела, в этой школе Спенс, Джемма? — спрашивает отец.

«Ну, видишь ли, моя подруга Пиппа умерла, и на самом деле это случилось по моей вине, и я отчаянно пытаюсь отыскать некий Храм, источник магии сфер, и мне это нужно сделать до того, как Цирцея — злобная особа, убившая матушку, которая тоже была членом Ордена, хотя ты об этом и не знал ничего, — найдет его и начнет творить нечто дьявольское, а потом мне придется каким-то образом связать эту магию, хотя я даже смутного представления не имею, как это сделать… Вот так и обстоят дела».

— Очень хорошо, спасибо.

— А… великолепно. Великолепно.

— Том говорил тебе, что стал ассистентом в Королевском госпитале в Бетлеме? — спрашивает бабушка, подхватывая вилкой основательную порцию горошка.

— Нет, не думаю, что он об этом упоминал.

Том ухмыляется.

— Я стал ассистентом в Королевском госпитале в Бетлеме, — насмешливо повторяет он слова бабушки.

— Том, что такое? — выговаривает ему бабушка без особого энтузиазма.

— Ты имеешь в виду Бедлам, приют для сумасшедших? — спрашиваю я.

Нож Тома звякает о тарелку.

— Мы его так не называем.

— Доедай горошек, Джемма, — говорит бабушка. — Кстати, мы приглашены на бал, который устраивает леди Джордж Уортингтон, супруга адмирала. Это самое желанное для всех приглашение в рождественский сезон. Что представляет собой эта девушка, мисс Уортингтон?

«О, великолепный вопрос. Дайте-ка подумать… Она целовалась в лесу с цыганом, а однажды заперла меня в церкви, потребовав, чтобы я украла вино для причастия. Я видела в свете луны, как она убивает лань, как потом выбирается из оврага — обнаженная, забрызганная кровью. И при этом она, как ни странно, среди моих лучших подруг. Только не спрашивайте почему, я все равно не смогу этого объяснить».

— Живая, энергичная, — отвечаю я.

— Думаю, завтра мы можем навестить мою подругу миссис Роджерс. У нее будет концерт днем.

Я набираю в грудь побольше воздуха.

— Я уже приглашена на завтра, мне нужно отправиться с визитом.

Вилка бабушки замирает на полпути ко рту.

— К кому, Джемма? Почему я не видела никаких визитных карточек? Нет. Абсолютно невозможно. Не обсуждается.

Замечательно. Похоже, мне придется повеситься, разорвав на полосы льняную скатерть.

— Это мисс Мур, учительница из школы Спенс.

Упоминать, что ее из этой школы просто-напросто выгнали, совершенно незачем.

— Она очень популярна среди учениц, ее все любят, а она из всех нас пригласила только троих — мисс Брэдшоу, мисс Уортингтон и меня, — пригласила навестить ее у нее дома! Это большая честь.

— Мисс Брэдшоу… Мы с ней не встречались ли в школе Спенс? Она школьная стипендиатка? — говорит бабушка, хмурясь. — Сирота?

— Разве я вам не говорила еще?

Недавно открывшаяся во мне склонность ко лжи стремительно расцветает, превращаясь в настоящее искусство.

— Не говорила чего?

— Недавно выяснилось, что мисс Брэдшоу — внучатая племянница какого-то герцога, который живет в Кенте, и ведет свое происхождение от русской царской семьи. Какая-то дальняя родственница их царицы.

— Да не может быть! — восклицает Том. — Как это здорово!

— Да, — соглашается бабушка. — Похоже на те истории, что публикуют в книжках за полпенса.

«Именно так, совершенно точно. И не стоит углубляться в эту тему, иначе вас может поразить чересчур большое сходство с этими историями».

— Может быть, мне присмотреться получше к мисс Брэдшоу, раз уж выяснилось, что она наследует состояние, — шутит Том, хотя я подозреваю, что в этой шутке скрыто слишком много серьезности.

— Она весьма не любит охотников за состоянием, — предостерегаю я Тома.

— Ты полагаешь, она найдет меня неприятным? — фыркает Том.

— Если она не слепая и не глухая — да, — огрызаюсь я.

— Ха! Ты побит, дорогой мой! — со смехом говорит отец.

— Джон, не стоит ее поощрять! Джемма, не следует быть столь недоброй к людям, — выговаривает нам бабушка. — Я не знакома с этой мисс Мур. И не уверена, что могу позволить тебе поехать к ней с визитом.

— Она отлично учит рисовать и писать красками, — говорю я.

— И, без сомнения, получает за это хорошую плату. Обычно так и бывает, — говорит бабушка, принимаясь за картошку. — Но твое искусство рисования ничуть не пострадает за время каникул. Тебе лучше проводить время дома или сопровождать меня, когда я поеду с визитами, это поможет тебе обзавестись полезными знакомствами.

Мне хочется стукнуть бабушку за последнее замечание. Мисс Мур стоит десятка этих ее «полезных знакомств». Я откашливаюсь.

— Но мы будем делать разные украшения, чтобы немного порадовать людей, которые лежат в больницах в такое время года. Мисс Мур всегда подчеркивает, что невозможно переусердствовать, проявляя милосердие.

— Это весьма похвально, — кивает бабушка, разрезая свиное филе на крошечные кусочки. — Возможно, я поеду с тобой, чтобы самой взглянуть на эту мисс Мур.

— Нет!

Я почти кричу.

— Я хотела сказать…

А что, собственно, я хотела сказать?

— Мисс Мур ужасно смущается, если ее добрые дела становятся широко известными. Она и другим всегда советует держаться осмотрительно и благоразумно. Как это сказано в Библии…

Я ненадолго замолкаю. Поскольку я никогда не увлекалась чтением Библии, я не имею ни малейшего представления, что в ней вообще говорится.

— Пусть все эти украшения будут только для ушей Господа… ой, то есть для пальцев. Для пальцев Господа.

Я поспешно хватаю чашку и делаю большой глоток чая. Бабушка выглядит несколько смущенной.

— В Библии так сказано? Где именно?

У меня полный рот чая. Я с трудом проглатываю его.

— Псалмы, — выдыхаю я, кашляя.

Отец бросает на меня удивленный взгляд. Он прекрасно понимает, что я лгу.

— Псалмы, говоришь? И какой именно псалом? — продолжает спрашивать бабушка.

Кривая улыбка отца как будто говорит мне: «Ага, вот ты и попалась, девочка!»

Горячий чай проливается в желудок, как мгновенная епитимья.

— Рождественские псалмы.

Бабушка снова принимается шумно жевать.

— Думаю, тебе все же лучше отправиться со мной к миссис Роджерс.

— Матушка, — говорит отец, — наша Джемма — молодая леди, у нее уже есть собственные интересы.

— Собственные интересы? Ерунда! Она еще школу не закончила! — громко хмыкнув, заявляет бабушка.

— Немножко свободы пойдет ей только на пользу, — говорит отец.

— Свобода может привести к разного рода злоключениям, — возражает бабушка.

Она не произносит вслух имени моей матери, но подобная перспектива, безусловно, пугает отца.

— А я не упоминал, что Джемме сегодня невероятно повезло, она на вокзале встретилась с Саймоном Миддлтоном?

Едва успев произнести эти слова, Том понимает, что совершил непоправимую ошибку.

— И как же это случилось? — резко спрашивает отец.

Том бледнеет.

— Ну… я не мог найти кэб, и, понимаешь, там по дороге было ужасающее скопление экипажей, на…

— Мальчик мой, — перебивает его отец, — ты хочешь сказать, что моя дочь была совершенно одна на вокзале Виктория?

— Всего несколько мгновений! — бормочет Том.

Кулак отца с размаху опускается на стол, отчего наши тарелки подпрыгивают, а бабушкина рука дрожит.

— Ты сегодня весь день меня разочаровываешь.

С этими словами отец уходит из комнаты.

— Да я всегда тебя разочаровываю, — бормочет Том.

— Я очень надеюсь, что ты понимаешь, что делаешь, Томас, — шепчет бабушка. — У него и так настроение с каждым днем все хуже.

— Но я, по крайней мере, стремлюсь хоть что-нибудь сделать, — с горечью произносит Том.

В столовую входит миссис Джонс.

— Все в порядке, мадам?

— Да, в полном. Мистер Дойл съест пирожное и выпьет чаю попозже, — отвечает бабушка таким тоном, словно ничего важнее пирожного в мире не существует.

После этого чрезвычайно нерадостного обеда мы с отцом сидим за шахматным столиком. Руки у отца дрожат, но соображает он на удивление хорошо. И всего за шесть ходов полностью разбивает меня, ставит шах и мат.

— Невероятно! — восклицаю я. — И как только тебе это удалось?

Он стучит пальцем по голове.

— Необходимо понимать своего противника, знать, как он думает.

— И как же я думаю?

— Ты видишь тот ход, который кажется очевидным, и принимаешь его как единственно возможный, и поспешно двигаешь фигуру, не думая о последствиях, не пытаясь понять, есть ли какой-то другой вариант. И это делает тебя уязвимой.

— Но это и был единственно возможный ход, — возражаю я.

Отец поднимает палец, заставляя меня умолкнуть. И расставляет фигуры на доске так, как они стояли два хода назад.

— Вот, смотри.

Но я вижу то же самое, что и до этого.

— Твоя королева открыта.

— Поспешность, поспешность… Просчитай несколько ходов вперед.

Я по-прежнему вижу только королеву.

— Извини, отец. Я не понимаю.

Он показывает возможное развитие событий. Слон замер в ожидании, завлекая меня в пиковое положение, откуда уже невозможно отступить.

— Весь секрет в том, чтобы как следует подумать, — улыбается отец. — Так сказала бы твоя матушка.

Матушка. Он произнес это вслух, слово, которое не следовало бы произносить.

— Ты очень, очень на нее похожа. Как мне ее не хватает!

Он закрывает лицо ладонями и всхлипывает.

Я не нахожусь, что сказать. Ни разу в жизни не видела отца плачущим.

— Мне тоже ее не хватает.

Отец достает из кармана носовой платок и сморкается.

— Мне так жаль, малышка…

Но тут его лицо светлеет.

— Я приготовил тебе подарок на Рождество. Как думаешь, если я отдам его тебе раньше времени, будет ли это значить, что я тебя балую?

— Да, еще и как! — восклицаю я, стараясь хоть как-то поднять ему настроение. — И где он?

Отец подходит к старинной застекленной горке и дергает дверцы.

— Ох… заперто. Уверен, ключи лежат в комнате бабушки. Ты не могла бы принести их, дорогая?

Я несусь в комнату бабушки, нахожу ключи на ее ночном столике и возвращаюсь обратно. Руки отца дрожат так, что он с трудом может отпереть дверцы.

— Это драгоценности? — спрашиваю я.

— Можно и так сказать, мне кажется.

С некоторым усилием он открывает стеклянные дверцы и передвигает предметы, стоящие внутри, в поисках чего-то.

— Куда же я это положил? Погоди-ка…

Он открывает незапертый ящик внизу и достает из него нечто, завернутое в красную бумагу, с веточкой остролиста под лентой.

— Надо же… она все время лежала там, в ящике.

Я кладу пакет на кушетку и срываю хрустящую бумагу. В свертке я нахожу экземпляр «Сонетов с португальского» Элизабет Баррет Браунинг.

— Ох, — выдыхаю я, надеясь, что в моем голосе не слышится разочарования. — Книга.

— Да, она принадлежала твоей матери. Это ее любимые стихи. Она обычно читала их мне по вечерам…

Он умолкает, не в силах продолжать.

— Отец?..

Он обнимает меня, прижимает к себе.

— Я так рад, что ты дома, Джемма…

Я чувствую, что должна что-то сказать, но что именно — не знаю.

— Спасибо за книгу, папа…

Он отпускает меня.

— Да. Наслаждайся ею. И… ты не могла бы отнести обратно ключи?

Входит миссис Джонс.

— Извините меня, сэр. Вот это только что принес посыльный, для мисс Джеммы.

— Да-да, — несколько раздраженно откликается отец.

Миссис Джонс подает мне сверток и письмо.

— Спасибо, — благодарю ее я.

В письме содержится официальное приглашение на ужин, адресованное бабушке.

Виконт и леди Денби были бы рады присутствию на ужине мистера Джона Дойла, миссис Уильям Дойл, мистера Томаса Дойла и мисс Джеммы Дойл — во вторник, семнадцатого, в восемь вечера. Мы были бы рады получить ответ.

Можно не сомневаться, бабушка с превеликим удовольствием ответит согласием.

Так, теперь пакет. Сорвав бумагу, я нахожу прекрасную бархатную коробочку от Саймона Миддлтона с приложенной к ней запиской, гласящей: «Для хранения всех ваших тайн».

Удивительно, однако отец не задает мне ни единого вопроса о подарке.

— Джемма, детка, — рассеянно говорит он. — Отнеси обратно ключи. Ты ведь у меня золотая девочка?

— Да, отец, — говорю я и целую его в лоб.

Я бодро направляюсь в комнату бабушки, кладу ключи на прежнее место, потом бегу в свою спальню, ложусь на кровать и рассматриваю замечательный подарок. Я снова и снова таращусь на записку, изучаю почерк Саймона, восхищаюсь сильными, красиво очерченными буквами. Саймон Миддлтон. Еще вчера я даже не подозревала о его существовании. А теперь только о нем и думаю. Странно, какие иной раз повороты совершает жизнь.

Должно быть, я задремала, потому что просыпаюсь от громкого стука в дверь. Часы показывают половину первого. В комнату врывается Том. Он ужасно зол.

— Это ты дала ему эту дрянь?

— Ч… что? — изумляюсь я, и сон мгновенно слетает с меня.

— Ты дала это отцу?

Том сжимает в руке коричневую бутылочку. Опиум.

— Конечно, нет! — возмущаюсь я, окончательно приходя в себя.

— Тогда, скажи на милость, где он это раздобыл?

Том вообще-то не вправе влетать вот так в мою спальню и нападать на меня.

— Я не знаю, но я ничего такого ему не давала! — отвечаю я весьма резко.

— Я запер его в старинной горке. А ключи есть только у меня и бабушки!

Я опускаюсь на кровать, ошеломленная до головокружения.

— Ох, нет… Он попросил меня открыть горку, чтобы заранее отдать мне рождественский подарок…

— Я ведь предупреждал тебя, он очень хитер! Разве не так?

— Да, ты предупреждал, — соглашаюсь я, не в силах поверить во все это. — Мне очень жаль, Том.

Брат нервно запускает пальцы в волосы.

— Он уже так хорошо справлялся…

— Мне очень жаль… — повторяю я, хотя это не утешает ни Тома, ни меня. — А не лучше ли просто выбросить это в мусор?

— Нет, — качает головой Том. — Мы не можем это полностью выбросить. Пока не можем.

Он протягивает мне бутылочку.

— Возьми ее и спрячь… но так, чтобы он не смог найти.

— Да, конечно…

Бутылочка, оказавшаяся в моей ладони, почти горячая. Такая маленькая вещица. И такая могущественная.

Когда Том ушел, я открыла подарок Саймона и подняла фальшивое дно.

«Для хранения всех ваших тайн…»

Я кладу бутылочку в потайное отделение и возвращаю на место донышко. Опиум как будто перестает существовать.

ГЛАВА 15

Бабушка так и не смягчилась и не позволила мне навестить мисс Мур, зато разрешила отправиться по магазинам, за рождественскими подарками, вместе с Фелисити и Энн, с условием, что нас будет сопровождать в роли дуэньи горничная Фелисити. Когда карета Фелисити подкатывает к нашему дому, я так рада видеть подруг — и так отчаянно желаю сбежать поскорее от ужасно скучной бабушки, — что едва ли не бегом бросаюсь навстречу ей.

Энн одета весьма элегантно во что-то из гардероба Фелисити, у нее на голове — новенькая зеленая фетровая шляпка. Энн уже начинает выглядеть как настоящая дебютантка. Хотя по сути она выглядит как двойник Фелисити.

— Ох, Джемма, как это прекрасно! Никто и не догадывается, что я не принадлежу к их кругу! Мне за все это время не пришлось вымыть ни единой тарелки, и никто надо мной не смеется! Как будто я и вправду потомок какой-нибудь царицы!

— Но ведь…

Энн продолжает болтать, не слушая:

— Нас пригласили в оперу. И еще я буду танцевать на рождественском балу, как будто я член их семьи!

Энн радостно улыбается, глядя на Фелисити, которая держит ее за руку.

— А сегодня, попозже…

— Энн, — тихо произносит Фелисити предостерегающим тоном.

Энн смущается и слегка розовеет.

— Ох, прости, Фелисити.

— А в чем дело? — спрашиваю я, немного раздраженная их непонятной близостью.

— Ничего, — бормочет Энн. — Мне не следовало говорить…

— Это невежливо — секретничать вот так, — с излишним пылом говорю я.

— Просто мы сегодня вместе с моей матерью поедем в клуб, на чай, — говорит Фелисити. — Вот и все.

Но меня она не приглашает отправиться с ними. У меня внезапно пропадает вся радость от встречи. Мне хочется, чтобы они обе очутились где-нибудь подальше.

— Ох, Джемма, не надо так дуться! Я бы и тебя пригласила, но в клуб очень трудно провести более одного гостя!

Вряд ли в этом все дело, но что я могу изменить?

— Не беспокойся, — говорю я. — Я уже приглашена кое-куда.

— В самом деле? — спрашивает Энн.

— Да, я встречаюсь с мисс Мур, — лгу я.

Они разевают рты, когда я рассказываю им о встрече с учительницей. Я от души веселюсь, видя их изумление.

— Я подумала, что смогу расспросить ее об Ордене. Так что, сами понимаете, я просто не смогла бы…

— Ты не можешь пойти к ней без нас! — возмущается Фелисити.

— Но вы же идете в клуб твоей матушки без меня, — напоминаю я. Фелисити нечего на это возразить. — Ну что, едем в магазины на Регент-стрит?

— Нет, — отвечает Фелисити. — Мы поедем вместе с тобой к мисс Мур.

Энн надувает губки.

— Я думала, мы поищем для меня пару новых перчаток. До Рождества осталось всего девять дней, в конце-то концов. Кроме того, мисс Мур наверняка ненавидит нас за то, что случилось.

— Нет, ненависти к вам у нее нет, — говорю я. — Она всех нас давно простила. И очень огорчилась, узнав о смерти Пиппы.

— Значит, все в порядке, — говорит Фелисити и берет меня под руку. — Мы сейчас все вместе навестим мисс Мур. А потом Джемма поедет с нами на чай в клуб.

— А как же Франни? — упрямится Энн. — Ты ведь знаешь, она сразу разболтает о том, что мы отправились в какое-то незнакомое место.

— О Франни можешь не беспокоиться, — говорит Фелисити.

Мы подъезжаем к скромному жилищу мисс Мур на Бейкер-стрит. Франни, горничная миссис Уортингтон, вся сплошное внимание, она готова заметить любое нарушение приличий с нашей стороны, чтобы сразу же доложить обо всем матери Фелисити и моей бабушке. Франни ненамного старше нас. И ей, наверное, совсем не радостно сопровождать нас, постоянно видеть другую жизнь, жизнь, в которой ей нет места. Но если даже она и недовольна чем-то, она никогда не осмелится сказать об этом вслух. И тем не менее недовольство все же можно прочитать в ее поджатых губах, в том, как она делает вид, будто вовсе на нас не смотрит, хотя и ясно, что она замечает абсолютно все.

— Предполагалось, что я буду сопровождать вас в магазины, мисс, — говорит она.

— Наши планы немного изменились, Франни, — равнодушно произносит Фелисити. — Матушка попросила меня навестить одну свою подругу, которая заболела. Это ведь очень важно — проявить милосердие, тебе так не кажется?

— Она ничего мне об этом не говорила, мисс.

— Но ты ведь и сама знаешь, что матушка вечно обо всем забывает. Она так занята!

Кучер помогает нам выйти из кареты. Франни собирается следовать за нами. Фелисити останавливает ее с холодной улыбкой:

— Ты можешь подождать нас в карете, Франни.

Франни, прекрасно обученная горничная, знающая свое место, все-таки сомневается; на ее обычно безмятежном лице отражается борьба чувств; она прищуривает глаза, ее рот приоткрывается… и наконец она решается на протест.

— Но миссис Уортингтон велела постоянно быть рядом с вами, мисс.

— Ты именно так и делаешь. Но в гости ждут только нас троих, а не нас троих с прислугой.

Когда Фелисити становится вот такой, я ее ненавижу.

— Холодно как! — говорю я, надеясь, что намек будет понят.

— Я уверена, Франни не забудет свое место и свои обязанности.

Фелисити одаряет горничную улыбкой, которая могла бы сойти за вежливую, если бы я не ощущала скрытую за ней жестокость.

— Да, мисс, — бормочет Франни.

Она опускает голову, ныряет в карету и забивается в самый дальний угол, чтобы ждать нас целый час или около того.

— Ну вот, теперь у нас впереди приятное время без шпиона моей матушки, — говорит Фелисити.

Вот, значит, в чем дело. Фелисити совсем не хотела быть грубой с Франни; ей просто хотелось отомстить за что-то своей матери.

Энн стоит с неуверенным видом, глядя на карету.

— Ты идешь? — спрашивает Фелисити.

Энн быстро возвращается к карете, снимает пальто и подает его благодарной Франни. А потом, не говоря ни слова, проплывает мимо меня и изумленной Фелисити и звонит в дверной звонок, сообщая о нашем прибытии.

— Вот тебе и благодарность, — ворчит Фелисити, когда мы с ней идем вдогонку за Энн. — Я пригласила ее к себе домой, превратила в особу из русской царской семьи, и теперь она уж слишком вошла в роль.

Дверь открывается. Хмурая старая женщина, щурясь и уперев руки в пышные бедра, появляется на пороге и смотрит на нас.

— Оу! Это кто тут? Говорите же! Я не могу тут целый день стоять и просто так таращиться, как вы. У меня дел хватает.

— Добрый день, — начинаю я.

Нетерпеливая особа сразу меня перебивает. Она еще сильнее щурится, поворачивая голову в мою сторону. Я подозреваю, что она почти ничего не видит.

— Если вы собираете разные вещи для бедных, так вы не по адресу попали, можете уходить.

Фелисити вскидывает руку.

— Я мисс Уортингтон. Мы пришли навестить мисс Мур. Мы ее ученицы.

— Ученицы, говорите? Что-то ничего она мне не говорила ни о каких таких ученицах, — хмыкая, ворчит женщина.

— Разве не говорила, миссис Портер? Я уверена, что упоминала об этом вчера.

Это наша мисс Мур спускается по лестнице, чтобы спасти нас.

— Очень странно, мисс Мур. Если такое будет постоянно повторяться, мне придется поднять плату за комнаты. Хорошие комнаты, да вы и сами знаете. Их многие хотели бы снять.

— Да, разумеется, — соглашается мисс Мур.

Миссис Портер снова поворачивается к нам, ее грудь вздымается от гневных вздохов.

— Мне бы хотелось знать поточнее, кто и когда приходит в мой дом. Одинокая женщина должна быть очень осторожной в наше время. А у меня респектабельный дом. Вы можете кого угодно спросить, и вам скажут, что миссис Портер — респектабельная дама.

Я начинаю бояться, что нам придется весь день так и простоять тут на холоде. Но мисс Мур подмигивает нам и заводит в дом.

— Совершенно верно, миссис Портер. Я в будущем всегда буду оповещать вас заранее. Как приятно снова вас видеть, девушки! Какой чудесный сюрприз!

— Как поживаете, мисс Мур?

Фелисити пожимает руку нашей бывшей учительнице, и Энн делает то же самое. Обе стараются соблюдать все правила хорошего тона, чтобы скрыть смущение из-за того, как безобразно когда-то поступили с ней. А мисс Мур улыбается как ни в чем не бывало.

— Миссис Портер, позвольте представить вам мисс Энн Брэдшоу, мисс Джемму Дойл и мисс Фелисити Уортингтон. Мисс Уортингтон — дочь нашего любимого сэра Джорджа Уортингтона, адмирала.

Миссис Портер судорожно вздыхает и выпрямляется.

— Да не может быть! Ох, вы только представьте… Дочь адмирала — в моем доме?

Приняв меня за Фелисити, близорукая миссис Портер хватает мои руки и трясет их так, что я пугаюсь, как бы они не оторвались.

— Ох, мисс, какая честь для меня, должна вам сказать! Мой покойный мистер Портер и сам ведь был моряком. Вон его портрет, на стене.

Она показывает на висящую на стене дурно написанную картину, изображающую терьера, наряженного в елизаветинский гофрированный воротник. Выражение собачьей морды таково, словно несчастный пес умоляет меня поскорее отвернуться и оставить его наедине с его унижением.

— Ох, за это нужно бы выпить по глоточку портвейна! — восклицает миссис Портер. — Вы согласны, мисс Мур?

— Возможно, в другой раз, миссис Портер. Я должна провести с девушками урок, иначе адмирал весьма нелюбезно обойдется со мной, — говорит мисс Мур, и ложь в ее устах звучит совершенно естественно и убедительно.

— Ну, я-то вас ни за что не выдам! — Миссис Портер улыбается, как истинная заговорщица, демонстрируя зубы, щербатые и желтые, как клавиши древнего пианино. — Миссис Портер умеет хранить секреты! Уж в этом не сомневайтесь.

— Я и не сомневаюсь, миссис Портер. Спасибо за хлопоты.

Мисс Мур ведет нас по лестнице на третий этаж, в свое скромное жилище. Бархатная кушетка, цветастые ковры и тяжелые занавески на окнах отражают вкусы миссис Портер. Но битком набитые книгами полки и письменный стол, заваленный рисунками, безусловно принадлежат мисс Мур. В углу пристроился старый глобус на деревянной подставке. Картины, в основном пейзажи, сплошь закрывают одну стену. На другой расположилась коллекция экзотических масок, ужасных в их яростной красоте.

— Ох, боже! — вздыхает Энн, разглядывая их.

— Они все с Востока, — говорит мисс Мур. — Вам нравятся мои маски, мисс Брэдшоу?

Энн вздрагивает.

— Они выглядят так, словно готовы нас сожрать!

Мисс Мур чуть наклоняется к ней.

— Ну, думаю, только не сегодня. Я их уже накормила.

Энн далеко не сразу понимает, что мисс Мур шутит. Следует неловкое молчание, и я думаю, что совершила ужасную ошибку, приведя сюда подруг. Надо было прийти одной.

— А вот это похоже на Абердин, — говорит наконец Фелисити, показывая на пейзаж с холмами и розовато-пурпурным вереском.

— Да, вы угадали. Вам приходилось бывать в Шотландии, мисс Уортингтон? — спрашивает мисс Мур.

— Однажды, на каникулах. Как раз перед тем, как моя мать уехала во Францию.

— Чудесная страна, — замечает мисс Мур.

— А ваша семья живет в Шотландии? — с напускной сдержанностью спрашивает Фелисити.

— Нет. К сожалению, мои родители давно умерли. У меня совсем не осталось родных, кроме очень дальних в Шотландии, но они настолько глупые, что кто угодно предпочтет стать сиротой, лишь бы не жить с ними.

Мы смеемся, услышав это. Так замечательно, что с мисс Мур не приходится постоянно изображать почтительность к старшим.

— А вы много путешествовали, мисс Мур? — спрашивает Энн.

— Ну-у… — тянет мисс Мур, одновременно кивая. — Вот это осталось у меня на память о чудесных поездках.

Она широким жестом обводит множество рисунков и картин, висящих на стене: пустынный пляж, бушующее море, пасторальный английский луг.

— Путешествия развивают ум так, как мало что может это сделать. Они обладают особым гипнотизмом, и я всегда пребываю под их чарами.

Я узнаю место, изображенное на одной картине.

— А вот это — пещера за школой Спенс?

— Совершенно верно.

Нас снова охватывает неловкость, потому что мы прекрасно помним: из-за посещения этой самой пещеры мисс Мур и уволили.

Мисс Мур приносит чай, сдобные пышки, хлеб и масло.

— А вот и чай, пусть несколько скромный, — говорит она и ставит поднос на небольшой столик.

Часы нервно отсчитывают секунды, пока мы понемногу угощаемся. Фелисити то и дело негромко откашливается. Она ждет, когда же я наконец начну расспрашивать мисс Мур об Ордене, как обещала. Но мне это уже не кажется хорошей идеей.

— Наверное, в комнате слишком тепло, мисс Уортингтон? — спрашивает мисс Мур, когда Фелисити откашливается в четвертый раз.

Фелисити качает головой. И под столом пинает меня ботинком.

— Ох!..

— Мисс Дойл? С вами все в порядке? — спрашивает мисс Мур.

— Да, спасибо, все прекрасно, — говорю я, отодвигая ноги подальше от Фелисити.

— Расскажите мне, леди, как обстоят дела в школе Спенс? — спрашивает мисс Мур, спасая меня.

— У нас новая учительница, — брякает Энн.

— Вот как? — произносит мисс Мур, намазывая маслом тонкий ломтик подсушенного хлеба.

Ее лицо ничегошеньки не выражает. Не понять, что она чувствует при известии о том, что ее место уже занято.

— Да, — продолжает Энн. — Это некая мисс Мак-Клити. Она приехала к нам из Уэльса, из школы Святой Виктории.

Нож странно дергается в руке мисс Мур, и на ее большом пальце остается жирный мазок масла.

— Ну, вряд ли я от этого стану вкуснее. — Мисс Мур улыбается, и мы смеемся над ее шуткой. — Святая Виктория? Не могу сказать, что слышала о такой школе. И ваша мисс Мак-Клити хорошая учительница?

— Она учит нас стрелять из лука, — сообщает Фелисити.

Мисс Мур вскидывает брови.

— Весьма необычно!

— Фелисити отлично стреляет, — говорит Энн.

— Я и не сомневаюсь в этом, — кивает мисс Мур. — Мисс Дойл, а что вы думаете об этой мисс Мак-Клити?

— Я пока не знаю точно.

Мы с Фелисити обмениваемся взглядом, и это не ускользает от внимания мисс Мур.

— Не показалось ли мне некоторое недовольство?

— Джемма уверена, что она ведьма! — признается Фелисити.

— В самом деле? Вы видели, как она летала на метле, мисс Дойл?

— Я никогда не говорила, что она — ведьма! — протестую я.

Энн подпрыгивает на месте, охваченная волнением. Она обожает колдовские интриги.

— Джемма говорила, что эта мисс явилась в школу Спенс посреди ночи — и как раз тогда, когда бушевала ужасная буря!

Глаза мисс Мур широко распахиваются.

— Святые небеса! Сильный дождь? В декабре? В Англии? Ну, это уж точно признак чего-то сверхъестественного.

Все хохочут, ведь зимний дождь у нас — обычное явление.

— Но прошу, продолжайте. Мне хочется услышать дальнейшее. Мисс Мак-Клити жарила детей в печи?

Фелисити и Энн снова весело хихикают.

— Они с миссис Найтуинг ходили в восточное крыло, — говорю я. — Я случайно их подслушала, они говорили о том, что нужно спрятать нечто в Лондоне. Они строят какие-то совместные планы.

Фелисити сердито смотрит на меня.

— Ты нам об этом не говорила!

— Это случилось в ночь перед моим отъездом из школы. Я осталась одна на всем нашем этаже. Они заметили, что я стою за дверью, и очень сильно разозлились. А потом мисс Мак-Клити принесла мне теплого молока с мятой.

— С мятой? — повторяет мисс Мур, сильно хмуря брови.

— Она сказала, что это поможет мне заснуть.

— Да, эту траву используют для успокоения. Любопытно, что ей это известно.

— И она носит странное кольцо, с двумя переплетшимися змеями.

— Змеи, говорите? Странно.

— И еще она расспрашивала меня о моем амулете! — добавляю я. — И о моей матери.

— И что вы ей рассказали? — спрашивает мисс Мур.

— Ничего, — отвечаю я.

Мисс Мур делает глоток чая.

— Понимаю.

— Она — давняя подруга миссис Найтуинг, хотя и выглядит на несколько лет моложе, — задумчиво произносит Фелисити.

Энн пожимает плечами.

— Может, она совсем и не молодая. Может, она просто заключила договор с дьяволом.

— Не слишком это удачный договор, если ей приходится до сих пор преподавать в английской школе для девочек, — сухо замечает мисс Мур.

— А может быть, она — Цирцея, — говорю я наконец.

Рука мисс Мур замирает в воздухе, не донеся чашку с чаем до рта.

— Вы меня запутали.

— Цирцея. Сара Риз-Тоом. Та самая девушка из школы Спенс, которая устроила пожар и погубила Орден… ну, по крайней мере, так было написано в дневнике Мэри Доуд. Вы помните этот дневник? — едва дыша, говорит Энн.

— Помню ли? Да разве такое можно забыть? Эта маленькая тетрадка как раз и стала ведь поводом к моему увольнению.

Мы снова неловко замолкаем. Если бы мисс Мур не застала нас за чтением этого дневника, если бы она не прочла нам вслух несколько страниц из него, она, возможно, и не была бы уволена из школы Спенс. Но случилось именно так, и тут уж ничего не изменишь.

— Нам так жаль, мисс Мур, — говорит Энн, уставившись на турецкий ковер.

Фелисити добавляет:

— Видите ли, в основном это Пиппа затеяла.

— Вот как? — вопросительно произносит мисс Мур. Мы с виноватым видом пьем чай. — Поосторожнее с обвинениями. Они могут сработать как бумеранг. Ну, в любом случае все в прошлом. Вот только эта Сара Риз-Тоом, Цирцея… если она действительно существовала…

— Конечно, она существовала! — настойчиво произношу я.

Мне ведь это известно наверняка.

— …то разве она не погибла в том пожаре в школе Спенс?

— Нет, — сообщает Фелисити, широко раскрыв глаза. — Она хотела, чтобы все так думали, считали ее умершей! А сама до сих пор бродит где-то вокруг.

Мое сердце отчаянно колотится, словно собираясь выскочить из груди.

— Мисс Мур… Мы думали, то есть мы вообще-то надеялись, что вы можете рассказать нам побольше об Ордене.

Взгляд мисс Мур становится ледяным.

— Мы ведь оставили это в прошлом.

— Да, но теперь-то это никому не грозит, вы ведь уже не работаете в школе Спенс, — бесцеремонно заявляет Фелисити.

Мисс Мур фыркает:

— Мисс Уортингтон, ваша дерзость меня просто изумляет!

— Но мы думали, — запинаясь, говорю я, — что вы знаете что-то конкретное и можете нам рассказать. Об Ордене. О вас самой.

— Обо мне самой? — повторяет мисс Мур.

— Да, — киваю я, чувствуя себя глупее некуда, но возможности отступить у меня уже нет, остается только продолжать. — Мы подумали, что вы, возможно… ну… тоже состояли в их рядах…

Итак, все сказано. Чайная чашка дрожит в моей руке. Я жду, что мисс Мур выбранит нас, или прогонит прочь, или признается, что ей все известно, или еще что-нибудь… Но я оказалась не готова к ее смеху.

— Вы думали… Что я?.. Ох, великие небеса!

Она хохочет, не в силах остановиться.

Энн и Фелисити тоже начинают смеяться, как будто они с самого начала считали все это глупостью. Предательницы.

— Ох, милые мои, — говорит наконец мисс Мур, вытирая глаза. — Конечно, это правда. Я — великая волшебница Ордена. Живу здесь, в трех крошечных комнатках, беру учеников, чтобы платить за квартиру… и все это просто хитрость, искусная маскировка моей истинной натуры.

Щеки у меня пылают.

— Извините. Мы, — я особенно подчеркиваю это слово, — думали, что если уж вам столь многое известно об Ордене…

— Ох, милые мои! Как я, должно быть, вас разочаровала!

Мисс Мур долгим взглядом окидывает комнату, задерживаясь на картинах — на изображении морского берега, на пещере за школой Спенс, на масках на противоположной стене… Я боюсь, что мы по-настоящему расстроили ее.

— Но почему вас так интересует Орден? — спрашивает она наконец.

— Потому что это были женщины, обладавшие большой силой, — говорит Фелисити. — Это так не похоже на нашу жизнь.

— Но на троне в нашей стране восседает именно женщина, — напоминает мисс Мур.

— Это по божественному праву королей, — бормочет Энн.

Мисс Мур улыбается с легкой горечью.

— Да, верно.

— Наверное, все дело в том дневнике, это он нас так заинтересовал, — говорю я. — Вообразите только такой мир — те сферы, — где правят женщины, где девушка может иметь все, что ей захочется.

— Да, это действительно должно быть замечательное место, — соглашается мисс Мур и делает глоток чая. — Признаю, сама идея Ордена, истории о нем зачаровывают меня с детства. Наверное, когда я была в вашем возрасте, мне нравилась и мысль о том, что существует некое место, полное магии…

— Но… но что, если сферы и вправду существуют? — спрашиваю я.

Мисс Мур ставит чашку на боковой столик и откидывается на спинку кресла, нащупывая карманные часы, которые висят у нее на поясе.

— Ладно, я готова сыграть в эту игру. Что, если сферы существуют? Как они могли бы выглядеть?

— Они так прекрасны, что это невозможно вообразить, — мечтательным тоном произносит Энн.

Мисс Мур показывает на свой рисунок.

— Ах… Похоже на Париж?

— Лучше! — восклицает Энн.

— Да откуда тебе знать? Ты же никогда не бывала в Париже! — насмешливо произносит Фелисити.

И, не обращая внимания на реакцию Энн, продолжает:

— Представьте себе мир, в котором осуществляются все ваши желания. С деревьев летит цветочный дождь. Капли росы на ваших руках превращаются в бабочек.

— И еще там есть река. Когда вы в нее смотритесь, вы становитесь прекрасной, — говорит Энн. — Такой прекрасной, что никто уже не может вас не заметить.

— Звучит заманчиво, — мягко говорит мисс Мур. — А что еще там есть? Вы ведь говорите «сферы», во множественном числе. Как выглядят другие?

— Мы не знаем, — говорю я.

— Мы пока что… не воображали остальное, — говорит Энн.

Мисс Мур пододвигает к нам тарелку с пышками.

— А кто живет в этих сферах?

— Духи и разные существа. Некоторые из них не слишком приятны, — говорит Энн.

— И они хотят захватить власть над магией, — поясняю я.

— Над магией? — повторяет мисс Мур.

— Ох, да! — восклицает Фелисити. — Там все пронизано магией. Там ее очень много! И те существа готовы на все, чтобы ее заполучить.

— На все?

— Да, на все! — подтверждает Энн.

— Но могут ли они до нее добраться? — спрашивает мисс Мур.

— Теперь могут. Прежде магия была надежно скрыта при помощи рун, — продолжает Энн, откусывая от пышки. — Но руны разбиты, и магия вырвалась на свободу, так что любой может использовать ее как ему вздумается.

У мисс Мур такой вид, будто она хочет задать еще один вопрос, но тут вмешивается Фелисити.

— И Пиппа живет там, и она так же прекрасна, как всегда, — говорит она.

— Должно быть, вы ужасно по ней скучаете, — говорит мисс Мур. Она так и эдак вертит в пальцах карманные часы. — И подобные истории — замечательный способ вспоминать о ней.

— Да, — соглашаюсь я, надеясь, что у меня при этом не слишком виноватый вид.

— Хорошо… Но теперь, когда магия высвободилась, как вы говорите, что происходит? Вы как-то связались с другими членами Ордена? Вместе творите разные фокусы?

— Нет. Они все или убиты, или где-то прячутся, — говорит Фелисити. — И очень даже плохо, что магия на свободе.

— В самом деле? Но почему?

— Некоторые духи могут воспользоваться ею с дурными целями, — объясняет Фелисити. — Они могут с ее помощью прорваться в этот мир или провести Цирцею в сферы. Вот потому-то мы и должны найти Храм.

Мисс Мур смущена.

— Похоже, мне нужно все записывать, чтобы не потерять нить истории. Что за Храм, можете вы мне объяснить?

— Это особый тайный источник магии в сферах, — отвечаю я.

— Тайный источник? — повторяет мисс Мур. — И где он находится, этот Храм?

— Мы не знаем, — пожимаю плечами я. — Мы его пока что не нашли. Но когда найдем, мы сможем опять связать магию и создать новый Орден.

— Bon courage[3] в таком случае, — говорит мисс Мур. — Какая чудесная история, она просто захватывает.

Часы на каминной полке бьют четыре раза. Мисс Мур сверяет с ними свои карманные часы.

— О, они точны, как обычно.

— Уже четыре часа? — испуганно вскакивает Фелисити. — Мы же должны встретиться с матушкой в половине пятого!

— Ох, вот незадача! — огорчается мисс Мур. — Но вы должны обязательно зайти ко мне еще раз. Или мы можем встретиться где-нибудь. Кстати, сейчас в частной галерее в Челси готовится великолепная выставка, она откроется в четверг. Может, пойдем на нее?

— Да! — одновременно восклицаем мы.

— Очень хорошо, — кивает мисс Мур и встает.

Она помогает нам надеть пальто. Мы натягиваем перчатки, завязываем ленты шляпок.

— Так значит, вы ничего больше не можете рассказать нам об Ордене? — осторожно спрашиваю я.

— Неужели вы испытываете такое отвращение к чтению, милые леди? Если бы я захотела узнать побольше о чем бы то ни было, я бы уж наверняка отыскала одну-две хорошие книги на эту тему, — говорит мисс Мур, провожая нас вниз по лестнице.

Внизу нас ждет миссис Портер.

— Ну, где же ваши чудесные рисунки? — спрашивает домовладелица, оглядывая нас и ожидая увидеть в наших руках листы бумаги или мелки. — Не стесняйтесь, покажите их старой Портер.

— Боюсь, нам нечего показать, — говорит Энн.

Лицо миссис Портер омрачается.

— Ох, мисс Мур, у меня респектабельный дом! Вы говорили, что адмирал платит за уроки. Но если вы ничего не нарисовали, чем вы занимались там все это время?

Мисс Мур наклоняется к миссис Портер, и той приходится отступить на шаг.

— Колдовством! — зловеще шепчет мисс Мур. — Идемте же, леди. Застегните пальто. Ветер сегодня нападает не шутя, и он не берет пленных.

Мисс Мур выпроваживает нас за дверь, а миссис Портер кричит нам вслед:

— Мне это не нравится, мисс Мур! Мне это совсем не нравится!

Мисс Мур даже не оглядывается, продолжая улыбаться.

— Значит, увидимся в четверг, — говорит она и машет нам на прощание рукой.

И с этим мы наконец расстаемся.

ГЛАВА 16

— Получается, мы зря потратили день. Мисс Мур ничего не знает ни об Ордене, ни о сферах. Надо было вместо этого отправиться по магазинам, — ворчит Фелисити, когда мы едем в клуб ее матери.

— Я вас не заставляла идти со мной, — отвечаю я.

— Может быть, Пиппе повезет и она найдет этот Храм, — с надеждой в голосе говорит Энн.

— Уже два дня прошло, — напоминает Фелисити. — Мы ей обещали вернуться как можно скорее.

— Да как же нам здесь найти возможность собраться вместе, да еще и втайне от всех? — возражаю я.

— Предоставьте это мне, — заявляет Фелисити.

Мы приехали. Дверь перед нами распахивает служитель в белых перчатках. Фелисити предъявляет карточку своей матери, и высокий тощий мужчина внимательно рассматривает ее.

— Мы — гости леди Уортингтон, моей матери, — высокомерно бросает Фелисити.

— Прошу прощения, мисс, тут не принято приглашать больше одного гостя. Таковы правила клуба «Александра». Мне очень жаль, только правила — это правила.

Служитель изо всех сил старается изобразить сочувствие, но в его улыбке я вижу легкий намек на удовлетворение. Фелисити окатывает мужчину в новенькой униформе ледяным взглядом.

— Да ты знаешь, кто это? — говорит она таким насмешливым и громким шепотом, что сразу привлекает внимание всех стоящих неподалеку. — Это мисс Энн Брэдшоу, недавно найденная внучатая племянница герцога Честерфилда!

Она хлопает ресницами с таким видом, словно перед ней — полный идиот.

— Она — потомок русских царей. Ты наверняка читал о них.

— Боюсь, что нет, мисс, — отвечает служитель уже менее уверенным тоном.

Фелисити вздыхает.

— Когда я думаю о том, что пришлось перенести мисс Брэдшоу, пока она жила как сирота, пока все, кто ее любит, считали ее умершей… ох, это просто разрывает мне сердце. И подумать только, что здесь, сейчас, ей могут выказать неуважение! Ох, дорогая мисс Брэдшоу, мне так жаль, мне так стыдно за эту неприятность! Я не сомневаюсь, матушка будет ужасно огорчена, когда узнает об этом.

К нам подходит одна из матрон.

— Боже мой, мисс Уортингтон! Неужели это та самая внучатая племянница русской царицы?

Мы такого не говорили, но люди склонны все путать и преувеличивать. А нам это только на пользу.

— О да! — раскрыв глаза во всю ширь, говорит Фелисити. — И вообще-то мисс Брэдшоу обещала сегодня спеть для нас, так что, как видите, она не столько гостья моей матушки, сколько гостья клуба.

— Фелис… Мисс Уортингтон! — в панике вскрикивает Энн.

— Она невероятно скромна, — поясняет Фелисити.

Дамы в фойе начинают перешептываться. Мы, кажется, на грани скандала. Служитель растерян, он не знает, что делать. Если он впустит нас, он нарушит правила на глазах у всех; если он нас прогонит, он рискует навлечь на себя гнев дам, состоящих в клубе, и его могут даже уволить за это. Фелисити мастерски продолжает играть свою роль.

Дама постарше выходит вперед.

— Поскольку мисс Брэдшоу — гостья самого клуба, я не вижу здесь каких-то трудностей.

— Как скажете, мадам, — склоняет голову служитель.

— С нетерпением жду, когда мы наконец услышим ваше пение, — говорит вслед нам дама.

Служитель ведет нас в столовую, обшитую дубовыми панелями; здесь стоят чудесные столики, накрытые белыми дамасскими скатертями.

— Фелисити! — шепчет Энн.

— Что такое?

— Зачем ты это сказала? Насчет того, что я буду петь сегодня?

— Но ты ведь умеешь петь?

— Да, но…

— Ты вообще хочешь продолжать эту игру или нет, Энн?

Энн умолкает и больше не произносит ни слова. В столовой множество элегантно одетых женщин; они неторопливо пьют чай и отщипывают крохотные кусочки от сэндвичей с кресс-салатом. Мы усаживаемся за столик в самом дальнем углу.

Внезапно Фелисити меняется в лице.

— Матушка пришла…

Леди Уортингтон, рисуясь, идет через комнату. На нее обращены все взгляды, потому что она — весьма эффектная женщина; изящная, как фарфоровая чашка, и такая же утонченная. Ее окружает атмосфера хрупкости, и сразу возникает впечатление, что ее всю жизнь усердно холили и оберегали. Улыбка у нее сердечная, но в то же время не допускающая фамильярности. Я могла бы тренироваться хоть тысячу лет, но так улыбаться все равно не научилась бы. На ней роскошное коричневое шелковое платье, сшитое по последней моде. На длинной шее висят несколько ниток жемчуга. Огромная шляпа с павлиньими перьями, заткнутыми за ленту, обрамляет ее лицо.

— Bonjour,[4] дорогая, — говорит она, целуя Фелисити в обе щеки, как, по слухам, принято в Париже.

— Матушка, стоит ли вести себя так демонстративно? — упрекает ее Фелисити.

— Все в порядке, дорогая. Здравствуйте, мисс Брэдшоу, — говорит леди Уортингтон. Потом смотрит на меня, и ее улыбка угасает. — Не уверена, что мы с вами знакомы.

— Матушка, позволь представить тебе мисс Джемму Дойл.

— Как поживаете, леди Уортингтон? — говорю я.

Миссис Уортингтон одаряет Фелисити прохладной улыбкой.

— Фелисити, дорогая, мне бы хотелось, чтобы ты предупреждала меня заранее, если собираешься пригласить кого-то сюда на чай. В клубе «Александра» строгие правила насчет гостей.

Мне хочется умереть здесь же, на месте. Мне хочется провалиться сквозь пол и исчезнуть. Зачем Фелисити устраивает такие штучки? Рядом с миссис Уортингтон бесшумно, словно тень, появляется служанка, наливает ей чая. Миссис Уортингтон кладет на колени салфетку.

— Ну, теперь это уже неважно. Я рада видеть подруг Фелисити. Очень мило, что мисс Брэдшоу смогла приехать к нам на Рождество, поскольку ее дорогой родственник, герцог, находится в Санкт-Петербурге.

— Да, — киваю я, стараясь не подавиться столь ошеломительной ложью. — Нам всем очень повезло.

Леди Уортингтон задает мне несколько вежливых вопросов, и я коротко, но точно отвечаю ей, сообщая детали своей биографии; леди Уортингтон слушает меня с предельным вниманием, будто я — единственный человек в этой огромной комнате и говорю что-то невероятно важное. Нетрудно понять, почему адмирал влюбился в нее. Когда же она начинает говорить сама, то слушать ее очень интересно. Но Фелисити сидит с надутым видом, вертя в руке чайную ложечку, пока наконец леди Уортингтон не касается ее пальцев, заставляя выпустить ложку.

— Милая, — говорит она, — стоит ли?

Фелисити вздыхает и оглядывает столовую, как будто надеясь увидеть кого-то, кто придет ей на помощь. Леди Уортингтон одаряет нас ослепительной улыбкой.

— Дорогие, у меня есть замечательные новости. Я хотела устроить вам сюрприз, но, кажется, больше не в силах терпеть ни минуты.

— О чем это ты? — спрашивает Фелисити.

— Папа стал опекуном. Речь о малышке Полли, дочери его двоюродной сестры Би. Би умерла от чахотки, так нам сообщили, хотя я подозреваю, что причина ее смерти — разбитое сердце. На нее мало обращали внимания в семье, не слишком-то о ней заботились. Ее отец никогда не любил ее.

Фелисити бледнеет.

— Что ты хочешь сказать? Что она будет жить у нас? С тобой и папой?

— Да! И миссис Смолз, ее гувернантка, тоже, разумеется. Твой отец так счастлив, что в доме снова поселится маленькая принцесса! Фелисити, дорогая, не стоит класть в чай так много сахара. Это вредно для зубов, — выговаривает она Фелисити, не переставая улыбаться.

Фелисити как будто не слышит, опускает в чашку еще два куска сахара и делает большой глоток. Ее мать делает вид, что ничего не замечает. К нашему столику подходит женщина, мягкая и пухлая, как диванная подушка.

— Добрый день, миссис Уортингтон. Правда ли, что ваша выдающаяся гостья согласилась спеть для нас сегодня?

Леди Уортингтон озадачена.

— Ох… Ну, я точно не могу сказать… я…

Женщина продолжает болтать:

— Мы с дамами как раз обсуждали, как необычно, что вы взяли мисс Брэдшоу под свое крылышко. Если бы можно было позаимствовать вас на некоторое время… пожалуйста, расскажите мне и миссис Тредгил, как получилось, что давно потерявшаяся родственница русской царицы очутилась среди нас?

— Надеюсь, вы меня извините, — говорит нам леди Уортингтон и лебедем уплывает к другому столику.

— С тобой все в порядке, Фелисити? — спрашиваю я. — Ты очень бледная.

— Все хорошо. Мне просто уж очень не нравится, что пока я дома, у меня под ногами будет болтаться какая-то маленькая бестия.

Она ревнует. Отчаянно ревнует своих родителей к девочке, которую называют малышкой Полли. Фелисити иной раз бывает такой мелочной!

— Но она всего лишь ребенок, — говорю я.

— Сама знаю, — огрызается Фелисити. — И незачем об этом говорить. У нас есть дела более важные и неотложные. Идемте со мной.

Она ведет нас между столиками, за которыми сидят нарядные леди в огромных шляпах, пьющие чай и сплетничающие. Леди посматривают на нас и тут же возвращаются к разговорам о том, кто что сделал и кто что о ком сказал. Мы следом за Фелисити поднимаемся по широкой, покрытой ковром лестнице, мимо дам, затянутых в модные платья; дамы проявляют мимолетный интерес к молодым особам, столь бесцеремонно вторгшимся в их чопорный клуб.

— Куда ты нас ведешь? — спрашиваю я.

— В клубе есть спальни для постоянных членов. Какая-нибудь наверняка сейчас пустует. Ох, нет…

— Что случилось? — пугается Энн.

В клуб вошла солидная дама в пурпурном платье и меховом палантине. У нее очень властный вид; окружающие ее женщины ловят каждое ее слово.

— Это бывшая подруга моей матери, леди Денби.

Леди Денби? Неужели это родительница Саймона? У меня в горле застревает ком. Я могу лишь надеяться, что сумею ускользнуть незамеченной, чтобы у леди Денби не сложилось обо мне неблагоприятного впечатления.

— Почему ты говоришь, что она бывшая подруга? — спрашивает Энн со встревоженным видом.

— Потому что она никогда не простит моей матери, что та живет во Франции. Она не любит французов, потому что семья Миддлтонов в родстве с самим лордом Нельсоном, — объясняет Фелисити, упоминая великого военно-морского героя Британии. — Если ты понравишься леди Денби, весь мир будет принадлежать тебе. Если же ты ей чем-то не угодишь, ты станешь отверженной. При этом она всегда будет держаться любезно, но очень холодно. А моя глупая матушка слишком близорука, чтобы это заметить. Она все еще пытается завоевать благосклонность леди Денби. Я никогда не стану такой, как она.

Фелисити медленно, осторожно продвигается вдоль перил балкона, наблюдая за леди Денби. Я изо всех сил стараюсь держаться так, чтобы меня не заметили снизу.

— Значит, она — мать Саймона Миддлтона? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает Фелисити. — А откуда ты знаешь Саймона Миддлтона?

— Кто такой Саймон Миддлтон? — спрашивает Энн.

— Я с ним встретилась вчера на железнодорожной станции. Они с Томом знакомы.

Глаза Фелисити округляются.

— И когда же ты собиралась рассказать нам об этом?

Энн делает очередную попытку:

— Кто такой Саймон Миддлтон?

— Джемма, у тебя снова секреты от нас!

— Да никакой это не секрет! — возражаю я, краснея. — Это ровно ничего не значит, в самом деле! Он просто пригласил нашу семью на ужин, вот и все.

Фелисити выглядит так, словно ее уронили прямо в середину Темзы.

— Ты приглашена к ним на ужин? Это определенно кое-что значит.

— Это невежливо — обсуждать в моем присутствии людей, которых я не знаю! — надувается Энн.

Фелисити наконец решает сжалиться над ней.

— Саймон Миддлтон — не только единственный сын виконта, но еще и очень красивый молодой человек. И он, судя по всему, проявляет интерес к Джемме, хотя она и не хочет, чтобы мы об этом знали.

— Да ничего подобного, неправда! — возмущаюсь я. — Он просто весьма милосердный человек, я уверена.

— Миддлтоны никогда не отличались милосердием, — заявляет Фелисити, глядя вниз, в фойе. — Ты должна очень постараться понравиться его матери. Ей нравится тщательно изучать людей, ее это развлекает.

— Не слишком ты меня утешила, — говорю я.

— Предупрежден — значит, вооружен, Джемма!

Внизу леди Денби говорит что-то забавное, ее спутницы смеются тем сдержанным смехом, который каким-то образом появляется у женщин, расставшихся с девичеством. Леди Денби совсем не похожа на того монстра, каким представляет ее Фелисити.

— А что ты наденешь? — мечтательным тоном спрашивает Энн.

— Рога и шкуру какого-нибудь здоровенного зверя, — отвечаю я.

Энн несколько мгновений обдумывает мой ответ, будто полностью верит в эту ерунду. Ну что с ней поделаешь?

— Я надену что-нибудь приличное. Что-нибудь такое, что одобрит моя бабушка.

— Ты должна потом рассказать нам все подробно, — заявляет Фелисити. — Мне будет очень, очень интересно все узнать.

— А ты хорошо знаешь мистера Миддлтона? — любопытствую я.

— Я с ним знакома сто лет, — отвечает Фелисити.

Она стоит у перил, локоны ее золотистых волос падают до подбородка. Фелисити выглядит как картинка, ее необычная красота весьма соблазнительна.

— Понятно. А ты не брала ли его на прицел?

Фелисити кривится:

— Саймона? Да он мне как брат. Я и вообразить не могу, чтобы между нами начался роман.

Мне становится немного легче. Конечно, глупо возлагать какие-то надежды на Саймона так скоро после знакомства, но он обаятелен и хорош собой, и я ему как будто понравилась. Его внимание заставляет меня чувствовать себя красавицей. Да, это всего лишь легкое волнение, но мне совсем не хочется, чтобы оно сразу прошло.

Одна из толпящихся возле леди Денби дам смотрит наверх и замечает нас. Леди Денби тоже поднимает голову.

— Идем! — шепчу я. — Идем же!

— Может, толкать меня начнешь? — огрызается Фелисити.

Я и правда слишком наседаю на нее. Мы поспешно ныряем в коридор. Фелисити затаскивает нас в пустую спальню и закрывает дверь. Энн нервно оглядывается по сторонам.

— Но можно ли нам сюда заходить?

— Ты же хотела уединения, — отвечает Фелисити. — Вот и получай.

На кресле лежит чье-то платье, в углу стоят несколько шляпных картонок. Конечно, сейчас спальня пуста, но это не значит, что она ничья.

— Нужно действовать побыстрее, — говорю я.

— Это верно, — с усмешкой соглашается Фелисити.

Энн смотрит на нас так, словно мы внезапно свихнулись.

— Мы попадемся! Я знаю!

Но как только мы беремся за руки и я вызываю дверь света, все страхи забываются и нас охватывает благоговение…

ГЛАВА 17

Едва мы шагнули в яркий мир сфер, как передо мной внезапно все темнеет: холодные пальцы прижимаются к векам. Я вырываюсь из чьих-то объятий, резко оборачиваюсь — и вижу за спиной Пиппу. Она все с тем же венком на голове, хотя цветы начинают понемногу увядать. И она добавила к нему несколько резных листьев крапивы и розовый нарцисс, чтобы оживить его.

Пиппа хихикает, видя мое изумление.

— Ох, бедная Джемма! Я тебя сильно испугала?

— Н-нет. Ну, разве что немножко…

Фелисити и Энн с веселыми криками подбегают к Пиппе и сжимают ее в объятиях.

— А что случилось? — спрашивает Энн.

— Я напугала бедняжку Джемму. Не сердись на меня! — говорит Пиппа.

Она берет меня за руку и переходит на шепот:

— У меня есть сюрприз! Идите за мной!

Пиппа ведет нас под деревья.

— Закройте глаза! — приказывает она. Потом наконец останавливается. — А теперь открывайте!

Мы стоим у реки. На воде покачивается корабль, каких мне никогда прежде не приходилось видеть. Я даже не уверена, что это именно корабль, потому что он больше похож на дракона, черного с красным, с большими распахнутыми крыльями. Он воистину чудовищных размеров, резной от носа до кормы, с одной высоченной мачтой, сдвинутой ближе к корме, и с парусом тонким, как луковая шелуха. С него свисают морские водоросли, и их длинные хвосты плавают в воде, и еще на боках корабля висят сверкающие серебряные сети. Но самое удивительное — массивная голова, торчащая на носу корабля. Она зеленая, чешуйчатая, и на ее пугающее неподвижное лицо спускаются длинные змеи, толстые, как ветки старых деревьев.

— Я ее нашла! — радостно восклицает Пиппа. — Я нашла горгону!

Вот это чудище и есть горгона?

— Быстрее! Давайте расспросим ее о Храме, пока она не уплыла прочь, — торопит нас Пиппа, подходя поближе к устрашающему кораблю.

— Эй, там! — кричит она.

Горгона медленно поворачивается к нам лицом. Змеи на ее голове шипят и извиваются, как будто им хочется сожрать нас за то, что мы осмелились нарушить их покой. Они бы и сожрали, если бы не были привязаны к чудищу. Я оказываюсь совершенно не готова к тому, что тварь распахивает огромные желтые глаза.

— Чего вы хотите? — спрашивает она низким шипящим голосом.

— Ты ведь действительно горгона? — спрашивает Пиппа.

— Да-а…

— А правда ли, что ты связана магией Ордена, что тебе запрещено причинять другим зло и ты должна говорить только правду? — продолжает Пиппа.

Горгона на мгновение прикрывает глаза.

— Да-а…

— Мы ищем Храм. Ты знаешь о нем? — требовательно спрашивает Пиппа.

Желтые глаза снова открываются.

— Все знают о нем. Только никто не знает, как его найти. Никто, кроме членов Ордена, а они сюда не приходили уже много лет.

— Но здесь есть хоть кто-то, кто может знать, как его отыскать? — продолжает расспросы Пиппа.

Ее раздражает, что от горгоны нет никакой пользы.

Горгона снова смотрит на реку.

— Лес Света. Племя Филона. Кое-кто поговаривает, что они когда-то были союзниками Ордена. Может, им известно, где искать этот самый Храм.

— Ладно, очень хорошо, — кивает Пиппа. — Мы хотим добраться до Леса Света.

— Только члены Ордена могут мне приказывать, — отвечает горгона.

— Вот она — из Ордена, — говорит Пиппа, показывая на меня.

— Пос-смотрим, — шипит горгона.

— Ну же, Джемма! — подталкивает меня Фелисити. — Попробуй!

Я делаю шаг вперед, откашливаюсь. Змеи взлетают вокруг головы горгоны, словно вздыбленная ветром грива. Они шипят на меня, обнажая острые тонкие клыки. Я, глядя в это чудовищное лицо, с трудом справляюсь со своим голосом.

— Мы хотим попасть в Лес Света. Ты доставишь нас туда, горгона?

В ответ громадное крыло корабля медленно опускается к берегу, давая нам возможность подняться на борт. Пиппа и Фелисити с трудом сдерживают радость. И, поднимаясь на палубу, они ухмыляются, как счастливые дурочки.

— А что, мы действительно должны забираться на эту штуковину? — спрашивает Энн, держась за моей спиной.

— Не бойся, Энн, милая, я все время буду рядом с тобой! — говорит Пиппа, хватает Энн за руку и тащит вперед.

Крыло потрескивает и покачивается, когда мы шагаем по нему. Фелисити перегибается через поручни и трогает сети на боках судна.

— Они тонкие и легкие, как паутина, — говорит она, ощупывая нити. — Разве такими можно поймать рыбу?

— Они не для ловли рыбы, — говорит горгона густым шипящим голосом. — Они для предостережения.

Вода под нами вскипает, на ее поверхности играют розовые и пурпурные пятна.

— Вы только посмотрите, как симпатично! — говорит Энн, опуская руку в воду. — Эй, вы это слышите?

— Слышим что? — спрашиваю я.

— Да вот же! Ох, это самые прекрасные звуки, какие я только слышала в жизни! — восклицает Энн, наклоняясь еще ниже к воде. — Они исходят от реки! Откуда-то из воды, прямо из-под поверхности!

Пальцы Энн касаются бурлящей воды, и на какое-то мгновение мне кажется, что я замечаю нечто, движущееся совсем близко от ее руки. И тут внезапно то огромное крыло, что впустило нас на борт, резко поднимается, заставив нас отскочить от поручней.

— Как неожиданно, — бормочет Энн. — И музыка умолкла… Я теперь так и не узнаю, откуда взялась эта чудесная песня.

Она недовольно надувает губы.

— Некоторые вещи лучше не знать, — говорит горгона.

Энн передергивает плечами.

— Мне это не нравится. Нам теперь отсюда не выбраться.

Пиппа целует ее в щеку, как мать, утешающая малыша, разгоняющая его страхи.

— Нам необходимо быть храбрыми девушками. Мы должны отправиться в Лес Света, если хотим отыскать Храм.

Горгона снова заговаривает:

— Ты — моя госпожа, и ты должна велеть мне отправиться в путь.

Я осознаю, что она ждет моих слов. Я смотрю вперед и назад, на повороты реки, совершенно не представляя, откуда и куда она течет.

— Хорошо, — говорю я, глубоко вздыхая. — Если можно, вниз по течению.

Громадное судно приходит в движение. Сад постепенно исчезает вдали. Мы минуем изгиб русла, и река становится шире. Внушительные каменные существа с длинными клыками и тщательно высеченными прическами охраняют дальний берег. Они, как и горгульи школы Спенс, слепы, но зловещи… древние стражи того, что лежит на той стороне. Вода здесь неспокойная. Волны с белыми барашками раскачивают корабль.

К горлу подступает тошнота.

— Джемма, да ты просто позеленела! — говорит Пиппа.

— Мой отец говорит, что если видишь, куда идет судно, это помогает от морской болезни, — сообщает Фелисити.

О да, я согласна на все. Я готова все испробовать. Я оставляю подруг, смеющихся и рассказывающих друг другу разные истории, и ухожу на нос лодки; там я сажусь на длинный острый выступ рядом с нашим странным штурманом.

Горгона сразу ощущает мое присутствие.

— Ты хорошо себя чувствуешь, высокая госпожа?

— Мне немного не по себе. Но это скоро пройдет.

— Ты должна дышать как можно глубже. Это помогает.

Я делаю несколько глубоких вдохов. Похоже, это и вправду действует, и вскоре и река, и мой желудок успокаиваются.

— Горгона, — решаюсь спросить я, собрав всю свою храбрость, — а здесь есть еще такие же существа, как ты?

— Нет, — отвечает она. — Я последняя.

— А что случилось с другими?

— Они были уничтожены или изгнаны во время мятежа.

— Мятежа?!

— Это было очень, очень давно, — усталым голосом говорит горгона. — До того, как появились руны Оракула.

— Так значит, руны были не всегда?

— Да-а… Это были времена, когда магия в сферах существовала свободно, мы все могли пользоваться ею. Но это были темные времена. Разные существа постоянно воевали друг с другом, желая захватить побольше силы и власти. И тогда завеса между твоим миром и нашим была очень тонкой. Мы могли проходить туда и обратно, когда нам хотелось.

— Вы могли выходить в наш мир? — недоверчиво спрашиваю я.

— О да! Это очень интересное место.

Я задумываюсь об историях о волшебных существах, призраках, загадочных морских чудищах, что заманивали моряков в бурные глубины, навлекая на них гибель… И все это начинает казаться мне не простыми выдумками.

— И что же случилось потом?

— Случился Орден, — отвечает горгона, и я не могу понять, звучит ли в ее тоне гнев или облегчение.

— А Орден тоже существовал не всегда?

— Некоторым образом всегда. Только прежде это было одно из племен. Жрицы. Целительницы, мистики, провидицы. Они переправляли духи в мир, что лежит по ту сторону всего. Они были мастерицами создавать иллюзии. Их сила всегда была велика, но со временем она становилась все больше и больше. Ходили слухи, что они сумели отыскать источник всей магии сфер.

— Храм?

— Да-а… — шипит горгона. — Храм. Говорят, Орден пил из его источника, и потому магия стала частью этих женщин. Она жила в них, становясь все мощнее с каждым поколением. И наконец они стали сильнее всех. То, что им не нравилось, они стремились исправить. Они начали ограничивать посещения твоего мира другими существами. Никто уже не мог отправиться туда без их разрешения.

— Это тогда они построили руны?

— Нет, — отвечает горгона. — Это была их месть.

— Я не понимаю…

— Разные существа из многих племен объединились. Они восстали против власти, которую обрел над ними Орден. Они не желали спрашивать позволения. И однажды они нанесли удар. Когда несколько молодых учениц Ордена играли в саду, существа неожиданно напали на них, унесли в Зимние Земли и там убили. И вот тогда-то эти существа и открыли ужасную тайну.

У меня пересохло во рту от этой истории.

— И что же это за тайна?

— Если принесешь кого-то в жертву, обретешь огромную силу.

Вода под днищем корабля плескалась, мы двигались все вперед и вперед…

— И Орден, в ярости и гневе, построил руны, запечатав в них всю магию сфер. Они закрыли границу между мирами, и только они сами могли ее пересекать. И все, что осталось по ту или другую сторону этой границы, осталось там навсегда.

Я сразу вспомнила о мраморных колоннах в школе Спенс, о существах, навеки запертых в камне.

— И так все и оставалось долгие годы. Пока одна из вас не предала Орден.

— Цирцея, — тихо произношу я.

— Да-а… Она принесла жертву и снова дала силу духам Зимних Земель. Чем больше призраков они перетаскивают на свою сторону, тем сильнее становятся и тем быстрее слабеют печати рун.

— Значит, я именно поэтому смогла их разбить? — спрашиваю я.

— Возможно. — Ответ горгоны звучит как вздох. — Возможно, высокая госпожа.

— Почему ты зовешь меня высокой госпожой?

— Потому что ты такова и есть.

Мои подруги тем временем развлекаются. Они по очереди повисают на канате паруса, отдаваясь напору ветра. Радостный смех Пиппы звенит над водой. У меня есть вопрос, который мне очень хочется задать, но я боюсь произнести его вслух, боюсь ответа, который могу услышать.

И все же я решаюсь.

— Горгона, — начинаю я, — а правда ли, что духи тех, кто покинул наш мир, должны обязательно переходить на другую сторону?

— Именно так всегда и было.

— Но есть ли такие духи, которые навсегда остаются в сферах?

— Я не знаю ни одного такого, который не поддался бы порче, разложению и не отправился бы в конце концов в Зимние Земли.

Ветер срывает с головы Пиппы венок. Она со смехом гонится за ним и наконец ловит и крепко сжимает в руках.

— Но теперь-то все по-другому?

— Да-а, — шипит горгона. — По-другому.

— Значит, и такое может быть, что их путь тоже изменился?

— Может быть.

— Джемма! — окликает меня Пиппа. — Как ты себя чувствуешь?

— Гораздо лучше! — кричу я в ответ.

— Так иди к нам!

Я оставляю свой насест рядом с горгоной и присоединяюсь к подругам.

— Ведь правда эта река прекрасна? — говорит Пиппа, широко улыбаясь.

Река действительно представляет собой великолепное зрелище, она сияет бирюзовой синевой.

— Ох, как я по всем вам соскучилась! А вы по мне скучали?

Фелисити подбегает и обнимает, стискивает Пиппу.

— Я ведь думала, что никогда тебя не увижу!

— Ты уже это говорила два дня назад, — напоминаю я.

— Но я и эти два дня едва выдержала! А ведь скоро Рождество, — задумчиво произносит Пиппа. — Вы уже были на вечерах с танцами?

— Нет, — отвечает Энн. — Но отец и мать Фелисити дают бал на Рождество.

— Полагаю, это будет нечто совершенно роскошное, — говорит Пиппа, слегка надув губки.

— Я в первый раз надену бальное платье, — продолжает Энн.

И начинает во всех деталях описывать свой туалет. Пиппа расспрашивает о предстоящем бале. Все выглядит так, словно мы вернулись в школу Спенс и сидим в большом холле, в «шатре» Фелисити, сплетничая и строя разные планы.

Корабль неспешно продвигается по реке, а Пиппа принимается кружить Фелисити.

— Мы вместе! И мы никогда больше не расстанемся!

— Но мы должны вернуться, — говорю я.

Взгляд Пиппы, полный боли, ранит меня.

— Но когда вы воссоздадите Орден, вы ведь придете сюда, ко мне? Ведь правда?

— Конечно, придем, — говорит Фелисити.

Она опять подходит поближе к Пиппе, радуясь, что может быть рядом с ней. Пиппа берет Фелисити под руку и опускает голову ей на плечо.

— Вы — самые лучшие мои подруги в целом мире! И ничто этого не изменит!

Энн шагает к ним и обнимает обеих сразу. И я наконец обхватываю Пиппу за плечи. Мы окружаем ее, как лепестки — середину цветка, и я стараюсь не думать о том, что случится со всеми нами, когда мы отыщем Храм.

За крутым изгибом реки открывается невероятно величественный пейзаж; вдоль воды стоят утесы, изрезанные пещерами, они высоко вздымаются над нашими головами. На камнях высечены изображения богинь. Они поднимаются футов на пятьдесят в высоту, их головы украшают сложные конусообразные прически. Шеи богинь увешаны драгоценностями. Но кроме драгоценностей на них нет ничего, они обнажены и выглядят очень чувственными; они изогнули талии, закинули руки за головы, на их губах блуждают улыбки… Приличия требуют от меня немедленно отвернуться, но я продолжаю осторожно посматривать на прекрасных женщин.

— Ох, боже милостивый! — вскрикивает Энн и опускает голову, уставившись в палубу корабля.

— Что это такое? — спрашивает Фелисити.

Горгона открывает рот:

— Это Пещеры Вздохов. Теперь это место заброшено и превратилось в руины, здесь обитают только хаджины, неприкасаемые.

— Неприкасаемые? — переспрашиваю я.

— Да-а. Вон один из них.

Голова горгоны склоняется вправо. В кустах у берега что-то быстро движется.

— Грязные твари.

— А почему их называют неприкасаемыми? — спрашивает Энн.

— Они всегда такими были. Колдуньи Ордена выслали их в Пещеры Вздохов. И теперь никто не приходит сюда. Это запретное место.

— Ну, это несправедливо, — говорит Энн, повышая голос. — Это совершенно несправедливо!

Бедняжка Энн… Уж она-то знает, что такое быть неприкасаемой.

— А раньше это место как-то использовалось? — спрашиваю я.

— Здесь женщины Ордена встречались со своими любовниками.

— Любовниками? — с любопытством переспрашивает Фелисити.

— Да-а…

Горгона некоторое время молчит, потом добавляет:

— Ракшана.

Я теряюсь, не зная, что сказать и подумать.

— Братья Ракшана и женщины Ордена были любовниками?

Голос горгоны звучит как будто откуда-то издали.

— Когда-то были…

Тут Фелисити вскрикивает:

— Ой, посмотрите туда!

Она показывает в сторону горизонта, где с неба падает густой туман, похожий на золотую пыль, — он скрывает от наших глаз то, что лежит дальше по реке. И при этом ревет, как водопад.

— Мы что, поплывем сквозь это? — встревоженно спрашивает Энн.

Пиппа прижимает ее к себе.

— Не надо так беспокоиться. Все будет прекрасно, я уверена, иначе горгона не повезла бы нас туда. Ведь так, Джемма?

— Да, конечно, — отвечаю я, стараясь не показать, насколько я испугана. Я представления не имею, что с нами будет. — Горгона, на тебя ведь наложены чары, ты не можешь причинить нам вреда?

Но мои слова заглушает рев золотого водопада. Мы садимся на палубу корабля и прижимаемся друг к другу. Энн крепко закрывает глаза. Мы продвигаемся вперед, и я тоже зажмуриваюсь, боясь узнать, что нас ждет, что произойдет дальше. И, ничего не слыша за ревом, терзающим наши уши, мы проплываем сквозь этот влажный занавес — и выскакиваем на другую его сторону, где река вдруг становится похожей на океан, мы не видим берегов, лишь далеко впереди маячит зеленый остров.

— Ох, живы остались! — говорит Энн, одновременно и с удивлением, и с облегчением.

— Энн, — обращается к ней Пиппа, — посмотри-ка… ты теперь золотая девушка!

И это чистая правда. Золотые снежинки покрыли нашу кожу. Фелисити так и эдак поворачивает руку, радостно хохоча при виде того, как они вспыхивают и мерцают.

— Ох, ну мы теперь и красотки, а? И никаких сложностей!

Пиппа тоже смеется.

— Я ведь вам говорила, что бояться нечего.

— Магия здесь очень сильна, — говорит горгона.

Но я не могу понять, то ли это утверждение, то ли предостережение.

— Джемма, а почему мы должны связать эту магию? — спрашивает Пиппа.

— То есть как почему? Потому что она теперь свободна внутри сфер.

— А что, если это вовсе не так ужасно? Почему бы не позволить любому пользоваться ее силой?

Мне не нравится, к чему клонит Пиппа.

— Потому что здешние существа могут воспользоваться магией, чтобы проникнуть в наш мир и устроить там настоящий хаос.

— Но ты ведь не уверена, что обитатели сфер обязательно используют магию столь неразумно? Мы не можем этого знать наверняка.

Пиппа не слышала рассказа горгоны, иначе бы она думала иначе.

— Не можем? Ты помнишь ту тварь, которая захватила дух моей матери?

— Но тот дух был связан с Цирцеей! Может быть, они здесь не все такие? — задумчиво произносит Пиппа.

— А как же я могу выяснить, кто с ней связан, а кто нет, кому можно доверять?

Никто из девушек не знает ответа на этот вопрос. Я качаю головой.

— Нет, это не обсуждается. Чем дольше магия остается на свободе, тем больше опасность, что обитающие здесь духи подвергнутся порче, распаду. Мы должны отыскать Храм и снова связать магию. А потом мы реорганизуем Орден и восстановим равновесие сфер.

Пиппа надувается. Ей повезло, что она остается прекрасной, какую бы гримаску ни состроила.

— Ладно, хорошо. Мы в любом случае почти уже добрались.

ГЛАВА 18

Мы уже рядом с островом. Корабль входит в русло, уходящее в глубь суши, и вокруг нас встают деревья — высокие, толстые, зеленые. Тысячи фонариков висят на ветвях. Мне это напоминает о Дивали, индийском празднике света, в дни которого мы с матушкой допоздна любовались улицами, украшенными свечами и фонарями.

Корабль останавливается у влажного песчаного берега.

— Лес Света, — сообщает горгона. — Будьте осторожны. Говорите о своем деле с Филоном, и только с Филоном!

Крыло-трап опускается, мы ступаем на мягкий ковер травы и песка, но уже через несколько шагов оказываемся среди деревьев, и под нашими ногами — переплетение стеблей, среди которых красуется множество крупных белых лотосов. Деревья настолько высоки, что ветви сливаются в сплошной темно-зеленый потолок. Когда я смотрю вверх, у меня сразу начинает кружиться голова. Огоньки покачиваются и передвигаются с места на место. Один проносится мимо моего лица, я вздрагиваю от неожиданности.

— Что это такое? — шепчет Энн, широко раскрыв глаза.

— Что происходит?

Это говорит Фелисити. Несколько огоньков опустились ей на голову. Над восторженным лицом Фелисити возникает сияющая корона.

Потом огоньки собираются в шар, который плывет перед нами, освещая тропу.

— Похоже, они хотят, чтобы мы шли за ними, — в изумлении произносит Пиппа.

Свечение немножко усиливается, как будто шар понял слова Фелисити и зовет нас в лес. Воздух насыщен запахами земли. Стволы деревьев покрывает мох, похожий на пушистый зеленый мех. Оглянувшись назад, я уже не вижу горгону. Лес как будто поглотил нас. Мне хочется побежать обратно, особенно когда я слышу негромкий стук копыт, все ближе и ближе. Шар света взрывается, сияющие крошки беспорядочно разлетаются в стороны и тают в лесном сумраке.

— Что это значит? — спрашивает Фелисити, испуганно оглядываясь по сторонам.

— Не знаю, — отвечает Пиппа.

Стук копыт, кажется, слышен уже со всех сторон разом. Что бы ни скрывалось там, за деревьями, мы окружены. Стук приближается — и внезапно утихает. Из-за деревьев один за другим выходят кентавры. Они неуверенно топчутся на сильных конских ногах, мускулистые руки сложены на обнаженных мужских грудях. Самый крупный выступает вперед. На его подбородке видна негустая бородка.

— Кто вы такие? По какому делу явились сюда? — резко спрашивает он.

— Мы пришли, чтобы поговорить с Филоном, — заявляет Пиппа.

Она ведет себя храбро, в то время как я предпочла бы просто сбежать.

Кентавры обмениваются подозрительными взглядами.

— Нас привезла горгона, — говорю я.

Надеюсь, это откроет нам дорогу к Филону. Самый крупный кентавр шагает вперед, пока его копыта не останавливаются в нескольких дюймах от моих ног.

— Горгона? Что за игру она затеяла с нами? Впрочем, ладно. Я отведу вас к Филону, и пусть наш вождь сам решит вашу судьбу. Садись мне на спину, если не хочешь плестись пешком.

Его сильная рука подхватывает меня — и я оказываюсь на широкой гладкой спине.

— Ох! — испуганно выдыхаю я, потому что здесь нет поводьев, как у обыкновенной лошади.

Вообще-то мне совсем не за что держаться, и потому я вынуждена обхватить руками широкую талию кентавра и прижаться головой к его необъятной спине.

Кентавр, не тратя лишних слов, пускается в галоп, и мне приходится держаться изо всех сил, пока мы несемся между деревьями, чьи ветви мелькают в опасной близости от меня. Некоторые оставляют царапины на лице и руках, и я подозреваю, что кентавр нарочно мчится через самую гущу. Другие кентавры несут Фелисити, Пиппу и Энн. Энн крепко зажмурила глаза и стиснула зубы. Но Фелисити и Пиппа, похоже, почти наслаждаются этой странной скачкой.

Наконец мы добираемся до поляны, на которой стоят соломенные и глиняные хижины. Кентавр протягивает руку — и сбрасывает меня на землю, я от неожиданности падаю на спину. Кентавр упирает руку в бок и усмехается, глядя на меня сверху вниз.

— Что, помочь тебе подняться на ноги?

— Нет, спасибо.

Я быстро вскакиваю и отряхиваю с юбки стебли травы.

— Ты ведь из них, правда? — спрашивает кентавр, показывая на мой амулет, во время бешеной скачки выскочивший из-под ворота блузки.

— Значит, слухи не врут! — кричит он, обращаясь к своим друзьям. — Орден возвращается в сферы! Вон вам они, пожалуйста!

Кентавры беспокойно топчутся, окружают нашу маленькую девичью компанию.

— И что нам с этим делать? — говорит огромный кентавр, в его голосе слышится нескрываемый гнев.

Мне уже не хочется ни видеть Филона, ни расспрашивать его о каком-то там Храме. Мне хочется лишь одного: сбежать!

— Креостус! — слышится вдруг новый, странный голос.

Кентавры расступаются и отходят назад. Они склоняют головы. Самый огромный, Креостус, тоже склоняется, но выпрямляется почти сразу.

— Что это такое? — шепчет Энн, цепляясь за меня.

Перед нами стоит существо настолько блистательное и величественное, что я никогда не смогла бы и вообразить ничего подобного. Не понять, мужчина это или женщина, оно может быть и тем, и другим. Оно худощавое и гибкое, с кожей и волосами нежно-лиловыми, как цветы сирени, на нем надет длинный, волочащийся по траве плащ, сооруженный из желудей, шипов и цветков чертополоха. Глаза у существа ярко-зеленые и по форме очень похожи на кошачьи. Одна его рука представляет собой лапу; на месте второй кисти — огромный коготь.

— Кто это пришел? — спрашивает существо голосом, похожим на трехголосную гармонию; каждая нота слышится отчетливо, но в то же время их невозможно отделить одну от другой.

— Это ведьма, — заявляет дерзкий кентавр. — Ее притащила к нашему берегу проклятая горгона.

— Хм…

Существо смотрит на меня так, что я чувствую себя ребенком, который увидел ремень в руках отца. Острый кончик когтя приподнимает мой амулет, существо всматривается в него.

— Жрица. Мы много лет не видали ни одной из вас. Это ты расколотила руны, державшие на привязи магию?

Я прячу амулет подальше от его глаз, засунув серебряную пластинку снова под блузку.

— Да, это я.

— И что тебе нужно от нас?

— Мне очень жаль, но я могу говорить только с Филоном. Не знаете ли вы, где я могу отыскать…

— Я и есть Филон.

— Ох, — вздыхаю я. — Я пришла просить вас о помощи.

Снова вмешивается Креостус:

— Не верь ей, Филон! Ты ведь помнишь, как нам жилось все эти годы?

Филон одним взглядом заставляет его замолчать.

— А почему я должен тебе помогать, жрица?

Я не готова к такому вопросу, а потому не знаю, что ответить.

— Ну… потому, что я сломала печать, лежавшую на магии. Орден должен быть воссоздан.

Кентавры взрываются хохотом.

— Так позволь нам самим восстановить печать — и самим управлять магией! — кричит один из них.

Остальные веселятся от души.

— Но только Орден может связать магию и управлять сферами, — говорит Фелисити.

Филон снова вступает в разговор:

— Да, так было в течение многих поколений, но кто сказал, что так должно быть всегда? Сила магии быстротечна. Она движется, как зыбучие пески.

Кентаврам становится еще веселее. Их толпа все увеличивается. А светящиеся точки растут, превращаясь в существа около фута ростом. Они висят над нами, как светляки-переростки.

— Возможно, вы предпочитаете, чтобы источник магии первой нашла Цирцея? — спрашиваю я. — Или темные духи из Зимних Земель? Если они возьмут магию в свои руки, как вы полагаете, будут они так уж великодушны к вам?

Филон обдумывает мои слова.

— В словах этой жрицы есть смысл. Хорошо, можете пойти со мной.

Креостус кричит нам вслед:

— Ничего им не обещай, Филон! Ты должен в первую очередь думать о своем народе! Помни это!

Филон приводит нас в огромную хижину и наполняет кубок красной жидкостью. Нам он ничего не предлагает, что вызывает во мне чуточку больше доверия к этому странному существу. Потому что если бы мы здесь что-нибудь съели или выпили, мы были бы вынуждены остаться в сферах, как Пиппа. Филон пьет красную жидкость.

— Я согласен, что магию необходимо сдерживать. На свободе она слишком сильна. Некоторым никогда не приходилось сталкиваться с ее полной мощью, и у них головы идут кругом. Им хочется все большего и большего. А от этого возникает волнение. И я боюсь, что они впутаются в союз с дурными существами, а это приведет к нашему порабощению. Это угроза нашему существованию.

— Так значит, ты поможешь нам найти Храм? — спрашиваю я.

— А что я получу взамен, если помогу вам?

Поскольку я молчу, Филон усмехается.

— Я так и думал. Орден не заинтересован в том, чтобы делиться силой со сферами.

— Горгона говорила, что когда-то ты был союзником Ордена.

— Да, — соглашается Филон. — Когда-то.

Необычное существо кружит по комнате с элегантной кошачьей грацией.

— Кентавры были их посланниками; я был мастером-оружейником. Но после мятежа колдуньи Ордена отобрали у нас магию, как и у всех остальных, хотя мы были все так же преданны им. Вот какой была их благодарность.

Я не знаю, что тут можно сказать.

— Может быть, у них просто не было другого выхода?

Существо смотрит на меня в упор так долго, что я неловко отвожу взгляд.

— Да не собирается он помогать нам, Джемма! — говорит Фелисити. — Давай сами попытаемся.

Филон снова наполняет свой кубок.

— Я не могу сказать тебе, как найти Храм, потому что, по правде говоря, и сам не знаю, где он. Но я могу тебе кое-что предложить. Идем со мной.

Мы снова выходим в туманный день. Креостус останавливает своего великолепного вождя и тихо говорит ему что-то на непонятном нам языке. Но я слышу гнев, звучащий в его голосе, вижу настороженность в его взгляде каждый раз, когда он смотрит в нашу сторону. Филон останавливает его коротким: «Nyim!»

— Ты не должен им доверять, Филон! — зло бросает кентавр. — Их обещания — как колдовской свет: со временем он угасает.

Филон приводит нас в другую хижину, с низким потолком. Стены в ней сплошь увешаны блестящим оружием, но некоторые предметы мне незнакомы. С крюков свисают свернутые кольцами серебряные веревки. И еще здесь множество украшенных драгоценными камнями кубков и зеркал в искусно вырезанных рамах; они стоят вплотную друг к другу.

— Пока магия на свободе, мы пользуемся ею, чтобы вернуть то, что было в прежние времена. Если мы не знаем, к чему все это приведет, мы должны быть готовы к любому повороту событий. Ты тоже не знаешь, что ждет тебя впереди, и потому можешь выбрать любое оружие для своего путешествия.

— Все это — оружие? — недоуменно спрашиваю я.

— Если использовать должные чары, что угодно может превратиться в оружие, жрица.

Но здесь слишком много всего. Я не знаю, на что обратить внимание в первую очередь.

— Ох! — вскрикивает вдруг Фелисити.

Она увидела отличный лук и колчан стрел с серебряными наконечниками.

— Похоже, выбор сделан, — говорит Филон, подавая Фелисити лук.

Стрелы изготовлены очень искусно, но мне кажется особенно примечательным, что, кроме странных клейм на серебряных наконечниках, они украшены еще и числами, линиями и символами, вырезанными на древках. Я совершенно не понимаю их смысла.

— Что все это значит? — спрашивает Фелисити.

— Это язык древних.

— Магические стрелы? — интересуется Энн, рассматривая серебряные наконечники.

Фелисити поднимает лук и закрывает один глаз, целясь в воображаемую мишень.

— Это просто стрелы, Энн. Они будут действовать точно так же, как любые другие.

— Возможно, — кивает Филон. — Если у тебя хватит храбрости прицелиться и выстрелить.

Фелисити сердится. И поворачивает лук в сторону Филона.

— Фелисити! — шиплю я. — Что ты делаешь?

— Храбрости у меня достаточно, — огрызается Фелисити.

— Не пропадет ли она в тот момент, когда это будет важнее всего? — холодно интересуется Филон.

— Храбрости у меня достаточно! — повторяет Фелисити.

— Конечно, это так, — успокаивающим тоном произносит Пиппа.

Филон с любопытством смотрит на них.

— Поживем — увидим.

И обращается ко мне:

— Жрица, так значит, эти стрелы — оружие, которое ты выбираешь?

— Да, — киваю я. — Думаю, это так.

— Нам пора, пожалуй, — говорит Фелисити. — Спасибо за лук.

Филон величественно склоняет голову.

— Всегда рад помочь. Но это не просто подарок. Это особый знак, говорящий о долге, который придется вернуть.

У меня такое чувство, словно я проваливаюсь в глубокую нору, и чем энергичнее я пытаюсь выбраться на поверхность, тем глубже ухожу под землю.

— И как именно придется платить?

— Поделиться с нами магией — вот о чем мы просим, если ты первой найдешь Храм. Мы не намерены снова жить во тьме.

— Да, понимаю, — говорю я, тем самым давая обещание, которое то ли смогу выполнить, то ли нет.

Филон провожает нас до опушки леса, где нас ждут странные огоньки, чтобы отвести обратно к кораблю-горгоне.

— Ты должна знать, жрица, что тебя постараются не пустить к Храму. Как ты собираешься защищаться? У тебя есть союзники?

— У нас есть горгона, — говорю я.

Филон медленно кивает:

— Горгона. Последняя из них. Навеки заперта в корабле в наказание за грехи.

— Что ты хочешь этим сказать? — спрашиваю я.

— Я хочу сказать, что ты очень многого не знаешь, — отвечает Филон. — Двигайся вперед очень осторожно, жрица. Здесь невозможно спрятаться. Твои самые нежные мечты, твои глубоко скрытые желания или самые глубокие страхи могут быть использованы против тебя. Здесь много таких, кто хотел бы помешать выполнить твою задачу.

— Почему ты говоришь мне все это? Ты все-таки сохранил преданность Ордену?

— Это война, — говорит Филон, покачивая головой, и его длинные сиреневые волосы падают на высокие худые скулы. — Я предан победителю.

Огоньки кружатся и мечутся вокруг головы Пиппы. Она игриво отмахивается от них. А мне нужно задать еще один вопрос, прежде чем мы уйдем.

— Но ведь горгона — наша союзница? И она связана чарами, так что всегда должна говорить правду.

— Связана чем? Магией, на которую больше нельзя положиться.

С этими словами высокое тонкое существо разворачивается и уходит, и его плащ из цветков чертополоха тянется за ним хвостом.

Когда мы добираемся до берега реки, там поджидает нас Креостус; он стоит, скрестив руки на груди.

— Вы нашли то, что искали, ведьмы?

Фелисити похлопывает по колчану со стрелами.

— Значит, Филон дал-таки вам особый знак. А что вы дадите нам взамен? Вы даруете нам силу? Или отвергнете нас?

Я ничего ему не отвечаю, просто молча поднимаюсь на борт по крылу-трапу, прислушиваясь, как поскрипывает под ногами корабль. Широкий полупрозрачный парус сразу ловит ветер, и мы отплываем от острова, и вот уже он превращается в крошечную зеленую точку позади. Но ветер доносит до меня крик кентавра:

— Что ты дашь нам взамен, ведьма? Что ты нам дашь?

Мы снова проплываем сквозь золотой занавес и движемся вверх по реке. Когда мы опять добираемся до статуй богинь, вырезанных в утесах, до Пещеры Вздохов, я вижу разноцветные дымки — красные, синие, оранжевые, пурпурные; они поднимаются над высокой скалой, и я почти уверена, что заметила рядом с ними какую-то фигуру. Но порыв ветра уносит дым в сторону — и я не вижу ничего, кроме разорванных разноцветных клочков.

Опускается серебряный туман. Кое-где сквозь него мелькают картины берегов, но рассмотреть что-либо трудно. Энн подбегает к поручням.

— Слышите, вы слышите это? Та чудесная песня опять звучит!

Я прислушиваюсь и в конце концов улавливаю звуки. Песня едва слышна, но она прекрасна. Она как будто проникает в мою кровь и течет вместе с ней, вызывая ощущение тепла и света.

— Смотрите! Там, в воде! — кричит Энн.

Одна за другой из воды поднимаются три безволосые головы. Это женщины, подобных которым я никогда прежде не видела. Их тела покрыты слегка светящейся чешуей, они переливаются розовым, коричневым, персиковым оттенками… Когда женщины поднимают над водой руки, я вижу тонкие перепонки между их длинными пальцами. Вид женщин зачаровывает, и я осознаю, что не в силах оторвать от них взгляд. А от их песни у меня кружится голова. Фелисити и Энн смеются, стоя у поручней и держась как можно ближе к необыкновенным существам. Мы с Пиппой подходим к подругам. Пальцы с перепонками поглаживают бока огромного корабля. Горгона не замедляет хода. Вся масса перепутанных змей яростно шипит.

Энн опускает руку, но не может дотянуться до женщин.

— Ох, как мне хочется до них дотронуться! — говорит она.

— Но почему у нас не получается? — спрашивает Пиппа. — Горгона, ты не могла бы сделать борта пониже, если тебе не трудно?

Горгона не отвечает и не сбавляет скорости.

Женщины так прекрасны… их песня так завораживает…

— Горгона, — говорю я, — опусти борта.

Змеи корчатся, как будто от боли.

— Ты действительно этого хочешь, высокая госпожа?

— Да, я этого хочу.

Огромный корабль замедляет ход, крылья-борта опускаются, корабль немного погружается в воду — и палуба оказывается почти вровень с поверхностью воды. Мы с подругами, подобрав подолы юбок, подбираемся к самому краю и наклоняемся, высматривая необыкновенных певуний.

— Где же они? — спрашивает Энн.

— Не знаю, — растерянно отвечаю я.

Фелисити опустилась на четвереньки, и концы ее длинных волос упали в воду.

— Наверное, они ушли.

Я стою рядом с ней, напряженно всматриваясь в туман. Что-то холодное и мокрое касается моей лодыжки. Я взвизгиваю и отшатываюсь — перепончатая рука речного существа плавно отодвигается от моей ноги, оставив на чулке несколько мерцающих чешуек.

— Ох, нет! Я ее напугала! — говорю я.

Тело, похожее на русалочье, мелькает рядом с бортом и исчезает.

Поверхность реки покрывается слоем чего-то густого, маслянистого, глянцевого. Снова появляются существа. Они, похоже, так же зачарованы нами, как мы — ими. Они покачиваются на небольших волнах, их странные руки движутся взад-вперед, взад-вперед…

Энн опускается на колени.

— Привет!

Речная жительница подплывает ближе и начинает петь.

— Ох, как это чудесно! — вздыхает Энн.

Песня настолько нежна, что мне хочется прыгнуть в воду и вечно слушать невероятных певиц. А их становится все больше — вот на поверхности реки мы видим шесть женщин, потом их уже семь, потом десять… И каждый раз, когда появляется новое существо, песня становится все более могучей… Я полностью захвачена этой красотой.

Одна женщина цепляется за корабль. Она смотрит прямо мне в лицо. Ее глаза огромны, как зеркало океана. Я смотрю в них и вижу, как стремительно несусь в глубину, где исчезает свет… Женщина протягивает руку и гладит меня по щеке. Ее песня омывает меня…

— Джемма! Не надо!

Я с трудом понимаю, что это Пиппа выкрикивает мое имя, но ее голос растворяется в песне и превращается в мелодию, увлекающую меня в реку. Джемма… Джемма… Джемма…

Пиппа грубо дергает меня назад, и я падаю на палубу. Песня нимфы превращается в яростный крик, от которого у меня по коже бегут мурашки.

— Ч-что такое? — с трудом выговариваю я, как будто пробуждаясь от глубокого сна.

— Да то, что эта тварь чуть не утащила тебя под воду! — говорит Пиппа. Энн сидит на палубе, перекинув обе ноги через низкие теперь поручни. На ее лице блуждает совершенно экстатическая улыбка, а речное существо гладит ее ногу и поет так нежно и грустно, что ее песня разрывает сердце. Фелисити протянула руку, ее пальцы уже в каком-то дюйме от перепончатых рук двух певуний…

— Нет!.. — одновременно кричим мы с Пиппой.

Я хватаю Энн, а Пиппа обеими руками обхватывает Фелисити. Те сопротивляются, но мы оттаскиваем их назад.

Существа снова ужасающе визжат. В ярости они хватаются за борта корабля, как будто намерены стряхнуть нас в воду или разнести корабль вдребезги.

Энн съеживается в руках Пиппы, а Фелисити бьет каблуками по рукам тварей.

— Горгона! — кричу я. — Помоги нам!

— Омата! — зазвучал голос горгоны, гулкий и властный. — Омата! Оставьте их, или мы пустим в ход сети!

Твари отскакивают подальше. Они разочарованно смотрят на нас, а потом медленно исчезают под водой. И только маслянистый глянец на поверхности реки напоминает, что они недавно были здесь. Я отталкиваю подруг подальше от края борта.

— Горгона, подними борта! — кричу я.

— Как пожелаешь, — звучит в ответ.

Тяжелые огромные крылья передвигаются выше, отгораживая нас от сияющих, лысых речных жительниц. Тем это не нравится. Из-под воды доносится очередной яростный вопль.

— Что это за существа? — спрашиваю я.

— Водяные нимфы, — отвечает горгона таким тоном, словно эти существа заходят ко мне на чай чуть ли не каждый день. — Их так сильно привлекла ваша кожа.

— А они не опасны? — спрашивает Энн, отдирая от чулка разноцветные чешуйки.

— Когда как, — отвечает горгона. — Зависит от обстоятельств.

Фелисити всматривается в воду.

— И как именно зависит?

Горгона не спеша продолжает:

— Все дело в том, насколько они могут вас зачаровать. Если им удастся заворожить вас, они попытаются утащить вас в воду. А если им удалось вас поймать — они заберут себе вашу кожу.

Когда я осознаю, насколько была близка к тому, чтобы последовать за нимфами в глубину реки, я содрогаюсь с головы до ног.

— Я хочу вернуться, — всхлипывает Энн.

Мне тоже этого хочется.

— Горгона, сейчас же вези нас обратно в сад! — приказываю я.

— Как пожелаешь, — отвечает она.

Я вижу, как за кормой корабля водяные нимфы поднимают головы над речными волнами, и их лысины подпрыгивают над водой, как драгоценности из утерянного сокровища. Обрывки прекрасной песни доносятся до нас, и меня снова охватывает желание подбежать к краю борта и прыгнуть в воду. Мы стремительно несемся вперед, отдаляясь от нимф, и нежное пение переходит в бешеный вопль, в нем слышится ярость хищной птицы, у которой отобрали добычу.

— Прекратите! — бормочу я, отчаянно желая, чтобы крики умолкли. — Почему они не перестают кричать?

— Они ожидали получить дар, вроде платы за то, что вы плыли по их реке, — говорит горгона.

— Какой еще дар? — спрашиваю я.

— Одну из вас.

— Но это ужасно! — вскрикиваю я.

— Да-а… — шипит горгона. — Боюсь, вы очень, очень их расстроили. А когда они злятся, они могут быть довольно жестокими. И они злопамятны.

Мысль о холодной мокрой руке, тянущей кого-то из нас в глубину реки, заставляет меня вздрогнуть.

— А здесь есть еще такие нимфы? — спрашивает Пиппа; на ее бледное лицо ложатся отсветы оранжевого неба.

— Да-а… — отвечает горгона. — Но я бы не стала слишком из-за них беспокоиться. Они могут напасть на вас только в воде.

Это почему-то мало утешает.

Туман рассеивается. У меня дрожат и руки, и ноги, как будто я была вынуждена бежать долго-долго. Мы вчетвером лежим на палубе, глядя вверх, в ясное небо.

— Но как же мы найдем Храм, если эти существа начнут использовать против нас свою магию? — спрашивает Энн.

— Не знаю, — отвечаю я.

Да, сферы — это не один только прекрасный сад, который показала мне матушка. Теперь очевидно, что сферы за пределами сада — не то место, где можно проявлять беспечность.

— Горгона, — заговариваю я, когда мы успокаиваемся, а впереди виднеется сад, — правда ли, что ты заключена в этот корабль в наказание?

— Да-а, — звучит шипящий ответ.

— Но чьей магией?

— Магией Ордена.

— А почему, за что?

Большой корабль потрескивает и стонет на волнах.

— За то, что возглавила мой народ, когда мы взбунтовались против Ордена.

Змеи на ее голове извиваются и тянутся ко мне. Одна обвилась вокруг острого носа корабля, ее раздвоенный язык в нескольких дюймах от моей руки, и я отодвигаюсь на безопасное расстояние.

— И ты по-прежнему преданна Ордену? — недоуменно спрашиваю я.

— Да-а… — отвечает горгона.

Но она чуть-чуть медлит с ответом, как будто не сама это говорит, а ее вынуждает к тому магия. И потому колеблется. Она остановилась, чтобы подумать. И я начинаю понимать, что в предостережении Филона есть смысл.

— Горгона, а ты знала, что водяные нимфы прячутся рядом с нами?

— Да-а… — шелестит она.

— Тогда почему ты не предупредила меня?

— Ты не спрашивала.

Мы наконец оказываемся в саду, и огромная зеленая горгона закрывает глаза.

Пиппа крепко обнимает нас, не желая отпускать.

— Вы можете поспешить с возвращением? Когда вы снова придете?

— Так скоро, как только сможем, — заверяет ее Фелисити. — Ты тут поосторожнее, Пиппа. Не позволь кому-нибудь причинить тебе вред.

— Не позволю, — говорит Пиппа и берет меня за руку. — Джемма, я тебе сегодня жизнь спасла.

— Да, я не забыла. Спасибо тебе.

— Мне кажется, это нас по-особому связывает. Как обещание.

— Наверное, да, — не слишком уверенно отвечаю я.

Пиппа целует меня в щеку.

— Возвращайтесь как можно скорее!

Перед нами вспыхивает дверь света, и мы покидаем Пиппу, машущую нам рукой… она тает, как последние образы сна перед пробуждением.

Очутившись в спальне, мы внимательно оглядываем друг друга. В общем, мы в порядке, хотя и слегка взбудоражены, и вполне готовы вернуться к чаепитию.

— Ты это чувствуешь? — спрашивает Фелисити, когда мы спускаемся по лестнице.

Я киваю. Магия течет во мне. Сердце бьется быстрее обычного, все чувства обострены. Это изумительно, я как будто освещена изнутри. Подойдя к закрытой двери столовой, я слышу обрывки разговоров, ощущаю потребности и желания, всплески зависти и разочарования в каждом бьющемся в огромной комнате сердце… и мне приходится отогнать от себя все это.

— О, это же наша мисс Брэдшоу! — восклицает пышная женщина, когда мы входим в столовую. — Насколько мы тут поняли, вы в детстве учились у наилучшего во всей России маэстро, и именно поэтому семья царицы сразу признала в вас давно потерянную родственницу — по вашему чудесному голосу! Не окажете ли нам честь, не споете ли для нас что-нибудь?

Да, история Энн разрастается с каждым пересказом, такая же необузданная, как магия сфер.

— Да, ты просто должна это сделать! — говорит Фелисити. — Воспользуйся магией.

— Фелисити! — шепчу я. — Ты ведь не предполагаешь, что…

— Мы должны! Мы не можем бросить Энн им на съедение!

Энн умоляюще смотрит на меня.

— Всего одну песню, — говорит Фелисити.

— Да, только одну, — повторяю за ней я.

Энн поворачивается лицом к гостям, улыбаясь:

— Я с удовольствием спою.

Она ждет, пока все усядутся на места и утихнет шорох дамских юбок. Потом закрывает глаза. Я ощущаю, как она сосредотачивается, концентрируя принесенную с собой магию. И мы как бы присоединяемся к ней, сливаясь в ансамбль для создания иллюзии. Энн открывает рот, чтобы запеть. У нее и от природы чудесный голос, но песня, которая теперь изливается из ее груди, обладает огромной силой и очарованием. Я не сразу понимаю, что это за язык. Энн поет на русском, хотя на самом деле не знает его совершенно. Да, это весьма убедительная деталь.

Женщины клуба «Александра» пленены ее голосом. Когда Энн добирается до крещендо, некоторые подносят к глазам платочки, чтобы осушить слезы, — настолько они тронуты. Песня закончилась, Энн делает вежливый короткий реверанс, женщины аплодируют и рассыпаются в похвалах. Энн купается в их восхищении.

Леди Денби быстро подходит к Энн и поздравляет ее.

— О, леди Денби, как вы прекрасно выглядите! — говорит мать Фелисити.

Леди Денби кивает, но ничего не говорит. Это проявление пренебрежения отмечено всеми присутствующими. В столовой воцаряется неловкое молчание.

Леди Денби окидывает Энн прохладным взглядом.

— Так вы говорите, вы в родне с герцогом Честерфилдом?

— Д-да, — запинаясь, отвечает Энн.

— Странно. Не уверена, что встречалась с таким герцогом.

Я чувствую в воздухе какое-то давление, что-то едва заметно изменилось. Я оглядываюсь и вижу, что Фелисити прикрыла глаза, сосредотачиваясь, и на ее полных губах играет легкая улыбка. И вдруг леди Денби с треском и громом испускает газы…

Она не в силах скрыть потрясение и ужас, и они отражаются на ее лице, когда она осознает, что сделала. И тут же газы снова вырываются из ее кишечника, и несколько дам откашливаются и отворачиваются, делая вид, что не заметили столь чудовищного оскорбления общества. Леди Денби наскоро бормочет что-то, извиняясь, и спешит к выходу из столовой.

— Фелисити, это ужасно! — шепчу я.

— Почему? — спрашивает она со своим обычным холодным спокойствием. — Она, в конце концов, просто старая индюшка!

После ухода леди Денби дамы собираются вокруг Энн и матери Фелисити, поздравляя миссис Уортингтон с тем, что она удостоилась принимать в своем доме столь выдающуюся гостью. Следуют приглашения на чай, на ужин, и все пускаются в светскую болтовню. Былое пренебрежение к миссис Уортингтон забыто.

— Я никогда больше не стану бессильной, — говорит Фелисити, но я толком не понимаю, что она подразумевает, а она не трудится объяснить.

ГЛАВА 19

Когда я возвращаюсь домой, на Лондон опускается ночь, как пролитый на город бальзам, свет газовых фонарей сглаживает и выравнивает острые углы, скрывает грязь, придавая всем вещам туманное сходство между собой. В доме тихо. Бабушка отправилась куда-то поиграть в карты с подругами. Отец спит неровным, нервным сном в своем кресле, открытая книга упала ему на колени. Мой отец, преследуемый снами…

Остатки магии еще держатся у меня в крови. Я закрываю двери и кладу руку на лоб отцу. Всего разок, как говорила Фелисити. Мне только это и нужно. Я ведь не ради нового бального туалета пользуюсь магией; я хочу с ее помощью исцелить отца. Разве в этом может быть что-то неправильное?

Да, но как начать? Матушка говорила, что я должна сосредоточиться. Я должна быть уверена в том, чего хочу, что намерена сделать. Я закрываю глаза и направляю мысли на отца, желая избавить его от зависимости.

— Я хочу исцелить моего отца, — говорю я. — Я хочу, чтобы он никогда больше не потянулся к опиуму.

Руки начинает покалывать. Что-то происходит. Магия стремительно, как набирающее силу течение, несется через меня — в отца. Его спина выгибается от ее удара, он тихо стонет. Глаза у меня все еще закрыты, я вижу бегущие по небу Индии облака, вижу отца — смеющегося, снова полного здоровья… Он кружит меня в танце и раздает коробки с рождественскими подарками всем до единого слугам, а их глаза светятся благодарностью и добротой. Таким я всегда знала отца. И до сих пор не осознавала, как мне его не хватает. По щекам текут слезы.

Отец затихает в кресле. Я готова убрать руку с его лба, но не могу. Происходит еще что-то, стремительное, как движение рук фокусника. Я вижу лицо какого-то мужчины, его глаза, обведенные черным. «Спасибо, малышка», — рычит он. И я освобождаюсь.

Свечи на рождественской елке ярко горят. Я дрожу, покрывшись потом от напряжения. Отец выглядит таким спокойным и неподвижным, что я пугаюсь — не убила ли я его?

— Отец? — тихо окликаю я. Он не шевелится, и я встряхиваю его. — Отец!

Он моргает, удивленно глядя на меня. Его озадачивает мое волнение.

— Привет, милая. Я задремал, да?

— Да, — киваю я, пристально всматриваясь в него.

Он проводит пальцем по лбу.

— Мне такой странный сон приснился…

— Какой, отец? Что тебе снилось?

— Я… я не могу припомнить. Ну, неважно, я ведь уже проснулся. И мне ужасно хочется есть. Я что, проспал чай? Придется отдаться на милость нашей дорогой поварихи.

Он энергичным шагом выходит из комнаты. Через несколько мгновений я слышу его гулкий голос и смех кухарки. Это такие чудесные звуки, что я вдруг замечаю, что плачу.

— Спасибо, — говорю я, ни к кому не обращаясь. — Спасибо, что помогли мне вылечить его.

Когда я вхожу в кухню, отец сидит за маленьким столиком и с удовольствием поглощает жареную утку и налегает на хлеб, успевая при этом развлекать кухарку и горничную рассказами о своих приключениях.

— В общем, в итоге я оказался нос к носу с самой огромной коброй, какую вы только можете вообразить. Она поднялась во весь рост, здоровенная, как молодое деревце, и шея у нее толщиной с мужскую руку…

— Ох, боже мой, — говорит кухарка, ловя каждое его слово. — И что же вы сделали, сэр?

— Я сказал: «Эй, меня не стоит есть, я ведь тощий и жилистый! Съешь-ка лучше моего спутника, мистера Робинса!»

— Ох, не может быть, сэр!

— Я так и сказал.

Отец наслаждается вниманием слушателей. И вскакивает, чтобы изобразить дальнейшие события.

— Змея поворачивается и ползет прямиком к Робинсу. А мне и нужно было всего одно мгновение. Я действую бесшумно, как церковная мышь, выхватываю мачете — и разрубаю кобру как раз перед тем, как она собралась напасть на беднягу Робинса и убить его!

Горничная, девушка примерно моих лет, очень взволнована. Она милая, хотя нос у нее и испачкан сажей.

— Кобра оказалась на редкость вкусной! — добавляет отец с довольной улыбкой.

Я так счастлива видеть его таким, что могла бы всю ночь слушать его рассказы.

— Ох, сэр, как это волнующе! Какие приключения выпали вам, просто удивительно!

Кухарка передает горничной какую-то тарелку.

— Вот, возьми. Отнеси от меня мистеру Картику.

— Мистеру Картику? — вырывается у меня. Мне кажется, я вот-вот потеряю сознание.

— Да, — отвечает отец. — Картик. Наш новый кучер.

— Я сама отнесу, пожалуй, если вы не против, — говорю я и забираю тарелку у разочарованной горничной. — Мне бы хотелось познакомиться с мистером Картиком.

И, прежде чем кто-нибудь успевает возразить, я направляюсь к жилищам прислуги. Я прохожу мимо какой-то поденщицы, с головы до ног перемазанной сажей, и усталой прачки, растирающей ладонями спину. В комнатах над конюшнями живут целые семьи. Это невообразимо. Царящие здесь запахи заставляют меня прижать ладонь к носу. Каретный сарай — четвертое строение справа. Помощник конюха чистит отцовскую лошадь. Увидев меня, юноша снимает шапку.

— Добрый вечер, мисс.

— Мне нужен мистер Картик, — говорю я.

— Он вон там, мисс, рядом с каретой.

Я обхожу карету и вижу Картика; он тщательно полирует тряпкой и без того чистый экипаж. Он одет в должную униформу — брюки, ботинки, полосатый жилет, хорошая рубашка, шляпа. Его кудри смазаны маслом, чтобы держались как положено. Он выглядит настоящим джентльменом. И от этого у меня перехватывает дыхание.

Я негромко откашливаюсь. Он оборачивается, видит меня, и плутовская улыбка освещает его лицо.

— Как поживаете? — официальным тоном спрашиваю я, учитывая внимание к нам помощника конюха, который как бы случайно подходит ближе.

Картик сразу все понимает.

— Добрый вечер, мисс. Уилли! — окликает он парнишку.

— Да, мистер Картик?

— Будь так добр, выведи Джинджера размяться, хорошо?

Мальчик уходит к стойлам, где переминаются с ноги на ногу лошади, и выводит на улицу гнедого жеребца.

— Как тебе нравится мой новый костюмчик? — спрашивает Картик.

— А тебе не кажется, что это уж слишком большая дерзость с твоей стороны — устраиваться кучером в наш дом? — злым шепотом говорю я.

— Но я ведь говорил тебе, что буду поблизости.

— Да уж, ближе не придумаешь! Как тебе удалось это устроить?

— Ракшана могут очень многое.

Ну конечно. Ракшана. Разумеется.

Вокруг тихо, только фыркает лошадь в дальнем конце помещения.

— Ладно, — говорю я.

— Ладно, — эхом повторяет Картик.

— Итак, все продолжается.

— Да. Хорошо, что ты решила зайти сюда. Выглядишь отлично!

Меня тошнит от этой вежливости.

— Я принесла тебе ужин, — поясняю я, подавая ему тарелку.

— Спасибо, — кивает он, придвигая мне табурет и одновременно снимая с него толстый том «Одиссеи». Сам Картик садится на ступеньку кареты. — Значит, Эмили не придет, я так понимаю.

— Кто такая Эмили? — спрашиваю я.

— Горничная. Она приносила мне обед. Выглядит очень приятной девушкой.

Мои щеки вспыхивают.

— И ты разобрался в ее характере при столь мимолетном знакомстве?

— Да, — кивает Картик, очищая кожуру с драгоценного апельсина, без сомнения положенного на тарелку приятной Эмили.

Я пытаюсь угадать, думал ли Картик когда-нибудь обо мне как об обычной девушке, о такой, к которой можно питать склонность, которую можно желать, которую можно назвать «приятной».

— Есть новости о Храме? — спрашивает он.

— Мы сегодня побывали в месте, которое называют Лесом Света, — говорю я. — И я там встретилась с существом по имени Филон. Он не знает, как найти Храм, но предложил помощь.

— Какого рода помощь?

— Оружие.

Картик прищуривает глаза.

— То есть, похоже, оно тебе понадобится?

— Да. Филон дал нам магические стрелы. Я-то не в состоянии ими воспользоваться, но вот Фели… мисс Уортингтон довольно искусна в стрельбе из лука. Она…

— А что он попросил взамен?

— Поделиться с ним магией, когда мы отыщем Храм.

— Но ты отказалась, разумеется.

Я не отвечаю, и Картик с негодованием бросает апельсин на тарелку.

— Ты вступила в союз с существами сфер?!

— Я этого не говорила! Я ничего не обещала, — огрызаюсь я. Это не назовешь правдой, но это и не ложь. — Если тебе не нравится то, что я делаю, почему бы тебе самому не отправиться туда?

— Ты знаешь, что мы не можем входить в сферы.

— В таком случае, полагаю, тебе придется поверить, что я делаю все, что в моих силах.

— Я тебе верю, — негромко произносит он.

Нас окружают тихие вечерние звуки; крошечные зверьки шуршат тут и там в поисках еды и тепла.

— Ты знал, что члены Ордена и члены братства Ракшана когда-то были любовниками? — спрашиваю я.

— Нет, не знал, — отвечает Картик после долгого растерянного молчания. — Как это… интересно.

— Да. Весьма.

Он разламывает апельсин, выдергивает белый стержень сердцевины и протягивает мне очищенную дольку.

— Спасибо, — говорю я, беру из его пальцев дольку сочного фрукта и кладу ее на язык.

Апельсин очень сладкий.

— Не за что.

Он чуть заметно улыбается. Мы несколько мгновений сидим молча, смакуя апельсин.

— А ты когда-нибудь…

— Что?

— Я просто подумал — ты не видела там, в сферах, Амара?

— Нет, — отвечаю я. — Я его ни разу не видела.

Картик как будто испытывает облегчение.

— Должно быть, он ушел на другую сторону, тебе не кажется?

— Да, полагаю, так оно и есть.

— А на что вообще похожи сферы? — спрашивает Картик.

— Одна их часть прекрасна. Так прекрасна, что не хочется их покидать. В саду можно превращать камни в бабочек, или нарядиться в платье из серебряных нитей, которые поют, или… или вообще получить все, что вздумается.

Картик улыбается.

— Продолжай.

— И там есть корабль, похожий на корабли викингов, с головой горгоны на носу. Она провезла нас сквозь золотой водопад, а может, то была стена золотого тумана… и он оставил на нашей коже золотые искры.

— Как золото в твоих волосах?

— Гораздо красивее! — отвечаю я, краснея, потому что уж очень необычным кажется то, что Картик обратил внимание на мою внешность.

— Так что же там есть еще?

— Там есть места совсем не такие приятные. Там живут странные существа… ужасные, пугающие твари. Думаю, именно поэтому я должна связать магию… чтобы они не могли завладеть ею.

Улыбка Картика гаснет.

— Да. Я тоже так думаю. Мисс Дойл?..

— Да?

— Как тебе кажется… а что, если бы ты осталась там, в сферах, после того как отыщешь Храм?

— Что ты имеешь в виду?

Картик осторожно стирает с пальцев остатки апельсинового сока.

— Похоже, это неплохое место, чтобы спрятаться.

— Похоже, ты говоришь странные вещи.

— Я имел в виду жить там. Неплохое место для жизни, ты так не думаешь?

Иногда я совершенно не понимаю Картика.

Фонарь бросает свет на солому и грязь под его ногами. Хорошенькая горничная возникает из ниоткуда, и на ее лице написано изумление.

— Прошу меня простить, мисс. Я забыла, что мистеру Картику нужно принести еще и кофе.

Видимо, это и есть та самая упомянутая в разговоре Эмили.

— Я как раз ухожу, — говорю я, взлетая с табурета. — Спасибо за подробный и очень полезный рассказ о… по…

— Как безопаснее всего обходиться с каретами, — подсказывает Картик.

— Да. С такими вещами всегда следует быть поосторожнее. Спокойной ночи, — говорю я.

— Спокойной ночи, — откликается Картик.

Эмили не собирается уходить следом за мной.

Когда я шагаю мимо конских стойл, я слышу ее негромкий смех; девушку развеселили какие-то слова Картика.

Лошадь фыркает, уставившись на меня.

— Невежливо так таращиться, — говорю ей я и бегом устремляюсь в дом, в свою комнату, чтобы в одиночестве отдаться дурному настроению.

На ночном столике рядом с моей кроватью стоит коробка, подарок Саймона. Я поднимаю второе дно и вижу зловещую коричневую бутылочку.

— Ты уже никогда не должна понадобиться, — говорю я.

Коробка ложится в дальний угол шкафа и скрывается между нижними юбками. Из окна я вижу фонари у конюшен и каретного сарая. Я вижу, как возвращается к дому Эмили, держа в руке небольшой фонарь. На лицо девушки падает свет, когда она оборачивается и улыбается Картику, который машет ей рукой. Потом он поднимает голову, я стремительно шарахаюсь назад и убавляю огонь в лампе. Комната погружается в полутьму.

Почему меня так беспокоит, что Картику нравится Эмили? Что нас связывает друг с другом кроме дела, долга? Наверное, именно из-за долга я и тревожусь, решаю я. Ох, мне следует забыть обо всем остальном. Это же просто глупо.

Завтра наступит новый день, семнадцатое декабря. Я буду ужинать с Саймоном Миддлтоном. Я приложу все усилия, чтобы очаровать его матушку, постараюсь ничем ей не досадить. А потом я снова примусь за поиски Храма. Но на один вечер, на один прекрасный, свободный вечер, я намерена стать другой. Я надену красивое платье и буду наслаждаться чудесным обществом Саймона Миддлтона.

— Как поживаете, мистер Миддлтон? — говорю я в воздух. — Нет, не так.

Я понижаю голос:

— Как поживаете, мисс Дойл? О, просто великолепно, мистер…

Внезапно меня пронзает болью. Я не могу вздохнуть. Боже! Я не могу дышать! Нет, нет, нет, прошу, оставьте меня, прошу!.. Бесполезно. Меня уносит, как сильным течением, и я погружаюсь в видение. Я не хочу открывать глаза. Я знаю, что они там. Я их чувствую. Я их слышу.

— Идем с нами… — шепчут они.

Я приоткрываю один глаз, потом второй. Да, вот они, три призрачные девицы. Они выглядят такими растерянными, такими печальными, у них мертвенно-бледная кожа, щеки ввалились, под глазами залегли тени…

— Мы должны кое-что тебе показать…

Призрак кладет руку мне на плечо. Я застываю — и ощущаю, что лечу куда-то. Я не знаю, где мы. Передо мной нечто вроде замка, огромная разрушенная каменная крепость. Камни покрывает густой темно-зеленый мох. Яркий свет вырывается наружу, и сквозь высокие арочные окна я вижу мелькание чего-то белого. Там резвятся девушки. Не просто какие-нибудь девушки… это те самые девушки, одетые в белое. Но как они чудесно выглядят, какие они здоровые, оживленные, веселые!

— Поймай меня, если сможешь! — кричит одна из них, и мое сердце сжимается от боли, потому что в эту игру матушка играла со мной, когда я была ребенком.

Две девушки выскакивают из-за стены, пугая третью. И все три смеются.

— Элеонора! — зовут они все вместе. — Где ты? Пора! Мы получим силу — она обещала!

Они бегут к краю утеса; внизу бушуют морские волны. Девушки останавливаются, их фигуры вырисовываются на фоне осеннего неба; они похожи на внезапно ожившие греческие статуи. Девушки смеются, они так счастливы, так счастливы…

— Ну же, идем, не копайся там! — весело кричат они четвертой девушке.

Я не могу рассмотреть ее как следует. Но я вижу быстро приближающуюся женщину в темно-зеленом плаще; вижу ее длинные, широкие рукава, которые треплет ветер. Женщина ведет за руку отставшую четвертую девушку.

— Пора, да? — кричат остальные.

— Да! — кричит в ответ женщина в зеленом плаще.

Крепко держа за руку четвертую девушку, она закрывает глаза и поднимает руки к морю. Она что-то негромко бормочет… Нет, она призывает что-то! Во мне просыпается ужас, я едва дышу… Нечто выходит из моря, и женщина зовет его! Девушки визжат от страха. Но женщина в зеленом не открывает глаз. Она не останавливается.

Зачем они показывают мне это? Я хочу уйти! Я просто должна сбежать от этого «нечто», от их ужаса… Я снова в своей комнате. Девушки маячат рядом. Их остроносые ботинки шуршат по полу — скр… скр… скр… Мне кажется, я сойду с ума от этого звука.

— Зачем? — спрашиваю я, задыхаясь, с трудом сдерживая тошноту. — Зачем?

— Она лжет… — шепчут девушки. — Не верь ей… не верь ей… не верь ей…

— Кому? — с трудом выговариваю я, но девушки уже исчезли.

Тяжесть сваливается с меня. Я кое-как восстанавливаю дыхание, глаза полны слез, из носа течет. Мне не вынести этих чудовищных видений. И я их не понимаю. Не доверять кому? И почему я не должна верить той женщине? Кто она?

Но в этом последнем видении было что-то другое, кое-какие детали, которые я теперь вспоминаю. Что-то насчет руки этой женщины… На ее пальце было какое-то кольцо, необычное кольцо… Я сажусь на пол, чтобы прийти в себя. А потом я понимаю наконец, что это было.

Кольцо на руке той женщины представляло собой двух переплетенных змей.

А я ведь видела прежде это кольцо… в сумке под кроватью мисс Мак-Клити.

ГЛАВА 20

— Джемма, прекрати дергать себя за волосы!

Бабушка, сидящая рядом со мной в карете, выражает неодобрение сердитым голосом.

— Ох… — спохватываюсь я.

Я ушла в свои мысли и не замечаю, что наматываю на палец тонкую прядь волос. Весь день я не в себе, постоянно думаю о ночном видении, о том, что оно означает. Женщина с кольцом из переплетенных змей на пальце. Такое же кольцо у мисс Мак-Клити. Но как она может быть связана с той женщиной в зеленом плаще или с девушками из моих видений? Эти видения не имеют смысла. Кто эти девушки, почему они нуждаются в моей помощи? Что они пытаются мне показать, рассказать?

Но прямо сейчас я должна выбросить эти мысли из головы. Я еду в гости, и мне вскоре придется предстать перед лицом грозной леди Денби; эта встреча куда как пострашнее всяких там видений.

Когда мы подъезжаем к дому Саймона, я вижу сразу три только что прибывшие кареты; особняк Миддлтонов — величественное зрелище камня и света. По другую сторону большой лужайки притаился Гайд-парк, едва различимый за завесой раскаленных газовых фонарей, окружающих нас нимбами света, делающих нас ярче, чем мы есть на самом деле, как будто мы — неземные существа. Картик подает мне руку, помогая выйти из кареты. Я наступаю на подол платья и едва не падаю на него. Он подхватывает меня за талию, и на мгновение я оказываюсь в его объятиях.

— Поосторожнее, мисс Дойл, — говорит он, поддерживая меня.

— Да, спасибо, мистер Картик.

— Наш старый Потт никогда бы не сумел вот так ее поймать, осмелюсь предположить, — посмеивается отец, дразня Тома.

Я оглядываюсь и вижу, что Картик смотрит мне вслед, изучая мое голубое платье и бархатный плащ… у него такой вид, словно я — что-то чуждое, незнакомое ему.

Отец берет меня под руку и ведет к дверям. Отлично выбритый, в белом галстуке и перчатках, он почти такой, каким я его помню.

— Ты потрясающе выглядишь, папа, — говорю я.

Что-то вспыхивает в глубине его глаз.

— Дым и зеркала, — говорит он, подмигивая мне. — Вот и все волшебство. Дым и зеркала.

Вот этого я и боюсь. Как долго будет работать магия? Нет, прямо сейчас я ничего не опасаюсь. Пока что она действует, и рядом со мной — прежний любимый отец, а скоро я буду ужинать с красивым молодым человеком, которому я почему-то кажусь интересной.

Нас встречают целые толпы лакеев и горничных, одетых в такие обтягивающие униформы, что непонятно, как они дышат. Похоже, в этом доме есть отдельный слуга для всего, чего угодно. Бабушка вне себя от радостного волнения. Если бы она попыталась держаться еще чуть-чуть прямее, у нее, наверное, не выдержал бы позвоночник. Нас провожают в очень большую гостиную. У камина стоит Саймон, погруженный в беседу с двумя джентльменами. Он хищно усмехается, увидев меня. Я отвожу взгляд, как будто только что заметила бумажные обои на стенах и зачарована ими сверх всякой меры, хотя сердце отстукивает в бешеном ритме: «Я ему нравлюсь… я ему нравлюсь… я ему нравлюсь…» Но некогда впадать в экстаз. Леди Денби движется по гостиной, совершая обряд приветствия; ее жесткая юбка громко шуршит при каждом шаге. Она тепло здоровается с каким-то джентльменом и весьма прохладно — с его супругой.

«Если ты понравишься леди Денби, весь мир будет принадлежать тебе. Если же ты ей чем-то не угодишь, ты станешь отверженной».

У меня язык присох к нёбу. Я не в силах сглотнуть. Леди Денби, приближаясь, окидывает меня взглядом с головы до ног. В то же мгновение рядом с ней оказывается Саймон.

— Матушка, позволь представить тебе мистера Джона Дойла; его мать, миссис Уильям Дойл; мистер Томас Дойл и мисс Джемма Дойл. Томас — мой давний друг, мы вместе учились в Итоне. Теперь он ассистент в Королевском госпитале в Бетлеме, под руководством доктора Смита.

Леди Денби тут же проникается приязнью к Тому.

— Как же, доктор Смит — наш давний друг. Скажите, а правда ли, что у вас там есть пациент, некогда бывший членом Парламента? — спрашивает она, надеясь услышать интересную сплетню.

— Мадам, если бы мы заперли в больнице всех сумасшедших из Парламента, у нас бы и Парламента не осталось, — шутит отец, забыв, что отец Саймона — тоже член Парламента.

Я готова провалиться сквозь землю.

Как ни удивительно, леди Денби смеется при этих словах.

— Ох, мистер Дойл! Вы весьма остроумны.

Я с таким шумом перевожу дыхание, что вряд ли это может остаться незамеченным.

Дворецкий возвещает, что ужин подан. Леди Денби обходит гостей, как старый генерал, готовящий войско к битве. Я изо всех сил стараюсь припомнить, чему учила нас миссис Найтуинг в части хороших манер. И смертельно боюсь допустить какую-нибудь чудовищную оплошность и навеки опозорить своих родных.

— Вы позволите? — говорит Саймон, предлагая мне руку.

Я кладу пальцы на его локоть. Мне никогда не приходилось идти под руку с мужчиной, с которым я не состою в кровном родстве. Мы соблюдаем между собой приличную дистанцию, но это не избавляет меня от внутренней дрожи.

После супа подают жареную свинину. Вид поросенка, лежащего на огромном блюде с яблоком в пасти, ничуть не улучшает мой аппетит. В то время как прочие болтают о своих деревенских поместьях, охоте на лисиц и о том, как трудно найти по-настоящему хороших слуг, Саймон шепчет мне:

— Я слышал, эта свинья обладала весьма дурным характером. Постоянно жаловалась. Никто не слышал от нее доброго слова. Однажды со зла укусила утенка. Так что на вашем месте я бы преспокойно ее съел, не чувствуя вины.

Я улыбаюсь. Но в этот момент звучит голос леди Денби:

— Мисс Дойл, мне ваше лицо кажется знакомым.

— Я… я вчера была гостьей миссис Уортингтон в клубе «Александра», слушала пение мисс Брэдшоу.

— Пение мисс Брэдшоу? — Том, похоже, в восторге от того, что Энн так высоко взлетела по социальной лестнице. — Замечательно!

Я в ужасе смотрю на леди Денби, которая говорит:

— Да, весьма странно, что мистер Миддлтон, — она поворачивается к своему супругу, — никогда не слыхал о герцоге Честерфилде.

— Да, это верно, но, возможно, он не увлекается охотой?

Леди Денби поджимает губы, как бы обдумывая что-то, потом говорит:

— Я слышала, вы учитесь в школе Спенс?

— Да, леди Денби, — нервно отвечаю я.

— И как вы находите эту школу? — спрашивает леди Денби, кивая лакею, разносящему жареную картошку.

Я себя чувствую чем-то вроде жалкого крошечного насекомого под прицелом объектива микроскопа.

— Это очень хорошая школа, — говорю я, отводя взгляд.

— Конечно, у Джеммы была отличная английская гувернантка в Индии, — вмешивается бабушка, в страхе нарушить правила высшего общества. — И я очень боялась отправлять ее далеко от дома, но меня заверили, что Спенс — отличная школа для молодых девушек.

— А вы как думаете, мисс Дойл? Вы считаете, что молодых леди в наши дни следует учить латыни и греческому? — спрашивает леди Денби.

Вопрос совсем не так прост, как кажется на первый взгляд. Леди Денби меня испытывает, я уверена.

— Я думаю, что для девушек так же важно учиться, как и для юношей. Иначе как нам стать хорошими женами и матерями?

Это самый безопасный ответ, какой только я сумела придумать. Леди Денби одаривает меня теплой улыбкой.

— Я совершенно с вами согласна, мисс Дойл. Вы весьма разумная девушка.

Я облегченно вздыхаю.

— Теперь я понимаю, почему мой сын так очарован, — заявляет леди Денби.

Я чувствую, как мои щеки загораются, и понимаю, что не в силах посмотреть на кого бы то ни было. И мне приходится прилагать немало трудов, чтобы не позволить губам расползтись в глупейшей улыбке. У меня в голове мельтешит одна-единственная мысль: Саймон Миддлтон, молодой человек, представляющий собой истинное совершенство, заинтересовался мной, странной и нелепой Джеммой Дойл.

Гости тихо переговариваются.

Я не понимаю, почему Фелисити такого плохого мнения о леди Денби. Она так мила со мной, и мне она очень нравится.

Вечер продолжается, как волшебный сон. Я не чувствовала себя такой спокойной и довольной с самой смерти матушки. Видеть отца ожившим — это уже настоящее счастье, и я рада, что могу владеть странной и прекрасной силой. Отец изливает прежнее обаяние и зачаровывает леди Денби и Саймона рассказами об Индии. Лицо бабушки, обычно сморщенное от тревоги, сегодня безмятежно, и даже Том вполне приемлем, если, конечно, о нем вообще можно так сказать. Разумеется, он уверен, что это он вылечил отца, а я на этот раз, в виде исключения, не в том настроении, чтобы с ним спорить. Для меня так важно видеть всю свою семью в добром здравии и прекрасном состоянии духа… Мне хочется сохранить этот удивительный момент, это ощущение, что я прикасаюсь к чему-то особенному. Это как раз то, чего я искала. И мне хочется, чтобы сегодняшний вечер никогда не кончался.

Разговор за столом переходит к Бетлему. Том завладевает всеобщим вниманием, рассказывая о своей работе там.

— …он настаивал, что был императором Западной Саксонии, и поэтому ему должны подавать дополнительную порцию мяса. Когда же я ему отказал, он поклялся, что отрубит мне голову.

— Боже мой! — со смехом восклицает леди Денби.

— Вам бы лучше там не проявлять свое остроумие, молодой человек. Вы ведь не хотите однажды утром проснуться без головы? — говорит отец Саймона. У него такие же, как у Саймона, добрые голубые глаза.

— А может, для вас это было бы только к лучшему, наш добрый друг? — поддразнивает Тома Саймон, но мой брат делает вид, что нисколько не задет.

— Ох, нет! Туше!

— Да уж, моему сыну лучше позаботиться о своей голове, — говорит отец с серьезным видом. — Я слишком дорого заплатил за его новую шляпу, и мне не хочется возвращать ее торговцу.

Все разражаются хохотом.

Бабушка вступает в разговор:

— А верно ли, что в Бедламе каждые две недели устраивают открытый танцевальный вечер, леди Денби?

— Да, это так. Для больных очень полезно оказаться на людях, вспомнить о своей принадлежности к обществу. Мы с мужем и сами несколько раз бывали там. Следующий вечер состоится через неделю. Вы должны обязательно приехать в качестве наших гостей.

— О, с огромным удовольствием! — говорит бабушка, отвечая за всех нас, как она это частенько делает.

У меня уже болят щеки из-за того, что я стараюсь постоянно удерживать на лице вежливую улыбку. Не пора ли снова надеть перчатки? Должна ли я доесть десерт до конца, как будто он мне безумно нравится, или оставить половину, чтобы показать, как мало я ем? Я не хочу совершить ни малейшей ошибки, только не этим вечером!

— О, пожалуйста, расскажите нам что-нибудь еще! — просит леди Денби Тома.

— Да, пожалуйста! — поддерживает ее Саймон. — Иначе мне придется рассказывать, как я заглядывал в глаза несчастным фазанам в деревне, и вы все окаменеете от скуки!

Саймон снова смотрит на меня. Я замечаю, что мне нравится, как он ожидает моей реакции на свои слова. Мне нравится, когда кто-то ищет моего расположения. Это довольно острое ощущение.

— О, дайте подумать… — говорит Том, сосредотачиваясь. — Да… там у нас был некий мистер Уолтэм, который утверждал, что слышит, что происходит во всех домах, мимо которых проходит или проезжает, и что сами камни говорят с ним. Я рад сообщить, что он полностью излечился и выписан в прошлом месяце.

— Браво! — восклицает отец Саймона. — Ничто не может сопротивляться науке и человеческим усилиям, приложенным вовремя!

— Совершенно верно, — соглашается Том, в восторге, что у него появились друзья в столь высоком обществе.

— А еще что-нибудь? — просит леди в шелковом туалете персикового цвета.

— Есть еще миссис… назовем ее Соммерс. Ей кажется, что вся эта жизнь — всего лишь сон и что по ночам в ее комнату являются призраки.

— Бедняжка, — по привычке бормочет бабушка.

От последней истории Тома мое веселье улетучивается. Что бы подумали люди, сидящие рядом со мной за столом, если бы узнали, что меня посещают видения, а я посещаю другие миры?

Том продолжает:

— Еще у нас есть Нелл Хокинс, ей всего девятнадцать лет. У нее началась острая мания, когда она находилась в школе.

— Вот видите? — говорит усатый джентльмен, назидательно поднимая палец. — Женская конституция не может выдержать напряжения регулярного образования! Ничего хорошего от него ждать не приходится!

— Ох, мистер Конрад, — кокетливо выговаривает ему супруга. — Не стоит так уж… Пожалуйста, мистер Дойл, продолжайте!

— Нелл Хокинс страдает галлюцинациями, — говорит Том, рисуясь.

Отец вступает в разговор:

— Она считает себя Жанной д'Арк?

— Нет, Жанной себя вообразил мистер Джерниган из отделения M-l-Б. А мисс Хокинс совершенно уникальна. У нее исключительный бред. Она считает, что состоит в мистическом сообществе чародеек, которое называется Орденом.

Комната словно обрушивается на меня. Сердце колотится как безумное. И как будто откуда-то издалека я слышу голос отца:

— Орден, говоришь?

— Да. Она утверждает, что ей известно тайное место — сферы, и что какая-то женщина по имени Цирцея желает завладеть всей энергией того места. Мисс Хокинс говорит, что довела себя до безумия, пытаясь держать свой ум закрытым, чтобы в него не могла проникнуть Цирцея. — Том покачивает головой. — Очень сложный случай.

— Я согласна с вами, мистер Конрад, — заявляет бабушка. — Избыток систематического образования совсем не полезен для наших дочерей. Вот какой может быть его цена! Я так благодарна школе Спенс за то, что там делают основной упор на то, что нужнее всего в жизни настоящей леди!

И бабушка кладет в рот солидную порцию шоколадного крема.

Все, что я могу, — это не выскочить пулей из-за стола, хотя меня и трясет с головы до ног. Где-то в ужасной больнице, называемой Бедламом, заперта девушка, которая могла бы рассказать мне все, что мне так необходимо знать… Я обязана найти способ встретиться с ней!

— Но чем вы можете облегчить состояние такой больной? — спрашивает мистер Конрад.

— Она находит некоторое утешение в поэзии. И сиделки читают ей, когда только могут.

— Возможно, и я могла бы почитать ей стихи? — предлагаю я, надеясь, что в моем голосе не слышно охватившего меня отчаянного желания. Я на все готова, лишь бы увидеть ту девушку. — Может быть, ей стало бы немного легче, если бы она могла поговорить с кем-нибудь, подходящим ей по возрасту?

Отец Саймона поднимает бокал с вином.

— Наша мисс Дойл обладает весьма доброй душой!

— Она — наш ангел, — говорит мой отец.

Нет, никакой я не ангел. Я обманом заставляю их думать обо мне так… но я должна, я обязана увидеться с Нелл Хокинс!

— Хорошо, согласен, — весьма неохотно кивает Том. — Я возьму тебя с собой завтра днем.

ГЛАВА 21

Когда с десертом покончено, мужчины собираются перейти в курительную, чтобы приняться за бренди и сигары, а дамам предлагают отправиться в гостиную, чтобы выпить чаю и поболтать.

— Матушка, я уверен, мисс Дойл хотелось бы увидеть портрет деда, — говорит Саймон, перехватывая нас на полпути.

Мне уже приходилось слышать упоминания об этой картине.

— Да, разумеется, — кивает леди Денби. — Мы все пойдем взглянуть на него.

Довольная улыбка Саймона увядает.

— Но мне даже думать противно о том, чтобы ты ушла от камина, матушка! В библиотеке ужасные сквозняки, ты ведь знаешь.

— Ерунда, мы возьмем шали, и все будет в порядке.

Она обращается ко мне:

— Вы действительно должны увидеть нашего дорогого Джорджа; его портрет написал прославленный художник Котсволд.

Я не понимаю, что здесь только что произошло, но вижу, что Саймон растерян.

— Сюда, прошу вас…

Леди Денби ведет нас в просторную комнату, в которой главное место занимает картина, огромная, как двустворчатая дверь. Это отвратительно усложненное изображение мужчины с бочкообразной грудью, сидящего верхом на коне. На мужчине красная куртка, и выглядит он так, как и положено джентльмену, собравшемуся на охоту. У ног коня — две охотничьи собаки.

Саймон кивает в сторону портрета:

— Мисс Дойл, позвольте представить вам моего деда Корнелиуса-Джорджа-Базиля Миддлтона, виконта Денби.

Бабушка разыгрывает целый спектакль, изучая портрет, хотя все, что ей известно об искусстве, уместится в наперстке. И тем не менее леди Денби переполняется гордостью. Чтобы отчасти скрыть свои чувства, она подходит к камину и переставляет безделушки на полке над ним, заставляя застыть на месте горничную, которая чистит решетку и вся перемазана сажей.

— Какая прекрасная живопись, — дипломатично говорю я.

Саймон вскидывает брови.

— Если под «прекрасной живописью» вы подразумеваете нечто глупое, избыточное и гротескное, тогда я полностью с вами согласен.

Я с трудом сдерживаю смех.

— Собаки изображены замечательно, сразу понятно, какой они породы.

Саймон стоит рядом со мной, и я снова ощущаю то странное течение энергии… Он склоняет голову набок, как бы обдумывая мое замечание.

— Да. Пожалуй, я даже готов признать родней именно их.

У него такие голубые глаза. И такая теплая улыбка. Мы стоим всего в нескольких дюймах друг от друга. Краем глаза я вижу, как бабушка и остальные оглядывают библиотеку.

— Сколько из этих книг вы прочли? — спрашиваю я, направляясь к стеллажам и делая вид, что мне это очень интересно.

— Не так много, — отвечает Саймон. — У меня слишком много других занятий. Они отнимают большую часть моего времени. Я ведь обязан заниматься делами семьи Денби, особняком и прочим.

— Да, конечно, — киваю я, продолжая не спеша продвигаться между книжными полками.

— А кстати, вы случайно не приглашены на бал к адмиралу и леди Уортингтон?

— Приглашена, — отвечаю я, подходя к окну.

— Я тоже там буду.

Он догоняет меня. И мы снова стоим рядом, бок о бок.

— Ох, — говорю я, — это очень мило!

— Возможно, вы оставите для меня танец? — застенчиво спрашивает Саймон.

— Да, — отвечаю я, улыбаясь. — Возможно, оставлю.

— Я вижу, вы сегодня не надели свое ожерелье.

Моя рука взлетает к обнаженной шее.

— Вы заметили мое украшение?

Видя, что его мать занята разговором с гостями и не обращает на нас внимания, Саймон шепчет мне почти в самое ухо:

— Я заметил вашу шейку. А на ней случайно было ожерелье. Оно весьма необычное.

— Оно принадлежало моей матери, — поясняю я, слегка краснея от такого дерзкого комплимента. — А ей ожерелье подарила какая-то деревенская женщина в Индии. Это нечто вроде защитного амулета. Вот только, боюсь, матушке он не помог.

— Может быть, он вовсе и не для защиты? — предполагает Саймон.

Об этом я никогда не думала.

— Но тогда для чего? Просто вообразить не могу.

— Какой ваш любимый цвет? — спрашивает Саймон.

— Пурпурный, — отвечаю я. — А почему вы спросили?

— Да просто так, — улыбается он. — Мне хочется пригласить в свой клуб вашего брата. Он хороший парень.

Ха!

— Уверена, он будет весьма этому рад.

Да Том проскочил бы сквозь огненный обруч ради того, чтобы попасть в клуб Саймона. Потому что это лучший клуб в Лондоне.

Саймон пристально смотрит на меня.

— Вы не похожи на других молодых леди, с которыми меня знакомит моя мать.

— Вот как? — с содроганием произношу я; мне ужасно хочется узнать, насколько я от них отличаюсь.

— В вас ощущается некая отвага, склонность к приключениям. У меня такое чувство, будто вы храните множество тайн, которые мне хотелось бы узнать.

Леди Денби наконец замечает, что мы стоим у окна чересчур близко друг к другу. Я тут же делаю вид, что внимательно рассматриваю переплетенный в кожу экземпляр «Моби Дика», который лежит на столике рядом с окном. Переплет потрескивает, когда я открываю книгу, как будто ее до сих пор ни разу не открывали.

— Возможно, на самом деле вам совсем не захотелось бы их узнать, — говорю я.

— Откуда вам знать? — возражает Саймон, переставляя с места на место фарфоровую группу из двух купидонов. — Испытайте меня.

Что я могу сказать? Что я страдаю от тех же галлюцинаций, что и бедняжка Нелл Хокинс, вот только это никакие не галлюцинации? Что я боюсь, что и сама в шаге от безумия? Да, было бы замечательно рассказать обо всем Саймону и услышать от него: «Ну, до сих пор-то ничего слишком ужасного не случилось? Ты не сумасшедшая. Я верю тебе. Я с тобой».

Но я не пользуюсь случаем.

— У меня есть третий глаз, — весело говорю я. — И я — потомок жителей Атлантиды. И то, как я веду себя за столом, не имеет никаких оправданий.

Саймон серьезно кивает.

— Я и подозревал что-то в этом роде. Именно поэтому мы намерены попросить вас впредь всегда ужинать в конюшне, в качестве меры предосторожности. Вы ведь не станете возражать?

— Ничуть.

Я закрываю книгу и отворачиваюсь.

— А какие ужасные тайны скрываете вы, мистер Миддлтон?

— Кроме азартных игр, пьянства и воровства?

Я стою к нему спиной, и он подходит на шаг ближе.

— Вы действительно хотите знать?

У меня подпрыгивает сердце.

— Да, — отвечаю я, наконец поворачиваясь к нему лицом. — Всю правду.

Саймон смотрит мне прямо в глаза.

— Я чудовищно глуп.

— Это не так, — возражаю я, снова отходя от него и рассматривая огромные стеллажи с книгами.

— Боюсь, это так. Я еще должен найти подходящую жену с приличным приданым и продолжить род. Этого от меня ожидают. Мои собственные желания при этом в расчет не принимаются. Но я, пожалуй, позволяю себе лишнее. Вам незачем знать о моих неприятностях.

— Нет, это не так. Я с удовольствием вас слушаю, — отвечаю я с необычайной для меня сдержанностью.

— Не вернуться ли нам в гостиную? — спрашивает леди Денби.

Горничная, вздохнув, возвращается к своей работе, когда дамы направляются к двери. Мы с Саймоном медленно идем за ними.

— Вы потеряли цветок, мисс Дойл…

Роза, приколотая к моим волосам, соскользнула на шею. Я тянусь к ней, и то же самое делает Саймон. Наши пальцы на мгновение соприкасаются, и я отдергиваю руку.

— Спасибо, — говорю я, разволновавшись.

— Вы позволите?..

С предельной осторожностью Саймон закладывает цветок мне за ухо. Надо остановить его, чтобы он не принял меня за слишком податливую особу. Но я не знаю, что сказать. Я вспоминаю, что Саймону девятнадцать, он на три года старше меня. И знает вещи, неизвестные мне.

В окно что-то ударяет, потом еще раз, сильнее, и я подпрыгиваю от неожиданности.

— Кто это швыряется камнями? — возмущенно восклицает Саймон и всматривается в сумерки.

Потом он открывает окно. В библиотеку врывается холодный воздух, и я покрываюсь гусиной кожей. За окном никого не видно.

— Я должна присоединиться к дамам. Бабушка будет беспокоиться обо мне.

Поспешно выбегая из библиотеки, я чуть не налетаю на горничную, которая продолжает чистить каминную решетку, не поднимая глаз.

Когда мы наконец прощаемся с хозяевами, время перевалило далеко за полночь, и вокруг царит ночь, полная звезд и надежд. Прошедший вечер был наполнен множеством слишком разных вещей. Было хорошее — Саймон. Его семья. Теплота, с которой они меня приняли. Прекрасное состояние отца. Потом еще — грустная перспектива встречи с Нелл Хокинс в госпитале в Бетлеме; возможно, в ее руках ключ к поискам Храма и Цирцеи… И было нечто весьма странное — камни, ударившие в оконное стекло.

Картик, ожидающий нас у кареты, выглядит возбужденным.

— Хорошо провели вечер, мисс?

— Да, вечер был приятным, благодарю вас.

— Я заметил, — бормочет он, помогая мне сесть в карету и с излишней резкостью трогая коней с места.

Что это с ним?

Когда мои родные улеглись в постели, я накидываю пальто и бегу через холодный двор к конюшням. Картик сидит там, читая вслух «Одиссею» и прихлебывая горячий чай. Но он не один. Рядом с ним пристроилась Эмили, она внимательно его слушает.

— Добрый вечер, — говорю я.

— Добрый вечер, — откликается Картик и встает.

Эмили перепугана.

— Ох, мисс, я просто… просто…

— Эмили, мне нужно обсудить с мистером Картиком кое-какие дела, прямо сейчас, если ты ничего не имеешь против.

Эмили стрелой вылетает из конюшни.

— Что ты имел в виду сегодня вечером?

— Я просто спросил, хорошо ли ты провела вечер. С мистером Муддлетоном.

— Миддлтоном, — поправляю я его. — Он джентльмен, тебе это известно.

— А выглядит как какой-нибудь хлыщ.

— Буду благодарна, если ты не станешь его оскорблять. Ты ничего о нем не знаешь.

— Мне не нравится, как он на тебя смотрит. Как будто ты — какое-нибудь сочное яблочко.

— Он ничего подобного не делает. Погоди… а откуда ты знаешь, как он на меня смотрел? Ты что, шпионил за мной?

Раздосадованный Картик утыкает нос в книгу.

— Но он действительно смотрел на тебя именно так. В библиотеке.

— Так это ты бросал камни в окно!

Картик подскакивает на месте, уронив «Одиссею».

— Ты позволила ему дотронуться до твоих волос!

Это правда. И мне не следовало этого делать, если я хочу выглядеть настоящей леди. Я смущена, однако не намерена спускать Картику его дерзость.

— У меня есть что сказать тебе, важное, если только ты готов перестать жалеть себя и прислушаться.

Картик фыркает.

— Я вовсе не жалею себя.

— В таком случае спокойной ночи.

— Погоди!

Картик шагает ко мне. Я нервно сглатываю. Это некрасиво, но так уж получилось.

— Извини. Обещаю, впредь постараюсь вести себя как можно лучше.

Он театрально опускается на колени и склоняет голову; подняв с земли соломинку, он кладет ее себе на шею.

— Умоляю вас, мисс Дойл! Расскажите мне все, или мне придется покончить с собой с помощью вот этого ужасного оружия!

— Ох, да встань же ты! — говорю я, невольно смеясь. — У Тома в Бедламе есть пациентка. Нелл Хокинс. Том говорит, что она страдает галлюцинациями.

— Иначе она и не попала бы в Бедлам.

Картик самодовольно усмехается. Но я не отвечаю на его усмешку, и он с раскаянием произносит:

— Извини. Продолжай, пожалуйста.

— Она утверждает, что состоит в Ордене и что женщина по имени Цирцея охотится за ней. Она говорит, что сошла с ума, пытаясь удержать Цирцею на расстоянии.

Улыбка Картика гаснет.

— Ты должна немедленно встретиться с Нелл Хокинс!

— Да, я уже это устроила. Завтра около полудня я буду читать ей стихи и выясню, что она знает о Храме. А что, он действительно смотрел на меня именно так?

— Как — так?

— Как на сочное яблочко?

— Тебе бы лучше держаться с ним поосторожнее, — говорит Картик.

Да он ревнует! Картик ревнует, а Саймон считает меня… аппетитной? У меня слегка кружится голова. И я растеряна. Но волнение это приятное…

— Я вполне способна позаботиться о себе! — говорю я.

Я резко разворачиваюсь на пятках и налетаю на стену, стукаюсь об нее лбом… наверное, теперь у меня навеки останется шишка на этом месте.

ГЛАВА 22

На следующий день, надев серый фланелевый костюм и фетровую шляпу, я вместе с Томом отправляюсь в Королевский госпиталь в Бетлеме. Здание госпиталя производит впечатление. Его портик украшен шестью белыми колоннами. Купол с окнами накрывает его, как котелок полицейского. Я искренне надеюсь, что Том не слышит биения моего сердца. Если повезет, мисс Хокинс откроет передо мной тайну Храма.

— Ты выглядишь вполне респектабельно, Джемма, если не считать синяка на лбу, — говорит Том, присматриваясь ко мне. — Откуда он взялся?

— Да ерунда, — отвечаю я, надвигая шляпу поглубже на лоб.

— Ну, неважно. Ты все равно будешь самой хорошенькой девушкой в Бедламе, — говорит Том.

Ах, как это приятно слышать — что я выгляжу симпатичнее, чем все здешние лунатики! Впрочем, я это заслужила. Бедняга Том. Он, конечно, хотел сделать мне комплимент. Он вообще стал куда лучше ко мне относиться после того, как заметил, что Саймон мной заинтересовался. Я как будто бы даже стала почти человеком в его глазах. Умереть от восторга!

Я решаю пожалеть брата и ответить без дерзости.

— Спасибо. Я с нетерпением жду встречи с мисс Хокинс.

— Не ожидай слишком многого, Джемма. Ее ум в сильном беспорядке. Иногда она говорит и делает что-нибудь просто возмутительное. Ты не привыкла к подобным вещам. И должна быть к этому готовой, проявить сдержанность.

«Я видывала такое, что ты и вообразить бы не смог, дорогой братец…»

— Да. Спасибо. Я воспользуюсь твоим советом.

Мы идем по длинному коридору; справа от нас — сплошной ряд окон, слева — двери. С потолка свисают корзинки с папоротником, придавая коридору бодрый вид. Я не знаю, чего я ожидала, как представляла себе сумасшедший дом, но такого я уж точно не предвидела. Если бы я не знала, где нахожусь, я могла бы подумать, что очутилась в закрытом лондонском клубе. Мимо проходят сиделки, молча кивая Тому, белые накрахмаленные чепцы обрамляют их лица.

Том приводит меня в гостиную, обшитую деревянными панелями; здесь сидят несколько женщин, занятых шитьем. Одна женщина постарше, со слегка растрепанными волосами, сосредоточенно колотит по клавишам пианино; она играет какую-то детскую мелодию и напевает тихим дрожащим сопрано. В углу комнаты стоит клетка с огромным, очень красивым попугаем. Птица хрипло выкрикивает:

— Как здоровье? Как здор-ровье?

— У них есть попугай? — шепотом спрашиваю я.

Я изо всех сил стараюсь держать себя в руках и выглядеть так, будто каждый день навещаю сумасшедшие дома.

— Да. Попугаиха. Ее зовут Кассандра. Она ужасно болтлива. Она запоминает все, что говорят пациенты. Ботаника, судоходство, просто бессмысленная ерунда… Нам скоро придется и ее тоже лечить.

Как будто по сигналу, Кассандра кричит:

— Я великий поэт. Я великий поэт!

Том кивает.

— Ну вот, видишь? Один наш пациент, мистер Осборн, воображает себя поэтом, чьи стихи дорогого стоят. Он весьма недоволен, что его держат здесь, и каждый день пишет письма своему издателю и герцогу Уэльскому.

Пожилая женщина у пианино прекращает игру. Внезапно чрезвычайно разволновавшись, заламывая руки, она подходит к Тому.

— Это все сон, да? Вы знаете? — тревожно спрашивает она.

— Уверяю вас, миссис Соммерс, это все абсолютный сон.

— Они пришли, чтобы сделать мне больно? Я была очень безнравственной?

Она дергает себя за ресницы. Несколько ресничек падают ей в ладонь.

Сиделка в простом белом фартуке оказывается рядом и останавливает больную.

— Ну-ка, ну, миссис Соммерс, а что случилось с нашей чудесной мелодией? Мы ведь вернемся к пианино?

Рука больной, снова взлетевшая к глазу, замирает, трепещет, как раненая птица, потом падает и повисает вдоль тела.

— Сон, сон… Только сон, ничего, кроме сна…

Высокий худощавый мужчина с аккуратно подстриженной бородкой и усами приближается к нам. Его одежда в легком беспорядке, и волосы лежат не слишком гладко, но в остальном он выглядит совершенно нормальным.

— А, мистер Сноу. Как вы сегодня себя чувствуете, сэр? — спрашивает Том.

— Отлично, отлично, — отвечает мужчина. — Я отослал письмо доктору Смиту. Он скоро разберется с моим случаем, с моим случаем, с моим случаем. Я отправлюсь танцевать. Отправлюсь, отправлюсь, сэр.

— Увидим, мистер Сноу. Прежде всего надо разобраться с вашим поведением на прошлом танцевальном вечере. Вы уж слишком вольно держали себя с дамами. Им это не нравится.

— Ложь, ложь, это ложь! Мой адвокат все это выяснит, сэр, да… что? Ложь, говорю я вам.

— Мы еще обсудим это. Хорошего вам дня.

— У доктора Смита — мое письмо, сэр! Он очистит мою репутацию!

— Это мистер Сноу, — объясняет мне Том, когда мы продолжаем путь через гостиную. — У него есть привычка распускать руки во время танцев.

— Ох… — выдыхаю я.

Я, безусловно, постараюсь избежать танца с мистером Сноу. Мы идем дальше, и Том отвечает на все приветствия. Учитывая, каким вредным и вспыльчивым он бывает дома, я с большим удивлением наблюдаю за братом, который здесь вежлив, добр и сдержан. Я горжусь им. Я поверить не могу в то, что вижу, но это именно так.

У окна сидит крошечная, очень худая девушка. Лицо у нее изможденное, но я вижу, что она была очень хорошенькой. Под карими глазами залегли темные круги. Она то и дело запускает тонкие пальцы в волосы, которые, видимо, еще недавно были уложены в узел на затылке. Но она их основательно растрепала и стала похожей на попугаиху Кассандру.

— Доброе утро, мисс Хокинс, — бодро здоровается с ней Том.

Девушка не отвечает.

— Мисс Хокинс, позвольте представить вам мою сестру, мисс Джемму Дойл. Она очень хотела познакомиться с вами. И принесла с собой книгу стихов. Думаю, вы с ней могли бы премило поболтать.

В ответ — снова молчание. Нелл облизывает потрескавшиеся губы. Том смотрит на меня, как бы спрашивая: «Ты уверена?» Я решительно киваю.

— Очень хорошо. Я оставлю вас, чтобы вы могли получше познакомиться, а я пока поговорю с другими.

— Как поживаете? — говорю я, садясь в кресло напротив девушки.

Нелл Хокинс продолжает трепать свои волосы.

— Насколько я знаю, вы учились в какой-то школе.

Молчание.

— Я тоже учусь. Академия Спенс для молодых леди. Возможно, вам приходилось о ней слышать?

В другом конце гостиной миссис Соммерс продолжает терзать пианино.

— Можно, я почитаю вам кое-что из мистера Броунинга? Его стихи очень успокоительные, на мой взгляд.

Попугаиха хрипит:

— Держись дороги! Держись дороги!

Я начинаю спектакль — читаю вслух стихи мистера Броунинга.

Том выходит из гостиной, и я закрываю книгу.

— Я не верю в ваше безумие, мисс Хокинс. Я знаю, что такое Орден и кто такая Цирцея. Я вам верю.

Рука девушки замирает. И дрожит.

— Вы не должны меня бояться. Я хочу остановить Цирцею. Но я нуждаюсь в вашей помощи.

Взгляд Нелл Хокинс меняется, как будто она только что заметила меня. Голос у нее высокий и пронзительный, будто ветка дерева трется об оконное стекло.

— Я знаю, кто ты.

Птица в клетке тут же хрипит:

— Я знаю, кто ты. Я знаю, кто ты.

От этого у меня по спине пробегает мороз.

— Знаете?

— Они ищут тебя. Я их слышу, прямо в голове. Такие ужасные вещи…

Она снова принимается дергать себя за волосы, при этом негромко напевая какую-то мелодию.

— Кто меня ищет?

— Она ждет, ждет, чтобы пожрать тебя. У нее есть шпионы, — шепчет мисс Хокинс, от чего я еще сильнее холодею.

Я не знаю, как быть.

— Мисс Хокинс, вы можете говорить со мной откровенно. Вы можете мне полностью доверять. Но я должна выяснить, где и как найти Храм. Если вам известно, где он, вы просто обязаны…

Нелл обращает на меня расширенные глаза.

— Следуй пути. Держись пути.

— Путь? Какой путь?

Нелл, метнувшись ко мне стремительно, как молния, срывает с моей шеи амулет — с такой силой, что цепочка обжигает мне кожу. Прежде чем я успеваю хоть как-то возразить, она переворачивает его, держит в ладонях, вертит так и эдак — как будто пытается прочесть что-то на его обратной стороне.

— Истинный путь.

— Следуй истинному пути! Следуй истинному пути! — хрипит Кассандра.

— Но о каком пути вы говорите, мисс Хокинс? Где он? В саду? Или вы имеете в виду реку? — спрашиваю я.

— Нет. Нет. Нет, — тихо повторяет Нелл, яростно раскачиваясь на месте.

И снова с той же внезапной стремительностью взмахивает рукой — и ударяет амулетом по подлокотнику моего кресла, сгибая серебряный глаз.

— Прекратите! — говорю я, отбирая у нее ожерелье.

Глаз теперь висит под каким-то странным углом.

— Держись пути! — снова говорит Нелл. — Они попытаются сбить тебя с дороги. Будут тебе показывать разные вещи, но ты не должна им верить. Никому не доверяй! И берегись Маковых воинов!

У меня голова идет кругом от странных выходок Нелл.

— Мисс Хокинс, прошу вас, скажите, как мне найти этот путь? И приведет ли он меня к Храму? — спрашиваю я, но Нелл Хокинс уже ушла в себя, до нее не докричаться.

Она тихо мычит и колотится головой о стену, как будто в отчаянии аккомпанируя этим стуком странной мелодии… и тут же к ней подбегает сиделка.

— Ну-ка, ну, мисс Хокинс! А что скажет доктор, если увидит, как вы себя ведете? Давайте-ка лучше посмотрим на новые узоры вышивок. У меня есть чудесные новые нитки.

Сиделка уводит мисс Хокинс прочь. Прядь волос вывалилась из остатков узла и болтается вдоль спины девушки.

— Храм спрятан прямо на виду, — говорит она. — Следуй пути.

Сиделка усаживает мисс Хокинс у стола в сторонке, и они занимаются вышивкой; сиделка помогает девушке, направляя ее руку, делающую крошечные стежки. Я растеряна, как никогда. И смотрю на клетку Кассандры.

— Ты что-нибудь понимаешь?

Птица моргает, моргает — очень быстро, чуть закатывая глаза, и смена маленькой черной точки ее глаза белым веком и обратно похожа на какой-то трюк иллюзиониста. Вот только что вы видите что-то — а вот его уже нет… И, постепенно перебирая лапами по перекладине, птица поворачивается ко мне ярко раскрашенной спиной.

— Нет, думаю, ничего тебе не понятно, — вздыхаю я.

Я спрашиваю сиделку, где найти Тома, и та говорит, что надо заглянуть в мужское отделение. Женщина предлагает проводить меня туда, и я знаю, что так и следовало бы сделать, но отвечаю, что лучше просто подожду Тома здесь. А потом выскальзываю в коридор и иду к мужскому отделению. Мимо проходят доктора, погруженные в беседу. Они кивают мне, и я в ответ вежливо улыбаюсь сжатыми губами. Их взгляды еще на мгновение задерживаются на мне, и я быстро отвожу глаза. От внимания врачей у меня возникает странное чувство. Я как будто и хочу этого внимания, и боюсь его. В их мимолетных взглядах ощущается особая сила, но я не знаю, что она собой представляет, и это меня немного пугает. Но разве такое возможно: чувствовать себя одновременно и готовой, и не готовой войти в этот новый мир, мир мужчин?

Мистер Сноу, любитель распускать руки, идет навстречу. Я ныряю в боковой коридорчик и жду, когда он удалится. В коридоре сидит на стуле мужчина, он непрерывно потирает руки и смотрит прямо перед собой в никуда. «Пожалуйста, мистер Сноу, пройдите наконец мимо, чтобы я могла невредимой выбраться в главный коридор…»

— У меня послание для вас, — говорит мужчина, сидящий на стуле.

— Простите? — теряюсь я.

В боковом коридоре нет никого, кроме нас двоих.

Он медленно поворачивает голову.

— Призраки объединяются, мисс. Они идут за вами.

Меня охватывает жар, голова кружится.

— Что вы сказали?

Он усмехается и опускает голову, глядя на меня исподлобья, сквозь полуприкрытые ресницы. Это производит леденящее впечатление, как будто он вдруг превратился в какого-то совершенно другого человека.

— Мы идем за вами, мисс. Мы все идем за вами.

А в следующее мгновение он щелкает зубами и рычит, как бешеная собака.

Беги, Джемма!..

Задыхаясь, я несусь прочь, огибаю угол — и налетаю прямиком на моего изумленного братца.

— Джемма! Да какого черта ты делаешь здесь одна, почему тебя никто не провожает?

— Я… я… я… искала тебя! Там мужчина… — с трудом выговариваю я, показывая пальцем на боковой коридор.

Том заворачивает за угол, и я иду следом за ним. Старый человек снова сидит в прежней позе, глядя прямо перед собой.

— А, это мистер Кари. Бедняга. Совершенно недоступен. Боюсь, его придется вскоре перевести в сумасшедший дом графства.

— Он… он говорил со мной, — запинаясь, сообщаю я.

Том слегка теряется.

— Мистер Кари говорил с тобой? Но это невозможно, Джемма! Мистер Кари вообще не может произнести ни слова. Он немой! И что же он сказал, как тебе показалось?

— «Они идут за тобой», — повторяю я, только теперь осознавая, что не бедный мистер Кари говорил со мной, а некто совершенно другой.

Некто из сфер.

— Что случилось с Нелл Хокинс? — спрашиваю я, когда мы садимся в кэб, чтобы отправиться на встречу с Фелисити и Энн на Регент-стрит.

— Это врачебная тайна, — фыркнув, отвечает Том.

— Да будет тебе, Том! Я же не стану ни с кем об этом говорить! — лгу я.

Том качает головой:

— Даже и не надейся. Все это слишком ужасно и некрасиво и вовсе не для ушей юной леди. Кроме того, у тебя чересчур живое воображение. Я не хочу давать новый повод к ночным кошмарам.

— Ну и ладно, — ворчу я. — А она поправится?

— Трудно сказать. Я стараюсь как могу, но сомневаюсь, что она когда-либо вернется в школу Святой Виктории. И уж конечно, я сам буду против ее возвращения к учебе.

Я резко выпрямляюсь, мои нервы напряжены до предела.

— Что ты сказал?

— Я сказал, ей не следует продолжать обучение.

— Нет, перед этим.

— Святая Виктория. Школа для девушек. Она вроде бы где-то в Суонси, в Уэльсе. Говорят, это очень хорошая школа, но я что-то сомневаюсь. А почему ты спрашиваешь?

У меня плохое предчувствие. Кольцо со змеями. Женщина в зеленом. Не доверяй ей… «Я уверена, одна из наших учительниц приехала из школы Святой Виктории…»

— Впрочем, я очень надеюсь, что в школе Спенс лучше присматривают за ученицами, чем в школе Святой Виктории, — мрачно произносит Том. — Вот и все, что я могу сказать на эту тему.

Я встревожена так, что это не выразить словами. Неужели мисс Мак-Клити преподавала в школе Святой Виктории как раз в то время, когда там училась Нелл Хокинс? И что там случилось такого, что Том называет слишком некрасивым, чтобы говорить об этом? Что стряслось с Нелл Хокинс, что довело ее до безумия?

Но что бы это ни было, я молюсь, чтобы мне не пришлось разделить судьбу мисс Хокинс.

— А у тебя есть адрес школы Святой Виктории? — спрашиваю я.

— Есть. А зачем тебе? — подозрительно спрашивает Том.

Я смотрю на проплывающие мимо лавочки и магазины, чьи витрины заставлены рождественскими товарами.

— Наша директриса вменила мне… всем нам в обязанность совершить какой-то акт милосердия во время рождественских каникул. Я подумала, может, стоит написать в эту школу, сообщить им, что здесь нашлась девушка, готовая провести время с мисс Хокинс и напомнить ей о беспечных и счастливых днях.

— О! Это весьма похвально. Ради этого я дам тебе адрес. Ага, приехали!

Кэб останавливается перед магазином канцтоваров на Регент-стрит. Нам навстречу бросаются Фелисити и Энн, а следом за ними — наблюдательная Франни. Мне отчаянно хочется поскорее рассказать подругам, что я узнала о Нелл Хокинс, и я пытаюсь сообразить, как бы это сделать прямо сейчас.

Том касается полей шляпы, приветствуя моих подруг. Они обмениваются любезностями.

— Как вам нравится Лондон, мисс Брэдшоу? — спрашивает Том.

— Он мне очень нравится, — отвечает Энн, улыбаясь со скромным до глупости видом.

ГЛАВА 23

— У вас очень красивая шляпка. И она вам весьма к лицу.

— Благодарю вас, — мямлит Энн, застенчиво уставясь в землю.

Еще немного такой ерунды — и я брошусь под проезжающую мимо карету!

— Позволите проводить вас в магазин?

Фелисити нетерпеливо улыбается.

— О, мы и без того очень, очень вам благодарны. Но вы не должны больше тратить на нас время. Доброго вам дня.

— Это не слишком любезно с твоей стороны, — выговаривает ей Энн — насколько Энн вообще способна говорить укоризненным тоном, — когда мы входим в магазин.

— Я могла бы сказать ему, что эта «красивая шляпка» вообще-то моя, — огрызается Фелисити.

— У меня есть новости, — говорю я прежде, чем Энн успевает что-нибудь возразить.

Внимание подруг сразу обращается на меня.

— И какие же? — спрашивает Энн.

Франни топчется рядом, ее глаза смотрят вроде бы куда-то в пространство перед нами, зато уши ловят каждое слово с точностью газетного репортера.

— Нет, нам ничего интересного не видать, если она постоянно будет болтаться рядом, — с горечью шепчет Фелисити, пока мы делаем вид, что внимательно рассматриваем стопки толстой кремовой бумаги, перевязанной разноцветными ленточками. — Она вынюхивает все, как будто она — сама миссис Найтуинг! Разве мы могли вообразить, что в школе Спенс у нас больше свободы, чем здесь? Но это ведь так!

Мы выходим из магазина канцтоваров и идем мимо лавки модистки, магазина, где торгуют занавесками и льняными скатертями, мимо магазина игрушек, табачной лавки, в витрине которой сидит джентльмен, курящий толстенную сигару. Улицы полны народа, люди ищут кто пару подходящих перчаток для тетушки Пруденс, кто самый замечательный барабан для малыша Джонни… Но Франни не отстает от нас ни на шаг, и Фелисити раздражена до предела.

— Мама думает, что может удирать во Францию, а потом возвращаться и вести себя так, будто я по-прежнему у нее под каблуком и довольна этим. Ну так это не так. Я намерена сбежать от Франни.

— Ох, пожалуйста, не надо! — просит Энн. — Мне не хочется стать причиной скандала.

— Да, нас тогда запрут в комнатах до конца каникул, — соглашаюсь я.

Мы доходим до кондитерской, из витрины нас манят дорогие пирожные и засахаренные фрукты. Какой-то молодой человек подметает тротуар перед входом. Он вдруг громко и дерзко кричит:

— Франни! Подойди и поцелуй меня!

Франни бледнеет, оглядывается.

— Сэр, вы меня приняли за кого-то другого, — говорит она.

Фелисити хмурится.

— Сэр, вы знакомы с моей служанкой?

Молодой человек растерялся. Очевидно, он знает Франни, и довольно близко, но сейчас он вверг ее в неприятности. Ведь если слуг замечают в недостойном поведении, их могут моментально выгнать.

— Моей матушке было бы чрезвычайно интересно узнать, что ее горничная средь бела дня, у всех на глазах, целуется с мужчиной, в то время как должна сопровождать свою хозяйку и ее подруг, — говорит Фелисити.

— Но я никогда не делала ничего подобного! — протестует Франни.

— Твое слово против его слова, — возражает Фелисити, делая нас своими сообщницами, нравится нам это или нет.

Франни крепко прижимает к груди сжатые кулаки.

— Господь свидетель, мисс! Я не обманываю, или пусть он поставит мне черную метку в своей бухгалтерской книге!

— Думаю, мы вполне можем договориться.

Фелисити достает из кошелька сверкающий шиллинг.

— Иди сюда, возьми это. Поди в лавку, купи себе пирожное. Я уверена, этот молодой человек будет счастлив составить тебе компанию. А потом встретимся здесь же… ну, скажем, в пять часов.

Шиллинг сверкает в руке Фелисити, затянутой в перчатку. Если Франни возьмет его, она сможет насладиться пирожными и провести день со своим милым другом. Но тогда она заодно навсегда окажется под властью Фелисити…

Франни качает головой:

— Ох, нет, мисс. Пожалуйста, не просите меня лгать миссис Уортингтон! Ложь — смертный грех! Я просто не могу, мисс. Неужели вы хотите, чтобы я рискнула и своей службой, и своей бессмертной душой за один только шиллинг, мисс?

То, что Франни держится во время этого откровенного шантажа с простым и честным выражением на лице — настоящее искусство. Я проникаюсь к ней новым уважением.

— Впрочем, я ничего не имею против того, чтобы ты обо всем рассказала моей матери, — сердито бросает Фелисити.

Это пустые слова, и все мы прекрасно это понимаем. И Фелисити наконец получает ту свободу, которой так страстно жаждала. Она отдает Франни фунт, цену ее молчания. Франни быстро хватает банкноту и крепко сжимает ее в руке.

— А если ты хотя бы подумаешь о том, чтобы проболтаться моей матери, мы все заявим, что это ты сама бросила нас, чтобы встретиться со своим кавалером. А мы, бедняжки, остались предоставленными самим себе, без сопровождающей, на жутких улицах Лондона, да еще и умудрились потерять целый фунт… и самое удивительное в том, как именно это случилось.

Франни, так торжествовавшая мгновение назад, заливается краской и кривит тонкие губы в мрачной улыбке.

— Да, мисс. В пять часов.

Мы спешим уйти следом за Фелисити, но я оглядываюсь на Франни, не зная толком, что тут можно сказать.

— Спасибо, Франни. Ты… ты очень достойная девушка.

С этими словами мы уходим.

У свободы вкус слоек со сливками, купленных на Регент-стрит. Нежная сладость тает на языке, а мимо по улице катят в обе стороны двухколесные экипажи и омнибусы, и грязная вода смешивается с мокрым снегом под их колесами. Люди тоже куда-то спешат, и у каждого своя цель. А мы просто идем в толпе, никуда в особенности не направляясь, мы — безымянная часть этой толпы, очутившаяся здесь по случайности и в силу судьбы.

Мы идем к Пиккадилли, ныряем в огромную крытую аркаду Берлингтон и проходим мимо сторожей с суровыми взглядами и толстыми тростями в руках — они следят за порядком. В галерее бесконечное множество ларьков, где торгуют всякой всячиной, — здесь можно купить ноты, перчатки, чулки и носки, хрустальные вазы и прочее… и меня снова охватывает тоска по Индии, по ее базарам и переполненным людьми торговым площадям.

— Здесь почти так же хорошо, как в сферах, — говорит Энн, с удовольствием жуя пирожное.

— И что у тебя за новости? — спрашивает Фелисити.

— У моего брата в Бетлеме есть одна пациентка, ее зовут Нелл Хокинс. Весьма интересный случай…

— Как это благородно со стороны Тома — заботиться о несчастных, — говорит Энн, облизывая губы, на которых осталась капелька сливочного крема. — Его нареченная должна очень его ценить.

— Нареченная? У Тома? — переспрашиваю я, раздраженная, что меня перебили. И только теперь вспоминаю о своей лжи. — А, ну да. Ты о мисс Ричардсон. Конечно. Глупо с моей стороны.

— Ты говорила, что ее фамилия Далтон. И что она прекрасна.

— Я…

Я понимаю, что запуталась. Но отступать некуда.

— С ней все кончено.

— О! — восклицает Энн, и я вижу в ее глазах надежду.

— Может, позволим все-таки Джемме договорить до конца? — сердится Фелисити.

— Нелл Хокинс не считает себя Жанной д'Арк или королевой Сабой. Ее бред состоит в том, что она считает себя членом Ордена и думает, что за ней охотится женщина по имени Цирцея.

Фелисити задыхается от ужаса.

— У меня просто мороз по коже!

Энн смущена.

— Но мне показалось, ты говорила, что она находится в Бедламе?

— Именно так, — киваю я, понимая, как глупо все это звучит.

Мимо нас проходят мальчишки-газетчики, выкрикивая заголовки интересных статей. Мы не обращаем на них внимания.

— Но ты не считаешь ее сумасшедшей? Ты думаешь, она притворяется ради самозащиты? — спрашивает Фелисити.

Мы доходим до места, где продаются искусно сделанные табакерки. Я рассматриваю одну, вырезанную из слоновой кости. Вещица дорогая, но у меня до сих пор нет подарка для отца, и потому я все же велю продавщице упаковать табакерку.

— Вообще-то я с ней встречалась сегодня. Она действительно безумна. И она сделала вот это, — я показываю подругам согнутый амулет.

— Ох, боже мой! — восклицает Фелисити.

— Не понимаю, чем это может нам помочь, — ворчит Энн.

— Она видела Цирцею. Я в этом уверена. И она постоянно упоминала о каком-то пути. «Не сворачивай с пути». Она повторила это несколько раз.

— И как ты думаешь, что она хотела этим сказать? — спрашивает Фелисити.

Мы проходим через аркаду насквозь, выходим на Бонд-стрит и останавливаемся перед ярко освещенной витриной. Шелк винного цвета каскадами обливает портновский манекен, на который он наброшен. Каждая складка шелка играет, как вино в лунном свете. Мы таращимся на него, не в силах отвести глаза.

— Я не знаю, что она имела в виду. Но мне известно, что Нелл Хокинс была ученицей школы Святой Виктории в Уэльсе.

— Вроде бы именно там преподавала мисс Мак-Клити до того, как приехала к нам в Спенс? — спрашивает Энн.

— Да. Но я не знаю, была ли она там одновременно с Нелл. Я напишу письмо их директрисе и спрошу, когда именно мисс Мак-Клити покинула их школу. Я уверена, есть какая-то ужасающая связь между тем, что случилось с Нелл Хокинс, и мисс Мак-Клити, и все это как-то связано со сферами. Если мы сумеем разгадать эту загадку, она вполне может привести нас к Храму.

— Не понимаю, как именно, — ворчит Энн.

Я вздыхаю.

— Я пока тоже не понимаю, но сейчас я могу надеяться только на это.

Шелк дразнит нас из-за стекла витрины. Энн вздыхает:

— Разве не восхитительно было бы иметь платье из такой ткани? Все бы на него смотрели!

— Мама уже получила платье, которое сама же послала для меня из Парижа, — говорит Фелисити таким тоном, как будто рассуждает о погоде.

Энн прикладывает ладонь к стеклу.

— Я хочу…

Она не договаривает. Желать такого — это уж слишком.

В витрину изнутри входит продавщица, и выгнутые полукругом буквы надписи «Кастл и сыновья, портные» перерезают ее пополам. Она снимает с манекена ошеломительную ткань. Лишенный роскошного покрытия, манекен покачивается, потом замирает, превратившись в безголового уродика телесного цвета.

Мы идем дальше и дальше, пока наконец не оказываемся на узкой боковой улочке, и там я внезапно замираю. Скрытая навесом над витриной, здесь притаилась маленькая лавчонка, над которой я вижу вывеску: «Золотой рассвет».

— В чем дело? — спрашивает Фелисити.

— Этот магазин. У мисс Мак-Клити в сумке лежала его рекламка. И она была одной из весьма немногих ее вещей, а значит — должна представлять собой что-то очень важное, — объясняю я.

— Продавец книг? — удивляется Энн, наморщив нос.

— Так давайте зайдем и посмотрим, что там такое, — предлагает Фелисити.

Мы ныряем в полутьму маленькой лавки. В слабом свете танцует пыль. Магазинчик содержится не лучшим образом, и я гадаю, почему мисс Мак-Клити так к нему привязана.

Из темноты раздается голос:

— Могу я вам чем-то быть полезен?

Голос обретает форму и плоть: это сутулый мужчина лет около семидесяти. Он, шаркая ногами, идет нам навстречу, опираясь на трость. Его колени поскрипывают от усилий.

— Как поживаете, юные леди? Я — мистер Теодор Дэй, владелец магазина «Золотой рассвет», торгую книгами с тысяча восемьсот шестьдесят первого года.

— Как поживаете? — хором бормочем мы.

— Так что же мы ищем? Ах, погодите! Не надо говорить. Вот здесь у меня кое-что…

Постукивая тростью, мистер Дэй торопливо хромает к высокому стеллажу, битком набитому какими-то томами.

— Что-нибудь с принцессами, возможно? Или нет… замки с привидениями и девицы в опасности?

Его брови, похожие на толстых белых гусениц, взлетают высоко над очками и изгибаются в очевидном восхищении.

— Если можно… — начинаю я.

Мистер Дэй покачивает пальцем:

— Нет-нет, не надо все портить! Я найду то, что вам нужно.

Мы ползем следом за мистером Дэем, который внимательно рассматривает каждую полку, проводя узловатым пальцем по кожаным переплетам, бормоча себе под нос названия: «Джен Эйр»… «Замок Отронто»…

— О! Вот это замечательная книга, должен вам сказать.

— Если позволите, сэр, — говорю я, вскидывая голову, — мы бы предпочли найти какую-нибудь книгу об Ордене. Есть у вас что-то такое?

Я привела мистера Дэя в замешательство. Брови-гусеницы сползлись к переносице.

— Погодите, погодите… не могу сказать, чтобы когда-то слышал… Повторите, пожалуйста, название?

— Это не название, — говорит Фелисити с таким нетерпением, что я почти слышу, как она мысленно добавляет: «старый ты дурак».

— Это тема, содержание, — вежливо поясняет Энн, спасая нас. — Орден. Была некогда такая группа женщин, которая управляла сферами с помощью магии…

— Но это, конечно, не настоящие женщины! — вмешиваюсь я. — Это просто выдумка, не более того.

— А, так вы ищете сказки?

Мистер Дэй почесывает лысину, притаившуюся между растрепанными прядями белых волос.

Похоже, он нас не понял.

— Это миф, — говорю я после недолгого размышления.

Лицо мистера Дэя светлеет.

— А! Да, у меня есть несколько чудесных сборников мифов. Сюда, направо, пожалуйста.

Он ведет нас в глубину магазина.

— Греческие, римские, кельтские, скандинавские… о, я очень люблю скандинавские мифы! Вот они, здесь.

Фелисити бросает на меня несчастный взгляд. Это совсем не то, что нам нужно, и мы вынуждены поблагодарить владельца лавки и хотя бы сделать вид, что рассматриваем книгу, прежде чем уйти. Над входной дверью звякает колокольчик, сообщая о появлении нового покупателя, и мистер Дэй оставляет нас. Его бодрый голос снова задает вопрос о возможной помощи. Покупатель — это оказалась какая-то женщина — отвечает. И я узнаю странный акцент. Он принадлежит мисс Мак-Клити.

Осторожно выглянув из-за стеллажа, я вижу ее.

— Посмотрите туда, — нервно шепчу я.

— Куда?

Энн бестолково выходит из-за укрытия книжных полок. Сильный рывок возвращает ее обратно.

— Смотри между книгами, осторожно! — едва слышно говорю я, снимая с полки два томика, чтобы можно было видеть то, что по другую сторону стеллажа.

— Это же мисс Мак-Клити! — удивляется Энн.

— Что она здесь делает? — шепотом спрашивает Фелисити.

— Не знаю, — так же шепотом отвечаю я. — Ничего не слышно.

— Ах да. Только что доставили, — говорит тем временем мистер Дэй, отвечая на вопрос мисс Мак-Клити, которого мы не расслышали.

— Что только что доставили? — спрашивает Энн.

Мы с Фелисити одновременно зажимаем ей рот ладонями.

— Подождите минутку. Посмотрите пока тут, если желаете.

Мистер Дэй исчезает за бархатной занавеской. Дневной свет сочится сквозь грязные окна, и вокруг мисс Мак-Клити слегка светятся клубы пыли, плавающей в воздухе. Она снимает перчатку с правой руки, чтобы удобнее было перелистывать страницы какого-то романа из лежащей на столе стопки книг. Кольцо со змеями вспыхивает в слабом свете, ослепляя меня сиянием. Мисс Мак-Клити отходит от стола и направляется в ту сторону, где прячемся мы.

В панике мы приседаем, прижимаемся к полу, но что толку? Если мисс Мак-Клити просто посмотрит вниз…

— А вот и я, — сообщает мистер Дэй, появляясь из-за бархатной завесы.

Загадочная книга аккуратно завернута, перевязана лентой; торговец вручает ее мисс Мак-Клити. Через мгновение звон колокольчика дает знать, что она ушла. Мы встаем, смотрим в щель между книгами, чтобы убедиться в этом, а потом спешим к мистеру Дэю.

— Мистер Дэй, я уверена, здесь только что была лучшая подруга моей матушки. Не будете ли вы так любезны сказать, какую именно книгу она купила? Я просто восхищаюсь ее вкусом в этих вопросах! — говорю я самым ласковым тоном, на какой только способна.

Краем глаза я вижу, как Фелисити разевает рот от изумления и восхищения. Что ж, не она одна умеет неплохо врать.

— О, она заказывала книгу мисс Вильгельмины Вьятт «История тайных обществ». Сам я ее не читал.

— А у вас есть еще один экземпляр? — спрашиваю я.

— Конечно.

Мистер Дэй снова хромает за занавеску и возвращается с книгой в руках.

— Вот она, прошу. Разве не удивительно? Я никогда не интересовался этой книгой, а сегодня продал сразу две. Жаль бедняжку, написавшую ее.

— Что вы хотите этим сказать? — удивляется Фелисити.

— Говорят, она умерла вскоре после выхода книги.

Мистер Дэй наклоняется к нам и шепчет:

— Говорят, она сама занималась оккультизмом. Нехорошее дело! Ну а теперь возьмем вот эту красивую ленточку, и…

— Не надо, спасибо, мистер Дэй.

Я хватаю книгу, не давая владельцу лавки ее завернуть.

— Боюсь, мы ужасно спешим.

— Ладно, хорошо, она стоит четыре шиллинга, если не возражаете.

— Фелисити? — подталкиваю я подругу.

— Я? — шепчет Фелисити. — Почему я должна за нее платить?

— Потому что она нам нужна, — отвечаю я, продолжая напряженно улыбаться.

— На меня и не смотрите, — бормочет Энн. — У меня ничего нет.

— Она стоит четыре шиллинга, — твердо повторяет мистер Дэй.

В конце концов мы с Фелисити скидываемся, чтобы приобрести книгу мисс Вьятт с таким зловещим названием.

— Я первая буду ее читать. Я ведь заплатила три шиллинга, а ты всего один, — заявляет Фелисити, когда мы снова выскакиваем на лондонскую улочку.

— Мы прочтем ее все вместе, — возражаю я, держась за книгу.

— Вон она! — вдруг вскрикивает Энн.

Мисс Мак-Клити совсем недалеко от нас.

— Что будем делать?

— Я бы пошла следом за ней.

Фелисити направляется за учительницей.

— Подожди чуть-чуть, — возражаю я, удерживая ее за руку.

Мисс Мак-Клити сворачивает за угол.

— Не знаю, умно ли это будет.

Энн, конечно же, встает на сторону Фелисити.

— Ты же хотела все узнать. Вот тебе и возможность.

Спорить с ними нет смысла. Мисс Мак-Клити останавливается, оглядывается. Мы утыкаемся в какую-то витрину… в ней сверкают разнообразные ножи. Мисс Мак-Клити продолжает свой путь.

— Ну? — произносит Фелисити.

Это не столько вопрос, сколько вызов.

Рядом со входом в лавку стоит точильщик. Он внезапно выкрикивает во все горло:

— Ножи! Ножи точить!

Его пронзительный голос перекрывает уличный шум. Мисс Мак-Клити вот-вот исчезнет из поля зрения.

— Идемте, — решаю я.

ГЛАВА 24

Мы некоторое время идем следом за мисс Мак-Клити, мимо лавочников, выносящих пакеты с покупками к ждущим у обочины экипажам, мимо какой-то женщины, с головы до ног одетой в черное, — она настойчиво советует нам помнить, что в дни Рождества не следует совершать дурных поступков… Мы ни на кого не обращаем внимания; для нас существует только наша жертва.

На Чаринг-Кросс мисс Мак-Клити удивляет нас, скрывшись в станции метрополитена.

— И что нам теперь делать? — спрашивает Фелисити.

Я глубоко вздыхаю.

— Полагаю, мы тоже поедем на метро.

— Я никогда раньше на нем не ездила, — неуверенно произносит Энн.

— Я тоже, — говорит Фелисити.

— Значит, самое время попробовать, — говорю я, хотя одна мысль о такой поездке вызывает у меня содрогание.

Подземная железная дорога. Отлично. Это просто поезд, который ходит под землей, Джемма. Это приключение, а я — девушка, склонная искать приключений. Так сказал Саймон.

— Ну, Энн, не бойся же! — говорю я. — Дай мне руку.

— А я и не боюсь, — возражает Энн.

Она проскакивает мимо меня и чуть ли не бегом спускается по ступеням, которые ведут к туннелям… по этим туннелям под лондонскими шумными улицами как ни в чем не бывало бегают поезда.

Мне ничего не остается, кроме как последовать за Энн. Я основательно, глубоко вдыхаю — и бросаюсь вперед. На полпути я оглядываюсь и вижу Фелисити, стоящую в начале лестницы с весьма неуверенным видом. Она смотрит на меня так, словно я — Эвридика, которую тащат обратно в Подземный мир.

— Джемма… погоди! — кричит она и спешит догнать меня.

Лестница заканчивается, и перед нами открывается огромное помещение. Мы стоим на освещенной газовыми фонарями платформе. Полукруглый потолок, обшитый деревом, вздымается высоко над нами. Вдали на платформе стоит ожидающая поезда мисс Мак-Клити. Мы встаем так, чтобы она нас не заметила, и тоже ждем. Наконец на станцию вползает пыхтящий поезд. Мисс Мак-Клити садится в него, и мы спешим войти в соседнее отделение вагона. Трудно сказать, что волнует нас сильнее: опасность быть замеченными или же первое путешествие в поезде подземки. Мы совсем не по-дамски выворачиваем головы, заглядывая в проход, чтобы шпионить за мисс Мак-Клити. А она с довольным видом погрузилась в чтение книги мисс Вьятт о тайных обществах. Мне отчаянно хочется узнать, что она там нашла особенного, но я пока не осмеливаюсь заглянуть в наш экземпляр, боясь потерять из виду учительницу.

Кондуктор сообщает об отправлении поезда. С резким толчком состав трогается с места и ныряет в туннель. Фелисити хватает меня за руку. Очень странно себя чувствуешь, несясь сквозь темноту, где лишь время от времени по нашим ошеломленным лицам проносятся вспышки света наружных газовых фонарей, как падающие звезды.

Кондуктор стоит неподалеку, готовый объявлять каждую станцию. Мисс Мак-Клити не отрывает глаз от книги. Но когда кондуктор сообщает об остановке «Вестминстерский мост», она закрывает томик и выходит из поезда; мы втроем тащимся за ней на безопасном расстоянии. Мы выходим на улицу и моргаем от яркого дневного света.

— Ох, она садится на конку! — восклицает Фелисити.

— Ну, тогда все, — говорю я. — Мы не можем забраться туда следом за ней. Она нас заметит.

— Можем! — пылко возражает Энн, хватая меня за руку. — Смотри, там целая толпа! Мы с ней смешаемся. Если она нас заметит, мы скажем, что осматриваем достопримечательности.

План весьма дерзкий. Мисс Мак-Клити проходит на заднюю площадку переполненного вагона конки. Мы остаемся на передней, чтобы между ней и нами оказалось как можно больше людей. У Бридж-роуд мисс Мак-Клити выходит, и мы, едва не налетая друг на друга, спешим за ней, стараясь не упустить ее из вида. Я знаю, где мы находимся. Я уже бывала здесь. Это Ламбет, мы совсем недалеко от Королевского госпиталя Бетлем. И мисс Мак-Клити быстрым шагом идет в сторону больницы. Через несколько минут мы видим, как она входит в железные кованые ворота и поворачивает к величественному портику входа. Мы прячемся за живой изгородью вдоль дорожки и, пригибаясь, крадемся за ней.

— Но что ей нужно в Бедламе? — с подозрением спрашивает Фелисити.

Меня пробирает холод.

— Там же Нелл Хокинс…

— Ты предполагаешь, мисс Мак-Клити может что-то с ней сделать? — Энн говорит с излишним любопытством, будто такая мысль не кажется ей отвратительной; гораздо больше похоже, что в глазах Энн все выглядит просто интересным приключением.

— Я не знаю, — отвечаю я. — Но все это заставляет меня думать, что они очень хорошо знают друг друга, и школа Святой Виктории тут ни при чем.

Мы некоторое время стоим на холоде, но мисс Мак-Клити не возвращается, а мы вполне можем опоздать на встречу с Франни. И с большой неохотой мы вынуждены уйти, хотя вопросов у меня теперь куда больше, чем прежде. Что понадобилось мисс Мак-Клити в Бедламе? Что она там ищет? Я почти уверена, что мисс Мак-Клити и Нелл Хокинс как-то связаны между собой. Вот только я не знаю, как именно и почему.

ГЛАВА 25

Фелисити приглашает нас к себе домой на очень поздний чай. От долгой прогулки у нас отчаянно разыгрался аппетит, и мы без малейших сомнений съедаем по нескольку лакомых сандвичей.

— Ну, и что вы об этом думаете? О визите мисс Мак-Клити в Бедлам? — спрашивает Фелисити, не переставая жевать.

— Возможно, у мисс Мак-Клити есть душевнобольной родственник? — предполагает Энн. — Кто-нибудь, кого стыдится вся семья.

— Или, возможно, она отправилась туда, чтобы повидать Нелл Хокинс, — говорю я.

— Сейчас мы все равно не сможем ответить на этот вопрос. Давайте лучше выясним, почему книга мисс Вьятт представляет такой интерес для мисс Мак-Клити, — говорит Фелисити, завладевая книгой, чего я и ожидала. Она просматривает оглавление. — Рыцари-тамплиеры, братство масонов, общество Дьявольского огня, ассасины… одно только перечисление чего стоит! Ага, вот оно. Страница двести пятьдесят пятая. Орден.

Фелисити быстро находит нужную страницу и начинает читать вслух.

В каждом поколении молодых девушек следует тщательно обучать, чтобы они могли занять свое место в самых высоких кругах Ордена. К тому времени, когда им исполнится шестнадцать лет, за ними нужно наблюдать особенно пристально, чтобы выяснить, кто из них будет избран сферами, чтобы обладать истинной силой, а чья сила — всего лишь мигающий огонек, который выгорит, оставив горстку пепла. Те, кто не избран, должны быть отклонены и, возможно, предоставлены обычной судьбе женщины, заботящейся о доме и очаге, и им никогда более не следует думать о том времени, когда они соприкасались с силой. Другие же продолжат жизнь служения и будут призваны Орденом так или иначе, когда придет их время.

Кое-кто утверждает, что этот Орден никогда не существовал, что это всего лишь выдумка, вроде сказок о феях, гоблинах и ведьмах, принцессах и бессмертных богах Олимпа, и что благодаря подобным выдумкам литературные сочинения так сильно влияют на девушек, наделенных фантазией; они готовы верить всему. Другие говорят, что женщины Ордена были язычницами, кельтскими жрицами, растаявшими в тумане времен, как Мерлин, король Артур и его рыцари. Но существует и более мрачный слух: что одна из жриц Ордена предала его, совершив человеческое жертвоприношение…

Фелисити утыкается носом в книгу. И продолжает читать про себя.

— Эй, ты должна читать вслух! — возмущаюсь я.

— Но здесь только то, что мы уже знаем, — говорит Фелисити.

— Дай-ка, я сама прочту!

Я отбираю у нее томик.

Безумные, увлекающиеся наркотиками, пьяницы, нищие или голодающие, все эти несчастные, невезучие души нуждаются в защите Ордена, потому что их умы слишком беспокойны и слабы, чтобы сопротивляться зову темных духов, которые могут говорить с ними в любое время…

Пьяницы. Увлекающиеся наркотиками. Я сразу думаю о своем отце. Но нет, я ведь спасла его… Ему ничто не грозит.

— Если духи способны проникать в умы душевнобольных, то разве мы можем быть уверенными в Нелл Хокинс? — спрашивает Энн. — Что, если они уже ее используют в своих дурных целях?

Фелисити соглашается с ней:

— Да, мысль тревожная.

Темные духи говорили со мной устами мистера Кари, зловеще предостерегая… но в Нелл Хокинс не было ничего устрашающего. Она была просто напугана. Я качаю головой:

— Я уверена, Нелл изо всех сил борется, чтобы не позволить темным духам завладеть ею. Именно поэтому до нее так трудно дотянуться, я думаю.

— Как долго она может сопротивляться? — спрашивает Энн.

На это у меня ответа нет.

— Ладно, давайте я еще немного прочту, — говорит Фелисити.

Достоверно то, что Орден продолжает существовать и в наши дни, хотя иные считают его мудрость безрассудством или безумием. Члены Ордена вынуждены скрываться. Они узнают друг друга по разнообразным символам, известным только посвященным. Среди этих символов — Око Полумесяца, двойной цветок лотоса, роза, две переплетенные змеи…

— Точно как кольцо мисс Мак-Клити! Мисс Мур говорила, что это какой-то символ, — говорю я. — И я видела такое же кольцо в видении с тремя девушками.

У Энн округляются глаза.

— Ты видела?..

Фелисити очень не нравится, когда ее перебивают, вне зависимости от причины. Она громко продолжает читать.

Но это еще не все. Жрицы Ордена обычно использовали анаграммы. Этот способ был в особенности эффективен тогда, когда нужно было что-то скрыть от преследователей. Таким образом Джин Сноу могла превратиться в Нидж Уонс, и никто, кроме ее сестер, не знал ее настоящего имени.

Фелисити умолкает и хватает листок бумаги.

— Давайте придумаем собственные анаграммы! Мне хочется посмотреть, какое может получиться тайное имя для меня.

Фелисити возбуждена. В обычной домашней обстановке она может держаться совсем просто, ничего из себя не воображая. И она ничуть не боится выглядеть глупо.

— Отлично, — соглашаюсь я.

Фелисити пишет свое имя в верхней части листа: «Фелисити Уортингтон». Мы все вместе смотрим на буквы, ожидая, что в них проявится новое, мистическое имя.

Энн что-то пишет на другом листе.

— Из «Фелисити Уортингтон» получается «Филин ест ортони и гутит».

Фелисити кривится:

— Но это же бессмыслица!

— Верно, ерунда какая-то, — соглашаюсь я.

— Попробуй еще раз, Энн, — приказывает Фелисити.

Энн, держа карандаш над бумагой, сосредотачивается, как хирург над больным, лежащим на операционном столе.

— «Сито и филин — гроту нет», — неуверенно произносит она.

— В этом тоже нет никакого смысла! — жалобно говорит Фелисити.

— Я стараюсь.

Я тоже стараюсь, но продвинулась ненамного дальше. Я так и эдак складываю буквы имени «Джемма Дойл», но получается одно и то же.

— Что там у тебя, Джемма? — спрашивает Фелисити.

— А, и говорить не о чем!

Я сминаю лист. Но Фелисити выхватывает его из моей руки, расправляет.

— «Мол мёда джи»!

Они обе заливисто хохочут, а я начинаю злиться.

— Ох, это просто великолепно! — весело восклицает Фелисити. — Значит, отныне и навсегда ты будешь известна под твоим тайным именем-анаграммой: Мол Мёда Джи!

Восхитительно.

— Я лучше еще разок попробую, — говорю я.

— Пробуй, если хочется, — говорит Фелисити, ухмыляясь с видом кошки, загнавшей мышь в угол. — Но лично я буду называть тебя только Мол Мёда Джи!

Энн коротко фыркает, и от этого у нее опять начинает течь из носа. Она сморкается, бормоча: «Мол Мёда Джи», и Фелисити снова хихикает. Я раздражена, что стала объектом насмешек.

— Ладно, а какое у тебя будет тайное имя, Энн? — спрашиваю я.

Энн показывает аккуратные буквы, написанные на белом листе:

— Нэн Шодбрэу.

— Это нечестно! — возражаю я. — Это слишком похоже на твое настоящее имя!

Энн пожимает плечами.

— Нам ведь нужны просто другие имена, и притом не слишком броские?

Она победоносно улыбается, и за наступившим молчанием я как бы слышу: «Мол Мёда Джи».

Фелисити сосредоточенно постукивает кончиком карандаша по листу бумаги. Она даже стонет от разочарования.

— Я ничего не могу соорудить из букв своего имени! Ничего в голову не приходит!

— А у тебя есть второе имя? — спрашивает Энн. — Может, оно поможет? Букв будет больше.

— Вряд ли от него будет польза, — слишком быстро возражает Фелисити.

— Почему нет? — недоверчиво спрашивает Энн.

— Потому что нет.

Фелисити краснеет. Это совсем не похоже на нее — краснеть из-за чего бы то ни было.

— Ну, тогда ладно. Ты можешь остаться «Филин Ест Ортони и Гутит», — говорю я, наслаждаясь тем, что Фелисити в кои-то веки попала в затруднительное положение.

— Ну, если вам так уж нужно это знать, мое второе имя — Милдред.

Фелисити мрачно глядит на лист, как будто придавленная самым худшим вторым именем в истории человечества.

Энн морщит нос.

— Милдред? Что это за имя?

— Наше старое семейное имя. — Фелисити фыркает. — Оно происходит от саксонцев.

— А… — тянет Энн.

— Чудесно, — говорю я, безуспешно пытаясь сдержать улыбку.

Фелисити обхватывает голову ладонями.

— Ох, оно просто ужасное, правда? Я его ненавижу!

Вряд ли тут можно сказать что-то вежливое и вполне нейтральное.

— Да вроде оно ничего…

Я не могу удержаться от того, чтобы повторить вслух:

— Милдред.

Фелисити щурится:

— Мол Мёда Джи!

Это может затянуться на весь вечер.

— Может, перемирие? — предлагаю я.

Фелисити кивает:

— Перемирие.

Энн начинает выстраивать буквы полного имени Фелисити так и эдак, написав их на маленьких квадратиках бумаги, рассчитывая в итоге получить из них нечто разумное. Работа весьма скучная, и через минуту я, глядя на буквы, начинаю думать о том, что бы мне хотелось съесть на ужин. Фелисити заявляет, что занятие бессмысленное, и устраивается на кушетке, чтобы продолжить чтение книги мисс Вьятт о тайных обществах. Но Энн полна решимости расшифровать код имени Фелисити. Она полностью сосредоточена, переписывая буквы то слева направо, то справа налево.

— Ага! — восклицает она наконец.

— Дай посмотреть!

Фелисити отбрасывает книгу и кидается к столу. Я спешу за ней. Энн горделиво показывает на стол, где неровные квадратики образовали новое имя, которое Фелисити и читает вслух.

— Милисифент Тидде Ролингуорт. Ох, как здорово!

— Да, — соглашаюсь я. — Звучит странно и зловеще.

— Мол Мёда Джи! — огрызается в ответ Фелисити.

Мне надо поработать над своим именем. В углу листа Энн нацарапала: «Миссис Томас Дойл», причем несколько раз, пытаясь изобразить подпись, которой ей никогда не придется подписываться, и мне стыдно, что я вычеркнула ее из списка Тома, не дав ей ни малейшего шанса. Надо бы это исправить. А Энн пристально всматривается еще в какое-то имя, написанное на листе.

— Что это такое? — спрашиваю я.

— Я проверяю имя мисс Мак-Клити, — отвечает Энн. — Вместе с шотландским написанием, она ведь наверняка шотландка. Два «т» в фамилии. И еще я пробую писать так, как она произносит, у нее ведь очень странный акцент, она говорит не «Мак-Клити», а «Маг-Клити». В общем, все варианты.

Мы с Фелисити склоняемся над столом.

— И что у тебя получается?

Энн показывает результат своих трудов.

Он выглядит так: «Крак-Тик-Лилэм; Ритм-Лаг-Литэк; Лаки-Киркэ-Тмл; Маг-Ритти-Клэкл; Титл-Марки-Кэлг».

Фелисити смеется.

— Ну, в этом уж точно нет никакого смысла. При чем тут ритм, марки, лаки?

Я всматриваюсь в листок. Мне чудится нечто странно знакомое в этом наборе букв, нечто такое, от чего у меня на затылке шевелятся волосы.

Энн еще раз передвигает буквы.

— Погоди-ка… — останавливаю ее я. — Напиши снова полное имя.

Энн в очередной раз пишет на листе имя и разрезает бумагу на квадратики, которые можно перекладывать так и эдак. И пробует несколько новых комбинаций. Но я предлагаю ей взять несколько слов из первых вариантов.

— Смотри, — говорю я. — Если взять «Титл», потом «Маг»…

Энн передвигает буквы.

— А теперь — «Киркэ».

Мы все в полном ошеломлении смотрим на то, что получилось.

Киркэ — это Цирцея…

И если добавить одну-единственную букву «а», то мы получаем вот что:

«Мага титл — Киркэ».

— Клэр Мак-Клити — это просто анаграмма… — шепчет Энн.

Фелисити содрогается всем телом.

— Цирцея вернулась в Спенс…

— Мы должны отыскать Храм, — говорю я. — И быстро.

Когда мы входим в сферы, Пиппа сидит рядом с горгоной.

— Посмотрите, я всем вам сплела венки! Это мой рождественский подарок!

На ее руки надеты цветочные кольца, которые Пиппа и водружает нам на головы.

— Чудесно!

— Ох, они просто великолепны, Пиппа! — восторгается Фелисити.

— И вот твои зачарованные стрелы, в целости и сохранности, — продолжает Пиппа, вешая на спину Фелисити колчан. — А мы сегодня снова отправимся куда-нибудь по реке?

— Нет, не думаю, — отвечаю я.

Горгона поворачивает ко мне зеленое лицо.

— Что, нынче никаких путешествий, высокая госпожа? — шипит она.

— Нет, спасибо, — говорю я.

Горгона напоминает мне о прошлой поездке, о том моменте сомнения… Я не знаю, можно ли доверять огромной твари, которая когда-то возглавила бунт против Ордена. У жриц наверняка были причины заточить горгону в корабле. Я жестом предлагаю девушкам пойти следом за мной к саду. Поганки стали еще толще. Некоторые выглядят так, словно готовы вот-вот лопнуть.

— Мы обнаружили, что имя нашей новой учительницы — это анаграмма слов «Мага титл — Киркэ», — говорит Фелисити Пиппе после того, как рассказывает ей о том, как мы провели день.

— Как это необыкновенно! — восклицает Пиппа. — Мне бы тоже хотелось быть с вами и следить за ней. Вы очень храбро себя вели.

— Как вы думаете, миссис Найтуинг тоже под подозрением? — спрашивает Фелисити. — Они ведь подруги.

— Я об этом не подумала, — встревожившись, говорю я.

— Она ведь не хотела, чтобы мы разузнавали об Ордене! — говорит Пиппа. — Именно потому и уволила мисс Мур. Возможно, нашей директрисе есть что скрывать.

— Или, возможно, она вообще ничего обо всем этом не знает, — возражает Энн.

Миссис Найтуинг была единственной женщиной, хоть как-то заменившей ей мать, которой Энн никогда не знала. Я понимаю, каково это: начать сомневаться в человеке, который для тебя единственно любимый.

— Миссис Найтуинг была учительницей в школе Спенс, когда там учились Сара и Мэри, — говорит Фелисити. — Что, если она помогала Саре все это время, ожидая, когда та сможет вернуться?

— М-мне не нравится этот разговор, — заикаясь, произносит Энн.

— А что, если…

— Фелисити, — перебиваю я. — Я думаю, сейчас нам лучше приложить все силы к тому, чтобы найти Храм. Нелл Хокинс сказала, что мы должны найти тропу, путь. Ты здесь видела какие-нибудь тропы, Пиппа?

Пиппа весело оборачивается ко мне.

— Что еще за Нелл Хокинс? Кто она такая?

— Душевнобольная из Бедлама, — отвечает Энн. — Джемма считает, что она знает, как найти Храм.

Пиппа хохочет:

— Да вы шутите!

— Ничуть, — возражаю я, краснея. — Так ты видела здесь тропы?

— Сотни! Какую именно тропу мы ищем?

— Я не знаю. Истинный путь. Вот и все, что она сказала.

— От этого мало толку, — со вздохом говорит Пиппа. — Но там есть одна дорожка, что уводит из сада, и я по ней еще не ходила.

— Покажи ее мне, — прошу я.

Дорожка, о которой говорит Пиппа, оказывается всего лишь узенькой тропкой и как будто растворяется в стене пышной зелени. Она неровная и извилистая. На каждом шагу нам приходится раздвигать зеленые ветки и отталкивать толстые стебли какой-то травы, наклоняющейся на тропинку, и все это оставляет пятна сока на наших руках, пока они наконец не становятся липкими, как патока.

— Ох, ну и гадость! — стонет Пиппа. — Надеюсь, это верное направление. Мне и думать противно, что мы так трудимся понапрасну.

Ветка ударяет меня по лицу.

— Что ты сказала? — спрашивает Фелисити.

— Я? Я ничего не говорила, — удивляюсь я.

— Но я слышала голос.

Теперь и я слышу. Что-то движется в густых зарослях. Внезапно мне кажется, что идея отправиться по тропе, о которой мы ничего не знаем, была не слишком-то удачна. Я вскидываю руку, чтобы остановить подруг. Фелисити тянется за стрелой. Мы натянуты, как струны пианино.

Между резными листьями пальмы появляется пара глаз.

— Эй! — окликаю я. — Кто там?

— Вы пришли помочь нам? — спрашивает тихий голос.

Из-за ствола дерева выходит молодая женщина, и мы пугаемся, увидев ее. Вся правая сторона ее тела чудовищно обожжена. Рука сгорела почти до кости. Женщина видит потрясение на наших лицах и пытается прикрыться остатками шали.

— Видите ли, мисс, на нашей фабрике случился пожар, она вспыхнула, как сухой порох, и мы не успели выбежать, — говорит она.

— Мы? — повторяю я, когда наконец голос возвращается ко мне.

За ее спиной из густой зелени выходят еще с дюжину или около того молодых девушек; все они обожжены, и все они мертвы.

— Это все те, кто не сумел спастись. Одних убил огонь; другие выпрыгнули из окон и разбились, — спокойно поясняет первая девушка.

— И давно вы здесь? — спрашиваю я.

— Не могу точно сказать, — отвечает она. — Кажется, целую вечность.

— Когда случился пожар? — спрашивает Пиппа.

— Третьего декабря тысяча восемьсот девяносто пятого года, мисс. Я еще помню, что в тот день дул очень сильный ветер.

Девушки провели здесь около двух недель, гораздо меньше времени, чем Пиппа.

— А я вас видела прежде, мисс, — говорит девушка с шалью, кивая Пиппе. — Вас и вашего джентльмена.

Пиппа разевает рот.

— Да я тебя никогда в жизни не встречала! Я вообще не понимаю, о чем ты говоришь!

— Простите, мисс, если я что-то не так сказала. Я не хотела вас обидеть, правда!

Я совершенно не понимаю, из-за чего Пиппа так взорвалась. Что такого особенного было в словах девушки?

Девушка осторожно тянет меня за рукав, и я с трудом сдерживаю крик, когда вижу ее руку, касающуюся меня.

— Здесь рай или ад, мисс?

— Ни то ни другое, — отвечаю я, делая шаг назад. — А как тебя зовут?

— Мэй. Мэй Саттер.

— Мэй, — шепотом повторяю я. — А среди вас кто-нибудь ведет себя странно?

Мэй Саттер задумывается.

— Бесси Тиммонс, — говорит она наконец, показывая на другую обожженную девушку со сломанной рукой. — Но, по правде говоря, мисс, она всегда была немножко странной. А сейчас она постоянно заговаривает со всеми, твердит, что мы должны пойти с ней в какое-то место, которое она называет Зимними Землями, что там нам обязательно помогут.

— Слушай меня внимательно, Мэй. Вы ни в коем случае не должны отправляться в Зимние Земли. Вскоре все будет так, как должно быть, и вы с подругами перейдете реку и уйдете на другую сторону, в другую жизнь.

Мэй смотрит на меня с испугом.

— И как там будет?

— Я… я точно не знаю, — говорю я, не в силах как-то утешить девушку. — Но пока вы здесь, вы не должны доверять никому, кого здесь встретите. Ты меня понимаешь?

Девушка бросает на меня сердитый взгляд.

— Но тогда почему я должна вам верить, мисс?

Мэй возвращается к своим подругам, и я слышу, как она говорит:

— Они нам помочь не могут. Придется самим справляться.

— Все эти духи ждут перехода… — тихо произносит Фелисити.

— Или разложения, — напоминает Энн.

— Вы этого знать не можете, — говорит Пиппа.

Мы все умолкаем.

— Ладно, идемте дальше, — говорю наконец я. — Может быть, Храм совсем рядом.

— Я не хочу идти дальше, — возражает Пиппа. — Я не хочу увидеть еще какие-нибудь ужасы. Я вернусь в сад. Вы со мной?

Я смотрю на сплошные зеленые заросли перед нами. Тропинка уходит в плотную стену листьев. Но сквозь них я вижу едва заметную вспышку, белое свечение…

На тропинку выходит Бесси Тиммонс. Взгляд у нее тяжелый.

— Если вы не можете нам помочь, почему бы вам не убраться отсюда? Уходите… убирайтесь! Или еще что-нибудь.

Она не объясняет, что может означать «еще что-нибудь». Кое-кто из девушек встает рядом с ней, загородив нам дорогу. Они не хотят, чтобы мы здесь находились. Нет смысла схватываться с ними, во всяком случае, прямо сейчас.

— Пойдемте, — говорю я. — Вернемся обратно.

Мы снова идем по узкой тропинке. Бесси Тиммонс кричит нам вслед:

— И нечего тут гордиться! Мы скоро тоже станем такими, как вы! Мои друзья придут за нами! Они нас вылечат! Они сделают нас королевами! А вас превратят в простую пыль!

Мы возвращаемся в сад молча. Мы устали, перемазались зеленью, хмуримся… в особенности Пиппа.

— А нельзя ли нам теперь немножко отдохнуть и повеселиться? — ворчливо спрашивает она, когда мы добираемся до того места, где стояли руны. — Искать этот ваш Храм — так скучно и утомительно!

— Я знаю отличное местечко, где можно поиграть, моя леди.

Из-за деревьев появляется рыцарь, пугая нас всех. В одной руке он держит какой-то узел. Мы нервно вздыхаем, когда он падает на одно колено.

— Я вас испугал? — спрашивает он, склоняя голову набок, отчего его пышные золотые кудри самым очаровательным образом падают ему на лицо.

Пиппа одаряет его мрачным взглядом.

— Тебя сюда не звали!

— Виноват, — говорит рыцарь. Но никаких признаков виноватости в его голосе не слышно. — Как я должен заплатить за свою ошибку, моя леди? Что прикажешь сделать?

Он прикладывает к горлу кинжал.

— Требуешь моей крови, моя леди?

Пиппа держится до странности спокойно и холодно.

— Если тебе того хочется.

— Но каково твое желание, моя леди?

Пиппа отворачивается, длинные локоны рассыпаются по ее плечам и спине.

— Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое.

— Очень хорошо, моя леди, — соглашается рыцарь. — Но я оставлю кое-какой подарок для тебя.

Он бросает узел на землю и уходит в лесные заросли.

— Мне казалось, ты говорила, что прогнала его, — говорит Фелисити.

— Да, — кивает Пиппа. — Думала, что прогнала.

— А что он тебе принес? — спрашивает Энн.

Она развязывает узел — и с коротким криком падает в траву.

— Что там? — вскрикиваем мы с Фелисити, бросаясь вперед.

В складках ткани лежит козья голова, покрытая мухами и засохшей кровью.

— Какой ужас! — выдыхает Энн, прижимая ладонь ко рту.

— Если этот парень еще раз сюда вернется, я найду, что ему сказать, — бормочет Фелисити, и ее щеки гневно розовеют.

Подарок совершенно омерзителен, и я пытаюсь понять, почему рыцарь, некогда мечтавший о благосклонности Пиппы и взывавший к ней, — рыцарь, созданный магией собственного воображения Пиппы, — мог стать настолько жестоким. Пиппа пристально смотрит на голову козы. Она прижимает руку к животу, и сначала мне кажется, что ее тошнит или что она собирается закричать. Но потом она едва заметно облизывает губы — и в ее глазах я вижу страстное желание.

Пиппа замечает, что я наблюдаю за ней.

— Я потом похороню ее как положено, — говорит она и берет меня под руку.

— Да, это было бы неплохо, — соглашаюсь я.

— Приходите завтра! — кричит Пиппа, когда мы удаляемся. — Попробуем пройти по другой тропинке! Я уверена, завтра мы его найдем!

Затейливые часы с кукушкой, стоящие на каминной полке в комнате Фелисити, отсчитывают время. Кажется, будто мы пробыли в сферах долго, но по лондонскому времени прошло менее секунды. Я продолжаю беспокойно размышлять о дневных событиях — о мисс Мак-Клити перед входом в Бедлам, об анаграмме, о Мэй Саттер и ее подругах… И о Пиппе. Да, в особенности о Пиппе.

— Займемся чем-нибудь повеселее? — спрашивает Фелисити и направляется к парадной двери, а мы тянемся следом за ней.

Шеймс, дворецкий, подходит к ней почти одновременно с нами.

— Мисс Уортингтон? Что-то случилось?

Фелисити зажмуривает глаза и протягивает вперед руку:

— Ты меня здесь не видел, Шеймс! Мы все сидим в гостиной и пьем чай.

Не говоря ни слова, дворецкий покачивает головой, как будто не понимая, почему это входная дверь оказалась распахнутой. Он закрывает ее за нами, и мы свободны.

Лондонский туман скрыл звезды. Они слабо поблескивают тут и там, но не в силах пробить своими лучами слезливое небо.

— И что мы теперь будем делать? — спрашивает Энн.

Фелисити широко улыбается:

— А что угодно!

Плавать над Лондоном в холодный вечер, пользуясь магической силой, — это что-то совершенно невероятное. Тут и там из клубов выходят джентльмены, к ним подъезжают экипажи. Мы видим мальчишек-беспризорников, бедных грязных детей, которые обшаривают дно Темзы у берегов в поисках монетки, но им редко везет. Нам стоит лишь опуститься чуть ниже, и мы можем коснуться крыш театров Вест-Энда или погладить кончиками пальцев огромные готические шпили здания Парламента — что мы и делаем. Энн садится на крышу рядом с величественными часами — Биг-Беном.

— Посмотрите-ка, — смеется она, — я сижу в Парламенте!

— Мы все можем! Мы даже можем пробраться в Букингемский дворец и надеть драгоценности короны! — говорит Фелисити, на цыпочках перепрыгивая с одного шпиля на другой.

— Но т-ты ведь не ста-танешь этого делать? — ужасается Энн.

— Конечно, не станет, — решительно произношу я.

Свобода веселит и пьянит. Мы лениво плывем над рекой, присаживаемся отдохнуть на мосту Ватерлоо. Под нами проплывают лодки, их фонари проявляются в тумане — и снова исчезают. Как это ни странно, я еще и слышу мысли — мысли старого джентльмена в лодке, точно так же, как слышала мысли женщины в Хаймаркете, и джентльменов в цилиндрах, ехавших в нарядных собственных экипажах через Гайд-парк, когда мы пролетали над ним. Мысли звучат тихо, как будто я подслушиваю чей-то разговор в соседней комнате, но тем не менее я знаю, что чувствуют все эти люди.

Старик в лодке набивает карманы камнями, и я знаю, зачем он это делает.

— Мы должны остановить того мужчину в лодке, — говорю я.

— Остановить в каком смысле? — спрашивает Энн, переворачиваясь в воздухе.

— Ты разве его не слышишь?

— Нет, — отвечает Энн.

Фелисити тоже качает головой и ложится в воздухе на спину, как пловец.

— Он хочет покончить с собой.

— А ты откуда знаешь? — спрашивает Фелисити.

— Я слышу его мысли, — отвечаю я.

Они сомневаются, но следуют за мной вниз, в густой туман. Старик тихо напевает балладу о девушке в чепчике, утерянной навсегда; он засовывает в карманы еще несколько камней и передвигается к самому борту покачивающейся лодки.

— Ты права! — говорит Энн.

— Кто там? — вскрикивает старик.

— У меня есть идея, — шепчу я подругам. — Давайте за мной!

Мы выскакиваем из тумана, и старик едва не падает на спину, увидев трех девушек, повисших в воздухе перед ним.

— Вы не должны совершать столь отчаянный поступок, — говорю я вибрирующим голосом, надеясь, что это прозвучит как-то по-неземному.

Старик падает на колени, глаза у него становятся как блюдца.

— Кто… кто вы такие?

— Мы — призраки Рождества, и мы являемся к тем, кто не внемлет нашим предостережениям, — завываю я.

Фелисити громко стонет и прямо в воздухе переворачивается через голову, чтобы усилить впечатление. Энн таращится на нее, разинув рот, и я тоже поражена акробатическим трюком.

— Каким предостережениям? — хрипит старик.

— Если ты будешь продолжать свои чудовищные попытки, на тебя падет ужасное проклятие! — заявляю я.

— И на твою семью, — подвывает Фелисити.

— Да, и на семьи таких ослушников, — решает помочь нам Энн, и мне кажется, что это уж слишком, но сказанного не воротишь.

Однако наше выступление приносит свои плоды. Старик вытряхивает из карманов камни так быстро, что я пугаюсь, как бы он не перевернул лодку.

— Спасибо, — бормочет он. — Да, спасибо вам, это уж точно…

Довольные собой, мы летим к дому, радуясь собственной находчивости и переполняясь самодовольством из-за того, что сумели спасти человеческую жизнь. Когда мы добираемся наконец до района элегантных особняков, меня тянет к дому Саймона. Было бы легче легкого подлететь поближе к нему и, возможно, подслушать мысли Саймона… Я зависаю в воздухе, уже почти повернув в ту сторону, но в последнее мгновение передумываю и вместе с Фелисити и Энн возвращаюсь в гостиную, где нас ждет давно остывший чай.

— Ох, как это было замечательно! — говорит Фелисити, падая в кресло.

— Да, — соглашается Энн. — Только мне хотелось бы понять, почему мы с Фелисити не слышали ничьих мыслей.

— Не знаю, — отвечаю я.

В гостиную осторожно входит маленькая девочка в безупречно аккуратном платьице и фартуке. Ей не больше восьми лет. Ее светлые волосы стянуты на затылке и связаны широкой белой лентой. Глаза у нее такие же голубые, как у Фелисити. Да она и вообще очень похожа на Фелисити.

— Чего тебе надо? — резко бросает Фелисити.

Следом за девочкой входит гувернантка.

— Прошу прощения, мисс Уортингтон. Мисс Полли, похоже, где-то потеряла свою куклу. Я ей говорила, что нужно быть повнимательнее со своими вещами.

Значит, это и есть малышка Полли. Мне жаль девочку, которой придется жить бок о бок с Фелисити.

— Вот она, — говорит Фелисити, поднимая куклу, валяющуюся рядом с ее креслом. — Погоди-ка… Надо сначала убедиться, что с ней все в порядке.

Фелисити устраивает целый спектакль, внимательно осматривая куклу, как будто она доктор, и это заставляет маленькую Полли захихикать, — но когда Фелисити прикрывает глаза и проводит ладонью над куклой, я ощущаю течение магической энергии, которую мы принесли с собой из сфер.

— Фелисити! — окликаю я подругу, нарушая ее сосредоточение.

Она протягивает куклу девочке.

— Забирай ее, Полли. Она в полном порядке. Теперь она будет за тобой присматривать.

— Что ты сделала? — спрашиваю я, когда Полли вместе с гувернанткой отправляется к себе в детскую.

— Ох, только не надо смотреть на меня вот так! — фыркает Фелисити. — У куклы была сломана рука. Я ее вылечила, вот и все.

— Ты ведь не сделала бы ничего такого, что навредит девочке?

— Нет, — холодно отвечает Фелисити. — Не сделала бы.

ГЛАВА 26

Едва проснувшись, я наскоро пишу письмо директрисе школы Святой Виктории — я спрашиваю в нем, когда именно там работала мисс Мак-Клити. И Эмили отправляет его еще до того, как чернила успели просохнуть.

Поскольку сегодня четверг, мисс Мур ведет нас в галерею, как и обещала. Мы садимся в омнибус и едем по лондонским улицам. Так здорово сидеть наверху, где ветер дует в лица, а мы смотрим вниз, на людей, толпящихся на тротуарах, и на лошадей, волочащих телеги с разнообразными товарами. До Рождества осталось меньше недели, и становится все холоднее. Над головами нависли тяжелые тучи, готовые разразиться снегопадом. Их пухлые животы цепляются за каминные трубы, поглощая их целиком, потом переползая к следующим, и к следующим… как будто тучи отдыхают на крышах, готовясь к долгому-предолгому путешествию.

— Скоро наша остановка, леди, — громко говорит мисс Мур, стараясь перекричать уличный шум.

Налетает сильный порыв ветра, и мисс Мур приходится придержать шляпу, чтобы не унесло. Мы осторожно спускаемся по ступенькам в нижний салон омнибуса, и там кондуктор в новенькой униформе подает нам руку, чтобы помочь выйти на улицу.

— Ну наконец-то, — с улыбкой говорит мисс Мур, поправляя выбившиеся из-под шляпки волосы. — Я уж думала, меня унесет этим ветром.

Галерея располагается в доме, где прежде находился какой-то мужской клуб. И сегодня сюда пришло множество людей. Мы движемся с этажа на этаж вместе со всеми, внимательно рассматривая каждую картину. Потом мисс Мур ведет нас по широкому проходу, в котором висят работы менее известных художников. Здесь мы видим милые портреты меланхоличных девиц, картины морских боев и пасторальные ландшафты, вызывающие у меня желание пробежаться босиком по траве. Потом мое внимание привлекает большое полотно, висящее в углу. Картина изображает целую армию ангелов, сошедшихся в схватке. Под ними — роскошный сад, и луг с одиноким деревом, и множество людей, в ужасе закрывающих глаза руками. Под ними — обширная пустошь, и черная скала, облитая яростным оранжевым светом. В облаках высоко над ангелами — золотой город. В самом же центре полотна столкнулись в бою два ангела, их руки переплелись так, что невозможно сказать, где один, а где — второй. И кажется, будто они только потому и держатся в воздухе, что цепляются друг за друга, а если разойдутся — то оба рухнут в пустоту.

— Вы нашли что-то такое, что вам понравилось? — спрашивает мисс Мур, внезапно возникая рядом со мной.

— Не знаю, не уверена, — отвечаю я. — Это как-то… тревожит.

— Хорошее искусство часто производит такое впечатление. Но что тревожит вас именно в этой картине?

Я всматриваюсь в живые оттенки масляных красок, в красные и оранжевые сполохи огня; крылья ангелов — белые, с легкими серыми тенями… их мускулы написаны так, что кажутся живыми, напряженными в стремлении к победе…

— Они выглядят отчаявшимися, как будто слишком многое поставлено на кон.

Мисс Мур наклоняется, чтобы прочесть надпись на бронзовой табличке под картиной: «Неизвестный художник. Около 1801 года. Войско мятежных ангелов».

Потом мисс Мур произносит нечто похожее на стихи:

— «…даже в бездне власть — достойная награда. Лучше быть владыкой Ада, чем слугою Неба!» Это Джон Милтон, «Потерянный рай», книга первая. Вам приходилось его читать?

— Нет. — Я краснею.

— Мисс Уортингтон? Мисс Брэдшоу? — спрашивает мисс Мур. Мои подруги качают головами. — Боже праведный, что станет с Империей, если мы не читаем лучших английских поэтов? Джон Милтон, родился в тысяча шестьсот восьмом году, умер в тысяча шестьсот семьдесят четвертом. Его эпическая поэма «Потерянный рай» — это история Люцифера.

Она показывает на темноволосого ангела в центре холста.

— Самый яркий и умный и самый возлюбленный из ангелов, который был изгнан за то, что поднял бунт против Бога. Утратив рай, Люцифер и его мятежные ангелы поклялись продолжить борьбу здесь, на земле.

Энн достает носовой платок и аккуратно сморкается.

— Я не понимаю, зачем ему нужно было воевать. Он ведь уже жил в раю.

— Верно. Только он не хотел довольствоваться служением. Он хотел большего.

— Но он мог получить все, чего только попросил бы? — спрашивает Энн.

— Именно так, — соглашается мисс Мур. — Он должен был попросить. Он зависел от чужих прихотей. А это слишком ужасно — не иметь собственной власти, власти над собой и своими желаниями. Постоянно находиться под угрозой отказа.

Фелисити и Энн бросают на меня быстрые взгляды, и я переполняюсь чувством вины. Я владею силой. Они — нет. Может, они меня ненавидят за это?

— Бедный Люцифер, — бормочет Фелисити.

Мисс Мур смеется.

— Весьма неожиданная мысль, мисс Уортингтон! Однако вы не одиноки, у вас хорошая компания. Милтон, похоже, тоже преисполнился симпатией к падшему. Равно как и вот этот художник. Видите, каким прекрасным он изобразил темного ангела?

Мы втроем самым внимательным образом всматриваемся в сильные, безупречные тела ангелов. Они выглядят почти любовниками, и им нет дела ни до кого вокруг. Они полностью поглощены схваткой.

— Я иной раз думаю… — произносит мисс Мур и замолкает.

— Что именно, мисс Мур? — мгновенно теряет терпение Энн.

— А что, если зла на самом деле не существует? Что, если зло придумано человеком и на самом деле нам нечему сопротивляться, кроме собственной ограниченности? Что, если это просто-напросто постоянная борьба между нашей волей и нашими желаниями, нашим выбором?

— Но зло действительно существует в реальности, — говорю я, думая о Цирцее.

Мисс Мур удивляется:

— Откуда вам это знать?

— Мы его видели, — брякает Энн.

Фелисити кашляет и бесцеремонно тычет Энн локтем в ребра.

Мисс Мур чуть наклоняется к нам:

— Вы совершенно правы. Зло безусловно существует.

У меня подпрыгивает сердце. Неужели?.. Неужели она признается нам кое в чем, прямо здесь и сейчас?

— И оно называется школами для молодых девиц.

Мисс Мур комично вздрагивает, а мы смеемся. Мрачная пара серых обывателей, проходящая мимо, глядит на нас с откровенным неодобрением.

Фелисити смотрит на картину так, словно хочет ее пощупать.

— А как вы думаете, возможно ли такое, что… что в некоторых людях кроется зло, которое заставляет других…

Фелисити умолкает.

— Заставляет других что? — спрашивает Энн.

— Совершать разные поступки.

Я не понимаю, что она имеет в виду.

Мисс Мур смотрит на ангелов.

— Мы должны сами отвечать за свои действия, мисс Уортингтон, если вы спрашиваете именно об этом.

Если Фелисити и вправду подразумевала именно это, по ней этого не видно. Я не могу сказать, получила ли она ответ на свой вопрос.

— Не пора ли нам двигаться дальше, леди? Мы еще не видели романтическое искусство.

Мисс Мур решительно шагает вперед. Энн идет за ней, но Фелисити не трогается с места. Она зачарована картиной.

— Ты ведь не лишишь меня всего этого? — спрашивает она.

— Не лишу тебя чего? — не понимаю я.

— Сфер. Ордена. Всего.

— Конечно, нет.

Фелисити склоняет голову набок.

— Как ты думаешь, они там сильно скучали по нему, когда он упал на землю? Интересно, Господь оплакивал своего потерянного ангела?

— Я не знаю, — с недоумением отвечаю я.

Фелисити берет меня под руку, и мы спешим за остальными, оставив позади ангелов и их вечную, непрекращающуюся борьбу.

— Да неужели это ты, Энн? И правда, это наша Энни!

К нам подходит какая-то женщина. Она перестаралась, навешивая на себя нитки жемчуга и надев бриллиантовые серьги, которые куда приличнее было бы надеть вечером. Очевидно, с деньгами у нее все в порядке, и ей хочется, чтобы все это знали. Мне неловко на нее смотреть. Ее супруг, мужчина с чрезвычайно аккуратно подстриженными усами, снимает черный цилиндр, здороваясь с нами. В другой руке у него трость, украшенная затейливой резьбой.

Женщина искренне обнимает Энн.

— Какой сюрприз, не ожидала увидеть тебя здесь! Но почему ты не в школе?

— Я… я… я… — запинается Энн. — П-позвольте представить мою кузину, миссис Уортон.

Ритуал знакомства завершен, и мы наконец-то понимаем, что миссис Уортон — дальняя родственница Энн, та самая, которая устроила ее в школу Спенс, чтобы девушка через год-другой могла стать гувернанткой ее детей.

— Надеюсь, эта выставка составлена со вкусом, — говорит миссис Уортон, морща нос. — Мы посетили одну выставку в Париже, и это было нечто непристойное, вынуждена признать с сожалением. Там были изображены разные дикари, совершенно голые!

— И притом эти картины были ужасно дорогими! — со смехом добавляет мистер Уортон, хотя упоминать о деньгах — дурной тон.

— Ах… Я вижу, вы истинные знатоки искусства. Вам необходимо взглянуть на картины Моретти, — говорит мисс Мур, подразумевая дерзкое изображение обнаженной Венеры, богини любви, при виде которого я залилась краской.

Это откровенное оскорбление Уортонов, и я подозреваю, что мисс Мур сделала это сознательно.

— Посмотрим, непременно. Спасибо, — весело чирикает миссис Уортон. — Нам повезло, что мы тут встретились, Энни. Похоже, наша гувернантка, Эльза, уедет гораздо раньше, чем предполагалось. Она возвращается домой в мае, и ты нам понадобишься, чтобы сразу ее заменить. Шарлотта с Каролиной будут очень рады иметь гувернанткой родственницу, хотя я подозреваю, что Шарлотте очень хочется иметь рядом кого-то, кто стал бы называть ее мисс Шарлоттой, ей ведь уже восемь лет. Но ты не должна позволять ей уж слишком тобой командовать.

Миссис Уортон радостно смеется, не замечая страданий Энн.

— Ну, нам пора двигаться дальше, миссис Уортон, — заявляет мистер Уортон, предлагая жене руку.

Мы ему успели надоесть.

— Да, мистер Уортон. Я напишу миссис Найтингейл, — говорит его супруга, путая фамилию нашей директрисы. — Рада была познакомиться с вами.

Она позволяет мужу увести себя, как будто она — малое дитя.

Мы отправляемся в темноватую, уютную чайную, чтобы перекусить и выпить чаю. Эта чайная совсем не похожа на клубы и гостиные, в которых мы обычно бываем, — полные цветов и чопорных разговоров. Это место, куда заходят работающие женщины, и здесь все наполнено энергией. Мы с Фелисити под впечатлением силы искусства. Мы обсуждаем картины, которые понравились нам больше всего, а мисс Мур рассказывает нам все, что ей известно о художниках, и от этого мы ощущаем себя весьма искушенными, как будто мы — постоянные гостьи какого-нибудь прославленного парижского салона. Только Энн хранит молчание. Она пьет чай, съедает два больших куска пирога, без перерыва, один за другим.

— Если постоянно будешь вот так есть, не влезешь в бальное платье на Рождество, — предостерегает ее Фелисити.

— Да какое это может иметь значение? — возражает Энн. — Ты ведь слышала, что сказала моя кузина. Я уеду из школы уже в мае.

— Это вы зря, мисс Брэдшоу, — решительно произносит мисс Мур. — У нас всегда есть выбор. Ваше будущее пока что не определено.

— Нет, определено. Они ведь частично оплатили мое обучение в школе Спенс. Я в долгу перед ними.

— А что, если вы откажетесь служить у них, а вместо того предложите вернуть им деньги, как только найдете себе работу где-нибудь еще? — спрашивает мисс Мур.

— Я никогда не смогу вернуть такой долг.

— Вы сможете, со временем. Это будет нелегко, однако возможно.

— Но тогда они ужасно обозлятся на меня, — говорит Энн.

— Да, скорее всего. Но вы от этого не умрете.

— Мне невыносимо знать, что кто-то станет так плохо обо мне думать.

— Значит, вы предпочитаете на всю жизнь отдаться на милость миссис Уортон, мисс Шарлотты и мисс Каролины?

Энн долго смотрит на крошки на своей тарелке. Как ни грустно, но я знаю, что она ответит. Она скажет «да». Энн слабо улыбается.

— Может быть, я стану кем-то вроде героинь романов… и кто-нибудь явится за мной. Какой-нибудь богатый дядюшка. Или, может быть, я случайно встречу очень хорошего человека, который захочет на мне жениться.

Энн немножко нервно поглядывает на меня, и я понимаю, что она думает о Томе.

— Чтобы ваши надежды осуществились, должно случиться слишком много совпадений, — говорит мисс Мур.

Энн тихонько фыркает. И в ее чашку падает крупная слеза.

— Ну, ну… — говорит мисс Мур, поглаживая Энн по руке. — Всему свое время. Что нам сделать, чтобы вас развеселить? Не хотите рассказать мне продолжение той чудесной истории о сферах?

— Там я прекрасна… — бормочет Энн, и ее голос звучит низко от душевной боли и подавляемых слез.

— Да, невероятно прекрасна, — говорю я. — Расскажи, как нас перепугали водяные нимфы!

Легкая улыбка трогает губы Энн.

— Но мы справились…

Мисс Мур делает вид, что сердится.

— Немедленно рассказывайте, незачем держать меня в неведении! Что это за водяные нимфы?

Мы рассказываем ей о случившемся, живописуя детали, и мисс Мур слушает очень внимательно.

— О, я вижу, вы в конце концов действительно взялись за книги. Это вполне согласуется с древнегреческими мифами о нимфах и сиренах, которые своим пением завлекали моряков и губили их. А вам удалось продвинуться в поисках вашего Храма?

— Пока нет. Но мы заглянули в «Золотой рассвет», это книжная лавка рядом с Бонд-стрит, и нашли там книгу о тайных обществах, написанную мисс Вильгельминой Вьятт, — сообщает Энн.

— «Золотой рассвет», — повторяет мисс Мур, отщипывая маленький кусочек пирога. — Не думаю, что мне знакома эта лавка.

— У мисс Мак-Клити в сумке была реклама этого магазина, — продает нас Энн. — Джемма сама ее видела.

Мисс Мур вскидывает брови.

— Она была открыта, — говорю я, краснея. — Я не могла удержаться и заглянула.

— И мы видели мисс Мак-Клити в том магазинчике, — говорит Фелисити. — Она спросила эту книгу, и мы тоже так сделали. В этой книге написано и об Ордене!

— А вы знали, что члены Ордена использовали анаграммы, чтобы в случае необходимости скрыть свои настоящие имена? — спрашиваю я.

Мисс Мур наливает нам еще чаю.

— А это действительно так?

— Да! — пылко подтверждает Энн. — И когда мы стали выяснять, какую анаграмму можно сделать из имени мисс Мак-Клити, у нас получилось «Мага титл — Киркэ»! Вот вам и доказательство.

— Доказательство чего? — спрашивает мисс Мур.

Она проливает чай и промакивает пятно салфеткой.

— Что мисс Мак-Клити — Цирцея, вот чего! И что она вернулась в школу Спенс с какими-то дьявольскими намерениями, — поясняет Фелисити.

— Вы имеете в виду преподавание рисования или латинского языка? — с улыбкой спрашивает мисс Мур.

— Это все очень серьезно, мисс Мур! — настаивает Фелисити.

Мисс Мур делает торжественное лицо.

— То есть в связи с посещением книжной лавки можно обвинить кого-то в ведьмовстве?

Получив выговор, мы молча продолжаем пить чай.

— Мы потом проследили за ней, — наконец говорит Энн, очень тихо. — Она пошла в Бедлам, где находится Нелл Хокинс.

Мисс Мур замирает, не донеся чашку до рта.

— Нелл Хокинс? Кто это?

— Это девушка, которая верит в существование Ордена. Она говорит, что Цирцея охотится за ней. И именно поэтому она сошла с ума, — с удовольствием отвечает Энн.

Похоже, она страдает склонностью к кровожадности.

— Мой брат, Том, работает в Бедламе ассистентом. Нелл Хокинс — его пациентка, — уточняю я.

— Очень интересно. И вы разговаривали с этой особой?

— Да, — киваю я.

— И она сказала вам, что знакома с мисс Мак-Клити?

— Нет, — качаю я головой, несколько смутившись. — Она безумна, и ее слова трудно понять. Но она училась в школе Святой Виктории, когда на нее свалилось это несчастье, и мы имеем все основания полагать, что мисс Мак-Клити служила там как раз в это время.

— Весьма удивительно, — говорит мисс Мур, добавляя в свою чашку молоко; она льет его и льет, пока чай не становится почти белым. — И вам это точно известно?

— Нет, — вынуждена признать я. — Но я уже отправила письмо директрисе этой школы. И думаю, что очень скоро все узнаю.

— То есть сейчас вы на самом деле ничего не знаете, — говорит мисс Мур, разглаживая салфетку на коленях. — Что ж, пока не узнаете, посоветую вам быть поосторожнее в обвинениях. Они могут привести к непредсказуемым последствиям.

Мы виновато переглядываемся.

— Да, мисс Мур…

— Энн, что это вы делаете? — спрашивает она.

Энн что-то царапает на обрывке бумаги. Она старается прикрыть листок ладонью.

— Н-ничего…

Фелисити ловко выхватывает бумажку из ее руки.

— Отдай сейчас же! — жалобно вскрикивает Энн, пытаясь отобрать листок.

Фелисити читает вслух:

— «Эстер Мур. Сэр Рутем».

— Это просто анаграмма вашего имени. Не слишком удачная, — оправдывается Энн. — Фел, отдай же!

Фелисити бесцеремонно читает дальше:

— «Терм Рэсу. Турэ Мерс».

И тут глаза Фелисити загораются. На ее губах появляется жестокая усмешка.

— «Том ад ой сл? Ад стой мол?» Ого!

Неважно, что все это — набор букв, не имеющий смысла. Но то, что Том и ад легли в одну строчку, заставляет Энн взорваться от унижения. Она резко выхватывает листок у Фелисити. Прочие посетители чайной наблюдают за нашим детским поведением, и я ужасно смущена, что наш визит сюда заканчивается подобным образом. Мисс Мур, наверное, никогда больше не пригласит нас на совместную прогулку.

Она и в самом деле смотрит на свои карманные часы.

— Пора вам, девушки, по домам.

В кэбе мисс Мур говорит:

— Я очень надеюсь, что вы не станете продолжать знакомство с водяными нимфами. Они, похоже, весьма и весьма отвратительны.

— Я с вами совершенно согласна, — с содроганием произносит Энн.

— Может быть, вы и меня включите в свою замечательную историю? Думается, мне было бы интересно сразиться с водяными нимфами.

Мисс Мур строит героическую гримасу. Мы все хохочем. Мне становится легче. День прошел замечательно; и конечно, мне было бы крайне неприятно, если бы мисс Мур больше не захотела с нами встречаться.

Энн и Фелисити благополучно доставлены домой, и мы вдвоем едем небольшой остаток пути до Белгрейв-сквер. Мисс Мур окидывает чудесный дом одобрительным взглядом.

— Может быть, вы зашли бы, познакомились с моей бабушкой? — спрашиваю я.

— Возможно, как-нибудь в другой раз.

Мисс Мур кажется немного встревоженной.

— Скажите, Джемма, вы действительно не доверяете этой мисс Мак-Клити?

— Да, в ней есть что-то неприятное, беспокоящее, — киваю я. — Только я не понимаю, что именно.

Мисс Мур кивает.

— Отлично. Я сама тоже проведу некоторое расследование. Может быть, ничего тут и нет, и мы потом просто посмеемся над собственной глупостью. А вам пока следует держаться с ней как можно более осторожно.

— Спасибо, мисс Мур, — говорю я. — Спасибо за все.

ГЛАВА 27

Когда я вхожу, миссис Джонс уже ждет меня у порога.

— Ваша бабушка сейчас в гостиной, мисс. Она велела вам прийти туда сразу, как только вы вернетесь.

Миссис Джонс произносит это таким зловещим тоном, что я сразу начинаю думать: случилось что-то ужасное с отцом или с Томом. Я несусь в гостиную — и вижу там бабушку в компании леди Денби и Саймона. Я только что с холода. У меня вот-вот потечет из носа от резкого перехода в домашнее тепло. Мне нужно как-то с этим справиться…

— Леди Денби и мистер Миддлтон приехали к нам с ответным визитом, Джемма, — сообщает бабушка, и на ее лице я отчетливо вижу испуг, вызванный моим встрепанным видом. — Мы подождем, пока ты переоденешься и вернешься к нам.

Это совсем не просьба.

Как только я привожу себя в приличный вид, мы отправляемся на прогулку в Гайд-парк. Леди Денби и бабушка шагают рядом, немного отстав от нас с Саймоном и давая нам возможность поговорить, оставаясь под присмотром.

— Чудесный день для прогулки, — говорю я, хотя на рукав моего пальто падают несколько снежинок.

— Да, — соглашается Саймон, жалея меня. — Довольно прохладный. Но чудесный.

Между нами повисает молчание, натянутое, как готовая вот-вот лопнуть эластичная подвязка.

— А вы…

— Как…

— О, извините, — говорю я.

— Это я вас перебил. Прошу, продолжайте, — говорит Саймон, заставляя мое сердце подпрыгнуть.

— Я просто подумала…

О чем, собственно? Мне совершенно нечего сказать. Я отчаянно пытаюсь хоть как-то завязать разговор и показать себя остроумной, веселой и рассудительной девушкой, такой, о которой любой молодой человек может только мечтать. Проблема в том, что я начисто лишилась всех этих качеств. И нужно нечто вроде чуда, чтобы я смогла придумать несколько связных слов о чем-нибудь достаточно умном.

— Я просто хотела сказать… я… как хороши деревья в это время года, вы согласны?

Деревья, полностью лишившиеся листвы и уродливые, как гномы, в ответ корчат мне рожи.

— Полагаю, в них есть некая элегантность, — отвечает Саймон.

Да, все идет хуже некуда.

— Мне очень неприятно вас беспокоить, мистер Миддлтон, — говорит бабушка. — Но, боюсь, сырость плохо влияет на мои косточки.

Она для пущей убедительности прихрамывает. Саймон заглатывает наживку и предлагает ей руку.

— Это не беспокойство, миссис Дойл.

Я никогда в жизни не испытывала большей благодарности за подобное вмешательство. Бабушка мой истинный спаситель; она идет под руку с сыном виконта через Гайд-парк, и все могут видеть нас из окон домов… и завидовать. Бабушка болтает что-то о своем здоровье, о том, как в нынешние дни трудно найти хороших слуг и прочую ерунду, и мне кажется, что я схожу с ума, — но тут Саймон бросает на меня взгляд украдкой, и я широко улыбаюсь. Он даже прогулку с бабушкой способен превратить в приключение.

— Любите ли вы оперу, миссис Дойл? — спрашивает леди Денби.

— Только не итальянскую. Мне, впрочем, нравятся наши Гилберт и Салливан. Они восхитительны.

Я смущена отсутствием у бабушки музыкального вкуса.

— Надо же, какое счастливое совпадение! В субботу в Королевской опере дают «Микадо». У нас ложа. Не желаете ли присоединиться к нам?

Бабушка надолго замолчала, и я испугалась. Но потом я осознала, что она вне себя от восторга. Она счастлива. Ей выпала настолько редкая возможность, что она была раздавлена свалившейся на нее удачей.

— Что ж, мы с удовольствием! — ответила она наконец.

Опера! Я еще ни разу не бывала в опере. Привет, голые уродливые деревья! Вы это слышали? Меня пригласили посетить оперу вместе с Саймоном Миддлтоном! Ветер шуршит в лишенных листвы ветвях, и этот звук похож на аплодисменты. Сухие листья летят через дорожку и прилипают к мокрым камням, и мы топчем их ногами…

По дороге навстречу нам медленно едет блестящий черный экипаж, который влекут за собой два могучих черных жеребца, тоже блестящие, словно отполированные. Кучер надвинул цилиндр низко на лоб. Когда экипаж равняется с нами, сидящий в нем человек выглядывает из тени и нагло улыбается мне. Его левую щеку пересекает шрам. Это тот самый мужчина, которого я видела на вокзале в день приезда в Лондон, тот самый, что преследовал меня. Ошибиться тут невозможно. Когда экипаж проезжает мимо, мужчина касается полей шляпы и смотрит на меня все с той же бесцеремонной улыбкой. Экипаж налетает на выбоину и подпрыгивает на огромных колесах. Из темноты возникает женская рука, затянутая в перчатку, хватается за дверцу. Я не вижу лица женщины. Рукав ее пальто треплет ветер. Ткань трепещет, как некое предостережение, — темно-зеленая, богатого, сочного оттенка…

— Мисс Дойл?..

Это Саймон.

— Да? — спохватываюсь я, вновь обретая голос.

— С вами все в порядке? Вы как будто побледнели.

— Боюсь, мисс Дойл слегка простудилась. Ей нужно немедленно вернуться домой и устроиться поближе к огню, — настойчиво говорит его матушка.

На дороге снова пусто. Даже ветер угомонился и больше не играет сухой листвой. Но мое сердце продолжает колотиться с такой силой, что мне кажется: все могут услышать его бешеные удары. Зеленый плащ уж очень похож на тот, что был в моем видении, и он, я уверена, принадлежит Цирцее, и он ведь очутился в окне экипажа, в котором ехал член братства Ракшана…

Как только Саймон и леди Денби уходят, бабушка приказывает Эмили приготовить для меня горячую ванну. Я погружаюсь в глубокую емкость, вода поднимается до самых краев, и к подбородку бегут крошечные волны. Чудесно. Я закрываю глаза, руки свободно ложатся на поверхность воды.

Острая боль налетает стремительно, и я едва не погружаюсь в воду с головой. Тело застывает, оно уже не подвластно мне. Вода заливается в рот, я кашляю и отплевываюсь. Панический страх заставляет меня вцепиться в края ванны, я отчаянно пытаюсь выбраться из нее. И слышу пугающий шепот, похожий на жужжание роя насекомых.

— Идем с нами…

Боль утихает, тело становится легким, как снежинка, будто я внезапно заснула. Я не хочу открывать глаза. Я не хочу видеть их. Но они могут знать ответы на мои вопросы, и я медленно поворачиваю голову. Они здесь, призрачные, полупрозрачные, все в тех же потрепанных белых платьях и с темными кругами под неживыми глазами.

— Что вам нужно? — спрашиваю я.

Я все еще кашляю от попавшей в горло воды.

— Следуй за нами, — говорят они и проходят сквозь закрытую дверь.

Я торопливо набрасываю халат и открываю дверь. Они висят в воздухе перед моей спальней, слегка освещая дальний конец темного коридора. Они жестом зовут меня и проскальзывают в комнату.

Я вся мокрая, дрожу, но спешу за ними и даже набираюсь храбрости, чтобы заговорить:

— Кто вы такие? Вы можете мне рассказать что-нибудь о Храме?

Они не отвечают. Вместо того подплывают к шкафу и ждут.

— Мой платяной шкаф? Но в нем ничего нет. Только моя одежда и обувь.

Они качают полупрозрачными головами.

— Там все ответы, которые ты ищешь.

В моем шкафу?! Они такие же сумасшедшие, как Нелл Хокинс. Как можно осторожнее я обхожу их и начинаю отодвигать в стороны платья и пальто, роюсь в шляпных коробках, переставляю туфли, ища то, что я вроде бы должна здесь найти, хотя что это может быть такое, я даже отдаленно не представляю. И наконец я взрываюсь от разочарования:

— Я же вам говорила, здесь ничего нет!

Ужасающий скрип их остроносых туфель заставляет меня попятиться. Ох, боже, что я натворила, я разозлила их! Они идут ко мне, раскинув руки, все ближе, ближе… я наконец натыкаюсь на кровать. Я в ловушке.

— Нет, прошу вас… — шепчу я, сжимаясь в комок, крепко закрывая глаза.

Их ледяные пальцы ложатся на мои плечи, и я вижу такую ярость, что почти не могу дышать, и я даже не думаю о том, чтобы позвать на помощь… И вижу зеленый луг, тянущийся от древних каменных руин к утесу над морем. Девушки в белых платьях бегут и смеются. Одна срывает у другой ленту, скрепляющую волосы.

— Дарует ли она нам сегодня силу? — спрашивает девушка с лентой. — И увидим ли мы наконец прекрасные сферы?

— Я очень на это надеюсь, мне хочется поиграть с магией, — говорит другая.

Девушка, чьи волосы, лишившись ленты, вырвались на свободу, спрашивает:

— Элеонора, а она обещала, что это будет именно сегодня?

— Да, — отвечает другая девушка высоким, напряженным голосом. — Она скоро придет. Мы войдем в сферы и получим все, все, чего только можем пожелать.

— И она думает, на этот раз ты сможешь взять нас с собой?

— Она так говорит.

— Ох, Нелл, это прекрасно!

Элеонора. Нелл. И я впервые вижу ее, идущую к остальным. Она полнее, чем теперь, вьющиеся волосы блестят, лицо спокойно, однако я ее узнаю: Нелл Хокинс, до того, как ее коснулось безумие…

Снова мои уши наполняются шорохом крылышек насекомых:

— Смотри внимательно…

Я как будто смотрю из окна бешено мчащегося поезда, все стремительно пролетает перед глазами… Девушки на скале. Женщина в зеленом, лицо скрыто. Ее рука сжимает руку Нелл. Ужас, нарастающий в глазах девушек…

Все исчезает. Я сижу на полу, дыша с трудом. Они показывают на платяной шкаф. Что же это может быть такое? Я ведь все там обшарила и ничего не нашла… Красная обложка дневника моей матери выглядывает из кармана пальто. Я тянусь к тетради.

— Это? — спрашиваю я, но девушки уже превратились в туман, и он рассеивается.

Комната становится такой же, как всегда. Видение закончилось. Я по-прежнему не имею представления, что же девушки хотели сказать. Я снова и снова перелистываю дневник, ищу какую-нибудь подсказку, но ничего не вижу. Я переворачиваю каждую страницу и наконец натыкаюсь на вырезку из газеты, сохраненную матерью. Когда я читала эту статью в первый раз, я решила, что это какая-то мелодраматическая фантазия, к тому же изложенная дурным языком. Но на этот раз меня пробирает ледяным холодом от того, что я читаю…

Три девушки в Уэльсе отправились на прогулку, и больше их никто не видел…

Я снова вчитываюсь в полустертые слова, чувствуя, как кровь все быстрее и быстрее мчится по венам.

Юные леди, бывшие любимицами в школе святой Виктории… чистые, светлые дочери Империи… всеми обожаемые… они просто отправились погулять у моря, поднялись на утес, не догадываясь о трагической судьбе, ожидавшей их… единственная выжившая… обезумела, как Шляпник… имеется кое-какое сходство с историей, случившейся в Шотландии, в школе Мак-Кензи… трагическое самоубийство… она утверждала, что у нее бывают видения, пугала других девушек… довели до смерти… другие похожие истории… Академия мисс Фэрроу для юных леди… Королевский колледж…

Названия всех этих школ мне знакомы. Я их знаю. Где же я могла слышать их прежде? И тут кожа покрывается мурашками: мисс Мак-Клити. Эти школы перечислены на листке, который она хранит в сумке под кроватью. Она вычеркнула их все. Осталась только школа Спенс.

ГЛАВА 28

Мы с Нелл Хокинс шагаем через безрадостный прогулочный двор Королевского госпиталя в Бетлеме. Двор расположен за зданием. День прохладный, но если Нелл хочет гулять, я буду гулять. Я сделаю что угодно в попытке докричаться до этой таинственной девушки, потому что уверена: где-то в глубине измученного ума Нелл лежит тот самый ответ, который мне так нужен.

Лишь несколько самых отчаянных душ решились сегодня выйти наружу. Нелл отказывается надеть перчатки. Ее крошечные руки покрылись пурпурными пятнами от холода, но она, похоже, не обращает на это внимания. Когда мы отходим на безопасное расстояние от дверей Бедлама, я протягиваю Нелл обрывок газеты.

Нелл держит бумажку в руке, и эта рука дрожит.

— Школа Святой Виктории…

— Вы ведь там учились?

Нелл вдруг опускается на скамью, как воздушный шар, из которого внезапно вышел весь воздух.

— Да, — говорит она, как будто что-то припоминая. — Я там училась.

— И что случилось в тот день у моря?

Глаза Нелл, полные боли, обращаются ко мне, как будто это она ждет ответа от меня. Она зажмуривается.

— Джек и Джилл поднялись на гору, чтобы набрать ведерко воды, — бормочет она. — Джек упал и сломал себе шею, и…

Она разочарованно замолкает на какое-то время.

— Джек и Джилл поднялись на гору, чтобы набрать ведерко воды. Джек упал и сломал себе шею, и…

А потом она начинает повторять те же слова снова и снова, все быстрее и быстрее:

— ДжекиДжиллподнялисьнагоручтобынабратьведерководы Джекупалисломалсебе шеюи… ДжекиДжиллподнялисьнагоручтобынабратьведерководыДжекупалисломалсебешеюи…

Я не в силах это выносить.

— И Джилл упала следом за ним, — заканчиваю я стишок.

Нелл снова открывает глаза. Они слезятся от холода.

— Да. Да. Но я не упала следом.

— О чем вы говорите? Я не понимаю.

— Мы поднялись на утес… на утес…

Она раскачивается на месте.

— Чтобы набрать ведерко воды. Из воды. Оно вышло из воды. Она заставила это явиться. Она его позвала.

— Цирцея? — шепчу я.

— Она — пряничный домик, она ждет нас, чтобы сожрать.

Странная миссис Соммерс проходит неподалеку, дергая себя за брови, когда никто этого не видит. Она подбирается все ближе и ближе, пытаясь услышать, о чем мы говорим.

— Но чего Цирцея хотела от вас? Чего она искала?

— Путь внутрь.

Нелл хихикает так странно, что у меня по спине бегут мурашки. Ее глаза бегают вправо-влево, как у ребенка, который хочет поделиться каким-то неприличным секретом.

— Она хотела внутрь. Она хотела. Она хотела. Она сказала, что мы станем ее новым Орденом. Королевами. Королевами с коронами. Джек упал и сломал корону…

— Мисс Хокинс, пожалуйста, посмотрите на меня. Можете вы мне рассказать, что там случилось?

Она выглядит такой печальной, такой отстраненной…

— Я в конце концов не смогла взять ее туда с собой. Я не смогла войти. Не целиком. Только вот так. — Она показывает на свою голову. — Я могла видеть разное. Я рассказывала ей. Но этого было недостаточно. Она хотела туда. Внутрь. Мы ее утомили. Она…

Миссис Соммерс подкрадывается еще ближе. Нелл внезапно поворачивается к ней и начинает пронзительно кричать, испуганная женщина бежит прочь. Мое сердце бешено колотится от вспышки Нелл.

— Я ей была нужна, я могла вернуть магии ее полную силу. У меня была сила, чтобы провести ее внутрь, отвести ее к Храму. Она всегда только этого и хотела, — шепчет Нелл. — Нет, нет, нет, нет! — отчаянно кричит она.

— Мисс Хокинс, — снова заговариваю я, пытаясь вернуть ее к прежней теме. — Это была мисс Мак-Клити? Она была там, в той школе? Она и есть Цирцея? Вы можете мне сказать?

Нелл обхватывает меня рукой за шею и притягивает к себе мою голову, пока мы не соприкасаемся лбами, и ее крошечная рука оказывается неожиданно сильной. Кожа на ее ладони шершавая, как джутовый мешок.

— Не пускай ее внутрь, леди Надежда!

Ответ ли это? Нелл продолжает приглушенным тоном:

— Те твари сделают что угодно, чтобы взять власть над тобой. Заставят тебя видеть разное. Слышать разное. Ты должна держаться от них подальше.

Мне хочется освободиться от этой маленькой руки, пугающей меня своей скрытой силой. Но я боюсь даже пошевелиться.

— Мисс Хокинс, пожалуйста… вы знаете, где найти Храм?

— Ты должна следовать истинному пути.

Ну вот, опять то же самое.

— Но там сотни разных тропинок. Я не знаю, какую из них вы имеете в виду.

— Она там, где ты меньше всего ожидаешь ее найти. Она спрятана прямо на виду. Ты должна смотреть — и ты ее увидишь, увидишь, увидишь, море, она выходит из моря, из моря… Я тебя видела! Мне так жаль, жаль, жаль!

Я снова потеряла связь с ней.

— А что случилось с другими девушками, Нелл?

Она начинает скулить, как раненый зверек:

— Я в этом не виновата! Я в этом не виновата!

— Мисс Хокинс… Нелл, все в порядке! Я их видела, они были в моих видениях. Я видела ваших подруг…

Она вдруг оскаливается и рычит на меня с такой яростью, что я пугаюсь, мне кажется, она может меня убить.

— Они мне не подруги! Они мне совсем не подруги!

— Но они пытаются помочь…

Нелл с криком отшатывается от меня.

— Что ты натворила? Что ты натворила?

Встревоженная сиделка оставляет свой пост у двери и спешит к нам.

— Мисс Хокинс, прошу вас… я совсем не хотела…

— Тсс! Они подслушивают у замочной скважины! Они нас услышат! — говорит Нелл, раскачиваясь взад-вперед, скрестив руки на груди.

— Здесь никого нет, мисс Хокинс. Только вы и я…

Она низко наклоняется ко мне, почти касаясь моих коленей… она похожа сейчас на хищницу.

— Они заглядывают прямо в мой ум!

— М-мисс Хокинс… Н-нелл… — запинаюсь я.

Но она уже далеко.

— Малышка Колвик села на холмик, ест творожок, простоквашу пьет, — выкрикивает она, оглядываясь по сторонам, словно обращается к невидимой аудитории. — Паук к ней подкрался, и рядом уселся, и так напугал он ее!

С этими словами мисс Хокинс вскакивает и мчится к ожидающей ее сиделке, и та быстро уводит девушку в больницу, оставляя меня в одиночестве на холоде, а вопросов у меня теперь еще больше… Поведение Нелл, ее внезапная агрессивность очень меня встревожили. Я ведь надеялась, что Нелл поделится со мной какими-то знаниями о Цирцее и Храме. Но не стоит забывать, что Нелл Хокинс — пациентка Бедлама. Она — девушка, чей ум разрушен чувством вины и огромным потрясением. И я не знаю, кому или чему можно еще верить.

Миссис Соммерс возвращается и садится на скамью рядом со мной, улыбаясь весьма неприятной улыбкой. На выдранных участках ее бровей кожа сильно покраснела.

— Это ведь все сон? — спрашивает она меня.

— Нет, миссис Соммерс, — отвечаю я, собираясь встать и уйти.

— Она лжет, знаете ли.

— О чем это вы? — удивляюсь я.

Общипанные брови придают миссис Соммерс тревожащий вид, она похожа на какого-нибудь демона, сбежавшего со средневековой картины.

— Я их слышу. Они со мной говорят, рассказывают всякое.

— Миссис Соммерс, кто говорит с вами и рассказывает вам всякое?

— Они, — сообщает она так, будто я должна и сама прекрасно все понимать. — Они мне рассказывают. Она не то, чем кажется. Она такие дурные вещи делала! Она в союзе с теми, дурными, мисс. Я слышу ее по ночам, слышу. Такие дурные, безнравственные вещи! Поосторожнее, мисс. Они идут за вами. Они все идут за вами.

Миссис Соммерс усмехается, демонстрируя чересчур мелкие зубы.

Пряча в сумочку вырезку из газеты, я ухожу от нее и врываюсь в госпиталь, стремительно прохожу по коридорам, мимо комнаты для шитья, мимо молчащего пианино и что-то бормочущей Кассандры. Я иду все быстрее и быстрее, я почти бегу. Когда я добираюсь до кареты и Картика, я совершенно выдыхаюсь.

— Мисс Дойл, что случилось? Где ваш брат? — спрашивает Картик, нервно оглядываясь по сторонам.

— Он говорит… чтобы я возвращалась, — с трудом выговариваю я.

— Но в чем дело? Вы вся горите. Я отвезу вас домой.

— Нет. Не там. Мне нужно с тобой поговорить. Наедине.

Картик пристально смотрит на меня, едва дышащую; он поражен.

— Я знаю одно местечко. Я никогда не приводил туда молодых леди, но лучше мне сейчас ничего не придумать. Вы мне доверяете?

— Да, — отвечаю я.

Он подает мне руку, и я хватаюсь за нее, поднимаюсь в карету и позволяю Картику направить лошадей, куда ему вздумается, полностью отдавая свою судьбу в его власть.

Мы едем через мост, направляясь в закопченное, мрачное сердце восточного Лондона, и я с запозданием сожалею, что позволила Картику куда-то меня везти. Улицы здесь узкие и грязные. Продавцы овощей и мясники кричат от своих лотков, зазывая покупателей:

— Картошка, морковка, груши!.. Отличные кусочки баранины, ни единой жилки!..

За каретой бегут дети, выпрашивая хоть что-нибудь — монетку, что-нибудь съестное, работу… Они наперебой стараются завладеть моим вниманием.

— Мисс, мисс! — кричат они, предлагая любую «помощь» за жалкую монетку.

Картик останавливает карету в переулке за лавкой мясника. Дети бросаются ко мне, хватают за пальто.

— Прочь! — кричит Картик, причем говорит с акцентом кокни, которого я прежде никогда не слышала. — Вы слыхали о черепе и мече, а, негодники?

Глаза детей округляются при упоминании о символе Ракшана.

— Точно, слыхали, — продолжает Картик. — Так что быстро убирайтесь отсюда, раз уж поняли, о чем я говорю.

Дети бросаются врассыпную. Остается только один мальчик, и Картик бросает ему шиллинг.

— Присмотри за каретой, парень, — говорит он.

— А то! — отвечает мальчишка, пряча монету в карман.

— Весьма впечатляет, — говорю я, когда мы пересекаем грязную улицу.

Картик позволяет себе коротко, победоносно улыбнуться.

— Чему только не научишься, чтобы выжить!

Картик идет впереди меня. Он движется как охотник — напряженные плечи, осторожный шаг… Мы поворачиваем на одну извилистую улочку, застроенную дешевыми домами, потом на другую. Наконец мы выходим в короткий переулок и останавливаемся перед маленькой таверной, зажатой между обветшавшими домами. И подходим к тяжелой деревянной двери. Картик стучит как-то по-особенному, короткими ударами. Грубо вырезанное смотровое окошко в двери открывается изнутри, в нем появляется чей-то глаз. Окошко закрывается, нас впускают. В таверне темно и пахнет вкуснейшим карри и благовониями. Крупные мужчины сидят за столами, согнувшись над тарелками с горячей едой, их грязные руки сжимают кружки с пивом, как будто эти кружки — единственная стоящая вещь в целом мире. Я теперь понимаю, почему Картик никогда не приводил сюда леди. Насколько я вижу, я вообще тут единственная особа женского пола.

— Мне здесь ничто не грозит? — шепчу я сквозь стиснутые зубы.

— Не больше, чем мне самому. Просто надо заниматься своим делом и не таращиться на других, и все будет в порядке.

Почему этот ответ вызвал у меня ощущение, что Картик похож на гувернантку, которая по вечерам рассказывает своим подопечным страшные сказки, а потом ожидает, что они будут всю ночь мирно спать без кошмаров?

Картик ведет меня к столику в глубине помещения, где потолочные балки нависают особенно низко. Вообще этот зал кажется расположенным где-то под землей, как кроличье жилище.

— Куда ты пошел? — испуганно спрашиваю я, когда Картик куда-то направляется.

— Тсс! — Он прижимает к губам палец. — Я намерен тебя удивить.

Ну да, как раз этого я и боюсь. Я складываю руки на шершавой поверхности деревянного стола и стараюсь стать незаметной. Картик возвращается, неся тарелки с какой-то едой. Он с улыбкой ставит одну тарелку передо мной. Это доса! Я не видела этих тонких пряных печений с тех самых пор, как уехала из Бомбея, от кухни Сариты. Я кладу печенье в рот, и меня охватывает тоска по доброте Сариты, по стране, которую мне так хотелось покинуть, по стране, которую я, возможно, никогда больше не увижу…

— Очень вкусно, — говорю я и беру второе печенье. — Как ты узнал об этом месте?

— Амар мне рассказал. Владелец этого заведения родом из Калькутты. Видишь вон тот занавес? — Картик показывает на висящий на стене гобелен. — За ним скрыта дверь. Тайная комната. Если я когда-то тебе понадоблюсь…

Я осознаю, что Картик открывает мне тайну. Приятно ощущать, что он мне доверяет.

— Спасибо, — говорю я. — Ты скучаешь по Индии?

Он пожимает плечами.

— Теперь моя семья — Ракшана. А они не поощряют преданности какой-то одной стране или обычаям.

— Но разве ты не помнишь, как прекрасны на закате горы Гаты или поднесенные богам цветы, плывущие по воде?

— Ты говоришь, как Амар, — усмехается Картик и тоже принимается жевать горячие печенья.

— Что ты имеешь в виду?

— Он иногда тосковал по Индии. И подшучивал надо мной. «Братишка, — говорил он, — я собираюсь вернуться в Бенарес и обзавестись толстой женой и двенадцатью детишками, которые не дадут мне ни минуты покоя. А когда я умру, ты развеешь мой пепел над Гангом, чтобы я никогда больше не родился в этом мире».

Картик никогда не говорил так много о своем брате. Я понимаю, что нам пора перейти к обсуждению дела, но мне хочется побольше узнать об Амаре.

— И он… женился?

— Нет. Братьям Ракшана запрещено жениться. Это мешает, отвлекает от нашей цели.

— О!.. Да, понимаю.

Картик берет еще одну досу и разламывает на аккуратные ровные кусочки.

— Как только ты даешь клятву братству Ракшана, ты отдаешь им саму свою жизнь. И Амар это знал. Он с честью выполнял свой долг.

— Он занимал высокое положение?

На лицо Картика набежала тень.

— Нет. Но он мог бы, если бы…

Если бы остался в живых. Если бы он не погиб, пытаясь защитить мою мать, пытаясь защитить меня.

Картик отодвигает свою тарелку. Он уже полностью сосредоточен на деле.

— Так что ты должна была мне рассказать?

— Я думаю, что мисс Мак-Клити — это Цирцея, — говорю я.

И рассказываю ему об анаграмме, о том, как мы проследили мисс Мак-Клити до Бедлама, о вырезке из газеты и о странном разговоре с Нелл Хокинс.

— Мисс Хокинс сказала, что Цирцея пыталась проникнуть в сферы с ее помощью, но у них ничего не получилось. Нелл могла лишь мысленно видеть сферы. А когда и это ей не удалось…

— Когда именно ей не удалось?

— Я не знаю. Я видела только разные обрывки в моем видении, — говорю я. Картик бросает на меня предостерегающий взгляд, но я именно этого и ожидала. — Я знаю, что ты хочешь сказать, но мне продолжают являться те три девушки в белом, подруги мисс Хокинс. Это одно и то же видение, но оно с каждым разом становится немножко отчетливее. Девушки, море и женщина в зеленом плаще. Цирцея. А потом… я не знаю. Случается что-то ужасное. Но я не вижу этого.

Картик тихонько барабанит кончиками пальцев по столу.

— Она сказала тебе, как найти Храм?

— Нет, — отвечаю я. — Она просто повторяет одно и то же насчет того, что нужно увидеть истинный путь.

— Я понимаю, что тебе очень нравится мисс Хокинс, но ты должна помнить, что на нее нельзя положиться.

— Но то же теперь касается и магии, и сфер, — возражаю я, вертя в руках перчатки. — Я не представляю, с чего начать. Мне кажется, это невозможно. Я должна найти нечто такое, чего вроде бы и не существует, и пока все, чего мне удалось достичь, это разговор с сумасшедшей из Бедлама, которая твердит о том, что необходимо придерживаться истинного пути, следовать пути. Да я бы с радостью последовала по этому чертову пути, если бы знала, где он находится.

Картик от изумления разевает рот. А я слишком поздно осознаю, что выругалась.

— Ох, я ужасно виновата, прости, — теряюсь я.

— Да, ты чертовски виновата, — говорит Картик.

И вдруг разражается оглушительным хохотом. Я пытаюсь заставить его замолчать, но вскоре и сама не выдерживаю, и мы оба завываем от смеха, как гиены. Какой-то старик за столом неподалеку качает головой, глядя на нас; похоже, он решил, что мы свихнулись.

— Извини, — говорю я. — Это потому, что я раздражена.

Картик показывает на мой погнутый амулет.

— А это что такое? Что с ним случилось, как ты это сделала?

— Ох, — вздыхаю я, снимая с шеи Око Полумесяца, — это не я. Это мисс Хокинс. Когда я в первый раз ее навещала, она сорвала его с моей шеи. Я думала, она меня убить хочет. Но она просто держала его перед собой вот так.

Я показываю Картику жест мисс Хокинс. Картик хмурится.

— Как оружие?

Он берет у меня амулет и взмахивает им так, словно это кинжал. В янтарном свете фонарей таверны металл светится тепло, как золото.

— Нет. Она вот так его сжимала.

Я забираю амулет у Картика и поворачиваю и передвигаю его в ладони, как это делала Нелл.

— Она долго всматривалась в его обратную сторону, как будто искала там что-то.

Картик резко выпрямляется.

— Ну-ка, еще раз так сделай…

Я снова поворачиваю амулет туда и обратно.

— Что такое? О чем ты думаешь?

Картик опять откидывается на спинку стула.

— Не знаю… Просто вот эти твои движения напомнили мне о компасе.

Компас! Я придвигаю поближе лампу на высокой ножке и подставляю амулет под мерцающий свет.

— Ты что-нибудь видишь? — спрашивает Картик, пододвигая свой стул так близко к моему, что я ощущаю тепло его тела, ощущаю запах его волос — смесь печной сажи и пряностей… Это приятный запах, он притягивает к себе…

— Нет, ничего, — качаю я головой.

На обратной стороне амулета нет никаких пометок. Никаких указаний на направление.

Картик снова откидывается на спинку стула.

— Ну, мысль все же была неплохой.

— Согласна, — киваю я, продолжая всматриваться в амулет. — А что, если мы можем увидеть на нем что-то только в сферах?

— Ты попробуешь?

— Как только смогу, — обещаю я.

— Отлично, мисс Дойл, — говорит Картик, широко улыбаясь. — А теперь позвольте отвезти вас домой, пока я не лишился работы.

Мы выходим из таверны и снова идем по извилистым улицам к тому месту, где осталась карета. Но когда мы добираемся до нее, мальчишки рядом с ней нет. Вместо него мы видим троих мужчин в черной одежде. У одного в руках трость, и выглядят они так, словно собираются на нас напасть. Третий сидит в карете, держа перед собой развернутую газету. Улица, еще полчаса назад заполненная людьми, теперь совершенно пустынна.

Картик жестом дает мне понять, что надо замедлить шаг. Мужчины видят его, кто-то из них свистит. Третий, сидящий в карете, аккуратно складывает газету и выходит. Это тот самый мужчина со шрамом, тот, который преследует меня с самого приезда в Лондон.

— Восточную звезду найти нелегко, — говорит мужчина со шрамом. — Очень нелегко найти.

Я замечаю булавку с мечом и черепом на лацкане его сюртука. У остальных таких украшений нет.

— Привет, приятель, — говорит один из мужчин, подходя ближе. Он крепкий, коренастый, похлопывает тростью по ладони. — Помнишь меня?

Картик рассеянно потирает лоб, и я гадаю, о чем это они.

— Мистер Фоулсон прибыл сюда по делу, ему желательно поговорить с леди, — заявляет здоровяк и сильно толкает Картика.

Второй мужчина подходит ко мне и предлагает приблизиться к карете.

— Фоулсон, — говорю я. — Так, значит, у вас еще и имя есть.

Мужчина, сидящий в моей карете, хмурится, глядя на здоровенного хулигана.

— Незачем притворяться, — говорю я. — Мне известно, что вы — Ракшана. И буду вам весьма признательна, если вы перестанете меня преследовать.

Мужчина говорит низким, сдержанным голосом, будто увещевая капризного ребенка:

— А мне известно, что вы — дерзкая девчонка, не понимающая серьезности задачи, стоящей перед ней. Вам бы следовало находиться в сферах и искать Храм, а не бродить по самым грязным лондонским улицам. Уж здесь-то Храма точно нет. Или есть? Скажите-ка, куда вас водил этот парень?

Он ничего не знает об убежище Картика. Отлично. Я слышу, как Картик, стоящий рядом со мной, сдерживает дыхание.

— Просто посмотреть на окрестности, — говорю я. — Мне хотелось собственными глазами увидеть все эти трущобы.

Мужчина с тростью громко фыркает.

— Уверяю вас, сэр, я весьма серьезно отношусь к своему долгу, — говорю я мистеру Фоулсону.

— Так ли это, девица? Задача-то совсем проста: отыскать Храм и связать магию.

— Если это так просто, почему бы вам самому этого не сделать? — сердито возражаю я. — Ах да, вы не можете! Тогда придется вам положиться на меня, на дерзкую девчонку, а?

Фоулсон смотрит на меня так, словно ему хочется врезать мне изо всех сил.

— Что ж, похоже, в настоящий момент это действительно так.

Он одаряет Картика ледяной улыбкой.

— И ты, новичок, не забудь о своем долге!

Он сует сложенную газету под мышку и подходит к своим помощникам. И все втроем они неторопливо уходят, через секунду-другую исчезая за углом. Картик тут же оживает и впихивает меня в карету.

— Что он имел в виду, когда говорил о твоем долге? — спрашиваю я.

— Я уже говорил тебе, — отвечает он, беря лошадь под уздцы и заставляя ее развернуться. — Моя задача — помочь тебе отыскать Храм. Только и всего. А вот что ты имела в виду, когда просила Фоулсона перестать тебя преследовать?

— Только то, что он меня преследует! Он был на вокзале в тот день, когда я приехала в Лондон. А потом я видела его, когда гуляла в Гайд-парке с бабушкой, — говорю я, намеренно не упоминая Саймона. — А рядом с ним я видела женщину в зеленом плаще, Картик! В зеленом плаще!

— В Лондоне множество зеленых плащей, мисс Дойл, — отвечает Картик. — И не все они принадлежат Цирцее.

— Нет. Но один — точно принадлежит. Я просто хочу знать, уверен ли ты, что мистеру Фоулсону можно доверять?

— Он Ракшана, часть моего братства, — говорит Картик. — Да, я уверен.

Он не смотрит на меня, и я боюсь, что доверие, которое мы начали испытывать друг к другу, разрушено моим вопросом. Картик вспрыгивает на свое сиденье, дергает вожжи. Мы резко срываемся с места, шоры на глазах лошади вынуждают ее к послушанию, копыта поднимают с булыжной мостовой целые смерчи пыли и мусора…

Вечером мы с бабушкой сидим у камина и занимаемся рукоделием. Каждый раз, когда с улицы доносится стук колес какого-нибудь экипажа, бабушка прислушивается. Наконец я соображаю, что она ожидает возвращения отца из клуба. Отец проводит там массу времени, особенно по вечерам. Иной раз я слышу, как он является домой перед самым рассветом.

Сегодня бабушка ждет отца с особым напряжением. Он устроил жуткий скандал перед уходом, обвинил миссис Джонс, что та потеряла его перчатки, и чуть не разнес всю библиотеку, ища их, — а потом бабушка обнаружила их в кармане его собственного пальто. Они все время там лежали. Отец уехал, даже не подумав извиниться.

— Я уверена, он скоро вернется, — говорю я, когда мимо нашего дома проезжает очередной экипаж.

— Да. Да, разумеется. Конечно, — рассеянно произносит бабушка. — Не сомневаюсь, он просто забыл о времени. Ему очень нравится быть среди людей, правда?

— Да, — соглашаюсь я, удивленная, что бабушка вдруг стала так беспокоиться о своем сыне. Это даже уменьшает мою неприязнь к ней.

— Знаешь, он тебя любит куда больше, чем Тома.

Я так ошеломлена, что втыкаю иголку в палец. На коже выступает крошечная капелька крови.

— Да, это так. Ох, конечно же, он заботится и о Томе. Но сыновья для мужчин — это нечто совсем другое, это скорее долг, чем радость. А ты — его ангел. Не разбей ему сердца, Джемма. Он уже так много страдал… Это может его уничтожить.

Я изо всех сил сдерживаю слезы, мне больно от укола и от внезапного нежеланного открытия.

— Я этого не сделаю, — обещаю я.

— У тебя получается очень красивая вышивка, дорогая. Но мне кажется, по краям надо делать более короткие стежки, — говорит бабушка таким тоном, словно мы ничего другого и не обсуждали.

В комнату входит миссис Джонс.

— Прошу прощения, миссис Дойл… Вот это доставили для мисс Дойл днем. Эмили забыла мне сказать.

И хотя посылка предназначена для меня, миссис Джонс подает ее бабушке; это коробка, изящно перевязанная шелковой розовой лентой с бантом.

Бабушка смотрит на карточку, заткнутую под ленту.

— Это от Саймона Миддлтона.

Подарок от Саймона? Я полна любопытства. В коробочке лежит прекрасное тонкое ожерелье: на цепочке висят маленькие аметисты. Пурпурные, это мой любимый цвет. На карточке написано: «Вместо джема для нашей Джеммы».

— Какие красивые, — говорит бабушка, поднося ожерелье к свету. — Уверена, Саймон Миддлтон очарован кое-кем!

Я снимаю с шеи матушкин амулет, и бабушка застегивает на мне аметистовое ожерелье. Я спешу к зеркалу. Драгоценные камешки нежно лежат на моих ключицах.

— Ты должна надеть это завтра в оперу, — подает совет бабушка.

— Да, надену, — киваю я, любуясь игрой света в камнях. Они сверкают и переливаются, и вскоре мне начинает казаться, что я ничего больше не вижу.

На подушке лежит записка от Картика: «Я должен кое-что тебе сказать. Буду в конюшне».

Мне очень не нравится, что Картик считает себя вправе заглядывать в мою спальню, когда ему вздумается. Я обязательно скажу ему об этом. Мне не нравится, что у него есть секреты от меня. И об этом я тоже ему скажу. Но не сейчас. Сейчас у меня на шее — новое ожерелье, подарок Саймона. От прекрасного Саймона, который считает меня непохожей на других. Для него я не ступенька, чтобы подняться по лестнице званий в братстве Ракшана… для него я просто девушка, которой приятно дарить драгоценности.

Я беспечно подхватываю записку с подушки и кружусь по комнате, держа ее кончиками пальцев. Ожерелье лежит на шее, как добрая рука. «Вместо джема для нашей Джеммы».

Я бросаю записку Картика в камин. Края листка сворачиваются, чернеют, и бумажка превращается в пепел.

ГЛАВА 29

Если я слегка волнуюсь из-за поездки в оперу, то бабушка просто вне себя.

— Очень надеюсь, что эти перчатки подойдут, — неодобрительно бормочет она, пока портниха делает последние стежки, подгоняя на мне платье из белого королевского атласа — именно этот цвет должны носить юные леди, отправляясь в оперу.

Бабушка заказала мои первые перчатки для оперы в универмаге Уитли. Портниха застегивает крошечные жемчужные пуговки на моих запястьях, и обнаженные руки прячутся под дорогой лайкой. Мои волосы уложены в искусную прическу-шиньон, украшены цветами. И, конечно же, я надела чудесное ожерелье Саймона. Когда я поглядываю на себя в зеркало, я вынуждена признать, что выгляжу чудесно, как настоящая, истинная леди.

Даже Том встает, когда я вхожу в гостиную, пораженный моим преображением. Отец берет мою руку и целует. Его собственная рука при этом слегка дрожит. Я знаю, что он вернулся домой лишь на рассвете, что он весь день спал, и очень надеюсь, что он здоров. Он промокает повлажневший лоб платком, но его голос звучит бодро и весело.

— Ты настоящая королева, моя малышка. Ведь правда, Томас?

— Ну, по крайней мере, с ней не стыдно показаться на людях, — отвечает Том.

Для такого придурка он выглядит неплохо в своем элегантном фраке.

— Это все, что ты можешь сказать? — предостерегающим тоном говорит отец.

Том вздыхает.

— Ты выглядишь весьма респектабельно, Джемма. Только не забывай, что в опере нельзя храпеть, если заснешь. Это вызовет недовольство окружающих.

— Если уж я не засыпаю, слушая тебя, Том, я сумею не заснуть и в театре.

— Карета ждет, сэр, — сообщает вошедший Дэвис, наш дворецкий, избавляя нас от дальнейшего разговора.

Когда мы выходим к карете, я замечаю выражение лица Картика. Он таращится на меня во все глаза, как будто я призрак или кто-то такой, кого он видит впервые в жизни. У меня это вызывает странное удовлетворение. Да. Пусть видит, что я не какая-то там «дерзкая девчонка», как назвал меня тот прихвостень Ракшана.

— Дверь, мистер Картик, если вы не возражаете, — напряженно произносит Том.

Картик, словно внезапно проснувшись, быстро распахивает перед нами дверцы кареты.

Когда мы трогаемся с места, Том говорит:

— Нет, в самом деле, отец… мне бы хотелось, чтобы ты пересмотрел свое решение. Только вчера Симс рекомендовал мне одного кучера…

— Вопрос закрыт, Том! Мистер Картик будет возить меня туда, куда мне нужно, — сдержанно отвечает отец.

— Да, вот этого я и опасаюсь, — бормочет Том себе под нос, так что его слышу только я.

— Ну, ну! — Бабушка похлопывает отца по колену. — Давайте сегодня не будем дуться, хорошо? В конце концов, скоро Рождество!

Когда перед нами распахиваются двери Королевской оперы, меня охватывает паника. А что, если я выгляжу глупо, а вовсе не элегантно? Что, если у меня что-то не в порядке — платье, прическа, манеры? Я слишком высока ростом. Мне хочется быть пониже. Более хрупкой. Брюнеткой. Не иметь веснушек. Еще лучше — стать австрийской графиней. Может, не поздно еще удрать домой и спрятаться?

— А, вот и они! — восклицает бабушка.

Я вижу Саймона. Он так хорош в черном фраке с белым галстуком!

— Добрый вечер, — здороваюсь я, приседая в реверансе.

— Добрый вечер, — отвечает Саймон.

Он осторожно улыбается, и эта улыбка вызывает во мне такое облегчение и счастье, что я готова выдержать десяток опер подряд!

Мы получаем программки и вливаемся в толпу. Отец, Том и Саймон погружаются в беседу с каким-то мужчиной — он лысоват, у него прекрасная выправка, он носит монокль на цепочке… а мы с бабушкой и леди Денби не спеша прогуливаемся по фойе, здороваясь со множеством светских дам. Это необходимый парад, цель и смысл которого — продемонстрировать наши туалеты. Я слышу, как меня кто-то окликает. Это Фелисити и Энн. Они тоже в чудесных белых платьях. Темно-красные гранатовые серьги Фелисити сверкают на фоне ее серебристых волос. Розовая камея красуется у горла Энн, у самой ямочки.

— Ох, боже, — выдыхает леди Денби. — Это же та самая скверная миссис Уортингтон!

Это замечание ввергает бабушку в трепет.

— Миссис Уортингтон? Супруга адмирала? А что, там… был какой-то скандал?

— Вы разве не знаете? Три года назад она уехала в Париж… ну, как говорили — на лечение; а юную мисс Уортингтон отправили в закрытую школу. Но я знаю от верных людей, что у миссис Уортингтон в Париже был любовник, какой-то француз, только теперь он ее бросил и она вернулась к адмиралу, делая вид, что ничего не случилось. Конечно, в хороших домах ее не принимают. Но к ней на ужины и балы приезжают все, из уважения к адмиралу, он ведь душа светского общества. Тсс… они идут сюда.

Миссис Уортингтон действительно шагает в нашу сторону, и девушки идут за ней следом. Я очень надеюсь, что меня не выдаст вспыхнувший на щеках румянец; мне не нравится снобизм леди Денби.

— Добрый вечер, леди Денби, — говорит миссис Уортингтон, сияя улыбкой.

Леди Денби не подает ей руку. Она раскрывает веер, но отвечает:

— Добрый вечер, миссис Уортингтон.

Фелисити тоже ослепительно улыбается. И если бы я не знала свою подругу, я бы не заметила льда в ее глазах.

— Ох, Энн, да ты, похоже, потеряла свой браслет!

— Какой браслет? — не понимает Энн.

— Тот, что герцог прислал из Санкт-Петербурга. Может, ты уронила его в туалетной комнате? Мы должны его поискать. Джемма, ты не против помочь нам?

— Нет, конечно, — отвечаю я.

— Только поспешите, — предупреждает бабушка. — Спектакль скоро начнется.

Мы удираем в туалетную комнату. Там несколько дам вертятся перед зеркалами, поправляя шали и драгоценности.

— Энн, если я говорю, что ты потеряла браслет, будь добра мне подыгрывать! — сердито говорит Фелисити.

— Извини, — бормочет Энн.

— Ох, как я ненавижу эту леди Денби! Она ужасная женщина! — цедит сквозь зубы Фелисити.

— Неправда, — возражаю я.

— Ты бы не стала ее защищать, если бы не была ослеплена ее сыночком.

— Я совсем не ослеплена! Он просто пригласил нашу семью в оперу.

Фелисити вскидывает брови, давая понять, что не верит ни единому моему слову.

— Возможно, вам будет интересно узнать, что я выяснила кое-что насчет моего амулета, — говорю я, спеша сменить тему разговора.

— Что именно? — спрашивает Энн, снимая перчатки, чтобы поправить прическу.

— Око Полумесяца, похоже, представляет собой нечто вроде компаса. Именно это пыталась мне сказать Нелл Хокинс. Я думаю, он может привести нас к Храму.

Глаза Фелисити вспыхивают.

— Компас! Мы должны проверить прямо сегодня вечером!

— Сегодня вечером?

Я ошеломлена.

— Здесь? Когда вокруг толпы народа? — Я чуть не сказала «когда рядом Саймон». — Да это просто невозможно!

— Очень даже возможно, — шепчет Фелисити. — Перед самым антрактом скажи бабушке, что тебе необходимо выйти в туалетную комнату. И мы с Энн сделаем то же самое. Встретимся в фойе и найдем местечко, чтобы войти в сферы прямо отсюда, из театра.

— Не так-то все просто, — возражаю я. — Бабушка меня не отпустит, во всяком случае, одну.

— Придумай что-нибудь, — настаивает Фелисити.

— Но это будет нарушением приличий!

— Боишься, что Саймон плохо о тебе подумает? — неодобрительно бросает Фелисити. — Ты вроде пока что не помолвлена с ним!

Я чувствую себя так, будто меня ударили.

— Я и не говорила ничего подобного!

Фелисити улыбается.

— Значит, договорились. Прямо перед антрактом. И не задерживайся.

Придумав этот план, мы поворачиваемся к зеркалам, поправляем волосы и платья.

— А он пытался тебя поцеловать? — бесцеремонно спрашивает Фелисити.

— Ох… нет, конечно! — отвечаю я, смутившись.

Я очень надеюсь, что нас никто не слышит.

— Я бы на твоем месте держалась поосторожнее, — говорит Фелисити. — Саймон слывет дамским угодником.

— Со мной он держится как безупречный джентльмен, — возражаю я.

— Хмм… — тянет Фелисити, с хитроватым видом глядя на свое отражение в зеркале.

Энн безуспешно щиплет себя за щеки, надеясь вызвать хотя бы легкий румянец.

— Мне так хочется познакомиться с кем-нибудь сегодня… С кем-нибудь добрым и благородным. Из тех, кто с удовольствием помогает другим. Вроде Тома.

Два ярко-красных рубца виднеются на внутренней стороне ее запястья. Отметки свежие, похоже, им всего несколько часов. Она снова резала себя. Энн замечает, что я смотрю на нее, и ее щеки снова отчаянно бледнеют. Она быстро натягивает перчатки, скрывая шрамы.

Фелисити ведет нас обратно, попутно здороваясь с какой-то знакомой своей матери. Я хватаю Энн за руку, и она морщится.

— Ты мне обещала, что не будешь больше этого делать, — говорю я.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду, — сержусь я.

Она смотрит мне в глаза. На ее губах играет слабая печальная улыбка.

— Лучше уж я сама себя буду ранить, чем они будут ранить меня. Не так больно.

— Не понимаю…

— У вас с Фелисити все по-другому, — говорит Энн, едва не плача. — Разве ты не видишь? У меня нет будущего. Для меня ничего нет. Я никогда не стану важной леди и не выйду замуж за кого-нибудь вроде Тома. Я могу только притворяться. Это ужасно, Джемма.

— Ты не знаешь, что может случиться, — возражаю я, пытаясь хоть как-то ее утешить. — Никто этого не знает.

Фелисити замечает, что мы отстали, и возвращается.

— В чем дело?

— Ни в чем, — бодро отвечаю я. — Мы идем.

Я беру Энн за руку.

— Все меняется. Повтори это.

— Все меняется, — тихо, послушно повторяет она.

— Ты в это веришь?

Энн качает головой. По ее пухлым щекам скользят слезы.

— Мы что-нибудь придумаем. Обещаю. Но прежде всего ты должна мне обещать, что прекратишь это. Прошу тебя.

— Я постараюсь, — говорит Энн, прижимая к лицу руку в перчатке и стараясь улыбнуться.

— Так, вот это неприятно, — говорит Фелисити, как только мы присоединяемся к толпе зрителей в фойе.

Я прослеживаю за ее взглядом… Это Сесили Темпл. Она стоит рядом со своей матерью, вытягивает шею, глядя в нашу сторону, как будто надеется, что увидит что-нибудь необычайно интересное.

Энн впадает в панику.

— Меня разоблачат! Я погибла! Для меня это конец!

— Прекрати! — рявкает Фелисити.

Но Энн, безусловно, права. Сесили может развалить всю историю о знатной русской родне Энн и родственнике-герцоге, как карточный домик.

— Мы ее обойдем, — говорит Фелисити. — Давайте сюда. Мы можем пройти по противоположной лестнице. Джемма, прямо перед антрактом! Не забудь!

— В третий раз повторяю — не забуду! — терпеливо отвечаю я.

Огни вокруг начинают мигать, предупреждая о скором начале спектакля.

— А, вот вы где!

Это Саймон. Он ждет меня.

— Вы нашли браслет мисс Брэдшоу?

— Нет. Она в конце концов вспомнила, что оставила его в шкатулке с драгоценностями, — лгу я.

У семьи Саймона — собственная ложа, и она достаточно высоко для того, чтобы я почувствовала себя королевой, возвышающейся над своими подданными. Мы усаживаемся и делаем вид, что читаем программки, хотя на самом деле никого в особенности и не интересует «Микадо». Театральные бинокли помогают тайком проследить за знакомыми и любовниками, рассмотреть туалеты, разобраться, кто с кем явился в оперу. Здесь зреют будущие скандалы и драмы, и это куда интереснее того, что произойдет на сцене. Но вот наконец свет гаснет, занавес поднимается, и мы видим маленькую японскую деревушку. Трио сопрано в восточных нарядах и в черных блестящих париках поет, рассказывая о трех маленьких служанках. Это первая в моей жизни опера, и я нахожу ее восхитительной. В какой-то момент я замечаю, что Саймон наблюдает за мной. А он, вместо того чтобы сразу отвернуться, ослепительно улыбается мне, и я представить не могу, что мне придется уйти отсюда, чтобы проникнуть в сферы; здесь и без того хватает волшебства, я недовольна, что меня призывает куда-то долг.

Незадолго до антракта я навожу бинокль на Фелисити. Она нетерпеливо поглядывает на меня. Я шепчу на ухо бабушке, что мне необходимо выйти в дамскую комнату. И прежде чем бабушка успевает возразить, я выскальзываю за занавеску, прикрывающую выход в коридор, и встречаюсь с Фелисити и Энн.

— Там наверху есть свободная ложа, — говорит Фелисити, хватая меня за руку.

Грустная, задумчивая ария доносится из зала, пока мы молча спешим вверх по лестнице. Пригнувшись, мы ныряем за тяжелую занавеску и садимся на пол в ложе. Я беру подруг за руки. Закрыв глаза, мы сосредотачиваемся… и перед нами возникает дверь света.

ГЛАВА 30

В саду нас приветствует нежный, сладкий аромат сирени, однако все вокруг выглядит не так, как прежде. Деревья и трава кажутся немного одичавшими, они как будто собираются дать семена и умереть. Поганок выросло гораздо больше, и они стали выше.

— Ой, как вы чудесно выглядите! — кричит Пиппа.

Она бросается навстречу нам, и обтрепавшийся подол ее юбки развевается на ветру. Венок на ее голове совсем высох, цветы превратились в ломкие прутики.

— Как прекрасно! И куда вы ходили в таких нарядах?

— В оперу, — отвечает Энн, кружась на месте. — «Микадо», и она еще не закончилась. Мы сбежали!

— Опера, — со вздохом повторяет Пиппа. — Там все выглядят безумно элегантными. Вы должны мне рассказать все до последней мелочи!

— О, это ошеломительно, Пиппа! Женщины увешаны драгоценностями. А мне подмигнул какой-то мужчина, — хвастается Энн.

— Когда это? — недоверчиво спрашивает Фелисити.

— Когда мы поднимались по лестнице. Ой, а Джемма пришла в оперу с Саймоном Миддлтоном и его родными! Она сидит в их ложе! — с восторженным придыханием сообщает Энн.

— Ой, Джемма! Я так за тебя рада! — говорит Пиппа, целуя меня.

Все мои опасения улетучиваются.

— Спасибо, — благодарю ее я и целую в ответ.

— Ох, все это звучит божественно! Рассказывайте дальше.

Пиппа прислоняется к дереву.

— Тебе нравится мое платье? — спрашивает Энн и снова кружится.

Пиппа хватает ее за руки и кружится вместе с ней, пританцовывая.

— Оно прекрасно! И ты прекрасна!

Вдруг Пиппа останавливается, и выражение ее лица меняется, как будто она готова разрыдаться.

— А я так и не побывала в опере и теперь, надо полагать, никогда уже в нее не попаду. Как бы мне хотелось пойти туда вместе с вами!

— Да, ты там наверняка была бы самой прекрасной, с тобой никто не мог бы сравниться, — говорит Фелисити, заставляя Пиппу снова улыбнуться.

Энн подбегает ко мне.

— Джемма, испытай амулет!

— Что такое? — спрашивает Пиппа. — Как испытать?

— Джемма думает, что ее амулет может быть чем-то вроде компаса, — поясняет Фелисити.

— Ты полагаешь, он покажет нам дорогу к Храму? — спрашивает Пиппа.

— Мы намерены это выяснить, — отвечаю я.

Я достаю амулет из театральной сумочки и переворачиваю гладкой стороной вверх. Поначалу я ничего не ощущаю, кроме холода металла, в котором искаженно отражается мое лицо. Но потом что-то меняется. Металлическая поверхность затуманивается. Я медленно поворачиваюсь по кругу. Когда я оказываюсь лицом к двум длинным рядам оливковых деревьев, Око Полумесяца ярко вспыхивает, высвечивая едва заметную тропу.

— Держись тропы, — бормочу я, вспоминая слова Нелл. — Держись тропы, держись истинного пути… Мне кажется, мы нашли дорогу к Храму.

— Ой, дай посмотреть! — Пиппа берет амулет в ладони, всматривается в его свечение, указывающее на оливковые деревья. — Удивительно!

— Ты бывала в той стороне? — спрашиваю я.

Пиппа качает головой. Над тропой между оливковыми деревьями проносится порыв ветра, осыпав нас пригоршней сухих листьев и облив ароматом сирени. Пользуясь мерцающим светом амулета как указателем, мы углубляемся под покров ветвей, идем примерно с милю, мимо странных фигур с головами слонов, змей, птиц… Мы добираемся до невесть откуда взявшейся огромной дыры в земле… это нечто вроде норы, и амулет сияет, указывая на нее.

— Нам в нее лезть? — спрашивает Энн.

— Боюсь, да, — отвечаю я.

Нора узкая и не слишком высокая. Даже Энн, которая ниже всех ростом, приходится нагнуться. Сначала мы шагаем по мягкой земле, потом ощущаем под ногами каменистую почву. И вот мы выбираемся на тропинку, по обе стороны которой простираются поля высоких красновато-оранжевых цветов; они ритмично, гипнотически раскачиваются. Мы шагаем мимо них, ветер наклоняет их, и цветы мягко касаются наших лиц и плеч. От них пахнет летом, свежими фруктами… Пиппа срывает цветок и втыкает его в свой увядший венок.

Что-то мелькает справа от меня.

— Что это? — испуганно спрашивает Энн.

— Не знаю, — отвечаю я.

Я ничего не вижу, но по цветочному морю как будто пробегает рябь…

— Идемте дальше, — предлагает Пиппа.

Мы продолжаем путь, следя за свечением амулета, и вдруг тропинка резко обрывается, уткнувшись в гигантскую каменную стену. Скала высока, как самые высокие горы, и, похоже, тянется в обе стороны бесконечно, так что обойти ее невозможно.

— И что теперь делать? — спрашивает Фелисити.

— Должен быть какой-то проход насквозь, — говорю я, хотя на самом деле не представляю, есть ли здесь какая-нибудь щель. — Давайте поищем.

Мы ползаем вдоль скалы, пока наконец не выдыхаемся окончательно.

— Бесполезно, — говорит Пиппа, едва дыша. — Сплошная скала.

Но не могли же мы проделать весь этот путь впустую? Должен быть способ пробраться сквозь камень. Я иду вдоль стены, так и эдак поворачивая амулет. Вдруг он несколько раз ярко мигает.

— Что такое? — бормочу я.

Я осторожно поворачиваю амулет — и он начинает мерцать в моей ладони. Я всматриваюсь в скалу и вижу едва заметные очертания двери.

— Вы видите? — спрашиваю я подруг, надеясь, что мне ничего не почудилось.

— Да! — восклицает Фелисити. — Это дверь!

Я протягиваю руку и ощущаю под пальцами холодную сталь ручки. С глубоким вздохом я нажимаю на нее. И в камне открывается огромная темная дыра. Амулет ослепительно сияет.

— Похоже, это то, что нам нужно, — возвещаю я, хотя, по правде говоря, у меня нет ни малейшего желания входить в этот глубокий черный провал.

Фелисити нервно облизывает губы.

— Ну так вперед! Мы за тобой.

— Меня это мало утешает… — бормочу я.

С бешено бьющимся сердцем я делаю шаг и жду, пока глаза привыкнут к полумраку. Здесь сыро и пахнет свежевскопанной землей. На каменных стенах висят бумажные фонари, золотые и розовые, они бросают слабый свет на земляной пол. В нескольких футах впереди ничего не видно, но у меня возникает ощущение, что мы поднимаемся вверх и по спирали. Вскоре становится трудно дышать. Ноги дрожат от усталости. И наконец мы добираемся до другой двери. Я поворачиваю ручку — и мы погружаемся в клубы пурпурного и красного дыма, бурлящего вокруг, как облака. Но ветер уносит разноцветный дым — и мы видим, куда попали. Мы стоим высоко над рекой. Далеко внизу волны бесшумно рассекает корабль-горгона.

— Как это мы могли так высоко забраться? — удивленно спрашивает Фелисити.

— Не знаю, — отвечаю я.

Энн наклоняет голову набок.

— Ну и ну!

Она, разинув рот, таращится на изображения чувственных богинь, высеченные на склоне утеса, на изгибы их губ и бедер, на их округлые колени, на их пухлые подбородки… А каменные женщины смотрят на нас сверху вниз, видя все, но ни на что не обращая внимания.

— Я помню это место, — говорю я. — Это недалеко от Пещеры Вздохов, верно?

Пиппа замирает.

— Нам нельзя здесь находиться! Здесь живут неприкасаемые! Это запретное место!

— Давайте вернемся, — пугается Энн.

Мы оборачиваемся и видим, что дверь в скале исчезла. Вернуться обратно той же дорогой невозможно.

— И что нам теперь делать? — спрашивает Энн.

— Ох, если бы у меня были с собой стрелы! — бормочет себе под нос Фелисити.

Кто-то приближается к нам. Из густого дыма возникает фигура — это маленькая женщина с обветренной кожей цвета винного бочонка. Ее руки и лицо покрыты затейливыми рисунками. Ноги у нее так распухли, что стали похожими на древесные стволы. Мы с отвращением отворачиваемся, не в силах смотреть на нее.

— Добро пожаловать, — говорит женщина. — Меня зовут Аша. Идите за мной.

— Мы сейчас уйдем отсюда, — говорит Фелисити.

Аша смеется:

— И куда вы намерены направиться? Отсюда можно выбраться только одним способом. Идти вперед.

Поскольку мы не можем вернуться той же дорогой, какой пришли сюда, мы поневоле идем за Ашей. На тропе мы видим других женщин. Они все тоже так или иначе изуродованы, согнуты, покрыты шрамами.

— Не надо на них таращиться, — тихо предостерегаю я Энн. — Просто смотри себе под ноги.

Аша ведет нас вокруг утеса, сквозь сводчатые туннели, чьи потолки подпирают колонны. Стены расписаны картинами фантастических сражений — рыцари в туниках, разрисованных красными маками, отсекают головы горгон, разрубают змей… Я вижу Лес Света, кентавров, играющих на флейтах, водяных нимф, руны Оракула. Картин здесь так много, что я даже не могу их пересчитать.

Мы выходим из туннеля, и нам открывается ошеломительное зрелище. Мы высоко на горе. Чаши с благовониями выстроились вдоль узкой тропы. Спирали пурпурно-красного, бирюзового и желтого дыма тянутся к моему носу, заставляют глаза слезиться.

Аша останавливается у входа в пещеру. Вход окружен высеченным в камне узором — цепью, сплетенной из змей. Но это не похоже на резьбу, змеи как будто выросли из камня.

— Пещеры Вздохов, — говорит Аша.

— Мне показалось, ты говорила, что мы идем к выходу, — недоумеваю я.

— Так и есть.

Аша входит в пещеру и исчезает в темноте. За нашими спинами, на тропе, женщины собрались в толпу шириной футов в десять, в несколько рядов. Отступать некуда.

— Мне это не нравится, — говорит Пиппа.

— Мне тоже, но разве у нас есть выбор? — говорю я, шагая в пещеру.

И тут я понимаю, почему пещеры названы так. Кажется, что сами стены счастливо вздыхают, наслаждаясь сотнями тысяч поцелуев.

— Как прекрасно…

Это шепчет Энн. Она стоит перед барельефом, изображающим лицо с длинным, слегка приплюснутым носом и крупными полными губами. Ее пальцы скользят по изгибу верхней губы, и я думаю о Картике. Пиппа подходит к Энн и тоже проводит рукой по барельефу, наслаждаясь ощущением.

— Прошу прощения, но мы как будто шли по тропе, а теперь она вроде бы исчезла. Вы не могли бы нам подсказать, как мы можем вернуться? Мы ужасно спешим, — сладким голоском произносит Фелисити.

— Вы ищете Храм? — спрашивает Аша.

Мы все пристально смотрим на нее.

— Да, — говорю я. — А ты знаешь, где он?

— Что ты мне дашь? — спрашивает Аша, протягивая ко мне руку.

Я должна что-то ей поднести? Но у меня ничего нет. И я безусловно не могу расстаться ни с ожерельем Саймона, ни с амулетом.

— Прости, — говорю я, — но я ничего с собой не захватила.

Взгляд Аши выдает разочарование. Но она все равно улыбается.

— Иной раз мы ищем то, что не готовы найти. Истинный путь — трудный путь. Чтобы его увидеть, ты должна пожелать сменить шкуру, как змея.

При этих словах Аша смотрит на Пиппу.

— Нам надо идти, — говорит Пиппа.

Я думаю, она права.

— Спасибо за хлопоты, но теперь нам пора возвращаться.

Аша отвешивает нам поклон.

— Как пожелаете. Я выведу вас на дорогу. Но вам все равно понадобится наша помощь.

Женщина, чье лицо раскрашено яркой красной краской с темно-зелеными полосами, наливает густую жидкость из глиняного кувшина в длинную трубку с дырочкой на конце.

— Зачем это? — спрашивает Фелисити.

— Чтобы раскрасить вас, — отвечает Аша.

— Раскрасить нас? — почти визжит Энн.

— Это дает защиту, — поясняет Аша.

— Защиту от чего? — устало спрашиваю я.

— Защиту от всего, что только может искать вас в этих сферах. Рисунок спрячет то, что необходимо спрятать, и выявит то, что необходимо увидеть.

И она снова бросает на Пиппу странный взгляд.

— Мне не нравится, как это звучит, — заявляет Пиппа.

— Мне тоже, — поддерживает ее Энн.

— А что, если это ловушка? — шепчет мне на ухо Фелисити. — Что, если эта краска ядовита?

Краснолицая женщина приказывает нам сесть и положить руки на большой камень.

— Но почему мы должны тебе доверять? — спрашиваю я.

— Выбор всегда остается за вами, — отвечает Аша. — Вы можете и отказаться.

Женщина с краской терпеливо ждет. Должна ли я довериться Аше, неприкасаемой, или рискнуть остаться в сферах незащищенной?

Я протягиваю руки женщине с разрисованным лицом.

— Ты храбрая, как я посмотрю, — говорит Аша.

Она кивает женщине, и та выдавливает смесь из трубки мне на руки. Смесь холодная. А что, если это яд, который проникнет в кровь? Я могу лишь закрыть глаза и ждать, надеясь на лучшее.

— Ох, посмотри! — выдыхает Энн.

Опасаясь наихудшего, я открываю глаза. Мои руки… Там, где густая смесь высохла, она превратилась в сияющий коричневато-красный орнамент, куда более сложный, чем паутина. Он напоминает мне об индийских невестах, чьи руки покрывают орнаментом из хны в честь их будущих мужей.

— Я следующая! — говорит Фелисити, торопливо снимая перчатки.

Она уже не боится быть отравленной, она боится остаться за бортом.

В глубине пещеры — озеро, гладкое, как стекло, вода как будто и поднимается и опускается одновременно, ровно журча. Этот звук навевает на меня дремоту. Вода — последнее, что я вижу перед тем, как засыпаю.

Я стою перед большим колодцем. Вода в нем живая, она движется. И на ее поверхности возникают разные картины. Розы, быстро расцветающие на толстых виноградных лозах. Собор, плывущий куда-то вместе с островом, на котором он стоит. Черная скала, омываемая туманом. Воин в рогатом шлеме, скачущий на диком коне. Искривленное дерево на фоне кроваво-красного неба. Аша, разрисовывающая наши руки. Нелл Хокинс. Зеленый плащ. Нечто, движущееся в тени, пугающее меня, приближающееся… Какое-то лицо.

Я вздрагиваю и просыпаюсь. Фелисити радостно смеется, рассматривая руки, расписанные причудливыми завитушками. Она сравнивает свои рисунки с рисунками на руках Энн и Пиппы. Аша сидит напротив меня, скрестив толстые, покрытые коростой ноги.

— Что ты видела во сне? — спрашивает она.

Что я видела? Ничего такого, что могло бы хоть что-то значить для меня.

— Ничего, — отвечаю я.

И снова я вижу в ее глазах разочарование.

— Вам пора уходить.

Она ведет нас к выходу из пещеры. Небо потемнело, стало ночным, чернильным. Неужели мы пробыли здесь так долго? Чаши с благовониями извергают радугу цветов. Вдоль тропы горят факелы. Хаджины, неприкасаемые, стоят вдоль дорожки, кланяясь, когда мы проходим мимо.

Мы снова подходим к скале, и перед нами появляется дверь.

— Ты вроде бы говорила, что единственный способ выйти наружу — идти вперед? — говорю я.

— Да. Это верно.

— Но мы пришли вот этой самой дорогой!

— Так ли? — спрашивает Аша. — Поосторожнее на тропе. Идите быстро и тихо. Рисунки спрячут вас от чужих глаз.

Аша складывает ладони перед грудью и кланяется:

— Идите!

Я ничегошеньки не понимаю, но мы провели здесь слишком много времени, сейчас не до расспросов. Мы должны поскорее вернуться. В слабом свете амулета я вижу тонкие линии на своих ладонях. Мне они кажутся не слишком надежной защитой от того, что может охотиться за нами, но я надеюсь, что Аша знает, что делает.

ГЛАВА 31

Свет Ока Полумесяца ведет нас от горы, и мы оказываемся в незнакомом месте. Небо здесь не такое темное. Оно слегка подсвечено темно-красной луной. Вокруг нас — искривленные стволы огромных деревьев. Их ветви изгибаются высоко над нашими головами, они похожи на голые переплетенные пальцы, стиснутые в зловещем объятии. Выглядит все так, словно мы угодили в огромную длинную клетку.

— Разве мы проходили здесь раньше? — спрашивает Фелисити.

— Где это мы? — спрашивает Пиппа.

— Я не знаю, — отвечаю я.

— Отвратительное местечко, — заявляет Энн.

— Я так и знала, что не следует им доверять. Грязные животные! — бросает Пиппа.

— Тише! — шиплю на них я. Свет амулета постепенно угасает, мигая, и исчезает, как огонек задутой свечи. — Он погас.

— Ну вот, просто замечательно! И как мы теперь вернемся обратно? — ворчит Энн.

Свет красной луны сочится сквозь тонкие длинные ветви, бросая на землю узкие тени.

— Не темно ведь, луна светит, — говорю я. — Идемте дальше.

Но почему амулет перестал работать?

— Ох, а чем это тут воняет? — восклицает Фелисити.

Ветер повернул в нашу сторону, и я тоже это чую. Вонь, похожая на запахи тяжелой болезни и грязи. Вонь смерти. Ветер несется по проходу между деревьями позади нас, треплет наши атласы и шелка. И это не просто порывы ветра. Это предупреждение. Что-то приближается.

Энн закрывает ладонью нос и рот.

— Ох, это невыносимо!

— Тсс! — шиплю я.

— А что такое? — спрашивает Пиппа.

— Вы это слышите?

Всадники. Они быстро приближаются. Вдали виднеется облако пыли. Они догонят нас через несколько мгновений. Коридор между деревьями тянется вперед, похоже, не меньше чем на милю. Сможем ли мы протиснуться сквозь переплетение ветвей? Нет, щели чересчур узки, ни одной из нас не проскользнуть в них…

— Куда вы подевались? — спрашивает Пиппа, оглядываясь по сторонам.

— О чем ты? Мы здесь, — говорит Фелисити.

— Но я никого не вижу!

Рисунки! Орнаменты каким-то образом сделали нас невидимыми.

— Рисунки нас защищают. Нас не увидят.

— А как насчет меня? — интересуется Пиппа, рассматривая свои отчетливо видимые руки. — Ох, боже…

В ее голосе звучит отчаяние, но я не знаю, как ей помочь. Всадники уже в поле нашего зрения — скелетоподобные призраки, почти не похожие на людей, которыми когда-то были. А позади них нависает чудовищная фигура… ужасающее нечто с огромными изодранными крыльями и пастью, набитой длинными острыми зубами. На зубах кое-где висят обрывки плоти. У твари нет глаз. Но она принюхивается, ей нужны мы… Я знаю, что это такое, я уже сталкивалась с подобным существом. Это охотник, прислужник Цирцеи.

Тварь двигается в нашу сторону. Исходящая от нее вонь вызывает у меня позыв к рвоте. Я изо всех сил стараюсь подавить его.

— Эй, ты, — завывающим голосом произносит тварь, и мне кажется, что она нас увидела. — Ты не перешел на другую сторону, дух?

— Я-я?.. — заикается Пиппа. — Я-я…

Из пасти твари капает густая скользкая слюна. Ох, Пиппа! Я, конечно, хотела бы спасти ее, но я настолько напугана, что неспособна отказаться от невидимости. Чудовищная тварь снова втягивает воздух.

— Ах, я чую, чую их! Живые существа. И жрица была здесь. Ты ее видела?

Пиппа дрожит.

— Н-нет, — шепчет она.

Тварь придвигается к ней поближе. В ее голосе звучит отчаяние тысячи душ.

— Ты ведь не стала бы нам лгать?

Пиппа открывает рот, но не издает ни звука.

— Неважно. Мы все равно ее отыщем рано или поздно. Ее ищет моя госпожа. Ее и Храм. А когда она завладеет Храмом, равновесие сил наконец-то разрушится окончательно, и все будет принадлежать Зимним Землям.

Тварь наклоняется к Пиппе, зловеще ухмыляясь.

— Идем с нами. Ты можешь разделить с нами победу. Тебе будет принадлежать все, чего пожелаешь. Какая ты хорошенькая штучка! Поехали с нами!

Чудовищная, уродливая морда твари почти рядом с прелестной щечкой Пиппы. Под ногой я ощущаю камень. Я осторожно нащупываю его и пинком отправляю по аллее. Тяжелая голова охотника поворачивается в том направлении. Призраки визжат и завывают.

— Они где-то здесь, недалеко ушли. Их прячет какая-то магия. Я чую ее, чую… Уверен, мы с тобой еще встретимся, малышка. Вперед!

И всадники с криком и визгом мчатся по проходу между деревьями. А мы стоим на месте, не в силах шевельнуться или произнести хоть слово… но вот наконец все вокруг затихает, даже ветра больше нет.

— Как ты, Пиппа? — со слезами в голосе спрашивает Фелисити.

— Вроде… вроде бы ничего, — отвечает Пиппа. — Но я все равно вас не вижу. Интересно, а почему мне эти рисунки не помогли?

Да, мне тоже это очень интересно. Как говорила Аша? «Рисунок спрячет то, что необходимо спрятать, и выявит то, что необходимо увидеть». И почему Пиппе не нужно было прятаться? Разве что у нее уже есть какая-то защита здесь, в сферах… Нет, Пиппа ничем не похожа на ту тварь. Так твердит мне разум. Но в сердце зреет другая, пугающая мысль: скоро она может стать такой же…

— Я хочу немедленно уйти отсюда! — едва не плачет Энн.

Мы идем дальше — быстро и тихо, как и советовала Аша. Когда мы добираемся до конца коридора между деревьями, амулет в моей ладони оживает.

— Он светится! — радуюсь я. И поворачиваю амулет так и эдак. Он вспыхивает ярче, когда я направляю его влево. — В эту сторону!

Вскоре мы видим легкий отсвет золотого заката, обозначающего сферу сада. Когда мы добираемся до серебряной арки и реки, мы снова становимся видимыми.

Пиппа дрожит с головы до ног.

— Та тварь… какая она ужасная!

— Ты уверена, что с тобой все в порядке? — спрашиваю я.

Пиппа кивает.

— Джемма, — говорит она, покусывая губы, — а что случится после того, как ты найдешь Храм?

— Ты знаешь, что случится. Я свяжу магию.

— А со мной что будет? — жалобно шепчет Пиппа.

Это как раз тот самый вопрос, который я до сих пор старалась отогнать от себя. Но сегодня я начала осознавать — отчетливо видеть, как говорила Аша, — что все это не может продолжаться вечно. Что Пиппа может и сама превратиться в темного духа, если не перейдет на другую сторону бытия. Но я не могу заставить себя сказать ей это. Я наклоняюсь и набираю в ладонь росы. Капли сливаются в моих пальцах, превращаясь в серебряную паутинку…

— Джемма… — умоляюще произносит Пиппа.

— Конечно, тебе не обязательно будет уходить! — заявляет Фелисити, стремительно шагая к Пиппе. — Мы найдем способ все изменить с помощью магии. Орден поможет нам!

— Мы этого не знаем, — осторожно говорю я.

— Но такое возможно? — спрашивает Пиппа, и надежда заставляет ее глаза вновь вспыхнуть. — Подумай об этом! Я могла бы остаться здесь. Мы могли бы всегда быть вместе.

— Да, конечно, — говорит Фелисити. — Мы что-нибудь придумаем. Я обещаю!

Я бросаю на Фелисити предостерегающий взгляд, а Пиппа плачет от радости, крепко обнимает Фелисити, прижимает ее к груди.

— Фелисити… спасибо тебе! Я так тебя люблю!

Рисунки на наших руках поблекли, теперь это лишь тени затейливых линий и завитков, которые скрываются под тонкой белизной перчаток.

— Но вам же не обязательно уходить прямо сейчас? — умоляюще произносит Пиппа. — Мне так хотелось вообразить, что я тоже в опере! А потом будет бал! Ну же… потанцуйте со мной!

Она бежит на лужайку, и ее юбка болтается из стороны в сторону. Энн, хихикая, пускается вслед за ней. Я резко придерживаю Фелисити.

— Ты не должна обещать Пиппе ничего подобного!

Глаза Фелисити загораются.

— А почему нет? Джемма, она была потеряна для нас, а теперь вернулась! К этому должна ведь быть какая-то причина, тебе не кажется?

Я думаю об уходе матери, о том, что эта утрата до сих пор ощущается как болезненная рана, о которой думаешь, что она уже затянулась… а потом задеваешь за что-то, и боль возвращается. Это ужасно. И все же… Магия Аши не подействовала на Пиппу. Темные духи видели ее. Они заигрывали с ней — охотясь за нами.

— Я не знаю, что к нам вернулось, только это не Пиппа. По крайней мере, не наша Пиппа.

Фелисити отворачивается.

— Я не желаю терять ее во второй раз. Ты прекрасно видишь, что она ничуть не изменилась. Она все та же наша Пиппа, милая, как прежде.

— Но она ела здешние ягоды. Она умерла. Ты сама видела, как ее хоронили.

Фелисити ничего не желает слышать.

— Магия. Она все изменит.

— Магия предназначена не для этого, — тихо говорю я. — Пиппа теперь — существо сфер, и она должна перейти на другую сторону, пока не стала темным духом.

Фелисити смотрит туда, где Пиппа и Энн резвятся в свежей траве, кружась, как балерины.

— Ты не знаешь этого наверняка.

— Фелисити…

— Ты не знаешь этого!

Она бросается бежать.

— Потанцуй со мной, Фелисити! — зовет ее Пиппа, сияя улыбкой.

Она берет Фелисити за руки. Что-то проскальзывает между ними… что-то такое, что я не могу определить. Нежность. Единение. Фелисити, держась так, словно мы собрались в большом бальном зале школы Спенс, кладет руки на талию Пиппы, они кружатся в вальсе. Они кружатся и кружатся, и локоны Пиппы развеваются на ветру.

— Ох, Фелисити… Я так по тебе скучаю…

Пиппа кладет руки на талию Фелисити, ладони Фелисити лежат на талии Пиппы… Они могли бы быть близнецами. Пиппа что-то шепчет на ухо Фелисити, и та смеется.

— Не бросай меня, Фелисити, — говорит Пиппа. — Обещай, что вернешься ко мне. Обещай!

Фелисити сжимает руку Пиппы:

— Обещаю.

Мне нужно немножко времени, чтобы взять себя в руки. Я ухожу к берегу реки, посидеть и подумать. По воде бесшумно скользит горгона.

— У тебя неприятности, высокая госпожа? — спрашивает она, тихо шипя, как обычно.

— Нет, — ворчливо отвечаю я.

— Ты мне не доверяешь, — шипит горгона.

— Я этого не говорила.

Она поворачивает огромную зеленую голову в сторону сада, где мои подруги танцуют на мягкой траве.

— Все меняется, — шипит горгона. — Ты не можешь остановить перемены.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Боюсь, тебе придется сделать выбор, и очень скоро.

Я встаю, отряхиваю с юбки приставшие травинки.

— Я знаю, что ты помогала убивать членов Ордена. Ты не предостерегла нас, когда рядом появились водяные нимфы. И насколько я вообще что-то понимаю, ты вполне можешь быть частью Зимних Земель. Так с какой стати я должна слушать тебя, что бы ты ни говорила?

— Я связана магией, я могу говорить только правду и не могу причинить вреда таким, как ты.

«Ты была связана магией когда-то, давным-давно…»

Я поворачиваюсь, чтобы уйти.

— Ты ведь сама сказала — все меняется.

Мы возвращаемся в пустую ложу в Королевской опере как раз когда падает занавес и начинается антракт. Мы принесли с собой частицу магии. Она заставляет очень остро воспринимать все вокруг. Тихое шипение газовых ламп, висящих рядом с частной ложей, звучит ревом. Свет режет глаза. А мысли множества людей несутся сквозь мою голову с такой отчетливостью, что я чувствую, будто схожу с ума.

— Джемма? С тобой все в порядке? — спрашивает Энн.

— Вы разве этого не ощущаете?

— Не ощущаем чего? — раздраженно спрашивает Фелисити.

— Магия. Ее слишком много.

Я закрываю уши ладонями, как будто это может помочь. Но Энн и Фелисити не кажутся чем-то озабоченными.

— Попробуйте как-то применить магию… сотворите кузнечика или рубин…

Фелисити закрывает глаза и протягивает вперед раскрытую ладонь. Над ней что-то мерцает, но тут же угасает.

— И почему же я не могу этого сделать?

— Я не знаю, — отвечаю я. Мне трудно дышать. — Попробуй ты, Энн.

Энн складывает ладони лодочкой и сосредотачивается. Она желает получить бриллиантовый обруч на голову. Я чувствую ее желание, оно стремительно проносится сквозь меня. Через мгновение Энн прекращает попытки.

— Ничего не понимаю, — говорит она.

— Похоже, на этот раз вся магия досталась мне, — говорю я, содрогаясь. — Она во мне как будто в тройной дозе.

Фелисити выглядывает через барьер ложи.

— Ой, они все встают! Нас будут искать! Надо скорее бежать. Джемма, ты можешь держаться на ногах?

Мои ноги разъезжаются, как у новорожденного теленка. Фелисити и Энн подхватывают меня с обеих сторон. Мы нечаянно налетаем на какого-то мужчину с супругой. Он завел интрижку с сестрой жены. И намерен встретиться с ней этим вечером, после оперы. Его тайны несутся по моим венам, отравляя меня.

— Ох… — выдыхаю я и трясу головой, пытаясь прогнать его мысли. — Это ужасно. Я все слышу и ощущаю. И ничего не могу с этим поделать. Как мне продержаться до конца вечера?

Фелисити помогает мне спуститься по лестнице.

— Мы тебя проводим в туалетную комнату и скажем твоей бабушке, что ты плохо себя чувствуешь. Она отвезет тебя домой.

— Но я же хотела провести вечер с Саймоном! — жалобно восклицаю я.

— Хочешь, чтобы Саймон увидел тебя в таком вот состоянии? — шепчет Фелисити.

— Н-нет, — бормочу я, и по моим щекам текут слезы.

— Тогда идем.

Энн что-то тихо гудит. Это у нее от нервов, она постоянно так делает, но если прислушиваться к ее голосу, ни на что больше не обращая внимания, то ее гудение действует успокаивающе; я наконец понимаю, что вполне могу идти самостоятельно и выглядеть более или менее пристойно.

Мы добираемся до подножия лестницы в большом фойе театра. Том стоит там, оглядываясь по сторонам; он ищет меня. Энн перестает гудеть, и меня вновь атакуют чужие мысли и тайны. Сосредоточься, Джемма. Отключись от них. Выбери какую-нибудь одну…

Энн. Я ощущаю, как ее сердце колотится в том же ритме, что и мое. Она воображает себя танцующей в объятиях Тома, а он смотрит на нее с обожанием и восторгом… Энн отчаянно желает этого, и мне очень жаль, что я теперь это знаю.

Том подходит к нам вместе с леди Денби. И Саймоном. Я теряю мысли Энн. Меня вновь оглушает беспорядочный шум. Я теряюсь, я почти в панике. Я могу думать только о Саймоне, о прекрасном Саймоне в белом галстуке и черном фраке, и о себе, гибнущей под тяжестью магии. Саймон приближается ко мне. На мгновение его мысли врываются в мой ум. Мимолетные образы. Его губы на моей шее. Его рука снимает мою перчатку…

У меня подгибаются колени. Фелисити энергично подхватывает меня.

— Мисс Дойл? — с легкой насмешкой в тоне произносит Саймон.

— Мисс Дойл не очень хорошо себя чувствует, — заявляет Фелисити к огромному моему смущению.

— Ох, какая жалость! — говорит леди Денби. — Мы сейчас же пошлем за каретой.

— Ну, если вы считаете, что так будет лучше, леди Денби, — говорит бабушка, разочарованная, что вечер обрывается так быстро.

— О, леди Денби, как я рада вас видеть!

Это мать Сесили Темпл, она быстро идет к нам; сама Сесили, конечно же, рядом с ней. Глаза Сесили округляются, когда она замечает Энн.

— Добрый вечер, — любезным тоном произносит она. — Мисс Брэдшоу! Вот так сюрприз, не ожидала вас здесь увидеть! А почему вы не остались в школе с Бригид и слугами?

— Мы имеем счастье принимать у себя мисс Брэдшоу на каникулах, пока ее двоюродный дед, герцог Честерфилд, находится по делам в России, — сообщает ей мать Фелисити.

— Герцог Честерфилд? — повторяет Сесили с таким видом, словно не уверена, что расслышала правильно.

Миссис Уортингтон пересказывает Сесили и ее матери сказочку о знатном происхождении Энн. Сесили разевает рот от изумления, но тут же спохватывается и расплывается в зловещей усмешке. По мне проносится волна холода и злобы. Это намерения Сесили. Она собирается это сделать. Она собирается все им рассказать. Теперь до меня доносится тревога Энн, смешанная с желанием Сесили заодно досадить и мне. Мне надо подумать.

Я слышу голос Сесили:

— Энн Брэдшоу…

У меня дрожат веки. Остановись, пожалуйста!

— …она…

Остановись. Пожалуйста.

— …самая…

Не в силах выносить все это, я мысленно кричу: «Стоп!!.»

И меня охватывает блаженство. Воцаряется полная, абсолютная тишина. Никакого потока чужих мыслей. Ни шума толпы. Ни визга настраиваемых инструментов. Вообще ничего. Я открываю глаза и понимаю, почему это так. Я заставила всех вокруг себя замереть: дамы застыли, придерживая юбки, не успев закрыть рты… джентльмены замерли, не донеся до глаз карманные часы… Они похожи на восковые фигуры, красующиеся за огромными стеклами универмагов. Я не собиралась делать ничего такого, но так уж получилось, и я должна воспользоваться ситуацией. Я должна спасти Энн.

— Сесили, — начинаю я говорить напевным тоном, как будто произношу заклинание. При этом я кладу пальцы на застывшую руку Сесили. — Ты не скажешь ни единого дурного слова об Энн. Ты поверишь всему, что мы тебе о ней скажем, и ты будешь обращаться с Энн так, словно она — сама королева.

— Энн, — говорю я дальше, отводя волосы со встревоженного лица подруги, — у тебя нет причин беспокоиться. Ты имеешь полное право находиться здесь. Тебя здесь любят.

Мужчина, заведший интрижку с сестрой жены, стоит неподалеку. И я поддаюсь искушению. Я с силой бью его по щеке. И при этом испытываю странное удовлетворение.

— Вы, сэр, просто негодяй! Вы немедленно исправитесь и посвятите себя тому, чтобы сделать жену счастливой.

Саймон. Как это странно — видеть его застывшим, с открытыми, но ничего не видящими голубыми глазами… Я очень осторожно снимаю перчатку и глажу его по щеке. Кожа у него гладкая, недавно выбритая. На ладони остается запах крема для бритья. Это будет моей тайной.

Я снова надеваю перчатку и закрываю глаза, желая все вернуть в прежнее русло.

— Ладно, поехали дальше, — говорю я.

И мир вокруг меня оживает, как будто и не останавливал вовсе своего движения. Мужчина, получивший пощечину, ощущает боль от удара. Саймон прикладывает пальцы к щеке, словно вспоминая сон. Самодовольное выражение на лице Сесили не изменилось, и я задерживаю дыхание, надеясь, что магия сделала свое дело… Сесили открывает рот… «Мисс Брэдшоу самая…»

— …добрая и милая девушка во всей школе Спенс, — возвещает Сесили. — По сути, она только из-за скромности ничего не рассказывала нам о своем знатном происхождении. Она из тех, кого только и надеются встретить в своей жизни мужчины.

Я не знаю, кто выглядит более ошеломленным — Энн или Фелисити.

— Мисс Брэдшоу, я очень надеюсь, что вы осчастливите нас своим визитом, пока вы в Лондоне, — заявляет Сесили с невиданной для нее пылкостью.

Том не отстает:

— Мисс Брэдшоу, вы должны оказать мне честь и приехать на рождественский бал в Королевский госпиталь в Бетлеме.

Неужели чары подействовали на всех разом? Нет, осознаю я. Просто мысль о знатной крови и состоянии бросает на все волшебный, обманчивый свет. И меня пугает, как быстро люди превращают чью-нибудь фантазию в истинный факт, чтобы поддержать таким образом собственные выдумки о себе. Однако, видя сияющее от радости лицо Энн, зная, что творится в ее сердце, я поневоле радуюсь возникшей иллюзии.

— Буду рада приехать, — говорит Энн сразу всем.

Она могла бы воспользоваться возможностью, чтобы позлорадствовать и отомстить Сесили. И я могла бы. Но Энн доказывает, что воистину достойна придуманного титула.

— Нам надо вызвать карету для мисс Дойл, — говорит леди Денби.

Я ее останавливаю:

— Пожалуйста, не нужно. Мне бы хотелось остаться до конца оперы.

— Мне казалось, ты приболела, — говорит бабушка.

— Мне уже лучше.

И это действительно так. То, что я пустила магию в ход, каким-то образом меня успокоило. Я все еще слышу кое-какие мысли, но они уже не столь громки и навязчивы.

Фелисити шепотом спрашивает:

— Что случилось?

— Я тебе потом расскажу. Очень интересная история.

Когда я добираюсь до постели, магия почти иссякла. Я измучена, вся дрожу. Прикладываю ладонь ко лбу — он горячий. Не знаю, то ли это результат воздействия магии, то ли я действительно заболеваю. Я знаю только, что отчаянно нуждаюсь в сне.

Но сон не приносит успокоения. Передо мной кружится безумный калейдоскоп. Фелисити, Энн и я бежим по туннелю, освещенному факелами, мы несемся, чтобы спастись, на лицах ужас. Пещера Вздохов. Поворачивающийся амулет. Передо мной висит в воздухе лицо Нелл Хокинс: «Не иди за Восточной звездой, леди Надежда. Они хотят убить тебя. Ему приказано сделать это».

— Кому? — бормочу я, но Нелл исчезла, и я вижу Пиппу на фоне красного неба.

С ее глазами снова что-то не так, они стали страшными, голубовато-белыми, с крошечными черными точками в центре. Волосы Пиппы смешались с дикими цветами и тоже как будто подсыхают, готовясь разбросать семена. Пиппа улыбается — и я вижу острые тонкие клыки, и хочу закричать, о небеса, я так хочу закричать… Пиппа что-то протягивает мне обеими руками, что-то окровавленное, вонючее. Это голова козы, отрубленная козья голова…

К краснеющему небу громом взлетает ее голос:

— Я спасла тебе жизнь, Джемма! Помни об этом…

И она посылает мне воздушный поцелуй. А потом стремительным, молниеносным движением Пиппа хватает козью голову и впивается зубами в окровавленную шею…

ГЛАВА 32

Наш семейный врач, доктор Левис, решительно заявляет, что у меня обычная простуда, ничего больше. И я, несколько раз чихнув, полностью соглашаюсь с его диагнозом. Но приходится остаться в постели. Миссис Джонс приносит на серебряном подносе горячий чай и бульон. А днем отец проводит со мной целый час, развлекая меня чудесными историями об Индии.

— Да, вот мы с Гуптой и оказались на пути в Кашмир, с ослом, который не желал сдвигаться с места даже за все сокровища Индии. Когда он увидел тот узкий перевал, он оскалился на нас и лег на землю, отказываясь идти дальше. Мы тянули и тянули за веревку, но чем энергичнее мы пытались его поднять, тем сильнее он сопротивлялся. Я думал, мы там и останемся. Но Гупта в конце концов набрел на спасительную идею.

— И что он сделал? — спрашиваю я, сморкаясь.

— Он снял шапку, поклонился ослу и сказал: «Только после вас». И осел тут же встал и пошел вперед, а мы — следом за ним.

Я смотрю на отца, прищурившись.

— Ты все это выдумал!

Отец театрально прикладывает ладонь к груди:

— Ты подвергаешь сомнению слова твоего отца? Да что ты о себе возомнила, неблагодарная девчонка!

Это заставляет меня рассмеяться — и чихнуть. Отец наливает мне еще чаю.

— Выпей-ка, милая. Я не хочу, чтобы ты пропустила сегодня вечером танцы с сумасшедшими в больнице у Тома.

— Я слышала, мистер Сноу любит уж слишком фамильярничать с партнершами, — говорю я.

— Ну, лунатик он или нет, я с него шкуру спущу, если он на такое осмелится, — грозно заявляет отец, выпячивая грудь, как отставной морской офицер. — Ну, разве что он поздоровее меня… Тогда мне понадобится твоя защита, моя дорогая.

Я опять смеюсь. Отец сегодня в чудесном настроении, хотя и выглядит похудевшим и руки у него продолжают время от времени дрожать.

— Твоей матушке понравилась бы идея танцевального вечера в Бедламе, могу тебя заверить. Она так любила все необычное…

Мы замолкаем. Отец крутит на пальце обручальное кольцо, которое по-прежнему носит, поворачивает его снова и снова… Я разрываюсь между желанием сказать правду — и удержать его рядом с собой. Выигрывает честность.

— Я так по ней скучаю, — говорю я.

— Я тоже, малышка…

Мы снова молчим, и никто не знает, чем заполнить возникшую между нами пустоту.

— Я знаю, она была бы рада, что ты учишься в школе Спенс.

— Ты уверен?

— О да. Это ведь была ее идея. Она говорила, что если с ней вдруг что-нибудь случится, я должен отправить тебя именно туда. Странно, если подумать. Как будто она знала…

Отец умолкает и смотрит в окно.

Я впервые слышу, что мать сама хотела отправить меня в школу Спенс, в ту самую школу, где она едва не погибла, в школу, где она подружилась с девушкой, позже превратившейся в ее врага, Сарой Риз-Тоом. С Цирцеей. Но прежде чем я решаюсь расспросить отца поподробнее, он встает и прощается со мной. Все его оживление исчезло, он не в силах больше оставаться рядом.

— Мне пора, мой ангел.

— Разве ты не можешь посидеть еще немножко? — хнычу я, хотя и знаю, что он терпеть этого не может.

— Я не должен заставлять себя ждать, мои старые друзья уже собрались в клубе.

Почему мне постоянно кажется, что я вижу лишь тень прежнего отца? Я себя чувствую ребенком, который пытается ухватить папу за полу пальто, но промахивается.

— Да, конечно, — говорю я.

Я улыбаюсь отцу, стараясь выглядеть веселой, бодрой девочкой. «Не разбей ему сердца, Джемма…»

— Увидимся за ужином, малышка.

Он целует меня в лоб и уходит. Но его уход никак не ощущается. Он даже не оставил вмятины на кровати, на том месте, где сидел.

Миссис Джонс суетливо входит в комнату, неся еще чай и дневную почту.

— Письмо для вас, мисс.

Я ума не приложу, кто бы это мог послать мне рождественскую открытку, и удивляюсь до тех пор, пока не замечаю, что письмо пришло из Уэльса. Миссис Джонс тратит целую вечность, чтобы навести порядок в комнате и открыть занавески. Письмо лежит у меня на коленях, дразня.

— Вам нужно что-нибудь еще, мисс? — спрашивает экономка без особого энтузиазма.

— Нет, спасибо, — отвечаю я с улыбкой.

Наконец миссис Джонс уходит, и я открываю конверт. Это письмо от директрисы школы Святой Виктории, миссис Моррисей.

Дорогая мисс Дойл!

Спасибо за Ваше письмо. Я с радостью узнала, что Нелл нашла себе столь добрую подругу. В школе Святой Виктории действительно служила учительница по имени Клэр Мак-Клити. Мисс Мак-Клити работала у нас с осени 1894 года до весны 1895-го. Она была исключительно хорошей преподавательницей живописи и поэзии, и ее, безусловно, любили наши девушки, и Нелл Хокинс среди прочих. К несчастью, у меня, похоже, не осталось фотографии мисс Мак-Клити, о которой Вы просите, и мне неизвестен ее новый адрес. Она покинула школу Святой Виктории потому, что ей предложили должность в какой-то школе рядом с Лондоном, где директорствует ее сестра. Я очень надеюсь, что мое письмо Вам чем-то поможет и что Вы радостно встретите Рождество.

Искренне Ваша,

миссис Беатриса Моррисей

Значит, она действительно там служила! Я так и знала!

«…ей предложили должность в какой-то школе рядом с Лондоном, где директорствует ее сестра…»

Школа рядом с Лондоном. Школа Спенс? Значит ли это, что миссис Найтуинг и мисс Мак-Клити — сестры?

Я вдруг слышу внизу голоса.

В мою дверь врывается Фелисити, за ней — смущенная Энн, а за ними — разъяренная миссис Джонс.

— Привет, Джемма, дорогая! Как ты себя чувствуешь? Мы с Энн подумали, что следует тебя навестить.

— Доктор сказал, что вам необходим отдых, мисс! — Миссис Джонс проглатывает окончания слов, как рассерженный садовник обрезает концы веток.

— Все в порядке, миссис Джонс, благодарю вас. Я уверена, визит пойдет мне только на пользу.

Фелисити победоносно улыбается.

— Как пожелаете, мисс. Короткий визит, — подчеркивает миссис Джонс, с силой закрывай за собой дверь.

— Ну, вы этого добились, — смеюсь я. — Вы ее довели до бешенства.

— Какой ужас! — восклицает Фелисити, закатывая глаза.

Энн изучает платье, висящее на дверце шкафа.

— Ты ведь поправишься к вечеру и поедешь на танцы в госпиталь? — спрашивает она.

— Да, — отвечаю я. — Поеду туда обязательно. И не беспокойся, Том будет там непременно. Он от меня не заразился.

— Рада слышать, что он в добром здравии, — говорит Энн так, будто не желала услышать именно это, спеша сюда.

— Ну, выглядишь ты не очень-то хорошо, — говорит Фелисити.

— Зато у меня есть интересные новости.

Я протягиваю подругам письмо.

Фелисити и Энн садятся на край кровати, молча читают письмо — и их глаза округляются.

— Так это она? — спрашивает Энн. — Мисс Мак-Клити — действительно Цирцея!

— Но мы ее разоблачили, — говорю я.

— «Она покинула школу Святой Виктории потому, что ей предложили должность в какой-то школе рядом с Лондоном, где директорствует ее сестра…» — вслух читает Фелисити.

— Если это так, — говорю я, — то миссис Найтуинг тоже под подозрением. Мы больше не можем ей доверять.

ГЛАВА 33

После примерно получасового обсуждения мы решаем, что должны отправить сообщение тому единственному человеку, который может нам помочь, — мисс Мур. Я с нетерпением жду возвращения посыльного, и как раз перед тем, как я должна уже отправляться на танцевальный вечер в Бедлам, прибывает ее ответ.

Дорогая Джемма!

Я тоже весьма обеспокоена такими совпадениями. Возможно, всему этому и есть какое-то объяснение, но прямо сейчас я советую Вам быть настороже. И если она появится в Королевском госпитале в Бетлеме, Вы должны приложить все усилия, чтобы не подпустить ее к Нелл Хокинс.

Ваш друг —

Эстер Аса Мур.

Отец не вернулся домой к ужину, как обещал. И не прислал весточки. А поскольку он забрал Картика и карету, нам с Томом приходится брать наемный кэб, который и доставляет нас в Бетлем. Госпиталь чудесно выглядит, его украсили остролистом и плющом, а пациенты надели лучшие наряды и полны радости и озорства.

Я принесла для Нелл цветы. Сиделка провожает меня в женское отделение, чтобы я могла сама отдать их девушке.

— Какой у вас чудесный букетик на корсаже, — говорит сиделка.

— Спасибо, — бормочу я.

— И для мисс Хокинс сегодня счастливый день. Она уже второй букет получает.

— О чем это вы?

— Ее сегодня навещали, подарили прелестные розы.

Какой-то больной вальсирует мимо нас, обнимая невидимую партнершу.

— Навещали? Кто это был? — спрашиваю я. — Как ее звали?

Сиделка задумчиво поджимает губы.

— Боюсь, мне не припомнить. Сегодня такой хлопотливый день! Мистер Сноу впал в сильное возбуждение. Доктор Смит сказал ему, что если он не постарается совладать с собой, ему не разрешат танцевать. Вот мы и пришли.

Мы входим в маленькую гостиную. Нелл выглядит такой же растрепанной, как и прежде. Тонкие волосы, перепутанные, ломкие, неопрятно падают ей на плечи. Нелл сидит в гостиной одна, на коленях держит клетку с Кассандрой. Птица что-то бормочет, и Нелл ласково отвечает ей. На столе рядом с девушкой стоит ваза с ярко-красными розами.

— Мисс Хокинс, — говорит сиделка, — к вам пришла мисс Дойл, и она принесла вам чудесный букетик для корсажа. Не хотите ли поздороваться с ней?

— Добрый вечер! Добрый вечер! — хрипит Кассандра.

— Я вас оставлю вдвоем пока, — говорит сиделка. — Но вам скоро пора будет переодеться, мисс Хокинс.

— Нелл, — говорю я, как только мы остаемся одни, — к вам сегодня кто-то приходил. Это была мисс Мак-Клити?

Нелл вздрагивает при звуке этого имени и резко прижимает к себе клетку, Кассандра нервно дергается на своей жердочке.

— Она повела нас к скалам… она обещала нам силу, а потом предала нас. Она обещала… а потом из моря вышло это. Джеки и Джилл поднялись на гору…

— Она была вашей учительницей в школе Святой Виктории? Что она сделала с вами? Что там произошло?

Нелл просовывает тонкие пальцы сквозь прутья клетки, пытаясь дотронуться до Кассандры, но та хрипло взвизгивает и отпрыгивает, уходя от ее руки.

— Нелл!

Я хватаю девушку за руки.

— Ох, леди Надежда… — говорит она яростным шепотом, и ее глаза наполняются слезами. — Она меня нашла. Она меня нашла, а мой ум в таком беспорядке… Я боюсь, я не смогу их удержать, не впустить. Они меня не простят.

— Кто вас не простит? — спрашиваю я.

— Они! — Нелл почти кричит. — Они! Те, с кем вы разговариваете! Они мне не друзья, они мне не друзья, не друзья!

— Тише, тише, все в порядке, Нелл! — бормочу я.

Я слышу, как в отдалении настраиваются скрипки. Прибыл камерный оркестр. Вот-вот начнутся танцы.

Нелл напряженно раскачивается.

— Мне скоро придется бежать. Джек и Джилл идут на гору, идут на гору сегодня вечером. Сегодня вечером я скажу тебе, как найти Храм.

И тут Нелл, удивив меня внезапной ловкостью и злобой, хватает Кассандру за ногу. Птица отчаянно кричит. Но Нелл полна решимости, ее губы изгибаются в странной улыбке.

— Нелл! Нелл, отпустите ее! — говорю я.

Я пытаюсь отвести руку Нелл от клетки, и девушка вдруг сильно кусает меня. Тонкий неровный полумесяц крови проступает сквозь перчатку.

— Ох, что здесь такое происходит?

К нам быстро подходит сиделка, уверенная, серьезная. Если она увидит след укуса, Нелл не позволят пойти в танцевальный зал, и я никогда не узнаю, где находится Храм.

— Птица меня клюнула, — говорю я. — Я так испугалась!

— Кассандра, ты очень плохая девочка! — говорит сиделка и быстро отбирает у Нелл клетку.

— Плохая девочка, плохая девочка! — хрипит Кассандра.

— Сегодня вечером, — так же хрипло говорит Нелл. — Ты должна внимательно слушать. Ты должна все видеть. Это наш последний шанс.

Рука у меня чертовски болит. Хуже того, в коридоре нас поджидает мистер Сноу, он окидывает меня хитрым и злобным взглядом. Ему нельзя находиться в женском отделении, и я гадаю, как это он сумел проскользнуть сюда. Впрочем, это пустые размышления. Мне нужно так или иначе пройти мимо него, чтобы попасть в танцевальный зал. Собрав всю храбрость, стиснув зубы, я расправляю плечи и решительно направляюсь вперед с таким видом, как будто Королевский госпиталь — моя собственность. Мистер Сноу пускается следом за мной.

— Какая же вы хорошенькая, надо заметить!

Я продолжаю шагать, делая вид, что ничего не слышу. Мистер Сноу забегает вперед и пятится передо мной. Я оглядываюсь в поисках хоть кого-нибудь, способного мне помочь, но все уже ушли в танцевальный зал.

— Не позволите ли мне пройти, сэр?

— Сначала поцелуйте меня. Поцелуй на память.

— Мистер Сноу, прошу вас, не забывайтесь! — говорю я.

Я пытаюсь произнести это решительно, но голос дрожит.

— А у меня послание к вам, от них, — шепчет несчастный больной.

— От них?

— От девушек в белом.

Его лицо придвигается так близко, что я ощущаю кислый запах его дыхания.

— Она в союзе с темными духами! С тем, кто приближается. Она уведет вас в сторону, вы заплутаете. Не доверяйте ей, — шепчет мистер Сноу со зловещей ухмылкой.

— Вы пытаетесь меня напугать? — спрашиваю я.

Мистер Сноу делает шаг вперед, я прижимаюсь спиной к стене, и он опирается руками об стену так, что моя голова оказывается между его ладонями.

— Нет, мисс. Мы пытаемся вас предостеречь.

— Мистер Сноу! Вы что тут делаете?!

Наконец-то в коридоре появляется сиделка, и мистер Сноу убегает, но сначала настойчиво выкрикивает:

— Поосторожнее, мисс! Такая хорошенькая маленькая головка!

Только когда я оказываюсь на безопасном расстоянии от мистера Сноу, я решаюсь снять перчатку и осмотреть ранку на руке. Ничего страшного я не вижу. Это просто глубокая царапина. Но я впервые начинаю сомневаться в Нелл Хокинс.

И начинаю ее бояться.

ГЛАВА 34

Танцы в Королевском госпитале в Бетлеме — весьма популярное мероприятие. Все служащие больницы собрались здесь, вместе с теми, кто приехал по приглашению, и теми, кто купил билет ради благотворительности. Некоторые явились просто, чтобы послушать музыку и потанцевать, им нет дела до милосердия; других обуревает любопытство, им интересно посмотреть на сумасшедших, запертых в Бедламе, понаблюдать, как они приседают в реверансах и кланяются друг другу, и еще они надеются на какой-нибудь скандальчик, о котором можно будет потом рассказывать на званых ужинах. Я сразу замечаю двух леди, которые осторожно подглядывают, как сиделка пытается уговорить пациентку отдать ей потрепанную куклу; старая женщина крепко сжимает куклу в руке, а сиделка снова и снова повторяет, что малышке будет гораздо лучше отправиться спать в уютной постельке.

— Бедняжка, — тихонько говорят леди. — У нее разбито сердце…

Но по тому, как горят их глаза, нетрудно понять, что они наслаждаются зрелищем… они для того и явились сюда, чтобы заглянуть за завесу, скрывающую от мира отчаяние, ужас, безнадежность, а потом они с удовольствием вернутся к своей упорядоченной, спокойной жизни.

Мне очень хочется, чтобы их пригласил на танец мистер Сноу.

Танцы уже начались. Я наконец замечаю Фелисити и Энн, медленно пробирающихся ко мне сквозь толпу. Их сопровождает миссис Уортингтон в роли дуэньи, но ее отвлекли; она разговаривает с главным врачом больницы, доктором Перси Смитом.

— Джемма! Ох, что тут с тобой случилось? — испуганно спрашивает Фелисити, заметив мою окровавленную перчатку.

— Меня укусила Нелл Хокинс.

— Какой ужас! — восклицает Энн.

— А мисс Мак-Клити уже побывала здесь сегодня. Нелл в весьма взволнованном состоянии. Но она знает, как найти Храм, и сегодня вечером намерена рассказать об этом.

— Если только на ее слова можно положиться, — замечает Энн.

— Верно, — соглашаюсь я. — Если можно.

Внезапно рядом со мной возникает Том. Он нервно дергает себя за галстук.

— Думаю, все идет неплохо, как вам кажется?

— Это лучший из танцевальных вечеров, на каких я только бывала, — сообщает Энн.

Это вообще-то первый в ее жизни танцевальный вечер, но вряд ли сейчас стоит об этом упоминать.

— Я очень надеюсь, что сегодня все пройдет благополучно, — говорит Том. — Я с несколькими больными подготовил небольшую программу… нечто вроде концерта.

— Я уверена, все будет великолепно, — говорит Энн так серьезно, как будто речь идет о жизненно важном событии.

— Благодарю вас, мисс Брэдшоу. Вы исключительно добры.

Том искренне улыбается моей подруге.

— Не стоит благодарности, — отвечает Энн, прежде чем со страстной надеждой уставиться на танцующих.

Фелисити легонько подталкивает меня. Она осторожно откашливается, прижав к губам носовой платочек, но я вижу, что она изо всех сил сдерживает смех при виде этой сцены.

«Ну же, Том! — мысленно умоляю я брата. — Пригласи же ее танцевать!»

Однако Том отвешивает нам короткий поклон.

— Надеюсь, вы приятно проведете вечер, — говорит он и, извинившись, уходит.

На лице Энн отражается сначала разочарование, а потом — внезапное потрясение.

— Она здесь! — шепчет Энн.

— Кто?

Энн во всю ширь раскрывает свой веер. И из-за него показывает в дальний конец зала. Сначала я вижу там только мистера Сноу, который кружится в вальсе со смеющейся миссис Соммерс, но потом мои глаза находят нечто знакомое… Я не сразу узнаю ее в светлом лавандовом платье, с открытой шеей…

Это мисс Мак-Клити. Она тоже явилась сюда.

— И что нам теперь делать? — спрашивает Фелисити.

Помня письмо мисс Мур, я говорю:

— Мы должны любой ценой не дать ей приблизиться к Нелл Хокинс.

Оркестр умолкает, лампы сменяют яркий свет на мягкий, слабый, уютный. Люди парами покидают танцевальную площадку и расходятся к стенам зала. Том выходит в середину. Он собирается запустить пальцы в волосы — по обычной своей нервной привычке, — но, вспомнив о перчатках и помаде на голове, спохватывается. Отчетливо слышно, как он откашливается. Я беспокоюсь за брата. Но он в конце концов обретает голос.

— Леди и джентльмены, позвольте попросить вашего внимания! Благодарю вас за то, что вы приехали к нам в такой холодный вечер. В знак внимания к вам актеры Королевского госпиталя подготовили небольшое представление. И теперь я… э-э… представляю вам участников постановки.

Справившись с задачей, Том зарабатывает вежливые аплодисменты. А я вдруг обнаруживаю, что мисс Мак-Клити затерялась в толпе. По спине ползут холодные мурашки.

— Я не вижу мисс Мак-Клити, — шепчу я Фелисити. — А ты видишь?

Фелисити вытягивает шею.

— Нет. Куда ты собралась?

— Искать ее, — отвечаю я и ныряю в толпу.

Пока миссис Соммерс играет на пианино какую-то пьеску, я тихо, как клочок тумана, двигаюсь по залу, пытаясь отыскать мисс Мак-Клити. Игру миссис Соммерс слушать тяжело, но гости все равно ей аплодируют. Она, закончив, неуверенно встает, кланяется и улыбается, прикрывая ладонью рот. Когда же она начинает дергать себя за волосы, рядом с ней появляется Том и мягко заставляет ее отойти в сторонку и сесть в кресло. После этого зловещий мистер Сноу читает монолог из «Зимней сказки» Шекспира. У него хорошо поставленный голос, и его выступление понравилось бы мне, если бы я могла забыть другой его спектакль, разыгранный немного раньше ради меня одной в коридоре.

Я миновала половину зала, но до сих пор не вижу мисс Мак-Клити.

А на середину тем временем выходит Нелл Хокинс. Она нарядно одета, волосы аккуратно уложены на затылке, она выглядит как изящная куколка. Она такая же хорошенькая, как те смеющиеся девушки, что являлись мне в видениях. На ней тугой корсаж. Он почти душит ее.

Нелл стоит, глядя на толпу, пока зрители не начинают тихо переговариваться: «Что она собирается делать? Что это за номер?»

И тогда раздается зловещий, скрипучий голос Нелл, похожий на звучание фонографа:

— Джек и Джилл поднялись на гору, чтобы набрать ведерко воды. Джек упал и сломал себе шею, и Джилл упала следом за ним…

Негромкие вежливые аплодисменты награждают ее за чтение детского стишка, а мне хочется закричать. Она ведь обещала… Но теперь я понимаю, что ее обещание было всего лишь очередной иллюзией, рожденной растревоженным умом. Она не знает, как найти Храм. Нелл — просто несчастная безумная девушка, и мне хочется зарыдать над нами обеими.

Нелл вдруг оживляется, охваченная непонятным волнением, почти страстью.

— Куда мы пойдем, девицы? Куда мы пойдем? Вы должны покинуть сад. Оставить его позади, распрощавшись с грустью. Вниз по реке по милости горгоны, мимо стай скользких проворных нимф. Сквозь золотой магический туман. Встретить жителей волшебного Леса Света. Стрелы, стрелы, вы должны их пускать мудро и точно. Но одну приберегите. Приберегите одну для меня. Потому что мне она понадобится.

Леди рядом со мной поворачивается к супругу.

— Откуда это, из «Пинафора»? — растерянно спрашивает она, предполагая, что Нелл декламирует отрывок из оперетты.

Меня пробирает жаром. Она действительно знает! Она нашла совершенно гениальный способ рассказать о местоположении Храма. Потому что кто же, кроме меня и моих подруг, может понять эту бредовую ерунду? Из-за колонны выходит мисс Мак-Клити, ее левая сторона освещена, а правая скрывается в тени. Она тоже внимательно, напряженно слушает.

— Дайте надежду неприкасаемым, потому что им необходима надежда. Двигайтесь дальше, за цветущие лотосы. Следуйте пути. Да, держитесь пути, девицы. Потому что они постараются сбить вас с дороги, сбить ложными обещаниями. Берегитесь Маковых воинов. Маковые воины похищают вашу силу. Они сожрут вас. Проглотят вас разом, проглотят!..

Это почему-то веселит больных. Несколько пациентов повторяют «сожрут вас, проглотят» и смеются. Они попискивают, как цыплята, пока сиделки не заставляют их угомониться. У меня волоски на шее встают дыбом от напряжения, так я сосредоточена. Все выглядит так, словно Нелл говорит только со мной, говорит с помощью кода, который я должна расшифровать… или же она соскальзывает в полное безумие.

— Не оставляйте путь, потому что его трудно найти, если потеряешь однажды. Они захватят песню, пришпилят ее к скале. Не позволяйте песне умереть. Вы должны быть осторожны с красотой. Красота должна уйти. Там темные тени духов. Сразу за пограничными землями, где стоит одинокое дерево, а небо становится кровавым…

Несколько дам начинают обмахиваться веерами, им становится неловко при упоминании крови.

— …в Зимних Землях они составляют планы и заговоры с Цирцеей. Они не отдохнут, пока не соберут армию и не подчинят себе все сферы.

В толпе нарастает беспокойство, людям кажется, что Нелл слишком долго занимает их внимание. Том начинает осторожно пододвигаться поближе к девушке. Нет! Пусть сначала скажет, где и как найти Храм! Но Том уже рядом с Нелл.

— Благодарю вас, мисс Хокинс. А теперь…

Однако Нелл не трогается с места. Ее охватывает еще более сильное возбуждение.

— Она хочет попасть внутрь! Она нашла меня, а я не могу ее удержать!

— Сиделка, если вас не затруднит…

— Иди туда, куда никто не пойдет, в запретное, предложи надежду… Джек и Джилл поднялись на гору, море, это море, оно вышло из моря… иди туда, где темные прячут зеркало воды. Взгляни в лицо своему страху и крепко-накрепко свяжи магию!

— Идемте, мисс Хокинс, — негромко произносит сиделка, сжимая локоть Нелл.

Нелл упирается. Она яростно вырывается из рук сиделки, и рукав ее блузки остается у медсестры. Толпа ахает. Нелл полностью вышла из себя.

— Она хочет использовать меня, чтобы найти его, леди Надежда! Она использует нас обеих, и я пропаду, пропаду навсегда! Не дай ей забрать меня! Не задумывайся, леди Надежда! Освободи меня! Освободи меня!

Появляются два крепких санитара со смирительной рубашкой в руках.

— Идемте с нами, мисс. Не стоит так тревожиться.

Нелл брыкается и визжит, снова демонстрируя удивительную силу, но с санитарами ей не справиться. Один зажимает ее голову под мышкой, а второй просовывает руки Нелл в рукава рубахи и связывает эти рукава за спиной девушки. Она обвисает в руках мужчин, и те наполовину несут, наполовину волочат ослабевшую девушку, она перестает кричать, а лишь едва слышно бормочет что-то, и ее ноги стучат по полу.

Толпа шумит, потрясенная увиденным. Том просит музыкантов возобновить игру. Музыка помогает всем успокоиться, и вскоре самые храбрые уже танцуют в середине зала. Я дрожу с головы до ног. Нелл в опасности, и я должна спасти ее.

Я пробираюсь к Фелисити и Энн.

— Я хочу сбежать отсюда и найти Нелл, — говорю я.

— А что она имела в виду, когда говорила, что надо остерегаться Маковых воинов? — спрашивает Энн.

— Думаю, это какой-то специальный шифр, код для нас, для поисков Храма, — говорю я. — И я уверена, что мисс Мак-Клити тоже выслушала все это очень внимательно.

Фелисити оглядывает толпу.

— Где она?

Мисс Мак-Клити нет возле колонны. И среди танцующих ее тоже нет. Она испарилась.

Фелисити смотрит на меня расширившимися глазами.

— Беги быстрее к ней!

Я как можно скорее выбираюсь из зала, со всех ног несусь к женскому отделению больницы. Я должна добраться туда раньше мисс Мак-Клити. «Она нашла меня!» Действительно нашла. Ну, я не намерена позволять ей завладеть тобой, Нелл. Не беспокойся.

В коридоре полно спешащих в разные стороны сиделок. Когда рядом никого не оказывается, я подбираю подол юбки и бегу к комнате Нелл, бегу изо всех сил.

Нелл сидит в углу. Санитары уже сняли с нее смирительную рубашку. Красивый букетик на корсаже девушки помят, лепестки цветков оборваны. Нелл раскачивается взад-вперед, каждый раз легонько стукаясь головой о стену. Я беру ее за руки.

— Мисс Хокинс, я Джемма Дойл. Нелл, у нас мало времени. Мне необходимо знать, где расположен Храм. Вы почти сказали это перед тем, как вас увели. Прямо сейчас нам ничто не грозит. Скажите же мне…

Тонкая струйка слюны вытекает из угла рта Нелл Хокинс. Запах, похожий на запах перезревших фруктов, доносится до меня вместе с ее дыханием. Ей дали какое-то лекарство, чтобы успокоить.

— Нелл, если вы мне не скажете, как отыскать Храм, боюсь, мы все пропадем. Цирцея найдет его раньше, чем мы, и тогда… невозможно предугадать, что тогда случится. Она может захватить власть над сферами. Она может сделать то же самое с другими девушками…

Где-то вдалеке музыка меняет темп, начинается новый танец. Я не знаю, как скоро меня хватятся.

— Она никогда не остановится, — нарушает тишину хриплый голос Нелл. — Никогда. Никогда. Никогда.

— Значит, мы сами должны остановить ее, — говорю я. — Прошу вас… Пожалуйста, помогите мне!

— Это ты ей нужна, ты всегда была ей нужна, она только тебя ищет, — неразборчиво бормочет Нелл. — Она заставит меня рассказать ей, как найти Храм, точно так же, как заставила сказать, где найти тебя…

— Что вы имеете в виду?

Тут я слышу шаги в коридоре, они все ближе и ближе… Я подскакиваю к двери, выглядываю. Действительно, кто-то идет сюда. Кто-то в темно-зеленом плаще. Женщина. Она останавливается и заглядывает в каждую комнату. Я бесшумно прикрываю дверь.

— Нелл, — говорю я, а сердце колотится, как безумное. — Нам надо спрятаться.

— Малышка Колвик села на холмик… так напугал он ее!

— Тсс, Нелл! Нам нельзя шуметь. Сюда, скорее, под кровать!

Нелл — хрупкая девушка, но она расслабилась под действием лекарства, и затащить ее под кровать очень трудно. Мы валимся на пол беспорядочной кучей. С немалым усилием я заталкиваю ее под кровать, потом лезу туда же сама. Шаги замирают у двери палаты мисс Хокинс. Я зажимаю ей рот ладонью, когда открывается дверь. Я не знаю, чего боюсь больше — того ли, что Нелл может вдруг заговорить и выдать наше укрытие, или того, что нас выдаст громкий стук моего сердца.

Замерев в темноте, мы слышим шепот:

— Нелл?

Нелл застывает рядом со мной.

Шепот повторяется:

— Нелл, милая, ты здесь?

У кровати появляется подол зеленого плаща. Из-под него выглядывают изящные ботинки со шнуровкой, из блестящей, отлично отполированной кожи. Я уверена, что в их безупречно сияющей поверхности я могла бы увидеть отражение собственного страха. Ботинки приближаются. Я задерживаю дыхание; я по-прежнему закрываю рот Нелл, и ладонь уже стала мокрой от слюны.

Нелл так неподвижна, что я пугаюсь: не умерла ли она? Ботинки удаляются, потом дверь закрывается со щелчком. Я выползаю из-под кровати и вытаскиваю Нелл. Она хватается за мою талию. Ее веки трепещут; губы искривлены в гримасе, напряжены, с них срываются слова:

— Увидь то, что я вижу…

И мы проваливаемся в видение. Но это не мое видение, это видение Нелл. Я вижу то, что видит она, чувствую то, что она чувствует. Мы бежим через сферы. Трава цепляется за наши лодыжки. Но все происходит слишком быстро. Ум Нелл в полном беспорядке, и я не улавливаю смысла в том, что вижу. Розы, вьющиеся по какой-то стене. Рисунки красной глиной на коже. Женщина в зеленом, крепко держащая Нелл за руку, волочащая ее к глубокому прозрачному чистому колодцу.

И я падаю в воду.

Я не могу набрать воздуха в грудь. Я задыхаюсь. Я вылетаю из видения — и обнаруживаю, что рука Нелл сжимает мое горло. Глаза девушки закрыты. Она не видит меня, она, похоже, не понимает, что делает. Я отчаянно пытаюсь оторвать от себя ее руку, но ничего не получается.

— Нелл… — хриплю я. — Нелл… пожалуйста…

Она отпускает меня, и я падаю на пол, жадно хватая ртом воздух, у меня раскалывается от боли голова… я потрясена внезапной жестокостью Нелл. Она снова погружается в безумие, но ее лицо залито слезами.

— Не смущайся, леди Надежда. Освободи меня.

ГЛАВА 35

Сегодня — канун Рождества. По всему Лондону магазины и таверны переполнены радостно взволнованными людьми, люди спешат по улицам, несут домой кто душистую елку, кто — жирного гуся для праздничного ужина. Мне бы тоже следовало преисполниться духом Рождества и благорасположения к родным и близким. Но я напряженно размышляю над кусочками головоломки, которые Нелл предоставила мне собирать самостоятельно.

«Иди туда, куда никто не пойдет, в запретное, предложи надежду. Иди туда, где темные прячут зеркало воды. Взгляни в лицо своему страху и крепко-накрепко свяжи магию». Но в этом нет никакого смысла. «Держись пути. Они постараются сбить вас с дороги, сбить ложными обещаниями». Кто? Что за ложные обещания? Все это выглядит загадкой, в которой прячется новая, а в той — еще одна… У меня есть амулет, который указывает дорогу. Но я все равно не знаю, где искать Храм, а без него у меня ничего нет. Это так раздражает, что мне уже хочется швырнуть через всю комнату таз для умывания.

И как будто специально, чтобы ухудшить положение вещей, отец куда-то пропал. Он накануне вечером не вернулся из своего клуба. Но, похоже, беспокоит это только меня, и никого больше. Бабушка отдает приказы слугам, готовясь к рождественскому ужину. В кухне суетятся повара, хлопоча над пудингами, и мясными подливками, и фазанами, которых следует запечь с яблоками…

— Он не выходил позавтракать? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает бабушка, мимо меня устремляясь к повару. — Кажется, мы пропустили суп. И никого ничто не волнует!

— Но если с ним что-то случилось? — настойчиво говорю я.

— Джемма, умоляю! Миссис Джонс… полагаю, красного шелка уже достаточно…

Рождественский ужин начался и продолжается, а отца все нет и нет. Мы трое переходим в гостиную и разворачиваем подарки, делая вид, что ничего особенного не случилось.

— Ах! — восклицает Том, доставая из бумаги длинный шерстяной шарф. — Великолепно! Спасибо, бабушка!

— Рада, что он тебе понравился. Джемма, а почему ты не разворачиваешь свои подарки?

Мне приходится взяться за коробку с подарком от бабушки. Может быть, там пара отличных перчаток или браслет… Но внутри — носовые платки с вышитыми в уголках моими инициалами. Платочки просто чудесные.

— Спасибо, — благодарю я.

— Я давно поняла, что лучше всего — практичные подарки, — слегка шмыгнув носом, заявляет бабушка.

С подарками мы разбираемся в считаные минуты. Кроме носовых платков я получаю ручное зеркало и коробку шоколада от бабушки, а от Тома — забавные красные щипцы для орехов, развеселившие меня. Я дарю бабушке шаль, а Тому — череп, который он мог бы в будущем поставить в собственном кабинете.

— Я буду звать его Йориком, — в восторге смеется Том.

И я довольна, что доставила такую радость брату. Отцовские подарки остаются пока что под елкой, неразвернутые.

— Томас, — говорит бабушка, — может, тебе следовало бы съездить в его клуб и расспросить там. Осторожно выяснить…

— Но я должен сегодня ехать в клуб Атенеум, меня пригласил Саймон Миддлтон, — возражает Том.

— Но отец куда-то пропал! — напоминаю я.

— Никуда он не пропал. Я уверен, он может явиться в любую минуту, и скорее всего нагруженный подарками, за которыми ездил в какое-нибудь уж слишком необычное место. Ты ведь помнишь, как он однажды в рождественское утро явился в костюме святого Николая верхом на слоне?

— Да, — киваю я, улыбаясь при этом воспоминании.

Отец тогда подарил мне мое первое сари, и мы с Томом пили кокосовое молоко, лакая его прямо из скорлупы ореха и воображая себя тиграми.

— Он скоро вернется. Попомни мои слова. Он ведь всегда возвращается?

— Да, конечно, ты прав… — говорю я, потому что мне отчаянно хочется поверить брату.

В доме понемногу все затихает, слышно лишь потрескивание угасающих каминов и тиканье часов; лампы едва светятся, утратив недавнюю яркость. Сразу после одиннадцати слуги расходятся по своим комнатам. Бабушка улеглась в постель и полагает, что и я тоже уютно свернулась под одеялом. Но я не могу спать. Не могу, пока отца нет дома. Я хочу, чтобы он вернулся, хоть со слоном, хоть без слона. Поэтому я сижу в гостиной и жду.

В комнату проскальзывает Картик, в пальто и уличных ботинках. Он едва дышит.

— Картик! Где это ты был? В чем дело?

— Твой брат дома?

Картик чрезвычайно взволнован.

— Нет. Уехал. А почему ты спрашиваешь?

— Мне необходимо срочно поговорить с твоим братом.

Я встаю, выпрямляясь во весь рост.

— Я ведь уже сказала тебе, его нет дома! Можешь все сообщить мне.

Картик берет кочергу и тычет ею в рассыпающиеся поленья. Огонь вспыхивает с новой силой. Картик молчит, предоставляя мне воображать наихудшее.

— Ох, нет… Что-то с отцом? Ты знаешь, где он?

Картик кивает.

— Где?

Картик упорно отказывается смотреть мне в глаза.

— На Полях Блугейт.

— Поля Блугейт? — повторяю я. — Что это такое? Где?

— Это наихудший притон наркоманов в мире, место, где обитают только воры, убийцы и прочие в этом роде, как ни печально.

— Но мой отец… как он там оказался?

И снова Картик отводит взгляд.

— Он слишком привык к опиуму. Он сейчас у Чин-Чина, в опиумном притоне.

Это неправда. Этого не может быть. Я вылечила отца. Ему стало лучше после воздействия магии, он ни разу не попросил ни капли опиума…

— А ты откуда это знаешь?

— Знаю, потому что он сам приказал мне отвезти его туда прошлым вечером, и до сих пор так и не вышел оттуда.

Мое сердце падает при этих словах.

— Мой брат поехал с мистером Миддлтоном в его клуб…

— Ты должна сейчас же послать за ним.

— Нет! Это же скандал! Такое унижение для Тома!

— Ну да, конечно, тебе не хочется огорчать такого правильного, знатного и благородного Саймона Миддлтона.

— Ты слишком уж дерзок, — замечаю я.

— А ты лжешь, когда говоришь, что не хочешь унижения для Тома. Ты заботишься только о себе самой.

Грубая правда этих слов ударяет меня, и я ненавижу Картика за то, что он сказал.

— Значит, мы ничего не можем сделать, придется ждать, пока твой брат вернется.

— Ты хочешь сказать, что бросил моего отца в таком месте?

— Мне ничего другого не оставалось.

— Отец — это все, что у меня есть. Отвези меня к нему! — прошу я Картика.

Он резко качает головой.

— Об этом и говорить не приходится. Поля Блугейт — не такое место, где могут появляться леди.

— Значит, я сама туда отправлюсь, без тебя!

Я стремительно бросаюсь к двери. Картик хватает меня за руки.

— Ты хоть понимаешь, что может с тобой случиться там?

— Мне придется рискнуть.

Мы с Картиком стоим друг против друга, злые и взволнованные.

— Я не могу оставить его там, Картик!

— Очень хорошо, — смягчается он. Потом окидывает мою фигуру бесцеремонным взглядом. — Только тебе придется позаимствовать одежду у брата.

— О чем это ты?

— Если тебе так уж нужно туда отправиться, тебе придется переодеться мужчиной.

Я несусь вверх по лестнице, надеясь, что не разбужу бабушку или кого-нибудь из слуг. Одежда Тома — полная загадка для меня. С огромным трудом я раздеваюсь, расшнуровав корсет и сбросив многочисленные нижние юбки и длинную сорочку. Когда все это падает с меня, я облегченно вздыхаю. Потом натягиваю брюки Тома поверх своих шерстяных чулок и выбираю рубашку и сюртук. Они садятся на меня довольно плотно. Я высокая, но не такая тощая, как Том. Но, в общем, получается не так уж плохо. Зато очень трудно оказывается спрятать волосы под шляпу. Они то и дело пытаются вырваться на свободу. И ботинки Тома не желают держаться на моих ногах; мне приходится набивать в них кучу носовых платков, потому что ступня у Тома на добрый дюйм длиннее моей, да и в ширину чуть ли не вдвое больше. В результате я иду, как пьяная.

— И как я выгляжу? — спрашиваю я, спустившись вниз.

Картик фыркает:

— Как некто такой, кого не пропустит ни один хулиган в восточном Лондоне. Подождем возвращения твоего брата.

— Я не оставлю своего отца погибать в опиумном притоне, — решительно заявляю я. — Подгоняй карету.

С неба падает легкий снежок. Он покрывает гриву Джинджера тонким слоем серебристой пудры, пока мы медленно едем через трущобы восточного Лондона. Ночь стоит тихая и холодная. Воздух обжигает легкие. Узкие грязные проулки вьются между старыми обветшавшими зданиями, согнувшимися, как попрошайки. Покосившиеся печные трубы торчат на мокрых крышах, их погнутые металлические навершия похожи на кривые железные руки, в мольбе воздетые к небесам, — они словно умоляют о надежде, о том, чтобы кто-нибудь заверил их: эта жизнь — не все, что им дано узнать.

— Надвинь шляпу пониже на лоб, — требует Картик.

Даже в такую ночь, в такой мороз на здешних улицах полно людей; они пьяны, они громко разговаривают, ругаются. Тройка мужчин, стоящих в открытых дверях распивочной, таращится на мою дорогую одежду, на Картика, сидящего рядом со мной.

— Не смотри на них, — предупреждает Картик. — Старайся вообще ни на кого не обращать внимания.

Вокруг нас роятся мальчишки-беспризорники, выпрашивая подачку. Один твердит, что у него дома больная сестренка; другой предлагает за шиллинг почистить мои ботинки. Еще один, мальчишка лет одиннадцати или около того, знает некое местечко, куда мы могли бы заглянуть и где к нам «будут очень добры», причем так долго, как мне захочется. Он не улыбается, не проявляет никаких чувств. Он просто предлагает услугу, как тот парнишка, который готов почистить ботинки.

Картик достает из кармана шесть монеток. Они блестят на черном фоне его шерстяных перчаток. Глаза мальчишки округляются, это хорошо видно даже в темноте.

— Три шиллинга тому, кто присмотрит за этим экипажем и лошадью, — говорит Картик.

К нему разом бросаются трое мальчишек, обещая растерзать в клочки любого, кто только посмеет приблизиться к экипажу такого замечательного джентльмена.

— И три шиллинга тому, кто может проводить нас к Чин-Чину, так, чтобы никаких неприятностей по дороге, — добавляет Картик.

Мальчишки затихают. Наконец грязный беспризорник в изодранной одежде и ботинках, изношенных до дыр, хватает оставшиеся монетки.

— Ну, знаю я Чина, — говорит он.

Остальные смотрят на него с завистью и презрением.

— Сюда, джентльмены, — говорит мальчик.

Мы вслед за ним углубляемся в путаницу проулков, насквозь мокрых и продуваемых ветром, несущимся со стороны доков неподалеку. По мостовой шныряют жирные крысы, столбики для привязи лошадей указывают на небо, словно на что-то намекая. Несмотря на резкий ветер и поздний час, здесь тоже полно народу. Ведь как-никак Рождество, и люди толпятся и у распивочных, и просто на тротуарах, веселясь на свой лад, некоторые уже настолько пьяны, что валяются на земле.

— Вот тут, пришли, — говорит мальчик, когда мы добираемся до лачуги, возведенной в крошечном дворе.

Беспризорник проталкивается сквозь покосившуюся ветхую дверь и ведет нас вверх по крутой темной лестнице, где воняет сыростью и мочой. Я обо что-то спотыкаюсь и вдруг понимаю, что это тело.

— Это старина Джим, — сообщает мальчик, ничуть не обеспокоившись. — Он вечно тут валяется.

На втором этаже перед нами возникает следующая дверь.

— Вот, добрались. Тут Чин-Чин. Эй, добавьте немножко за хлопоты? — просит беспризорник, протягивая руку ладонью вверх в надежде получить еще денег.

Я кладу в его руку еще два шиллинга.

— Счастливого Рождества, приятель.

Мальчик исчезает в темноте, а я стучу в покрытую толстым слоем грязи и копоти дверь. Она открывается со скрипом, и я вижу древнего китайца. Тени под его глубоко сидящими глазами делают старика похожим скорее на привидение, чем на живого человека; но тут он улыбается, демонстрируя зубы — темно-коричневые, как сгнившие фрукты. Он жестом предлагает нам последовать за ним в комнату с низким потолком; комната набита битком. Вокруг я вижу тела, тела… Люди лежат на полу, глаза полузакрыты; кое-кто бормочет себе под нос, произнося длинные цепи слов, не имеющих никакого смысла. Пустая речь прерывается долгими паузами или слабым смехом, от которого мороз идет по коже — за этими звуками ощущается полностью опустошенная душа… Моряк с кожей темной, как индийские чернила, свернулся в углу и спит. Рядом с ним — мужчина, который выглядит так, словно он уже никогда не проснется.

От паров опиума у меня слезятся глаза и першит в горле. Опиума в воздухе столько, что будет настоящим чудом, если мы выберемся отсюда, не одурев сами. Я прижимаю к лицу носовой платок, чтобы дышать через него.

— Смотри под ноги, — предупреждает Картик.

Несколько хорошо одетых джентльменов собрались вокруг опиумной чаши и замерли в ступоре, с открытыми ртами. Над ними висит веревка, протянутая через всю комнату, а на веревке болтаются выцветшие тряпки, изображающие занавес, от них воняет прокисшим молоком.

— С какого ты корабля, юнга? — слышится голос из темноты.

Чье-то лицо возникает в круге света. Это индиец.

— Я не матрос, — отвечает Картик. — И не юнга.

Моряк-индиец смеется. От угла его глаза через всю щеку тянется уродливый шрам. Я содрогаюсь при мысли о том, как он мог получить такой шрам и что могло случиться при этом с его товарищами… Моряк нащупывает кинжал, висящий у него на поясе.

— Так ты — дрессированная собака англичан?

Он тычет в мою сторону кинжалом. И издает лающий звук, который переходит в хриплый смех, а потом — в ужасающий кашель; на ладони, которую индиец подносит ко рту, остается кровь.

— Англичане, — он выплевывает это слово. — Из-за них мы живем вот так. Мы — их собаки, ты и я. Собаки. Чего бы они ни обещали, верить им нельзя. Но опиум Чин-Чина делает мир слаще. Кури, друг мой, и ты забудешь о том, что они с нами делают. Забудешь, что ты — собака. Что ты всегда будешь собакой.

Он показывает концом кинжала на липкий черный шар опиума. Моряк готов превратить в дым все тревоги и уплыть в забвение, где он никому не подчиняется. Мы с Картиком движемся дальше сквозь клубы дыма. Китаец ведет нас в крошечную комнатку и просит немножко подождать, а сам исчезает за тряпкой, которой занавешена очередная дверь. Картик крепко сжимает зубы.

— Что сказал тот человек…

Я умолкаю, не зная, как продолжить.

— То есть, я хочу сказать, я надеюсь, ты знаешь, что я никогда ничего подобного не думала.

Лицо Картика застывает:

— Я не такой, как те люди. Я Ракшана. Высшая каста.

— Но ты тоже индиец. Они твои соотечественники.

Картик качает головой.

— Каста определена судьбой. И надо просто принять это и жить по закону.

— Но ты и сам в это не веришь!

— Я в это верю. Беда того человека в том, что он не в силах принять свою судьбу и жить по законам своей касты.

Я знаю, что индийцы несут знак своей касты, как печать на лбу, чтобы все сразу ее видели. И знаю, что в Англии тоже есть скрытая кастовая система. Какой-нибудь рабочий никогда не будет заседать в Парламенте. И ни одна женщина тоже туда не попадет. Но я никогда не задумывалась об этом.

— Но как насчет воли и желания? Что, если кому-то захочется изменить порядок вещей?

Картик внимательно оглядывает комнату.

— Ты не можешь сменить касту. Ты не можешь сопротивляться судьбе.

— Но это значит, что у вас нет надежды на лучшую жизнь. Это тупик.

— Это в твоих глазах все выглядит подобным образом, — тихо отвечает Картик.

— Что ты имеешь в виду?

— Что это дает спокойствие — когда ты следуешь пути, проложенному перед тобой, знаешь свой курс и играешь свою роль в общем движении.

— Но можешь ли ты быть уверен, что движешься правильным курсом? Что, если судьбы не существует, а есть только выбор?

— Тогда мой выбор таков: я отказываюсь жить без судьбы, — говорит Картик с легкой улыбкой.

Он выглядит таким уверенным, а я полна колебаний.

— Неужели тебя никогда не охватывали сомнения? Хоть какие-то?

Улыбка Картика гаснет.

— Да, было.

Мне хочется узнать, чего касались эти сомнения, но возвращается китаец и прерывает наши рассуждения. Мы идем следом за ним, раздвигая зловонные тряпки. Китаец показывает на жирного англичанина, с толстыми, как слоновьи ноги, руками.

— Мы ищем мистера Чин-Чина, — говорит Картик.

— А, его ищете… Я купил это заведение три года назад у прежнего владельца. И кое-кто теперь зовет меня Чином. А другие называют дядюшкой Билли. Хотите узнать вкус счастья?

На низком столике перед ним красуется чаша с опиумом. Чин помешивает густую черную массу. Он поднимает липкую, похожую на деготь каплю опиума — и та падает в деревянную трубку. Я с ужасом вижу на шнурке на его шее обручальное кольцо моего отца.

— Откуда у вас это кольцо? — спрашиваю я хриплым шепотом, который, как я надеюсь, может сойти за голос юноши.

— Симпатичное, правда? Постоянный посетитель мне его дал. Честная сделка. Обмен на опиум.

— А он сам еще здесь? Тот человек?

— Не знаю. У меня ведь не пансион, я не пересчитываю жильцов.

— Чин…

Настойчивый, но очень хриплый голос доносится из-за драной занавески. Чья-то рука просовывается сквозь висящее тряпье. Рука дрожит, нащупывая трубку с опиумом. На худых пальцах висит на цепочке изящный золоченый футляр для карманных часов.

— Чин, возьми это… Дай мне еще…

Отец.

Я отбрасываю в сторону грязную занавеску. Мой отец лежит на засаленном рваном матрасе в одних лишь брюках и рубашке. Его сюртук и пальто наброшены на какую-то женщину, растянувшуюся прямо поперек его тела и тихо храпящую. Дорогой галстук и ботинки исчезли — то ли украдены, то ли отданы в обмен на отраву. Оглушительная вонь мочи захлестывает меня, я с трудом сдерживаю тошноту.

— Отец!..

В тусклом свете он пытается рассмотреть меня, понять, кто это стоит перед ним. Его глаза налиты кровью, зрачки расширены до предела.

— Привет, — говорит он, мечтательно улыбаясь.

Горло стискивают слова, которые я не могу произнести вслух.

— Отец, пора возвращаться домой.

— Еще одну трубочку… и я буду в полном порядке. Тогда и пойдем.

Чин забирает часовой футляр и прячет его в карман. А трубку передает отцу.

— Не давайте ему больше! — прошу я.

Я пытаюсь отобрать у отца трубку, но он резко дергает ее к себе, а мне достается основательный толчок. Картик помогает мне подняться на ноги.

— Чин, зажги. Хороший человек…

Чин подносит свечу к трубке. Отец принимается курить. Его ресницы трепещут, с них срывается слеза и ползет вниз, оставляя след на небритой щеке.

— Оставь меня, детка…

Я не могу больше выносить это зрелище. Изо всех сил я толкаю женщину, сбрасывая с отца ее недвижное тело, и рывком поднимаю его с грязного матраса. Мы оба пошатываемся. Чин смеется, наблюдая за этой сценой, как за петушиным боем или еще чем-то в этом роде. Картик подхватывает отца под руку с другой стороны, и вместе мы выволакиваем его из-за занавески и ведем между валяющимися на полу курильщиками опиума. Мне так стыдно, что я вижу отца в таком состоянии… Мне хочется рыдать, но я боюсь, что если заплачу или закричу, то уже никогда не смогу остановиться.

Мы спотыкаемся на ступенях лестницы, но все-таки нам удается дотащить отца до кареты без приключений. Мальчишки честно сдержали слово. Вокруг них собралась целая толпа детей, не меньше двадцати, и все они ползают по сиденьям, а кто-то даже забрался на спину Джинджера. Холодный ночной воздух, еще недавно казавшийся мне неприятным, теперь проливается как бальзам, изгоняющий ядовитые пары опиума. Я жадно вдыхаю, пока мы с Картиком усаживаем отца в карету. Брюки Тома цепляются за дверцу и рвутся по шву. И от этого я сама как будто разрываюсь на части. Все, что я держала в себе — разочарование, одиночество, страх, подавляющая печаль, — все разом выплескивается в потоке слез.

— Джемма?

— Не… не смотри… на меня! — всхлипываю я, отворачиваясь. — Все это так ужасно… так ужасно… и во всем только я виновата!

— Ты ни в чем не виновата.

— Виновата! Если бы я не была вот такой, матушка не умерла бы. А отец никогда не стал бы вот таким! Я погубила его счастье, его жизнь! И…

Я резко умолкаю.

— И что еще? — настойчиво спрашивает Картик.

— Я воспользовалась магией, пытаясь его вылечить…

Я боюсь, что Картик рассердится, но он молчит.

— Мне невыносимо видеть, как он страдает! Но что толку во всей этой силе, если я ничего не могу сделать с ее помощью?!

Я снова заливаюсь слезами. К моему огромному удивлению, Картик осторожно отирает их ладонью с моих щек.

— Merra mitra yahaan aaiye, — тихо, напевно произносит он. — Я плохо знаю хинди, но мне понятно, что он сказал: «Иди ко мне, подруга». — Я в жизни не знал более храброй девушки, — добавляет он по-английски.

Он оставляет меня в покое до тех пор, пока слезы не иссякают. Я чувствую себя спокойной и чистой, как всегда после хорошего плача. По другую сторону Темзы Биг-Бен отбивает два удара. Два часа ночи.

Картик помогает мне поудобнее устроиться рядом со спящим отцом.

— Счастливого Рождества, мисс Дойл.

Когда мы добираемся до дома, мы видим в окнах яркий свет, — это, безусловно, дурной знак. Том ждет в гостиной. И теперь невозможно скрыть от него происшедшее.

— Джемма, где ты была до такого часа?! И почему на тебе моя одежда? И что ты сделала с моими лучшими брюками?

Картик входит в комнату, поддерживая отца, насколько это вообще возможно.

— Отец! — вскрикивает Том, приходя в ужас при виде полуодетого родителя, одурманенного опиумом. — Что случилось?

Я начинаю говорить, и слова несутся пугающим потоком:

— Мы нашли его в опиумном притоне. Он провел там двое суток. Картик хотел сообщить тебе, но мне не хотелось, чтобы в клубе узнали, это же скандал, вот я и… и…

Заслышав шум, является миссис Джонс, на ее голове все еще красуется высокий накрахмаленный чепчик, а значит, и она тоже не ложилась спать.

— Что-то случилось, сэр? — спрашивает она.

— Мистер Дойл заболел, — отвечает Том.

Взгляд миссис Джонс дает понять, что она прекрасно знает: Том лжет, но тем не менее она начинает действовать.

— Я сейчас же приготовлю чай, сэр. Следует ли послать за доктором?

— Нет! Достаточно чая, благодарю вас, — резко бросает Том. И зло смотрит на Картика. — Теперь я сам справлюсь.

— Да, сэр, — отвечает Картик.

Я теряюсь, не зная, к кому шагнуть — к Картику или к брату. Но в итоге, конечно же, я помогаю Тому и миссис Джонс уложить отца в постель. Я снимаю одежду Тома, соскребаю с себя пыль и сажу восточного Лондона и надеваю ночную сорочку и халат. Потом я отправляюсь на поиски Тома. Он сидит в гостиной, глядя на огонь. Он по одному берет прутики, слишком маленькие, чтобы давать тепло, переламывает их пополам и методически скармливает жадному пламени.

— Мне очень жаль, Том, ты уж меня прости… Я просто не знала, что тут еще можно сделать, — говорю я.

Наверное, Том начнет сейчас рассуждать, что я опозорила семью, что я никогда больше не выйду из этого дома…

Еще одна веточка летит в огонь. Она потрескивает и шипит в языках пламени и превращается в пепел. Я не знаю, что сказать.

— Я не в силах его вылечить, — говорит Том так тихо, что мне приходится напрячься, чтобы расслышать его слова. — Предполагается, что медики руководствуются наукой. Предполагается, что они должны знать ответы на все вопросы. Но я не могу даже помочь собственному отцу победить обуревающих его демонов.

Я прислоняюсь к дверному косяку, откидывая назад голову, чтобы затылком почувствовать крепкое, устойчивое дерево, как будто оно способно помочь мне удержаться на этой земле и не унестись куда-то в дикие глубины.

— Ты найдешь способ, со временем.

Мне хочется, чтобы в голосе звучала уверенность. Но ничего не получается.

— Нет. Наука мне не помогла. Ничто не поможет.

Он опускает голову и обхватывает ее руками. Я слышу странный сдавленный звук. Том изо всех сил сдерживает слезы, но ему это не удается. Мне отчаянно хочется подбежать к нему, крепко обнять, рискуя вызвать гнев и отвращение…

Но вместо того я тихо поворачиваю ручку двери и ухожу, предоставив Тому спасти лицо и ненавидя себя за это.

ГЛАВА 36

Меня будит отдаленный звон церковных колоколов. Рождественское утро. В доме тихо, как в морге. Отец и Том еще спят после долгой тяжелой ночи, и бабушка тоже решила не спешить с подъемом. Проснулись лишь слуги и я.

Я быстро одеваюсь и тихонько направляюсь к каретному сараю. Картик сонный, и вид у него просто чудесный.

— Я пришла извиниться за прошедшую ночь, — говорю я. — И поблагодарить тебя за то, что помог отцу.

— Каждый человек время от времени нуждается в помощи, — отвечает Картик.

— Кроме тебя.

Он ничего не говорит в ответ. Вместо слов он протягивает мне что-то, кое-как завернутое в лоскут ткани.

— Счастливого Рождества, мисс Дойл.

Я изумлена.

— Что это такое?

— А ты открой.

В свертке я нахожу маленький клинок, размером всего-то с большой палец мужчины. А рукояткой клинку служит крошечная, грубовато вырезанная фигурка многорукого человека с головой буйвола.

— Это Мегх Самбара, — поясняет Картик. — Индийцы верят, что он дает защиту от врагов.

— А я думала, ты не интересуешься никакими обычаями и традициями, кроме правил Ракшана.

Смутившись, Картик засовывает руки в карманы и раскачивается с пятки на носок.

— Он принадлежал Амару.

— Тогда ты не должен с ним расставаться, — говорю я, пытаясь вернуть ему странный кинжал.

— Эй, поосторожнее! — Картик отпрыгивает назад, опасаясь лезвия. — Он маленький, но очень острый. И тебе он может понадобиться.

Мне неприятно напоминание о том, что я обязательно должна сделать.

— Хорошо, я буду всегда держать его при себе. Спасибо.

Я замечаю лежащий на столе второй маленький сверток. Мне ужасно хочется узнать, не подарок ли это для Эмили, но я не могу позволить себе подобного вопроса.

— Сегодня рождественский бал у миссис Уортингтон? — спрашивает Картик, запуская пальцы в путаницу своих густых волос.

— Да, — киваю я.

— И чем вы там занимаетесь, на этих балах? — застенчиво интересуется Картик.

— Ох, — вздыхаю я. — Это очень тяжелая работа: приходится постоянно улыбаться и говорить о погоде и о том, как все чудесно выглядят. Потом еще будут легкий ужин и закуски. И, само собой, танцы.

— Я никогда не бывал на балах. Я даже не знаю, как танцуют бальные танцы.

— Мужчинам не слишком трудно этому научиться. А женщина должна уметь двигаться вслед за мужчиной и при этом не наступать ему на ноги.

Картик поднимает руки, как бы обнимая невидимую партнершу.

— Примерно так? — спрашивает он, кружась по комнате.

— Немножко медленнее, — говорю я. — Да, вот так.

Картик произносит сладким тоном:

— Полагаю, леди Как Вас Там, у вас было много визитеров с тех пор, как вы прибыли в Лондон?

— Ох, лорд Надменность, — отвечаю я в тон ему, — представьте, я получила так много визитных карточек от самых замечательных людей, что мне пришлось поставить две фарфоровые чаши, чтобы их сложить.

— Две чаши, говорите?

— Две чаши.

— Какое неудобство для вас и для вашей коллекции фарфора! — хохочет Картик.

Он так чудесно выглядит, когда смеется…

— Мне бы хотелось увидеть тебя в черном смокинге и белом галстуке.

Картик останавливается.

— Думаешь, я мог бы выглядеть как важный джентльмен?

— Да.

Он кланяется мне.

— Могу я пригласить вас на танец, мисс Дойл?

Я приседаю в реверансе.

— Ох, разумеется, лорд Надменность.

— Нет, — мягко возражает Картик, — могу ли я сам пригласить тебя на танец?

Он и правда предлагает мне потанцевать. Я оглядываюсь по сторонам. В доме все спят. Даже солнце дремлет под плотным одеялом серых туч. Вокруг никого, но кто-нибудь может появиться в любое мгновение. В голове звучит отчаянный голос, предостерегая: «Ни в коем случае! Это неприлично! Неправильно! Что, если вас кто-нибудь увидит? И как насчет Саймона…»

Но руки сами решают за меня, они поднимаются навстречу Картику, едва замечая утренний рождественский холод.

— А… э-э… твоя вторая рука должна лежать на моей талии, — говорю я, глядя на наши ноги.

— Так? — спрашивает он, кладя ладонь мне на бедра.

— Выше, — хриплю я. Его ладонь передвигается к талии. — Вот так, да.

— Теперь что?

— Теперь танцуем, — говорю я, и от моего дыхания в воздухе плывет легкое облачко белого пара.

Сначала он кружит меня медленно и неловко. Между нами такое расстояние, что вполне поместился бы и третий человек. Я внимательно смотрю на наши ноги, которые движутся так близко друг от друга… и оставляют следы на тонком слое опилок.

— Мне кажется, дело пошло бы лучше, если бы ты не отстранялась так, — говорит Картик.

— Но полагается держаться именно так, — отвечаю я.

Он привлекает меня ближе к себе, гораздо ближе, чем это допустимо. И теперь расстояние между его грудью и моей уж слишком мало. Я невольно оглядываюсь, испугавшись, но вокруг никого нет, никто нас не видит, кроме лошадей. Рука Картика скользит с моей талии к пояснице. Он все кружит и кружит меня, и его ладонь согревает мою спину, а вторая рука сжимает мои пальцы, и у меня вдруг начинает кружиться голова.

— Джемма, — говорит Картик, и мне приходится посмотреть в его чарующие карие глаза. — Я должен кое-что сказать тебе.

Нет, он не должен этого говорить. Он все погубит, разрушит! Я резко отступаю, рука сама собой прижимается к животу, я как бы пытаюсь поддержать себя…

— Ты в порядке? — спрашивает Картик.

Я слабо улыбаюсь и киваю.

— Холодно, — говорю я. — Пожалуй, мне лучше вернуться домой.

— Но сначала я должен тебе сказать…

— У меня еще так много дел, — перебиваю его я.

Он протягивает мне кинжал-амулет. Наши руки соприкасаются, и весь мир как будто задерживает дыхание, а потом губы Картика, теплые, нежные, касаются моих губ. Я словно внезапно попала под летний дождь, такое у меня ощущение.

— Пожалуйста, не надо…

— Это потому, что я индиец? — спрашивает Картик.

— Конечно, нет, — удивляюсь я. — Я вообще никогда не думала о тебе как об индийце!

Его как будто ударили. Потом он откидывает голову назад и хохочет. Я не понимаю, что я сказала такого смешного. Он смотрит на меня так жестко, что я чувствую, как у меня разрывается сердце.

— Значит, ты никогда не думала обо мне как об индийце… Что ж, это огромное облегчение для меня.

— Я… я совсем не в этом смысле… я и не думала…

— А вы, англичане, вообще никогда не думаете.

Он направляется в глубь конюшни, а я спешу за ним.

Мне и в голову не приходило, что это может прозвучать настолько оскорбительно. Но теперь, с большим запозданием, я понимаю, что Картик прав, что в глубине души я считала само собой разумеющимся, что могу быть совершенно откровенной и свободной с Картиком, потому что… потому что он индиец, а значит, между нами ничего не может быть. И что бы я ни сказала сейчас, все будет ложью. Я все запутала, все испортила.

Картик начинает собирать в заплечный мешок свои скудные пожитки.

— Куда ты собрался?

— К Ракшана. Пора мне занять свое место. Начать дальнейшее обучение и продвижение.

— Пожалуйста, не уходи, Картик! Я не хочу, чтобы ты уходил…

Это самые честные слова, произнесенные мной за последнее время.

— Что ж, могу только посочувствовать.

Служебные помещения оживают. Слуги двигаются, как маленькие механические фигурки на часах.

— Тебе лучше уйти домой. И не будешь ли ты так любезна передать вот это Эмили от меня? — ледяным тоном произносит Картик. Он протягивает мне второй подарок, и сверток настолько небрежен, что я вижу — это «Одиссея». — Скажи ей, мне очень жаль, что я не могу и дальше учить ее читать. Ей придется поискать кого-нибудь другого.

— Картик, — начинаю я и тут вдруг вижу, что он оставил мой давний подарок стоять возле стены. — А крикетную биту ты не хочешь забрать?

— Крикет. Такая английская игра! — говорит он. — Прощайте, мисс Дойл.

Он закидывает мешок за спину и уходит, растворяясь в утреннем свете.

ГЛАВА 37

К полудню лондонские улицы наполняются сплошным звоном колоколов, призывающих всех и каждого в церкви. Бабушка, Том и я сидим на жесткой деревянной скамье, а над нами текут в воздухе слова преподобного, вольно пересказывающего священные тексты.

— И потом Ирод, тайно призвавший волхвов, тщательно расспросил их о времени появления звезды. А потом послал их в Вифлеем, сказав: «Идите туда и как следует поищите среди малых детей; когда же найдете его, дайте мне знать, чтобы я тоже мог прийти и поклониться ему».

Я оглядываю церковь. Вокруг меня склоняются в молитве головы. Люди выглядят довольными. Счастливыми. В конце концов, это же Рождество.

На неровно освещенном витраже изображен ангел, принесший благую весть. У его ног — коленопреклоненная Мария, с трепетом слушающая божественного посетителя. На ее лице написаны благоговение и страх, она ошеломлена даром, о котором не просила, но который ей тем не менее придется принять. И я гадаю, почему нигде не описаны ее ужасные сомнения.

— И когда Ирод понял, что волхвы посмеялись над ним, впал в крайний гнев, и послал за волхвами, и приказал уничтожить всех младенцев в Вифлееме и его окрестностях…

Почему нигде нет картины, на которой изображалась бы женщина, говорящая: «Нет, извините, мне такой подарок не нужен. Можете забрать его обратно. Я предпочитаю быть простой овечкой, о которой кто-то заботится, и заниматься домашними делами, и я не желаю быть какой-то святой провозвестницей».

Вот такой витраж мне бы очень, очень хотелось увидеть.

Луч света просачивается сквозь стекла, и ангел кажется пылающим, как само солнце.

Мне позволено провести день с Фелисити и Энн, чтобы бабушка и Том могли заняться отцом. Миссис Уортингтон ищет наряды для малышки Полли, отчего у Фелисити отвратительное настроение, под стать моему собственному. Только Энн искренне наслаждается этим днем. Ведь это первое на ее памяти Рождество, которое она проводит в настоящем доме, да еще и собирается на бал, у нее голова кругом идет от всего этого, и она терзает нас бесконечными вопросами.

— А я должна украсить волосы цветами и жемчугом? Или это уж слишком дурной вкус?

— Дурной вкус, — бормочет Фелисити. — Я вообще не понимаю, почему мы должны брать ее в свой дом. Я бы сказала, что есть куча куда более подходящих родственников.

Я сижу возле туалетного столика Фелисити и расчесываю волосы щеткой, подсчитывая движения, при каждом взмахе щетки видя перед собой полные боли глаза Картика…

— Шестьдесят четыре, шестьдесят пять, шестьдесят шесть…

— Они с ней носятся, как будто она настоящая принцесса, осчастливившая нас визитом, — ворчит Фелисити.

— Но она очень хорошенькая малышка, — не подумав, заявляет Энн. — Я вот думаю, нужны ли духи? Джемма, а Тому нравятся девушки, которые пользуются дерзкими ароматами?

— Ему нравится запах конюшни, — огрызается Фелисити. — Ты можешь изваляться в навозе, тогда точно завоюешь его любовь.

— Ты слишком сердита сегодня, — недоумевает Энн.

Мне не следовало с ним танцевать. Я не должна была позволять ему целовать меня. Но я хотела, чтобы он меня поцеловал… А потом я его оскорбила.

— Ох, какая же скука! — фыркает Фелисити, направляясь к кровати, заваленной чулками, нижними юбками, шелковым бельем.

Похоже, все содержимое платяных шкафов Фелисити вывалено сюда на всеобщее обозрение. И все равно она никак не может найти что-нибудь подходящее.

— Никуда я не пойду! — заявляет вдруг она.

В раздражении она падает на кушетку, ее халат распахивается, шерстяные чулки сползли до самых лодыжек. Она и думать забыла о том, чтобы держаться с подобающей скромностью.

— Но этот бал дает твоя мать, — напоминаю я. — Ты должна там быть. Шестьдесят семь, шестьдесят восемь…

— Мне нечего надеть!

Я широким жестом обвожу кровать и снова принимаюсь считать.

— А почему ты не хочешь надеть какой-нибудь из тех туалетов, что твоя матушка заказала для тебя в Париже? — спрашивает Энн.

Она держит в руках платье и прикладывает его к себе так и эдак. Потом делает легкий реверанс, как бы благодаря невидимых сопровождающих.

— Они ужасно буржуазные! — огрызается Фелисити.

Энн проводит рукой по водянисто-голубому шелку, по бусинкам, которыми расшита изящная линия выреза.

— А мне вот это очень нравится.

— Вот и надевай его сама.

Энн отдергивает руку, словно обжегшись:

— Да я в него и не влезу.

Фелисити фыркает:

— Влезла бы, если бы не лопала по утрам столько лепешек.

— Да при чем тут это… Просто это было бы оскорблением для платья.

Фелисити вскакивает со вздохом, скорее похожим на стон или рычание.

— Зачем ты это делаешь?

— Делаю что? — не понимает Энн.

— Принижаешь себя при каждой возможности!

— Я просто говорю то, что есть.

— Нет, неправда! Ведь так, Джемма?

— Восемьдесят семь, восемьдесят восемь, восемьдесят девять… — отвечаю я.

— Энн, если ты будешь постоянно твердить, что ты ничего не стоишь, люди могут в конце концов в это поверить!

Энн пожимает плечами и возвращает платье в свалку на кровати.

— Люди верят в то, что они видят.

— Так сделай так, чтобы они видели другое!

— Как?

— Надень это платье. Мы можем слегка выпустить его в боках.

— Сто!

Я поворачиваюсь к подругам.

— Да, но тогда ты сама уже не сможешь его надеть.

Фелисити злобно ухмыляется.

— Вот именно.

— Ты действительно думаешь, что это хорошая мысль? — спрашиваю я.

Платье очень дорогое, оно сшито в Париже по меркам Фелисити.

— Но ведь твоя матушка рассердится? — осторожно говорит Энн.

— Она будет слишком занята гостями, чтобы заметить, что на нас надето. А сейчас ее больше всего интересует, что ей надеть самой и будет ли она выглядеть молодо.

Мне идея кажется неудачной, но Энн снова гладит драгоценный шелк, как будто это котенок, и мне не хочется ее разочаровывать.

Фелисити вскакивает:

— Я позову Франни. При всем ее занудстве она изумительная портниха.

Франни является на зов. Когда Фелисити объясняет ей, что нужно сделать, глаза девушки недоверчиво расширяются.

— А не следует ли сначала спросить миссис Уортингтон, мисс?

— Нет, Франни. Это будет сюрприз для моей матушки. Она будет просто счастлива увидеть мисс Брэдшоу такой нарядной.

— Хорошо, мисс.

Франни снимает мерку с Энн.

— Это будет трудно, мисс. Не могу сказать, достаточный ли там запас в швах.

Энн краснеет.

— Ох, не стоит так суетиться! Я надену то платье, в котором была в опере.

— Франни, — говорит Фелисити, заставляя имя служанки звучать истинной музыкой, — ты ведь очень искусная портниха. Я уверена, что если кто-то и может это сделать, так только ты.

— Но если я переделаю платье, мисс, я уже не смогу вернуть ему прежний вид, — напоминает Франни.

— Предоставь это мне, — отмахивается Фелисити, выпроваживая Франни с платьем за дверь. — Ну а теперь посмотрим, сумеем ли мы сделать тебе талию, — говорит Фелисити.

Энн упирается в стену обеими руками. Она хочет повернуть голову и что-то сказать мне, но Фелисити резко толкает ее.

— Не вертись!

— Но вы же не затянете меня слишком сильно?

— Затянем, — решительно заявляю я. — Стой спокойно.

Я с силой тяну за шнурки корсета, стараясь сделать талию Энн как можно тоньше.

— Ох, боже! — задыхается она.

— Еще! — командует Фелисити.

Я тяну еще сильнее, и Энн выпрямляется, едва дыша, у нее даже слезы на глазах выступают.

— Слишком туго! — хрипит она.

— Ты хочешь надеть это платье? — язвительно интересуется Фелисити.

— Да… но я не хочу умирать из-за него!

— Ладно, нам не нужно, чтобы ты свалилась на нас без сознания.

Я слегка ослабляю шнуровку, и на лицо Энн возвращаются краски.

— Теперь садись, — велю я, подводя Энн к кушетке.

Она может сидеть только выпрямившись, как церковный шпиль. И дышит тяжело, как загнанная лошадь.

— Вообще-то не так уж это страшно, когда привыкнешь, — шепчет Энн, с трудом улыбаясь.

Фелисити падает на кушетку.

— Врунья!

— А вы что-нибудь поняли из выступления Нелл Хокинс? — спрашивает Энн. — По-моему, она несла чистую ерунду.

Энн пытается вздохнуть поглубже.

— А Том как замечательно выглядел! Он очень добрый, мне думается.

— Да я и сама не вижу в ее словах особого смысла, — отвечаю я. — Подай надежду неприкасаемым, не дай песне умолкнуть… Будь осторожнее с красотой, красота должна уйти… ну, что-то в этом роде.

— Не оставляй путь, или не сворачивай с пути, так она говорила. Что бы это могло означать? — вслух размышляет Энн.

— А как насчет «скользких, проворных нимф»? — хихикает Фелисити. — А еще — «опасайтесь Маковых воинов! Они сожрут вас, проглотят, проглотят!»

Энн тоже начинает хихикать, но корсет быстро обрывает ее веселье. Энн может только улыбаться и хватать ртом воздух.

— Она пыталась сказать нам что-то. Я в этом уверена.

Я ощущаю необходимость защитить Нелл Хокинс.

— Да будет тебе, Джемма! Это была просто чушь. Нелл Хокинс безумна, как Шляпник!

— Тогда откуда она знает о горгоне и о Лесе Света? Или о золотом тумане? — возражаю я.

— Может, ты сама ей рассказала?

— Я не рассказывала!

— Ну, она где-то об этом прочитала.

— Нет, — сержусь я. — Я уверена, это было зашифрованное сообщение, и если мы сумеем его расшифровать, мы откроем тайну расположения Храма.

— Джемма, я знаю, тебе хочется верить, что у Нелл есть ключ ко всему этому, но я ее видела и должна заявить: ты ошибаешься!

— Ты говоришь прямо как Картик.

Я жалею, что упомянула его имя.

— Что такое, Джемма? Почему ты нахмурилась? — пытливо спрашивает Энн.

— Картик. Он ушел.

— Ушел? Куда ушел? — удивляется Фелисити, подтягивая чулок и внимательно изучая свою лодыжку.

— Вернулся к Ракшана. Я его оскорбила, и он ушел.

— И что ты ему сказала? — спрашивает Фелисити.

— Сказала, что никогда не думала о нем как об индийце.

— И что тут оскорбительного? — не понимает Фелисити. Она снимает чулок и бросает его на пол. — Джемма, мы сегодня отправимся в сферы? Мне хочется показать Пиппе новое платье и пожелать ей веселого Рождества.

— Трудно будет скрыться, — опасаюсь я.

— Ерунда. Всегда есть возможность удрать от дуэний. Я ведь уже такое проделывала.

— Мне хочется побыть на балу.

Фелисити внимательно смотрит на меня, насмешливо улыбаясь.

— Тебе хочется побыть с Саймоном Миддлтоном.

— А я очень надеюсь потанцевать с Томом, — признается Энн.

— Отправимся туда завтра, — бросаю я Фелисити косточку.

— Ох, до чего же ты мне не нравишься, когда ты вот такая! Ладно, в один прекрасный день я получу собственную силу и уж тогда буду посещать сферы в любой момент, как только мне захочется.

— Фелисити, не сходи с ума! — умоляющим тоном произносит Энн. — Всего один вечер подождать! Завтра мы снова будем в сферах.

Фелисити отворачивается, не желая нас видеть.

— Я скучаю по Пиппе. Она всегда готова на все.

Фелисити уходит, обиженная, а мы с Энн болтаем обо всякой ерунде и перебираем ленты. Потом Фелисити снова врывается в комнату, как будто ничего и не случилось, за ней спешит Франни, она осторожно несет на вытянутых руках голубое шелковое платье.

— О, давайте поскорее посмотрим, что получилось! — восклицает Фелисити.

Энн ныряет в голубое облако ткани, просовывает руки в рукава. Франни застегивает крошечные перламутровые пуговки на ее спине. Выглядит чудесно. Энн кружится с таким видом, словно не верит, что отражение в зеркале — ее собственное.

— И как, тебе нравится? — спрашиваю я, для большего эффекта приподнимая волосы Энн к затылку.

Она кивает.

— Да, нравится. Спасибо тебе, Фелисити.

— Не стоит благодарить. Моя награда — лицо матушки, когда она нас увидит.

— Что ты хочешь этим сказать? — спрашивает Энн. — Мне казалось, ты говорила, что ей будет безразлично.

— Я так говорила? — Фелисити изображает удивление.

Я бросаю на Фелисити предостерегающий взгляд. Но она не обращает на меня внимания и вытаскивает из кучи на кровати бархатное платье винного цвета.

— Франни, ты великолепная портниха, и я считаю, тебе совсем не трудно будет немножко переделать вот это платье. Я даже уверена, что тебе хватит на это часа.

Франни вспыхивает:

— И что вы хотите с ним сделать, мисс?

— Просто мне кажется, что вырез этого платья чересчур скромен для юной леди, которая собирается на столь грандиозный бал. Ты согласна?

Франни внимательно изучает вырез.

— Полагаю, я смогла бы немножко его увеличить, мисс.

— О да, пожалуйста! Прямо сейчас, — говорит Фелисити и выпроваживает Франни за дверь. Потом подходит к туалетному столику и зловеще усмехается, глядя в зеркало. — Да, это должно быть забавно.

— За что ты ее так ненавидишь? — спрашиваю я.

— Вообще-то мне все больше и больше нравится Франни.

— Я имела в виду твою матушку.

Фелисити берет пару гранатовых серег и внимательно их рассматривает.

— Мне не слишком нравится ее вкус в смысле выбора туалетов.

— Если ты не хочешь об этом говорить…

— Не хочу, — отрезает Фелисити.

Иной раз Фелисити кажется мне не меньшей загадкой, чем Храм. Вот только что она была злобной и по-детски незрелой — и вдруг становится милой, душевной, мудрой… ей хватило доброты, чтобы пригласить Энн на Рождество, и при этом она воспринимает Картика как низшее существо…

— Она так мила со мной, — говорит Энн.

Фелисити таращится в потолок.

— О, это она умеет — выглядеть милой… веселой и забавной. Для нее важно, какое она производит впечатление. Но только не стоит рассчитывать на нее в чем-то важном.

Что-то темное, злое вспыхивает в глазах Фелисити, искажая ее лицо.

— Что ты хочешь этим сказать? — спрашиваю я.

— Ничего, — бормочет Фелисити.

И тайна Фелисити Уортингтон становится еще более глубокой.

Чтобы немного отвлечь подруг, я надеваю платье Фелисити из темно-зеленого атласа. Энн застегивает крючки, очерчивается моя талия. Мне самой удивительно видеть себя в подобном наряде — полушария бледных грудей виднеются над пенным кружевом и цветами, которыми отделано декольте. Неужели это та самая девушка, которую видят окружающие?

Но для Фелисити и Энн я всего лишь средство попасть в сферы.

Для бабушки я нечто такое, чему следует придать правильный светский вид.

Для Тома я сестра, которую приходится терпеть.

Для отца я славная девочка, которая старается не разочаровывать его.

Для Саймона я загадка.

Для Картика я задание, которое необходимо выполнить.

Мое отражение смотрит на меня, ожидая, когда его наконец представят остальным. «Привет, девушка в зеркале. Ты — Джемма Дойл. И я не имею ни малейшего представления, какова ты на самом деле».

ГЛАВА 38

Все до единого фонари ослепительно сверкают вокруг величественного особняка Уортингтонов на Парк-лейн. Дом сияет под мягко падающим снегом. Разнообразные экипажи подъезжают длинной вереницей. Лакеи помогают леди грациозно спуститься на мощеную обочину дороги, где они берут под руку своих джентльменов и торжественно шествуют к парадной двери особняка, высоко держа головы, сияя драгоценностями, демонстрируя затейливые высокие шляпы.

Наш новый кучер, мистер Джексон, следит, как лакей помогает бабушке выйти из кареты.

— Поосторожнее, мэм, здесь лужа, — говорит Джексон, замечая подозрительное влажное пятно на камне.

— Вы отличный парень, Джексон, — говорит Том. — И я очень рад, что теперь вы служите у нас, а мистер Картик растаял где-то без следа. Если его будущий наниматель обратится ко мне, я не скажу о нем ничего хорошего.

Я морщусь при этих словах. Увижу ли я Картика когда-нибудь еще?

Мистер Джексон вежливо касается полей шляпы. Это высокий грубоватый мужчина с длинным худым лицом и усами, похожими на руль велосипеда; они напоминают мне о моржах. Но, возможно, я несправедлива к новому кучеру, потому что скучаю по Картику.

— Где вы нашли этого мистера Джексона? — спрашиваю я, когда мы присоединяемся к шествию разнаряженных пар, спешащих на бал.

— О, это он нас нашел. Явился спросить, не нужен ли нам случайно кучер.

— В самое Рождество? Весьма удивительно, — говорю я.

— И весьма удачно, — улыбается Том. — А теперь постарайся не забыть, что отец заболел и потому не смог приехать, но шлет всем наилучшие пожелания.

Поскольку я молчу, бабушка крепко сжимает мою руку, продолжая любезно улыбаться и кивать многочисленным знакомым.

— Джемма?

— Да, — произношу я со вздохом. — Я не забуду.

Когда мы входим, нас приветствуют Фелисити и ее мать. Платье Фелисити, слегка переделанное руками Франни, обзавелось весьма дерзким декольте, которое, само собой, не остается незамеченным гостями. На их лицах отражается потрясение, когда взгляды задерживаются на столь откровенном вырезе. Напряженная улыбка миссис Уортингтон выдает все ее чувства, но ей ничего не остается, кроме как храбриться, как будто ее собственная дочь не позорит ее на ее собственном балу. Я не понимаю, зачем Фелисити подстрекает мать к скандалу и почему миссис Уортингтон терпит это, хотя и с видом мученицы.

— Как поживаете? — бормочу я, обращаясь к Фелисити после обмена реверансами.

— Рада, что вы приехали к нам, — отвечает она.

Мы обе держимся так официально, что я с трудом удерживаюсь от хихиканья.

— Не думаю, что вы знакомы с моим отцом, сэром Джорджем Уортингтоном, — говорит Фелисити.

— Как поживаете, сэр Джордж? — говорю я, приседая в реверансе.

Отец Фелисити оказывается красивым мужчиной с ясными серыми глазами и светлыми волосами. У него именно такой сильный профиль, какой обычно воображают на фоне морских волн. Я так и вижу его стоящим на палубе, заложив руки за спину, как сейчас, — он резко произносит команды… И у него, как и у его дочери, невероятно обаятельная улыбка, — она расцветает на его губах, когда поблизости появляется малышка Полли в голубом бархатном платьице, с завитыми в локоны волосами.

— Можно мне посмотреть на танцы, дядя? — тихо спрашивает девочка.

— Ей следует отправиться в детскую! — говорит мать Фелисити.

— Будет тебе, сейчас ведь Рождество, — говорит адмирал. — Наша Полли хочет потанцевать, а значит, она будет танцевать. Боюсь, я становлюсь настоящим старым дураком, когда дело касается желаний юных леди.

Гости хихикают в восторге от шутки адмирала. Мы движемся дальше, и я слышу, как адмирал приветствует прибывающих гостей с огромным дружелюбием и обаянием.

— …да, завтра я отправляюсь в Гринвич, навестить старых моряков в королевском госпитале. Полагаете, они и мне предложат там койку?.. Стивенс, как твоя нога? О, хорошо, хорошо…

На столике у стены лежат танцевальные карточки. Они изысканно украшены золотыми косичками и крошечными карандашиками, чтобы мы могли записать имена наших партнеров рядом с названиями танцев — вальс, кадриль, галоп, полька, — в зависимости от приглашения. Мне хочется написать имя Саймона рядом со всеми танцами, но я не могу танцевать больше трех раз с каким бы то ни было джентльменом. И мне придется кружиться в объятиях брата.

Эта карточка станет великолепным сувениром, напоминающим о моем первом бале, хотя я еще не «выпускница школы», а потому этот бал не считается дебютом и началом первого светского сезона. Это просто семейная вечеринка, и на ней мне достаются все привилегии молодой леди семнадцати-восемнадцати лет.

Бабушка удручающе долго бродит по залу, здороваясь с множеством разных дам, а я вынуждена таскаться следом за ней, улыбаясь и приседая в реверансе, и в основном помалкивая, пока ко мне не обратятся. Меня представляют пожилым дамам, сопровождающим девушек, — это жутко скучные старые тетушки, — и одна из них, какая-то миссис Боулс, клятвенно обещает бабушке, что присмотрит за мной не хуже родной матери, пока бабушка где-то там будет играть в карты. На другом конце зала я вижу Саймона, входящего со своими родными, и у меня внутри будто что-то падает. Я настолько поглощена наблюдением за Саймоном, что не слышу вопроса, заданного мне какой-то леди. Она вместе с бабушкой и миссис Боулс смотрит на меня, ожидая ответа. Бабушка прикрывает глаза, сгорая от стыда.

— Да, спасибо, — говорю я, решив, что это самый безопасный ответ.

Леди улыбается и обмахивается веером из слоновой кости.

— Великолепно! Следующий танец вот-вот начнется. А вот и мой Персиваль.

Рядом с ней появляется молодой человек. Макушка его головы вровень с моим подбородком, а в целом он напоминает крупную рыбину, глаза у него выпученные, рот на удивление широкий. А я, как выяснилось, только что согласилась танцевать с ним.

Во время польки я пришла к двум выводам. Первый: что этого потрясения мне достанет на целую вечность. Второй: у Персиваля, чтоб ему пусто было, вовсе не случайно такая широченная пасть. Он без умолку болтает весь танец, затихает, только задав мне какой-нибудь вопрос, на который сам же и отвечает через секунду. Я вспоминаю страшные истории о храбрецах, которым приходилось отсечь себе руку или ногу, чтобы спасти остальное из зубов чудовищного хищника, и боюсь, что мне и самой придется прибегнуть к каким-нибудь крайним мерам, если оркестр не умолкнет. Но музыканты, сжалившись надо мной, прекращают наконец игру, и я удираю от Персиваля, выразив сожаление по поводу того, что моя танцевальная карточка заполнена до конца бала.

Я возвращаюсь в компанию миссис Боулс и ее древних подружек и вижу Энн, идущую в центр бального зала вместе с Томом. Счастливее, чем Энн в этот момент, просто невозможно выглядеть. Мне приятно видеть их вместе.

— Могу я пригласить вас на следующий танец, мисс Дойл?

Это Саймон; он отвешивает мне вежливый поклон.

— С огромным удовольствием…

— Я видел, как леди Фабер поймала вас и заставила танцевать со своим сынком, Персивалем, — говорит Саймон, когда мы плавно кружимся в вальсе.

Перчатка Саймона легко лежит на моей спине, его рука ведет меня свободно и без усилий.

— Он весьма старательный танцор, — вежливо говорю я.

Саймон усмехается.

— Значит, вы это так называете? Да, полагаю, надо обладать немалым искусством и старательностью, чтобы одновременно танцевать польку и непрерывно говорить.

Я не в силах сдержать улыбку.

— Посмотрите-ка вон туда, — говорит Саймон. — Мисс Уэстон и мистер Шарп.

Он показывает на молодую женщину строгого вида, сидящую в одиночестве с танцевальной карточкой в руке. Она то и дело поглядывает на высокого темноволосого мужчину. Он болтает с другой девушкой и ее гувернанткой, стоя спиной к мисс Уэстон.

— Всем известно, что мисс Уэстон испытывает романтическую склонность к мистеру Шарпу. Всем известно и то, что мистер Шарп едва ли подозревает о существовании мисс Уэстон. Посмотрите, как ей хочется, чтобы он пригласил ее на танец! Мне кажется, ее карточка пуста, она надеется, что он рано или поздно пригласит ее.

Мистер Шарп идет в сторону мисс Уэстон.

— Гляньте-ка, — говорю я. — Может, он и вправду ее пригласит?

Мисс Уэстон сидит выпрямившись, на ее узком лице блуждает улыбка надежды. Но мистер Шарп проходит мимо, и она делает вид, что смотрит куда-то вдаль, как будто вообще не интересуется этим человеком. Мне это кажется чересчур печальным.

— Нет, похоже, не собирается, — говорит Саймон. И начинает тихонько рассказывать о парах, что кружатся рядом с нами. — Мистер Кингсли — управляющий весьма солидным состоянием вдовы Марш. Мисс Бирн здорово растолстела после окончания майского сезона. На людях она ест как птичка, но я слышал, что дома она может в одно мгновение опустошить всю кладовую. О сэре Брэкстоне поговаривают, что у него связь с гувернанткой. И с хозяевами бала в этом смысле тоже не все ладно.

— Что вы имеете в виду?

— Они с трудом соблюдают вежливость по отношению друг к другу. Замечаете, как она избегает адмирала?

Мать Фелисити продвигается от гостя к гостю, уделяя внимание каждому, но даже не смотрит в сторону супруга.

— Она хозяйка, она сейчас занята, — говорю я, чувствуя потребность защитить миссис Уортингтон.

— Всем известно, что в Париже она жила с любовником, каким-то французским художником. А юная мисс Уортингтон сегодня выставила напоказ чересчур много своей кожи. И об этом уже сплетничают. Ей, пожалуй, придется выйти замуж за какого-нибудь нахального американца. Жаль. Сама королева даровала ее отцу рыцарское звание, он стал кавалером ордена Бани за выдающиеся достижения в морском деле. А теперь еще взял на себя опеку над осиротевшей дочерью дальнего родственника. Он хороший человек, но его дочь становится пятном на его безупречной репутации.

Это чистая правда, но мне все равно не нравится, что Саймон говорит в таком тоне о моей подруге. Такого Саймона я еще не знала.

— Фелисити просто очень горячая, живая, — возражаю я.

— Я вас рассердил, — замечает Саймон.

— Нет, ничего подобного, — лгу я, хотя и сама не понимаю, почему решила скрыть свой гнев.

— Да, рассердил. Это было не по-джентльменски. Если бы вы были мужчиной, я бы предложил вам пистолет, чтобы защитить ее честь, — говорит он со своей чертовски привлекательной улыбкой.

— Если бы я была мужчиной, я бы его приняла, — говорю я. — Но, скорее всего, я бы промахнулась.

Саймон смеется:

— Мисс Дойл, Лондон стал куда как более интересным местом с вашим появлением.

Танец заканчивается, Саймон провожает меня на место, обещая пригласить снова, когда позволит моя танцевальная карточка. Энн и Фелисити устремляются ко мне, требуя, чтобы я составила им компанию и пошла в другую комнату выпить лимонада. В сопровождении миссис Боулс мы шагаем через бальный зал, держась за руки и тихо, торопливо обмениваясь сплетнями.

— …а потом она сказала, что я слишком молода для такого декольте, и что она не позволила бы мне появиться на публике, если бы знала, что я намерена вот так ее опозорить, и что голубое шелковое платье погублено… — бормочет Фелисити.

— Но на меня-то она не злится, нет? — спрашивает Энн, и ее лицо искажается тревогой. — Ты ведь ей сказала, что я пыталась тебя остановить?

— Тебе не из-за чего беспокоиться. Твоей репутации ничто не грозит. Кроме того, отец выступил в мою защиту, и мамаша сдалась. Она никогда не противоречит ему…

Из бального зала мы попадаем в комнату, где накрыты столы с напитками и легкими закусками. Мы пьем лимонад, он приятно прохладный. Несмотря на зимний холод, мы разгорячились от танцев и волнения. Энн тревожно оглядывается. Когда вновь звучит музыка, она хватается за свою карточку.

— Это что, кадриль?

— Нет, — говорю я. — Звучит как еще один вальс.

— Ох, благодарение небесам… Том пригласил меня на кадриль. Мне не хотелось бы пропустить начало танца.

Фелисити настораживается.

— Том?

Энн сияет.

— Да. Он сказал, что ему хотелось бы узнать поподробнее о моем дяде и о том, как я превратилась в важную леди. Ох, Джемма… как ты думаешь, я ему нравлюсь?

Что мы натворили? Что будет, когда наш обман раскроется? Меня охватывает неловкость.

— А он тебе действительно нравится?

— Очень. Очень. Он такой… респектабельный.

Я чуть не захлебываюсь лимонадом.

— А как твои дела с мистером Миддлтоном? — спрашивает Фелисити.

— Он отлично танцует, — отвечаю я.

Конечно, я просто дразню подруг. Фелисити шутливо хлопает меня своей карточкой.

— И это все, что ты можешь сказать? Что он отлично танцует?

— Рассказывай! — требует Энн.

Миссис Боулс подбирается ближе к нам. Она надеется подслушать наш разговор, узнать что-нибудь скандальное.

— Ох, боже, я порвала платье! — восклицаю я.

Энн наклоняется, рассматривая мою юбку.

— Где? Я ничего не вижу.

Но Фелисити понимает меня.

— Ой, действительно! Нам нужно поскорее бежать в гардеробную. Кто-нибудь из горничных это починит. Вы не возражаете, миссис Боулс?

И прежде чем наша дуэнья успевает сказать хоть слово, Фелисити увлекает нас прочь, и мы несемся вверх по лестнице и прячемся в маленькой музыкальной комнате.

— Ну?

— Он просто прелесть, — говорю я. — Мне кажется, я с ним всю жизнь знакома.

— А мной он что-то совсем не интересуется, — бросает Фелисити.

Догадывается ли она, что говорил о ней Саймон? Я краснею при мысли, что могла бы гораздо больше сказать в ее защиту, но не сделала этого…

— Почему ты так говоришь?

— Предполагалось, что он за мной ухаживает. Но я отказала ему в прошлом году, и он мне этого не простил.

Я чувствую себя так, словно меня с размаху ударили в живот.

— Ты вроде бы говорила, что Саймон тебя не интересует?

— Да, так и есть. У меня к нему никаких чувств нет. Но ты не спрашивала, есть ли у него чувства ко мне.

Хорошее настроение улетучивается, рассыпается, как конфетти по полу бального зала. Неужели Саймон изображает внимание ко мне только для того, чтобы досадить Фелисити? Или я ему действительно нравлюсь?

— Думаю, мы должны вернуться в зал, — говорю я и несусь вниз, на первый этаж, куда быстрее, чем необходимо и прилично; но мне хочется убежать как можно дальше от Фелисити.

Я не готова слиться с веселящейся толпой. Мне нужно немножко времени, чтобы взять себя в руки. В дальнем конце зала двойная французская дверь выводит на небольшой балкон. Я выскальзываю наружу, смотрю на раскинувшийся внизу Гайд-парк. На фоне голых деревьев я как наяву вижу Фелисити, весьма соблазнительную с большим декольте, и себя — высокую, неловкую девушку, которую преследуют видения. Фелисити и Саймон. Они могли бы прожить вместе простую, спокойную жизнь. Они могли бы красоваться на балах в модных нарядах, путешествовать… Но будут ли понятны Фелисити остроумные шутки Саймона? Да и станет ли он шутить с ней так? Возможно, Фелисити превратила бы его жизнь в сплошной кошмар. Возможно.

Холодный воздух помогает прийти в себя. С каждым глубоким вдохом в голове у меня проясняется и проясняется. Вскоре я настолько опомнилась, что мне стало холодно. Внизу я вижу кучеров и лакеев, собравшихся у стола с накрытым для них кофе. Они обхватывают кружки с горячим напитком обеими ладонями и шагают взад-вперед по снегу, пытаясь согреться. Должно быть, балы — настоящее несчастье для них. Мне кажется, что я вижу Картика. Но тут же вспоминаю, что он ушел от нас.

Вечер течет дальше, продолжаются танцы и перешептывания, улыбки и обещания. Рекой льется шампанское, люди беспечно смеются, отложив на время все заботы. Вскоре дуэньи забывают о своих подопечных, предпочитая сами потанцевать или сыграть в вист или еще во что-нибудь в комнате внизу. Когда в зал наконец возвращается Саймон, оторвавшись от карточного стола, я вся на нервах.

— А, вот вы где, — с улыбкой говорит он. — Вы оставили для меня еще один танец?

Я не выдерживаю.

— Я подумала, что вы, пожалуй, предпочтете потанцевать с мисс Уортингтон.

Саймон хмурится.

— Танцевать с нашей хищницей Фелисити? А что, она уже слопала всех подходящих джентльменов?

Я испытываю такое облегчение при этих словах, что хохочу, несмотря на хорошее отношение к Фелисити.

— Ох, мне не следовало смеяться. Вы ужасны, Саймон.

— Да, — соглашается Саймон, вскидывая брови. — Я отлично умею быть ужасным. Хотите проверить на себе?

— Что вы имеете в виду?

— Может, прогуляемся?

— Ох, — вздыхаю я. — Но сначала я должна спросить у миссис Боулс.

Саймон улыбается.

— Это же просто прогулка. К тому же взгляните, как она наслаждается танцем! Зачем портить ей удовольствие?

Мне не хочется огорчать Саймона, заставлять его думать, что я слишком скучная особа. Но уходить с ним вдвоем — неприлично, и я не знаю, что делать.

— Но мне действительно нужно ей сказать…

— Отлично, — кивает Саймон.

Улыбнувшись и извинившись, он уходит куда-то. Ну вот, я добилась своего. Я его оттолкнула. Но Саймон возвращается с Фелисити и Энн.

— Теперь вы в безопасности. Ну, по крайней мере, вашей репутации ничто не грозит. Насчет моей собственной я не так уверен.

— Что здесь происходит? — резко спрашивает Фелисити.

— Если вы, леди, согласитесь отправиться со мной в бильярдную, вы сами скоро все узнаете, — говорит Саймон и исчезает.

А мы, выждав приличную паузу, тоже идем вверх по лестнице, к бильярдной комнате Уортингтонов. И если прежде меня пугала возможность остаться наедине с Саймоном, то теперь я вдвойне полна сомнений из-за того, что вместе с нами окажется Фелисити.

— Что вы задумали, Саймон? — спрашивает Фелисити, и от того, что она называет его просто по имени, у меня внутри все сжимается.

Саймон подходит к книжному шкафу и снимает с полки какой-то том.

— Вы намерены почитать нам это? — Фелисити морщит носик.

Она толкает белый шар, и тот катится по зеленому сукну бильярдного стола. Налетев на аккуратный треугольник шаров в центре, он заставляет их раскатиться в стороны и удариться о бортики.

А Саймон тем временем просовывает руку в дыру, образовавшуюся на месте снятой книги, и достает бутылку с густой зеленой жидкостью. Это совсем не похоже на те ликеры, которые мне до сих пор приходилось видеть.

— Что это такое? — спрашиваю я, едва ворочая пересохшим языком.

Губы Саймона изгибаются в коварной улыбке.

— Маленький подарок зеленой феи. Уверен, вы сочтете ее весьма приятной особой.

Я по-прежнему чувствую себя смущенной и растерянной.

— Это абсент, — объясняет наконец Саймон. — Напиток художников и безумцев. Поговаривают, что в стаканчике абсента живет сама зеленая фея и что она уносит вас в свое жилище, где можно увидеть самые необычные и прекрасные вещи. Хотите попробовать оказаться в двух мирах одновременно?

Я не знаю, то ли рассмеяться при этих словах, то ли расплакаться и начать ругаться.

— Ох, — встревоженно говорит Энн, — мне кажется, нам лучше вернуться в зал. Нас наверняка вот-вот хватятся.

— Мы скажем, что уходили в гардеробную, чтобы починить разошедшийся шов на твоем платье, — заявляет Фелисити. — Мне очень хочется попробовать абсент.

Но мне совершенно не хочется пробовать этот самый абсент. Ну, разве что капельку… Вот если бы знать, как он может на меня подействовать… Я боюсь оставаться здесь, но я не хочу и уходить, позволяя Фелисити экспериментировать наедине с Саймоном.

— Я бы тоже попробовала, — неуверенно произношу я.

— Дух приключений, — смеется Саймон. — Это я люблю.

Снова сунув руку за книги, Саймон извлекает на свет большую плоскую ложку с поперечными щелями. Потом наливает из графина полстакана воды. Поставив стакан на стол, он кладет на него сверху странную ложку. Затем изящным жестом достает из кармана кубик сахара; сладкий кусочек он кладет на дырявую ложку.

— Зачем все это? — спрашиваю я.

— Чтобы убрать полынную горечь.

Густой, как живица, зеленый, как весенняя трава, абсент медленно льется на сахар, постепенно растворяя его. А в стакане при этом творится прекрасная алхимия. Зелень расплывается молочно-белыми клубами. Это невероятно.

— Как это происходит? — спрашиваю я.

Саймон выуживает из кармана монетку, кладет ее на ладонь — и тут же показывает мне пустую руку. Монетка исчезла.

— Магия, — говорит он.

— Дай-ка взглянуть, — говорит Фелисити и протягивает руку к стакану.

Но Саймон перехватывает стакан и протягивает его мне.

— Сначала леди, — говорит он.

Фелисити меняется в лице, как будто получив плевок. Это очень, очень грубо, и это отчаянно разозлит Фелисити, но мне приходится поддержать выходку Саймона, потому что я не в силах устоять перед искушением: я должна подтвердить, что он выбирает меня. Рука дрожит, когда я беру стакан. Мне почти всерьез кажется, что странный напиток превратит меня в лягушку. Даже его запах одурманивает, как запах лакрицы, смешанной с мускатным орехом. Я делаю глоток и чувствую, как абсент обжигает горло. Как только я проглатываю напиток, Фелисити выхватывает у меня стакан и тоже пьет. Потом передает стакан Энн, и та делает крошечный глоточек, едва смочив губы. И наконец стакан переходит к Саймону, а от него — снова ко мне. И так он обходит круг трижды, пока не пустеет окончательно.

Саймон носовым платком тщательно вытирает стакан и снова прячет все за книгами, восстанавливая прежний порядок. Затем он делает шаг ко мне. Фелисити встает между нами и обнимает меня за талию.

— Спасибо, Саймон. А теперь, полагаю, нам лучше заглянуть в гардеробную, чтобы наша история выглядела более правдоподобной, — говорит она, и в ее глазах вспыхивает странное довольство.

Саймона не радует такой поворот дел, насколько я вижу. Но он кланяется и позволяет нам уйти.

— Не замечаю, чтобы я почувствовала что-то особенное, — говорит Энн, когда мы добираемся до гардеробной и обмахиваемся веерами, предоставив горничным искать воображаемые прорехи на наших платьях.

— Это потому, что ты почти ничего и не выпила, — шепчет Фелисити. — А я себя прекрасно чувствую!

Меня охватывает приятное тепло, в голове странная легкость, мне кажется, что все вокруг прекрасно и ничего дурного никогда не может случиться со мной. Я улыбаюсь Фелисити, ничем больше не огорчаясь и лишь наслаждаясь нашей общей неосмотрительностью. Почему совместные тайны сближают, причем так сильно, что эту близость не хочется терять?

— Ты прекрасно выглядишь, — говорит Фелисити.

Зрачки у нее огромные.

— А я? — спрашивает Энн.

— О да! — говорю я, с каждой секундой ощущая себя все легче. Я уже почти невесома. — Том не сможет перед тобой устоять. Ты настоящая принцесса, Энн!

При этих словах горничная, изучающая мою юбку, поднимает голову и смотрит на меня, но тут же отводит взгляд.

Когда мы снова входим в бальный зал, все в нем кажется изменившимся: краски стали ярче, свет как-то затуманился. Зеленая фея превратилась в жидкий огонь, гудящий в моих венах, как сплетня, как крылья тысячи ангелов, как шепот, рассказывающий самую соблазнительную в мире тайну. Зал превращается в медленное вращение красок, звуков, движений; шорох дамских юбок странным образом преобразуется в цвет — зеленое и голубое, серебряное и вишневое, и все это смешивается со сверканием драгоценностей… Леди склоняются к джентльменам и покачиваются, это похоже на отражения в зеркалах, и пары как будто целуются и разлетаются в стороны, целуются и разлетаются…

Глаза у меня повлажнели и стали огромными. Губы налились соком, как зрелые фрукты, я улыбаюсь так, будто мне известно все, что только можно знать, и я не в силах удержать в себе это знание… Меня находит Саймон. Я слышу, как отвечаю согласием на его приглашение потанцевать. Мы присоединяемся к кружащейся толпе. Я лечу. Саймон Миддлтон — самый прекрасный мужчина, каких только я видела в жизни. Мне хочется сказать ему это, но язык отказывается произносить слова. Перед моими затуманенными глазами весь бальный зал превращается в священное кружение дервишей, их белые развевающиеся одежды летят, как первый снег, и высокие пурпурные шапки бросают вызов силе притяжения, чудом держась на головах… Но я понимаю, что не могу ничего такого видеть.

Я с усилием закрываю глаза, чтобы прояснить зрение, и когда открываю их вновь, я вижу леди и джентльменов, осторожно соединивших руки в вальсе. Леди обмениваются едва заметными взглядами и кивками, прекрасно понимая друг друга: «Девица Третфорд и сын Робертсов — весьма подходящая пара, вы согласны?» И соединяются судьбы, определяется будущее, и трехтактная мелодия звучит под сияющими люстрами, рождая иллюзии, отраженные в бриллиантах, и холодная красота купается в свете…

Танец заканчивается, Саймон провожает меня на место. У меня кружится голова, я слегка покачиваюсь. Моя рука пытается нащупать какую-нибудь опору — и находит широкую грудь Саймона. Пальцы сжимаются на лепестках белой розы на его лацкане.

— Осторожнее… Мисс Дойл, как вы себя чувствуете?

Я улыбаюсь. «О, все прекрасно. Я, правда, не могу говорить и не ощущаю собственного тела, но в остальном все замечательно… пожалуйста, оставьте меня». Я улыбаюсь. Лепестки летят вниз, медленно кружа, мягко опускаются на пол в собственном спиральном танце. Перчатка испачкана густым соком розы. Я, похоже, не в состоянии даже понять, как он туда попал и что теперь с этим делать. От этого мне становится невыносимо смешно, и я вдруг замечаю, что смеюсь.

— Осторожнее… — повторяет Саймон, с силой сжимая мое запястье.

Боль заставляет меня опомниться. Саймон ведет меня мимо огромного папоротника в горшке, за расписную ширму у двери. Сквозь щели в ширме я вижу мельтешение бального зала. Мы скрыты от посторонних глаз, но нас могут обнаружить в любую секунду. Мне бы следовало встревожиться, но я спокойна. Мне на все наплевать.

— Джемма… — тихо говорит Саймон.

Его губы касаются моей шеи за ухом. Они движутся к ямочке на горле, оставляя за собой влажный след. Голова у меня становится горячей и тяжелой. Во мне все как будто распухает, зреет… Бал продолжает кружиться в танце света и красок, но звуки шумного приема становятся глуше, уплывают вдаль. Внутри меня звучит только голос Саймона.

— Джемма, Джемма, ты истинный эликсир жизни…

Он прижимается ко мне. Я не знаю, действие ли это абсента или чего-то другого, глубинного, чего-то такого, что я не в силах определить и описать, но я словно ухожу в себя, в собственные ощущения и не хочу останавливаться.

— Идем со мной, — шепчет он.

Его голос отдается эхом в моей голове. Саймон берет меня за руку и ведет вперед, как будто мы собираемся танцевать. Но он выводит меня из бального зала, вверх по лестнице, подальше от толпы гостей. И мы приходим в маленькую комнатку на чердаке, спальню какой-то горничной, видимо. Здесь почти темно, горит всего одна свеча. Я словно полностью лишилась воли. Я опускаюсь на кровать, восхищаясь тем, как выглядят мои руки в свете свечи, смотрю на них так, будто они мне не принадлежат. Саймон видит, что я уставилась на собственные руки. И начинает расстегивать мои перчатки. И целует тонкие голубые вены, показавшиеся на свет.

Я хочу сказать ему, чтобы он прекратил. Туман абсента слегка развеялся. Я наедине с Саймоном. Он целует мое обнаженное запястье. Нам не следует здесь находиться. Не следует.

— Я… я хочу вернуться.

— Тсс, Джемма…

Он снимает с меня перчатку. Открывшаяся кожа руки рождает странное ощущение.

— Ты нравишься моей матери. Мы могли бы стать отличной парой, ты так не думаешь?

Думать? Я не могу думать. Саймон начинает снимать вторую перчатку. Все мое тело выгибается, напрягается. Ох, боже, это действительно происходит… действительно происходит! Поверх плеча Саймона я вижу, как комната начинает мерцать, мое тело застывает… близится видение, которое я не в силах остановить. Последнее, что я слышу, — это встревоженный голос Саймона: «Джемма, Джемма!» — и лечу, лечу вниз, все в ту же черную дыру.

Три девушки в белом. Они висят в воздухе за спиной Саймона. «Мы нашли его. Мы нашли Храм. Смотри и увидь…»

Я стремительно мчусь за ними через сферы, к вершине какого-то холма. Я слышу чьи-то крики. Быстро, мы движемся очень быстро. Холм исчезает, я вижу самый величественный и прекрасный собор, какой только можно вообразить. Он мерцает, словно мираж. Храм.

— Скорее… — шепчут девушки. — Пока они не нашли его…

Позади них собираются темные облака. Ветер развевает волосы девушек, бросая пряди на бледные изможденные лица. Что-то приближается. Что-то надвигается из-за их спин. Оно поднимается, вздымаясь над ними, как темная птица феникс. Огромная черная крылатая тварь. Девушки не оглядываются, они ее не видят. Но я вижу. Тварь распахивает крылья, они заполняют собой все небо, и становится видно само существо, похожее на мешанину полных ужаса, вопящих лиц…

И тогда я тоже кричу.

— Джемма! Джемма! — Это голос Саймона, я его слышу, он возвращает меня обратно. Его ладонь прижата к моему рту, она заглушает крик. — Джемма, простите, я виноват. Я не хотел ничего дурного.

Он торопливо подает мне перчатки. Мне требуется время, чтобы окончательно вернуться в полутемную комнату, чтобы осознать, что Саймон целовал мои обнаженные плечи и решил, что я закричала из-за этого. У меня все еще легкий туман в голове от спиртного, но теперь я чувствую себя так, словно вот-вот заболею. Меня рвет в умывальный таз горничной. Саймон спешит подать мне полотенце.

Я подавлена, у меня болит голова. И еще я дрожу с головы до ног и от видения, и от того, что произошло между мной и Саймоном.

— Может, прислать кого-нибудь из прислуги? — спрашивает Саймон.

Он стоит у двери и даже не пытается подойти ближе.

Я качаю головой:

— Нет, спасибо. Я хочу вернуться в зал.

— Да, сейчас вернемся, — говорит Саймон, испуганный и в то же время испытывающий облегчение.

Мне хочется объяснить ему все, но как я могу это сделать? И мы молча спускаемся по лестнице. На первом этаже он меня оставляет. Звонит колокольчик, приглашая к ужину, и я сливаюсь с толпой дам.

Ужин тянется очень долго, и постепенно, перекусив, я становлюсь сама собой. Саймон к ужину не явился, а я, по мере того как проясняется у меня в голове, все больше и больше смущаюсь. Я вела себя крайне глупо, решив выпить абсента, позволив Саймону увести меня невесть куда. И еще это ужасающее видение! Но я все-таки увидела Храм. Я видела его! Он был совсем близко. Конечно, это не окончательно меня утешило, но все же это приятно, и я намеревалась стойко держаться за это воспоминание.

Мистер Уортингтон предлагает гостям выпить за Рождество. Всем представляют Энн, просят ее спеть. Она поет, и все ей аплодируют, причем Том — громче всех, он еще и кричит: «Браво!» Гувернантка приводит сонную Полли, крепко сжимающую в руках куклу.

Адмирал Уортингтон подзывает к себе девочку.

— Сядь ко мне на колени, детка. Я ведь твой старый добрый дядюшка, правда?

Полли карабкается к нему на колени и застенчиво улыбается. Фелисити наблюдает за ними с кривой мрачной усмешкой. Я поверить не могу, что Фелисити может вести себя настолько по-детски и ревновать к ребенку. Что с ней происходит?

— И что? — говорит мистер Уортингтон. — Это вся награда твоему дядюшке? Поблагодари-ка меня по-настоящему, поцелуй меня!

Ребенок ежится, взгляд девочки обегает гостей. Но на нее все смотрят с одним и тем же выражением: «Давай-давай, поцелуй его!» Полли сдается и целует адмирала Уортингтона в ухоженную щеку. По комнате плывет одобрительный гул голосов: «Ах, как это мило!», «Как они дивно выглядят вместе!», «Видите, лорд Уортингтон, ребенок любит вас, как родного отца», «Какой он добрый человек!»…

— Папа, — говорит Фелисити, вставая, — уже очень поздно. Полли давно пора лежать в постели.

— Сэр?..

Гувернантка вопросительно смотрит на адмирала Уортингтона, ожидая распоряжения.

— Да, конечно. Иди с ней, Полли, детка. Я попозже приду и осыплю тебя волшебной пудрой, чтобы тебе снились только хорошие сны.

Фелисити останавливает гувернантку:

— О, позвольте мне самой уложить нашу Полли!

Гувернантка слегка наклоняет голову:

— Как пожелаете, мисс.

Мне это не нравится. С чего бы вдруг Фелисити захотелось остаться наедине с Полли? Она ведь не собирается причинить вред ребенку? Извинившись, я выскальзываю из столовой, чтобы последовать за подругой и малышкой. Фелисити ведет Полли наверх, в детскую. Я останавливаюсь за дверью. Фелисити наклоняется к малышке, кладет руки на хрупкие плечи девочки.

— А теперь, Полли, ты должна кое-что мне пообещать. Пообещай, что запрешь дверь изнутри, прежде чем ляжешь в постель. Обещаешь?

— Да, кузина.

— И ты должна запирать дверь каждый вечер. Не забудь об этом, Полли. Это очень важно.

— Но почему, кузина?

— Да потому, что так к тебе не проберутся монстры!

— Но если я запру дверь, дядя не сможет обсыпать меня волшебной пудрой.

— Я сама это сделаю за него, Полли. А ты не должна впускать дядю в свою комнату.

Я ничего не понимаю. Почему Фелисити так настаивает на том, что ее отец не должен заходить в комнату Полли? Что может адмирал сделать такого, что…

Ох, боже… Внезапное чудовищное понимание нарастает во мне, как огромная птица, медленно раскрывающая крылья правды, бросающая ужасную тень…

«Ты не должна входить к ней без особой необходимости».

«Да. Да, адмирал».

«Как вы полагаете, в людях действительно живет некое зло, которое заставляет их поступать так или иначе?»

Я отступаю в тень, когда Фелисити выходит из комнаты Полли. Она останавливается, прислушиваясь, как щелкает замок. Фелисити кажется такой маленькой… Она подходит к лестнице, и я выхожу ей навстречу, изрядно ее удивляя.

— Джемма! Ох, как ты меня испугала! У тебя не звенит в ушах? Я никогда больше не стану пробовать абсент, клянусь! А почему ты не с гостями?

— Я слышала, что ты сказала Полли, — говорю я.

В глазах Фелисити вспыхивает вызов. Но теперь я не боюсь ее.

— В самом деле? О чем это ты?

— А на твоей двери не было замка? — спрашиваю я.

Фелисити судорожно вздыхает.

— Не понимаю, о чем ты говоришь, но думаю, тебе в любом случае стоит замолчать, — резко произносит она.

Я кладу руку на ее плечо, но она отшатывается.

— Прекрати! — шипит моя подруга.

— Ох, Фелисити, мне так жаль…

Она трясет головой и отворачивается, чтобы я не видела ее лица.

— Ты не понимаешь, каково это на самом деле, Джемма. Но он ни в чем не виноват. Вина только на мне. Я сама пробудила в нем это. Он так сказал.

— Фелисити, твоей вины в этом уж точно нет!

— Я знала, что ты не поймешь.

— Я понимаю, что он твой отец.

Фелисити наконец смотрит на меня; ее лицо залито слезами.

— Он не хотел ничего такого. Он любит меня. Он так говорил.

— Фелисити…

— Это ведь кое-что значит, правда? Кое-что значит…

Она подавляет рыдания, прижав ладонь ко рту, как будто стараясь поймать горестные звуки, затолкать их обратно…

— Отцы должны защищать своих детей.

Глаза Фелисити загораются. Она тычет в меня пальцем.

— Ты такой большой знаток в этом? Скажи-ка, Джемма, как твой отец может защитить тебя, накурившись опиума?

Я слишком потрясена, чтобы ответить.

— Ведь его именно поэтому нет здесь сегодня? Он вовсе не болен. И прекрати притворяться, что все прекрасно, когда ты отлично знаешь, что это не так!

— Но это совершенно другое дело!

— Ты просто слепа! Ты видишь только то, что тебе хочется видеть! — Она обжигает меня взглядом. — А ты знаешь, каково это — ощущать себя бессильной? Нет, конечно же, не знаешь. Ты ведь у нас великая Джемма Дойл. Ты владеешь силой, ты захватила ее всю, разве нет?

Мы еще долго стоим на месте, бешено глядя друг на друга, не говоря ни слова. Фелисити не имеет права нападать на меня вот так. Я ведь пытаюсь помочь. Но сейчас я думаю лишь об одном: что никогда больше не захочу видеть Фелисити. Я молча поворачиваюсь и начинаю спускаться по лестнице.

— Да-да, иди! Исчезай! Ты постоянно то приходишь, то уходишь. А мы вынуждены торчать здесь. Думаешь, он будет любить тебя, если узнает, кто ты такая? Да ему на самом деле на все плевать, кроме того, чего ему хочется!

Я не понимаю, кого она имеет в виду — Саймона или моего отца. Я спускаюсь вниз, а Фелисити остается в тени на верхней площадке лестницы.

Бал закончился. В дверях суета. Подъезжают экипажи, все прощаются, желая друг другу доброй ночи, гости шагают по бальному мусору — конфетти, крошки, забытые танцевальные карточки, осыпавшиеся лепестки цветов… Джентльмены чересчур пылко целуют руку миссис Уортингтон, их голоса звучат излишне громко. Жены подталкивают их вперед вежливо, но решительно: «Наша карета уже ждет, мистер Джонсон!» За ними тянутся следующие. Кое-кто из молодых людей мечтательно смотрит в никуда, успев влюбиться за время бала; другие уносят с собой разбитые сердца, оставив в особняке разрушенные надежды, и на их лицах дрожат напряженные улыбки…

Персиваль спрашивает, можно ли ему как-нибудь приехать к нам с визитом. Саймона я не вижу. Похоже, Миддлтон просто сбежал, даже не попрощавшись.

У меня в голове все перепуталось — Картик, Саймон, Фелисити, отец… Счастливого Рождества. Благослови нас Господь, всех до единого.

Но в видении я все же нашла Храм.

И мне хочется кому-нибудь рассказать об этом.

ГЛАВА 39

Проходят два несчастных одиноких дня, прежде чем я набираюсь храбрости навестить Фелисити, под тем предлогом, что должна вернуть ей книгу.

— Простите, мисс, я должен сначала узнать, дома ли она.

Дворецкий смущенно берет у меня бабушкину визитную карточку, на которой я аккуратно добавила свое имя. Очень быстро он возвращается и протягивает мне карточку.

— Прошу прощения, мисс. Похоже, мисс Уортингтон недавно уехала куда-то.

Я возвращаюсь обратно по дорожке к карете. Оглянувшись и посмотрев наверх, я вижу лицо Фелисити в окне. Она тут же скрывается за занавеской. Она дома, но решила меня оскорбить, отказав в приеме.

Я подхожу к карете, когда из дома выбегает Энн и догоняет меня.

— Джемма, мне очень жаль… я уверена, она не хотела ничего плохого. Ты ведь знаешь, на нее иногда находит.

— Это ее не извиняет, — отвечаю я. Энн выглядит взволнованной. — Что у тебя случилось?

— Я получила сообщение от кузины. Кто-то не поленился написать ей, чтобы уточнить, в каком именно родстве я состою с герцогом Честерфилдом. Джемма, меня разоблачат!

— Ничего подобного.

— Так и будет! И как только Уортингтоны узнают, кто я такая, что я их обманула… Ох, Джемма! Я погибла!

— Не говори миссис Уортингтон об этой записке кузины.

— Да она и так злится из-за платья. Я подслушала, как она говорила Фелисити, что это было такое хорошее платье, а теперь оно погублено, потому что его перешили на меня. Я не должна была поддаваться на уговоры Фелисити. А теперь… Я погибну навсегда, Джемма!

Энн вне себя от страха и тревоги.

— Мы это исправим, — говорю я, хотя и не представляю, как можно это сделать. В окне наверху я снова вижу Фелисити. Слишком многое нужно исправлять. — Не передашь ли Фелисити кое-что от меня?

— Конечно, — стонет Энн. — Если меня саму не выгонят сию минуту…

— Не могла бы ты сказать ей, что я видела Храм? Прошлой ночью, на балу, у меня было видение.

— Ты видела Храм?!

— Три девушки в белом показали мне дорогу к нему. Скажи ей, что как только она будет готова, мы вернемся в сферы.

— Скажу, — клятвенно заверяет меня Энн. — Джемма…

Ох, только бы она не начала все сначала! Мне этого не выдержать.

— А ты не расскажешь обо всем… обо мне… Тому?

Если Том обо всем узнает, не представляю, кого он возненавидит больше — Энн или меня.

— Не беспокойся. Твоя тайна умрет со мной.

Мне не хочется возвращаться домой. Состояние отца стремительно ухудшается, он требует опиум, любое обезболивающее, чтобы избавиться от терзающей его боли. Том сидит перед дверью его спальни, положив длинные руки на согнутые колени. Он небрит, под глазами залегли темные круги.

— Я принесла тебе чаю, — говорю я, протягивая ему чашку. — Как он?

Будто отвечая на мой вопрос, отец за дверью стонет. Я слышу, как он мечется, кровать поскрипывает под его весом. Он негромко рыдает, вскрикивает… Том сжимает голову ладонями, словно пытается выдавить из черепа все мысли.

— Я потерпел неудачу, Джемма. Я его предал.

На этот раз я готова поддержать брата.

— Нет, Том, это не так.

— Может, мне не следует быть врачом.

— Конечно, следует! Энн считает, что ты будешь одним из лучших психиатров Лондона, — говорю я, надеясь приободрить его.

Так тяжело видеть брата — нетерпимого, высокомерного, непреклонного Тома — в таком раскисшем состоянии… Он ведь единственная постоянная величина в моей жизни, пусть даже и постоянно раздражающая.

Том глуповато ухмыляется.

— Мисс Брэдшоу так сказала? Она очень добра. И богата заодно. Но, понимаешь ли, когда я просил тебя поискать мне подходящую девушку с состоянием, я пошутил. А ты восприняла мои слова всерьез.

— Ну, что касается состояния… — начинаю я.

Но как мне объяснить все Тому? Надо было рассказать ему раньше, пока дело не зашло так далеко, но я не могла заставить себя признаться, что Энн никакая не наследница, а просто добрая, полная надежд душа, для которой Том стал целым миром…

— Она богата в другом смысле, Том. Запомни это.

Отец громко стонет, и Том дергается, как будто готов выпрыгнуть из собственной кожи.

— Я не в силах этого выносить… Наверное, нужно дать ему что-нибудь… немного бренди, или…

— Нет. Почему бы тебе не пойти прогуляться или съездить в свой клуб? А я посижу с ним.

— Спасибо, Джемма.

Поддавшись порыву, Том целует меня в лоб. На коже остается теплая точка.

— Только не поддавайся на его уговоры. Я знаю, вы, леди, слишком мягкосердечны… слишком добры, чтобы стать настоящими стражами.

— Иди уже, — говорю я. — Убирайся!

В комнате отца царят сиреневатые сумерки. Отец стонет и корчится на кровати, превращая простыни в бесформенные комья. В воздухе пахнет потом. От пота отец промок насквозь, простыни прилипли к телу.

— Привет, папа, — говорю я, задергивая занавески и зажигая лампу.

Я наливаю стакан воды и подношу к его губам, побелевшим, потрескавшимся. Отец делает несколько судорожных глотков.

— Джемма, — хрипит он. — Джемма, милая… помоги мне…

«Только не плакать, Джемма! Будь сильной!»

— Хочешь, я тебе почитаю?

Отец хватает меня за руку.

— Мне такие ужасные кошмары снятся! И такие живые, что я не знаю, сплю или бодрствую.

— И что это за сны?

— Разные твари. Они рассказывают мне чудовищные истории о твоей матери. Что она была не той, за кого себя выдавала. Что она была колдуньей, волшебницей, творившей разные злодеяния. Моя Вирджиния… моя жена…

Он умолкает, захлебнувшись рыданиями. У меня падает сердце. Только не отец! Оставьте моего отца в покое, уроды!

— Моя жена была сама добродетель. Она была благородной женщиной. Хорошей, доброй женщиной!

Отец смотрит мне в глаза.

— Они говорят, это ты во всем виновата. Все это только из-за тебя.

Я пытаюсь вздохнуть, но это удается с большим трудом. Взгляд отца смягчается.

— Но ты ведь моя милая доченька, моя добрая девочка, ведь так, Джемма?

— Да, — шепчу я, — конечно.

Он крепко сжимает мою руку.

— Мне не вынести ни минуты больше все это. Будь доброй, Джемма. Найди ту бутылочку. Пока кошмары не напали на меня снова…

Моя решимость слабеет. Я уже не так уверена в себе, а мольбы отца становятся все настойчивее, его залитое слезами лицо обращено ко мне, голос прерывается от рыданий…

— Пожалуйста, прошу тебя! Мне этого не вынести…

Маленькая капля слюны выскальзывает из уголка его потрескавшихся губ.

Мне кажется, я вот-вот сойду с ума. Разум моего отца, как и у Нелл Хокинс, оказался слишком слаб. А теперь еще те твари добрались до него, проникли в его сны. Они не дадут ему покоя, и это из-за меня. Все это — моя вина. Я должна исцелить отца. Сегодня же я отправлюсь в сферы и не покину их, пока не отыщу Храм.

Но я не допущу, чтобы отец страдал, пока я буду там.

— Тише, тише, папа… Я тебе помогу, — говорю я.

Подобрав юбку неприлично высоко, я бегу в свою комнату и нахожу коробку, в которой спрятала пузырек с опиумом. И поспешно возвращаюсь к постели отца. Он стискивает в кулаках край простыни, качает головой, как фарфоровый болванчик, он корчится от боли и потеет…

— Вот, папа. Держи!

Я подношу пузырек к его губам. Он проглатывает опиум, как умирающий от жажды пьет воду.

— Еще! — умоляюще произносит он.

— Тсс… больше нет.

— Но этого мало! — кричит он. — Этого мало!

— Потерпи еще немножко.

— Нет! Убирайся! — почти визжит отец и начинает биться лбом об изголовье кровати.

— Отец, прекрати!

Я обхватываю ладонями его голову, чтобы он не расшибся слишком сильно.

— Ты ведь моя добрая малышка, Джемма, — шепчет отец.

Его веки дергаются. Руки слабеют. Он проваливается в опиумный туман.

Я надеюсь, что поступила правильно.

За дверью раздается голос миссис Джонс:

— Мисс, у вас все в порядке?

Я на ослабевших ногах выхожу из спальни.

— Да, — говорю я, с трудом переводя дыхание. — Мистер Дойл вроде бы заснул. А я только что вспомнила, что должна кое-что сделать. Вы не могли бы немного посидеть с ним, миссис Джонс? Я не задержусь надолго.

— Да, мисс, конечно, — отвечает миссис Джонс.

Снова начинается дождь. Нашей кареты нет, и я беру кэб, чтобы добраться до госпиталя в Бетлеме. Я хочу сказать Нелл Хокинс, что нашла Храм в видении и что он совсем близко. И еще я хочу спросить у нее, как мне найти мисс Мак-Клити. Если Цирцея думает, что может безнаказанно посылать своих прислужников мучить моего отца, она ошибается.

Когда я приезжаю в госпиталь, там царит ад кромешный. Миссис Соммерс носится по холлу, заламывая руки. Она выкрикивает что-то неестественно высоким голосом, она чрезвычайно, крайне возбуждена.

— Она делает дурные вещи, мисс! Такие злые, такие дурные вещи!

Пациенты столпились в коридоре, они пытаются понять, что привело к такому шуму и беспорядку. Миссис Соммерс дергает себя за волосы.

— Злая, злая девчонка!

— Ну-ну, Мэйбл, — говорит сиделка, обхватывая миссис Соммерс так, чтобы прижать руки больной к бокам. — В чем дело, что такого случилось? Кто это тут плохо себя ведет?

— Мисс Хокинс! Она злая девчонка!

Тут из глубины коридора доносится ужасный, пронзительный крик. Две пациентки тоже начинают кричать, подражая. Оглушительный режущий звук будто пронзает меня насквозь.

— Праведные небеса, — пугается сиделка. — Что там такое?

Мы мчимся мимо визжащих больных, топот ног по блестящему полу коридора отдается от стен, и вот мы добрались до общей гостиной… Нелл стоит спиной к нам. Перед ней — пустая клетка Кассандры с распахнутой дверцей.

— Мисс Хокинс? Что значит ваш…

Сиделка умолкает, когда Нелл оборачивается к нам, держа в маленьких руках птицу. Зеленые и красные перья в ее ладонях — как водопад цвета. Но вот с головой птицы что-то не так. Она висит под невозможным углом к хрупкому тельцу… Нелл Хокинс свернула шею Кассандре.

— Ох, Нелл! — восклицает сиделка. — Что же вы наделали?

За нашими спинами собирается толпа больных, они напирают, желая рассмотреть происходящее. Миссис Соммерс подходит то к одному, то к другому и громко шепчет:

— Она злая! Злая! Они так и говорили, что она злая! Они так и говорили!

— Нельзя никого запирать в клетку, — безжизненным голосом произносит Нелл Хокинс.

Сиделка, вне себя от ужаса, повторяет:

— Что же вы наделали?!

— Я ее освободила.

Похоже, Нелл наконец замечает меня. Она улыбается так жалобно, что мое сердце готово разорваться.

— Она идет за мной, леди Надежда. А потом она придет и за тобой.

Два крепких санитара входят в гостиную со смирительной рубашкой для Нелл. Они осторожно подходят к девушке и быстро пеленают ее, как младенца. А она и не сопротивляется. Похоже, она вообще ничего не осознает.

И только когда ее проводят мимо меня, Нелл выкрикивает:

— Они собьют тебя с дороги ложными обещаниями! Не сворачивай с истинного пути!

ГЛАВА 40

На следующий день любопытство преодолевает гнев Фелисити. Они с Энн являются ко мне с ответным визитом. Наши лондонские каникулы подходят к концу. Скоро придется возвращаться в школу Спенс. Том тепло приветствует Энн, и та сразу оживляется. За две недели, проведенные в Лондоне, Энн стала более уверенной в себе, как будто поверила наконец, что достойна счастья, и я очень боюсь, что все это плохо кончится.

Фелисити тащит меня в гостиную.

— Мы никогда больше не должны говорить о том, что произошло на балу! Но это в любом случае не то, что ты думаешь. Мой отец — добрый и любящий человек, и он настоящий джентльмен. Он никогда и никому не причинит вреда!

— А как насчет Полли?

— А что насчет Полли? — переспрашивает Фелисити, внезапно глядя мне прямо в глаза. Ох, каким ледяным бывает ее взгляд! — Ей повезло, что мы взяли ее в дом. У нее будет все, чего ей захочется, — лучшие гувернантки, школы, наряды, со временем — выезды в свет. Это куда лучше, чем сиротствовать у каких-то совсем дальних родственников.

Значит, цена ее дружбы — мое молчание.

— Так что же, договорились? — резко спрашивает Фелисити.

К нам присоединяется Энн.

— Я что-то пропустила?

Фелисити ждет моего ответа.

— Нет, — говорю я, обращаясь к Энн.

Напряженные плечи Фелисити расслабляются.

— Похоже, нам не грозит скука на каникулах. Джемма знает, как найти Храм!

— Да, мне кажется, я его видела.

— Ну и чего мы тогда ждем? — говорит Энн. — Вперед!

Сад выглядит почти неузнаваемым. Он зарос сорняками — толстыми, сухими, высокими. В колючей траве, прямо на виду, лежит полусгнивший трупик какого-то небольшого зверька, кролика или дикобраза… Над ним вьются мухи. Они громко, пугающе жужжат.

— Ты уверена, что мы попали именно в сад? — спрашивает Энн, оглядываясь по сторонам.

— Да, — отвечаю я. — Смотрите, вон серебряная арка.

Арка слегка потускнела, но это она.

Фелисити находит камень, под которым Пиппа спрятала ее вооружение, и перекидывает ремень колчана со стрелами через плечо.

— А Пиппа где?

Из зарослей кустов выходит прекрасное животное. Оно представляет собой нечто среднее между ланью и пони, у него длинная шелковистая грива и пятнистая шкура лилового оттенка.

— Привет, — говорю я.

Существо делает осторожный шаг в нашу сторону и замирает, принюхиваясь. Потом всхрапывает, как будто уловив в воздухе что-то тревожное. И вдруг бросается бежать, а из кустов кто-то выскакивает с громким воинственным криком.

— Прячьтесь! — кричу я, толкая подруг в густые заросли сорняков.

Прекрасное животное падает на землю, отчаянно крича. До нас доносится тошнотворный хруст костей, а потом наступает тишина.

— Что это такое, кто на него напал? — шепотом спрашивает Энн.

— Не знаю, — отвечаю я.

Фелисити берет лук на изготовку, и мы крадемся следом за ней к краю зарослей. Кто-то согнулся над животным, тело прекрасного существа разодрано сбоку…

Фелисити вскидывает лук.

— Эй, ты! Замри!

Хищник оглядывается. Это Пиппа… ее лицо залито кровью убитого животного. И я могу поклясться, что на мгновение ее глаза стали голубовато-белыми и звериная жажда исказила такое милое лицо…

— Пиппа? — растерянно произносит Фелисити, опуская лук. — Что ты делаешь?

Пиппа встает. Ее платье истрепано, волосы в полном беспорядке.

— Мне пришлось это сделать. Он собирался напасть на вас.

— Нет, не собирался, — возражаю я.

— Да! — бешено кричит Пиппа. — Ты не знаешь этих тварей!

Она шагает ко мне, и я инстинктивно отступаю. Пиппа срывает одуванчик и протягивает его Фелисити.

— А мы поплывем опять по реке? Мне так нравится на воде. Энн, я знаю одно место, где магия невероятно сильна. Мы можем сделать тебя такой прекрасной, что все твои тайные желания осуществятся!

— Мне хотелось бы стать красивой, — кивает Энн. — Но, конечно, после того, как мы найдем Храм.

— Энн! — предостерегающе произношу я.

Вообще-то мне не следовало этого делать. Просто само слетело с языка.

Пиппа переводит взгляд с Энн на Фелисити, потом на меня.

— Так вы уже знаете, где он?

— Джемма видела его в ви…

— Нет, — перебиваю я Фелисити. — Пока что не знаем.

Глаза Пиппы наполняются слезами.

— Вы знаете, где он! И вы не хотите, чтобы я пошла с вами!

Она совершенно права. Я боюсь Пиппу, точнее, боюсь того существа, в которое она превратилась.

— С чего ты взяла? Конечно, мы хотим, чтобы ты пошла с нами, ведь так? — Фелисити смотрит на меня.

Пиппа срывает другой одуванчик и превращает его в месиво. И обжигает меня взглядом.

— Нет, она не хочет! Я ей не нравлюсь! И никогда не нравилась!

— Это неправда, — возражаю я.

— Правда! Ты всегда мне завидовала! Ты завидовала моей дружбе с Фелисити! И ты завидовала тому, как тот индийский красавец, Картик, смотрел на меня, как будто желал меня! Ты меня ненавидела за это! И не трудись отрицать, у тебя все на лице написано!

Она пронзила меня насквозь этой правдой и отлично это знает.

— Не говори глупостей, — бормочу я.

Мне трудно дышать.

Пиппа смотрит на меня глазами раненого олененка.

— Ну да, конечно, о таком не следует говорить вслух…

— Ты… ты сама решила съесть здешние ягоды, — наконец выпаливаю я. — Ты сама решила остаться!

— Ты меня бросила здесь, умирать в реке!

— Я не могла сражаться с убийцей, посланным Цирцеей, с той темной тварью! Но я вернулась за тобой.

— Разберись в том, чего ты на самом деле желаешь, Джемма! Хотя в глубине сердца ты знаешь ответ. Ты оставила меня здесь с той тварью. И если бы не я, ты бы так и не узнала…

Она умолкает.

— Она бы не узнала чего? — спрашивает Энн.

— Никогда бы не узнала, что они ее ищут! Это я предупредила тебя, Джемма, предупредила во сне!

— Но ты ведь говорила, что ничего не знала об этом! — горестно восклицает Фелисити. — Ты лгала! Ты лгала мне!

— Фелисити, пожалуйста, не сердись! — просит Пиппа.

— А почему ты не предупредила меня раньше? — спрашиваю я.

Пиппа складывает руки на груди.

— А зачем мне рисковать собой и рассказывать тебе обо всем, если ты не хочешь ничего мне пообещать?

Ее логика представляет собой искусно сплетенную паутину, и я в нее попадаюсь.

— Впрочем, неважно, — продолжает Пиппа, поворачиваясь к нам спиной. — Если мне нельзя доверять, так можете поискать Храм без меня. Только потом не прибегайте ко мне за помощью!

— Пиппа! Не уходи! — кричит ей вслед Фелисити.

Я никогда прежде не видела, чтобы Фелисити умоляла кого-то о чем бы то ни было. А Пиппа впервые не откликается на ее зов. Она уходит все дальше и дальше и наконец пропадает из поля нашего зрения.

— Может, надо ее догнать? — неуверенно спрашивает Энн.

— Нет, — отрезает Фелисити. — Если ей нравится вести себя как капризное дитя, так и пусть. Я за ней бегать не стану.

Она крепко сжимает в руке лук.

— Идемте.

Амулет показывает направление, и мы углубляемся в лес, идем мимо чащи, где ждали нас несчастные леди с фабрики, погибшие в огне. Мы следуем указаниям Ока Полумесяца, шагаем по длинной извилистой тропинке, пока не добираемся до двери, что ведет к Пещере Вздохов.

— Почему мы снова здесь оказались? — спрашивает Фелисити.

Я растеряна.

— Не знаю. Похоже, я запуталась в направлениях…

Внезапно Энн замирает на месте, в ее глазах вспыхивает сильный испуг.

— Джемма…

Я оборачиваюсь — и вижу их, плывущих вдоль тропы.

Фелисити тянется к стрелам, но я останавливаю ее руку.

— Все в порядке, — говорю я. — Это те самые девушки в белом.

— Храм уже близко, — шепчут они жужжащими голосами. — Иди за нами…

Они движутся очень быстро. И мы спешим изо всех сил, чтобы не потерять их из виду. Окружающая тропу зелень, похожая на зелень джунглей, сменяется холмистой равниной, время от времени под нашими ногами — горячие пятна песка… Когда мы добираемся до третьего холма, я уже не вижу девушек в белом. Они исчезли.

— Где они? — спрашивает Фелисити.

Она сняла колчан, чтобы растереть затекшее плечо.

— Я не знаю, их не видно, — говорю я, пытаясь отдышаться.

Энн садится на камень.

— Я устала. Как будто мы уже несколько дней идем!

— Может, мы увидим что-нибудь, если поднимемся на холм, — предполагает Фелисити. — Они ведь сказали, что Храм близко. Идем, Энн!

Энн неохотно поднимается, мы карабкаемся по склону холма.

— Вы что-нибудь слышите? — спрашиваю я.

Мы все прислушиваемся; где-то недалеко раздается как будто негромкий плач.

— Птицы? — спрашивает Фелисити.

— Чайки, — говорит Энн. — Мы, похоже, недалеко от воды.

Мы почти на вершине холма. Я предлагаю Энн руку, чтобы помочь ей преодолеть последнюю часть подъема.

— Ну и ну… — выдыхает Энн, окинув взглядом пейзаж.

Перед нами широкое пространство воды, и не слишком далеко от берега — маленький остров. На нем возвышается величественный собор с сине-золотым куполом. Чайки, чьи голоса мы слышали недавно, кружат над ним.

— Да, это он, — говорю я. — Тот, что был в моем видении.

— Мы его нашли! — кричит Фелисити. — Мы нашли Храм!

Спеша угнаться за девушками в белом, я перестала следить за амулетом, проверять курс. А теперь, взглянув на него, вижу, что Око Полумесяца угасло.

— Мы сбились с пути! — пугаюсь я.

— Да какая разница? — возражает Фелисити. — Мы ведь в конце концов нашли Храм!

— Но он не на нашей тропе, — возражаю я. — Нелл предупреждала, что мы должны держаться тропы.

От усталости Фелисити впадает в раздражение:

— Джемма, она просто несла всякую ерунду! Ты следуешь советам абсолютно сумасшедшей особы!

Я поворачиваюсь вокруг себя, верчу амулет так и эдак, надеясь уловить нечто вроде сигнала. Но амулет не оживает.

Энн касается моей руки.

— И в самом деле, Джемма! Мы ведь понятия не имеем, можно ли доверять ее словам. В лучшем случае она просто душевнобольная. В худшем — может служить Цирцее. Мы не знаем!

— Ты даже и того не можешь знать, стоит ли доверять этому амулету! — настаивает Фелисити. — Если подумать, куда он нас завел? К неприкасаемым? К тем сгоревшим девицам в зарослях? А в тот вечер, когда мы были в опере? Нас чуть не убили те ужасные охотники!

Энн кивает.

— Ты сама говорила, что девушки в белом приходили к тебе в видении. Они показали тебе Храм, и вот он, пожалуйста!

Да, вот только… Этот храм стоит не на тропе. Нелл предупреждала, что нас постараются увести с истинного пути. Нелл, в безумном гневе задушившая попугаиху, пытавшаяся и меня тоже придушить… «Не доверяй ей», — говорили девушки в белом. Но Картик говорил, что доверять нельзя никому и ничему в сферах. Я уже вообще не знаю, чему верить.

Собор на острове выглядит так, словно он воздвигнут много лет назад. Это должен быть нужный нам Храм. А чем еще он может оказаться? Внизу, у берега, покачивается на волнах лодка, как будто нас здесь ждали.

— Джемма? — окликает меня Фелисити.

— Да, — говорю я, пряча амулет. — Это должен быть Храм.

Фелисити, взвизгнув, пускается вниз по склону, к лодке. Вдали красуется величественный собор, маня нас тысячами огней. Мы отвязываем лодку и отталкиваемся от берега, мы гребем, направляясь к острову.

От воды поднимается туман. Внезапно темнеет. Крики чаек звучат со всех сторон. Полоса воды, отделяющей нас от Храма, оказывается куда шире, чем мы думали. Я вглядываюсь сквозь дымку — и собор кажется мне простыми развалинами. Желтая луна видна сквозь высокое пустое окно, ее свет поблескивает в осколках стекол, оставшихся в рамах, и ночное светило выглядит как маяк, зовущий заплутавшие корабли. Я зажмуриваюсь — а когда вновь открываю глаза, собор стоит передо мной все так же величественно, это гигантское каменное сооружение со шпилями и огромными готическими окнами.

— Он выглядит совсем пустым, — говорит Фелисити. — Да я и представить не могу, чтобы в нем кто-то жил.

Мне хочется сказать: «Кто-то или что-то».

Мы вытаскиваем лодку на берег. Храм стоит высоко на холме. Чтобы добраться до него, нам нужно миновать крутую лестницу, высеченную прямо в скале.

— Как вы думаете, сколько здесь ступеней? — спрашивает Энн, окидывая взглядом лестницу.

— Пока не пересчитаем, не узнаем, — говорю я, начиная подъем.

Это трудное предприятие. На полпути вверх Энн вынуждена сесть и отдышаться.

— Мне не добраться туда, — пыхтит она.

— Доберешься, — говорю я. — Осталось совсем немного. Посмотри-ка!

— Ох! — изумленно вскрикивает Энн.

Огромная черная птица проносится совсем рядом с ней и садится на ступени неподалеку. Это вроде бы крупный ворон. Птица громко каркает, и у меня по рукам бегут мурашки. К первой птице подлетает вторая. Парочка, похоже, подгоняет нас, требуя двигаться дальше.

— Идемте, — говорю я. — Это всего лишь птицы.

Мы проходим мимо птиц и наконец добираемся до конца лестницы. Здесь мы видим перед собой огромные золотые двери. На их филенках вырезаны самые прекрасные в мире цветы.

— Какая прелесть! — говорит Энн.

Она касается пальцами лепестков — и двери распахиваются.

Собор просторен, потолок парит где-то высоко-высоко над нами. Вокруг горят факелы и свечи.

— Эй, есть тут кто-нибудь? — зовет Энн.

Ее голос рождает эхо: «Будь… будь… уть…»

На полу из мраморных плиток выложен красный цветочный узор. Когда я резко поворачиваю голову, цветы вдруг кажутся мне грязными и потрескавшимися, плитки — отбитыми по краям. Я моргаю — и все снова сверкает и ошеломляет красотой.

— Вы видите что-нибудь? — спрашиваю я подруг.

«Будь… будь… уть…»

— Нет, — отвечает Энн. — Погоди-ка, а это что такое?

Энн протягивает руку к чему-то на стене. Кусок камня рушится на пол. Что-то, подпрыгивая, катится по полу и останавливается у моих ног. Череп.

Энн содрогается всем телом.

— Зачем эта штука здесь?

— Не знаю…

Волосы у меня на затылке шевелятся от страха. Глаза играют со мной шутку, снова видя разбитые, грязные плитки пола. Прекрасный собор дергается, как в судороге, величественная красота рассыпается. На какую-то секунду я вижу совсем другое: это осыпавшаяся, развалившаяся оболочка, остов здания, и разбитые окна наверху смотрят зловеще, как пустые глазницы черепа.

— Думаю, нам лучше уйти отсюда, — шепотом говорю я подругам.

— Джемма! Энн!

Голос Фелисити звучит высоко и пронзительно от испуга. Мы бежим к ней. Она поднесла свечу почти вплотную к стене. И мы видим… В стену вделаны кости. Сотни костей. Страх во мне все нарастает и нарастает.

— Это не наш Храм, — говорю я, уставившись на кости чьей-то руки, крепко вмазанные в промежуток между крошащимися камнями.

Осознав положение вещей, я холодею с головы до ног. «Держись пути, девица».

— Они увели нас с тропы, как и говорила Нелл Хокинс.

Над нами что-то быстро пролетает. По куполу проносятся тени.

— Что это? — Энн хватает меня за руку.

— Я не знаю.

«Знаю… знаю… знаю…»

Фелисити нащупывает стрелу в колчане за спиной. Движение и шорох начинаются с другой стороны. И теперь как будто ближе.

— Уходим, — шепчу я. — Быстро!

Внезапно вокруг нас начинается движение. Под золотым куполом проносятся тени, похожие на гигантских летучих мышей. Мы уже почти у двери, когда слышим это: высокий пронзительный вой, от которого у меня леденеет кровь.

— Бежим! — кричу я.

Мы несемся к выходу, под нашими ботинками трещат осколки разбитого мозаичного пола. Но мы все равно слышим ужасающие вопли, рычание, лай…

— Бегом, бегом! — кричу я.

— Смотри! — резко выкрикивает Фелисити.

Тьма в вестибюле собора шевелится. И что бы там ни кружило в воздухе над нами, оно теперь опустилось между нами и дверью, и мы в ловушке. Визгливый вой затихает, сменившись низким утробным голосом, который ритмично бормочет:

— Куколки, куколки, куколки…

Они выходят из теней — с полдюжины или около того самых нелепых, гротескных существ, каких я только видела. Все до единого одеты в изодранные грязные белые балахоны, наброшенные поверх древних кольчуг, у всех башмаки с острыми металлическими носками. У одних — длинные перепутанные волосы, падающие на плечи. У других головы обриты наголо, и на коже видны свежие кровоточащие порезы. У одного особо страшного духа на голове красуется полоска волос, она тянется от центра лба через затылок к вороту. Руки этого существа обхватывают браслеты, а на шее — ожерелье из косточек человеческих пальцев. И это существо, видимо вожак стаи, выступает вперед.

— Привет, куколки, — говорит он, зловеще ухмыляясь.

Он протягивает руку. Ногти выкрашены черной краской. На мускулистых руках — отчетливые черные линии, рисунок изображает колючие стебли, они вьются кольцом. И заканчиваются у локтей, и дальше до самых плеч вытатуированы жирные красные цветки. Маки.

В памяти всплывают слова Нелл Хокинс: «Бойся Маковых воинов».

ГЛАВА 41

Тени движутся. Их все больше. Намного больше. Высоко над нами они сидят на перилах галереи и на стропилах, как стая горгулий. Одна тварь набросила цепь на резное украшение на стене и раскачивается на этой цепи, как маятник. Мне страшно взглянуть на мужчину, стоящего передо мной, но наконец я решаюсь — и смотрю в глаза, обведенные ломаной черной линией. Это все равно что смотреть на ожившую маску Арлекина.

У меня пересыхает в горле. Я с трудом выдавливаю из себя слова приветствия:

— К-как де-дела?

— Какие дела, куколка?

Остальные хохочут над его ответом, и я холодею с головы до ног.

Он делает шаг, приближаясь ко мне. Он держит грубый меч, которым пользуется как тростью, пальцы крепко сжимают рукоятку. На каждом пальце — по кольцу.

— Простите, что мы вторглись сюда…

У меня слишком пересохло во рту. Я не в силах выговорить больше ни слова.

— Мы заблудились, — хрипит Фелисити.

— А разве все мы не заблудились, куколка? Разве все мы не заблудились? Меня зовут Азрил, я — рыцарь мака, как и все мы. О, да вы ведь не сказали нам своих имен, прелестные леди!

Мы молчим.

Азрил прищелкивает языком.

— Ну, это не так уж и важно. Что это у нас такое? Ага, вижу, у вас есть друзья среди лесного народа.

Он забирает из рук Фелисити лук и стрелу и кладет на пол.

— Глупые куколки. И чего вы им там наобещали?

— Это просто подарок, — говорит Фелисити.

Толпа шипит и бормочет: «Лжет, лжет, лжет, лжет…»

Азрил усмехается.

— В сферах не бывает подарков, куколка. Каждый рассчитывает что-то получить взамен. Да и что собиралась делать такая сладкая малышка с таким страшным подарком? Скажите мне, куколки, скажите, что вы здесь искали? Вы думали, это Храм?

— Какой Храм? — нервно произносит Фелисити.

Азрил смеется.

— Какая храбрая! Будет почти жаль свернуть тебе шею. Почти.

— А если бы мы искали именно Храм? — спрашиваю я, чувствуя, как бешено колотится сердце.

— Ну, куколка… Мы должны не пустить вас туда.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Разве ты связала уже магию? Нет, куколка. Тогда никто бы тут не бродил. Не с кем было бы поиграть.

— Но мы здесь не для того, чтобы связать магию, — лгу я. — Мы хотим того же, чего и вы, получить ее частицу.

— Ложь, ложь, ложь, ложь…

— Тсс!..

Азрил разводит руки, шевеля пальцами.

— Маковые воины знают, зачем вы пришли. Мы знаем, что одна из вас — высокая госпожа. Мы чуем скрытую в ней магию.

— Но… — начинаю я, пытаясь найти способ образумить его.

Он прижимает палец к моим губам.

— Тсс, нет смысла торговаться! Не с нами. Как только мы вас сломаем, куколки, мы высосем всю магию до последней капельки. Жертвоприношение. Это даст нам воистину свирепую силу.

— Но она вас погубит, — шепчет Энн.

— Мы уже погибли, куколка. Нет смысла рыдать над пролитой кровью. А теперь… кто из вас хочет стать первой жертвой?

Азрил смотрит на Фелисити.

— Мы бы отлично могли поиграть вместе, куколка.

Он проводит острым ногтем по щеке Фелисити, оставляя длинный тонкий кровавый след на коже.

— Да. Ты можешь стать отличной дичью, моя хорошенькая малышка. Итак, мы нашли первую жертву.

Он хватает Фелисити за руку — и она в ужасе падает на колени.

— Что я могу тебе дать взамен? — в отчаянии кричу я.

— Дать нам, куколка?

— Чего ты хочешь?

— Сыграть в нашу игру, конечно. Нам нечего искать, не за что бороться. Мы просто играем, соревнуемся.

Он хлопает в ладоши, и две твари хватают Фелисити.

— Подожди! — кричу я. — Это же не спортивно!

Азрил останавливает своих помощников.

— Продолжай, — говорит он мне.

— Ты ведь говорил о спортивной игре?

Азрил ухмыляется, и его лицо от этого становится похожим на маску смерти.

— Ты меня заинтересовала, куколка.

Он кладет ладонь мне на шею, лаская, и шепчет на ухо:

— Расскажи-ка, о какой игре речь?

— Охота, — шепчу я.

Азрил отступает на шаг.

— Что ты делаешь? — нервно спрашивает Энн.

Я не свожу глаз с Азрила. Если мне удастся собрать нас троих вместе, я могу вызвать дверь света, и тогда мы сумеем сбежать от Маковых воинов… Азрил снова хлопает в ладоши и негромко хихикает. Маковые воины вторят ему. Это звучит как птичьи крики, которые мы слышали, пересекая пролив.

— Весьма, весьма спортивная идея. Да-да, мне это нравится. Мы согласны, куколка. От охоты у нас разыграется аппетит. Видишь эту дверь?

Он указывает на железную арочную дверь в другом конце собора.

— Да, — киваю я.

— Она ведет в катакомбы под собором, и еще там пять туннелей. Один из них выводит наружу, на свободу. Возможно, вам удастся его найти. Но это было бы истинной магией, куколки. Можете начинать.

— Да, но нам нужна минутка, чтобы посоветоваться, — говорю я.

Азрил грозит мне пальцем.

— Не будет у тебя времени вызвать дверь, жрица Ордена! — говорит он, словно читая мои мысли. — Да-да, мне все известно об этом. Твой страх впускает меня внутрь.

Он трясет над нами ладонями, как бы рассыпая волшебную пыль, и его браслеты звенят, рождая эхо.

— Посмотрим, сможете ли вы найти туннель. Вперед, куколки! Бегом-бегом-бегом!

Он повторяет это, как благословение.

— Бегом. Бегом. Бегом.

Маковые воины подхватывают: «Бегом. Бегом. Бегом…» Их голоса заполняют весь собор, это уже оглушительный рев…

«Бегомбегомбегом! Бегомбегомбегом! Бегомбегомбегом!..»

Мы с Энн бросаемся вперед, как будто нами выпалили из пушки.

— Фелисити! — кричу я.

Она задерживается на мгновение, чтобы подхватить свой лук и колчан со стрелами.

— Умная куколка! — визжит Азрил. — В храбрости тебе не откажешь!

— Бежим! — кричит Фелисити, догоняя нас.

Мы не тратим времени зря. Мы распахиваем тяжелую дверь и выскакиваем в длинный коридор, на стенах которого горят свечи.

— Дайте мне руки! — кричу я.

— Сейчас? — взвизгивает Фелисити. — Они же совсем близко!

— Тем больше причин смыться поскорее!

Мы соединяем руки, и я пытаюсь сосредоточиться. Самое ужасное, что меня оглушают первобытные вопли и визги, гулко отдающиеся под сводом огромного собора. Твари гонятся за нами. Через секунду-другую они тоже ворвутся в коридор — и у нас не останется ни единого шанса. Я трясусь от страха.

— Джемма, вызови дверь света! Выведи нас! — отчаянно кричит Энн, она на грани истерики.

Я повторяю попытку. Пронзительные голоса сбивают меня, я теряю мысль. Лицо Фелисити искажено страхом.

— Джемма! — стонет она.

— Я не могу, — говорю я. — Не могу сосредоточиться.

Монотонный голос Азрила настигает нас:

— Здесь не будет никакой магии, куколка! Нам ведь предстоит такая интересная игра!

— Они отсекают от нас магию, — говорю я. — Мы должны найти другой выход.

— Нет, нет, нет! — всхлипывает Фелисити.

— Вперед! — кричу я. — Смотрите вокруг внимательно!

Мы шарим руками по стенам туннеля в поисках выхода. Занятие весьма неприятное: ладони натыкаются на осколки костей и зубы. Клочок волос прилипает к пальцам, и меня едва не рвет от страха и отвращения. Энн взвизгивает. Она наткнулась на скелет, вмазанный в стену, — это нечто вроде предупреждения о нашем близком будущем.

— Готовы вы или нет, куколки, мы идем за вами!

Ох, боже… Мои дрожащие пальцы нащупывают какую-то ручку. Это ручка маленькой двери, почти слившейся со стеной.

— Что там? — бормочу я.

Дверь со скрипом открывается, за ней — длинная крутая лестница. Ступени тянутся вдоль стены, заканчиваясь глубоко внизу, в комнате, из которой выходят пять туннелей.

— Сюда! — кричу я.

Фелисити и Энн входят, мы закрываем тяжелую дверь и запираем ее на засов. Я бормочу себе под нос молитву о том, чтобы деревянная палка, которую мы вдвинули в пазы, оказалась достаточно прочной.

— Придерживайтесь за стену! — говорю я.

Энн задевает ботинком камень, и тот летит вниз. Лишь через несколько секунд мы слышим удар… да, падать здесь не стоит. Быстро, но осторожно мы спускаемся. Это похоже на спуск в ад. Факелы бросают зловещий свет на сырые каменные стены. Наконец мы добираемся до конца лестницы. Вокруг нас пять входов в туннели, мы как будто оказались в центре пятиконечной звезды.

По щекам Энн текут слезы, из носа у нее тоже течет.

— А теперь что?

Она взвизгивает, когда Маковые воины начинают колотить в запертую дверь наверху. Они безжалостно разбивают ее, и дерево с оглушительным треском разлетается в щепки.

— Мы должны найти тот туннель, который выведет нас наружу.

— Да, но как его найти? — спрашивает Фелисити.

В туннелях, освещенных факелами, нервно прыгают тени. Пять туннелей. И мы не имеем ни малейшего представления, насколько они длинные… или что ждет в конце.

— Мы должны разделиться. И каждая пойдет по своему туннелю.

— Нет! — отчаянно кричит Энн.

— Тише! Это единственный способ! Проверяем и возвращаемся в центр. Если кто-то находит проход, зовет остальных.

— Нет, нет, я не могу! — рыдает Энн.

— Мы всегда вместе, помнишь? — говорит Фелисити, напоминая о клятве, данной в школе Спенс.

Это было всего две недели назад, но кажется — прошла целая вечность.

— Ладно, хорошо, — сдаюсь я.

Я выдергиваю из крепления на стене факел, и мы входим в полутемный туннель. Пламя освещает всего несколько ярдов туннеля впереди. Еще свет падает на крыс, которые разбегаются у нас из-под ног, и я с трудом подавляю крик. Мы делаем несколько шагов — и упираемся в глухую стену.

— Не то, — говорю я, поворачивая назад.

Пронзительные вопли тварей отдаются от стен. Они как будто отталкиваются от костей умерших, от останков невезучих игроков, проигравших Маковым воинам. Я бы что угодно отдала, лишь бы не слышать ужасных голосов. Дверь над нами продолжает трещать, но, к счастью, пока еще держится.

Огромные черные птицы, которых мы видели вокруг собора, кружат в катакомбах. Несколько уселись на лестнице. Другие спустились вниз и каркают. Второй туннель приводит во второй тупик. Когда мы входим в третий туннель, Энн уже рыдает, не скрывая этого, — а слабый свет факела показывает, что выхода нет и здесь.

Голос Азрила плывет вниз, к нам:

— Я тебя слышу, малышка! Я даже знаю, которую именно — пухленькую… И как вы намерены от меня сбежать, прекрасные закусочки?

— Энн, прекрати реветь!

Фелисити встряхивает Энн, но это не помогает.

— Мы в ловушке! — всхлипывает она. — Они нас найдут. Мы умрем здесь…

Визгливые крики Маковых воинов переходят в рычание и ворчание, это охота наоборот, когда дикий зверь загоняет человека. От их голосов у меня вся кожа покрывается мурашками.

— Тихо, мы найдем выход! — прикрикиваю я на подруг, снова выводя их в центр.

Птиц стало больше. Они просто кишат в воздухе.

— Всего два туннеля осталось! — кричит сверху Азрил.

Откуда он знает? Он ведь даже не стоит у самой двери, не смотрит вниз. Разве что тут есть еще один вход, вход, о котором знают только Маковые воины…

Сердце у меня бьется оглушительно, от страха я едва не теряю сознание, и тут вдруг Фелисити кричит:

— Джемма, твой амулет!

Амулет неясно светится сквозь ткань платья.

Энн перестает рыдать.

— Должно быть, он показывает на выход!

Боже праведный, ну конечно, выход! Я непослушными пальцами пытаюсь вытащить ожерелье, но оно цепляется за кружева. Дернув изо всех сил, я высвобождаю амулет, оборвав цепочку, — но при этом упускаю его. Он летит в сторону, скользит по полу — и исчезает где-то в темноте.

— Надо его найти. Быстрее, помогите мне! — кричу я подругам.

Слишком темно. Мы опускаемся на четвереньки и шарим вокруг руками, пытаясь отыскать что-нибудь светящееся. Сердце бьется все быстрее и тяжелее. Я никогда так не боялась. «Давай, Джемма, давай, найди его, будь умницей! Выгони страх из ума и сердца…»

Что-то слабо мерцает впереди. Металл. Мой амулет!

Я бросаюсь к светящейся точке.

— Я его нашла! — кричу я.

Рука тянется вперед, но я не могу взять амулет. Он за что-то зацепился… Это острый металлический носок башмака. Когда я нащупываю его очертания, у меня вырывается отчаянный вопль. Я поднимаю голову — и в свете факела вижу ухмыляющегося Азрила.

— Нет, это я тебя нашел, сладкая малышка.

ГЛАВА 42

Огромные птицы каркают. Они срываются со ступеней лестницы, хлопая крыльями. Когда они слетают вниз, их формы меняются, птицы превращаются в людей — это Маковые воины, и они окружают нас, отрезая путь к спасению.

Видя мое потрясенное лицо, Азрил поясняет:

— Да, именно Орден наложил на нас такое проклятие, заставил вечно играть. Вот только прошло уже очень много времени с тех пор, как нам доводилось поиграть с такими красавицами. И очень, очень много времени прошло с тех пор, как мы могли навещать ваш прелестный мир и приводить оттуда игрушки.

Он наматывает на палец мои волосы. Его дыхание касается моего уха, когда он наклоняется совсем близко ко мне.

— Очень, очень много времени.

В горле у меня дерет, колени дрожат.

— Не думаю, что он теперь принесет тебе много пользы, — говорит Азрил, опуская безжизненный амулет в мою ладонь. — Ну, так с кем мы поиграем для начала?

Он отходит от меня и останавливается перед Энн.

— По тебе кто-нибудь станет грустить, малышка? Кто-нибудь вздохнет, прольет слезу по еще одной погибшей девственнице? Возможно, и пролил бы, если бы ты была красивейшей из них. Но мы не в волшебной сказке. А ты не красавица. Совсем не красавица.

Энн настолько переполнена ужасом, что как будто впала в транс.

— Наверное, если мы тебя заберем, это будет просто благословением? Никаких больше внутренних терзаний, пока другие получают все, чего им хочется, а то и больше. Незачем терзать собственную плоть. Не нужно сжимать губы, стараясь удержать крик, который рвется наружу, когда над тобой насмехаются.

Энн кивает. Азрил склоняется над ней.

— Да, мы можем со всем этим покончить. Ты избавишься…

— Прекрати! — бешено кричит Фелисити.

Азрил переходит к ней, гладит ее по шее.

— Какой отчаянный дух у этой малышки! Интересно, как долго ты продержишься? Если я переломаю тебе кости и пущу кровь? Неделю? Две? Или… или ты сбежишь в спасительный внутренний мир, как делала каждый раз, когда он прикасался к тебе?

Стыд Фелисити вырывается наружу одной-единственной слезой, сползшей по щеке. Откуда Азрил знает все о ней?

— Заткнись, — шепчет она, и голос выдает ее боль.

— Все эти ночи в твоей комнате… Некуда бежать. Некому довериться. Никто тебя не услышит. А, малышка?

— Прекрати, — шепчет Фелисити.

Он лижет ее щеку.

— И ты приняла все как должное. В глубине души ты сказала себе: «Я сама виновата. Я сама сделала это возможным…»

Фелисити умирает от страха. Я чувствую это. Мы все чувствуем. Как это он сказал? «Я чую твой страх. Он пускает меня внутрь». А нет ли в нашем страхе чего-то такого, что усиливает магию Маковых воинов?

— Фелисити, не слушай его! — кричу я.

— А знаешь что, куколка? Мне думается, ты наслаждалась этим. Ты думала: «Уж лучше так, чем оставаться незамеченной всеми», а? Вот что на самом деле скрывает твой страх. Что ты в конце концов осталась нелюбимой. Так?

Фелисити всхлипывает, не в силах произнести ни слова.

— И тебе совсем не хочется жить с этим, да, куколка? Так стыдно. Так болит сердце. Такое пятно на твоей душе, такая грязь. Почему бы тебе не взять вот это лезвие и не покончить со всем?

Фелисити протягивает руку и берет предложенный кинжал.

— Нет! — кричу я, пытаясь броситься к ней, но меня останавливает Маковый воин.

Азрил продолжает нежно, ласково бормотать, обращаясь к Фелисити, — словно мать, баюкающая младенца.

— Вот так, вот так. Покончи с этим. И вся твоя боль исчезнет навсегда.

— Не впускай его в свои мысли! — говорю я Фелисити. — Они используют твои страхи против тебя! Ты должна быть сильной! Будь сильной!

Сила. Упорство. Это снова напоминает мне о словах Нелл Хокинс.

— Фелисити, Нелл говорила, что Маковые воины крадут наши силы. Фелисити, ты и есть наша сила! Ты нам нужна!

Я оказываюсь лицом к лицу с Азрилом и его мертвыми подкрашенными глазами.

— А как насчет твоих страхов, куколка? С чего бы нам начать? Ты ведь не можешь даже помочь собственному отцу!

— Я тебя не слушаю, — говорю я.

Я пытаюсь сосредоточиться, изгнать страх. Но это очень трудно.

Азрил тем временем продолжает:

— Такая сила, и при этом ты не можешь сделать то, что действительно важно для тебя!

Амулет начал светиться, показывая мне, где выход. Я сжимаю его в ладони, тайком направляя на два оставшихся туннеля. Который из них?

Азрил сильно бьет меня по щеке.

— Так ты слушаешь, куколка?

«Не теряй сосредоточения, Джемма…» Я это вообразила или амулет действительно светится? Светится! Свет слабый, но реальный! Он указывает на туннель, что прямо за спиной Азрила. Я нашла выход.

— Мы время от времени навещаем твоего отца, — говорит Азрил.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я.

Сосредоточение утеряно. Амулет погас.

— Когда он под воздействием наркотика, его ум открыт для нас. Такие игры, такие игры… Мы рассказываем ему о тебе. О твоей матери. Но он слабеет. И мы теряем игрушку.

— Ты оставишь его в покое.

— Да-да. Пока оставлю. Давай поиграем.

— Замри на месте!

Фелисити вспрыгивает на камень, натягивая тетиву лука, прищурив один глаз… Она целится в Азрила, и Маковые воины разражаются карканьем. Губы Фелисити изгибаются в презрительной усмешке, тетива натягивается еще туже…

— Немедленно брось лук, куколка!

Фелисити уточняет прицел.

— Нет.

Усмешка Азрила тает.

— Я сожру тебя прямо живьем.

— Не думаю, черт побери, — сквозь слезы отвечает Фелисити.

Громко каркнув, Азрил бросается к ней. Стрела взлетает в воздух — и вонзается прямо в горло Азрила, как раз над краем кольчуги. Он опускается на колени, а потом падает замертво на пыльный пол. Следует мгновение ошеломленного молчания, а потом вокруг воцаряется ад. Маковые воины визжат и воют от гнева и горя. Терять время нельзя.

— Сюда! — кричу я подругам, несясь к туннелю, указанному мне амулетом.

Девушки мчатся следом за мной, но и Маковые воины — тоже. У нас даже не было возможности прихватить факел. В туннеле темно, как в яме с дегтем, но мы не останавливаемся, хотя и натыкаемся друг на друга; мы чувствуем, как из-под ног шарахаются крысы, и слышим собственное судорожное дыхание… А совсем недалеко за нашими спинами раздается омерзительное карканье воинов, меняющих форму…

— Да где же он? — задыхаясь, вскрикивает Фелисити. — Где этот выход?

Вокруг по-прежнему так темно, что я собственных рук не вижу.

— Я не знаю!

— Джемма! — выдыхает Энн.

Маковые воины уже в туннеле. Я слышу, что они быстро приближаются.

— Не останавливаться! — кричу я.

Туннель делает резкий поворот. И тут я вижу впереди дыру, а за ней — серые клубы тумана. Сделав последний отчаянный рывок, мы выскакиваем в густой влажный воздух, жадно хватаем его ртами… Мы на берегу.

— Вон лодка! — кричит Фелисити.

Лодка там, где мы ее оставили. Энн забирается в нее и хватается за весла, а мы с Фелисити отталкиваем суденышко, по колено войдя в темную воду. А потом с некоторым трудом переваливаемся через борт.

К нам устремляются птицы — огромной черной волной громко хлопающих крыльев и пронзительного крика.

Мы с Энн работаем веслами, борясь с течением, а Фелисити целится из лука в ужасных крылатых тварей. Я закрываю глаза и гребу изо всех сил, слыша пугающее карканье и свист стрел Фелисити, рассекающих воздух.

Что-то ударяется о борт лодки.

— Что это? — спрашивает Энн.

— Не знаю, — говорю я, открывая глаза.

Я оглядываюсь по сторонам, но ничего не вижу.

— Гребите, не останавливайтесь! — приказывает Фелисити, продолжая стрелять.

Птицы падают с неба в воду. Они превращаются в мужчин и тонут.

— Они возвращаются! — кричит Фелисити. — Они уходят!

Мы радостно визжим. И тут весло вырывается из рук Энн. Лодка на что-то налетает с такой силой, что нас всех окатывает водой.

— Что происходит? — испуганно спрашивает Энн.

Лодку встряхивает еще раз, она переворачивается — и мы оказывается в темной воде. Я отплевываюсь, ладонью смахиваю воду с лица.

— Фелисити! Энн! — зову я подруг.

Никто не отвечает. Я кричу громче:

— Фелисити!

— Я здесь, — Фелисити выныривает рядом со мной. — А где Энн?

— Энн! — снова пронзительно кричу я. — Энн!

Ее голубая лента для волос плывет по волнам. Энн исчезла, и все, что мы видим, — это блестящие, словно маслянистые, тела водяных нимф.

— Энн!

Мы зовем ее, пока не теряем голос.

Фелисити ныряет, снова появляется на поверхности воды.

— Похоже, они ее схватили.

Мокрые и дрожащие, мы выбираемся на сушу. Издали мне подмигивают пустые окна собора. Магическое великолепие рассеялось, собор приобрел свой настоящий вид, превратившись в огромные развалины. Я прижимаю голову к коленям, кашляя.

Фелисити плачет.

— Фелисити, — говорю я, кладя ладонь ей на плечо. — Мы ее найдем обязательно. Я обещаю. С ней не будет как…

С ней не будет как с Пиппой.

— Он не должен был говорить мне все это, — бормочет Фелисити, продолжая всхлипывать. — Он не должен был говорить этого им!

Я далеко не сразу соображаю, что она имеет в виду Азрила и то, что случилось в катакомбах. Я как будто снова вижу перед собой Фелисити, стоящую на камне, пронзающую стрелой нашего мучителя.

— Ты, должно быть, сожалеешь о том, что сделала?

Фелисити смотрит прямо мне в глаза, ее рыдания затихают, лицо становится холодным, яростным. Она вскидывает на плечо почти опустевший колчан.

— Нет, не сожалею.

Наш путь обратно к саду долог и труден. Вскоре я узнаю густые заросли — это то самое место, где мы встретились с девушками, погибшими в пожаре на фабрике.

— Уже недалеко, — говорю я.

Слышно, как в чаще разговаривают фабричные работницы.

— Куда мы идем? — спрашивает одна.

— К друзьям Бесси, — отвечает ей другая. — Они знают место, где мы снова сможем стать здоровыми, целыми.

Я подталкиваю Фелисити, заставляя ее пригнуться. Мы крадемся под прикрытием папоротников. Наконец я вижу их. Три девушки в белом, те самые, из моих видений — они ведут работниц из их убежища в зарослях, ведут в ту сторону, куда мы с подругами еще не ходили. «Они уведут вас в сторону ложными обещаниями…»

Нелл была права. Права во всем. Кем бы ни были когда-то эти девушки, сейчас это темные духи, союзники Цирцеи.

— Куда это они отправились? — шепотом спрашивает Фелисити.

— Боюсь, в Зимние Земли, — отвечаю я.

— Может, нам надо их остановить? — говорит Фелисити.

Я качаю головой:

— Нет, пусть себе идут. Мы должны спасти Энн, если это еще возможно.

Фелисити кивает. Да, нам приходится сделать выбор. И мы провожаем девушек взглядами; некоторые держатся за руки, другие напевают, и все они шагают навстречу неизбежной судьбе.

ГЛАВА 43

Когда мы наконец увидели сад и знакомый оранжевый закат, у нас на пятках уже вздулись пузыри водяных мозолей. От них кожу жжет при каждом шаге. Но я даже не думаю о них сейчас. Мы должны спасти Энн — если она еще жива.

— Ох, милосердные силы, что это с вами случилось?

Это Пиппа. Она смыла кровь со щек. И больше не выглядит отвратительной; она спокойна, она прекрасна.

— Некогда объяснять, — говорю я. — Водяные нимфы схватили Энн. Мы должны поскорее найти их и ее.

— Конечно, ты же не бросишь Энн, — бормочет Пиппа. — Я ведь вам говорила, у меня потом помощи не просите.

— Пиппа! — рявкает Фелисити. — Клянусь, если ты сейчас нас предашь, я больше никогда в жизни не вернусь сюда, чтобы с тобой повидаться!

Пиппа поражена внезапной вспышкой гнева Фелисити.

— Ты действительно так сделаешь?

— Действительно.

— Отлично, — говорит Пиппа. — И как же вы предполагаете сражаться с нимфами? Нас ведь всего трое!

— Пиппа права, — соглашаюсь я. — Нам нужна помощь.

— Как насчет горгоны? — спрашивает Пиппа. — Она ведь помогла нам однажды.

Я качаю головой:

— Мы не знаем, можно ли доверять ей теперь. То есть вообще-то мы не знаем, можно ли доверять хоть кому-нибудь в сферах.

— Тогда к кому обратиться? — спрашивает Пиппа.

Я глубоко вздыхаю.

— Мне придется вернуться за помощью.

Фелисити яростно прищуривает глаза.

— Ты сказала, что ни за что не оставишь здесь Энн! Это не должно быть… быть… как в прошлый раз!

Пиппа отворачивается.

— Я подумала о мисс Мур, — говорю я.

Пиппа недоверчиво смотрит на меня.

— Мисс Мур? Но что она может сделать?

— Не знаю! — огрызаюсь я, потирая ноющий висок. — Но я не могу обратиться к кому-нибудь из своих родных и рассказать им все. Меня тогда навеки запрут дома! Она — единственный человек, который меня выслушает, мне так кажется.

— Ладно, тогда вперед, — говорит Фелисити. — Приведи ее сюда.

Нужны магия и сосредоточение, чтобы вызвать дверь света, и нужно быстро и незаметно пробраться по лондонским улицам… Я очень сильно рискую, поступая так, используя непредсказуемую силу, но я никогда не бывала в таком отчаянии. К тому же магия не в силах защитить меня от лондонского дождя. Пока я добираюсь до квартиры мисс Мур, я промокаю насквозь. К счастью, миссис Портер куда-то ушла, и на мой стук выходит сама моя бывшая учительница.

— М-мисс М-мур… — бормочу я, стуча зубами от холода.

— Мисс Дойл! Что случилось? Вы промокли. Ох, бога ради, входите скорей!

Она ведет меня вверх по лестнице, в свои комнаты, усаживает возле камина, чтобы я согрелась.

— Простите, что явилась к вам вот так, но я должна кое-что вам рассказать. Это очень важно и срочно.

— Да, конечно, — отвечает мисс Мур, слыша страх в моем голосе.

— Мы нуждаемся в вашей помощи. Те истории о сферах и Ордене, которые мы вам рассказывали… Мы не были с вами откровенны до конца. Все это реально. Все. Сферы, Орден, Пиппа, магия. Мы бывали там. Мы все это видели. Мы все это переживали. Все до капли. А теперь водяные нимфы схватили Энн. Она у них, и мы должны ее вернуть. Прошу вас… вы должны нам помочь.

Мои слова несутся сплошным потоком, и им вторит стук дождя, колотящего в окна. Когда я наконец умолкаю, мисс Мур внимательно смотрит на меня.

— Джемма, я знаю, вам пришлось многое пережить, вы потеряли свою матушку и подругу…

Она осторожно кладет ладонь на мое колено. Мне хочется заплакать. Она мне не верит.

— Нет! Я не для того это все говорю, чтобы вызвать сочувствие к себе! Это правда! — почти рыдаю я.

И тут же дважды чихаю. Горло у меня распухло и болит.

— Мне хочется вам верить, но…

Она встает перед камином.

— Вы можете это доказать?

Я киваю.

— Что ж, отлично. Если вы можете все это доказать здесь и сейчас, я вам поверю. Если нет, я немедленно отвезу вас домой и поговорю с вашей бабушкой.

— Согласна, — снова киваю я. — Эстер…

Я не теряю времени зря. Сжав ее руки, я закрываю глаза и собираю остатки сил, чтобы вызвать дверь света. Когда я снова смотрю перед собой, дверь уже здесь, и ее яркое сияние падает на изумленное лицо мисс Мур. Она зажмуривается, опять открывает глаза, — но дверь остается на месте.

— Идемте со мной, — говорю я.

Держа за руку, я провожу мисс Мур сквозь дверь. Это требует от меня усилия. Я слабею. Я с трудом ощущаю течение крови в венах мисс Мур, крови, питающей сердце, в котором только теперь рождается понимание того, что логика — это всего лишь еще одна иллюзия из множества сотворенных нами.

Мое зрение проясняется, я вижу сад. Земля усеяна пурпурными цветами. Неподалеку стоит дерево с корой из лепестков роз. Но здесь же и высокие сорняки, и странные поганки. Я пугаюсь, что потрясение окажется слишком сильным для мисс Мур. Она поднимает к губам дрожащую руку, второй рукой касается дерева. Набрав полную горсть лепестков, она разжимает пальцы, и лепестки падают на землю, а мисс Мур как во сне шагает по изумрудно-зеленой траве.

Потом она садится на какой-то камень.

— Я сплю. Это все галлюцинация. Должно быть так.

— Я ведь вам говорила.

— Да, говорила.

Она осторожно трогает пурпурный цветок. Тот превращается в змейку, стремительно уползающую вверх по стволу дерева.

— Ох!..

Глаза мисс Мур округляются.

— Пиппа!

Пиппа и Фелисити спешат к нам. Мисс Мур протягивает руку и касается шелковистых волос Пиппы.

— Это и правда ты?

— Да, мисс Мур, — отвечает Пиппа. — Правда.

Мисс Мур прижимает ладонь к животу, как будто стараясь собраться с силами.

— И я действительно здесь? Я не сплю?

— Нет, вы не спите, — заверяю ее я.

Мисс Мур встает и неуверенно идет через сад. Я вспоминаю свое первое появление здесь и то, как я была изумлена. Мы следом за мисс Мур проходим под потемневшей серебряной аркой к тому месту, где раньше стояли руны.

— Вот тут Джемма разбила руны Оракула, которые связывали магию, — говорит Пиппа.

— Ох… — вздыхает мисс Мур. — Так вот зачем вы искали этот ваш Храм?

— Да, — киваю я. — И все еще ищем.

— Пока что не нашли, значит?

— Нет, — говорю я. — Мы как раз пытались отыскать дорогу к нему, когда нас сбили с пути темные духи. А потом водяные нимфы схватили Энн.

— Мы должны спасти ее, мисс Мур! — восклицает Фелисити.

Мисс Мур выпрямляется.

— Да, конечно, мы должны это сделать. Как найти этих тварей?

— Они живут в реке, — объясняю я.

— Там их дом? — уточняет мисс Мур.

— Не знаю, — теряюсь я.

Пиппа вступает в разговор:

— Горгона знает, где они живут.

Глаза мисс Мур опять округляются.

— Здесь есть еще и горгона?

— Да, — отвечаю я. — Но я не уверена, что мы можем ей доверять. Конечно, она связана магией Ордена и должна говорить только правду и не причинять нам вреда. Но магия изменилась.

— Да, понимаю, — задумчиво произносит мисс Мур. — А есть еще какой-то способ?

— Ничего такого, что сработало бы достаточно быстро, — говорит Фелисити. — А времени у нас нет. Нам придется довериться горгоне.

Мне не нравится полагаться на существ, живущих в сферах, но Фелисити права. Мы должны отыскать Энн, и как можно скорее.

Горгона терпеливо лежит на воде. Когда мы приближаемся, она поворачивает к нам отвратительную голову. Мисс Мур останавливается, увидев невероятное существо.

Пугающие желтые глаза горгоны моргают.

— Вижу, вы привели сюда новую подругу.

— Старую подругу, — говорит Фелисити. — Горгона, позволь познакомить тебя с мисс Эстер Мур.

— Мисс Мур… — шипит зеленая скользкая голова.

— Да, Эстер Мур, — кивает наша бывшая учительница. — Как поживаете?

— Да так же, как всегда, — отвечает горгона.

Крылья-борта опускаются, мисс Мур ступает на палубу с таким видом, как будто ждет, что живой корабль вот-вот испарится прямо у нее под ногами.

— Горгона, — говорю я, — в тот день, когда мы отправились в Лес Света, водяные нимфы уплыли в том направлении.

Я показываю вниз по реке.

— Тебе известно, где они живут?

— Да-а, — отвечает горгона, ее змеиные глаза медленно открываются, закрываются… — Их дом в лагуне. Но ее окружают черные камни. Я могу довезти вас только до этих камней. А дальше вам придется идти пешком.

— Этого будет вполне достаточно, — говорит Пиппа.

— Их пение действует очень сильно, — предупреждает горгона. — Сможете ли вы воспротивиться его соблазну?

— Нам придется попробовать, — говорю я.

Мы устраиваемся на палубе, и корабль-горгона отправляется в путь, вниз по течению реки. Я кладу на ладонь амулет.

— Око Полумесяца… — тихо произносит мисс Мур. — А можно мне…

Я передаю ей амулет.

— Это компас. Держите его вот так.

Мисс Мур слегка покачивает амулет в ладони, но он не желает светиться и указывать нам путь. Мы, без сомнения, сейчас не на нашем пути, мы движемся совсем в другом направлении. Корабль удаляется от сада и заката и погружается в зеленый туман, не дающий возможности что-либо толком рассмотреть.

— Как вы нашли это место? — спрашивает мисс Мур, оглядываясь по сторонам с восторженным благоговением.

— Это моя матушка, — отвечаю я. — Она была членом Ордена. Ее звали Мэри Доуд.

— Та девушка из дневника? — спрашивает мисс Мур.

Я молча киваю.

— И вы думаете, что ее убила мисс Мак-Клити?

— Да. И еще я уверена, что она перебиралась из одной школы в другую только потому, что искала меня.

— И что вы будете делать, если она явится за вами?

Я пристально смотрю в туман, в котором кружатся маленькие смерчи.

— Я знаю наверняка, что после этого она никогда и никому не причинит вреда.

Мисс Мур берет меня за руку.

— Мне страшно за вас, Джемма.

Мне и самой страшно.

Становится теплее. У меня по спине, между лопатками, стекает пот, волосы влажнеют и прилипают ко лбу.

— Ну и жара, — говорит Фелисити, отирая лоб тыльной стороной ладони.

— Просто ужасно!

Пиппа подбирает волосы так, чтобы они не касались кожи. Но, поскольку нет ни малейшего ветерка, это не помогает, и она снова их распускает.

Мисс Мур внимательно смотрит на реку, отмечая все, что видит, запоминая каждый звук. А я, глядя на убегающую назад воду, думаю, что стало с Мэй, и Бесси Тиммонс, и остальными девушками с фабрики. Их поглотили и поработили темные духи Зимних Земель? И произошло ли все достаточно быстро или девушки успели осознать весь ужас происходящего с ними?

При этой мысли я закрываю глаза и отдаюсь покачиванию корабля, мягкому, успокаивающему.

— Мы приближаемся к мелководью, — говорит горгона.

Речная вода постепенно меняет цвет. Сквозь нее я вижу дно. По нему разбросаны фосфоресцирующие камни и плавают косяки светящихся рыбок, от их света наши руки кажутся зелеными, синими… Корабль останавливается.

— Я не могу двигаться дальше, — говорит горгона.

— Дальше пойдем пешком, — говорю я. — Горгона, можно нам взять с собой сети?

Горгона кивает огромной головой. Нужно теперь снять сети. Но горгона подзывает меня.

— Будь осторожнее, высокая госпожа, не попадись сама в сеть, — говорит она.

— Буду осторожной, — киваю я.

Но горгона покачивает головой. Змеи шипят и извиваются.

— Иные сети очень трудно увидеть, их замечаешь только тогда, когда полностью в них запутаешься.

— Джемма! — громким шепотом зовет меня Фелисити.

Я спешу присоединиться к остальным. Пиппа и мисс Мур держат в руках сети и какую-то веревку. Мы спускаемся с корабля в воду, достающую нам до лодыжек, выходим на берег, укрытый туманом. Земля под ногами твердая, неподатливая. Нам приходится взяться за руки, чтобы поддержать друг друга. Туман слегка рассеивается, я вижу черные каменистые холмы. Там и тут среди камней попадаются исходящие паром маленькие озерца. Туман над ними ядовито-зеленый.

Мы на четвереньках карабкаемся по острым камням к вершине. По другую сторону холма раскинулась глубокая, широкая лагуна. Светящиеся камни на дне придают воде синевато-зеленый цвет, и такой же синевато-зеленый туман поднимается над водой.

— Я ее вижу! — вскрикивает Фелисити.

— Где? — спрашивает мисс Мур.

Фелисити показывает на плоскую скалу в дальнем конце лагуны. Энн, раздетая до сорочки, действительно там; она привязана к скале так, что выглядит похожей на носовую фигуру корабля. Она смотрит прямо перед собой, как в трансе.

«Они захватят песню, пришпилят ее к скале. Не позволяйте песне умереть».

— Не позволяйте песне умереть, — говорю я. — Энн — это песня. Вот что пыталась сказать нам Нелл Хокинс.

— Пошли, — говорит Фелисити, начиная спускаться.

— Подожди, — останавливаю ее я.

Водяные нимфы всплывают на поверхность, их блестящие головы похожи в свечении воды на полированные камни. Они нежно поют, глядя на Энн. Притяжение их голосов начинает действовать на меня.

— Они как древние сирены. Не слушайте их! Зажмите уши! — приказывает мисс Мур.

Мы так и делаем — все, кроме Пиппы. Она теперь неподвластна соблазну, и я в очередной раз напоминаю себе, что это уже совсем не та Пиппа, которую мы знали, как бы нам ни хотелось делать вид, будто она осталась прежней.

Водяные нимфы водят по волосам Энн чем-то вроде морской губки, и ее волосы становятся зелено-золотыми. Нимфы гладят перепончатыми пальцами руки и ноги Энн. И ее кожа покрывается тонким слоем блестящих чешуек. Потом они проводят губками по телу Энн, и Энн содрогается. Все ее тело тоже становится зелено-золотым.

Нимфы прекращают петь.

— Что это они делают? — шепотом спрашиваю я.

Лицо мисс Мур становится крайне мрачным.

— Если легенды не лгут, они подготавливают мисс Брэдшоу.

— Подготавливают к чему? — тихо спрашивает Фелисити.

Мисс Мур отвечает не сразу:

— Они собираются забрать себе ее кожу.

Мы задыхаемся от ужаса.

— Именно это делает воду здесь такой прекрасной и теплой, — поясняет мисс Мур. — Человеческая кожа.

Вдали, на другой стороне лагуны, туман светлеет, обретает формы. Сначала из него возникает одна девушка, потом вторая, потом третья — и вот уже все они здесь, в своих призрачных телах. Все три одеты в белое. Они с удивленными улыбками поворачиваются в нашу сторону, однако не выдают нас. А может быть, они нас не увидели.

— Пригнитесь! — говорю я, дергая мисс Мур за юбку. Она растягивается на камнях. — Это очень темные духи. Нам ни к чему, чтобы они нас заметили.

Девушки обращаются к нимфам на каком-то неведомом мне языке. Я выглядываю из-за камня и вижу, что девушки уводят нимф куда-то за выступ скалы.

— Быстро! — говорю я.

Мы со всей возможной скоростью спускаемся с обрывистого утеса к берегу, подбираясь ближе к Энн.

— Кто пойдет за ней? — тревожно спрашивает Пиппа.

— Я, — предлагает мисс Мур.

— Нет, — возражаю я. — Я пойду. Я должна сама это сделать.

Мисс Мур кивает:

— Как хотите.

Она обвязывает веревку вокруг своей талии.

— Если все окажется слишком трудным, дерните за веревку, мы вытащим вас обратно.

Я беру другой конец веревки и плыву к камню, на котором стоит Энн. Вода в лагуне удивительно приятная, но я содрогаюсь при мысли о том, почему она так прекрасна и тепла. Она слишком прекрасна. Через некоторое время мне приходится закрыть глаза, чтобы ее вид не отвлекал меня и я могла бы двигаться дальше. Но наконец я добираюсь до Энн.

— Энн! — зову я ее шепотом.

Потом повторяю более настойчиво:

— Энн!!

— Джемма? — произносит Энн таким тоном, как будто очнулась от наркотического дурмана. — Это ты?

— Да, — шепчу я. — Мы пришли за тобой. Не шуми.

Я набрасываю веревку на талию Энн и крепко завязываю. Пальцы стали скользкими от воды, но я все-таки справляюсь с узлами на ее руках и ногах. Энн с легким всплеском соскальзывает в воду.

— Джемма! — доносится с берега пронзительный шепот Фелисити. — Не дай ей утонуть!

Я дергаю за веревку, и Энн выскакивает на поверхность, кашляя, окончательно приходя в себя. И начинает колотить руками по воде.

— Энн! Тихо! Они услышат…

Поздно. Нимфы закончили недолгое совещание с девушками в белом. И появились в лагуне, сразу увидев, чем я тут занимаюсь. Разъярившись, они рычат и пронзительно вопят, меня аж пробирает морозом. Им очень не нравится, что я осмелилась утащить их игрушку. Я вижу, как изгибаются дугами их серебристые спины, когда нимфы одна за другой уходят под воду, чтобы стремительно ринуться к нам, надеясь заполучить нашу симпатичную кожу.

Я отталкиваюсь от камней и плыву изо всех сил, таща за собой Энн. Я чувствую, как мисс Мур тянет за веревку, но нам обеим приходится волочить неподвижное тело Энн…

— Энни, милая, ты ведь можешь плыть, — умоляю я подругу.

Энн сонно взмахивает руками, но нам не сравняться в скорости с разъяренными нимфами, несущимися за нами.

Я кричу, не заботясь уже о скрытности:

— Тяните! Тяните за веревку, сильнее!

Фелисити и Пиппа бросаются на помощь мисс Мур. Хрипя от напряжения, они тянут нас изо всех сил. Мы несемся по воде… но этого недостаточно.

— Сети! Кидайте сети! — кричу я, и при этом мне в рот попадает столько воды, что я кашляю и задыхаюсь.

Пиппа хватает сети. И швыряет одну в лагуну. Сеть пролетает над нашими головами и шлепается в воду. Нимфы визжат от злости. Сеть напугала их, но ненадолго. Они возобновляют погоню. Пиппа бросает вторую сеть, и на этот раз та накрывает четырех нимф. Раздается оглушительный вой — сеть обожгла их. Они покрываются пузырями, а потом разваливаются в клочья пены.

Другие нимфы отстают, они боятся двигаться дальше. Фелисити и Пиппа помогают нам с Энн выбраться на каменистый берег.

Мисс Мур поддерживает меня.

— Вы в порядке?

Энн тошнит, рвет. Она слаба, но хотя бы осталась в живых.

Мы сумели отобрать у водяных нимф их жертву. И я не в силах сдержаться. Я восторженно кричу:

— Что, получили нашу кожу? Получили? Ха! Попробуйте забрать ее!

— Джемма, — останавливает меня мисс Мур, оттаскивая подальше от воды. — Не надо их дразнить.

И в самом деле, нимфы не слишком радостно воспринимают мою выходку.

Они открывают рты и начинают петь. Их голоса притягивают меня к воде, словно сеть. Ох, эта мелодия… она как обещание, что мне не нужно будет ни о чем тревожиться и нечего будет желать, если я сделаю еще шаг вперед… Я просто пьянею от нее.

Мисс Мур затыкает уши пальцами.

— Не слушайте их!

Фелисити заходит в воду по лодыжки, потом по колени — ее тоже влечет песня. Пиппа подбегает к воде, отчаянно крича:

— Фелисити! Фелисити!

И тут вдруг начинает петь Энн. Я отвлекаюсь на ее голос. Что я делаю здесь, в воде? Я выхожу на сушу. Энн умолкает, и музыка нимф вновь наполняет мою кровь сладким обещанием.

Я лишь смутно осознаю, что мисс Мур кричит:

— Энн! Пойте! Вы должны петь!

Энн возобновляет пение. Ее голос выталкивает меня из воды, и нимфы могут лишь наблюдать за мной. Но Фелисити зашла далеко…

— Пой, Энн! — кричу я. — Это вопрос жизни и смерти!

Энн поет, сначала не слишком уверенно, она не может преодолеть соблазн, что заполнил всю Фелисити. Но постепенно ее голос набирает силу. Она поет — так громко и мощно, как никогда прежде, она как будто сама становится воплощенной музыкой. И при этом Энн смотрит на водяных тварей как воин, готовый вступить в сражение. Фелисити останавливается. Пиппа спешит к ней.

— Фелисити, вернись на берег! Идем со мной!

Она протягивает руку, и Фелисити берется за нее.

— Ну же, — мягко говорит Пиппа, осторожно ведя Фелисити обратно. — Идем, идем…

Фелисити идет на голос Энн, не отпуская руки Пиппы, и вот обе выходят наконец на сушу.

— Пиппа? — недоуменно произносит Фелисити.

Пиппа обнимает ее, и Фелисити так крепко сжимает подругу, что я боюсь, как бы она не переломала Пиппе кости.

Нимфы, поняв, что проиграли, яростно визжат.

— Не стоит нам здесь задерживаться, вы согласны? — говорит мисс Мур.

Она сворачивает веревку и вешает ее себе на плечо. Я так ей благодарна, что готова разрыдаться.

— Спасибо, Эстер, — говорю я.

— Это мне нужно благодарить вас, Джемма.

— За что? — не понимаю я.

Но мисс Мур не успевает ответить. Потому что возвращаются девушки в белом. И не одни. Они привели с собой ту самую ужасающую тварь, которая появлялась в моих видениях, ту, что гналась за нами от Пещеры Вздохов — охотника. Тварь возникает в темноте за спинами девушек, она увеличивается, и нам приходится поднимать головы, чтобы охватить взглядом ее огромное тело. Девушки шагают в тени твари, как маленькие дети, что цепляются за материнскую юбку.

— Наконец-то… — говорит тварь.

Бежать. Спасаться. Невозможно сдвинуться с места. Как страшно. Как страшно… Крылья твари разворачиваются, становятся видны многочисленные чудовищные лица… Ненависть. Ужас.

Мисс Мур толкает меня, ее голос звучит громко, уверенно:

— Бежим!..

Мы спускаемся вниз по черным камням. Склон крут, камни очень острые. Они режут мне ладони, но мы быстро спускаемся на землю.

— Скорее к горгоне! — кричит Фелисити.

Она несется впереди. Пиппа — сразу за ней. Я тащу за собой Энн, с трудом волочащую ноги. Но где же мисс Мур? И тут я вижу ее! Она выскакивает из желтовато-зеленого тумана. Тварь и девушки в белом почти догоняют ее!

Она машет мне рукой.

— Бегите! Бегите!

Таща Энн, я бегу изо всех сил, пока наконец не вижу впереди, на мелководье, горгону. Мы четверо забираемся на палубу. Мисс Мур спешит к нам, но тварь движется быстрее. И она загораживает дорогу мисс Мур.

— Мисс Мур! — отчаянно кричу я.

— Нет! Джемма, уходите! — кричит она в ответ. — Не ждите меня!

С тяжелым вздохом горгона трогается с места и плывет к саду. Я карабкаюсь на поручни, но Фелисити и Пиппа хватают меня за руки. Я вырываюсь, как безумная.

— Горгона, немедленно остановись! Я приказываю тебе остановиться!

Но горгона не подчиняется моему приказу. Мы уплываем от побережья, от твари, нависшей над моей подругой.

— Мисс Мур! Мисс Мур! — кричу я до тех пор, пока не срываю голос окончательно. — Мисс Мур…

Я без сил опускаюсь на палубу корабля.

Мы возвращаемся в сад. Глаза у меня распухли от слез. Я измучена, мне плохо. Я подхожу к голове горгоны.

— Почему ты не остановилась, когда я тебе велела?

Огромная чешуйчатая голова поворачивается ко мне.

— Я до того получила приказ не причинять тебе вреда, высокая госпожа.

— Но мы могли спасти ее! — со слезами выкрикиваю я.

Голова отворачивается.

— Не думаю.

— Джемма, — мягко говорит Энн, — мы должны поскорее пройти сквозь дверь.

Фелисити и Пиппа сидят рядышком, держась за руки, им отчаянно не хочется расставаться. Я закрываю глаза.

— Джемма… — окликает меня Энн.

— Ее схватила та тварь, прислужница Цирцеи, а я не смогла ничего сделать!

Подругам нечем меня утешить.

— Я ее убью, — решительно произношу я ледяным тоном. — Я с ней встречусь, и я ее убью.

Мне стоит огромных усилий вызвать дверь света. Подруги стараются мне помочь. И вот наконец сияющая дверь появляется. Пиппа машет нам рукой и посылает воздушные поцелуи. Я прохожу сквозь дверь последней и, пока жду, бросаю еще один взгляд на Пиппу. Она отошла к дереву и достала что-то спрятанное за его стволом. Это трупик какого-то небольшого зверька. Пиппа с жадностью смотрит на него, а потом сгибается, падает на четвереньки, сама становясь похожей на зверя. И подносит мертвую плоть ко рту, и начинает пожирать ее, и ее глаза становятся белыми от дикого голода…

ГЛАВА 44

Мисс Мур погибла. Она погибла. А я не нашла Храм. Ракшана ошиблись, возложив на меня эту задачу. Я не леди Надежда, как называет меня Нелл Хокинс. И я не высокая госпожа, я не та, кто может вернуть Ордену его былое величие и магию. Я просто Джемма Дойл, и я потерпела поражение.

Я так устала… У меня болит все тело; голова как будто набита ватой. Мне хотелось бы упасть и проспать много дней подряд. Я так устала, что у меня даже нет сил раздеться. Я ложусь поперек кровати. Комната вертится вокруг меня, а потом я как-то сразу засыпаю.

И вот я плыву над темными, скользкими от дождя улицами, сквозь переулки, где грязные дети грызут темный хлеб, над которым роятся мухи.

Я плыву все дальше и дальше, я уже в коридорах Бедлама, в комнате Нелл Хокинс…

— Леди Надежда, — шепчет Нелл. — Что ты натворила?!

Я не понимаю. Я не могу ответить. В коридоре слышатся шаги.

— Что ты натворила! Что ты натворила! — кричит Нелл. — Джек и Джилл поднялись на гору. Джек и Джилл поднялись на гору. Джек и Джилл поднялись на гору…

Я уплываю от ее бормотания, плыву под потолком коридора, по которому спешит леди в зеленом плаще; она меня не замечает. Я выплываю в чернильно-черную ночь, поднимаюсь над собором святого Георгия — и тут я слышу слабый, сдавленный крик Нелл Хокинс.

Я не знаю, сколько времени проспала, какой нынче день, где вообще я нахожусь; я ничего не понимаю, когда меня будит встревоженная миссис Джонс.

— Мисс, мисс! Вам бы лучше поскорее переодеться. Приехали леди Денби с мистером Саймоном. Ваша бабушка послала меня за вами, она ждет вас внизу.

— Я плохо себя чувствую, — отвечаю я, снова падая на подушку.

Миссис Джонс рывком заставляет меня сесть.

— Как только они уедут, вы сможете отдыхать, сколько вам вздумается, мисс. Но сейчас я должна помочь вам одеться, и поскорее.

Когда я спускаюсь вниз, они все сидят в гостиной, мрачно застыв над чайными чашками. Если это официальный визит, то тут что-то не в порядке. Что-то неправильно. Даже Саймон не улыбается.

— Джемма, — говорит бабушка. — Садись, детка.

— Боюсь, у нас есть несколько неприятные новости, они касаются вашей знакомой, мисс Брэдшоу, — говорит леди Денби.

У меня падает сердце.

— О? — чуть слышно произношу я.

— Да. Мне показалось странным, что я до сих пор не знакома с ее родными, и я кое-что проверила. В Кенте нет никакого герцога Честерфилда. И мне ничего не удалось узнать о девушке, состоящей в родстве с русской знатью.

Бабушка покачивает головой.

— Это просто невероятно. Невероятно!

— Зато мне удалось выяснить, — говорит леди Денби, — что у мисс Брэдшоу имеется довольно вульгарная кузина — жена купца из Кройдона. Боюсь, ваша мисс Брэдшоу — не более чем охотница за состоянием.

— Мне она никогда не нравилась, — говорит бабушка.

— Должно быть, тут какая-то ошибка, — с трудом выговариваю я.

— Вы слишком добры, моя дорогая, — говорит леди Денби, похлопывая меня по руке. — Но не забывайте, вы тоже вовлечены в этот скандал. И миссис Уортингтон, разумеется. Подумать только — она открыла двери своего дома какой-то авантюристке! Впрочем, миссис Уортингтон никогда не отличалась здравым смыслом, если можно так выразиться.

Бабушка выносит приговор:

— Джемма, ты больше не должна поддерживать знакомство с этой девушкой.

Том встает. Он побледнел, лицо у него вытянулось.

— Томас? В чем дело? — спрашивает бабушка.

— Это из-за мисс Хокинс. Она прошлой ночью заболела, у нее лихорадка. Она не приходит в себя.

Том качает головой, не в силах продолжать.

— Она мне снилась этой ночью, — вырывается у меня.

— Вот как? — спрашивает Саймон. — И что именно вы видели?

Я видела Цирцею, я слышала сдавленный крик Нелл… А что, если это не было сном?

— Я… я не помню, — отвечаю я.

— Ох, бедняжка, вы так бледны, — говорит леди Денби. — Я понимаю, трудно такое пережить… узнать, что вас одурачила та, кого вы считали подругой. Да еще и мисс Хокинс заболела. Это должно быть слишком сильным потрясением.

— Да, благодарю вас, — бормочу я. — Я действительно неважно себя чувствую.

— Бедняжка, — снова мурлычет леди Денби. — Саймон, будь джентльменом, помоги мисс Дойл.

Саймон берет меня под руку, чтобы проводить из гостиной.

— Мне невыносимо слышать, что у Энн такие проблемы, — говорю я.

— Но если она представилась не той, кто она есть на самом деле, то и получила по заслугам, — возражает Саймон. — Никому не нравится быть обманутым.

А не обманываю ли я Саймона, позволяя ему считать меня простенькой английской школьницей? Не сбежит ли он куда глаза глядят, если узнает всю правду? Не сочтет ли, что я сознательно ввела его в заблуждение? Если держишь что-то в тайне, то это создает такую же иллюзию, как и сознательно разыгрываемый спектакль.

— Я понимаю, что прошу слишком много, мистер Миддлтон, — говорю я. — Но возможно, вы смогли бы удержать вашу матушку от визита к миссис Уортингтон до тех пор, пока я не найду возможность поговорить с мисс Брэдшоу?

Саймон одаряет меня улыбкой.

— Сделаю, что смогу. Но вам следует знать, что если уж моя матушка взялась за что-то, вы едва ли сможете сбить ее с курса. И мне кажется, она положила глаз и на вашу персону.

Наверное, мне следовало бы почувствовать себя польщенной. Да так оно и есть, слегка. Но я не могу отделаться от ощущения, что для того, чтобы быть любимой Саймоном и его семьей, мне нужно быть совершенно другой девушкой, и что если они узнают меня — по-настоящему меня узнают, — они не станут относиться ко мне так тепло.

— А что, если она разочаруется во мне?

— Я бы никогда в вас не разочаровался.

— Но что, если она узнает обо мне что-то… что-то неожиданное?

Саймон кивает.

— Я знаю, что это такое, мисс Дойл.

— Знаете? — шепчу я.

— Да, — пылко отвечает Саймон. — У вас на спине — горб, который появляется только после полуночи. Но я унесу вашу тайну с собой в могилу.

— Да уж, сделайте одолжение, — говорю я, улыбаясь и стараясь незаметно сморгнуть слезы, набежавшие на глаза.

— Видите? Мне все о вас известно! — заявляет Саймон. — А теперь отправляйтесь отдыхать. Увидимся завтра.

Я слышу, как они сплетничают в гостиной. Я слышу, потому что стою на лестнице, бесшумная, как звездный свет. А потом я выскальзываю за дверь, как можно тише, и спешу к дому Уортингтонов, чтобы предупредить их. А потом мне нужно найти мисс Мак-Клити, и она ответит за мисс Мур, за мою матушку, за Нелл Хокинс и всех остальных. И ради этого я прячу в ботинок маленький кинжал, что оставил мне Картик.

Дворецкий Фелисити открывает дверь, и я врываюсь в дом, не обращая внимания на его протесты.

— Фелисити! — кричу я, не трудясь соблюдать приличия и всякие там правила. — Энн!

— Мы здесь! — откликается Фелисити из библиотеки.

Я несусь туда, а дворецкий спешит за мной.

— К вам мисс Дойл, мисс, — сообщает он, обогнав меня у самой двери.

Он полон решимости соблюсти все необходимые формальности.

— Спасибо, Шеймс, — отвечает Фелисити. — Вы можете идти. В чем дело? — спрашивает она, когда мы остаемся одни. — Узнала что-то о мисс Мур? Нашла способ вернуть ее обратно?

Я качаю головой.

— Нас разоблачили. Леди Денби провела расследование. Она нашла твою кузину, Энн. Она знает, что мы все это время их дурачили.

Я падаю в кресло. Я так устала…

— Значит, теперь все узнают, — с испуганным видом говорит Фелисити. — Можно не сомневаться.

Энн бледнеет.

— А ты ведь говорила, что никто ни за что не догадается!

— Я не учла леди Денби и ее ненависть к моей матери.

Энн садится; она дрожит с головы до ног.

— Я погибла. И нам теперь никогда не позволят встречаться друг с другом!

Фелисити прижимает кулак к животу.

— Папа мне голову оторвет…

— Это ведь ты все придумала! — говорит Энн, тыча пальцем в сторону Фелисити.

— Но ты с удовольствием играла в эту игру!

— Пожалуйста, прекратите! — прошу я. — Мы должны как-то остановить леди Денби, не позволить ей рассказать всем!

— Никто не сможет ее остановить, — возражает Фелисити. — Она весьма решительная женщина. И она живет ради скандалов, а тут такой подходящий случай!

— Мы могли бы придумать какую-то другую историю, — Энн вскакивает и начинает шагать взад-вперед по комнате.

— Ну и сколько времени продержится эта история? Леди Денби снова докопается до правды! — говорю я.

Энн садится на кушетку, закрывает лицо руками и плачет.

— Мы могли бы воспользоваться магией, — предполагает Фелисити.

— Нет, — отвечаю я.

Глаза Фелисити вспыхивают.

— Почему?

— Вы что, забыли прошлую ночь? Нам понадобится вся магия до последней капельки, чтобы найти Храм и сразиться с Цирцеей.

— Цирцея! — презрительно бросает Фелисити. — Пиппа была права. Ты только о себе заботишься.

— Это неправда, — удивляюсь я.

— Разве?

— Пожалуйста, Джемма… — бормочет Энн.

— Вы уже видели, как магия ударила по мне, — говорю я. — Я сегодня вообще не в себе. Да еще Нелл Хокинс впала в транс… Я этой ночью видела во сне, что до нее добралась Цирцея.

Входит дворецкий.

— У вас все в порядке, мисс Уортингтон?

— Да, Шеймс. Благодарю вас.

Дворецкий уходит, но не уносит с собой свой гнев. Гнев повисает в библиотеке, он отражается в горестных взглядах и враждебном молчании. У меня болит голова.

— И ты думаешь, это действительно так? — сквозь слезы спрашивает Энн. — Ты думаешь, Цирцея овладела Нелл Хокинс?

— Да, — киваю я. — Так что вы понимаете, для нас чрезвычайно важно сегодня вечером снова отправиться в сферы. Как только мы найдем Храм и свяжем магию, вы сможете пользоваться ею, вы сможете заставить всех поверить, что Энн — это сама королева Виктория, если пожелаете. Но сначала мы найдем Храм. И Цирцею.

Фелисити шумно выдыхает.

— Спасибо, Джемма. Я постараюсь чем-нибудь занять маму и не дать ей попасть в когти леди Денби до завтрашнего дня. Энн, а ты вдруг ужасно заболела.

— Я заболела?

— Никто не решится грубо разговаривать с больной, — поясняет Фелисити. — Давай, падай в обморок!

— А если они догадаются, что я притворяюсь?

— Энн, упасть в обморок не так уж трудно. Женщины постоянно это делают. Просто свались на пол, закрой глаза и помалкивай!

— Хорошо, — кивает Энн. — А обязательно падать на пол или можно упасть сюда, на кушетку?

— Ох, да какая разница! Падай в обморок, и все!

Энн снова кивает. С мастерством прирожденной актрисы она закатывает глаза и театрально падает на пол, как внезапно севшее суфле. Это самый грациозный обморок, какой мне приходилось видеть. Жаль, что зрителями стали только мы с Фелисити.

— Вечером, — говорит Фелисити, сжимая мою руку.

— Вечером, — соглашаюсь я.

Мы выскакиваем за дверь с самым отчаянным видом, какой способны изобразить.

— Шеймс! Шеймс! — кричит Фелисити.

Высокий хладнокровный дворецкий возникает из ниоткуда.

— Да, мисс?

— Шеймс, мисс Брэдшоу потеряла сознание! Боюсь, она заболела! Мы должны немедленно позвать матушку!

Даже всегда безмятежный Шеймс встревожен.

— Да, мисс. Сейчас.

Весь дом приходит в неистовое движение — похоже, все рады, что случилось какое-то несчастье, нарушившее унылую повседневную рутину, — и я ухожу. Должна признать, я чувствую какой-то первобытный восторг, мысленно репетируя то, что расскажу бабушке о визите к Фелисити: «…и представь, добрая, нежная душа мисс Брэдшоу была так сильно ранена этими ложными обвинениями, что бедняжка почувствовала себя плохо и потеряла сознание…» Да, это будет триумф! Если бы только меня не мучила такая усталость…

На Лондон опускаются сумерки — вместе с мокрым снегом. Вечер сырой, и я бы рада поскорее устроиться у камина. Я гадаю, что случилось там, в сферах, с мисс Мур и могу ли я сделать хоть что-нибудь, чтобы спасти ее от ужасной судьбы. Я гадаю, увижу ли я еще когда-нибудь Картика или он окончательно ушел в тень Ракшана.

У обочины перед домом Фелисити стоит с терпеливым видом Джексон. Это может означать только одно: в доме заметили мое бегство и пришли к единственному логически возможному выводу. Мне теперь грозят такие же неприятности, как Фелисити и Энн. Скорее всего, в карете сидит Том, исходя гневом.

— Добрый вечер, мисс, — говорит Джексон. — Ваша бабушка очень тревожилась о вас.

Он открывает дверцу кареты и подает мне руку, помогая войти.

— Спасибо, Джек…

Я умолкаю. В карете меня ждут не Том и не бабушка. Там, в нашей карете, я вижу мисс Мак-Клити. А рядом с ней — Фоулсон из братства Ракшана.

— Садитесь, мисс, прошу вас, — говорит Джексон, сильно толкая меня в спину.

Я хочу закричать. Но его ладонь зажимает мне рот, загоняя крик обратно в горло.

— Они все равно знают, где живет ваша семья. Подумайте о вашем бедном батюшке, он ведь лежит совсем больной, он такой беззащитный сейчас.

— Джексон, — окликает его мисс Мак-Клити, — довольно уже.

Джексон неохотно отступает. Он захлопывает за мной дверцу кареты и вскакивает на свое место. Огни Мэйфэр блекнут вдали, когда карета вливается в поток экипажей на Бонд-стрит.

— Куда это вы меня везете? — резко спрашиваю я.

— Куда-нибудь, где можно поговорить, — отвечает мисс Мак-Клити. — Вас нелегко поймать, мисс Дойл.

— Что вы сделали с Нелл Хокинс? — задаю я следующий вопрос.

— Мисс Хокинс интересует меня меньше всего. Мы должны поговорить о Храме.

Фоулсон смачивает носовой платок какой-то жидкостью из маленького флакончика.

— Что вы делаете? — в ужасе вскрикиваю я.

— Не нужно, чтобы вы знали, как добраться до нашего тайного убежища, — отвечает Фоулсон.

Он угрожающе наклоняется ко мне. Я отшатываюсь, верчу головой, чтобы уйти от его руки, но он слишком силен. Большой белый носовой платок придвигается все ближе и ближе к лицу и, наконец, накрывает мне нос и рот. Я вдыхаю удушающий запах эфира. И последнее, что я вижу перед тем, как провалиться во тьму, — мисс Мак-Клити молча бросает в рот ириску.

Я постепенно прихожу в себя. Первым делом я ощущаю во рту мерзкий серный вкус, желудок дергается в позывах к рвоте. Потом я начинаю смутно видеть что-то. Мне приходится поднять руку, чтобы прикрыть глаза от нервного, пляшущего света. Я в какой-то комнате. Вокруг горят свечи. Неужели я одна? Я никого не вижу, но ощущаю чье-то присутствие. Я знаю, кто-то здесь есть. Из темноты раздается шуршание.

Два человека в масках входят в комнату, они ведут третьего, чьи глаза завязаны. Они снимают повязку. Это Картик! Мужчины выходят, оставляя нас вдвоем.

— Джемма, — выдыхает Картик.

— Картик… — хриплю я. В горле пересохло. Голос надламывается. — Что ты здесь делаешь? Они и тебя тоже схватили?

— Ты как, в порядке? Вот вода, выпей, — отвечает он.

Я делаю глоток.

— Мне очень жаль, что я наговорила тебе тогда… Я ничего дурного не имела в виду.

Картик качает головой.

— Забудь. Ты уверена, что нормально себя чувствуешь?

— Ты должен мне помочь! Фоулсон и мисс Мак-Клити похитили меня и привезли сюда. Если она с ним заодно, тогда братьям Ракшана нельзя доверять!

— Тсс, Джемма! Никто не тащил меня сюда против моей воли. Мисс Мак-Клити состоит в Ордене. Она действует заодно с Ракшана, чтобы найти Храм и восстановить Орден во всей его силе. Она пришла, чтобы помочь тебе.

Я шепчу едва слышно:

— Картик, ты ведь знаешь, что мисс Мак-Клити — это Цирцея!

— Фоулсон говорит, что это не так.

— Да откуда ему знать? И как ты можешь быть уверен, что он сам не встал на сторону темных духов? С чего ты взял, что можешь ему доверять?

— Мисс Мак-Клити — не та, за кого ты ее принимаешь. Ее настоящее имя — Сахирах Фостер. Она охотится на Цирцею. А имя Мак-Клити она взяла в качестве приманки, надеясь привлечь внимание настоящей Цирцеи, и под этим именем она работала в школе Святой Виктории.

— И ты веришь в эту историю? — насмешливо спрашиваю я.

— Фоулсон верит.

— Уверена, Нелл Хокинс могла бы рассказать тебе кое-что совсем другое, — продолжаю убеждать его я. — Разве ты не видишь? Она — Цирцея! Она убила тех девушек, Картик! Она убила мою мать и твоего брата! Я не позволю ей сделать то же самое со мной!

— Джемма, ты ошибаешься.

Картик попал под ее влияние. Я больше не могу доверять ему.

В комнату входит мисс Мак-Клити. Ее длинный зеленый плащ метет подолом по полу.

— Все это затянулось уж слишком надолго, мисс Дойл. Вы возьмете меня с собой в сферы, и я помогу вам найти Храм. А потом мы свяжем магию и восстановим Орден.

Откуда-то сверху раздается гулкий, низкий голос:

— С доступом в сферы магия будет наконец дарована Ракшана.

В свете свечей я вижу только маски, скрывающие лица.

— Да, разумеется, — говорит мисс Мак-Клити.

— Я все знаю о вас, — говорю я. — Я написала в школу Святой Виктории. Я знаю, что вы сделали с Нелл Хокинс и с другими девушками до нее.

— Вы ничего не знаете, мисс Дойл. Вам только кажется, что вы знаете, и как раз в этом и заключается проблема.

— Мне известно, что миссис Найтуинг — ваша сестра, — победоносно заявляю я.

Мисс Мак-Клити выглядит удивленной.

— Лилиан — моя лучшая подруга. А сестер у меня нет.

— Вы лжете, — говорю я.

Над нами снова звучит низкий голос:

— Довольно! Пора!

— Я не возьму вас с собой! — кричу я никому и всем сразу.

Фоулсон грубо хватает меня за руку.

— Вы меня утомили вашими играми, мисс Дойл. Они уже стоили нам дорого, мы потеряли слишком много времени.

— Вы не можете заставить меня сделать это, — говорю я.

— Вот как?

Вмешивается мисс Мак-Клити:

— Мистер Фоулсон! Позвольте мне поговорить с девушкой, будьте любезны.

Она отводит меня в сторону. И говорит едва слышным шепотом:

— Не тревожьтесь, дорогая. Я совершенно не намерена позволять Ракшана соваться в сферы. Я лишь успокаиваю их обещаниями.

— То есть после того, как они вам помогут, вы их просто отбросите?

— Не стоит так беспокоиться из-за этого. Они намерены завладеть сферами исключительно для себя. Что они говорили вам, какими словами вы должны связать магию?

— «Я связываю магию именем Восточной звезды…»

Мисс Мак-Клити улыбается.

— Этими словами вы передадите им силу Храма.

— Да почему я должна вам верить? Картик говорил мне…

— Картик? — Она презрительно фыркает. — Ох, умоляю, а он сказал вам, какое задание получил?

— Помочь мне найти Храм.

— Мисс Дойл, вы как-то уж слишком доверчивы. Да, его задача — помочь вам найти Храм, чтобы Ракшана могли захватить его. А как только они обретут эту силу, как вы думаете, вы будете им еще зачем-то нужны?

— Что вы хотите этим сказать?

— Потом вы станете не чем иным, как источником раздражения. Помехой. И это приводит нас к истинному заданию Картика: убить вас.

Комната как будто сжимается вокруг меня. Я не в силах вздохнуть.

— Вы лжете…

— Вот как? А почему бы вам не спросить его самого? Ох, конечно, я не предполагаю, что он скажет вам правду. Но понаблюдайте за ним… загляните ему в глаза. Они не солгут.

«Не забудь о своей задаче, новичок…»

Неужели все было ложью? Слышала ли я хоть слово правды?

— Теперь вы видите, дорогая, что мы в конце концов оказываемся нужны друг другу.

Мне так горько, что у меня даже слез нет. Вся моя кровь переполнена ненавистью.

— Это мы еще посмотрим.

Мисс Мак-Клити улыбается, напоминая мне змия-искусителя.

— Вы обладаете необычайным даром, Джемма. И с моей помощью вы многому научитесь. Но прежде всего не забывайте, вы должны связать магию именем Ордена. Я двадцать лет ждала этого.

Да скорее я сдохну.

— Я должна знать правду, — говорю я.

Мисс Мак-Клити кивает.

— Отлично. Фоулсон! — зовет она.

Фоулсон входит вместе с Картиком. На галерее над нами собираются люди. Слышатся мягкие звуки осторожных шагов. Потом все замирает, и только свечи продолжают мигать.

— Картик, — начинаю я, и мой голос отдается от стен. Комната куда меньше, чем мне казалось. — Что приказали тебе сделать Ракшана? Кроме того, чтобы помочь мне отыскать Храм. Каково твое другое задание?

— Дру… другое? — переспрашивает он, запинаясь.

— Да. После того, как я найду Храм. Что ты должен сделать потом?

Я никогда прежде ни на кого не смотрела вот так, с яростью, способной убить. И я никогда не видела Картика настолько испуганным.

Он судорожно сглатывает и смотрит вверх, на безликих мужчин в тени галереи.

— Поосторожнее, брат, — шепчет Фоулсон.

— Я должен помочь тебе найти Храм, — говорит Картик. — Только и всего.

Но он не смотрит мне в глаза, и теперь я знаю. Я знаю, что он лжет. Я знаю, что ему приказано убить меня.

— Лжец, — тихо говорю я. — Ну что ж, я готова!

— Отлично, — говорит мисс Мак-Клити.

Я сжимаю сильную руку мисс Мак-Клити и закрываю глаза.

«Это же так легко — упасть в обморок! Женщины постоянно так делают. Они просто закрывают глаза и хлопаются на пол!»

— О-ох!

Со стоном я валюсь с ног. Я далеко не так грациозна, как моя подруга Энн. Я падаю вперед, согнувшись, так что мои руки оказываются в нескольких дюймах от моих же ботинок. Я нащупываю рукоятку с изображением бога Мегх Самбара. Если мне когда-то и была нужна защита от врагов, так это сейчас.

— Что еще? — вздыхает Фоулсон.

— Она притворяется, — говорит мисс Мак-Клити, пиная меня. Я не шевелюсь. — Говорю вам, это просто хитрость.

— Подними ее! — звучит сверху сильный голос.

Картик подхватывает меня на руки, поднимает, несет к двери, и та открывается перед нами.

— Принесите нюхательные соли, — приказывает Фоулсон.

— Она блефует! — резко бросает мисс Мак-Клити. — Не верьте ей!

Я чуть заметно приоткрываю глаза и сквозь узкие щелки между веками смотрю, куда несет меня Картик. Мы в полутемном холле. Откуда-то сверху доносится мужской смех, приглушенные голоса. Здесь есть выход наружу?

Я крепко сжимаю в пальцах свой тотем. Оттолкнув Картика, я взмахиваю кинжалом, угрожая любому, кто посмеет приблизиться ко мне.

— Вам не выйти отсюда, — говорит Фоулсон. — Вы не знаете, какая дверь ведет наружу.

Он прав. Я в ловушке. Фоулсон и Джексон подходят ближе. Мисс Мак-Клити стоит поодаль, ожидая, с таким видом, словно с удовольствием съела бы меня на ужин.

— Довольно глупить, мисс Дойл. Я вам не враг.

За которой из дверей — выход? Картик. Я бросаю взгляд на него. Одно мгновение он колеблется. Потом его глаза указывают на дверь слева от меня. Он едва заметно кивает, и я понимаю, что он предает своих братьев Ракшана и показывает мне путь к спасению.

— Эй, парень, а ты что там делаешь? — кричит Джексон.

Этого достаточно, чтобы остальные отвлеклись на долю секунды и я смогла рвануться к двери. Картик следует за мной. Он резким толчком захлопывает за нами дверь.

— Джемма! Скорее… кинжал! Сюда, под щеколду!

Я сую лезвие под железку, запирающую дверь, с силой нажимаю. Я слышу, как по другую сторону братишки кричат и колотят в филенку. Задвижка не удержит их надолго; я могу только надеяться, что нам хватит времени убежать подальше.

— Сюда, — говорит Картик.

Мы выбегаем на темную улицу. Снежинки смешиваются с черным туманом, слегка освещенным газовыми фонарями, мы видим всего на несколько шагов перед собой. Но на улице есть люди. А я узнаю место. Мы недалеко от площади Пэлл-Мэлл и самых дорогих мужских клубов Лондона. Так вот почему я слышала мужские голоса!

— Беги, я их задержу, — задыхаясь, говорит Картик.

— Погоди! Картик! Ты ведь не можешь туда вернуться, — говорю я. — Тебе уже нельзя туда возвращаться.

Картик приподнимается на носках, его ноги дергаются, он разрывается между желанием остаться здесь — и поспешить обратно, как спешит к матери ребенок, чтобы сказать: «Я так ужасно виноват, я такого натворил, пожалуйста, прости меня!» Но Ракшана не из тех, кто прощает. И Картик только теперь осознает, что значит для него этот побег. Помогая мне, он навсегда отказался от шанса присоединиться к братству в качестве полноправного члена. Он остался без покровителей, он остался без дома. Он так же одинок, как и я.

Фоулсон и Джексон стремительно выбегают на тротуар, в бешенстве глядя вправо, влево. Они замечают нас. За ними следует мисс Мак-Клити. Картик все еще стоит на месте, как будто не зная, в какую сторону ему броситься.

— Идем, — говорю я и дерзко беру его под руку. — Мы просто гуляем.

Мы спешим смешаться с толпой прохожих — это в основном мужчины, выходящие из своих клубов после ужина, сигар и бренди; еще на улице много пар, направляющихся в театр или в гости, на вечеринку.

За нашими спинами Фоулсон насвистывает какую-то военную мелодию, я слышала что-то похожее в Индии, так напевали английские солдаты.

— Мне не надо было делать этого, — говорит Картик.

— Шагай побыстрее, пожалуйста, — говорю я.

— Я не должен был позволять тебе сбежать.

Свист Фоулсона звучит беспардонно громко, он перекрывает шум толпы, экипажей, он пробирает меня до костей. Я оглядываюсь. Преследователи уже близко. Я смотрю вперед — и меня охватывает еще больший ужас: Саймон и его отец выходят из своего клуба!.. Они не должны увидеть нас здесь. Я дергаю Картика за руку и поворачиваю обратно.

— Что ты делаешь? — удивляется он.

— Там Саймон, — говорю я. — Нельзя, чтобы нас заметили.

— Да, но мы не можем идти в ту сторону!

Я в панике. Саймон выходит из-под Афины, чья статуя красуется над роскошным входом в клуб. У обочины ждет его карета.

Рядом с нами останавливается экипаж, кто-то выходит из него, расплачивается с возницей. Картик, оттолкнув пару, вознамерившуюся сесть в этот кэб, впихивает меня туда.

— Герцогине Кентской, — говорит он разъяренным мужчине и женщине, — необходимо срочно попасть во дворец Сент-Джеймс.

Мужчина громко ругается, привлекая внимание прохожих, включая и Саймона с его отцом. Я прячусь поглубже в кэб.

Рассерженный мужчина требует, чтобы я вышла.

— Я должен возразить, мадам! Экипаж по праву мой!

«Пожалуйста, пожалуйста, дайте мне уехать…»

Фоулсон замечает нас. Он перестает свистеть и прибавляет шагу. Через несколько секунд он будет рядом.

— Что тут происходит?

Это голос лорда Денби.

— Да вот, какая-то молодая леди захватила наш кэб, — поясняет мужчина. — А этот индийский юноша утверждает, что она — герцогиня Кентская!

— Эй, отец, а это вроде бы бывший кучер мистера Дойла? Ну конечно, это он!

Лорд Денби расправляет плечи.

— Да, он… Эй, парень! Что все это значит?

— Может быть, позвать констебля? — спрашивает Саймон.

— Будьте любезны, мисс, — властно произносит мужчина, просовывая руку в окно, в то время как я пытаюсь скрыться от взглядов. — Вы уже достаточно позабавились. Буду вам благодарен, если вы немедленно покинете наш кэб.

— Выходите уже, мисс! — кричит возница. — Нечего устраивать неприятности, ночь и без того неприятная.

Это конец. Или меня увидят Саймон и его отец, и тогда моя репутация будет навеки погублена, или же Фоулсон и мисс Мак-Клити уведут меня неведомо к кому.

Моя рука уже тянется к ручке дверцы кэба, когда Картик внезапно подпрыгивает, как сумасшедший, и начинает выкрикивать какую-то бойкую песенку, дрыгая ногами.

— Он пьяный или сумасшедший? — спрашивает лорд Денби.

Картик прислоняется к кэбу.

— Кто знает, как меня найти?

Он вскидывает руку — и резко, с силой бьет по крупу лошади. Лошадь, громко заржав, бросается вперед по улице, возница отчаянно кричит: «Эй, стой же, стой, старушка Тилли!» — но лошадь его не слышит. И он только и может, что постараться направить свою лошадку в сторону от тротуара, в поток экипажей, покидающих Пэлл-Мэлл. Я оглядываюсь и вижу, что Картик продолжает разыгрывать безумного дурака. К ним направляется констебль, он с силой дует в свисток. Фоулсон и Джексон отступают. Сейчас им не добраться до Картика. Только мисс Мак-Клити нигде не видно. Она исчезла, как призрак.

— И куда же мы едем, мисс? — спрашивает наконец возница.

Куда я могу направиться? Где я могу спрятаться?

— На Бейкер-стрит, — кричу я в ответ, называя адрес мисс Мур. — И поскорее, пожалуйста.

Мы добираемся до Бейкер-стрит, и тут я осознаю, что у меня нет с собой сумочки. Мне нечем заплатить вознице.

ГЛАВА 45

— Приехали, мисс, — говорит он, помогая мне выйти из кэба.

— Ох, знаете ли, — говорю я, — похоже, я забыла кошелек. Если вы сообщите мне свое имя и адрес, я позабочусь, чтобы с вами щедро рассчитались. Обещаю.

— Ну да, а я — родственник королевы.

— Я серьезно, сэр.

С другой стороны улицы к нам направляется констебль, медные пуговицы его формы поблескивают в сумерках. Я холодею.

— Расскажите это констеблю, — говорит возница. — Эй, бобби! Подойдите-ка сюда!

Я бросаюсь бежать, констебль резко свистит мне вслед. Я быстро ныряю в тень какого-то переулка и замираю. Снег превращается в ледяное крошево. Острые льдинки кусают меня за щеки, из носа течет от холода. Дома покрываются изморозью, она играет отблесками в свете газовых фонарей. Мне больно дышать, настолько холоден воздух. Но есть и еще кое-что. Магия покидает меня. Я чувствую себя странно, как будто в лихорадке.

Громкие шаги констебля звучат совсем близко.

— А потом она заявила, что она — герцогиня Кентская, — объясняет ему возница.

Я вжимаюсь в какую-то нишу в стене. Мое сердце колотится о ребра; грудь сжимается, трудно дышать.

— Вы могли бы и не сажать к себе странных женщин, приятель, — говорит констебль.

— Да откуда же мне было знать, что она окажется странной? — возражает кэбмен.

Споря, они проходят в нескольких дюймах от меня; им стоит только повернуть головы… Но наконец их шаги и голоса превращаются в слабое эхо, а потом и вовсе затихают, поглощенные ночью. Я шумно втягиваю воздух. Нельзя терять время. Я, спотыкаясь, несусь по улице к дому мисс Мур, спеша настолько, насколько это возможно в моем изможденном состоянии. Дом погружен во тьму. Я громко стучу, надеясь на ходу придумать какую-нибудь уловку, чтобы меня впустили. Миссис Портер высовывается из верхнего окна и раздраженно спрашивает:

— Чего вам нужно?

— Миссис Портер, мне ужасно жаль вас беспокоить… Но у меня срочное сообщение для мисс Мур.

— Ее нет дома.

Да, я знаю, что ее нет, и виновата в этом только я. Мне кажется, я вот-вот потеряю сознание. Лицо онемело от холода. Констебль может вернуться в любой момент. Мне просто необходимо войти в дом. Мне нужно место, чтобы спрятаться, подумать, отдохнуть.

— Да и вообще поздно уже. Приходите завтра.

Чьи-то шаги гулко звучат на мостовой. Кто-то приближается.

— Дорогая миссис Портер, — в отчаянии говорю я, — это Фелисити Уортингтон. Дочь адмирала Уортингтона.

— Дочь адмирала Уортингтона, говорите? Ох, милое дитя, как там адмирал?

— Вполне хорошо, благодарю вас. То есть я хочу сказать, нет, он совсем не в порядке. И я именно поэтому пришла к мисс Мур. Это крайне настоятельное дело. Могу я ее подождать?

«Пожалуйста, пожалуйста, впустите меня! Чтобы я могла прийти в себя, опомниться…»

В другом конце улицы я слышу стук металлических подковок на сапогах констебля; он возвращается.

— Ну-у… ладно, — тянет миссис Портер.

Она набросила халат.

— Я бы не стала просить вас о таком одолжении, если бы не знала, что вы — добрая душа. Я уверена, мой отец захочет вас отблагодарить лично, как только сможет.

На это миссис Портер покупается.

— Спущусь через минуту.

Фонарь констебля бросает луч света в мою сторону.

«Пожалуйста, миссис Портер, поспешите…»

Она отпирает дверь и впускает меня в дом.

— Добрый вечер, миссис Портер! — кричит констебль, прикасаясь к форменной каске.

— Добрый вечер, мистер Джон, — отвечает она.

Миссис Портер закрывает дверь. Я держусь руками за стену.

— Рада вашей компании, — говорит миссис Портер. — Это так неожиданно. Позвольте взять ваше пальто.

Я сжимаю ворот у горящего горла.

— Дорогая миссис Портер, — хриплю я, — простите, но, боюсь, я должна решить свое дело с мисс Мур, а потом как можно скорее вернуться к постели батюшки.

У миссис Портер такой вид, словно она запустила зубы в шоколадное пирожное — и вдруг обнаружила, что это маринованный огурец.

— Хм… Было бы неправильно впускать вас в ее комнаты. У меня порядочный дом, видите ли.

— О, я в этом не сомневаюсь, — говорю я.

Миссис Портер обдумывает дилемму, потом наконец подходит к маленькому боковому столику, переворачивает пустую вазу, стоящую на нем, и вытряхивает из этого тайника ключ от комнат мисс Мур.

— Хорошо… сюда, будьте любезны.

Я следую за ней по узкой лестнице наверх, к двери мисс Мур.

— Но если она не вернется домой через полчаса, вам придется уйти, — говорит миссис Портер, вставляя ключ в замочную скважину.

Дверь открывается, я вхожу.

— Да, конечно, благодарю вас. Прошу, не трудитесь ждать здесь, миссис Портер. Я чувствую, что тут сквозит, а если вы простудитесь по моей вине, я никогда себе этого не прощу.

Это, похоже, на некоторое время смягчает суровую домохозяйку, и она, оставив меня в одиночестве, тяжело спускается по ступеням.

Я закрываю дверь. В темноте комната кажется незнакомой, даже зловещей. Я шарю пальцами по желтоватым обоям, пока не нахожу газовую лампу. Она шипит, оживая, огонек мигает в стеклянном колпаке. Комната выходит из дремоты — я вижу бархатную кушетку, глобус на подставке, письменный стол с обычным беспорядком на нем, аккуратно расставленные книги. Маски в неярком свете выглядят отвратительными. Я не в силах смотреть на них. Зато меня успокаивают работы мисс Мур — пурпурный шотландский вереск, обрывистые утесы над морем, обросший мхом вход в пещеру в лесу за школой Спенс…

Я усаживаюсь на кушетку, чтобы успокоиться, обдумать последние события. Я так устала… Хочется спать, но я не могу себе этого позволить. Не сейчас. Я должна решить, что делать дальше. Если Ракшана вступили в союз с мисс Мак-Клити, с самой Цирцеей, то им нельзя доверять ни в чем. Картик должен был убить меня, как только я отыщу Храм. Но Картик предал своих братьев и помог мне бежать. Часы отсчитывают минуты. Пять. Десять. Отодвинув занавеску на окне, я всматриваюсь в темноту на улице, но не вижу ни мистера Фоулсона, ни черной кареты.

Стук в дверь пугает меня до полусмерти. Входит миссис Портер, держа в руке письмо.

— Дорогая, можете больше не ждать. Я, похоже, просто не заметила вот этого вовремя. Мисс Мур оставила это на столике в прихожей еще утром.

— Этим утром? — недоверчиво переспрашиваю я. Это невозможно. Мисс Мур затерялась в сферах. — Вы уверены?

— О да! Я видела, как она уходила. А вот потом уже не видала. Но я только теперь прочитала записку, которую она оставила. В ней сказано, что она уезжает к родным.

— Но у мисс Мур нет родственников, — говорю я.

— Выходит, что есть.

Миссис Портер начинает читать вслух:

Дорогая миссис Портер!

Простите, что сообщаю вам об этом слишком поздно, но я должна уехать прямо сейчас, потому что получила место в школе рядом с Лондоном, где директрисой моя сестра. Попрошу прислать мне мои вещи как можно скорее.

Искренне ваша,

Эстер Аса Мур.

— Хм… Не забыла бы она рассчитаться со мной. Она ведь задолжала за две недели, знаете ли.

— Какая-то школа? Где директриса — ее сестра? — чуть слышно повторяю я.

Я где-то уже слышала эту фразу… ну да, это было написано в письме миссис Моррисей из школы Святой Виктории. Только там речь шла о мисс Мак-Клити.

— Так что вот такие дела, — говорит миссис Портер.

У меня зарождается какое-то чудовищное ощущение. Картины. Шотландия. Школа Спенс. И вон тот морской пейзаж так мне знаком… он тот же, что был в моих видениях. Это может быть Уэльс, начинаю я понимать с нарастающим ужасом. Каждое место, так или иначе связанное с мисс Мак-Клити, есть на картинах и рисунках в этой комнате. Но ведь именно мисс Мак-Клити преподавала в тех школах. Именно она была той учительницей, которая разыскивала девушек, способных провести ее в сферы… А что, если мисс Мак-Клити и Картик говорили правду? Что, если мисс Мур — совсем не мисс Мур?

— Так что, как вы и сами понимаете, нет смысла ждать ее здесь, мисс Уортингтон, — говорит миссис Портер.

— Да, — хриплю я в ответ. — Наверное, я просто оставлю ей записку, и вы отправите ее вместе с вещами.

— Как угодно, — отвечает миссис Портер, выходя в коридор. — Можете заодно напомнить ей о долге. Она ведь всегда аккуратно платила.

Пошарив на столе, я нахожу перо и лист бумаги для писем и глубоко вздыхаю, сосредотачиваясь. Только не мисс Мур. Не может этого быть. Мисс Мур — единственная, кто мне поверил. Именно она впервые рассказала нам об Ордене. Она всегда внимательно меня слушала, что бы я ей ни говорила… очень внимательно.

Нет. Мисс Мур — никакая не Цирцея. И я это докажу.

Я пишу на листе крупными дерзкими буквами: «Эстер Мур».

Буквы как будто таращатся на меня. Энн ведь уже пыталась составить анаграмму из имени мисс Мур. Только у нее получилась чистая ерунда. Я смотрю на оставленную мисс Мур записку. «Искренне ваша Эстер Аса Мур». Второе имя. Я зачеркиваю написанное и начинаю сначала. Дрожащими пальцами я так и эдак переставляю буквы этого имени, чтобы получить нечто новое и осмысленное. САРА. Потом и остальные буквы понемногу ложатся на места, и хотя новое имя не совсем то, которым оно, видимо, было изначально, сомнений не остается. Комната отчаянно кружится, я растерянно смотрю на результат своих трудов.

САРА РЭС ТЭМУ.

Двойная конспирация. Дважды запутанный след. И тем не менее я уверена — это должно означать «Сара Риз-Тоом».

Мисс Мур — Сара Риз-Тоом. Цирцея. Нет. Я не могу в это поверить. Мисс Мур помогла нам спасти Энн. Она велела нам бежать, а сама схватилась с посланной Цирцеей тварью. Со своей собственной тварью. А я провела ее в сферы. Я дала ей силу.

Все встает на места, все становится понятным… в том числе и острый интерес мисс Мур к мисс Мак-Клити. И то, как она твердила нам, чтобы мы не подпускали ее к Нелл Хокинс. И то, как девушки в белом смотрели на нее там, в сферах, — как будто узнали…

«Когда ты сможешь увидеть то, что я вижу», — это говорила Нелл Хокинс.

— Я должна увидеть, — говорю я вслух. — Я хочу знать правду.

Видение обрушивается на меня яростно, как внезапный индийский дождь. Мои руки дрожат, я падаю на колени. Дыши, Джемма! Не сопротивляйся! Я не в силах совладать с видением, во мне нарастает паника, и я падаю все быстрее, быстрее…

И вдруг все замирает. Вокруг тишина, покой. Мне знакомо это место. Я видела его прежде, хотя и отрывочно. Я слышу гул морских волн. Брызги и пена летят на каменистые утесы, мои волосы и губы покрываются солеными каплями. Земля пересохла и потрескалась, камни тоже покрыты тысячами крошечных трещинок.

Наверху я вижу трех девушек. Но это не полупрозрачные призраки. Девушки живые, счастливые, улыбающиеся. Ветер треплет их юбки. Подолы развеваются. Первая девушка спотыкается и пошатывается, взвизгивает, но тут же хохочет, крепко встав на ноги.

Ее смех отдается в моей голове, как медленное эхо.

— Идем же, Нелл!

Нелл. Я сейчас живу жизнью Нелл. Я вижу то, что видела она.

— Она собирается дать нам силу! Мы войдем в сферы и станем сестрами Ордена! — кричит вторая девушка в белом.

Она вся сияет от обещанной радости. А я двигаюсь так медленно. Я не могу угнаться за ними.

Девушки машут руками кому-то за моей спиной.

А вот и она, женщина в зеленом плаще, шагает по потрескавшейся земле. Девушки зовут ее:

— Мисс Мак-Клити! Мисс Мак-Клити!

— Да-да, иду! — отвечает она.

Женщина сбрасывает с головы капюшон, открывая лицо. Но это не та мисс Мак-Клити, которую я знаю. Это мисс Мур. Теперь я понимаю, почему у мисс Мур было такое потрясенное лицо, когда мы впервые упомянули это имя, и ее поспешное желание опорочить нашу новую учительницу. Она поняла, что кто-то из Ордена охотится на нее. А я ошибалась во всем с самого начала.

— Вы дадите нам силу? — кричат девушки.

— Да, — отвечает мисс Мур, но в ее голосе звучит неуверенность. — Пройдите немного дальше, выше по скале.

Девушки беспечно карабкаются по камням, но на них налетает очень сильный порыв ветра, заставив ощутить опасность. Я пытаюсь догнать их.

— Нелл! — окликает меня мисс Мур. — Подождите меня!

— Но, мисс Мак-Клити, — слышу я собственный голос, — они уже так далеко ушли вперед!

— Пусть себе идут. Останьтесь со мной.

Смущенная Нелл останавливается, глядя на подруг, поднявшихся высоко на скалу. Мисс Мур вскидывает руку. На ее пальце нет кольца со змеями. И никогда не было, осознаю я. Я рассказала мисс Мур об этом кольце, и девушки в белом заставили меня видеть то, что было нужно ей.

Мисс Мур негромко произносит что-то на языке, какого я никогда не слышала. Серые, как сталь, небеса оживают, начинают бурлить и кипеть. Девушки уже не веселятся. На их лицах вспыхивает тревога. Чудовищная тварь поднимается из моря.

Девушки кричат от ужаса. Они пытаются бежать, но гигантский фантом растекается, словно облако. Тварь накрывает девушек, опускается на них, заглатывает целиком, и они исчезают, как будто никогда и не существовали. Тварь вздыхает и стонет. Она расправляет огромные руки-крылья, и я вижу, что девушки внутри ее, отчаянно кричат…

Руки мисс Мур дрожат. Она закрывает глаза. Тварь поворачивает к нам чудовищную голову.

— Я вижу, там еще одна есть, — шипит она.

От ее голоса у меня застывает кровь.

— Нет, — отвечает мисс Мур. — Только не эта.

— Она не проведет тебя внутрь, — гулко рычит мерзкая тварь. — Зачем тебе хлопотать о ее спасении?

— Нет, только не эта, — повторяет мисс Мур. — Прошу тебя.

— Мы решаем, кто спасется, не ты. Если ты начнешь заботиться о них, тебе не видать удачи.

Тварь разрастается, заполняя собой все небо. Ее похожее на череп лицо уже больше луны. Рот разевается, открывая острые неровные зубы.

— Беги! — кричит мисс Мур. — Беги, Нелл! Беги изо всех сил! Не пускай ее в свой ум!

И я бегу. В теле Нелл Хокинс я несусь со всех ног, поскальзываясь на камнях. Каблук попадает в расщелину, лодыжка резко подворачивается. Морщась от боли, я ковыляю дальше, вниз по склону утеса, а тварь преследует меня. При этом тварь пронзительно вопит от ярости.

Страх заполняет каждую клеточку моего тела. Я погибну… Нужно закрыть свой ум. «Джек и Джилл поднялись на гору, чтобы набрать ведерко воды. Джек упал и сломал себе шею, и Джилл упала следом за ним».

Я добираюсь до скользких мокрых камней внизу. Морские волны хватают меня за ноги, ботинки промокают насквозь. Тварь приближается. Ох, боже, она догоняет меня…

«Джек и Джилл, Джек и Джилл, Джек и Джилл…»

Тварь так близко… Я продолжаю бежать вперед, я падаю в бурное море. Я тону. Легкие болят, растеряв весь воздух. К поверхности поднимаются пузырьки. Я борюсь с течением. Я падаю! Я открываю глаза. Они передо мной, все три. Какие бледные у них лица! И темные круги под глазами. Крик под водой не слышен. И когда меня выдергивает из глубины пара сильных рук какого-то рыбака, я все еще продолжаю кричать.

На меня вновь что-то давит. Видение заканчивается, и я опять оказываюсь в желтом свете квартиры мисс Мур. Теперь я знаю правду. Я пытаюсь встать, но у меня подгибаются ноги. Наконец я с усилием поднимаюсь. Уходя, я даже не тружусь захлопнуть за собой дверь. Лестница шатается подо мной. Я спотыкаюсь о собственную ногу и падаю.

— Ох, вы в порядке? — спрашивает миссис Портер.

Я не в силах ответить. Мне необходимо выйти на улицу. Воздух. Мне нужен воздух. Миссис Портер тащится следом за мной.

— Вы написали ей насчет платы за квартиру?

Я, шатаясь, выхожу на ночную улицу. Я дрожу с головы до ног, но это не от холода. Это магия пронзает меня, лишая сил.

— Мисс Мур! — кричу я в темноту. Но мой голос едва слышен, это просто хрип. — Мисс Мур!

Они маячат на повороте улицы, ожидая меня, эти кошмарные девушки в белом. Их тени становятся все длиннее, длинные темные пальцы ползут по мокрым булыжникам, все сокращая и сокращая расстояние между нами. Знакомый голос вползает мне в уши:

— Наша госпожа там, внутри. У нас есть провидица. Она покажет нам Храм.

— Нет… — выдыхаю я.

— Он уже почти наш. Ты проиграла.

Я пытаюсь отмахнуться от них, но руки у меня едва шевелятся. Я падаю на мокрый тротуар. Тени накрывают меня, омывая мраком…

— Пора умереть…

Пронзительный свисток констебля оглушает меня. Тени отступают.

— Спокойно, мисс. Мы доставим вас домой.

Констебль поднимает меня на руки, несет по улице. Я слышу уверенный стук металлических подковок его сапог по булыжнику. Слышу свистки, чьи-то голоса. Я слышу свой голос, повторяющий снова и снова, как мантру:

— Простите меня, простите меня, простите меня…

ГЛАВА 46

Кто-то задергивает занавески. Комната погружается в серовато-коричневую тьму. Я не в силах говорить. Том и бабушка стоят у моей кровати. Я слышу еще один голос. Это доктор.

— Лихорадка… — говорит он.

Но это не лихорадка. Это магия. Я пытаюсь объяснить им это, сказать хоть что-нибудь, но не могу.

— Тебе нужно отдохнуть, — говорит Том, держа меня за руку.

Я вижу в углу комнаты трех девушек, они ждут, эти молчаливые улыбающиеся призраки. Темные круги под их глазами напоминают о похожем на череп лице твари на утесе.

— Нет, — говорю я, но с губ слетает лишь едва слышный шелест.

— Тсс, спи, — говорит бабушка.

— Да, спи, — ласковым шепотом повторяют за ней девушки. — Потом разберешься.

— Вот это поможет ей заснуть…

У доктора оловянный голос. Он достает откуда-то коричневый пузырек. Том колеблется. Да, добрый Том… Но доктор настаивает, и Том подносит пузырек к моим губам. Нет! Я не должна это пить. Не должна уплывать в никуда. Однако у меня не осталось сил. Я отворачиваю голову, но у Тома сильные руки.

— Пожалуйста, Джемма!

Девушки сидят, положив руки на колени.

— Да. Это так сладко. Выпей и спи. Наша госпожа уже там, внутри. Так что спи себе.

— Давай, засыпай, — откуда-то издали советует голос Тома.

— Увидимся в твоем сне, — говорят девушки, когда я впадаю в наркотическое оцепенение.

Я вижу Пещеры Вздохов, но не такими, как раньше. Это не развалины, а величественный храм. Я иду по узким туннелям. Когда я касаюсь пальцами неровных стен, на них оживают поблекшие росписи, вспыхивая красным и синим, зеленым и розовым, золотисто-оранжевым. Я вижу изображения разных мест в сферах. Лес Света. Водяные нимфы в их угрюмых глубинах. Корабль-горгона. Сад. Руны Оракула, такие, какими они были до того, как я разбила их. Золотой горизонт по другую сторону реки, куда должны уйти наши души. Женщины Ордена, соединившие руки.

— Я нашла его, — бормочу я распухшим от опиата языком.

— Тсс, — произносит кто-то. — Засыпай, засыпай…

Засыпай, засыпай…

Слова протекают в глубь моего тела, проливаются насквозь, превращаются в розовые лепестки, падающие из-под моих босых ног на пыльную землю. Я укалываю палец о шип, высунувшийся из трещины в стене. Капельки крови тоже падают в пыль у моих ног. Толстые зеленые лозы пробиваются сквозь стену. Они быстро оплетают колонны, образуя такой же сложный рисунок, как на орнаментах Хаджин мендхи. Темно-розовые бутоны появляются на них, лопаются, раскрываются, цветы льнут к колоннам, как пальцы любовника… Это так прекрасно, так прекрасно…

Кто-то приближается ко мне. Это Аша, неприкасаемая. Кто может быть лучшим стражем Храма, чем те, в ком никто и не подозревает присутствия силы?

Аша приветствует меня, сложив ладони и касаясь ими лба в момент поклона. Я делаю то же самое.

— Что ты предлагаешь, подносишь?

«Предложи надежду неприкасаемым, потому что они нуждаются в надежде». Леди Надежда. Я и есть надежда. Я есть надежда.

Небеса с треском разверзаются. Лицо Аши искажается тревогой.

— Что это?

— Они чуют тебя. Если ты задержишься здесь, они найдут Храм. Ты должна выйти из этого сна. Оборви видение, высокая госпожа. Скорее!

— Да, я сейчас уйду, — говорю я.

Я стараюсь выбраться из видения, но наркотик мешает мне. Я не могу заставить себя уйти.

— Беги! Беги в сферы! — говорит Аша. — Закрой свой ум, изгони образ Храма. Она увидит только то, что видишь ты.

Я отяжелела от наркотика. Так отяжелела… Я не могу подчинить себе собственные мысли. Я с трудом выбираюсь из пещеры. За моей спиной росписи теряют краски, розы снова сворачиваются в бутоны, лозы ускользают в трещины в стенах. Когда я выхожу наружу, небо темнеет. Чаши с благовониями посылают к облакам цветные столбы дыма, как предостережение. Дым рассеивается. Передо мной стоит мисс Мур, рядом с ней — бедняжка Нелл Хокинс, ее жертва.

— Храм. Спасибо, Джемма.

Я открываю глаза. Передо мной проявляется потолок, покрытый сажей от газовых ламп. Занавески задернуты. Я не знаю, который теперь час. Я слышу чей-то шепот.

— Джемма?

— Она открыла глаза. Я видела.

Фелисити и Энн. Они склонились надо мной, сели на край кровати, взяли меня за руки.

— Джемма? Это Энн. Как ты себя чувствуешь? Мы так беспокоились о тебе!

— Нам сказали, — говорит Фелисити, — что у тебя лихорадка, так что, естественно, нас не хотели к тебе пускать, но я настояла. Ты проспала целых три дня.

Три дня? И все равно я чувствую себя ужасно усталой.

— Тебя нашли на Бейкер-стрит. Что ты там делала, рядом с квартирой мисс Мур?

Мисс Мур. Мисс Мур — Цирцея. Она отыскала Храм. Я потерпела поражение. Я потеряла все. Я отворачиваюсь к стене.

Энн продолжает болтать:

— Из-за этой суеты леди Денби до сих пор не имела возможности рассказать миссис Уортингтон обо мне.

— Саймон приезжал каждый день, Джемма! — говорит Фелисити. — Каждый день! Ты должна быть просто счастлива.

— Джемма? — встревоженно окликает меня Энн.

— Мне наплевать.

Я произношу это сухо, тихо.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Фелисити. — Как это — наплевать? Мне казалось, он ужасно тебе нравится! И, похоже, он без ума от тебя. Разве это не радостная новость?

— Я потеряла Храм.

— О чем ты? — спрашивает Энн.

Все это слишком долго объяснять. У меня болит голова. Мне хочется заснуть и никогда больше не просыпаться.

— Мы ошибались насчет мисс Мак-Клити. Мы вообще во всем ошибались. Цирцея — это мисс Мур.

Я не хочу смотреть на подруг. Я просто не могу.

— И я отвела ее в сферы. Теперь она обладает силой. Все кончено. Мне очень жаль.

— И больше никакой магии? — спрашивает Энн.

Я качаю головой. Мне больно от этого движения.

— Но что же будет с Пиппой? — пугается Фелисити, на ее глаза набегают слезы.

Я закрываю глаза.

— Я очень устала.

— Этого не может быть, — шмыгает носом Энн. — Мы больше не попадем в сферы?

Я не могу ответить. Вместо того я проваливаюсь в сон и лишь смутно слышу, как скрипит кровать, когда девушки встают, чтобы уйти. Я лежу, глядя в никуда. Луч света пробивается между занавесками. Значит, сейчас все-таки день. Хотя меня это ни капельки не интересует.

Вечером Том несет меня в гостиную, чтобы я могла посидеть у камина.

— К тебе пришел весьма интересный гость, — говорит он.

Держа меня на руках, он толкает ногой дверь гостиной. Там Саймон вместе со своей матерью. Том устраивает меня на диванчике и укрывает одеялом. Наверное, я выгляжу настоящим пугалом, но меня это ничуть не заботит.

— Я велю миссис Джонс подать чай, — говорит Том, выходя из комнаты.

Хотя он оставил дверь открытой, мы с Саймоном оказываемся как бы наедине.

— Как вы себя чувствуете? — спрашивает Саймон.

Я молчу.

— Вы здорово всех нас напугали. Как вы могли очутиться в том ужасном месте?

Рождественская елка уже начинает сохнуть. Иголки лежат на полу под ней ровным слоем.

— Мы подумали, что вас похитили ради выкупа. Может быть, тот тип, что следил за вами на вокзале Виктория, не был плодом вашего воображения.

Саймон. Он выглядит таким встревоженным. Мне надо бы сказать что-нибудь, что успокоило бы его. Я откашливаюсь. Но не произношу ни единого слова. Волосы у Саймона такого же цвета, как потускневшая монетка.

— У меня есть кое-что для вас, — говорит Саймон, подходя ближе.

Из кармана сюртука он достает брошь. Она украшена множеством жемчужинок и выглядит очень старой и дорогой.

— Она принадлежала первой виконтессе Денби, — говорит Саймон, вертя легкую жемчужную брошь между пальцами. — Ей больше ста лет, и ее носят женщины нашей семьи. Если бы у меня была сестра, брошь перешла бы к ней. Но сестры у меня нет… впрочем, вы это и сами знаете.

Саймон осторожно прикалывает брошь к кружеву моего ночного капота. Я смутно понимаю, что тем самым он дает мне некое обещание. Я понимаю, что одним этим маленьким жестом он изменил все до неузнаваемости.

— Мисс Дойл… Джемма… Вы позволите мне такую дерзость?

Он весьма целомудренно целует меня, совсем не так, как в ночь бала.

Возвращается Том — с миссис Джонс и чаем. Мужчины садятся в сторонке и оживленно беседуют, а я продолжаю смотреть на сосновые иглы, которые сквозняком разносит по полу, загоняет под кушетку… и тяжесть броши вдавливает меня в кровать.

— Я думаю, мы могли бы сегодня поехать в Бетлем, — заявляет Том во время ленча.

— Зачем? — спрашиваю я.

— Ты слишком долго лежишь в постели. Тебе полезно прогуляться. И я подумал, что, может быть, твой визит как-то повлияет на состояние мисс Хокинс.

Ничто не может повлиять на ее состояние. Часть сознания Нелл навсегда заперта в сферах.

— Пожалуйста, — просит Том.

В конце концов я сдаюсь и еду с Томом. У нас опять новый кучер, Джексон исчез. Не могу сказать, что меня это хоть сколько-нибудь удивило.

— Бабушка говорит, что Энн Брэдшоу не имеет никакого отношения к герцогу Честерфилду, — начинает рассказывать Том, как только мы отправляемся в путь. — И еще она говорит, что мисс Брэдшоу потеряла сознание, когда ей бросили такое обвинение.

Поскольку я ни подтверждаю, ни опровергаю этого, Том продолжает:

— Я не понимаю, как это может быть правдой. Мисс Брэдшоу такая добрая девушка. Она не из тех, кто стал бы обманывать других. И тот факт, что она потеряла сознание, доказывает: у нее слишком хороший характер для того, чтобы даже вообразить себе такую идею.

— Люди не всегда оказываются такими, какими нам хочется их видеть, — бормочу я.

— Не понял?

— Да так, ничего.

Очнись же, Том! Отцы сознательно причиняют боль своим детям. Они могут оказаться слишком слабы, чтобы избавиться от своих недостатков, и их не интересует боль, которую они причиняют. Матери могут уничтожить детей своим пренебрежением. Они могут превратить их в невидимок, отказываясь замечать. Друзья могут вас предать. Люди лгут. Это холодный, жестокий мир. Я не виню Нелл Хокинс за то, что она по собственному выбору скрылась в безумии.

Вестибюль больницы в Бетлеме кажется мне сейчас почти утешающим местечком. Миссис Соммерс сидит у пианино, она отчаянно фальшивит, наигрывая знакомую мелодию. Несколько женщин, занятых шитьем, образовали кружок в углу. Они так поглощены своим делом, словно с каждым стежком приближаются к спасению.

Меня ведут в комнату Нелл. Она растянулась на кровати, ее глаза открыты, но она ничего не видит.

— Привет, Нелл, — говорю я.

В комнате висит тишина.

— Может быть, ты нас оставишь? — обращаюсь я к Тому.

— Что? А, конечно.

Он выходит за дверь.

Я беру Нелл Хокинс за руки. Руки у нее очень маленькие и холодные.

— Мне очень жаль, Нелл, — говорю я, и слова сожаления вырываются у меня, как рыдание. — Мне очень жаль.

Пальцы Нелл внезапно стискивают мои руки. Она борется с чем-то, напрягая остатки сил. Мы с ней едины, и я слышу у себя в голове ее голос.

— Она… не может… связать ее, — прерывисто шепчет Нелл. — Надежда… все еще… есть…

Все ее мышцы расслабляются. Руки падают на кровать.

— Джемма? — вскрикивает Том, когда я вылетаю из комнаты Нелл и несусь на улицу. — Джемма! Джемма, куда ты бежишь?

Когда я ловлю кэб, уже четверть шестого. Если мне повезет, я доберусь до вокзала Виктория прежде, чем Фелисити и Энн сядут в поезд на пять сорок пять, чтобы уехать в школу Спенс. Но удача не на моей стороне. Улицы переполнены людьми и экипажами всевозможных видов. Сейчас не то время дня, когда можно спешить.

Биг-Бен отбивает полчаса. Я высовываю голову из окошка кэба. Впереди раскинулось море лошадей, фургонов, кэбов, карет и омнибусов. Мы примерно в четверти мили от вокзала и безнадежно застряли.

Я кричу вознице:

— Если вы не против, я предпочла бы выйти прямо здесь!

Лавируя между фыркающими лошадьми, я быстро пересекаю мостовую и выбираюсь на тротуар. До вокзала Виктория недалеко, но я обнаруживаю, что очень ослабела за дни, проведенные в постели. Я вынуждена прислониться к стене, чтобы не потерять сознание.

Время — пять сорок. Отдыхать некогда. Платформа переполнена людьми. Мне никогда не найти подруг в этом хаосе. Я замечаю пустой упаковочный ящик из-под газет и встаю на него, оглядывая толпу, не обращая внимания на осуждающие взгляды прохожих, которые находят мое поведение неприличным для леди, несмотря ни на какие обстоятельства. Наконец я вижу девушек. Они стоят на платформе под охраной Франни. Уортингтоны даже не потрудились прийти проводить свою дочь, поцеловать ее или пролить слезинку-другую.

— Энн! Фелисити! — кричу я.

Еще одно темное пятно на моей репутации.

Я спрыгиваю с ящика и проталкиваюсь сквозь толпу к подругам.

— Джемма, что ты здесь делаешь? Я думала, ты еще только через несколько дней отправишься в школу, — говорит Фелисити.

На ней изящный дорожный костюм чудесного розовато-лилового цвета.

— Она не завладела магией, — задыхаясь, объясняю я. — Она не сумела связать ее.

— Откуда ты знаешь? — спрашивает Фелисити.

— Мне сказала Нелл. У нее недостаточно для этого собственных сил. Для этого ей нужна я.

— И что нам теперь делать? — спрашивает Энн.

Раздается пронзительный свисток. К платформе, окруженный клубами дыма, подходит поезд, идущий к школе Спенс. Пора прощаться. Кондуктор выходит на платформу и громко приглашает пассажиров занять свои места.

— Мы отправимся туда следом за ней, — говорю я.

Я вижу, как на платформе появляются Фоулсон и Джексон. Они тоже замечают нас. И решительно направляются в нашу сторону.

— Мы не одни, — говорю я.

Фелисити смотрит на решительных мужчин.

— Эти?

— Ракшана, — поясняю я. — Они постараются остановить нас, захватить власть над всем.

— Ну, так заставим их промахнуться, — говорит Фелисити, входя в вагон.

ГЛАВА 47

— Они тоже садятся в поезд! — в паническом испуге вскрикивает Энн.

— Значит, мы должны сбежать, — говорю я.

Мы с Энн вскакиваем в вагон, поезд трогается. Платформа убегает назад, провожающие машут руками, отъезжающие высовываются в окна… но скоро вокзал исчезает вдали.

— И как нам теперь быть? — спрашивает Фелисити. — Они ведь скоро отыщут нас.

— Для начала найдем купе, — говорю я.

Мы заглядываем в двери справа и слева и наконец, найдя свободное отделение, входим в него и запираемся.

— Мы должны действовать быстро, — говорю я. — Давайте ваши руки.

Но что, если я не сумею вызвать дверь света? Что, если я чересчур слаба или магия так или иначе нарушена? Пожалуйста, пожалуйста, впустите нас туда еще раз…

— Ничего не появляется, — говорит Фелисити.

Я слышу, как в коридоре открывается какая-то дверь, как голос Фоулсона произносит:

— О, ужасно виноват, это не мое купе, ошибся!

— Я слишком ослабела, — говорю я подругам. — Мне нужна ваша помощь. Мы должны повторить попытку. Старайтесь так, как никогда в жизни.

Мы снова закрываем глаза. Я сосредотачиваюсь на своем дыхании. Я ощущаю сквозь перчатку мягкую, теплую руку Энн. Я слышу, как храбро бьется раненое сердце Фелисити, чувствую тяжесть в ее душе. Я чую запах Фоулсона — он совсем недалеко, в коридоре… Я замечаю, как глубокий источник силы открывается во мне. Каждая частица моего тела и моей души оживают.

Появляется дверь света.

— Вперед, — говорю я, и мы снова шагаем сквозь дверь в сферы.

Сад совсем одичал. Поганок стало еще больше. Они вытянулись в высоту футов на шесть, если не больше. Глубокие черные дыры проедены в их толстых восковых ножках. Из одного такого дупла выскальзывает изумрудно-зеленая змея и падает в траву.

— Ох! — вскрикивает Энн, когда змея проползает рядом с ее ногой.

— Что здесь случилось? — Фелисити потрясена переменами.

— Чем скорее мы доберемся до Храма, тем лучше.

— Но где он? — спрашивает Энн.

— Если я не ошибаюсь, он все это время был прямо у нас перед носом, — говорю я.

— Что ты имеешь в виду? — не понимает Фелисити.

— Не здесь, — отвечаю я. — Здесь небезопасно.

— Мы должны найти Пиппу, — говорит Фелисити.

— Нет, — возражаю я. — Никому здесь нельзя доверять. Мы пойдем одни.

Я готова спорить с Фелисити, но она уступает.

— Хорошо. Но я возьму стрелы, — заявляет она, заглядывая в свой тайник.

— Ты хочешь сказать — «стрелу», — уточняет Энн.

Фелисити использовала все стрелы, кроме одной, последней.

— Что ж, и она пригодится, — говорит Фелисити, выдергивая стрелу из колчана, и вешает лук через плечо. — Я готова.

Мы спешим по тропе, вьющейся сквозь густые заросли, и наконец добираемся до подошвы горы.

— Почему мы идем в эту сторону? — спрашивает Фелисити.

— Мы идем к Храму.

— Но это же дорога к Пещерам Вздохов, — недоверчиво произносит Фелисити. — Ты ведь не предполагаешь, что…

Энн тоже изумлена и в недоумении.

— Там ведь только пещеры и какие-то старые развалины. Разве это может быть Храмом?

— Раз мы его не замечали, то эта дорога как раз и должна быть правильной. Если тебе хочется спрятать что-нибудь особенно ценное, разве ты не положишь это в такое место, куда никому не придет в голову заглянуть? И почему бы не оставить Храм под охраной тех, кого все считают бессильными и бесполезными существами?

— «Предложи надежду неприкасаемым, потому что они должны иметь надежду», — не очень точно вспоминает Энн слова Нелл Хокинс.

— Именно так, — киваю я и показываю сначала на Фелисити, потом на Энн. — Сила. Песня. А я — Надежда. Леди Надежда. Вот что она мне постоянно повторяла.

Фелисити качает головой:

— Я все равно не понимаю.

— Поймешь, — обещаю я.

Мы шагаем по узкой пыльной тропинке, ведущей к вершине горы, где ждут нас Пещеры Вздохов. Мне скоро приходится остановиться, чтобы передохнуть.

Фелисити поддерживает меня, помогает сесть.

— Ты как, в порядке?

— Да. Но, боюсь, еще слабовата.

Я смотрю вверх, прикрыв глаза ладонью от солнца. Кажется, до вершины очень далеко.

— Джемма! Фелисити! — вскрикивает вдруг Энн. — Смотрите! Там!

Она показывает на реку. По воде несется в нашу сторону корабль-горгона. На наблюдательной площадке — Пиппа. Ветер развевает ее черные волосы, как шелковый капюшон.

— Пиппа! — кричит Фелисити и машет рукой.

— Что ты делаешь!

Я дергаю ее за руку. Но я опоздала. Пиппа замечает нас. Она тоже машет, и горгона скользит к берегу.

— Если мы собираемся связать магию, Пиппа должна быть с нами, — говорит Фелисити. — И, может быть, найдется способ…

Она умолкает.

Сила. Песня. Надежда. И Красота. «Поосторожнее с Красотой; Красота должна уйти…»

— Ты ведь знаешь, я не могу этого обещать, Фелисити! Я не могу сказать, что произойдет.

Фелисити кивает, ее глаза наполняются слезами.

— Эгей! — кричит Пиппа, и Фелисити горько улыбается.

— Наименьшее, что ты можешь сделать для нас, — тихо говорит Фелисити, — так это дать нам хотя бы попрощаться. Не так, как в последний раз.

Пиппа бодро бежит по песку к зарослям. Она выглядит такой живой…

— Она идет сюда, — говорит Энн, глядя на меня в ожидании ответа.

— Мы ее подождем, — наконец говорю я.

Пиппе не понадобилось много времени, чтобы догнать нас.

— Куда это вы собрались? — спрашивает она.

Ее венок из маргариток исчез. В волосах запуталось несколько высохших цветков.

— Мы нашли Храм, — говорит Фелисити.

Пиппа ошеломлена.

— Здесь, в этом месте? Вы это не всерьез!

— Джемма говорит, что он укрыт иллюзией и потому мы не можем видеть его таким, каков он есть, — поясняет Энн.

— И именно здесь рождается магия? — спрашивает Пиппа.

— И именно здесь она может быть усмирена и связана, — говорю я.

На лицо Пиппы набегает тень. Я поднимаюсь на ноги.

— Мы слишком долго ждали. Мы должны идти дальше.

Чаши с благовониями испускают красные и синие струи дыма, когда мы входим в длинный проход с поблекшими фресками на стенах. Ветер несет сухие лепестки роз, закручивая их маленькими смерчами, которые то поднимаются над землей, то опадают. Меня одолевает неуверенность. Разве могут вот такие пыльные развалины действительно быть источником всей магии сфер? Может, видение было ошибочным и я снова ищу не там, где надо? Аша возникает перед нами, как мираж. Она складывает ладони вместе и кланяется. Я отвечаю тем же. Аша улыбается.

— Что ты поднесешь, что ты предложишь нам? — спрашивает она.

— Я подношу самое себя, — говорю я. — Я предлагаю Надежду.

Аша снова улыбается. Это самая прекрасная в мире улыбка.

— Готова служить тебе.

— А я готова служить тебе, — отвечаю я.

— Ты готова связать магию?

— Думаю, да, — говорю я и внезапно пугаюсь. — Но как?

— Когда почувствуешь себя готовой, ты должна пройти сквозь водопад туда, где ждет колодец вечности.

— И что будет тогда?

— Не могу сказать. Там ты посмотришь в лицо своим страхам и, возможно, пройдешь насквозь, на другую сторону.

— Возможно? — переспрашиваю я. — Так это не наверняка?

— Ничего никогда не бывает наверняка, леди Надежда, — говорит Аша.

Возможно. До чего же тонкий щит дает это слово!

— И если я пройду насквозь?

— Ты должна найти слова для того, чтобы связать магию. Твои слова дадут ей направление. Выбирай их тщательно.

— Мне бы хотелось начать, — говорю я.

Аша ведет меня к странному водопаду, который, кажется, одновременно и падает, и поднимается.

— Когда будешь готова, шагай сквозь него без страха.

Я закрываю глаза. Делаю глубокий вдох, второй. Я ощущаю, как Храм оживает вокруг меня. Сквозь трещины в стенах пробиваются розы. Воздух наполняется их нежным ароматом. Фрески наполняются цветом. Тихие вздохи превращаются в отчетливые голоса, они говорят на разных языках, но я слышу их все. И биение моего сердца вливается в этот хор.

Я готова.

Я шагаю сквозь тонкую завесу воды, навстречу своей судьбе. Колодец вечности представляет собой идеальный круг воды, абсолютно гладкой, ни малейшей ряби. И вода показывает мне все сразу. Колодец показывает сферы, наш мир, прошлое и настоящее, и, возможно, будущее, хотя в этом я не уверена. Лежит ли моя истинная судьба в этих водах? Или это всего лишь возможность? Я смотрю в колодец, думая о том, как именно я должна связать магию, о словах, которые мне понадобятся.

Меня отвлекает какой-то звук. В тени пещеры я замечаю движение. «Там ты посмотришь в лицо своим страхам и, возможно, пройдешь насквозь, на другую сторону». Что-то приближается… На свет выходит мисс Мур, крепко держа Нелл Хокинс.

— Привет, Джемма. А я ждала тебя.

ГЛАВА 48

Я оглядываюсь назад, на завесу воды, сквозь которую попала сюда. Ясно, как на картине, я вижу встревоженные лица Фелисити, Пиппы и Энн. Только Аша не проявляет никаких чувств. Мне хочется убежать обратно сквозь водопад, в безопасное место. Но безопасность — всего лишь очередная иллюзия. Я могу двигаться только вперед.

— Вы ведь не смогли прикоснуться к магии? Вот зачем вам понадобилась Нелл. Вот зачем вам нужна я. Вы можете управлять магией только через кого-нибудь другого.

— Ты — высокая госпожа, — говорит мисс Мур. — Магия пожелала услышать твои слова. Джемма, ты и я вместе можем восстановить силу и славу Ордена. Мы можем сделать много добра — великого добра. В тебе куда больше магии, чем в ком-либо за всю историю Ордена. Никаких пределов не будет, если мы с тобой объединимся.

Она протягивает мне руку. Но я не принимаю ее.

— Я вас совершенно не интересую, — говорю я. — Ваше единственное желание — завладеть магией и сферами.

— Джемма…

— Вы не можете сказать хоть что-то такое, что мне хотелось бы услышать.

— Не потрудишься ли ты хотя бы выслушать меня? — почти умоляет мисс Мур. — Понимаешь ли ты, что это такое — когда тебя лишают силы? Когда навеки подчиняют кому-то? Я держала в руках силу, я управляла собственной судьбой, а они все это отобрали у меня!

— Сферы не выбрали вас, — говорю я, отступая так, чтобы между нами оказался колодец.

— Нет. Они просто-напросто лгут! Сферы одарили меня. А Орден меня отверг. Вместо меня эти проклятые жрицы выбрали твою матушку. Она была более уступчивой. Она готова была делать то, что ей велели.

— Оставьте в покое мою мать!

— Неужели ты тоже хочешь стать такой, Джемма? Преданной слугой Ордена? Неужели ты хочешь сражаться за то, что нужно им, оберегать Храм, связать магию, а потом отдать ее им целиком, чтобы они распоряжались ею, как им вздумается? А если им вздумается прогнать тебя прочь? Что, если они отберут у тебя все? Они тебе обещали что-нибудь?

Они не обещали. Я ничего не просила. Я сделала то, что просили они.

— Ты ведь знаешь, что я говорю правду. Почему они не предложили тебе помощи? Почему сами не связали магию? Да потому, что они не могут этого сделать без тебя! Но как только ты усмиришь магию и опасность минует, они попросят тебя провести их в сферы. И захватят здесь все. А ты больше не будешь нужна им, разве что согласишься в точности исполнять все приказы. Они не станут заботиться о тебе так, как позабочусь я!

— Да, так же, как вы позаботились о Нелл. Как позаботились о моей матери.

— Она обещала помочь мне! Она прислала мне письмо из Бомбея и сообщила, что передумала. А потом выдала меня братству Ракшана!

— И поэтому вы убили ее.

— Это не я! Это темная тварь!

— Разве это не одно и то же?

— Нет, не одно. Ты слишком мало знаешь о темных духах, Джемма. Они сожрут тебя заживо. Ты не обойдешься без моей помощи.

Она делает последнюю попытку:

— Без твоей помощи я не смогу разорвать связь с этими страшными существами, Джемма! Ты можешь спасти меня от жалкого существования. Я искала тебя многие годы! Все, что я делала, я делала ради этого момента, ради этого шанса! Мы можем создать новый Орден, Джемма. Скажи только словечко…

— Я видела, что вы сделали с теми девушками.

— Это ужасно. Не стану отрицать. Да, я многим пожертвовала ради этого, — говорит мисс Мур. — А что готова принести в жертву ты?

— Я не стану делать того, что сделали вы.

— Это ты сейчас так говоришь. У каждого вождя руки в крови.

— А я ведь вам верила!

— Я знаю. И мне очень жаль. Но люди еще не раз разочаруют тебя, Джемма. Вопрос в том, сумеешь ли ты научиться жить с таким разочарованием, жить и продолжать двигаться вперед. А я предлагаю тебе новый мир.

Только я не хочу в нем жить.

— Они были правы, отвергнув вас. Евгения Спенс была права.

Глаза мисс Мур вспыхивают.

— Евгения! Да ты не знаешь, во что она превратилась, Джемма! Она все время была связана с темными духами! И как ты справишься с ней, если понадобится? Я буду нужна тебе, когда придет время. Можешь не сомневаться.

— Вы просто пытаетесь меня запутать, — говорю я.

— Тебе нельзя туда! — раздается вдруг голос Аши.

Пиппа ринулась вперед, сквозь водяную завесу.

— Пиппа! — Фелисити бросается за ней.

Энн колеблется, но потом следует за подругами.

— Что тут происходит? — спрашивает Пиппа.

Фелисити вскидывает брови.

— У меня осталась еще одна стрела.

— Если ты меня подстрелишь, я унесу с собой все известные мне тайны о темных духах и Зимних Землях. И вы никогда ничего не узнаете.

— А вы знаете, как можно с помощью магии оставить дух здесь и сделать его свободным? — робко спрашивает Пиппа.

— Да, — отвечает мисс Мур. — Я могу найти способ дать тебе то, чего ты хочешь. Тебе не придется переходить на другую сторону бытия. Ты сможешь навсегда остаться здесь, в сферах.

— Она лжет, Пиппа, — предостерегаю я.

Но я вижу непреодолимое желание в глазах Пиппы. И в глазах мисс Мур.

— Мне бы не хотелось расставаться с тобой, Фелисити, — говорит Пиппа. И снова обращается к мисс Мур: — А от этого не будет особого вреда?

— Нет. Ни малейшего.

— И я останусь такой же, как сейчас?

— Да.

— Не верь ей, Пиппа!

— А что обещала мне ты, Джемма? Я помогла тебе, а что ты сделала для меня?

Она обходит колодец вокруг и берет мисс Мур за руку.

— Значит, мы сможем быть вместе, Фелисити! Как и прежде.

Рука Фелисити дрожит. Тетива лука ослабевает.

— Фелисити, ты ведь знаешь, такого быть не может! — шепчу я.

— Пристрели ее, — шепотом просит Энн. — Пристрели Цирцею.

Фелисити целится, но Пиппа встает перед мисс Мур, закрывая ее собой, как щитом. Я не знаю, что может произойти с Пиппой, духом, если она будет убита здесь, в сферах.

Фелисити замирает, ее мышцы напрягаются под тяжестью натянутого лука и жестокой необходимости. Но наконец она опускает лук.

— Я не могу. Я не могу.

Улыбка Пиппы полна любви, и это терзает сердце.

— Спасибо, Фелисити, — говорит она, спеша к подруге, чтобы обнять ее.

Я хватаю лук и натягиваю тетиву. Я не такой меткий стрелок, как Фелисити, а стрела осталась всего одна…

Мисс Мур резко толкает Нелл и ставит ее перед собой.

— Я могу прямо сейчас принести в жертву Нелл. Присоединись ко мне, и я отпущу ее с миром.

— Вы предлагаете мне невозможный выбор, — говорю я.

— Но тем не менее это выбор, а это уже больше того, что ты предлагаешь мне.

Нелл прислоняется к мисс Мур, как тряпичная кукла. Свет, недавно вспыхнувший в ее глазах, погас, задавленный болью. Я могу спасти Нелл, объединиться с мисс Мур и разделить с ней Храм. Или я могу просто смотреть, как она приносит Нелл в жертву темной твари и использует полученную силу так, как ей захочется.

Нелл обращает ко мне измученный взгляд.

«Не сомневайся…»

И я решаюсь. Стрела взмывает в воздух, проносится со свистом — и вонзается прямо в горло Нелл Хокинс. С коротким вздохом она падает на землю. Она уже не годится в качестве жертвоприношения.

Мисс Мур таращится на меня, и в ее глазах я вижу и ярость, и потрясение.

— Что ты натворила?!

— Теперь мои руки в крови, — говорю я.

Мисс Мур бросается ко мне. Нет времени следовать прежним правилам. Мне придется создать новые. Закрыв глаза, я устремляюсь к колодцу. Но мисс Мур двигается быстрее. Она хватает меня за руку. Я теряю равновесие — и мы, сцепившись в яростной схватке, вместе падаем в великие вечные воды.

Я ощущаю дыхание мисс Мур, слышу бешеный стук ее сердца. Чую слабый запах сажи лондонских труб и сиреневой пыльцы и чего-то еще. Чувствую страх. Боль. Раскаяние. Острую тоску. Желание. Бешеную жажду силы. Все вместе. Мы словно слились с мисс Мур. Будто угодили в центр огромного торнадо. Мир сфер кружится вокруг нас, как гигантский калейдоскоп, образы преломляются снова и снова. Как много миров! Слишком много, чтобы познать их все.

«Да, — говорит прямо у меня в голове мисс Мур, — ты еще очень многого не знаешь».

Все это будто растягивает меня. Я чувствую, как мое тело расширяется во все стороны, пока я не становлюсь частью всего того, что вижу. Я лист, потом бабочка, потом река, шлифующая камни на берегу… Я становлюсь пустым животом поденщицы, смутным разочарованием банкира в его детях, желанием девушки повеселиться… Мне хочется плакать и смеяться одновременно. Это слишком, все это уж слишком…

Перед глазами появляется замерзшая пустыня. Мы парим над остроконечными горами, под бешено бурлящим небом. Внизу завывает в пустоте армия духов, там тысячи сильных злобных существ… Я ощущаю их внутри себя. Страх. Ярость. Ненависть. Я — огонь. Я — монстр, разрушающий все. У меня нет желания прекратить жестокую схватку. Именно схватка поддерживает во мне жизнь.

Я чувствую, как руки мисс Мур крепче сжимаются вокруг меня. Она не будет отвергнута во второй раз. Я уже не осознаю ничего, кроме нашей схватки. Только одна из нас может подняться из колодца. Как будто прочитав мои мысли, мисс Мур сильнее наседает на меня. Она желает победить, желает этого всем своим сердцем.

Но я тоже хочу победить.

«Ты должна думать только о пути, который хочешь избрать, только о том, как связать магию».

Я должна думать о том, как обуздать магическую силу, но это очень трудно в пылу схватки. Я вижу перед собой только мисс Мур — мою учительницу, мою подругу, моего врага. И внезапно я понимаю, что должна сделать, как покончить со всем этим.

Изо всех сил я отталкиваю от себя мисс Мур, и она летит спиной вперед. Она знает, что у меня на уме, что я намерена сделать. Она рвется ко мне, но на этот раз я опережаю ее. Я всплываю и переваливаюсь через край колодца, скользкая и блестящая, как новорожденное дитя. Я протягиваю ладони над поверхностью воды и произношу слова, которые, как я надеюсь, восстановят равновесие:

— Я налагаю печать на эту силу. Пусть вернется равновесие сфер, и пусть никто больше не потревожит их величие. Я связываю магию именем всех тех, кто однажды разделит эту силу. Потому что я есть Храм; магия живет во мне.

Вдруг вспыхивает ослепительный белый свет. Меня как будто раздавило его мощью. Это и есть сама магия. Связующие чары проносятся сквозь меня, как по родной для них тропинке. И магия проливается сквозь меня, как вода. А потом все затихает. Я, задыхаясь, падаю на колени.

А пещеры уже сияют красками. Фрески становятся все ярче и ярче. Розовые бутоны распускаются, огромные статуи как будто оживают.

— Что стало с мисс Мур? — спрашивает Энн.

— Я сделала то, о чем она просила, — избавила ее от жалкого существования и отправила в такое место, где она больше не сможет никому причинить вреда.

— Значит, все кончено?

Это голос Пиппы.

Энн судорожно вздыхает, когда Пиппа выходит из-за большого камня. Поскольку магия больше не бродит где попало, ложный свет начал рассеиваться. На голове Пиппы снова красуется венок из свежих цветов, вот только перед нами уже не та Пиппа, которую мы знали и любили. Существо, стоящее перед нами, меняется. Зубы становятся острее, кожа тоньше, сквозь нее видны голубые дорожки вен. А глаза… Они превратились в мутно-белые шарики с черными точками зрачков.

— Почему вы так на меня смотрите? — испуганно спрашивает Пиппа.

Ни одна из нас не отвечает.

— Все кончено, но я все равно здесь, — говорит Пиппа.

Она улыбается, и мы холодеем от ее улыбки.

— Пора покинуть нас, Пиппа, — мягко говорю я. — Пора уходить.

— Нет! — завывает она, как раненый зверь, и я чувствую, как разрывается мое сердце. — Пожалуйста, я не хочу уходить! Не сейчас! Пожалуйста, не бросайте меня! Прошу! Фелисити!

Фелисити плачет.

— Мне очень жаль, Пиппа…

— Ты обещала, что никогда меня не бросишь! Ты обещала! — Пиппа ладонью смахивает со щек слезы. — Ну, вы об этом еще пожалеете.

— Пиппа! — вскрикивает Фелисити, но поздно.

Пиппа уходит, спеша в то единственное место, где может найти убежище. Когда-нибудь мы с ней еще встретимся, но не как подруги, а как враги.

— Я не могу использовать магию, чтобы удержать ее здесь. Вы ведь понимаете?

Фелисити не смотрит на меня.

— Я устала от этого места. Я хочу домой.

Она решительно шагает вниз по склону и вскоре исчезает в разноцветных клубах дыма благовоний. Энн осторожно берет меня под руку. Это ее способ сказать, что она меня прощает, и я благодарна ей за это. Я могу только надеяться, что со временем и Фелисити простит меня.

— Смотри, леди Надежда! — окликает меня Аша.

И я вижу их — тысячи духов, уходящих в мир за пределами нашего, готовых наконец завершить свое путешествие. Они скользят мимо нас, не замечая. Они хотят только отдохнуть. Я вопреки всему надеюсь, что увижу среди них Бесси Тиммонс или Мэй Саттен… Но их там нет. Они уже добрались до Зимних Земель, как вскоре доберется туда и Пиппа. Схватка за них еще впереди.

— Леди Надежда!

Я оборачиваюсь — и вижу Нелл Хокинс, мечтательно машущую мне рукой с берега реки. Она точно такая, как в моих видениях, — миниатюрная, счастливая… Я ощущаю укол раскаяния. Мои руки навсегда запятнаны кровью Нелл Хокинс. Правильно ли я поступила? Возможно, был и другой выход?

— Мне очень жаль, — говорю я.

— Ты не можешь запереть мир в клетку, — отвечает она. — Прощай, леди Надежда.

С этими словами Нелл легко входит в реку, исчезает под водой, а потом выходит на другой стороне и идет к оранжево-золотому небу, пока я наконец не теряю ее из вида.

На реке нас ждет горгона.

— Должна ли я доставить тебя в сад, высокая госпожа? — спрашивает она.

— Горгона, я освобождаю тебя от подчинения Ордену, — говорю я. — Ты свободна, хотя я подозреваю, что ты освободилась, когда магия вырвалась на свободу.

Змеи танцуют на ее голове.

— Спасибо, — отвечает горгона. — Должна ли я доставить тебя в сад?

— Ты разве не слышала? Ты свободна.

— Да-а… Выбор. Такая отличная штука. И я выбираю это: хочу доставить тебя обратно, высокая госпожа.

Мы снова плывем по реке на спине горгоны. Вокруг становится светлее. Все постепенно меняется. Я не могу сказать, каким все станет в итоге, какие формы приобретет, но сами по себе перемены — это уже что-то. Они заставляют меня думать, что возможно всё. Лесные жители собрались на берегу. Они выстроились вдоль реки, мы плывем мимо них. Филон вскочил на большой камень и кричит мне:

— Мы будем ждать вознаграждения, жрица! Не забудь!

Я складываю ладони перед грудью и кланяюсь, как это всегда делала Аша. Филон отвечает таким же поклоном. Между нами мир пока что. Но я не знаю, как долго продлится такое перемирие.

— Ты ведь пыталась предупредить меня насчет мисс Мур? — спрашиваю я горгону, когда мы выходим на открытую воду.

Над нами плывут зернистые белые облачка, похожие на сахар, рассыпанный по полу неба.

— Некогда я знала ее под другим именем.

— Ты должна вообще знать очень много, — говорю я.

Горгона шипит, потом шипение переходит в глубокий вздох.

— Когда-нибудь, когда придет время, я расскажу тебе кое-что о давно минувших днях.

— Ты скучаешь по прошлому? — спрашиваю я.

— То были времена, когда был жив мой народ, — отвечает она. — Но я с любопытством жду будущего.

Когда я наконец возвращаюсь домой, в комнате отца темно, как в могиле. Отец беспокойно спит на влажных от пота простынях. Я собираюсь впервые воспользоваться магией после того, как обуздала ее. Я молюсь, чтобы это принесло пользу. Я уже пыталась исцелить отца, но потом поняла, что таким образом это невозможно. Я не могу с помощью магии управлять другими. Я не могу вот так вернуть его в прежнее состояние. Я могу только направлять его. Я кладу ладонь на грудь отца, на его сердце.

— Собери все свое мужество, отец. Напряги волю для борьбы. Это поможет тебе. Я обещаю.

Его дыхание становится чуть менее затрудненным. Лоб разглаживается. Мне даже кажется, что я вижу улыбку. Но, может быть, это просто игра света и теней. А может, могущество сфер действует через меня. Или это работает комбинация силы духа и желания, любви и надежды, алхимия, которой обладает каждый из нас, и каждый может ее применить, если только поймет, в какую сторону можно смотреть, не морщась и не моргая…

ГЛАВА 49

Это мой последний день в Лондоне перед возвращением в школу Спенс. Бабушка согласилась отправить отца в санаторий, на отдых. А завтра она и сама уедет в поместье и сможет тоже наконец отдохнуть. В доме суетятся слуги, укрывая мебель полотнищами ткани. Укладываются сундуки. Роскошные лондонские особняки пустеют до апреля и начала очередного сезона.

Сегодня мы должны в последний раз ужинать с Саймоном и его родными. Но сначала мне нужно сделать два визита.

Он удивлен, увидев меня. Когда я проскальзываю в его комнату сквозь маленькую дверь за занавеской, которую он мне показал, и дерзко сбрасываю с головы капюшон, он мягко замирает в ожидании, как ребенок, не знающий, то ли его высекут, то ли поцелуют в знак прощения. Но я пришла ни с тем, ни с другим. Это своего рода мой собственный компромисс.

— Ты помнишь, — тихо говорит он.

— Я помню.

— Джемма… мисс Дойл, я…

Обтянутый перчаткой палец касается его губ, и этого достаточно, чтобы он замолчал.

— Я постараюсь покороче. Нужно покончить с делом. Я могла бы сделать все с твоей помощью, если ты готов предложить ее свободно и без обязательств перед другими. Ты не можешь служить и нашей дружбе, и братству Ракшана.

Его улыбка застает меня врасплох. От этой улыбки его красиво изогнутые губы трепещут, как крылья птицы, не уверенной, где ей лучше приземлиться. А потом его темные глаза наполняются слезами, но он решительно смахивает их.

— Видимо… — Он слегка откашливается. — Видимо, надо сказать, что я больше не нужен братьям Ракшана. И следовательно, тебе незачем относиться благосклонно и обращаться за защитой к тому, кто так опорочен.

— И все-таки придется, полагаю. Мы с тобой — такая уж никудышная команда.

Его взгляд проясняется. Голос становится увереннее. Он кивает, никуда в особенности не глядя.

— Похоже, ты в конце концов изменил свою судьбу, — говорю я.

— Если эта перемена как раз и не была моей судьбой, — возражает он.

— Ладно, хорошо, — говорю я, снова набрасывая на голову капюшон.

Я поворачиваюсь к двери, но он не может удержаться, чтобы еще кое-что не сказать.

— А преданность Ордену… это единственная присяга, которой ты требуешь от меня?

Почему от такого простого вопроса у меня перехватывает дыхание?

— Да, — шепотом отвечаю я, не оборачиваясь. — Единственная.

Шелестя бархатом и шелком, я выхожу за дверь, пробираясь сквозь запах пряных блюд, тишину и едва-едва уловимый отзвук других слов: «Пока — единственная».

Мисс Мак-Клити живет в Ламбете, не слишком далеко от Королевского госпиталя в Бетлеме.

— Можно войти? — спрашиваю я.

Она впускает меня с фальшиво дружелюбным видом.

— Мисс Дойл! Чему я обязана таким неожиданным визитом?

— У меня к вам два вопроса. Первый касается миссис Найтуинг; второй — Ордена.

— Что ж, я вас слушаю, — говорит она, опускаясь в кресло.

— Миссис Найтуинг принадлежит к нашему кругу?

— Нет. Мы с ней просто дружим.

— Но вы почему-то ссорились на рождественском вечере, а потом еще в восточном крыле.

— Да, по поводу ремонта восточного крыла. Я настаивала на том, что пришла пора привести в порядок эту часть здания. Но Лилиан чересчур бережлива.

— Однако она представила вас как Клэр Мак-Клити, хотя это не настоящее ваше имя.

— Я объяснила ей, что вынуждена сменить имя, чтобы скрыться от возлюбленного, с которым рассталась. Ей это понятно. И больше за всем этим ничего не кроется. Каков ваш второй вопрос?

Я не могу знать точно, говорит она правду или нет. И продолжаю:

— Почему Орден никогда не делится своей силой?

Она останавливает на мне тревожный взгляд.

— Потому что она должна принадлежать нам. Мы боролись за нее. Приносили жертвы и проливали кровь ради силы.

— Но вы заодно и причиняли вред другим. Вы не давали им ни малейшего шанса обладать частицей магии, иметь хотя бы небольшое право голоса.

— О, могу вам обещать — вы станете делать то же самое. Мы заботимся о самих себе. Так уж все устроено в этом мире.

— Это весьма отвратительно, — говорю я.

— Сила есть сила, власть есть власть, — отвечает она без малейшего сожаления. — Я, конечно, не порадовалась, что вы оставили меня с Ракшана. Но я понимала, что вы приняли меня за Цирцею. Но теперь это не имеет особого значения. Вы не допустили Цирцею к Храму и к магии. Вы отлично поработали. А теперь мы можем воссоздать Орден, собрав сестер, и…

— Это вряд ли, — говорю я.

Мисс Мак-Клити пытается улыбнуться.

— Что?

— Я создаю новые связи, новое объединение. Фелисити. Энн. Картик из братства Ракшана. Филон из Леса Света. Аша, неприкасаемая.

Мисс Мак-Клити качает головой.

— Вы это не всерьез.

— Сила должна быть разделена.

— Нет. Это запрещено! Мы не знаем, можно ли доверять им, можно ли отдавать в их руки магию.

— Верно. Не знаем. Нам придется полагаться на веру.

Мисс Мак-Клити закипает.

— Да ни в коем случае! Орден должен оставаться чистым!

— Но это уже привело в прошлом кое к чему, не так ли? — говорю я как можно более язвительно.

Поняв наконец, что так она ничего не добьется, мисс Мак-Клити меняет курс и начинает говорить со мной нежно, как мать, утешающая встревоженное дитя.

— Вы можете попробовать объединиться с ними, но, скорее всего, это не сработает. Сферы сами выбирают и направляют тех, кто станет членом Ордена. Мы над этим не властны. Именно так и было всегда.

Она пытается погладить меня по волосам, но я резко отшатываюсь.

— Все меняется, — говорю я, выходя из ее комнат.

Отбросив притворство, мисс Мак-Клити кричит мне вслед из окна:

— Не превращайте нас в ваших врагов, мисс Дойл! Мы не отдадим силу так просто!

Я даже не оглядываюсь. Вместо того я смотрю прямо вперед, на вход в подземку. Забранные в рамы плакаты превозносят все прелести грядущей революции в средствах передвижения. Уже начата электрификация путей на некоторых станциях. Вскоре все поезда будут двигаться благодаря невидимой силе самого современного и могучего изобретения. Это воистину совершенно новый мир.

Ужин с Миддлтонами — это и радость, и горечь. Мне трудно следить за вежливой беседой от супа до десерта, когда так много нужно сделать. Когда приходит время для мужчин и женщин разойтись по разным комнатам, Саймон увлекает меня в сторону, в гостиную, и никто не возражает против этого.

— Я буду скучать без вас, — говорит он. — Вы мне напишете?

— Да, конечно, — отвечаю я.

— А я рассказывал вам, как мисс Уэстон выставила себя на посмешище, преследуя мистера Шарпа на чайном приеме с танцами?

Мне эта история не кажется забавной. Мне жаль бедную мисс Уэстон. У меня вдруг перехватывает дыхание. Саймон обеспокоен.

— Джемма, что с вами?

— Саймон, а будете ли вы так же заботливы ко мне, если узнаете, что я совсем не та, кем вы меня считаете?

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, буду ли я вас интересовать всегда, вне зависимости от того, что вы узнаете?

— Весьма любопытный вопрос. Я просто не знаю, что ответить.

Но это и есть ответ. Отрицательный. Ему незачем произносить свое «нет» вслух. Саймон со вздохом берет кочергу и ворошит огонь в камине. Почерневшая корка слетает с поленьев, открывая гневно-красную сердцевину. Дрова вспыхивают оранжевым, потом огонь снова замирает. После трех попыток Саймон сдается.

— Боюсь, огонь окончательно угас.

Я вижу несколько оставшихся ярких угольков.

— Нет, полагаю, нет. Если…

Саймон снова вздыхает, и этим все сказано.

— Не обращайте внимания, — говорю я, тяжело сглатывая. — Я устала.

— Да. — Он хватается за это объяснение. — Вы еще не поправились как следует. Вы забудете все это, как только наберетесь сил, и все станет так же, как прежде.

Ничего уже не будет как прежде. Все изменилось. Я сама изменилась.

В дверь стучит горничная.

— Прошу прощения, сэр. Вас зовет леди Денби.

— Хорошо. Мисс Дойл… Джемма, вы меня извините? Я не задержусь надолго.

Оставшись одна, я беру кочергу и снова и снова тычу ею в едва тлеющие поленья, пока одно наконец не вспыхивает, пробудив к жизни маленький огонек. Но он слишком скоро гаснет. Ему не хватает пищи. Тишина, царящая в комнате, охватывает меня, сжимается вокруг меня. Аккуратно расставленная мебель. Портреты, смотрящие на меня бесстрастными глазами. Высокие часы, отмеряющие оставшееся мне время. Сквозь открытую дверь я вижу Саймона и его родных, довольно улыбающихся, ничем не озабоченных. Весь мир принадлежит им — не потому, что они это заработали, а по праву рождения. Им неведомы голод, или страх, или сомнения. Им не приходится бороться за то, чего им хочется. Мир просто лежит вокруг них, ожидая, и они спокойно входят в него. У меня болит сердце. Я ведь могла бы легко укрыться под их теплым одеялом. Но я видела слишком много, чтобы жить под таким одеялом.

Я оставляю жемчужную брошь на каминной полке, хватаю пальто раньше, чем горничная успевает мне его подать, и выхожу в холодные сумерки. Саймон не пойдет за мной. Он не из таких. Он женится на девушке, которая не похожа на меня и которой эта брошь не покажется слишком тяжкой ношей.

Воздух прозрачен и холоден. По улице бредет фонарщик с длинным шестом. За его спиной загораются фонари. За Парк-лейн раскинулся Гайд-парк, и зимнее покрывало уже легло на его будущую зелень. А еще дальше — Букингемский дворец, в котором правит женщина.

Возможно всё.

А завтра я возвращаюсь в школу Спенс, на свое место.

ГЛАВА 50

Школа Спенс, эта суровая, импозантная леди за время моего отсутствия обзавелась добродушным лицом. Я никогда не была так счастлива за все мои шестнадцать лет, как в тот момент, когда снова увидела это место. Даже горгульи подрастеряли свою злобу. Они теперь похожи на домашних зверьков, которым не хватает ума спуститься с крыши, и потому мы оставили их, полных бодрости, жить там.

Слухи, вспыхнувшие в тот вечер, когда констебль нашел меня на Бейкер-стрит, уже бушуют в школе. Меня похитили пираты. Я стояла на пороге смерти. Я чуть не потеряла ногу — нет, руку! — из-за гангрены. Я умерла, но, к счастью, пошевелила пальцем ноги во время похорон, до смерти напугав несчастного могильщика, которому пришлось извлекать меня из гроба в последнее мгновение. Просто удивительно, каких только историй не выдумывают девушки от скуки! И все равно мне приятно, что все наперебой предлагают помощь, приглашают в свою компанию, как только я вхожу в комнату. Мне даже не приходится лгать, все сами говорят за меня; я же искренне наслаждаюсь выздоровлением.

Фелисити начала давать младшим девочкам уроки стрельбы из лука. Конечно, малышки в восторге от нее, и от ее парижских гребней для волос, и от того, что она старше и всегда одета по последней моде. Я подозреваю, что они могли бы последовать за ней, как за крысоловом из Гаммельна, пусть даже Фелисити обращалась бы с ними хуже некуда. И еще я подозреваю, что Фелисити все это прекрасно осознает и наслаждается такой толпой поклонниц.

Поскольку у меня строгий приказ от бабушки и от миссис Найтуинг не позволять себе никаких физических нагрузок до полного выздоровления, я просто сижу в большом кресле под горой одеял, принесенных специально для меня. И мне это кажется самой лучшей нагрузкой, так что я намерена продолжать ее так долго, как только это возможно.

Перед школой на большой лужайке установлены мишени. Фелисити объясняет какой-то девчушке лет десяти технику стрельбы, поправляет положение ее рук и спины, девочка хихикает. Получив замечание, девочка выпрямляется, зажмуривает один глаз и пускает стрелу. Стрела неуверенно летит над землей и втыкается в ком грязи.

— Нет, нет! — вздыхает Фелисити. — Повнимательнее, пожалуйста. Я еще раз покажу правильное положение.

Я вскрываю утреннюю почту. Пришло письмо от бабушки. Она до самых последних строчек ни словом не упоминает об отце. «Твоему отцу в санатории стало гораздо лучше, он шлет тебе самые теплые пожелания».

Пришла маленькая посылка от Саймона. Мне страшно открывать ее, но в конце концов любопытство пересиливает. Там маленькая черная коробочка, которую я вернула ему с посыльным вместе с его запиской: «Для хранения всех ваших тайн». И ничего больше. Он удивил меня. Я уже не так уверена, правильно ли я поступаю, отказываясь от Саймона. В нем есть что-то очень спокойное, надежное. Но это чувство — вроде коробочки с двойным дном. Я знаю, что какая-то часть меня может постепенно просочиться сквозь это дно яркого притяжения Саймона — и оказаться в ловушке.

Я настолько ушла в свои мысли, что не заметила, как за моей спиной возникла миссис Найтуинг. Она смотрит на девушек с луками и стрелами в руках и неодобрительно прищелкивает языком.

— Не уверена, что мне это нравится, — говорит она.

— Хорошо, когда есть возможность выбора, — отвечаю я.

Я изо всех сил сдерживаю слезы.

— В дни моей молодости у нас такого выбора не было. Не было такой свободы. Никто не говорил нам: «Смотри, перед тобой лежит целый мир. Тебе надо только протянуть руку».

Пальцы Фелисити разжимаются, отпуская стрелу. Она рассекает воздух и вонзается точно в центр мишени — в здоровенный бычий глаз. Фелисити не в силах сдержаться. Она кричит, радуясь победе, и это так естественно и так не по-дамски… а девочки поддерживают ее.

Миссис Найтуинг покачивает головой и возводит взор к небесам.

— Не сомневаюсь, конец цивилизации близок.

На ее губах проскальзывает легкая улыбка, но миссис Найтуинг гасит ее. И я впервые замечаю обвисшую кожу под ее подбородком и гадаю, каково это — видеть, как увядаешь с годами, зная, что остановить это невозможно. Каково это — посвятить свои дни совершенствованию реверансов юных девушек, выпивать на ночь стаканчик шерри, стараясь не отставать от мира, стремительно несущегося в будущее, и понимать, что всегда оказываешься на шаг позади.

Миссис Найтуинг смотрит на коробочку в моей руке. И слегка откашливается.

— Я так понимаю, вы решили отказать мистеру Миддлтону.

Сплетницы неплохо поработали.

— Да, — отвечаю я. — Все считают меня сумасшедшей. Может, я и в самом деле сошла с ума.

Я пытаюсь рассмеяться, но у меня вырывается лишь короткое рыдание.

— Возможно, во мне что-то настолько не так, что я не смогу быть счастлива с ним.

Я ожидаю, что миссис Найтуинг скажет, что все не так и это видно каждому, что я должна осушить глаза и перестать делать глупости. Но вместо того рука миссис Найтуинг мягко опускается на мое плечо.

— Да, тут лучше подумать еще и еще раз как следует, — говорит она, не сводя глаз с девочек, бегающих и хохочущих на лужайке. — А иначе вы можете однажды вернуться в пустой дом, где останется только записка: «Я ушел». Вы можете всю ночь ждать его возвращения. Но ночи превращаются в недели, недели в годы. Это так ужасно — ждать. Вы просто не в силах этого вынести. И возможно, много лет спустя, поехав на каникулы в Брайтон, вы увидите его, шагающего по тротуару, и вам покажется, что это сон. Но это явь. Ваше сердце начинает биться быстрее. Вам надо бы окликнуть его… но кто-то другой уже его окликает. Хорошенькая молодая женщина с ребенком. Он останавливается, берет ребенка на руки. Это его ребенок. Он пылко целует молодую жену. И протягивает ей коробку конфет. Вы знаете, что это — шоколад «Кольер». Он уходит вместе со своей семьей. Что-то в вас ломается, рассыпается. Вы уже никогда не станете прежней. Вам остается только одно: стать кем-то другим, новым. Но, по крайней мере, с ожиданием покончено.

Я едва дышу от потрясения.

— Да. Благодарю вас, — говорю я наконец, когда ко мне возвращается голос.

Миссис Найтуинг легонько похлопывает меня по плечу, а потом разглаживает на себе юбку, разгоняя морщинки у талии. Одна девочка громко кричит, подзывая других. Она нашла цыпленка, непонятно откуда появившегося среди зимы, осиротевшего. Цыпленок пищит в ее руках, а девочка несется к миссис Найтуинг.

— Ох, ну что теперь с ним делать? — бормочет наша директриса, начиная действовать.

— Миссис Найтуинг, пожалуйста… можно нам оставить его у себя?

Лицо юной девочки горит энтузиазмом и состраданием.

— Пожалуйста, пожалуйста!

Девочка пищит не хуже цыпленка.

— Ох, ну хорошо…

Девочки восторженно визжат. Миссис Найтуинг приходится повышать голос, чтобы ее услышали.

— Но я не стану за него отвечать! Вы должны сами о нем заботиться. Вы решили его оставить. Но не сомневаюсь, что я пожалею о своем решении, — фыркнув, говорит она. — А теперь, надеюсь, вы меня извините, мне бы хотелось дочитать книгу, причем в одиночестве, чтобы ни одна шумная девочка меня не беспокоила! И если вы придете звать меня на ужин и обнаружите, что мое тело осталось в кресле, а душа отлетела к ангелам, вы поймете, что я скончалась в одиночестве, а это можно назвать истинным блаженством!

И с этими словами миссис Найтуинг решительно направляется к зданию школы. По меньшей мере четыре девочки останавливают ее по дороге, чтобы спросить кто о чем. Они просто осаждают ее. Но наконец она справляется с их проблемами и скрывается в школе, преследуемая стайкой учениц. Конечно, ни за какую книгу она не примется до самого вечера, и я вдруг понимаю, что это как раз то, чего она желает — быть нужной кому-то. Это ноша, которую она несет с радостью. Миссис Найтуинг на своем месте. Она нашла его. Или место нашло ее.

После ужина мы собираемся у камина в большом холле, и как раз возвращается мадемуазель Лефарж — после выходного дня, проведенного в Лондоне с инспектором Кентом. Она сияет. Я никогда не видела ее такой счастливой.

— Bonjour, mes filles![5] — говорит она, врываясь в комнату. На ней красивая новая юбка, нарядная блузка. — У меня есть новости.

Младшие девочки устраивают вокруг нее безумную суету, не давая ей даже сесть у огня и снять перчатки. Когда она наконец устраивается в кресле и стягивает перчатки, мы сразу же замечаем кольцо с маленьким бриллиантом на среднем пальце ее левой руки. У мадемуазель Лефарж и впрямь есть новости.

— Мы поженимся в мае, — сообщает мадемуазель Лефарж и улыбается так, что кажется: она вот-вот лопнет от счастья.

Мы ластимся к нашей учительнице, рассматривая кольцо и забрасывая мадемуазель Лефарж вопросами: а как инспектор просил ее руки? А когда венчание? А можно нам там присутствовать? Это ведь должно быть венчание в Лондоне… нет, в деревне! А у нее будут апельсиновые цветы на счастье? Она приколет их к волосам или украсит ими платье?

— Как радостно думать, что даже такая старая дева, как я, может найти свое счастье! — со смехом говорит мадемуазель Лефарж.

Она смотрит на свое кольцо, не замечая того, насколько она выглядит ошеломленной и ослепленной его блеском.

В первую среду нового года мы отправляемся в очередное паломничество к алтарю Пиппы. Мы садимся у основания старого дуба, пытаясь найти вокруг признаки приближения весны, хотя и знаем прекрасно, что до нее еще очень далеко.

— Я написала Тому и рассказала ему всю правду, — говорит Энн.

— И что? — с любопытством спрашивает Фелисити.

— Ему не понравилось, что его так одурачили. Он написал, что я вела себя ужасно, притворяясь кем-то, кем я не являюсь на самом деле.

— Мне очень жаль, Энн, — говорю я.

— Ну, я думаю, что он просто грубиян и невежа, — заявляет Фелисити.

— Нет, он не такой. И он в полном праве сердиться на меня.

На это мне сказать нечего. Энн тоже права.

— В книгах всегда правда все проясняет и приносит пользу. Добро торжествует. Зло наказано. Все счастливы. Но в жизни, похоже, это не совсем так?

— Да, — киваю я. — По-моему, все просто вскрывается, выходит наружу, и только.

Мы прислоняемся спинами к стволу дерева и смотрим на пухлые белые облака.

— Ну и зачем тогда это делать? — говорит Энн.

Над нами проплывает облачный замок, постепенно превращающийся в собаку.

— Потому что ты не можешь вечно поддерживать иллюзию, — говорю я. — Никто не обладает настолько могучей магией.

Мы долго сидим так, не говоря ни слова. Никто из нас не пытается ни пошевелиться, ни пошутить, ни поговорить о том, что с нами произошло или что случится в будущем. Мы просто сидим спинами к дереву, наши плечи касаются друг друга. И этого легчайшего прикосновения достаточно, чтобы удерживать меня на земле, в реальности.

Я вдруг понимаю, что у меня есть настоящие друзья на этом одиноком пути. Иногда важно не то, что ты ищешь или нашел, а то, что у тебя есть, когда ты в этом нуждаешься.

Поднимается ветер. Он ворошит сухие листья, кружит их над землей, потом ветер стихает — и листья снова с шорохом падают, как будто говоря: «Тсс, тихо, тихо, все в порядке…» Лишь один листок продолжает танцевать в воздухе. Он взлетает все выше и выше, отрицая и закон тяготения, и логику, стремясь к чему-то такому, что за пределами нашего понимания. Конечно, он все равно должен будет упасть обратно. Потом. Но прямо сейчас я, сдерживая дыхание, слежу за ним, желая продолжения полета, ощущая некую поддержку в его борьбе за свободу.

Налетает новый порыв ветра. Лист мчится к горизонту на его могучих крыльях. Я провожаю его взглядом, пока он не превращается в точку. Я слежу за ним до тех пор, пока уже ничего не вижу, пока тропа, по которой он отправился в свое путешествие, не исчезает под шквалом других листьев, взлетевших в воздух.

Благодарности

Книги не пишутся сами по себе. Если бы они это делали, у меня было бы куда больше времени для других занятий. Книгу невозможно написать без мудрых советов, искренней самоотдачи и одобрения со стороны друзей. Именно поэтому я должна поблагодарить очень многих.

Прежде всего — моего замечательного редактора Вэнди Логгия, без которой я бы совсем растерялась. И моего здравомыслящего издателя Беверли Горовица; и талантливого дизайнера Триш Парсел Уэтс; и литературного редактора, божественную Колин Феллингхэм; и Эмили Якобс, по которой я ужасно скучаю; и сделавших мне рекламу Юдифь Хот и Эми Эренрич; и Адриэну Уэйнтроб и Трейси Блум — за то, что не давали мне остыть; и плутоватого сумасброда Чипа Гибсона; и всех остальных за все остальное.

Еще я благодарю моего ужасного агента Барри Голдблэта, и не только за то, что он постоянно подталкивал меня и заставлял идти дальше, когда я думала, что пишу нечто уж слишком никудышное, и проклинала себя за это.

И еще я благодарю божественных знатоков викторианской эпохи; прежде всего старшего архивариуса из Королевского госпиталя в Бетлеме, который без устали отвечал на мои вопросы и чья книга «Исцеление возможно» была для меня настоящей находкой. И Марка Кирби из лондонского Музея транспорта, который всегда был неизменно вежлив и отвечал самым подробным образом, даже если я брякала какую-нибудь чушь вроде: «Ну хорошо, а если она доедет на подземке с Пиккадилли…» И восхитительного Ли Джексона, ведь он — неисчерпаемый источник вообще всяческих знаний, действительно всяческих, в том, что касается Викторианской эпохи. Умный, веселый, фантастически знающий, мгновенно отвечающий на мои вопросы по электронной почте, да еще и поклонник Элвиса Костелло! Мое сердце переполнено любовью к нему. Эти мужчины знают свое дело! Так что любые ошибки в тексте лежат исключительно на совести автора.

Благодарю также Лауру Элли, редкую читательницу, которая вновь помогала мне от начала и до конца.

Благодарю и Холли Блэка, Кассандру Клэр и Эмили Лоэр — им известно о силе воображения и о магических системах столько, сколько мне не узнать за всю жизнь.

И Нэнси Верлин, постоянно задававшую мне правильные вопросы.

И весьма почитаемую Кэйт Даффи, несравнимого ни с кем критика.

И персонал чайной компании «Ти Лондж» в Бруклине — Бригид, Бена, Марио, Али, Алму, Шерри, Питера, Аманду, Джонатана, Джесси, Эмили, Рэйчел, Джеффри — за то, что снабжали меня кофеином, давали мне возможность слушать удивительную музыку, позволяли сидеть в их зале долгие часы и превращали мою работу в чистое счастье. Дождаться не могу, когда снова окажусь там.

Благодарю увлеченных библиотекарей и продавцов книг, с которыми я никогда не встречалась. Вы — мои герои!

И издательство «Дивас» — пусть оно живет и процветает долгие годы!

И всех читателей. Спасибо вам за поддержку!

И наконец — благодарю моего сына Джоша за терпение. Да, милый, теперь мы можем поиграть в загадки.

Примечания

1

Очень хорошо (фр.).

2

Большое спасибо (фр.).

3

Удачи (фр.).

4

Здравствуй (фр.).

5

Добрый день, девушки! (фр.).

Content

Брэй Либба Мятежные ангелы

Либба Брэй МЯТЕЖНЫЕ АНГЕЛЫ

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА 37

ГЛАВА 38

ГЛАВА 39

ГЛАВА 40

ГЛАВА 41

ГЛАВА 42

ГЛАВА 43

ГЛАВА 44

ГЛАВА 45

ГЛАВА 46

ГЛАВА 47

ГЛАВА 48

ГЛАВА 49

ГЛАВА 50

Благодарности

Примечания