День святого Валентина

(Сборник)

Елена Нестерина

Королева зимнего бала

Ранее повесть «Королева зимнего бала» выходила под названием «Зеленый свет в конце тоннеля»

Глава 1. Девочка в небе

Приключения! Те, о которых написаны тысячи книжек, снято множество фильмов, без которых жизнь кажется однообразной, скучной, серой, — где они? Неужели они доступны только избранным — буквально единицам? А остальные, обычные люди, никогда не примут в них участия, так и будут жить своей спокойной тихой жизнью, а настоящие захватывающие приключения наблюдать лишь на экране телевизора или в книгах?!

Девочка Вера была решительно с этим не согласна. Простая обыденная жизнь не устраивала ее. Но и приключений никаких не случалось. А так хотелось чувствовать себя героическим персонажем, вернее, не чувствовать — быть им. Им, а не домашней девочкой, эдакой плюшкой-ватрушкой! Поэтому иногда, набравшись смелости, Вера сама устраивала себе такое приключение, что дух захватывало! Она ехала в парк. Там летом, весной и осенью работала карусель «Колесо обозрения» — железный мастодонт, издающий при движении уныло-скрежещущие звуки.

Для того чтобы кататься, на этом аттракционе были открытые всем ветрам площадки с четырьмя пластмассовыми сиденьями, цепочкой с крючком вместо двери и железным рулем посередине. Если вертеть этот руль, площадка иногда довольно быстро раскручивалась — это для остроты ощущений.

Первую четверть маршрута — до девяти часов на «циферблате» каруселей — Вера нетерпеливо пересаживалась с одного сиденья на другое, свешивалась вниз и смотрела по сторонам, ерзала и вздыхала. Но «Колесо обозрения» поднимало ее выше и выше, и тогда она расшнуровывала ботинки, снимала носки и сидела очень смирно. Примерно ближе к воображаемой цифре «одиннадцать» карусельного «циферблата», там, почти на самом верху, Вера залезала на руль и, держась пальцами босых ног за железные края этого руля, выпрямлялась, раскинув руки для равновесия. Так она и стояла, пока колесо не прокрутится так, чтобы взгляд ее сравнялся с полосой верхушек деревьев.

И тогда она очень медленно спускалась на холодный пол площадки, обувалась и, дождавшись, когда забрезжит за кормой асфальт, прыгала вниз. Не оглядываясь и не реагируя на крики билетеров и посетителей, девочка перелезала через невысокое ограждение аттракциона и убегала из парка.

В тот день, когда Вера впервые додумалась до этого, было солнечно и тепло. Но как только карусель стала подниматься вверх, девочке стало страшно — и от этого холодно. Ей казалось, что внутренности примерзли к позвоночнику и трясутся там, бедные, позванивая. Вера была уверена, что страх не позволит ей оторваться от сиденья и совершить задуманное. Подумаешь, трепетала в голове мысль, прокатится она на карусельке, как все, да и сойдет себе спокойненько — никто и не догадается, что она собиралась сделать. Однако уважение к себе Вера потеряла бы окончательно, если бы тогда не смогла заставить себя забраться на ненадежную скрипящую конструкцию. И когда она все-таки это сделала: скинула босоножки, встала на шаткий металлический руль, выпрямилась и взглянула в небо, на даль лесов за рекой, — то поняла, что у нее за спиной крылья. И они тонко поют на ветру. Сразу стало ясно, что все еще может быть хорошо, что оно так и будет — надо только жить, жить, жить, стараться… Что раз она зачем-то дана человеку, эта жизнь, то наверняка не напрасно.

Ощущение оставалось в Вериной душе весьма долгое время. Повторять номер с каруселью не хотелось долго. Потому что даже когда Вера вспоминала о своем приключении, ее пробирал настоящий ужас, немели руки, а пальцы ног становились холодными и сжимались, словно под ними все еще была та призрачная опора — железный руль раздрыганной карусели… Но проходило время, а все было как обычно — ни приключений, ни необыкновенных событий, хотя бы отдаленно напоминающих книжные и киношные истории. Вера, которая очень хотела быть похожей на любимых героических персонажей, скучала и тосковала. Хотелось — ну пусть на недолгие мгновения — ощутить себя такой же, как они. Оказаться в рисковых обстоятельствах, с честью их выдержать, выстоять, победить. И Вера снова приезжала в парк…

А в этот раз, уже давно неизвестно, какой по счету, была середина слезливого осеннего дня. Гоняя страх по углам своего существа, Вера вытерла мокрый руль изнанкой куртки. Нет, не оставляла ее стойкая уверенность, все не кончится тем, что она, как гуттаперчевый мальчик, полетит вниз! Это ведь не так и трудно и опасно: если падать, то дальше площадки свалиться вряд ли получится, а с нее свалиться — это надо специально постараться! Вот Вера стоит, видит город — будто накрытый бурым сукном широкий стол: торчат маковки церквей, кроны деревьев, заводские трубы. Далекие загородные леса сливаются с серым небом, дождь идет. Но крылья не намокнут и не отвалятся, пусть даже Вера уронит, когда станет обуваться, ботинок вниз и после будет долго искать его в прелых листьях. Они все-таки есть, эти крылья, просто до сих пор еще не задействованы! Но им обязательно-обязательно найдется когда-нибудь применение — и вот тогда-то и начнется счастье, тогда-то и придет радость и наполненная приключениями жизнь, тогда все будет хорошо!

В этот раз на Веру даже не кричали, не каркали под руку и не заставляли слезть — посетителей-то почти нет, сезон каруселей кончается, осень уже. Да и зачем кричать на почти что взрослую тетю? Ей, Вере, в начале весны исполнится четырнадцать лет…

Вера уходила, убегала прочь из парка, подальше от скрежета «колеса». В сердце поселялась спокойная радость и уверенность.

Быстро темнело, влажный ветер порывами вылетал из подворотен и прямо-таки набрасывался на Веру, но это ее совсем не расстраивало. Даже наоборот — веселило и бодрило: хотелось, чтобы и ветер был сильнее, и ущерб от него значительнее. Зачем? Чтобы бороться с ним, преодолевать препятствия, страдать, выносить лишения и… побеждать! Побеждать разгул стихии, обстоятельства, других людей, себя…

И девочка уверенно двигалась навстречу ветру, который заставлял трепетать ее куртку, романтически развевал волосы, бросал в лицо пригоршни дождевых капель. Вера не стирала их, и холодная вода стекала маленькими ручейками. Но Вера гордо держала голову и всматривалась в даль — потому что представляла, что на самом деле она стоит на капитанском мостике старинной каравеллы и в лицо ей летят брызги волн сурового моря. Ее корабль мчится вперед, невзирая на бурю, тьму и предстоящие опасности. Тут и там слышны какие-то звуки — ну конечно же, никакие это не прохожие переговариваются! Это кричат птицы — могучие буревестники и альбатросы, они носятся над бушующими волнами и вместе с капитаном Верой радуются шторму. Сверкает что-то — не огни машин, окна домов и витрины магазинов, нет! — это молнии! Грохочет гром, молнии бьют тут и там, а корабль плывет, и его спокойный капитан на мостике не боится ничего!

Волны становятся все выше, ветер яростней. Матросы, ежесекундно рискуя жизнью, по команде капитана выставляют дополнительные паруса. А вот и она, Вера, — теперь уже один из матросов: бесстрашно карабкается вверх, взбирается на рею, чтобы укрепить парус как следует. Одинокую каравеллу посреди бушующего моря бросает в разные стороны, но отважный матрос должен выполнить свое дело, а потому не имеет права бояться…

Вжившись в образ матроса на рее раскачивающейся под ветром мачты, девочка так замечталась, что, завернув за угол, с размаху впечаталась в прохожего. И только его возмущенный голос вернул ее к действительности. Вера встряхнулась, улыбнулась, развела руками, сказала: «Извините…» И отправилась дальше, вновь подставляя лицо под порывы ветра.

Так она и шла. Встречные прохожие лишь на миг выхватывали из темноты Верино вдохновенно-мечтательное лицо, удивлялись: куда же это несет девочку, такую романтическую, в эдакую непогоду? И, скорее всего, тут же забывали о ней.

А направлялась девочка домой. От городского парка культуры и отдыха до ее дома было не так далеко, если идти не по прямым дорогам улиц, а дворами. Так, подворотнями и закоулками, Вера и двигалась.

Пересекая широкий двор, с четырех сторон окруженный простецкими пятиэтажками, она заметила, что на скамейках, придвинутых друг к другу, расположилась веселая компания. Ребята и девчонки громко переговаривались, кто-то бренчал на гитаре, и несколько голосов напевали под его музыку, слышался смех. Даже издалека было понятно, что этим людям хорошо друг с другом.

Не замедляя хода, Вера долго смотрела на них — до тех пор, пока не скрылась за углом дома. И подумала: жалко, что в ее дворе нет такой тусовки! Да что — такой… Вообще никакой нет! Она жила в новом доме с охраняемой территорией. За ворота пускали только тогда, когда посетитель договаривался об этом с кем-то из жильцов по домофону от пункта охраны. Во дворе было, конечно, замечательно: клумбы, фонтан, детская площадка необыкновенной увлекательности, беседки, до глубокой осени увитые плющом. Но гулять там было невозможно. Из детей во дворе появлялись только малыши со своими мамашами или фифы и парни постарше Веры, с которыми она только из вежливости здоровалась. Да и то они во дворе не задерживались — или мчались на стоянку к своим машинам, или исчезали за воротами. Все — гулять было не с кем. Эх, как же мечтала Вера о простой тусовке, каких так много во дворах обыкновенных типовых домов!

Вот о такой, например, тусовке, как эта, мимо которой она пробежала! Ой, как было бы здорово, если среди этой компании оказалась бы и она, Вера! Ух, сколько всего интересного можно было бы придумать! Она бы организовала такую жизнь, которая била бы просто ключом! В смысле, не кого-нибудь била, а активно бурлила бы. Все держались бы вместе, «один за всех — и все за одного!», были бы верными друзьями, думая только о том, чтобы скорее встретиться, отправиться гулять… Или общими силами придумать какую-нибудь игру. Например, можно играть в историю из жизни рыцарей. У каждого была бы своя роль, мечи и доспехи можно было бы сделать, придумать сценарий…

И пока ноги несли Веру к дому, мечты уводили ее в прекрасный мир фэнтези. Вот она сама: на коне, в легких доспехах, в шлеме и с мечом — руководит штурмом замка, где затаились злобные враги. Оттуда сюда и отсюда туда летят стрелы, но Вера, прикрываясь от них щитом, упорно мчится вперед, к стенам замка. И вот уже к этим стенам приставлены осадные лестницы… Вперед! Вера слезает с коня, поднимается по лестнице. Отряды ее храбрых воинов — за ней. Одной из первых Вера врывается в замок. Идет яростное сражение. Нельзя думать о смерти! Удача любит храбрых! Победа близка…

И вот она — победа! Со знаменем в руке Вера стоит перед своим войском. Ветер развевает ее лиловый плащ, блестят доспехи, ее стройную сильную фигурку видят тысячи людей, которых она, Вера, привела к победе. Ей кричат «Ура!», подводят верного коня. Она легко запрыгивает в седло и, не выпуская победного знамени из руки, едет вдоль войска…

С мыслью об этом девочка вошла в квартиру, зажгла в прихожей свет. Взгляд Веры упал на большое зеркало, в котором она увидела себя…

Все мечтания о красивых подвигах и приключениях закончились. Да и дающая уверенность в себе рисковая поездка на железном руле забылась… Не отводя взгляда от своего отражения, Вера горько усмехнулась и подумала: «Ну, если такая плюшка взгромоздится на коня, у того ноги подломятся…»

Да, девушка она была о-го-го. Невысокая, но плотная, а потому казалась крупнее своих сверстниц — тощих и длинных. Или не длинных, а просто тоненьких. Такой кобылице никакие рыцарские доспехи не подойдут. Смешно получится — как будто кухарка тетя Мотя решила на маскарад сходить, да с костюмом просчиталась… Так думала Вера, в который раз мучительно разглядывая себя.

Нет, конечно, о таких вещах не нужно даже мечтать. Пусть всякие ролевые игры достаются другим девчонкам — тем стройным личностям, которых если в соответствующую одежду переодеть, то от мальчишек и не отличишь. А значит, на них и всякие там доспехи будут неплохо сидеть. Ведь Вера, насмотревшись кино, очень хорошо помнила, как неприятно выглядят приземистые широкозадые девицы, наряженные воинами. И как изящны и симпатичны стройные, тоненькие. Как она успела понять, главные положительные персонажи никогда такими комичными не оказываются — в главных ролях всегда только стройные девушки. А она…

А она толстая. И никуда от этого не денешься. И напрасно она каждое утро ездит с родителями в бассейн и плавает там туда-сюда, наматывая по несколько километров, напрасно совсем мало ест, втихаря выкидывая калорийные продукты. Результата нет. Нету его, и все! Жизнь как будто смеялась над Вериным романтическим сердцем, поместив его в такую приземленную оболочку.

От такой несправедливости хотелось выть. Или пластическую операцию сделать. А в приступах бессильной тоски — только лежать под одеялом и ожидать чуда. Или не хотелось вообще ничего. Вера ужасно переживала из-за такого нечестного распределения внешности и внутренностей (Вера имела в виду внутренности душевные). И как исправить это — не знала…

Толстая. А ведь раньше Вера Герасимова и не знала, что она толстая.

Началось все из-за гада Пряжкина. Вера пришла в пятый класс в новую школу — и понеслось… До этого Вера думала, что она просто девочка как девочка. А тут местный хулиган, двоечник и, как говорили девчонки сейчас, отрицательно-харизматическая личность Коля Пряжкин, увидев ее, вдруг разом позабыл все свои сердечные привязанности. А их было целых три в их классе — Катя Марысаева, Оля Прожумайло и Лиля Кобзенко. Привязанности позабыл — и принялся активно выражать свои чувства к Вере.

А выражались они так: Пряжкин тянул к ней свои руки, пытаясь ухватить за что-нибудь ощутимое. Сначала — за тяжелые косы. И косы пришлось отстричь. А по рукам пришлось лупить, причем очень больно — чтобы отбить у Пряжкина охоту к Вере их протягивать.

До этого Пряжкин не получал столь решительного отпора. Отбить охоту, конечно, не удалось, однако теперь ближе чем на метр — ну, или хотя бы на расстояние вытянутой руки точно — Пряжкин к Вере не приближался. Любовался издалека. Но при этом восхищенно смотрел на Верины круглые щечки с ямочками и восклицал (то есть дразнился): «У-у, толстая! Колобок! Пончик!» У Коли Пряжкина и у самого мордень была размером с хорошее блюдо. Так что ему, наверное, казалось, что подобное притягивает подобное.

Но это его «У-у, толстая!» и «пончик» с «колобком» охотно подхватили сначала мальчишки, которым всегда главное — зацепиться за какую-нибудь обидную тему, на которую можно дразниться. Наиболее болезненную для объекта насмешек. Иначе неинтересно.

А за ними и девчонки. Которые по первости лишь хихикали, слыша, как мальчишки поддразнивают Веру, и затем присоединились тоже. Особенно получившие отставку и потому расстроенные Прожумайло с Марысаевой.

Вера в пятом классе обижалась на это, бесилась, мальчишкам от нее здорово доставалось — била она их безжалостно. Особенно плохо приходилось гнусному Пряжкину, который, кстати, был очень рад, что ему хоть в такой форме, но оказывают внимание. Однако его дело принесло свои плоды — девочка окончательно поверила в то, что она толстая. Занятия на родительском велотренажере, плавание и другие ухищрения результатов не давали — тростинкой она не становилась. А потому жизнь Веры постепенно переместилась в жизнь мечтаний и вымышленных приключений, книг, компьютерных игр, фильмов. Там Вере было хорошо, ведь она видела себя другой: взрослой, высокой, стройной, очень красивой, сильной душой и телом, благородной и доброй. А уж была ли она благородной и доброй на самом деле — Вера и сама не знала. Не предоставлялось возможности это как-нибудь проверить и продемонстрировать.

Но в реальном мире нужно было как-то защищаться. Образ! Нужен был образ! Имидж, в который бы все поверили. И не смели бы обижать ее…

Жизнь сама помогла Вере его создать.

Это было уже в шестом классе. У Пряжкина бегал в подпевалах некто Игорек Денисов. Что-то вроде шакала возле наглого тигра. Прыгал-прыгал как-то Денисов вокруг Веры, обзывал ее, обзывал, всякий раз со смехом отскакивая в сторону и уворачиваясь от оплеухи, которую Вера уже готова была ему отвесить. Пряжкин, которому всегда доставляло удовольствие видеть, как Вера отбивается от припечатанного к ней прозвища, наблюдал все это издалека. И Денисов, чувствуя поддержку покровителя, был задорен и активен.

И так он, ничтожный, надоел Вере, настолько показался противен, что даже руки об него пачкать ей не хотелось. И поэтому, когда Денисов в очередной раз проблеял: «По-о-ончик!» — она решила просто пинком отшвырнуть его от себя подальше. Размахнулась кроссовком, но опорная нога ни с того ни с сего вдруг подкосилась, и, чтобы не упасть, Вера кое-как развернулась и… так засветила Денисову ногой в лоб, что тот отлетел от нее на несколько метров.

— Вот это да! — тут же удивились мальчишки и обступили Веру.

А она сама, конечно же, не ожидала ничего подобного. И совершенно растерялась. Потому что выглядело это так, как будто Веру лет пять тренировал сам Джеки Чан, чтобы затем снять в кино ее замечательный, да еще с таким техничным разворотом, удар ногой…

И гениальная мысль пришла в этот момент Вере в голову.

— Я занимаюсь карате. Уже давно, — оглядев присутствующих, спокойно (хотя на самом деле у нее просто тряслись все внутренности, да и руки-ноги тоже) сказала Вера. — Скоро буду сдавать на коричневый пояс. Так что лучше со мной не связывайтесь.

И тут же поняла, что связываться не будут. Потому что уж очень натурально выглядел ее удар. Да и след кроссовки на лбу у Денисова долго напоминал печатный пряник. Такое не забудешь…

— Ну ты даешь, Колобок! — изумленно ахнул хулиган Пряжкин.

И тут же умчался. Может быть, чтобы не попадаться под руку или под ногу разъяренной «каратистке». Может, курить со старшими ребятами и хвалиться тем, какая боевая девчонка ему нравится. Или, наоборот, жаловаться, что он этой самой девчонке не нравится — ну просто никак…

С этих пор Вера стала окружать себя тайной. И чем больше кто-то в классе что-то хотел узнать о ней, тем больше она шифровалась — и становилась от этого в глазах общественности еще интереснее, еще таинственнее. Иногда ее видели в городе — Вера куда-то шла или ехала. Но ничего конкретного она не отвечала на вопросы девчонок и мальчишек. Лишь иногда выдавала по крупицам, недосказанными фразами, намеками какую-нибудь необыкновенную информацию: что она куда-то ходит гулять, заниматься, тусоваться. Так что все оказывались заинтригованными — и никому больше не приходило в голову Веру обижать и обзывать.

Никто и не догадывался, что все ее занятия — это бассейн рано утром перед школой, куда ежедневно ездили родители и возили ее, да музыкальная школа, в которую Вера ходила только потому, что в доме было пианино, доставшееся ей по наследству от старшей сестры. Та уехала учиться в Москву, и Вера пообещала ей, что, продолжая семейную традицию, ненавистную музыкалку закончит. И хоть способностей у нее особых не было, а желания стать пианисткой тем более, Вера таскалась в музыкальную школу три раза в неделю. Как на каторгу. Но обещание свое выполняла, чем радовала сестру и родителей.

Вера росла, росли и ее одноклассники. И если до внешности мальчишек ей не было никакого дела, то вид девчонок, которые почти все как на подбор были в их классе тоненькими и даже совсем субтильными, нагонял на Веру черную меланхолию. Одноклассницы одинаково хорошо выглядели и в юбках-платьях, и в джинсах. А Вера джинсы, которых ей было накуплено родителями много, не носила практически никогда. Наденет, посмотрится в зеркало, увидит свой необъятный круп — и меняет штаны на маскирующую юбку… Сравнивая себя с девчонками-ровесницами, она думала, что с такими формами, как у нее, вполне можно в выпускной класс переводиться… Поэтому зеркало было для нее самым ненавистным предметом.

Так что и сейчас Вера шарахнулась от него, как от чумы, сбросила ботинки и зашагала к себе в комнату. Включила компьютер, загрузила любимую игру «Крепость Хрустального перевала» — и до глубокой ночи гоняла отряды гоблинов, эльфов и людей по просторам виртуального мира.

О себе настоящей Вера забыла — и не вспоминала вплоть до завтрашнего утра, когда нужно было ехать в бассейн и заставлять тело работать, заниматься, плавать. Ведь все-таки надежда умирает последней…

Глава 2. Гоблин-пехотинец

Так и шли день за днем. И каждый день Вера Герасимова боролась с реальностью, которая ее не устраивала. А это очень тяжело — быть постоянно недовольной собой. Но и как быть довольной тем, что есть, Вера не знала. Ведь ей так хотелось, чтобы все приключения, о которых она читала и мечтала, начали происходить по-настоящему и чтобы были друзья, с которыми можно в этих приключениях участвовать. Но дружить было не с кем — во дворе понятно, в классе тоже: за последние годы там убедились, что у нее своя собственная, необыкновенно интересная жизнь, а потому ни в ком из сверстников-одноклассников она не нуждается. Про музыкалку и говорить нечего — там схема простая: отучились и разбежались по домам. Какие в музыкалке друзья?

Круг замыкался. И круг этот был просто адским. Бедная Вера, которая сама перекрыла себе все дороги, могла ходить по нему до бесконечности.

Конечно же, по натуре она была человек-борец, а потому попытки прорваться если не к воплощению мечтаний, то хотя бы просто к людям она предпринимала. Через Интернет Вера узнала, что в городе существует «Клуб ролевых игр». Люди в свободное от работы и учебы время собирались вместе и бегали по лесам с деревянными мечами, делая реальной свою любовь к творчеству Толкина и другим романтическим забавам. Вера нашла адрес этого клуба, твердо решив пойти туда и записаться. Вот ведь где могут быть единомышленники! Там и рыцари, и хоббиты, и джедаи — и все кто хочешь! И она будет с ними вместе — девушка-воин…

Так что в начале зимы Вера в этот клуб и отправилась.

Но каждый метр дороги, что приближал ее к заветной цели, добавлял сомнений. А вдруг ее не возьмут? Вдруг ей там достанется только какая-нибудь эпизодическая роль — сорок восьмой пехотинец в четырнадцатой колонне третьего отряда запасных гоблинов? Ну что в такой роли будет интересного? Никакой инициативы: или беги, куда скажут, или лежи, изображая убитого. А Вере хотелось роль значительную: чтобы было где развернуться.

«Ха! Как же, гоблин-пехотинец…» — стукнула в голову девочке новая мысль. Сейчас как посмотрят на нее руководители, оценят и скажут: куда ж ты, такая плюшка, в войну играть пришла? В лучшем случае определят ее в кухонные работники. А в худшем… В худшем засмеют-запозорят! Как всегда смеются над неадекватными людьми. Девушка-воин… Посмотри на себя, колобок! Какой ты воин? Цирк…

Так что почти у самых дверей клуба Вера решительно развернулась и побежала прочь. Прочь от позора. По дороге она увидела кучку одноклассников и ребят из других классов и школ, которые, стуча зубами от наступившего холода, оживленно о чем-то болтали, пихали друг друга в снег, прыгали, играя в «ножки», смеялись. Они были вместе. А Вера одна, одна…

Она примчалась домой и, как ни сдерживалась, все-таки разрыдалась. И плакала так долго, пока совсем не выдохлась и не задремала, положив голову на письменный стол.

В начале вечера пришла мама — Вера услышала, как хлопнула входная дверь, и проснулась. Вышла из своей комнаты, пошла навстречу, зажигая везде по квартире свет.

— Привет, мам…

Весело ответив Вере, мама принялась переодеваться.

— Мы с папой идем в гости к Дидиковым! — сообщила она. — Он с работы прямо туда приедет. Мы и тебя хотели взять, но там будут одни взрослые.

— Не, я бы и не пошла, — махнула рукой Вера.

— Плохо, — покачала головой мама.

Вера сделала равнодушное лицо. Ей очень не хотелось расстраивать своих дорогих родителей, а потому и для них у нее была припасена замечательная маска: спокойной равнодушной девочки, которой ничем не угодишь. О своих бедах Вера никогда маме с папой не рассказывала — ведь раньше у нее вообще никаких бед и проблем не было, а потом, когда они появились, ей было стыдно признаться, что ее кто-то обзывает. Вера боялась, что, услышав о «Колобке» и «Пончике», ее родители, люди с активной жизненной позицией, тут же пойдут в школу разбираться и этим окончательно сравняют ее с плинтусом. А потом, когда она сама научилась бороться за себя, делиться проблемами вообще необходимости не стало.

Мама и папа очень много работали, а когда встречались дома, тут же бросались друг другу в объятия. Так они и ходили по квартире весь вечер — совсем как Шерочка с Машерочкой. Или уезжали куда-нибудь: в театр, в ресторан или в гости, как сейчас.

И все время приставали к Вере с вопросами: «Что же ты сидишь дома? Шла бы в компанию!» Папа и мама настаивали на том, чтобы их странная дочь завела себе хороших друзей — веселых девчонок и мальчишек, с которыми ей было бы интересно. Учебе такая тусовка не повредит, тем более что Верины успехи в школе были гораздо выше средних. Так что — вперед!

Мама вообще иногда выхватывала у Веры из рук книжку или выключала фильм, восклицая:

— Вера, хватит на одном месте сидеть! Иди гулять!

На это Вера делано отмахивалась:

— Ой, да не хочу… Мне такое времяпрепровождение не по душе…

— Не по душе… — искренне недоумевала мама. — А так лучше? На диване и за книжкой ты только зад себе наращиваешь и глаза портишь!

Это Вере вообще невозможно было слышать. Про зад она и так хорошо знала. Но Вера изо всех сил сдерживала слезы. И… оставалась надменно-равнодушной.

Но не могла же она признаться, что на самом деле она просто мечтает о компании веселых друзей, чтобы вечером мчаться к тем, кто тебя ждет, любит, понимает! Но НЕ БЫЛО у нее никакой тусовки — и проситься к кому-нибудь в друзья ей было просто НЕВОЗМОЖНО!!!

Так и сегодня — из любви к Вере мама завела свою традиционную песню.

— Ну почему же ты все время сидишь дома, Верочка? — начала она, подсаживаясь к Вере на диван и обнимая ее. — Почему никуда не ходишь, ни с кем не дружишь?

— Неохота…

— Но ведь, Вера, как ты не понимаешь — это же твои лучшие годы! — волновалась мама. — Тринадцать лет… Мы с папой познакомились примерно в этом возрасте. Да! Мы долго дружили, виделись нечасто, потому что разъехались из нашего двора в разные районы города. Но это было так интересно — встречаться, гулять, расставаться, снова ждать встречи… А наши друзья — ведь многие, как Дидиковы, до сих пор с нами! Да, те, с которыми мы подружились еще в детстве.

— Ага… — охотно закивала Вера. Она знала историю дружбы родителей с Дидиковыми.

Но мама не отставала. Она, кажется, даже про папу забыла, который наверняка уже приехал в гости и теперь там маялся, ожидая ее. И вот-вот начнет звонить, разыскивая…

— Не «ага», Вера! — воскликнула мама. — Поверь: все то, что с тобой случится в детстве, ты будешь помнить всю жизнь! И все, что ты полюбишь, останется с тобой навсегда.

— Мам, ты же сама говорила, что влюбляться еще рано, — подловила маму на противоречии Вера.

— Влюбляться — это одно! — отмахнулась мама. — А любить — другое… Любить можно все, что угодно: собак, книги, игры. И людей, конечно, — друзей и подруг…

— Артистов…

— Ну и артистов, да, — согласилась мама. — А что?

Коллекция фотографий Майкла Джексона, которую мама начала собирать еще в детстве, до сих пор хранилась у нее в заветном чемоданчике.

— Ничего… — улыбнулась Вера.

— Да, Вера! — не сдавалась мама. — Так устроена детская душа: эмоции, которые поселятся в ней, будут сильны и памятны. Особенно положительные эмоции. Многих врагов и обидчиков ты со временем забудешь, а любимые поселятся в твоем сердце навсегда. — Краем парадной кофточки, которую до сих пор держала в руке, мама вытерла нечаянную слезинку, появившуюся в уголке глаза. — Правда, Верочка: в детстве дорог каждый день, важно и памятно любое событие. Это потом уже, во взрослой жизни, дни помчатся колбасой. Будут мелькать так, что и замечать их перестанешь. А ты так расточительно тратишь время… Прошу тебя, не будь букой, дружи с ребятами. Друзья из детства — самые лучшие. Они, конечно, могут, как и любые другие, оказаться предателями, переметнуться куда-нибудь, когда им будет это выгодно. Что ж — кто не рискует… Но все равно детские друзья останутся самыми любимыми. Так что давай — гуляй, дружи, ссорься, мирись, влюбляйся в конце концов! Ведь детство, юность — это такое чудо!

Мама еще хотела что-то добавить, но зазвонил ее сотовый телефон. Она бросилась к своей сумочке, выхватила его — и принялась объяснять папе, почему она все еще дома.

Вера, которая все это время из последних сил сдерживала рыдания, поднялась с дивана, быстро обняла маму, шепнула ей: «Я все поняла!» — и спряталась в ванной. Шум включенного душа отгородил ее от мамы. Мама скоро ушла, и Вера осталась в полном одиночестве. Она грустно сидела под искусственным дождем. И не знала, что же ей нужно делать. Жизнь — тоска и боль, мир грез недосягаем, потому что он все-таки неправда. А друзей просто так взять и найти — совершенно невозможно…

Глава 3. Записка от таинственной личности

Вера любила уроки физкультуры — и ненавидела одновременно. Любила за все те нагрузки, которые на них заставляли выполнять, — потому что приятно было испытывать себя на прочность. И ненавидела, конечно же, за форму. За свой спортивный костюм, в котором, разумеется, сама себе не нравилась.

И еще ненавидела за то, что она, при всех прочих выдающихся результатах, не умела лазить по канату. Ну никак! Даже самые слабосильные девчонки с ручками-былиночками — раз-раз-раз! — и оказывались на самом верху толстого каната с завязанным узлом хвостом. А она не могла. Правда, не умела лазить еще и кругленькая пышечка Муся Гладышева — так ей никакой образ девушки-воина был и не нужен. И собой эта девочка-шарик была, кажется, совершенно довольна. А Вера… Вера хотела покорить и канат. Она ведь даже приходила специально, когда в зале никого не было, тренировалась, пытаясь скоординировать действия своих рук и ног. Но или канат игнорировал ее старания, или собственная пятая точка перевешивала — так что ничего у Веры не получалось. Поэтому больше всего перед каждым уроком она боялась, что учитель физкультуры заставит ее на эту гадость непослушную при всех забираться.

Но сегодня этого не случилось. Девочки сдавали отжимания от лавки, а мальчики подтягивания. Вера лихо отжалась сорок раз, получила свою пятерку, понаблюдала, как девчонки, не стараясь, выполнив по пять-десять отжиманий, отходили с «троечкой». Им было просто лень, понимала Вера. Они вполне могли отжаться даже больше ее, девчонкам это не составило бы труда… Но им было явно не до того.

Потому что все они мчались смотреть, как будут подтягиваться мальчишки. На перекладинах, приделанных к верхней части «шведской лестницы», уже мотались первые двое. «Раз, два, три!» — хором считали девчонки количество подтягиваний Женьки-рыжего. Его конкурент Столбиков подтянулся один раз и упал вниз. А рыжий дотянул до пяти раз, спрыгнул — и был встречен овацией.

Вера стояла рядом с девчонками, которые, сидя на лавке, визжали, хлопали в ладоши и подпрыгивали. Лицо ее казалось непроницаемым. Она просто боялась показаться смешной — и все. И не догадывалась, что на самом деле девчонкам, которые иногда оборачивались на нее, наоборот, было неловко за то, что они, как дурочки, визжат, а она — вся такая из себя взрослая и серьезная, выглядит так интересно, что мальчишкам наверняка Верка гораздо больше нравится, чем они…

Вот настала очередь отличника Терехова подтягиваться. Он серьезно занимался спортом — боксом и, как краем уха слышала Вера, уже добился каких-то выдающихся побед.

Смотреть на него было очень приятно. Терехов подтягивался легко, красиво, без всякого труда. Десять, пятнадцать, восемнадцать раз… Когда перевалило за двадцать пять, физкультурник велел ему спрыгивать. «И правильно, — подумала Вера. — Это чтобы никто не видел, что дальше для подтягивания Терехову уже потребуются усилия. Шоу должно вовремя кончаться».

Терехова сменил на перекладине Игорек Денисов. Позор его равнялся нулю подтягиваний. Как ни дергался и ни корчился Игоречек, силенок ему не хватало. Вера вспомнила свой давний удар пяткой ему в лоб — и ей стало стыдно. Эх, тетя, с таким несчастным слабаком справилась…

Но тут же всплыл в памяти и образ ненавистного Пряжкина. А он, кстати, где? Опять прогуливает? Или боится опозориться? А вдруг он тоже не умеет подтягиваться — как она по канату лазить? Вот и прячется, бережет свой имидж от краха… «Мы похожи! — с ужасом подумала Вера. — Неужели это сама судьба ставит дурацкого Пряжкина мне в пару?! Мы должны быть с ним вместе — то есть противными матерщинниками, будущими уголовниками? Я не хочу!!!»

Почему из всех мальчишек своего класса она понравилась именно Коляну Пряжкину? Неужели это тоже — знак судьбы, против которой она пытается переть на танке? Может, судьба предлагает ей стать спокойной широкобокой домохозяйкой — мечтой мордастого пролетария Пряжкина? А она рвется в герои… в то время как в девушки-герои предусмотрен кто-то из ее одноклассниц, таких легких, стройных. Вот встретит, сразу представила Вера, кого-то из девчонок ее восьмого «А» какой-нибудь мастер-ниндзя — скажем, Лилечку — и начнет ее учить. В такого супергероя превратится со временем эта балдень на тонких ножках, что ух! Но останется такой же стройненькой, а красиво и в меру накачанные мышцы добавят телу гармонии и изящества… А с такой пышной фигурой, как у нее, Веры, конечно же, только в сумо надо записываться, трескать центнерами рис и набирать еще больший вес…

От этих уничижительных мыслей у Веры совсем испортилось настроение. Она уселась на гимнастическое бревно и отвернулась от всех. Но даже со спины вид у нее был до такой степени неприступный, что подходить к ней никто не решался. А Вере так, наоборот, хотелось, чтобы кто-нибудь спросил у нее, что случилось, заговорил бы, отвлек, рассмешил. Но кто об этом догадается?

Физкультурник вновь свистнул в свисток, призывая построиться. Как гордый крейсер «Варяг», Вера прошествовала к своему месту в строю, спокойно встала. И услышала:

— Герасимова, мы будем новогодний вечер устраивать. Если пойдешь, с тебя сто рублей и елочная гирлянда.

Это Катя Марысаева, стоящая на несколько человек впереди Веры, шептала ей за спинами девчонок.

— Ты знаешь, Марысаева, я буду занята, — с деловым видом заявила Вера.

— А, ну ладно… — понимающе кивнула Марысаева и, кажется, совершенно не расстроилась по этому поводу.

После физкультуры, в кабинете географии Марысаева уже носилась с косметичкой, в которую складывала собранные на новогодний вечер деньги, и со списком. В него она вносила сведения о том, кто что должен на этот вечер принести. Список, как она пояснила, поможет всем не забыть, кто за что отвечает. И спросить потом чтобы было с кого.

— Так, Герасимова не идет… — мельком взглянув на Веру, проговорила Марысаева и вычеркнула ее из своего списка. — Столбиков, тогда ты елочную гирлянду принеси. Нужно несколько гирлянд, мы их по стенам развесим — получится настоящая дискотека.

Кирилл Столбиков что-то промычал про то, что лишней гирлянды у него нету. Но Марысаева показала ему маленький изящный кулачок, и Столбиков покорно вздохнул. Катька переключилась на девчонок, которые должны были заниматься покупкой напитков и сладостей для праздничного фуршета. Это она придумала, что будет фуршет, а не как раньше в младших классах — каждому по чашке, пирожному и яблоку, и чтоб за чужие порции не хватались! Все ведь теперь взрослые, а фуршет, когда подходи и бери, что хочешь, — это круто…

Не обращая больше на ее суету внимания, Вера уселась за свою парту — в компанию все к тому же флегматичному Столбикову. Влетела географичка — начался урок.

По рядам кто-то передавал записку, и сидящий впереди Миша Севастьянов шлепнул ее перед Верой. «ГЕРАСИМОВОЙ», — с удивлением прочитала Вера на сложенной вчетверо бумажке. Что и говорить, артисткой она стала замечательной — ни один мускул не дрогнул у нее на лице, когда Вера, почему-то заволновавшись, осторожно раскрыла бумажку. Записка была, конечно, не от Пряжкина — его корявый почерк она научилась узнавать, даже если Колян пытался писать печатными буквами. Но кто же это прислал? Девчонки решили подшутить? Вряд ли…

«ВЕРА, ОБЯЗАТЕЛЬНО ПРИХОДИ НА НОВОГОДНИЙ ВЕЧЕР!»

Вот что было написано в записке. И все — ни подписи, ни пояснения, зачем кто-то непременно хочет ее на новогоднем вечере видеть.

Вера оглядела одноклассников. У доски шлепала указкой по криво висящей географической карте напряженная Лиля Кобзенко. Она очень старалась — ведь ей грозила двойка в четверти. Остальные смотрели или на нее, или в учебники. Марысаева, правда, что-то писала — наверное, список продуктов в порядок приводила. Вряд ли записка — ее рук дело. Ведь она не оставляет надежды как-нибудь вернуть ухажера Пряжкина, а вечер с танцами — удобная возможность попытаться. Так зачем ей еще и Веру на вечере видеть? Да и почерк у Катьки другой. Прожумайло через парту пыталась привлечь внимание этой же самой Марысаевой — наверно, чтобы предложить чем-нибудь дополнить ее список. Пряжкина в классе не было — как обычно, прогуливал. Денисов уныло зевал… Кто же?! Кому понадобилось писать записку? Зачем?

Вопросы Веры так и остались без ответов. «А может, это вызов?» — догадалась она к концу урока. Кто-то хочет проверить, как она откликнется на него. Придет ли отсвечивать, позорясь на фоне бойких красоток? Но Вера ведь не трус? Нет, Вера не трус. Не трусиха. А значит…

— Кать, я передумала, — заявила она, подойдя на перемене к Марысаевой. — Возьми мои сто рублей, я приду на праздник.

— Ага, — без всякой радости или огорчения кивнула Катька, сунула деньги в свою специальную косметичку, вытащила список, поставила «галочку» напротив Вериной фамилии. И сказала: — Тогда, Герасимова, с тебя все равно гирлянда. И диски с какой-нибудь клевой музычкой. Это всех касается.

— Хорошо, — согласилась Вера.

Их диалог слышали практически все. Кроме отсутствующего Пряжкина.

Но таинственный отправитель записки так никак и не проявился.

Весь вечер думала об этом странном событии Вера. Ни до чего не додумалась и пришла к весьма разумному выводу, который вполне успокоил ее, — такие записки прислали всем. Чтобы все растяпы и рассеянные не забыли явиться на новогодний вечер. Только почему записки послали так рано?

Глава 4. Аскетический балахончик

Однако за те две недели, что прошли с этого момента до новогоднего праздника, Вера успела забыть о своем желании непременно выяснить судьбу интригующей записки. И действительно, на общее сборище не пришла бы, если бы в последний день занятий — тот, на вечер которого мероприятие и было запланировано, — девчонки ей не напомнили:

— Встречаемся сегодня в семнадцать ноль-ноль! Нет, приноси гирлянду пораньше, ребята ее вешать будут.

— Так во сколько приходить?

— Ну, к четырем, — ответила главная по празднику Катька Марысаева. — Пряжкин, ты же будешь стены украшать?

— Ага! — расплылся в улыбке Колян, появляясь рядом с Верой.

Вера отшатнулась от него, издалека закивала Марысаевой: «Принесу-принесу, не волнуйся!»

В чем пойти на вечер? Вера раскрыла шкаф с одеждой. Вообще-то она бы особенно не мудрствовала и отправилась на вечеринку в том же, в чем всегда ходила: в свитере и широком джинсовом сарафане, который мама периодически грозилась выкинуть. Но в том же самом — это как-то не то… Что же выбрать? Юбки покороче и узкие брюки Вера по понятным причинам отвергла сразу. Широкие штаны в стиральной машинке валяются — с огромным грязным пятном на коленке.

Вера примерила костюмчик, купленный на днях по маминому настоянию, и, глядя на себя в зеркало, чуть не до слез расстроилась. Позор, конечно… Тумбочка… Эх, если бы можно было приехать… нет, не на этот школьный вечер, а на настоящий бал — в изящном длинном платье из тонкой развевающейся ткани, танцевать там старинные, пусть немного церемонные, но от этого особенно романтичные танцы…

И Вера, уже не замечая отражения в зеркале, представила: как она, героическая красавица, которая только что рубилась на мечах с врагами своего царства-королевства (или с бластером в руках участвовала в задержании особо опасного для всей галактики преступника), теперь входит в бальный зал. Вот она, тонкой рукой отодвигая с прекрасного лица прядь волос, улыбаясь гостям, идет приветствовать хозяев замка. Она ступает уверенно и грациозно, чуть придерживая край платья. И пусть под этим платьем у нее боевые штаны и сапоги, которые она не успела переодеть, никто не замечает этого — ведь она так стройна и легка… Но пребывание девушки-воина на балу недолго — всего несколько танцев, и она вынуждена удалиться. Суровая служба — охранять покой своего народа от посягательств врагов — ждет ее. Она выбегает из замка, садится на коня и стремительно удаляется в ночь. Гости долго смотрят с балкона, как реет на ветру ее светлое платье…

А сейчас, в этом обтягивающем костюме, она напоминает упитанную секретаршу… Фу! Раз мама ей ЭТО купила, пусть сама и носит!

Вера широким шагом направилась в мамину комнату и повесила дурацкий розовый с коричневыми цветочками костюмчик ей в шкаф. Развевающееся платье, легкая походка, танцы на балу… Бред. На самом деле все окажется не так: Вере, как всегда, будет очень неловко. И все ее силы окажутся брошенными на то, чтобы никто этого не заметил. А значит, ей придется вести себя как обычно: неприступно и надменно. И постараться смотаться домой при первой возможности.

А раз такое дело, то нечего и утруждаться с внешним видом. Надеть бы какую-нибудь дерюгу — чтобы хуже уже некуда! И пусть только кто попробует сказать ей что-нибудь насмешливое. А если и скажет — так что же, это будет неправда, что ли?

И взгляд Веры как раз-таки упал на… дерюгу. Да, в мамином шкафу она вдруг и нашла то, что надо! Это был просторный балахон из мешковины — длинный, с широкими рукавами и незамысловатой круглой дыркой-воротом, аккурат только голову просунуть. Скорее всего, балахон для ношения не предназначался — по крайней мере, на маме Вера его точно не видела. Очевидно, она это купила недавно — в качестве чехла для дорогой одежды.

Вера в балахон и облачилась. Он оказался длинноват — подол его практически лежал на полу. Но девочка не растерялась и подвязала его первым попавшимся кожаным пояском. Ну вот — очень даже хороший получился вид. Проще просто некуда. Вера решила и дальше в этом балахоне ходить. В нем она напоминала себе монаха католического ордена, практикующего бедность и самоограничения. И этот аскетический облик ее вполне устраивал.

Вера причесалась, упаковала гирлянду и отправилась в школу. Диски с музыкой она брать не стала — все равно классическую музыку, которую она любила, никто бы на вечеринке слушать не стал.

Ух, как суетились одноклассники, украшая кабинет новогодними атрибутами — мишурой, вырезанными из бумаги снежинками, картинками с Дедами Морозами, Снегурочками и елками. По стенам, шторам и наглядным пособиям мальчишки растягивали гирлянды. Руководил ими деловитый Пряжкин. «А может, та записка все-таки его рук дело? — озарило вдруг Веру. — Наверное, он просто попросил кого-то ее написать, чтобы я почерк не узнала. Все понятно… Эх!» Можно было смело давать деру…

Но нарядная Марысаева, прическа которой мерцала обильно разлитым по ней лаком с блестками, выхватила у Веры гирлянду и потащила ее Пряжкину.

— Вешайте быстренько, мы уже скоро начинаем! — скомандовала она.

Пряжкин улыбался во всю свою широкую физиономию — и смотрел на Веру. Катьке даже пришлось его в спину подтолкнуть.

— Ну шевелись же!

Пряжкин зашевелился — и полез вешать Верину гирлянду.

А Веру позвала учительница Ангелина Владимировна, которую она не сразу заметила среди ребят. Все, бежать поздно…

«Только подойди ко мне…» — покосившись на Пряжкина, подумала Вера и отправилась к столам с угощением, куда позвала ее учительница. Помогла разложить по вазам только что помытые мандарины и виноград. Больше помогать в приготовлении фуршета было не нужно. Уже все оказалось готово — девчонки постарались на славу.

Классная руководительница проверила электротехнику на предмет безопасности, дала отмашку Марысаевой: можно! Зазвучала музыка — и новогодний вечер начался.

Сначала разыгрывали какую-то сценку: веселого Женьку, наряженного Дедом Морозом, гоняла по классу Прожумайло-Снегурочка, заставляя его немедленно раздавать подарки из мешка. Дед хохмил, прятался от нее за спинами ребят. Но когда наконец-то Прожумайло его поймала, выяснилось, что в его мешке лежат лишь старые валенки, а подарков никаких и нету… Тут же появилась Муся Гладышева — очевидно, Чертенок, потому что была во всем черном, с хвостом и в рогатой шапочке, и заявила, что подарки утащила она, и теперь, чтобы их получить, все должны участвовать в конкурсах и выигрывать их, иначе подарки навсегда останутся у нее, а Новый год никогда не наступит. Как между собой связаны подарки и возможное ненаступление Нового года, авторы комедии не уточняли. Однако все присутствующие с этим согласились — и принялись участвовать в конкурсах. Но прежде все подбежали к столам — и смели с них практически все. Вера уж подумала, что фуршета не получилось. Но учительница и вовремя подоспевшая чья-то мама подложили на тарелки новых угощений.

Сначала неохотно, а потом с большим оживлением Верины одноклассники принялись бегать под музыку вокруг стула — чтобы потом, когда музыка остановится, успеть занять этот стул. Еще соревновались в скоростном надувании воздушных шаров и отгадывали немудреные загадки Деда Мороза. В промежутках между конкурсами выключался свет, так что мерцали-перемигивались только гирлянды, включалась музыка — и активисты тащили всех танцевать.

Муся Гладышева успела снять шапчонку с рожками и оторвать хвост. На ее голове появился картонный цилиндр, а на боку — брезентовая сумка. Маленькая кругленькая Муся совершенно не боялась выглядеть комично. И, надо же, над ней никто не смеялся… Как так? Вера с уважением посмотрела на нее и подумала, что сама бы она никогда на такое не решилась.

Муся раздала всем бумажные номерки и велела прицепить их на грудь.

— Будем играть в «Почту»! — весело воскликнула она. — Почтальон — я! За бланками для писем подходите ко мне!

В «Почту» играли на всех классных «огоньках», так что ничего нового в этой игре не было. Обычно Вера никому ничего не писала, только сама получала накорябанные Пряжкиным неизменные «Колобок…» или «Пончик, почем коттончик?», на которые, естественно, ничего не отвечала.

Вот и сейчас — не успела Гладышева сообщить об открытии «Почты», как у Веры в руке уже оказалась бумажка, где в стандартную форму «№ от №», отпечатанную на принтере, было вписано: «№ 12 от № 1». И шел текст кривыми пряжкинскими буквами: «Привет!» Номером двенадцатым была она, а первым — нетрудно догадаться, кто.

Вера взвыла…

Глава 5. Номеру от номера…

Только что закончился конкурс метателей монеток в пластиковые стаканчики, который Вера как раз и выиграла, получив за это приз — мягкую игрушку. Значит, сейчас опять включат танцевальную музыку… И скорее всего танец будет медленным, потому что его еще ни разу не было. Вера поспешила срулить в коридор — чтобы не стоять у стеночки и не делать вид, что ей эти танцы и не нужны. Потому что никто ее и не пригласит. К счастью, даже Пряжкин, который никогда раньше не танцевал.

К тому же, пока Вера бросала монетки, девчонки за спиной у нее мерзко хихикали. Они явно обсуждали ее одеяние, а известная модница Лиля Кобзенко даже ухитрилась осторожно оттянуть ворот балахона — материальчик щупала… Вере это было очень неприятно, она даже дернула плечом и, не оглядываясь, рявкнула: «Отстань!»

Так что сейчас она ушла, давая девчонкам возможность посмеяться, но чтобы и самой не слышать этого. Поэтому отправившаяся бродить по коридорам Вера не видела, что начались не танцы. Вместо них на середину класса выскочила Муся с пачкой каких-то голубых и розовых «сердечек», вырезанных из бумаги, и бодро заговорила:

— А сегодня в нашей программе будет некоторое разнообразие. Мы будем выбирать Короля и Королеву вечеринки! Все желающие могут подойти к Почтальону, то есть ко мне, взять у меня вот такое «сердечко». И, поставив на нем номер того, кого вы видите Королем или Королевой, отправить адресату. В смысле — отдать мне, а я его доставлю тому, чей номер будет на письме написан… Свой номер можно не указывать. А можно и поставить — как хотите. Мальчики, естественно, выбирают Королеву среди девочек, а девочки — Короля среди мальчиков. У кого к концу мероприятия будет больше всего полученных «сердечек» — тот и выиграет это почетное звание. И Король с Королевой будут танцевать в паре танец!

Снегурочка Прожумайло вынесла две короны из блестящей бумаги, повертелась с ними перед публикой и положила их на шкаф — чтобы все видели.

— Да, вот эти короны будут венчать головы наших Короля и Королевы! Так что выбирайте их! Есть еще одно условие: чтобы получить это «сердечко», надо его заработать. Поэтому тот, кто решится послать «сердечко», должен или рассказать стихотворение, или спеть, сплясать, фокус какой-нибудь показать. Или еще как-нибудь проявиться. Кстати, «сердец» можно сколько угодно одному и тому же адресату посылать. Главное — заработать!

Это заинтриговало. Получить корону хотел, наверное, каждый. Спеть-сплясать — не проблема. Но не пошлешь же «сердечко» самому себе. Вроде как неловко… А вот захочет ли кто-нибудь выкаблучиваться перед честным народом ради того, чтобы отправить его тебе…

Все стояли и размышляли. Пока на середину вновь не выскочила Оля Прожумайло и не воскликнула бойко:

— Я покупаю «сердечко». Для этого я исполню один куплет русской народной песни «Ой, мороз-мороз»!

И она затянула этот «Мороз-мороз». После чего, под аплодисменты, Муся вручила ей голубое «сердечко». Кому из мальчишек Прожумайло его отправит? Оля подошла к столу, взяла ручку и что-то на обратной стороне «сердечка» написала. Понятно что — «№ такому-то от № такого-то»… Написала — и протянула его Гладышевой-Почтальону. Сейчас Почтальон понесет его по адресу — и все с симпатиями Прожумайло выяснится. Весь класс затаил дыхание…

Но тут Марысаева погасила свет, заиграла музыка. И Женька — Дед Мороз завопил, перекрикивая ее:

— Медленный танец! Танцуют все!

Он, конечно же, пригласил Снегурочку. Кто-то еще кого-то пригласил, кто-то из нетанцующих замельтешил по классу, так что понять, кому почтовый работник Гладышева вручила голубое «сердечко», заметить не удалось.

Когда Вера вернулась, конкурсы продолжались, но она не поняла, что происходит. Терехов встал на руки и прошел по всему периметру класса, за что Гладышева вручила ему какую-то бумажную фитюльку. Марысаева рассказала один куплет стихотворения «Белеет парус одинокий» в обратном порядке слов, за что сорвала шквал аплодисментов и… незамысловатый подарок от той же Гладышевой.

Вера искренне порадовалась за Марысаеву — какой у нее цепкий ум, оказывается! Но сама участвовать в конкурсе постеснялась. А на вопрос девчонок — почему она не участвует, ответила, что ей одного выигранного приза хватило. И кивнула на плюшевого лисенка. Затем подошла к столу, налила себе сладкой газировки и услышала за спиной:

— Верочка, тебе письмо!

С этими словами Муся сунула ей в руку бумажку и умчалась.

«№ 12 от № 1»… Ну конечно же, Коля Пряжкин пишет! Вера повертела бумажку и так, и эдак, но никакого послания на ней не обнаружила. К тому же «письмо» было совсем уж пошлое — в виде сердечка, да еще поросячьего розового цвета. Ну надо же, Пряжкин совсем ударился в сентиментальность… Слов у него уже нет, одни эмоции, вот и рассылает по почте сердца. «Святой Валентин, тоже мне…» — подумала про него Вера. И тут ей стало даже как-то жалко незатейливого Пряжкина, на груди которого гордо белела бирка с номером «1». Первый парень на деревне… Ну почему ей не льстит его внимание?

В этот момент как раз Марысаева пригласила его на танец, который почему-то снова был медленным. И Пряжкин вышел танцевать… Как услышала Вера — впервые за долгие годы после пятого класса! Они с Катькой кружились, а Вера думала, что охотно переуступила бы права на Пряжкина той же Кате, а также Прожумайло и Лилечке. Для них он герой, а ей, Вере, совершенно чужда его бандитская романтика. Только ведь сам Пряжкин не согласится переуступаться. А может, во время танца Катька его все-таки убедит? Ведь Колян даже танцевать вышел…

«Все, хватит, надо идти отсюда, — подумала Вера с тоской. — Ничего нового больше не будет. Танцевать не хочется, конкурсы — мимо…» И тут заиграл мелодию телефон, что висел у нее на шее вместо украшения. Звонила двоюродная сестра Сашенька и предлагала поехать с ней в их загородный дом, где ждала наряжать елку бабушка и куда собирались приехать Верины родители.

— Саша, может, ты меня заберешь из школы? — попросила тут же Вера. — Ты на машине?

Саша ответила, что да, она на машине. Но приехать сможет только через два часа, поэтому пусть Вера ждет ее в школе, а пока веселится на празднике.

— Да, я буду в школе! — закричала в трубку Вера. — Я тебя буду ждать!

— Целую тебя! — прочирикала Сашенька.

— И я тебя целую! — ответила Вера.

Тут же к ней подошла Ангелина Владимировна, попросила помочь вытереть со стола, собрать размокшие от разлитой газировки салфетки и подобрать с пола пластиковые стаканчики.

Выполнив просьбу учительницы, Вера побежала в коридор к урне. Два часа ждать… Ну ничего, можно пока общественно полезным трудом заняться. Вот время и пролетит.

А когда она вернулась, в кабинете снова горел свет, и Гладышева проводила очередной конкурс. Это был все тот же упрощенный вариант «фантов» — каждый выходил и что-нибудь изображал. Снегурочка Оля Прожумайло, быстро перебирая кривоватыми ножками, станцевала рок-н-ролл, Миша Севастьянов довольно похоже насвистел мотив «Танца маленьких лебедей», а Пряжкин с завязанными глазами метнул в доску ножик. За что Коляна тут же схватила Ангелина Владимировна и принялась ругать. После чего отобрала ножик и спрятала.

А Муся Гладышева снова материализовалась рядом с Верой и вручила ей сразу три розовых «сердечка». Да, поняла Вера, Коленька разошелся не на шутку. Снова послания без текстов. Одно он хоть подписал, а на двух других кроме «№ 12» вообще ничего не оказалось. Следующее, наверно, будет вообще без опознавательных знаков, типа «Догадайся, мол, сама…». Вера бросила розовенькие «сердечки» в кучку своих трофеев — к игрушечному лисенку и предыдущим запискам. Нужно было вытереть мокрой тряпкой липкий стол, что Вера и принялась делать, придерживая длинные рукава своего балахона и тщательно приглядываясь к столу — не осталось ли пятен, — потому что свет ради танцев снова погасили.

Вечеринка была в разгаре.

— Ах, какие они у нас все-таки молодцы! — услышала Вера умильный голос Ангелины Владимировны, которая обращалась к столбиковской родительнице (Вера, наконец, узнала маму своего соседа по парте). — Играют, танцуют… А не дерутся, не целуются… Как мне все-таки повезло с классом!

— Да, да! — охотно подтвердила мама Столбикова.

Некоторое время назад ее сынишка поборол стеснительность, вышел в центр и успешно прожонглировал тремя мандаринами. Вера хлопала ему от всей души — вот, оказывается, какие таланты скрыты в ее скромном соседе!

За спиной Веры послышалась какая-то возня. Девочка обернулась — и увидела, как несколько мальчишек — Денисов, рыжий Женька — Дед Мороз и Мишка подтаскивают к ней… смущенного Пряжкина!

— Он хочет танцевать с тобой, Герасимова! — крикнул Севастьянов. — Но говорит, что ты не согласишься. Давайте танцуйте!

— Да пошли вы… — кокетливо извивался в руках пацанов Пряжкин. — Не буду я танцевать!

— Обалдели? — в первую очередь сама обалдев, взмахнула тряпкой Вера. — Во-первых, он танцевать не хочет. А во-вторых, я — тем более не…

Но ей договорить не дали.

— Хочет-хочет! — воскликнул Мишка.

— Колян просто стесняется!

Пряжкин, может быть, и стеснялся. Однако вырываться из рук приятелей он явно не собирался. И только для поддержания имиджа дергался туда-сюда и пятился назад, чуть ли не падая.

— Ну вот и пусть стесняется, — твердо сказала Вера и отвернулась к столу.

— Вер, пойдем потанцуем, — заговорил вдруг, ухмыляясь, сам Пряжкин. — Ну че ты, как эта…

— Пряжкин… — угрожающе начала Вера.

Но тут подбежала Ангелина Владимировна и заговорила:

— Верочка, потанцуй, ну что тут такого! Пряжкин будет вести себя прилично — мы же наблюдаем.

И она подтолкнула Веру в объятия Пряжкина.

Которых, впрочем, и не было. Вере пришлось вытянуть руки и положить Пряжкину на плечи лишь самые кончики пальцев. Тот тоже, едва касаясь, взялся за ее талию, надежно спрятанную под складками маминого балахона. Так они и танцевали, еле-еле переступая с ноги на ногу. От Коляна пахло одеколоном и сигаретами — очевидно, он только что накурился для храбрости. А перед этим как следует надушился — для понта.

Музыка играла что-то утомительно-медленное, Пряжкин до ушей улыбался, а Вера думала: «Ну, вот и все. Теперь Пряжкин может думать, что крепость сдалась. Или что лед тронулся. И что я, можно сказать, теперь в составе его будущей банды… Или ничего это не значит? Подумаешь — танец!» Дальше она грустно подумала, что теперь ее наверняка будут презирать мальчишки другого типа: и интеллектуал Владик Брянский, и спортсмен-отличник Терехов, и художник Яценко, и даже жонглирующий мандаринами Столбиков… «А как бы развивались события, если бы я кому-нибудь из них нравилась? Но это вряд ли. Им, наверное, пока никакие девчонки не нравятся. Они заняты своими делами. А как вырастут, конечно же, влюбятся в симпатичных стройняшек…»

Подумав так, Вера с ненавистью посмотрела на своего партнера по танцу.

— Пряжкин, хоть бы ты курить бросил! — почему-то сказала она. А ведь собиралась заявить совершенно другое — о том, что он ее замучил.

— Ага! — охотно кивнул Колян.

Эта послушность разозлила Веру еще больше. Но тут же ей снова стало Пряжкина жалко. Ведь какая тяжелая у него жизнь! Он уже успел нахулиганить столько, что в школе его держали теперь только до следующего проступка. Дальше, как обещал Пряжкину директор, его отправят прямиком в колонию… Но как Вере ему помочь? Взять на поруки? Так ведь ей неинтересно с этим Пряжкиным! Ну почему он прилип к ней? Вот нравилась бы ему какая-нибудь другая девочка… Подружился бы Пряжкин с кем-нибудь из других Вериных одноклассниц — и всем бы было хорошо!

Да и как он с ней, с Верой, собирается общаться? Он же знает, что слушать байки про его бандитские подвиги ей неинтересно. Тогда, значит, что? Тогда она Коляну только из-за внешности нравится? Потому что такая пышненькая, как он любит?

Мысль эта была привычна, Вере тут же вспомнились все ее проблемы и обиды. И, не дождавшись окончания музыки, девочка умчалась вон из класса.

В туалете никого не было. Вера уселась на подоконник и стала смотреть в окно, за которым, подсвеченные фонарем, медленно падали крупные снежинки. Еще больше часа придется ждать Сашу. Тоска…

У входа, где висело большое зеркало, послышались голоса — какие-то девчонки забежали. Вере не было бы до них никакого дела, если бы вдруг… в их разговоре не зазвучало ее имя! Пришлось прислушаться, хоть и нехорошо подслушивать чужие разговоры.

— И что эта Герасимова все из себя строит! — Вера тут же узнала голос Оли Прожумайло.

— Выделывается, — объяснила другая. Как поняла Вера — Света Тушина.

— А чего ей выделываться… Вы видели, какое у нее платье? — подала голос Лиля Кобзенко. — Я специально посмотрела на лейбл, когда Герасимова монетки в стакан бросала. Это «Ungaro», причем натуральная! Эту фирму не подделывают. Знаете, сколько это платье стоит?

— Небось материно… — протянула Марысаева, после чего Вера услышала шипение — очевидно, Катька добавляла блестящего лака себе на прическу.

— Какая разница! — воскликнула Лиля. — Раз мать ей его дала, значит, это для нее фигня! А платье такое стильное…

— И парень у нее взрослый! — заметила Тушина. — Я уже давно это знала, что она с кем-то взрослым встречается. Он ее и сегодня после школы заберет.

— Я тоже слышала, — грустно сказала Катя Марысаева. — На машине за ней заедет…

— Везука…

— И Пряжкин узнал про это. Я слышала, как ему Денисов про Веркин телефонный разговор сказал. Денисов рядом был, когда Верка по мобильнику трепалась… — сообщила Оля Прожумайло. — Поняла, Марысаева? Ведь он после этого сразу приглашать ее бросился!

Вера похолодела. Милая Сашулька — парень?! Вот, стало быть, какие легенды про нее ходят. Так что теперь вся ее жизнь — сплошные мифы. И что с ними делать — поддерживать? Или выйти на площадь и прилюдно развенчать себя? Это тоже стыдно. Как потом жить?

Рядом с подоконником неожиданно появилась Прожумайло. Увидела Веру, взвизгнула — и умчалась, хлопнув дверью. От зеркала послышался сдавленный шепот, смех, решительный возглас Марысаевой: «Ну и пусть слышит!» Тут же хлопнула входная дверь — и все стихло.

«Все, — решила Вера, — этот балаган надо заканчивать. Хватит позориться! Сашеньку можно и на улице подождать — перезвонить ей только, чтобы подобрала меня где-нибудь в городе».

Девочка вернулась в класс, чтобы забрать свою сумку, шапку и шарф. Муся-Почтальон снова подбежала к ней с дурацким «сердечком» и с еще одним письмом, написанным на белой бумажке, но Вера отвела от себя ее руку.

— Ты что! Бери-бери, у тебя есть шанс! — с восхищением залепетала простодушная Муся.

— Муся, да какой шанс! — чуть не плача, воскликнула Вера, пробралась к сваленным в кучу сумкам, нашла свои вещички и направилась к двери.

И напрасно бросились к ней какие-то мальчишки — в полутьме Вера даже не удосужилась присмотреться, кто именно. «Пойдем танцевать!» — слышала она их голоса. Пряжкина среди тех мальчишек не было, это точно.

Письмо-«сердечко» и письмо на бумажном квадратике упали у порога. Невольно Вера задержала на письме взгляд. «№ 12 от № 14» — было написано там. И шел какой-то текст, причем очень даже длинный. Кто это — № 14? В самом начале вечера, получив номерки, все ребята бегали, присматривались друг к другу и запоминали, у кого какой номер. Вера же не удосужилась полюбопытствовать, только на Пряжкина, парня № 1 в их мире, глянула. Да наверняка это кто-то из девчонок сообщает ей, вруше и кривляке, все, что она о Вере думает. Вера и так о себе все плохое знала, так что чего теперь эти письма читать, расстраиваться… И она не стала подбирать ни очередное пряжкинское «сердечко», ни эту записку. Лисенка — мягкую игрушку и все остальные розовые послания Пряжкина она тоже с подоконника не забрала. Ни к чему это все…

Часа через полтора новогодний вечер завершился. Вера давно сидела с милыми родственниками на диване у камина, пила чай. И не знала, чем закончился конкурс на звание Королевы и Короля вечеринки. Да она вообще о нем не знала. Королем, согласно самому большому количеству присланных в его адрес голубых «сердечек», стал Коля Пряжкин. А корону Королевы надели на голову Кате Марысаевой. У нее оказалось целых два «сердечка», тогда как у остальных девчонок было или одно, или вообще ни одного не было…

И только когда в кабинете истории начали убираться, на окне обнаружились забытые Верой лисенок и целых четыре «сердечка», которыми мальчишки проголосовали за то, чтобы ей быть Королевой вечера…

— И почему Герасимова все время нас игнорирует? — с обидой в голосе сказал Миша Севастьянов, который все эти улики и обнаружил.

— Мы, наверное, для нее слишком примитивны, — ответил Владик Брянский.

— У нее своя жизнь — парни взрослые на машинах, крутые тусовки… — вздохнула Оля Прожумайло, выметая веником от порога еще одно Верино «сердечко».

Вместе с «сердцем» веник подкинул в воздух еще и затоптанную бумажку — письмо «№ 12 от № 14». И этот самый № 14 шустро выхватил его у Оли из-под веника, она даже нос туда свой сунуть не успела.

— Богатые родители, клевые вещички… — добавила Лиля, которой не давало покоя злосчастное платье-балахон.

Мальчишки дальше уже слушать не стали. Но они решили на Веру обидеться. И дать отпор Пряжкину, если тот попытается как-то повлиять на это. Коляна в кабинете давно не было — он слинял на улицу, как только Ангелина Владимировна велела сворачивать вечеринку. С ним ушел и верный его подпевала Денисов.

Остальные же парни восьмого «А» заносчивую Герасимову Веру практически единогласно решили игнорировать. Ведь из пяти «сердец», отправленных в ее адрес, только два были от Пряжкина. А потому еще трое мальчишек выходили на середину класса и показывали номера — чтобы заработать это «сердце» для Веры. Получается, зря выходили…

И кто-то ведь из них письмо ей написал — то, что она даже не прочитала, бросив у порога. Этот человек должен был обидеться больше всех.

— Вера, ты просто умница! — ласково глядя на дочь, сказала мама.

— Да? — искренне удивилась Вера: умницей она себя сегодня особенно не чувствовала.

— Конечно! — продолжала улыбаться мама. — Наконец-то ты решила начать ухаживать за собой, решила пойти на праздник в школу нарядная. Платье себе выбрала такое…

— Губа у тебя, Верочка, не дура, я бы сказала, — улыбнулась и Сашенька. — Даже я себе такое позволить не могу.

— Это мое новое платье из последней коллекции «Ungaro»… — продолжала мама.

— Мам, ты прости, я без разрешения… — испугалась Вера, сообразив, что слова Лилечки о суперкрутом платье оказались правдой.

— Ты знаешь, сколько оно стоит? — спросила Сашенька.

Спросила-то она совершенно беззлобно, да и мама, кажется, ругаться не собиралась, но Вера о себе все поняла. Вот вам и аскетический балахончик…

— Я рада, Верочка! — сообщила мама. — У тебя хороший вкус, раз ты именно на этом платье остановила свой выбор. Так держать! Но на будущее — обязательно спрашивай разрешения…

— Да! Да!!! — в испуге закивала Вера, хотя точно знала, что никаких маминых нарядов она надевать, чтобы в них выпендриться перед сверстниками, точно не будет!

— Так что… Если ты его ничем не заляпала и не порвала, то Новый год я в нем и буду встречать, — улыбнулась мама и обняла Веру.

— Растет наша красавица! Модницей становится! — констатировала бабушка, присоединяясь к групповому объятию.

Глава 6. Валькирия и герой криминального мира

Новый год Вера встретила в их большом загородном доме, куда съехались ее самые любимые люди: родители, бабушка, Сашенька, дядя и тетя — родители Сашеньки. Приехала из Москвы даже сестра-студентка Марина. Было так весело, празднично, дни потекли в самых приятных делах: Вера готовила с бабушкой и тетей затейливые блюда для стола, пускала с папой стремительные огнедышащие ракеты, болтала с сестренками — Мариной и Сашенькой, которые, правда, все норовили уединиться и с глазу на глаз посекретничать.

В новогоднюю ночь мама действительно была в том самом платье, которое Вера приняла за чехол для одежды и использовала как «аскетический балахончик». Да, большие деньги за него, как поняла Вера, заплачены не зря. На маме платье смотрелось восхитительно: поскольку мама была гораздо выше Веры, оно оказалось чуть ниже колена, струилось по стройной маминой фигуре мягкими складками. Пояс из металлических бляшек и цепочек очень благородно сжимал платье на талии. В общем, Вера мамой просто залюбовалась.

По вечерам все собирались в гостиной за широким столом и после чаепития начинали играть: то в лото, то в карты, то в «мафию» — ожесточенно спорили, в шутку и всерьез ссорились, шумно мирились, восхищались чьим-нибудь хитроумием или негодовали. Вера была спокойна и счастлива. И совершенно забыла думать о своей внешности и незавидной судьбе. Была веселой и открытой, чем очень радовала свою семью.

А когда все стали постепенно разъезжаться (первой умчалась в столицу сдавать сессию в своем институте сестричка Марина), Вера нашла себе новое занятие. Они с бабушкой стали ходить в лес на лыжах. Дом их стоял очень обособленно, вдалеке от всех строений загородного поселка, его окружал веселый березовый лес. Снегу нападало много, ударил легкий морозец, было солнечно и ясно — так что катание было просто в радость. Бабушка была заядлой лыжницей, и поначалу Вере трудновато пришлось за ней поспевать. Но постепенно она наловчилась и с каждым днем ездила все увереннее, изучила все лыжни леса. А скоро одна, без бабушки, стала выбираться на гору, которую они как-то обнаружили в заброшенном карьере. Пока никто не освоил ее, и Вера принялась учиться съезжать с нее вниз.

Ух, как свистел ветер в ушах, как летел в лицо колючий снег, когда девочка неслась по своей трассе, которую она раз от раза все лучше и лучше накатывала на крутой горке! Поначалу она падала несчетное число раз, но никто этого не видел, не смеялся, и Вера каталась и каталась. Постепенно у нее стало получаться совсем хорошо. И она, быстрым болидом съезжая вниз, ловя разгоряченным лицом ветер, чувствовала себя бесстрашной валькирией, [1] которая носится на своей колеснице по небу или над битвой, выискивая самых храбрых, самых отчаянных воинов, чтобы подхватить их и унести в вечные чертоги, где пируют лучшие рыцари всех времен, а скорее всего — и народов. Вера не боялась упасть — она верила в себя, надеялась на свои руки и ноги, и сам черт в этот момент был ей не брат. Она даже не волновалась, что так далеко по лесу от дома уезжала — мало ли кто нехороший может встретиться? Не может! Потому что бесстрашную валькирию нельзя ничем испугать!

Но каникулы — это всего лишь две недели. И они подошли к концу. Вере пришлось уехать домой. Начались школа, музыкалка, нужно было одеваться во что-то приличное, появляться на людях — держаться уверенно и ни в коем случае не показывать своих слабостей. Так что Вере пришлось забыть те смелые ощущения, которые радовали ее, когда она была валькирией. И, чтобы не тосковать в далеком от желаемого мире, вновь обложилась книгами про приключения, с упоением стала смотреть любимые фильмы и играть на компьютере. А еще в мечтах уноситься в выдуманные ею самой для себя истории — в которых, конечно же, Вера была самым главным и настоящим героическим героем. Мама снова принялась уговаривать дочку не киснуть целыми днями дома, отправляться к каким-нибудь друзьям или одноклассникам, развлекаться, радоваться детству. Вера отбивалась от нее, как могла. Но сил на эту борьбу оставалось все меньше.

А в реальности же героем стал Пряжкин. Причем героем не мнимым, а общепризнанным. В начале февраля он влип в какую-то историю — с драками, приводом в милицию и даже каким-то криминалом. Все — выпрут Коляна из школы как миленького! — думали в классе. Однако ничего подобного не произошло. Пряжкина отпустили. Как выяснилось, он оказался не только ни в чем не виноват, но даже проявил себя весьма положительно и благородно. То ли он кого-то защищал, то ли отстаивал чужие интересы — Вера не совсем поняла, потому что лишь прислушивалась к чужим разговорам (разумеется, делая вид, что ничуточки даже не прислушивается, вот еще!), а спрашивать, естественно, не стала. Так что скоро Пряжкин вернулся в школу — и ходил таким гоголем-моголем, что просто хоть кино про него снимай. Вере он, к счастью, никакого особого внимания не оказывал — так только, улыбался издалека. Кстати, того, что мальчишки дружно решили игнорировать ее, Вера даже и не заметила. Ведь и так-то она с ними не общалась. И то, что сосед по парте Столбиков перестал даже здороваться и усиленно отворачивался от нее, Вере не показалось странным. Он тоже, значит, ушел в себя и прячется от мира. Так решила она. И тоже Столбикова старалась не беспокоить.

До чего же в их школе любили всякие праздники! Приближался День святого Валентина. И, как и в прошлом году, его планировали отметить мощной общешкольной дискотекой. Прийти на нее могли все желающие, кроме разве что младшеклассников. Но только парой — мальчик с девочкой. Эта пара должна была договориться заранее, и совершенно не важно, кто кого пригласит — мальчишка девчонку или наоборот.

Пока в восьмом «А» никто никого не пригласил на это закрытое для всех одиночек мероприятие, но ожидание и волнение так и носились в воздухе.

И первым удивительным событием стала новость: толстушку-резвушку Мусю Гладышеву официально позвал на праздник имени святого Валентина десятиклассник Петров! Как-то после уроков он подошел к ней на школьном дворе и спросил, не хочет ли Муся принять его приглашение. Свидетелей тому было много, и в том числе умеющая вовремя подкрасться незаметно Оля Прожумайло. Так что после этого все оживились: и вот уже приглашен девчонкой из параллельного класса Мишка Севастьянов, рыжего Женьку ангажировала малявка из седьмого класса, а к яркой красотке Марысаевой подкатило сразу несколько парней, двое из которых — одиннадцатиклассники. Но всем она решительно отказывала — и взрослым ребятам, и однокласснику Игорьку Денисову. Всем стало понятно — Катька ждет приглашения от другого человека…

Оба одиннадцатиклассника достойно смирились с отказом, а Игорек страшно обиделся. Он принялся ходить широкими шагами по классу, смахивая чужие тетради и учебники с парт, плеваться, обзывать капризу Марысаеву. Хорошо, что сама Катька, которой в классе на тот момент не было, этого истерического монолога Денисова не слышала. Зато Вере Герасимовой, как и некоторым другим девчонкам и мальчишкам, которые никуда не убежали на перемене, это все слушать пришлось.

И Вера не выдержала. Как только нарезавший круги между рядами Игорек поравнялся с ее партой, она вскочила, схватила его за свитер и притянула к себе.

— А ну заткнись, придурок! — сурово сжав брови, воскликнула она. — Или я тебя сейчас пришибу!

Вере казалось, что она сейчас умрет от страха, если Денисов примется защищаться. И чтобы не показать этого, Вера сделала выражение лица еще суровее. И даже снова почувствовала себя грозной валькирией. А валькирии, конечно же, презирают таких подлых слабаков. А потому она тут же отшвырнула Денисова от себя и добавила на дорожку:

— Пошел отсюда!

И Денисов пошел… Куда-то в коридор…

Вера молча плюхнулась на стул и замерла с гордым видом. Но руки, которые предательски задрожали, спрятала в рукава кофты.

Многие посмотрели на нее, но ничего не сказали — тут же прозвенел звонок, и кабинет биологии стал заполняться учениками.

Куда делся из класса Игорь — побежал ли разыскивать своего покровителя Пряжкина и жаловаться ему, или же постыдно плакать где-нибудь в уголке, Веру не интересовало.

А Пряжкин отыскался сам. Как только кончился последний урок, он подошел к Вере, которая торопилась в раздевалку, и, перегородив ей проход на лестничном пролете, предложил, конечно же, идти с ним на Валентинов праздник.

— Не пойду я, Коля, — проговорила Вера, и голос ее был даже умоляющим. — Ты пойми.

— Что — «пойми»? — ухнул Пряжкин. — Не нравлюсь я тебе?

Ну что ему было ответить?

— Ты хороший парень, Пряжкин… — начала Вера. — Но…

Но не могла она объяснить, что дело-то, в общем, даже и не в самом Коле Пряжкине. А в том, что не могла Вера себя представить на этой дискотеке, потому что больше всего именно она САМА СЕБЕ не нравилась!

— Но тебе кто-то другой нравится, — закончил за нее Пряжкин. — Я знаю. Ты с ним пойдешь?

— Ну вот — да, кто-то другой! С ним, с ним! — охотно подхватила Вера, надеясь, что это спасет ситуацию и Пряжкин от нее отстанет.

Но тут же поняла, что снова врет. Снова играет на свой вымышленный образ. Ее жизнь шла по кругу. И выхода никакого не было. Разве что… признаться Пряжкину в том, кто она есть на самом деле! Признаться, что она — никто… Но это так стыдно.

«А идти на поводу своих слабостей — еще стыднее!» — решила Вера. И…

— Так что, Пряжкин, я ни в коем случае не пойду с тобой на дискотеку, как бы ты меня ни уговаривал. Потому что я — толстая! — выкрикнула Вера.

Стыд окрасил бурым цветом ее лицо. Девочка набрала воздуха, чтобы продолжить свою жуткую исповедь перед Пряжкиным, но тут вниз по лестнице поскакала такая конница одиннадцатиклассниц, что и ее, и Пряжкина отбросило к стенкам.

«Бежать!» — тут же подал команду мозг, который всегда настроен на то, чтобы защитить человека от волнений и опасностей. Да, бежать! Ведь так проще. И объяснять ничего будет не надо. Так что, поддавшись внутреннему приказу, Вера со всех ног бросилась вслед за взрослыми девчонками, нырнула в женское отделение гардероба…

— Что — «толстая»? Что — «толстая»?! — кричал ей вслед растерявшийся Пряжкин. — Я не понял, Вер!

— Это все!!! — на бегу ответила ему Вера. — Это значит — нет, нет, не-е-ет!

Глава 7. Разоблачение обманщицы, или «Покажи карате!»

До дискотеки имени святого Валентина, вокруг которой разгорались такие страсти, оставалось всего три дня. В восьмом «А» уже все знали, что Николай Пряжкин принял приглашение на бал от Екатерины Марысаевой. Даже Вера Герасимова знала. И это радовало ее. Ведь Катька с Пряжкиным — красивая пара. Он такой крупный, мужественный, она — высокая, стройная, женственная. По сравнению с Марысаевой ее конкурентка Прожумайло выглядела на троечку с минусом: кривоногенькая, вечно шмыгающая в поисках информации девочка с хитро бегающими туда-сюда косенькими глазками. Изящная Лилечка Кобзенко — тоже прошлый объект ухаживаний Коляна, была, наоборот, в отличие от Прожумайло, очень даже ничего. Но она, кажется, уже сошла с дистанции в борьбе за разбойника Пряжкина и переключилась на более взрослых кавалеров.

Так что Вера искренне желала Марысаевой счастья. И Пряжкину — чтобы он вспомнил свою прошлую любовь Марысаеву и вновь стал за ней ухаживать. А себе чего она желала… Так много чего она желала себе и к каждому празднику просила — но ничего этого не сбывалось. И купить то, чего она хотела, было нельзя. Новые тела пока не продавались. И новые судьбы. А уж друзей невозможно купить вообще никак…

На большой перемене мальчишки, как стадо молодых сайгаков, носились по классу и играли в «сифу» — бросались друг в друга сухой тряпкой, как следует вывалянной в мелу. Девчонки постарались исчезнуть с поля битвы — мало приятного, если на тебя вдруг приземлится эта дурацкая «сифа»: после нее мел с одежды два часа отчищать.

Вот, посланная чьей-то меткой рукой, «сифа» хлопнулась на голову суматошному Мишке Севастьянову. «Вай!» — завопил Мишка.

— «Сифа», «сифа», фу! — показывая на него пальцами, весело закричали мальчишки и заскакали вокруг.

— Детский сад, штаны на лямках… — недовольно пробурчала Света Тушина, которая случайно замешкалась в кабинете возле своей сумки и теперь старалась как можно быстрее сбежать из-под обстрела.

А мальчишки, и «сифа» Мишка, были очень даже довольны. Мишка стащил со своей медно-рыжей головы тряпку, отчего стал похож на сына мельника из какой-нибудь сказки, который по жизни всегда присыпан мукой. Повертелся, прицеливаясь и хлопая тяжелыми от мела белыми ресницами… И с ревом погнался за хохочущим Костей Яценко.

— Шубись, за мной «сифа» гонится! — придурочно-истошным голосом завопил Яценко и со всех ног бросился бежать от Мишки подальше. — А-а-а-а, разойдись, народ!

Открылась дверь — и Костя с лету врезался в толпу одноклассников, которые возвращались из столовой с обеда, пробежался им по ногам — в том числе и по Вериным.

Тут-то «сифа» его и настигла.

— Есть! — обрадовались мальчишки.

— Яценко — «сифа»! — дружно завопили они.

По инерции продолжавший бежать Костик не успел затормозить, отчего упал на нескольких человек сразу. Падал и увлекал их за собой. Вера, которая тоже попала в эту кучу-малу, старалась не грохнуться на пол, но все же не удержалась и налетела на того, кто шел позади нее.

Им оказался Игорек Денисов.

— Ты че толкаешься-то? — тут же обиделся он и, естественно, толкнул Веру.

Падая в противоположную сторону — то есть все на того же Яценко, Вера успела увидеть полные яростной злости глаза Игорька.

«Ну надо же, как он меня ненавидит!» — подумала Вера, с трудом удерживая равновесие.

А Игорек уже подскочил к ней.

— Ты чего, корова, пихаешься, я не понял? — смело крикнул он.

Не только Вера — многие в классе с удивлением обернулись и посмотрели на Игоря. Ведь обычно он не позволял себе так разговаривать с теми, кого боялся. А уж Веру-то он боялся точно — стороной обходил после знаменательного получения в лоб. Вообще в классе Денисова никто не уважал — за его роль подпевалы и мальчика на побегушках при Коляне Пряжкине, которую он, надо сказать, исполнял с удовольствием. Так чего это Игорек вдруг так активизировался?..

Вера с презрением посмотрела на Денисова, наглядно постучала себе пальцем по виску, отвернулась и направилась к своей парте.

Но какой-то наглый и необыкновенно уверенный в себе бес руководил сейчас Игорем Денисовым.

— Че ты? — задиристо и с надрывом, как будто его очень сильно обидели, повторил Игорек. — Че ты тянешь на меня?

— Уймись, Денисов, — спокойно ответила Вера, — я тебя не трогала. Все упали, и я тоже. Так что извини.

На «извини» Игорек явно не рассчитывал. Он снова подскочил к Вере, которая уже уселась за парту, хитро сощурил глаза и склонился прямо к ее лицу.

— А что ж ты мне сдачи-то не даешь, каратистка? А? — ехидно поинтересовался он.

— Я с такими, как ты, не связываюсь, — усмехнулась Вера.

— А с какими ты связываешься? С какими? — прыгал задиристым петушком Игорь.

— Да иди ты в баню! — как от назойливого комара, отмахнулась от него Вера.

— Нет, ты скажи! — потребовал Денисов и схватил ее за рукав.

Отрывая денисовские пальцы от своего рукава, Вера снова посмотрела Игорьку в глаза. И снова ощутила, насколько сильна его ненависть. Игореха не простил ей ничего — ни недавнего позора, когда Вера заступилась за честь Марысаевой, ни давнего удара в лоб. А сейчас он почувствовал, что Вера уязвима — ведь она вышла из сферы интересов Коли Пряжкина, а потому защищать ее Колян не будет. К тому же Пряжкина в кабинете в данный момент не было. Да он и раньше-то ни от кого Веру не защищал, но именно из-за того, что она ему нравилась, она находилась в некой «зоне недосягаемости». А теперь вот, значит, как…

И еще: по Денисову было видно — что-то явно не давало ему покоя! Или информация какая-то, которой Игорьку просто не терпелось с кем-нибудь поделиться, или…

— Слышишь, Герасимова… — вальяжно раскачиваясь, неторопливо начал Игорь. Конечно, неторопливо — ведь важную информацию нужно преподносить без спешки, значительно, веско. — Я тут про тебя кое-что знаю… Ну и здорова же ты врать!

— По поводу чего ты знаешь? — тут же оживилась Оленька Прожумайло и подбежала поближе к Денисову.

— Да вот, по поводу Верочки нашей необыкновенной… — пренебрежительно кивнул в сторону Веры Денисов.

Вера похолодела. Но что нужно делать, не знала. А потому продолжала просто сидеть за партой. И слушать…

— Ну, Денисов. Чего резину-то тянешь? — принялась теребить его Оля.

Ее подружка Тушина тоже подскочила поближе и навострила уши.

Игорь оглядел публику и все так же неторопливо начал:

— Ну, пошли мы вчера с матерью в магазин за продуктами. Все купили, значит, выходим. А там, у дверей, герасимовская мать моей попалась. И начали они разговаривать. Вместе вышли из магазина и пошлепали по дороге. А я сзади плетусь, сумки наши тащу. Ну и мамаши: ля-ля-ля да бла-бла-бла… И тут слышу, они про детей говорить начали. Моя мать про меня что-то там наплела, не важно, а потом и говорит матери Герасимовой: как, наверно, тяжело девочку растить, сколько нарядов, типа, надо, да как опасно на улицу отпускать и дожидаться… Вот. А Веркина-то мать тут ка-а-а-ак выдаст: да вы что, моя девочка целыми днями дома сидит, никуда ее не заставишь сходить! Просто, типа того, беда с ней! В бассейн с нами еще худо-бедно вытаскиваем, а так… только в музыкальную школу сбегает — и домой! И ни друзей у нее, ни занятий любимых… Я сразу-то не все расслышал, шумно на улице было, но потом, когда мы с матерью домой пришли, я у нее переспросил, и она кой-чего дорассказала… Поняли? — Игорь торжествующе обвел взглядом всех, кто слушал его. А таких было уже немало, практически весь класс собрался вокруг. И он насмешливо завершил: — Так что все Герасимова нам напридумывала — никакая она не каратистка. И тем более не все остальное.

Вера опешила… Это был провал. Это был позор. Катастрофа. Ужас…

Девочка оглянулась на одноклассников, взоры которых были прикованы сейчас к ней…

Так часто бывает: проходит всего лишь миг, а кажется, что пролетело безумно много времени — потому что столько всего успеваешь в этот момент подумать. Так случилось и с Верой. Она вспомнила все — и как донимал ее Пряжкин со своими «пончиками» и «колобками», и как обзывали ее другие ребята, и свои экстремальные катания на «Колесе обозрения», и трусливое бегство от порога «Клуба ролевых игр», и другие жалкие попытки изменить свою жизнь. Еще Вера успела вновь прочувствовать, как ей одиноко, осознать, до чего она не согласна с той внешностью и образом жизни, которые ей достались, представила, кем бы она хотела быть, чем заниматься и… насколько все это недоступно. А теперь невозможно вообще все! Потому что как она теперь будет смотреть в глаза одноклассникам? Пусть теплых дружеских чувств к ней никто здесь и не питал, но теперь, когда все знают о том, что все эти годы она попросту искусно врала, кроме презрения, ее личность у них ничего не вызовет.

И все-таки здравая жизненная сила брала верх над паникой и ужасом, над слабостями и комплексами. Вера поняла — надо спасаться! Вот что бы, подумала она, предприняла в этой ситуации та, кем внешне она является, — толстая, несчастная девица, услышавшая подобное разоблачение? Уже бежала бы со слезами и воплями прочь от позора. А как поступила бы она — та, которой Вера чувствует себя на самом деле? То есть героическая-романтическая девушка? Да очень просто — она бросилась бы спасать несчастную одинокую толстуху-неудачницу!

Так Вера и поступила. И принялась спасать саму себя.

Она медленно, очень спокойно поднялась со стула и, с легкой усмешкой на лице, изучающе посмотрела на Денисова. Затем изобразила удивление и заинтересованно спросила его:

— А что, твоя мама тебе все свои разговоры со знакомыми пересказывает? Да?

— Нет, — не понимая, к чему Вера клонит, тут же отказался Игорь.

— И подслушиваешь ты тоже всегда, да?

— Не всегда…

— А когда?

Игорь несколько растерялся. И ничего не ответил. А Вера тем временем продолжала:

— Значит, мама какие-то разговоры пересказывает, а какие-то нет? А как она определяет, что поведать тебе, а что не поведать? Не знаешь… А я знаю. Скорее всего ты сам это все придумал сейчас, а не мама тебе рассказала.

— Нет, мама, мама! — заволновался Денисов.

— А подслушиваешь ты тогда что? — спросила Вера, видя, что Игорь явно не понимает, как она его запутывает. Не понимает, и почему она это делает — потому что сама спасается. — Когда именно подслушиваешь-то?

— Никогда, блин, не подслушиваю! — возмутился Игорь.

На что Вера тут же заметила:

— Ты же сам только что говорил, что не успел подслушать, а потому вынужден был переспросить дома у мамы. Что-то ты путаешься, господин обвинитель!

Игорек не успел ничего ответить, потому что Вера очень медленно стала на него надвигаться, при этом безжалостно задавая вопросы:

— Ладно, допустим, все так, как ты говоришь. То есть ты у мамы все спрашиваешь, что не успеваешь подслушать. И она охотно делится с тобой всякими своими дамскими секретиками. Ага, тогда выходит, что ты — лучшая мамина подружка? Видимо, да, так оно и есть. Странноватая роль для мальчика, не находишь? Но подружка — значит, подружка, тут уж ничего не поделаешь… А они, эти мамы, ох какие болтливые… Потому что, представляешь, вчера моя мама, когда из магазина-то пришла, мне тоже кое-что поведала. Например, что твоя мама ей рассказала, как она тебя по утрам манной кашей из ложечки кормит. Ужас, говорит, как тяжело мальчиков воспитывать! Так долго в них детство играет… Вроде, говорит, взрослый у меня мальчуган Игорешенька, а просит каждое утро: покорми меня, мама, из ложечки!

Врала она, конечно. Снова врала. Ничего подобного мама ей, разумеется, не говорила. Да и сказать не могла! Вера выдумывала на ходу, действуя по принципу: «Лучшее средство защиты — нападение». Это была «ложь во спасение». Да, опять ложь, ложь…

Однако она возымела действие — в толпе ребят хихикнули. Поверили, видимо…

— Неправда!!! — закричал Игорь Денисов и принялся судорожно заглядывать в лица одноклассников, как будто хотел узнать — верят ребята этому или нет.

— Почему? — улыбнулась Вера.

— Потому что неправда! — Голос Игоря сорвался на визг.

— Может, и неправда, — негромко проговорила Вера и интригующе посмотрела на Игоря. — А ты докажи…

— А чего доказывать-то? — воскликнул Игорь. — Я сам, сам…

— Сам кашу ешь?

— Да!!!

— Из ложечки? — подсказала Вера.

— Да нет же!!!

— Руками? — Вера безжалостно топила Игоря.

— Не-е-е-ет! А-а-а-а!..

Вокруг хохотали от души. Покрасневший Игорь Денисов страшно разволновался и, не найдя убедительных слов для того, чтобы оправдаться и избавить таким образом свое доброе имя от наглого навета, взмахнул кулаками и бросился к Вере — драться. Правда, Мишка и Влад Брянский быстро схватили его под руки и таким образом остановили акт агрессии. Но Игорь продолжал рваться в бой, дергать руками-ногами и выкрикивать:

— Опять ты, Герасимова, врешь! Опять врешь! Сама докажи, что неправда то, что я сказал! Сама докажи! Пошла ты со своей кашей!

В те недолгие мгновения, когда внимание большинства ребят было приковано к бушующему Денисову, Вера вновь впала в состояние ужаса. И думала только об одном: верят ли сейчас Денисову — жалкому и обсмеянному? Или все-таки раз он обсмеян, то и не верят? Но вдруг все-таки верят — и теперь ждут ее реакции?

А реакции от нее действительно ждали.

— Ну-ка, пацаны, отпустите-ка его! — вырвалась вдруг на сцену основных боевых действий Оля Прожумайло. — Я говорю, Денисова-то отпустите!

— Зачем? — удивился Брянский. — Смотри, какой он агрессивный. Так и рвется в бой!

— Ну вот и пусть рвется, — ответила Оля. — И пусть на Герасимову нападает.

— Как нападает? Чтобы драться? — ахнул интеллигентный Влад. — Да ты что? С девушками драться — нехорошо.

— Это тебе нехорошо, — заявила Ольга. — А некоторым нормально. Которых обидели, и они злятся. Тебя же несправедливо обидели, да, Денисов?

— Да, да!!! — закричал и закивал головой Игорь, подтверждая таким образом, что полностью согласен с ее словами.

— Так что давайте, мальчики, отпускайте его! — скомандовала Ольга. — Давай, Игорек, дерись. А ты, Герасимова, защищайся. Покажи нам карате.

— Точно! — донесся из задних рядов голос Кости Яценко. — Молодец, Прожумайло, отлично придумала! Давайте, они будут махаться, а мы посмотрим!

— Вот мы и узнаем, врет Денисов про Герасимову или нет! — тут же подхватили другие ребята.

— И выясним — правда ли Герасимова карате занимается! Или тоже лапшу нам на уши вешает!

— Отпускайте его, пацаны!

— Денисов, вперед!

— Ату!

— Фас!

— Показывай карате, Герасимова! — кричали мальчишки и девчонки, незаметно расступившись и раздвинув парты так, что образовался небольшой свободный пятачок — эдакий импровизированный ринг.

Вера, из последних сил стараясь придать лицу спокойное и независимое выражение, окинула взглядом раскрасневшиеся лица кричащих. Да, страсти разгорелись нешуточные. Атмосфера была такая напряженная, что, казалось, вытащи из коробка спичку — она от этого накала вспыхнет…

Конечно, всем было очень интересно, подтвердится ли обвинение Денисова в том, что загадочная, недосягаемая и необыкновенно занятая Вера Герасимова, которая из этой своей интересной жизни никогда до них не снисходит, на самом деле все врет. Или не подтвердится?

И Вера это очень хорошо понимала. Ведь ее интригующее поведение и загадочный образ много лет не давали покоя одноклассникам. И для нее самой поддержание имиджа сейчас было важнее, чем страх оказаться побитой… Поэтому решение мгновенно пришло единственно возможное: да, сейчас она покажет все, что угодно, но завтра — ноги в руки и в другую школу!

А Денисов был уже свободен — пацаны отпустили его и выпихнули в центр круга. Только вот нападать он пока не торопился — и лишь медленно-медленно приближался к Вере.

— Ну хорошо… — Вера сделала шаг вперед.

И все замерли, отступив еще на шаг. Тихо-тихо стало в классе. Только чуть слышны были из-за закрытой двери вопли тех, кто носился в коридоре.

— Раз вам не жалко Денисова, я на нем еще разок покажу, чему меня учат… — в тягучей тишине проговорила Вера.

Сказала так — и почувствовала, что получилось у нее это очень зловеще. Потому что ей явно поверили… Стало еще тише. Хотя, казалось, дальше уж и некуда.

— Выходи, Игорек, на середину, — продолжала Вера даже как-то искусственно-спокойно. Таким голосом, казалось Вере, говорят врачи-убийцы, обращаясь к своим жертвам, обманутым и затянутым на хирургический стол ради их садистских экспериментов. Но что делать? Шоу должно продолжаться. Так что ей, Вере, придется держаться до последнего, защищая свое право на тайну и на возможность быть такой, какой ей хочется.

— Ну, что же ты не нападаешь-то на меня, Игорь? — подбодрила она Денисова. — Группа поддержки ведь тебе уже велела — фас! Действуй же…

— Ну а че? Щас… — неуверенно протянул Игорь.

Но его боевой задор, похоже, терялся просто на глазах. Игорек сделал шаг назад. И напрасно Костик Яценко подпихивал его в спину, заставляя выйти на середину импровизированной арены.

— Я понимаю, что «щас»… — проговорила Вера, очень переживая, что если она сейчас чуть переиграет, перестарается в изображении «крутой каратистки» — тогда все. Тогда уж точно не поверят… — Хоть нам и запрещают применять приемы вот так вот — вне секции, против простых, необученных людей, но для тебя, Денисов, я сделаю исключение. Так что — твой ход. Бей.

Перед Вериным мысленным взором вихрем неслись кадры всех посмотренных ею фильмов про боевые искусства. Эх, если бы «мысленный взор» мог показать все это не на такой быстрой перемотке, а с паузами или замедлением кадра, тогда, как принялась фантазировать Вера, стоя у края гибели своего имиджа, она бы вполне могла просто повторить какие-нибудь движения Джеки Чана или Брюса Ли! А то ведь нет! На самом-то деле все обстояло иначе — она только хорошо знала, какие кнопки на компьютерной клавиатуре нужно нажимать, чтобы ее персонаж выполнял «подсечки», удары головой, ногой, рукой, с разворота или в прыжке… Эх, стать бы сейчас героем компьютерной игры — чтобы кто-то другой нажимал эти кнопки на клавиатуре, а игрок «Вера» прыгал бы и бился… Бился с Денисовым…

Но хватит мечтаний! Вера тряхнула головой. И скорее всего зрители решили, что это она так разминается… «Надо же, — подумалось в этот миг Вере, — в моменты опасности забываются даже такие проблемы, как внешний вид». Да, ей сейчас было совершенно все равно, как она выглядит. Она забыла подумать о том, как, наверное, комично будет смотреться битва крупнокалиберной девочки с тщедушным гавриком Денисовым. И то, какими корявыми окажутся приемы псевдокарате в ее исполнении…

А тем временем этот самый Денисов, которого Яценко снова основательно подпихнул, сделал шаг вперед…

Глава 8. Бобик сдох…

Сделала шаг и Вера.

И вдруг в полной тишине раздался твердый голос:

— Вера, не надо!

Ребята тут же принялись вертеться, оглядываться.

— Остановись.

Голос принадлежал Глебу Терехову. И теперь перед этим самым Глебом, который пробирался к арене боевых действий, расступалась толпа.

Глеб встал между Верой и серо-зеленым, готовым к обмороку Денисовым. И произнес:

— Ты не имеешь права отрабатывать приемы на неподготовленных людях. И если ты сейчас это сделаешь, то нарушишь главный принцип спорта. Понимаешь, да? К тому же карате — это серьезно. Ты же можешь покалечить Денисова.

Теперь все смотрели на спортсмена-отличника Глеба. Который, в чем никто не сомневался, говорил то, что хорошо знал. А ведь действительно — Терехов со второго класса занимается боксом. И за все это время НИКОГДА свои боксерские приемчики ни на ком не демонстрировал!

— Ну так… — неуверенно начал Костя Яценко. — Денисов же ее сам попросил карате показать.

— Мало ли… — усмехнулся Терехов. — А вот попадет Денисов после этого эксперимента в больницу, он тут же от своих слов откажется.

— Это точно! — засмеялись мальчишки. — Откажется!

— Кстати, это не он просил карате показать, а Оля Прожумайло! — заметила Муся Гладышева.

— Точно — не он!

— А ведь правда! — согласились многие.

Учительница, про непременное появление которой все забыли, уже давно была в классе. Она не раз уже призывно стучала указкой по столу, но ее не слышали. И только сейчас, когда она подкрепила свой стук гневным восклицанием: «Урок идет уже пять минут. Восьмой «А», вы будете садиться за парты или нет?» — ребята на нее оглянулись. Пришлось идти садиться по местам.

Что все и сделали — в основном с удовольствием. Недовольными остались только те, кто надеялся посмотреть зрелище-позорище: битву каратистки с «неподготовленным человеком»…

И пока класс с шумом рассаживался, девчонки успели проскочить мимо Игоря Денисова и с хохотом поинтересоваться:

— Так что у нас там, Игорек, с манной кашей?

— Ты ее как — ешь или не ешь?

— Сам или не сам?

— Кашу или не кашу?

Денисов пробухтел в ответ что-то невразумительное. Но за парту свою плюхнулся уже с явным облегчением. И даже щечки его начали розоветь. Хорошо бы, конечно, если бы Колян Пряжкин не узнал о его сегодняшней неудачной попытке выпендриться!.. Нет, не «выпендриться», конечно, а расставить все на свои места — отомстить Герасимовой, рассказав миру правду о ней. Чтобы эта противная девица не позорила его перед всеми. Но раз не удалось так сделать — так пусть Колян про это и не узнает. Очень, очень переживал Игорь за недавний случай, связанный с Верой, отругавшей его за Марысаеву… И потому страстно хотел отыграться. А тут — на тебе…

Теперь на грани обморока была Вера. Причем весь урок литературы. Хорошо, что ее в этот день не спросили, а то бы как раз у доски она в свой первый в жизни обморок-то и грохнулась. Чем тоже создала бы мини-театр для одноклассников. И возможность для них все-таки прийти к выводу, что все, сказанное в Верин адрес Денисовым, не вранье.

Поэтому она сидела, борясь с подступающей слабостью, дрожью ног и рук. А на лице сохраняла свою привычную маску спокойствия.

И следующие уроки держалась. И контрольную по геометрии достойно высидела — и даже написала ее, кажется, всю.

О странном поступке спасителя — Терехова — она старалась не думать. Вот не думать — и все! Потому что, как героиня одной американской книжки, она собиралась подумать об этом позже. Не завтра, нет, — сегодня! Но не здесь и не сейчас…

А как только уроки закончились, Вера все так же спокойно и ровно дошла до гардероба, оделась. Попрощавшись с девчонками-одноклассницами, которые продолжали и в гардеробе к ней с интересом присматриваться, но ничего спросить так и не решились, вышла из школы.

В парк, ее путь лежал в парк культуры и отдыха. Вера уселась в троллейбус, который пусть хоть и кружным путем, но привез ее к этому парку. Таким образом она для тех, кто решил бы за ней понаблюдать, вновь нагнала таинственности. Ведь до дома Веры было десять минут пешком, а она направилась на троллейбусе в противоположную от дома сторону. Так что, уже сама не желая этого, девочка-обманщица продолжала работать на свой имидж… Хотя, казалось бы, кому какое дело, кто куда после школы отправляется?

И уже в троллейбусе, забившись в самый угол задней площадки и отвернувшись от всех, беззвучно, но горько Вера разрыдалась. Рыдала, слезы лились на щеки и быстро холодели в неотапливаемом салоне, а девочка все не могла остановиться. Как же она все-таки испугалась, когда начался весь этот кошмар! И что же за странная и корявая у нее жизнь!..

В парке было безлюдно, тихо, величественно. Закатное солнце словно накинуло на пышные холмистые белые клумбы, на утоптанные расчищенные дорожки и заваленные снегом кусты тончайшую розовую кисею, поэтому темные тени, которые бросали на эту кисею высокие деревья, казались синими.

Вера шла по центральной аллее — уже не рыдающая, только похлюпывающая изредка носом. Лицо, облитое солеными слезами, теперь щипало, но девочка не обращала на это внимания.

Конечно же, «Колесо обозрения» ничем помочь Вере не могло. Во-первых, зимой оно не работало. А во-вторых, настроение у девочки было совсем не то, чтобы кататься на каруселях и получать заряд адреналина. И все же она сюда приехала. А почему? Да потому, что этот парк был одним из ее самых любимых мест в городе. Здесь она малышкой часто гуляла с родителями и сюда стала приезжать уже одна. Тут Вера могла бродить в одиночестве, кататься на всех аттракционах, и никому в голову не приходило обратить на нее внимание и поинтересоваться: а что ж ты все одна-то, где же твои друзья?

В одну из таких своих прогулок, когда девочка, то уносясь мечтами в романтические события каких-нибудь книжных или киноисторий, то утопая в тоскливых мыслях о собственных недостатках, прибрела к медленно проворачивающемуся «Колесу обозрения», мысль испытать себя, оказавшись на самой вершине самого высокого сооружения в парке, Веру и посетила. А потом, когда она эту мысль воплотила, жизнь казалась ей яркой, прекрасной, и верилось ей в счастливое будущее.

Так что и сейчас Вера приехала в парк, чтобы, оказавшись в обстановке, которая обычно бодрила и радовала ее, вспомнить эти ощущения. И успокоиться после позорной истории в классе. Вера брела, любуясь на высокие деревья, с трудом удерживающие налипший на ветви выпавший после оттепели снег, и уже представляла себя Снежной королевой, осматривающей свои замороженные владения, — неспешно поворачивала голову и озирала то один объект, то другой. И единственное, что немножко портило ощущение, — это не вовремя развязавшийся шнурок ботинка, который успел намокнуть, обледенеть и смешно брякал при каждом шаге.

Центральная аллея вот-вот должна была разделиться на много-много узких дорожек, которые уводили в дальние уголки парка. Эти дорожки веером расходились от огромной каменной скамьи, что стояла на перепутье. Смахнув с небольшого пространства скамьи снег, Вера уселась и стала завязывать шнурок, отчищать его от грязного хрустящего льда. Взгляд ее был устремлен вниз, и вдруг она увидела, что к ее ботинкам подошли ботинки другие…

— Покататься приехала? — раздался голос у Веры над головой.

Страх ледяной рукой сжал Верино сердце. Девочка медленно подняла голову.

Возле скамьи стоял Глеб Терехов и чуть заметно улыбался.

— В смысле? — непонимающе спросила Вера.

«Ох, все-таки артисткой мне надо быть! Изображать я мастер. Эх, быть бы мне не такой, какая я есть, а поинтереснее на вид, я бы в театральное училище стала поступать! И играла бы в приключенческих фильмах, трюки бы исполняла без дублеров!» — подумала она, продолжая спокойно и безмятежно смотреть в лицо Терехову, а тем временем отчаянно трусить и думать о том, зачем он здесь оказался и почему знает про «покататься»…

— Я видел тебя, — Терехов улыбнулся чуть шире.

— Да я тоже тебя видела. Сегодня в школе. — Вера поднялась со скамьи. И принялась говорить, чтобы не дать возможности это сделать Терехову: — Знаешь, Глеб, большое тебе спасибо за то, что сегодня ты заступился за меня. Денисов, конечно, странный тип… Но если бы не ты… Ну, то есть, я сама в конечном итоге опозорилась бы… Может. Ну а ты заступился и прекратил этот балаган. Спасибо… Только теперь я тебе за это обязана буду. А так неловко…

Да, Вера была гордая. И в спасителях совершенно не нуждалась. Вот если бы все происходило не так, не здесь — в нашем времени, в нашей школе, в нашем парке, а в давние или сказочные времена, тогда да… Тогда было бы все по-другому! Она была бы, например, принцесса какой-нибудь страны… и после битвы, например, с врагами она, одержав победу, упала бы, обессиленная, с коня. А враги бы уже подбирались… И случайно проезжающий мимо рыцарь спас бы ее. Или не случайно проезжающий, а который специально, ради нее, пройдя через множество опасностей, примчался в эти края. Вот тогда можно бы…

— Эй, Герасимова, ты чего зависла? Ку-ку!

Вера дернула головой и посмотрела на Глеба. Тот щелкал пальцами у нее перед глазами, пытаясь вернуть Веру в реальность.

— Я не зависла, — значительно ответила Вера. — Я просто жду твоего ответа.

— Да какого ответа… — Терехов переступил с ноги на ногу. — Я все про тебя знаю.

«Еще один, который все про меня знает! — ужаснулась Вера. — Видимо, действительно для меня настал «час икс». Время срывать маски, расставлять точки над «i», раскрывать карты — или как там это еще называется. Все, резидент засыпался. Одним словом, миссия провалена…»

Вера заставила себя удивленно улыбнуться.

— Ты молодец, — продолжал тем временем Терехов. — Отлично держишься. У тебя стойкий характер и железная воля.

— А что это ты меня хвалишь-то? — вот теперь уже на самом деле удивилась Вера. Потому что совершенно не ожидала, что Терехов именно ТАКОЕ скажет.

— Потому что это так и есть, — ответил Глеб.

— Именно это ты обо мне знаешь? — спросила Вера. Уж что-что, а держаться с достоинством, тщательно скрывая то, что происходит в ее душе, и ни в коем случае не давая эмоциям проявиться на лице, Вера умела прекрасно.

— Не только. Во-первых, я видел тебя как-то летом, на каникулах… — начал Глеб. И было видно, что он с трудом подбирает слова. — Здесь, в парке видел.

— Угу… — кивнула Вера, не отрицая, но и не подтверждая того, что он мог действительно ее здесь видеть. А что такого? Парк-то культуры и отдыха, обычное место для прогулок…

И с грустью подумала: «Эх, плохой все-таки я шпион! Не заметила слежки. А вот если бы решался вопрос государственной важности? Как бы я уходила от «хвоста»? Надо развивать наблюдательность. Может, попробовать замечать, кто за мной движется, когда я в школу, например, иду? Или в музыкалку… Смотреть ненавязчиво через руку, зеркальце с собой носить, чтобы, не поворачиваясь, видеть то, что сзади происходит, приметы людей запоминать. Или…»

В этот момент она одернула себя, не давая своей фантазии умчаться в дальние края, и чтобы внешне не выглядеть так, что люди думали бы — Вера «зависла». А, видимо, такое частенько случалось… Она взбодрилась и стала слушать внимательнее.

— Я сначала просто тебя увидел. Мы с родителями гуляли тут. Я билеты в кассы покупать пошел, а они отстали. Смотрю — ты… — продолжал тем временем Глеб, который, к счастью, увлеченный воспоминанием о своих впечатлениях, не заметил того, что взгляд его собеседницы опять только что куда-то «уплывал». — Села на площадку «Колеса обозрения». Одна. Ну и я просто решил посмотреть, за сколько времени «колесо» полкруга проезжает. А ты — приметное пятно. Потому что была одна. И знакомая. И в платье в ярком. Далеко, в общем, тебя видно… Я еще специально подальше отошел — к палаткам с мороженым. Оттуда хорошо вершину «колеса» можно было разглядеть… Ну, я и смотрю, время засек. А ты как залезла вдруг на руль — у меня аж челюсть отвалилась! И стоишь! Меня аж затрясло — упадешь, думаю! Ты руки раскинула — и стоишь себе… А я смотрю. Вижу — и люди какие-то за тобой наблюдают. Тетки ругаются: «Что же это такое? Кто разрешил? Нарушение правил! Это опасно, так рисковать нельзя, надо карусельщику сказать!» Но не сказали, ушли. А тут твоя площадка уже вниз поехала. А там деревья загораживают. Я быстрей вбок побежал, чтобы проследить, как ты там… Смотрю, а ты уже сидишь, ботинки обуваешь…

— Босоножки.

— Да. Ну все, думаю, слава богу! Пронесло, обошлось, не упала… Тут мои родители с братом подошли, меня куда-то потянули. В общем, я к тебе не стал подходить. Но ты молодец! — восхищенно воскликнул Терехов и перевел дыхание.

Вера еще ни разу не слышала, чтобы он так много говорил.

— В общем, ты — герой! — заключил Глеб. — Я бы так никогда не смог. Честное слово. Это, конечно, дурь, могла бы и о родителях своих подумать… Ты больше никогда так не делай! Надо ценить жизнь — и свою, и чужую. Родителей, например. Обещаешь?

— Ну, да, — ответила Вера, которая после слов Глеба действительно вдруг подумала о том, что случилось бы с ее родителями, если бы она с этих каруселей вдруг…

Глеб вздохнул и покачал головой:

— Это же еще надо решиться на такое! Сама придумала?

— Ага, — просто кивнула Вера, никого не играя в этот момент.

— Здорово! — Терехов полноценно, во все лицо, улыбнулся. — Но это же очень трудно. Знаешь, раз ты такое можешь, ну, стоишь на руле и не падаешь, равновесие держишь, значит, у тебя прекрасный вестибулярный аппарат.

— Правда? — искренне удивилась Вера.

— Конечно. Уж я-то знаю, — сказал Глеб.

— Ну хорошо, — согласилась Вера.

Они замолчали. Вере показалось, что Глеб Терехов и сам был несколько удивлен тем, что произнес такую длинную речь, — настолько лицо у него было сейчас растерянное. Видимо, он такого от себя не ожидал. В школе-то Глеб разговаривал только по делу, на уроках отвечал четко, ясно, лаконично и только по существу. А потому и учился на одни «пятерки».

— Ну, раз ты знаешь о том, как я катаюсь на «Колесе обозрения», пойдем как раз на него посмотрим? — предложила Вера.

И испугалась своей смелости и напористости. Что происходит вообще? Она — и приглашает мальчишку на прогулку? Вот это да…

— Пойдем, — кивнул Глеб. — Кататься ты все равно не будешь, зимой-то аттракционы не работают.

— Конечно. Тем более, что я тебе пообещала, — согласилась Вера, направляясь по одной из нешироких дорожек. — Посмотрим просто — и все.

Они побрели вперед. Терехов молчал. Молчала и Вера. Она не знала, что говорить. И вообще — как вести себя, не знала. Ведь у нее не было опыта общения с мальчишками. Вернее, был, но очень негативный. Она умела отбиваться от Пряжкина, ставить на место тех, кто пытался в прежние годы над ней смеяться, надменно не замечать их. Но а вот так вот, по-нормальному, — как общаться? Она не знала. Ведь прецедента такого общения никогда не было…

Но, как ни странно, то, что они просто брели с Тереховым и молчали, ее не беспокоило. Вела она себя, как вела, и не задумывалась об этом. Терехов шел чуть сзади нее — рядом на очень экономно расчищенной узковатой дорожке было идти неудобно. И Вера не переживала даже, что он сейчас видит, до чего она толстая, а ведь это даже в пальто видно. Просто шла себе и шла — спокойно, уверенно и легко. Точно так же было и у нее на душе. Наверное, потому, что Терехов, который заявил, что «все про нее знает», на самом деле ни в обмане ее не уличил, не обсмеял, не обидел. Он просто видел ее — и не в самый позорный момент ее жизни.

Но что такое? На месте огромного «Колеса обозрения» Вера и Глеб увидели… руины — раскуроченные железные спицы гигантского колеса, присыпанные недавним снегом крепежные устройства. Да, стало быть, старый аттракцион демонтировали, причем не так давно. Часть его останков успели уже вывезти, часть все еще ждала переезда к месту своего упокоения.

— Ну, все. Бобик сдох… — только и смогла проговорить потрясенная Вера.

Рушилось все. Все, что было у нее в прошлом. Даже железного мастодонта — облезлые карусели, которые она предназначила себе для получения порции героизма, и те разломали! Интересно, значит это что-нибудь или нет? А если значит, то к чему это — к хорошему или к плохому?

— Да, больше не покатаешься… — чуть слышно протянул Терехов и посмотрел на Веру.

— Ну ничего, — улыбнулась она.

И про себя решила: «Я обязательно придумаю что-нибудь другое!»

— Пойдем назад, — предложил Терехов.

И они двинулись обратно. Уже темнело, в парке зажигались старинные фонари с недавно приделанными к ним современными антивандальными плафонами-шарами — из суперпрочного матового стекла. Фонари светили красивым тепло-желтым светом. А если смотреть на одиночный фонарь издалека, то казалось, что это гномик зажег возле своего домика маленький теплый светильничек и теперь поджидает друзей к вечернему чаю.

Так подумала Вера — и… захотела рассказать это Глебу Терехову. Но все-таки успела захлопнуть рот, удивившись своей навязчивости. «Вот дура! — наверняка подумал бы он. — Домики-гномики…» Что-то уж очень она к Терехову расположилась. Нельзя так. Да и подозрительно это все…

Стоп! А почему он вдруг решил за нее заступиться-то сегодня в классе? Почему не позволил прилюдно опозориться? Жалко стало? Или законы спорта настолько для него святы, что он неукоснительно соблюдает их сам и требует того же от других? Как все это интересно, непонятно и таинственно… А вдруг… Вдруг Терехов действительно знает о ней ВСЕ?! Ведь он и сам так сказал. Знал, что она на самом деле ничего не умеет, — и не дал продемонстрировать это? Проявил благородство? Или как его поступок понимать? Ох, сколько вопросов… Вера же совершенно забыла не только задать их Терехову, но и вообще у нее просто вылетело из головы, что она собиралась поразмышлять на эту тему! Вера вообще привыкла подолгу размышлять обо всем, что с ней происходило или что ее интересовало, а тут такой важный вопрос, можно сказать, вопрос жизни и смерти, и — на тебе!

А спросить Терехова было уже трудно. То есть практически невозможно. Потому что за то время, пока Вера размышляла о странном поведении Глеба Терехова и о том, почему она у него о мотивах этого поведения не спросила, они уже вышли из парка и оказались на троллейбусной остановке. Подкатил дребезжащий сарай на колесах, и вместе с многочисленными желающими ехать, а не ждать на морозе следующий борт, Вера и Глеб бросились на штурм двери.

Втиснуться в салон им удалось. Но поговорить там было никак нельзя. А скоро их вообще отнесло толпой далеко друг от друга — ведь был час пик, люди возвращались с работы.

Так они и ехали до Вериной остановки.

Глеб, которого отнесло волной людей гораздо дальше вглубь, чем Веру, вышел из троллейбуса не сразу. Вера даже подумала, что он дальше поедет. Не ее же он провожать, не доезжая до своего дома три остановки, из троллейбуса выберется? И она зашагала вперед.

— Вера, погоди! — Терехов все же догнал ее. — Я тебя провожу.

— Спасибо.

Все так же молча они двинулись к дому Веры. Нет, спросить о сегодняшних странных событиях Вера отчаянно не решалась. Ну просто никак не могла она вот так вот, на ходу да на морозце, взять и спросить: «А зачем ты, Глеб, меня спасал-то сегодня? Зачем тебе это надо?» Не могла — и все! «Трус, трус, жалкий трус! — ругала себя Вера в такт шагам. — Только в стране Выдумляндии ты смелая, на виртуальном коне да с вымышленной сабелькой. А в жизни слабо тебе, кишка у тебя тонка…»

У охраняемых ворот своего жилого комплекса Вера остановилась. И посмотрела на Терехова. Смело так посмотрела. «Ну скажи!» — просил ее взгляд.

Но Глеб лишь осторожно тронул перчаткой Верин рукав, улыбнулся и сказал: «Ну, пока, Вера!»

— До свидания! — улыбнулась Вера. — Спасибо, Глеб, что проводил.

Глеб тоже улыбнулся, помахал рукой, развернулся и пружинистой походкой отправился прочь.

А Вера осталась у ворот. Просто стояла. Не ждала, что Терехов обернется, — а зачем? Не ждала, что вернется, — тем более не надо. Он не сказал ничего. Но ведь, как почему-то показалось Вере, что-то такое он все-таки сказать ей собирался. Это по лицу Глеба было видно. Или не видно? Ведь разве она, Вера, разбирается в мальчишеских лицах? Наверное, это интуиция подала голос. «Ой, да какая у меня интуиция!» — тут же мысленно одернула себя Вера. Не сказал, и все. Не раскрыл тайны своего поступка…

— Здравствуй, — раздался вдруг голос. И Вера увидела, что из будки вышел охранник и распахнул перед ней металлическую дверцу. — Домой идешь?

— Да, — поспешно кивнула Вера и заторопилась к дверце.

— Ну, заходи, что ли, — важно сказал охранник. И уже с хитрецой поинтересовался, кивая в ту сторону, куда удалился Терехов: — Жених?

— Нет!!! — что было сил воскликнула Вера и со всех ног помчалась к дому.

Скорее в свою комнату — и думать обо всем этом, думать, анализировать…

Но вместо того, чтобы думать и анализировать, Вера, примчавшись домой, смогла только выпить полчашки чая, скоренько умыться и плюхнуться спать. И хоть было еще не так поздно, чтобы ложиться спать, едва Вера присела на кровать, сон тут же накрыл ее. Так что никаких мыслей и фантазий не посещало ее в этот вечер. Наволновавшись, нагулявшись, утомившись, она спала всю эту ночь так крепко, что не увидела ни одного сна, которые обычно были у нее такими интересными, такими радужными, с приключенческим сюжетом и лихо закрученной интригой… Наверное, действительно что-то менялось в ее жизни. Конечно, если бы Вера не уснула, она бы обязательно как следует подумала обо всем…

Глава 9. Помоги мне, святой Валентин!

И если бы Вера этим вечером не молчала, если бы не ждала, что Терехов сам начнет ей выдавать интересующую ее информацию, эти самые тайны она узнала бы сразу же…

Ведь Глеб давно наблюдал за ней. Еще с тех времен, когда Вера только переехала в новый дом и пришла в их класс. Сначала с интересом — будто смотрел какой-нибудь фильм — он следил за ее битвами за независимость от Пряжкина. А тот прыгал вокруг нее петухом, выделывался, кривлялся, гоготал. Но Вере это совершенно не нравилось — и она отбивалась. Глеб видел, как больно ей было слышать «умильные» пряжкинские «колобок» и «пончик» — хотя умильными они казались только самому Коле Пряжкину. Но Вера не показывала своей боли, и это, как замечал наблюдательный Глеб, давалось ей тяжело. Ведь подхватили пряжкинские «обзывалки» и многие другие ребята и девчонки в классе. Вера не давала себя в обиду все равно, хотя война велась уже на многих фронтах. «Вот это характер!» — подумал как-то Глеб. И простой интерес сменился уважением.

А когда Вера знаменательно навернула Денисову в лоб, тем самым окончательно положив конец любым попыткам ее обидеть, его уважение к девочке поднялось еще на несколько ступенек. Глеба поразил, конечно, не удар ногой. Он видал удары и покруче. Профессиональные, настоящие удары, а не то, что вдруг получилось у Веры случайно (это-то он как раз сразу понял). Выражение Вериного лица, ее решительность и уверенная храбрость — вот что приятно поразило Глеба. Он уважал эти свойства характера. Потому что знал — ими отмечены не все люди.

Герасимова Вера вела себя очень независимо, не носилась с визгом по коридорам, не шепталась с девчонками по углам, не пищала, не сплетничала, не вредничала и не пакостила по-мелкому, стараясь привлечь этим самым внимание мальчишек, — то есть не делала всего того, что Глеб очень не любил. Таинственная Герасимова была совсем другой. Похожей девочки он никогда не видел. Казалось, что она здесь — и не здесь, что она знает много-много чего-то такого… необыкновенного. Но делиться этими знаниями ни с кем не спешит. Да и умная она. А как отличник и человек, который стремится к покорению жизненных высот, Глеб Терехов очень это ценил.

И вообще — Глебу казалось, что за спиной Веры стоит… целое королевство. Королевство тайн.

Одним словом, Глеба тянуло к этой необычной девочке. Но стены Вериного королевского замка были очень высокими, а ворота — надежно запертыми. Ни с кем не желала общаться одинокая девочка Герасимова Вера. И это тоже уважал Глеб. С кем ей общаться-то? С Пряжкиным, что ли? Глеб и сам-то в классе особо дружбы ни с кем не водил, ограничивался незначительными разговорами об уроках и болтовней с пацанами на тему футбола. И не из-за снобизма и презрения к окружающим. Некогда ему было просто! Успеть бы повторить уроки, подготовиться, ответить, получить отличную оценку… На секции было то же самое. Там вообще не до разговоров и тесной дружбы — только работать, работать, добиваясь все больших и лучших результатов!

Так что если и тянуло Глеба Терехова общаться с загадочной Верой, то как начать это общение, он все равно не знал. Герасимова жила в своем мире, а нахрапистые методы Коли Пряжкина Глебу никак не подходили.

Новогодняя классная вечеринка в восьмом классе — вот был отличный повод сделать первый шаг! Глеб решил наконец этот шаг совершить. Только вдруг Герасимова на вечеринку не пойдет? Ведь она нечасто посещала подобные мероприятия.

И Глеб послал Вере записку. Чтобы она обязательно на новогодний праздник пришла. Да, та записка «ВЕРА, ОБЯЗАТЕЛЬНО ПРИХОДИ НА НОВОГОДНИЙ ВЕЧЕР!» была от него. И Вера появилась…

«Но вдруг она пришла совсем не из-за моей записки? — подумал в тот вечер Глеб, обрадовавшийся, когда увидел Веру на празднике. — Вдруг все-таки затем, чтобы с Пряжкиным танцевать?»

Ответа на свои вопросы он так и не получил.

Глеб Терехов пешком шел домой. Сегодня он первый раз в жизни без уважительной причины пропустил тренировку. И это не расстроило его. Хотя Глеб много раз думал о том, что же с ним будет, если что-то подобное случится? Бокс он любил самозабвенно, его успехами гордились тренеры — и предрекали ему серьезное спортивное будущее. Глеб и старался.

Но не отправиться сегодня вслед за Верой он никак не мог. И он все сделал правильно — и в школе, когда «возникал» ничтожный Денисов, а весь класс его науськивал, ожидая шоу, и в парке. Вот разве что когда с Верой прощался — малость притормозил. И не смог сказать то, что собирался. Но это ничего. Скажет. Потому что у Глеба была еще одна мысль.

Почему-то он, как и многие люди, у которых слишком много суровых трудовых будней в жизни, очень много надежд возлагал на праздники. Праздника, чуда ему ой как не хватало!

А завтра — День святого Валентина, снова в школе праздник. На него-то и собирался Глеб пригласить Веру Герасимову. Ведь что там, на этом празднике, будет? Наверняка что-нибудь очень хорошее, необыкновенное, чего в жизни каждый день не бывает. Недаром туда можно пройти только в паре с девушкой. И хоть танцы Глеб не особо любил, почему-то он сейчас был уверен, что дискотека, посвященная святому Валентину, покровителю влюбленных, будет замечательной. Он-то ни разу еще на дискотеки не ходил, но те, кто там бывал, уверяли, что веселье бывает просто волшебное. С Верой, он хотел пойти на дискотеку именно с Верой! Но почему-то застеснялся и не пригласил ее — в парке или у ворот ее дома хотя бы. И Глеб ругал себя — трус, трусина, трусятина!

«Но ничего! Я приглашу ее завтра с утра в школе! — с такой решительной мыслью Глеб зашел в подъезд своего дома. И, остановившись у двери с зажатыми в руке ключами, от всей души мысленно попросил: — Помоги мне, пожалуйста, святой Валентин! Я очень хочу, чтобы у меня все получилось!»

Фыркнув и усмехнувшись тому, что он совершает такие девчачьи поступки — к святым за помощью обращается, — Глеб вошел в квартиру.

На следующий день в школе было очень беспокойно. То и дело по коридору проносились ребята и девчонки с открытками-«валентинками» в руках. А за ними бежали те, кому таких «валентинок» не досталось, а потому они непременно хотели посмотреть то, что пришло счастливцам.

Уже с утра в спортивном зале не проводились уроки физкультуры, а началась подготовка к крупномасштабной дискотеке. Занимались этим только старшеклассники — и больше никого, даже одним глазком посмотреть, туда не пускали. Для этого возле дверей спортзала на переменах и даже уроках дежурили дюжие молодцы из десятых и одиннадцатых классов. Любопытным, которые все равно толпились под дверями, иногда удавалось услышать, как проверяли звук аппаратуры, настраивали музыкальные инструменты. Обещали «живую музыку» — должны были играть две школьные рок-группы, «Барбаросса» и «Веселые мутанты», которые всегда соревновались друг с другом — за оригинальность и необычность текстов, музыки и исполнения, за количество фанатов, которые, кстати, иногда вероломно перебегали из поклонников одной группы в поклонники другой.

Так что скоро, уже совсем скоро дискотека, посвященная благородному дону — заступнику всех, кто влюблен и в кого влюблены, должна была начаться. А это означало, что у всех, кто на нее собирался, времени очень мало — как только закончатся уроки, нужно бежать домой, наводить шик-блеск-красоту и торопиться обратно в школу. Попутно, конечно же, захватив свою «пару».

В восьмом «А» таких пар было две — Марысаева с Пряжкиным и Яценко с Ольгой Прожумайло. Вторая пара возникла в последний момент. О том, как она образовалась и кто у них кого пригласил — Прожумайло Яценко или Яценко Прожумайло, не знал никто. Ребята строили всякие предположения. Но Оля Прожумайло делала такое загадочное лицо, что ничего понять было по нему невозможно. А Яценко только отмахивался — и страшно стеснялся.

Те же, кого пригласили на сегодняшнюю дискотеку «чужие», все уроки и перемены ощутимо волновались.

«Ты в чем пойдешь? А ты?» — спрашивали друг у друга девчонки.

Приглашенные же мальчишки ни о чем друг у друга на тему предстоящей любовной дискотеки не интересовались. Их волнение угадывалось лишь по тому, что они были сегодня не такими шумными и беспокойными, как обычно.

Вера Герасимова вела себя как всегда. Интерес разоблачить ее тайну, к большому счастью для Веры, как-то угас. А все из-за тревожно-таинственного праздника! Конечно, День святого Валентина не был официальным праздником, но открытки и подарки все вокруг дарили и получали в большом количестве.

«Как это все буржуазно!» — свысока глядя на девчонок, мотающихся по школе с открытками-«валентинками» и сувенирной дребеденью, думала Вера. Ей было приятно, что этот праздник влюбленных ее не огорчает — как, например, тех девчонок, которых никто из мальчишек не поздравил (а таких в восьмом «А» оказалось больше половины).

А еще Вера делала вид, что между ней и Тереховым никакого разговора не произошло, что ничего из-за него не изменилось. С утра, когда она проснулась, ей вообще все вчерашнее показалось фрагментом сна. В школе же она как-то, впрочем, покосилась на Глеба — только чтобы проверить, что он делает. И наткнулась на его взгляд… Конечно, она тут же отвела глаза. Но на одной из перемен углядела, как, тоже стараясь остаться незамеченным, Терехов оглянулся на нее.

Также она взгляд Игорька Денисова перехватила. Тот нагло смотрел на нее — но все-таки отвернулся, когда Вера, не мигая, на него уставилась и даже сурово сдвинула брови.

Девочкам восьмого «А» сегодня повезло — их учительница труда болела, так что после четырех уроков они могли быть свободны. Мальчишкам же предстояло отправиться на свой спаренный «труд». Известие девчонок обрадовало — и Веру в том числе. Но — ох, каким же нудным сразу показался последний, всего лишь четвертый по счету, урок, как нескончаемо долго он тянулся! Все — и девчонки, и мальчишки откровенно изнывали, «размазывались» по партам, шушукались, перекидывались записочками и учительнице отвечали кое-как.

Вера тоже замучилась в этот день. Почему-то праздник святого Валентина ей не нравился. По телевизору должен сегодня идти хороший старинный фильм, посмотреть который Вера мечтала уже давно. Вот там — про любовь, вот там — да: романтизм так романтизм! Так что уж скорее бы все кончилось… И теперь, с отменой урока труда, все для нее складывалось удачно — к началу фильма она опоздала бы, если бы отсидела все уроки, а теперь как раз успевала.

Девочка подняла глаза к потолку, думая про фильм, о котором она читала много интересного и сюжет которого хорошо знала. И тут как-то активно завозился ее сосед по парте Кирюша Столбиков — и придвинул к Вере какую-то записку.

«Передал кто-то, — поняла Вера. — Явно со среднего ряда». Она развернула листок, сложенный пополам, и прочитала:

«ИЗВИНИ, ЧТО ПОЗДНО: ПРИГЛАШАЮ ТЕБЯ НА ДИСКОТЕКУ

СВ. ВАЛЕНТИНА!»

Как обычно, без подписи. Но теперь-то Вера знала, чье это творчество!

Она покраснела. Внимание Глеба было так приятно. К тому же он оказался таким хорошим, простым и легким в общении. Она-то иногда думала, что Терехов — немного заносчивый, как все отличники и уверенно идущие к своей цели люди. А выяснилось — нет, вовсе не заносчивый… Неужели он и правда хорошо к ней относится? Но как же не хочется идти на эту дурацкую дискотеку!

Да, Вере туда действительно не хотелось. Ведь она не будет там самой красивой, самой стройной. И самой популярной тоже не будет. Даже просто красивой, стройной, пусть даже не популярной — не будет. И хоть смеяться над ней уже никто не станет — не посмеют, Вера научилась защищаться и давать сдачи, но многие взгляды: презрительные, насмешливые, брезгливо изучающие, взгляды «мимо», как будто она такая невыразительная, что и внимания не достойна, взгляды превосходства — все они обижают еще похлеще глупых дразнильных слов. А Вера не хотела, чтобы на нее так смотрели.

«Не пойду! — решительно подумала Вера, после звонка поднимаясь из-за парты. — Не буду позориться все равно!»

Она вырвала из блокнота листок, написала на нем:

«ГЛЕБ, СПАСИБО! НО — НЕ МОГУ ПОЙТИ!

ВЕРА»

Сложила пополам, надписала сверху Глебову фамилию. Обернулась и передала свою записку сидящему сзади — для отправки по этапу Глебу Терехову. Села подчеркнуто прямо и независимо. И весь урок назад не оглядывалась.

Если бы Вера была повнимательнее, если бы не перепутывала у себя в голове реальность, мечты и выдумки, то она обязательно обратила бы внимание на то, что на всех уроках, кроме первого, Коля Пряжкин, которому и так уже пригрозили суровыми карами за прогулы, не присутствовал. Не было также и его поддувалы-подпевалы Игорька. Она и раньше, конечно, за их перемещениями в пространстве не наблюдала, но в этом случае можно было бы и понаблюдать.

Увидела бы она также, если бы была внимательнее, с каким удивлением посмотрел на нее Глеб, получивший записку. Как он ринулся к ней, как только закончился урок! Правда, бурный поток вскочивших из-за парт одноклассников помешал ему, и Вера, которой было всего несколько шагов до двери, уже отчалила…

И еще бы ученица Герасимова заметила (если бы не так поспешно в коридор выскочила), что вдруг в классе появился физкультурник и попросил всех мальчишек что-то переставить в спортзале. Те, хоть и с нытьем, отправились за ним. А девочки двинулись в гардероб. И Вера с ними. Оделась и направилась домой — ведь ее ждал прекрасный фильм.

«Что это может значить-то? — удивился Глеб, глядя на Верину записку. — Что значит — «не могу пойти»? Куда? Про что это она?»

Он же так и не смог пригласить Веру на дискотеку! Так и не решился! Глеб все тянул время — потому что боялся сделать что-нибудь не так. Ведь проигрывать он не любил… Так что после первого урока Глеб к Вере не подошел. И после второго так и не собрался. И после третьего — тоже, хотя один раз оказался в непосредственной близости от Вериной парты. «Ничего, — убеждая себя, подумал занервничавший Глеб, — сразу после четвертого урока подойду. Больше уже не будет возможности — она уйдет домой. Так что я это сделаю!..»

И тут вдруг эта записка… Прочитав ее несколько раз внимательно, Глеб, конечно же, понял, что имеется в виду — куда Вера не может пойти. Но… Неужели она читает его мысли? Ведь он-то хорошо знает, что никакой записки Вере не посылал, а значит, и отвечать ей не на что. Неужели она предупредила его порыв — догадалась как-то? Ну и девчонка! Подойти к Вере, чтобы все выяснить, нужно было непременно!

Прозвенел звонок — Глеб тут же сорвался с места. Но, конечно же, в проходе между партами образовался затор. Да и громогласный физкультурник, который ворвался в класс и потребовал в обязательном порядке идти в спортзал таскать лавки, сделал свое черное дело — схватил Глеба и, как на своего любимца, возложил на него всю ответственность за эту операцию. Глеб все-таки выскочил в коридор, пробежал до самой лестницы. Но Вера ушла…

Тормоз! Он большой тормоз!.. Вера Герасимова такая решительная, а он, Глеб Терехов, трус. И она будет его за это презирать. Вера ведь все о нем поняла — и заранее сообщила о своем отказе от дискотеки. Потому что знала, на что он способен — ни на что… И после растаскивания лавок в спортзале Глеб уныло побрел на уроки труда… Так что, выходит, не помог ему святой Валентин. Вот и надейся на этих рекламных заступников!

Глава 10. «Что-то будет!»

Вера устроилась на диване, включила телевизор — и перенеслась в прекрасный черно-белый мир романтической истории про разлученных брата и сестру, про благородных разбойников и оказавшегося впоследствии оклеветанным принца-изгнанника. Там дрались на шпагах, скакали на лошадях, смело бросались в волны океана с высоких бортов старинных кораблей, целовались на краю пропасти — а враги подбирались к ним уже близко-близко… Вера не замечала ничего вокруг себя.

И телефонный звонок услышала не сразу. Пришлось отвлечься и взять в руки упрямо пиликающую трубку.

— Герасимова, слушай! — раздался взволнованный голос Муси Гладышевой.

Сначала Вера удивилась — одноклассники ей звонили крайне редко. Только в экстренных случаях.

— Что случилось, Муся? — Она не на шутку испугалась: девочке показалось, что с ее родными что-то случилось и Гладышева оказалась тому свидетельницей. — Муся, говори!

— У меня для тебя важная информация! — голос Муси стал еще трагичнее и глуше.

— Муся, что?! — забыв о фильме, закричала испуганная Вера.

— А ты знаешь, что Пряжкин все-таки не пошел с Марысаевой на дискотеку? — поинтересовалась у нее собеседница.

— Тьфу ты, господи! Ну и что? — ошалело проговорила Вера. — И ты мне поэтому звонишь, да?

— Да, поэтому. — Гладышева, похоже, совсем не расстроилась, что «важная информация» не потрясла Веру. — Он подошел к ней и так и сказал. Герасимова, ты понимаешь?!

— Да…

— Я должна тебе это сообщить обязательно… — деловито продолжала Муся. — Только что мне Олька Прожумайло все сказала, а она, ты сама знаешь, всегда все первая узнает… По горячим следам…

— Ну так что, что? — Вера снова принялась следить за событиями, происходящими на экране, и хотела поскорее свернуть этот странный разговор.

— А то, что Пряжкин собрал кучу шпаны — чистые уголовники, с ножами, с кастетами. И сейчас они будут твоего боксера бить.

— Какого… «моего боксера»? — в ужасе пролепетала Вера. Теперь-то она стала кое-что понимать.

— «Какого»? Тебе лучше знать! — сказала Муся. — Прожумайло говорит, что Сашу-боксера, твоего бойфренда. Это того, значит, который на машине?

— Нет, — ответила Вера.

— О-ой, а какого же тогда? — Видимо, Муся чрезвычайно удивилась своей внезапной догадке. — А, все понятно! Верка, точно! Вот мне сразу так и показалось, а Олька еще не верила… И все мне про какого-то твоего бойфренда Сашу-боксера, у которого машина, твердила… Точно…

— Да-да… — Вера, которая догадалась, о ком именно идет речь, для конспирации бормотнула в трубку что-то неопределенное. — В смысле — нет-нет…

Но Мусю было не остановить. Дела прошлые и сегодняшние неразгаданные загадки не давали ей покоя.

— Так вот для кого он на руках ходил и вприсядку танцевал, «сердечки» зарабатывал! Чтобы тебя на новогодней вечеринке выбрать Королевой! Ведь это он тебе «сердечки» посылал!

— Какой королевой? — не поняла Вера.

— Ты что — забыла? Как мы играли на встрече Нового года в то, кто будет Королем и Королевой вечеринки? — удивилась Муся. И напомнила правила той игры.

— Я даже не знала… — выслушав ее, убито проговорила Вера. — Значит, сердца те розовые — не от Пряжкина были?

— Ну я же говорю — нет! — уверенно заявила Гладышева. — Это точно: он у меня два «сердечка» «выкупил». За то, что ходил на руках, я ему одно дала, а другое — за то, что танцевал с приседаниями…

Вера задумалась, вспомнив тот давний день. Вот что за «сердечки» тогда были! Нет, стой, их же было пять штук… Два точно пряжкинские, там на них номера были прописаны — кому и от кого. А на трех остальных — только ее, Верин. Значит, еще два Терехов ей присылал. А кто же тогда еще одно?

— Эй, Верка, заснула, что ли? — донеслось тут до слуха Веры.

— Нет, — ответила она. — А ты не помнишь, какой тогда у Терехова номер в «Почте» был?

— Помню, — охотно ответила Муся, — четырнадцатый. Вера, что ж ты за человек-то такой странный? Да какая сейчас разница, что за номер у Терехова был, если его Пряжкин с братками бить собирается?

— Ой, точно! — опомнилась Вера. — Что же делать?

— Ну, времени еще немножко есть, — заявила Муся деловито. — У наших ребят через пять минут «труд» как раз закончится. Давай беги в арку старого дома, такого малинового. Там и Прожумайло, и Терехов, и еще кто-то из наших живет. Помнишь?

— Да…

— Пряжкин там и будет со своими ребятами Терехова ждать.

— Ты-то откуда знаешь? — удивилась Вера, на ходу переодеваясь.

— Так говорю же: Прожумайло сказала. Она все свежайшие новости в момент узнает.

— Точно…

— А еще, кстати, Катька Марысаева тебя отравить обещала, — ободряюще добавила Муся. — Она жутко расстроилась, когда Пряжкин сказал, что все на сегодня у них отменяется.

— Бред какой… — изумилась Вера. — Отравить… Мадридский двор, тоже мне!

— Да ты не бери в голову. Как она тебя отравит-то? — оптимистично заявила Муся. И заторопилась: — Ладно, Вер, я тебе все сказала. Мне надо собираться — меня же ждут, на дискотеку пойдем. А Олька Прожумайло, кстати, скорее всего там и будет. В арке. Драку смотреть. Без нее, сама понимаешь, никуда… Все, пока!

— Да, да, пока… — забормотала Вера. — Спасибо, Муся.

— Удачки!

Душа Игоря Денисова была полна боли и обиды. Всю жизнь быть в роли «шестерки» для мелких поручений, потешной мартышки, мальчика на побегушках было невыносимо! И ничего с этим поделать Игорь уже не мог. А ведь все из-за чего? Да из-за того, что когда-то, во втором классе, дал слабинку — униженно засмеялся после того, как его обидели. Да, засмеялся — вместо того, чтобы дать сдачи. И кому — Коле Пряжкину, который тогда только-только проявлялся как хулиган. Пряжкин его, Игоря, слабинку сразу почувствовал. И стал им помыкать — сначала по мелочи, а потом на всю катушку. Так что скоро Игорек стал при Коле Пряжкине кем-то вроде… вроде того, что перечислялось выше. И ничего изменить было уже нельзя.

Но однажды в класс пришла новенькая — Верка Герасимова. Пряжкин активно стал ее дразнить — так, что Верка места себе не находила. Это обрадовало Игоря: наконец-то появился кто-то слабее его! И он тут же включился в пряжкинскую игру: принялся бегать за Герасимовой, «доставать» ее. Игорь видел, как ей это было неприятно, больно. А ему самому легче становилось, честное слово! И тут вдруг — раз! Герасимова не выдержала и именно на нем (что Игорьку было обидно втройне) показала свой каратистский приемчик. Как все в классе напугались, как резко отстали от Герасимовой… Правда, от нее и раньше уже отстали все. Кроме Пряжкина и него, Игоря. Однако теперь отводить душу ему стало не на ком…

Потянулись дни, месяцы, когда Игорек носился бобиком, исполняя поручения Пряжкина, был эдаким придворным шутом, которого Колян любил выставлять на смех и над которым прикалывался вместе со своими дружками. Игорь боялся его и ненавидел одновременно. Но продолжал оставаться при Коляне. При этом Игорь придумывал тысячи планов, в которых он избавлялся от пряжкинского ярма, уходил из-под ненавистной зависимости. То Пряжкина, как мечтал Игорь, забирали в тюрьму на долгие-долгие годы, то Пряжкин со всем семейством навсегда перебирался в другой город, то сам Игорь уезжал далеко-далеко и начинал новую жизнь в новой школе и новом классе. И там, в этом новом месте, никто не предполагал бы, конечно, что он — мальчик на побегушках. Ребята относились бы к нему с уважением, как к равному. Или же, представлялось Игорю Денисову, он записывался в секцию такой суперборьбы, что быстро-быстро становился очень сильным. Он набил бы тогда сразу Пряжкину морду — и тот отстал бы от него НАВСЕГДА!

Игорек понимал, что фантаст он еще тот. Потому что все эти планы являлись именно фантастическими и исполниться никак не могли. И мальчишка жил, страдая, мучаясь и… продолжая влачить существование придворного клоуна — то есть прислуживая и паясничая.

Особенно Игорьку было неприятно, когда его унижала Герасимова — та, смеяться над которой заставил всех когда-то Пряжкин. Игорь не вдавался в подробности сердечных привязанностей своего босса, а также не понимал его эстетических идеалов. Раз в пятом классе Колян дал «добро» на обзывания, Игорь и начал Верку обзывать с удовольствием. Зачем Пряжкин ее доводил, он не думал, потому что сам лично делал это для собственного утверждения. Ну и досамоутверждался — унизительно получив в лоб…

Ох как это было обидно! И время не стерло, не притупило боль обиды. Поэтому услышать откровения Веркиной матери оказалось для Игоря необыкновенно приятно. Это было лучшим бальзамом для ран его измученной души! Ведь он не ошибся — Герасимова, оказывается, такая же слабая и беззащитная, как и он. Для этого она и врет про себя разные таинственные небылицы. Все ясно… Теперь они снова были равны.

На следующий же день Игорь поторопился оповестить об этом весь класс. Однако хитрейшая Герасимова тут же все с ног на голову поставила! Так переврала его правдивые слова, что над ним, Игорем Денисовым, одноклассники смеяться начали. Над ним, а не над ней, ничтожной врушкой!

Но добрая судьба снова помогла Игорю. Направляясь вечером домой, он увидел, как по другой стороне улицы шли парочкой эта самая Герасимова и Глеб Терехов. Игорь спрятался за дерево, проезжающие по дороге машины и редкие прохожие то и дело загораживали объекты его наблюдения, но все, что нужно, он увидел. Голубки трогательно попрощались — после чего Верка шмыгнула через пункт охраны своего навороченного жилого комплекса, а Терехов отправился восвояси.

Срочно рассказать об этом Пряжкину! Да, это решение казалось Игорю замечательным. Рассказать, как Герасимова гуляет с отличником-спортсменом, — и пусть Пряжкин тоже пострадает. Пусть ему тоже будет неприятно! Так Игорь сразу двух зайцев убьет: и Герасимовой проблем и волнений прибавится (ведь Пряжкин — парень-ураган, он ее в покое теперь не оставит), и Колян поймет, что такое мучиться.

Так что с утреца в школе Игорь все своему другу-покровителю и рассказал. Реакция была та, что и предполагалась, — услышав информацию, Пряжкин обезумел и умчался куда-то после первого же урока. Таким злым Игорь его давно не видел. А через пару уроков Игорь узнал от ребят, что босс ждет его во дворе своего дома. «Что-то будет!» — взволнованно подумал Игорь и тоже свинтил с уроков.

Глава 11. Королева темной арки

Вера мчалась со всех ног. Вот она, начинается — настоящая жизнь, реальная! События, битвы, приключения! Все действительно ПРОИСХОДИТ, а не сама она себе нафантазировала! Кто-то собирается драться из-за нее — как в стародавние рыцарские времена… Вот это да!

«Но что ж хорошего в драке-то? — подумала Вера, остановившись почти у самой цели. — Ведь ребята могут друг друга покалечить!»

И она прибавила скорости. На всех парах влетела в арку. Опа! Как-то так она оказалась прямо в центре круга, который образовали мрачные личности со свирепыми физиономиями. А в этом самом центре стоял… Глеб Терехов. Один. Нет, теперь рядом с подлетевшей Верой. А вот и Пряжкин — Вера не сразу разглядела его в арочной полутьме. Стоит, ухмыляется…

«Еще ничего не началось! — поняла Вера. — Я вовремя!»

Глеб посмотрел на нее. Но сказать ничего не успел. Потому что первым заговорил Пряжкин. И лицо, и голос у него были такими, будто бы он сейчас вот-вот заплачет, но старается сдержаться… Или выдумщице Вере это только показалось? Потому что не надо людей по себе мерить…

— Ага, примчалась, каратистка… — глухо произнес Колян. — Что, собралась своего спортсмена защищать? Нет уж, погоди. Вдвоем на одного — любой дурак сможет. Не лезь уж. Мы с Глебом сами…

«Он не сомневается, что я каратистка! — в ужасе подумала Вера. — Но вроде со мной-то он драться не хочет… Ишь, благородный. Он-то не хочет. А эти его дружбаны? Они точно, на раз! Что же мне делать? Это в классе хорошо было ребятам пинки и оплеухи отвешивать, чтобы не дразнились, и совсем другое дело против этих монстров выступать… Надо это как-то остановить. Как?!»

И она представила себя королевой, прекращающей поединок сражающихся за нее рыцарей. Ух, как красиво это было там, в ее воображении! Ну а что дальше-то надо делать, когда поединок этот остановится? Кому-то из рыцарей отдать свою руку и сердце? Или как?

Пока она витала по просторам своих мечтаний, Глеб сделал шаг по направлению к Пряжкину. И так получилось, что и Пряжкин в тот же миг шагнул вперед. Оба заметили это — и усмехнулись.

Вообще-то с незапамятных времен между ними существовало негласное соглашение — никогда друг друга не трогать. Они дрались когда-то — в первом классе, малышами. Но со второго класса Глеб начал заниматься спортом, а Коля пошел в хулиганы. Оба — и все вокруг это быстро поняли — стали «силой». Так что уважали их одинаково. Но — по-разному. И никогда прежде их интересы не пересекались. Вот только сейчас…

Кто-то из пряжкинских боевиков схватил Веру за руку. Девочка тут же с возмущением попыталась руку свою выдернуть, но парень тащил упорно и, видя Верино сопротивление, произнес:

— Да отойди же ты, не мешайся.

Все, значит, начинается! Вера спустилась с облака грез на землю. Оглядела физиономии окружавших ее. Ужас… Даже ехидная мордочка Денисова несколько раз то тут то там мелькнула. Куда ж без него… Нет, все так некрасиво, неинтересно. Надо это заканчивать.

И Вера таки выдернула руку, резко выскочила к Глебу с Пряжкиным.

— Стойте! — сказала она, удивившись твердости своего голоса. Но, может, ей это только казалось? — А давайте, все сейчас и закончится? И никакой драки не надо.

— Но… а ты… это… — тут же отреагировал Пряжкин, — ты с ним тогда останешься? Или со мной?

— Коля, что значит «с ним» или «со мной»? Что у нас с тобой?

— Я хочу, чтобы ты была со мной! — заявил Пряжкин. — Чтобы мы встречались.

— Что-о? — Вера не верила своим ушам. Это было так непоследовательно… Поэтому, плюнув на то, что ушей чужих здесь больше чем достаточно, зло проговорила: — Ты хоть понимаешь, Пряжкин, что ты говоришь?

— Понимаю, — ответил тот.

Но Вера отвлеклась — увидела, как вездесущая Оля Прожумайло подбирается поближе к главным героям истории. Разумеется, она не пропустит ни слова…

Тонкие ноги Оли, которыми она так комично перебирала, напомнили Вере о ее собственных недостатках. Которых было немало. За которые-то ее, собственно, и дразнили. И заводила этого всего был он — ненавистный Пряжкин! А теперь, значит, Пряжкин вон про что заговорил — «чтобы мы встречались»! Бред…

— Пряжкин, а ты понимаешь, что я тебя просто ненавижу? — взволнованно, но без слез в голосе начала она — и дальше говорила правду. Ту обидную и жуткую правду, которая мучила ее столько лет. Мучила и оставалась безнаказанной. — Понимаешь, что ты мне всю жизнь испортил?!

— В смысле… В каком смысле? — растерялся Пряжкин. — Чем я тебе испортил жизнь-то?

— Тем, что ты обзывал меня!!! Не помнишь, как?

— Помню… — Растерянность, которая была написана на лице у Коляна, сыграть было невозможно. — Но так ведь… тебе же нравилось это, Вер…

— Что-о?! Нравилось?! — теперь уже Вера поразила зрителей выражением невероятного удивления на лице.

— Ну! Ты же так фыркала… — развел руками Колян. — И я, это… думал, что тебе нравится.

— Мне?!

— Ага. Типа что льстит тебе…

— Мне? Льстит, что я — «толстая» и «пончик»? Да кому же может льстить такое? — Вера, сама не замечая этого, наступала и наступала на растерянного хулигана Пряжкина. — Да ты, Пряжкин, больной…

Пауза. Тишина. Все молчали и не шевелились. Прохожий, который случайно оказался под аркой и поначалу испугался, что сейчас ему от подозрительной компании непременно попадет, теперь замедлил свой суетливый бег и прошел сквозь всю группу спокойно, уверенно и с интересом ко всем присматриваясь. Но его, казалось, даже не заметили…

И тут раздался голос Глеба:

— Я тоже думал сначала, что это ты так с ним кокетничаешь. А потом увидел, что ты чуть не плачешь, когда его слова слышишь. И понял — не кокетничаешь…

Вера обернулась к Глебу. Зрители подступили к ним поближе, а Прожумайло вообще чуть ли не в лицо Вере уже заглядывала.

— Я кокетничаю?..

Да, такое Вера уж точно услышать не ожидала. Но жить ей становилось все интереснее! Неужели она — интриганка, которой больше всего на свете нравится в таких вот разборках участвовать? Правда, что много о себе можно интересненького узнать, если общаться с нужными людьми… Типа этой теплой компании…

— Да, но… — начал Глеб.

Но Вера перебила его:

— А что же ты тогда, наблюдатель дорогой, за меня не заступился? Девушку оскорбляют, а он, значит, наблюдает! Джентльмен, тоже мне… Все мне с вами ясно, и не надо ничего говорить! Деритесь тут, за что хотите. Всем пока!

И она развернулась, чтобы уйти. Но Глеб поймал ее за руку и зачастил:

— Ну погоди! Я же говорю: я сначала не думал, что это тебя оскорбляет. Ну, понятно! Марысаеву Пряжкин в четвертом классе вообще бил. И Кобзенко тоже… И им нравилось. Они пищали — и за ним вдогонку бежали, за добавкой… Вот я и думал, что…

— Че ты гонишь! — раздался возмущенный вопль, одновременно с которым Пряжкин вломился между Верой и Глебом. — Я не бил!

— Бил!!! — горячо воскликнула Оля Прожумайло. — И меня бил! И за волосы таскал!

— А вы меня щипали… — пробубнил Пряжкин, краснея.

— Неправда! Или один раз всего… — отстаивала правду Прожумайло.

Все четверо стояли вплотную друг к другу. И не видели, что, как только началось это милое домашнее разбирательство, взрослые дружки Пряжкина один за другим испарились. «Махача» не будет — поняли они. А при таких выяснениях отношений им было делать нечего. Да и совершенно неинтересно… Даже Денисов-подлиза и тот срулил. Один только Костик Яценко скромно жался в углу. Он, видно, Прожумайло ждал — на дискотеку-«валентинку» чтобы идти…

— Ну и что, тебе это нравилось, что ли? — спросила у Ольги Вера.

— Нет! — замотала головой Оля.

— Ага… А пищали вы счастливо! — ревниво заметил издалека Яценко.

— Нет, неправда! — воскликнула Оля и подбежала к нему, собираясь что-то объяснить.

— В общем, все, Пряжкин, — подвела итог Вера. — Думала, что я тебя за это ни за что не прощу, а тут поняла: нет — прощу… Но только с условием — чтобы после этого ты рядом со мной не появлялся уже никогда. Иди попроси теперь прощения у Марысаевой и на дискотеку эту вашу ее позови. Вы оба такие видные, друг другу очень подходите… А от меня отстань! Потому что толстая я или не толстая — тебя не касается, и…

— Ты… Ты красивая! — выпалил вдруг Пряжкин. — Кругленькая такая… Типа изящная…

Услышав слово «кругленькая», Вера почувствовала, что сейчас разрыдается. Но не успела — потому что, привлеченная словом «красивая», прискакала Прожумайло, которой ну никак нельзя было пропустить ничьих откровений на тему чужой внешности…

— Все, Пряжкин! — Вера нашла в себе силы, перевела дыхание и заговорила: — Повторяй: «С этого момента я оставляю Веру Герасимову в покое!» Ну!

— Да… — нехотя произнес Пряжкин после долгой-долгой паузы.

— Вот и хорошо. Значит, ты оставляешь меня в покое. Пообещал. — Вера облегченно вздохнула. И напоследок добавила: — Знаешь… Был бы ты, Коля, поумнее, ты бы догадался, что девушек не бить и обзывать надо, а постараться им понравиться. Как-нибудь по-нормальному…

— Вот — понял? — Прожумайло демонстративно указала Костику на Веру. Типа: слышишь, что знающие люди говорят?

Тот лишь вздохнул.

— Потому что тот, кто обзывается, не понравится никогда! — добавила Вера. — Мне — точно…

— И мне! — поддержала ее Прожумайло.

— А Терехов? — задавленно подал голос Пряжкин.

— Что — «Терехов»? — спросила Вера.

— С ним-то ты как?

— Тебя это не касается! — заявила Вера. И зашагала прочь.

В этот момент она очень себе нравилась.

Она уже не видела, как Глеб и Коля продолжали стоять друг напротив друга. Вера шла себе и шла.

А Коля думал над тем, что произошло, переживал, но одновременно и понял, что на самом-то деле и Терехову ведь выиграть не удалось. Не выиграл никто…

— Ну ты это… ладно… Да? — пробубнил он.

— Да все нормально, Колян, — ответил Глеб.

Они посмотрели друг на друга — и разошлись, как в море корабли. Пряжкин вышел через арку и отправился на улицу. А Глеб побежал двором в сторону своего дома. Бросил сумку с учебниками в прихожей, чего раньше никогда себе не позволял, и снова вышел из квартиры…

Ни к какой Марысаевой Коля Пряжкин мириться не пошел. До глубокой ночи он шатался по улицам со своими приятелями. Оруженосца Денисова сегодня при нем не было. «Куда это он запропастился?» — подумал Коля. Но всего один раз. Шут гороховый был ему в этот вечер не нужен. Веселить никого не было надобности. Коля грустил.

А красавица Катя Марысаева рыдала дома. Она вызвала к себе Мусю Гладышеву — утешать. Подруге Прожумайло она не дозвонилась — та, видимо, предусмотрительно выключила телефон. Ведь Оле предстояла феерическая дискотека, на которую Катя не попала!

Добрая Муся примчалась к Кате, пожертвовав общением с кавалером-старшеклассником. Так что теперь она, уже из квартиры Кати, писала ему сообщения, в которых просила перенести их поход на дискотеку еще на немножко, еще на капельку, на полчасочка, на часок… Интересно, хватит ли у него терпения? Или парень плюнет на такую «динамо-машину» и пригласит какую-нибудь другую, более обязательную девчонку?

Собравшись вместе, Муся и Катя принялись анализировать поведение Пряжкина. Потом переключились на остальных. Вспомнили по этапам весь новогодний праздник — потому что именно там произошло много очень важного. Ведь Муся была «почтальоном» не зря — она прекрасно помнила, кто, кому, что и когда отправил. Не забыла она этого и сейчас.

Так что сначала девочки вычислили всех тех мальчишек, которые «выкупали» у нее «сердечки» для девчонок, так к концу праздника с этим одним «сердечком» и оказавшихся. Ведь после Нового года многие девчонки и сами рассказали, от кого получили знаки внимания, а Оля Прожумайло профессионально систематизировала эти сведения и донесла их до своих подружек. Потом Муся и Катя обратились к перечислению тех, у кого «сердец» оказалось больше.

— Тебе и Герасимовой больше всех прислали, — сказала Муся. — Так тебе, значит, сколько? Два вроде. А кто?

— Да кто — Денисов мне два «сердечка» прислал! — горько воскликнула Катя. — Вот что он ко мне прицепился, придурок мелкий?

— Нравишься ты ему, — заметила Муся.

Но Катя взвилась до потолка — она была с этим решительно не согласна. Однако Муся переключила ее на подсчет «сердечек» Веры. И вышло, что два были от Пряжкина, два от Терехова. И оставалось одно — пятое. От кого?

Муся долго вспоминала. Даже выписала на бумажке фамилии всех мальчишек, кто показывал номера за пресловутые «сердечки». Напротив них вписала фамилии девчонок…

— А Столбиков? — вдруг крикнула Катя, уже давно переставшая рыдать. Увлекательный процесс подсчета голосов затянул ее.

— Точно: кто у нас мандаринами жонглировал? — хлопнула себя ладошками по щекам Муся. — Вот Кирилл-то и остается ничейным. Остальных мы помним. Так что вот оно — пятое «сердечко» Герасимовой, бесхозное. Точно — он…

— Они же с Герасимовой за одной партой сидят! Ай, жених… — саркастически усмехнулась Катя. — Вот пусть она и мотает к своему Столбикову! И нечего отбивать поклонников у людей…

И снова зарыдала. К тому же вспомнила про свой позор — что нравится классному клоуну Денисову…

— А что за тобой старшие ребята бегают, ты не берешь в расчет? — воскликнула Муся, у которой как раз в это время нетерпеливо заиграл телефон: друг ее все еще ждал.

— А! Эх… — И Катерина продолжала сладко рыдать.

— Ты же красавица! — жертвенно пропустив ради подруги звонок, бросилась успокаивать ее Муся. — И сама это знаешь! Да в зеркало посмотри, если не веришь! А Герасимова-то никакая не красавица.

— Она лучше! — взрыднула Катя. — Раз ее Пряжкин любит!

— Ох, прям уж и любит! — всплеснула руками Муся. — Что он в этом понимает? Да и дался тебе этот Пряжкин!

— Но он же раньше все время ко мне клеился! — не сдавалась Катя.

— Ага, и к Кобзенко с Прожумайло, — резонно заметила Муся.

— Ну… — Катя не знала, что на это возразить, и лишь капризно скривила губы.

Телефон Муси зазвонил снова. Она больше не могла тянуть — поэтому попрощалась и выскочила из квартиры Кати.

И страдающая девочка осталась одна. Не совсем — потому что раздался звонок от другой подруги. Объявилась Оля Прожумайло. Она вела репортаж с дискотеки для избранных. Фоном слышна была приятная музыка, усиленные микрофонами голоса ведущих.

— Ой, Катька, как тут клевенько! — с восторгом вещала Ольга в телефонную трубку. — Объявили конкурс на самую красивую пару. Мы с Костиком участвуем… Да, жалко, что тебя здесь нет. Эх, Катька, много ты потеряла!

Катя лишь горестно вздохнула, собираясь снова заплакать, но так, чтобы Прожумайло не услышала.

— Ой, Кать, кстати! Совсем из головы вылетело! — продолжала тем временем делиться информацией Ольга. — Герасимова-то Пряжкина отшила! Да, причем в резкой форме. Они тут разговаривали. А я все видела… Ой, ладно, завтра расскажу! Что-то тут конкретное начинается. Пока!

Как — «отшила»? О чем там еще говорили Герасимова с Пряжкиным? Почему это Олька расскажет только завтра? Она, Катя, до этого «завтра» решительно не дотерпит. Сейчас! Она должна знать сейчас!

Катя вскочила и бросилась к маминому туалетному столику — краситься. Свет, что ли, клином сошелся на этом Пряжкине, действительно?! Тем более что после новости о том, что и с Герасимовой у него ничего не вышло, Катя Марысаева повеселела. На дискотеку! Блистать! Веселиться!

Ведь на скамейке запасных у нее оставалось несколько весьма приличных кавалеров. Катерина позвонила самому симпатичному из них — одиннадцатикласснику Валере. И через пятнадцать минут выскочила из подъезда. Радостный Валера уже ждал ее…

Глава 12. Зеленый свет в конце тоннеля

Потрясение. То, что Вера услышала от Пряжкина, было настоящим для нее потрясением. Иначе никак нельзя это назвать. По дороге домой и уже в квартире, сидя на диване, она вспоминала его слова. «Красивая»! Пряжкин сказал — «красивая»! Именно она красивая, имелось в виду… И говорил Колян искренне. Жалко, тогда не было диктофона, чтобы записать его слова. А потому поверить в то, что он и правда так сказал, было почти невозможно. Но этому всему имеются свидетели! Только… только что же тогда Пряжкин ее этой «толстой» столько лет мучил? Какая же это «красивая»? Противоречие. И как он мог предположить, что дурацкое прозвище может ей понравиться? Стало быть, она вела себя как кокетка, раз он решил, что обзываться можно. Ужас, ужас! Девочка ничего не понимала…

Вера читала в какой-то книге, что иногда вокруг одного человека вдруг закручивается целая история — интересная, яркая, с участием многих других персонажей. Этот центральный в данной истории человек может быть не лучше и не хуже других — просто так почему-то происходит. Закрутилось и понеслось! Так получаются истории, каждая из которых заканчивается по-своему… Иногда про них узнают писатели и драматурги, создают произведения — и тогда о том, что случилось с таким вот простым, но попавшим в вихрь событий человеком, пишут книгу, снимают фильм, ставят пьесу. Так случилось и с ней, с Верой. И даже если кончится все как-нибудь плохо — или никак не кончится, — она запомнит эти события надолго. Как почти что сказку.

Какой же она странный человек! Плохой, хороший? Скорее, все-таки никакой. Потому что мотает ее из стороны в сторону, никакой определенной линии поведения. Всего боится — и тут же, как княжна Тутышкина какая-нибудь, выделывается. И обижать себя позволяет, и одновременно туману напускает — неприступную-недоступную из себя строит… Нет последовательности. А потому что стержня нет в характере… Ну вот как стать цельной нормальной личностью? Не врать, не строить из себя то, чего нет, а быть такой, какова она, Вера Герасимова, есть? Только вот какая она настоящая — Вера Герасимова?..

«Блым-блым-блым!» — активизировался домофон. Вера вскочила с дивана, на котором, погруженная в свои размышления, сидела, не двигаясь, уже минут пятнадцать, и подбежала к двери.

— Кто там? — спросила она, сняв трубку домофона.

— Это я. Глеб Терехов, — раздалось оттуда. — Я к тебе. Поговорить. Можно?

— Заходи, Глеб… — проговорила Вера деревянными губами. — Квартира двадцать восемь.

— Я знаю. Мне сказали, — ответил Глеб. — Спасибо!

Домофон однообразно загудел. Вера положила трубку на место. И молча стояла у входной двери, пока не пиликнул звонок.

— Привет, — улыбнулся Глеб, появляясь на пороге.

— Привет. Проходи. — Вера протянула руку в сторону гостиной.

Глеб разулся, снял куртку, прошел в гостиную и остановился посередине.

— Ты меня прости, — сказал он, когда Вера, которая задержалась в прихожей, тоже оказалась в комнате. — Надо, наверное, было заступаться за тебя тогда. А я не…

— Все, Глеб, давай об этом не будем вспоминать! — попросила Вера. — Никогда! Было и прошло…

— Да! — охотно согласился Глеб. — А сегодня… Ну ты молодец! Ты вела себя как королева! Правда! Поэтому тогда, на новогодней вечеринке, я так хотел, чтобы тебя Королевой выбрали. Но ты не…

— А я, Глеб, и не знала тогда про тот конкурс! Поэтому и «не»… — с вызовом ответила Вера. — Разве не имела права?

— Имела… — растерялся Глеб. — Но ведь не только я хотел тебя выбрать.

— И Пряжкин тоже. Знаю.

— Не будем о Пряжкине! — воскликнул Глеб.

— Хорошо.

— А я все-таки хочу пригласить тебя сегодня на нашу супердискотеку, — без перехода предложил Глеб. — Еще не поздно. Пойдем, Вер, а?

— Глеб, но я же тебе ответила, что не пойду. Не могу и не хочу потому что.

— Понимаешь, а записки-то я тебе не писал! — воскликнул Глеб.

— Как?

— Так. Не писал — и все… Она у тебя сохранилась?

— Наверное, — пожала плечами Вера и отправилась в свою комнату за рюкзачком. Отыскала дневник, вынула из него сегодняшнюю записку.

— Ага… — взглянув на нее, протянул Глеб. — Почерк-то не мой.

— Не твой? — удивилась Вера. И тут же ужаснулась: потому что вспомнила, чей! Кто же еще так пишет «З» — с плоской «головой» и длиннейшим нижним крючком? Только… ее сосед по парте Кирюша Столбиков! Малыш… Вот кто на дискотеку захотел! А она-то, Вера бестолковая, даже и не предположила, что он может не только чужие записки передавать, но и свои посылать!

— Глеб, посиди, хорошо? — указав на кресло, попросила Вера. — Мне позвонить надо. Ладно?

Глеб кивнул и уселся в кресло.

Вера снова кинулась в свою комнату, схватила телефонную трубку и блокнот с телефонами одноклассников. Столбиковский номер, к счастью, там был.

Она извинялась недолго. Смутившийся Кирилл перебивал ее и не давал извиняться, потому что невнятно и путано извинялся за что-то сам. И охотно прощал ее за все. Звать на танцы больше не стал — и Вера была ему за это благодарна.

— Все! — улыбаясь, она появилась в гостиной. — Столбиков — хороший человек! Он все понял.

— А я не понял! — заявил Глеб, вскакивая с кресла и подходя к Вере. — Ну почему ты не хочешь пойти на дискотеку? Мне тоже народные гулянья не особо нравятся. Но…

Веселое выражение стремительно покидало Верино лицо. Вера снова подумала о том, что Глеб принимает ее не за ту, кто она есть на самом деле. Он заблуждается. А Вера продолжает обманывать.

— Я как королева, значит, держалась? — начала она, бессильно плюхаясь на диван. И перестала стараться удержать слезы. — Вранье все это, Глеб. Это только кажется так. Потому что на самом деле… На самом деле я — вруша.

— Почему? — удивился Глеб.

И вместо того, чтобы рассказать все свои переживания психоаналитику, которым Вера постоянно пугала сама себя, она рассказала о своих несчастьях Глебу Терехову, которому, наверное, знать это было и не нужно — люди-победители не любят людей-нытиков. Но слово не воробей…

Так Глеб узнал про ее позорное бегство от порога «Клуба ролевых игр», про мечты Веры о приключениях и о собственной компании друзей, про ее ненависть к проклятой своей неромантической внешности и черную зависть к стройным красоткам.

— Так что на танцах я позориться не буду, — подвела итог Вера, хлюпнув носом и с вызовом посмотрев на Глеба. И тут же почувствовала, что у нее на душе стало легче. Терехов знает все ее тайны. И теперь может бежать рассказывать их всем одноклассникам — хуже уже не будет. Вера за мгновение настроилась держать стойкую оборону. Это даже веселило ее. Терпеть насмешки по поводу внешности, сносить обвинения во вранье… Она на все готова. А Глеб… Да пусть уходит! Зачем ему такая слабовольная и слезоточивая подруга?

— Я все понял, — сказал Глеб и подошел к сидящей на диване Вере вплотную. — Эх, жалко, что ты раньше мне все это не рассказала!

— Почему?

— Меньше бы проблем было. И меньше страданий. Для тебя, я имею в виду.

Вера махнула рукой и ничего не ответила.

— Ну, хотя бы на новогоднем вечере! — продолжал Глеб. И тоже махнул рукой. — Эх!.. Я тебе и письмо тогда послал. А ты его на пол бросила.

— Прости. — Вера прижала руки к сердцу. — Я не знала, что это за письмо. Мне не до него было…

— Да все понятно… — вздохнул Глеб. — Ты ведь и многим другим ребятам из нашего класса нравишься. Не только Пряжкину. И тоже за это — за то, что такая… что держишься так. Достойно…

— Да?!

— Да. Вернее, раньше нравилась… — развел руками Глеб, засомневавшись — рассказывать ей или нет про мальчишеский бойкот? Решился… — Вернее, до Нового года нравилась, а потом они тебя… за презрение… ну, что тебе по фигу все наши мероприятия, проблемы и все такое… игнорировать дружно начали.

— А я и не заметила… — ахнула Вера.

— Ты молодец. У тебя другая жизнь — поэтому и не заметила. Тебе не до них… Знаешь, сколько наших тебе завидуют: что у тебя, типа, все так разнообразно и интересно по жизни, а они по дворам и подворотням время убивают, тусуются, не зная, чем заняться… И не потому, что ты про себя что-то придумываешь, поверь! Просто это и так видно. Ты ж сама сейчас рассказала, сколько у тебя увлечений, сколько ты всего прочитала, посмотрела, сколько знаешь… Это ж на лице у тебя написано.

Вера даже отвечать не стала. Ее так потрясли слова Глеба! Даже пряжкинское заявление перед ними померкло… Стало быть, все, в чем она была уверена многие годы, не соответствует действительности? Значит, никто не смеется над ней? «Так верят твоему вранью потому что!» — сообщил Верин внутренний голос, но Вера не захотела его слушать. Да, когда-то смеялись, а потом перестали. А она замкнулась в себе и даже не предполагала, как на самом деле к ней относятся люди. Так, может, с ней и дружить все согласны, а она сама все мосты вокруг себя сжигает? Надо же, одноклассники, наоборот, уверены были, что Вера их презирает! А она как раз общаться хотела… Вон оно все как на самом деле… Глебу можно верить. Он — не Оля Прожумайло, которая любит эксперименты ставить, всех друг с другом лбами сталкивать и смотреть, что из этого получится. Она для задора мастер что-нибудь приврать человеку — и смотреть, как он выкручиваться станет. Но Терехов не такой…

Хорошо, что Глеб не заметил изумленного выражения Вериного лица.

— Ты не любишь себя, — сказал он, тем самым нарушив героические Верины размышления.

— Ну а что поделать… — вздохнула Вера, но снова резко добавила: — И никого себя любить не прошу.

— Я понимаю… — вздохнул и Глеб. Посмотрел на Веру — и пожал ей руку.

— Ты что? — удивилась девочка.

— Ты сильный человек, — сказал Терехов, глядя Вере в глаза. — Я тебе это уже говорил. Тогда, в парке. Я тебя очень уважаю. Может быть, что-нибудь изменится…

— И я стану изящной стройняшечкой-симпатяшечкой? — усмехнулась Вера. — Нет, Глеб, я могу быть только «колобком» пряжкинского типа. А такой я себе понравиться точно не могу. Так что забудь, что я тебе рассказала. И не общайся со мной. Я пойму. Потому что с такими, как я, сложно…

— Я хочу тебе помочь, — твердо сказал Глеб.

— Думаешь, я приму благотворительность?

— Это не благотворительность. — Глеб покачал головой. — Мне только сейчас эта мысль в голову пришла! Слушай. Я тренируюсь в первой спортивной школе. Знаешь, да? Там у нас залов — куча. Разных. И секций навалом. И вот я стал много раз сталкиваться с ребятами и девчонками в какой-то необычной форме. Думаю: кто это? Пятиборцы? Нет. Гимнасты? Тоже нет… Потом мы как-то затусовались с ними. Оказалось, что они тренируются в специальной детской секции «Школа МЧС». Чего у них там только нет! Помимо спорта они кучу всего еще и изучают. И на местности постоянно тренируются, на вертолетах их на эти учения вывозят. Все серьезно!

— Ну?.. — Воображение Веры уже начало рисовать удивительные приключенческие картины: как она спасает людей, как наконец-то от ее существования на земле будет польза — и для нее найдется настоящее дело!

Но девочка так яростно замотала головой, чтобы не дать фантазии разыграться — и не отвлечь ее от настоящего рассказа, что Глеб воскликнул:

— Да погоди ты отказываться!

— Я не отказываюсь! — Вера тут же замерла.

— Отлично! — улыбнулся Глеб, снова удивившись своей разговорчивости. — Так вот давай я тебя туда отведу! Мой тренер подойдет с нами, тебя их тренерам представит. Там, правда, конкурс…

— Понятно, — плечи Веры тут же опустились. И мечты сдулись, как наткнувшийся на острую ветку доверчивый воздушный шарик. — Я не пройду. Там нужны…

— Там нужны бесстрашные! И сильные. У тебя же такая координация, такой вестибулярный аппарат! Помнишь, я тебе говорил…

— То ты… — вздохнула горько Вера.

Но тут же одернула себя и замолчала. Чтобы Глеб не подумал, будто она набивает себе цену и требует, чтобы ее начали хвалить. Ведь насчет вестибулярного аппарата она была согласна. Только вот все остальное… Вера покосилась на свое отражение в зеркальных дверцах посудной «горки». Глеб перехватил ее взгляд.

— Что тебе во внешности-то твоей не нравится, не пойму? — удивился он.

— Все.

— Зря! — заявил Глеб. — За Пряжкина я говорить не буду. И за остальных тоже. Но мне твоя внешность как раз нравится. Так что не волнуйся об этом, ладно? Вот у меня будут с внешностью проблемы, когда я стану взрослым. Это уже сто процентов… Я ведь больше почти не вырасту. Так и буду выступать в суперлегком весе. А женщинам маленькие мужчины редко нравятся.

Вера выпучила глаза. Терехов выглядел очень ничего. А что ростом среди их мальчишек-одноклассников он опережает лишь Денисова и еще всего двоих — так это ерунда. Ей так казалось… однако вот как все на самом-то деле… Сердце девочки сжалось от боли — ведь она ничем Глебу помочь не могла. Как, впрочем, и Глеб не мог помочь Вере…

Нет, мог!

— Тебя обязательно возьмут, Вера. Потому что ты пройдешь конкурс. Даже без нашей с тренером рекомендации, — уверенно произнес Глеб, закрыв тему своих переживаний. — Ведь если у тебя такая координация и смелость есть, и раз приключения ты любишь — то у тебя лучше всех получаться в этой «Школе МЧС» все будет. А раз ты еще и такая умная…

— Умная? — У Веры просто не было слов. Если уж ее хвалит отличник… Нет, сегодня точно уникальный день!

— Конечно!

— Здорово! Глеб, а ты со мной не хочешь записаться туда? Мы бы вместе занимались…

Глеб Терехов улыбнулся. Его лицу очень шла улыбка — она была такая замечательная, тоже с ямочками на щеках.

— Да я бы с тобой с удовольствием ходил туда. Но меня могут не взять.

— Как? Тебя?

— У меня же бокс. Пропускать придется ваши занятия, а не свои. Ведь у меня там, в секции моей, все серьезно… А где же любят, когда пропускают?

— Ага…

— Но я тебя буду встречать после тренировок!

— Спасибо…

Вера, которая до этого взволнованно бегала по комнате, села в кресло, пытаясь представить, сколько всего интересного ждет ее в этой школе спасателей. Но Глеб вернул ее в реальность.

— Вера, а на дискотеку давай все-таки пойдем, — сказал он. — И не потому, что я второй день подряд ради тебя тренировку пропускаю… Я тебе это говорю потому, что знаю — ты поймешь. Бокс для меня — это очень важно, но я…

— Поняла! — перебила Вера. Ей показалось сейчас, что ни в коем случае больше отказываться нельзя и что на дискотеку пойти надо. И самое главное — ей вдруг ЗАХОТЕЛОСЬ оказаться там! Почему обязательно надо быть принцессой? Или утонченной феей, на которую она не похожа, а очень хотела бы — и потому из-за невозможности ею стать лила горькие слезы? Она будет на дискотеке как девочка Вера — такая, какая есть. И это тоже очень хорошо — ведь такой она Глебу нравится. А это… Это — здорово! — Пойдем! — просто сказала Вера и поднялась из кресла.

— А ты тогда надень то же платье, которое на Новый год на тебе было, — попросил Глеб.

Но Вера уже разошлась и раззадорилась. Ее широкая натура не знала полумер. Зачем же то же самое платье, когда полно всяких других нарядов?

— Ты подожди чуть-чуть! — воскликнула она и понеслась в мамину комнату.

Там она распахнула шкаф и, как полководец войска, оглядела вешалки. Одежды навалом. Что же выбрать такое красивенькое? С мамой проблем не будет — потому что Вера решила оставить ей записку с сообщением, что именно из ее одежды она позаимствовала. По телефону или посредством «sms» этого делать нельзя — тогда мама замучает вопросами. А так придет домой, увидит записку — и все ее расспросы будут потом, не сразу…

Вера выбрала очень нарядную блузку и к ней в пышных оборках юбку, нарядилась и подошла к зеркалу. Конечно, вид не блестящий. Как бы даже наоборот… Но раз умные люди (в смысле, Глеб, конечно!) говорят, что она, Вера, оказывается, очень даже ничего выглядит, надо верить. В этом виде она тоже очень даже хорошенькая. Вера улыбнулась себе, отраженной в зеркале, залихватски подмигнула и приосанилась.

С таким вот лучезарным настроением она и выплыла к Глебу в гостиную.

— А давай ты все-таки лучше то же самое платье наденешь… — тактично предложил он, избегая оценок. — Уж очень мне понравилось, как оно на тебе сидит.

Вера не стала спорить. И даже застыдиться-расстроиться забыла. Время поджимало, а человек ждал! Надо торопиться! Она умчалась, мигом скинула юбку с блузкой, набросила на себя «дерюжное» платье и повязала его той же сбруйкой, что и мама в новогоднюю ночь. Написала записку, интенсивно причесалась, отчего волосы затрещали веселым электричеством. Нужно было их как-то приструнить… Антистатиком сбрызнуть, вот что! Но антистатика Вера не нашла, решила просто брызнуть на вставшие дыбом волосы духами. Схватила пузырек, попшикалась как следует — и только после сообразила, что духи-то были папины. Волосы она пригладила, и те, кажется, стали более послушными. Но мужскими духами разило от нее хлеще, чем когда-то от Пряжкина на классном вечере.

«А, ладно! — беспечно подумала Вера, выбегая из комнаты. — Главное — ведь все хорошо ко мне относятся! Потому что я не хуже, чем они. Да и почему я должна быть хуже? Потому что мечты мои не сбываются? Сбудутся! «Школа МЧС» будет. Будет! И приключения — похлеще киношных, ненастоящих… Да и Пряжкин ни в чем не виноват. Он просто искренний. Я ему нравилась. А он глупый… Эх! Ну ничего. Все можно исправить. И все будет!»

Предчувствие радости охватило Веру. Сформулировать его она бы не смогла. Может быть, это было похоже на то, что перед Верой открыли ворота в какой-то сияющий зал и пообещали, что она непременно туда попадет. И девочка поверила!

В голове у Веры, которая по второму разу выплыла из двери навстречу Глебу, мелькнула мысль о том, что все это время она была заколдована каким-то злым волшебником. Поэтому и мир виделся ей другим. А Терехов ее расколдовал. И она увидела, как все обстоит на самом деле. А что? Очень даже правдоподобная получалась версия. Красивая — по крайней мере.

Глеб, улыбаясь, подошел к ней и сказал:

— Ты очень красиво выглядишь. Здорово! Пошли.

А ведь еще днем раньше Вера, подумав о девочке, заколдованной волшебниками, так и «зависла» бы, развивая мысли в этом направлении, придумывая сюжет и переживая, что все это не на самом деле… Но сейчас нет — надо же идти! И она ринулась в прихожую.

Надевая пальто, Вера вдруг подумала о будущих друзьях в «Школе МЧС» — в которую ее еще даже и не приняли, — а также обо всех своих одноклассниках так тепло, с такой любовью, что прямо поверх счастливой улыбки заплакала. Потому что захотелось ей сделать для них что-нибудь хорошее. Даже Пряжкину с Денисовым. А Глебу… Нет, про Глеба она боялась думать. С Глебом лучше поговорить. Ей много у него нужно спросить. А ведь, раз они с Глебом на дискотеку идут, значит, им еще и танцевать вместе придется. Танцевать… Спокойно!

— Вера, не плачь! — бросился к ней Глеб. — Не волнуйся ты! Забудь обо всем! Все хорошо к тебе относятся, правда! А я… Я лучше всех!

И Вера благодарно посмотрела на него. Нет, все-таки именно эти слова — лучшие за сегодняшний день!

Родители Веры Герасимовой подъезжали на машине к дому. До ворот оставалось метров двадцать. Было темно, но на улицах ярко горели фонари. При их свете хорошо были видны прохожие, спешившие по тротуару.

— Ты посмотри: это же Вера наша идет! — ахнула вдруг мама, указывая папе на правую сторону улицы. — И не одна. Вот это да…

— Действительно, Вера! — присмотревшись, воскликнул папа.

— С мальчиком! — не верила своим глазам мама. — Разговаривает, смеется… Чудо, чудо!

И действительно, Вера с Глебом как раз вышли из ворот и, разговаривая, зашагали по тротуару.

— Ну надо же тебе — снова в моем платье! — с восторгом проговорила мама, поворачиваясь и глядя в спину удаляющейся дочери. — Нарядилась! Вот моя умница!

— Догоним? Проследим? — азартно поинтересовался папа, останавливая машину.

— Нет, не будем, — ответила мама, доставая телефон. — Я ей позвоню сейчас… Хотя нет, не буду. Позже. А пока…

И она, прижав трубку к уху, радостно заговорила:

— Сашенька, привет! Как ты, дорогая? Сообщи своей маме и бабуле, что мы сейчас наблюдали нашу Верочку в обществе мальчика. Да, и такого хорошенького! Я же говорила, что все будет нормально! Растет наша девочка. Нет, подробностей не знаю, но она очень веселая! Все, пока. Я сейчас Мариночке в Москву перезвоню. Надо же сообщить, что Веруня с мальчиком гулять отправилась…

Мороз усиливался. Вместе с морозом поднимался колючий ветер. Налетал, заставлял щуриться и выжимал слезы из глаз. Слезы застревали в ресницах, замерзали, мешая четко видеть. Но Вера не замечала этого. Распахнув теплое пальто, отчего полы его романтически развевались, она шла вперед. До школы оставалось чуть-чуть.

Вера улыбалась своим мыслям, шла навстречу ветру — и, конечно же, параллельно представляла себе, как они с Глебом, двое смелых спасателей, едут сквозь пургу и буран на верных конях. Ну, ладно, не едут на конях — просто идут!

Глеб шел рядом с Верой и молчал. Так что мечтать она могла сколько угодно. Но все-таки Вера свернула свои прекрасные фантазии. Потому что в реальность ей тоже хотелось. Ведь ее ждали трудные тренировки, на которых ей, крупной невысокой девочке совсем не героического телосложения, будет ой как несладко! Пока привыкнет к тяжелым физическим нагрузкам ее неизящное тело, пока начнет получаться то, что другим достается без проблем…

Да, она не самая красивая. Да, характер у нее какой-то неопределенный. Но — плевать! Зато она, Вера Герасимова, живет и будет жить интересно, ярко, да еще и с пользой! Так подумала девочка и улыбнулась в пространство. Она будет нужна людям, станет помогать им, спасать чужие жизни в катастрофах и опасных ситуациях. Конечно, придется рисковать. Но не понапрасну, а ради спасения жизни других. Ведь ничего дороже и прекраснее жизни нет. Вера научилась понимать это на «Колесе обозрения».

Музыка в спортзале играла просто замечательная. И совсем не попсовая «бум-бум-бум». А Вера всегда с насмешкой думала, что на дискотеках только всякий примитив крутят.

Да и вообще было все прекрасно. И огни, и украшения, и, самое главное, — общий настрой. Правда-правда! Вере он показался таким приподнятым, сказочным! И все ребята и девчонки вокруг были очень даже ничего — какие-то такие расслабленные, доброжелательные, не как обычно. А может, они всегда такими были?

Вера шла рядом с Глебом, который держал ее за руку — чтобы в толпе не потерять. Шла и улыбалась, глядя на всех, кто попадался на пути. Вот старшеклассники — парочками, вот девчонки и ребята из параллельных классов… Вера их всех много раз видела, но почему-то никогда не интересовалась, как их зовут. Мелькали лица «своих» — Яценко, Прожумайло, Лилечка, Катя Марысаева… А ведь девчонки даже не догадывались, как она им завидовала! Нет, Вера и сейчас им немножко завидует, конечно. Но уже не так — потому что зависть отпустила ее. А еще бы чуть-чуть — и она разъела бы ей душу.

А сейчас… Сейчас Вера улыбнулась и радостно помахала одноклассницам. Девчонки переглянулись… И помахали ей в ответ…

На дискотеке явно наступал какой-то важный момент. Что-то происходило на сцене-помосте, где потряхивала длинными волосами и дзенькала струнами гитар группа «Барбаросса». Потому что все ринулись туда. А Вера, погруженная в свои мысли, не прислушалась к объявлению ведущего. Так что на широком пространстве танцпола она осталась одна. Вернее, с Глебом, который продолжал держать ее за руку.

Вера думала про свою зависть. И про себя. Она смотрела в лицо Глеба и в который раз искала ответа на вопрос: «Неужели я правда нравлюсь ему такая, какая есть? Не модель, не красотка?» И видела — да. Действительно видела это на Глебовом лице — она ему нравится, правда. Чудо!

Так что сейчас Вера смогла честно и с облегчением признаться себе: все-таки Пряжкин ей самой не нравился совсем не потому, что он хулиган и двоечник. А Глеб нравится, потому что отличник. Нет. Глеб ей нравится, потому что сам по себе он — замечательный! Романтический такой. Прямо герой.

Вот.

Снова на Веру нахлынула волна светлой признательности Глебу, который поведал ей правду о самой себе. И волна любви ко всему реальному миру — ведь в нем тоже было хорошо!

— Вера! — Глеб взял ее за другую руку.

Вера очнулась.

— Давай потанцуем, — улыбнулся Глеб.

— Конечно! — ответила Вера.

Как все нормальные девушки, она положила руки ему на плечи. И они с Глебом закружились по залу. Вера не умела танцевать, не умел и Глеб. Но они кружились, кружились… И это было здорово! Вера улыбалась — ведь все происходило так, как она мечтала. Даже лучше — потому что на самом деле!

— Глеб, — сказала она, глядя в его радостные глаза, — а давай Денисова тоже в «Школу МЧС» запишем?

Глеб на секунду замер. Но танцевать не прекратил.

— Ну ты даешь, Вера Герасимова! — сказал он.

— Понимаешь, я хочу, чтобы у всех все было хорошо, — честно ответила Вера. — А Денисова жалко. Он мучается. И я его понимаю.

— А еще говоришь, что это я занимаюсь благотворительностью…

— Пусть он тоже научится чувствовать себя человеком! — с жаром произнесла Вера. — Знаешь, как это важно!

— Знаю, конечно, — ответил Глеб. — Мы пойдем туда завтра.

А музыка уже сменилась, но осталась такой же светлой и романтической. Глеб и Вера продолжали танцевать — и это было счастье. А для счастья нужно так много — и так мало…

Светлана Лубенец

День всех влюбленных

Ранее повесть «День всех влюбленных» выходила под названием «День святого Валентина»

Глава 1. Поцелуй меня!

— Неужели вы еще не поняли, что никакой любви на свете не существует?! — с большой иронией в голосе спросила двух своих подружек, сидящих на подоконнике школьного коридора, очень худая и долговязая девочка в джинсах, спортивной куртке и со светло-русыми волосами, небрежно забранными в хвост на затылке. — А семья как ячейка общества отмерла еще в прошлом столетии!

— Знаешь, Кэт, — обратилась к ней одна из подруг, черноволосая круглолицая симпатяга с задорно торчащим носиком, — семья тут ни при чем. Ракитина и не собирается заводить семью со Шмаевским. Им всего по четырнадцать. У нее к нему просто любовь — и все!

— Дура! У-у-у-у! — прорычала Кэт, сжав тонкими длинными пальцами виски. — Какая же ты дура, Ник! Захотелось Ракитиной поцеловаться со Шмаевским, и тут же это объявляется любовью! Одна пошлость и ничего больше! Животные инстинкты это, а не любовь!

— Не скажи, Катька! Шмаевский такими сумасшедшими глазами смотрит на Ракитину, прямо не могу! — не согласилась с ней вторая подруга, особа с модной рваной стрижкой. Она как-то печально качнула головой и с завистью проговорила: — Мне бы очень хотелось, чтобы относительно меня кто-нибудь проявлял такие же «животные инстинкты»!

— Во-первых, я запретила называть меня Катькой! — загнула один свой тонкий палец Кэт. И, загнув второй, добавила: — Во-вторых, ты, Бэт, такая же идиотка, как Ник! Естественно, что Шмаевский должен смотреть на Ракитину сумасшедшими глазами — ведь иначе она не догадается, что он собирается целоваться именно с ней! Это же просто, как дважды два!

— Скажешь, что тебе не хочется с кем-нибудь поцеловаться? — уставилась ей прямо в лицо та, которую назвали Бэт.

— Не родился еще такой, чтобы я захотела! — зло буркнула Кэт.

— А может, не родился еще такой, который захотел бы в тебя влюбиться? — ухмыльнулась Бэт.

Кэт презрительно улыбнулась и предложила:

— А хотите, завтра или… дня через два, не позже, вместо Ирки Ракитиной Шмаевский будет смотреть сумасшедшими глазами на меня?

— Ага! Держи карман шире! — бросила ей Ник, переглянулась с Бэт, и они одновременно спрыгнули с подоконника. — Кое-чем ты, наша любезная Кэт, не вышла!

— И чем же?

— Ну… чтобы не обижать тебя несимпатичным словом «рыло»… скажем — лицом!

— Знаю, что не красавица, — не обиделась Кэт и протянула девчонкам руку. — И все же, спорим!

— На что? — спросила Ник, а Бэт как-то странно напыжилась и почему-то покраснела.

— На то, что вы на этом же самом месте признаете меня правой: никакой любви нет, никогда не было и не будет!

— А как же Ромео и Джульетта, Анна Каренина и всякие другие люди из стихов, песен и фильмов? — перечислила Ник. — Как же быть, например, с песней «Я за тебя умру!»?

— Все эти трагедии — такие же сказочки, как про Мальвину с Буратино и Пьеро! Рассчитаны на безмозглых дур! А жалостные песенки вообще только для того, чтобы их петь и балдеть под красивую музыку. Слова в песнях, если хотите знать, совсем не главное! Вот вы слушаете западных исполнителей, ни слова не понимаете и — ничего! Так что я вам клянусь: через два дня Шмаевский и думать забудет про Ракитину! Мы будем с ним целоваться в темном углу у спортивного зала, а вы будете наблюдать за этим процессом из окна девчоночьей раздевалки! Спорим?!

— Так окно ж замазано, чтобы парни не подглядывали! — сказала Бэт.

— Ой! Ну неужели вас всему учить надо! — поморщилась Кэт. — Там такая дырень процарапана. Захотите — увидите! Последний раз предлагаю: спорим?!

Первой на руку Кэт положила свою ладонь черноволосая Ник, а следом за ней и Бэт, аккуратно поправив перед этим перья волос на собственном лбу.

— Спорим, — согласилась Ник. — Только если ты проиграешь, снова станешь просто Катькой Прокофьевой, Бэт — Танькой Бетаевой, а я — Вероникой Уткиной. И никаких больше Кэт, Бэт и Ник!

— Согласна! — весело крикнула Кэт и другой рукой разбила сцепленные руки.

По пути к дому Кэт обдумывала, когда и как лучше всего начать атаку на Руслана Шмаевского. Конечно, Ирка Ракитина красавица: синеглазая длинноволосая блондинка. Ей самое место на подиуме — демонстрировать сногсшибательные модели одежды. На нее не один Руслан смотрит. Все парни их школы таращат на Ирку глаза, как ненормальные.

Конечно, внешне она, Кэт, до Ирки недотягивает, зато в сто раз умнее этой пушистой игрушечной болонки. Когда Шмаевский перестанет на Ирку глупо смотреть, а наконец возьмет да и подвалит, Ракитина, конечно же, будет кривляться и изображать недотрогу, а Кэт не станет. К чему? Ей не нужны все эти томные взгляды и клятвенные заверения в пламенных чувствах. Никаких пламенных чувств не существует. Одна говорильня. Она, Кэт, сразу перейдет к делу. Вряд ли Шмаевский станет сопротивляться. Он не дурак, чтобы отказываться от того, что от Ракитиной, возможно, еще не скоро получит.

Перед дверями собственной квартиры Кэт решила, что она на правильном пути, удовлетворенно кивнула, будто кто-нибудь мог ее видеть, и повернула ключ в замке.

В лицо Кэт удушливой волной ударил тяжелый воздух. Она поморщилась и, не раздеваясь, заглянула в кухню. Мать, завернувшись в несвежий халат, по-прежнему сидела на табуретке и курила, будто с самого утра никуда не выходила. Кэт подошла к ней, вытащила из пальцев сигарету, раздавила ее в блюдечке из-под своей любимой розовой чашки с кошкой и сказала:

— Сколько можно! Не продохнуть от твоего курева! Хоть беги из дома, честное слово! Неужели тебе в детстве не рассказывали, что капля никотина мгновенно убивает лошадь?

Мать ничего не ответила, пропустив «каплю никотина» мимо ушей, только еще плотнее запахнула на себе халат. Кэт раскрыла настежь форточку и спросила:

— Что, с утра так и сидишь?

— Нет, я была на собеседовании, — равнодушно отозвалась плохо причесанная женщина с размазанной по щеке совершенно не идущей ей сливовой помадой.

— И что?

— Ничего. Все то же.

— Не взяли?

— Не взяли.

— Да кто ж тебя возьмет?! — крикнула ей Кэт. — Ты посмотри на себя в зеркало! Настоящее чучело! И помада у тебя — гадкая! А прическа — вообще кошмар! Любой нормальный работодатель испугается! И табаком от тебя несет за версту, как от нашего школьного охранника. Так он хоть…

Кэт не закончила, потому что мать уронила голову на стол и заплакала.

— Ну… мам… ну не надо… — Девочка плюхнулась перед матерью на колени и прижалась лицом к ее теплому боку. — Я же не для того все это говорю, чтобы обидеть… Просто тебе надо перестроиться… Снять наконец этот халат. Я его ненавижу и… скоро сама выброшу в мусоропровод! Дома тоже можно ходить в чем-нибудь приличном. У тебя же есть голубая кофточка. Она хоть и не новая, но тебе идет. С бежевыми брюками будет в самый раз. И еще надо купить косметику получше… духи… А курить надо перестать, потому что… во-первых, вредно… а во-вторых… В общем, я читала, что многие фирмы нанимают на работу только некурящих! А у тебя такая замечательная специальность! Юристы везде нужны!

Мать оторвала голову от стола, обняла дочь и, всхлипывая, сказала:

— Не могу я, Катька! Мне жить не хочется, не то что на работу наниматься… Как-то все безразлично…

— Да? — отстранилась от нее Кэт. — А я тебе тоже безразлична? Может, мне бросить школу и идти в какие-нибудь уборщицы или продавщицы трусов на рынке, потому что на большее я пока не гожусь?

— Ну что ты такое говоришь, Катя? — Мать погладила девочку по голове и опять прижала ее к себе. — Я возьму себя в руки, вот увидишь! Не вздумай бросать школу! Я… я постараюсь… У меня действительно хорошая специальность… Меня скоро возьмут на работу… Как же они смогут меня не взять…

После кое-как сварганенного собственными руками жалкого обеда, состоящего из макарон и яичницы, Кэт села за уроки. Она всегда неплохо училась, но после приключившегося с матерью стала готовить уроки чуть ли не с остервенением. В этой жизни для женщины образование значит очень много. Чтобы не зависеть от мужчин, нужно получить востребованную обществом специальность, которая будет приносить хорошие деньги. Вот у матери специальность отличная — юрист широкого профиля. Если она наконец возьмет себя в руки, то ее обязательно примут на работу. А еще экономисты тоже везде нужны и менеджеры. Вообще-то Кэт хотелось бы стать детским врачом, но у них очень маленькая зарплата. Наверно, придется идти в юристы или менеджеры. А чтобы поступить в престижный институт, нужно хорошо учиться в школе. И Кэт изо всех сил налегала абсолютно на все предметы. Кто знает, как повернется жизнь и что ей больше всего пригодится в дальнейшем.

Девочка вздохнула, решительно отбросила от себя все мысли, не касающиеся уроков, и углубилась в алгебраические примеры. Разговор со Шмаевским подождет до вечера. Никуда Русланчик не денется… хотя подумать о нем все-таки немножко можно. Кэт остановилась на середине примера и представила себе Шмаевского. Вообще-то он ничего, симпатичный. Кареглазый. С такими смешными прямыми ресницами. И главное, высокий. Вполне дотягивает до ее ста семидесяти. Они с ним будут неплохо смотреться. Главное, чтобы Руслан не сорвался с крючка. А собственно, почему бы ему сорваться? Вот ее, Кэт, собственный папаша не сорвался же. Как только к ним первый раз в гости приехала двоюродная сестра матери из Ярославля, так он сразу и попался на ее крючок. Кэт сама слышала, как примитивно тетя Лариса его завлекала. Она всего-то и сказала: «Саша, поцелуй меня», и отец все — спекся. Даже не подумал о том, что Кэт могла их видеть и слышать. В общем, противно вспоминать.

После их отъезда в Ярославль мать будто подменили. Она целыми днями лежала на диване лицом к стене и даже перестала ходить на службу в юридическую консультацию. Разумеется, ее уволили, и она никак не может найти себе другую работу. Из цветущей женщины она превратилась в странное болезненное существо, не выпускающее изо рта сигарету и не вылезающее из халата. Кто такую на работу возьмет? Конечно же, никто! Ну ничего! Погодите, господа мужчины! Кэт еще отомстит вам за мать! И Русланчик Шмаевский, кареглазый красавчик, будет в этом списке первым! И все! И достаточно об этом думать! Стоит немедленно же вернуться к алгебре!

Покончив с уроками, Кэт начала собираться на свидание со Шмаевским. Он, конечно, еще не знает, что оно у него сегодня состоится. Но это ничего. Надо постараться мальчика не разочаровать. Кэт не станет надевать свою дутую черную куртку с капюшоном. У нее есть кое-что и получше. Например, новая дубленка с красивым блестящим воротником и маленькая аккуратная шапочка из такого же меха. Она их еще ни разу не надевала, потому что это был подарок отца. Счастливая Кэт как раз крутилась дома перед зеркалом в новом зимнем прикиде, когда приехала тетя Лариса.

Нет, пожалуй, не стоит надевать дубленку! Во-первых, она навевает нехорошие воспоминания, а во-вторых, чего так стараться для какого-то Шмаевского! Тетя Лариса в момент роковой просьбы о поцелуе вообще была в домашнем халате в цветочек. Точно! Нечего с ними церемониться! Она пойдет к Руслану в черной куртке и надвинутой на самые глаза серой вязаной шапчонке! Дело вовсе не в одежде!

Кэт бросила в зеркало последний взгляд, осталась довольна стальным блеском собственных серых глаз, крикнула из прихожей:

— Ма! Я погуляю! — и выскочила за дверь.

Шмаевский жил в доме напротив. Кэт перебежала дорогу, шмыгнула в подъезд, а потом и в лифт. Когда она вышла на площадку девятого этажа, у нее почему-то задрожали колени. Что за ерунда? Она же не кукольная Ирка Ракитина! Ей не нужны любовные признания, охи да ахи. У нее серьезное дело! Она должна доказать себе, а главное, подругам, что все мужчины не стоят ни одного самого маленького женского мизинца. Все они жалкие марионетки, которыми управляют хитрые и сильные женщины. А те дамочки, которые слабые, лежат месяцами лицом к стене и курят сигарету за сигаретой, так что другим не продохнуть. Кэт не из таких! Она стукнула кулаком по стене, собралась с духом и нажала кнопку звонка. Через некоторое время дверь открыл сам Руслан Шмаевский.

— Катя? — изумился одноклассник.

— Кэт, — поправила его одноклассница.

— Кстати, почему Кэт? Я давно хотел спросить.

— Мне так нравится. Коротко и не слюняво.

— А-а-а-а… — протянул Руслан, потом посмотрел ей в глаза и сказал: — Я слушаю тебя, Кэт! Весь внимание!

— Ты не мог бы на минуточку выйти на лестницу? — спросила она.

— Ну… я вообще-то уже практически вышел, — улыбнулся Шмаевский и слегка прикрыл за своей спиной дверь, продолжая придерживать ее рукой.

Он смотрел на Кэт так внимательно и спокойно, что она поняла: вариант тети Ларисы «Поцелуй меня, Руслан» здесь не пройдет. Надо самой брать быка за рога, то есть инициативу в свои руки. Кэт быстро приблизилась к Шмаевскому почти вплотную, положила руки ему на плечи и поцеловала в губы. От неожиданности он отшатнулся и даже ударился затылком о дверь, которая тут же захлопнулась. Руслан оглянулся, подергал дверь за ручку и, скривившись, сказал:

— Ну и что теперь делать? — Он окинул взглядом домашние шлепанцы на босу ногу. — Как я теперь попаду домой?

— И это все, что тебя сейчас волнует? — презрительно улыбнувшись, спросила Кэт.

— Это меня действительно волнует, потому что отец приедет только к утру, а мой ключ остался в квартире.

— И больше ничего тебя не взволновало?

— Если ты про то… что сейчас сделала… то меня это удивило.

— И все?

— Слушай, Катя… то есть Кэт… а тебе-то чего хотелось бы?

Кэт не знала, что и сказать. Она была уверена, что после ее поцелуя Шмаевский просто обязан заключить ее в свои объятия, как отец тетю Ларису, а завтра утром они должны бы пойти с Русланом в школу за ручку, как шли по двору на ярославский поезд все те же отец и тетя Лариса. А после того, как Кэт со Шмаевским поцелуются на глазах у Ник с Бэт возле раздевалки спортивного зала, они втроем вдоволь над ним похохочут.

— Я… я не знаю… — честно призналась она. — Мне казалось, что ты должен как-то по-другому среагировать…

— Кто его знает, может, и среагировал бы по-другому, если бы не дверь.

Руслан опять отвернулся от Кати и потряс дверь за ручку.

— Я в самом деле не знаю, что мне теперь делать, — сказал он, а потом, опять обернувшись к Кэт, спросил: — Слушай, у тебя есть мобильник? Я бы отцу позвонил… У них там в фирме какой-то аврал. Отец сказал, что вернется очень поздно, то есть рано… ну, в общем, к утру. Но, может, он все же сможет вырваться на часик домой… Не ночевать же мне на лестнице в одной футболке и шлепанцах!

— У меня нет мобильника. Но я могу сбегать домой и позвонить твоему отцу с домашнего телефона. Хочешь? Или пойдем со мной… Позвонишь от нас. Ты же знаешь, я живу напротив. Два шага всего… Не успеешь замерзнуть. Пошли!

— Н-нет… — покачав головой, не согласился Руслан. — Придется от соседей. — И он подошел к обитой лакированной вагонкой двери.

— Я подожду, а то мало ли чего! — крикнула Кэт, когда Руслан уже почти скрылся за дверями квартиры напротив.

Она подошла к окну и села на подоконник, размышляя о том, что события разворачиваются совершенно не в том ключе. Дурацкая дверь! Если бы не она, то все получилось бы, как Кэт и хотела. А теперь что? Может, снова поцеловать? Нет! Элемента неожиданности уже не будет. Объект подготовлен и, возможно, уже вооружен против нее. Вот незадача! Что же делать?

Шмаевский отсутствовал недолго. Он вышел из чужой квартиры, рассыпаясь в благодарностях и приговаривая:

— Нет-нет… спасибо… Я его тут подожду… да-да… не волнуйтесь… я не замерзну…

Когда сердобольные соседи все же захлопнули дверь своей квартиры, Руслан подошел к Кэт и уселся рядом с ней. Из спортивных брюк смешно высунулись голые ноги в кожаных шлепанцах.

— Ну? — спросила его Кэт. — Что сказал отец?

— Сказал, что приедет. Орал ужасно: мол, я безответственный и все такое…

— А ты сказал, что не виноват?

— Нет, конечно.

— Почему?

— А как ты себе это представляешь? Я должен был рассказать, что ко мне пришла Катя Прокофьева и… — Руслан замолчал.

— Ну… ты мог бы сказать, что я пришла за какой-нибудь тетрадью, а дверь… сама… нечаянно… С кем не бывает?

— Но ты ведь не за тетрадью… — проговорил Руслан и поднял на одноклассницу глаза.

— Не за тетрадью… — эхом повторила Кэт, не отводя от него своих глаз.

— А зачем?

— Ты же уже знаешь зачем…

— Мне все равно непонятно… — пожал плечами Руслан. — Я никогда не замечал, чтобы ты…

— А что ты вообще замечаешь, кроме Ракитиной? — перебила его Кэт.

— При чем тут Ракитина?

— Ну ты же… от нее без ума!

— С чего ты взяла?

— Все это знают!

— Ну и дураки!

— Если так, то… — Кэт не отрывала своих глаз от Руслановых. — Ты можешь… меня поцеловать?

Шмаевский опустил голову и промолчал.

— Слабо, да? — презрительно спросила она.

— Слабость тут ни при чем. Чтобы поцеловать, надо… — и он опять замолчал.

— Ну и? Что же такое особенное надо?

Руслан спрыгнул с подоконника и встал перед девочкой.

— Надо влюбиться как минимум, — сказал он.

Кэт расхохоталась.

— Ой, не могу-у-у… — заливалась она. — Влюбиться… И ты туда же! Неужели тоже веришь в Ромео с Джульеттой? Какая там любовь? Где ты ее видел, эту любовь! Ее не существует, понял! Сказки для детей младшего возраста!

— Ну… тогда, может быть, тебе стоит сходить к Мишке Ушакову? — очень серьезно предложил Шмаевский.

— Зачем… к Ушакову? — удивилась Кэт.

— Раз любви не существует, то какая разница, кто тебя поцелует? Я думаю, Мишка согласится. Он как раз сейчас дома. Перед твоим приходом звонил. Ему никак задачу по физике не решить. Ты могла бы ему помочь, а он бы тебя поцеловал… в качестве бартера.

— Дурак! — бросила ему Кэт, тоже спрыгнула с подоконника и побежала вниз по лестнице, забыв про лифт.

— Странно, конечно, но Шмаевский почему-то сегодня целый день смотрит не на Ракитину, а на тебя, Кэт, — сказала Ник, откусывая от только что купленной в буфете булочки. — Как ты успела его так быстро обработать и, главное, когда? Мы же только вчера поспорили!

— Ничего я не успела, — отмахнулась от нее подруга. — И вообще, что-то мне расхотелось с ним целоваться. Пусть с ним целуется Ракитина!

— Ничего себе! — возмутилась Бэт. — У тебя семь пятниц на неделе! Не значит ли это, что ты признаешь себя проигравшей и мы можем опять называть тебя Катькой?

— Ну уж нет! — зло сверкнула глазами Кэт. — Вы можете зваться Танькой и Вероникой… Как хотите… А я все равно останусь Кэт!

— А как насчет любви? — спросила Бэт и откусила кусок от булочки Ник. — Любовь-то есть на свете или нет?

— Разумеется, нет, — еще злее ответила Кэт и выбежала из столовой.

Ник и Бэт в удивлении смогли только пожать плечами.

Глава 2. Ничего хорошего в этих поцелуях нет!

В тот момент, когда русачка и одновременно классная руководительница Нина Владимировна (в просторечье Нинуля) завела бесконечную песнь про предстоящий выпускной экзамен, Руслан Шмаевский почему-то опять вспомнил Катю Прокофьеву — Кэт… Нашлась тоже Кэт! Обыкновенная русская Катька! Нос — торчком, желтенькие веснушки, светленькие волосишки. Да еще и сутулится вечно, будто стесняется своего роста. И с чего бы? Сейчас в моде высокие и тощие. Руслан бросил на одноклассницу быстрый взгляд. Вот и сейчас она сидит за партой сгорбленная и какая-то поникшая. Светлый хвост волос и тот висит жалкой метелкой. А еще целоваться лезет! Интересно, зачем? Шмаевский вспомнил легкое прикосновение девичьих губ и поежился. Все-таки странное было ощущение… Запоминающееся…

Вообще-то ему плевать на девчонок. Жалкие, безмозглые создания. На уме одни шмотки, помада и песенки про любовь. Дуры. Конечно, ему нравится смотреть на Ирку Ракитину. Она красивая. Волосы такие пышные и будто золотые… не то что жалкий хвост у некоторых. Но он смотрит на Ирку просто так, как смотрел бы в музее на красивый портрет.

Шмаевский повернул голову в сторону Ракитиной. Да, она самая настоящая красавица… Такой нежный профиль… Почувствовав его взгляд, Ира обернулась, радостно улыбнулась, и все ее очарование разом исчезло. До чего же у нее все-таки глупое и какое-то чересчур блестящее лицо. Мажется, наверное, чем-нибудь, чтобы блестело. Будто заняться больше нечем. Вот ему, Руслану, абсолютно все равно, чем она там намазана. А мокрые лиловые губы вообще раздражают. Он представил, как этими блестящими губами Ира целует его, и они склеиваются с Ракитиной намертво — так, что никто не может отодрать. Руслан невольно улыбнулся. Ира подумала, что он улыбается ей, и ее лицо приобрело еще более глупое выражение. Шмаевский, скривившись, отвернулся к окну, за которым крупными хлопьями медленно падал снег. Вот бы сейчас на улицу!

А Катька-то какова! То с поцелуями лезла, а то даже не обернется. И мимо проходит с таким лицом, будто ничего между ними и не было. Хотя… Можно считать, что ничего и не было. Подумаешь, прикоснулась губами! Судя по всему, это ничего для нее не значит. Может, на спор сделала? А может быть, у них с подружками какая-нибудь идиотская игра была, и Катька проиграла… Но тогда эти ее дурочки, Ник и Бэт, должны были бы при их поцелуе присутствовать, чтобы удостовериться. Может, они за трубой мусоропровода прятались? Если так, то ему нечего стыдиться. Он вел себя достойно, ответно целоваться не полез. Так что об этом пора забыть и никогда больше не вспоминать.

Из школы Руслан Шмаевский шел вместе со своим другом Мишкой Ушаковым. Они довольно долго болтали о гонках «Формулы-1» и о братьях Шумахерах, а потом Руслан вдруг спросил:

— Миха, а ты когда-нибудь целовался с девчонкой?

Ушаков сначала посмотрел на него с удивлением, но потом мгновенно перестроился и с видом очень уставшего от поцелуев человека ответил:

— Да было дело…

— Когда?

— Этим летом в оздоровительном лагере, куда меня мамаша засунула, чтобы я в городе, как она выразилась, не пустился во все тяжкие.

— Ну и как?

— В лагере-то? Да паршиво было, я тебе скажу. Скукотища…

— Да я не про то, — оборвал его Руслан. — Целовался-то с кем? Она какая была? Красивая?

— Девчонка-то? Если честно, то… не очень…

— А чего тогда целовался?

— Вечер такой был… теплый, какими-то цветами пахло… И вообще, все целовались, а я что, хуже других?

— Вот я и спрашиваю, раз уж ты не хуже… тебе как? Понравилось?

— Целоваться-то?

— Слышь, Мишка, а ты можешь не переспрашивать, а сразу отвечать на поставленный вопрос? — рассердился Руслан.

— А ты чего такой нервный? — продолжал уклоняться от ответа Ушаков. — Влюбился, что ли?

— Ничего я не влюбился! — уже с раздражением ответил Шмаевский.

— Ага! Как же! Так я тебе и поверил! Я же вижу, как ты на Ирку Ракитину пялишься!

— Я? Пялюсь? С чего ты взял?

— Да все знают, что ты на Ирку запал. Она сама девчонкам говорила, что ты на нее все время смотришь.

— А ты слышал?

— Представь, слышал! Я рядом с девчонками винегрет в столовке ел. Так Ирка и не думала меня стесняться.

— Дура она! — на всю улицу крикнул Шмаевский.

— Полностью с тобой солидарен! — согласился Мишка. — Только незачем так кричать. Я тебя отлично слышу.

— Он, видите ли, слышит! — продолжал злиться Руслан. — А ты не мог этой Ирке вывалить на голову свой винегрет, чтобы она чушь-то не несла?

— Много чести ей было бы! Я винегрет на свои кровные денежки покупал! И потом, она говорила чистую правду! Она же не врала, что ты ей в любви объяснялся или там… целовался с ней. Она говорила только, что ты на нее смотришь! А это так и есть!

— Так я почему смотрю-то, ты знаешь?

— Догадываюсь.

— Ну?!!

— Я уже говорил, что ты, скорее всего, в нее влюбился. И от друга, между прочим, глупо это скрывать!

Шмаевский прижал Ушакова к стене дома, мимо которого они проходили, и зашипел ему в ухо:

— Ну, Миха! Ты меня достал! Последний раз говорю тебе, что я не влюбился! Ракитина просто красивая девчонка, а на красивых всегда приятно смотреть! Разве не так?

— Допустим. А зачем тогда ты про поцелуи интересовался?

— А почему ты мне так и не ответил?

Ушаков вырвался из рук Руслана, поправил сбившуюся на бок куртку и укоризненно сказал:

— Да я-то как раз тебе все, как на духу! Если уж целовался, так сразу прямо и признался.

— И это называется признался? Я тебя именно как друга спросил, понравилось ли тебе, а ты что? Какими-то нелепыми встречными вопросами стал отвлекать!

— Знаешь, Руслан, если честно, то слишком много разговоров про эти поцелуи. А на самом деле… В общем, ничего хорошего. У этой Тамарки… ну… из лагеря, губы были такие… знаешь, как мыло… И, представляешь, жарища, а она, как лягушка, холодная! Бррр!

— Ну… не все же, наверное, как лягушки…

— Может, и не все. Но не термометр же им ставить. Это, видно, кому как повезет. Мне вот не повезло. И все-таки… — Ушаков исподлобья оглядел приятеля. — Если не Ирка Ракитина, то кто?

— В каком смысле?

— Ну… с кем ты собрался целоваться?

— Ни с кем… Это я так… Пока только теоретически…

— А-а-а… Ну-ну! — явно обиделся Мишка. — Не хочешь говорить — не надо! Перебьемся! — И он решительно зашагал в противоположную сторону.

Руслан Шмаевский в замешательстве остановился. Нет, Катькины губы не были похожими на мыло. Они были теплыми и легкими, как… Впрочем, о чем это он?! Да плевать на то, какие губы у этой ненормальной Кэт! И на Ирку Ракитину тоже! Чтобы он на нее еще раз когда-нибудь посмотрел! Не дождется! Вот уж у нее губы напомажены точно до мыльного привкуса! И из-за этих мыльных дур он сейчас практически поссорился со своим самым верным другом! Это неправильно! Разве какие-то девчонки стоят его дружбы с Ушаковым! Да они с ним с самого детского сада…

— Э-э-э! Мишка! — крикнул он другу. — Погоди! Я же совсем не то…

Поскольку Ушаков даже не обернулся, Руслан бросился его догонять.

— Ну, не злись, Миха! — Шмаевский остановил Мишку, схватив за рукав куртки. — Еще не хватало, чтобы мы из-за девчонок ссорились!

— Так я почему злюсь, — сразу пошел на мировую Ушаков. — Потому что я и сам хотел с тобой об этом поговорить, а ты скрытничаешь!

— Ничего я не скрытничаю. Я же сказал, что рассуждал пока чисто теоретически, потому что возраст… как бы уже подходящий… а опыта в этом деле нет…

— Так вот и я про то! — горячо заговорил Мишка. — Понимаешь, меня, собственно говоря, лягушачьи Тамаркины поцелуи только и останавливают!

— В каком смысле? — Руслан от неожиданности даже встал столбом посреди улицы.

— Да понимаешь, мне девочка одна… ну… из нашего класса нравится… — Ушаков потащил Руслана за собой. — А как вспомню Тамарку, так прямо тошнит. Представляешь?!

Шмаевский почему-то решил, что Мишке непременно должна понравиться Катя Прокофьева, и он настроился на то, чтобы уверить его, что Катя еще похуже Тамарки будет.

— И что же это за девочка? — осторожно спросил он.

— Вот… только тебе… как другу… — начал Мишка и с недоверием оглядел Руслана.

— Да ты что, думаешь, я кому-нибудь растреплю? — удивился Шмаевский.

— Дай слово, что никому! — зачем-то попросил Ушаков.

— Кончай, Миха! — возмутился Руслан. — Я могу подумать, что ты во мне сомневаешься!

— Ну ладно… Гляди у меня! В общем, так: мне нравится… Вероника Уткина…

Шмаевский облегченно вздохнул, потому что понял: кривить душой на предмет Прокофьевой ему не придется. Он и сам не знал, почему так обрадовался, что Мишка не претендует на эту ненормальную Кэт. И какое ему до нее дело?

— Ну! И почему так странно реагируешь? — подошла очередь удивляться Ушакову.

— Как странно?

— Чего это ты развздыхался? — угрюмо спросил его Мишка. — Тоже на нее заришься?

— Нет, что ты! Это я просто так вздохнул… неконтролируемо!

— Ну гляди! — опять неизвестно зачем пригрозил Ушаков.

— И что ты собираешься делать? — спросил Руслан.

— Так вот в этом-то весь вопрос! Хотел куда-нибудь пригласить Веронику, а как вспомню Тамарку — прямо с души воротит!

— Так, может, не вспоминать?

— Это тоже, знаешь ли, неконтролируемо получается!

— Ну тогда, может, не целоваться? Хотя бы временно… пока Тамарка совсем не исчезнет из памяти?

— А что? Это вариант! — обрадовался Мишка. — Слушай, а может, мне прямо сейчас взять и пригласить ее куда-нибудь?

— Возьми и пригласи!

— Легко сказать, пригласи! А если она вдруг не согласится?

— Чего бы ей не согласиться? Ты у нас парень видный!

— Да? Ты так думаешь?

— Ну хватит, Миха, без конца задавать ненужные вопросы и увиливать! Решил пригласить, так иди и приглашай!

— Ты не злись, но я еще один вопрос все же тебе задам, как другу! А куда бы мне ее пригласить?

— Откуда я знаю! Я ни разу никого не приглашал.

— Ну а вот если бы пришлось, то куда? Можешь ты порассуждать… опять же… чисто теоретически?

— Могу. Сейчас погода хорошая. Тихая. И снег так красиво падает. Пригласи ее прогуляться по Питеру.

— А что? Дело говоришь! — обрадовался Ушаков. — Не зря я все-таки тебя спросил! Ну… так я пошел?

— Валяй! — согласился Руслан.

Мишка рванул к дому Вероники Уткиной, а Шмаевский в совершенно растревоженном состоянии поплелся к своему дому. И чего это он так испугался за Катьку Прокофьеву? Да разве она может кому-нибудь понравиться? Совершенно бесцветная и неинтересная женская особь!

Вечером Руслан не выдержал, позвонил Мишке и спросил:

— Ну как?

— Что именно? — снисходительно спросил его Ушаков.

— Кончай прикидываться! Прекрасно знаешь, о чем я спрашиваю! — рассердился Руслан.

— Если ты про Веронику, то крепость сдалась, практически без боя!

— Да ну?

— Вот тебе и «да ну»! Представляешь, почти сразу согласилась со мной встречаться. Так… для виду только поломалась немного.

— И что? Вы гуляли?

— Разумеется, мы гуляли, Руслик! — Мишка опять сказал это так устало, будто они не по Петербургу бродили, а совершили восхождение по меньшей мере на Эверест. — В общем, если ты задумаешь что-нибудь в этом же роде, обещаю тебе любую консультацию!

— Да я пока как-то…

— Ну и зря! — перебил его Мишка. — Вот если бы ты запал на ее подругу, то мы могли бы гулять вчетвером! Здорово, между прочим, было бы!

— Кого ты имеешь в виду? — спросил Руслан, и в памяти опять всплыл довольно-таки неказистый образ Прокофьевой.

— Ясно, что не Катьку, — ответил Ушаков. — Кому она может понравиться? А вот Танька Бетаева ничего! Очень тебе рекомендую! У нее так височки выстрижены! Класс!

— Ну ты даешь! — восхитился Руслан. — Какие слова знаешь!

— С девчонками поведешься — еще не то узнаешь! — сказал Мишка.

Глава 3. От добра добра не ищут

— Поскольку меньше чем через месяц будет День влюбленных, который всей школе так понравилось отмечать, то предлагаю подготовить к традиционному концерту для родителей несколько сцен из «Евгения Онегина» и стихи о любви, — сказала Нинуля в самом начале урока литературы.

— Тоже Пушкина? — спросила Ник, то есть Вероника Уткина.

— Необязательно. Выберите стихи того поэта, который вам больше нравится. Только мне сначала покажите, а то сейчас в книгах можно найти такое…

— Это какое же «такое»? — выкрикнул Мишка Ушаков.

— Сами знаете какое, — не стала уточнять Нинуля.

— А если я, например, терпеть не могу все эти стишки? — не унимался Ушаков.

— Не отрывай время от урока, Михаил, — поморщилась Нинуля. — У меня и в мыслях нет предлагать тебе читать стихи со сцены.

Это Ушакову почему-то тоже не понравилось.

— То есть вы считаете, что я не в состоянии?

— Да, Миша, я так считаю. И думаю, что не я одна. Все знают, как ты завываешь, когда читаешь стихи наизусть.

— Это я-то завываю?!

— Еще как завываешь! Прямо противно! — подхватила Ира Ракитина и тут же обратилась к учительнице: — А кто будет Татьяной?

— Ну конечно, не ты! — опять встрял Ушаков.

— Это почему же? — обернулась к нему Ракитина, презрительно сузив свои красивые голубые глаза.

— Да потому, что ты — вылитая Ольга! «Кругла, красна лицом она, как эта глупая луна на этом глупом небосклоне»!

— Идиот! — бросила ему Ира и отвернулась.

— На себя посмотри! — ответил Мишка и без всякой паузы обратился к Нинуле: — Нина Владимировна! Я хочу быть Онегиным, потому что эта особа… — и он резко выбросил руку в сторону Ракитиной. — …меня так достала, прямо сил нет терпеть. Я ей так монолог вжарю, мало не покажется!

— Брось, Миха, у тебя не получится. Вспомни свое «Вон из Москвы, сюда я больше не ездок!» — заметил Шмаевский. — Все хохотали до слез. Бедный Грибоедов еще раз умер бы, если бы услышал!

— Ты, что ли, на Онегина претендуешь? — сразу надувшись, спросил его Мишка. — Еще друг называется!

— Не-е-е… — протянул Руслан. — Я пас…

— И напрасно, — обратилась к нему Нинуля. — У тебя и внешность подходящая, и читаешь ты неплохо.

Весь класс мигом обернулся к последней парте, где сидел Шмаевский. Он покраснел от такого повышенного внимания к собственной персоне и опять отрицательно помотал головой:

— Н-нет… Это не для меня… Если бы в классе, то еще туда-сюда, а со сцены… В общем, не буду я, Нина Владимировна…

— Ладно, мы еще с тобой поговорим на эту тему отдельно, а сейчас запишите названия стихов Пушкина, которые могут вам пригодиться к чтению со сцены. Заодно запишите названия и нескольких стихов Лермонтова. Он у нас следующий по программе, и стихи о любви у него тоже прекрасные. Кстати! — Учительница с улыбкой посмотрела на Ушакова. — Мне кажется, Миша, что как раз ты сможешь подобрать себе что-то из Лермонтова. У него есть стихи, направленные против прекрасного пола. Тебе подойдет! Они даже с твоими особыми интонациями пройдут!

— Дались вам мои интонации… не хуже, чем у других, между прочим… — пробурчал Ушаков и склонился к тетради.

Кэт записывала названия стихов о любви и наливалась злостью. Все сошли с ума! День влюбленных! Пошлость такая! В прошлом году вся школа была залеплена розовыми и красными сердцами, завешана надувными шарами и всякими блестками, как на Новый год. Все шушукались по углам и писали друг другу идиотские любовные записочки. Кэт тогда ушла сразу с первого же урока, сославшись на головную боль. Ей противно было смотреть на всеобщее помешательство. А сейчас она уже абсолютно точно знает, что все это ложь: слюнявые признания и клятвы. Они живы только до тех пор, пока кто-нибудь другой не скажет: «Поцелуй меня». И тогда все! Любви конец, прости-прощай… Конечно, Шмаевский повел себя нетипично, но во всем виновата захлопнувшаяся дверь. Если бы не дверь, то он сейчас бегал бы за ней, как привязанный, а она выдавала бы ему поцелуи порционно, чтобы не привык и всегда о них мечтал. И все бы над ним подхихикивали, как сегодня над Ушаковым. Тоже Онегин выискался, рыжий и веснушчатый! Вот Шмаевский действительно подходит внешне: высокий, черноволосый… И лицо у него приятное… особенно глаза. Кэт хорошо их рассмотрела на лестнице. Они такие коричневые… прямо как шоколадные… А губы такие…

Кэт выпрямилась и даже перестала записывать за Нинулей. Что за ерунда! Ей плевать на то, какие у Шмаевского глаза и губы! Ее этим не купишь! И этот пушкинский Онегин тоже хорош! Деревенская девушка его наверняка бы компрометировала, и потому он ею пренебрег, а когда она стала признанной царицей Петербурга — сразу тут как тут! Зря только Татьяна перед ним разнюнилась: «Я вас люблю, к чему лукавить…» Могла бы назло ему сказать: «Мне теперь нет до вас никакого дела!»

По сути, Шмаевский тоже пренебрег ею, Кэт, как Онегин Татьяной. Вот бы стать красавицей, хотя бы как Ракитина! Русланчик тогда приполз бы на коленях, как миленький, а она сказала бы ему: «Пошел вон!» Пусть бы знал! А Ленский вообще ненормальный! Собственник! Рабовладелец! Подумаешь, его невеста потанцевала с другим и пококетничала слегка! И что такого! Она же не целовалась с ним! В общем, все эти стишки, названия которых Нинуля диктует, туфта и ложь! Наверное, придется и на этот День влюбленных заболеть…

Когда Кэт вернулась домой, то вместо прогорклого застоявшегося запаха никотина ее встретил сдобный пирожный дух. Навстречу ей из кухни выбежала веселая румяная мать. Кэт побоялась даже спросить ее о чем-нибудь, но она начала сама:

— Все в порядке, Катюшка! Я нашла работу! Они как раз искали юриста, а тут вдруг я! Мне пришлось помочь им составить один документ, и меня сразу взяли! Завтра уже выхожу! Раздевайся быстрей! Я на радостях пирогов напекла! Твоих любимых! С капустой!

— Ур-р-ра-а-а! — крикнула Кэт и бросилась матери на шею.

Они несколько минут постояли обнявшись, а потом Кэт спросила:

— Ма! А как там с куревом?

Наталья Николаевна слегка оттолкнула от себя дочь и смущенно произнесла:

— Далось тебе мое курево… Там разрешается, в специально отведенных для этого местах…

— Ма! А может, ты бросишь, а? Ну что это за женщина-юрист, от которой несет, как от мужчины! Вдруг это клиентам не понравится, и тебя снова уволят?

— Катька! Я не буду работать с клиентами! Это же не консультация! Это фирма по изготовлению и продаже лакокрасочных материалов. Я просто буду оформлять специальные документы… ну… и разное другое. У меня в основном будет работа с бумагами, а не с людьми.

— И все равно! Ма! Я ненавижу этот запах! Меня от него тошнит! И сразу все… плохое вспоминается… Честное слово, только забудешь про все наши несчастья, только чему-нибудь обрадуешься, а домой придешь, и сразу вместе с этим дымом тоска накатывает!

Наталья Николаевна виновато посмотрела на дочь и тихо сказала:

— Ты, наверное, права, Кать… Но сразу трудно… ты же знаешь…

— А ты постепенно… Я еще потерплю, только ты начни потихоньку отвыкать, ладно?

— Ладно… Мой руки! Пироги стынут!

— Ну, что нового в школе? — спросила Наталья Николаевна, улыбаясь тому, как дочь жадно запихивала в себя пирог за пирогом.

— Ма! — удивилась Кэт, роняя изо рта крошки. — Ты уже сто лет не спрашивала, как у меня дела!

— Значит… тебе есть что мне рассказать, — смущенно ответила она.

Кэт проглотила кусок пирога и задумалась.

— Знаешь, ма, — наконец отозвалась она, — а рассказывать-то… и нечего… Все, как всегда. Разве что… Представляешь, наш класс собирается ставить сцены из «Евгения Онегина»! Дураки, да?

— Почему? — удивилась Наталья Николаевна. — Я в свое время тоже читала со сцены письмо Татьяны.

— Да ну? Ты никогда не рассказывала!

— Так ты только что до этого доросла.

— Ма, а зачем ты читала?

— Странный вопрос. Все девочки обожают письмо Татьяны. А когда читают со сцены, то оно непременно предназначается тому мальчику, который нравится.

— И у тебя был такой мальчик? — изумилась Кэт и чуть не захлебнулась чаем.

Наталья Николаевна расхохоталась:

— Интересно, чем же я хуже других?

Кэт отставила в сторону чашку и очень заинтересованно спросила:

— Ма! Ну ты прочитала… и что?

— Что «что»?

— Ну что он сделал, тот, которому оно предназначалось?

— А он… просто обалдел!

— Как это?

— Так это! Он бросил свою… Муську Рогалеву и пригласил меня на танец после нашего концерта.

— А потом?

— А потом… потом мы клялись друг другу в вечной любви. Ведь мы не подозревали, что ничего вечного не существует…

Лицо Натальи Николаевны опять потускнело, и она отвернулась от дочери к окну.

— Ма… Это что… был отец? — едва дыша, спросила Кэт.

— Нет.

— Вот странно… А почему вы расстались… ну… с тем мальчиком, который бросил ради тебя свою Муську Рогачеву…

— Рогалеву.

— Какая разница!

— Конечно же, никакой.

— Так почему?

— Как-то не сложилось. Мы же были очень юными. Впереди расстилалась целая жизнь, и мы оба, наверное, надеялись, что встретим еще кого-нибудь получше.

— Э-эх, мама!!! Говорят же, что от добра добра не ищут! — Кэт пристукнула по столу кулаком с недоеденным пирогом.

Наталья Николаевна опять улыбнулась, погладила дочь по светлым спутавшимся волосам и сказала:

— Я рада, что ты у меня такая мудрая! Надеюсь, твоя жизнь будет счастливее моей.

Вечером к Кэт явились обе ее подруги.

— Ты опять собираешься игнорировать День влюбленных? — спросила ее Вероника. — Как в прошлом году?

— А вы, конечно, будете строчить направо и налево эти дурацкие «валентинки»? — презрительно бросила им Кэт.

— Так скучно же, Катька! — отозвалась Таня Бетаева, бывшая Бэт. — Уроки, уроки и еще раз уроки! С ума сойти можно! А тут праздник! Почему бы не порадоваться жизни?

— Представляешь, Катька… — начала Вероника.

— Я говорила, что остаюсь Кэт! — перебила ее хозяйка квартиры.

— Еще чего! Проиграла так проиграла! Надоели эти дурацкие прозвища. Все смеются.

— Знаешь, Катька, оказывается, ей Мишка Ушаков сказал, что у нее очень красивое имя — Вероника! — вставила Таня.

— Да! И он прав! С сегодняшнего дня я запрещаю называть меня Ник!

— А ты? — Кэт перевела взгляд на Бетаеву. — Тоже сделаешь официальное заявление, чтобы тебя теперь звали только Таней?

— А что плохого в моем имени? У Пушкина, между прочим, тоже Татьяна, а никакая не Бэт! А я, может быть, даже буду читать на концерте письмо Татьяны.

— Для кого? — быстро спросила Кэт.

— Как это для кого? Концерт же традиционный, для родителей!

— Концерт — это само собой, а письмо! Для кого ты будешь читать письмо?

— Знаешь, Катька… ты какая-то странная сегодня, — сказала Таня. — Что-то я тебя не понимаю.

— Чего же тут непонятного? Я тебя русским языком спрашиваю: в кого ты влюбилась?

Таня вдруг жутко покраснела, дрожащей рукой поправила волосы и задушенным голосом ответила:

— Ни в кого… с чего ты взяла?

— С того! Мы сегодня как раз с мамой на эту тему разговаривали. Она сказала, что девчонки это письмо со сцены читают специально для того, в кого влюблены! Так что колись, подруга!

Таня заерзала на диване, но так ничего и не сказала.

— Да это же ясно, как день! — рассмеялась Вероника. — Она в твоего Шмаевского втрескалась!

— Нет! — вскочила с дивана Таня. — Ничего и не в Шмаевского!

— Садись. — Вероника легонько подтолкнула подругу к дивану. — Ты уже всем своим поведением себя выдала!

— Ты тоже с Ушаковым все время кокетничаешь! Думаешь, я не вижу… — тихо сказала Таня.

— Подумаешь, пару раз прогулялись по Питеру! Меня же не трясет при его появлении, как тебя от Катькиного Русланчика!

— Что ты несешь, Вероника? Никакой Шмаевский не мой! Что еще за новости! — возмутилась Кэт, у которой почему-то вдруг стало сухо во рту и сильно захотелось пить.

— Какие же это новости! Мы тебе уже говорили, что Руслан перестал пялиться на Ирку и теперь все время на тебя поглядывает. Да и ты как-то странно повела себя. Зачем-то спорила с нами, поцелуи у спортзала обещала, а сама… Лучше бы рассказала, что у тебя с ним произошло. Вы встречались, да? Ну скажи, Кать!

— Ничего у меня с ним… не было… Просто я подумала, если поцелуюсь, то потом от него не отвяжешься… — еле шевеля шершавым языком, ответила Кэт. — А зачем это мне? Вы же знаете, как я отношусь ко всяким дурацким чувствам!

— Знаешь, Катька, вот я не уверена, что насчет любви права ты, а не Пушкин! — сказала Вероника. — Ленский из-за Ольги даже на смерть пошел!

— А эта Ольга что? — рассмеялась Кэт. — Если бы любовь была, то Ольга покончила бы с собой на могиле Ленского, а она выскочила замуж за какого-то гусара!

— Ну не все же такие!

— Все!

— И ты?

— И я, и вы все тоже!

— Ну уж нет! — вдруг громко произнесла Таня. — Если я полюблю, то ни за что не предам!

— Ну и дура! — объявила ей Кэт.

— Сама ты… — бросила Таня и, схватив куртку, выбежала из комнаты.

После хлопка входной двери Вероника сказала:

— Что-то мне тоже не очень нравятся твои идеи, Катька. И я, пожалуй, домой пойду.

— Скатертью дорога, — зло процедила Кэт. — Только не плачьте потом, когда выяснится, что я права.

Вероника пожала плечами и действительно ушла домой, а Кэт так и осталась сидеть в кресле. Провожать подругу она не пошла. Ей по-прежнему хотелось пить, но она специально не вставала с места и боролась с собой. Эта сухость во рту появилась у нее, когда подруги в разговоре упомянули Шмаевского. К чему бы это? Если честно, то такое с ней уже не первый раз. Стоило ей в школе наткнуться взглядом на Руслана, как у нее тут же в горле появлялся шершавый ком, мешающий глотать. А Шмаевский действительно на нее посматривает. Девчонки думают, что у него какие-то чувства к ней, а на самом деле он наверняка разглядывает ее как буйно помешанную. Как еще можно относиться к девчонке, которая ни с того ни с сего явилась на дом с поцелуями?

И все-таки права она, Кэт, а не Пушкин! Вот возьмем маму. Она читала письмо Татьяны со сцены для какого-то мальчика — и что? Помогло оно ей? Нисколько! Они все равно расстались. Если письмо не читать, результат тот же самый! Приезжают всякие тети Ларисы, и мужчины забывают про все свои клятвы и даже про то, что у них есть дочери! Так что никакой Шмаевский со своими взглядами ей и даром не нужен! Только зря тревожит… Ей хорошо и так, без него. Спокойно. А от добра, как известно, добра не ищут!

— Почему твои подружки так быстро ушли? — спросила Кэт мама, просунув голову в дверь ее комнаты.

— Уроков много задали, — ответила она.

— А тебе еще много осталось?

— Да я почти все уже сделала.

— Отлично! Я на пироги все масло извела. Не сходишь в универсам?

— Схожу, — быстро согласилась Кэт. Ей больше не хотелось говорить с матерью о подругах и школьных делах.

Сбегая по ступенькам универсама с двумя пачками масла в карманах, она почти столкнулась с одноклассниками. Вероника и Мишка Ушаков шли плечо к плечу, о чем-то разговаривали и не замечали никого вокруг. Вероника даже задела подругу локтем, не глядя, извинилась, и они с Мишкой торжественно проплыли мимо. Кэт, провожая их глазами, прижалась спиной к фонарному столбу. Все, пропала подруга. Дуреха неразумная! Потом, когда Мишка ее бросит, конечно же, станет рыдать. Она ни за что не будет ее жалеть.

Подойдя к дорожке, которая вела к подъезду Шмаевского, Кэт вспомнила, что Ушаков — друг Руслана. Они могли бы гулять вчетвером: Мишка, Вероника, Руслан и Кэт, если бы… Впрочем, она никогда не опустится до того, чтобы, как Уткина, из-за какого-то рыжего Мишки не замечать лучших подруг! Она поумнее некоторых и гораздо больше, чем другие, знает о жизни!

Глава 4. Серая мышь по имени Кэт

В школе полным ходом шла подготовка к Дню влюбленных. Все суетились: что-то придумывали, рисовали, клеили и, с точки зрения Кэт, гнусно подхихикивали, подмигивали и кривлялись. Одноклассники вовсю репетировали сцены из «Онегина». Нинуля выпросила в драмтеатре списанные костюмы, и девчонки, забыв обо всем на свете, обновляли их, пришивая кружева, ленты, перья, блестки, и еще мастерили веера. Целыми днями одноклассницы обсуждали, как завьют локоны, какую бижутерию укрепят в прическах, разучивали поклоны и реверансы. Даже парни увлеклись. Они роились возле Нинули, упрашивая ее обязательно поставить сцену дуэли, а Ушаков обещал принести сувенирные пистолеты, которые его отцу подарили сотрудники на день рождения.

Кэт из предпраздничной суеты выпадала. Она категорически отказалась участвовать в концерте и сделалась совершенно лишней среди своих одноклассников. С Ник и Бэт, то есть с Вероникой и Танькой, она почти не разговаривала. Не то чтобы они поссорились после последнего разговора. Девчонкам просто некогда было с ней общаться. Темноволосую Веронику утвердили в одной из сцен на роль Татьяны. Она ежедневно репетировала с Ракитиной, которая в конце концов все-таки согласилась на Ольгу. Танька намеревалась читать со сцены письмо своей тезки, а потому все перемены бубнила текст. В общем, все были заняты. Кэт чувствовала себя неприкаянной и злилась на весь свет.

— Ну и как там движется ваш «Онегин»? — как-то вечером за ужином спросила дочь Наталья Николаевна.

— Не знаю. Движется как-то… — нехотя отозвалась Кэт.

Мать удивленно округлила глаза:

— Как это не знаешь? Ты что, не участвуешь в спектакле?

— Во-первых, это не спектакль, а отдельные сцены, а во-вторых, да… не участвую.

— А почему?

— Не хочу… и все!

— Вот новости! — почему-то расстроилась Наталья Николаевна. — Да в твоем возрасте надо рваться на сцену!

— Это еще почему?! — враждебно насупилась Кэт.

— Надо себя во всем пробовать — это раз! Все девчонки всю жизнь были без ума от «Онегина» — это два, а в-третьих, мне что-то не нравится твое мрачное настроение.

— Оно не мрачное.

— А какое же?

— Обыкновенное. А вот у тебя последнее время настроение почему-то слишком веселое. И курить что-то слишком быстро бросила. То говорила, что никак, а то раз — и квас!

— Это плохо?

— Я несколько раз видела в окно, как тебя подвозил домой на машине какой-то мужчина! Зачем? Кто он?

Наталья Николаевна нервно поправила волосы и, как уже последнее время повелось, виновато ответила:

— Ну… он мой сослуживец… Нам по пути… вот он и подвозил… Что тут такого?

— Ты влюбилась в него, да? — крикнула на всю кухню Кэт.

— Нет, но…

— Никаких «но»! Отвечай честно! Не увиливай!

— Кать… Я действительно… не влюбилась, но… — Наталья Николаевна, успокоившись, спросила дочь уже почти сурово: — Ты считаешь, что я не имею права на это? У меня не должно быть личной жизни?

— Ну зачем тебе все сначала?! — выкрикнула Кэт, и по щекам ее потекли злые слезы. — Он тебя тоже бросит, и ты опять будешь лежать лицом к стене и курить свои отвратительные сигареты, а я должна буду все терпеть, нюхать никотиновую гадость и терять здоровье, да!!!

— Катюша… что ты такое говоришь… — Наталья Николаевна подошла к дочери и попыталась обнять.

Кэт вырвалась из ее рук, продолжая выкрикивать:

— Эти Онегины — они все подлые! Ты же должна помнить: «Когда бы жизнь домашним кругом я ограничить захотел…»! Им плевать на домашний круг! На дочерей! Им на все плевать! Они только сначала с цветочками и машинами, на которых подвозят до дому, а потом раз — и другим цветочки дарят, других на машинах возят. А своих детей они даже не вспоминают, будто их у них никогда и не было! — Кэт с трудом перевела дух и чуть не захлебнулась последним вопросом: — Мам! Ну неужели нам вдвоем плохо?!

После этого вопля Кэт забилась в таких рыданиях, что сопротивляться уже ничему не могла. Наталья Николаевна крепко прижала ее к себе.

— Тебя кто-нибудь обидел, Катя? — спросила она, ласково приглаживая растрепанные волосы дочери.

— Никто… никто… — рыдала Кэт. — Меня невозможно обидеть… потому что я им, Онегиным этим… никогда не поддамся… И ты никому из них не поддавайся, прошу тебя…

— Ну, хорошо, хорошо… только не плачь, пожалуйста, а то у меня сердце разрывается… — приговаривала Наталья Николаевна, которой тоже хотелось всплакнуть.

На следующий день после уроков Кэт зашла в школьную библиотеку за материалами для реферата по биологии. Отыскав нужные энциклопедии и справочники, она, как всегда, увлеклась и начала перебирать художественную литературу. Как назло в руки лезли книги о любви: «Алые паруса» Грина, «Вешние воды» Тургенева. Кэт покрутила в руках «Дикую собаку динго, или Повесть о первой любви» Фраермана, брезгливо поставила на полку и даже вытерла руки о джинсы, будто испачкала их в чем-то очень нехорошем.

С выражением самого лютого презрения на лице она отошла от полок с художественной литературой и в тупике, образованном книжными стеллажами, неожиданно нос к носу столкнулась с Шмаевским. Кэт и хотела бы отступить, но было некуда. Ей пришлось начать сосредоточенно рыться в книгах по изобразительному искусству и черчению, хотя они никоим образом не могли пригодиться при подготовке реферата по биологии. А Руслан, привалившись боком к стеллажу, обратился к ней:

— Кать… Можно с тобой поговорить?

— Не Кать, а Кэт, — не поворачивая головы, сухо поправила она.

— Ну хорошо, — согласился Шмаевский. — Пусть будет Кэт. Поговорить-то можно?

— О чем?

— О нас с тобой.

На этом сочетании слов Кэт почувствовала, как шершавый ком в горле начал разрастаться, грозя перекрыть ей дыхание. Она с трудом сглотнула и с вызовом сказала:

— У нас с тобой не может быть ничего общего!

— Почему? — спросил Руслан и вымученно улыбнулся.

— Нипочему! — только и могла ответить Кэт. Она взяла с полки первую попавшуюся книгу под названием «Построение изображений в аксонометрии» и наконец посмотрела ему в глаза. В собственных ее глазах тут же потемнело. Она с ужасом поймала себя на мысли, что ей хочется броситься Руслану на шею. — Пусти! — сказала она и хотела пройти мимо, чтобы поскорей успокоиться и никогда больше ни о чем таком случайно не подумать.

Шмаевский перегородил ей дорогу.

— Погоди, — сказал он. — Ты можешь мне объяснить, зачем все-таки приходила… тогда…

— Ни за чем! — сквозь зубы ответила она, прижимая к сердцу ненужное «Построение изображений в аксонометрии».

Одноклассник с места не сдвинулся.

— Кать, ну что за ерунда: «нипочему», «ни за чем»… — возмутился он. — Нам не по пять лет! И даже не по десять!

— И что?

— Я хочу пригласить тебя… погулять…

— Да? — удивилась Кэт, и шершавый ком, мешавший дышать, моментально рассосался. — А если бы я не пришла тогда, тебе захотелось бы приглашать меня гулять?

— Не знаю… не буду врать, — ответил Шмаевский, покусывая губы и нервно выбивая пальцами дробь по стенке книжного стеллажа.

— Вот за это спасибо! — уже весело сказала Кэт и даже без всякого стеснения поставила на место «Построение изображений в аксонометрии». Она презрительно оглядела Руслана с ног до головы и, оттолкнув с дороги, грубо добавила: — Отвали от меня, а…

Забыв на полке с «Дикой собакой динго» энциклопедию и справочник по биологии, Кэт вышла из библиотеки.

— Так ничего и не выбрала, Катюша? — ласково спросила ее библиотекарша.

Девочка в растерянности покачала головой и со всех ног, чтобы ее не смог догнать Шмаевский, побежала в гардероб. На школьном крыльце она замерла на пару секунд, чтобы правильно определить направление последующего движения, и решительным шагом двинулась в сторону, противоположную собственному дому. Ей надо было обдумать то, что сейчас произошло.

Зачем Руслан все это ей сказал? Чтобы поиздеваться, а потом высмеять на весь класс? Не на ту напал! Пусть лучше приглашает свою Ракитину или Таньку. Вероника была права! Уже невооруженным глазом видно, что Бетаева готовится читать письмо Татьяны именно для Руслана. Явно, влюбилась в него по уши. То-то она краснела и томно вздыхала, когда Кэт пыталась с ними обеими спорить на предмет отсутствия в жизни любви. Могла бы, между прочим, уже тогда признаться, что Шмаевский ей нравится. Она, Кэт, при таких обстоятельствах ни за что к нему не полезла бы с поцелуями.

А что, если Танькино чтение письма Лариной со сцены подействует на Шмаевского, как мамино — на того ее мальчика? При этой мысли сердце Кэт болезненно сжалось. Очень удивленная таким его поведением она еще и почувствовала испарину на своем лбу. К чему бы это? Неужели она, Кэт, станет расстраиваться из-за такой ерунды? Да ни за что… Она вытерла лоб перчаткой и хотела сосредоточиться на другом. Вот только на чем бы? Нет… Почему-то ничего другое в голову не лезет… А что, если Руслан подойдет к Таньке и тоже пригласит ее на танец на дискотеке или, что еще хуже, предложит прогуляться с ним по Петербургу? Нет! Это же совершенно невозможно представить, потому что…

Кэт не заметила, как побежала по улице, наталкиваясь на прохожих, полуслепая от непонятных слез и полного смятения в душе. Вслед ей летели рассерженные голоса петербуржцев, которые на чем свет кляли невоспитанную современную молодежь, но девочка их не слышала. Она вся была погружена в свои мучительные думы. Хорошо, что ей не пришло в голову переходить дорогу. В таком состоянии она могла бы запросто угодить под первую же попавшуюся машину.

Очнулась Кэт на Невском проспекте. Надо же, как далеко ее занесло! Что ж! Отлично! Она сейчас походит по шикарным магазинам и успокоится. Она не станет думать о Шмаевском! Ей очень плохо, когда она о нем думает. Сердце бьется чересчур болезненно, и почему-то хочется плакать. Лучше она станет представлять себя состоятельной дамой, которая приехала на Невский в своем белом лимузине, чтобы прикупить новых тряпок, мехов и драгоценностей.

Кэт взглянула в витрину «Пассажа». Вот это кожаное пальто с черно-бурой лисой ей наверняка пошло бы! И сапоги тоже классные! А шляпка какая смешная! С каким-то заячьим хвостом на боку! Неужели сейчас такие в моде? Кэт поправила свою вязаную шапчонку, которая существовала у нее в гардеробе уже года три вне всякой моды, улыбнулась манекену с заячьим хвостом и зашла в широкие двери шикарного магазина.

Первым делом она завернула в отдел с косметическими товарами. Вот если бы у нее было много денег, как у дам из лимузинов, то она накупила бы себе помады самых разных цветов: и с блеском, и без блеска, и перламутровых, и матовых. А к той черно-бурой лисе в витрине магазина подошла бы вот эта — темно-бордовая!

Кэт обернулась к зеркалу, чтобы представить, как на ее лице выглядела бы эта замечательная помада, и тут же сникла. Из блестящих глубин на нее смотрела длинная угловатая девочка-подросток с бледным лицом, бесцветными губами и в дурацкой серой шапке, натянутой по самые брови. Ужас! Блеклая мымра! Настоящая серая мышь! Тоже нашлась Кэт! Ей вдруг сделалось мучительно стыдно этого своего имени, с которым она последнее время так носилась. То-то все кривятся, когда она заставляет себя так называть… И Шмаевский сегодня эдак снисходительно сказал: «Хорошо, пусть будет Кэт». Как он, наверное, в душе смеялся над ней!

Радужные оттенки губных помад сразу померкли, зеркальные стекла будто запотели и перестали отражать, люди вокруг принялись толкаться самым отвратительным образом, как бы тесня девочку к выходу. Закусив губу, чтобы не всхлипнуть, она вылетела из универмага на Невский.

Эти магазины не для Кэт. И вообще весь мир не для нее. Она давно все уже разгадала в этой жизни! Все ложь! Эти разноцветные помады тоже ложь, потому что под ними бесцветные губы! И шикарные магазины — обман, потому что потом все равно приходится возвращаться в свои безликие квартиры без зеркальных стен и ломящихся от товаров прилавков! Конечно, у нее есть новая дубленка и шапка, но разве можно их сравнить с кожаным пальто на витрине? Эта ее дубленка под стать простенькой жизни с тетями Ларисами и продажными отцами! И она, дурацкая Кэт, все время пыталась приукрасить себя этим стильным, как ей казалось, именем! Хорошо, что она случайно забрела в «Пассаж» и увидела, как оно ей не идет! Теперь придется опять просить всех, чтобы ее звали Катей… Снова привыкать…

Катя бродила по питерским улицам, стараясь больше не заглядываться на богато оформленные витрины магазинов и ресторанов. В голове было пусто. Она не думала больше ни о чем. Разве в этом мире есть что-нибудь стоящее, о чем был бы смысл думать! Вот голуби… или воробьи… сидят себе на крышах и проводах и ни о чем не думают. Она, бывшая Кэт, нынешняя Катя, тоже так может. Так ей лучше.

В конце концов она здорово замерзла и повернула в сторону метро. Когда добралась до дома, всюду зажгли фонари. Под их белыми лучами снег празднично заискрился. Под ботинками девочки он вкусно поскрипывал, и ее настроение несколько улучшилось. В конце концов, не все у нее потеряно. Ей даже пятнадцать еще не исполнилось. Она будет считать, что все лучшее у нее впереди.

Катя уже хотела забежать в свой подъезд, когда увидела невдалеке от него машину, похожую на ту, в которой несколько раз мать подвозили до дома. Или это не она? Честно говоря, Катя не слишком разбиралась в машинах. То есть она их вообще никогда не замечала, пока на одной не стала разъезжать мать.

Катя подошла к машине и внимательно ее оглядела. Серая, пузатая. Наверное, иномарка. Надо на всякий случай запомнить номер, чтобы потом проверить, если что. Мать вроде бы обещала больше не водиться со всякими Онегиными, но кто ее знает… Может, не вытерпела? А с какой стати эта машина стоит возле их дома пустая? Неужели… Неужели мать пригласила своего Онегина домой, пока ее нет?

Выскочив из лифта на своей площадке, Катя от возбуждения никак не могла открыть замок. Ключ как-то странно застрял и не хотел поворачиваться. В конце концов дверь открыла Наталья Николаевна.

— Катюха, что ты вытворяешь с замком? — весело спросила она. — И вообще, где тебя столько времени носило? Я уже начала волноваться.

С криком «Где он?» Катя стремительно ворвалась в квартиру и принялась по очереди открывать все двери, даже в ванную, в туалет и в маленькую кладовочку на кухне. Наталья Николаевна некоторое время смотрела на нее с удивлением, а потом спросила:

— Кого ты ищешь-то? Если Барсика Марьи Сергеевны, то она его на прошлой неделе на дачу отвезла!

— Нужен мне этот кот! — сморщилась Катя. — Онегина твоего ищу!

— Какого еще Онегина?

— Такого! Который возит тебя на серой машине! Она у дома стоит!

— Прекрати, Катя! Я сегодня приехала на троллейбусе!

— Врешь!!!

— Как ты смеешь со мной так разговаривать? — возмутилась Наталья Николаевна.

— А вот и смею! Ты же обещала! А сама! Скажешь, что не встречаешься с ним, да? — Катя подлетела к матери и почти с ненавистью уставилась ей в глаза.

— Разденься сначала, — предложила Наталья Николаевна, опустив голову, — и мы поговорим.

— Ага! Значит, встречаешься, встречаешься, встречаешься! Голову опускаешь, на меня не смотришь!

Катя опустилась на пол, не раздеваясь, и наконец горько расплакалась, натянув на лицо ненавистную вязаную шапку того же колера, что и не менее ненавистная машина.

Наталья Николаевна села на пол рядом с дочерью и, не пытаясь ее утешить, заговорила:

— Я сегодня действительно приехала на троллейбусе, но не в этом дело… Ты права, я иногда встречаюсь с этим человеком… вне работы. Редко. Мне хотелось бы чаще, но я знаю, что тебе это не понравится. Меня это мучает, Катя. Думаю, что я могу позволить себе немного радости. Разве нет?

— Мама! Ну какая радость? — Катя сдернула с лица шапку и угрюмо проговорила, уже не всхлипывая: — Они же все гады, как один!

— Кать, ну с чего ты взяла? — Наталья Николаевна все же обняла дочь за плечи. — Если мне один раз в жизни не повезло, это не значит, что всё в ней безобразно и все отвратительны!

— В ней именно всё и все отвратительны! А я — больше всех! — Катя сбросила с себя мамины руки, потом куртку, сняла ботинки, еле развязав шнурки красными закоченевшими пальцами, и заперлась в ванной.

— Доченька! Ты что там собираешься делать? — встревоженная Наталья Николаевна замолотила в дверь кулаками.

Катя открыла дверь и, не глядя на мать, сказала: «Я замерзла, хочу погреться», снова закрыла задвижку и пустила горячую воду.

Глава 5. В таких делах посредников быть не должно!

Руслан Шмаевский тоже всячески уклонялся от подготовки к Дню влюбленных. Нинуля, уставшая уговаривать его сыграть в одной из сцен Онегина, наконец отцепилась, потому что и без него желающих было достаточно. Руслана тревожила Катя Прокофьева, упорно желающая откликаться только на глупое имя Кэт. Он не хотел о ней думать, но почему-то мысли сами собой упорно возвращались к ней. Он специально разглядывал ее в школе. Если до этого он смотрел на Иру Ракитину, как на потрясающей красоты картину, то в лице Прокофьевой взгляду абсолютно не за что было зацепиться. Она не была уродиной, но уж очень обыкновенной.

Руслан все время вспоминал прикосновение Катиных губ к своим, и при этих воспоминаниях у него как-то странно теснило в груди. Странным было и то, что в тот момент он ничего необычного не почувствовал, а теперь вдруг так всерьез растревожился. Ему хотелось встретиться с Прокофьевой и поговорить. Зачем она сделала то, что сделала? Зачем поселила в нем такое беспокойство? Он обрадовался, когда столкнулся с ней в библиотеке один на один. Она же почему-то смотрела на него с презрением. Нагрубила. Это же ненормально: лезть с поцелуями, а потом грубить! Надо все-таки постараться о ней не думать.

А как не думать, если он сейчас остался совершенно один? Все, как ненормальные, репетируют сцены из «Онегина». Девчонки (если опять-таки не считать Катю) возомнили себя Татьянами Лариными: томно поджимают губки, закатывают глазки и носятся со всякими стишками. Парни тоже с ума посходили. Сочиняют какие-то «отповеди» в онегинском стиле и пишут девчонкам записки. У них в классе давно уже идет месяц влюбленных. Что к этому сможет добавить еще один жалкий день четырнадцатое февраля? И кто только придумал его праздновать? Не праздновали же раньше, и ничего! Жили — не тужили.

Мишка Ушаков тоже как-то незаметно отдалился. Он закрутил такой серьезный роман с Катиной подружкой Вероникой, что сразу почувствовал себя взрослым и здорово тертым жизнью. Руслан даже разозлился на него за это.

— Может, хватит изображать из себя плейбоя? — как-то спросил он у приятеля.

— Что бы ты в этом понимал! — возразил ему Мишка. — Плейбои — они где? В двадцать первом веке! А мы сейчас всем классом перенеслись в девятнадцатый, понял?! Не поверишь, но я чувствую себя настоящим аристократом! Практически, как «денди лондонский»! И, представь, очень хочется вызвать кого-нибудь на дуэль! Например, Панасюка из девятого «А». Воображает из себя… Хороший все-таки был обычай!

Руслан оглядел аккуратно разделенные на косой пробор и смазанные каким-то гелем ушаковские волосы и рассмеялся:

— Тоже лондонский аристократ нашелся! Денди! Ты в зеркало-то давно смотрелся?

— При чем тут зеркало?

— При том, что на твоей физиономии четко прописаны все твои рабоче-крестьянские русопятые предки до седьмого колена!

— Это ты намекаешь на то, что у меня волосы с рыжизной? — грозно спросил Ушаков.

— С рыжизной? Ну и словечко! — уже в полный голос расхохотался Шмаевский. — Какая еще рыжизна, если ты — натуральным образом рыжий! А нос — типичнейшая простонародная картошина!

— Да если хочешь знать, рыжесть — это нормальное дело для англичан! Для ирландцев, например!

— Брось, Миха! Из тебя такой же ирландец, как из меня — папа римский!

— Да?!! Ты так думаешь?! — с большой обидой в голосе проговорил Ушаков. — А некоторые девушки из нашего класса думают по-другому!

— Конечно же, это Вероника Уткина, да? — сказал Руслан и хитро подмигнул.

Это его дружеское подмигивание Ушакову абсолютно не понравилось, и он проревел:

— Если я встречаюсь с Вероникой, то, разумеется, ее и имею в виду! И ничего плохого в этом не вижу! А вот на твой породистый греко-римский нос что-то вообще никаких Вероник не находится!

— Да потому что я просто не хочу! — Шмаевский попытался сказать это как можно независимей.

— Это ты кому-нибудь другому рассказывай, только не мне! — покачал головой Мишка. — Я-то тебя знаю, как облупленного, и все, между прочим, вижу!

— И что же ты такого видишь? — насторожился Руслан.

— Я вижу, что Ирка Ракитина ходит вся несчастная и подговаривает девчонок устроить Катьке Прокофьевой бойкот!

— Бойкот? За что?

— Ирка говорит: за то, что Прокофьева чересчур выпендривается, в «Онегине» не участвует, всех презирает и воображает из себя неизвестно что. Прямо как Панасюк из девятого «А».

— Дался тебе этот Панасюк! — отмахнулся от него Шмаевский. — Ерунда какая-то…

— Ну, что касается Панасюка, то ты его просто еще не знаешь! Он еще покажет тебе свою гнусную личину! А вот Катька действительно от всех отбилась.

— Ну и что? Я тоже отбился. Не хочу участвовать в «Онегине», да и все!

— Честно говоря, мне это тоже не очень нравится, — сказал Ушаков, — но тебя можно простить, потому что ты других не презираешь, а эта Катька…

— Я думаю, что и она просто не хочет, и все, — попытался защитить Прокофьеву Шмаевский.

Мишка, как показалось Руслану, как-то излишне пристально на него посмотрел и многозначительно произнес:

— Не думаю, что все так просто, как ты хочешь представить. Но Ракитина, думаю, совсем по другому поводу начала против Катьки военные действия.

— И по какому же?

— А ты не догадываешься? — спросил Ушаков и хитро прищурил один свой голубенький глаз.

— Нет! — решительно ответил Руслан.

— Врешь, конечно, но мне некогда тут с тобой препираться. Я могу и сам сказать. Это все из-за Катьки. Все видят, что ты вдруг ни с того ни с сего положил на нее глаз. Я прямо удивляюсь! Вот ты мне как другу скажи, что ты в ней нашел? Ирка — это я понимаю! Модель! А Прокофьева? Там же смотреть не на что!

— С чего ты взял, что я на нее смотрю… — совсем растерялся Шмаевский.

— Собственными глазами видел. А еще я видел, как ты Катерину в библиотеке между стеллажами зажимал! Скажешь, нет?

— Мне просто спросить у нее надо было…

— В общем, так, Руслик! Оправдываться не стоит! Или ты мне все рассказываешь, как на духу, или конец нашей дружбе, потому что она подразумевает полное доверие и открытость, — подытожил эту часть разговора Ушаков. — Вот я же не отказываюсь от того, что у меня есть некоторые отношения с Вероникой!

— А они уже дошли до мыльной стадии? — спросил Шмаевский, чтобы отвлечь Мишку от Прокофьевой.

— Это в каком же смысле?! — уже с самой серьезной угрозой в голосе воскликнул Ушаков и всем своим крупным телом попер на Руслана.

Тот ловко увернулся и сказал:

— Ну… губы у твоей Вероники не напоминают тебе мыло, как той девчонки… из летнего лагеря? Тамарки, что ли?

Ушаков сощурил сразу оба глаза и с большим превосходством в голосе заметил:

— Совсем ты, как я погляжу, неопытный в этом деле! Мыло — это тогда, когда девушка не нравится… А когда нравится, то это уже совсем другое! И у меня, брат, такое впечатление, что ты хочешь в этом убедиться лично на примере Катьки Прокофьевой.

Руслан почувствовал, как щеки его заливает краска. Отпираться дальше было бессмысленно. Да и с кем еще поговорить о том, что беспокоит и не дает уснуть, как не с лучшим другом. Он потоптался на месте, покрутил лямку школьной сумки и сказал:

— Знаешь, Миха, честно говоря, я и сам еще во всем не разобрался. Я даже не могу сказать, что Прокофьева мне нравится. Тянет меня почему-то к ней, и все.

Шмаевский решил, что про Катин странный поцелуй не расскажет даже Мишке. Это было такое… такое… что никому… и никогда…

— Вот это уже другое дело, — отозвался довольный Ушаков. — Это по-честному, по-дружески. Это я ценю и даже могу замолвить за тебя словечко.

— Кому? — испугался Руслан.

— Разумеется, Веронике, а она как лучшая Катькина подруга может…

— Нет-нет! Не надо! Не вздумай! Я должен сам! — зачастил Шмаевский.

— Ну гляди! Сам — это, конечно, лучше! Тем более что через два дня День влюбленных. Напишешь Катьке «валентинку» — и дело в шляпе!

— Ты думаешь…

— Чего тут думать! По-моему, на Прокофьеву больше никто не претендует, хотя… Конечно, Панасюк из девятого «А» — может претендовать… из вредности.

— В каком смысле? Ты что, видел его с Прокофьевой? — испугался Руслан.

— Нет, врать не буду. Пока я его с ней не видел. Но я уже от этого Панасюка натерпелся. Вот представь, пока у нас с Вероникой не было никаких отношений, так и его рядом не было. А как только у нас эти отношения появились, так он и выполз, как из-под земли. Прикинь, постоянно названивает ей и в спортивный зал приглашает. Будто бы на тренажеры!

— Будто бы? А на самом деле?

— Ну ты даешь! — возмутился Мишка. — Тренажеры — это так, одна видимость. А на самом деле — он ей свидание таким образом назначает.

— Ну… а при чем здесь Прокофьева? — не понял Руслан.

— А при том, что этот Панасюк просто не может счастливые пары видеть! Ему непременно надо разбить! Но пока он не знает, что ты собираешься Катьку клеить, думаю, дорога к ее сердцу для тебя открыта. Только держись от Панасюка подальше. Это я тебе как друг советую. Он ничего себе внешне, девчонкам нравится. Блондин, между прочим! Опаснейший тип! Дантес недобитый! Дуэльный пистолет по нему плачет!

— Мишка, а что с бойкотом-то делать? — спросил Руслан, совершенно не заинтересовавшись коварным соблазнителем из девятого «А» Панасюком.

— А это не наше с тобой дело, Руслик, — со вздохом ответил Ушаков. — Это девчоночье. Мы тут с тобой не властны.

На этой далеко не оптимистической ноте Руслан расстался со своим лучшим другом, который спешил то ли на очередную репетицию, то ли на свидание с Вероникой Уткиной, и отправился домой.

В квартире Шмаевских неожиданно оказался отец. Он торопливо собирал вещи в дорожную сумку. На диване были разложены документы с синими печатями и бумаги, испещренные колонками цифр.

— Что, опять в командировку? — спросил его Руслан.

Иван Сергеевич молча кивнул, продолжая укладывать вещи.

— Опять надолго?

— Нет, ко Дню влюбленных обязательно вернусь! — весело ответил отец.

— Все прямо с ума посходили с этим днем! — заметил ему Руслан. — Тебе-то что за дело до него?

Иван Сергеевич бросил в сумку электробритву, которую держал в руках, сгреб в одну пачку документы, сел на диван и показал сыну на место в кресле. Когда Руслан уселся напротив него, отец смущенно сказал:

— Понимаешь, сын… Ты уже достаточно взрослый, и мне кажется, что можешь меня понять…

— Слушай, пап, — скривился Руслан, — а нельзя без душераздирающих вступлений?

Иван Сергеевич как-то беспомощно улыбнулся, потер пальцами переносицу и ответил:

— Можно, конечно… Дело в том, что мне вдруг понравилась одна женщина… хотя, с другой стороны, вовсе и не вдруг… Я долго к ней приглядывался… — Он вскинул на сына несчастные глаза и спросил: — Ты осуждаешь, да?

Руслан задумался. Осуждает ли он? Как он может осуждать отца, который уже почти пять лет разрывается между службой и домом, пытаясь и денег заработать, и какой-никакой уют в доме создать? Маму уже все равно не вернешь. Как там говорится, живым — живое?

— Но ты же не забыл маму? — все-таки спросил он.

— Разве можно забыть нашу маму? — вопросом на вопрос ответил Иван Сергеевич.

— Ее фотография всегда будет висеть в большой комнате?

— Разумеется, сынок.

— А вдруг той женщине… не понравится?

— Если ей не понравится, это будет означать, что я в ней ошибся. Но мне кажется, что не ошибся. Я хочу приехать ко Дню влюбленных и пригласить ее к нам в дом на праздничный ужин. Как ты на это смотришь?

Руслан сжался в комок. Он не знал, как на это смотреть. Он, конечно, понимал, что его отец, достаточно видный мужчина, наверняка когда-нибудь женится во второй раз. Он даже готовил себя к этому, но почему-то все-таки оказался не готов. А вдруг отцовская знакомая ему не понравится? Вдруг она его, Руслана, возненавидит? Сколько известно историй о злобных мачехах!

— Да нормально смотрю, — вздохнув, ответил он. — Только у нас как раз в этот день в школе концерт для родителей. Все готовятся, как сумасшедшие!

— И ты участвуешь?

— Нет… не участвую…

— Почему? — удивился Иван Сергеевич.

— Не знаю, папа. Почему-то нет настроения, — честно ответил Руслан. — Но Мишка Ушаков чуть ли не в трех сценах из «Евгения Онегина» занят. Ты бы только его видел! Изо всех сил косит под «денди лондонского»! Это с его-то русской внешностью! Собирается, между прочим, из дуэльных пистолетов палить! Может, придешь посмотреть, а потом уж — и на свой ужин?

— И во сколько же ваш концерт?

— В шесть тридцать, чтобы родители успели с работы.

— Ну что ж? Можно сначала и на концерт. А если я с этой женщиной приду? Не страшно? — И Иван Сергеевич опять посмотрел на сына виновато и смущенно.

«Неужели я могу что-то ему запретить? Так он меня и послушает!» — подумал Руслан, но сказал другое:

— Приходи с ней. Так и быть. Мне тоже к ней присмотреться надо. А то вдруг ты в ней чего-нибудь ужасного не замечаешь! Знаю я этих влюбленных!

Иван Сергеевич рассмеялся, аккуратно уложил документы в прозрачную папочку, засунул ее в сумку, дал сыну последние указания и пошел одеваться в коридор. Открыв дверь, он остановился на пороге квартиры, погрозил сыну пальцем, как маленькому, и сказал:

— Гляди, чтобы дверь еще раз «случайно» не захлопнулась! Я приехать на помощь уже не смогу!

Руслан вздрогнул, но кивнул довольно бойко, и отец ничего подозрительного в его поведении не заметил. Он прощально махнул рукой и исчез за дверью. Руслан погрустнел. Они с отцом жили настоящими друзьями, и он не любил оставаться дома один. Наваливалась какая-то тоска и печальные воспоминания. Он прошел в большую комнату и остановился перед черно-белым фотопортретом матери. На нем она была совсем юной и очень красивой: с удлиненными восточными глазами и пушистыми густыми волосами, волнами набегающими на щеки. Руслану было около десяти, когда мама умерла. Уже не младенец. Он ее хорошо помнил, и это было одним из самых светлых воспоминаний его четырнадцатилетней жизни. Теперь отец хочет заменить маму другой женщиной. Или не заменить, а… Руслан не знал, как это правильнее назвать. Ему было от этого как-то горько и неуютно, но он знал, что мешать отцу устраивать личную жизнь не станет.

Отойдя от портрета, он включил телевизор и сел перед ним в кресло. На экране пытался острить и дурачиться один из диджеев MTV, но Руслан скоро поймал себя на том, что не слушает его, а опять думает о Кате. И чего он отказался от Михиной помощи? Может, все-таки позвонить и попросить о содействии? Но тогда Катя Прокофьева может подумать, что он, Руслан, какой-нибудь беспомощный и жалкий! Нет! В таких делах посредников быть не должно!

Глава 6. Не пропадай, Катя…

— В общем, так, Прокофьева! Мы требуем, чтобы четырнадцатого февраля тебя в школе не было! — заявила Ира Ракитина, сверкая потемневшими от ненависти голубыми глазами.

Девчонки, которые ее окружали, дружно закивали. Катя поискала среди них Бэт и Ник. Вероника почему-то отсутствовала, а Бэт, то есть Таня Бетаева, с каменным лицом смотрела мимо нее.

— Ты, Танька, такого же мнения? — на всякий случай спросила ее Катя.

— Естественно, — так и не взглянув на подругу, процедила Бетаева. — Ты же все равно ни в чем не участвуешь, а любовь вообще презираешь. Зачем тебе День влюбленных? В прошлом году ты сама с него сбежала!

— Ясно, — сказала Катя и повернулась опять к Ракитиной. — Если бы вы ко мне не прицепились, то я, возможно, и в этот раз не пришла бы, потому что мне противно смотреть на ваши праздничные ужимки в честь какого-то монаха Валентина! Теперь из принципа приду! А на ваши требования мне наплевать! Вы ничего мне запретить не можете! Кто вы такие, чтобы мне что-то запрещать?

— Мы — коллектив, — опять очень гордо ответила за всех Ракитина.

— Это вы-то коллектив? — усмехнулась Катя. — А как же парни? Нужно и их мнение спросить!

— Да кому ты нужна! — зло улыбнулась Ира и перекинула свои отливающие золотом волосы на грудь, чтобы невзрачная Прокофьева чувствовала, с кем разговаривает. — Они даже и не заметят твоего отсутствия!

— А это мы сейчас проверим, — запальчиво ответила Катя и зашла в кабинет истории, где у них должен был начаться последний урок. Девчонки встревоженной стаей влетели вслед за ней. Ракитина пыталась оттеснить Прокофьеву к собственному месту на ряду у стены, но Катя резко отодвинула ее рукой и обратилась к парням их девятого «Б», которые хохотали, собравшись возле двух парт в конце класса.

— Ребята, — чуть дрогнувшим голосом сказала она. — Мне надо спросить у вас одну вещь…

Одноклассники, еще улыбаясь и бросая друг другу веселые реплики, повернули к ней свои лица. Катя тут же пожалела о том, что затеяла. Не надо было никого ни о чем спрашивать. Надо было просто прийти четырнадцатого февраля в школу как ни в чем не бывало. Какая-то Ракитина, мнящая себя хозяйкой класса, ей не указ! А Бетаева вообще глупа до отвращения! Неужели можно так резко перемениться от какой-то там симпатии к Шмаевскому? С другой стороны, можно было действительно и не приходить в школу в этот день. Какая разница… Но теперь глупо молчать. Все на нее смотрят и ждут, что она скажет. А что же ей сказать? Какой ужас! Сейчас все покатятся со смеху…

Катя уже хотела убежать из класса, так и промолчав, когда вдруг поймала внимательный и настороженный взгляд Руслана. Непонятно почему она тут же укрепилась духом и, глядя только на него и обращаясь только к нему одному, сказала:

— Наши девушки считают, что я такая… отвратительная… такая уродливая… такая ненужная здесь, что если я… куда-нибудь вдруг пропаду, то никто не заметит… и все обрадуются… Вы тоже так считаете?

В классе повисла тишина. Улыбки погасли одна за другой. Кое-кто из Катиных одноклассников, соорудив на лице самое независимое от глупейших девчоночьих проблем лицо, отвернулся к окну. Другие опустили глаза в пол. Третьим вдруг срочно понадобилось проверить, правильно ли они составили в тетради таблицу по истории. И их всех можно было понять. Никто из них не знал, что сказать в создавшейся ситуации. Никого из них Катя Прокофьева действительно не волновала. Каждый согласился с тем, что не заметил бы ее исчезновения, а если бы и заметил, то очень легко это пережил бы. Но одно дело согласиться, и совсем другое — сказать об этом человеку в лицо. Не так-то уж это и просто. Жестоких молодых людей в девятом классе «Б» не было.

Самый жалостливый из одноклассников Мишка Ушаков, стрельнув глазами в сторону Шмаевского и убедившись, что тот молча стоит столбом, хотя совсем недавно что-то такое невразумительное блеял насчет странного тяготения к Прокофьевой, решил обернуть дело в шутку. Он уже хотел сказать, что если Катя вдруг неожиданным образом исчезнет, то никто им, артистам, честно не скажет, как они будут выглядеть на школьной сцене в «Онегине». Мишка уже даже открыл рот, но вперед вдруг все-таки шагнул Руслан.

— Не пропадай, Катя, — тихо сказал он. — Мне будет очень плохо, если ты пропадешь…

Кто-то из девчонок тоненько и протяжно ахнул, кто-то из ребят присвистнул, а Катя и Руслан стояли друг против друга с напряженными лицами. Катя совершенно не знала, что ей делать дальше. Она боялась лишиться чувств, так громко и болезненно стучало ее сердце. А Руслан вернулся к своей парте, взял с нее сумку, подошел к Кате и уж совсем для нее неожиданно предложил:

— А давай прогуляем историю! — и первым пошел к выходу из класса.

Потрясенные девчонки расступились сначала перед ним, потом перед Катей и долго смотрели им вслед, пока они не скрылись за поворотом коридора.

В полном молчании Руслан Шмаевский и Катя Прокофьева оделись в гардеробе. Поскольку история была шестым уроком, охранник дядя Коля беспрепятственно выпустил их из школы. Он же не мог знать наизусть все расписание с его ежедневными дополнениями и изменениями. Может быть, у этой парочки с похоронными лицами сегодня как раз пять уроков. И видать, именно на пятом схлопотали они оба по хорошей «паре», а девчонка, может, даже и «единицу», потому что глаза у нее явно на мокром месте. Дядя Коля порадовался за себя, что уже никогда в жизни не получит ни одной «пары», со звонком на урок закрыл дверь школы на щеколду и сел за свой стол при входе разгадывать кроссворд.

Катя с Русланом вышли из школы и все так же, без слов, пошли по тротуару вдоль жилого массива. Катя решилась первой прервать затянувшееся молчание.

— Ты меня пожалел, да? — спросила она.

— Пожалел, — согласился Руслан.

— Ну что ж, — вздохнула Катя. — Спасибо. Ты сделал это вовремя, а то я непременно провалилась бы сквозь землю.

— Зачем ты вообще все это затеяла? Зачем свои переживания выставлять на всеобщее обозрение?

— Так, — пожала плечами Катя. — Девчонки собирались меня унизить. Мне захотелось быть… раздавленной до конца… или…

— Или что?

— Ну… я все-таки надеялась…

— На меня?

— Не знаю… Может быть… Ты ведь недавно приглашал меня гулять. Почему?

— Ты же догадываешься!

— Нет.

Руслан резко затормозил, развернул ее лицом к себе и, без конца останавливаясь и покусывая губы, заговорил:

— Кать… Мне покоя нет с того вечера… Ну… ты знаешь… Скажи… ты поцеловала меня на спор?

— Вроде того… — согласилась она, поеживаясь от неловкости.

— А на самом деле ничего ко мне не испытываешь? Никаких чувств?

— Я… я не знаю, Руслан, — прошептала Катя. — Теперь не знаю…

— Зато я знаю. Ты нравишься мне… Только не спрашивай опять, что было бы, если бы ты тогда не пришла. Я не знаю, что было бы. Может, и ничего. Но теперь это чувство во мне есть. Мне нравится, что оно есть, и я не хочу, чтобы оно прошло. Пойдем в кафе. Я тебя угощу чем-нибудь. Мне отец кучу денег оставил. Целое состояние! Что ты любишь из сладкого?

— Эклеры… такие… с шоколадом сверху… — не смогла удержаться Катя.

— Будут тебе эклеры, Кэт! — рассмеялся Руслан. — Хоть в шоколаде, хоть в обсыпке! Пошли!

— Ладно уж, зови Катей… — нерешительно и опять шепотом сказала девочка.

Потом они сидели в теплом кафе со смешным названием «Шоколадный ежик» и, обжигаясь, пили горячий шоколад. Вместо эклера Катя согласилась на фирменного «Ежика», больше похожего на колючего от шоколадной стружки колобка. Они говорили с Русланом ни о чем и обо всем сразу. Оказалось, что они одинаково не любят молочные коктейли, томатный сок и школьные куриные котлеты в ядовито-желтой панировке. Они оба любили читать фэнтези и терпеть не могли популярные песенки ни о чем. Руслан обожал компьютерные игры, но Катя в этом не разбиралась, потому что компьютера у нее не было. Руслан этому очень обрадовался, потому что нашелся повод пригласить ее к себе в гости и научить любимым играм. Катя отказывалась, но одноклассник и не настаивал на сегодняшнем дне. Он говорил, что у них впереди еще целая жизнь.

После кафе Катя с Русланом гуляли по зимним улицам, скользя по раскатанным до льда дорожкам и сбивая снег с веток деревьев. Обоим друг с другом было легко и свободно.

Когда Руслан довел Катю до дома, она с удовольствием отметила, что серой пузатой машины рядом нет. Она уже хотела попрощаться со Шмаевским, но он шагнул вместе с ней в подъезд, а потом и в лифт.

— Я только до квартиры, — тихо сказал он. — Не бойся. В гости напрашиваться не собираюсь.

Катя ничего не ответила. Только сердце у нее забилось так же громко и мучительно, как в классе, когда он сказал ей: «Не пропадай…» Они вышли из лифта. Катя достала ключ.

— Подожди, — попросил ее Руслан.

— Зачем? — обернувшись к нему, дрожащим голосом спросила Катя.

— А ты не могла бы еще раз… — таким же неуверенным голосом начал он.

— Что… — еле выговорила она.

— Поцеловать… как тогда… только…

— Что только?

— Только, чтобы не так равнодушно…

— Я не знаю…

Шмаевский приблизил к ней свое лицо. Катя положила руки ему на грудь и осторожно коснулась губами его губ. Равнодушно и не получилось. У нее не было уже того делового напора, с которым она явилась к нему в тот памятный вечер. Она дрожала от непонятного чувства, впервые переполнившего ее всю. Руслан обнял девушку за плечи и ответил на ее слабый поцелуй. Кате показалось, что качнулась земля. Как странно. Вроде бы все то же самое, как тогда, и в то же время совсем другое…

— Ты ведь теперь не станешь говорить мне: «Отвали от меня»? — шепотом спросил Руслан.

— Прости меня за… все то… — шепнула Катя в ответ.

— Я зайду за тобой завтра в школу?

— Зайди…

— Я буду ждать на площадке первого этажа, хорошо?

— Хорошо…

— И ты поцелуешь меня еще?

— Да… А ты?

— И я…

Дома с Катей случилась настоящая истерика. Она проплакала целый час кряду, сама толком не понимая о чем. Она ругала себя за то, что поддалась Руслану. Она вспоминала его поцелуи и понимала, что теперь не сможет так люто ненавидеть всех этих «Онегиных». Шмаевский, один из них, неожиданно получил над ней такую власть, какую не имела даже собственная ее мать.

Руслан сказал, что она ему нравится… Может быть, он решил над ней поиздеваться, специально, чтобы расквитаться за тот случай, когда у него захлопнулась дверь? Нет, не может быть… Он же защитил ее в классе от всех. Ракитину прямо всю перекосило от злости. И потом он так нежно поцеловал ее. Если бы он решил расквитаться, то из-за лифта обязательно должен был бы выскочить какой-нибудь одноклассник, показать на Катю пальцем и залиться неудержимым смехом. Но этого же не было! Не было никакого хохочущего одноклассника! Они с Русланом были одни! Даже лифт замер, никуда не ездил и не лязгал своими автоматически закрывающимися дверями.

Так что же делать? Верить Шмаевскому или нет? Завтра этот пресловутый День влюбленных. Руслан сказал, что зайдет за ней… Какой ужас! Если они завтра явятся в класс вместе, то все подумают, что они… Нет! Она, Катя, ни за что не станет в него влюбляться! Еще чего не хватало! Ирка Ракитина сама в него влюблена и вполне может завтра написать ему об этом в какой-нибудь из идиотских «валентинок». Конечно же, Шмаевский сразу выберет ее. Тут и думать нечего. Да и Бэт тоже в Руслана втрескалась. Тоже что-нибудь ему напишет. Он, может, и захотел бы остаться с Катей, но разве можно удержаться подле нее, когда для него на все готова и первая красавица класса, и Танька, которая, как ни крути, выглядит очень неплохо со своими модными рваными прядями.

Катя вскочила с дивана, на котором рыдала, и подбежала к зеркалу, чтобы еще раз взглянуть на собственное лицо, которое вообще-то уже тысячу раз видела. Ну вот! Так и есть! Ничего в ней не изменилось! Даже если не обращать внимания на красный нос, все равно в ней нет ничего интересного. Конечно же, завтра Шмаевский забудет о том, что говорил ей сегодня, и о своих поцелуях тоже забудет. Бэт действительно в сто раз красивее ее. У Таньки, кроме стильной стрижки, еще и красиво выписанные пухлые губы. Все мужчины ненадежны. Их ничем не удержишь около себя, если вдруг на горизонте появится кто-то с Танькиными губами и любовной запиской в виде сердца. Но Катя не упадет в обморок. Как там говорится: предупрежден — значит вооружен. Она сама себя предупредила, что завтра возможен конец только что начавшихся отношений с Русланом, а потому выдержит это стойко.

Когда с работы пришла мама, следы слез с Катиного лица уже исчезли, и сама она была абсолютно спокойна. Она сосредоточенно решала свои любимые алгебраические уравнения. Никто и ни за что не догадался бы, что она недавно рыдала во весь голос и на всю квартиру.

— Ну и как ваш концерт? Готов? — спросила за ужином Наталья Николаевна.

— Понятия не имею, — ответила Катя. — А почему ты спрашиваешь?

— Мне бы хотелось посмотреть, как современные молодые люди чувствуют Пушкина.

— Как надо, так и чувствуют, — с плотно набитым ртом буркнула Катя.

— Дочь! А почему ты грубишь? У тебя плохое настроение? — Наталья Николаевна даже отодвинула от себя тарелку с жареной картошкой.

— У меня нормальное настроение. Просто мне не нравится, что ты ничего не помнишь! Я тебе говорила, что в этих сценах не участвую!

— Я помню! — возразила мать.

— Зачем же тебе тогда идти на концерт, если меня на сцене не будет?

Наталья Николаевна помолчала немного, а потом ответила чуть дрогнувшим голосом:

— А мне хотелось бы с тобой вместе посидеть в зале и посмотреть на твоих друзей. Мы так давно с тобой нигде не были вместе…

— Да? Тебе хочется посмотреть на моих одноклассников? — с сомнением спросила Катя.

— А что в этом такого странного? Вы так повзрослели. Я давно никого не видела. Даже Таня с Вероникой редко заходят. Раньше не выгнать было. Ты с ними не поссорилась?

— Нет, — быстро ответила Катя. — Они репетируют. Им некогда. А потом… они обязательно явятся, вот увидишь!

— Ну так как? Можно мне прийти на концерт? — еще раз спросила Наталья Николаевна.

Катя, удивившись настойчивости матери, посмотрела на нее из-под челки, которая доросла уже почти до самых глаз, и вдруг заметила, как она за последнее время похорошела. Вот что значит бросить курить! А некоторые девчонки, дуры, пытаются начинать. Ладно, пусть мама придет на концерт. Пусть все на нее посмотрят. Есть на что! Она, Катя, тоже, может быть, со временем станет такой же.

— Приходи. К половине седьмого успеешь? — спросила Катя.

— Постараюсь, — с улыбкой ответила Наталья Николаевна.

Глава 7. Есть ли смысл разевать рот на чужой каравай?

Накануне Дня влюбленных Катя очень плохо спала. Подушка казалась жесткой и мешала. Простыня все время сбивалась на сторону, а одеяло сползало на пол. Сон был беспокойный, рваный. Он состоял из отдельных кусков, которые все начинались одинаково: она обязательно просыпала в школу, потому что будильник не звонил. Заканчивались обрывки снов по-разному: Руслан Шмаевский вместо нее вел за ручку в класс то Бэт, то Ирку Ракитину, а то самую смешную и толстую девчонку их класса — Маню Коновалову.

В конце концов Катя поднялась с постели в шесть утра с одеревеневшей шеей и красными глазами. Она понимала, что если еще раз заснет, то уж точно проспит все на свете. Умывшись холодной водой, чтобы взбодриться, Катя целый час просидела перед зеркалом, пытаясь наложить на лицо косметику как-нибудь понезаметней. Но из лица все равно выпирали то чересчур черные ресницы, то пошло блестящие губы. Нет, пожалуй, она зря взялась за тушь и помаду. Раз уж раньше не красилась, то глупо начинать прямо в дурацкий День влюбленных. К тому же Шмаевский может это неправильно истолковать. Да и остальные в классе тоже что-нибудь такое подумают…

А вдруг Руслан вообще не придет? Она станет его ждать на подоконнике первого этажа, как договаривались, а он будет в это время в школе рассказывать, как здорово заморочил ей голову. Она опоздает на урок, зайдет в класс, а он выкрикнет: «Ну! Что я вам говорил! Это она из-за меня опоздала!» И что ей тогда делать? Пожалуй, придется дать ему пощечину. Не станет же он с ней драться в ответ? Вроде бы не в его стиле… А еще можно вообще не обращать на него внимания. Будто его не существует. Пройти мимо него, как мимо шкафа. А что? Пожалуй, это самое правильное решение!

До половины восьмого, когда надо было выходить из дома, Катя измучила себя до дрожи в руках и коленях. Лицо ее сделалось бледным, а губы — бескровными.

— Ты не заболела, Катюха? — встревоженно спросила мама и даже коснулась ее лба губами. — Температуры вроде нет… Или ты что-нибудь эдакого ждешь от Дня влюбленных, а? — проворковала она, хитро улыбнулась и даже подмигнула, выходя из квартиры.

Потерев щеки ладонями, чтобы они приобрели живой цвет, Катя накинула куртку, но уже в лифте решила, что вообще не пойдет в школу, если Шмаевского не будет на первом этаже. Пусть Ракитина торжествует, и Танька Бетаева тоже, раз она из подруги превратилась в такую злобную летучую мышь! Наплевать. На все будет наплевать, если Руслан ее обманет.

Перед выходом из лифта Катя опустила глаза. Надо себя подготовить к пустому подоконнику. Так… Вот сейчас она увидит, что…

Она с трудом заставила себя поднять глаза. Самый широкий подоконник их дома действительно был пуст. Сердце отвратительно екнуло и, похоже, перестало биться. Только не плакать. Только не плакать! Она же себя готовила к этому. Все нормально. Ничего неожиданного не случилось. Можно возвращаться домой. Гори этот День влюбленных огнем! Все гори огнем!

Бесчувственным ватным пальцем Катя снова нажала на кнопку лифта, и именно в этот момент хлопнула дверь подъезда. Девочка машинально повернула голову. По лестнице поднимался Руслан Шмаевский. Кате нечем стало дышать, в глазах потемнело.

— Кать! Ты чего? — подскочил к ней Руслан. — Тебе плохо?

— Я… думала, что ты не придешь… — одними губами проговорила она.

— Как же я мог не прийти, когда… Кать! Да ты что! — Он развернул ее к себе и поразился бледности лица. — Я же не мог не прийти…

И тут она расплакалась, горько и некрасиво всхлипывая. Руслан прижал ее к себе, приговаривая:

— Ну… не надо, Катя… Все же хорошо… И вообще, сегодня праздник. Надо радоваться, а ты плачешь.

Она оторвала лицо от его груди и внимательно посмотрела, не врут ли его глаза. Глаза Руслана Шмаевского были серьезны и, как ей показалось, нежны. Он хотел поцеловать Катю, как вчера, но они услышали, что где-то вверху хлопнула дверь, потом туда, вверх, поскрипывая, пополз лифт, а из соседней квартиры показался мужчина с кейсом и в распахнутой дубленке. Он посмотрел на молодых людей неприветливо и хмуро, а потом очень выразительно глянул на исписанные маркером стены. Хотя Катя с Русланом не имели никакого отношения к этим настенным росписям, им почему-то сделалось стыдно, и они, взявшись за руки, выбежали из подъезда.

Возле школы Катя вытащила свою ладонь из руки Шмаевского.

— Не надо дразнить гусей, — сказала она.

Руслан, согласившись с ней, кивнул.

Школа встретила их невообразимым гомоном, который позволяется устраивать только в великие праздники. Из кармана синей форменной одежды охранника дяди Коли торчала ромашка с красной надписью на желтой серединке: «I love you», а румяное лицо излучало такую радость, будто его только что представили к награде за спасение юных жизней вверенных ему школьников.

Весь гардероб был увешан связками разноцветных шаров, а на стенде с расписанием уроков красовалось огромное розовое сердце. На нем кривоватыми и толстыми красными буквами было написано: «Поздравляем всех с Днем влюбленных! Желаем срочно влюбиться, если вы еще не успели!» Дежурные, стоящие у дверей, ведущих в коридоры школы, были нарядно одеты и всем входящим прикалывали на грудь небольшие и тоже розовые бумажные сердечки. На Катином было выведено «9-28», на Руслановом «9-29».

— И что это значит? — спросил Шмаевский у дежурного старшеклассника.

— Две последние цифры — это вроде адреса для «валентинок» и писем, а девятка означает, что вы в девятом классе учитесь. Чтобы почтальоны не путались.

Катя с Русланом прошли на лестницу. Она тоже вся была убрана шарами, увешана разноцветными бумажными сердцами, цветами, сказочными птицами и блестящими бантами из фольги. Школьники, разодетые, как на дискотеку, носились по ступенькам со скоростью баллистических ракет. Девчонки сверкали блестками на лицах и волосах. Губы их были накрашены ярче обыкновенного. Почти каждая могла похвастать новыми броскими украшениями, испускающими разноцветные искры не хуже драгоценных камней. Многие держали в руках палочки с прикрепленными к ним сердечками на дрожащих пружинках.

Катя в джинсах и синей спортивной куртке выглядела странно и нелепо. Дрожащей рукой, сильно уколовшись булавкой, она сорвала с груди бумажное сердце с номером и сунула его в карман. Шмаевский, разглядывая стены и уже снующих по лестнице почтальонов с яркими картонными сумками в руках и с бейджиками «Почта» на груди, не заметил этого ее жеста отчаяния.

Кабинет русского языка и литературы, куда зашли Катя с Русланом, был так перегружен украшениями, что напоминал игрушечный отдел магазина «Детский мир». На партах сидели разноцветные мягкие игрушки, на окнах гуашью были нарисованы все те же розовые сердца и стреляющие в них желтоволосые толстые амурята, а на стенах не было свободного места от прилепленных к ним поздравительных открыток, фотографий и чуть ли не елочной мишуры. Кате показалось, что к горлу подступает тошнота. Как же все это пошло! Как отвратительно! И зачем она пришла в школу? Все равно нормальных уроков в такой обстановке не будет. Разве можно заниматься придаточными предложениями под прицелом этих уродливых ангелочков на окнах?!

А в классе между тем заметили, что она вошла в дверь вместе с Русланом. Все перестали разговаривать и размахивать сердечками на палочках, но переполненная своими мыслями Катя этого не заметила. Она стояла посреди кабинета, размышляя, стоит ли уйти сразу или все-таки после урока классной руководительницы, чтобы она потом не придиралась.

Зато Шмаевский видел все. Он взял сразу вздрогнувшую всем телом Катю за руку и повел к своей последней парте. Тишина сделалась до того пронзительной, что ее наконец «услышала» и Катя. Она плюхнулась на новое место и замерла с прямой спиной и ломотой в затылке. Все-таки надо было уйти сразу, а то теперь как-то глупо…

А в класс уже влетела Ленка Ватникова из девятого «А» в канареечного цвета брючном костюме, с почтальонской сумкой наперевес и заверещала во все горло:

— Я почтальон девятых классов! Прошу любить и жаловать! Все «валентинки», письма и записки сдавать мне! Если кто хочет что-нибудь послать на другие параллели, например, восьмым или десятым классам, то ищите по школе их почтальонов. Про десятые ничего не знаю, а у восьмых почтальоном — Наташка Яковенко. А если кто стесняется передавать свои письма нам в руки, то возле столовки висит большой ящик для всех. После уроков его вскроем, а разносить послания будем вечером, на дискотеке! А если чьего-то номера не знаете, не страшно. Можете фамилию написать и класс. Разберемся! Вопросы есть?

Вопросов не было.

— Может, у кого-нибудь уже есть готовые «валентинки»? — спросила Ленка. — Уже можно сдавать!

Девятый «Б» молчал. Все сидели и прятали глаза друг от друга.

— Да не бойтесь вы! — рассмеялась Ватникова. — Я ничего не узнаю. Мне ваши любовные записки читать некогда! У меня вот тут уже целая куча всего от других девятых. — И она потрясла своей картонной сумкой. — Раздавать буду не сейчас, а после этого урока. Мы так договорились: перед уроком собираю, а раздаю только после него. Так что сдавайте «валентинки», пока я тут, а то потом будете долго бегать за мной по школе!

Первой встала со своего места Ира Ракитина. Она подошла вплотную к Ватниковой и что-то быстро переложила из своего кармана в ее почтальонскую сумку. После этого будто прорвало плотину. Одноклассники окружили Ленку, стараясь засунуть ей в сумку свои послания так, чтобы окружающие не поняли, кому они предназначены. Ватникова, кулаком утрамбовав в сумке почту, ушла из их класса очень довольная своей сегодняшней ролью.

Как Катя и подозревала, все уроки этого дня выходили всмятку. На русском языке Нинуля даже не вспомнила про придаточные предложения, потому что на сегодняшний день ее гораздо больше волновало вечернее выступление девятого «Б» на сцене. Все, кто успел, еще раз прорепетировали свои роли. Мишка Ушаков неожиданно оказался неплохим Онегиным. Даже его смешное завывание куда-то делось. Катя с удовольствием поаплодировала ему вместе со всеми.

— Да, Ушаков, я тебя явно недооценивала! — призналась Нинуля. — Зря я тебе Лермонтова советовала. Как ты сейчас красиво прочел:

Я знаю: век уж мой измерен;

Но чтоб продлилась жизнь моя,

Я утром должен быть уверен,

Что с вами днем увижусь я…

Молодец! Не ожидала! Здорово! Я прямо чуть не прослезилась!

— Это он ради Веронички старался! — ввернула Ракитина, и все рассмеялись, а Уткина покраснела натуральным маковым цветом.

— И что такого! — не стал отпираться Ушаков. — Как говорится: любовь — это страшная сила!

На перемене Кате с Русланом поговорить почти не удалось, потому что перекричать динамики, орущие модные песенки, было невозможно. На следующем уроке математики класс хихикал, пищал и шуршал полученными «валентинками». Математичка Зинаида Михайловна некоторое время пыталась призвать всех к порядку, а потом махнула рукой, написала на доске примеры и сказала:

— Кто умудрится их решить среди любовных записок, сдадите тетради, оценку обязательно поставлю в журнал.

Никакого математического оживления на лицах учащихся при этих своих словах Зинаида Михайловна не обнаружила, уселась за свой стол и, тяжко вздохнув, углубилась в яркий журнал под названием «Что хочет женщина».

В конце урока на учительский стол легло всего четыре тетради: Катина, Руслана Шмаевского, толстой Мани Коноваловой и маленького щупленького любителя математики Костика Петухова. Зинаида Михайловна им обрадовалась гораздо больше, чем коробке конфет в виде сердца, которую ей преподнесли девятиклассники. Она потрепала Костика по выпуклой, в виде репки, стриженой макушке и вытерла неожиданно выбежавшую на глаза слезу.

После третьего урока Катя получила письмо. Вместо ее номера «9-28», который, конечно же, никто так и не успел разглядеть, на сложенном в квадрат листке из тетради по русскому печатными буквами значилось: «Прокофьевой, 9 «Б». Катя развернула листок. Такими же печатными буквами там было написано: «Зря ты разинула рот на чужой каравай. Все равно он будет с тобой недолго, потому что ты — длинная уродина!» Конечно же, это писала Ракитина. Или, может быть, даже Танька… Конечно, это все про Руслана. Честно говоря, она, Катя, считает так же, но Ракитиной с Танькой совершенно незачем лезть не в свое дело.

В отличие от одного-единственного послания, которое она получила, у Шмаевского была целая куча «валентинок» и сложенных различными геометрическими фигурами записок. Он читал их со снисходительной улыбкой, потом жестоко мял в кулаке и небрежно совал в сумку. Кате очень хотелось узнать, кто ему писал, но спросить она не решалась. Все-таки у нее нет особых прав на него. Подумаешь, пару раз поцеловались. В конце концов, он тоже может ходить с ней за ручку на спор.

Из-за постоянного шума и музыки Катя с Русланом так и не разговаривали на переменах. На всех уроках они сидели вместе, но на них тоже особенно не поговоришь. За весь день между ними было сказано всего несколько слов. Но Катя видела, что, как и все остальные, Шмаевский писал на уроках записки, слегка загородившись от нее рукой. Поскольку она больше никаких писем не получала, то все это могло значить только одно: Руслан пишет «валентинки» другой девочке, а может быть, даже и не одной. Катя старалась гнать от себя невеселые мысли, но к концу школьного дня ей уже хотелось выброситься из одного из размалеванных окон.

Когда они уже одевались в гардеробе, Руслан спросил Катю, сколько «валентинок» она сегодня получила.

— Нисколько, — ответила она сквозь зубы. Не рассказывать же ему про записку, где ее обозвали уродиной.

— Да ладно! — рассмеялся он. — Если ты думаешь, что мне это не понравится, то зря!

— Я ничего такого не думаю, а говорю правду. Нет у меня никаких «валентинок», — угрюмо ответила Катя и опять подумала, что он над ней издевается. Если сам ей не писал, то кто ж еще напишет?

— Не может быть, — покачал головой Шмаевский, и улыбка на его губах трансформировалась в кривую ухмылку.

Катя подумала, что ему не понравилось, что она ни у кого не вызывает интереса. Каждому парню хочется, чтобы красоте девчонки, с которой он уселся за одну парту, завидовала бы вся школа. Но чего нет, того нет. Пусть он поскорей поймет, что ошибся в ней, и все опять станет, как было раньше.

— Да не огорчайся ты так, — сказала она. — Мог бы и раньше сообразить, что я не королева красоты.

— Погоди… — невпопад ответил ей Шмаевский и бросился к выходу из гардероба.

«Так-то оно и лучше», — подумала Катя.

Ждать Руслана она не собиралась. Вряд ли он вернется. Очень уж поспешно удрал. Стыдно ему за нее, такую неказистую. Даже Маня Коновалова сегодня получала почту. Катя видела, как она хихикала над розовым листком с сердечком, а потом, покусывая кончик ручки и томно улыбаясь, раздумывала над ответом.

Катя уже надела куртку, когда непонятно откуда перед ней материализовалась Бэт.

— Какая же ты, Катька, подлая! — ни с того ни с сего заявила ей Танька.

Ошарашенная Катя даже не нашла, что ей ответить.

— И нечего на меня смотреть так, будто ты ничего не понимаешь! — продолжила Бетаева, и щеки ее вызывающе заалели.

— Что тебе от меня нужно? — спросила Катя, наливаясь злостью. — Что я тебе сделала?

— А то! Ты же нам с Вероникой вешала лапшу на уши, что любви не существует, что одни инстинкты, а сама!

— А что сама?!

— Сама к Шмаевскому липнешь, как банный лист!

— Я не липну! — помотала головой Катя.

— Липнешь! Скажи лучше честно, ты в него влюбилась, да?

— Ничего не влюбилась!

— Тогда и отвали от него! В отличие от тебя, я врать не буду! Он мне нравится, поняла! — выкрикнула Таня, не стесняясь школьников, которые тоже заходили в гардероб.

Катя понимала, что стесняться, собственно, и нечего. Сегодня день такой, особенный. Сегодня все можно.

— Он многим нравится! — выпалила она, вспомнив груду «валентинок» у Руслана на парте. — Ирке Ракитиной, например. Иди ей расскажи, как ты относишься к Шмаевскому! Сомневаюсь, что перед ней ты будешь так же решительно выступать! Ей это наверняка не понравится, и она тебя от себя, такой успешной и красивой, быстренько отлучит. Что тогда делать станешь?

Бетаева ничуть не растерялась.

— Если хочешь знать, то Ирка получила несколько любовных признаний от самого Димы Костюкова из десятого «А», — сказала она, — и Шмаевский ей теперь и на дух не нужен.

— Так, значит, это ты прислала мне записку с «уродиной»? — сообразила вдруг Катя. — Ты? Моя подруга с первого класса?

— А ты-то какова? Разве лучше! Знаешь, что мне Руслан нравится, и пытаешься встрять между нами?

— Ничего я не пытаюсь! Он сам!

— Ой, держите меня! Не могу! — делано расхохоталась Бэт. — Неужели ты до сих пор не поняла, что он тебя просто пожалел, когда ты спектакль закатила перед парнями? А теперь не знает, как и отделаться! Он же у нас интеллигент! А вдруг ты решишь под машину кинуться с горя! Что ему тогда делать? Он мне даже жаловался! Просил как-нибудь на тебя повлиять!

— Врешь! — с побелевшими губами крикнула ей Катя.

— И не думаю! У меня доказательства имеются! Ты, надеюсь, помнишь почерк Шмаевского?

Почерк Руслана невозможно было перепутать ни с чьим другим, потому что единственный в классе он писал левой рукой. Его буквы сильно заваливались влево и были как бы не дописанными до конца. Особенно смешной была «м» — эдакий волнистый червячок. Разумеется, Катя знала почерк Шмаевского.

— Так вот! Руслан мне сегодня кучу записок прислал. Вот гляди! — и Танька показала смятый листок в клетку, где почерком Шмаевского два раза, сначала маленькими буквами, а потом большими, было написано: «Ты мне нравишься!» Буквы «м» представляли собой двух червячков: одного поменьше, а другого побольше.

Катя хотела взять записку в руки, но Танька не дала.

— Куда руки тянешь! — злобно крикнула она в лицо бывшей лучшей подруге. — Не твое! Из моих рук смотри! А вот другая! — И она развернула следующий листок со словами: «Ты лучше всех!», потом третий: «Мне все время хочется быть рядом с тобой!» и четвертый: «У меня есть для тебя подарок!»

Кате показалось, что она вдруг стала невесомой. Тело будто сделалось полым и пустым, как надувные шары, украшающие школу. От нее, Кати Прокофьевой, осталась одна оболочка. Она отвернулась от Бэт, которая еще что-то говорила ей, и понесла эту оболочку к дому. Куда ж еще? Где ей найти другое пристанище? Все кончено. Все кон-че-но.

На улице дул сильный ветер и бросал в лица прохожих колючий мокрый снег. Вот было бы здорово, если бы этот ветер унес с собой то, что осталось от Кати. Никто не огорчился бы. Никто. Даже мама. У нее есть какой-то друг, который возит ее на машине. И зачем она соглашается? Она ведь уже знает, как это — чувствовать себя пустой оболочкой, но, похоже, опять собирается наступить на те же грабли! Этот, с машиной, непременно ее обманет! Они все обманывают! По-другому не бывает! Это закон жизни! А себя Кате не жалко. Нисколько. Сама виновата. Потеряла бдительность. Растаяла от поцелуев Шмаевского. Дура! Идиотка! Знала же, что все эти Онегины подлы! Они природой запрограммированы на измены! У них это в крови или, может быть, даже в генах, а потому им нельзя верить! И она больше никогда не поверит! Катя чуть не задохнулась от сильного порыва ветра. Мокрый снег залепил ей лицо. Ну ничего… Она сейчас придет домой, выпьет горячего чаю, ляжет в постель, и… пропади все пропадом!

Лечь в постель Кате не удалось. Дома неожиданно оказалась мама.

— А т-ты что тут делаешь? — спросила Катя. — Почему ты не на работе?

— А почему у тебя такое лицо? — в ответ спросила Наталья Николаевна.

— Какое?

— Злое, вот какое!

— Оно не злое… — растерялась Катя, будто пойманная с поличным. — Просто… на улице ужасная погода… Я замерзла…

— Да, погодка не праздничная, — согласилась мама. — Но это не страшно! Главное, какая погода внутри нас! Сейчас я тебя покормлю горяченьким, и у тебя сразу поднимется настроение! Вот увидишь!

Катя знала, что настроение «от горяченького» у нее вряд ли поднимется, но соорудила на лице некое подобие улыбки, а потом, пряча от матери глаза, начала раздеваться. Надо же как не повезло! Нельзя лечь в постель и забыться. Сейчас придется разговаривать и изображать заинтересованность происходящим. Какой кошмар… Хорошо отшельникам. Они живут в своих пещерах, и никто к ним не пристает с ненужными расспросами. Катя представила себя изможденным бородатым старцем в рубище, спящим на голых камнях. Да, это именно то, чего ей сейчас не хватает: рубища, голых камней и тишины.

А Наталья Николаевна щебетала, гремя посудой:

— Я решила сегодня взять полдня отгула ради праздника. Хочу привести себя в порядок и пойти с тобой в школу красивой! Надеюсь, ты не возражаешь? — И не дожидаясь ответа, продолжила еще более веселым голосом, от которого у Кати ломило виски. — Я и тебе купила классный джемперок из ангоры с такими, знаешь… бусинками… Продавщица сказала, что самый писк! Он на твоем диване лежит. А то что ты все в спортивной куртке ходишь, как ребенок! Ты же у меня уже настоящая девушка!

Кате стало совсем плохо. Неужели придется идти в школу? Да еще с какими-то бусинками? Может, сказаться больной? Нет, мать не проведешь. Обязательно прилипнет: что случилось, да где болит, да немедленно вызовем «Скорую помощь». Пожалуй, придется перетерпеть этот день, как стихийное бедствие. К тому и погода располагает.

— Кать! Ты примерь джемпер, пока я разогреваю! — прокричала из кухни мама.

Катя обреченно поплелась в свою комнату. Джемпер был пушистым, мягким и ярко-красным. На груди сплетали немыслимый узор жемчужные бусинки. Да-а-а, прямо скажем, не рубище… Жемчуг и красный цвет — это как раз для Дня влюбленных. А День влюбленных не для Кати. Новый, кричаще-радостный джемпер никак не вязался с тем мраком, который поселился у нее в душе, диссонировал, а потому взбесил чуть ли не до слез. Катя натянула обновку и, даже не взглянув в зеркало, вышла в кухню.

— Отлично! — обрадовалась Наталья Николаевна. — Я боялась, вдруг не угадала размерчик, но сидит как влитой. — Она подняла глаза от джемпера к лицу дочери и испуганно спросила:

— Кать… ты что… тебе не нравится, да? Я не угадала? Это уже не модно? Продавщица меня обманула?

Катя вымученно улыбнулась.

— Конечно, нравится… Разве он может не нравиться… Просто… у меня голова что-то… — И она коснулась пальцами висков, которые у нее действительно болезненно пульсировали.

— Да, пожалуй, ты бледновата, — согласилась мама. Она, как всегда, прикоснулась ко лбу дочери губами, определила, что температуры у нее нет, и очень оптимистически закончила: — Ну ничего! У меня есть классная таблетка от головной боли. Сейчас ее выпьешь, потом поешь и… — Она посмотрела на часы. — …У тебя даже будет время немного полежать до вечера. Все как рукой снимет.

Наталья Николаевна умчалась в комнату за своей классной таблеткой, а Катя еле сдержала слезы. Как бы ей хотелось, чтобы мама оставила ее в покое, но, похоже, не судьба. И Катя послушно съела таблетку, потом куриный бульон, потом котлету с пюре и даже сладкую булочку с творогом, хотя есть совершенно не хотела. Зато после этого она получила полное право лечь в постель и остаться со своим горем один на один.

Глава 8. «Другой!.. Нет, никому на свете Не отдала бы сердца я!»

— Катюшка! Вставай! Да проснись же наконец! Весь праздник проспишь! — Наталья Николаевна легонько потрясла дочь за плечо.

Катя открыла глаза и спросила:

— Что? Уже утро?

— Не утро, а вечер! Ишь разоспалась! Немедленно вставай и приводи себя в порядок! У тебя на все дела ровно полчаса!

— На какие дела? — непонимающе уставилась на мать Катя.

— Ну даешь! Соня! Настоящий сурок! — рассмеялась Наталья Николаевна. — Мы же с тобой идем в школу на концерт, а потом у вас еще дискотека намечается! Ну всё заспала! Так и всю жизнь проспать можно!

— Ма, а может, не ходить? — жалобно начала Катя, хотя уже понимала, что этот вариант не пройдет. Наталья Николаевна была еще в халате, но уже красиво накрашена и причесана. А еще как-то показательно весела и жизнерадостна.

— Вот еще новости! — возмутилась мать, скривив накрашенные губы малиновой змейкой. — Сейчас умоешься и сразу станешь бодрее! В твоем ли возрасте отказываться от дискотек! На пенсии поспишь! Вставай немедленно!

Катя прошлепала в ванную и глянула на себя в зеркало. Ну и рожа! Прямо Бедная Лиза! Только в пруд кидаться! Ну нет! Она не доставит Таньке с Русланом удовольствия погулять на ее похоронах! Плевать ей на них! Что такого случилось, чего она не могла бы предвидеть? Она всегда знала, что ее отношения со Шмаевским непрочны, как, впрочем, и любые другие отношения… Вот Танька была лучшей подругой, даже ближе Вероники. И что теперь?!

Катя умылась холодной водой, чтобы прогнать остатки сна. Накрасила ресницы так густо, что сама себе удивилась и даже, пожалуй, понравилась. Из ванной она вышла совсем другим человеком. Шиш вам, враги и врагини! Она не станет уходить в пещеры и спать там в рубище на голом полу! Где этот ее новый джемпер?!

— А ты это… того… не чересчур? — запинаясь, спросила Наталья Николаевна, уставившись дочери в лицо.

— В самый раз! — ответила Катя. — У нас все девчонки так красятся, а сегодня еще и праздник, сама говорила!

Она прошла в комнату, надела новый джемпер, распустила по плечам волосы и окончательно себе понравилась. Бусинок на груди, конечно, многовато, но не спарывать же их. Катя, конечно, запросто спорола бы, но мама может обидеться. Ладно, пусть все будет так, как она хочет. Похоже, что сегодня именно мамин праздник.

— Пока ты спала, тебе три раза звонил какой-то молодой человек, — сказала Наталья Николаевна, застегивая на себе нарядную кремовую блузку. — Я спросила, что передать, но он сказал, что позвонит еще. — Именно на этом месте телефон зазвонил снова. — Бери трубку, это наверняка опять он.

— Мамочка! — истерично крикнула Катя. — Скажи, что меня нет… Что я еще сплю… нет… Что я уже ушла в школу! Ну пожалуйста!

Удивленная Наталья Николаевна пожала плечами и подошла к аппарату.

— Да-а, я вас узнала, — сказала она. — Только Катюша… уже ушла… Куда? В школу… Сегодня же праздник! Да-да… Не за что…

Она положила трубку, обернулась к дочери и спросила:

— Да в чем дело-то? Ты чего так визжала?

— Я не визжала… Я так… просто… я сегодня должна была класс убирать… — сочиняла на ходу Катя, — и удрала… лень было… а он злится, в общем…

— «Он» — это кто?

— Да так… Костя Петухов… Помнишь, такой в очках… Метр с кепкой и ужасный зануда…

Актовый зал был так же пышно украшен, как и все остальные помещения школы. Сцена, опоясанная гирляндами голубых и розовых шаров, напоминала кремовый торт. Почти все места были уже заняты учащимися и их родителями, бабушками и дедушками, учителями и другими работниками школы. Катя порадовалась тому, что они с мамой незаметно притулятся на стульях у задней стены и их никто не увидит, а значит, не станет удивляться ее новому невыносимо красному джемперу с россыпью жемчужных бусин на груди. Она потянула Наталью Николаевну на облюбованные места, но та почему-то продолжала упрямо вглядываться в центр зала.

— Неужели ты не видишь, что все места там уже заняты? — недовольно буркнула Катя.

— Ну… может быть… все-таки найдется что-нибудь поближе… — как ребенок, которого в автобусе не пустили к окошку, капризно ответила Наталья Николаевна. — Отсюда мы ничего не увидим!

— Ма, ну ты будто в Большой драматический театр пришла, честное слово!

Катя хотела еще добавить, что ничего особенного сегодня школьники не продемонстрируют, но услышала, как мужской голос с первых рядов крикнул:

— Наталья Николаевна! Катя! Идите сюда! Я вам места держу!

Лицо Натальи Николаевны из капризного тут же сделалось абсолютно довольным жизнью. Она радостно и призывно заулыбалась, ответно помахала рукой и даже крикнула:

— Идем!

Катя всему этому очень удивилась и с большим подозрением уставилась на мужчину, который так и стоял возле своего места. Когда они с мамой подошли поближе, у Кати нехорошо защемило в груди. Места им «держал» отец Руслана Шмаевского. Конечно, Катя давно его не видела, но узнала сразу. Они с сыном были очень похожи. Что же это означает? Что этим Шмаевским надо от их с мамой крошечной семьи? Что они замышляют? А мама-то… мама какова? Что-то раньше Катя не замечала, чтобы она была в таких дружеских отношениях с отцом Руслана…

В полной растерянности Катя присела на предложенное место, а Шмаевский-старший тут же обратился к ней:

— Катя, а ты не знаешь, где Руслан? Обещал тут быть, а сам куда-то запропастился! Я все глаза проглядел!

— Я ему не сторож, — буркнула себе под нос Катя, а мама тут же чувствительно пихнула ее в бок локтем.

— Вы извините ее за неприветливость, Иван Сергеевич, — поспешила загладить неловкость Наталья Николаевна. — Катя заснула после школы и все еще никак окончательно не проснется. Чуть ли не в летаргию впала! Такая соня!

Ишь ты — Иван Сергеевич! Мать знает даже, как его зовут! И еще извиняется за нее, как перед… Как перед кем? Катя почувствовала, что у нее от ужасной догадки вспыхнули щеки. Ну конечно… Надо было раньше сообразить! Эта серая машина! Она часто стоит вовсе не у их дома. Она стоит на одинаковых расстояниях от подъездов домов, стоящих напротив друг друга, то есть от Катиного подъезда и подъезда Шмаевского! Вот так номер! Неужели мать с Руслановым папашей работают вместе? Нет! Не может быть! Слишком много совпадений! Они, наверное, на родительских собраниях спелись! А что, если… Нет! Только не это! Хотя… почему бы и нет? Наталья Николаевна официально разведена, а мать Руслана умерла от какой-то серьезной болезни около пяти лет назад. Этот Иван Сергеевич холост… или, как это называется… вдовец, кажется… Неужели они… Только не это! Только не со Шмаевским! Яблоня должна быть точь-в-точь такой же, как упавшее с нее подгнившее яблоко! Шмаевский-младший — подлец и обманщик! Шмаевский-старший наверняка еще почище будет! Из глаз Кати чуть не брызнули слезы обиды и гнева. Если бы это не выглядело демонстрацией, неуместной на праздничном концерте, Катя немедленно увела бы мать подальше от этой семейки.

На сцене уже вовсю шли отрывки из «Евгения Онегина», но Катя не понимала почти ничего. Перед ее глазами мелькали пышные платья, локоны, веера, эполеты. Зрители аплодировали и даже кричали «Браво!». Потом выходили новые юные артисты. И снова — локоны, пышные платья и даже настоящие свечи. Катя окончательно утратила интерес к сцене и принялась озираться вокруг. Где же Шмаевский-младший? Почему же он не сидит со своим папочкой? Что за игру он ведет? Конечно же, он решил, что Катя — легкая добыча, такая же, как ее мать для его отца! Может быть, они вдвоем с папочкой и сплели заговор против них с мамой?!

Все вокруг враги! Все ее, Катю, используют для своих целей! Оказывается, мать так серьезно и тщательно собиралась на этот концерт вовсе не для того, чтобы побыть с дочерью и посмотреть на ее повзрослевших одноклассников! Теперь это стало ясно как день! Она спешила на банальное свидание с Руслановым отцом! Конечно же, он и есть тот самый мужчина, ради которого она бросила курить меньше чем за месяц. Это ради него она сегодня красилась, завивалась и наряжалась! Она даже Кате купила новый джемпер, чтобы и она понравилась этому Ивану Сергеевичу своей жемчужной грудью! А как подобострастно мать извинялась за нее перед ним! Аж летаргию вспомнила! Какая гадость! Зачем ей надо было врать, что она хочет побыть с Катей? Зачем вообще все так бессовестно врут?!

Катя вздрогнула от громкого хлопка и автоматически взглянула на сцену. Хлопок был пистолетным выстрелом. Онегин убил несчастного Ленского. Зрительный зал взорвался аплодисментами и новыми криками «Браво!».

— Ну, Мишка! Ну, Ушаков! — оглушительно хлопая своими огромными ладонями и интимно наклоняясь к Наталье Николаевне, приговаривал Шмаевский-старший. — Я прямо не ожидал! Эдакий увалень — и вдруг такие аристократические манеры! Он был лучшим из трех Онегиных! Не находите?

— Да-да! — подхватила Наталья Николаевна, глядя только на одного этого Ивана Сергеевича. — Миша мне тоже очень понравился! Татьяны, правда, как-то нехороши… Жеманничали очень. А вот Ольга в первой сцене была отличная! Кажется, ее Ирой зовут, Ракитиной… да, Катя?

Катя промолчала, потому что чувствовала, что мать не нуждается в ее ответе. Она нуждается только в Шмаевском Иване Сергеевиче! Катя здесь абсолютно лишняя! Она не нужна никому! Она собиралась по-тихому исчезнуть из зала в перерыве, но Шмаевский-старший вдруг снизошел до того, чтобы с ней поговорить.

— А почему ты, Катенька, не на сцене? — спросил он.

Тоже нашел Катеньку!

— Выбрали самых лучших, — нехотя ответила она. — Если бы выпустить всех желающих, то концерт никогда не кончился бы.

— Пожалуй, ты права, — сказал Иван Сергеевич и опять перевел глаза на Наталью Николаевну. — А мой Руслан, представляете, насмерть отказался участвовать в концерте! Такой чудак!

Началось второе отделение. Уйти Катя не успела, зато наконец заметила Руслана. Он сидел среди одноклассников, некоторые из них так и не сняли сценических костюмов. Они о чем-то весело болтали и смеялись. Девчонки помахивали веерами и кокетливо поправляли то высокие прически, то декольтированные платья. Конечно же, никто и не вспоминал о какой-то там жалкой Прокофьевой. Даже ее кричаще-красный джемпер не притягивал ничьих глаз. Кате вдруг стало ужасно стыдно множества своих матово белеющих бусин. Она скрестила руки на груди, чтобы как можно больше блестящих шариков скрылось от посторонних глаз.

Второе отделение состояло из отдельных номеров. Учащиеся школы пели песни о любви и читали стихи. Катя вся напряглась, когда на сцену выскочила Бэт — Танька Бетаева, бывшая подруга, к тому же — любимая девушка Руслана Шмаевского. В первом отделении сцены с письмом Татьяны Онегину не было, поскольку Бэт упросила Нинулю отдать этот текст ей. Катя, глядя на бывшую подругу, злорадно подумала, что ничего хорошего у нее не получится. Что же это за Татьяна Ларина в мини-юбке и с короткой стрижкой рваными перьями? Но вскоре ей пришлось признать, что и в перьях Танька была хороша. Она читала от души и была очень трогательна. Ее стильная стрижка романтически разлохматилась, а лицо раскраснелось. Она казалась очень хорошенькой. У Кати даже навернулись на глаза слезы, потому что она очень хорошо понимала, куда одноклассница смотрела со сцены и кому читала:

Другой!.. Нет, никому на свете

Не отдала бы сердца я!

То в вышнем суждено совете…

То воля неба: я твоя;

Вся жизнь моя была залогом

Свиданья верного с тобой;

Я знаю, ты мне послан Богом,

До гроба ты хранитель мой…

Катя осторожно перевела взгляд на Руслана. Тот смотрел на Таньку во все глаза и, казалось, не замечал никого и ничего вокруг. Мама была права. Письмо Татьяны действует на парней гипнотически. Видимо, Руслан и раньше слышал, как Бетаева читала. На репетициях, наверное. Да еще такое совпадение имен! Конечно, Шмаевский попался в расставленные на него сети, а тут она, Катя, мешается… Бедный, несчастный Руслан! Его остается только пожалеть!

Когда зал в очередной раз загремел аплодисментами, Катя начала осторожно пробираться к выходу. Из интереса она обернулась. Мать вместе с Иваном Сергеевичем от души били в ладоши и не замечали, что рядом с ними уже нет Кати. Она болезненно скривилась и неожиданно встретилась взглядом с Русланом. Он тут же вскочил со своего места и тоже стал пробираться к выходу. Последним, что Катя видела, был потрясенный взгляд Бэт, которая все еще стояла на сцене.

Коридор, который вел от актового зала к гардеробу и выходу из школы, был прямым и длинным. Кате не хотелось, чтобы Шмаевский ее догнал. Что он может ей сказать? Что на самом деле балдеет от Таньки, вся жизнь которой была залогом свидания с ним? Это и так уже всем понятно. Катя юркнула за красочный стенд под названием «Наши достижения», который специально перенесли к актовому залу, поскольку родители просто обязаны знать достижения своих любимых чад. Ее ноги, конечно, торчали между ножками стенда, но она надеялась, что Руслан даже взгляда не бросит на «достижения». И потом, мало ли кто там стоит в черных джинсах…

Катя спряталась за стендом вовремя, потому что в коридор действительно выбежал Шмаевский-младший. Не увидев Кати, он припустил к выходу. Не успел он добежать до конца коридора, как из дверей актового зала выскочила встревоженная Бэт с по-прежнему румяными щеками. Она крикнула:

— Руслан! Подожди! — и побежала к нему, цокая по паркету тоненькими каблучками.

И он, конечно же, остановился! Разве он мог не остановиться? Подумаешь, убежала какая-то Катька! У него же есть настоящая Татьяна, которая так здорово читает:

То в вышнем суждено совете…

То воля неба: я твоя…

Весь зал ей аплодировал, как народной артистке России.

Глава 9. «Наше счастье в твоих руках…»

Дома Катя первым делом выдернула из розетки телефонный шнур, а потом забралась в постель, как мечтала уже давно. Ей хотелось поскорей заснуть, чтобы вернувшаяся мать не полезла к ней с разговорами. О чем им теперь разговаривать, когда она практически предала свою единственную дочь! Обманула из-за какого-то отвратительного Шмаевского!

Но сон никак не шел. Кате все время представлялась так неожиданно похорошевшая Бэт с розовыми щеками и трогательно взлохматившимися перьями. Неужели они сейчас гуляют вместе с Русланом и он говорит ей те же слова, которые говорил ей? Они с Танькой только не смогут сегодня кататься на ледовых дорожках, потому что они все растаяли под мокрым снегом. Зато в кафе «Шоколадный ежик» можно сидеть сколько угодно, если есть деньги. Может быть, Руслан даже сможет полюбить молочный коктейль, который обожает Танька! Ну и пусть полюбит! И пусть пьет его с ней на пару и даже на брудершафт! Какое ей до них дело? Катя уткнулась лицом в подушку и наконец расплакалась. На белоснежной наволочке расплылись два безобразных черных пятна от туши для ресниц.

Она не слышала, как вернулась Наталья Николаевна, потому что все-таки заснула. Проснулась Катя около десяти часов утра и испугалась, что опоздала в школу. Она в ужасе соскочила с дивана, но тут же вспомнила, что сегодня суббота, занятий нет, и улеглась обратно, натянув одеяло до самых глаз. Из кухни раздавался звук льющейся из крана воды и, похоже, шкворчание оладий. Точно, оладий. Катя явственно учуяла их сдобный запах. Но есть почему-то совершенно не хотелось. Видеть мать — тоже. Но та каким-то чудом уловила чуть изменившуюся тишину в Катиной комнате и явилась сама.

— Ну и как это понимать? — спросила она, встав в дверях с ножом в руке.

— Что именно? — буркнула Катя.

— Почему ты вчера сбежала из школы?

— Я не сбежала, а ушла. Это разные вещи.

— Хорошо. Пусть так. — Катя почувствовала, что мать сильно раздражена. — Почему ты ушла, никого не предупредив?

— Я уходила, от тебя не прячась. Могла бы, между прочим, и заметить!

— Но я же смотрела на сцену! — чужим металлическим голосом отчеканила Наталья Николаевна. — Мы же пришли смотреть концерт!

— Да ну?! — усмехнулась Катя. — А мне показалось, что ты пришла на свидание к этому… Ивану Сергеевичу.

Из дрогнувших маминых рук выпал нож.

— Ну вот! Нож упал, — невесело улыбнулась Катя. — Мужчина придет. Может быть, Иван Сергеевич? Ты его приглашала?

— Катя! Я не понимаю, о чем ты… — Наталья Николаевна дрожащими пальцами то расстегивала, то застегивала верхнюю пуговицу халата, а нож так и валялся посередине комнаты на одинаковом расстоянии от нее и от Кати.

«Опять врет!» — подумала Катя и отвернулась от матери и ножа к стене.

— Ну… хорошо… Катя… — Наталья Николаевна присела к дочери на постель, но та демонстративно отодвинулась от нее еще ближе к стене. — Мы действительно встречаемся с Иваном Сергеевичем. И вчера мы хотели вам с Русланом об этом сказать. Хотели устроить у них дома праздничный ужин. Но ты куда-то делась. И Руслана долго не было… В общем, у нас ничего не получилось, но… Катя! — Она потрясла дочь за плечо. — Повернись! Я не понимаю, что плохого в том, что мне нравится Иван Сергеевич, а я… я нравлюсь ему?

— По-моему, ты сама учила меня не врать! — резко развернувшись, выкрикнула ей Катя.

— Но я же…

— А ты все время мне врала!

— Нет, я просто… не все говорила, потому что видела, как ты негативно настроена по отношению ко всем мужчинам.

— А ты, значит, позитивно настроена, да? Тебе, значит, мало моего папеньки? Быстро же ты все забыла! А я помню, как ты рыдала ежедневно и как тебя с работы уволили! И как ты курила, как ненормальная, а я, между прочим, всем этим дышала! А ты, как только подвернулся новый мужчина, опять на меня ноль внимания! Я вчера могла бы под машину броситься, а ты даже не заметила бы! — И она передразнила мать: — «Ах, Иван Сергеевич! Извините мою дочь, она сегодня в летаргии! Ох, Иван Сергеевич, Ира Ракитина так хорошо сыграла Ольгу! Сю-сю-сю, Иван Сергеевич! Пи-пи-пи, Иван Сергеевич!»

— Не смей! — выкрикнула Наталья Николаевна и ударила дочь по щеке.

Пощечина оказалась такой звонкой, что мать и дочь на некоторое время замерли, с ужасом глядя друг на друга. Потом Катя вскочила с постели и прямо на ночную рубашку начала натягивать свою вечную спортивную куртку и джинсы.

— Катя… погоди… — пыталась остановить ее Наталья Николаевна. — Ну… извини меня… давай поговорим спокойно…

Но Кате никаких разговоров уже не было нужно. Она пнула все еще валяющийся нож под шкаф, выбежала в коридор, всунула ноги в ботинки, сдернула с вешалки куртку и выскочила на лестничную площадку, с грохотом захлопнув за собой дверь. Наталья Николаевна, закрыв лицо руками, упала на постель дочери, еще хранившую тепло ее тела и черные разводы от расплывшейся туши для ресниц.

Вдоль пустынных серых улиц по-прежнему носился сильный ветер. Поскольку в ненастное субботнее утро добропорядочные граждане сидели по домам и наслаждались уютом, ветер очень обрадовался Кате. Он моментально забрался ей в рукава, за шиворот, а в лицо бросил хорошую порцию жалящего мокрого снега. Катя фыркнула, будто вынырнув из воды, обняла плечи руками, пригнула голову и пошла вперед. Куда? Она и сама не знала. Ясно, что домой она не вернется. И вообще никуда не вернется. Родственников у них с матерью в Петербурге нет, одна лучшая подруга превратилась во врага, вторая переживает счастливый и бурный роман с Ушаковым. Просто неприлично вешать на Веронику свои неприятности. Так что идти ей вообще-то некуда. Разве что туда, куда глаза глядят.

Катя дошла только до арки прохода между двумя дворами, но замерзла уже так, будто провела на ветру битых два часа. В подворотне, под прикрытием арки она стянула перчатки, подышала на уже успевшие покраснеть руки и поняла, что очень хочет есть, а еще больше — согреться кружечкой горячего чаю. Некстати тут же вспомнились мамины оладьи, которые стынут сейчас в кухне, и почему-то нож, который она со злости пнула под шкаф. Катя вздохнула, порылась в карманах куртки и вытащила смятую десятку. Маловато. За углом, через еще один двор, находится маленькое кафе, где продают потрясающие булочки, обсыпанные сахарной пудрой и орехами. На булочку не хватит. Впрочем… Хватит!!! Из-за этого дурацкого Дня влюбленных она вчера забыла сдать Нинуле двести рублей на пособия к экзаменам. Отлично! Экзамены можно сдать и без всяких пособий!

Задрав куртку, Катя сунула руку в задний карман джинсов и вытащила две сотенные бумажки. Пожалуй, на такие деньги можно будет перекантоваться целый день, а то и два. Дальше Катя решила не заглядывать. Ей теперь стоит жить только одним днем. Она аккуратно разгладила свою потасканную десятку, присовокупила к ней два стольника и успела убрать свое богатство в нагрудный карман куртки и даже застегнуть на нем «молнию», когда на нее вдруг налетел какой-то парень. Он сбил ее с ног, повалил на землю и попытался оттащить в глубину темного прохода между дворами. Катя сопротивлялась, как могла. Она укусила его за руку, он грязно выругался и другой рукой так саданул ей под челюсть, что, отвратительно скрежетнув, зубы впились в губу, а в глазах сделалось темно. Почувствовав во рту вкус крови, Катя очнулась. Парень шарил у нее на груди. Он явно не покушался на ее честь. Ему нужны были деньги. Видимо, он заметил, как Катя доставала их из разных карманов своей одежды. Ну-у-у нет! Не получишь! Ей и самой они пригодятся!

Катя брыкалась, царапала руки парня своими хоть и не очень длинными, но весьма крепкими ногтями. Он глухо матерился, плевался и еще два раза ударил ее кулаком в лицо. Она наконец решилась позвать на помощь, но чуть не захлебнулась кровью, хлынувшей из носа. Изо рта вылетела парочка жалких звуков, которые некому было услышать в это холодное субботнее утро. Кате уже не нужны были деньги, она готова была их отдать, но пальцы не слушались и никак не могли расстегнуть «молнию» нагрудного карманчика. «Не зря у мамы из рук вывалился нож, — почему-то подумалось ей. — Это всегда дурная примета. Вот оно — появление очередного мерзостного мужчины».

Парень опять поднес к ее лицу кулак.

— Не надо! — наконец крикнула Катя. — Я отдам! Отдам!

И в этот момент где-то рядом взвизгнула тормозами машина. Парень ослабил хватку, опустил кулак. Катя сразу отползла от него в сторону, а он вскочил с колен и понесся прочь от нее по переходу в соседний двор. Подняться Кате помог какой-то мужчина. Сначала он рванулся было за парнем, но потом решил: важнее посмотреть, что с девочкой.

— Как ты? Жива? — спросил он.

Катя кивнула, вытирая кровь рукавом куртки.

— Да погоди ты… — мужчина снял с шеи шарф и сам стал вытирать с ее лица грязь и кровь.

— Что он с тобой сделал? — спросил он. — Может, отвезти тебя в травмпункт или к врачу? Зубы-то целы?

— Нет… не надо… Он хотел у меня деньги отнять… и все… — прошептала Катя. — За какие-то двести десять рублей готов был убить…

— Знаешь что, пойдем-ка все-таки к машине. У меня там есть бутылка минералки. Смоешь с себя этот кошмар. И кофе есть горячий в термосе…

Катя опять кивнула. Ей было уже все равно, куда идти. Этот мужчина тоже мог оказаться каким-нибудь маньяком, но ей было так больно, холодно и страшно, что она об этом даже не подумала. Она послушно забралась на заднее сиденье машины, даже не взглянув на нее. И только тогда, когда мужчина протянул ей пластиковую бутылку минералки, она испуганно вскрикнула:

— Иван Сергеевич?!

Шмаевский-старший растерянно вгляделся в ее разбитое лицо и также испуганно спросил:

— Неужели… Катя?

Она кивнула, закрыла лицо руками и разрыдалась. Что же это такое? Что за невезуха такая! Даже от бандита ее спас не рыцарь на белом коне, а отец Руслана на серой пузатой машине! И где же, скажите, справедливость?

Катя упала ничком на заднее сиденье и так заголосила, что Шмаевский не на шутку испугался:

— Катя… Катенька… ну не надо так плакать… — начал приговаривать он. — Да что же делать-то? Катя, может быть, он… этот отморозок, сделал что-нибудь ужасное… Ты не стесняйся, скажи… Мы сейчас же к врачу… и в милицию заявим! Он получит по заслугам, вот увидишь!

— Нет, ничего не надо, — пробормотала она и снова села прямо, нахохлившись, как подбитая птица. Она видела, что испачкала кровью нарядный чехол сиденья, но почему-то совсем не расстроилась на сей счет. Так этому Шмаевскому и надо! Нечего было лезть! Она отдала бы парню свои деньги, и он мигом от нее отвязался бы.

— Может… домой? — спросил окончательно потерявшийся и расстроенный Шмаевский-старший.

Катя посмотрела в окно, заметенное мокрой снежной крупой, и, еле шевеля губами, сказала:

— Лучше выбросьте меня на свалку. Меня занесет снегом, и все наконец будет кончено.

— Ну что ты такое говоришь? — встрепенулся Иван Сергеевич. — Что за ерунда? И вообще, куда ты шла в такую погоду? За хлебом? Мама, наверное, волнуется, куда ты делась?

— Мама не волнуется! — наконец громко и зло отчеканила Катя, невзирая на боль в разбитой губе и под челюстью. — С некоторых пор она волнуется совершенно о другом человеке! Все остальные ее не интересуют!

Шмаевский вскинул на нее свои шоколадные, как у сына, глаза и, немного помолчав, грустно сказал:

— Ты имеешь в виду меня?

— Да! Я именно вас имею в виду!

— Ты ошибаешься, Катя!

— Ошибаюсь? Да неужели? — истерично расхохоталась она. — Неужели вы будете утверждать, что моя мамочка о вас не думает?

— Не буду. Я очень надеюсь, что иногда она обо мне думает…

— Иногда? Как же! Она вчера даже не заметила, как я ушла из школы. Меня и вчера вечером мог избить любой бандит, а она с вами была, с вами! И ей совершенно наплевать, где я, с кем я и кто пытается убить меня в черной подворотне!

— Ты преувеличиваешь! Твоя мама…

— Моя мама совершенно спокойно дала мне сегодня уйти… в никуда… Вы можете себе такое представить?! И вообще! Она готова была меня убить из-за вас, как этот гад из-за денег! Всё, всё из-за вас!

Кате стало так жалко себя, что она, закрыв лицо окровавленным шарфом Шмаевского, опять в голос разрыдалась. Иван Сергеевич дал ей выплакаться и, когда она опять немного успокоилась, грустно сказал:

— Знаешь, Катя, вчера в школе мне показалось, что вы уже повзрослели настолько, что способны дать правильную оценку любым жизненным ситуациям. Ваши с Русланом одноклассники разыгрывали сцены о любви с таким горячим чувством, с таким пониманием пушкинского текста, что я почувствовал в вас… товарищей… что ли… Я ошибся. Жаль.

— Что значит, ошибся? И чего же вам жаль? — презрительно спросила Катя.

— Жаль, что вы, способные понять переживания литературных героев, живым людям почему-то отказываете в праве на любовь.

— Любовь и существует только у литературных героев! В жизни ее нет! Разве вы, такой взрослый человек, этого не знаете?

Иван Сергеевич трагически покачал головой и сказал:

— Да-да… Мне Наталья Николаевна говорила об этом твоем нигилизме…

— Говорила?! — вскинулась Катя и попыталась открыть дверь машины, приговаривая: — Да как она могла?! Да кто вы такой, чтобы… Откройте мне дверь! Я выйду!

— Я люблю твою маму, Катя… — тихо сказал Шмаевский, даже не пытаясь помочь ей с дверью.

— Я не верю вам! Я никому не верю! — опять выкрикнула Катя, повернувшись к нему лицом. — Это вы сначала так говорите, а потом уходите к другим женщинам! А те, которых вы бросаете, не хотят жить! И вообще, вы что, не слышите? Я же прошу: немедленно откройте мне дверь!

— И куда же ты пойдешь?

— А вот это — не ваше дело!

— Катя! Ты вся в крови. Лицо разбито. Тебя заберут в милицию и все равно отправят домой. Так не лучше ли…

— Что «не лучше»?

— Не лучше ли без милиции? Давай доедем до вашего подъезда, и мы… поговорим… все втроем.

— С кем это… втроем? — испугалась Катя, почему-то представив, что придется говорить с Русланом.

— Ты, я и твоя мама.

— Еще чего! Не хочу я с вами разговаривать! А вы… Вы же куда-то ехали! Ну и поезжайте себе… А меня выпустите! Немедленно! А то я буду кричать! — расхрабрилась Катя. Она выглянула в окно, но в черно-белом, занесенном снегом дворе по-прежнему никого не было. В такую погоду на улицу выходят только такие неприкаянные, как она, злобные бандиты и… Шмаевские…

— Катя! — укоризненно произнес Иван Сергеевич. — Во-первых, туда, куда ехал, я уже безнадежно опоздал, а во-вторых, я не знаю, как убедить тебя, что не собираюсь обманывать Наталью Николаевну. Я люблю ее и… даже сделал ей предложение!

— Предложение? — удивилась Катя и на всякий случай решила уточнить: — Какое?

— Руки и сердца, — смущенно отозвался отец Руслана. — То есть, проще говоря, я предложил ей выйти за меня замуж.

Катя сжалась в напряженный комок и еле выговорила:

— А что она?

— А она сказала, что без твоего согласия не может. Такие вот дела… Поэтому, раз уж все так совпало, то я прошу у тебя руки твоей матери!

Катя совсем растерялась. На такое его предложение она как-то не рассчитывала. Она почему-то думала, что мать со Шмаевским просто будут встречаться и ездить на его машине развлекаться, к примеру, в новомодные клубы и рестораны.

— А если я не соглашусь?! — не очень уверенно спросила она.

— Мне кажется, ты сделаешь ее несчастной.

— То есть вы хотите сказать, что…

— Я хочу сказать, что твоя мама тоже… любит меня…

— То есть вы хотите пожениться? — растеряв всю свою воинственность, спросила Катя.

— Да.

— А как же мы?

— Кто?

— Ну… я и… ваш сын…

— Руслан-то? Знаешь, он… как-то спокойнее к этому относится. Я, правда, ему еще не говорил о том, что мы хотим пожениться. Понимаешь, мы с твоей мамой вчера собирались сказать об этом вам обоим, но вы куда-то внезапно исчезли…

— И Руслан исчез?

— Ну не совсем, конечно. Он, разумеется, вечером пришел домой. Но все уже было как-то смято, испорчено. Наталья Николаевна, когда обнаружила, что тебя нет с ней рядом, очень расстроилась и прямо из школы сразу ушла домой. Я посчитал не вправе говорить с сыном об этом без вас.

Катя задумалась. Он хочет жениться на ее матери. Ну и что? Штамп в паспорте вовсе не является гарантией того, что потом не найдется еще какая-нибудь тетя Лариса, которая… С другой стороны, мать Руслана умерла уже пять лет назад, если не больше. Иван Сергеевич сто раз мог жениться, но почему-то не женился ни на одной из этих Ларис. Может быть, перефразируя Пушкина, вся жизнь ее (то есть матери) была залогом свиданья верного со Шмаевским? Может, у нее на роду было написано, чтобы муж ушел к другой женщине и оставил ее свободной для этого человека. Но тогда получается, что и мать Руслана умерла, чтобы… Нет, ерунда… Так не может быть…

— И все-таки: как же мы с Русланом? — спросила Катя.

— Что ты имеешь в виду?

— Мы что, будем вместе жить?

— Не означает ли твой вопрос, что ты готова позволить нам пожениться? — с легкой усмешкой ответно спросил ее Иван Сергеевич.

— На самом-то деле вам вовсе не нужно мое позволение. Это вы так… играете со мной, — горько ответила Катя.

— И опять ты ошибаешься. Дело вовсе не во мне. Твоя мать никогда не сделает ничего против твоего желания. Это я уже понял. Так что, Катя, как ни пафосно это звучит, но наше с Натальей Николаевной счастье в твоих руках.

— Я подумаю над этим, — задумчиво произнесла она. — Отвезите меня домой… или… я могу и сама… тут недалеко…

Катя опять выглянула в окно машины и тут же поняла, что после всего сегодня случившегося ни за что не сможет пересечь свой двор одна, по крайней мере сейчас. Шмаевский очень хорошо понял ее тревогу и сказал:

— Я довезу, только ты все-таки умойся сначала. Вот тут тряпка. Она мятая, но чистая. Я собирался протереть приборную панель.

— Боже мой, Катя? Что с тобой? — ахнула Наталья Николаевна, когда дочь переступила порог квартиры.

— Упала, — ответила Катя и отвела глаза.

— Как можно таким образом упасть? — бросилась к ней Наталья Николаевна и принялась профессиональными материнскими приемами ощупывать тело дочери: все ли цело. — Что случилось?

— Честное слово, я упала. На улице ветер, снег слепит. Я поскользнулась и влетела лицом прямо в угол дома. Пыталась вот снегом отмыться… Только грязь развела…

— Ты обманываешь меня, — прошептала Наталья Николаевна, привалилась к стене, и по щеке ее поползли слезы.

Катя, привалившись к другой стене, предложила:

— А давай я уеду к бабушке в Новгород?

— Зачем? — испугалась Наталья Николаевна и сразу перестала плакать.

— Чтобы не мешать вашему счастью с Иваном Сергеевичем, — ответила Катя и посмотрела на нее исподлобья. От того, что мать сейчас скажет, будет зависеть вся дальнейшая их жизнь.

— Да ты что, Катька! Разве может быть у меня счастье без тебя? — к радости дочери, ужаснулась Наталья Николаевна.

Глава 10. «Я жду тебя…»

В понедельник Катя в школу не пошла. В воскресенье у нее здорово раздуло губу, а по всему лицу расползлись сине-лиловые синяки. Мать пыталась лечить ее какими-то травяными примочками и присыпками, но они способствовали всего лишь изменению цвета новых украшений дочери на веселенький — зеленовато-радужный. Конечно, в конце концов Кате пришлось признаться и про несданные двести рублей, и про бандита из подворотни, и даже поведать кое-что из разговора со Шмаевским.

— Он прав, Катя, — со вздохом сказала Наталья Николаевна, когда несколько пришла в себя после рассказа о нападении на дочь. — Я не выйду за него замуж, если ты будешь против.

— Почему?

— Я не хочу ломать тебе жизнь.

Катя с благодарностью посмотрела на мать и задала вопрос, ответ на который был для нее тоже очень важен.

— А себе?

— А что я? У меня уже много чего было. И, главное, у меня есть ты, моя Катька! — опять очень правильно ответила Наталья Николаевна, обняла дочь, и они довольно долго просидели молча.

— Ма, я не буду против… если вы поженитесь, — сказала наконец Катя. — Только я не знаю, что вы будете делать с нами.

— С кем?

— Со мной и… с сыном Ивана Сергеевича.

— Вы что, не дружите с Русланом?

— А чего бы это нам с ним дружить? — смутилась Катя.

— А почему бы и не дружить? Он тебе не нравится?

— Почему он должен мне нравиться?

— Потому что ты в таком возрасте, когда мальчики уже должны нравиться.

— Я об этом не думала, — пробормотала Катя, уткнувшись в теплое плечо матери.

— Ну и ладно, успеешь еще, — сказала Наталья Николаевна и опять крепко-крепко обняла дочь.

В воскресенье Катя ждала, что ей позвонит Руслан, потому что Иван Сергеевич должен непременно рассказать ему, что произошло с дочерью женщины, на которой он собирается жениться. А она, Катя, ни за что не станет с ним разговаривать. Или, что еще лучше, громко и членораздельно произнесет в трубку: «Предатель!» и сразу швырнет ее на рычаг. Шмаевский, конечно, начнет звонить без перерыва, но она трубку брать не станет и матери запретит.

Но телефон весь день молчал. Катя несколько раз поднимала трубку, чтобы проверить, не случилось ли с аппаратом чего непоправимого, но зуммер в трубке пищал так, как ему и полагалось. К вечеру Катя уже разозлилась на Шмаевского-младшего окончательно. Даже если она ему абсолютно безразлична и его нисколечко не встревожил тот момент, что его одноклассницу вполне мог убить в подворотне бандит, все-таки есть другие, очень важные вещи, которые им необходимо вдвоем обсудить, например отношения их родителей. Она уже совсем собралась позвонить Руслану сама, но вовремя сообразила, что он может неверно истолковать ее звонок. Вдруг ему опять станет ее жалко и он предложит прогуляться с ним по Питеру и даже позовет в кафе «Шоколадный ежик», хотя душа будет изо всех сил рваться к Таньке Бетаевой. Лучше уж по поводу родителей Катя переговорит с ним позже. Все-таки синяки когда-нибудь да пройдут.

В понедельник Катя уже никакого звонка не ждала. Ясно же, что Шмаевскому нет никакого дела до какой-то там избитой до синяков Прокофьевой, когда рядом с ним практически Татьяна Ларина, хотя и с короткой современной стрижкой перьями. И до родителей ему нет дела. Он явно пустил их отношения на самотек, что, в общем-то, понятно. Когда человек счастлив, его ничего не волнует, кроме предмета своей любви.

Катя уселась в кресло, решив еще раз перечитать письмо Татьяны. Что же в нем такого, что все парни с ума сходят! Скользнув глазами по странице, она сразу выхватила взглядом следующие строки:

Вообрази: я здесь одна,

Никто меня не понимает,

Рассудок мой изнемогает,

И молча гибнуть я должна.

Я жду тебя…

Книга выпала из рук Кати. Надо же! Оказывается, в этом письме каждая девушка может найти себя! Откуда про нее, несчастную, всеми брошенную Екатерину Прокофьеву, которая будет жить в двадцать первом столетии, знал Пушкин? Она, как и написано в книге, совершенно одна, изнемогает и гибнет! Она совершенно запуталась: где жизнь, где роман, где правда, где ложь? У Ивана Сергеевича Шмаевского красивые глаза. Наверное, в них и влюбилась ее мама. У Руслана они точь-в-точь такие же! И губы у него нежные и теплые! Катя отдала бы все на свете, чтобы Руслан еще раз хотя бы просто взял ее за руку, как тогда в классе… И хорошо бы при всех. И, конечно же, на виду у Таньки Бетаевой.

Во вторник Катя с утра собралась в школу. Вечером воскресенья к ним приходила мамина подруга тетя Надя с чудодейственными, как она говорила, мазями. На ночь Катино лицо намазали этими мазями, замотали бинтами, и она стала похожа на мумию какого-нибудь Аменхотепа. Несмотря на все эти ухищрения, к утру синяки все равно никуда не исчезли с ее лица, но зато опять поменяли цвет: с зеленовато-радужного на желто-коричневый. Их, конечно, лучше не стоило предъявлять одноклассникам, но усидеть дома Катя уже не могла. Она должна была видеть Руслана. Хотя бы только для того, чтобы поговорить о родителях. Пусть он больше никогда не возьмет ее за руку, но она наконец вдоволь насмотрится в его шоколадные глаза.

Катино появление в классе произвело настоящий фурор. Общее мнение, как всегда, высказал Мишка Ушаков:

— Ну, Катерина, ты прямо как с мафиозной разборки! Классные синячары!!! Клянусь, у меня за всю мою многотрудную жизнь таких не было. Это кто ж тебе так наподдавал? Ты скажи! Мы разберемся!

— Отстань, я упала, — нервно отмахнулась от него Катя. Она стояла посреди кабинета, и ее занимал куда более важный вопрос: куда ей теперь садиться. Последний раз она сидела рядом со Шмаевским за последней партой. Сейчас его в классе еще не было. Но если бы и был, вряд ли предложил бы ей место рядом с собой. Вон как Бэт враждебно на нее смотрит! И вертится возле его последней парты. Похоже, она костьми ляжет, но Катю туда не допустит.

— Ну ты мне-то не заливай! Она, видите ли, упала! — не отставал Ушаков. — Уж я навидался синяков! Я даже знаю этот удар под челюсть! На себе испробовал! Зубами так и впиваешься в собственные губы! Так что ты, Катька, не стесняйся! Назови фамилию этого подлеца или… — Он не закончил и со значением посмотрел на Бетаеву, которая под его взглядом лишь презрительно фыркнула. — В общем, мы сможем за тебя отомстить, Катерина!

Катя уже окончательно решила, что ей лучше всего немедленно уйти домой, но именно в этот момент, то есть как всегда вовремя, в кабинет вошел Шмаевский. При виде его класс дружно ахнул. Под правым глазом Руслана тоже переливался разными цветами довольно крупный синяк.

— Ой, не могу! — расхохоталась Ира Ракитина. — Зря ты, Мишка, так зверски на Таньку поглядывал! Она невинна, как дитя. Похоже, эти двое друг с другом подрались! В пятницу, как голубки, за одну парту уселись, а за выходные, значит, любовь полностью испарилась! Как говорится, недолго музыка играла, недолго фраер танцевал!

Кое-кто услужливо подхихикнул в угоду самой красивой девочке класса, но очень скоро опять установилась полная тишина. Шмаевский, даже не взглянув в сторону Ракитиной, обратился к Кате:

— Ну-ка пойдем, поговорить надо, — и пошел к выходу из класса.

Катя, разумеется, отправилась за ним. Уже вовсю заливался звонок на первый урок, но Руслана это не остановило. Он еще быстрее пошел к лестнице на последний этаж. Катя поняла, что он ведет ее в ответвление одного из коридоров, где стоит огромная кадка с неимоверно разросшимся розовым кустом. За живой стеной его густых ветвей вполне можно было поговорить без посторонних глаз.

— Кать, он получил свое! — сразу сказал Руслан.

— Кто? — на всякий случай решила уточнить она.

— Та самая сволочь, что с тобой… что тебе… В общем, отец мне рассказал, что с тобой в субботу случилось. Я сразу понял, кто это. Этот парень давно возле нашей подворотни с малышни деньги трясет. Мы с ребятами его уже как-то били. Ну… пришлось еще раз.

— Таких гадов надо не бить, а в милицию сдавать, — сказала Катя, хотя на самом деле ей очень понравилось, что Шмаевский с ним из-за нее дрался.

— Конечно, надо. Если бы ты тогда согласилась поехать с отцом в травматологический пункт и зафиксировать побои, то его можно было бы и привлечь. А так… Он может на мой синяк показать… вроде, как это я тебя… Попробуй докажи обратное!

— Я ничего не собираюсь доказывать… только теперь страшно на улицу выходить…

— Не бойся. Он тебя больше не тронет, — уверенно сказал Руслан и будто в качестве доказательства своей правоты дотронулся до собственного синяка.

— И ты ему веришь? — засомневалась Катя.

— К тебе он не прикоснется и пальцем. Это точно. Про других, конечно, не могу сказать… Но отец просил тебе передать, что в милицию все равно заявит. Нельзя позволить этому отморозку продолжать учинять разбои.

— Ну что ж… спасибо, — выдохнула Катя. — Можно идти на урок?

— Да какой там урок… Я целых три дня тебя не видел…

— И что? — насторожилась она.

— Ну… можно сказать, что соскучился…

— В каком смысле?

— Да в обыкновенном! Кать, ты чего смотришь на меня так, будто я в чем-то виноват перед тобой?!

— Ты не звонил…

— Да я два дня этого гада искал! А он только вчера к вечеру на охоту вышел!

— А скажи, Руслан, зачем ты так старался? — с вызовом спросила Катя.

— Как зачем? — удивился Шмаевский. — Я же сказал, что нельзя позволить, чтобы…

— Это я поняла, — перебила его она. — Ты только для того, чтобы очистить наш двор от мрази, да?

— Ну, конечно, не только… Ты же знаешь, я говорил… Ты мне нравишься… здорово нравишься… Я как только представил, что этот гад к тебе прикасался, так… — И он попытался дотронуться рукой до лица Кати.

Она отскочила от него и вжалась в стену.

— Кать, ты чего? — удивился Руслан.

— Зачем ты мне врешь? Что ты меня все время жалеешь! Мне не нужна твоя жалость!

— Ничего не понимаю, — помотал головой Шмаевский.

— Что же тут непонятного? Тебе просто жаль меня, разнесчастную, а на самом деле ты… — Уставившись в красивые карие глаза, Катя одним духом выпалила: — …в Татьяну Ларину влюблен!

— Что за ерунда?

— Это не ерунда, а Танька Бетаева! Это же ей ты в День влюбленных на всех уроках записки писал! Еще от меня зачем-то загораживался! Будто я стала бы подглядывать!

— С какой это стати я буду писать Бетаевой?

— Слушай, Руслан, будь со мной честен! — от возмущения Катин голос сорвался, и она даже закашлялась. — Танька мне твои записки показывала! Сам знаешь, что не узнать твой почерк невозможно! Одни буквы «м» чего стоят! Настоящие червяки!

— Я не писал ей! Клянусь!

— Поберег бы свои клятвы для другого дела! Я же говорю, что я видела своими глазами все твои любовные послания!

Руслан какое-то время постоял перед Катей молча, будто соображая, а потом схватил ее за руку и сказал:

— А ну пошли на третий этаж. У «ашников» сейчас, кажется, математика!

Катя вырвала свою руку, но за Шмаевским все-таки пошла.

На третьем этаже Руслан постучал в кабинет математики, потом приоткрыл дверь, сунул голову в образовавшуюся щель и обратился к учительнице:

— Зинаида Михайловна, можно Лену Ватникову на пять минут? Извините, конечно…

Зинаида Михайловна вышла в коридор и спросила:

— Это еще что за новости?

— Ну, пожалуйста! — Шмаевский для убедительности прижал руку к груди. — Вопрос жизни и смерти!

— Да ну? — улыбнулась учительница. — Прямо до перемены никак не подож… — Она осеклась, когда увидела радужный синяк на лице Шмаевского, а потом прижавшуюся к стене Катю аж с несколькими абсолютно не девичьими отвратительно-коричневыми украшениями. — Ну хорошо… — Она вошла в класс и строгим голосом сказала: — Лена Ватникова, выйди, пожалуйста, в коридор. Тут к тебе пришли…

Через пару минут в коридор выскочила Лена с искрящимися любопытством глазами. Увидев Катю, она ахнула:

— Катька, кто тебя так? Ой, и тебе досталось, Шмаевский!

Зинаида Михайловна так и стояла в дверях. Чувствовалось, что ей очень хотелось узнать, в чем дело. Руслан так умоляюще на нее посмотрел, что ей ничего не оставалось делать, как вернуться к классу и закрыть за собой дверь.

— Да что случилось-то? — спросила испуганная Ватникова.

— Она еще и спрашивает, что случилось! — накинулся на нее Руслан. — Совесть-то надо иметь, Ленка, хоть немного!

— При чем тут моя совесть? Если вас кто-то… побил, то я тут абсолютно ни при чем! Вот честное-пречестное слово!

— Я совершенно не про то! — наступал на нее Шмаевский, и Лена медленно пятилась от него по коридору. — Ну-ка признавайся, почтальонка несчастная, почему мои письма вдруг оказались у Таньки Бетаевой? На них четко было написано, кому они предназначены! Ты что, Ватникова, читать не умеешь?! Или у меня почерк до такой степени неразборчивый?

— Я-то… Я-то вообще-то… умею… разборчивый… — лепетала Лена. — Но Таня меня попросила… и я… пообещала… потому что она мне тоже… помогала… как-то…

— Ах, она тебя попросила! А ты всегда готова подлости делать! А вот это ты видела?! — И Шмаевский поднес к ее носу кулак.

— Руслан! Не надо! — тихо сказала Катя и пошла от них по коридору к выходу.

У нее опять так сильно забилось сердце, что она испугалась: сейчас все услышат этот набат, уроки прервутся, и из классов повалят школьники. Надо срочно куда-нибудь скрыться! Оказывается, он писал не Таньке! Он писал ей, Кате! Ну конечно! Бэт ведь не позволила ей взять записки в руки. Наверняка на их обратных сторонах была написана Катина фамилия. Какая подлость! Зачем Танька с ней так поступила? Зачем ей чужие письма?

Катя уже хотела сбежать вниз по лестнице, но ее схватил за плечо Руслан. Она обернулась.

— Теперь ты мне веришь? — спросил он, заглядывая ей в глаза.

Она не знала, что сказать. Ее переполняли разноречивые чувства: гадливость по отношению к Бэт и Ватниковой, щемящая нежность к Руслану и испуг оттого, что все теперь должно пойти как-то по-новому. Сможет ли она справиться с этим новым? Хватит ли у нее на это сил?

— Верю, — все же ответила она. Она не могла не верить. Если теперь ему не поверить, то лучше уж сразу умереть. Можно даже под кулаками бандита из подворотни…

— Тогда возьми… — Руслан порылся в школьной сумке и вытащил на свет смешного ухмыляющегося зайца в полосатых черно-желтых штанах на одной лямке и с огромной пуговицей на животе. — Я писал в записке… это подарок… ко Дню влюбленных…

Катя взяла зайца в руки и рассмеялась, рассматривая его плутоватую физиономию и длинные мягкие уши. Как хорошо, что Руслан не выбрал для нее какого-нибудь пошлого розового медведя с надписью «I love you» на пузе. Как же хороша эта огромная пуговица на заячьих штанах!

— Я знал, что тебе понравится, — улыбнулся Шмаевский и посмотрел на часы. — Через пять минут урок кончится. Пошли в столовую, пока нет очереди в буфет. Я угощаю!

Катя радостно кивнула.

Они уже пили сок со щедро посыпанными пудрой пончиками, когда прозвенел звонок с урока. Столовая быстро начала наполняться школьниками.

— Вот! Это тоже твое! — раздался над ухом Кати голос Лены Ватниковой.

Катя обернулась. Ватникова протягивала ей еще один сложенный треугольником лист в клетку, на котором почерком Руслана очень разборчиво было написано: «Прокофьевой К. 9 «Б».

— Это из общего ящика, который тут, у столовой, висел. Мы раздавали из него письма на дискотеке, но тебя на ней не было, — пояснила Лена.

Катя хотела развернуть лист, но Шмаевский не дал.

— Погоди. Не здесь, — сказал он. — Пошли!

И они направились к кабинету биологии, где у девятого «Б» должен был проходить второй урок. Из толпы одноклассников Руслан вытащил Мишку Ушакова.

— Слушай, Миха, сейчас идем на первый этаж, ты отвлекаешь охранника, а мы с Катей уходим из школы!

— Ну вот… Только хотел параграф повторить. Биологичка как пить дать спросит… — проворчал Ушаков.

— Мишка, ты мне друг или нет? — возмутился его промедлением Руслан.

— Ну друг… Только сам знаешь, дядя Коля может мне не поверить…

— А ты уж постарайся как-нибудь! Для дела же нужно!

Мишка посмотрел на Катю с зайцем, прерывисто вздохнул, как маленький ребенок, у которого не было такого красивого зайца, и буркнул:

— Ну разве что для дела…

— Да идешь ты наконец или нет?!

— Ну пошли…

— Интересно, что сделает охранник с Ушаковым, когда никакой драки на втором этаже не обнаружит? — спросила Катя, когда они со Шмаевским уже шли по улице, застегивая на ходу куртки.

— Ты за Мишку не волнуйся! Он выкрутится! Не впервой! — рассмеялся Руслан. — А здорово он крикнул: «Дядя Коля! Они там сейчас переубивают друг друга!» Я сам бы поверил, если бы не знал, в чем дело. Это он на «Онегине» натренировался. По-моему, ему надо в театральный институт идти!

— Точно, — согласилась Катя. — Он даже стихи теперь не воет, как раньше, а с большим чувством читает. Аж мороз по коже!

Одноклассники уже вышли за ограду школьного двора и остановились в некотором замешательстве. Куда идти? Шмаевский подумал с минуту и предложил:

— А пойдем к нам! Отец на работе.

— А это удобно? — спросила Катя и обильно покраснела.

— Чего же тут неудобного?

— Ну… не знаю…

— Ничего не бойся, Катя, — серьезно сказал Руслан, и она поняла, что с ним ей действительно нечего бояться.

— А теперь я могу прочитать твое письмо? — спросила она, когда уже сидела в кресле квартиры Шмаевских.

— Можешь, только не смейся… — ответил он.

Катя развернула уже изрядно помятый листок и прочитала:

…Сколько ни говорите о печальном,

Сколько ни размышляйте о концах и началах,

Всё же я смею думать,

Что вам только пятнадцать лет.

И поэтому я хотел бы,

Чтобы вы влюбились в простого человека,

Который любит землю и небо

Больше, чем рифмованные и нерифмованные

Речи о земле и о небе.

Право, я буду рад за вас,

Так как — только влюбленный

Имеет право на звание человека.

— Но… это же не Пушкин? — спросила потрясенная Катя.

— Конечно, не Пушкин, — согласился Руслан.

— Так чье же… Неужели твое?

— Нет. Я действительно больше люблю землю и небо, чем строки о них. Я не умею писать стихов.

— Разве это стихи?

— Не знаю… Наверное, стихи.

— Чьи?

— Александра Блока.

— Но мы ведь еще не проходили…

— Ну и что! Я искал какое-нибудь стихотворение… для тебя… Отец посоветовал посмотреть у Блока.

— Ты сказал ему про меня? — ужаснулась Катя.

— Сказал, — кивнул Руслан.

— Зачем?

— Ну… наверное, потому, что это все переполняло меня… ты… стихи… все, что с нами происходило…

— И что сказал твой отец?

— Он сказал, что у нас с ним удивительное совпадение вкусов. Ты же знаешь, что они с твоей мамой…

— Знаю, — перебила его Катя. — И как мы теперь все будем?

— Думаю, что ничего плохого у нас не должно быть. Во всяком случае, я предпочитаю надеяться на хорошее.

Катя опустила голову к помятому листку в клетку и прочитала вслух:

…только влюбленный

Имеет право на звание человека.

— Так ты, значит, влюблен, Руслан? — спросила она, хотя уже точно знала ответ.

— Я… влюблен в тебя, — ответил он, опустив глаза, — и хочу, «чтобы вы влюбились в простого человека»…

— Пожалуй, я уже сделала это… Честное слово! Сама не знаю, как это у меня получилось! — ответила Катя и счастливо рассмеялась.

Ирина Молчанова

Виртуальный ангел

Пролог

Два сердца

Семья собралась за праздничным столом: отец, сын, мать и маленькая дочка — все нарядные и счастливые. Мальчик держал хлопушку, а девочка обнимала толстого черного кота с бантом на шее. Женщина в ярко-зеленом платье с улыбкой смотрела на огромный «Наполеон» в центре стола, уставленного тарелками и фужерами. Мужчина в одной руке держал фотоаппарат, а другой указывал на экран телевизора, где выступал с праздничным обращением президент России.

Возле каждой тарелки лежали красные салфетки с белыми узорами по краям, в вазах — конфеты в блестящих обертках, крупные мандарины, в хрустальных мисочках — салаты, соленые грибы, оливки, на плоских блюдцах — нарезки колбас, сыров, рыбы, колечки ананаса. Обязательная зелененькая бутылка шампанского возвышалась в самом центре стола. Хлеб, как положено на праздники, нарезан треугольниками, в плетеной корзинке — бананы и яблоки. Целый поднос бутербродов с красной икрой.

Карина посмотрела на только что купленный елочный шар, зажатый в мокрой от снега варежке, и вздохнула. Ее взгляд встретился с преданными, все понимающими карими глазами.

— Сейчас-сейчас, Артоша, потерпи еще немного, — пробормотала она, возвращаясь к созерцанию витрины магазина, за стеклом которой отмечала Новый год семья кукол, настолько походивших на живых людей, что было чуть-чуть неловко. Точно ее поймали за подглядыванием.

Белый пудель тихонько заскулил и теснее прижался к ногам девочки.

— Вот бы сейчас один бутербродик, — выдохнула Карина, стягивая рукавицу и нагибаясь к продрогшей собаке, чтобы погладить.

Пес ткнулся ей в ладонь мокрым носом и завилял хвостом с пушистой кисточкой.

— Какое чудо! — воскликнул кто-то совсем близко.

Карина выпрямилась.

К магазину игрушек подошла влюбленная парочка. Ребята с интересом уставились на кукольную семейку, а девочку в белой куртке с натянутым на глаза капюшоном и пуделем на поводке не заметили.

— Ром, ну посмотри на них! — настаивала девчонка в красном пуховике, дергая друга за рукав.

— Чё я, слепой, что ли?! Вижу! Пошли уже, Светка, я просто околел!

— Рома, да они как живые! Ну, посмотри, пожалуйста, — упрашивала Света.

Парень упрямо отвернулся и произнес по слогам:

— До-ста-ла!

Карина затаила дыханье. Ребята по-прежнему ее не замечали, а вот она их разглядела… и узнала. Трудно было бы не узнать самую популярную пару в родном классе. Света с Ромой начали встречаться еще на летних каникулах, а когда наступил учебный год, объявили всем, что после школы поженятся. То-то шуму наделали. Одноклассницы сразу кинулись поздравлять, листать каталоги с нарядами для невест, планировать, кто станет свидетелями на свадьбе, а парни распределять, кто какую выпивку притащит на мальчишник. Учителя восприняли новость не так восторженно: одни тихо посмеивались, другие в открытую заявляли: «Вы школу сперва закончите, три года еще учиться, десять раз разбежитесь».

— Неужели, блин, трудно просто посмотреть?! — вспылила Света.

— Представь, трудно! — фыркнул Рома. — И если ты насмотрелась на эту фигню, то пошли по домам, тошнит уже с тобой снег месить!

Услышав такое, Карина вовсе перестала дышать и вжалась в стекло витрины. Она знала, как остра на язык бывает Света. Но, к ее изумлению, одноклассница не стала спорить, прошептала лишь:

— Ну и черт с тобой, Ромка!

Парочка медленно двинулась в сторону площади, где красовалась огромная сверкающая елка, украшенная разноцветными бумажными фонариками и гирляндами.

— Пошли за ними, — шепнула Карина переминающемуся с лапы на лапу пуделю и натянула поводок.

Ребята недолго молчали, Света не выдержала и сердито сказала:

— Если тебя все достало, так давай…

— Что тебе давать? — ворчливо спросил Рома.

— Давай расстанемся, вот что! Зачем мучиться?

Карина поскользнулась на запорошенном льду, взмахнула руками и, пока ловила равновесие, не расслышала, что же ответил Рома.

— Не смотри так, Артемон, — пожурила девочка собаку, — я ведь просто иду домой! Кто виноват, что мне с ними в одну сторону? — Она прибавила шаг, но одноклассники были уже довольно далеко и, кажется, больше не разговаривали.

«Что же он ответил? Неужели они расстанутся, вот так… так глупо?»

Рома считался самым красивым мальчиком из всех девятых классов в школе, но бегать за ним никто не смел — Свету побаивались. Она с соперницами обходилась строго, могла и в глаз дать.

Артемон почувствовал близость дома и потянул поводок, заставляя ее идти быстрее. Они пересекли пустынную площадь, освещенную елочными огнями, и вошли в темную арку, где минутой назад скрылись Света с Ромой.

В тихом прямоугольном дворике возле одного из подъездов в фонаре гулко дребезжала лампа. Почти во всех окнах горел свет, виднелись силуэты людей, доносились обрывки разговоров. Она не сразу заметила, как из третьей парадной вышел Рома, поэтому спрятаться не успела.

Парень прошел мимо, только Карина хотела вздохнуть с облегчением, как он бросил через плечо:

— Привет, Алмазова!

Она обернулась и увидела, как он завернул за угол дома.

— Привет, — сказала она в никуда.

Артемон тявкнул.

— Слышал?! — подергала поводок девочка. — Он сказал «привет»! А в школе даже не смотрит в мою сторону.

«Впрочем, как и все остальные», — мысленно прибавила она и решительно зашагала к первому подъезду, где на первом этаже в трехкомнатной квартире № 1 жила ее семья.

Дверь открыл дедушка. В синих тренировочных штанах, заправленных в шерстяные носки, в белой майке и очках для чтения, он рассеянно обронил: «Картошка на плите, подогрей и ешь», сунул под мышку ворох газет и удалился на кухню. Алмазов-старший любил по вечерам пить чай с малиновым вареньем в компании газеты «Вести» и радио «Маяк», пока бабушка смотрела в комнате любимый сериал.

Карина сняла куртку, шапку, ботинки, отстегнула Артемону поводок и вошла в свою комнату. У зеркала в резной раме, сделанной дедом ей в подарок на Восьмое марта, девочка остановилась. Голубые, чуть вьющиеся волосы были в беспорядке после шапки и висели вдоль худенького лица двумя свалявшимися мочалками. Щеки раскраснелись на морозе, а прозрачные серо-голубые глаза стали как будто ярче.

Карина взяла с полки массажную расческу и, морщась от боли, начала причесываться.

Волосы в голубой цвет она покрасила в седьмом классе. Тогда ей казалось, что после этого ее сразу же заметят все. Девчонки, мальчишки, продавцы в магазинах, собачники во дворе, соседи по лестничной клетке — каждый, кто смотрел на нее столько лет и не видел, кто мог пихнуть, наступить на ногу и пойти дальше, даже не оглянувшись. Всем-всем-всем, несправедливо записавшим ее в бесправную невидимку, ей хотелось доказать… Не доказала. Одноклассники посмеялись. Модница Галя Решеткина долго разглядывала ее волосы, а затем громко спросила у собравшихся одноклассников: «Что это она с собой сделала? Отстой какой-то». Продавцы по-прежнему откликались лишь с третьего или четвертого «Простите», собачники все так же разговаривали неохотно, а соседи, как раньше, забывали поздороваться при встрече. Ничего не изменилось, лишь волосы из белых стали голубыми. А менять цвет обратно ей было стыдно — с тех пор так и красилась.

Артемон устроился в своей корзинке возле батареи, положил голову на лапы и теперь внимательно следил за ее движениями.

Карина распутала волосы, сходила вымыла лицо, руки и переоделась в пушистую белую пижаму, усеянную красными сердечками.

Часы на стене показывали десять тридцать.

— Завтра в школу, — грустно поделилась она с Артемоном.

Пес подал голос и завилял хвостом. Он всегда так делал, когда хотел ее подбодрить.

Она присела возле корзинки и погладила любимца по курчавой голове. Эту собаку им подкинули под дверь четыре года назад в коробке из-под телевизора. В те дни на улице стояли сильные морозы, а из-за аварии на станции подъезды во всем доме не отапливались, и щенка пришлось взять. Сперва они хотели найти малышу достойных хозяев, но сами не заметили, как быстро к нему привязались.

Карина выключила в комнате свет и подошла к огромному подоконнику, где лежал расстеленный плед. Она отдернула плотную белую занавеску и по деревянной лесенке, сделанной дедом, залезла на свое самое любимое место во всей квартире. Из окна открывался вид на заснеженную площадь с елкой, на опутанные зелеными гирляндами голые деревья и яркие предновогодние витрины магазинов. На улице почти никого не было, редкие прохожие с сумками и пакетами спешили после работы домой. Немногие останавливались, чтобы полюбоваться наряженной елкой, большинство торопливо заходили в магазинчики, а потом так же торопливо выходили из них. Ей нравилось наблюдать за людьми, представлять, куда они идут и кто их там ждет, придумывать, кем они работают, о чем мечтают, как отдыхают, ради чего живут. Она неделями могла думать о незнакомцах, которых видела мельком из окна или во время прогулки с собакой. Иногда хотелось распахнуть форточку и крикнуть симпатичным прохожим, чтобы не уходили, побыли на площади еще немножко, но она, конечно, никогда не осмеливалась на такое. Бабушка любила говорить про нее: «Любопытной Варваре на базаре нос оторвали». Карину это ни капельки не останавливало. Ей, напротив, всегда было интересно, зачем Варвара ходила в тот памятный день на базар, как была одета и — самое главное — что же такого интересного услышала, из-за чего впоследствии лишилась своего знаменитого носа? А еще хотелось знать, интересует ли это хоть кого-нибудь на свете, кроме нее?

Девочка задернула занавеску, вытащила спрятанный под пледом маленький ноутбук и устроила его на коленях.

Компьютер появился у нее не так давно. Около полугода назад учительница по информатике упрекнула на собрании всех родителей, чьи дети не могли выполнять домашние задания по ее предмету. Дедушка как узнал, сказал: «Раз такое дело, помирать рано», взял накопленные на похороны деньги и, ни с кем ничего не обсуждая, пошел в магазин, откуда через два часа вернулся с маленьким серебристым ноутбуком.

Какое-то время она боялась даже включать дорогую игрушку, а теперь не представляла, как можно ее не включить хотя бы один раз за день. Не верилось, что в этой маленькой штуковине заключен целый мир, где за людьми не нужно бегать и не нужно их просить рассказать о себе. В Интернете все с удовольствием рассказывали не только о себе и своих интересах, но и о родне, друзьях, возлюбленных, показывали фотки. Больше всего ей нравилось читать виртуальные дневники. Свое пребывание в Сети она начинала именно с этого — чтения новых записей в дневниках одноклассниц и просто неизвестных ей девчонок и мальчишек.

Занавеска шевельнулась, и из темноты показалось мамино лицо.

— Уже за компьютером! А я тебе кричу-кричу!

— Да вот… — Карина вздохнула. — Мы уже пришли с прогулки.

— Пойдем есть, я картошку сварила. Огурчики достану, соленые грибочки…

Карина задумчиво посмотрела на маму.

— А помнишь, мам, там банка икры в холодильнике… праздник ведь еще не скоро, а кусочек новогоднего счастья хочется прямо сейчас. Может, откроем?

Мама засмеялась.

— Ой лиса-а-а! А на Новый год что будешь есть?

— А мы еще купим! Так ведь? Ну а что эта одна баночка лежит там такая одинокая…

— Картошку иди жуй, хитрюга!

Мама ушла, но не успела Карина прочесть до конца новый пост в дневнике модницы их класса Гали Решеткиной, которая описывала поход с подружками по магазинам, как в комнате включился свет.

— Несу, открывай свою ширму, — предупредила мама.

На край подоконника была водружена большая папина кружка дымящегося чая с лимоном и два бутерброда с икрой.

Карина заметила, что крупная ярко-оранжевая икра выложена на булке в виде сердец, и улыбнулась. Только любящий человек, такой, как мама, мог из мелочи сотворить нечто особенное и до покалывания в носу трогательное.

Мама присела на подоконник и кивнула на компьютер:

— А что ты там читаешь?

Карина откусила бутерброд и прикрыла от удовольствия глаза. Икринки, брызгая солоноватым соком, лопались на зубах.

— Я читаю дневники девчонок из нашего класса, — наконец ответила она, громко отхлебывая из кружки сладкий чай с ароматной кислинкой.

— А о чем они пишут?

— О всяком… вот Галя Решеткина, помнишь ее? Это та высокая блондинка, ты еще говорила, что она похожа на одиннадцатиклассницу.

— Помню. О чем же она пишет?

— Про магазины очень много, она любит ходить за покупками, ну и всякое такое… про жизнь свою, фотографии выставляет с друзьями, много чего.

— А у Люси тоже есть такой дневник?

— Ага, только она в нем редко бывает. Можно сказать, не ведет его вовсе!

— А ты?

— Что?

— Ты в своем часто пишешь?

Карина затрясла головой.

— У меня нет дневника.

— Почему? — изумилась мама.

— Не знаю… не знаю, о чем писать.

— А ты попробуй, другие ведь пишут, может, и они сперва не знали. Нужно только начать. — Мама вынула из кармана халата мандарин и положила на блюдечко ко второму бутерброду. — Спокойной ночи, Кариша, не сиди долго, завтра в школу!

Прежде чем уйти, мама задернула занавески и включила в комнате свет.

Карина жевала бутерброд, пила горячий чай, просматривала виртуальные дневники и думала…

Дневник у нее был, но записей в нем она еще никогда не делала.

«О чем же написать? Просто «Всем привет»? А если в ответ никто не скажет мне «привет»? Ведь так пишет каждый второй. Скучно».

На площади появилась парочка. Девушка с молодым человеком остановились возле елки и обнялись. Так они какое-то время стояли, а потом девушка вынула из кармана белой шубки фотоаппарат, и они стали фотографироваться. Карина тут же позабыла о еде. Этих двоих девочка знала хорошо — иногда ей казалось, что даже лучше, чем они сами себя. За последние два года они частенько гуляли на площади, или заходили в магазинчики, или просто проходили мимо ее окна. Они всегда держались за руки, смотрели друг на друга влюбленными глазами, много смеялись и постоянно целовались. Карина не знала их имен, не знала, где они живут и сколько времени уже встречаются, но думать о них ей нравилось больше, чем о ком-либо другом. Они точно заряжали ее каким-то волшебством, неописуемой радостью — дарили веру в любовь.

Карина наблюдала, как парочка весело кидается снежками, и неожиданно ей вспомнилась другая пара… Стало грустно. Ее взгляд скользнул по бутерброду с икрой, выложенной сердечком, и вернулся к экрану ноутбука, где белела страница ее пустого дневника. После недолгих раздумий она кликнула по ссылке «Новая запись» сверху страницы.

Девочка не заметила, как любимая парочка ушла с площади, в магазинах погас свет, а улица совсем опустела. Перед глазами, точно слайды, сменялись образы, клавиши шелестели в тишине под ее пальцами, и нужные слова находились сами собой.

Когда текст был готов, она перечитала его, съела второй бутерброд, допила остывший чай и нажала «Опубликовать».

Через мгновение в дневнике появилась ее первая запись:

Самая яркая звезда

Они всего лишь друг другу надоели. Как приедается со временем даже самая вкусная еда, наскучивают привычные старые вещи и один и тот же путь от дома до школы. Это не значит, что любовь умерла… Любовь бессмертна, она как звезда, которой венчают новогоднюю елку — самое главное украшение жизни. Звезда не может потускнеть или погаснуть, но ею можно устать любоваться и ее можно поменять на что-нибудь другое — на шишку, например. Только шишка совсем не то… для того, чтобы это понять, нужно увидеть собственными глазами, как нелепо она смотрится на месте звезды.

Она красивая и задиристая. У нее длинные-длинные волосы цвета красного вина, ямочки на щеках и необыкновенно зеленые глаза. Ее имя ассоциируется со светом, а характер порой напоминает хлопушку — такой же взрывной, стоит потянуть за веревочку и… бабах! Пока кружится серпантин и в ушах стоит грохот взрыва, ее легко ненавидеть. Но когда разноцветный вихрь уляжется и развеется острый запах серы, ее так просто полюбить вновь. За красоту, за популярность, яркость, оригинальность, за… одну лишь улыбку.

Он ей ни в чем не уступает. Хорош собой и не глуп. У него светлые волосы, а глаза — выразительные и грустные, как у щеночка. Иногда кажется, будто ему вовсе не нравится задираться, не хочется быть таким, как все, или даже чуточку хуже всех, чтобы выделяться. Он лучше, чем пытается всем доказать, и она полюбила его именно потому, что поняла это самой первой. Как если бы вытянула на экзамене желанный для всего класса билет.

Они давно нашли друг друга, но по неосторожности потеряли…

Она будет кокетничать с другими мальчишками, а особенно с его лучшим другом. Не для того, чтобы отомстить, а потому что ей больно от его безразличия, потому что она не знает, как можно его вернуть, как забрать назад необдуманные слова.

Он будет делать вид, что ничего не замечает, а вечерами смотреть на ее фотографию и скучать, а еще — ссориться по телефону с лучшим другом. Очень скоро он поймет, что звездой не обязательно любоваться постоянно, просто ее нужно беречь и всегда помнить о ней. Помнить, что без нее плохо и что самая замечательная шишка на свете никогда ее не заменит.

Однажды в дверь раздастся звонок. Она откроет, не спрашивая: «Кто там?», уверенная, что в гости пришла подружка. Он переступит порог, поставит к ее ногам большую коробку и скажет:

— Эти куклы и правда как живые. Давай все с начала? Ты скажешь: «Посмотри на них», и я посмотрю… Мне все равно, куда смотреть, лишь бы с тобою вместе.

А она скажет:

— Я тебя люблю. — И обнимет крепко-крепко.

Комментировать Цитировать

Карина выключила ноутбук и взяла с блюдца мандарин.

За окном пошел снег.

До Нового года оставался ровно тридцать один день.

Глава 1. Поцелуй с хрюком и прочие неприятности

Снег точно покрылся сахарной корочкой и приятно хрустел под сапогами. Лучи холодного солнца, всходящего из-за желтых пятиэтажных домов, освещали дорогу, и она блестела, как пыль от самоцветов. Белогривые деревья застыли словно статуи, оживая, лишь когда яркий луч скользил по снежным ветвям. Город нехотя просыпался: люди ползли по своим делам, машины бесшумно катились по светло-серой от инея дороге, на стеклянных дверях магазинов, разукрашенных морозными узорами, появлялись таблички «Открыто».

Карина выбрала на углу дома солнечный пятачок и принялась ждать. Подруга, как обычно, опаздывала. Люся никогда не отличалась обязательностью. Могла проспать, могла не позвонить, могла вообще забить на школу или на встречу. Состоятельные родители потакали ей во всем, даже на курорт как-то раз посреди учебного года отправили. Одноклассники Люсю недолюбливали — девчонки из-за хвастовства, а мальчишки из-за того, что подкупленные подарками учителя прощали ей прогулы, хождение по школе без сменной обуви и частенько завышали оценки.

— Вот и я! — послышался звонкий голос подружки. В короткой сиреневой курточке, черных бриджах и длинных под цвет куртки сапогах на толстых каблуках, Люся торопливо вывернула из-за угла. Наращенные недавно до пояса красно-желтые африканские косички она убрала в хвост, а в уши вдела огромные желтые кольца.

— Привет, — улыбнулась Карина.

— Ну что, давно ждешь?! — слегка стукнула ее подружка маленькой черной сумочкой.

— Нет, только что подошла.

Люся полезла в сумку и вытащила длинную косметичку на молнии.

— Зыкай, что у меня есть!

— А что это?

— Ты чё, не видишь! Пенальчик новый! Клёвый, да?

Карина пожала плечами.

— Да, хороший.

Люся убрала пенал, но потом снова достала и вытащила из него большой ластик.

— Гляди! — Она указала на другую сторону резинки. — Дима Билан!

— Ага, вижу, здорово.

Девочки перешли дорогу и через арку вошли во дворы, где находилась их школа.

Прежде чем подняться на крыльцо, Люся потопала на месте, стряхивая с каблуков налипший снег.

— Галька обзавидуется, когда увидит мои новые сапоги!

— А разве у нее не такие же, только красные?

— Да ты чего! — возмутилась подруга. — У нее совсем другие! У меня не фигня какая-то, а из Франции!

Карина молча кивнула. Ей давно стало понятно, что Люся пытается произвести впечатление на модницу Галю, только пока ничего у нее не выходило. Галя общалась лишь с популярными девчонками и мальчишками.

Мимо прошел Рома, но на подруг даже не взглянул.

— Поссорился со Светкой, теперь ходит злющий, как черт, — шепнула Люся, — бесит прям, ну чё так убиваться, скажи мне?! Не одна она такая на свете расчудесная!

— Может, и не одна, но сердцу, говорят, не прикажешь, — проходя в гардероб, обронила Карина.

Подружка сердито сверкнула глазами, густо подведенными черным карандашом.

— А Светка теперь к моему Женьке клеится… ну не к моему, конечно, но ты поняла! Наглая, бли-и-н… может, мне с Ромкой тогда замутить?! Как думаешь?

Карина повесила куртку на крючок и, пока снимала сапоги и надевала спортивные тапки, заметила:

— Они помирятся, а ты останешься…

— Теперь уж не помирятся, Светка сказала Гальке, а Галька еще кому-то там, короче, я узнала от Тани, что Светка ненавидит Ромку. Говорит, он настоящий дурак и вообще с ним скучно! Типа, он и ухаживать-то за девушкой не умеет.

— Если бы не умел, Света не мечтала бы выйти за него замуж. Мало ли, что она могла наговорить сгоряча.

Люся отмахнулась.

— Да ну, ничего ты не понимаешь! И вообще, захочу и замучу с Ромкой, мое дело!

Карина возражать не стала. Все равно упрямую подружку не переубедить. Ей как будто нравилось спотыкаться на одном и том же месте.

Первым уроком стояла литература, поэтому они пошли на третий этаж. Возле кабинета уже собрались одноклассницы, чуть поодаль стояли парни.

— Я сегодня сяду с тобой на литре, — тихо сказала Люся и тут же пояснила: — За тобой Рома сидит, я ручку у него попрошу.

— Зачем? — удивилась Карина. — Я могу дать тебе ручку, у меня есть запасная.

Люся приветливо кивнула двум другим своим подружкам и раздраженно пояснила:

— Да не нужна мне твоя, мне его ручка нужна! Понимаешь?

— Ага… кажется.

К ним подбежали Таня с Аней и утянули Люсю за собой в туалет, где каждый день секретничали на переменах. Эти стриженные под мальчишек двойняшки перешли к ним в класс два года назад, но так ни с кем и не подружились, кроме Люси.

Карина подошла к одноклассницам. Те заметили ее, поприветствовали и, как всегда бывало, сразу же забыли — точно никого нового в компании и не появилось. Иногда к ней обращались, что-то спрашивали или просто шутили в ее адрес, но Карина постоянно чувствовала себя лишней. Даже стоять рядом с одноклассниками ей было неловко, казалось, все видят, какая она жалкая и неинтересная.

— Эй, — дотронулся кто-то до ее плеча.

Карина обернулась и увидела Рому. Парень тыкнул пальцем в свою тетрадь.

— Не знаешь, что нам задали?

— Знаю, — ошеломленная его неожиданным вниманием, промямлила она.

Одноклассницы резко умолкли и теперь подозрительно смотрели на них.

— Скажешь?

— Да, — спохватилась Карина, торопливо вытаскивая из рюкзака тетрадь по литературе.

Рома глянул на обложку и с улыбкой сказал:

— На твоего пуделька похож. Как там его, Артемон, да?

— Да. — Она неловко открыла тетрадь и указала на поля, где было записано домашнее задание. — Страница пятьдесят четыре, ответить на вопросы после текста.

— Это все?

Карина заметила, что парень бросил взгляд в ту сторону, где стояла Света с Галей, и, подавляя вздох, кивнула.

— Больше ничего.

Рома поблагодарил и отошел.

Хоть она не была влюблена в этого парня, но вдруг стало обидно, что его интерес к ней вызван лишь желанием задеть Свету.

Пришла учительница и открыла кабинет.

Вскоре начался урок.

Люся, как планировала, обернулась к Роме и шепотом попросила:

— Дай, пожалуйста, ручку, а то моя не пишет.

— Пиши пальцем, — тоже шепотом ответил он.

— Ну ладно тебе, жалко, что ли?

— Нет у меня ручки, отвернись!

Учительница строго на них посмотрела.

— Четвертая и пятая парты, немедленно угомонились!

Люся разочарованно вернулась к своей тетради, но долго записывать за учительницей не смогла. Ее ручка и в самом деле сломалась.

— Дай ручку, — потребовала соседка, — моя реально не пишет.

Карина вынула из пенала запасную ручку, протянула подруге и тут почувствовала, что ее тыкают в спину. Она осторожно, чтобы учительница не заметила, обернулась.

— У тебя есть стиралка? — спросил Рома.

— Сейчас… — но Люся, оттолкнув ее руку, вручила парню свой новенький ластик.

— Фу-у, Билан, — тихо фыркнул Рома и швырнул ластик им на парту. Тот подскочил и угодил прямехонько в голову одной из сидящих впереди двойняшек.

Аня вскрикнула от неожиданности и резко обернулась.

— Кто швыряется? — возмущенно заорала на весь класс ее сестра.

— Тс-с-с, — шикнула на них Люся, — отдайте, это мое!

Учительница грозно поднялась из-за стола.

— Что происходит? Кто кинул в Аню ластиком?

— Я случайно, — признался Рома.

— Грачев, — уперла руки в боки учительница, — еще одна выходка, и вылетишь из класса!

— Алла Борисовна, — подала голос Люся, — а можно мой ластик назад?

— Люся, а ты почему здесь?! Кто тебе разрешил пересесть?

— Никто, просто…

— Раз никто, марш на свое место!

Учительницу по литературе слушались все без исключения, уж кого-кого, а ее подарками и мытьем класса умаслить не удавалось.

Подруга пересела на последнюю парту, куда ее сослали первого сентября за опоздание, и учительница объявила:

— А теперь проверочная.

Алла Борисовна написала на доске стихотворение, задала сделать разбор, сама же уселась за стол и принялась заполнять журнал, попивая кофе из пластмассового стаканчика.

В классе стало очень тихо, слышался только скрип ручек по бумаге и гудение лампы над средним рядом.

Карина определила размер стихотворения, только собиралась поискать тропы, как снова почувствовала тычки в спину. Она посмотрела через плечо на Рому и одними губами спросила:

— Что?

— Какой размер?

— Пятистопный хорей.

— Алмазова! — гаркнула Алла Борисовна. — В свою тетрадь смотри!

Карина испуганно отвернулась. Сердце билось в груди как сумасшедшее, даже руки задрожали — с соседнего ряда на нее хищно смотрела Света. Одноклассница выглядела раздраженной. Она демонстративно перевела взгляд с Карины на доску и откинула длинную бордовую косу за спину, задев пушистым кончиком лицо сидящего позади Жени, с которым флиртовала уже целых три дня.

«Не отвлекаться, — сказала себе Карина, перечитывая стихотворение, — еще не хватало трояк получить…»

Когда сосед с задней парты снова ее ткнул, она сделала вид, будто ничего не заметила, но Рома оказался назойливым.

— Алмазова, — позвал он, — пс-с…

— Ну что? — не выдержала она.

— А это анафора, да? — подчеркнул он карандашом третью строчку.

— Нет, какая анафора, сравнение!

Рома нахмурился.

— А эта? — указал он на следующую строчку.

— Метафора, кажется… не уверена, еще не дошла до этого места…

— Алмазова и Грачев, — громыхнул в тишине голос учительницы, — работы мне на стол, сами — за дверь!

— Алла Борисовна… — просительно начал Рома, но учительница его оборвала:

— За дверь, Грачев, я сказала, работу и свой дневник мне на стол.

Рома нехотя начал скидывать вещи в рюкзак.

— Алмазова, — послышался еще один окрик, затем учительница подошла и забрала у них листки с работами. От резких движений литераторши в лицо повеяло холодом.

Карина затылком чувствовала, что все на нее смотрят. Карандаши, линейка, ластик, как назло, падали из рук, создавая лишний шум, а молния на рюкзаке никак не хотела застегиваться.

— Мы долго будем ждать? — раздраженно спросила Алла Борисовна. — Вы отнимаете время у своих одноклассников!

Рома уже подошел к двери, когда Карина неуклюже развернулась и смахнула рюкзаком с соседней парты Светин пенал. Разноцветные ручки разлетелись по полу, одна выкатилась к доске, а две другие улетели под чужие парты.

— Балбеска! — прошипела Света.

— Прости, прости, я случайно, — залепетала Карина, бросаясь собирать ручки, но не успела она выудить даже одну, оказавшуюся под партой двойняшек, как рука учительницы схватила ее за рюкзак и поволокла к двери. Карину выпихнули из класса, точно безбилетника из автобуса. Дверь с грохотом закрылась.

— Психопатка, — негромко сказал стоявший неподалеку Рома, — не боись, на следующем уроке она и не вспомнит об этом.

Карина недоверчиво посмотрела на него. Ее никогда прежде не выгоняли из класса, а то, что при этом вот так накричали и забрали дневник, казалось совсем нереальным.

— А в дневнике что-нибудь напишет? — осторожно спросила она.

— Ага, — беспечно улыбнулся Рома, — фигню всякую, типа, мешала вести урок или даже сорвала урок… — Он задумчиво помолчал. — Наша Алка любит пафосно взывать к родителям. Да чего я рассказываю, урок закончится, сама посмотришь.

Сердце неприятно сжалось. В ее дневнике частыми гостями были пятерки и четверки, очень редкими — тройки, а замечаний вовсе не водилось.

— Ты чего такая убитая? — изумился парень. — Подумаешь, выгнали. Велика беда.

— Может, тебе и не велика…

Он не дослушал и кивком указал на лестничный проход.

— Пошли, на чердаке можно посидеть, здесь дежурные шныряют, а у нас нет пропусков.

Карина молча поплелась следом, разглядывая его взъерошенный затылок и раздумывая о красной записи в дневнике, которую сегодня вечером придется показать родителям.

«Ну и как это объяснить? Мама, просто одноклассник ткнул меня в спину, я повернулась к нему и…» — сваливать свою вину на кого-то ей не нравилось, маме бы это понравилось еще меньше. А папа любил говорить: «Сам пропадай, а товарища выручай». Дедушка был с ним полностью согласен, он наверняка бы вспомнил войну, когда солдаты плечом к плечу сражались за родину и на целый взвод делили одну папироску. Дед терпеть не мог малодушных людей, это только бабушка таких жалела и приговаривала: «Ну трусишка, что с нее взять? Зайчонок — ничего с этим теперь не поделать». И ее ласковое «зайчонок» звучало куда унизительнее, чем десяток обидных слов деда и отца, вместе взятых.

Рома взбежал по лестнице, остановился на самом верху и засунул руки в карманы темно-синих джинсов.

— Завтра попросим переписать проверочную, и все хоккей, — беспечно заявил он.

— Ты так уже делал? — полюбопытствовала Карина, осматривая разрисованные граффити стены и скамейку без спинки в углу, возле приоткрытой дверцы на чердак.

— Я всегда так и делаю, — заявил парень и уселся на скамейку, после чего похлопал рядом с собой, чтобы она тоже присела.

— А разве по технике безопасности дверь на чердак не должна быть закрыта? — удивилась она, опускаясь на скамейку.

— Да это мы с пацанами сломали замок! Хочешь, крышу покажу?

— Нет, спасибо.

— А чего так? — Рома насупился. — Вся такая правильная, я просто обалдеваю.

— На улице холодно, без куртки можно простыть.

— Болеть классно, — тут же возразил он, — сидишь себе за компом, играешь в игрухи, чатишься с девчонками, попиваешь куриный бульон. Эх, вот бы заболеть, надоела эта дурацкая школа!

— А мне нравится в школу ходить… — Подумав, она прибавила: — Иногда.

— Какая же ты скучная! — фыркнул Рома. — Ну никому, ваще никому эта школа на фиг не сдалась, уж поверь мне, а ты… вундеркинд, блин… правильно Галька про тебя сказала… — парень осекся.

— А что она сказала?

— Да ничего, забей.

Какое-то время они молчали, потом он неожиданно повернулся к ней и воскликнул, точно его осенило:

— Вот видишь?!

— Что? Где? — завертела она головой.

— А-ай! — Он безнадежно махнул рукой и передразнил: — Что, где — на бороде! Я про тебя говорю. Какая ты. Даже настаивать не умеешь!

— А зачем настаивать, если ты не хочешь говорить? — недоуменно вскинула брови Карина.

— Другая бы на твоем месте попыталась узнать, что же сказала Галька… вон Светка бы душу вынула, но выяснила, что ей нужно, а ты… ты со странностями!

— Аа-а-а, вот о чем ты. Так это не странности, просто передавать слова человека, с которым дружишь, кому-то еще некрасиво. Разве нет?

Рома досадливо скрипнул зубами.

— Некрасиво, скажешь тоже! На-армально, так все делают, не парься.

Она не стала спорить и попыталась перевести разговор на другую тему:

— Ты не знаешь, сколько осталось до конца урока?

Парень отодвинул рукав синего свитера и лениво протянул:

— Пять минут. А что, не терпится дневник получить?

Не терпелось ей другое, но она мудро решила об этом промолчать.

Они поднялись, постояли с минуту, рассматривая граффити на стене, а когда стали спускаться по лестнице, Рома неожиданно предложил:

— Слушай, давай поцелуемся?

Не уверенная до конца, что правильно его поняла, Карина обернулась.

— Не-ет, ты не думай ничего такого, — тряхнул он головой, — просто… так надо. — Его руки легли ей на плечи. — Мы быстренько, — заверил парень, — даже не заметишь.

Карина убрала его руки и поправила свой чуть перекосившийся серый бадлон[2].

— Зачем это еще?

Раздался звонок на перемену.

— Да какая разница? Просто так, раз — и все!

Она отодвинулась от него подальше к стене. Его предложение поставило ее в тупик, даже слов не находилось, чтобы ответить на него достойно и окончательно не покраснеть.

— А как же Света, разонравилась, что ли? — выдавила она наконец из себя.

— Ты не поняла, — поморщился парень, — просто мы чмокнемся у всех на виду, а Светка ревновать станет!

— Ах… вот как.

— Ну да! Чего тебе стоит подыграть мне? — Он самодовольно расплылся в улыбке. — Не каждый день небось, такой шанс выпадает! Подумай!

Слово «шанс» неприятно резануло слух.

— Спасибо, нет, — твердо сказала она и, не дожидаясь, пока он станет дальше уговаривать, спрыгнула с последней ступеньки и направилась к проходу в рекреацию, где уже слышались голоса одноклассников.

— Эй, стой! — крикнул Рома. — Я все уже придумал… стой!

Он догнал ее у самого прохода и сжал в объятиях.

У нее перехватило дыхание, даже оттолкнуть его не было сил. Стало страшно и почему-то одновременно радостно. У него оказалось так много длинных ресниц, их кончики печально смотрели вниз, точь-в-точь как у хорошенького щенка. Она никогда прежде ни с кем не целовалась, только в щечку, и то в детском саду. Колени стали деревянными и не гнулись, она стояла, выпрямившись как палка, и пыталась вспомнить, что же нужно сделать, когда грудная клетка, точно мяч, накачана воздухом до предела.

— Мы быстренько, — шепнул он и прижался к ее губам.

Она сжала челюсти и почувствовала, как его скользкий язык уперся ей в зубы. Неожиданно стало очень смешно. От нехватки кислорода внутри образовался пузырь и неумолимо двинулся наружу. Карина дернулась в сторону как раз вовремя — из горла вырвался громкий хрюк.

Рома в ужасе отшатнулся, его обычно бледное лицо стало пунцовым от стыда. На них ошеломленно смотрели все одноклассники во главе с учительницей по литературе.

Первой опомнилась Света. Она резко развернулась и убежала назад в кабинет. Галя поспешила за подругой, но на полпути вернулась назад, взяла за руку Женю и потащила за собой. Прежде чем переступить порог кабинета, парень обернулся, посмотрел в упор на Рому и покрутил пальцем у виска.

Кто-то перешептывался, кто-то смеялся, некоторые просто смотрели с укором, а Алла Борисовна, прижимавшая к груди их дневники, была вне себя от гнева.

— Алмазова, — неожиданно сиплым голосом произнесла учительница, глядя вовсе не на нее, а на Рому, — за мной… оба!

Опустив глаза, Карина посеменила за учительницей. Спрашивать, куда их ведут, не имело смысла, ответ выбивал монотонный стук учительских каблуков: к директору, к директору, к директору…

«Какой странный день, — подумалось ей, — сколько всего случилось в первый раз. Первое замечание, первый серьезный разговор с мальчиком, первый поцелуй… меня впервые все без исключения заметили… но как ужасно!»

— Это ты виновата! — зло прищуриваясь, пихнул ее плечом Рома. — Даже целоваться толком не умеешь! Деревенщина!

— Ну и нечего было меня целовать, — буркнула Карина. Ей порядком надоело терпеть его пренебрежение и вздорный нрав, пусть даже она подозревала, что вздорность больше показная, чем настоящая. Менее обидно от этого почему-то не становилось.

«Уж лучше как раньше, — промелькнуло в голове, — кому надо обижать невидимку, с невидимками и не разговаривают толком… зато проблем меньше».

Алла Борисовна завела их в уютный, но мрачноватый кабинет директора и сразу же объявила:

— Вот, Михаил Гаврилович, полюбуйтесь! Сорвали урок, выгнала их, а они развратничают в стенах школы вместо того, чтобы посидеть и подумать о своем поведении!

Директор повел из стороны в сторону короткими черными усиками, огорченно отодвинул кружку чая с блюдечком ароматных пышек и уставился на них.

— Разврат — это очень плохо, — печально изрек он, — объяснитесь, будьте любезны, молодые люди.

Было непонятно, серьезен он или шутит, но на всякий случай Карина решила предоставить возможность объясниться Роме, а он не заставил себя долго ждать:

— Михал Гаврилыч, — парень внезапно взял ее за руку, — простите нас, пожалуйста, мы с девушкой влюбились тут. — Он с неподдельным страданием опустил глаза и смущенно прибавил: — Увлеклись немножко, с кем не бывает!

Директор добродушно улыбнулся и посмотрел поверх очков на учительницу по литературе.

— Алла Борисовна, ну что скажете, простим их?

Алла Борисовна прощать никого не планировала, но спорить с директором не стала, вытолкала ребят из кабинета и сердито сказала:

— Я это так не оставлю! Будете мне класс драить! — Она помахала в воздухе их дневниками. — И родителям сообщим, чем вы занимаетесь в учебные часы!

— Ой, да сообщайте, — передернул плечами Рома, — по барабану!

Учительница плотно сжала губы.

— Алмазова, свой дневник заберешь в конце дня, когда придешь мыть класс, а ваш дневник, уважаемый Грачев, я отдам лично в руки родителям. Жду их завтра, ровно в два часа!

— Угу, сто раз, — огрызнулся парень.

Алла Борисовна его то ли не услышала, то ли предпочла сделать вид, но больше ничего не сказала и с гордо поднятой головой зашагала по коридору.

Карина посмотрела на свою ладонь, которую Рома продолжал крепко сжимать, и сказала:

— Можешь отпустить, никто больше на нас не смотрит.

Парень довольно грубо отбросил ее руку.

— Скажи спасибо, что я нас спас!

Она покосилась на него. Благодарить отчего-то совсем не хотелось.

— Ну, что молчишь, язык проглотила?

— А чего говорить-то? — не выдержала Карина. — Если хочешь правду, то вот она: не тыкал бы ты меня на уроке, ничего бы не произошло!

По-щенячьи невинные глаза недоуменно уставились на нее. Так он какое-то время смотрел, потом дружески шлепнул по плечу и заявил:

— Ха, смотрю, начинаешь соображать! — Рома подмигнул ей. — Это даже интересно… знаешь… — он обернулся и умолк.

Позади них стояла Галя. Девушка любимым жестом поправила стриженные под каре белые волосы и сложила руки в разноцветных браслетах на груди.

— Тебе чего? — недовольно осведомился Рома.

— С Кариной хочу посекретничать, — презрительно скривилась Галя, — надеюсь, ты не против, Ромчик?

— Мне-то что, — пожал плечами парень, — я вообще на урок пошел.

Галя кивнула ей.

— Давай за мной.

— А куда? — стараясь идти с ней рядом, спросила Карина.

— Сейчас все узнаешь.

От недоброго взгляда одноклассницы стало не по себе, а когда Галя подошла к двери самого худшего во всей школе туалета, сердце екнуло от страха. Она не раз видела, как другие девочки выходили отсюда со слезами на глазах. Люся однажды рассказывала, что хотела сходить туда с двойняшками, посмотреть на чужие разборки, но девчонки из одиннадцатого класса их не пустили.

Галя открыла дверь и пихнула Карину внутрь.

В туалете стоял густой дым, сквозь него едва виднелись очертания раковин. Карина закашлялась. В ее семье никто не курил.

— Привела? — послышался чей-то голос от дальней кабинки.

— Привела, — отозвалась провожатая, снова толкая ее в спину, только уже сильнее.

Из дыма, как привидение, появилась Света.

— Ну наконец-то, — проворчала она.

Галя посмотрела на часики.

— У нас три минуты, Светуль, давай поскорее, ты ведь знаешь, как химик орет, если опоздать!

Света прислонилась к раковине и вызывающе спросила:

— Ну, что скажешь, тихоня?!

— А что нужно сказать? — теребя нос, в котором нещадно щекотало от едкого дыма, спросила Карина.

— Слышала? — фыркнула Света, обращаясь к подруге. — Она не знает, что сказать!

Галя закивала и снова встревоженно посмотрела на часы.

— Давай, говори ей, что хотела, и пойдем, Эдуард Петрович и так нас с тобой не любит!

В носу продолжало щекотать все сильнее, пока Карина громко не чихнула.

— Чахоточная какая-то! — рассердилась Света, брезгливо передергиваясь.

Карина шмыгнула носом и чихнула еще раз, затем снова и снова, пока не закрыла лицо рукавом бадлона.

— Ты издеваешься? — повысила голос Света.

— Очень дымно.

— Света-а-а, — проныла Галя, — ну ты скажешь ей или как?!

— Не торопи, блин! — Света, словно часовой, прошлась от одной кабинки к другой и остановилась перед зеркалом.

— Хочешь, я скажу? — выпятила грудь Галя и, не дожидаясь ответа, повернулась к Карине и толкнула ее. — Эй ты, слушай сюда, — приказала она. — Еще раз увидим тебя возле Грачева, зубами плеваться будешь! Поняла?!

Карина прижалась к двери кабинки и смогла только кивнуть. Язык не слушался, а ноги с руками неожиданно стали тяжелыми-тяжелыми.

— Ты поняла? — переспросила Света.

— Да.

— Еще хоть раз вякнешь ему что-то, — прищурилась Света, — будешь плеваться зубами!

Прозвенел звонок на урок. Света торопливо вынула из сумочки какой-то маленький баллончик, пшикнула себе в рот, затем передала его подруге.

Они уже подошли к дверям, когда Галя обернулась и спросила:

— Знаешь, что будет, если пожалуешься кому-нибудь?

— То самое, про зубы? — тихо предположила Карина.

Подружки переглянулись, и Света удовлетворенно заключила:

— Она все поняла!

Дверь за одноклассницами закрылась, воцарилась тишина, нарушаемая лишь ударами капель из плохо закрытого крана.

Карина обессиленно присела на корточки. Тряслись руки, ноги стали значительно легче, но так ослабели, что не держали ее. От затылка к позвоночнику бежали мурашки, в кончик носа точно вонзились тоненькие иголки. Слезы скользкой пленкой плясали в глазах, готовые в любой миг сорваться с ресниц и обжечь щеки. Так обидно ей было последний раз, когда продавщица с рынка, куда она два раза в неделю ходила за косточками для Артемона, накричала на нее перед всеми покупателями. А все из-за случайно задетого мешочка с сахаром, который просыпался по ее вине. Она хотела отдать деньги за испорченный товар, но продавщица швырнула их ей в лицо. Тогда тоже трясло от обиды, и слезы казались неиссякаемыми. Больше на этот рынок она не ходила, ездила на другой — в двух остановках от дома. Но школа — это не какой-то рынок, в нее нельзя перестать ходить по собственному желанию…

Послышался чей-то голос, Карина быстро вытерла кулаками глаза, но подняться не успела, в туалет вошла учительница географии Татьяна Николаевна. На ее руке алела повязка «Дежурная». Эта худощавая женщина с крючковатым носом и длинными волосами, убранными в пучок, вела у них урок только однажды, когда замещала больную коллегу.

— Так-так, — произнесла она, размахивая перед собой рукой и шумно принюхиваясь.

— Здравствуйте, — выдавила из себя Карина.

— И кто же у нас тут курит! — проигнорировав ее приветствие, воскликнула учительница.

— Я не…

— Ну-ка, — Татьяна Николаевна больно взяла девочку за плечо и подняла на ноги. — Попалась, милочка! Теперь уж легким испугом не отделаешься, это я тебе гарантирую.

— Я не курила, правда! — выпалила Карина.

Учительница недоверчиво зацокала языком и насмешливо указала куда-то на пол.

Карина опустила глаза.

Из-под ее спортивного тапка виднелся кончик окурка.

— Это не мой!

— А вот об этом, моя хорошая, ты расскажешь директору школы, — выводя ее из туалета, сладко проворковала учительница. — А он ой как не любит курилок вроде тебя.

— Снова к директору? — ужаснулась Карина. — Но я уже была!

Учительницу географии это ничуть не смутило, она лишь крепче сжала ее плечо и довольно приветливо улыбнулась.

— Раз так, значит, виновата ты дважды, а это уже, лапонька, двойное преступление.

Глава 2. Снежинка на ниточке

— Я преступница, — призналась она, глядя в преданные глаза Артемона.

Пудель заскулил и поджал одну лапку.

— Что теперь будет? — Карина стянула варежки и убрала под шапку выбившиеся волосы.

Прошло полчаса, а подруга не появилась. Во дворе неподалеку от Люсиного дома, где они обычно встречались, совсем стемнело, а фонарь почему-то так и не включили. Стало холоднее, от мороза пощипывало ноздри, собака то и дело жалобно поглядывала на нее, точно спрашивала: «Не пора ли нам домой?» Ей и самой хотелось поскорее в тепло, выпить горячего чаю с лимоном, завернуться в плед, посидеть на подоконнике, почитать избранные дневники. Но мысль о другом дневнике, исписанном красными чернилами вдоль и поперек, не давала покоя. Скрывать от домашних то, что случилось в школе, было непривычно и тяжело. Поэтому пришлось взять Артемона и отправиться на улицу. Какое-то время она просто гуляла, потом стала заходить в магазинчики, чтобы погреться, но с собакой никуда не пускали, а оставлять друга на морозе одного было несправедливо. Люся обещала присоединиться к ней ближе к вечеру, но, кажется, и на этот раз свое слово не сдержала.

Карина расчистила варежками снег на скамейке и позвала:

— Забирайся, Артоша, все теплее, чем на снегу!

Уговаривать пуделя не пришлось, он запрыгнул на скамейку и водрузил передние лапы ей на колени. Она погладила шершавые подушечки и вздохнула.

— Совсем ледяные.

Артемон в отличие от нее не любил зиму.

— Не нужно было тебя брать, — с запоздалым раскаянием прошептала она, поглаживая собаку по голове. — Ты ведь ни в чем не виноват… а мерзнешь из-за меня… — Карина услышала смех и обернулась.

— Ты что, с собакой разговариваешь? — весело спросила Люся.

Подруга пришла не одна, рядом с ней, приплясывая от холода, в ботинках на тонкой подошве и без шапки, стоял Женя.

Парень усмехнулся, глядя на Артемона, и обратился к Люсе:

— Не с кем ей больше говорить, хоть с собачкой парой слов перекинется, и то радость!

Подруга захихикала.

Карина не обиделась: она знала, Люся хорошо относится к ее псу, даже косточки ему частенько приносит, а смеется лишь потому, что хочет понравиться Жене. Он Люсе с пятого класса нравился, да и не только ей, некоторые девочки даже валентинки ему посылали. А его, кажется, только компьютерные игры интересовали и школьные драки, которые он снимал на телефон, а потом выкладывал в Интернет. Учился Женя хорошо лишь по одному-единственному предмету — по информатике, на остальных был редким посетителем. С девчонками общался мало и только тогда, когда те его вынуждали, как Света с Галей последнее время.

— Ну все, я пошел, покедова, Люська, — сказал Женя и, уже сделав несколько шагов к выходу из дворика, бросил через плечо: — И тебе, звезда поцелуев, пока!

— До завтра! — крикнула Люся.

Карина промолчала. При воспоминании о поцелуе на виду у всех, а точнее о том, как он ужасно завершился, к щекам прилил жар.

Подружка уселась на спинку скамейки, поставила ноги на сиденье.

— Не поверишь, что было! — без предисловий начала Люся. — Иду я, значит, с тобой встречаться, как обещала, и тут вижу — Женька! Ну мы: «привет», «привет», «куда идешь», короче, слово за слово, начали болтать о том, что в школе сегодня было… — подруга засмеялась. — Про тебя поговорили, как ты опозорилась, про Ромку, про Светку, в общем, обо всем. И тут он говорит: «Пошли в кафе», ну я не дура, естественно, говорю: «Конечно, пошли». И мы пошли, и все это время говорили-говорили…. — Люся перевела дыханье. — Каринка, он такой классный! Ты бы только видела!

— Рада, — вставила Карина.

— Ну а ты чего такая кислая? Все из-за Ромки страдаешь?!

— Вовсе я не страдаю.

Люся натянула на покрасневшие руки пушистые сиреневые перчатки и скомандовала:

— Ну, давай, рассказывай, что директор тебе сказал?

Карина поникла. В этот самый момент неожиданно зажегся фонарь и осветил ее, точно преступника на допросе.

— Сказал, что если еще раз меня поймают за курением, мои родители будут платить штраф.

— А ты?

— А что я могла… я пыталась объяснить, но он и слушать ничего не стал. Знаешь, какое письмо в дневнике моим родителям написал… страшно смотреть! А еще Алла Борисовна написала, что я урок сорвала, а потом вместо важной проверочной ЦЕЛОВАЛАСЬ! Представляешь, — Карина приподнялась с места, — целовалась с мальчиками! И во множественном числе, как будто я вообще там…

Люся протяжно вздохнула.

— Ну и ну, а что родители на замечание сказали? Я еще удивляюсь, как тебя вообще выпустили гулять!

Карина расстегнула куртку и вытащила дневник.

— Они еще не видели.

Подруга взяла дневник, открыла на нужной странице и громко ахнула.

— Меня бы убили за такое! Просто бы повесили!

— Спасибо… — Карина прикрыла глаза, — ты умеешь утешить.

Люся задумчиво склонила голову.

— А у тебя ручка есть?

— Да, а что?

— Давай!

Карина вынула из кармана маленькую серебристую ручку, которую носила с собой на всякий случай.

— Что ты собираешься делать? — забеспокоилась она, наблюдая, как подруга листает дневник.

Люся загадочно улыбнулась.

— Доверься мне.

Всякий раз, когда с ее уст слетала эта фраза, происходило что-то ужасное, но Карина даже не успела крикнуть: «Стой!», только рот открыла. Люся положила дневник на колено и расписалась там, где под черточкой значилось «Подпись родителей», а потом очень довольная собой объявила:

— Вот и все дела!

— Что ты наделала! — обрела дар речи Карина, ошалело глядя на копию маминой подписи у себя в дневнике. — Да ты… ты…

Люся недоуменно вскинула брови, посмотрела на аккуратно выведенную подпись и возмутилась:

— Ты чего бузишь, вылитая! Лучше бы спасибо сказала, выручаю тебя, а ты… — Подруга надула губы и обиженно кинула дневник ей на колени.

Карина с тихим стоном обняла дневник. В любой другой день она бы непременно попыталась тут же помириться с обидчивой Люсей, но не сегодня. Не было сил кого-то утешать, ее собственная жизнь, которая так часто казалась ей пресной, обрела вдруг очень и очень горький привкус.

— Ну, ты как хочешь, а я домой пошла, — поежилась Люся, — холодно.

— Пока, — продолжая сидеть и смотреть в одну точку, прошептала Карина.

Подружка спрыгнула со скамейки, неодобрительно посмотрела на дрожащего от холода Артемона и проворчала:

— Сама сидишь в куртке, как барыня, а у собаки уже зуб на зуб не попадает!

Упрек подействовал, Карина не могла больше мучить своего любимца, поэтому поднялась и объявила:

— Все, домой, Артемон. Домой!

— То-то же, — буркнула Люся и, ничего больше не добавив, быстро пошла к своему подъезду.

Пес радостно бежал впереди, иногда оборачиваясь, чтобы проверить, идет ли за ним хозяйка. Небо из темно-синего стало черным — с блестящими точечками звезд, а снег еще сильнее покрылся ледяной коркой. Сердце с каждым шагом сжималось, как ожидающий смерти мышонок под лапой кота.

— Мам, ты же знаешь меня, — вполголоса бормотала Карина, — я и целоваться-то не умею…

Артемон приостановился, посмотрел на нее долгим взглядом и тявкнул.

— Неубедительно, да? Знаю…

«Бедная мама… бедная-бедная я».

Они вышли на площадь, где возле нарядной елки гулял народ. Маленькие дети в разноцветных комбинезонах лепили снеговиков под присмотром взрослых, а девушки и парни постарше кидались снежками. Чуть поодаль мальчишки взрывали петарды.

В пятницу вечером на площади всегда бывало оживленно, люди, не дожидаясь субботы, начинали праздновать выходные.

«Что же делать? Как объяснить? Ну как? Срыв урока, поцелуи, курение в школьном туалете… теперь еще и липовая подпись». Карина вошла под своды арки и остановилась. От страха ее била мелкая дрожь. Родители ругались на нее очень редко, но обычно и повода не бывало, а тут…

— А если не говорить? — спросила она вьющегося у ног пуделя.

Артемон с одобрительным рыком подал голос.

— Подпись есть, — медленно шагая к подъезду, рассуждала Карина, — никто и не подумает, что она ненастоящая! А потом начнется следующая неделя, а за ней еще одна… исписанную страницу можно будет спрятать под обложку…

Девочка не заметила, как подошла к двери квартиры, и очнулась лишь, когда Артемон заскреб лапой по обивки двери.

— Решено, — шепнула она, — ни слова о сегодняшнем дне!

Дверь открыла мама. Как увидела их, всплеснула руками.

— Кариша, губы-то синие, где вы были столько времени?! Мы переволновались! Бабушка все окна проглядела!

— Гуляли.

— Ну, ничего себе, гуляли, — покачала головой мама, трогая ее руки и разматывая покрывшийся сосульками шарф. — Чего ты стоишь, не раздеваешься, совсем окоченела, да? Давай помогу, — мама взялась за молнию на ее куртке, но Карина испуганно отшатнулась и, прежде чем та успела что-либо спросить, выпалила:

— Мама, а ты чайник иди поставь, ладно?! А я сама разденусь, не волнуйся.

Мама нахмурилась и положила ладонь ей на лоб.

— Кариша, с тобой все хорошо? Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо! Да все здорово! — как можно веселее воскликнула она. — Просто на улице так холодно, горячего чаю с лимоном хочется.

— Ну ладно, пойду тогда чайник поставлю…

Карина дождалась, когда мама уйдет на кухню, затем скинула куртку и прямо в сапогах бросилась в комнату к своему рюкзаку, куда быстро запихала дневник.

— А ты чего в сапогах по ковру?! — заглядывая в комнату, строго спросила бабушка. — Я только сегодня пылесосила!

Карина резко отдернула руки от молнии на рюкзаке и облегченно выдохнула.

— А-а-а, это ты, бабуль… напугала!

— С чего бы? — улыбнулась бабушка, с любопытством поглядывая на рюкзак. — У тебя неприятности, золотце?

— Нет-нет, все чудесно, — возвращаясь в коридор, заверила она.

— Ну смотри, а то расскажи, знаешь ведь, мне можно, — бабушка погладила ее по щеке.

От этого теплого прикосновения Карина почувствовала себя так хорошо и легко, что ей показалось на миг, будто рассказать все не так уж и сложно, но в коридоре появилась мама.

— Я чай согрела. Идемте!

Они втроем пили горячий чай с шоколадными пряниками и «Коровкой». Папа еще не вернулся с работы, а дедушка простыл и лег спать пораньше. По телевизору начались «Спокойной ночи, малыши». Карина торопилась поесть и скрыться у себя в комнате, в надежде избежать вопроса про школу. Никогда раньше он не вызывал у нее такого панического ужаса. Она с удовольствием рассказывала о своих делах, хоть они были немногочисленны, о делах одноклассников и учителей, любила перечислять полученные отметки, описывать смешные случаи, произошедшие на уроках. И совсем, абсолютно не умела обманывать. Даже пытаться не имело смысла, родители сразу же ее раскусывали.

— Не торопись, не на поезд ведь, — пожурила бабушка, разворачивая конфету и подливая ей в кружку кипятку.

— В школе все хорошо? — все-таки спросила мама.

Карина пригубила чай и промычала:

— Угу.

— Ты к Люсе ходила? Как она поживает?

— Нормально поживает, как обычно.

— Уроки еще не делала?

— Ничего не задано, — с трудом выдавила из себя Карина, вскакивая с места и допивая чай залпом.

— Ты куда? Не посидишь с нами? — удивилась бабушка.

— Не-ет, мне нужно… — она махнула на дверь, — нужно кое-что сделать.

На этом расспросы закончились. Карина закрылась в комнате и какое-то время просто стояла, опершись о стену, и успокаивала дрожь.

Артемон мирно спал в корзинке и ее появления даже не заметил.

«Бедненький, совсем замерз», — сочувственно подумала она, удобно устраиваясь на подоконнике и кутаясь в пушистый плед.

Сперва Карина просто смотрела в окно, ощущая в животе тяжесть, точно от сильного обжорства, а потом включила ноутбук. Тяжесть не проходила, дело было вовсе не в двух пряниках и трех конфетах, которые она съела с чаем, ее тяготил страх разоблачения.

«Нужно было сразу все сказать, как пришла из школы, — с запоздалым раскаянием поняла она. — Теперь уже поздно бежать и признаваться…» Папа любил говорить, что поздно бывает только для мертвецов, и ее это всегда очень веселило, но сейчас она не испытала и сотой доли прежней радости по этому поводу.

Людей на площади поубавилось. Мальчишки, еще недавно грохотавшие петардами, ушли, малышей увели родители — у елки осталось лишь несколько парочек.

Карина почитала новые записи в избранных дневниках, полюбовалась фотографиями, которые выложила Галя Решеткина, а потом зашла в свой дневник. И тут только заметила, что у нее появился первый постоянный читатель — на ее дневник подписались. Девушка с мистическим ником Black Night, с аватары [3] которой смотрела иссиня-черная пантера, написала комментарий к единственной в ее дневнике записи:

21:00

Black Night

Еще никогда не читала таких наивных бредней! Ты очередная дурочка, которая мечтает о принце на белом коне и носит розовую пижамку в сердечках? J

Дневник Профиль Цитировать

Карина посмотрела на свою пижаму, усеянную красными сердечками, и вздохнула.

«И что на это можно ответить? Нет, пижама у меня вовсе не розовая, а белая, так, что ли? Только сердечек от этого меньше явно не станет… А если не отвечать? Будет ли это так же неприлично, как не ответить на письмо? И почему всем пишут хорошие комментарии, вроде: «Какая ты красивая», «Как точно подмечено», «Респект», «Классно написала», а мне сразу вот так — «дурочка»?! Лучше уж не отвечать. И зачем она только подписалась на мои наивные бредни? Может, не так все плохо?» — Карина щелкнула по ссылке «Дневник» после сообщения, но страничка не открылась, вместо этого высветилось:

Доступ к дневнику ограничен его владельцем

Black Night

Причина: Вы слишком глупы, чтобы понять…

«Ну и ладно, — решила Карина, вновь возвращаясь в свой дневник. — Не очень-то и хотелось». Она давно заметила, что большинство ее ровесниц убеждено в абсолютном непонимании их окружающими. И если собрать лишь малую часть девочек, у которых в дневнике хотя бы раз встречается фраза: «Меня никто не понимает», то с легкостью можно будет заполнить целый стадион.

Больше всех о непонимании любила рассуждать Люся. При воспоминании о подружке Карина улыбнулась. Бедняжку не понимал никто в огромной вселенной. И лишь один-единственный человек, который, по ее заверениям, мог бы понять, не обращал на нее ни малейшего внимания. Карина всегда очень сомневалась, что парень, чье сердце принадлежит компьютерным играм, сможет понять хоть что-то, но говорить об этом подруге не спешила. Она вообще не была уверена в существовании у Люси, да и у других девочек, чего-то такого, что кто-то мог не понять.

«Может, я неправильная? Может, всех правильных девочек действительно никто не понимает? И я одна такая — простая, как сибирский валенок, всем понятная и потому неинтересная?»

— Не буду об этом думать, — одернула себя Карина, вбивая заголовок новой записи.

Спустя полчаса в дневнике появился следующий текст:

Игра на любовь

Они друг друга толком не знают. Разговаривают о чем-то редко, изо дня в день стандартное: «привет», «пока», мимолетные улыбки, взгляды, не означающие для него абсолютно ничего и столь дорогие для нее.

Она так часто перекрашивает волосы, что наверняка даже ее мама уже не помнит, какого они по-настоящему цвета. Ей нравится все модное, яркое и красивое. Она сама точно состоит из разноцветных частичек конструктора «ЛЕГО» и каждый день трансформируется. Ей хочется, как и многим из нас, чтобы ее чаще замечали. У нее веселое имя и такой же характер, когда она не обижается. С ней приятно и легко, она, точно непоседливая колибри, порхает с цветка на цветок в поисках самого сладкого нектара.

Он похож на гитариста — высок и худощав. У него длинные темно-русые волосы, которые он собирает в хвост, и насмешливые карие глаза. Ему нравится издеваться над мальчишками из младших классов и толкать друзей на глупые подвиги. Когда он появляется на уроках, учителя вешаются. Не по-настоящему, конечно, но так многие любят говорить. А в кабинете директора он бывает чаще, чем в школьной столовой. Друзья называют его «Компьютерным богом», а одноклассницы «душкой».

Он заметит ее, потому что она разноцветная, как героини его любимых компьютерных игр, а полюбит, потому что она превзойдет его там, где никто другой превзойти не мог.

Она готова ради него болеть за «Зенит», читать книжки «О компьютерах для чайников», скупать в магазинах все новые игры, а потом часами их проходить. Ее интересы давно подменились на его интересы, вот только он об этом даже не подозревает.

Однажды, на дополнительных занятиях по информатике, куда она записалась ради него, учитель надолго уйдет по делам и оставит класс без присмотра. Мальчишки сразу побросают задания и начнут играть по Сети в свои любимые стрелялки, и ее — единственную девчонку — позовут тоже.

Когда прозвенит звонок с урока, парни будут посматривать на нее удивленно, кто-то, поборов гордость, скажет: «Молодец», а он подождет, пока класс опустеет, подойдет к ней и спросит: «Можно тебя проводить?» Она «не дура», как сама любит частенько повторять, и естественно, скажет: «Конечно, можно!»

Комментировать Цитировать

Карина несколько раз перечитала написанное, а когда хотела уже выключить ноутбук, увидела за окном бумажную снежинку. Она дергалась на белой нитке: то замирала, то спускалась ниже, то взмывала вверх.

Девочка прижалась к холодному стеклу, пытаясь разглядеть, кто дергает за нитку, но, кроме черного неба и стены дома, ничего увидеть не удавалось.

«Кто же над нами живет? Разве не тот старик в сером драповом пальто, который никогда со мной не здоровается? — Карина тихо засмеялась. — Вряд ли ему бы взбрело в голову вырезать из бумаги снежинку в пол-одиннадцатого вчера, а потом спускать ее из окна на нитке… Не-е-ет, это кто-то другой».

Снежинка тем временем продолжала дергаться, точно дразнилась.

— Может, открыть окно?

Карина отставила ноутбук и посмотрела на квадратную форточку — единственную часть окна, не закупоренную на зиму поролоном и не заклеенную бумагой.

«Вряд ли это могут быть проделки старенькой тети Маша с третьего», — подумала она, осторожно поднимаясь, чтобы дотянуться до задвижки.

Соседей с четвертого и пятого этажа Карина не знала. Видела как-то пару раз девушку лет двадцати пяти с четвертого, но та всегда уезжала на работу очень рано, а возвращалась чуть ли не ночью.

— Значит, с пятого, — распахивая форточку, решила девочка и взялась за нитку. В тот же миг ладонь обожгло, а снежинка резко взлетела к небу, выскользнув из пальцев. Карина отдернула руку. На рассеченной коже выступила кровь.

С улицы потянуло сухим морозным воздухом, холодок змейкой скользнул в рукава и за шиворот пижамы. Карина захлопнула форточку и, морщась от боли в порезанной руке, опустилась на плед. Салфетка, припрятанная под одеялом со времен насморка, прилипла к коже и окрасилась кровью. Ладонь саднило, а снежинка даже не думала возвращаться. Карина еще некоторое время подождала и вернулась к ноутбуку с виртуальным дневником. Пока она отвлеклась на снежинку, к ее записи появился новый комментарий, все от той же иссиня-черной пантеры.

22:40

Black Night

Ну точно очередная мечтательница! Бедняжка, видимо, ты еще просто не поняла — мы все по-любому сдохнем. Жизнь не имеет смысла…

Дневник Профиль Цитировать

Карина с тихим вздохом провела подушечкой указательного пальца по гладким клавишам, раздумывая, что бы такое ответить. Сколько она ни смотрела в монитор, придумать не могла, как можно рассказать в одном предложении, зачем нужно жить, какое великое значение заложено в существовании человека, как громадна ценность того, что каждое утро ты открываешь глаза.

— Да, кажется, Black Night и не спрашивала меня, — пробормотала Карина, печально разглядывая комментарий, — это даже не риторический вопрос. Отвечать и вовсе не обязательно. — Она посмотрела за окно, где посреди заснеженной площади стояла нарядная, сверкающая огнями елка, и, сама того не желая, все-таки ответила:

23:10

Мальвина

Black Night, когда я вижу, как сияет снег в лучиках разноцветных елочных огней и причудливы силуэты опутанных зелеными гирляндами деревьев, когда вижу рой серебряных мошек под грустно склоненными плафонами фонарей и черное небо с далекими ледяными звездами, которые безмолвно смотрят на меня, жизнь обретает самый что ни на есть волшебный смысл… Достаточно лишь посмотреть в окно.

Цитировать

Не прошло и пяти минут, как Black Night, точно специально поджидавшая ее ответа, прокомментировала:

23:14

Black Night

Мальвина, я ща заплачу!!! Ты случаем не последовательница Егово? Ха-ха!

Дневник Профиль Цитировать

Карина заметила, что на ее дневник подписалась еще одна читательница — с воздушным ником «Мыльный пузырик». На аватаре у нее была изображена девочка, пускающая мыльные пузыри. Не успела Карина подумать над ответом язвительной Black Night, в дневнике появился комментарий от новенькой:

23:20

Мыльный Пузырик

Мальвина, у тебя очень интересные записи! Не слушай всяких злобных.

Black Night, иди сливай яд в другое место, а нормальных людей оставь в покое!

Дневник Профиль Цитировать

Карина улыбнулась. Ей была необыкновенно приятна поддержка, пусть даже от совсем незнакомого человека. В груди разлилось тепло, захотелось сказать приветливой девочке что-нибудь хорошее, поблагодарить, но после недолгих раздумий она отправила вместо «спасибо» смайлик. Этот ярко-желтый колобок очень соответствовал ее настроению. А чтобы не получить еще один язвительный комментарий от Black Night, она поспешила выйти из Сети и выключить ноутбук. Пора было ложиться спать. Артемон по-прежнему мирно посапывал в корзинке, в комнате стоял полумрак, где-то в углу, возле письменного стола, в рюкзаке лежал ее дневник… Она совсем позабыла о нем за эти несколько часов, но сейчас беспокойство вернулось. Карина уже спустила ноги в мохнатых тапках на сделанную дедом лесенку, но взгляд ненароком скользнул по окну… и замер. За стеклом в свете огней крутилась на нитке бумажная снежинка. Один ее край был в темных пятнышках крови.

Глава 3. Особенная миссия

На следующий день дневник с подписью родителей никто в школе не потребовал. Его не потребовали и через день, и даже через два. Алла Борисовна выставила в журнале за проверочную работу колонку двоек и разрешила всему классу прийти переписать, а про замечание и не вспомнила.

— Вот видишь, — самодовольно заявила Люся, аккуратно рассовывая карандаши, ручки и линейки по специальным кармашкам в еще одном новом пенале, — все уже забыли про тебя! А ты боялась!

Карина проводила взглядом скрывшихся за дверью Свету с Галей и тихо вздохнула. Уж кто-кто, а эти две подружки ничего не забыли. Они только и делали, что бросали на нее предостерегающие взгляды всякий раз, когда на горизонте появлялся Рома.

Люся наконец собралась, закинула ярко-оранжевую сумку на плечо и проворчала:

— Я, кажется, прибавила в талии.

— Да что ты! — воскликнула Карина, оглядывая стройную подругу, облаченную в красные кожаные штаны и такую же жилетку. — Как была худенькой, так и есть.

Люся резко обернулась, задрала жилетку, тоненький оранжевый свитер и оттянула на боку кожу.

— Карина, разуй глаза! Мне пора садиться на диету! Маман говорит, нам срочно нужно купить беговую дорожку, пока мы не превратились в мамонтов юрского периода!

— Люсь, ну это же кожа! Она у всех есть…

— Вот у Гальки… — Подруга осеклась и сердито выдохнула: — Сама ты кожа! Ай, ну тебя! Ты, небось, думаешь, что и у тебя там и сям кожа! Да?

Карина пожала плечами.

— А я и не думаю вообще об этом.

Они вышли из кабинета английского и пошли по оживленному коридору.

— У тебя так никогда парня не появится, — сердито отчитывала Люся, — ты не хочешь даже капельку преобразиться! Вот ты думаешь, почему у Гальки Решеткиной столько парней?! Да потому что она и одевается красиво, и макияж, и украшения — все при ней! А ты? — Подруга пренебрежительно дернула за рукав ее серого бадлона и кивнула на простые синие джинсы. — Кого в ЭТОМ ты собралась покорять?

Карина поежилась. Она не любила, когда разговор сводился к теме парней и одежды.

— А какие у Гали парни? Она ведь ни с кем не встречается, как и мы.

— Фу ты ну ты! — воскликнула Люся. — Сравнила Простоквашино с Парижем! За Галькой бегают пацаны, понимаешь! А за тобой?

Карина не успела ничего ответить, послышался громкий топот, и возле них затормозил Рома. Парень отдышался и возмущенно выпалил:

— Ну, Алмазова, втопила, задолбался за тобой бежать!

Девочки удивленно переглянулись, и Люся заискивающе спросила:

— А что ты хотел, Рома?

— Пошли, Алмазова, — хлопнул он Карину по спине, — к директору чего-то вызывают.

— К директору?! А что мы сделали?

— Ща узнаем!

Карина беспомощно посмотрела на подругу, но та лишь развела руками.

— Я не буду тебя ждать! Придешь домой, позвони!

— Ну, идем же, — поторопил Рома.

Они дошли до кабинета директора и нерешительно остановились.

— Ты что, в туалете снова курила? — подозрительно сощурился парень.

— Нет! Нет, я не курила, правда!

— Я курил, — задумчиво пробормотал он и тут же прибавил: — Но черт меня побери, если это кто-нибудь видел!

— Ты куришь, да?

— Что за тупые вопросы! — рассердился Рома. — Все курят!

— Да вроде не все…

— Ооой, только себя не считай, ты ведь у нас особенная! — он подавил смешок.

— А целовать курящую женщину — то же самое, что облизывать пепельницу, ты знал?! — на одном дыхании произнесла Карина и покраснела.

Парень поднес к двери кулак, но прежде чем постучать, бросил через плечо:

— Уж лучше целовать пепельницу, чем такую хрюкалку, как ты!

В кабинете директора сидел учитель ОБЖ — маленький лысый мужчина, вскочивший с кресла при их появлении.

— Вот они, — с гордостью указал на них директор.

— Вижу-вижу, — круглые глазки обэжэшника забегали, а сам он стал потирать маленькие ручки с детскими запястьями. — Чудненько! Пойдемте, ребятушки, пойдемте скорее!

— Куда?! — вскричал Рома. — Михал Гаврилыч, а что мы натворили? За что?!

— Роман, не нужно бояться, — успокаивающе промолвил директор, — будете играть в спектакле по случаю юбилея нашей школы. — Михаил Гаврилович прикрыл глаза и с чувством продекламировал:

Мальвина бежала

В чужие края,

Мальвина пропала,

Невеста моя.

Рыдаю — не знаю,

Куда мне деваться.

Не лучше ли с кукольной

Жизнью расстаться?[4]

— Что это за отстой? — прошипел Рома.

— Ну как же! — Директор открыл глаза и оживленно посмотрел на него. — Спектакль по «Золотому ключику»! Рихард Петрович, — обратился он к застывшему с приклеенной улыбкой обэжэшнику, — я ведь говорил, этот мальчишка просто создан для роли Пьеро! — Директор вышел из-за стола и приблизился к ним. — А это, — он коснулся подбородка Карины, — взгляните, Рихард Петрович, чем вам не Мальвина, а?!

На слове «Мальвина» Карина вздрогнула.

— А если я не хочу?! — взбунтовался Рома.

Хорошее настроение директора вмиг улетучилось. Он сложил на круглом животе руки и повел из стороны в сторону усами.

— Грачев, «не хочу» — это ты дома маме скажешь, а тут — надо! Надеюсь, это ясно?!

Парень нехотя кивнул, а когда они выходили за Рихардом Петровичем из кабинета, шепнул Карине:

— Ну, блин, мы и попали!

В актовом зале обэжэшника встретили сердитыми возгласами еще с десяток отловленных директором актеров.

— Задолбали! — стучал кулаком по сцене здоровяк Саша Колотушкин из их класса, которому, судя по длиннющей бороде, отвели роль Карабаса-Барабаса.

— Да кому это нужно? Тупой спектакль! — верещала длинноногая одиннадцатиклассница.

— Я уже есть хочу! — пищал маленький мальчик с приделанным к штанам собачьим хвостом.

— Можно я пойду домой, у меня трудные дни?! — канючила девушка в маске лисы Алисы.

— А у меня тоже, может, трудные, — раздраженно теребил треугольные уши на тряпочной голове кота Базилио розоволицый толстяк.

— Так-так, ребятки! — захлопал в ладошки обэжэшник, — минуточку внимания, позвольте представить вам…

— Давай ближе к делу, дегенерат! — заорал толстяк Базилио, вскакивая со стула.

Карина заметила, как поникли плечи Рихарда Петровича, и огорченно опустила глаза. Многие строгие учителя любили говорить: «Чем к вам лучше относишься, тем вы хуже». Так и получалось. Добрых, мягких людей ни во что не ставили. Их обзывали, над ними издевались, у них срывали уроки. Карина таких учителей жалела. Часто ей представлялось, как они приходят домой и жалуются своим домашним на неудачи, как переживают перед каждым новым уроком, как изо дня в день твердят про себя: «Все — уволюсь!» — но по нерешительности остаются и продолжают мучиться. Рихард Петрович был неуверенным в себе, скромным, но душевным человеком. Он прощал злые шутки двоечникам, всегда приходил ученикам на помощь и, как никто другой в школе, любил театр.

— Ребята, — прокашлялся учитель, — это наши Пьеро и Мальвина, познакомьтесь, пожалуйста, и начнем…

— М-да, — утомленно прикрыл глаза Рома, — накрылся наш с Жекой поход в компьютерный клуб. Засада!

Дверь в актовый зал распахнулась, и на пороге возникла учительница географии в малиновом брючном костюме, только на этот раз без повязки «Дежурная».

— Милые мои! — воскликнула она. — Какие же вы все молодцы, что пришли!

— Попробуй тут не приди, — со стоном протянула лиса Алиса, стаскивая с лица маску и откидывая за спину пушистую рыжую гриву в мелких кудряшках.

Географичка остановилась возле Ромы и закинула руку на плечо Карине.

— А это, надо думать, наша Мальвина?! — Учительница погладила ее по волосам. — Какой удачный выбор, ах, как похожа, как похожа!

Рома демонстративно зевнул.

— Татьяна Николаевна, может, начнем уже?

— Так! — учительница одобрительно улыбнулась комкавшему край своего пиджака обэжэшнику. — Где наш сценарий?

Рихард Петрович метнулся на сцену за занавес, через минуту вернулся с листами в папках и стал неловко раздавать их ученикам.

Когда у каждого появился сценарий, географичка возмутилась:

— А где же Буратино?

— А Буратино домой пошел, сказал, у него голова болит, — объяснил маленький мальчик с собачьим хвостом.

— Деревянная голова и болит… гм, странно, — Татьяна Николаевна рассмеялась. Но никто не отреагировал на шутку, поэтому она посерьезнела и заявила: — Обойдемся без Буратино!

Сперва они читали сценарий по ролям, потом начали репетировать сцены. Кот Базилио картавил, маленький мальчик вместо «Гав», лаял «Аффф», Карабас-Барабас говорил слишком тихо, лиса Алиса, казалось, вот-вот помрет прямо на сцене, такой у нее был усталый вид, а Пьеро…

— Ро-о-ома! Ромочка, — качала головой географичка. — Ты же влюблен, давно и безнадежно влюблен в Мальвину! Ну почему же ты этого не показываешь?!

— Да как показывать-то?! — сердился Рома.

— Ты должен пасть на одно колено! — неожиданно осенило учительницу.

Карина бросила тоскливый взгляд на стенные часы, стрелка которых медленно ползла к пяти, и снова уставилась в сценарий.

Тихо ругаясь, влюбленный Пьеро опустился на одно колено и уже в десятый раз без всякой интонации начал читать:

— Мальвина бежала в чужие края, Мальвина пропала, невеста моя. Рыдаю…

— Ро-о-ома! — оборвала Татьяна Николаевна. — Ну я же тебе уже показывала! — Географичка в сердцах опустилась на одно колено, протянула к Карине руки и вскричала: — Рыда-а-аю! Не зна-а-аю… Тяни гласные, Ромочка! — Учительница поднялась и положила ладонь ему на голову. — Давай еще разок!

— Че-е-ерт, — выдохнул Рома.

— Во-о-от! — захлопала в ладоши учительница. — Умничка, ты все понял! Тяни гласные! Давай!

Рома некоторое время задумчиво смотрел в одну точку, потом вытянул руки и с придыханьем заголосил:

— Мальвина бежжа-ала в чужие края, Мальвина прропа-ала, — парень всхлипнул, закрыл лицо ладонями и чуть тише прошептал: — Невеста моя! — Тело его затряслось. — Рыда-аю — не знаю, куда мне деваться! — Пьеро медленно поднялся и обвел всех присутствующих взглядом из-под опущенных век. — Не лучше ли с кукольной жизнью расстаться?

Некоторое время все молчали, ошеломленно переглядываясь, а потом раздались громкие хлопки аплодисментов и от дверей актового зала отделились две темные фигуры.

— Кто бы мог подумать! — послышался язвительный голос Гали Решеткиной. — Ромчик, да ты звезда!

Девочки подошли к сцене, и Света заметила:

— А роль Мальвины, между прочим, директор пообещал мне!

Татьяна Николаевна восторженно обняла Рому.

— Молодец! Талант!

Обэжэшник тем временем радостно подбежал к краю сцены и воскликнул:

— Девочки, нам нужны еще актеры!

— И какие же? — осведомилась Галя, поправляя и без того идеально уложенные белые волосы.

— Бу-ра-ти-но! — объявил Рихард Петрович, расплываясь в счастливой улыбке.

Галя изумленно моргнула и поднесла указательный палец к своему аккуратному носику.

— Кто-кто?

— Буратино, — уже куда неувереннее и совсем безрадостно пробормотал учитель.

— Какой я вам Буратино! — опешила Решеткина, глядя на подругу и продолжая тыкать себя в кончик носа. — Слыхала, Свет?

Света скривилась.

— Ну а мне что вы можете предложить?

Татьяна Николаевна нахмурилась, но тут же лицо ее просветлело.

— Дуремар! Торговец пиявками!

В установившейся тишине можно было услышать тиканье часов, пока по залу не разнесся дикий, пронзительный хохот мальчишки с собачьим хвостом. Он обхватил себя обеими руками, согнулся пополам и визжал, повторяя между приступами смеха:

— Пиявка, пиявка с коричневым пу-у-узом… пи-ия-явка…

За мальчишкой смех пробрал и остальных. Поначалу некоторые пытались сдерживаться, но, глядя на лицо Светы, разулыбался даже тактичный Рихард Петрович.

— Ха-ха, очень смешно, — отрывисто произнесла Света, нервно накручивая на палец кончик длинной косы.

— Пойдем отсюда, — потребовала Галя, хватая подружку за руку.

Девочки с гордо поднятыми головами прошествовали вдоль сцены и картинно хлопнули дверью.

— Продолжим? — неуверенно спросил обэжэшник, проводя ладонью по взмокшему лбу.

— Думаю… — начала Татьяна Николаевна, но Рома не дал ей закончить, выпалил:

— На сегодня хватит! — схватил рюкзак, спрыгнул со сцены и, ни с кем не прощаясь, убежал.

Географичка вздохнула.

— Именно это я и хотела сказать. Давайте по домам, ребята, всем спасибо, все молодцы.

На улице уже успело стемнеть. Зажглись фонари. В лицо летели огромные хлопья мокрого снега. При каждом вздохе он норовил забиться в нос, в рот, снежинки липли к шарфу, куртке, белым слоем покрывали рюкзак и сапоги.

Дальше двух метров из-за снежной стены было ничего не видно. Карина шла очень медленно, шумно вдыхая свежий аромат подтаявшего снега. Ей нравилось это сумасшедшее кружение над головой. Снежинки напоминали тех самых всадников Снежной королевы из сказки, что скачут на маленьких белоснежных конях, вооруженные мечами и длинными пиками. Они вступали в битву с людьми и неизменно погибали, растекаясь водой по горячим лицам. Но обреченное на смерть войско все наступало и наступало…

Карина остановилась перед аркой под фонарем и задрала голову. Она хотела постоять так совсем недолго, но ее кто-то бесцеремонно толкнул.

Мимо прошел невысокий парень в черной куртке с поднятым воротником и в натянутой на самые глаза черной шапке. Он обронил: «Прости» и, не сбавляя шага, устремился в арку.

Ей тоже не осталось ничего иного, как двинуться следом. Хотелось есть и спать, а еще предстояло учить уроки на завтра…

Когда она подошла к дороге, парень нетерпеливо переминался с ноги на ногу у поребрика, ожидая, что какой-нибудь добросовестный водитель все-таки пропустит его.

Парень скосил на нее глаза, и те блеснули в полумраке, точно у голодного волка из чащи.

Карина содрогнулась, но тут же себя отругала: «Мальчик как мальчик, вот клуша… нашла кого испугаться». Самой даже стало смешно.

Одна из машин притормозила, тогда парень сорвался с места. Послышался приглушенный звон, она заметила, как что-то блестящее упало на землю. Незнакомец вмиг перебежал дорогу, обогнул дом и скрылся за углом, где она всегда встречалась с Люсей.

Карина нагнулась и вытащила из снега обычный железный ключ с тремя зазубринами и круглой ручкой.

— Эй! — крикнула она, глядя на едва видневшийся сквозь белизну угол дома. — Ключ потерял! Ма-альчик!

Еще одна машина остановилась, чтобы пропустить собравшихся пешеходов. Карина перебежала дорогу и устремилась вслед за незнакомцем. Возле арки в свой двор она хотела остановиться, но увидела впереди парня. Уже через миг его поглотил снегопад, и она возобновила погоню.

— Мальчик, стой! Подожди! — снова закричала она.

Парень продолжал быстро идти вдоль дома и не оборачивался.

«Вот глухой!»

Карина пробежала до следующей арки, но парень неожиданно куда-то исчез. Она остановилась перевести дыханье и огляделась. Снег продолжал идти, машины медленно тянулись вокруг площади, ослепляя ярким светом фар, а укрытая точно пушистой ватой ель сверкала из-под снежной паутины тусклыми огоньками.

«Куда же он делся?» — недоумевала Карина, крутясь на месте, пока не увидела, что парень пересекает площадь.

И снова она за ним побежала, то и дело пыталась звать, но расстояние между ними практически не сокращалось, парень, не оборачиваясь, решительно шагал к домам, а у нее от усталости уже подкашивались ноги.

Он прошел под аркой — она за ним. Парень перепрыгнул заборчик, прошел через двор и позвонился в домофон одной из парадных.

Карина особенно громко завопила:

— Сто-о-ой! Твой клюю-у-уч!

Незнакомец наконец обернулся и уставился прямо на нее.

Она радостно подпрыгнула на месте и подняла руку с ключом. Парень некоторое время смотрел на нее, затем взялся за ручку, потянул на себя дверь и скрылся в парадной.

— Ну и ну, — выдохнула Карина, растерянно глядя то на дверь, то на зажатый в замерзших пальцах ключ.

* * *

Будильник трещал уже в четвертый раз. В четвертый раз Карина высовывала из-под одеяла руку и пыталась отыскать его на ощупь, не разлепляя сонных глаз. И в четвертый раз не находила, сколько ни шлепала ладонью по гладкой поверхности тумбочки.

«Журнал, тарелка с виноградом, блокнот, ручка, — мысленно перечисляла она все, к чему прикасались пальцы, — ну где же он… где?»

Временами ей казалось, что будильники — это какие-то инопланетные существа, отправленные на Землю, чтобы издеваться по утрам над людьми.

Девочка зевнула и с удовольствием потянулась.

— Кариша! — послышался мамин голос. — Вставай, твой будильник слышен во всей квартире. Просыпайся, дорогая, смотри, какое солнышко на улице!

Карина с ленивым стоном села на кровати и еще раз потянулась.

— Я наливаю чаек и делаю тебе бутерброды, — из коридора крикнула мама.

В окно светило солнце, а будильник продолжал трещать, извещая сонную хозяйку, что 10:30 наступило двадцать минут назад.

В комнату, цокая когтями по паркету, вошел Артемон. Пес радостно подбежал к ее кровати и завилял пушистой кисточкой на хвосте.

Уже целую неделю их класс приходил в школу к третьему уроку. Учительницы по математике и русскому заболели одновременно, а замещать было некому.

Карина выключила надоедливый будильник, вдела ноги в тапки и прошлась по комнате. Возле окна она остановилась. Ее заинтересовали вовсе не солнечные лучи, точно жидким золотом залившие площадь, а висящий за стеклом на нитке белый листок формата «А4». На листе крупными буквами зеленым фломастером было написано: «Какое чудесное утро, не правда ли?»

«Кто же автор? Не может это быть старик со второго или тетя Маша с третьего? Они слишком старенькие. Или та девушка, что постоянно пропадает на работе… интере-е-есно». — Карина вынула из ящика стола фломастеры и забралась на подоконник. Она, как в прошлый раз, открыла форточку, но теперь лист сразу схватить не пыталась, сперва легонько подергала за него. Тот поддался, никто не тянул за нитку, поэтому она втащила лист в комнату, зубами открыла колпачок красного фломастера и старательно написала: «И правда, утро просто замечательное!» Недолго полюбовавшись, она взяла желтый фломастер и пририсовала солнышко. После этого лист был выдворен за окно, а мама из кухни позвала:

— Карина, иди завтракать! Все готово!

Пока пила чай и ела сырники с вареньем, Карина осторожно спросила:

— Мам, а кто на пятом живет? Я что-то забыла.

— На пятом… — Мама оторвала взгляд от шипящей сковороды. — Не знаю. А почему ты спрашиваешь?

— Да так просто…

— Дед говорил, вроде туда новые жильцы въехали, но я их не видела еще.

— Новые жильцы?! — Капля варенья упала с не донесенного до рта сырника на клеенку, Карина окунула в липкое красное пятнышко указательный палец и облизнула.

— А дети у них есть?

— Не знаю, — пожала плечами мама, — кажется, нет. Дед что-то про молодого человека говорил…

— О чем вы тут секретничаете? — в кухню вошла бабушка.

Мама улыбнулась.

— Садись, сырничков покушай. А мы с Каришей про соседей с пятого говорим… Ты не знаешь их?

— Нет, откуда же. — Бабушка опустилась на стул и придвинула к себе чайничек с кружкой.

— И не видела никогда? — уточнила Карина. Ей не верилось, что бабушка может не знать кого-то из соседей.

— Как же не видела. Видела! — Бабушка сыпанула в кружку две ложки сахарного песку. — Женщина возраста твоей мамы, приятная такая, преподаватель в вузе… муж ее, между прочим, ученый!

— А дети? — нетерпеливо напомнила Карина.

— Дети… сын у них. Видный молодой человек! Очень приятный, такие манеры у него, ни дать ни взять аристократ!

— Ага! Вот, значит, как!

Бабушка удивленно посмотрела на нее.

— А ты зачем про новых жильцов расспрашиваешь, тебе чего они сделали?

— Да ничего — Карина свернула толстый сырник в трубочку, запихала в рот и, пробубнив «бабибо», выскочила из кухни.

Когда девочка вернулась в комнату и подбежала к окну, листка на месте не оказалось. Слегка разочарованная, Карина стала собираться в школу.

Три урока пронеслись незаметно. Люся постоянно пропадала с двойняшками. Они то делились чем-то очень секретным в туалете, то ходили в гости к девчонкам из параллельного класса, где учились симпатичные мальчики, то бегали за старшеклассниками.

Карина от скуки бродила по школе, лишь бы не стоять с одноклассницами и не ждать их внимания, точно бомжик, выпрашивающий милостыню. Она не любила перемены. Ей было абсолютно нечем заняться. Подпирать двери кабинетов и делать вид, что повторяет уроки, не хотелось — зубрилок никто не любил.

По школе носились первоклашки, которые натыкались на все, что движется, а потом получали нагоняй от учителей, то и дело раздавался смех девчонок и парней. Жизнь вокруг кипела, кружила вихрем всех, кто переступал порог школы, и только одну невидимку всеобщий круговорот обходил стороной.

Карина вынула из рюкзака маленький пакет сока, вставила трубочку и стала безрадостно цедить.

История с дневником, поцелуем, курением, едва не подхватившая ее, как песчинку, тем самым вихрем, благополучно всеми забылась — будто ничего и не было.

«Не судьба, — думала Карина, медленно двигаясь по коридору, — видимо, некоторые люди просто не созданы быть всеобщими любимцами. Да что там всеобщими любимцами! Вообще не созданы быть интересными для кого-то, кроме своей семьи. Наверно, призвание невидимок в чем-то другом! Только вот в чем? Возможно, в чем-то особенном…» — Она блаженно улыбнулась. Ей очень нравилось думать, что у нее особенная миссия на этой земле.

Мимо с табуреткой в руках прошел учитель труда, ткнул девочку в бок ножкой от табурета и, даже не заметив этого, скрылся за дверьми столярной мастерской.

Карина потерла ушибленное место и вздохнула.

«Наверно, мое призвание настолько необычно, так сразу и не додуматься… и не заметить, что оно вообще существует».

— Ну рассказывай! — послышался позади нее шепот. — Не томи, Светка!

Карина обернулась и увидела, что за ней идет Галя Решеткина под ручку со Светой. Девочки склонили друг к другу головы и были так поглощены разговором, что не заметили ее.

— Бли-и-ин, Галь, ты не поверишь! Я сама до сих пор в шоке! — тоже шепотом говорила Света.

Карина напрягла слух.

— Вчера, значит, звонок в дверь!

— Ромка, да? Ромка?! — восторженно спросила Галя.

— Тихо, слушай дальше! — возмутилась Света. — Короче говоря, звонок… ну я такая в халатике, ничего не подозреваю, думала, что это ты пришла, открываю дверь, а та-а-ам…

Карина замедлила шаг.

— Там о-о-он! Галюха, ты бы только видела его! Такой ми-и-илый, весь в снегу, взъерошенный! Бли-и-ин, он рта не успел открыть, а я уже растаяла!

— А что он сказал-то, что сказал?! — поторопила Галя.

— О-ой, такое сказал, я даже не ожидала от него… помнишь, я тебе про кукол с витрины рассказывала, из-за которых мы расстались?

— Ну да. И чего? — Галя хихикнула. — Повод для расставания, конечно, тот еще!

— Ну и я про то. Тупо все вышло, — согласилась Света. — В общем, слушай дальше! Ромка, значит, порог переступает, а в руках у него огро-омная коробища! Ну, я типа такая удивленная, спрашиваю: «Что это такое?» А он знаешь, что мне ответил?

— Чтооо? — выдохнула Галя.

— Он говорит… и еще так серьезно, у меня аж дух захватило! Говорит: «Света, эти куклы и правда как живые. Давай все с начала? Ты скажешь: «Посмотри на них» — и я посмотрю…» — Приколись?! Это он про кукол этих, на которых я его уговаривала посмотреть!

— Ну а ты что?

— А я ничего. Стою в шоке вся! А он так смотрит своими милыми глазками, ну ты знаешь, как он умеет, и говорит: «Мне все равно куда смотреть, лишь бы с тобою вместе!»

Карина замерла.

— Ооооооо, — протянула Галя. — Афиге-е-еть! Ну а ты? Ты-то что?!

— Я, я, что я! Будто не знаешь, — Света тихо засмеялась, — чуть не задушила его в объятиях! Сказала, что люблю, а потом он меня поцеловал… боже-е-ественно! Галька, как же он целуется, я уже успела забыть. Мы так и стояли у двери и…

Девочки наткнулись на Карину, и обе сердито уставились на нее.

— Ну, что встала?! — заорала Галя.

— Уши развесила! — проворчала Света.

Карина отошла к стене и, пробормотав вслед одноклассницам извинения, так и осталась стоять, ошеломленная услышанным.

Глава 4. Английские манеры самого Дьявола

Артемон радостно носился по двору с огромной сербернарихой из второй парадной. На улице было необыкновенно тепло, и собаки никак не хотели возвращаться домой. Хозяйка мохнатой Моти, женщина лет сорока в длинной лисьей шубе, стояла возле елки и курила тонкие длинные сигареты, то и дело нетерпеливо поглядывая на часики.

Когда очередной белый окурок с красным следом от губной помады полетел в урну, женщина позвала:

— Мотя, Мотенька, домой!

Собака, тяжело пыхтя, послушно подошла к хозяйке и позволила пристегнуть поводок.

Артемон печально смотрел вслед своей мохнатой подружке и, как только дверь за женщиной в шубе закрылась, лег на подтаявший снег и заскулил.

Карина взяла немного снега, слепила снежок и кинула Артемону. Пес резво вскочил и поймал снежок прямо на лету. Они частенько так развлекались, когда во дворе не было ни одной собаки, с которой Артемон мог пообщаться.

Пока они играли, двери первой парадной распахнулись и сперва вышел мощный черный ротвейлер, а за ним высокий молодой человек. Карина с любопытством уставилась на странную парочку. Парень огляделся, заметил ее с Артемоном и медленно, точно актер в кино, спустил своего пса с поводка. Ротвейлер грозно копнул черными когтями снег и ринулся на Артемона. Пудель в ужасе взвизгнул и бросился прочь.

— Эй! Не смей! — закричала девочка, кидаясь мощному псу наперерез.

Ротвейлер даже не подумал остановиться и опрокинул ее навзничь. На мгновение огромный мокрый нос сунулся ей прямо в лицо, а затем здоровенная лапа наступила на шею.

— А-а-а-а, — завизжала Карина, закрывая лицо ладонями.

Другая лапа пса нажала ей на живот. Ротвейлер прошелся по своей жертве и с грозным лаем помчался за улепетывающим Артемоном.

— Он совершенно безобидный, — послышался низкий хрипловатый голос.

Юноша в строгом черном пальто протянул ей руку, обтянутую кожаной перчаткой.

Карина не сразу приняла руку, а какое-то время разглядывала странного молодого человека. Его утонченные черты лица, холодные бледно-голубые глаза, обрамленные черными ресницами, изящные темные брови и зализанные гелем белоснежные волосы смотрелись тут — посреди самого обычного дворика Петербурга — подобно чистейшей воды бриллианту в телеге с навозом.

«Так вот, значит, кто к нам переехал на пятый этаж…» — ухватываясь за его ладонь и подымаясь со снега, подумала Карина, продолжая рассматривать юношу.

— Олег, — учтиво склоняя голову, точно какой-то лорд, представился сосед.

— Карина, — промямлила она в ответ, боясь даже представить, какой замарашкой выглядит рядом с ним — этакими франтом.

Раздался громкий визг. Черный ротвейлер все-таки настиг Артемона и прижал своей тушей к земле.

— Арто-оша! — испуганно воскликнула Карина.

— Не нужно беспокоиться, Дьявол просто играет.

— Дьявол?! Играет… — Она видела, как сжался в комочек от страха ее любимец, и «не беспокоиться», как то предлагал новый знакомый, никак не могла.

— Отгони его, пожалуйста, Артемон не привык…

Олег холодно посмотрел на нее, потом перевел взгляд на собак, медленно, как если бы проделывал это перед камерой, снял перчатки, сложил и похлопал себя ими по бедру. В ту же секунду грозный ротвейлер оказался возле его ноги.

— Мы из Англии, — обронил юноша, затем обвел скучающим взглядом двор и добавил: — Поживем тут некоторое время.

Артемон боязливо подошел и спрятался за хозяйку.

— А я никогда не была в Англии, — поддержала разговор Карина.

Губы юноши искривились.

— Я так и подумал.

Весь его облик демонстрировал столько презрения, что ей стало досадно за себя, за свой город и за мрачный двор с обычной елкой и самодельной лавкой. Карина погладила все еще напуганного знакомством с Дьяволом Артемона и как можно беспечнее произнесла:

— Ну, мы пойдем, нам пора, рада была знакомству.

Олег наклонил голову.

— Полагаю, увидимся еще, Карина.

— Конечно. — Она смущенно улыбнулась и, не поднимая на него глаз, бочком прошла мимо. Ей едва хватило терпения преодолеть расстояние до парадной шагом и не перейти на бег.

Дома, после того, как скинула сапоги, Карина первым делом побежала в комнату дедушки с бабушкой и посмотрела в окно.

Сосед все так же стоял на том месте, где она его оставила, а ротвейлер теперь чинно, как то, видимо, и положено тем, кто из Англии, прогуливался по дворику. Точно и не гулял вовсе, а нес службу.

— Внуча, ты чего к окну прилипла? — спросил дедушка, откладывая на полку книжку в стареньком переплете.

— Да так. — Карина отошла от окна. — С нашим новым соседом познакомилась.

— С младшим? — поднял седые брови дед.

— Ага, ты его видел?

— Как же, как же… такой весь лощеный, трудно его не заметить — пижона. А отец у него толковый мужик! Ученый! И матушка приятная. — Дед вздохнул. — Единственный ребенок в семье, оно и понятно, как тут не разбаловать. Из Англии он, понимаешь ли…

Карина засмеялась.

— Ничего, кажется, они тут ненадолго.

— Посмотрим. — Дедушка поднялся с кресла. — Пойду чаю поставлю, бабушка вот-вот вернется. За лекарствами в аптеку пошла. Пойдем, Кариша, мамка тебе там что-то вкусное к чаю купила, нечего высматривать по окнам всяких щеголей.

Карина любила сидеть вечерами с дедушкой на кухне. Он хоть и был обычно немногословен, но если она что-то рассказывала или спрашивала, никогда не игнорировал и с удовольствием поддерживал разговор.

После чая она сделала уроки: задачи по алгебре, упражнение по русскому, выучила формулы по физике.

Пришла из аптеки бабушка, вернулись с работы папа с мамой. В их семье было принято ужинать всем вместе. И даже не столько принято, сколько это всем нравилось.

Иной раз, наблюдая, как бабушка заботится о дедушке, папа о маме и все друг о друге, Карина думала о том, что было бы, не будь у нее такой замечательной семьи? У некоторых одноклассников отношения с родителями складывались не так гладко, а у кого-то и вовсе не было бабушек, дедушек, да и родители развелись. Но, несмотря на неприятности дома, у этих ребят на удивление удачно складывались отношения в школе. С ними дружили, им подражали, ими восторгались — именно они были в центре всеобщего внимания. Обделенные любовью в собственной семье мальчишки и девчонки с легкостью завоевывали авторитет у своих сверстников.

— Солнышко, ну почему ты так плохо кушаешь? — спросила мама. — Разве невкусно? Давай котлетку еще дам?

— Все очень вкусно, — улыбнулась Карина. — И еще одну котлету было бы неплохо.

— Прожорливая девочка, — рассмеялся папа.

Карина тоже засмеялась. Каждый день она буквально купалась в родительской любви. В их квартире всегда царила какая-то нереально праздничная атмосфера — светлая и теплая. Точно вместо люстры над головой светило солнце. Стоило же выйти за порог, как сказочный мир рушился и каждый его осколок норовил угодить именно в нее — не привыкшую просить о любви.

Бабушка намазала хлеб маслом и положила на него кусок колбасы.

— Кому?

— Карине, — в один голос сказали папа с дедушкой.

Ее любили просто так. Не нужно было модно одеваться, укладывать волосы, выдавать остроумные шутки, нравиться красивым парням, не нужно было никому ничего доказывать и пытаться обратить на себя внимание. Любовь семьи и без того принадлежала ей.

После ужина никто не уходил с кухни. Пили чай или морс, смотрели телевизор, какую-нибудь передачу, которая нравилась всем, разговаривали. Эти вечера она бы ни за что на свете не променяла на симпатию к себе каких-то малознакомых людей.

«Всего сразу не бывает, — утешала себя Карина, прохаживаясь по комнате, — если в чем-то одном человек счастлив, то в другом обязательно будет наоборот. И кто знает, возможно, моя счастливая доля — это и есть та редкостная удача, которая выпадает, как «зеро» в рулетке. Ну вот кто может похвастаться самой лучшей на свете семьей? А мальчишки симпатичные засматриваются на многих, и друзья, подружки есть у всех. Пусть меня не замечают продавцы, соседи и очень многие люди, я не обделена счастьем. Просто счастье, оно бывает разное. Нужно понять свое, оценить по достоинству, и все встанет на свои места».

Раз в неделю ей обязательно требовалось сказать себе это, чтобы хоть чуть-чуть перестали душить огорчения из-за неудач за пределами квартиры.

Артемон с любопытством наблюдал за ее хождениями, а когда она смотрела на него, радостно стучал об пол хвостом.

Наконец ей надоело думать о счастье, об отношениях с окружающими и совсем немного о новом соседе. Карина устроилась с ноутбуком на подоконнике.

За последние дни в ее виртуальном дневнике прибавилось постоянных читателей. Под двумя записями велись бурные дискуссии, и что самое удивительное, о хозяйке дневника все и думать забыли. Девчонки обсуждали героев ее записей, рассказывали о своих отношениях с парнями, обменивались шутками, приглашали в свои дневники, одна, особо бойкая, даже выставила свои фотографии. А Black Night с Мыльным пузыриком, самыми первыми добавившие ее дневник в «избранное», продолжали друг друга цеплять. И радовало в этом только одно: в отличие от других постоянных читательниц они о ней не забыли.

Мыльный Пузырик

Black Night, тебе еще не надоело? Если тебе не нравится этот дневник, шла бы отсюда! Уверена, Мальвина тебе только спасибо скажет! А если ты не видишь смысла в жизни, иди и убейся ап стену, дело твое!

Дневник Профиль Цитировать

Black Night

Мыльный Пузырик, буду счастлива, если ап стену убьются такие вот гламурные девочки в розовых тряпочках вроде тебя. Поверь мне, если мир избавится от парочки тупеньких существ, никто плакать не станет. И решать за Мальвину , кому и за что она скажет спасибо, не стоит. У тебя еще решалка не выросла.

Дневник Профиль Цитировать

Мыльный Пузырик

Black Night, ты за мою решалку не беспокойся, с ней все о’кей! Сама свой дневник ото всех закрыла, понимаешь, видимо, что неприятно, когда вваливаются без приглашения и пишут всякие гадости!

Дневник Профиль Цитировать

Black Night

Мыльный Пузырик, свой дневник я закрываю вот от таких недалеких розовых пузыриков, которые раздражают одним своим присутствием! Так что бесплатный совет, иди пускай пузыри, раз ни на что другое соображения не хватает!

Мальвина, может, напишешь что-нибудь для разнообразия?

Дневник Профиль Цитировать

Карина именно так и хотела поступить, набраться храбрости и попросить девочек перестать ссориться у нее в дневнике. Но о подоконник что-то приглушенно стукнулось, и ответ Black Night пришлось отложить. За окном снова маячил белый лист. На нем было что-то написано черным маркером, но листок крутился на нитке и прочитать не удавалось.

Сердце забилось сильнее.

«Неужели это англичанин с пятого? Просто нереально, чтоб о-о-он…» У нее в голове не укладывалось, как может юноша с такими холодными глазами и манерами лорда развлекаться подобным образом.

«Может, ему одиноко? Новый город, ни друзей, ни подруг… А если это не он? То кто? Неприветливый старик отпадает сразу, пожилая тетя Маша тем более. Девушка, которой и дома не бывает, навряд ли, остается только…» У нее дыхание перехватило от мысли, что расфуфыренный Олег шлет ей записки.

Лист перестал крутиться, и она прочитала: «Спокойной ночи! У вас замечательные кактусы».

Карина посмотрела на письменный стол, где стоял маленький горшочек с двумя крохотными кактусами.

— А как же он узнал про них? — Девочка отставила ноутбук, как в прошлый раз, открыла форточку и втянула листок в комнату. — Почему он вообще про кактусы написал? — недоумевала Карина, глядя на старательно выведенные черные буквы. — Кактусы-кактусы… Ну конечно! — осенило ее. — Он же из Англии!

«Там принято начинать беседу с обсуждения погоды и чего-то нейтрального. Вот балда, сразу можно было догадаться!»

Карина открыла красный фломастер, под черной надписью вывела: «Спасибо» — и задумалась: «Как же обратиться? На «Вы» или на «ты»? Мы ведь уже знакомы, почему он написал «Ваши кактусы», а не твои? Напишу-ка и я тогда повежливее». После недолгих раздумий она приписала: «И вам добрых снов».

Листок с посланием отправился в ночь, а Карина вывела из «спящего» режима ноутбук. Ей все еще хотелось написать Black Night и Мыльному пузырику любимую фразу кота Леопольда: «Ребята, давайте жить дружно» — и, возможно, придумать еще одну — третью запись. После подслушанного разговора Светы с Галей она ощущала себя странно. Совпадения в ее жизни бывали и раньше, но вспомнить хотя бы одно серьезное — нечто такое, чего не случалось у каждого второго человека буквально каждый день, не могла. Она перечитывала свою первую запись в дневнике, в мельчайших подробностях вспоминала рассказ Светы и никак не могла понять, почему ее выдумки вдруг сбылись.

В своем дневнике Света писала о воссоединении с Ромой, выкладывала их новые совместные фотки и буквально выплескивала на виртуальные страницы позитив радостными смайликами и сердечками.

В школе ребята держались за руки, ежеминутно целовались и выглядели как никогда счастливыми.

Карине нравилось за ними наблюдать. Света была довольна, никого не задирала, много смеялась — не зло, по-доброму, очень мило у нее получалось. А Рома опять превратился в хорошего, улыбчивого мальчика, по которому втайне вздыхали девчонки. Любовь воистину творила с людьми чудеса, делала их лучше: красивее как внешне, так и внутренне.

Пока Карина бродила по чужим дневникам, в ее собственном появились еще две девочки, сразу же добавившие ее в «избранное». Дневники обеих оказались открытыми, и после прочтения парочки записей она вошла в свою ленту друзей, где самой первой в списке неожиданно оказалась Black Night.

«Все-таки открыла для меня дневник», — обрадовалась Карина, кликая по записи под названием «Умереть». Ее перенесло в дневник Black Night, оформленный в темных тонах. В эпиграфе [5] стояла черная картинка с изображением безобразной кровавой кляксы, а под ней находилась красная надпись: «Я буду смотреть на этот мир сверху вниз до тех пор, пока он будет смотреть на меня свысока».

— Почитаем-с, — в предвкушении улыбнулась Карина. Ей с самого начала очень хотелось узнать о жизни агрессивной Black Night, приоткрыть завесу в ее темный мир, и наконец такой шанс представился.

* * *

Стеклянные двери торгового центра неустанно открывались и закрывались. Люди с мороза бежали в тепло, а из тепла выходили неспешно, даже как-то лениво, с довольными улыбками и разноцветными пакетами. Все готовились к Новому году, заранее закупали деликатесы на стол, подарки, праздничные наряды, елочные игрушки и украшения.

Карина стояла на ступеньках лестницы, облокотившись на перила, и ждала подругу. На последнем уроке они договорились встретиться в четыре часа у центра, чтобы Люся купила себе какие-то жутко модные штаники с заниженной талией. Такие, по рассказам подруги, что неприличнее некуда. Но на электронном табло над дверьми магазина было уже «16:54», а одержимая покупкой штанов Люся так и не появилась.

«Может, их задержали на дополнительных занятиях по информатике, — успокаивала себя Карина, — всякое бывает». Такие внушения давно уже не помогали, особенно когда дело касалось Люси. Подруга часто отменяла встречи в самый последний момент, если подворачивалось что-то поинтереснее, и редко чувствовала себя виноватой. Ей было даже невдомек, каково это, когда отложишь, может, не очень существенные, но все-таки дела, оденешься, а уже у самых дверей узнаешь, что можно никуда не идти — у подруги наметилось «кое-что клевое». И это «клевое» никогда не подразумевало присутствия скучной невидимки. Карина вспоминала, как совсем недавно ей пришлось претвориться перед родителями, будто Люся не отменила встречу, и мерзнуть около часа на улице. Лишь бы не признаваться, что ее в очередной раз забыли и бросили.

Неожиданно стало невыносимо жарко, даже куртку захотелось распахнуть и ослабить шарф. Щеки обожгло, а в животе точно чья-то большая ладонь сгребла внутренности и сжалась от обиды в кулак. Ей было стыдно за то, как окружающие относятся к ней, а от понимающих, ласковых взглядов родителей, бабушки с дедушкой делалось только хуже. Иной раз хотелось плакать от унизительной жалости пусть и самых близких людей.

«Не придет она», — поняла Карина, тоскливо провожая взглядом трех девчонок, которые, размахивая пакетами с покупками, сбежали по лестнице и, смеясь, направились в сторону кинотеатра.

— Счастливицы…

Ей всегда хотелось, чтобы у нее появилась близкая подруга. Самая обычная, как у всех, со своими «тараканами», пусть даже с тараканищами, лишь бы ценила их дружбу. Когда-то она верила, что такой подругой станет Люся, но с каждым новым разочарованием надежда угасала. Люся хотела дружить и могла бы ценить дружбу, но не с ней, а с кем-то другим, с той же Галей Решеткиной. С человеком, чье мнение уважала, кому хотела подражать, ради кого с легкостью пошла бы на компромиссы и маленькие жертвы. Вот только Гале общество Люси на фиг не сдалось. Какой бы вредной ни была главная модница их класса, дружбу со Светой она не предала еще ни разу.

Карина в очередной раз посмотрела на часы и с тихим вздохом начала спускаться по мокрой от растаявшего снега лестнице. Ждать подружку дольше не имело смысла. Счастливые люди продолжали выходить из торгового центра, а ей как никогда хотелось обидеться, хоть раз в жизни — по-настоящему.

Бабушка всегда говорила: «Как она к тебе, так и ты к ней. Пусть почувствует!»

Карина соглашалась, но в действительности поступить так с Люсей не могла. Не хотела, чтобы кто-то чувствовал то же, что нередко испытывала сама. Она считала низостью мстить, поэтому могла лишь надеяться когда-нибудь придумать нужные слова, слепить их в предложения и объяснить подруге, как обидно быть запасным вариантом.

Снег скрипел под ногами, над проезжей частью зажглись разноцветные огни натянутых гирлянд, от киосков возле метро из игрушечных Санта-Клаусов доносился рождественский перезвон колокольчиков. В глазах рябило от блесток, разноцветного дождика, мишуры, елочных шаров и шариков.

«А не так все и плохо, — решила Карина, разглядывая красную свечку в виде сердца, — куплю!»

— Скажите… — обратилась она к продавщице в огромном сером пуховике.

Женщина перекладывала из одной коробки в другую хлопушки и на покупательницу не обращала внимания.

— Скажите, пожалуйста, — еще раз попыталась Карина, вертя в руках свечку.

Женщина продолжала перекладывать хлопушки и на призывы не реагировала.

Карина покашляла — ноль внимания, тогда она сказала громче:

— Скажите, пожалуйста, сколько стоит эта свечка?!

Подошел плотный мужчина с черной сумкой через плечо, бросил на прилавок мятую десятку, взял белую ворсистую гирлянду и отошел. За ним подошла женщина лет тридцати в розовой шляпке с цветочком. Продавщица перестала заниматься хлопушками и приветливо ей улыбнулась.

— Что вам показать?

— Мне вон того Санту, — указала женщина на пузатого старичка в красном колпаке.

Карина положила свечку назад на прилавок и пошла прочь. На душе было прескверно.

«Странно, что меня еще машина не переехала, такую незаметную… — перебегая дорогу, размышляла она, — что же это такое? Я ведь ничем не отличаюсь от миллионов людей! Голова, туловище, руки, ноги… как у других! Почему же тогда никто не видит?» Ей вспомнились записи в дневнике Black Night, и без того отвратительное настроение стало еще хуже. Агрессивная девочка постоянно писала о смерти, от ее записей буквально веяло могильным холодом и одиночеством. В черном дневнике было много грустных, кровавых картинок и ни одной фотографии самой хозяйки мрачного царства. В жизни Black Night звали Наташей, она редко писала что-то о своей жизни и близких, но много рассуждала о ненависти. Так, если бы ненавидела кого-то уже давно и очень сильно.

На площади по обычаю гулял народ. Вокруг красавицы елки царила праздничная атмосфера, бегали дети, слышался счастливый визг. Под деревьями, подсвеченными зелеными огоньками, разместилась компания ребят с магнитофоном.

Карина хотела побыть немножко на площади, но заметила, что все люди тут парами, поэтому не остановилась, заспешила к своему дому.

Пока переходила дорогу, она нашла взглядом окно на пятом этаже, которое располагалось над ее комнатой. В окне горел свет.

«Значит, англичанин дома».

Сегодня утром ей пришло очередное послание. «Доброе утро», — было написано черным на белом листе. Ответить ей не удалось, потому что опаздывала в школу, а когда вернулась домой, послания уже не было.

«Может, напишет вечером еще что-нибудь». — Ей хотелось этого. Ничего удивительнее прежде в ее жизни не происходило.

Карина задумалась и не заметила, как налетела у дверей парадной на старика со второго этажа.

— Простите, извините, пожалуйста, я случайно, — отскакивая в сторону, забормотала она.

Старик отряхнул серое, выеденное молью пальто, как будто запачкался, и, даже не глядя на девочку, прошел мимо.

«Как всегда… пора бы уже к этому привыкнуть». Ее так и подмывало крикнуть ему что-нибудь вслед, хотя бы элементарное «здравствуйте», но она не решилась.

Дома ее встретила мама. Она смотрела обеспокоенно и выглядела огорченной.

— Все нормально? — стаскивая куртку, спросила Карина.

— А у тебя?

Первая мысль, которая пришла на ум: «Видела замечания в дневнике», но Карина не успела испугаться, потому что мама спросила:

— Где была?

— Да в торговый центр ходила.

— Одна?

Карина сняла сапоги и нехотя соврала:

— С Люсей.

Мама вздохнула.

Раздался телефонный звонок.

— Поднимешь? — Карина посмотрела на маму, почему-то не спешившую поднять трубку. — Или мне взять?

— Это тебя. — Мама помолчала, а потом со вздохом прибавила: — Люся уже три раза за последние полчаса звонила.

Карина протянула руку к полочке с расческами и взяла телефонную трубку.

Мама некоторое время потопталась на месте, но слушать не стала — ушла в кухню.

— Блин! Ну что ты так долго! — были первые слова подружки. — Где ты столько времени бродила?!

Карина вошла в свою комнату и плюхнулась в кресло возле письменного стола. Проснулся Артемон, подбежал к ней и, радостно виляя хвостом, положил голову на колени.

— Ты слышишь меня?! — возмутилась Люся.

— Слышу.

Подруга успокоилась и даже подобрела.

— Ну и хорошо. Молодец… Я тебе звоню, звоню! — Люся нервно рассмеялась. — Если стоишь, сядь, я тебе сейчас такое расскажу!

Люся любила преувеличивать, но сегодня ее голос показался Карине необычно взволнованным.

— Ты в жизни не догадаешься, что сегодня было на дополнительных по информатике… — загадочно начала подруга.

Карина ласково погладила собаку и подыграла, как того хотелось подруге:

— И что же было? Рассказывай же скорее!

— Короче, Валерий Игнатьевич ушел куда-то, заданий нам не дал, сам уперся, ну я не знаю куда, куда-то там, — затараторила Люся, — мы сидим, ждем его, ждем, парням надоело, и они говорят: «Давайте сыгранем, что ли, пока его нет!»…

Карина крепче сжала телефонную трубку и быстро спросила:

— И они позвали тебя поиграть с ними? И ты всех обыграла, да?

В трубке повисло молчание.

— А ты откуда знаешь?! Кто тебе уже рассказал? — изумленно воскликнула подруга.

Карина нашла взглядом на подоконнике ноутбук и прошептала:

— Я просто догадалась…

Глава 5. Вне зоны действия сети

В актовом зале собрались почти все актеры для репетиции спектакля, не хватало только влюбленного Пьеро.

Татьяна Николаевна с Рихардом Петровичем что-то обсуждали в сторонке. Лиса Алиса болтала по телефону, кот Базилио травил анекдоты Саше Колотушкину, который между приступами хохота расчесывал черную бороду, приклеенную к его подбородку. Маленький мальчик репетировал лай Артемона. Буратино же сидел в зале, развалившись на кресле, и наблюдал за происходящим. А Карина наблюдала за ним.

Захар Никитин был лучшим другом Ромы и Жени, их даже называли «неразлучной троицей». Но в отличие от друзей Захар не обладал ни привлекательной внешностью, ни популярностью. Его никогда не вызывали к директору, учителя не делали ему замечаний, одноклассники с ним не ссорились. На фоне видных красавчиков Ромы с Женей он со своей внешностью терялся.

Карина встретилась с взглядом бледных желтых глаз и испуганно опустила голову. Захар смотрел прямо на нее. Ей всегда становилось не по себе от его взгляда. Она подождала несколько минут и только потом осмелилась снова посмотреть на одноклассника. Сегодня он выглядел особенно некрасивым. Серые волосы были зачесаны на правую сторону и сильно зализаны гелем, на тонкой нижней губе большая засохшая простуда, воротник-стойка от коричневой рубашки собирал кожу под подбородком гармошкой, а крупные веснушки сильно выделялись на бледном длинноносом лице. Захар поправил очки в строгой черной оправе и вынул из кармашка рубахи белый платочек, куда аккуратно высморкался.

«Меня тошнит», — любила говорить Люся, глядя на этого нескладного молодого человека. Большая часть девчонок в их классе, да что там классе — в школе, придерживалась того же мнения.

Двери актового зала отворились, и, держась за руки, вошли Света с Ромой.

— Всем привет! — кивнул Грачев.

Лиса Алиса захлопнула сотовый и сердито проворчала:

— Не прошло и полгода!

Рома заметил друга, высвободил руку у Светы и чуть ли не бегом подошел к Захару.

— Начнем, начнем, ребятки! — захлопала в ладоши географичка. — Светочка, ты принесла парик?

— Конечно! — Света раскрыла сумочку и вытащила блестящий голубой парик.

— Чудесно! — учительница географии погладила Свету по плечу и крикнула: — Пьеро, Буратино, на сцену, мальчики! Начинаем! — Татьяна Николаевна прошлась по сцене и указала на столик с блестящим самоваром: — Дорогая Мальвина, становимся сюда.

Карина оторвалась от стены и двинулась к столику, но Света ее опередила.

— Татьяна Николаевна, — растерянно позвала Карина.

Географичка уставилась на нее так, словно впервые увидела, и изумленно спросила:

— А тебя не предупредили?

Карина покачала головой.

— Наверное, нет.

— Мальвиной теперь буду я, — снисходительно растолковала Света, — директор мне первой обещал эту роль, так что можешь идти домой!

— О-ой, как неудобно получилось, — вздохнула Татьяна Николаевна и строго глянула на Свету: — Почему девочку никто не предупредил?

— Да ничего, — вымученно улыбнулась Карина. — Мне можно идти?

— Во повезло девчонке! — воздела глаза к потолку лиса Алиса.

— Иди, конечно, — позволила географичка.

— Да уж, мне бы так, — пробубнил Карабас-Барабас, обматывая вокруг шеи бороду. — Светка, давай и за меня сыграй!

— Пошел ты, Колотушкин! — фыркнула Света и хнычущим тоном взмолилась: — Ну давайте начне-о-ом, сколько можно прощаться… пусть она уже идет!

Карина заметила на себе сочувствующий взгляд Рихарда Петровича и безразличный Захара — остальные на замену актрисы никак не отреагировали.

Когда она уже подошла к дверям, ее окликнула географичка.

— А на другую роль не хочешь? — Татьяна Николаевна обратилась к Рихарду Петровичу: — Каких у нас персонажей не хватает?

— Пусть будет Дуремаром-пиявочником! — мстительно засмеялась Света. — Только волосы зеленкой сперва нужно покрасить!

Остальные тоже засмеялись.

— Помилуйте, ребята, — вмешался обэжэшник, — какой из нее Дуремар, она Мальвина, красивая и утонченная, но раз директор решил…

Карина не стала слушать дальше и выскользнула за дверь. В душе она никогда не верила, что роль достанется ей. Слишком уж неправдоподобно изначально все выглядело: она — никому не известная в школе невидимка, а ей вдруг самый симпатичный мальчик на коленях в любви признается.

«Мечты-мечты… И почему так хочется верить в чудо?» Карина взяла из гардероба куртку, пакет с сапогами и присела на длинную скамейку. На первом этаже никого не было. Давно прозвенел звонок на шестой урок, кто-то ушел домой, кто-то продолжал учиться, по коридору с задумчивым видом прогуливался лишь пожилой охранник.

«Глупая, — отругала себя Карина, — не нужно было никому рассказывать… и зачем всем растрепала? Похвасталась, а теперь что… Вышло как всегда». Слезы наворачивались от несправедливости, но она не плакала. Оделась и вышла из школы.

— Карина! — откуда-то сбоку выскочила Люся. — Нарепетировалась уже, так быстро? — наигранно удивилась подружка и покрутилась на месте, чтобы лучше продемонстрировать новенький кроличий полушубок. — Ну как? — не дожидаясь ответа, спросила она. — Нравится шубейка? Мамка купила за хорошее поведение.

— А оно у тебя когда-то было хорошим? — с сомнением усмехнулась Карина.

— Хм, скажешь тоже! — Люся насупилась, но долго обижаться не смогла, уж очень в хорошем настроении она пребывала: — Не поверишь, что сегодня будет!

— С Женей, что ли, встречаешься?

Подружка резко остановилась и недобро прищурилась.

— Откуда ты все знаешь?! Двойняшки проболтались, да?

— Нет, они ничего мне не говорили. Просто по тебе нетрудно догадаться.

— Каринка-а-а, — Люся крепко обняла ее, — я такая счастливая! Когда он позавчера после информатики попросил разрешения проводить меня до дома, я думала, сердце разорвется! Он обалденный! Представляешь, я и Женька?! Ты вообще представляешь, Каринка, где я и где ЖЕНЬКА!

— Представляю, — вздохнула Карина, — очень даже.

— Глупенькая моя, — добродушно улыбнулась Люся, — ничего, у тебя когда-нибудь тоже появится парень. Должен, во всяком случае!

Какое-то время они шли молча, но когда вышли из арки, подруга уже в тридцатый раз принялась рассказывать:

— Видела бы ты, какой он лапочкой тогда ко мне подошел! Ты бы видела!

Карине очень было любопытно, на какой из двух своих лапочек подошел или припрыгал Женя, но она сдержалась. Не любила портить кому-то хорошее настроение.

— Сегодня у нас свидание! — триумфально произнесла Люся. — Он так и сказал: «Это сви-да-ни-е!»

— Здорово, — прокомментировала Карина.

— Фу, ты как будто не рада!

— Рада! Очень!

— Ты мне завидуешь! — определила Люся. — И вообще, я не виновата, что директор отдал твою роль Светке, сама виновата!

Карина замедлила шаг.

— Ты знала?!

— Конечно! — Подруга пожала плечами. — Об этом с самого утра Светка с Галькой болтали! А ты думаешь, чего бы я стала тебя дожидаться!

— Почему же ты мне ничего не сказала?!

Девочки остановились у дороги. Люся долго не отвечала, а потом сердито бросила:

— А че я обязана?! И вообще, у меня без тебя дел было полно!

Они молча перешли дорогу, завернули за угол дома, и подруга сказала:

— Моя маман говорит, каждый сам должен разбираться со своими проблемами! Вот и ты должна сама, я тебе свою голову приставить не могу!

— А мне и не надо, — исподлобья глянула на нее Карина.

— Вот и прекрасно! У меня такое счастье, а ты только о себе трындишь! Надоела уже!

Хотелось крикнуть: «А ты только о себе — всегда, много-много лет, только о себе», но она, как всегда, сдержалась.

— Знаешь, Карина… — дернула ее за рукав Люся, — я и так терпела тебя слишком долго! Но твоя зависть меня уже достала! Строишь из себя такую тихоню, а сама… Тебе стоило бы прыгать от счастья, что подруга добилась чего-то, а не идти с недовольной физией! Святоша этакая, пожале-е-ейте меня все, я такая бе-е-едненькая!

— Но я рада, — воскликнула Карина, — я всегда за тебя радуюсь, как за себя! Это правда!

— Оно и видно! — Люся пренебрежительно махнула на нее. — Мне не хочется с тобой больше говорить! Можешь даже не звонить!

— Не позвоню, — твердо сказала Карина, глядя вслед подружке, которая перебежала дорогу и быстро двинулась через площадь. — Только и ты не звони больше, — совсем тихо добавила она.

Холодный ветер без перерыва дул в лицо, подхватывал снег с подмерзшей ледяной корки и точно пыль нес вдоль дома. На площади гуляла вьюга, как будто танцевала — то вправо, то влево, то по кругу. А когда ветер чуть ослабевал, снежная пыль подобно белой простыне стелилась по земле, и на мгновенье все вокруг замирало.

Карина прикрыла лицо перчатками и зашагала к арке. Глаза жгло от холода и еле сдерживаемых слез.

«Вот и не нужна я теперь ей стала. Она ведь с самим ЖЕНЬКОЙ будет встречаться, а там и до дружбы с Галей Решеткиной недалеко, — зло думала Карина. — А я завистницей вдруг оказалась… как быстро забывается все хорошее. Какая же короткая память у Колибри».

Мимо прошел молодой человек в натянутой на глаза шапке и в черной куртке с поднятым воротником. Парень показался Карине смутно знакомым, она даже прибавила шагу, чтобы поравняться с ним и вспомнить, где могла его видеть.

«Ключ», — осенило ее.

Это был тот самый парень, потерявший неделю назад ключ.

— Мальчик! — обрадованно крикнула Карина, на ходу снимая с плеча одну лямку от рюкзака, перекидывая его на живот и выуживая из кармашка под молнией ключ. Она с того дня так и носила его с собой.

— Мальчик, стой! — Карина опять бежала за молодым человеком, а он, как в прошлый раз, не оборачивался.

Когда ей казалось, что он вот-вот обернется, возле поребрика затормозила маршрутка. Парень влез в нее, захлопнул дверь и уехал.

— Вот черт! — с досадой выдохнула девочка.

«Кажется, не судьба», — убирая ключ в карман, грустно подумала она. И все несчастья разом вернулись: обида на Люсю, со всеми ее жестокими словами, отнятая роль, ехидство Светы, насмешки ребят из актового зала. Она пришла домой и на вопрос бабушки: «А как же репетиция?» — честно призналась:

— Отняли роль. Светке отдали…

Бабушка ласково улыбнулась.

— Подумаешь.

Карина опустилась на сиденье от вешалки, схватилась за сапог, попыталась его стащить, но он как назло застрял — и это стало последней каплей. Она уткнулась лицом в колени и расплакалась.

— Кариша, золотце, — погладила ее по голове бабушка, — не нужно плакать. Разве от этого что-то изменится?

— Все так плохо, — прошептала Карина.

Из комнаты примчался Артемон и залился лаем.

— Прекрати, Артемон, — погрозила пальцем взволнованному псу бабушка.

Карина обняла за шею своего любимца и, запинаясь, заговорила:

— Бабушка, все в этом мире достается красавицам. Я бы тоже могла справиться с ролью, ты ведь знаешь, как я любила в детстве эту книжку… даже Артемона нашего назвала… ты ведь знаешь!

— Знаю-знаю, милая…

— А Света красивая и такая популярная… сам директор, который говорил, что я подхожу для этой роли, изменил свое решение. Потому что Света его попросила. А то, что я готовилась, никому нет дела! Они посмеялись и забыли, а я… я…

— Ну все, хватит, хватит, — пыталась утешать бабушка. — Дураки они, вот что я тебе скажу! Не нужно больше плакать.

— Не нужно, — всхлипывая, повторила девочка. — А я не хочу, сами льются… сами.

Она долго сидела и обнимала взволнованно топтавшегося на месте пса, бабушка ушла подогревать суп. Они пообедали вдвоем, потом посмотрели телевизор.

Позже, в своей комнате Карина взяла с подоконника ноутбук и села за стол. Хотелось написать в дневник, выплеснуть всю обиду и злость на белые виртуальные страницы.

— Она ведь думает, что сама всего добилась, и так гордится этим… — пробормотала Карина, кликая по ссылке «Новая запись», — а может, и правда сама? Бывают же совпадения. А если нет? Если это вовсе не совпадения, а Я? Если все сбывается, потому что я… — Дальше думать было страшно.

Карина напечатала заголовок «Колесо Фортуны» и стала быстро набирать текст:

Улыбка Удачи столь лучезарна, что порой ослепляет. Она превращает обычные вещи — в необыкновенные, а простых людей — в гордецов.

Он сказал: «Это свидание», и она возгордилась. Так сильно, что решила, будто отныне может быть жестокой с теми, кто любил ее раньше — еще задолго до того, как удача порывом ветра подхватила ее и понесла, словно легкое перышко…

Она сделает в салоне прическу и накрасится, облачится в короткую блестящую юбку, обвешается украшениями, наденет новый полушубок и раньше положенного придет на место встречи.

На улице пойдет мокрый снег. Снежинки будут кружиться в свете фонарей и таять, касаясь ее волос и лица. Она прождет час, за ним еще один и еще, а когда окончательно продрогнет, решится ему позвонить. Но в трубке услышит лишь механический женский голос: «Телефон находится вне зоны действия сети». Тогда она поймет, каково это… Нет, никогда она ничего не поймет! Она будет плакать и жалеть себя.

А у него просто нашлись дела поинтереснее.

Дуновение удачи кратко, а счастливый полет порой не стоит боли от падения.

Комментировать Цитировать

Карина перечитала написанное и занесла стрелочку «мышки» над кнопкой «Опубликовать». Ее мучили сомнения, но она решилась, и запись все-таки отправилась в дневник.

Какое-то время девочка смотрела на экран и думала, а когда обновила страницу, увидела новый комментарий:

Black Night

Мальвина, я думала, ты положительный персонаж, а ты… :-(

Дневник Профиль Цитировать

Карина почувствовала, как бешено застучало сердце. Она еще раз пробежалась глазами по записи… и по щекам покатились слезы. Ей стало противно. Месть была последним делом, до которого она могла опуститься. А сейчас почему-то опустилась, позволила обиде управлять собой, превратить в слабую, ничтожную, ту самую завистницу, которой ее обозвала подруга.

Щеки горели от стыда при мысли, что она написала все это для того, чтобы ее выдумки снова сбылись. Как случилось с первой и второй записью.

Карина не стала ничего отвечать Black Night, она нажала на крестик сбоку от записи и удалила ее вместе с комментарием Наташи.

Стало легче, но ненамного. Никак не получалось изгнать из головы вопрос: «Почему я так поступила?»

Когда она уже хотела выйти из Интернета, ей пришло личное сообщение.

Пишет: Black Night

Запись была о твоей подруге, да?

Дневник Профиль

Карина напечатала: «У меня нет подруг», отправила сообщение и захлопнула крышку ноутбука.

— Глупости! — громко сказала она, чтобы там, где кто-то решает, каким фантазиям сбываться, а каким нет, ее услышали. — Я все себе придумала! Этого нет и быть не может! — Ей даже стало смешно, как наивно она поверила в чудеса и в себя — этакую волшебницу, у которой вместо привычной всем магам палочки алфавит и ноутбук.

Девочка встала из-за стола, прошлась по комнате и, поймав на себе взгляд собаки, объявила:

— На улицу, Артоша, пойдем гулять!

Пудель, поскользнувшись на паркете, радостно вскочил и пулей вылетел в коридор, где схватил в зубы поводок.

Карина посмотрела в окно и сделала уже шаг к дверям, но в коридор не вышла.

На улице вечерело, вокруг площади зажглись фонари, а по стеклу скользили капли.

Шел мокрый снег.

* * *

Утром по дороге в школу Карина нарочно шла очень медленно, в надежде встретить Люсю и помириться с ней, но подруга, как обычно, не торопилась.

«Может, и вовсе не пойдет в школу. А если пойдет, будет ли по-прежнему на меня злиться? Как, интересно, прошло ее свидание? Пришел ли Женя вовремя или…» — Поток ее мыслей оборвал голос позади:

— Здравствуй, Карина!

Она обернулась. Перед ней стоял сосед с пятого. В том же черном пальто, только теперь еще с черным кейсом и без собаки.

— Здравствуй, — ответила она.

Записки от него перестали приходить, хоть она и проверяла каждый день.

— В школу идешь? — спросил Олег, сокращая между ними расстояние.

— Да. А ты?

Молодой человек снисходительно улыбнулся.

— На семинар в школу бизнеса.

Они неторопливо двинулись вдоль дома.

Карина силилась придумать, что бы такого спросить, и продолжить учтивую беседу, но в голове как назло крутились совсем неподходящие мысли: «Какой он высокий… статный… и красивый. У него, наверно, в Англии осталась подруга… а может, и не одна».

Олег был выше на полторы головы. Ему приходилось склонять голову, а ей, напротив, задирать, точно захотелось неожиданно посмотреть на небо.

— Во сколько ты выходишь вечером с собакой? — поинтересовался парень.

— В девять, — выпалила она.

— А я в десять. — Они остановились возле перехода, и он обронил: — Тогда до полдесятого. Да?

Карина не совсем поняла, что он имел в виду, но согласно качнула головой.

Тогда молодой человек подмигнул ей и, больше не добавив ни слова, пошел вдоль дома к остановке. Она же перебежала через дорогу и спряталась в арке.

«Почему он хочет увидеть меня? — недоумевала Карина. — Могу ли я нравиться такому взрослому, такому красивому… и такому англичанину?» — Ответов она не знала.

На первый урок Люся не пришла. Появилась к середине второго, бросила учителю биологии извинения и села за последнюю парту.

«Все еще злится», — поняла Карина, напрасно освободившая для подруги место возле себя, где та обычно всегда сидела.

За весь день Люся не подошла к ней ни разу. Все перемены провела с двойняшками в туалете. Женя и вовсе не появился на уроках.

После звонка с последнего урока Карина пошла в библиотеку сдать книжки, а когда бродила между стеллажами, столкнулась с подругой.

Люся выглядела подавленной. Волосы, еще день назад заплетенные в ярко-красные косички, были перекрашены в белые и подстрижены по плечи. На ногах красовались новые сапожки, сплошь усеянные стразами, а на правой руке браслет из пяти толстых цепочек. Ей необыкновенно шли светло-голубые бриджи, ремешок все с теми же стразами и тонкая белая кофточка в сеточку.

— Ликуй, — негромко сказала Люся, — он не пришел.

— Как это?! Почему? — испуганно воскликнула Карина.

— Ой, — презрительно засмеялась подружка, — только не нужно вот делать вид, будто тебя это беспокоит. Я просто так сказала, можешь порадоваться, что я, типа, получила по заслугам. Так ведь ты думаешь?

— Нет, — Карина замотала головой, — я так не думаю! А ты знаешь, почему он не пришел? Он ведь объяснил?

Люся отвела взгляд и нехотя призналась:

— Его телефон вне зоны действия сети со вчерашнего дня.

Глава 6. Прогулка под луной

«У вас очень симпатичная шапка», — прочитала Карина надпись на прилипшем к стеклу листке. Она только пять минут назад вернулась из школы и обнаружила за окном послание.

«Значит, он раньше меня пришел из своей школы бизнеса», — решила Карина, быстро переодеваясь в пижаму и устраиваясь на подоконнике.

— Шляпа как шляпа, полгорода в таких ходит… — И все-таки она улыбалась комплименту, не могла не улыбаться. «Ну кто бы еще придумал похвалить шапку? Только англичанин… больше некому!»

Карина уже привычным жестом втянула в комнату листок и написала: «Спасибо, мне очень приятно».

К ее удивлению, ответ пришел раньше, чем она могла ожидать.

Сосед писал: «Вчера вы сидели во дворе на скамейке. Мне показалось, вам немного одиноко?!»

«Он меня видел! Он смотрел в окно, наблюдал за мной, — лихорадочно заметались в голове мысли, — что это значит? Он пытается ухаживать за мной или… Ну как, как же понять? А еще сегодня в полдесятого… что будет? Назначил ли он свидание? И вообще, как их назначают? А может, в полдесятого — это лишь совместный выгул собак? А может…»

— Свидание! — взвилась Карина. Она совсем позабыла о Люсе, пострадавшей из-за ее глупой обиды и злости. И пусть верилось с трудом, будто она — самая обычная девчонка — может творить чудеса, ей хотелось убедиться наверняка.

Карина написала на листе красным фломастером: «Мне и правда было немного одиноко. Вы очень внимательны», бросила послание в раскрытую форточку и включила ноутбук.

На сайте дневников ей пришло личное сообщение.

Пишет: Black Night

Дружбы не существует.

Дневник

| Профиль

«Наверно, у тебя есть повод так утверждать, — напечатала в ответ Карина и после недолгих раздумий откровенно призналась: — А я точно не знаю, может, дружбы и правда не существует. В моей жизни ее уж точно нет».

Когда сообщение было отправлено, она кликнула в своем дневнике по ссылке «Новая запись» и напечатала:

Звонок

После всякого разочарования, как после хмурого дня, вскоре обязательно прояснится. Рассеются тучи, засияет солнце, и в комнате, где у каждого предмета свой оттенок цвета, где на письменном столе вместо учебников навалена куча глянцевых журналов, а в огромном аквариуме на шкафу плавают золотые рыбки… раздастся долгожданный звонок.

Она забудет все свои обиды лишь от одного звука его голоса. Он скажет: «Прости», и она с радостью простит.

Их встреча в сквере возле метро станет началом большой любви…

Карина вздохнула. Ей казалось, что она обманывает саму себя. Врет про большую любовь лишь потому, что Люсе хочется этой любви, а не потому, что именно так и должно быть.

«Если так думать, ничего не получится, — рассердилась на себя Карина. — А что, если прошлые три раза сбылись, потому что я не специально это сделала? Не буду думать… не буду, не буду… пусть все сбудется!»

Запись отправилась в дневник, а ей пришло еще одно личное сообщение:

Пишет: Black Night

Ты не одинока. В моей жизни дружбы уже давно нет. И я этому рада!

Дневник

| Профиль

Ответ она придумала мгновенно, но отослать его долго не решалась.

«Очевидно ведь, что ей это не нужно… а что, если… ну откажет и откажет! Не умру. Будь что будет», — и она написала: «Возможно, нам стоит подружиться?»

Но сколько потом ни ждала, ответ не пришел.

Карина пообедала, сделала уроки, посмотрела телевизор, вышла на десять минут погулять с Артемоном и все смотрела на время. Так сильно боялась пропустить полдесятого.

Одеваться она начала еще за полчаса. Раз десять надевала похваленную англичанином шапку и снимала.

Из комнаты в кухню прошел папа, но не дошел, вернулся.

— Каринка, а ты чего перед зеркалом крутишься? — удивленно спросил он.

— Да так, — смутилась Карина, — с Артемоном иду гулять.

Папа потрепал ее по плечу.

— Не помню я, чтобы для Артемона ты когда-то так тщательно причесывалась и выбирала шапку.

Она улыбнулась и сконфуженно призналась:

— Пап… там еще наш сосед с пятого, наверно, выйдет…

— А-а-ах, сосе-е-ед, вот в чем дело! — Папа бросил суровый взгляд на шапку, которую она мяла в руках, и строго сказал: — Ну ты скажи этому соседу, что я из окна-то все вижу! Не дай бог он мне чего выкинет, я ему башку-то откручу!

— Ты что! — испугалась Карина. — Он приличный, из Англии все-таки…

Папа покачал головой.

— Все они из Англии по первости, а потом оказывается, что из села Обнаглелово! Смотри, Каринка, голову-то не теряй.

— Не буду, — пообещала она, натягивая шапку и подзывая пса.

На улице похолодало. Дворничиха расчистила дорожки у подъездов — покрытый инеем, точно паутиной, асфальт поблескивал в желтом свете фонарей.

Дьявола Карина заметила сразу. Его трудно было не увидеть, потому что он стоял посреди дворика и, как только засек Артемона, копнул мощной лапой снег и понесся прямо на них.

— Дьявол! Ко мне! — послышался окрик Олега.

Юноша вышел из-за ели и приветственно поднял руку.

Карина приблизилась. Артемон предпочел остаться на месте, подальше от грозного ротвейлера.

— Чудесный вечер, — отметил сосед, приподнимая брови и склоняя голову в поклоне.

«А должна ли я тоже так склонить голову? — задумалась она. — Хотя зачем, это ведь он из Англии, а у нас тут…»

— Да-а, вечер замечательный, только холодновато, — произнесла Карина, стараясь не глядеть в его бледно-голубые глаза, от которых ее вечер становился холоднее вдвойне, а мурашки стекали со щек под свитер и там ползали-ползали…

Олег улыбнулся и по-джентльменски подставил ей локоть.

— Пройдемся вокруг площади?

Карина дар речи потеряла от такого обхождения, поэтому лишь молча уцепилась за его руку.

Они вышли из арки. Дьявол вальяжно шествовал рядом с хозяином, Артемон семенил позади.

— Какие предметы вы изучаете? — осведомился Олег.

— Разные, как во всех школах, — пробормотала она.

Уголки его губ приподнялись, и он насмешливо изрек:

— Сама простота.

Карина попыталась исправиться:

— Я думаю, в Англии и в России разные системы обучения.

— Еще бы!

Ей стало неуютно от его презрения. Она не понимала, как можно идти под ручку и при этом говорить друг другу гадости. Захотелось вырвать руку, но Карина не осмелилась. Уж очень невежливым бы это показалось.

От молодого человека сильно пахло одеколоном, казалось, весь он с ног до головы пропитан этим терпким, прохладным ароматом. С каждым шагом, поворотом головы, движением рук резкий запах впитывался в ее ноздри.

— Взгляни, Карина, — указал Олег на небо, — что за прекрасная луна!

— Да, — согласилась она, созерцая маленький круглый плевочек над площадью, — очень красиво.

Ей хотелось спросить про его странные послания, но как начать этот разговор, она не знала.

«Может, сам скажет».

И он сказал, только совсем другое:

— Никогда не видел девочек с голубыми волосами.

— Спасибо.

Олег рассмеялся.

— Разве я сделал тебе комплимент?

Карина смутилась.

— Просто я подумала…

Он накрыл ее кулачок своей ладонью в кожаной перчатке и дружелюбно сжал.

— Это такой юмор, Карина. Нужно смеяться.

— А-а-а-ха-ха, — натужно засмеялась она.

Они уже прошли половину пути вокруг площади, а ей уже не терпелось сбежать домой. Совсем не такой она представляла эту встречу.

— Ты молчалива, — проронил юноша.

— Просто не знаю, что сказать, — призналась она.

— С тобой приятно молчать, — пристально посмотрел на нее Олег.

А Карина подумала: «Как ему не холодно без шапки?» Ее удивляли всплывающие в голове дурацкие мысли, в то время когда следовало подумать о необыкновенных словах, сказанных не кому-то там, а ей — той самой невидимке, которую даже продавцы в магазинах не замечали. Было приятно, как от любой похвалы, но сердце не взмывало высоко-высоко, как происходило, когда за окном ее комнаты появлялось послание от него на самом обычном листе.

— Это снова юмор такой? — на всякий случай уточнила она.

Юноша усмехнулся.

— Нет, теперь серьезно. Уверен, чем больше мы будем видеться, тем скорее ты научишься различать.

«Чем больше, чем больше, чем больше», — стучало в висках. Она не знала, радоваться или нет. С одной стороны, он был таким интересным, учтивым, взрослым и красивым, что разум отказывался принимать какие-либо протесты. Но, с другой стороны, его надменность, какое-то нелепое величие и странная пустота внутри от его комплиментов настораживали.

Вокруг площади они обошли. Артемон радостно побежал к дверям парадной, Дьявол же сперва посмотрел на хозяина и лишь с его позволения помчался следом.

— Хорошо погуляли, — открывая настежь дверь, сказал Олег.

— Очень, — согласилась она, юркая в подъезд и взбегая по лесенке.

Он догнал ее под мерцающей лампочкой и пристально заглянул в глаза.

— Тогда до завтра? Снова в полдесятого, да?

Карина замялась, но когда заметила, как изумленно он моргнул, выпалила:

— До завтра!

* * *

У раздевалки толпились ученики, кто-то разговаривал, кто-то смеялся, кто-то толкался.

— Колотушкин, ты слепой слоняра! — гневно крикнула Галя Решеткина, поджимая ножку в замшевом белом сапоге, на котором одноклассник оставил грязный след своего громоздкого ботинка.

— Ой, извини, — пожал плечами Саша, — не заметил.

— Урод, болван, — продолжала сердиться девчонка, — жирная крыса! Отродье! Как теперь это оттереть, а?!

— Ну прости, прости меня, — беспомощно топтался на месте Саша.

— Иди-и-иот, — поддержала подругу Света, награждая парня презрительным взглядом.

— Ты хоть знаешь, сколько стоят эти сапоги! — подбоченилась Решеткина.

Колотушкин потянул за ворот белого свитера в ромбиках, как будто он душил его, и предложил:

— Пойдем, если хочешь, в кабинете истории есть тряпка, попробуем почистить…

— Слыхала, Свет? Почи-и-истим, — передразнила Галя. — Мозги себе лучше прочисть!

— И глаза разуй! — прибавила подруга, сочувственно поглядывая на изуродованный сапог.

К компании подошел Рома. Парень обнял за талию Свету и спросил:

— В чем дело?

— Да вот, Колотушкин испортил Галюхе сапоги!

Карина незаметно прошмыгнула мимо одноклассников и вошла в гардероб.

Слушать, как три человека вместе унижают одного, ей было неприятно. Она давно заметила, что Галя особенно любит придираться к Саше. То: «Что за уродство он на себя напялил?!», то: «Чего он красный как помидор?!», то: «Какой бред он мелет!» Решеткина могла найти изъян даже у святого, но донимать Колотушкина ей доставляло особое удовольствие.

Еще год назад, когда Саша перешел в их школу, он пытался неумело ухаживать за главной модницей класса, но самовлюбленная блондинка отшила его, и с того дня парень перестал обращать на нее внимание. Карина-то замечала, какие взгляды он порой бросает на Галю, когда та не видит, но как-то иначе проявлять свои чувства Колотушкин не решался.

«Бедняга», — сочувственно думала Карина, прислушиваясь к ругани за деревянными перегородками, отделяющими коридор от гардеробной. Саша не был конфликтным, несмотря на то, что с легкостью мог поколотить практически любого мальчишку в классе. Высокий, крупный, с большими руками, ногами, он выделялся среди других девятиклассников. И его единственного приняли в школьную секцию по баскетболу среди одиннадцатых классов. «Теленок бестолковый», — называла его Галя. Колотушкин не показывал обиду, краснел только, вжимал голову в плечи или старался уйти куда-нибудь.

Карина переодела сменку, повесила на крючок куртку и вышла из гардероба. В этот самый момент к компании, ругавшей неуклюжесть Саши, присоединился Женя. Парень редко приходил к первому уроку, и даже по взгляду Ромы было видно, как он удивился при виде друга.

— А ты чего приперся? — изумилась Света.

— Дела, — таинственно улыбнулся Женя.

Решеткина захихикала, глянула на Колотушкина, стоявшего с опущенной головой, бросила: «Пошел вон» — и заговорщицки спросила у Жени:

— А не Люсей ли случайно зовут твои дела, Женечка?

— Дай-ка подумать, — парень прищурил один глаз, потом отпихнул Галю в сторону и бросил через плечо: — Не твое это дело, Решеткина!

Карина отскочила в сторону, чтобы дать пройти однокласснику, но он остановился и поинтересовался у нее:

— Люська еще не пришла?

— Не знаю, — выдохнула Карина, во все глаза глядя на парня и не в силах поверить, что ее фантазии снова сбылись.

Женя поправил свой хвостик, мимолетно улыбнулся ей и прошел в гардероб.

«Быть не может… не может быть, — мысленно твердила себе Карина, — это невозможно, это…»

Входная дверь распахнулась, и в толпе первоклассников с огромными рюкзаками влетела Люся. Одетая в коротенькую ярко-желтую курточку, которую скинула прямо на ходу, подруга точно сотней разноцветных лампочек осветила собой коридор. На ней было платье, состоящее из лоскутков всех цветов радуги, желтые сапоги и в тон им маленькая желтая сумочка под мышкой.

— Всем привет! — поздоровалась она со Светой и Галей.

Карина приподняла руку, чтобы подруга ее заметила, но Люся и без того шла именно к ней.

— Женька уже пришел? — без всякого приветствия спросила она.

— Да, — Карина кивнула на гардероб, — иди.

Подружка улыбнулась, затем наклонилась с ней и прошептала на ухо:

— Он вчера позвонил! Все су-у-упер!

— Рада, — тихо сказала Карина.

Подруга, стуча каблучками, убежала, а Света с Галей склонили друг к другу головы и о чем-то зашептались.

Уроки тянулись бесконечно долго. Карина сидела как на иголках. Ей не терпелось побежать домой и включить компьютер, чтобы сделать в дневнике еще одну запись. Такую, по которой можно было бы наверняка определить, совпадение ли все происходящее, или происходит именно то, что придумывает она. Требовались подробности, как в случае с Ромой и Светой, нечто необычное, сразу бы бросившееся в глаза.

Все перемены Люся провела не как обычно в туалете с двойняшками, а в столовой вместе с Женей. Они так откровенно общались, что ни у кого в классе не осталось сомнений — в 9-м «А» появилась еще одна влюбленная пара.

С последних двух уроков класс отпустили, и Карина, не теряя ни минуты, наскоро оделась и побежала домой. Уже в арке от быстрого бега и ледяного воздуха она начала задыхаться, поэтому пришлось перейти на шаг.

В голове творился кавардак. Словно тысячи голосов, вместо двух-трех привычных, заговорили одновременно:

«Это сделала ты, ты, ты», — шептал один.

«Какая глупость, — хохотал второй, — ты — никто! Ты ни-че-го не можешь… даже купить еду собаке, чтоб не пропустить перед собой десять человек».

«Все возможно», — намекал третий.

«Просто совпадение», — безразлично вещал четвертый.

«Если не ты, то кто?! Таких совпадений не бывает!» — перебивая остальных, покрикивал пятый.

«Сильная мнительность не доводит до хорошего», — замечал шестой.

«А если и ты, ну и что тут такого? Вот уж героиня!» — презрительно фыркал седьмой.

«Сказок начиталась, говорят же, все эти мистики-фантастики делают из людей дебилов», — орал восьмой.

«А какая разница вообще? Совпадение, не совпадение? Нужно прихорошиться перед встречей с Олегом! — тараторил девятый. — Вот что сейчас первостепенно, а не вся эта виртуальная ерундистика!»

«Помолчи ты со своим Олегом! Девчонка, может, фея самая натуральная, а ты галдишь тут!» — возмущался десятый.

Карина зажмурилась и сильно вдавила кнопку дверного звонка.

— Раненько ты сегодня, — открыл дверь дедушка.

— Нас отпустили, — коротко пояснила Карина.

Дедушка никогда не приставал с расспросами, когда видел, что кто-то торопится или не хочет отвечать, вот и сейчас не стал, сказал только: «Бабушка сварила борщ, приходи кушать» — и ушел на кухню.

Послания от Олега за окном не оказалась, и сообщения от Black Night, которой она вчера предложила подружиться, тоже не пришло.

— Не хочет, — вздохнула Карина. Теперь она жалела, что поддалась порыву. Уж кто-кто из всех читательниц, подписанных на ее дневник, а девочка, с чьей аватары смотрела оскаленная пантера, недвусмысленно давала понять — дружить она не настроена.

«Ну и пусть», — пробегая глазами новые комментарии к последней записи, решила Карина.

Девочки писали ей: «Интересная история», «Вот бы так в жизни», «Красиво», цитировали какие-то строки, обсуждали героев записи, приглашали в свои дневники. Многие девчонки казались интересными, особенно дружелюбная Мыльный Пузырик, но почему-то не ее комментарии, с особым трепетом выискивала Карина, не в ее дневнике с нетерпением ждала новых записей, не на ее аватару смотрела с улыбкой и каким-то особым, неописуемым восторгом.

Новую запись Карина придумала еще утром, пока стояла в гардеробе и слушала разговор одноклассников. Она ни секунды не сомневалась, на какой паре проверить волшебство происходящего.

Мода заканчивается на букве «Л»

В мире, где не люди управляют вещами, а, наоборот, ценные предметы управляют людьми, любовь убивает лишь одна зацепка на колготках, одно пятнышко на штанине, немодный ремешок, неактуальный цвет сумочки. Любовь одевают в незнакомые ей одежды, снабжают ненужными примочками и заковывают, пусть в золотые, но цепи.

Она носит прекрасные стильные вещи с бирочками, за которые уплачено много денег. Бирка! Какой-то кусочек ткани, позволяющий своему обладателю чувствовать себя солиднее тех, у кого ее нет.

Его одежда такая же, как у всех, и он не самый популярный парень в классе.

Она уверена, что он недостоин ее — такой красивой, популярной и модной.

Он думает точно так же, потому что она давно убедила его в этом своим пренебрежением и насмешками.

Они столкнутся на лестнице. Она уронит стопку тетрадей, которую ей доверили отнести в учительскую, и, как всегда, разозлится на его неуклюжесть. Будет кричать и обзываться. Он покраснеет, станет извиняться, попытается помочь собрать тетради…

А на следующее утро завуч поймает его в женском туалете с баллончиком в руках. На стене будет написано огромными буквами: «* * * * * * * * * * * * * из 9-го «А» ДУРА!»

Завуч приведет ее в туалет и покажет надпись. Ему же дадут тряпку, порошок и заставят оттирать.

Когда они останутся наедине, она спросит: «Зачем ты это написал?!»

А он ответит: «Потому что это правда».

Она бросит: «Сам дурак!»

Он отчистит стену и перед тем, как уйти, скажет: «Я раньше почему-то верил, что когда-нибудь и ты, вся такая-растакая, сможешь меня полюбить, а теперь уже и сам этого не хочу…»

От удивления она не найдет, что сказать. Потом задумается над его словами, но гордость не позволит ей сделать первый шаг.

Не раз и не два на уроках их взгляды ненароком встретятся, а пути в школьных коридорах случайно пересекутся.

На новогодней дискотеке она не выдержит и пригласит его на танец. Потому что мысль о предстоящих каникулах без него — без их случайных взглядов и встреч — станет для нее невыносимой.

Весь вечер они будут танцевать только друг с другом. В его объятиях она будет походить на хрупкую, нежную принцессу. А он на рыцаря, сильного и могучего.

В следующем году они встретятся на площади возле елки, и каждый принесет с собой бокал золотистого шампанского. И в миг, когда раздастся волшебный звон бокалов, соприкоснувшихся точно в поцелуе, мода не будет значить для нее абсолютно ничего.

Карина отправила запись в дневник. Она не знала, почему история получилась именно такой, почему не сделала ее проще, короче, красивее или удобнее для ребят. Все происходило, как если бы слова сами складывались в предложения, а ей нужно было их лишь записать.

В комнату заглянула бабушка и позвала обедать.

Ноутбук пришлось выключить. Бабушка последнее время частенько на нее ворчала за то, что слишком много времени просиживает у компьютера. А дедушка говорил: «Лучше бы гуляла, чем в четырех стенах сидеть».

Карина и сама любила гулять, но слоняться по улицам в одиночестве было неинтересно. Ей давно надоело наблюдать чужую дружбу, чужую любовь, хотелось чего-то своего. Интернет дарил хотя бы иллюзию, как будто это «свое» у нее есть.

Дедушка разболтал в чае сахар и, не отрываясь от газеты, спросил:

— Как сосед поживает?

Карина подавилась супом, и бабушка строго глянула на деда.

— Нашел время спрашивать!

— У соседа все нормально, — ответила Карина.

Дедушка свернул газетку и отложил на край стола.

— А что, вы и сегодня пойдете с собаками гулять?

Бабушка рассердилась, что с ней случалось крайне редко:

— Ну чего к девочке прицепился, как репей?! Дай поесть ей спокойно!

— Да я так, — пожал плечами дед, — интересно же, чего такого Каринка в этом франте нашла.

— Что нужно, то и нашла! — обрубила бабушка и погладила ее по голове: — Кушай, Кариша, дед тебе сейчас наговорит…

— А я все равно думаю, не Каринкин это парень, — гнул свое дед.

Обычно он никогда не настаивал, поэтому Карина не удержалась от вопроса:

— Почему?

— Что бы ты понимал в парнях, — поджала губы бабушка, — философ выискался!

— Философ не философ, а вижу еще очень даже прилично. И я вижу, что это за фрукт! Ему нужна строгая рука, а Каринка разве умеет строго… его за шкирку нужно держать крепко, он хитрый малый! Хитрый, понятно вам?!

Бабушка подлила Карине борща и негромко сказала:

— Если нравится тебе этот мальчик, золотце, ты деда не слушай, делай, как сама знаешь. Ты у нас девочка умная, в советах не нуждаешься.

— А я и не знаю, нравится он мне или нет, мы пока не очень познакомились. — Про послания она говорить не захотела, сама толком про них ничего не знала.

«Нужно спросить у него. Сегодня же спрошу!» — решила Карина. Но когда в полдесятого вечера в дверь неожиданно раздался звонок, вся решительность куда-то подевалась.

За порогом стоял Олег со своей собакой.

— Добрый вечер, — произнес молодой человек и по обычаю склонил голову. — Готова?

— Готова. — Карина вывела Артемона и закрыла дверь. Как заговорить о посланиях, она даже не представляла.

«Ах да, кстати, твои послания меня волнуют. Спасибо». Так, что ли? Или: «Не знаю, как тебе, но мне очень нравится наша переписка через форточку».

Сегодня они не пошли вокруг площади из-за сильного ветра и остались во дворе, возле ели.

— Скоро Новый год, — от нечего сказать произнесла Карина, разглядывая длинные голубые иголочки.

— Предпочитаю Рождество, — высокомерно изрек Олег.

— А я обожаю Новый год! Это мой самый любимый праздник!

— Каждому свое, — безразлично пожал он плечами.

Она тихо вздохнула, глядя на его красивое лицо. Он смотрел мимо нее, на ротвейлера, растянувшегося посреди двора. Создавалось впечатление, будто собственная собака интересует его куда больше, чем ее болтовня. Но от молчания ей становилось неловко, поэтому Карина попробовала еще:

— А какой у тебя любимый праздник?

— Я не очень-то люблю праздники. Вся эта показная веселость, выбор подарков… скучно.

— Почему показная? Разве нельзя веселиться по-настоящему?

Он задумчиво склонил голову.

— Надо будет попробовать.

Карина кивнула, а юноша с улыбкой заметил:

— Юмор. Можно смеяться.

Никто из них не засмеялся, и уже через пять минут томительного молчания Олег предложил:

— По домам, я полагаю? Собаки уже нагулялись.

В парадной, под тусклой лампочкой, они, как вчера, остановились.

— Спокойной ночи, — пожелал молодой человек.

— Спокойной, — зачем-то понизила голос Карина.

Он неожиданно взял ее руку, умело снял перчатку, как будто с рождения этим занимался, и прикоснулся губами к ее запястью.

У нее дух захватило, а сердце подскочило, как мяч. Мяч, который подкинули, ненароком забросили на крышу, и он не вернулся назад. Сердце тоже не вернулось, оно подскочило и застряло в горле, мешая ей говорить.

— С тобой очень приятно, Карина, — промолвил Олег, поглаживая ее руку.

— Спасибо, — с трудом выговорила она, набрала в легкие побольше воздуху и выпалила: — Мне нравится наша переписка. Очень необычно.

При виде, как его брови медленно поползли вверх, ей стало нечем дышать.

— Переписка? — уточнил парень. — Какая?

— Ну та, — промямлила она, — на нитке из окна. Помнишь?

— Н-нет. — Он бережно отпустил ее руку. — Ты меня ни с кем не могла перепутать?

Карина безнадежно покачала головой.

— Я не знаю. Я думала… — теперь она уже и не понимала толком, чем вообще думала, когда определяла, от кого ей приходят послания.

— Это правда не ты? — переспросила Карина. — Потому что если ты, то… — она умолкла.

— То что?

— Я не буду смеяться… и мне не покажется это по-детски и еще как-то… просто буду знать и все.

Олег усмехнулся.

— Я бы рад сказать, что шлю тебе на нитке что-то там, но… прости. Ты ошиблась.

Юноша кивнул своему ротвейлеру и, прежде чем подниматься по лестнице, бросил через плечо:

— Увидимся еще, Карина.

Глава 7. Снежный амур

Ученики и учителя перед каникулами пребывали в хорошем настроении. Кабинеты, коридоры, зоны отдыха украшали воздушными шарами, на нитках развешивали блестящий дождик, самодельные гирлянды, которые на уроках труда склеивали из разноцветной бумаги второклашки. На узорчатых от мороза окнах лепили самодельные снежинки из фольги, елочки из картона, вырезали из бумаги буквы «С Новым годом». Праздник чувствовался в каждом уголке школы.

Карина вошла в актовый зал и села на свободное кресло с самого края. Зал почти заполнился, ребята шумели, обессиленные учителя пытались их успокаивать, но шум только нарастал. Ученики требовали представление.

Наконец на сцену, одетый в белый праздничный костюм, вышел директор. Он сказал длинную витиеватую речь, посвященную двадцатилетию школы, и объявил о начале спектакля.

Роль папы Карло играл не кто иной, как Рихард Петрович. Обэжэшник играл убедительно, заметно лучше многих.

Буратино у Захара получился каким-то скучным. Его реплики не вызывали смеха, а движения выглядели механическими, точно он все время боялся оступиться и упасть.

Когда под маской Дуремара многие узнали географичку, по залу прокатилась волна смеха.

Лиса Алиса, несмотря на вялость во время репетиций, играла ярко и достоверно. Мальчишка с собачьим хвостом визгливо лаял, а один раз незапланированно чихнул, получилось тоже визгливо.

Кот Базилио трижды забывал свои реплики и подглядывал в бумажку.

Мальвина с Пьеро стали гвоздем программы, им хлопали громче всех. А когда Рома припал на колено перед Светой, кто-то из зала даже свистел.

Саша Колотушкин под конец спектакля наступил на свою бороду и отодрал ее от подбородка. Пока занавес опускался, парень тщетно пытался приделать ее на место, но у него ничего не получилось.

Карина слышала, как презрительно засмеялась в первом ряду Галя Решеткина, и снова задумалась о последней записи в своем дневнике. С момента ее создания прошло три дня, но чуда не произошло, ребята по-прежнему обходили друг друга стороной, а в туалете не появилось никаких надписей.

«Размечталась, — корила себя девочка, — да кто бы мне в здравом уме доверил скреплять чужие сердца? Смешно».

После спектакля пел хор третьеклассников, за ними выступали фокусники из седьмого класса, и под конец на сцене появился директор, переодетый в костюм Деда Мороза. Михаил Гаврилович зачитал список лучших учеников школы и по очереди пригласил каждого из них на сцену, где вручил подарки.

— Нужна мне эта тупая книга, — проталкиваясь к выходу из актового зала, громко говорила Галя Решеткина, не получившая в этом году от Деда Мороза подарок.

— Нормальная книжка, — возразила девочка с высоким хвостом из параллельного класса.

Галя вызывающе посмотрела на нее.

— Как раз для таких пугал, как ты!

— Ну чего они там еле выползают?! — разозлилась Света, стаскивая с головы парик.

— На себя посмотри! — ответила Гале девочка с хвостом.

— Смотрела! — фыркнула Решеткина и прибавила: — Очень собой довольна!

Карина стояла, зажатая между Колотушкиным с одной стороны и Захаром с другой. Позади о чем-то тихо шептались Люся с Женей — этим двоим вообще ни до кого не было дела.

— Посмотри еще раз! — посоветовала девчонка.

Галя резко обернулась.

— Я тебе сейчас посмотрю между глаз, так посмотрю, мало не покажется!

Неожиданно вмешался Колотушкин:

— Тебе делать нечего, чего ко всем цепляешься?

Решеткина хищно прищурилась.

— Тут что-то вякнула толстая крыса или я ошиблась? — Галя глянула на подругу. — Свет, ты слышала?

Света засмеялась и, обмахиваясь париком, пропела:

— Карабас-Барабас, крыса неуклюжая!

— Во-во, — закивала Решеткина, — весь спектакль испортил!

Саша покраснел и отвернулся.

«Какая там любовь, — с грустью подумала Карина, тайком разглядывая злое лицо Гали, — да она его терпеть не может!»

После актового зала 9-й «А» собрался в кабинете химии, где классная руководительница назначила собрание.

Корнелия Валерьевна похвалила тех, кто играл в спектакле, объявила день и время новогодней дискотеки, а когда стала раздавать дневники с четвертными оценками, спохватилась:

— А где же наш Колотушкин? Был ведь, точно был, видела его десять минут назад!

— А он домой ушел! — выкрикнул Женя.

— Ага, — поддержал Рома, — плакать маменьке в жилетку побежал.

Классная непонимающе уставилась на мальчиков и помахала дневником Колотушкина.

— Так кто передаст?

Корнелия Валерьевна не любила вникать в дела своих учеников, ей было достаточно знать, что все они живы, выучили ее биологию и подтянули хвосты по другим предметам.

Под конец классного часа в дверь постучали и вошла завуч. Она подозвала к себе Корнелию Валерьевну и что-то ей сказала, после чего классная руководительница указала на Галю Решеткину.

— Галя, пройди, пожалуйста, с Людмилой Борисовной.

Решеткина ушла, а весь класс уже спустя пару минут отпустили домой.

— Карина, стой! — окликнула Люся. — Я с тобой сегодня домой иду, — сообщила подружка.

— А Женя?

Люся беспечно улыбнулась.

— Он с Захаром пойдет куда-то там за деталями для компа. Мы вечером встречаемся.

Они прошли по длинному коридору, и Люся остановилась возле туалета.

— Погодь, я быстро!

Подружка забежала в туалет, но тут же выскочила с вытаращенными глазами.

— Ты чего? — испугалась Карина.

— Та-а-ам!!! — указала Люся на приоткрытую дверь.

— Что там?

— Там Галька и этот, ну как…как… Колотушкин! Они вместе! Приколись?!

Карина сильнее сжала лямки рюкзака и внезапно охрипшим голосом просипела:

— А что они делают?

— Не знаю, я не успела посмотреть… я… — Люся изумленно открыла рот. — Ты чего делаешь? Ты куда? С ума сошла!

Карина ее не слушала. Она подошла к двери, дернула за ручку и вошла в полутемный туалет. Галя, подбоченившись, стояла в проходе, а Колотушкин…

Карина шумно выдохнула, и только тогда ребята ее заметили. Они синхронно повернули головы, и прежде, чем Решеткина что-то успела сказать, Карина громко и отрывисто рассмеялась.

На стене над раковинами во всю стену красовалась надпись: «Галя Решеткина из 9-го «А» ДУРА!»

— Чего ржешь? — прошипела одноклассница, делая к ней шаг.

Карина попятилась. Объяснить свой смех она не могла, не то чтобы Гале, даже себе самой. Ее фантазии сбылись, как ей и хотелось, но что делать дальше, девочка не представляла.

«Быть не может! Да как же так?! Невозможно», — бесился какой-то чертенок внутри.

— Пошла отсюда! — приказала Галя.

— Да уж, Алмазова, ты очень вовремя, — проворчал Колотушкин, водя по стене тряпкой.

Карина бросила последний взгляд на придуманную ею фразу и выбежала из туалета.

Люси не было ни на скамейках дальше по коридору, ни в раздевалке, ни у школы.

«Побоялась сердить Галю», — поняла Карина, но не огорчилась, как обычно, и не обиделась. Ей столько всего предстояло обдумать, подружка бы только отвлекла разговорами.

На улице стояла плюсовая температура: растаял снег, рытвины на асфальте заполнились талой водой, а кустики и деревья были покрыты бисером капель. Длинноногие вороны с интеллигентным видом скакали по мусорным бачкам и каркали на прохожих.

— Я колдунья, — негромко сказала себе девочка и засмеялась от того, как глупо это прозвучало.

Она чувствовала себя, словно ее назначили президентом страны или прилетала крестная фея и подарила ей волшебную палочку.

«Разве можно наделять одного человека такой безграничной властью? Или границы все-таки существуют? Почему я? Не та ли это особенная миссия, о которой я столько мечтала?»

Карина вошла в свой двор и заметила на скамейке возле ели старика со второго этажа.

— Здравствуйте!

Сосед не обернулся.

«Может, не понял, что это ему?»

Она перешагнула невысокую оградку и сказала громче:

— Здравствуйте!

Дедок и тогда не обернулся, он смотрел на свои руки, сложенные на коленях.

— А с соседями принято здороваться! — в сердцах крикнула Карина.

Старик и на этот раз не отреагировал сразу, но все-таки поднял голову и посмотрел на нее.

Она продолжала стоять и ждать, пока он что-нибудь скажет, а он смотрел на нее и молчал. Когда уже казалось, что приветствия не последует, старик поднял руки и что-то ей показал. Карина подалась вперед, чтобы лучше рассмотреть. Он снова проделал руками возле лица странные движения, и тогда до нее дошло: «Да он же глухонемой!» Это открытие так ее поразило, что от изумления она не могла сдвинуться с места. Столько лет прожить в одном доме с человеком и не догадаться о его недуге было просто немыслимым.

Карина сделала над собой усилие, подошла к скамейке и опустилась рядом со стариком.

— Простите, я не знала, — промолвила она и, спохватившись, что он ее не слышит, зажала себе ладонями рот.

Он повернул к ней седую голову в синей шапке-петушке, мягко улыбнулся и потрепал по коленке. Затем вынул из кармана блокнотик и огрызок карандаша, которым написал на клетчатой бумаге: «Здравствуй, Кариночка».

«Он знает мое имя…» — Карина стыдливо опустила глаза, потому что поняла — он-то знает, а она его — нет. Не знает и никогда не знала.

Старик точно мысли ее прочитал, положил блокнотик на коленку и вывел свое имя: «Геннадий Ларионович».

Она взяла у него блокнот и аккуратно написала: «Здравствуйте! Простите меня, я не догадалась, что вы не слышите». Карина подумала и приписала: «Мне казалось, вы просто меня не замечаете».

Он прочитал и с улыбкой склонил голову над блокнотом.

«А может быть, многого не замечаешь ты сама?»

«Да», — без раздумий согласилась она. Стало стыдно. Из-за вечных обид и привычного ощущения собственной ненужности она ни разу не задумалась, что кому-то может не хватать ее собственного внимания. Пробегала мимо, кидала стандартное: «Здравствуйте» — и неслась дальше, возмущаясь невоспитанностью и равнодушием людей. Оказалось, все не так, как выглядит, и совсем не так, как проще всего подумать.

Карина блуждала взглядом по серым остаткам снега вдоль заборчика, по грязи возле скамейки, по старому пальто сидящего рядом старика, и на душе было тяжело, точно огромный холодный валун навалился.

Геннадий Ларионович написал что-то в блокнотике, передал ей и поднялся.

— Уходите? — спохватилась Карина.

Он кивнул и потихоньку пошел к подъезду, а она открыла блокнот.

«С наступающим, Кариночка», — писал старик.

Домой Карина вернулась в начале шестого. После обеда она включила ноутбук, как всегда, первым делом зашла на сайт дневников, и среди десятка комментариев ей пришло личное сообщение.

Пишет: Black Night

Сегодня в 5 вечера у входа в стеклянный торговый центр.

P.S. Не опаздывай!

Дневник

| Профиль

Карина посмотрела на часы в углу экрана и вскочила со стула. Было ровно 18:18.

«Опоздала», — поняла она, но все равно начала носиться по комнате и одеваться.

— Ты куда, Кариша? — удивилась бабушка, когда увидела, как она остервенело пихает кулак в рукав куртки.

— Мне нужно, я скоро! — прокричала Карина, выбегая за порог.

Она прошпарила по лужам на площади и ни разу не остановилось перевести дыхание, пока не добежала до торгового центра. Повсюду стояли машины, люди неслись в магазины перед праздником, как снежная лавина с горы.

Карина огляделась в поисках кого-то похожего на Black Night. Она не знала, как выглядит Наташа, но с самого первого комментария девчонки почему-то думала, что узнает ее из тысячи.

Сколько ни крутилась на месте, среди десятка лиц не могла найти хотя бы кого-то, отдаленно напоминающего образ, который нарисовало ее воображение.

Карина хотела подойти к входу в торговый комплекс, но одна нога зацепилась за ступеньку, девочка растянулась на лестнице и на животе съехала с покатых ступенек вниз. Носки сапог угодили прямо в лужу, разлившуюся у лестницы, а светло-голубые перчатки, шарф собрали на себя толстый слой грязи.

— Елки зеленые! — воскликнул толстяк, наступив длинноносым ботинком на рукав ее белоснежной куртки. — Аккуратнее же надо!

Карина почувствовала, как кто-то схватил ее за воротник, потянул вверх и поставил на ноги. Она стащила с рук грязные перчатки, поправила съехавшую на глаза шапку и обернулась, чтобы поблагодарить за помощь, но «спасибо» не сорвалось с языка. Перед ней стоял молодой человек и приветливо улыбался.

«Зеленые», — подумала она, зачарованно глядя в его глаза.

— Как ты? — участливо спросила рыжеволосая девушка.

«И у нее зеленые», — с восторгом отметила Карина и разулыбалась. Она точно родственников встретила, такой родной была для нее эта пара. Молодой человек с девушкой весело переглянулись и в один голос сказали:

— С наступающим!

— С наступающим! — как эхо повторила она и, глядя им вслед, прошептала: — Счастья вам!

До нее донеслось, как девушка спросила у друга:

— Помнишь ее?

— Девочка с голубыми волосами из окна, — ответил молодой человек, — конечно, помню.

И они обернулись.

Прежде Карина никогда не сталкивалась с ними вот так — нос к носу. Множество раз видела из окна и могла только представлять, какие они вблизи.

«Хорошие», — решила девочка, продолжая смотреть на стеклянные двери, за которыми скрылась любимая парочка. Ей всегда становилось легко и приятно на душе при виде них, и даже сейчас, грязная, усталая, она шла домой с хорошим настроением. И единственное, что ее огорчало, — это неудавшаяся встреча с Black Night.

«Вряд ли она согласится еще раз со мной встретиться».

Карина не ошиблась на этот счет. Отправленное Наташе письмо с извинениями осталось без ответа. Black Night находилась он-лайн, но ее проигнорировала.

К последнему посту про Галю с Сашей появилось много восторженных комментариев от постоянных читательниц и еще один, от незнакомой ей девочки, но на самую первую запись в дневнике.

Дикая Кошка

Мальвина, я, кажется, догадываюсь, про кого ты пишешь. А эти люди знают о существовании твоего дневника?

Можешь не отвечать!:-) Очень скоро они узнают!!!

Дневник Профиль Цитировать

Карина вспомнила случай в туалете, когда одноклассницы угрожали выбить ей зубы. Стало не по себе. Даже представлять не хотелось, что сделали бы Света с Галей, увидь они этот дневник. Особенно реакция вспыльчивой Решеткиной ее пугала. Оставалось надеяться, что влюбленность в Колотушкина смягчит Галин характер и отвлечет от всего остального.

Дневник Дикой Кошки показался ей смутно знакомым. Когда-то давно она его уже читала.

Карина поискала фотки и на пятой странице наткнулась на две фотографии хозяйки дневника. Ею оказалась девочка из параллельного 9-го «Б», длинноволосая блондинка Катя Лопухова, которая частенько захаживала к ним в класс под видом поболтать с девчонками. На самом же деле Дикая Кошка еще с седьмого класса вздыхала по Игорю Жорову — бессменному отличнику их школы, победителю всевозможных олимпиад и конкурсов.

«Сегодня мы столкнулись в коридоре , — писала в своем дневнике Дикая Кошка. — Он на меня посмотрел! Я думала, скажет «привет», но он, как всегда, прошел мимо».

Девчонка много писала о своей неразделенной любви к Игорю, саму себя убеждала, что пора «забить», грозилась влюбиться в другого… но не проходило трех-четырех дней, как в записях снова начинало фигурировать заветное имя.

Карина некоторое время читала излияния Лопуховой, затем вошла в свой дневник и решительно щелкнула по ссылке «Новая запись».

* * *

На следующий день в школе ничего серьезного не произошло. Люся с Женей прогуляли уроки, Света с Ромой целовались каждую перемену, Галя точно по сценарию бросала на Колотушкина тайные взгляды, а Дикая Кошка к ним в класс так и не зашла.

На улице светило солнце. Лужи покрылись ледяной пленкой, но во всем городе не осталось ни одной снежинки.

Карина шла по сухому асфальту и думала о том, как придет домой, поест и отправится в торговый центр покупать подарки для всей семьи. Ей нравилось ходить в магазин перед самым праздником, несмотря на толчею и километровые очереди. Было интересно наблюдать за людьми, немного взвинченными, усталыми, но счастливыми. Новый год она любила именно за это — за счастье. За его количество и энергию. Глядя на сотни улыбок, казалось, что они-то и зажигают в нужный момент огни на праздничных елках и нет ничего сильнее человеческой радости.

Возле арки Карина остановилась. У окна ее комнаты на нитке развевался листок. Она отошла подальше, чтобы понять, до какого этажа тянется нить, и застыла в изумлении, когда увидела открытую форточку на четвертом этаже. За светлыми занавесками мелькнул силуэт.

«Да кто же там?» — Она подпрыгнула, чтобы лучше рассмотреть, но силуэт притаился и больше не показывался.

«Я ведь своими глазами видела сегодня, как соседка с четвертого села в машину и уехала на работу, — рассуждала Карина, неотрывно следя за окном. — Разве с ней кто-то живет? Если так, то почему этот человек никогда не выходит?»

Она поискала взглядом что-то, чем можно было бы зацепить листок с посланием, и нашла возле сточной трубы чугунную кочергу. После недолгих размахиваний кочергой листок упал ей под ноги.

«Какой солнечный день , — черным маркером писал некто за занавеской, — могли бы вы выйти посидеть на лавочке?»

Карина улыбнулась.

«Вот бы еще знать, кто это предлагает». Она стояла с задранной головой, надеясь, что человек покажется в окне, пока у нее не затекла шея.

«А если позвонить в квартиру? Может…» — додумать она не успела.

— Эй, девчонка! — послышался возмущенный звонкий голосок. — Девчонка! Ты зачем сорвала мой листок?!

Карина повернулась.

В арке стоял ребенок лет пяти-шести, одетый в джинсы, свитерок и клетчатые домашние тапочки. Из-за пышной курчавой шевелюры было непонятно, девочка это или мальчик. Карина вытянула руку с листком, сделала шаг навстречу ребенку, но не успела и рта открыть, как он сиганул в сторону подъезда.

— Подожди! — крикнула Карина, бросаясь в погоню.

Когда она выбежала из арки, ребенок скрылся за дверью.

— Не бойся, — кричала она, вбегая за ним по лестнице.

Маленькие подошвы тапок мелькали у нее перед глазами, а на повороте малыш неожиданно потерял один. Тогда она остановилась, уверенная, что и ребенок теперь убегать не станет, но ошиблась. Он испуганно оглянулся и побежал дальше в одном носке.

Карина схватила тапочек и, перескакивая через ступеньку, достигла четвертого этажа как раз в тот момент, когда ребенок пытался вставить ключ в замочную скважину.

— Подожди! — воскликнула девочка.

Ключи вывалились из маленьких неловких рук. Малыш забился в угол и сверкал на нее из полумрака огромными испуганными глазищами.

Карина наклонилась и пустила к нему по полу тапок.

— Тебе чего? — подозрительно спросил ребенок, не глядя нащупывая ногой тапок и пододвигая его к себе.

— Ты кто?

— Кирюша, — на полном серьезе ответил маленький сосед. Затем быстро нагнулся и схватил ключи.

— А что ты тут делаешь?

Мальчик пожал плечиками.

— Живу. — И чуть осмелев, воскликнул: — А ты мое письмо сорвала!

Карина вынула из кармана помятый листок и протянула малышу.

— Вот, возьми.

Кирюша спрятал руки за спину.

— Не надо, я уж новое сделаю.

Она перечитала еще раз написанное черным маркером и не удержалась от вопроса:

— А зачем? Почему ты мне посылаешь письма?

Сосед нахмурил брови.

— А это не тебе!

— Как?! — растерялась Карина. — Я их уже месяц получаю! — У нее и мысли никогда не возникало, что послания могут быть адресованы не ей.

Мальчик все-таки взял у нее листок и пояснил:

— Это деду Гене от бабы Маши!

— А-а-а, — закивала Карина, — понятно.

Кирюша несмело улыбнулся.

— Ну вот.

— Подожди, — спохватилась она, — как же от бабы Маши, если послания ты отправляешь?!

Малыш покрутил пальцем у виска.

— Ты глупая, что ли?! Дед Гена никогда не влюбится в бабу Машу, если будет знать, что это я ему пишу!

— А ты… ты хочешь, чтобы они влюбились?

Кирюша покачал головой, точно удивляясь ее несообразительности.

— Ну конечно! За дедом Геной нужно ведь ухаживать! А баба Маша не может сама прибить полочки для цветов!

— Да-а-а, — протянула Карина, — это ты здорово придумал.

— А как же! — засмеялся мальчик. — Дед Гена говорит… ну не говорит, конечно, он пишет только, что я умненький. Ты ведь знаешь деда Гену?

— Немножко, — кивнула девочка, ощущая, как по щекам разливается жар.

Вокруг нее столько всего происходило, а она ничегошеньки не замечала. И все думала, почему же вихрь событий не подхватывает ее и не кружит, как других?

«Слепых вихрь обходит стороной — щадит», — поняла Карина, и ей стало обидно, что она все это время, погруженная в себя и занятая только собой, столь многого не замечала.

— А ты на первом этаже живешь, да? — оторвал ее от размышлений Кирюша.

— Ага.

Мальчик позвенел связкой ключей и хитро посмотрел на нее.

— А у меня дома есть «варенка» и целый батон! Ты могла бы зайти ко мне в гости. — Неожиданно глаза мальчика расширились, и он быстро прибавил: — Только если ты не воровка!

Карина поперхнулась.

Кирюша успокоенно махнул рукой и стал открывать двери.

— Это на всякий случай, — пояснил малыш. — Моя Аленка говорит, всегда нужно спрашивать!

Карина вошла в чисто убранную прихожую, сняла куртку и поинтересовалась:

— А Аленка — это кто?

— Моя сестра, — убегая на кухню, крикнул Кирюша. — Иди сюда, варенка у меня тут!

Она прошла в светлую кухню, где посредине находился стеклянный стол, а на нем одиноко стояла банка вареной сгущенки.

— Садись, — выдвинул для нее из-под стола табуретку Кирюша. Сам же вынул из буфета батон и начал старательно намазывать толстым слоем сгущенку на булку.

— А ты давно тут живешь? — осторожно спросила Карина. — Я тебя почему-то раньше тут не видела.

— Я раньше в другом месте жил. С мамой, — подвигая к ней бутерброд, объяснил мальчик.

— Спасибо, — Карина попробовала угощение и благодарно воскликнула: — Вкуснотища!

— Ну и я про то! — обрадовался Кирюша и подвинул к ней еще один бутерброд.

— А ты долго еще будешь гостить у сестры?

— Всегда, — с набитым ртом ответил он.

— А мама?

— Мама уехала к папе.

— Надолго?

Ярко-голубые глаза уставились на нее.

— Навсегда.

— А куда? Далеко?

Мальчик поднял указательный палец.

Карина посмотрела на потолок, куда он показывал, и тогда до нее дошло.

— Прости, — выдохнула она, — я подумала… просто ты сказал уехала… вот я и…

— Конечно, уехала! — Кирюша намазал еще один кусочек булки сгущенкой. — На поезде таком специальном. Только он не по рельсам ходит, как другие, он прямо на небо.

Солнце в этот миг заглянуло в окно, лучи позолотили белоснежные волосы мальчика, и он, морщась от яркого света, весело сказал:

— Вот видишь! Это мама с папой передают мне привет! — Малыш вскочил и отдернул занавеску, чтобы запустить в кухню больше света.

Карина поднялась и тоже подошла к окну. На чистом, по-зимнему холодном небе сиял яркий шар.

— Если светит солнце, — негромко сказал Кирюша, — это значит, что у них там все хорошо.

— А если не светит? — против воли вырвалось у нее.

— Значит, все обычно, — пожал он плечами и со смехом прибавил: — А если гремит гром, ругаются, это наверняка!

Их взгляды встретились, и мальчик, точно оправдываясь, развел руками:

— Взрослых, что ли, не знаешь?!

Глава 8. Стеклянный шар дружбы

Перед вторым уроком, когда возле кабинета алгебры собрались почти все ученики, пришла Катя Лопухова из 9-го «Б». Девчонка приветливо кивнула Свете с Галей, но к ним не подошла, а прямиком направилась к Карине.

Катя остановилась и первым делом выпалила:

— Ничего не говори!

Карина кивнула, она и не собиралась говорить, просто даже не знала, что сказать.

— Спасибо, — прошептала Лопухова, — не представляю, как ты это делаешь, но… — Девчонка сжала кулак и показала ей. — Твой секрет за семью замками. Можешь не бояться!

Одноклассники проводили удивленными взглядами Лопухову, посмеялись, пошептались… и забыли. Начался урок, а за ним еще один.

Карина записывала в тетрадь задачи и примеры, отвечала на вопросы учительницы, но мысли ее витали далеко от школы. Она думала о маленьком одиноком соседе с четвертого этажа, с которым провела вчера много-много часов, а ей показалось, что и часа не прошло. Она не уставала его слушать. Он знал ответы на все вопросы, а проблемам находил самые удивительные решения и говорил обо все так, словно по-другому и быть не могло. За какие-то два месяца этот удивительный мальчик узнал о жильцах дома столько, сколько она не узнала, прожив с ними бок о бок много лет. Свои собственные беды показались ничтожными и глупыми по сравнению с несчастьями жизнелюбивого Кирюши. Она так часто чувствовала себя одинокой в кругу любящей семьи, какой-никакой подружки, любимца Артемона, а заброшенный мальчик, по-настоящему одинокий в пустой квартире, просто не находил времени, чтобы расстраиваться. Он искренне верил, что каждое доброе дело — это уголек в печку особенного поезда, который в конце жизни повезет его к родителям. И чем больше будет этих угольков, тем скорее будет мчаться поезд.

«А мой поезд, похоже, сломается еще до того, как оторвется от земли», — безрадостно размышляла Карина, спускаясь по лестнице.

Уроки закончились, Люся убежала, сегодня ее провожал домой Женя, поэтому можно было не торопиться.

Позади послышался топот, и Карина прижалась к перилам, чтобы пропустить стайку девчонок, но те не пробежали мимо.

— Вот она.

— Это она, да!

— Точно, точно! — зашептали они.

— Тихо вы! — призвала трех подружек к порядку Катя Лопухова и обратилась к Карине: — Пойдем, пожалуйста, с нами.

— А куда? — удивилась Карина, переводя взгляд с подозрительно оглядывающих ее девчонок.

— Тут недалеко. — Катя схватила ее за руку и потянула вниз по лестнице. Три подруги Лопуховой поспешили вслед за ними.

В зале отдыха, в той части школы, где учились начальные классы, Карину усадили на диванчик. Лопухова присела рядом и кивнула на трех девочек.

— Я только девчонкам рассказала и больше никому!

— Это правда, — подтвердила высокая брюнетка, — только нам!

Повисла неловкая пауза.

Девочки переглянулись, Катя сделала подругам знак глазами, мол, говорите, но те затрясли головами. Тогда Лопухова нервно покусала нижнюю губу и, понизив до шепота голос, попросила:

— Слушай, а ты для девчонок могла бы сделать то же самое, что и для меня?

Карина скользнула взглядом по трем подругам Лопуховой, которые то неловко смотрели друг на друга, то по сторонам, точно все происходящее их вовсе не касалось, и пожала плечами.

— Я не знаю…

— Да ты не бойся, они нормальные девчонки, — оживилась Катя, — трепаться не станут! Да, девочки? — строго посмотрела она на подруг.

— Мы никому! — громким шепотом заверила полненькая девочка с длинной рыжей косой.

Молчавшая до этого миниатюрная блондинка с копной курчавых коротких волос громко изумилась:

— А что, правда, что ли, ты можешь… — она замялась, — ну это…

— Нюта-а-а, — рассердилась Лопухова, — я ведь сто раз уже рассказывала… ну что ты, в самом деле!

Нюта с сомнением хмыкнула и поглядела на Карину.

— А как ты это делаешь? Что-то я вообще поверить в такое не могу!

— Да я сама толком не знаю, — смутилась Карина, — как-то само собой получается…

Лопухова отрывисто рассмеялась.

— Да ладно тебе, так уж и не знаешь! Ничего себе, само собой! — Катя подозвала подружек и быстро-быстро зашептала: — Девочки, клянусь сердцем моей бабушки, Игорь на меня и не смотрел толком… ну вы же знаете! А как она написала в своем дневнике: «Позвонит», он хоп и позвонил. Все как она написала, так и было, говорю вам! И номер телефона в нашем журнале посмотрел, и про стенгазету по истории сказал. Все, все сбылось! Я сперва поверить не могла, но у Светки… знаете Светку из 9-го «А»? Она еще с Грачевым Ромкой встречается! Вот у нее тоже все сбылось, только она этого не знает, — Лопухова поднесла указательный палец к носу, — и вы только т-с-с! Никому не говорите!

Все, включая Карину, послушно закивали.

— Значит, сделаешь? — уточнила высокая брюнетка.

— Алка, — рявкнула на подругу Лопухова, — не дави на человека! — И ласково заговорила с Кариной: — Давай, мы сейчас проводим тебя домой, а заодно поболтаем, идет?

По дороге в гардероб девчонки засыпали ее вопросами:

— А тебе нужно что-нибудь этакое о нас знать? — спрашивала рыженькая с косой.

— Я с одиннадцатиклассником хочу встречаться, — втиснулась между Катей и Нютой высокая Алла.

— А мне бы бывшего вернуть, — вздыхала Нюта.

— А мне… мне, — задыхалась от быстрого шага полная девочка, — мне бы просто кого-нибудь. Можно даже по твоему вкусу!

— Мне одиннадцатиклассника, — перебивая всех, снова и снова повторяла Алла.

О таком внимании со стороны девчонок, тем более из параллельного класса, Карина могла только мечтать… но то было раньше. До вчерашнего дня, пока она не осознала, насколько приземлены, эгоистичны ее желания и мечты. Ей хотелось всеобщего внимания, хотелось с кем-то дружить, как с первого класса дружили Света с Галей. Постоянно, каждый день, она ждала, что ее заметят…

Карина всунула руки в рукава поданной девчонками куртки и ощутила, как болезненно сжалось сердце от этого подобострастного внимания. Ей было неприятно и обидно, она сама не понимала отчего, но захотелось вдруг, чтобы они отвязались, не улыбались, не смеялись и не заискивали перед ней.

— Слушай! — громко воскликнула Алла, шлепая ее по плечу. — А как тебя хоть звать-то?

Все посмотрели на всезнающую Катю, а Карина грустно улыбнулась.

Не такой дружбы она ждала и не такого внимания.

* * *

Прошло несколько дней, за которые Карина только и делала, что писала в дневнике о новых подругах. Секрет распространялся со скоростью света, каждый день в школе к ней подходили разные девчонки, а от писем в дневнике ломился почтовый ящик. Всем хотелось, чтобы о них сделали запись, большинству даже никто из мальчишек не нравился толком: кто-то хотел удостовериться в волшебности происходящего, кто-то писал ей от скуки, и лишь единицы действительно были безответно влюблены. Таким она помогала в первую очередь, хоть и ощущала странное чувство неправильности, когда делала очередную запись. Впервые она почувствовала то же самое, когда писала о Люсе с Женей. Ей и тогда казалось, будто она обманывает саму себя. А теперь это чувство накрепко засело в голове и не хотело ее покидать.

— А моя Аленка купила вчера елку, — радостно прыгая возле нее, поделился Кирюша.

Они шли по заснеженной площади в сторону торгового центра. Карина наконец вырвалась за подарками, а маленький сосед шел в магазин за покупками для деда Гены и еще одной соседки, с больными ногами. За последние дни, точно к празднику, выпал снег. Там, где никто не ходил, можно было провалиться по колено.

— Наша елка огро-о-омная, — мальчик развел руки и засмеялся. — А вы уж нарядили свою?

— Да-а. — Карина огорченно пнула снежный ком. Это был первый год, когда она не наряжала со всей семьей елку. С бесконечными письмами, телефонными звонками, она едва могла найти время выспаться. Дедушка даже рассердился и сказал: «В окно этот ноутбук надо выбросить. Чего сидеть за ним часами?!»

— А у вас звезда есть на верхушке? А шарики разноцветные, правда? А ты любишь украшать елку? — засыпал ее вопросами Кирюша.

— В этом году я не наряжала елку, — нехотя признала она, уже наверняка зная, как разочарует такими словами мальчика.

Так и случилось. Кирюша перестал прыгать и остановился как вкопанный.

— Почему?! Ты не любишь Новый год?

— Люблю, очень люблю, просто… — ей было стыдно признаваться, но она все-таки сказала: — У меня не было времени.

Малыш догнал ее и снова запрыгал рядом.

— Я думаю… — прерывисто воскликнул он, — нет ничего важнее, чем нарядить елку!

Она и сама так думала, но отказать кому-то из девочек, которые ждали ее ответа, не могла.

Кирюша нагнулся, слепил снежок и зашвырнул в деревья, подсвеченные зелеными гирляндами.

— Когда наряжаешь елку, ты украшаешь не просто дерево, а свой будущий год! — со знанием дела сказал мальчик. — Чем лучше украсишь елку, тем удачнее и счастливее он будет.

— Откуда ты знаешь?

Кирюша засмеялся.

— Да я сам это придумал, но мне кажется, так и есть. Мы с Аленкой еще не наряжали нашу елку, но она обещала приехать сегодня пораньше с работы, специально, чтобы наш следующий год был самым лучшим!

— Здорово, — улыбнулась Карина.

Он поднял на нее глаза и предложил:

— Приходи сегодня вечером к нам наряжать елку?

— А можно?

Они остановились возле торгового комплекса, и Кирюша неожиданно обнял ее руку.

— Карина, знаешь, сколько у нас игрушек! На много-много счастливых лет хватит! Ты только приходи! Я Аленке про тебя рассказал, и она очень обрадовалась! Сказала, что ты замечательная, и про твою семью много хорошего наговорила! Придешь?

— Приду, — растроганно согласилась она.

Мальчик отступил.

— Только не забудь, — напутствовал он, — елку нарядить должен каждый! Я вот сейчас быстренько в магазин сгоняю и деда Гену поведу к бабе Маше наряжать елку! Аленка мне дала немного денег, я накуплю свечей в виде сердечек таких красных и поставлю на стол к бабе Маше, будет красиво.

— Какой же ты хороший! — не выдержала Карина.

Мальчик беспечно пожал плечами.

— И ты хорошая! — Он махнул на прощание рукой. — Ну, я побежал, дед Гена уже заждался меня!

Карина проводила его взглядом и с легкой улыбкой влилась в толпу спешащих в магазин людей.

Деньги на новогодние подарки она копила всегда с самого лета, чтобы преподнести для каждого дорогого ей человека что-нибудь особенное.

Первым делом Карина отправилась в огромный отдел пижам, подушек, одеял и постельного белья, где выбрала пушистый халат нежного персикового цвета, как раз тот самый, какой маме давно хотелось. Для бабушки она подобрала ортопедическую подушку, чтобы не болела шея после сна. Папе купила шапку с шарфом, а для дедушки выбрала серый шерстяной свитер с горлом, как он любил. После Карина зашла в канцелярский и, пересмотрев с десяток разных блокнотов, остановила выбор на небольшом толстом блокноте в кожаном переплете. К нему она докупила маленький карандаш и ручку.

Карина долго бродила по отделу с бижутерией в поисках подарка для Люси, пока не наткнулась на браслет с блестящими сердечками, ключиками и замочками.

Несмотря на то, что подружка никогда не утруждалась дарить ей что-либо, Карина из года в год покупала Люсе что-нибудь красивое и яркое. Не могла не купить, все-таки они проводили вместе куда больше времени в году, чем ей порой казалось, особенно, когда подружка меняла ее на что-то поинтереснее. Но за последние дни Карина на многие вещи взглянула по-новому, и на дружбу с Люсей в том числе. Может, это была не та дружба, о которой она мечтала, но в ней хотя бы присутствовала честность. Подружка никогда не скрывала, что в ее жизни есть куча других вещей и людей, которые в сто крат важнее их дружбы. В отличие от ее новоявленных подруг, готовых за запись в «волшебном» дневнике подавать ей куртку, Люся общалась с ней, потому что хотела этого. «С тобой хорошо и спокойно, — любила говорить подружка и, подумав, всегда добавляла: — Но бывает, спокойствия совсем не хочется. Людей разве поймешь! Почему они не могут всегда смеяться и им нужно частенько плакать?»

Карина прошла мимо отдела с подарками, но остановилась и с любопытством прислушалась. От прилавка доносились громкие голоса:

— Да чего вам дадут эти сто рублей! — кричала покупательница.

— Простите, я не могу вам уступить, — чуть спокойнее отвечала продавщица. — У нас магазин, а не рынок, где можно торговаться.

— Я вам занесу потом!

— Простите, нет.

— Дайте мне поговорить с администратором! — требовала девочка у прилавка, прижимая к себе большой стеклянный шар, в котором находился черный замок и летали, точно светлячки, зеленые блестки.

Карина, никем не замеченная, вошла в отдел и сделала вид, будто рассматривает развешанные на стене маски. На самом же деле смотрела она на покупательницу у прилавка — черноволосую девочку ее возраста, облаченную во все черное и кожаное. Только длинный шарф, небрежно намотанный на шее, был ярко-кровавого цвета.

В тот день, когда она прибежала к торговому центру на встречу с Black Night, то искала в толпе именно такую девочку. Заметную среди серой массы людей, как яркое пятно на белом листе. Наташа так и не ответила на письмо с извинениями, а потом и вовсе отписалась от ее дневника. Прежде Карина не думала, что за месяц можно так сильно привязаться к виртуальному персонажу, к записям в дневнике, к едким комментариям, к картинке 100 на 100 пикселей. Оказалось, не просто можно, с ней именно это и произошло. Поэтому когда Black Night закрыла от нее свой дневник, было обидно до слез, хотелось написать Наташе что-нибудь, но сформулировать претензии не удалось. Карина не посмела требовать открыть для нее дневник, имея лишь один сомнительный аргумент, что она, видишь ли, полюбила его читать.

— Поставьте, пожалуйста, шар на место, — строго сказала продавщица.

— Не поставлю! — уперлась черноволосая девочка, выуживая из кармана помятую гору денег и вываливая на прилавок. — Вот, берите, а сто рублей я занесу.

— Не получится, — упорствовала женщина, отодвигая кучу смятых бумажек.

— Да ладно вам! — разозлилась девочка. — Новый год ведь, неужели…

— Я позову сейчас охрану! — пригрозила продавщица.

— А я не боюсь, — фыркнула девчонка и демонстративно поставила шар на прилавок. — Черт с вами! — Она оглянулась, скользнула взглядом зеленых глаз по маскам на стене и вышла за дверь.

Карина сама не поняла, как так быстро приняла решение, но еще не стих звон колокольчика над хлопнувшей дверью, а она уже стояла возле двух стеклянных шаров. Рука сама потянулась к мрачному шару с замком, который хотела купить черноволосая девочка, но взгляд прилип к другому — белому шару, с заснеженным домиком, пушистой, наряженной елкой и олененком.

— Хороший выбор, — похвалила продавщица, — вам завернуть?

— Нет! — Карина заплатила, схватила шар и выбежала из магазинчика. Когда она приблизилась к эскалатору, то успела только заметить, как мелькнул внизу возле выхода из торгового центра красный шарф.

На улице уже стемнело, с полными руками сумок Карина сбежала по лестнице и огляделась.

«Упустила», — поняла она, крутясь на месте, в надежде, что где-нибудь замаячит красный шарф.

По дороге до площади Карина все размышляла: «Сколько таких на свете девочек может быть, с черными волосами, черными ногтями, в черной одежде? И почему я решила, что это она? Просто кажется, и все тут… Разве это серьезно?»

Она не раз представляла, когда узнала, что Наташа живет где-то поблизости, как однажды они случайно встретятся. Даже речь для этого случая заготовила, но сейчас почему-то ни слова из нее не помнила.

Карина подняла голову, чтобы полюбоваться на сияющую огнями ель, и увидела впереди девочку в красном шарфе. Та поравнялась с елкой, задрала голову и остановилась, созерцая мерцающую звезду на верхушке.

Карина не решалась сразу подойти и лихорадочно пыталась вспомнить ту самую заготовленную речь.

«А если это не она? — настойчиво шептал внутренний голос. — Вот смеху-то будет…»

Девчонка неожиданно обернулась и в упор посмотрела на нее.

Карина вздрогнула, но ноги, как заколдованные, сами ее повели к ели. На ходу она вытащила из пакета шар и, когда подошла к девочке, протянула его ей со словами:

— Вот, возьми твой шар.

Девчонка отшатнулась и после недолгого разглядывания шара сказала:

— Это не мой.

— Я знаю, — смущенно пробормотала Карина, — я случайно увидела, что тебе не захотели продать шар, и подумала…

— Да, — сморщила нос черноволосая, — только я хотела другой.

— Но этот красивее! — Карина встряхнула шар, и внутри него пошел снег.

— Я не хочу этот, — оттолкнула ее руку девочка, — и не стану за него платить!

— И не нужно, — Карина поставила перед ней шар на снег. — Это подарок.

Черноволосая фыркнула.

— С чего бы это?!

— Просто так… просто… тебя не Наташей, случайно, зовут?

— Нет, — тряхнула волосами девчонка, — с чего ты взяла?

Карина разочарованно вздохнула.

— Значит, я обозналась.

Девочка кивнула на шар.

— Забери!

— Это подарок. С наступающим тебя. — Карина развернулась и зашагала в сторону своего дома. «Дурочка, — ругала она себя, — привязалась непонятно к кому…»

— Эй, постой! — окрикнула ее девчонка. Она подняла шар и прокричала: — Это в дневнике у меня написано Наташа, но это не мое настоящее имя! — Черноволосая приблизилась. — Меня Ингой зовут, и я, кажется, догадалась, кто ты такая!

Какое-то время они молча друг друга разглядывали, потом Инга воскликнула:

— Как ты меня узнала?

Карине не удавалось прогнать улыбку, бестолково расплывшуюся на лице. Хотелось смеяться от радости и от волнения. А вспоминать, что же насочиняла в заготовленной речи, было бесполезно — память окончательно отказала.

— Не знаю, просто догадалась, — призналась она.

— А чего ты улыбаешься? — скривилась девчонка. — Я тебе кажусь смешной?

Карина испуганно затрясла головой.

— Нет же! Просто обрадовалась… ты вовсе не смешная.

Инга недоверчиво сощурилась и приподняла на руке шар.

— Ты себе так подруг покупаешь?

— Нет, — опешила Карина, и до того ей стало обидно от этих презрительно брошенных слов, что к глазам подступили слезы. Она быстро отвернулась и чуть ли не бегом пошла к своему дому.

— Эй, ну ты чего?! — крикнула ей вслед Инга.

Карина не обернулась. Дружить расхотелось, хотелось одного — прибежать домой, к маме с папой, к бабушке, дедушке, Артемону, к тем, кто любил ее, кому не нужно было ничего доказывать и кто никогда бы ее не обидел.

— Да подожди, — догнала ее девчонка. — Ну прости, ладно тебе, я так не думаю…

— А как думаешь? — не сбавляя шага, спросила Карина.

— Это же ты не пришла тогда на встречу! — возмущенно воскликнула Инга. — А я так готовилась, разоделась вся… прождала тебя столько, а ты… Со мной никто так еще не поступал!

— А со мной так все время поступают! — Карина мельком посмотрела на девочку. — И меньше всего мне хотелось поступить так с тобой или еще с кем-то другим. Я не видела твоего письма…

— Прости, — повторила Инга и протянула ей руку: — Давай помогу нести сумки?

Карина замешкалась, но Black Night сама выхватила у нее один мешок и спросила:

— Где ты живешь?

— Я тут, — указала Карина на дом впереди. — А ты?

— Я за стеклянным торговым центром, желтый дом.

— А что тут делаешь? — удивилась Карина.

Девочка долго не отвечала, а когда молчание совсем затянулось, проворчала:

— Ну ты же писала в своем дневнике, типа, снег сияет в разноцветных лучиках елочных огней, гирлянды на деревьях и все такое… вот я и пришла посмотреть. — Инга огляделась. — Довольно симпатично.

Они перешли дорогу, прошли под аркой и остановились возле первого подъезда.

Black Night вернула ей пакет и протянула шар.

— Заберешь?

— Нет, он твой. Может, этот шар не так тебе понравился, как тот, но… — Карина смутилась и чуть тише сказала: — Он куда жизнерадостнее.

— Да, это точно, — усмехнулась Инга, — у меня в комнате он станет единственным светлым предметом. — Девочка нервно поправила шарф. — Ну ладно, ты, наверно, торопишься?

— Я? Нет. Совсем не тороплюсь!

— Да я тоже не очень-то, — призналась Инга.

Они замолчали и уставились друг на друга, пока обеим не стало смешно. Тогда Карина предложила:

— Не хочешь зайти ко мне?

— Так сразу, — с сомнением посмотрела на дверь Black Night, — а что родители твои скажут?

Карина распахнула дверь.

— Пойдем. А что скажут… вот и узнаешь, что!

Дверь открыла мама, а сказала она им не что иное, как мыть руки и садиться за стол.

Ужин прошел оживленно. Инга сперва держалась очень зажато, но когда поняла, что никто не намерен ни о чем расспрашивать, расслабилась и даже рассказала о себе. Что живет вдвоем с мамой в коммунальной квартире, где учится и чем увлекается.

Позже, в комнате, Карина полюбопытствовала:

— А когда ты научилась играть на гитаре?

Black Night подошла к подоконнику и вытащила спрятанный под покрывалом ноутбук.

— Так вот, значит, где ты сочиняешь записи в свой дневник. А гитара… я встречалась год назад с гитаристом, вот и научилась.

— Больше не встречаетесь? — осторожно спросила Карина, жестом приглашая девочку устраиваться поудобнее.

Инга расположилась на подоконнике и нехотя призналась:

— Нет, давно не встречаемся. Я, дурочка, слишком много ему сразу позволила, вот он и бросил меня через неделю.

Карина глянула на ноутбук, но Black Night предупредила ее вопрос и покачала головой.

— Не надо. Может, всяким гламурным цыпочкам, что пишут в твоем дневнике, это и нужно, а мне нет. Я того гитариста больше не люблю и прощать не стану. Он со мной поступил мерзко… такое забывать не нужно. Некоторые прощают, бегают за пацанами, а у меня есть… — Инга задумалась, и Карина подсказала:

— Чувство собственного достоинства.

— Ага, — улыбнулась Black Night, — оно.

Карина проследила взгляд девочки, скользнувший по площади, и только тогда спохватилась.

— Пойдем! — воскликнула она, хватая Ингу за руку и стягивая с подоконника. — Ты просто обязана с ним познакомиться!

— Куда? С кем?

Карина не стала объяснять и лишь загадочно улыбнулась. Когда же Кирюша открыл им дверь, пожалела, что у нее нет с собой фотоаппарата. Очень уж хотелось запечатлеть выражение лица Black Night, после того как мальчик, глядя на нее, вскричал: «Ой, какая черная! Как же мы ее отмоем?!»

В дверях коридора появилась обвешанная гирляндами Алена.

— Проходите, девочки, мы только начали!

Елка оказалась поистине огромной, почти до потолка. Кирюша радостно бегал вокруг и развешивал шарики. Из колонок доносилась негромкая музыка, а в комнате, украшенной всевозможными блестками, витал аромат мандаринов и хвои. Впервые с того дня, как увидела в витрине игрушечную семью за новогодним столом, Карина почувствовала волшебную атмосферу праздника. И ей по-настоящему захотелось нарядить красавицу елку, руки сами потянулись к раскрытому чемодану с игрушками. Инга вслед за ней на удивление быстро заразилась весельем маленького Кирюши и уже спустя полчаса наравне со всеми, ничуть не смущаясь, наряжала елку.

А поздно вечером, прощаясь в коридоре с гостеприимной Аленой, Black Night, глядя на мальчика, старательно поправляющего на елке фонарики, негромко сказала:

— Таких хороших детей просто не бывает! Где вы его взяли?

Алена с любовью посмотрела на брата и усмехнулась.

— С неба, наверно, свалился.

Девочки спустились до первого этажа и у дверей квартиры стали прощаться.

— Давно я так здорово не проводила время! — чистосердечно созналась Инга.

— Я тоже, — Карина достала ключи. — Сейчас вынесу твой шар.

— Не нужно. Я оставлю его у тебя!

— Зачем? — изумилась Карина.

Black Night сбежала по лесенке, но прежде чем выйти из парадной, обернулась и крикнула:

— Чтобы вернуться за ним завтра!

Глава 9. Ключ к сердцу Мальвины

В свете дискотечных огней кружились пары. Рома со Светой танцевали в центре зала, прямо под зеркальным прожектором. Неподалеку расположились Люся с Женей, а в темном неприметном углу Колотушкин обнимал Галю, обладательницу самого красивого платья во всей школе.

Карина неподвижно стояла у стены и наблюдала за парочками, которые создала сама, придумала, точно персонажей для книжки. Здесь была и Лопухова с отличником Игорем, и ее подружки, и подружки подружек с молодыми людьми. Нюта привела своего бывшего из другой школы, Алла заполучила-таки одиннадцатиклассника, даже Валю сегодня не обделили вниманием.

— Никогда не видела столько влюбленных пар, — проходя мимо, негромко поделилась завуч с директором школы.

— И в наше время, Людмила Борисовна, под Новый год случаются чудеса, — ответил директор.

Карина отпила из пластмассового стаканчика лимонад, отставила его на столик и окинула взглядом зал. Из их класса не танцевали только она и облаченный в черный фрак Захар. Выглядел он не лучше и не хуже обычного.

— Слушай, привет! — послышалось позади.

Карина обернулась и увидела перед собой незнакомую девочку на вид класса из восьмого.

— Я тебе писала! — сказала девчонка. — Ты еще запись про меня сделала в своем дневнике, помнишь?

— Нет, — огорченно помотала головой Кариной.

— Да ладно, — махнула рукой девочка. — Обьясни-ка ты лучше, почему не сбылось ничего?! Тот парень на меня и не смотрит даже!

— Я не знаю…

В этот момент с другой стороны подошли еще две девочки.

— Надо поговорить, — с ходу заявили они.

— Говорите, — пожала плечами Карина.

— У нас не сбылось! — зло воскликнула одна из них. — Вот у Шишкиной и Репиной все, как ты написала, а у нас…

— Я не знаю, почему так, я…

— Ты не старалась просто! — возмутилась вторая девчонка.

— Я…

Внезапно рядом оказался Захар и протянул ей руку.

— Карина, можно тебя пригласить?

Она без раздумий приняла приглашение и, извинившись перед девочками, пошла за одноклассником в гущу танцующих.

За весь вечер ее еще никто не приглашал танцевать. Не приглашали ее и в прошлом году на новогодней дискотеке, и два года назад, и три. Ее вообще никогда не приглашали танцевать.

Захар как-то слишком сильно надавил ей на спину, и она чувствовала себя неуютно, но виду не показывала.

Ухо обжег его шепот:

— Я давно понял, что ты осо-о-обенная.

— Спасибо, — смутилась она, откидывая с лица завитые в колечки волосы.

— Да не за что, — он неприятно улыбнулся, — я тут подумал, ты могла бы мне помочь…

— Помочь?

Он перестал двигаться в такт музыке, наступил ей на ногу, но не заметил этого и указал на Свету с Ромой:

— Светка Ромику не подходит, тебе так не кажется?

Карина выдернула ногу из-под его ботинка и сказала жестко и уверенно, как не говорила никогда прежде:

— Мне так не кажется!

— Нет-нет, ты только посмотри на них…

— Смотрю! — Она посмотрела на целующуюся парочку и перевела взгляд на Захара. — Он ведь твой друг. Как ты можешь…

— А друг бывает вдруг, знаешь ли, — засмеялся парень, и кожа на подбородке уродливо собралась гармошкой над воротничком розовой рубашки.

Карина неприязненно отступила, сперва хотела что-то сказать, переубедить, но заметила, как недовольные девочки, у которых «ничего не сбылось», машут ей, и решительно направилась к выходу из зала.

В коридоре ей встретилась Люся. Подружка подняла руку и побренчала подаренным браслетом.

— Ты куда собралась?

— Голова болит, — обманула Карина, — домой пойду.

Люся приобняла ее.

— Дурилка моя! И от чего же тебе так не везет? — Она вздохнула. — Я тут краем уха слышала про девчонку одну, которая якобы может личную жизнь устроить… надо про нее разузнать!

Карина высвободилась из объятий подружки.

— Не надо, вряд ли она сможет мне помочь.

— Думаешь? — сделала большие глаза Люся.

— Знаю.

На улице мела метель. Бледный свет фонарей мягко освещал рыхлую от снега дорогу. Карина медленно обошла школу, она снова думала о любви — главной, жесточайшей соперницы дружбы. Одних любовь украшала, делала сильнее, становилась для них наградой, других озлобляла, превращала в завистливых и слабых. Но все равно каждый если не вслух утверждал, то про себя наверняка надеялся, что, как в лотерее, вытащит призовой билет.

Девочка вышла за ворота школьного двора и побрела между домами, по тихой, безлюдной улочке. Пойти домой она не могла, тогда пришлось бы объяснять, почему ушла с дискотеки раньше: «Что произошло?», «Кто обидел?», а расстраивать родных не хотелось.

Карина тоскливо посмотрела на кружевной подол своего платья и пожалела, что в очередной раз все мамины усилия сделать ее красивой оказались бесполезны. Никто ничего не заметил.

В лицо летела снежная пыль, сухая и ледяная, она ударялась о куртку и точно пудра рассыпалась у ног. Особо сильный порыв ветра подхватил с земли снег, закружил и понес, с каждым мигом разрастаясь и набирая силу. Карина остановилась и прикрыла лицо в ожидании снежного удара. И дождалась, только удар оказался вовсе не снежным, а самым настоящим. Кто-то толкнул ее, да так, что она отлетела на обочину и прямехонько уселась в сугроб. Почти тут же у самого ее носа оказалась чья-то рука. Карина только хотела ухватиться за нее, но появилась еще одна рука. Девочка почувствовала, как ее схватили за плечи, вырвали из сугроба и поставили на ноги.

— Ты-ы-ы! — выдохнула Карина, когда увидела, с кем столкнулась.

Парень бесцеремонно нагнулся и стряхнул с ее коленки и подола снег, затем выпрямился, вынул из уха один наушник и с искренним сожалением произнес:

— Прости, пожалуйста, я тебя не заметил.

Она набрала в легкие воздуху, чтобы наконец сказать ему, что должна была сказать давным-давно, но в горло попал ледяной воздух, и Карина закашлялась. А когда попыталась снова, он вставил обратно в ухо наушник и как ни в чем не бывало пошел дальше.

«Не побегу за ним! — рассвирепела Карина. — Надоел!» Она смотрела ему вслед и злилась до тех пор, пока молодой человек не скрылся за домом, тогда на смену пришло раскаяние. И все-таки пришлось бежать.

Далеко парень уйти не успел, а неожиданно вовсе остановился, но не обернулся — задрал голову и уставился на второй этаж, где в окошке горел свет.

На этот раз он был в расстегнутой куртке и без шапки. Черные, чуть волнистые волосы красиво блестели в серебре снежных пылинок, а глаза вовсе не показались ей волчьими, как в самую первую их встречу. Карина не стала кричать и звать, уже знала — все равно не услышит, поэтому приблизилась к нему и тронула за плечо.

Парень посмотрел на нее, вытащил наушники и с улыбкой спросил:

— А где Артемона потеряла?

— Дома, — удивленно ответила она.

Он не менее удивленно вскинул брови и со смешком сказал:

— Мальвина, что ли?

Карина нахмурилась.

— Откуда ты знаешь?

Парень перестал коситься на окно с маячащим за ним силуэтом и уставился на нее. Какое-то время разглядывал, потом насмешливо обронил:

— Да вроде не дурак, догадался.

— А-а, — обрадовалась Карина, поняв, что он смотрит на ее волосы, — так ты несерьезно!

— А ты что, серьезно?

Она засмеялась, тряхнула головой, вытащила из кармана злосчастный ключ и протянула ему.

— Нет, конечно! Вот, твой ключик нашла!

Парень отреагировал совсем не так, как она ожидала, и начал озираться по сторонам.

— Меня снимает скрытая камера? Это розыгрыш, да?

— Ключ, — возмутилась Карина, — смотри же, твой! У тебя из кармана выпал!

Парень смотрел недоверчиво, поэтому она принялась рассказывать:

— Ты в арке меня еще толкнул недели три назад! Помнишь?

— Ну припоминаю что-то такое.

— А потом мы дорогу переходили, тогда ты ключ-то и выронил! Я бежала-бежала за тобой, до самого твоего дома, кричала-кричала! Ты за площадью живешь.

— Да-да, — закивал он, — за площадью. Помню тебя, так вот кому ты махала, а я-то подумал…

— Ну вот! — с облегчением вздохнула Карина и нетерпеливо встряхнула рукой с ключом. — Разобрались!

— Ага, — шаловливо улыбнулся парень, — только ключ — не мой!

— Ка-ак? Но я же видела…

Он развел руками.

— Честное слово, впервые вижу. — Парень сунул руку в карман и достал связку ключей. — Мои все на месте. — Он не сдержался и захохотал. — Так что, девочка, я не твой Буратино!

— Извини, — Карина обреченно опустила руку и, до боли сжав ключ в ладони, выпустила его. Ключик бесшумно провалился в снег, оставив после себя глубокий след.

Она шла так быстро, как могла, и дом казался каким-то нескончаемым, а взгляд серых глаз нестерпимо жег ей спину.

— Подожди! — раздался внезапно окрик.

Он догнал ее и пошел рядом, а на ее немой вопрос ответил:

— Нам по пути.

Ей почему-то неловко было на него смотреть, хотелось смеяться и плакать, бросало то в жар, то в холод, дыхание сбивалось. В тишине, нарушаемой лишь тихим звоном снежных крупиц, ударявшихся об их куртки, она слышала, как бешено бьется сердце.

— Откуда же ты такая взялась? — весело спросил он.

— Из школы, — голос дрогнул, и Карина спряталась по самый нос в шарф.

— Мило, — улыбнулся парень. — А я в институте учусь.

Они посмотрели друга на друга и одновременно отвели взгляды.

— А почему новогодний вечер в школе так рано закончился?

— Я просто ушла раньше.

— Почему?

Она никогда прежде никому, даже себе, не отвечала так честно:

— Потому что меня никто не замечает и мне себя жаль. А если замечают, то лишь потому что я… — Карина нервно засмеялась, — ты, наверно, не поверишь…

— Может быть… — Он грустно опустил глаза. — Я вообще мало во что верю.

— А в чудеса?

— В них меньше всего.

— Чудеса случаются! Это правда! — заверила его Карина.

Парень усмехнулся.

— Докажешь?

Они прошли мимо школы, и после недолгого молчания она тихо сказала:

— Докажу, но только если ты в кого-нибудь влюблен. Я лишь это умею… скреплять влюбленные сердца.

Она ждала, что он засмеется над ней, съязвит что-нибудь, но парень молча смотрел себе под ноги.

Карина затаила дыхание.

— Я влюблен… — наконец сказал он. — А она уже нет. У нее другой. — Парень вздохнул. — Думаешь, твои чудеса помогут мне забыть, как ее целовал мой лучший друг? Как я день за днем стоял под ее окном…

Карина остановилась возле арки в свой двор.

— Забыть — нет, но чудеса могут тебе ее вернуть, если захочешь. А простить ты должен сам.

Она считала блестящие капельки на его ресницах, а он смотрел на нее тем самым взглядом, который ей так часто приходилось видеть у девочек из школы, и верил, как все — верил в чудо.

— Я бы простил…

Снежная пыль летела в лицо, но Карина не чувствовала ее обжигающего холода и не понимала, отчего векам так тепло, даже горячо. Ей хотелось крикнуть ему, что прощать предательство не обязательно и любовь не всегда изменяет с лучшими друзьями, но девочка не посмела.

— Я пойду, — сказал он, — а тебе — удачи! — Парень помедлил. — Мне кажется, кто-нибудь обязательно тебя заметит… это совсем нетрудно!

Карина не без усилия улыбнулась и быстро, чтобы не передумать, произнесла:

— Она придет к тебе в новогоднюю ночь и за все попросит прощения… тебе останется лишь простить.

Он сделал уже несколько шагов к дороге и обернулся.

— Не верится… но если будет так, я найду тебя, чтобы сказать «спасибо».

«Тогда до встречи», — мысленно пожелала Карина.

Дома никто ни о чем не спросил. Только Артемон бросился к ней, как только она переступила порог комнаты, вилял хвостом и долго лизал ей руки, точно пытался пожалеть.

Чуть позже Карина включила ноутбук. Писем от девочек читать не стала, сразу же вошла в дневник и щелкнула по ссылке «Новая запись» .

«Новогодний подарок», — набрала она заголовок… и задумалась. В глазах все еще мела метель, но холодно по-прежнему не было. Вместо белого листа она видела улыбку и серебристые капельки на черных ресницах.

Он чудесный. Его невозможно не любить.

А она…

За окном мело. Вьюга в бессильной ярости бросалась на стекло, как дикий снежный зверь на клетку, а неудержимые слезы с тихим стуком разбивались о гладкие клавиши.

* * *

За праздничным столом собралась вся семья. Часы показали без двадцати одиннадцать, когда в дверь раздался долгожданный звонок. Карина побежала открывать.

Ингу было не узнать. Куда-то подевалась девочка в черной коже, пугавшая одним своим видом, и ей на смену пришла некто, очень похожая на Белоснежку. Распущенные черные волосы с завитыми кончиками, бело-голубое платье, из косметики лишь немного туши и помада, нежно-розовые ноготки. Подруга протянула ей красный пакет.

— Это типа подарок. С наступающим! Ну и все то, что обычно говорят в таких случаях!

— Какая ты красивая! — восхитилась Карина.

Инга искоса посмотрела на снимавшую пальто маму и шепнула:

— Мама заставила, сказала, если я не оденусь по-человечески, никуда со мной не пойдет.

— Ну-ну, не жалуйся, — пожурила Тамара Александровна, — как встретишь Новый год, так его и проведешь!

Black Night закатила глаза.

— Надеюсь, ты пошутила, мам! Потому что проще убиться, чем провести год в этом убогом платье!

Из комнаты вышел папа и увел Тамару Александровну с собой, предупредив:

— Девочки, садимся за стол. Нужно еще проводить старый год!

Инга кивнула на пакет и точно невзначай заметила:

— Можешь и посмотреть, не обязательно класть под елку!

Карина заглянула в пакет и улыбнулась. Там лежал стеклянный шар, тот самый, который Black Night хотела купить для себя.

— Тоже нормальный шар. Пусть у тебя в комнате будет одна черная вещь! — улыбнулась девочка.

Они прошли в украшенную комнату, где все смотрели телевизор, и уселись за стол. Тамара Александровна принесла с собой огромный торт, облитый шоколадом, пирожные с воздушным кремом, украшенные дольками мандаринов, и какие-то салаты в хрустальных мисках. Чего только не было на столе! Мама готовила целых два дня, чтобы каждый получил на праздник свои любимые блюда.

— Мы, когда с дедом в магазин за маслом ходили, Олежку встретили, — бабушка со значением посмотрела на Карину.

— Да уж, — засмеялся дедушка, — иде-ет, такой весь расфуфы-ыра.

Карина тоже засмеялась. Дед всегда очень похоже пародировал соседа с пятого этажа.

Бабушка отмахнулась.

— Олежка просил поздравить тебя, столько теплых слов сказал…

— Кто это еще такой? — тихо спросила Инга.

— Потом расскажу. — Олега она с того дня, когда упомянула про послания, толком и не видела. Столкнулись несколько раз на лестнице, перекинулись парой фраз, но встречу он больше не назначил. Ей и не хотелось. Слишком уж разными они были.

Старый год проводили спокойно: папа, дедушка и бабушка традиционно смотрели «Иронию судьбы», мамы сдружились на удивление быстро и болтали о кулинарных рецептах, Карина показала подруге альбомы с фотографиями, а сытый Артемон спал, свернувшись клубочком вокруг миски, поставленной в комнате, чтобы он ел со всеми.

На улице грохотали петарды, черное небо разукрашивали шумные фейерверки, с площади доносилась музыка и радостные крики.

Пока торжественно били куранты, Карина смотрела на лица дорогих ей людей и чувствовала себя необыкновенно счастливой. Раньше она иногда представляла, как Люся придет к ней со своей семьей на Новый год, как они обменяются подарками, а потом пойдут на улицу…

Инга поднесла бокал к ее бокалу и легонько прикоснулась. Дзинькнуло стекло, и от этого звука, чистого и хрупкого, у Карины сладостно замерло сердце, а по спине побежали мурашки. Прежде она не знала, какой бывает музыка настоящей дружбы. Потому что много лет искала подругу не там — стучалась в глухую стену, вместо того чтобы где-нибудь найти дверь. Ей было жаль, что прожитые годы оказались отличными от ее фантазий, а мечты словно вошли в один очень узкий коридор и не знали из него выхода.

Обмен подарками, много чудесных пожеланий, теплых улыбок — Новый год начался именно так, как ей всегда хотелось. Пока не произошло непредвиденное.

— Карина у нас очень хорошо учится, — похвалилась мама перед Тамарой Александровной.

— Вот видишь, — посмотрела та на Ингу. — А у тебя одни трояки да замечания! Директриса школы наш телефон наизусть уже знает.

— Подумаешь, — фыркнула Black Night, — я же не виновата, что до меня все докапываются! Чуть что, так сразу Инга виновата! Достали!

— Кариша, — кивнула мама на дверь, — принеси дневник показать.

— Ма-а-ама, — слабо выговорила Карина, в панике заламывая руки.

— Покажи-покажи, — поддержала Тамара Александровна, — не скромничай.

— Я…

— Да покажи ты им этот дневник, не ломайся! — воздела глаза к потолку Инга.

Карина чувствовала, что не в силах встать с места, точно приросла к стулу.

Мама поднялась и с улыбкой сказала:

— Ладно, сиди, сама принесу. — Она ушла, но уже спустя минуту вернулась с дневником в руках и, усаживаясь рядом с Тамарой Александровной, сообщила: — Как-то раз десять пятерок за один день принесла, представляете?

Карина в ужасе следила, как дневник переходит в руки матери Инги, а страницы прошедших недель вытаскивают из-под обложки. Еда в животе медленно начала переворачиваться.

— Смотри, Инга, — продемонстрировала аккуратно заполненный дневник Тамара Александровна дочери, — одни пятерки!

Black Night бросила в рот оливку.

— Меня этим не удивишь! С таким дневником и вспомнить будет нечего! Вот у меня что ни день, то новое замечание. Как книжку можно читать!

— Нашла чем гордиться, — неспешно листая дневник, вздохнула Тамара Александровна.

Карина увидела, как мелькнула красная неделя с замечаниями, и, сама не понимая, что делает, вскочила.

— Ты чего? — удивилась бабушка.

— Я… я… — Карина задохнулась и, шумно ловя ртом воздух, особо тонким голосом простонала: — Давайте танцевать!

Инга засмеялась.

— Шампанское, что ли, в голову ударило?!

Тамара Александровна улыбнулось и уже хотела вложить дневник в протянутые руки Карины, но прежде пролистнула еще пару страниц. Глаза ее изумленно расширились, она захлопнула дневник и с неестественной веселостью заявила:

— Танцы — это хорошая идея.

От облегчения Карина медленно выдохнула. Она так стремилась поскорее схватить дневник, что как только кончики пальцев ухватились за него, потянула на себя и… выронила. Дневник шлепнулся на пол и раскрылся, как назло, именно на той самой неделе, где четверг, пятница и суббота были сплошь исписаны красным убористым текстом. На миг в комнате стало тихо, а потом с улицы донеслось свистящее «пиииуууу» и ракета с грохотом разорвалась на разноцветные огни.

Мама подняла дневник, быстро пробежала глазами текст и посмотрела на Карину.

Инга с любопытством заглянула в дневник. Брови ее медленно стали подниматься.

— Круче только тучи, — обалдело прокомментировала Black Night.

Карина собралась с мыслями и на удивление спокойно произнесла:

— Это все неправда.

— Уверена? — спросила мама.

— Да.

Она и представить не могла, насколько легко будет рассказать правду. Никто и не подумал искать в ее словах подвоха. Папа посмеялся и назвал «циркачкой», бабушка, как всегда, пожалела, дедушка махнул рукой: «Ну куда с такой в бой, заложит первому встречному». А мама огорчилась из-за липовой подписи, но не ругалась, сказала лишь с обидой: «Скрыла, как будто мы монстры какие-то». Татьяна Александровна вовсе не придала значения и вскоре стала рассказывать о каком-то особом сорте помидор, который выращивает летом на шести сотках где-то в Ленобласти.

— А гулять-то пойдем? — подошла к окну Инга.

— Конечно! — встрепенулась Карина. Хотя никто о дневнике уже не вспоминал, ей было не по себе, не терпелось поскорее уйти из комнаты. Поэтому она устремилась в коридор и крикнула на ходу: — Только сперва к соседям сходим!

Они взяли огромный пакет, сложили подарки для Кирюши, Аленки, деда Гены, тети Маши и Олега.

Геннадия Ларионовича дома не оказалось, поэтому девочки сразу отправились на четвертый этаж.

Кириллу они вручили игрушечный арбалет с колчаном стрел на присосках. Мальчик был в восторге и, после того как подарил Карине огромного розового медведя, а Инге преподнес статуэтку ангела, стал собираться с ними на улицу.

Аленка, тетя Маша с Геннадием Ларионовичем тоже оделись и все вместе вышли во двор, где возле елки собрались соседи из их дома.

Карина почувствовала, как ее кто-то тронул за плечо.

Олег широко улыбнулся и в любимом жесте склонил голову.

— С Новым годом!

— И тебя, — она полезла в пакет за подарком, но он ее опередил и первым преподнес небольшую прямоугольную коробку. В ней оказался ежедневник в голубом плюшевом переплете.

— Мне жаль, что мы не виделись последнее время, — с сожалением произнес юноша.

— Да, — смущенно согласилась она.

— Я не очень красиво поступил. — Олег взял ее руку и легонько пожал. — Извини, просто мы…

— Разные, — подсказала Карина и ободряюще улыбнулась: — Не беспокойся.

К ним подошла Инга и с любопытством взяла у нее подарок.

— Одного дневника, я вижу, тебе уже мало, — беззлобно фыркнула подруга, пролистывая белые странички.

Карина пожала плечами.

— Пусть будет.

Black Night заметила Олега и в своей любимой бесцеремонной манере, словно совсем позабыла о новом образе, спросила:

— Надо думать, это он?

Карина представила их.

— Я из Англии недавно приехал, — первым делом, как всегда, объявил Олег.

— Заметно, — окинула его надменным взглядом Инга.

— А вы? — не обратил юноша внимание на ее колкость.

— А мы тут, — продолжала язвить Инга, — родились и выросли в деревеньке Петербург. Ничего особенного, как видите.

Карине стало смешно, но она сдержалась, не хотела обижать Олега, все-таки он ей нравился, было в нем что-то необычайно притягательное и таинственное.

— Фу, какой же он самодовольный, — незаметно для молодого человека шепнула ей на ухо подруга.

— Приятно было познакомиться, — учтиво сказал Олег, — мне нужно отойти, увидимся еще. — Он улыбнулся. В этот миг Карина перехватила резко изменившийся взгляд Black Night и увидела, как румянец залил ее белые щеки.

— Что? — недовольно спросила Инга.

Карина задумчиво посмотрела вслед Олегу и только открыла рот, как подруга неистово замахала на нее.

— Даже не вздумай! Придушу собственными руками!

— Ладно-ладно, я просто… — Откуда ни возьмись к ней подскочил ротвейлер Олега и, чуть не сбив с ног, завилял хвостом-обрубком. Тогда она вынула из пакета ошейник с ультрафиолетовыми шипами, застегнула на мощной шее пса и воскликнула: — Дьявол, где Олег?! Ищи Олега!

Собака сорвалась с места и помчалась искать хозяина, а Инга, точно пробуя на вкус слово, протянула:

— Дьявол… м-м, — взгляд ее подобрел, и она заявила: — А может, он и ничего, Олег этот… из Англии.

— Ага, — согласилась Карина, — кажется, ты ему понравилась.

— Ой, скажешь тоже! — фыркнула Black Night, но тон все равно не получился сердитым, как она ни старалась.

Уж что-что, а произвести впечатление Олег умел.

Народу во дворике набилось столько, что места уже всем не хватало, поэтому многие уходили на площадь. Среди разряженных мальчишек и девчонок Карина заметила Свету. Одноклассница ее тоже увидела и подошла.

— С новым счастьем, — сказала она и посмотрела на Ингу: — Ты не против, мы поговорим?

Black Night недовольно поморщилась, но спорить не стала и пошла к Алене с Кирюшей, которые фотографировались возле елки.

— Я читала твой дневник, — без обиняков сообщила Света.

Повисло томительное молчание, а потом произошло то, чего Карина ожидала меньше всего.

— Ты прости меня за туалет, — сказала Света и, опустив глаза, призналась: — Я думала, ты Ромку хочешь у меня увести, испугалась, перенервничала… понимаешь?

— Да.

Одноклассница вздохнула.

— Я правда очень испугалась. Другие девочки из класса не осмелились бы с ним мутить, потому что вроде как дружат со мной, а ты… ты ни с кем из нас не дружишь, потому можешь поступать, как тебе хочется, вот я и думала… А еще Ромка как-то упоминал, что ты симпатичная, я все это сплюсовала и, конечно, взбесилась.

— Все нормально. Я уже забыла.

— Спасибо, — Света улыбнулась. — А Гале я говорить ничего не буду. Колотушкин славный парень, но если она узнает, что… — девчонка дернула плечом, — гм, как это назвать… твой дар, что ли. Галька такая… она и в нос дать может, не разобравшись. Ты не подумай, она хорошая, вот только… — Одноклассница опустила голову. — У всех у нас свои слабости.

— Кто тут кому в нос собирается дать?! — коршуном появилась Инга.

— Никто, — успокоила ее Карина.

Света кивнула на стоявшего поодаль Рому.

— Я пойду. — Она уже сделала шаг в сторону, но вернулась и с огорчением сказала: — Ты могла бы и не быть такой гордой, ведь можно иногда с нами поболтать в школе, даже если мы тебе особо не интересны. Просто так. Все-таки в одном классе учимся.

Карина лишь кивнула и ошеломленным взглядом проводила одноклассницу.

— Никто тебе не даст в нос. — Инга дружелюбно пихнула ее плечом. — Я тебя защищу. — Девочка помолчала, потом мягче добавила: — Я же говорила, все тебя замечают… но твое собственное молчание можно истолковать по-разному. Может, это ты сама не хочешь общаться, ждешь, чтобы все отвалили?

Карина улыбнулась и в который раз за последние дни подумала: «Все совсем по-другому, чем кажется на первый взгляд».

Самая ожидаемая ночь в году подошла к концу. И как всегда, было немного обидно, что приготовления к празднику многодневны и волнительны, а сам он, точно волшебный, но, увы, краткий сон, который не продлить, сколько глаза ни закрывай.

Карина сидела на подоконнике и смотрела, как постепенно, нехотя пустеет площадь. Родители и бабушка с дедушкой уже спали, и наевшийся до отвала Артемон спал в своей корзинке. Затихли грохоты ракет, не озаряли просветлевшее небо огни фейерверков, то тут, то там погасал свет в окнах домов — город после шумного веселья засыпал. А ей не спалось. В голове бродило столько мыслей. Она очень многого ждала от наступившего года и не хотела засыпать до того, пока не подумает обо всем, что ей казалось важным. Не могла писать об этом в дневник и рассказать никому не могла. Надеялась лишь, что ее мысли в такой особенный день будут хотя бы вполовину такими же волшебными, как записи в дневнике.

Карина сидела, обняв огромного мягкого медведя, и вспоминала все, что произошло с ней за тридцать один день. Улыбалась, иногда тихонько смеялась. А когда глаза уже слипались, она скользнула сонным взглядом по площади и… увидела Его.

Он стоял под ее окном с бенгальским огнем в руке и писал им в воздухе: «Я люблю тебя! Я люблю тебя! Люблю!»

Она прикоснулась ладонью к стеклу, но не ощутила холода, окно показалось мягким и пушистым.

Карина резко проснулась от странного звука. Она открыла глаза и села на кровати. В комнате стоял полумрак. Девочка прислушалась. Сперва было тихо, а потом в окно что-то приглушенно ударилось. Она вскочила, подбежала к подоконнику и увидела на стекле след от снежка, похожий на сердце. Дыхание перехватило. Под окном стоял Он — мальчик из ее сна, и в руке у него догорал бенгальский огонь.

«Может, я не проснулась?» — подумала она и сразу же две ладони приложила к стеклу. Холод электрическим током прошел по рукам до шеи и разлился огнем по всему телу. Она не спала.

У него погас бенгальский огонь, и он зажег новый. Карина напряженно ждала повторения сна, и когда он поднял руку и вывел в воздухе первую букву, ее сердце подскочило высоко-высоко… и, безжизненно упав, застыло.

Это были другие три слова. Он вывел в воздухе искристым огнем: «С Новым годом!»

Эпилог

Собственная роль

Неудачные пары рассыпались одна за другой, как карточные домики. Какое-то время Карина пыталась все исправить, снова и снова делала записи в дневнике, но любовь не подчинялась холодным сердцам. Люся сопротивлялась дольше всех, но в конце концов сама оставила Женю и, кажется, уже нашла новый предмет для обожания. Подружки Лопуховой и подружки их подружек писали гневные письма, обвиняли, требовали…

Black Night на днях удалила свой дневник, и в Сети как-то сразу опустело без нее. Они по-прежнему перезванивались каждый день, встречались, ходили гулять, в кино, друг к другу в гости. На вопрос о виртуальном дневнике Инга ответила: «Мне хорошо тут — в реальности. Он мне больше не нужен».

Света с Ромой все так же были счастливы вместе, и Карина сделала вывод, что настоящим чувствам мелкие ссоры, обиды и всякие Захары не помеха. Теперь она знала наверняка: эти двое помирились бы и без ее помощи. А Решеткина рано или поздно сошлась бы с Колотушкиным, потому что порой очень сильная любовь имеет свойство заражать, как вирус. Кто-то заболевает неизлечимо, кто-то вылечивается. Но, глядя на Галю с Сашей, никто бы не сказал, что им хочется лечиться от своей любви.

Как в природе выживают сильнейшие, так и любовь покровительствовала самым крепким парам.

День святого Валентина выдался в этом году ослепляюще белым. Засахаренные фигуры деревьев уснули под снегом. Бледное солнце холодно смотрело с высокого хрустального неба на парящий над площадью воздушный шарик — красное пятнышко в алебастровой дымке.

Утром в гости зашли Олег с Ингой. У них все получилось само собой, без волшебства, как и хотелось упрямой Black Night. Ребята занесли торт, пообещали вечером прийти пить чай, а сами отправились на какой-то жутко романтичный фильм, который показывали в одном-единственном маленьком кинотеатре во всем городе. Подруга сказала ей по секрету, что «ничего тупее, чем идти на это мыло, и придумать нельзя». Шла она только потому, что Олег изо всех своих английских сил старался быть для нее романтичным. Они прекрасно смотрелись вместе, как черное и белое, — идеально красивая пара. Инга смягчилась, даже ее мама это заметила. Исчезла не знавшая выхода злость, осталась лишь привычка, которая постепенно, с каждым комплиментом Олега, неловким признанием в любви, нежным поцелуем, стиралась с некогда разбитого сердца.

Карина сидела на подоконнике с ноутбуком на коленях, но в монитор не смотрела. Взгляд ее был прикован к детям за окном. Кирюша с маленькой девочкой в рыжей шубке лепили прямо под окнами двух снеговиков. Вместо носа — морковки, глаза — большие пуговицы, руки — ветки, на головах: у одного старая бескозырка, а у второго — напрочь съеденная молью шляпка тети Маши с третьего этажа. Снеговики стояли рядом, их руки-ветви соприкасались, и казалось, что снежные люди — это еще одна влюбленная пара.

Аленка месяц назад вышла замуж за мужчину с чудесной пятилетней дочкой. Теперь они жили вчетвером в квартире, а ближе к лету планировали переехать в частный дом. По рассказам Кирюши, с огромным бассейном, камином и круглым прудиком во дворе.

Своей цели мальчик добился. Геннадий Ларионович прибил тете Маше полочки, а днем они теперь вместе выходили на улицу. Гуляли вокруг площади или сидели во дворе на лавочке, чиркая что-то в блокноте. Им, кажется, было хорошо вместе.

Карина перевела взгляд на экран ноутбука, где в белом прямоугольном окошечке чернел текст, и после томительных раздумий нажала «Опубликовать». Медленно пошла загрузка на отправку… одна палочка, две, три, четыре…

Наконец запись появилась в дневнике:

Невидимка

В театре Жизни роли распределяют сами актеры. Одни выходят на сцену, другие остаются за кулисами — никому не известные и никем не любимые невидимки. Они лишь тени на занавесе, обреченные заучивать чужие реплики в надежде, что когда-нибудь им выпадет шанс сыграть собственную роль.

Она хотела, чтобы ее заметили. Даже волосы выкрасила в голубой цвет. Мечтала дружить с кем-нибудь по-настоящему, мечтала влюбиться. Но ничего не происходило. И она часами сидела в одиночестве и просто смотрела в окно на прохожих, выдумывала, куда они идут, о чем думают, что чувствуют. А еще ей нравилось читать виртуальные дневники, погружаться в жизни других людей, куда ярче и интересней, чем ее собственная. Она примеряла чужие образы и судьбы, точно красивые костюмы, взятые тайком из гримерной. И, глядя в зеркало, бесконечно себя жалела.

Однажды у нее тоже появился виртуальный дневник, но она никак не могла решить, о чем же там написать. Боялась, что с первых строк все догадаются, что она никому не интересна и ее место за кулисами. Было стыдно рассказывать о себе, поэтому она стала писать о других. Писать сценарии к удачным ролям, которые ей самой хотелось сыграть.

И неожиданно все сбылось. Фантазии воплотились в жизнь. Мир точно перевернулся, и на сцену вынесли наконец декорации для ее собственной роли… Необыкновенной, поразительной, самой-самой — всем на зависть. Только на сцену она так и не вышла. А ее тайную мечту день за днем осуществляли другие — неблагодарные герои историй из виртуального дневника. Она же превратилась в голос рассказчика — пусть волшебный, но все за теми же кулисами.

А потом она влюбилась. С первого взгляда. Сердце точно птичка в силки попало. Больше не хотелось бессмысленно учить чужие роли, наблюдать за чьим-то счастьем, когда свое собственное, точно талый снег, утекает сквозь пальцы.

Он любил другую. И был готов простить предательство, лишь бы вернуть любовь.

Она могла ему помочь, как многим другим. Но не сделала этого — просто потому, что эгоистично и безрассудно захотела оставить его себе.

Вы не можете комментировать, т. к. комментарии запрещены автором.

Карина не стала перечитывать запись, свою историю она знала наизусть. Вместо этого девочка зашла в «Настройки» и закрыла дневник ото всех, кого не было в списке постоянных читателей. Затем сменила пароль на длиннющий — из цифр, который никогда не смогла бы запомнить — и вышла с сайта дневников. Навсегда.

Карина выключила ноутбук и поверх экрана посмотрела на сидящего напротив нее юношу.

— Закончила? — с улыбкой спросил он.

— Ага. — Она тоже ему улыбнулась и захлопнула ноутбук.

— Чем займемся в твой профессиональный праздник? — Его взгляд остановился на краю подоконника, где лежал железный ключ.

Карина теснее прижала к себе колени и положила голову на скрещенные руки.

— Мне все равно.

— Можем пойти гулять, в кафешку есть мороженое и даже в кино, как Олег с Ингой, — перечислил он и весело добавил: — Или можем вот так сидеть и смотреть друг на друга целый день!

— Смотреть, — без раздумий выбрала она.

Неожиданно раздался шлепок.

Они одновременно посмотрели в окно. К стеклу прилипла белая стрела на присоске. К пушистому кончику была привязана маленькая «валентинка».

Под окном, возле вылепленных снеговиков, стоял Кирюша с арбалетом в руках.

Карина помахала мальчику.

«Что бы он, интересно, сказал, если бы узнал правду? — подумала она, разглядывая счастливое лицо ребенка. — Все так же утверждал бы, что я хорошая… или ответил бы: «Взрослых не понять»?»

Она выбрала для себя роль и, впервые в жизни ни у кого не спросив позволения, вышла на сцену. Карина украдкой взглянула на железный ключик, преподнесенный ей сегодня в знак любви, и тихонько вздохнула. Она не гордилась тем, что сделала, но и по-другому поступить не могла. Она устала прощать, считаться со всеми и ждать милости сильных. Лицемерно обвинять их в жестокости, а в глубине души восхищаться успехами.

Она забрала себе роль той, что глупо ошиблась на сцене. И не позволила простить неверную девчонку, не оценившую своего счастья.

Сценарии непредсказуемы, никому не известно, кто их пишет и каким будет финал. Но ей выпал шанс сочинить свою жизнь такой, какой пожелает.

Карина взяла ежедневник в плюшевой обложке и открыла на первой странице. Сверху синей ручкой было аккуратно выведено название новой записи:

Долго и счастливо!

Примечания

1

Валькирии (в древнескандинавской мифологии) — воинственные богини-девы, помогающие в битвах героям и уносящие души храбрейших из них на волшебных летающих конях в небесный чертог Валгаллу к своему отцу, главному богу скандинавского пантеона Одину.

2

Принятое в Санкт-Петербурге название водолазки (Примеч. ред.).

3

Аватар или аватара — небольшая картинка, которую ассоциирует с собой пользователь Интернета.

4

Алексей Толстой «Золотой ключик».

5

Эпиграф — запись, которая в дневнике всегда отображается первой.

Content

День святого Валентина
(Сборник)

Елена Нестерина Королева зимнего бала

Глава 1. Девочка в небе

Глава 2. Гоблин-пехотинец

Глава 3. Записка от таинственной личности

Глава 4. Аскетический балахончик

Глава 5. Номеру от номера…

Глава 6. Валькирия и герой криминального мира

Глава 7. Разоблачение обманщицы, или «Покажи карате!»

Глава 8. Бобик сдох…

Глава 9. Помоги мне, святой Валентин!

Глава 10. «Что-то будет!»

Глава 11. Королева темной арки

Глава 12. Зеленый свет в конце тоннеля

Светлана Лубенец День всех влюбленных

Глава 1. Поцелуй меня!

Глава 2. Ничего хорошего в этих поцелуях нет!

Глава 3. От добра добра не ищут

Глава 4. Серая мышь по имени Кэт

Глава 5. В таких делах посредников быть не должно!

Глава 6. Не пропадай, Катя…

Глава 7. Есть ли смысл разевать рот на чужой каравай?

Глава 8. «Другой!.. Нет, никому на свете Не отдала бы сердца я!»

Глава 9. «Наше счастье в твоих руках…»

Глава 10. «Я жду тебя…»

Ирина Молчанова Виртуальный ангел

Пролог Два сердца

Глава 1. Поцелуй с хрюком и прочие неприятности

Глава 2. Снежинка на ниточке

Глава 3. Особенная миссия

Глава 4. Английские манеры самого Дьявола

Глава 5. Вне зоны действия сети

Глава 6. Прогулка под луной

Глава 7. Снежный амур

Глава 8. Стеклянный шар дружбы

Глава 9. Ключ к сердцу Мальвины

Эпилог Собственная роль

Примечания