Виктор Степанычев

Мое имя — Воин

Если спросишь: «Где твой дом?» —

Дома он не назовет.

Если спросишь: «Как зовут?» —

Имени не скажет он.

Словно малое дитя

Плачущее, он в ответ

Не промолвит ничего.

Как ни думай, ни тоскуй,

Но печальная судьба —

Здесь, на этом свете, жить.

Каса Канамура. Японский поэт VIII века.

Часть первая

БОИ БЕЗ ПРАВИЛ

Глава 1

Бегство в никуда

Боль подкралась точно так же, как и вчера, и позавчера, и третьего дня, как подкрадывалась с тех пор, как он помнил себя в этой жизни, — по-предательски незаметно, исподволь и даже ласково.

Вначале кошачьей шерсткой аккуратно и нежно тронув шею, скользнув влажным дуновением ветерка по коже, будто взъерошивая короткие волосы, она вступила в свои права, накатив на затылок тупым онемением, скоро превратившись во всеобъемлющую, пожирающую его сознание пытку.

Он обреченно полез в шуршащий полиэтиленовый пакет, где, кроме литровой бутылки с минералкой и начатого батона, лежали две пластинки анальгина. Одна была нетронутая, а во второй еще покоились в гнездах две таблетки. Помимо наручных часов, этот пакет с нехитрым содержимым был всем имуществом, которым нынешним утром снабдил его дедушка Джамал. Пластиковую бутылку «Нарзана» и хлеб они купили в ларьке рядом со станцией. Анальгином запаслись еще вчера днем в крохотной аптечке в придорожном селе.

Выдавив обе таблетки из облатки на ладонь, он забросил их в рот и, совсем не чувствуя горечи, разгрыз и запил минералкой. На серьезные лекарства у старика денег не водилось, да и какие ему сейчас нужны, ни старик, ни он сам не ведали. Рецепты-то выписывать некому. Помогает анальгин — вот и славно!

Немного запрокинув голову назад — так, ему казалось, боль уходит немного быстрее — и сцепив зубы, чтобы не застонать от разрывающей мозг злобной твари, он застыл, ожидая действия лекарства.

Скамейка пряталась за давно не стриженными кустами в неопрятном пристанционном скверике, и его никто не видел, никто не мешал. Он не стыдился своей слабости, однако и не желал ничьей помощи или сострадания, не хотел привлекать к себе внимания людей. Он оставался один в этом мире, пока чужом и враждебном, и не открывался ему, как и сам мир был для него закрыт и чужд…

Наблюдал за ним, правда, с невысокого пьедестала славный гусарский поручик, воспевший горные вершины, на склоне одной из них и сложивший свою головушку. Но уж этот-то не в счет. Бюст поэта был исполнен в граните, из-за чего и сохранился в целости, избежав участи бронзовых собратьев, почивших усилиями «благодарных» потомков на пунктах приема цветных металлов. Поручик смотрел на него внимательно и грустно, чуть наклонив вперед лобастую голову. Только в уголках его губ таилась всепонимающая и всепрощающая горькая усмешка: «…песнь — все песнь; а жизнь — все жизнь!»

Путешествие длилось уже более десяти дней. Они с дедушкой Джамалом переезжали на перекладных — автобусами, случайными оказиями — из одного селения в другое сначала по Чечне, затем по Ингушетии, уходя все дальше и дальше от негостеприимных кавказских предгорий. Шли и ехали, обходя блокпосты, пока не достигли мест, где издревле терские казаки держали приграничье, которое можно было назвать русским, хотя и это, в общем-то, спорно…

В дороге беглецам давали ночлег, делились едой, однако в глазах людей, их приютивших, невозможно было различить ни радости встречи, ни горечи прощания. Прятались серыми тенями в глубине зрачков опасение и отчужденность, да еще тяжкий груз будничных забот лежал на усталых лицах. И затаенные нотки облегчения чудились в голосах, желавших им счастливого пути.

Десять дней в дороге, а до того столько же, а может, и больше — в темной подвальной комнатке-келье, где только горящий фитилек, плавающий в глиняной плошке с маслом, мерцающим глазом звал его жить. Собственно, и сама жизнь, в которой он сейчас существовал, началась с этого фитилька.

Сначала был непроглядный мрак, в котором он летел и летел, не чувствуя ничего — ни боли, ни ненависти, ни любви, ни страха — ничего, кроме полета. Полета в никуда, в ничто… А потом в темноте возникла серая точка, ставшая робкой искрой.

Искра разгоралась все сильнее и сильнее, пока не превратилась в тонкий язычок пламени. И тогда вместе с этим неярким светом явилась жизнь, и одновременно с ней возникли боль и страдание.

Десять дней он уходил от смерти и еще десять дней бежал от людей. И все для того, чтобы в конце пути остаться одному в грязном привокзальном сквере под пристальным взглядом гранитного поручика — без документов, без денег, без прошлого. У него, правда, было имя, но не его, данное от рождения, а чужое, из новой жизни. Дедушка Джамал назвал его в память своего фронтового друга Петром. Старик сказал, что человек не может жить без имени. Это камень может быть безымянным, дорожная пыль, которую разносит ветер, безымянна, а человек должен носить имя, данное ему Аллахом и людьми.

Дедушка Джамал достал завернутые в платок фотографии и нашел среди них одну потертую и совсем пожелтевшую, на которой запечатлелись обнявшие друг друга за плечи молодые парни с орденами Славы на груди — по два на каждого, донельзя счастливые, победившие в Великой войне. Он так ее и назвал — Великой, опустив остальные уточнения.

Старик ткнул пальцем в смеющегося горбоносого солдатика, у которого пышный чуб выбивался из-под лихо сдвинутой на ухо пилотки, и гордо сообщил, что это он сам, рядовой полковой разведки Второго Украинского фронта. А сержант, сидящий рядом с ним, командир отделения и друг, с которым он прошел, а точнее — прополз на брюхе по снегу и грязи от Вязьмы до самой что ни на есть австрийской Вены. И звали того сержанта Петром.

Белобрысый круглолицый крепыш со старой фотографии ни единой черточкой не походил на темноволосого, с запавшими от боли глазами, гостя. Но дедушка Джамал безапелляционно заявил, что они похожи друг на друга не внешне, а душой и сердцем. И это главное сходство. На фронте сержант Петр Крюков дважды спасал своего товарища, а он спас его внучку через много лет после Великой войны.

Сопротивления не было. Петр — значит, Петр. Своих вариантов все равно никаких. Не было и ассоциаций ни с этим именем, ни с другими. Точно так же, как и рассказ дедушки Джамала не вызывал никаких воспоминаний или эмоций. Единственным связующим звеном между прошлой жизнью и нынешней был адский взрыв в сознании, расцвеченный всеми цветами радуги и жуткой болью. Жестокий удар в затылок, вызвавший мощнейшую вспышку в мозге, словно бы выбросил сгусток энергии и дал импульс на рождение сверхновой звезды. С угасанием прежней жизни на свет появился другой человек, начавший жить заново.

Он не помнил ничего из того, что рассказывал дедушка Джамал. Ни пьяных федералов, приехавших на БТРе и требовавших водки и денег от старика, ни глумления недоумков, увидевших свежее личико младшей внучки старика и немедленно объявивших ее снайпершей, которую они давно ищут. Не помнил и того, откуда он пришел в дом дедушки Джамала, почему встал на пути беспредельщиков.

Слова увещевания не помогли, пьяное сознание солдат их не восприняло. Тогда он вырвал девушку из рук контрактника, тащившего ее на улицу к БТРу, и громко заорал на старлея, попытавшегося перехватить за руку девчонку, испуганной птахой метнувшуюся за дом. А один из них — тот, что стоял за спиной, самый спокойный и упитанный, с улыбкой дауна, страшной гримасой застывшей на лице, перехватив короткий «АКСУ» за ствол, с размаху ударил, приложив кожухом затворной рамы, как обухом топора, к его затылку. По-нашему, по-русски — беспощадно и бессмысленно…

Потом они смотрели на него, безжизненно лежащего в луже крови, растекающейся по плиткам двора. Смотрели, трезвея и мрачнея, пока старший лейтенант, выругавшись длинно, не погнал всех к БТРу. Они уехали, а уже через час вернулись, вероятно, посовещавшись и решив подчистить за собой, убрать свидетелей бесчинства. Но уже не застали никого. Дедушка Джамал предвидел, что может произойти. Если бы их с внучкой и не убили, то обвинили бы в смерти неожиданного защитника.

А тот не был мертвым. Или почти не был. Пульс едва бился, и дыхание едва ощущалось, однако кровь сворачивалась, затягивая рану, оказавшуюся не слишком глубокой.

Наскоро перевязав раненого, дед с внучкой похватали самое необходимое, загрузив нежданного защитника сверху на узлы, брошенные навалом на двухколесную ручную тележку. В наплывших с гор сумерках они перевезли его на другой конец селения и спрятали, укрывшись и сами, у родственников, коих было две трети села. Там в темном подземном тайнике и прожили десять дней, пока он не встал на ноги. А пьяные выродки, не найдя их, поколесили в темноте по селу, выпустили пару очередей в купол мечети и убрались. Хмель выветрился, пыл угас, да и сил, чтобы провести по полной программе зачистку села, маловато было, пятерым не справиться. Соседи передавали, что дня через два опять приезжали, в ворота стучали, да дом как стоял пустой, так пустым и остался.

В себя он пришел на третий день. Огонек коптилки давал мало света. Отблески огня плавали по земляным стенам, извиваясь причудливыми тенями, и пропадали на полу в темноте углов. Как-то сразу, одновременно, пришли и ощущение своего тела, и наплыв жестокой боли, пронзившей затылок. Он застонал, и к его лицу склонилось лицо девушки, почти ребенка, с тонко выписанными чертами. Их глаза, ее немного испуганные и его, усталые и безразличные, встретились.

— Сейчас, сейчас… — быстро проговорила девушка и исчезла.

Скрипнула дверь где-то у его ног, взметнув по стенам тени от всполошившегося язычка пламени. Стало совсем тихо, лишь слышалось частое потрескивание горящего фитилька. Потом он различил шаги — небыстрые и шаркающие. Скрип петель; к нему наклонился старик с морщинистым лицом, в высокой папахе.

— Живой, джигит? — спросил он и сам же ответил на свой вопрос: — Живой!

— Пить… — с трудом выдавил из себя лежащий.

— Сейчас мы тебя напоим, перевяжем, — кивнул ему старик. — Что у тебя болит?

— Голова… Сильно… — слабея с каждым произнесенным словом, прошептал раненый.

— Да, конечно, — подтвердил старик. — Голова… Несколько глотков воды прибавили сил.

— Где я? Кто вы? — спросил он и неожиданно для себя добавил: — Кто я?..

Старик качнул головой, словно утверждая его вопросы:

— Меня зовут Джамал. Дедушка Джамал. Это моя внучка Лайла. Ты ее спас от федералов, — он повел подбородком влево, где в темноте за его спиной расплывчатым пятном виднелось лицо девушки. — А кто ты, наверное, лучше знать тебе самому.

Лежащий задумался, пытаясь ответить на этот вопрос в первую очередь себе.

— Я не знаю, кто я такой, — после долгой паузы произнес он. — Я не могу вспомнить…

— Но нас-то ты помнишь? Помнишь, что произошло, когда тебя ранили? — с надеждой произнес старик.

Он нахмурил лоб, и это движение кожи отозвалось очередным накатом боли.

— Что произошло?.. Не помню… Совсем ничего не помню!

Через неделю, когда раненому стало лучше, дедушка Джамал сказал, что надо уходить и он выведет его в безопасное место. Кто он такой, откуда и зачем явился, так и оставалось загадкой. Документы отсутствовали, как и вообще не было ничего — вещей или предметов, кроме наручных японских часов «Сейко». Ничто не указывало на принадлежность его к кому или чему-либо. Карманы камуфлированных брюк и куртки были до неприличия пусты. Сам же коричнево-зеленый камуфляж никак не мог определить статус ни военного, ни гражданского. Кто нынче не таскает на работу, на охоту, да и просто так ставшую расхожей в России дешевую и немаркированную одежку? И генералы, и боевики, и бомжи — все в ней.

А раз нет документов, то и находиться в предгорной, вечно беспокойной местности Чечни было опасно со всех сторон.

И федералам ты чужой — без имени и прошлого, и чеченцам не свой, неизвестно откуда и зачем явившийся. Найдут военные или милиционеры, заберут в фильтрационный лагерь, где потом и концов не сыщешь. Опять же, спустятся с гор джигиты — те, что приходят ночами, и, не разобравшись, с собой уведут. А у них суд короткий, без адвокатов — все Вышинские. Тем более что не вайнах этот человек. Язык вроде знает, но по говору слышно, что не родной он ему. А русский ли — кто разберет? Однако Россия принимает всех. Велика она, а Чечня мала, ох как мала, особенно для чужих.

Так рассудил старый полковой разведчик и стал собираться в дальний путь. Да какие там сборы — только подпоясаться!

Прощаясь, старик тяжело вылез из старенького «Москвича», на котором племянник дальнего родственника довез их до конечной точки маршрута, куда они стремились. Раньше к «железке» выходить было опасно — все станции охраняли усиленные патрули федералов и местной милиции, контролируя движение составов в Чечню и обратно, а здесь особая зона кончалась и в каждом проезжем и проходящем боевика не подозревали.

Опершись на длинный сучковатый посох, дедушка Джамал грустно напутствовал его:

— Я сделал все, что смог. Здесь тебя не станут убивать, не пытаясь разобраться, кто ты такой. Наверное, ты чем-то сильно прогневал Аллаха, что он лишил тебя памяти. Постарайся вымолить у него прощение. Как это сделать — словами или делами, — не знает и не объяснит никто. Только сердце сможет тебе подсказать, как свершить то, что вернет тебе облик живого человека. Того, у кого есть прошлое, а значит, появится и будущее. Пока ты неживой, как облако, плывущее над землей без смысла и направления, куда его погонит капризный ветер. Найди свое имя, обрети душу. А как найдешь себя и если захочешь, приезжай в гости. Я всегда буду рад видеть тебя. Счастья тебе, сынок!

Воспоминания, словно помогая лекарству, притупили боль, которая медленно, шаг за шагом, уходила, чтобы через некоторое время вернуться вновь. Правда, промежутки между ее приливами с каждым днем не очень заметно, но увеличивались. Если вначале, в первые дни после ранения, боль исчезала, чтобы возвратиться через несколько минут, сейчас проходил час, два, а когда и больше, прежде чем он начинал ощущать первые нежные кошачьи прикосновения, мягко возвещающие о последующих мучениях.

Физическая боль доставляла сильные муки, однако со временем он как бы и привык к ее неизбежности, научился справляться с ней. Не меньшие, а может быть, и большие мучения причиняла потеря памяти. Теперь он даже знал, как называется это состояние. Амнезия — так определила отсутствие в сознании воспоминаний о своем прошлом хозяйка дома, у которой они останавливались на ночь с дедушкой Джамал ом, работающая медсестрой в местной больнице. Этот медицинский термин совсем не удивил его. Женщина произнесла название недуга, и он согласно кивнул: да, амнезия. Как-то сразу пришло на язык и дополнение к термину: «ретроградная». Он знал это слово, это понятие, как и многие другие. Нужно было просто напомнить ему, иногда лишь малым штрихом, намеком, и они всплывали, пробуждались в спящей памяти.

Не просыпались, не хотели просыпаться только воспоминания о нем самом, не прорываясь ни единой черточкой, ни единым образом, ни единой самой ничтожной микрочастицей памяти. Словно жесточайшее табу было наложено на его прошлое, и, главное, отсутствовал ключ, чтобы снять это заклятье. Та женщина, медсестра, сказала, что память к нему может, в принципе, вернуться, если он перенесет какой-то стресс или что-то неожиданное напомнит о прошлом, всколыхнет глубинные слои его мозга, но она не специалист и не может ничего ни посоветовать, ни подсказать.

Он и сам чувствовал, будто какая-то вязкая темная стена выросла между его прошлым и настоящим. И он пытается раздвинуть ее, разорвать и шагнуть вперед, но стена не пускает, обволакивая мозг и тело липкой и тягучей массой. Попытки пробиться через это препятствие приносили намного большие мучения, чем циклично приходящая и ставшая почти привычной боль. Эти попытки напрочь отнимали силы и энергию, повергая его в беспомощное состояние, длившееся краткое мгновение, но делавшее совершенно беззащитным и слабым.

Глава 2

Перед дальней дорогой

Боль почти ушла. Он опустил закинутую голову и открыл глаза. Ничего не изменилось — поручик так же задумчиво смотрел на него, а может — сквозь него. Пыльные, немного приувядшие от жары кусты более открывали, чем скрывали мусор давно не убиравшегося скверика. И вообще, он только обратил внимание, что все окружающее, все предметы были окрашены скорее различными оттенками холодного серого цвета, чем присущими им по существу цветами радуги. Кусты казались серо-зелеными, бюст поэта — светло-серым, скамейка — серо-голубой, мелкий гравий под ногами отливал темно-серым; даже пластиковый пакет с нехитрым содержимым — и тот был серебристо-стального цвета. Весь мир вокруг был серым — как и его существование в этом мире… А присно, а во веки веков для него что-нибудь изменится?!

Вернулись и звуки. Совсем рядом с крохотной пристанционной площадью, размером со штрафную площадку футбольного поля, послышались стук закрываемых дверей автомобиля, голоса и быстрые, почти бег, шаги. Через кусты в сквер заскочили двое парней лет по двадцать пять, обычной усредненно-славянской и среднестатистической наружности. Один был в черных джинсах и светлой рубашке со спортивной сумкой, второй, как и он сам, — в коричнево-зеленом камуфляже.

Лица прибывших не светились покоем, а выглядели очень даже встревоженными. Они усердно повертели головами, осматриваясь, и, похоже, окрестный ландшафт оптимизма им не прибавил. Человек, спокойно сидевший сбоку на лавочке, их не беспокоил. Взгляды парней мельком пробежали по нему и стали высматривать чего-то более интересное.

Они негромко перебросились несколькими фразами. Обрывки их разговора донеслись до сидящего:

— …Дорога-то на станцию одна… оторвались максимум минут на пять…

За кустами на пристанционной площади послышался резкий скрип тормозов. Парни повернули головы в ту сторону, вглядываясь сквозь ветки, и единым выдохом обреченно произнесли:

— Они!..

Видимо, кто-то гнался за этими ребятами, и фора была совсем не пятиминутной. Парни затравленно огляделись по сторонам, посмотрели друг на друга и кинулись к дальним кустам. Помимо этого вовсе ненадежного укрытия, деваться им было некуда. Сразу за кустами вздымалась высокая глухая стена какого-то станционного здания, справа скверик граничил с дорогой, а слева — с перроном. И левый и правый фланги прекрасно просматривались с привокзальной площади, куда уже прибыли их преследователи. Парни с разбегу вломились в кусты и залегли.

До скамьи донесся отчаянный шепот:

— Мужик, не выдавай, где мы! А то эти зверюги нас точно замочат! Христом Богом просим, не выдавай!

Петр пожал плечами — не выдавать значит не выдавать. Да, собственно, этого и не требовалось. Только незрячий да совсем уж бестолковый не заметил бы затылки и зады парней, по-страусиному торчащие за редкими кустами.

В сквер влетели три гуманоида и с ходу, с азартом охотников, обложивших дичь, кинулись к сидящему на скамейке. Подошвы обуви от торможения едва не задымились, когда ребята на бегу разобрались, что это вовсе не искомый объект. Их физиономии от огорчения изрядно вытянулись. Густая порция донельзя идиоматических и труднопроизносимых в приличном обществе предложений, выражавших искреннее сожаление по поводу произошедшей ошибки, вырвалась одновременно из трех глоток. Вновь прибывшие, несмотря на различия в росте, объемах, цвете глаз и волос, были схожи друг с другом и с известным типажом: накачанные, коротко стриженные — эдакие стандартные «быки».

Внимание их в первые секунды, естественно, было приковано к единственному находящемуся в зоне обзора индивидууму, поэтому парни в кустах с ходу обнаружены не были. Один, коренастый, без разговоров сгреб сидящего на скамейке за ворот куртки:

— Ты, придурок, видел здесь двух парней? Они, козлы, сюда пару минут назад рванули.

— Козлов не видел, — честно проинформировал Петр и повел плечами, пытаясь освободиться от хватки.

— Я тебя еще раз спрашиваю! Последний! — яростно взревел коренастый. — Отвечай, а то урою, падла! Таксист сказал, что они в сквер погнали. Видел или нет?

— Что ты с ним базаришь? — вмешался в беседу еще один и взял с лавочки пустую обертку от анальгина. — Кент явно не врубается. Глянь, он же на «колесах» сидит.

— А мне по хрену, на чем он, на колесах или на лыжах. Куда делись эти козлы? Отвечай, урод!

Цепкие пальцы, отпустив ворот куртки, перехватили сидящего за шею и сильно сдавили ее. Неожиданно третий из компании, видимо, самый наблюдательный, издал торжествующий крик, показывая пальцем на дальние кусты:

— Вон они, суки!!!

Может быть, если бы это произошло парой секунд раньше, все сложилось бы иначе, однако что случилось, то и случилось…

Радостный возглас смешался с одновременно прозвучавшим отчаянным воплем боли. Все удивленно обернулись на крик. Коренастый стоял на коленях у лавочки и громко вопил. Пальцы незнакомца, стальной хваткой перехватившие его руку на излом в запястье, в истовом поклоне гнули парня к земле.

Стоящий рядом «номер второй», специалист по «колесам», некоторое время пребывал в крайнем изумлении от совершавшегося безобразия. Наконец опомнившись, он энергично размахнулся нижней конечностью с целью решительно покарать обидчика своего товарища, по виду — явного лоха. К его крайнему изумлению, привычная к таким делам нога не достигла цели. Она почему-то пошла, влекомая чужой голенью, по совершенно неправильной траектории, задираясь круто вверх. В полном соответствии с разделами физики, в которых изучается понятие инерции, «номер второй» со всего размаха плюхнулся спиной на гравий рядышком с корчащимся от боли другом. Еще он успел разглядеть, как нога незнакомца пяткой, а точнее — рифленым каблуком армейского ботинка, аккуратно опустилась на его грудь, после чего жесточайший спазм до темноты в глазах перехватил дыхание.

Не только застывший в граните поручик наблюдал за полем битвы. Хотя какая там битва — два квадратных метра перед лавочкой, с которой победитель подняться так и не соизволил. Так, чуть-чуть, будто нехотя, передвинулся по ней да ногой махнул… Трое не менее, чем поручик, застывших и еще более оторопелых зрителей изумленно разглядывали картину. Двое — привстав на четвереньки за кустами, да еще один — самый наблюдательный из троицы и единственный из них неповерженный. Те, что за кустами, опомнились первыми. Увидев, что перевес благодаря нежданной помощи человека с лавочки на их стороне, они резво выломились через пыльные зеленые насаждения и кинулись к стоящему в нерешительности «быку».

Очумелый от случившегося парень все же сумел принять верное решение. Он поспешно ретировался из скверика, более чем энергично рванув на привокзальную площадь. Громко взревел двигатель, противно завизжала резина покрышек резко взявшей с места машины:

— Ушел, гад, — разочарованно-вдохновленно доложил тот, что был в камуфляже. — Немного не достали. А то бы мы… А как ты, мужик, их положил классно!

Второй, не говоря ни слова, подошел к глухо стонавшему от боли в вывернутом запястье коренастому и резким ударом в основание шеи поверг того в бессознательное состояние. Потом охлопал его, обыскивая, и, задрав сзади кожаную жилетку, вытянул из-за пояса пистолет.

«Тульский Токарева», «ТТ», — бессознательно и автоматически точно определил про себя тип оружия Петр. Он разжал пальцы, и коренастый, уже безвольно осевший всем телом на колени и поддерживаемый лишь его рукой, плюхнулся боком на гравий рядом с корчащимся в спазме товарищем.

— Линяем отсюда шустрее, — деловито сказал парень в джинсах, засовывая пистолет в сумку. — У нас в запасе максимум минут пятнадцать, чтобы убраться. Этот, что ушел на джипере, вряд ли сунется назад, а вот подмогу запросто вызовет. У этих ребятишек в округе все повязано. Даже если он без мобильника, позвонит или с заправки, или с поста от ментов. Это если они с ментами не в одной связке, а то и с ними может вернуться. В общем, берем мотор и дуем на трассу — там повоют еще до гаишного поста есть, думаю, успеем проскочить. А на трассе остановим попутку, и только они нас и видели… Все, погнали!

Свой монолог он произносил громко и внятно, кидая косые взгляды на страдающего от удушья парня. Тот, что в камуфляже, изумленно смотрел на товарища и уже было открыл рот, видимо, чтобы спросить о чем-то, но его товарищ, сделав зверское лицо, погрозил кулаком. Вопроса не последовало.

— Уходим! — махнув головой на выход из скверика, сказал он. — Слышишь, мужик, валим быстрее! Поднимайся, надо когти рвать! — эмоционально повторил он, глядя на человека, все так же спокойно сидящего на лавочке.

Тот безразлично пожал плечами, встал, подхватил свой пакет и двинулся следом за парнями. Они остановились у ступенек, ведущих на площадь, и тот, что в джинсах, взявший на себя роль лидера, шепотом дал указание:

— Никакого мотора не берем. Это я сказал, чтобы слышал астматик. Пускай нас ищут на трассе. Через три минуты должна подойти электричка — я глянул расписание, когда вылезал из такси. Садимся на нее и жмем до Минвод. Тебя как зовут, земеля? — обратился он к нежданному избавителю.

— Петр, — коротко сообщил тот. Альтернативы имени, данному дедушкой Джамалом, не было.

— Я Сергей, а он Санька, — представился парень и деловито констатировал: — В общем, тебе тоже деваться некуда. Останешься — замочат… Давай с нами в электричку, а там разберемся, что делать. Вон она уже на подходе, свистит на входной стрелке. Расходимся, чтобы нас вместе не видели, садимся в разные вагоны. А как немного отъедем от станции, встретимся в третьем от электровоза. Ходу, мужики!

Сбили они со следа преследователей или и не было за ними погони, можно было лишь гадать. Первые остановки ребята напряженно вглядывались в окна, ожидая увидеть на перроне встречающих братков, но чем дальше, тем спокойнее становились их лица. И головами уже не так крутили, осматривая очередную станцию, и Сергей уже не лез в сумку и не цеплялся за рубчатую рукоять «тэтэшки». До Минеральных Вод они добрались без происшествий и накладок, если не считать появления в вагоне хмурого контролера, которому безропотно заплатили штраф за безбилетный проезд. Сдались без боя: виноваты, дяденька, не успели взять билет, что, в принципе, было чистой правдой.

В Минводах, когда страх от погони отхлынул окончательно, Серега с Санькой, взяв последнему билет на поезд, потащили Петра в привокзальный ресторан. А там, после третьей рюмки — он-то сам не пил, а только пригубливал, зато ребята опрокидывали по полной, — рассказали, в какую историю влипли. Собственно, и не влипли, а попали в отработанную схему.

Они оба служили солдатами-контрактниками в Чечне. Когда уволились, им, как и многим другим, не заплатили «боевые», деньги, что положено начислять за участие в боевых операциях и рейдах. Подали в суд, выиграли, и им по исполнительным листам выплатили полагающиеся суммы. Худо-бедно, а вышло почти по двести тысяч на каждого. А дальше все просто. Кто-то из финансистов части стуканул, когда они деньги получали, а может, и не финансисты — мало ли кто мог знать об этом и в доле состоять? Видно, отлажена была схема проводов. «Богатеньких Буратино» уже ждали около проходной ребятишки на «Ниссане». Выручил прапорщик знакомый, дежурный по КПП. Подмигнул незаметно и глаза многозначительно скосил на джипер.

Поняли Серега с Санькой, что ситуация пиковая, наслышаны были о таких делах. Рванули назад, выбрались через хоздвор части и поймали машину. Но те ребята тоже не были лыком шиты. Просчитали пацанов и кинулись в погоню. Вот и достали их в скверике с бюстом поручика. Если бы не помощь Петра, кранты. Лишились бы они в лучшем случае денежек, риском и кровью заработанных, а при худом раскладе — так и лишние отверстия в черепушках могли приобрести — зря, что ли, «ТТ» за поясом тот парнишка таскал.

Вот такая история случилась. Кабы из ряда вон выходящая, так нет же, вполне обыденная в нашем Отечестве. И не за такие деньги нынче жмуров кладут.

О себе Петр не распространялся. Сказал только, что после травмы частично потерял память, сейчас лечится, пытаясь восстановить ее. Он помнил слова старого Джамала: «Не надо чужим рассказывать о своем горе, пытаясь вызвать интерес или сочувствие. Тебе от этого лучше не станет, а они могут почувствовать себя обязанными и возненавидеть…»

Ребята чуточку насупились, сопереживая, но ненадолго — не в том возрасте были, чтобы жалость задерживалась в их сердцах, да и застолье не располагало к унынию. Пошли дальше под водочку взахлеб воспоминания о службе, о былом житье-бытье на неспокойной земле горской, на чеченской войне…

На второй бутылке общение перешло в братание. Санька уже не ехал домой на курьерском, а двигался в гости к Сереге, который был почти что местным, жил в ста сорока километрах от Минеральных Вод. Через официанта они застолбили таксиста, который согласился за штуку целковых довезти ребят до Светлограда. Эта инициатива, надо думать, и избавила их от неприятностей, что имели облик местных правоохранителей. Два патрульных милиционера дозором, как тот батька Черномор со товарищи, пару раз заглядывали в ресторан, останавливая плотоядные взоры на разгулявшейся компании.

На третьем заходе у них случился диалог с водителем, уже получившим задаток и смирно ожидавшим у входа. Патрульные нахмурились несколько, однако перебивать клиентов не стали. Видимо, рвать кусок из чужого горла здесь было не принято, а может, и имели они с таксеров на кусочек черного хлебушка с маслицем. Куда тут денешься — интеграция мелкого бизнеса, корпоративные опять же интересы…

Когда Санька «после литры выпитой» совсем скис, Серега, еще не совсем потерявший ориентацию, дал команду на отчаливание из гостеприимной ресторации на историческую светлоградскую родину. Петр, хотя ребята во время распития упорно приглашали его с собой, от поездки отказался. Он не знал, что ему делать и куда идти после расставания с друзьями-однополчанами, однако «продолжения банкета» не хотел, не лежала к этому душа.

Они с Серегой подхватили разомлевшего, едва державшегося на ногах Саньку и повели к такси. У машины произошли, как и положено, клятвы в вечной дружбе, объятия и попытки лобзаний. Серега, более стойкий и еще мыслящий, сунул Петру в карман какие-то деньги, а попытавшийся соображать Санька нацарапал на фотографии, вытащенной из сумки, совершенно неразборчивым почерком адрес и строго приказал приезжать в гости. Он отдал фото Петру и, исчерпав последние силы, упал ничком на заднее сиденье «Волги», мгновенно вырубившись, но сохранив на лице счастливую улыбку.

На фотографии на фоне совсем близких гор с заснеженными пиками были сняты несколько человек в полной боевой форме — в касках, в бронежилетах, с оружием. Вот Санька стоит, а вот — Сергей…

Такси отчалило, оставив Петра в одиночестве у вокзала.

— Гражданин! Предъявите, пожалуйста, ваши документы, — неожиданно прозвучало за его спиной.

Он обернулся и оказался лицом к лицу с милиционерами, теми, кто давеча высматривал их в ресторане. Старший сержант — старший и по званию, и по возрасту, пытливо разглядывал Петра. Второй был совсем молоденьким, в еще не обмявшейся форме.

— Предъявите документы, — повторил старший наряда. — Что вы делаете на вокзале?

— Провожал ребят домой, — пожал плечами Петр.

— Да уж видели мы, как провожали… — скептически хмыкнул милиционер. — А сами куда направляетесь? Еще и в нетрезвом состоянии?

— Да я не пил, только пригубливал. Ребята, вот те от души расстарались.

Сержант и сам понял, что от клиента хоть и тянет водочкой, но к категории пьяных его не отнесешь. Однако сдаваться так с ходу правоохранитель не привык:

— А документы ваши? А что у вас в сумке?

Петр распахнул пакет и показал все тот же начатый батон и бутылку «Нарзана».

— Понятно, — качнул подбородком несколько расстроившийся сержант и, внимательно присмотревшись, потянул из рук Петра бумажку, которую ему вместе с фотографией вручил пьяный Санька.

— Вы едете куда-то? — развертывая ее, спросил милиционер.

Петр промолчал, разглядев в его руках билет на поезд, который они перед походом в ресторан купили Саньке. Сержант внимательно прочитал, что в нем написано, кинул взгляд на часы, и его брови полезли вверх.

— Гражданин, вы о чем думаете? До отхода поезда осталось две минуты, а вы и в ус не дуете.

Похоже, общественное в душе сержанта взяло верх над личными мотивами. Да, собственно, и особого толку от этого типа не предвиделось. В вытрезвитель с легким запахом не отправишь, ведет себя спокойно, видимо, никакой вины за собой не чувствуя. Опять же прибытку от него, а глаз у сержанта был наметан, не намечалось. А тут и билет в наличии, по вокзалу шляться не будет, и, хоть это в обязанности не входило, заботу можно проявить о рядовом гражданине. Молодой, опять же, рядом, уму-разуму набирается. Пусть видит в наставнике не только строгость, но и справедливость. Что там у нас на эмблеме — не один меч, но и щит присутствует?

— Ну-ка, гражданин, дуйте срочно на перрон. Вагон у вас четвертый, нумерация с головы поезда, это, значит, в ту сторону шагать. Вон уже и по громкоговорящей объявляют, что новокузнецкий через минуту отходит. Поспешайте, а то от поезда отстанете. Коляня, проводи-ка товарища.

Петр, сопровождаемый молодым милиционером, послушно и поспешно двинулся в указанном сержантом направлении. Вот и до вагона под номером четыре с белой табличкой на боку «Кисловодск — Новокузнецк» добрались. Проводник уже в тамбур залез, к отправлению готовится.

Мельком глянув в билет, проводник кивнул Петру головой:

— Заходите, ваше место сорок пятое, нижнее, боковое.

Он успел только зайти в вагон, как поезд мягко качнулся и неспешно поплыл от вокзала.

Глава 3

От перрона до «Анапы»

В вагоне не было ни душно, ни людно. Сентябрь ладно поддавал через щели свежий воздух, а народ то прибывал, потихоньку наполняя отсеки и тамбуры, то как-то разом освобождал места, выплескиваясь на крупных станциях. Купейные вагоны поезда, пересекающего почти треть России от солнечного Кисловодска до сурового седого Урала, занимали большей частью отдыхающие, возвращающиеся с лечебных вод. Плацкартные же удобства предпочитал народ попроще и поделовитее. Из разговоров можно было определить, что одни стремились в командировку, другие, наоборот, возвращались из поездки по служебным делам; кто-то проезжал всего пару-тройку остановок, в кои-то веки выбравшись в гости к близким и дальним родственникам, кто спешил на свадьбы, что по осени играют, а кто и на похороны. Детей, за исключением совсем малых, не везли — всех уже от дедушек-бабушек с отдыха домой вернули и в школы нарядили знаний набираться.

На верхнюю полку в отсек Петра за время пути так никого и не подселили, поэтому он ехал в относительном одиночестве и комфорте, то есть не упираясь глазами и коленями в глаза и колени соседа. Так и передвигался он по «необъятной и многонациональной» в роли неприметного и вполне стандартного пассажира не менее стандартного плацкартного вагона. А куда и зачем? Этого ни он не знал, ни кто другой подсказать не мог.

В Санькином билете был определен конечный пункт путешествия по «железке», название которого ему ничего не говорило: Серовск. В расписании, которое Петр внимательно изучил, там значилась сорокаминутная стоянка поезда, подразумевающая, что в составе меняют тепловоз, а значит, и станция немалая, видимо, узловая, из чего следовало… Да ничего из этого не следовало! Потому что Петру было совершенно безразлично, куда и зачем он едет. Он плыл по течению жизни, брошенный в ее стремнину старым чеченцем, хладнокровно ожидая, куда оно вынесет.

Чем станет на его пути Серовск — тихой заводью, кладбищем затонувших кораблей, а может, очередной отметкой на карте, отмелью, как недавний скверик с бюстом поэта? Волна выбросит на песок да тут же и подхватит, понесет дальше… А может, песок тот зыбучим окажется, засосет по грудь, по горло, с головой утянет? Время покажет!

Деньги, что Серега при прощании ему в нагрудный карман засунул «от щедрот своих», Петр пересчитал и аккуратно переложил во внутренний. Триста пятьдесят рублей, немного, но при его безденежье протянуть с десяток дней хватит. Он не стал брать постель, на что проводник презрительно скривился и предупредил строго, чтобы пассажир не вздумал спать на голом матраце, а ехать-то две ночи. Но зря деньги тратить на пустое не хотелось. И сидя подремать можно, да и стол развернуть и уложить в полку полумягкую, а вместо подушки ботинки, прикрытые все тем же пакетом пластиковым, под голову подсунуть — и спи спокойно, дорогой товарищ.

Он без особых затруднений вспомнил, что такое денежные знаки и зачем они нужны. А главное — врубился, что денег всегда мало и их надо беречь. И совсем по теме подслушал шутку в разговоре попутчиков, как старый и мудрый еврей сказал, что денег много не бывает, а бывает много камней в почках и бедных родственников у жены. С камнями в почках и женой у него проблем не возникало — их просто не было, а вот дензнаки Петр экономил как мог.

За всю дорогу он потратился только на анальгин, взяв его про запас в привокзальном аптечном киоске, а когда батон закончился, прикупил буханку хлеба. Да еще в Котельникове на рыбном базарчике разохотился на котлету из сазаньей икры — недорого и питательно, сплошной белок. Вот и все расходы. А в бутылку из-под минералки Петр из вагонного титана воды кипяченой налил. Так и ехал в тепле и достатке, потихоньку хлебушек грызя, водичкой запивая да в окошко на природу любуясь, на поля, чисто убранные, перелески да полосы лесозащитные, уже местами подернувшиеся желтизной и увяданием ранним осенним.

Окраинные пейзажи Серовска, значившегося конечным пунктом в билете, потянувшиеся вдоль железнодорожного полотна, ничем не отличались от подобных же картин других городов. Вначале по обочинам замелькали тощие пустые огородики с частоколами из всевозможного мусора и металлолома. На смену им поднялись бетонными оградами захламленные хоздворы и мехплощадки, смахивающие больше на кладбища ржавеющей строительной и дорожной техники, перемежающиеся с тыльными стенами массивов частных гаражей и автостоянками. И везде на бетоне и на кирпичах в выцветшем граффити можно было изучать историю последних десятилетий — от политизированных «Слава КПСС (КПРФ, ЛДПР, СПС и т. д.)!», уже совсем забытых горбачевских «Гласность и перестройка» с тремя жирными восклицательными знаками, множественных «Голосуйте за…» и «Имярек — наш кандидат», до игривого «Моника, ты наша надежда!» и задумчиво-философского «Чубайс, сволочь, включи рубильник и вешайся!» Пара вечных, как мир, «Маша (Оля, Света), я тебя люблю!» погоды не делали, однако умиляли.

Ближе к станции на передний план по-хозяйски выдвинулись железнодорожные сооружения, такие же грязные и малоухоженные, как и окраинные мехдворы. Состав пошел совсем медленно, стуча и переваливаясь на входных стрелках. Как-то быстро и незаметно поднялся к окну, и поплыл перрон с редкими встречающими, а за парой рельсовых провалов — поезд подали не на первый путь — вздыбился шпилем вокзал старой постройки, увенчанный лениво обвисшим на безветрии триколором.

Петру спешить было некуда. Он подождал, пока мимо него пройдут и протащат багаж пассажиры, выходящие в Серовске, подхватил пакет и двинулся следом. Выйдя на перрон, Петр протиснулся мимо столпившейся у дверей вагона радостно гомонящей группы приехавших-встречающих и огляделся по сторонам. Его окружал мир одновременно и незнакомый, и вполне стандартный, такой же, как и на других станциях, мимо которых он проезжал, где выходил и прогуливался по перронам.

Народ потихоньку преодолел броуновскую суету первых минут прибытия и потянулся направленным ручейком к подземному переходу, торчащему будкой посередине перрона, над которой висела вывеска «Выход в город». Ему, наверное, надо было шагать следом за всеми туда же, однако что-то не давало это сделать. И это самое «что-то» скоро превратилось во вполне объективную реальность — милицейский патруль, занявший пост сбоку у дверей и наблюдающий за входящими в переход.

Петру даже почудилось, что милиционеры из Минеральных Вод примчались следом и ждут его, чтобы еще разок задать все тот же вопрос о документах, на который так и не получили ответа. Сходство с этими, серовскими, было не внешнее и не в том, что на них была надета та же мышиная форма, а наверное, чисто возрастное. Сержант и там, и здесь, выглядел постарше, лет тридцати пяти, и второй, рядовой, был совсем молодой, видимо, недавно пополнивший «ряды», в новом, еще совсем не обмятом обмундировании. Выходило один в один с нарядом на вокзале в Минводах, вот только он никуда не уезжал, а прибыл в их владения, что несколько меняло ситуацию.

Петр провел ладонью по щеке, заросшей четырехдневной щетиной. Последний раз он брился в доме родственников дедушки Джамала, еще в Ингушетии, и зарос основательно. С такой физиономией, в измятом за дорогу камуфляже, без документов лезть в объятия правоохранителей было вовсе безрассудно. Да и парочка, стоящая рядом с вагоном у столба, выбравшая его ажурные металлические перекрестья для прикрытия, только утвердила Петра в его сомнениях.

Обличье мужика было еще более потрепанным, чем у него самого. Мешки под глазами и бабья одутловатость лица выдавали давно и упорно пьющего гражданина, что подтверждал и густой свежий перегар, бьющий на поражение с трехметровой дистанции. Одежка его выглядела поношенной, но не грязной, а щетина была, пожалуй, покороче, чем у Петра. Женщину издали хотелось бы назвать миловидной, но вблизи все та же одутловатость и совершенная неопределенность возраста — ей можно было бы дать и тридцать лет, и сорок — выдавали предпочтения в жизни, полностью совпадающие со страстями ее спутника.

Тот тоже колебался во времени, правда, в категории от сорока до пятидесяти. Можно было сделать вывод, что парочка явно не вчера ушла в плаванье по морю зеленого змия, хотя и не окончательно утонула в его волнах.

— Пошли отсюда, а то опять Унтер нас заметет и в камеру определит, — сказала женщина и потянула мужчину за собой. — Через мост уйдем.

Петр посмотрел в противоположную от подземного перехода сторону и увидел мост, переброшенный через пути. Маршрут отступления определился, и он без особых сомнений пристроился в кильватер рвущемуся к свободе тандему. Похоже, данные гуманоиды, как и он, не спешили в объятия той, что «нас бережет». Странно, но, кроме нежелания встречаться с милицией, Петр как-то совсем несложно, словно уже имел опыт, просчитал вполне определенную перспективу, некую полезную схемку, связанную с парочкой, за которой шагал по перрону.

Женщина несколько раз оглядывалась, сначала определяя, нет ли за ними милицейской погони, а потом уже подозрительно посматривая на Петра, севшего им на хвост. На мосту они свернули влево, уходя дальше от вокзала, а пройдя его и спустившись, завернули под пролет к забору, отгораживающему пути. Петр также зашел под мост и остановился в трех шагах от них.

— Кока, этот козел за нами идет с самого перрона, — громко, так что Петру было все слышно, зашептала спутнику женщина. — Он за нами следит. Это наверняка мент. Он нас сдаст…

Мужчина, несмотря на явно большее подпитие, а может, именно и благодаря ему, на окружающее смотрел проще и благодушнее.

— Какой он, к хренам, мент, Валентина? Посмотри на его фейс. Таких самих в ментовку метут рядами и колоннами, — окинув взглядом Петра, доверительно сообщил женщине Кока.

И, уже обращаясь к нему, хотя женщина дергала за рукав, спросил:

— Мужик, тебе чего надо? Если выпить, так мы на мели. Улов, видишь, нулевой.

Он тряхнул в руке тощую болоньевую сумку, в которой сиротливо звякнули две пустые бутылки. Затем на секунду задумался и с надеждой во взоре, но с сомнением в голосе спросил:

— А может, ты, корешок, нас угостишь? Мы не откажемся, не волнуйся. Заодно и познакомимся.

Насчет того, что Кока, как назвала его женщина, волнуется и тем паче откажется от выпивки, да еще на халяву, мысли не возникло. Когда Петр, не говоря ни слова, вытащил из кармана три червонца и вручил мужику, лицо того сделалось серьезным и отстраненно-возвышенным. Передавая даме по эстафете купюры, изящно зажатые между вытянутыми средним и указательным пальцами, Кока резко бросил подбородок вниз, только не щелкнув каблуками, представился сам и представил спутницу:

— Честь имею, Николай Крайнов, некогда кандидат технических наук, без пяти минут доктор, волею злых судеб брошенный в водоворот жизненных обстоятельств. Для друзей — просто Кока. Подруга моих невзгод Валентина.

И, тут же возвратившись на круги своя, с удивлением воззрился на женщину:

— Валюта, солнышко мое, выйди из комы! Стрелой в ларек — одна нога здесь, вторая там, а затем то же самое, но в обратном порядке. В нашем деле главное — быстрота движений и натиск. Последнее особенно ценил великий русский полководец Суворов.

Кока поднял глаза на щедрого дарителя и, обдав густым застарелым перегаром, несколько витиевато вопросил:

— Разрешите, естественно, если подобные сведения не являются великим секретом, поинтересоваться, как зовут вас, мон шер ами? Как-то неудобно…

— Прошу прощения, что не представился сразу. Сье ле секрет де полишинелле — это не более чем секрет полишинеля. Меня зовут Петром, мсье Кока.

Слова на французском вырвались и сложились во фразу как бы автоматически, в ответ на «дорогого друга», которым он был удостоен. Данное открытие его самого, в общем-то, не удивило. Петр просто принял к сведению, что язык ему знаком. Правда, не настолько, чтобы он вдруг был для него родным или же Петр владел им в совершенстве — мог понять сказанное, тем более на бытовом уровне, ответить и даже немного пообщаться. Более тщательно анализировать свои знания он не стал, а только принял их к сведению. Ему сейчас очень многое, если не сказать все, приходилось вспоминать, узнавать, расставлять по своим местам, анализировать, систематизировать…

Зато на Коку его ответ произвел достойное впечатление. Может, менее глубокое, чем выданный щедрой рукой тридцатник, однако же в комплексе с ним Петр занял свое место в табели о рангах, и оно явно было не в конце списка. Кока еще раз бросил вниз подбородок:

— Счастлив встретить интеллигентного, каким и имею честь быть сам, человека. Увы, судьбой поставлен в рамки… Ну, вы, наверное, понимаете… Все в прошлом — непризнание коллег и начальства, черная зависть и искреннее неприятие окружающего хамства. Увы, как это ни горько произносить, но я сегодня почти смирился с собой и жестоким миром.

— Да, понимаю и принимаю. Epouvantable — это ужасно! — вполне естественно вырвалось у Петра. — Сам, можно сказать, прошел через горнило, через тернии…

Откуда взялись эти горнило и тернии, как и относительно свободный французский, было загадкой, а вот зачем он вешает Коке лапшу на уши, Петр стал понимать. Появилась если не определенность, то какая-никакая цель. Хотя почему никакая? Город чужой, где заночевать хотя бы на первую ночь — вопрос немаловажный. А здесь подсознание сработало, выбрав в попутчики эту живописную пару. Судя по одежде, они не в колодцах на трубах ночуют, а обитают на цивильной жилплощади. Поэтому вопрос с ночевкой, считай, решен.

Физиономии опять же у этих граждан не вусмерть пропитые и по типажу с образцами Ломброзо не схожи. За копейку, глядишь, ночью и не удавят. Да и Кока говорит про без пяти минут доктора, что вполне может быть и правдой. Исходя из словарного запаса, образованием товарищ явно обременен. А следовательно, дружить с ним можно — немножко так… Вот еще бы с его «солнышком» Валентиной общий язык найти, и тогда идиллия была бы полной. Да что-то не очень получается. Невооруженным глазом видно, что баба она стервозная.

Дама сердца интеллигента возвратилась очень скоро, видимо, помятуя про одну ногу здесь и другую там, а может, просто ввиду близости ларька, несколько запыхавшаяся, но умиротворенная. В руках «солнышко» крепко держала две бутылки с прозрачным содержимым и желтоватой этикеткой, на которой разлапистой надписью читалось название «Анапа». У Петра данный бренд не вызвал в памяти никаких эмоций — ни положительных, ни отрицательных, а лишь любопытство. Водка, которую он пил с ребятами в привокзальном ресторане, как-то сразу оживила в памяти вкус и ощущения, из чего следовало, что в прошлой жизни она была им употребляема. А вот «Анапа» почему-то не заняла должного места в подкорке. Но все это были лишь его предположения и ничего более.

Валентина нерешительно перевела глаза с одного мужчины на другого, пытаясь определить, кто из них сейчас командует парадом. Кока, конечно, был для нее роднее и ближе, можно сказать, в авторитете, однако же деньги пришли от небритого мецената с поезда. А опыт в таких делах подсказывал, что за неправильное поведение можно и по сусалам схлопотать. Под левым глазом у нее еще бледнела желто-салатная тень от несошедшего синяка. Но опасения дамы оказались беспочвенными. Выбор остался за Кокой, посчитавшим, что знакомство состоялось и они, как люди интеллигентные, уже на короткой ноге.

— Ну что, Петруша, не будем тянуть кота за хвост, лучше потянем удовольствие. Давайте-ка глотнем по каплюшечке в данной реальности антисанитарии, чтобы планку поддержать, а продолжим бал в более уютном местечке.

Петр не возражал. И особенно по поводу уютного места. Его ожидания оправдывались — с ночевкой вопрос, похоже, решен. Кока, чуть приплясывая от нетерпения, изящным круговым движением сорвал с бутылки металлическую пробку. Его уже заметно дрожащая рука привычным махом повела горлышко к губам, однако воспитание в последний момент все же дало о себе знать. Он усилием воли отстранил от себя бутылку и трагическим театральным жестом протянул ее Петру:

— Первый глоток, как первая брачная ночь, свят. Предоставим его гостю. Верно, Валюша?

Согласия дамы, в общем-то, не требовалось, но условности в приличном обществе оставались условностями, и их надо было соблюсти. Петру совершенно не хотелось глотать бодягу неизвестного розлива с размашистым названием «Анапа», однако для закрепления дружественных отношений совершить это было необходимо. Под жадным взглядом Коки и все еще недоверчивым — «солнышка» Валентины он сделал пару небольших глотков. Вино, на удивление, оказалось не столь уж противным, хотя и шибало в нос перегнившими яблоками.

Далее бутылка перешла в руки Коке. Тот, присосавшись, единым махом вылил в себя как минимум треть содержимого. Он выпил бы и больше, однако опытная Валентина, посчитав дозу, принятую Кокой, достаточной, отняла у него бутылку. Дама сделала несколько глотков, употребив «Анапы», естественно, побольше, чем гость, но чуточку поменее, чем сожитель. Скромность и знание меры украсило женщину. Да и вино ей брызнуло на желтушные щеки, прибавив капельку румянца и живости.

Кока помолчал с минуту, прислушиваясь к организму. «Анапа» сделала свое дело, восстановив утраченную свежесть и тягу к жизни, прибавив блеска в глаза и веселости. Похоже, для проспиртованного организма и не слишком большая доза была достаточно оптимальной и еще более — оптимистичной.

Кока приобнял Валентину, кинув незамысловатый комплимент насчет ее привлекательности, чем привел даму в крайне приятное смущение, заставив потупить ресницы и бросить пару кокетливых взглядов на мужчин. Подозрительность ее по отношению к Петру, похоже, ушла, хотя и не до конца. Он еще чувствовал недоверие и настороженность Валентины, но не в крайних формах, а по-легкому — в жестах и интонациях.

Полководческий клич Коки призвал команду не расслабляться и продолжить начатое в стационарных условиях в соответствии с ранее намеченным планом. Они выдвинулись из-под моста как нельзя вовремя. Валентина испуганно ойкнула и, подхватив размякшего Коку под локоть, повлекла за угол стоящего торцом одноэтажного здания. Недоумевающий Петр поспешил за ними. С лестницы послышался негромкий издевательский свист. Он кинул туда взгляд и увидел на верхнем пролете спускающихся с моста патрульных милиционеров, тех, что дежурили на перроне у подземного перехода.

Петр прибавил шагу и почти догнал семенящих трусцой Коку с Валентиной. Они заскочили за здание, оказавшееся магазином, и шустро перебежали через махонькую площадь, окруженную всевозможными ларьками. Здесь парочка сбавила ход, а очутившись под кленами, совсем остановилась, поджидая Петра.

— Ушли от Унтера, — радостно сообщила Валентина. — Немного бы задержались под лестницей — и повязали бы они нас.

— А что это за «унтер» такой? — поинтересовался Петр.

— Это сержант Женька Волобуев из транспортной милиции, что вокзал охраняет. Нас раза четыре уже вязал, гадина, — доложила Валентина. — Мстит мне, собака. Я с ним в школе училась годом младше. Он еще до армии за мной пытался ухлестывать. А когда вернулся, я уже замужем была. Не за Колей, конечно, за другим. Вот он и достает меня.

У Петра были сомнения в крайней мстительности Жени Волобуева по прозвищу Унтер. Скорее всего, сержант всего лишь бдил порядок на своем участке и совсем не помышлял об интифаде по отношению к бывшей подружке, тем паче в нынешнем ее положении. Но он сочувственно покачал головой. Мол, вона как повернулось дело, ах, Женька, ах, змей семибатюшный! Ночлег-то надо отрабатывать.

— А что мы остановились? — вдруг забеспокоился Петр. — Смотрите, они из-за угла вышли. Заметут…

— Здесь Унтер нас брать не будет. Магазин и площадь — территория транспортников, а эта сторона уже к муниципалам относится, — авторитетно сообщил Кока и взял под козырек, которого не было, отдавая честь стоящим на противоположном тротуаре патрульным. — Здравия желаю, господа милиционеры! Увы, наше свидание сегодня сорвалось. Адью, мсье ажаны!

Сержант Волобуев с грозной кличкой Унтер неодобрительно качнул головой. Его взгляд, мельком скользнув по Коке и Валентине, остановился на Петре. Ну что же, вот и состоялось знакомство, хотя и на расстоянии. Петра — с представителем местной власти, власти же — с новым лицом, отметившимся на ее территории.

Квартира, куда привели Петра его новые знакомые, находилась неподалеку от вокзала, всего в квартале. Серая панельная пятиэтажка встретила их неодобрительными взглядами троицы старушек, сидевших у подъезда. Узкая лестница с протершимися до арматуры ступенями привела на третий этаж к облупленной двери с множеством фанерных заплат на месте выломанных замков. Один все же был на месте и работал. Изнутри, правда, он ключ не принимал, и дверь запиралась на засов.

Сама двухкомнатная малометражка была очень похожа на своих хозяев: не грязная, но захламленная, какая-то неуютная и потрепанная. Престарелая мебель лезла ободами пружин из дивана и потертых кресел; перекосившиеся дверки горки держались только на верхних петлях и были готовы оторваться в любую секунду. По подоконникам лежало всяческое барахло, провода, какие-то платы, паяльники, книжки. Кухня была не лучше немытой посудой в раковине с обитой эмалью, крошками на застеленном изрезанной клеенкой столе и грудой пластиковых бутылок в углу за плитой.

По дороге Петр купил в ларьке станок для бритья с набором одноразовых лезвий и банку тушенки. Надо было привести себя в порядок и подкрепиться. Он не был уверен, что Кока с подружкой имеют дома продовольственные запасы и тем более собираются угощать своего гостя. Однако ужинать они все же собирались. В ванной стояло полмешка картошки, к которой тушенка оказалась как нельзя кстати.

Добив по кругу первую бутылку «Анапы» в таких же неравных пропорциях, как и под мостом, все занялись своими делами. Валентина отправилась чистить картошку. Петр зашел в ванную, чтобы помыться с дороги и соскоблить с физиономии надоевшую уже щетину. Осоловевший же Кока прилег после «трудов праведных» на диван.

После водных процедур Петр вернулся в комнату и присел в кресло. Неожиданно он почувствовал прикосновение мягкой лапки к затылку. Сегодня это было, на удивление, только второе ее посещение. Позавчера и вчера она четырежды настигала его. Петр вытащил из кармана облатку анальгина, выдавил две штуки, стандартную дозу, кинул в рот, разжевал и откинулся головой на спинку кресла. Он не стал запивать лекарство. Почему-то последние дни ему стало казаться, что эта горечь во рту ускоряет действие анальгина, хотя, вероятно, она просто отвлекала на себя часть боли.

Вот и сейчас боль накатилась мощной волной, сначала сдавив стальной хваткой шею, постепенно наползая на затылок, а потом и виски. Он практически ничего не слышал и не ощущал. Открывая беззвучно рот и размахивая руками, Кока, не заметив потери слушателя, все извергал поучения воинствующего интеллигента. Держа в руках дымящуюся кастрюлю, в дверях кухни появилась Валентина. Радостное, в предвкушении очередной порции винища, лицо одного, все еще хмурое — другой, разлитая в щербатые чашки «Анапа», обращение к нему, тревожное переглядывание…

Словно бы он смотрел немое кино с заезженной донельзя пленки. Будто через поцарапанную оптику доходили до Петра отдельные кадры, жесты актеров, которые никак не связывались воедино и не воспринимались воспаленным мозгом. На что хватило его, так только слабо махнуть рукой, успокаивая хозяев.

Но и боли приходит конец. Она потихоньку стала отпускать, медленно освобождая сознание. Наконец вернулись слух и речь.

Первое, что он услышал, были слова Валентины:

— …говорю, точно припадочный. Он нас ночью придушит.

— Не волнуйтесь, не собираюсь я вас душить, — еще слабым голосом попытался успокоить ее Петр. — У меня просто периодически бывают очень сильные головные боли.

— А я откуда знаю, периодические они или не периодические? — зашипела Валентина. — Не придушишь, так башку проломишь. Явился на нашу голову инвалид хренов!

— Да заткнись ты, дура! — решительно вмешался Кока. — Человеку и без твоего занудства плохо. То он у тебя мент, то Джек-Потрошитель — достала уже! У нас есть что выпить, картошечка с тушенкой поспела, а мы мозги друг другу парим. И тост как раз по теме созрел: «За здоровье!» Не куражу ради употребляем ее, проклятую, а лишь здоровья для.

Кока с Валентиной дружно выпили, Петр отказался, сославшись на немочь. Его особо не принуждали, приняв за основу тезис «самим больше достанется». Закусили картошкой, перемешанной с тушенкой, которая практически растворилась в общей массе. Остался только запах, причем более всего пахло лавровым листом, да изредка на зуб попадали совсем уж сиротские волоконца мяса.

Хозяева выпили еще по полчашки, усердно доскребли в кастрюле картошку и перешли к десерту — остаткам все той же «Анапы», употребляя ее малыми глоточками и без закуски.

Валентина, быстренько допив свою долю, ушла на кухню греметь посудой, бурча что-то себе под нос. Кока совсем поплыл. Лицо его сделалось многозначительным, и говорить он стал больше намеками и загадками, которые сводились к одному: скоро все изменится, он станет донельзя богатым, бросит пить, ну если не совсем, то хотя бы эту «червивку». Дальше его фантазии не шли. Свое резкое возвышение и обогащение Кока, по не совсем скромным собственным оценкам, связывал с личным интеллектом, а если точнее — гениальностью. Он пару раз, потупя глазки, так и выдал:

— Петя, я гений. Меня можно сравнить с Эйнштейном, хотя нет, пожалуй, с Эдисоном. Впереди ждет признание и слава…

Добыв с захламленного подоконника серую затертую картонную папку с завязками и надписью «Дело», он начал совать под нос гостю какие-то электронные схемы, мудреные чертежи и расчеты. Кока бил себя в грудь и воинственно кричал, что теперь-то они, бездари, поймут, кто он такой, Николай Крайнов, будут локти кусать от зависти и бессилия, ан поздно, голубчики, поезд ушел! И совсем не в конструкции аппарата дело, хотя его гений и опередил всех на двадцать, нет — на тридцать лет. Главное — методика, фундаментальные исследования… Нобелевская премия, считай, в кармане…

Валентина шипела и обрывала его, но Кока был неумолим — он Эдисон и никак иначе, и снова показывал Петру чертеж очень странного аппарата, похожего на космическую станцию, только без крыльев — солнечных батарей. Чтобы утихомирить гения, Петр, скрепя сердце выдал хозяйке денег еще на пузырек «Анапы», благо дежурный ларек имелся в двух шагах от дома. В результате, бессовестно выжрав еще полбутылки вина, «Эдисон» наконец утихомирился и заснул.

За окнами стало совсем темно. Петр помог злобно бурчащей под нос Валентине перетащить хозяина в соседнюю комнату и уложить на скрипучую кровать с никелированными шишечками. На улицу гостя не гнали, что ему и требовалось. Не раздеваясь, Петр улегся на диван, повозился, устраиваясь между пружинами, и крепко заснул. День прожит.

Глава 4

В объятия Унтера

Темнота плавала бесформенными клубами, противно касаясь лица и рук мокрыми рваными лохмотьями. Иссиня-черное облако мазнуло лапой по щеке, едва не вызвав приступ рвоты, а другое, чуть посерее и злее, завилось вокруг ног, сделав их совсем недвижными. А тот пляшущий в нетерпении клубок, мягко крадущийся к нему, совсем уже светлый, почти прозрачный, неожиданно стал распадаться на мелкие перистые клочья. Казалось, вот сейчас мрак расступится, и в глаза брызнет яркий поток сверкающих солнечных искр. Он хотел помочь, рванувшись навстречу, хотел раздвинуть, разогнать ладонями темноту, но руки не повиновались, сделавшись неподъемными и чужими. Ни единый проблеск света не прорвался сквозь мерзость тьмы. Только чье-то несвязное бормотание сумело пробить вязкий мрак — жалобное и негромкое…

Сбросив с себя остатки неприятного сна, Петр открыл глаза. Реальность явила за окном серый рассвет, храп и сонное бормотание Коки. Петр был не прав вечером, предполагая банкет законченным второй бутылкой «Анапы». Где-то ближе к полуночи в дверь стали колотить громко и смело, совсем-таки по-хозяйски, взывая к совести и разуму Коки. Пара мужиков обличьем в «гения», с трудом стоящие на ногах, с радостным шумом ввалились в квартиру, победно потрясая литровой бутылью с чем-то мутным, белесым и малоприятным на взгляд. Вскрытая тут же пробка дала волю разлившемуся по комнатам резкому сивушному запаху.

«Самогон, — услужливо выдал из подкорки мозг, которому Петр тут же и посетовал: — Как вспомнить что нужное, так проблемы неразрешимые, а как первач определить, так на, пожалуйста…»

Распитие самогона Кокой, Сеней и Дуней — последний был переименован из Даниила не в качестве нетрадиционной ориентации, а чисто по дружбе — с беседами и клятвами в любви продолжалось часа полтора.

Когда Кока вырубился окончательно, а Валентина, которой наливали поменьше, предельно изошла на желчь, усталый и трезвый Петр развел компанию. Коку уложили в постель с помощью сожительницы, а Сеню с Дуней Петр сгреб в охапку и выкинул за дверь, придав им соответствующее ускорение.

Получив еще и краткое, но грозное напутствие, они недолго поматерились в подъезде и, аки странствующие по пустыне бедуины, побрели в неизвестность и мрак ночи.

Утро явило неприглядную картину. Кока был более похож на медузу, выброшенную на горячий песок, Валентина крысилась на Петра. Ему пришлось выдать ей двадцатку на приведение в порядок сожителя, после чего они отправились в город. Аборигены — на поиски средств к существованию, то есть пустых бутылок, а Петр — прогуляться и осмотреться.

Путь сладкой парочки и двигавшегося за ними в кильватере Петра был прост, нетороплив и скучен. От ларька к ларьку, от урны к урне, от мусорного бака к мусорному баку; переход через квартал и снова от ларька к ларьку… Пара перебранок с такими же «искателями счастья» интереса не прибавили.

Петр, конкретно не участвующий в поисках тары, решив хоть чем-то быть полезным, взял на себя роль держиморды. Он приближался к конкуренту и, задав несложный вопрос: «Те чо надо?» — сам же и подытоживал: «Вали отсюда, придурок!»

Соответственно, претендент на место под солнцем, видя такую серьезную поддержку, ворча под нос неслышные угрозы, удалялся. В конце концов, когда сумки у Коки и Валентины весьма приятно запузатились от бутылок, они отправились в обратный путь. Валентина сегодня как-то особенно злобилась на Петра, на что тот, уже привыкший к ворчанию, не обращал внимания. Монолог про непрошеных гостей, которые свалились на голову и на халяву чужую жилплощадь занимают, едва закончившись, повторялся еще и еще раз. Валентина ныла, пока они шли до железнодорожного моста. И на мосту ныла, примерно до середины. А там она ткнула пальцем вниз на перрон, где около урны стояла пустая пивная бутылка. Ее голос неожиданно сделался добрым и ласковым.

— Петенька, — проворковала Валентина. — Ты не сходишь за бутылочкой, а то нам всем спускаться, подниматься…

— Хорошо, схожу, — согласился Петр, не чувствуя подвоха.

Он сбежал по лестнице и нагнулся к бутылке. Неожиданно его глаза уперлись в выдвинувшиеся из-за опоры моста две пары казенных, с высокими берцами ботинок, таких же, как и у него самого. Только его были спрятаны под штанинами, а в чужие были заправлены брюки мышиного цвета, а над ними болтались пристегнутые к поясу черные резиновые дубинки.

Петр понял, что Валентина подставила его, как пацана. Он кинул взгляд на мост и поймал прощальный издевательский взмах ее руки. Зачем «солнышку» было избавляться от кредитоспособного гостя, да еще так подло, понять было сложно. Но что случилось, то случилось.

Легендарный Унтер, он же представитель доблестной милиции на транспорте, о чем свидетельствовала нашивка на рукаве и бляха на груди, отработанным усталым жестом поднес руку к матерчатому козырьку серой форменной кепки и представился:

— Сержант Волобуев. Предъявите, пожалуйста, ваши документы.

Петр пожал плечами:

— У меня нет документов.

— Тогда нам придется пройти в отделение, — милиционер показал на двери подземного перехода. — Двигаемся вон туда.

Отделение линейной милиции располагалось справа от вокзала в одноэтажном здании с решетками на окнах. Унтер и молодой милиционер завели Петра в большую комнату, где стояли два стола за перегородкой. За дальним сидел лейтенант и что-то писал. Он поднял голову, бросил на стол ручку и поднялся.

— Как раз кстати явились. Я добегу до кафешки, перекушу. Если будут спрашивать, вернусь минут через двадцать. Без меня справитесь?

— Да уж как-нибудь перебедуем, — улыбнулся в ответ сержант. — Шагай вон туда, к скамейке, — последние слова были адресованы задержанному.

Петр подошел к деревянной лавке и остановился в ожидании. Он почему-то не испытывал ни малейшего волнения от того, что попал сюда. Не хотел, но так уж случилось — вот, пожалуй, и все мысли, которые посетили его по этому поводу. И еще неизвестно откуда пришло знание, что в данном присутственном заведении надо вести себя спокойно и чинно и попусту не перечить его хозяевам.

Напарник сержанта близко наклонился к его лицу, принюхался и разочарованно доложил:

— Похоже, трезвый. И перегаром вроде не тянет.

Унтер удивленно дернул бровью и скомандовал задержанному:

— Выложить все из карманов и расстегнуться.

Петр молча достал и положил на скамью то немногое, что у него было: початую упаковку анальгина, оставшиеся деньги и фотографию, подаренную в Минводах Санькой.

— Все… — коротко доложил он милиционерам.

— Не густо, — констатировал Унтер и, заинтересовавшись, взял в руки фотографию. — Осмотри его, Дима.

Молодой несильно ткнул Петра дубинкой в грудь и грозно, смешно сдвигая брови, начальственным баском прикрикнул:

— Расстегивайся побыстрее.

Он пробежал пальцами по карманам, по швам брюк и куртки, распахнул ее и удивленно присвистнул:

— Товарищ сержант, гляньте-ка сюда! Похоже, огнестрел!

Унтер повернулся к задержанному и наморщил лоб, увидев перечеркивающие грудь четыре безобразные отметины. Молодой еще больше отвел в стороны полы куртки:

— А вот еще сбоку и вот… Но это резаное… еще от пули… И мышца накачанная, как у Рэмбо!

— Откуда у тебя такое богатство? — внимательно оглядев задержанного, спросил сержант.

— Не помню, — пожал плечами Петр.

— Как это не помнишь? — изумился Унтер.

— Вот так и не помню. Совсем ничего… — спокойно сказал Петр и потянулся рукой к голове.

— Стоять! Не двигаться! — крикнул было молодой милиционер, махнув дубинкой, но, увидев, что задержанный просто коснулся пальцами волос на затылке, осторожно осмотрел его сзади.

— И в голове тоже дырка… — совсем растерянно сообщил он напарнику. — Ваще отпад… Явно рецидивист.

— Это у тебя в голове дырка, юноша, — буркнул сержант.

Он еще раз глянул на фотографию, поднял глаза на Петра и более утвердительно, чем вопросительно, произнес:

— Чечня?

— Наверное, — согласился Петр. Он тоже предполагал, что на фотографии стоят друзья Саньки и Сергея по службе в Чечне.

— А где ты там был? — испытующе глянул на него Унтер.

— Рошни-Чу, Шалажи, Ачхой-Мартан… — перечислил Петр то, что помнил, те селения, через которые они пробирались с дедушкой Ахмадом.

— Юго-запад Чечни… — знающе констатировал сержант.

— А он сам, случайно, не чеченец? — неожиданно выдвинул версию молодой. — Вдруг террорист?

— Сам ты «чех» бестолковый. Тех я хорошо знаю, насмотрелся. Не мешай, — отмахнулся от него Унтер и недоверчиво спросил у Петра: — Неужели так ничего и не помнишь?

— Ничего, — подтвердил он уже сказанное раньше.

— Это из-за головы? Из-за травмы?

— Да, из-за травмы, — эхом отозвался Петр. — Ретроградная амнезия, как мне объяснили…

Сержант словно осуждающе покачал головой:

— А как попал к нам в Серовск?

— Совсем случайно. Дали билет, я и приехал сюда.

— А кто дал?

— Вот он, — Петр показал пальцем на Санькину физиономию на фотографии.

— А он сам где сейчас находится?

— Поехал в Светлоград, — махнул головой Петр.

— Он там живет?

— Нет, из Светлограда Сергей, — Петр показал на фото Серегу. — А Санька, наверное, из Серовска. Он на обороте адрес написал, но прочитать нельзя, неразборчиво.

— Ну хоть как зовут-то тебя, знаешь? — безнадежно спросил сержант, не сумев разобраться в Санькиных пьяных каракулях.

— Петром. Но это имя дали мне уже после ранения.

— Без имени и без прошлого… Нормально ты попал, парень! А Коку с Валькой откуда знаешь? Ты же с ними по мосту шел?

— На вокзале познакомился, когда с поезда сходил. Ночевал у них.

Сержант задумчиво потер ладонью подбородок:

— Кажется, я припоминаю тебя. Ты с этими алкашами под мостом вчера прятался. Н-да, задачка!

— Товарищ сержант, его надо в камеру и прессовать! Точно я вам говорю, этот кадр или рецидивист, или террорист, — вмешался в разговор молодой милиционер.

— Ага. Усама Бен Ладен собственной персоной, только без бороды. С тобой повидаться приехал, — подтвердил догадку напарника Унтер, снял телефонную трубку и набрал номер. — Алло, Геннадий Алексеевич, вы сейчас свободны? Не могли бы зайти? Дело интересное, требует вашего решения. Хорошо, ждем.

Судя по тому, как спешно начал заправляться молодой, к ним ожидалось скорое прибытие начальства. Оно не замедлило явиться в виде светловолосого немолодого майора.

— Какие проблемы, Женя? — бодро спросил он, поздоровавшись за руку с сержантом и кивнув на отдание чести напарником.

— Да вот задержали гражданина. Из документов имеются только фотография да еще куча отметин — пулевых и резаных. Совсем ничего не помнит о себе. Амнезия… Приехал с юга, из Чечни, но не чеченец. Похоже, не врет.

Майор внимательно изучил фотографию, хмуро глянул на следы от пуль на груди Петра и покачал головой.

— Твои предложения? — спросил он у сержанта.

— Думаю, в клинику к Илье Сергеевичу парня надо определить. Помните, два года назад похожего подобрали, только без ран. Оказался ведущим инженером проектного института из Казани. Полгода пролежал, а потом память стала возвращаться. Что с ним произошло, как к нам попал, не помнил совершенно. А здесь еще и Чечня пристегнулась. Не забыли ее?

— Трудновато такое забыть! Да скоро опять, наверное, там будем. Говорят, теперь на полгода загремим, в соответствии с новой директивой. Ладно, согласен с тобой. Пиши протокол и отправляй мужика к Илье Сергеевичу. Мы ему все равно ничем помочь не сможем, кроме как в приемник-распределитель по категории бомжа отправить. Толку от того никакого, а в клинике, глядишь, подлечат, — утвердил решение майор. — Как твой новый напарник?

— Да ничего, старается, — усмехнулся сержант. — Только вот террористы часто чудятся.

— Это скоро пройдет, — засмеялся майор. — Все, давайте оформляйте и отправляйте в клинику. На всякий случай пробейте по компьютеру. Но не помню я что-то ориентировки с такими характерными приметами. Ну все, занимайтесь, я к себе пошел.

— На компьютер сходить, проверить? — Молодой милиционер, радостный от похвалы, рванулся было к двери.

— Не надо, — остановил его сержант. — Раз Алексеич сказал, что не помнит в сводках такого, проверяй, не проверяй, все без толку. У него память крепче компьютерной. Захочешь, в свободное время сходи, убедись, а сейчас нечего болтаться. Садись и пиши протокол. Учись, вчера два бланка запорол.

Протокол и сопроводительную оформили быстро. Дольше ждали машину. «Уазик» пришел часа через полтора. Это время Петр провел в камере, в компании с мертво спавшим необъятным мужиком. Несмотря на доброжелательное отношение к нему Унтера, давать вольную Петру не собирались. Как и не объясняли толком, куда конкретно его повезут. В клинику, сказал майор. Значит, в клинику, согласился с неизбежным Петр.

Скоро Петр почувствовал, как кошачья лапка предупредительно и ласково касается его шеи и затылка. Приближался приступ боли — первый за день. Вчера был только один, к вечеру. Анальгин, по его просьбе, Петру возвратили, поэтому проблем со снятием боли не было. Он даже после приступа ненадолго задремал.

А потом пришел «уазик», и они ехали долго, выбираясь из центра Серовска на окраину, пока не подъехали к высоким воротам с будкой сбоку, в которой дремал мужик в форменной куртке с шевроном «Охрана» на груди. А на стенке той будки висела вывеска: «Городской психоневрологический диспансер».

Глава 5

А у психов жизнь…

Илья Сергеевич Петряев, главный врач диспансера, он же — главный городской психотерапевт и главный же нарколог — все в одном лице, оказался милейшим человеком. Росточка он был небольшого, крепенький, как грибок боровичок, с бородкой клинышком, возрастом лет где-то за пятьдесят.

Как потом узнал Петр, восхождение ко всем трем должностям главного не было тернистым. В профессионализме Илье Сергеевичу отказать было трудно, но мало ли талантливых врачей сидит по районным больничкам? Все было просто, проще не бывает.

В далекое время выпускник медицинского института получил распределение в Серовск, а уже здесь горздравотдел направил молодого специалиста в медсанчасть при приборостроительном заводе. Одновременно с ним, закончив политехнический, на завод прибыл такой же выпускник, шустрый парнишка Костик Бахтин, который хлопотную и неблагодарную должность мастера смены через несколько месяцев сменил на освобожденную секретаря комитета комсомола цеха, а спустя пару лет возглавил комсомольскую организацию и всего завода.

К концу восьмидесятых Илья Сергеевич стал главврачом все той же заводской медсанчасти. Это не являлось стремительным карьерным ростом, но и стыдиться было нечего — не всякая областная поликлиника шла в сравнение с медучреждением приборостроительного завода и по площадям, и по комфорту, и по качеству оборудования. На заводе в то время трудилось под десять тысяч человек, а уж на соцбыт в оборонке денег не жалели.

Костик Бахтин, к тому времени — уважаемый Константин Григорьевич, второй секретарь горкома Серовска, по инициалам, а может, и характеру, с возрастом и должностями все более суровому, носивший прозвище КГБ, временами навещал Илью Сергеевича на рабочем месте. Не то чтобы они крепко дружили, хотя и были на относительно короткой ноге, основным все же являлось кое-что другое, более личное. Подобные визиты, по количеству не более трех-четырех за год, носили характер закрытый. Поговаривали в кулуарах о бахтинских срывах, однако же касались разговоры простой человеческой слабости, естественно осуждаемой, однако в России не столь уж и редкой.

Короче, Сергеич периодически выводил Григорьича из запоев, коим тот был подвержен. И делал он это качественно и без огласки. Поэтому, когда перестройка победила бесповоротно и вторые секретари, в момент ставшие демократами, в отличие от первых — ретроградов, «семьдесят лет душивших страну», и, соответственно, не успевших перестроиться, пришли к власти, Григорьич о Сергеиче не забыл. После того как оборонка, а вместе с ней и сопутствующий соцбыт успешно захирели, «КГБ», к тому времени ставший мэром Серовска, перекинул Илью Сергеевича из обнищавшей заводской санчасти на свежую ниву наркологии-психиатрии.

Психдиспансер назывался городским, но лечились в нем нуждающиеся со всей губернии. Сохранив старые опытные кадры, Илья Сергеевич пригласил из столиц подающих надежды молодых специалистов, благо на финансирование клиники стараниями Константина Григорьевича жаловаться было грех. А дензнаки Илья Сергеевич любил беззаветно.

Дополнительные источники привлечения денег в духе требования времени сами собой явились в психиатрию. Похаживали в определенных кругах слухи, что можно отлежаться в психушке у доктора Петряева И.С, переждать не лучшие времена, если ты в конфликте с законом, а то и справку, освобождающую от определенной ответственности, заполучить.

Несмотря на то, что Илья Сергеевич не специализировался на психиатрии и, надо честно признаться, последние годы занимался больше административно-хозяйственной практикой, каждого нового пациента он принимал лично и уже далее определял лечащего врача.

Сержант Волобуев, похоже, не первый раз навещал диспансер. После краткого телефонного разговора на КПП ворота перед милицейским «уазиком» распахнулись. Они уверенно проехали мимо трехэтажного корпуса недавней постройки, выглядевшего добротно и свежо, только вот решетки на всех без исключения окнах на всех этажах. Машина проехала чуть дальше и притормозила на небольшой площадке у массивного, в два этажа, красивого здания постройки не позже начала двадцатого века. На это указывала как добротная крестовая кладка, которую во времена социализма успешно забыли, так и архитектурный стиль — с кирпичными карнизами, выложенными по фасаду полуколоннами и высокими окнами. Пожалуй, даже новый корпус смотрелся беднее и более скучно, чем этот ладно скроенный и сшитый на века особняк.

Между двумя зданиями располагался небольшой уютный парк, а может, и сад — кому какое определение по душе. На первое указывали асфальтированные дорожки, скамейки, урны. К саду более склоняли наполнявшие его фруктовые деревья: яблони, вишни, абрикосы. Одни деревья были в возрасте, другие — недавно посаженные, молодняк. Позже Петр узнал, что этот сад предназначался для прогулок больных и именовался не иначе как психодром.

Территория психдиспансера, совсем немалая, была не только обнесена по периметру трехметровым бетонным забором, но и внутри делилась на две части оградой пониже и пожиже из сетки рабицы и так же с воротами, будкой и охранником при них. За ней располагались в ряд три длинных одноэтажных строения красного кирпича, вероятно — хозяйственные постройки. По виду они напоминали ангары или конюшни, чем, вероятно, в свое время и были — с высокими воротами в торце и редкими вытянутыми по горизонтали окнами под самой крышей.

В общем, если убрать из поля зрения новый корпус и заборы, а для полной убедительности еще и подходившие почти вплотную к клинике окраинные девятиэтажки, рисовалась очень даже симпатичная картинка загородного поместья конца XIX века. Стояло оно тогда верстах эдак в семи от города, на склоне пологого холма, прикрываясь им от северных ветров, и имело перед собой перспективу самого Серовска, с кремлем, посадом и пригородами, и раскинувшейся до горизонта луговой заречной стороны, которая и сегодня клочками просматривалась между стеснившимися серыми многоэтажками.

Когда «уазик» проезжал мимо трехэтажного корпуса, Петр обратил внимание на курившего на крыльце молодца. Он был одет вполне цивильно для богоугодного заведения — в строгий костюм и темную водолазку.

Но не это вызывало интерес к субъекту. Глаза Петра, скользнув по фигуре, как-то автоматически выхватили и отметили совсем незаметную мешковатость пиджака у левой подмышки и короткий отросток антенны переговорной трубки, небрежно засунутой в карман. Сам молодец не менее внимательно осмотрел проезжающий мимо канареечный транспорт.

Вылезая из машины, Петр кинул взгляд в его сторону и отметил, что трубка из кармана перекочевала к губам гражданина, старательно разглядывающего прибывших. Разговора на расстоянии слышно не было, однако никаких сомнений не возникало, что темой переговоров являлись прибывшие на милицейском «уазике».

Сержант с Петром вошли в здание, в вестибюле их уже ждали. Два санитара, а может — медбрата, в нечистых халатах, крепкие и хмурые мужики, кивнув Унтеру как давнишнему знакомому, обратили взоры на Петра.

— Что с клиентом? «Белка» или как? — деловито осведомился один из «братьев» и тряхнул тряпичным свертком. — Рубаха нужна?

— «Или как», — доложил сержант. — Спецсредства без надобности. Память мужик потерял в результате ранения…

— А ранили где? — лениво спросил второй, поняв, что активная помощь в данном случае не потребуется.

— Где сейчас воюют, там, видать, и ранили… — с неохотой ответил сержант. — Илья Сергеевич когда будет?

— Скоро должен вернуться с обхода. Он на второй территории.

Действительно, ждать долго не пришлось. Минуты через три в вестибюль в сопровождении молодого человека и молодой женщины — все в белых халатах — залетел небольшого росточка энергичный и упитанный колобок с подернувшейся сединой бородкой клинышком.

— Виктор Иванович, Лидия Анфимовна, все вопросы будем обсуждать завтра на планерке. Они слишком серьезные, чтобы решать их на ходу. Идите, занимайтесь своими делами, — строго и безапелляционно выдал колобок и обратился к прибывшим: — Здравствуйте, молодые люди! Какие у нас проблемы?

— Здравствуйте, Илья Сергеевич! — поздоровался сержант и подал ему сопроводительную. — Вот товарищ, судя по всему, нуждается в вашей помощи.

Колобок внимательно пробежал бумагу глазами, согласно кивая на каждом предложении в бланке.

— Да, наш пациент… — негромко и скорбно констатировал главврач, дочитав сопроводительную до конца, и тут же, спохватившись, махнул рукой санитару: — Ну-ка, милейший, догоните-ка Лидию Анфимовну и скажите, чтобы она вернулась. Этот товарищ как раз по ее части. Ну, голубчик, пойдемте побеседуем с вами.

Беседа состоялась в небольшой комнате рядом с вестибюлем и была не очень долгой. Сначала вопросы задавал Илья Сергеевич. Они касались не столько состояния больного, сколько его недолгой истории. Почему-то особенно главврача интересовал отрезок жизни в Чечне. Петр старался ответить на все вопросы, про себя удивляясь, зачем нужны Илье Сергеевичу подробности, которые тот записывал в свой блокнот. Даже Санькина фотография была весьма тщательно им рассмотрена и изъята для дальнейшего изучения.

Потом настала очередь доктора Лидии Анфимовны. Ее, в отличие от начальства, больше волновали вопросы здоровья пациента — течение болезни, его ощущения и эмоции. Она внимательно осмотрела следы ранений на теле Петра, неощутимо, почти ласково, пробежав по ним пальцами, измерила пульс, давление.

Сержант Волобуев вместе со скучающими санитарами сидел на кушетке у дверей и ожидал решения врачебного консилиума.

— Ваше мнение, Лидия Анфимовна? — осведомился у женщины Илья Сергеевич. — Каков результат осмотра?

— Все симптомы ретроградной амнезии, вызванные проникающим ранением в затылочную часть головы, — доложила доктор.

— Остальные ранения — что вы скажете по поводу их?

— Хорошо залеченные, полученные как минимум год назад и более, а некоторые — совсем давние. На сегодняшнее состояние больного они никак не влияют. И вообще, если бы не проблемы с памятью, пациента можно было бы назвать очень здоровым человеком.

— Какое лечение назначим, коллега? — глаза Ильи Сергеевича остро глянули на женщину поверх очков.

— Пока надо наблюдать, — пожала плечами Лидия Анфимовна. — Сейчас трудно что-то определить. Для больного с таким диагнозом в первую очередь необходимы время и терпение. С казанским пациентом мы долго ждали результата, но все же добились своего.

— Согласен с вами, — удовлетворенно кивнул главврач. — А пока отправим больного в карантин на пару неделек. Прибыл он к нам из местности в эпидемиологическом отношении совсем неблагоприятной, да и в Серовске обитал в месте, прямо скажем, сомнительном. Еще проблема с медицинским полисом, а точнее — с его отсутствием, но, думаю, решим и ее. Давайте ваши документы, товарищ сержант. Вот вам роспись, что мы гражданина на лечение приняли. Зайдите к секретарю — знаете, где она сидит, вы у нас не новичок, поставьте печать и отправляйтесь на свой боевой пост. Всего хорошего!

Унтер, получив бумаги, на прощание искренне пожелал Петру:

— Давай, боец, выздоравливай побыстрее.

Далее была баня, а точнее — душ; его камуфляж поменяли на застиранное, бывшее когда-то белым нательное белье и полусуконные коричневые брюки и куртку, а босые ноги обули в стоптанные тапочки из кожзаменителя. И без того короткие волосы стричь не стали. Однако же голову и все остальные оволосенные места побрызгали некоей аэрозольной гадостью, пахнущей, правда, не совсем отвратно. Потом он сдавал на анализ кровь, мочу, какие-то мазки, у него смотрели язык и анус, измеряли рост и вес… В общем, развлечения устроили по полной программе.

Процедуры Петр проходил под присмотром санитаров, которые встретили его в вестибюле. Они скучали ввиду малоопасности и послушания пациента. Лишь по-отечески направляли его возгласами: «Раздевайся… Одевайся… На весы… Вали вон туда…» Завершив приемно-дезинфекционные дела, его повели в карантин, где Петр и должен был обитать ближайшие две недели, как определил главврач.

Располагался карантин на втором этаже трехэтажного корпуса. Они поднялись по лестнице, огороженной сетками, остановились у металлической двери и позвонили. Звонок едва слышно прокурлыкал и затих. В глазке мелькнула тень — там рассматривали прибывших. Замок наконец противно проскреб металлом по металлу, и дверь отворилась. За нею стоял тот самый молодец с опухшей подмышкой, что курил на крыльце корпуса. Из себя он представлял крупногабаритного, на полголовы выше Петра, лет эдак тридцати индивидуума с крайне мрачным, хотя и не совсем неприятным лицом.

— Привет, Егорыч! — небрежно кивнул он санитару, тому, что был постарше. — Чего надо-то?

— Да вот придурка в карантин определить… — незатейливо представил Егорыч Петра.

— Это что, в наше крыло? — нахмурился молодец.

— В ваше, за жестянку, — кивнул санитар.

— Павел Иванович же просил… — недоуменно скривил губы парень.

— Слышь, секьюрити, может, ты отвалишь подальше? — с очень неуважительными интонациями в голосе сказал санитар Егорыч.

Петр догадался, что этот малоприятный на вид тип является охранником упомянутого Павла Ивановича.

— Наше дело верблюжье, — продолжил Егорыч, — доставить этого кадра в карантин и посадить его под замок. Твое же, собачье, охранять своего шефа. А бугры между собой пускай сами разбираются, где кому находиться.

Егорыч шагнул через порог, твердо и бесцеремонно отодвигая рукой охранника.

— Эй, хозяйка! Сабитовна, солнечная Башкирия наша, вылазь, принимай гостя.

Петр двинулся за Егорычем. Он покосился на охранника и различил искреннее неудовольствие, а точнее — злость, тенью пробежавшую по его лицу. Удивительно, но молодец с оттопыренной подмышкой сдержал эмоции по отношению к явно хамившему санитару. Однако, похоже, кипение энергии отрицательного заряда требовало немедленного выхода. Неосторожно шагнувший к нему Петр, освобождающий дорогу позади идущему санитару, вызвал в охраннике всплеск ярости. Он неожиданно с силой, но почти неуловимо, двинув вперед предплечье, отработанным движением выбросил в лицо Петру сжатый кулак.

Помимо Петра, лишь Егорыч успел заметить опасность, хрипло выдохнув:

— Ты чо…

Заключительное слово «фраер…» он сказал, успев по ходу произнесения поменять восклицательно-вопросительный тон на задумчиво-сожалеющий. Санитар проводил взглядом летящего мимо него охранника, которого Петр, коротко уклонив от удара голову, поймал на потере равновесия и аккуратной подсечкой направил прямым ходом в ноги их компании.

Он не готовился, не ждал нападения, даже не подумал толком, что ему делать. Все произошло будто само собой: быстрый уход головой, полуоборот с шагом в сторону, короткое движение голени и плеча… Пожалуй, это и все, что случилось.

Петр стоял и смотрел на поверженного охранника, не меняя прежнего спокойного выражения лица, с которым ходил по кабинетам, процедурным и душевым. Он безмятежно наблюдал, как парень с искаженной физиономией, еще лежа на полу, рвал из-под пиджака пистолет, как Егорыч и пришедший на помощь напарник держали разбушевавшегося охранника и отнимали у него оружие. Потом из-за металлической двери, той, что справа, на шум вылетели еще двое в пиджаках, вероятно, коллеги парня. Они суматошно махали руками и такими же «Макаровыми», не зная, к кому и как подступиться.

Ситуацию разрулила приковылявшая на коротеньких ногах из-за решетчатой двери, той, что слева, пожилая круглолицая полная женщина. Враз оценив обстановку, она стала охаживать присутствующих без разбора сложенным вдвое вафельным полотенцем, с которым пришла, выговаривая им при этом со смешным акцентом, проглатывая в словах часть гласных:

— Хлиганы, зачем дретесь. Тут вам бльница, а не бкс. Прямо шйтаны, а не льди. Ни стда и свести!

После такого неожиданного вмешательства попытки развязывания боевых действий быстро сошли на нет. Шикнув напоследок на охранника, которого он держал, Егорыч несколько смущенно пробасил:

— Ты уж извини, Флюра Сабитовна, за суету. Ребята, не разобравшись, пошумели малось… Охрана больного за делового приняла. В общем, все нормалек. Вот привели тебе в карантин клиента, принимай.

— Все вам «нрмалек», — сказала женщина. — Здесь прядок должн быть, а не драки. А ну шгайте к себе, — рукой махнула она парням в пиджаках. — И ты не играй мне жлваками по щкам. Ишь грячий ккой ншелся, — строго выговорила она охраннику, которого Петр «уронил» на пол. — Пручено тебе строжить хзяина, вот и строжи, а не кдайся на бльных. Где нправление, Егрыч? Двай сюда.

Ворча что-то невнятно-обидное, прибывшие на подмогу охранники отправились за железную дверь, откуда и явились. Третий — «крестник» Петра, в отличие от коллег, не ворчал, а скорее рычал. Однако рык этот больше напоминал рычанье пса в присутствии более сильных, оттрепавших его волкодавов: «Вы победили, но я вам когда-нибудь покажу…»

У Петра сложилось впечатление, что секьюрити, да и все, с кем ему пришлось встретиться сегодня в клинике, с каким-то странным уважением относились к Егорычу. С виду он был самым обычным санитаром — в мятом несвежем халате, с седой щетиной на щеках. Однако же и сам Петр ощущал непонятное излучение силы и крепости, которое накатывало на него от этого человека. Именно накатывало, а не давило. И он был тем волкодавом, которого уважали шавки.

Вот и сейчас Егорыч, вовсе не обращая внимания на потуги обиженного охранника, с едва заметной улыбкой выслушал хозяйку этажа и согласно кивнул:

— Точно говоришь, Сабитовна, каждый должен свое место знать. Держи документы на больного, определяй в карантин. Он вроде мужик спокойный, но в обиду себя не дает, — как мог успокоил женщину Егорыч, подмигнув на последних словах Петру: — Верно, парень?

Петр пожал плечами:

— Не знаю, как получится…

— А получается вроде неплохо, — засмеялся было санитар, но сразу оборвал смех и нахмурился. — Только в чужой монастырь со своим уставом не лезь и права не по делу не качай — тогда действительно все нормально будет.

— А мне этого и не надо, — безразлично качнул головой Петр. — Я никого не трогаю…

— Ну и ладно, — оборвал его Егорыч. — А ты парень вроде не фраер и не лох. Вписываешься на хату авторитетно. Видно, что под шконкой ночевать не станешь… Сабитовна, забирай-ка болезного, а мы пойдем, чайку попьем.

— Нчего мня тропить. Без тбя знаю, что длать, — отмахнулась женщина, изучая направление. — Все, свбодны, бздельники. Вам бы тлько чфир пить, урки.

Она оглянулась на решетчатую дверь, откуда пришла и через которую просматривался пустой длинный коридор с закрытыми дверями по всей его длине. Дернув за ручку и убедившись, что она заперта, Флюра Сабитовна, как назвал ее Егорыч, повернулась и потянула больного за рукав:

— Шгай за мной…

Коридор за глухой металлической дверью, захлопнувшейся за спиной Петра, мало чем отличался от левого коридора, который он разглядел через решетку двери. Был только немного покороче, и в его торце на журнальном столике стоял телевизор и напротив стояли два кресла. В одном сидел уже знакомый охранник из двух, явившихся на помощь собрату. Второй почти сразу вынырнул на шум из двери посередине коридора. Он бросил взгляд на вошедших и доложил через плечо в комнату:

— Соседа вам доставили, Павел Иванович.

— В натуре, договаривались же с Сергеичем, что будет все тихо, без шизы за стенкой. В психушке и той — сплошь бардак! Даже за бабки покоя нет!

Вслед за охранником из дверей показался огромный человек с блестящей бритой наголо головой, в оливковом спортивном костюме «Пума» и сланцах.

— Сабитовна, ну в чем дело? Договаривались же…

— Нчего не знаю. Нправление в крантин, а он у нас одн и в этом крле, — промурлыкала Флюра Сабитовна, ковыляя мимо.

Человек в «Пуме» скрылся за дверью. Петру, остановившемуся у двери, обитой оцинкованным железом — наверное, той самой «жестянкой», про которую упоминал Егорыч, был слышен разговор по телефону.

— Илья Сергеевич, Бурлаков беспокоит… Ну конечно, вы же говорили — один, все условия… Что, не псих? Амнезия… А это что за птица такая? А-а-а, понял. То есть дали парню по башке, у него память и вышибло… Не покусает, значит. Ну ладно, раз так. Мой вопрос как?.. Движется… Надоело безделье до чертиков… Ну все, до свидания, Илья Сергеевич.

Флюра Сабитовна открыла дверь и посторонилась, пропуская Петра внутрь. Однако им пришлось задержаться на короткое время, выслушивая отповедь огромного человека, опять появившегося в коридоре:

— Эй, псих, чтобы вел себя, как мышка в норушке. Услышу шорох или, не приведи господь, храп ночью, удавлю, как Ромео Дездемону. Понял, урод?

Неизвестно, из каких глубин памяти Петра всплыл этот жест. Он безразлично пожал плечами, потом сжал руку в кулак, выпрямил средний палец и показал его здоровяку.

Отвешенная чуть ниже золотой полукилограммовой нагрудной цепи челюсть была последнее, что увидел Петр, заталкиваемый легоньким кулачком Флюры Сабитовны в карантинный отсек. Из-за металла захлопнувшейся двери он услышал отчаянный рев оскорбленного пумоносителя, схожий с гудом курьерского поезда на выходе из туннеля — глухой и утробный, и удары в дверь, так что косяки заиграли волной. Петр понял, что друзей в этом богоугодном заведении он не завел, а вот врагов, похоже, уже наработал. На это и времени, и ума беспамятно-амнезийного вполне хватило. Как-то само собой все вышло.

— Зчем здираешь людей? — забавно насупив брови, спросила Флюра Сабитовна.

— Не я задираю, они сами задираются, — пожал плечами Петр. — Что он ко мне пристает?

— Ему по жзни ко всем прставать надо, птому что он бндит, — знающе сообщила женщина. — А ты бы прмолчал, нчего бы с тбой не случилось, не скис бы. И он на тбя не злился бы. Худой он чловек, как чего плхого не вшло. Не пуганый ты, прень.

— Не знаю, пуганый или нет, не помню…

— Ну лдно, двай рсполагайся, — безнадежно махнула рукой женщина. — Вот твоя крвать, вот умвальник. Кушать тбе прнесут. Лжись да отдхай. Что-то ндолго тебя в крантин определили — аж на две вдели.

Глава 6

Тест для дауна

Флюра Сабитовна, старшая медсестра отделения, в которое определили Петра, заходила в этот день еще несколько раз. Сначала она сопровождала санитарку, принесшую ужин, попозже сделала укол, а перед сном принесла какие-то таблетки. Сказала, что и то и другое — «не для лчения, а укрпляще». Она дежурила в эту ночь.

Петру, несмотря на видимую неразговорчивость хозяйки отделения и трудности с гласными, все же удалось расшевелить ее и получить скудные познания о людях, заинтересовавших его и, судя по реакции, заинтересовавшихся и им самим.

Про санитара Егорыча женщина высказалась резко, однако в голосе ее Петр уловил уважение к этому человеку. При всей недосказанности можно было понять, что Егорыч не один десяток лет провел в зоне и сейчас вроде бы находился в завязке. Хоть и работает он простым санитаром, однако уважение имеет не только у работников психдиспансера, но и у серьезных посетителей.

Флюра Сабитовна пренебрежительно ткнула пальцем в сторону двери и поведала, что однажды отсиживавшийся в психушке индюк, такой же, как и огромный сосед Петра по отсеку, по незнанию попытался повысить голос на Егорыча и привести его к порядку, который сам и решил определить. В результате пришлось срочно переводить болезного и одного из его бодигардов в хирургию. Причем претензий от пострадавшей стороны к Егорычу предъявлено не было, так как разобрались люди, с кем имеют дело.

А про пумоносителя по фамилии Бурлаков она высказалась вовсе неуважительно, вспомнив, как тот в соплях и с голой задницей безотцовщиной гонялся по какому-то Тиньзину. А сейчас хоть и считается в городе крутым авторитетом и носит кличку Бурнаш, для нее он как был сопливым мальцом, таким и остался. И еще женщина предупредила Петра, чтобы был с Бурнашом поосторожнее — уж очень злопамятный это тип.

Ночь прошла спокойно и без происшествий. Петр хорошо выспался, компенсировав беспокойную ночевку у Коки. Часов у него не было — их вместе со всем скудным имуществом внесли в опись и сдали на хранение, однако далекие голоса и редкие солнечные лучи, с трудом пробившиеся сквозь затянувшую небо хмарь, известили, что пора вставать.

Он потянулся и рывком поднялся с кровати. Петр не знал, что ему сейчас нужно, и тело само подсказало, чего оно хочет. Встав на ноги на прохладный кафель, он прошелся по палате. Остановившись на свободном пятачке у окна, начал аккуратно разминать мышцы, начиная с шейных, с вращения головы, переходя к плечевым и далее опускаясь ниже. Петр не активизировал разминку, прислушиваясь к своему организму, работая не спеша. Он впервые после обретения новой жизни занимался подобным делом и ощущал, что знает и может это делать. Уже знал, что такая разминка — вполне знакомая и обязательная часть его существования.

Тепло, напитавшее мышцы, дало команду перейти к более активным занятиям. Растяжки и вращения ноюще отозвались в связках и суставах. Петр автоматически отметил, что из-за пассивного образа жизни после ранения он сильно понизил уровень своего физического состояния. И тут же в сознании возник вопрос: о каком состоянии идет речь? Какой физический, социальный, нравственный, в конце концов, уровень у него был до ранения? Он даже на секунду замер в движении, пытаясь сосредоточиться. Ему показалось, что нужно еще чуть-чуть напрячь память, и она даст ответы на заданные вопросы. И даже если не на все, пусть ответит лишь на один: кто он такой, человек без имени и без прошлого? Но, увы, сознание очередной раз не смогло перешагнуть проклятый рубеж, который установил тот подлый удар в затылок.

Петр почувствовал, как напряжение мозга отзывается ласковым прикосновением к затылку, предвещающим ставшую уже привычной боль. Прекратив разминку, он вернулся к кровати и прилег. На удивление, боль походила рядом, попыталась ухватиться острыми коготками за нервные окончания, но скоро раздумала и ушла.

Возвращаться к занятиям смысла не было. Еще минут десять полежав, Петр встал, умылся, а за отсутствием зубной щетки изобразил чистку зубов краем вафельного полотенца. Закончив туалет, он прошелся по палате, прислушиваясь к едва доносившимся из-за двери звукам чужой жизнедеятельности. Про него пока не вспоминали.

Мышцы приятно ощущались после полученной разумной нагрузки. Петр присел на табурет, привинченный к полу, откинулся на железную спинку кровати и прикрыл глаза. Он стал неспешно перебирать в памяти события прошедших дней.

Причудливая череда случайностей, свившись в единую цепочку, привела его в эту лечебницу, в эту палату. Будто кто-то властный взял неразумного за руку и потянул за собой: «Смотри! Это твоя дорога. Это твоя жизнь!» Была ли логика в произошедшем с ним? Реальность ничего не утверждала, а затаенная сущность его сознания говорила, что все на этом свете предначертано: и потеря памяти, и дедушка Джамал, и привокзальный скверик с бюстом поэта, Санька с Серегой, Серовск, маргинальный интеллигент Кока и милиционер Унтер, санитар Егорыч и авторитет Бурнаш, и эта палата с кафельным полом и выкрашенными зеленой масляной краской стенами. Все случилось так, как и должно было случиться.

Жаль было одного — прошлого. Но стоило ли о нем жалеть? Может быть, то, что произошло, увело его от несчастья. А вдруг наоборот — он был счастливым в прошлой жизни и в единый миг все потерял? Или же его исчезновение сделало кого-то несчастным? А вдруг люди радуются тому, что нет на свете того, кем он был? Или скорбят? Вопросы, вопросы и ни единого ответа…

Отвлекая от мыслей, в замке заскребли ключи. Обитая железом дверь отворилась, пропуская в палату Флюру Сабитовну и незнакомую Петру молодую женщину приятной наружности, в белом халате, с амбарной книгой в руках.

— Уже прснулся, млдец, — деловито сказала Флюра Сабитовна. — Как спл? Как сбя чествуешь?

— Нормально, — пожал плечами Петр.

— Я псле нчного джурства ухжу отдхать, — доложила она и кивнула в сторону молодой женщины, — а за мня остется Лнчка.

Петр уже без труда разобрался, что аббревиатура из четырех согласных и одной гласной представляет из себя имя молодой медсестры.

— Очень приятно, Лена, — поздоровался он и представился сам: — Меня зовут Петром.

Медсестричка стрельнула глазками в его сторону и сделала короткий росчерк в амбарной книге. Надо было полагать, он означал, что Петр в числе «штук один» в наличии и принят под наблюдение.

— Лчения нкакого не нзначено, — уточнила старшая медсестра. — Тлько укрпляющие. В цлом здров. Амнезия…

— «Что-то с памятью моей стало», — весело пропела Леночка, немедленно заслужив неодобрительный взгляд Флюры Сабитовны.

— Ну что вы, Флюра Сабитовна, так на меня смотрите? — улыбнулась медсестра. — Для мужчины память никогда не была главным достоинством. Они и за стенами нашей клиники ею особо не отличаются. Петр, как вы сами говорите, вполне здоровый мужчина, просто забыл, как его зовут. Мне такие встречаются на каждом шагу. У них у всех основные правила — вовремя удрать и забыть. Поэтому не стоит из этого делать трагедию.

— А у тбя ни в чм нет тргдии, — отмахнулась от нее Флюра Сабитовна. — Одни кмедии да мжики на уме. У члвека гре, а она… Пйдем длыие, втреница.

С завтраком, принесенным прежней санитаркой в сопровождении заступившей на дежурство медсестры Лены, состоявшим из молочной каши, ломтя белого хлеба и слабенького компота, Петр расправился быстро и вновь остался в одиночестве. Часа два о нем никто не вспоминал. Он сидел, лежал, смотрел в окно, выходящее на тыльную сторону диспансера. Там тоже не было ничего интересного, кроме трехметрового бетонного забора с колючей проволокой поверху, за которым тянулся, некруто поднимаясь, голый глиняный склон с пожухлой травой и редким кустарником по гребню.

Неожиданно в голову полезли странные мысли и рассуждения. Петр им не удивился, а просто принял к сведению. А думал он о том, что преодолеть забор особого труда не представляет. Место для разбега есть, толчковая ступня с шероховатости бетона не соскользнет, поэтому захват руками ребра плиты обеспечен. А там чуть подтянуться, закинуть наверх ногу и уже на трех точках опоры перекинуть тело через проволоку. Конечно, на «фосбюри-флоп» не потянет, но колючку преодолеть позволит. И приземление с трехметровой высоты особой проблемы не составит, а вот по склону под прицельным огнем уйти вряд ли удастся. Поэтому нужно уходить вдоль забора… И еще, если засесть на гребне со снайперкой типа «Вампир» да парой автоматического оружия — «калашами», а лучше «Бизонами», или без «Вампира», но с крупнокалиберным пулеметом «Печенег», вся психлечебница окажется наглухо блокированной…

Петр недоуменно хмыкнул, определяя явившиеся знания как вполне естественные для себя, но в нынешних условиях совершенно бесполезные, и стал скучать дальше. Когда это состояние совсем уж обрыдло, пришла Лидия Анфимовна, лечащий врач. Она мерила давление, пульс, слушала грудь и спину с приговорами «дышите — не дышите», спрашивала о симптомах болезни, а он подчинялся — «дышал — не дышал», следил глазами за молоточком, зажмуривался и держал перед собой руки с растопыренными пальцами.

А еще он наблюдал за врачом. Петр не мог предполагать, что у него имеются подобные познания, но по ее движениям, словам, фразам, мимике неожиданно для себя он стал рисовать психологический портрет приятной молодой женщины.

Деловита, умна, холодна и решительна. Но эти отличительные качества по большой части наносные, отработанные профессией. Вместе с тем в движениях, в интонациях скользит мягкость и, пожалуй, неуверенность — не медика, а женщины. Вероятно, она не замужем и не имеет детей, потому что такие беззащитные и одновременно строгие глаза могут быть только у одинокой. Она носит маску энергичной и деловой женщины, скрываясь под ней. Вывод: у объекта имеются слабые стороны, а значит, он уязвим.

Можно было сравнить Лидию Анфимовну с медсестрой Леной. Та не менее уязвима и, без сомнения, тем же одиночеством, однако совершенно по-иному. Планка ее чувственных желаний обнажена и позволяет без особого труда сыграть на этом поле. Искусственная закрытость Лидии Анфимовны вкупе с нравственной неустроенностью и соответствующими комплексами создает определенные сложности для контакта, решаемые в более длительный период и отличительными тонкими методами. Уровень эмоционального восприятия женщин различный, и внедрение в их окружение также разнится.

Зачем ему было нужно это изучение и выводы, Петр не знал. Он просто наблюдал и анализировал окружающих. Еще пару дней назад Петр был сконцентрирован на себе, на своих ощущениях. А сегодня, сейчас появилось чувство, что он освобождается от кокона, в котором находился до сих пор, и примеряет на себя окружающий мир. Правда, выходило это как-то странно, может — слишком специфично, если вспомнить утреннюю рекогносцировку местности из-за оконной решетки.

Лидия Анфимовна, записывающая в карточку результаты осмотра, подняла голову и неожиданно спросила:

— Петр, вы любите Грига?

— Я не очень хорошо знаю творчество этого композитора, чтобы любить, — неожиданно для себя, однако спокойно и естественно, не напрягая память на том, кто такой Григ, ответил он. — Будет более правильно сказать, что его музыка мне нравится.

— А что у него вам более всего по душе? — немного лукаво спросила Лидия Анфимовна.

— Наверное, как и всем, «Песнь Сольвейг», — пожал плечами Петр.

— А как вы относитесь к Мураками? — быстро спросила врач.

— Не иначе, как к модному писателю, — не задумываясь, ответил Петр.

— Веласкес, Тропинин, Кандинский…

— Художники, — без затруднений отчеканил Петр и с усмешкой спросил: — Это тест на интеллект или что-то другое?

— Меня как врача не слишком интересует ваш интеллект, — немного нахмурилась Лидия Анфимовна. — Просто я хочу дать работу вашему дремлющему мозгу. Он сейчас находится в заторможенном состоянии, и его необходимо разбудить. Причем делать это нужно аккуратно, шаг за шагом, не пытаясь форсировать события. Это с одной стороны. Ас другой — тестирование вас в различных областях знаний может помочь выйти на ваш профессиональный подуровень, а уже с него попытаться активизировать участки мозга, отвечающие за эго…

— Кстати, об эго, — прервал монолог врача Петр. — Я почему-то сегодня с утра, естественно мысленно, профессионально преодолевал ваш забор и уходил от погони. А потом блокировал лечебницу минимальным количеством личного состава и вооружения. И это у меня получалось!

— Если стрелялки-догонялки приплюсовать к следам ранений на вашем теле, то мы уже можем построить некоторые догадки о вас, — на секунду задумавшись, ответила Лидия Анфимовна. — Но мне не хочется начинать лечение с крайних категорий, которыми являются действия, связанные с насилием. Давайте отталкиваться от простых и общепонятных истин и понятий. Я вам оставлю два листка с вопросами. Это несложные задания из различных областей знаний. До обеда заниматься не стоит, отдохните, а после обеда почитайте, попробуйте ответить. Если вдруг почувствуете, что устали, не утруждайте себя, отвлекитесь и через некоторое время продолжите. И еще я вам покажу упражнения, которые надо будет разучить и делать.

Лидия Анфимовна встала с табурета, жестом подняла Петра и поставила напротив себя.

— Итак: исходное положение. Ноги на ширине плеч, немного согнуты в коленях. Руки держим перед собой со сплетенными в замок пальцами, локти приподняты на уровень груди. Делаем глубокий вдох, потом медленно-медленно выдыхаем, ладони переворачиваем и тянемся вверх, глазами следим за ладонями, подбородок поднимаем… Застываем… Ладони спокойно вниз… Тягучий вдох… Повторим… Молодец, не все правильно получается, но пока сойдет! И так надо делать десять-двенадцать раз. Это упражнение улучшает кровообращение мозга. Все запомнили?

Петр неопределенно пожал плечами и кивнул головой: «Все понятно».

— А теперь другое упражнение. Ступни на ширине плеч, левая рука вытянута вперед, правая согнута в локте, пальцы сжаты, лишь указательный поднят вверх… Тянемся…

— Пальцы не сжаты, а полусогнуты и, помимо указательного, большой смотрит в сторону. И ступни расположены несколько иначе — надо встать в положение всадника. Вам в юбке его принять сложно, — неожиданно вырвалось у Петра. — Это второе упражнение цигун. И делается оно так…

Он спокойно и качественно исполнил сложное упражнение, вызвав искреннее удивление Лидии Анфимовны.

— Вы, наверное, увлекаетесь у-шу? То, что вы показали вначале, это похоже на разминочный комплекс тай-цзы и еще может быть выборкой из первого из восьми основополагающих упражнений цигун или тайцзицюань, что означает «Великий предел», — сообщил Петр. — Оно включает в себя еще ряд движений — в основном на дыхание.

Петр показал изумленному врачу, какие еще движения входят в первое упражнение. На короткий миг задумавшись, он совсем неожиданно для себя и врача начал пояснять:

— Вы, Лидия Анфимовна, сказали, что этот комплекс улучшает мозговое кровообращение. Я позволю с вами не согласиться. Некоторые из составляющих комплекса действительно благотворно влияют на отдельные органы человека, однако ценность учения тайцзицюань совсем в другом. Восемь упражнений — их еще называют «Восемь отрезов парчи» — это не гимнастика, а учение о гармонии внутреннего мира и физического состояния тела. Вся жизнь человека определяется движением, и цигун является гармоническим единением внутреннего и внешнего. Движение внешнее как в зеркале должно отражать движение внутреннее…

Встретившись с внимательными глазами Лидии Анфимовны, Петр резко оборвал философский монолог.

— Извините, пожалуйста, — смущенно улыбнулся он. — Как-то само собой все получилось. Я не думал…

— Не волнуйтесь, все очень хорошо, — остановила его врач. — Это мне надо каяться, что я — дилетант — пытаюсь лечить больных топорными методами. Я считала, что эти упражнения из восточной медицины, но совсем не думала, что они являются основополагающей составляющей учения у-шу. Их нам показывал в институте профессор, утверждая, что они очень полезны для мозгового кровообращения. А оказывается, все более сложно и серьезно.

— В классической медицине вряд ли есть место для восточной философии. Так вы разрешаете мне заниматься цигун? — спросил ее Петр. Он мог и не спрашивать, но не хотел, чтобы ко всем комплексам молодой женщины добавился еще один — профессиональный.

— Конечно, занимайтесь, — согласилась Лидия Анфимовна. — Только пока этими двумя упражнениями, которые…

— …мы изучили, — помог ей Петр.

— Да, изучили, — согласилась она, чуточку покраснев. — Остальные вы мне покажете позже, и я приму решение, можно вам их делать или нет. А пока не увлекайтесь. Нагрузка должна быть дозированной. Сейчас нам в основном необходимы статика и дыхательные упражнения. Если во время занятий почувствуете, что начинаете уставать, отдохните. И еще обязательно — берегите голову от любых, даже малейших сотрясений. А теперь извините, я должна спешить. Через пять минут у Ильи Сергеевича начинается планерка. До свидания, Петр, до завтра.

— До свидания, — кивнул Петр, и вдруг у него вырвалось: — Извините, Лидия Анфимовна, а откуда у вас такое необычное отчество?

— Совсем даже обычное, русское, архангельское, — улыбнулась женщина. — Моего отца звали Анфимом, а дядю Аникудимом.

— Так вы из поморов, — констатировал Петр.

— Да, я поморка, — подтвердила Лидия Анфимовна. — И я рада, что ваша память выдает такие специфические знания. Будем надеяться, что в скором будущем вы вспомните не только Грига, поморов и этот… цигун, но и самого себя.

До вечера день тянулся долго и нудно. После обеда Петр занялся тестами, которые оставила ему Лидия Анфимовна. На половине первой страницы в его сознаний само собой родилось определение того, чем он занимается: «Разминка для даунов». Вопросы о форме Земли, зачем птицам нужны крылья и где живут рыбы, повергли Петра в совершенное уныние и тоску.

А еще стало обидно, что детсадовскими тестами его ставят на одну ступень с коренными обитателями психиатрической лечебницы. Правда, остыв и немного поразмыслив, Петр решил, что, возможно, Лидия Анфимовна права и не стоит спешить, а шаг за шагом медленно и аккуратно будить свой мозг. Поэтому он дочитал тесты до конца и прилежно ответил на все вопросы. А закончив, выставил себе оценку: «Молодец, Петя, пять с плюсом в журнал».

Зато в другом он врача не послушался. Не только разрешенные два упражнения «Великого предела» — все восемь были им пройдены с начала до конца. Единственное, он старался поначалу несколько ограничивать себя в движениях, а точнее — в интенсивности их исполнения. Однако, немного поработав и прислушавшись к телу и ощущениям, он скоро начал двигаться в полную силу.

А еще, уже вечером, Петр с удовлетворением отметил, что за день приступ боли случился лишь один раз перед обедом, и то не сильный, да и прошел он быстро.

Глава 7

Неудачный урок

Солнце закатывалось за гребень голого склона. На короткое время оно раскололось на мелкие кусочки, прорываясь острыми лучами сквозь ветви зарослей кустарника. Потом один за другим хрупко порвались, угасая, и эти лучики-ниточки, и стали медленно наплывать сумерки.

Петр долго не включал света в палате. Да, собственно, это ему и не было нужно. Пока за окном еще не стемнело, от скуки он пару раз пробежал тесты, накручивая на вопросы для неодаренных детей дополнительные сложности, детализируя и рассматривая предмет обсуждения в различных ракурсах.

К примеру, отвечая, где живут рыбы, он констатировал, что в воде, и тут же начал развивать тему, строя логическую цепочку. Вода бывает морская и пресная; реки впадают в моря и океаны; соответственно, рыба подразделяется на морскую и речную; рыба морская: треска, пикша, сельдь, иваси, хек, минтай и клыкач; рыба речная: лещ, судак, сом, сазан, плотва, ерш, карп; рыба, которая живет в море, а на нерест идет в пресную воду: кета, горбуша, семга; а кроме того, в морях и океанах живут еще и млекопитающие — дельфины и киты. И так по каждому вопросу теста…

Подобные рассуждения расползались, стоило их тронуть, все шире и шире, хотя до этого они дремали. Петр чувствовал, что мозг с каждым открытым вопросом, пусть всего одним из миллиардов, септиллионов, окталлионов нейронов, но раскрывает его сознание, обретая мир. Однако ни единое открытие даже намеком не указало на главное, для чего все это было затеяно, — на его сущность.

Петр уже знал и помнил, что живет на планете эллипсоидной формы, называемой земным шаром, который с огромной скоростью несется в мертвом и голом пространстве по замкнутой орбите вокруг Солнца. Но вот в какой точке на этом эллипсоиде он родился и жил, мозг сообщать отказывался. Морская и речная рыба имели свое отражение в подкорке, но не являлось воспоминаний о том, как он сидел на берегу или качался на лодке, наблюдая за маячком поплавка, ожидая поклевку. И не всплывали видения не только сизаря в его руках, щегла в его клетке, не помнилось даже курицы, бродящей по его двору в поисках зернышка.

Более подробно о себе, помимо прожитого за неполный месяц, Петру рассказали результаты медицинского осмотра. Рост 178 сантиметров, вес восемьдесят два килограмма, давление 120 на 70, пульс 65 ударов в минуту, брюнет, глаза карие, сложение атлетическое. Отличительные приметы: на теле шесть пулевых ран, три — колото-резаных.

Потом Петр долго лежал в темноте, рассматривая тени на стене от отраженного света фонарей, расставленных по периметру забора. И, при отсутствии иных развлечений, по теме утреннего пассажа, мысленно сравнивал ТТХ и боевые возможности винтореза Драгунова и последней модификации снайперской винтовки «Вампир». В результате пришел к выводу, что железяка — она и есть железяка, а эффективность ее применения зависит от профессионала, в чьих руках она находится.

Он не удивлялся подобным знаниям, как, впрочем, не удивлялся ничему. Петр через них пытался подойти к открытию себя, разбудить в памяти события, лица… Иногда казалось, что еще немного, и он переступит грань памяти, отделявшую его от прошлого. Но, увы, это не удавалось. Глухая черная стена стояла между ним нынешним и прежним. И пройти через нее, пробить, протиснуться в щель он не мог, не умел, не было сил…

Петр задремал, но, по ощущениям, ненадолго. Его разбудил негромкий металлический скрежет ключа в замке входной двери. Сознание автоматически и знакомо по ощущениям захотело вскинуть тело на кровати, однако Петр сдержался, вспомнив, где сейчас находится. Он спокойно приподнялся на локте и сел.

Свет из коридора очертил в проеме двери две крупногабаритные мужские фигуры. Один из вошедших повертел головой, негромко матернулся, заодно помянув черта и явно недостаточную освещенность у того в анусе. Наконец определившись, человек протянул руку вправо, пошарил по стене и щелкнул выключателем. Вспыхнувшая под потолком неяркая лампочка осветила стоящих на пороге палаты знакомых Петру охранников соседа по отсеку. Один из них был тот, которого он «уронил» по прибытии в карантин.

Разглядев сидевшего на кровати Петра, этот охранник широко и плотоядно заулыбался.

— Привет, козлик, — ласково поздоровался он. — Ты нас не ждал в гости? А мы пришли! Глянь, Винт, а он нам, видать, не рад.

— А с чего, Колян, ему радоваться, — печально качнул головой амбал, носящий имя Винт. — Отбивным котлетам по штату веселиться фишки нет. У них жизнь такая: сначала под молоток, а потом в рот — и через кишки в дерьмо. Вот и все веселье.

— Да уж, — согласился Колян. — Парень, видать, мечтал отсидеться за жестянкой под юбкой у башкирки. Но нынче-то Леночка хозяйка. А девочка эта любит сладенькое, особенно мужиков. Ей сейчас не до больных — вот даже ключики от палат на бегу бросила вместе с трусиками. Пока Моня ею занимается, мы от скуки, малыш, с тобой развлечемся. Ориентация у нас стандартная, так что ты чего нехорошего не подумай. Наши интересы чисто спортивные, корешок. Давай поднимайся и хиляй за нами.

Петр молча встал с кровати и потянулся за суконными брюками.

— А это ни к чему, — остановил его Колян. — В бельишке оно попроще будет, поспособнее. Сойдет за физкультурный прикид.

Сами охранники были одеты, видимо, по вечернему времени, в спортивные брюки, майки и сланцы. Петр безразлично пожал плечами, сунул ноги в тапочки и двинулся за ночными гостями. Они вышли в коридор, проследовали в самый конец коридора и остановились у выкрашенной белой краской двери. Винт отыскал на большой связке нужный ключ и открыл замок. Палата, куда они зашли, ничем не отличалась от той, где жил Петр, только была пустой — без мебели и умывальника.

— Это наш фитнес-клуб, — сообщил Петру Колян. — А ты, считай, тренажер. Слышь, Винт, он у нас по какой фирме проходит — «Кетлер», что ли?

— Хрен ему, а не фирма и не тренажер, — мрачно сказал Винт. — Грушей он у нас будет отечественного производства. А точнее — куклой для битья. Мягкой игрушкой…

— Ты, псих, не бойся, мы тебя до смерти забивать не станем, — доверительно сообщил Петру Колян, снимая сланцы и разминая руки и плечи. — Даже фингалов не будет. Просто поучим. Кости, конечно, помесим капитально, а с синяками погодим — папа не велел.

— Это Бурнаш, что ли? — безмятежно осведомился Петр.

— Для кого, может, и Бурнаш, а для тебя он господин Бурлаков, — наставительно сказал Колян и велел Петру: — А ну-ка встань, сынку, посередке комнаты, а мы полюбуемся на игрушечку. Да, забыл спросить… Тебя, псих, зовут-то как? А то перестараемся и не будем знать, за кого в церкви свечку поставить.

— Петром, — представился он, снял тапочки и аккуратно поставил их у стенки. Как всегда ниоткуда пришло понятие, что босая пятка работает эффективнее, чем, к примеру, нога, обутая в кроссовку или борцовку. А еще Петр стянул с себя белую казенную бязевую рубаху с завязками у горла, обнажив торс. Он вышел на середину палаты и встал, аккуратно и неспешно разминая в связках кисти рук.

— Слышь, Винт, нам Петя-петушок попался, — радостно выдал Колян. — Ну и когда же тебя, малыш, запетушили? Смотри, рубашечку скинул, щас штанишки сымет…

На последних словах Коляна веселья чуть поубавилось. Он присмотрелся к шрамам на теле Петра.

— Где тебя так порубали, мужик! В зоне, что ли? Да вроде нет, похоже на пулевые ранения, — уважительно сказал Колян.

— Да по хрену, пулевые, снарядные… — мрачно подытожил Винт, подходя к Петру. — Парень борзый, и его надо поучить. Готов, псих?

Петр безразлично пожал плечами. Он сам уже рассмотрел и оценил противников. Колян был ростом с него, а Винт на полголовы повыше. Правда, в отличие от Петра, оба весом килограммов под сто десять. Уже привычно пришло понимание, что с двумя одновременно ему справиться будет тяжеловато, но возможно. Страха не было, явилось знание своей силы и даже превосходства.

— Эй, Винт, чур, сначала я, — возмутился Колян. — Он же на меня первого наехал. А то я знаю, после твоих граблей один кисель останется.

— Нет базара, — лаконично сказал Винт и отошел к стене. — Работай…

Колян пружинисто шагнул к Петру. Остановившись в паре шагов, он энергично двинул плечами, видимо, проверяя готовность мышц. Затем неожиданно легко для своей комплекции, без подготовки и предупреждения, крутнулся вокруг оси и выбросил ногу в грудь спокойно стоявшего перед ним Петра. Прием был проведен классно, и исход вполне очевиден — по крайней мере, для двоих из присутствующих. Однако случилось совершенно непредвиденное. Беззащитная с виду «кукла» неспешно, как бы лениво, развернула торс, пропуская ногу мимо себя, и сделала короткий шажок в сторону. А еще Петр, словно играя, несильно шлепнул расслабленной ладонью по тыльной стороне бедра летящей мимо его груди ноги.

Этот шлепок едва не поверг Коляна на пол. С трудом сохранив равновесие от метнувшейся вверх конечности и проскакав несколько шагов по комнате, он остановился и с очумелым видом поглядел сначала на стоящего в спокойной позе Петра, а потом на товарища. На мрачном лице последнего появилось некоторое удивление, смешанное с долей иронии.

— Колян, ну ты лажанулся, — хохотнул Винт. — Он тебя как пацана сделал. Опять на подсечке поймал. Форму теряешь и реакцию. Я ж тебе сколько раз говорил, что ты много чипсов жрешь. Скоро от пола не оторвешься. А еще серебряный призер России. Надо про этот прикол Бурнашу рассказать, чтобы он тебя в десятиугольник на перевоспитание Леону загнал.

— Заткни хайло, Винт, — взревел от обиды Колян. — Я этого урода сейчас в бетон вотру!

Петр глянул на пол и поднял глаза на охранников.

— На бетоне линолеум лежит, — кротко доложил он. — Зачем его-то портить?

От этой реплики Винт закатился оглушительным хохотом, а лицо Коляна налилось бордовой краской.

— Ой, я умру сейчас, — сквозь смех проговорил Винт. — Как он тебя классно опустил. Братва животы надорвет, когда я им расскажу…

Неожиданно он перестал смеяться. Похоже, с опозданием до Винта дошло, что не одного Коляна касается возмутительное поведение психа.

— Ну, ты будешь его мочить? — рассерженно прорычал амбал. — Или я его сейчас сам урою!

— Отвали, Винт, он мой, — не на шутку взъярился Колян.

Он шагнул к Петру, по-прежнему стоящему с опущенными руками, и, подпружинив ноги, принял боевую стойку.

«Карате-до, — услужливо выдала сонная подкорка Петра, проанализировав стойку и до этого проведенный прием. — «Серебряный призер России»… Наверное, в тяжелом весе. Явно не профессионал и не боевик. Подобные ляпы стоят жизни. Похоже, схватки не избежать. А Лидия Анфимовна сказала, что сейчас надо налегать на дыхательные упражнения, статику и беречь голову…»

Среагировав на движение соперника, двинувшегося к нему, Петр с места не сошел, однако развернулся вполоборота и чуть напряг голени. Колян, видимо, оценив противника, оставил легкомысленный настрой. Он прошелся короткими пружинистыми шажками вокруг Петра, делая короткие ложные выпады, испытывая нервы и пробуя защиту.

Нервы у «психа» были в норме, а защита с виду — никудышная. По крайней мере, так могло показаться неискушенному: руки безвольно опущены, плечи стоят неровно и сутуло, словно у школьника-сколиозника. И Коляну вроде так и виделось, однако он уже дважды попадался на удочку мирной безмятежности этого человека. Охранник смотрел в завораживающе-спокойные глаза «куклы», и у него почему-то все меньше и меньше являлось желания вступать с ним в схватку. Но уход от боя мог серьезно отразиться на авторитете Коляна как «правильного пацана».

Неожиданно для себя и противника — тело как бы само собой посылом мышечной памяти динамично сошло с места — Петр двинулся по комнате. Короткий семенящий переступ, больше похожий на пляску — с остановками и мгновенным застыванием в причудливых позах, — завораживал и пугал.

«Танец журавля, — услужливо выдал информацию мозг Петра и опять напомнил о предупреждении милого врача: — Береги голову!»

И еще он вспомнил наставление Лидии Анфимовны, что нагрузка должна быть дозированной и ему нельзя переутомляться. Из этого следовало, что игру, в которую его втянули мальчики Бурлакова-Бурнаша, надо было заканчивать побыстрее. Именно игру, потому что его сознание не воспринимало происходящее как что-то серьезное, угрожающее жизни. И этому стоило верить. Мозг Петра, живший своей, пока отстраненной жизнью, еще ни разу не обманывал его.

«Ну что же, раз нельзя переутомляться…» — мысленно согласился Петр и резко остановился в журавлином танце. Он встал как-то неуклюже, открывшись сопернику для удара, для поражения. Винт, молча стоявший у стены, еще секунду назад мрачно и неотрывно смотревший на танцора, мгновенно очнулся и рявкнул товарищу нечто нечленораздельное, но ободряющее:

— Н-н-у б-х-а…

Колян и сам разглядел зияющую прореху в обороне «психа». Он уже понял, что случай столкнул его с противником, отличным от тех, с кем раньше сводила судьба спортсмена и братка.

Опыт и разум на долю секунды воспротивились легкости предстоящей победы. Однако остановиться он уже не мог. Мышцы годами и сотнями часов отработанным движением хаппо-кэри — тройного удара — понесли его к сопернику.

Ни тройного удара, принесшего ему шесть лет назад серебро на первенстве России по карате, ни даже одинарного Колян провести не смог. Выстрелившие в открывшегося противника кулаки — до работы ногами дело так и не дошло — встретили пустоту. Невероятно легким и неуловимым пируэтом Петр ушел с директрисы атаки и оказался за спиной Коляна. Наблюдавшему за схваткой Винту показалось, что рука «психа» со странно сжатыми пальцами лишь коснулась накачанного затылка его товарища. Однако «серебряный призер», на секунду застыв в нелепой позе с вытянутыми вперед руками, качнулся и тяжело рухнул на пол.

Озверевший от увиденного безобразия, Винт оторвался от стенки и, по-медвежьи косолапя, двинулся к Петру.

— Ты что, падла, сделал? — прорычал он. — Ты же Коляна завалил! Я щас тебя…

Петр еще раз сложил пальцы в конфигурацию, с помощью которой он отправил Коляна в нокаут, и сообщил Винту, а возможно — самому себе:

— Это «клюв орла»…

— Я тебе, ушуист хренов, за Коляна и клюв отшибу, и пасть порву, — грозно пообещал Винт.

Похоже, охранник неплохо разбирался в единоборствах, если так четко определил стиль борьбы Петра. А тот в ответ лишь безразлично пожал плечами и, как уже повелось, неожиданно для себя сказал:

— Ну, если у-шу вам не нравится, давайте попробуем что-то другое…

Винт потерял речь от подобного хамства. Набычившись, он двинулся к Петру. Если Колян, вне зависимости от своих габаритов, работал и перемещался в бою относительно легко, то новый противник шел мощно и напролом. И на изыски типа прощупывания обороны ложными ударами не разменивался.

Петр, чувствуя недюжинную силу и жесткость мышц Винта, избегал ближнего боя. Он проводил пару-тройку стремительных жалящих ударов и уходил прочь. Соперник не успевал за ним и злился еще больше.

Озверевший от ловли «психа», ловко ускользавшего от его медвежьих объятий и молотьбы кулаками-гирями по воздуху, Винт великими усилиями потеснил и запер того в угол. По крайней мере, ему показалось, что это сделал он, а не Петр привел его к подобному положению. Винт коротким размахом, вложив в удар все силы и злость, двинул в грудь стоявшего перед ним соперника кулак размером с футбольный мяч. Если бы он достиг цели, речь бы шла даже не о целостности ребер, а о более трагичном для Петра исходе.

Увы, но и в этот раз удар не достиг цели. Петр, резко согнув колени, упал вниз и повел корпус влево, пропуская кулак Винта мимо себя. А в следующий момент, будто исполняя танец вприсядку, он пошел вверх, и раскрытая ладонь тупой частью запястья двойным усилием нанесла сокрушительный удар в основание носа соперника. Сознание Петра очередной раз подсказало, как называется подобное действие: по-русски — «коромысло», а если на восточный манер — «шат».

Мгновенно ослепленный болью, Винт качнулся назад. Он уже не смог разглядеть, как к его шее метнулся все тот же «клюв орла». Однако и этот удар, пронзив тело неимоверной болью и одновременно парализуя мышцы, не поверг наземь бойца-рукопашника, а лишь согнул. Сознание не покидало Винта до тех пор, пока уважительно хмыкнувший на стойкость соперника Петр не приложился сверху локтем к его пояснице. Мощное тело грузно осело на пол.

— Так что, ребята, с втиранием в бетон сегодня ничего не получится. Не ваш сегодня день. И линолеум целым остался — зачем зря материал портить, — прокомментировал исход встречи Петр, глядя на поверженные тела. Винт лежал совсем недвижно, а Колян уже начал шевелиться, приходя в сознание.

— Ладно, парни, отдыхайте. До утра время еще есть, — после недолгого раздумья пробормотал Петр. — А я пойду к себе. Надо поспать. Распорядок дня нарушать нехорошо.

Он натянул рубаху, взял связку ключей, которую Винт, войдя, повесил на ручку двери, вышел в коридор и запер ее. Чтобы его в эту ночь больше не тревожили, Петр подобрал и снял со связки свой ключ, а саму связку оставил в замочной скважине двери процедурной, заперев и ее для порядка. Оттуда шли недвусмысленные женские стоны, смешанные с глухим мужским голосом и скрипом кушетки. Можно было позавидовать усердию Мони, занимавшемуся с медсестрой Леночкой, преступно забывшей в пылу страсти о своих служебных обязанностях.

Запершись изнутри, Петр с чувством хорошо исполненного долга быстро и крепко заснул. Его даже не разбудили глухие раскаты буханья в крепкие, обитые металлом двери, а позже — слабые стуки женского кулачка в железную филенку и жалобные призывы Леночки о возврате ключа. Мужская часть населения, соседи Петра по этажному отсеку, помощь даме почему-то не оказывали, хотя и могли бы после столь теплых отношений. Поэтому и Петр не проснулся, и дверные косяки его палаты остались целыми.

Глава 8

Танцы до упаду

Синяк на левом глазу у Коляна был прямо-таки королевский, размером с хорошее блюдце. Винт подобного украшения избежал, однако заимел приличную вздутость на скуле. Он периодически пробовал водить челюстью, от чего морщился и расстроенно покачивал головой. Последствия «шата», ювелирно проведенного Петром, на изломанном носе Винта практически не отразились. Больше всех, похоже, досталось Моне. У него, помимо ярко-фиолетового фингала под глазом и налившейся шишки над бровью, имелась еще и хорошая ссадина на щеке.

Петр к изменениям и дополнениям в портретах нарушителей распорядка дня отношения не имел ни малейшего. Как говорится, был чист перед собой, людьми и Богом. Коляна и Винта он нынче ночью оставил в состоянии неприглядном, однако без каких-либо следов на физиономиях, с Моней же вообще не виделся со времени памятного прихода в карантин.

С большой долей вероятности Петр догадывался, кто столь усердно поработал над личностями бодигардов, и вряд ли ошибался в своей догадке. Из-под замков ночью парней мог освободить только шеф, разбуженный отчаянной долбежкой в запертую дверь. И кто же, кроме него, мог так качественно разукрасить их лица?

Троица смирно стояла за спиной сидевшего на стуле Павла Ивановича Бурлакова, в народе — Бурнаша. Правда, Егорыч, сидевший напротив, почему-то кликал его Бурым. От подобного обращения лицо собеседника чуточку перекашивалось, однако же явного противления не было. Петр мог лишь предполагать, что данное прозвище господин Бурлаков носил в совсем юном криминальном возрасте и в дальнейшем заменил его на более благозвучное и солидное. А еще выяснилось, что и его собеседник, кроме привычного «Егорыч», откликается на погоняло Лука.

Ключ от своей двери Петр отдал Флюре Сабитовне, рано утром прибывшей на смену и разбудившей его бойким стуком в дверь. Леночка же ни носа не показала, ни голоса не подала. Он не стал объяснять строгой башкирке, что произошло ночью, да та и сама не расспрашивала, видимо, была в курсе. Поворчав незло про «хлиганов, кторые тлько знат, что друтся», медсестра скоро ушла. У Петра сложилось впечатление, что санитар Егорыч получил информацию о произошедшем именно от Флюры Сабитовны. А заодно и просьбу разрешить узел противоречий, завязавшийся в тесном карантинном крыле.

День прошел спокойно и, как и вчера, неспешно. Его навестила Лидия Анфимовна, побеседовала, проверила, как подопечный поработал с тестами. Она одобрила его методику расширения вопросов и выдала еще один комплект. Петр показал ей второй и третий «отрезы парчи». Скрепя сердце Лидия Анфимовна разрешила заниматься и ими, однако строго указала, чтобы больной не слишком усердствовал и не переутомлялся. Видела бы она, как он «не переутомлялся» в прошедшую ночь. На удивление, за день головная боль его накрыла только один раз, причем несильно, да и прошла быстро.

Егорыч заявился часа через полтора после ужина, когда за окном уже стали наплывать сумерки. Он внимательно оглядел Петра и усмехнулся, показав неровные и желтые прокуренные зубы.

— А с виду не скажешь, что ты, парниша, можешь двух бугаев завалить, — иронично сжал губы Егорыч. — Напроказил ты в чужом огороде, а я ведь предупреждал… Вываливай, что было вчера. И без пурги!

— Проказил не я, — спокойно возразил Петр. — Ребята сами пришли, решили меня поучить. Обиделись вроде. Но не вышло у них ничего с этой самой учебой…

Он вкратце и честно описал, что произошло прошлой ночью.

— Ну, ты молодец! — хохотнул Егорыч. — Я прикидывал, что может случиться такое, что эти фуфлыжники захотят на тебя наехать. Но чтобы они обделались с таким выхлопом… Класс, Петруша! Ладно, фраер, не радуйся, еще не вечер. Пошагали на терку с Бурым.

— Куда? — не понял его Петр. — На какую терку?

— Проблемы разводить с твоими соседями по бараку, которые круче самых крутых яиц, — поморщившись, сказал Егорыч. — Мирить вас буду — нет у меня больше проблем. Не хватало еще в психушке разборок.

«Терка» продолжалась недолго. Дискуссия, особенно вначале, случилась бурной, однако скоро вошла в конструктивное русло. Бурнаш сидел на стуле посередине своей палаты набычившись, мрачно переводя взгляд с сидевшего напротив Егорыча на Петра, пристроившегося за его спиной.

— Ну так что, Бурый, мы все перетерли? — спросил у него санитар. — Тогда подводим итоги базара. Твои быки на парня не по делу наехали, и не говори, что ты об этом не знал. По-хорошему, вам бы надо предъяву выставить, да парнишка, в общем-то, был бесхозный. Я за него нынче выступаю в плане гуманитарной поддержки и для поддержания порядка в нашей богадельне. Ну а раз влез в завязку, буду держать его за собой. Пока обойдемся без предъявы, но если твои доберманы по новой права на мужика качать начнут, тогда разговор будет другой… серьезный.

— Никаких проблем, Лука, — неожиданно широко улыбнулся Бурнаш. — Ребята захотели повеселиться, а я этому значения не придал. Они же ничего серьезного с ним и делать не хотели. Думали, простой придурок. И меня в заблуждение ввели. Решили размяться — застоялись, жеребцы. Попинали бы малость для выпуска пара, и никаких ежиков. Так, братва?

— Так, Пал Иваныч, — нестройным хором промычали из-за его спины охранники. — Мы по-серьезному не хотели…

— Ну, а коли ты, Лука, его под свою «крышу» берешь, никаких непоняток быть не может. Пускай лечится, башку в норму приводит. А дальше поглядим…

При последних словах Егорыч вскинул голову и внимательно и остро посмотрел на Бурнаша.

— Не понял насчет «дальше»? — сказал санитар и, сделав многозначительную паузу, сквозь зубы выдавил: — Это ты что, авторитет свой качаешь?

— Нет, я о деле баю. И про это у нас с тобой разговор отдельный будет, — качнул головой Бурнаш. — Вполне деловой и взаимовыгодный. Без распальцовки и наездов.

— Ну если так… — пожал плечами Егорыч. — Только вот не пойму, Бурый, к чему ты клонишь.

— Пока болезный пускай в норму приходит, а я мозгами пораскину. А уж как до конца все свяжу, тогда и усядемся с тобой, Лука, прикинем общие интересы.

— Какую-то бодягу ты гонишь, — недоуменно покачал головой санитар. — Да ладно, до дела дойдет, тогда и разберемся. Но пока, как решили — никаких наездов на него.

— Слово — закон! — согласился Бурнаш и грозно покосился на охранников. — Никто его и пальчиком не заденет. Так, орлы?

— Так, Пал Иваныч, — уныло пропели хором за его спиной бодигарды, скучно рассматривая свои «пальчики».

— Слышь, Лука, — неожиданно смущенно улыбнулся Бурнаш. — Хоть убей, не могу поверить, что этот кент лучше моих парней работает. Есть желание проверить самому. Раз уж он сейчас под тобой, разрешения спрашиваю. Дай мне с ним малость потолкаться.

Лука-Егорыч на секунду задумался, а потом как бы безразлично и неохотно повел подбородком. Однако Петр сумел уловить в его глазах искорку интереса.

— Ладно, только по-короткому и без увечий, — согласился Егорыч. — А то я про твою медвежью силу слышал. Сколько народу переломал…

— Не, я легонько, — поднимаясь со стула, ласково пообещал Бурнаш. — Просто гляну, на что он годится.

Он стянул с могучих плеч спортивную куртку, скинул сланцы и потянулся, так что захрустели кости в суставах.

— Ты-то, парниша, не против подразмяться? — для порядка спросил Егорыч-Лука у Петра. Тот, не противясь неизбежному, неопределенно дернул плечами. — Вот и ладненько, — улыбнулся санитар, подхватил стул и отошел в сторону. Охранники последовали его примеру, освобождая место в центре палаты.

Петр снял суконную куртку, оставшись в нательной рубахе, и разулся, освободив ноги от тяжелых казенных тапочек. По примеру Бурнаша он не стал тратить время на разогрев, а лишь прошелся по суставам и мышцам, проверяя их готовность к работе. Перед ужином Петр качественно занимался «отрезами парчи», включая еще не разрешенные Лидией Анфимовной, и тело сохранило тепло и эластичность.

Во время короткой разминки работали не только мышцы и связки, но и мозг Петра. Подкорка помимо его воли или команды просчитывала противника. Впечатляющие габариты: бугры мускулов выпирают из-под майки, спина — хоть рожь цепом молоти, столбы крепких ног. Вес раза в полтора побольше, чем у Петра; ростом — на голову выше. Даже Винт, не говоря уже о Коляне с Моней, смотрелся рядом с шефом некрупным пацаном.

Каким видом боя обладает Бурый-Бурнаш, также оставалось загадкой. Такое тело под стать сумоисту или тяжеловесу классику, хотя не исключается и бокс, и рукопашный бой. Движения его не выдают явных признаков принадлежности к определенному стилю борьбы. Но для такого мощного сложения, если еще прибавить выносливость и умение держать удар, техника иногда и не важна.

Вывод из наблюдений был невеселый, но не пессимистичный: следует осторожно ввязаться в схватку, не допуская противника в ближний бой. Аккуратно провести разведку, делая ставку на подвижность, а потом… А потом видно будет! Сколь ни силен и крепок дуб, топор профессионала-дровосека завалит и исполина. Слова про дуб и дровосека сами собой нарисовались в мозгу Петра. Ему оставалось лишь принять их на веру и положиться на заложенные в нем знания и умения, о которых он в полной мере не ведал и даже не догадывался.

Бурнаш, выждав, когда Петр закончит разминку, шагнул навстречу. На лице авторитета читалась уверенность в своих силах и некая затаенная усмешка. Огромные руки-лапищи, полусогнутые в локтях, были готовы схватить, сжать, разорвать непокорного.

Неожиданно для себя — импульс мозга дал команду помимо его воли — Петр шагнул навстречу и, вместо того чтобы уходить, лавировать, проводить разведку, двинул вперед свои ладони, встретившиеся с ладонями Бурнаша. Их пальцы сплелись в крепком замке. Скрытая усмешка на лице авторитета проявилась, превратившись в пренебрежительную улыбку. Дичь по своей воле забралась в капкан, который сейчас захлопнется и сломает ей хребет.

— Потанцуем, малыш! — торжественно объявил Бурнаш, и его губы расплылись еще шире.

— Потанцуем, — спокойно согласился Петр, чем вызвал недовольство партнера, мгновенно стеревшее улыбку с лица.

Глаза Бурнаша зло сверкнули. Не привык он к столь вольной реакции людей, удостаивающихся его внимания.

Бурнаш поудобнее перехватил и стал медленно сжимать пальцы, сдавливая утонувшие в его широких ладонях руки хиляка-соперника. Он, видимо, скоро ожидал отчаянного крика боли и корчи упавшего на колени тела. Однако неожиданно и совсем непривычно человек-гора почувствовал, что кисти противника вовсе не поддаются, не хрустят, и суставы не гнутся от его стальной хватки.

Рука «психа» словно окаменела, застыв бетонным монолитом.

Да каким там бетонным — еще в юности Паша Бурлаков ударом кулака отламывал куски от плиты перекрытия и крошил их пальцами на мелкие кусочки. От этого нехитрого действия его друзья были в восторге. А сейчас ему явилось чувство, что он сжимает кусок неподдающегося холодного гранита. Таким же холодным и отстраненным было и лицо «психа».

Так продолжалось секунд тридцать. На лице Бурнаша злость уступила место недоумению. От напряжения его щеки стали наливаться свекольным отливом. Он уже не знал, что делать дальше. В подобную игру Паша играл не единожды и всегда выходил победителем. Впервые в жизни ему попался соперник, который не сломался под натиском недюжинной силы его рук.

Бурнаш уже хотел ослабить давление, переведя все в шутку, как вдруг ощутил, что пальцы его противника ожили и шевельнулись. Они медленно стали усиливать нажим на фаланги его пальцев. Гигант почувствовал сначала легкую боль, которая с каждой секундой нарастала, заполняя косточки и суставы кистей. Скоро она стала невыносимой. Бурнаш попытался было отстраниться, освободить руки, однако это ему не удалось. Словно острые иголки пронзили мышцы и нервы, буквально парализовав тело.

Казалось, еще мгновение, и он завопит от боли, упадет на колени, как вопили и падали его поверженные соперники. Авторитет, держась из последних сил, умоляюще посмотрел в глаза Петра… И тот принял его просьбу. Пальцы медленно ослабили хватку, вернув Бурнашу свободу. Руки мужчин наконец расцепились, освободив связку.

Стоявшие за спиной шефа охранники, похоже, так и не поняли, что же произошло. Ну, сошлись мужики, пальцы в замок сложили, постояли пару минут и опустили ручонки. А вот Егорыч-Лука разобрался в текущем моменте, хотя и не подал виду, а лишь сдержанно и одобрительно качнул головой. А что не одобрить-то? Ведь он только что определил, что Петр находится под его «крышей». Мелочевка, конечно, эти игры, однако приятно, что подопечный не осрамился.

Свекольный цвет лица Бурнаша медленно спал, оставив лишь след румянца на толстых щеках. При всех своих недостатках авторитет умел проигрывать. Правда, и раньше с ним подобное редко случалось, а последнее время — вообще сошло на нет.

Он привык добиваться своего и в боях, и в делах. Не пасовал ни перед превосходящим его соперником, будь это человек или карательный орган, ни перед обстоятельствами. И нынешняя отсидка в психушке была вовсе не проигрышем, а лишь являлась несложным тактическим ходом.

Внимательно оглядев свои руки, он несколько раз согнул и разогнул пальцы, проверяя их целость. Недоверчиво хмыкнув под нос, Бурнаш поднял взгляд на Петра. В его глазах не было ни злости, ни удивления.

— Клево потанцевали! Вот теперь верю, Петруша, что ты этих сопляков положил, — добродушно констатировал Бурнаш, небрежно кивнув за спину. — И не сомневайся, теперь они до тебя и мизинцем не дотянутся. Так что спи спокойно, дорогой друг…

— Ты, Бурый, базар фильтруй, — вмешался в разговор Егорыч. — Что несешь?

— Да не переживай, Лука, — засмеялся Бурнаш. — Это я, можно сказать, любя сказал. Просто к слову пришлось. Никаких непоняток с ним не случится — я слово дал. А что оно стоит, объяснять тебе не надо. Пускай лечится, укрепляет здоровье. Насчет головы я ничем не помогу, а вот на довольствие к себе поставлю. На больничных харчах особо не поправишься, скорее ноги протянешь. Мясцом для силы подкормим, рыбкой с фосфором — для потенции, а фрукты и овощи — для цвета лица пойдут. В общем, помереть не дадим, а совсем даже наоборот.

— Не пойму, что это ты так, Бурый, расщедрился? — мрачно пробурчал Егорыч-Лука. — Не нравится мне все это…

— Не гони тоску, Лука, — сухо и твердо ответил Бурнаш. — Я же сказал, что разговор по поводу этого кадра у нас будет серьезный и конструктивный.

— Ну ладно, тогда погодим и поглядим, — недоверчиво сказал Егорыч. — Шагай, парниша, к себе. По распорядку тебе уже пора на шконку — отбой пропели.

Глава 9

Гость — что в горле кость

Для Петра с этого дня жизнь превратилась не то чтобы в малину, однако его уже никто не трогал и не задирал. Как и обещал, Бурнаш, тот бишь уважаемый Павел Иванович — иного обращения от приближенных и окружения он не принимал, за исключением Егорыча, — потихоньку подкармливал соседа по отсеку. Жидкие супы, перловка, овсянка да сечка с имитацией мяса в виде разваливающихся котлеток и куриных ребрышек, бывшие обычными для рациона лечебницы, Петра вполне устраивали. Его организм, как он уже сам разобрался, был неприхотлив в еде. Минимально необходимое количество жиров, белков и углеводов столовская готовка давала и позволяла поддерживать тело в нормальной физической форме.

А солидная ежедневная добавка «от щедрот» Бурнаша в виде фруктов, мясных и рыбных продуктов вкупе с натуральными соками уже требовала дополнительного выхода энергии. И эту услугу ему также предоставил уважаемый Пал Иванович.

Бурнаш, похоже, был рассержен на своих охранников, так позорно проигравших схватки с Петром. Хотя какой там позор — он сам на себе ощутил его силу. А может, просто решил, что застоялись его бодигарды и пора их погонять, скинуть жирок и благодушие. В общем, памятная палата, в которой состоялось рандеву Петра с Коляном и Винтом, стараниями Павла Ивановича превратилась в тренажерно-бойцовский зал.

С «воли» привезли пару простеньких силовых станков, штангу, видавшую виды боксерскую грушу и установили их в пустой палате по углам. Появление этих снарядов узкой специфике лечебного заведения вряд ли соответствовало. Подтверждение этого предположения Петр услышал из уст взмокшего после тренировки и раздосадованного Мони. Он сетовал Коляну и Винту на крайне беспредельного коррупционера-главврача, позволившего за мзду притащить в диспансер противоречащее его психическому медпрофилю спортивное оборудование.

На столь страстное обличение обмахивающийся полотенцем Колян лишь устало прокомментировал ситуацию:

— А мы-то здесь с какого хрена с шефом прячемся? За бабки все можно!

Немного поразмыслив, Колян философски добавил:

— И вообще, все в этой жизни из-за бабок и за бабки… и еще — из-за баб…

Каждый вечер охранники под личным руководством Бурнаша как минимум часа полтора тягали железо и били грушу. Павел Иванович и сам не чурался тяжелой работы и наравне с подчиненными участвовал в воспитательно-спортивном процессе. А после общефизических упражнений устраивал тренировочные бои. В общем, веселился как мог, в отличие от унылых из-за педагогической деятельности шефа Коляна, Винта и особенно Мони.

Петра к активным занятиям не принуждали. Он сам назначал себе программу: общеукрепляющие упражнения, растяжки, движения на дыхание. Знания приходили как бы сами собой. Его организм истомой ожидания в мышцах, готовностью работы суставов, застоем крови указывал, что ему необходимо делать, какой комплекс упражнений выполнять. И Петр усердно исполнял указания тела, прилежно выполняя предписанное.

Он нередко ловил на себе взгляд Бурлакова и понимал, что тот внимательно наблюдает за ним, хотя и старается этого не показывать. Надо было признаться, что при всей своей внешней «быковатости» Паша Бурнаш вовсе не был медноголовым и прямым, как девяностоградусный угол. К примеру, назавтра Петр мог наблюдать, как шеф заставляет своих охранников исполнять базовые движения «нога-змея» или русбоевский «березовый веник», которые он сам отрабатывал накануне вечером.

А еще Павел Иванович после завершающих вечерние тренировки спарринг-боев просил Петра проанализировать ход схватки, указать бойцам на их ошибки. Разбор «полетов» частенько превращался в показательное занятие по рукопашному бою. Петр ставил охранникам удары, защиту, отрабатывая это с учетом индивидуальности каждого.

Было интересно наблюдать и за раздвоением личности Бурнаша. Солидный бизнесмен и конкретный авторитет уживались в нем, прорываясь порой крайними явлениями. Показная вальяжность и чистота речи в минуты гнева буйно сменялись откровенной распальцовкой и множественным применением ненормативных идиом многострадального русского языка. В домашней обстановке в меру использовалось и то и другое.

Однажды на тренировку явился гость. При его появлении в «зале» бодигарды несколько посерьезнели и более усердно, чем когда-либо, заработали на тренажерах. Похоже, ребята хорошо знали этого человека.

Коротко стриженный, с седым ежиком волос, худощавый, но явно крепкий, лет пятидесяти мужчина зашел палату с Павлом Ивановичем. Ни слова не говоря, даже не поздоровавшись, он присел на стул в сторонке у самой двери и стал просто наблюдать за тренировкой.

Петр догадался, что этот человек пожаловал по его душу, а вовсе не для любования работой бодигардов. Внимание гостя, казалось, было рассеянно, однако Петр чувствовал неприкрытое наблюдение именно за ним. Они несколько раз встречались взглядами, и глаза седой отводил не сразу. И в его спокойном взгляде не было ни тени смущения, а лишь таился скрытый интерес. Петру внимание гостя не мешало нисколько, и он занимался, как и раньше — спокойно и размеренно.

Как обычно, после работы на снарядах Бурнаш дал команду Моне и Коляну на спарринг-бой. Однако гость неожиданно поднялся со стула и вежливо попросил Павла Ивановича дать ему самому поработать с ребятами. Как он с улыбкой сказал, старые косточки размять. Охранники помрачнели еще больше.

Седой скинул ветровку и туфли, оставшись в легких свободных брюках и майке с короткими рукавами. Он несколько минут активно разогревался под обреченными взглядами бурнашовских бодигардов, а потом вышел на середину палаты и поманил к себе пальцем Моню. Лицо того выразило крайнюю степень ужаса школьника, не выучившего домашнее задание и вызванного к доске.

Моня обреченно шагнул вперед и принял боевую стойку. Седой лишь согнул руки в локтях и ладонями поманил его к себе. Охранник заплясал вокруг пожилого соперника, прощупывая его оборону. Он наносил редкие удары, пытаясь пробить защиту. Кстати, седой особо и не старался защищаться. Он лишь поворачивался лицом к ходившему вокруг него кругами Моне и, словно нехотя, отбивал атакующие выпады.

Видимо, скоро ему надоело скакание молодого партнера. Моня слишком явно пошел на закрутку, выбрасывая ногу в голову седого, который уже ждал его. Изящно скользнув в сторону, он резко упал на одно колено и нанес открывшемуся Моне удар кулаком в пах. Удар был не сильным, но эффектным. Охранник совершил, казалось, невероятное. Вытянутая в выпаде правая нога застыла на лету. Опорная же левая сначала по-балетному встала на пуанты, а затем присоединилась в воздухе к правой. В итоге Моня с широко открытым в беззвучном крике ртом вопреки закону всемирного тяготения завис парящим орлом в метре над полом. Правда, слишком долго изображать из себя летающего Копперфилда охранник не смог и вскоре рухнул на линолеум. Скорчившись, зажимая руками промежность, Моня жалобно и тонко заскулил.

— Сопля… — презрительно поморщился седой и дернул подбородком. — Уберите его.

Колян с Винтом оттащили стонавшего Моню в угол к груше и оглянулись на гостя, хмуро ожидая продолжения.

— Следующий, — изобразив подобие улыбки на рубленом лице, скомандовал мужчина.

— Леон! — просительно пробасил Винт. — Ну зачем так? Мы, может, и виноваты в чем, но из пацанов вроде выросли, чтобы нас так учить.

Петр попытался вспомнить, где он совсем недавно слышал это имя. Ах да, о Леоне и еще о каком-то десятиугольнике говорили Колян с Винтом в памятную ночь его знакомства с ними в этой палате.

— За разговоры в строю полагается дополнительное наказание, — вмешался Павел Иванович. — Шагай на ковер…

— А может, закончим представление? — подал голос сидевший на корточках у стены Петр. — Я так понял, что этот балаган затеян ради меня?

— Ну… — неопределенно протянул Бурнаш. — Не то чтобы ради, но что-то вроде того. Ты не прочь с Леоном поработать? Я ему о тебе рассказал, вот он и загорелся узнать, что за беспамятный герой появился в нашей психушке. Ну так что?

Петр безразлично пожал плечами:

— Ну, если только очень загорелось…

Выбор у него был невелик: отказаться или работать с этим седым мастером единоборства. А что Леон большой профессионал, Петр понял сразу. Точнее — этот постулат ему услужливо выдало дремлющее сознание. А еще оно подсказало, что противник сильный, его уровня, однако бояться Леона не стоит, а надо просто быть повнимательнее и брать скоростью исполнения и реакцией. И при всем этом, по завету Лидии Анфимовны, беречь голову.

Оттолкнувшись спиной от стены, он рывком встал на ноги и направился к Леону, спокойно стоявшему посередине «зала». Остановившись в двух шагах от него, Петр вежливо совершил традиционный поклон, на что седой ответил таким же коротким движением. Протокольные формальности соблюдены, бой можно было начинать.

Леон по-прежнему, как и в «работе» с Моней, не двинулся с места, а лишь согнул руки в локтях. Петр также решил не менять рисунок схватки, только, в отличие от молодого предшественника, не стал прыгать, а спокойно двинулся по кругу. Его руки были свободно опущены, плечи расслаблены, шаг мягкий и размеренный. Откуда ему явилась именно такая линия проведения схватки, он не ведал — подсознание само выдало данный алгоритм. Он даже не смотрел на соперника, хотя и непрерывно и внимательно держал его периферийным зрением. А еще Петр отрешенно про себя считал свои шаги: «Раз-два, три-четыре… восемь-девять… шестнадцать-семнадцать…»

Леон также не проявлял активности, а лишь поворачивался за двигающимся по кругу Петром, чтобы постоянно находиться к нему лицом. Четыре шага Петра — короткий поворот Леона. Пять шагов — еще поворот. Вот опять готовится повернуться…

Именно это короткое движение корпуса и ног Леона явилось вспышкой активности Петра. На тридцать втором шаге, а точнее — его имитации, когда противник уже привычно пошел на поворот, он не шагнул вперед. И неожиданно для Леона оказался если не сзади, то немного сбоку. А предыдущий тридцать первый шаг совсем незаметно сократил дистанцию между ними. Результатом невнимательности Леона и мастерства его противника явился мощнейший удар голенью вместо тридцать третьего шага, нанесенный ему Петром сзади под колено.

Леон все же сумел среагировать. Болезненный удар был скомпенсирован уходом седого на закрутку. Прокрутившись, он принял защитную стойку, однако и Петр не стоял на месте.

Он рывком ушел по кругу следом и оказался совсем не там, где должен был оказаться по расчетам Леона. Малая неточность в определении положения противника градусов примерно в тридцать стоила тому очередной неприятности.

Петр нанес ощутимый удар рукой сбоку в открывшуюся на доли секунды область печени. В последний миг Леон среагировал и на эту атаку, молниеносно сработав корпусом. Однако уйти ему удалось, пожертвовав потерей равновесия, чем тут же воспользовался соперник. Очередной удар ногой сзади под колено левой ноги едва не поверг Леона на пол. Он с трудом смог удержаться и принять боевую стойку фронтом к Петру.

Лицо Леона выражало одновременно растерянность и злость. Похоже, он не ожидал от противника подобной быстрой реакции и качества проведенных приемов. Причем поймали его на совершенной простоте и провели простейшие же удары. И только профессионализм спас Леона от поражения. Ну что же, первый раунд остался за этим непонятным психом.

На эмоции, как и на передышку, Леоном были выделены лишь несколько секунд. Теперь уже он перешел к активным действиям. Шагнув навстречу Петру, Леон обрушил на него вал ударов руками. Полусогнутые в фалангах пальцы, ладони, локти слились в живой пропеллер, готовый поразить своими лопастями противника. Однако эта страшная круговерть не принесла успеха Леону.

Петр словно предвидел каждый удар и каждое движение. Любой отработанный и хитрый прием Леона встречал на своем пути профессионально поставленную защиту. Более того, Петр тут же находил брешь в умелой и мощной атаке и молниеносно жалил соперника короткими, но болезненными выпадами. И это при том, что Леон так и не сумел нанести ему значительного вреда, достать до какой-либо серьезной болевой точки.

Он ускорил движения, пытаясь сбить противника с ритма. Петр принял ускорение, все так же эффективно защищаясь. Так они работали около минуты. Бурнаш с охранниками завороженно следили за тем, что происходило на их глазах. Два отлаженных боевых механизма слились в бешеном вращении, не поддающемся взгляду и анализу. Бой шел на неподвластном сознанию рефлекторном уровне.

Неожиданно Леон почувствовал, что инициатива уходит от него. Этого не могло быть, потому что этого не могло быть никогда. Он не встречал соперника, который мог опередить его в скоростном ближнем бою. Это было невероятно. Но это случилось.

Леон под натиском противника отступил на полшага, потом еще на шаг, еще… Далее была стена — неровная, выкрашенная в салатный цвет.

— Стоп! Все, все… — подал хриплый голос Леон. Петр резко остановился и отступил на пару шагов.

В отличие от тяжело дышащего соперника его дыхание было если не спокойным, то почти ровным. Бурнаш с охранниками стояли молча. Колян, заметив брошенный на них взгляд Петра, тайком от шефа и Леона показал ему большой палец и подмигнул. Мол, знай наших!

Леон отступил от стены и коротко поклонился сопернику по схватке. Петр ответил ему тем же.

— Благодарю за доставленное удовольствие! — негромко произнес Леон и улыбнулся. На его прорезанном морщинами лице эта улыбка выглядела чужой, однако и она, и сказанные слова, похоже, были искренними.

— Не за что, — улыбнулся и Петр. — Поспособствуем, чем сможем. Заходите еще.

Бурлаков после ответа Петра Леону на секунду застыл, переваривая услышанное, а потом громко захохотал. Охранники также засмеялись, вторя шефу, однако потише, при этом с опаской поглядывая на Леона.

— Как он тебя, Леон, приколол, — сквозь смех проговорил Бурнаш. — Веселый парнишка.

— Да уж, куда веселее, — исподлобья кинув острый взгляд на Петра, согласился Леон.

Глава 10

От перемены мест…

Петр сидел на невысокой деревянной скамейке и сматывал с запястий бинты. Леон, наклонившись над соседней скамейкой, укладывал сумку. В раздевалке стоял обычный застарелый запах пота, масляной краски и дубленой кожи.

Скинув с плеч выходную униформу — темно-синий шелковый халат, расшитый желтыми извивающимися драконами со страшно разинутыми пастями, Петр подхватил полотенце и направился в душ. Очередной бой в десятиугольнике закончился, как и все, проведенные до него, победой. От остальных он отличался лишь тем, что был полуфинальным в премьер-лиге.

С того достопамятного знакомства с Леоном в лечебнице прошло полгода. За это время Петр к имени, данному ему дедушкой Джамалом, добавил такие же чужие фамилию и отчество, а к ним и соответствующие документы. Немудреной фантазией Павла Ивановича Бурлакова-Бурнаша-Бурого он теперь звался Петром Алексеевичем Романовым, родившимся в Москве тридцать пять лет назад и зарегистрированным по месту проживания в городе Санкт-Петербурге на улице Есенина.

Ладно, хоть так — не совсем скромно, но и не сказать, что броско. Смешнее было бы, если бы Павел Иванович соорудил ему документы на имя славного полярника Петра Петровича Шмидта или реформатора-вешателя Петра Аркадьевича Столыпина. Но, похоже, эти люди и их место в истории Бурнашу знакомы не были. А что касается великого государя-строителя, так народ наш к его полному величанию как-то не привык. Не на слуху оно: Петр I — он и есть Петр I. Поэтому мало у кого возникала ассоциация совпадения ФИО знатного самодержца российского с инициалами бойца из десятиугольника. Тоже известного, правда, в кругах совсем узких и уж точно — более специфических.

Бурнаш даже хотел организовать ему герб, взяв за основу вязь вензеля государя, двуглавого орла и его приставку к имени Великий. Однако решил, что использование госптицы, герба и имени царя не совсем деликатно, и, ничтоже сумняшеся, присвоил Петру рабочий псевдоним Великий Дракон. Получилось не то чтобы скромно, но со вкусом — естественно, для самого Паши Бурнаша и соответствующего ему общества.

Петру эти хлопоты с именами официальными и сценическими были совершенно безразличны. Главное, он имел паспорт. Теперь, при бумажке, он уже и не совсем букашка для Унтера — хоть минводовского, хоть серовского. И это приятно.

Почти месяц Петр жил в карантине на довольствии Бурнаша. Обещанные при его поступлении в диспансер главврачом две недели изоляции растянулись. И, можно не сомневаться, усилиями Павла Ивановича, а точнее — его деньгами. Да и сам Петр не спешил нарушить больничное уединение «за жестянкой» суетой общей палаты. Ему было вполне достаточно наблюдений за пациентами клиники доктора Петряева из окна во время их прогулок по «психодрому».

Общение с Коляном, Винтом и Моней едва ли приносило Петру большее чувство эстетического удовлетворения, однако не было слишком навязчивым. Да и Павел Иванович Бурлаков ему не слишком докучал. Беседовали они во время вечерних «чаепитий», как называл Бурнаш послетренировочные ужины. Сам чай на них особенно не жаловали, налегая на высококалорийные мясные и рыбные продукты, соки, а иногда — и более крепкие напитки.

Развязка «психушного» сидения пришла скоро и буднично. Карантин, как всегда во вторник утром, традиционным обходом посетил главный врач. Илья Сергеевич сначала зашел в палату к Петру. Лидия Анфимовна скороговоркой доложила о состоянии больного, лечении и результатах. Главврач одобрительно качнул головой и, пробормотав что-то типа «так держать», двинулся дальше. Недолго задержался он и в апартаментах Бурнаша. Правда, сразу после его ухода и Павел Иванович, и его секьюрити сильно засуетились, заговорили и затопали по коридору. Примерно через час в палату заглянул Колян и позвал Петра к шефу.

Бурнаш-Бурлаков встретил его широкой улыбкой и при параде. Костюм, удивительно ловко сидевший на крупногабаритной фигуре, выдавал не столько привычку Павла Ивановича к строгой английской паре, сколько мастерство портного. Но роскошный галстук на шее Бурнаша поверх чисто хлопковой и, несомненно, очень дорогой сорочки — Петр совсем бессознательно отметил этот факт — смотрелся лишним. Как-то не шел он к шее Павла Ивановича, а может, наоборот — неохватная шея отторгала посторонний предмет, мешающий ее свободе. И, опять же, цепь золотую полукилограммовую, принадлежность к определенному слою общества, некстати не давал рассмотреть этот галстук.

А возможно, и правильно, что не давал, ведь цепь принадлежала авторитету Паше Бурнашу, а галстук — бизнесмену Павлу Ивановичу Бурлакову.

Он деловито сообщил Петру, что покидает сие богоугодное заведение. Мимоходом и беспечно, с хохотком, Павел Иванович выдал, что из-за многочисленных травм головы и сотрясений того, что находится внутри, и соответствующих им необратимых последствий врачебная комиссия признала его имбецилом, совершенно недееспособным в правовом плане. А из этого следовало, что уголовному преследованию он не подлежит ни в каком виде. Видимо, такому итогу и было посвящено его пребывание в психдиспансере.

Что касалось Петра, Бурнаш твердо заявил, что скоро и он выйдет отсюда. И еще Павел Иванович сказал, что позаботится о его дальнейшей судьбе. А пока Петр будет продолжать жить отдельно ото всех местных обитателей в карантине, и, было подчеркнуто, этот пансион оплачен. На том и расстались, пожав друг другу руки.

Петр к словам Бурлакова отнесся не то чтобы безразлично, но спокойно. Он с достаточной долей фатализма относился к происходящим с ним переменам. Течение жизни несло по одному известному лишь его судьбе руслу. Долгий и ломаный путь, берущий начало от плавающего света фитилька в каморке, где прятал Петра старый чеченец, вряд ли мог закончиться в палате психушки. По крайней мере, он в это верил. Правда, Петр пока еще не знал, куда ему стремиться, куда плыть, где нужное русло и нужное ли оно. Потому и беспрекословно подчинялся и верил людям и обстоятельствам.

Где-то через неделю после проводов Бурнаша с утра, как обычно, в палату пришла Лидия Анфимовна. Она была сильно расстроена. На планерке главврач сообщил, что в диспансер пришло указание областного Министерства здравоохранения подготовить Петра к отправке в Москву. Вроде бы больным заинтересовались в Сеченовском институте, занимающемся исследованиями мозга. Информация по Петру якобы дошла до высоких московских профессоров, и они решили заняться им лично. Лидия Анфимовна сказала, что, вероятно, кому-то понадобился материал для диссертации.

А еще через три дня в лечебницу явился улыбчивый молодой человек, представившийся сотрудником Минздрава. Представив Илье Сергеевичу соответствующие документы, он доложил, что будет сопровождать Петра в Москву. Доктор Петряев лишь развел руками в ответ на сетования Лидии Анфимовны и дал команду подготовить больного на выписку.

Это много времени не заняло. Пока оформлялись документы, Петр переоделся в спортивный костюм, предусмотрительно привезенный молодым человеком, и тепло попрощался с Флюрой Сабитовной и Лидией Анфимовной. Молодой врач была искренне огорчена тем, что Петра забирают. Она не видела смысла в переводе его в Москву, так как знала, что действенной методики лечения ретроградной амнезии ни в России, ни на Западе не существует. Петр в ответ лишь пожал плечами и сам чуточку огорчился, что так и не изучил с ней все «отрезы парчи».

С санитаром Егорычем прощание произошло в вестибюле нового корпуса, куда за ним явился сопровождающий. Увидев его, молодой человек аккуратно, но внимательно глянул по сторонам и как бы случайно провел рукой по груди, на секунду задержав ее на уровне внутреннего кармана пиджака. Егорыч-Лука так же незаметно для окружающих медленно опустил веки. Кроме Петра, этот немой диалог не заметили ни Лидия Анфимовна, ни Флюра Сабитовна.

Егорыч проводил Петра и сопровождающего до машины, стоящей у проходной. Там, вдалеке от чужих глаз, молодой человек передал санитару плотный конверт, который тот небрежно сунул в брючной карман.

— Ты, парень, когда во всем разберешься, не обижайся, — отведя в сторону глаза, сказал Егорыч. — Так уж получилось… Пришлось по понятиям с тобой решать. Перетерли мы с Бурым, решили, что лучше пусть так, чем без толку валяться на шконке в психушке. В общем, береги себя, парниша!

Почему «лучше пусть так», Петр узнал тем же вечером. Его из психдиспансера повезли не на вокзал для транспортировки в столицу, а доставили в недалекий пригород, где на берегу озера располагался двухэтажный уютный пансионат с открытыми лоджиями по всему фасаду. Петра поселили в комнатке гостиничного типа. В ней, кроме кровати, встроенного шкафа и крохотного холодильника «Саратов», был еще письменный стол, на котором стоял телевизор «Грюндик». Туалет и душ в номере отсутствовали и находились, согласно нормам страны победившего социализма, в конце коридора. А в начале его, как и внизу, на входе, расположились хмурого вида парни, по габаритам и типу схожие с Коляном и Винтом.

Улыбчивый сопровождающий сдал Петра с рук на руки тому, что сидел внизу, нижний — передал верхнему, который и привел его в номер. Все процедуры проходили в относительном молчании, если не считать коротких реплик и междометий «держи бумаги», «шагай» и «угу». Похоже, неприветливый персонал пансионата был в курсе его прибытия и не высказывал ни удивления, ни интереса к новому постояльцу.

Верхний хмурый молча завел Петра в номер и лишь буркнул:

— Располагайся.

Еще он вытащил и положил на стол сигареты «Кент» и спички, а из холодильника достал минералку. Видимо, его проинструктировали, чем надо обеспечить Петра. Еще парень лаконично выдал, что ужин в восемнадцать часов и он его отведет в столовую. После этого секьюрити покинул номер. Петр автоматически отметил, что дверь на ключ не была заперта, что должно было означать его относительную свободу перемещений.

Более того, дверь на лоджию открывалась, чем он не замедлил воспользоваться. Петр вскрыл пачку, достал и прикурил сигарету и вышел наружу. Подходила уже середина октября, однако погода все еще стояла солнечная и достаточно теплая. Деревья на склонах, сбегавших к озеру, уже зажелтели и забагровели. Воздух был чистым, густым и почти недвижным. Пахло сухой травой, листьями и близкой водой. Мимо лоджии проплыла длинная спутанная паутинка. Она аккуратно обогнула стену, зацепившись краем за бетон, однако сразу оторвалась и поплыла дальше. «Бабье лето? — совсем неожиданно задал он себе вопрос и подтвердил пришедшее к нему определение: — Бабье лето…»

Чтобы скоротать время до вечера, Петр старательно, до пота, размялся на лоджии, сходил в душ, полежал на кровати и бездумно пощелкал по каналам телевизора. А потом наблюдал сверху за тренировкой двух крепких парней. Сначала они нарезали круги, бегая по берегу вокруг озера. Петр прикинул на глаз, что кросс получился солидным — порядка пятнадцати километров. Они пробежали кругов десять, а длина одного была никак не менее «полторашки». Затем парни, сделав энергичный заплыв через озеро и обратно, минут сорок разогревалась «сухими» упражнениями там же, на песчаном берегу. Закончив разминку, они направились в ангар, округлая крыша которого виднелась между деревьями сбоку от пансионата.

Больше ничего интересного Петр в окрестностях не разглядел. Поэтому он решил пойти подремать, что и успешно воплотил на практике. На ужин, как и было обещано, его отвел тот охранник, что устраивал в номере.

Столовая находилась на первом этаже в пристройке. Впереди Петра с первого этажа в нее завернули двое парней лет двадцати трех — двадцати пяти, как и он, в спортивных костюмах. Это были ребята, за тренировкой которых он наблюдал с лоджии. Еще одного знакомого Петр разглядел, когда вошел в обеденный зал. У окна в одиночестве ужинал тот человек, которого он знал под именем Леон.

Петр этому не удивился, как не удивлялся ничему с того момента, как помнил себя. Он просто принимал все с ним происходящее как должное. Вот и теперь Петр встретился глазами с Леоном и коротко кивнул, здороваясь. Тот ответил ему таким же кивком и отвернулся к тарелке.

Ужин был обильным, сытным и почти домашним. За повара и официантку, наверное, из-за малого числа столующихся, была пожилая круглолицая женщина. Она без разговоров принесла тарелки с салатом, огромной отбивной с жареным картофелем, пару плюшек, масло и повидло на блюдечке и бокал с дымящимся чаем. Поставив ужин на стол, подсказала Петру, видимо, как новенькому, что если ему этого не хватит, пускай подходит за добавкой. Позже он узнал, что зовут ее тетей Валей.

Ему всего хватило. Не спеша поев, Петр вышел из столовой одним из последних. Дойдя до холла, он повернул к входным дверям. «Нижний хмурый» никак не среагировал на его маневр, лишь мельком взглянув в его сторону. Похоже, в передвижениях, по крайней мере — в окрестностях пансионата, его ограничивать не собирались.

Выйдя на крыльцо, Петр выкурил сигарету. Потом прошелся до озера и попробовал воду. Она холодила руку и мыслей о купании не навевала. При всем тепле бабьего лета на дворе стоял октябрь, и ночи выстудили и землю, и озеро. Постояв на берегу, Петр отправился к себе в номер. Улегшись на кровать, он включил телевизор. Перескакивая с канала на канал, Петр ухватил часть какого-то любовного сериала, посмотрел новости, застал окончание шпионского фильма и разгар боевика с Джеки Чаном.

Около девяти через приоткрытую дверь лоджии он услышал звуки подъехавшего к пансионату автомобиля.

А еще минут через десять в номер заявился Павел Иванович Бурлаков. Петр ждал его. Немудрено было просчитать после встречи в столовой с Леоном, что именно по воле Бурнаша он попал в это место.

Глава 11

Почем за штуку?

Павел Иванович заполнил собой большую часть номера. Радостно улыбаясь, он широко расставил руки, как бы для объятий, однако ограничился пожатием руки. С сомнением оглядев хлипкий стул, Бурнаш двинул его Петру, а сам устроился на жалобно заскрипевшей под ним кровати.

— Как тебя устроили, Петруша? — заботливо осведомился он. — Накормили, напоили, спать уложили?

— Все нормально, — лаконично доложил Петр.

— Ну и отлично! — бодро воскликнул Бурнаш и перешел к делу: — Ты, наверное, удивился, когда вместо лабораторий московских мозгодолбателей попал в это курортное местечко и встретил старых знакомых.

— Не очень. Я уже привык ничему и никому не удивляться, — пожал плечами Петр. — Просто хочется узнать, зачем я здесь и какой у тебя ко мне интерес.

— Вот это правильно, — удовлетворенно сказал Павел Иванович. — Я тоже люблю, когда конкретно и без лишнего базара. Чего зря сопли жевать?

— Это точно, — подтвердил жизнеутверждающий тезис Бурнаша Петр. — И что же без соплей?

— В общем, купил… точнее — выкупил я тебя из психушки, — доложил Павел Иванович.

— По доброте душевной? — уточнил Петр. — И я, кажется, не просил…

— По доброте и любви только кошки женятся, — осклабился Бурнаш. — Тут дело взаимовыгодное для всех договаривающихся сторон.

— Я что, тоже вхожу в этот перечень договаривающихся и взаимовыгодных? — поднял брови Петр. — Или как? Со мной вроде никто не вел никаких переговоров.

— Ну-у-у… — неопределенно протянул Павел Иванович.

— Значит, не вхожу, — констатировал Петр. — Или как…

— Ты не обижайся, — хлопнул его по коленке Бурнаш. — Мы с тобой еще и договоримся, и передоговоримся.

— Ты сказал, что любишь, когда конкретно. Тогда не тяни, просвети, зачем я тебе нужен. А еще интересно, за какую сумму прохожу по прейскуранту выкупа из психушек.

— Не сказать, что много, но и не мало, — наморщил лоб Бурнаш. — Десять штук Илье Сергеевичу, пять — Луке, ну и две штуки ушло на минздравовских клерков, чтобы документы на липовый перевод оформить. Еще примерно тысячи три-четыре потянет паспорт и прочие страховые и пенсионные ксивы. Итого в сальде-бульде порядка двадцати штук на тебя потратим.

— Надо полагать, долларов, — уточнил Петр. — Или евро?

Прослушивание радиоприемника, которым его снабдила Лидия Анфимовна в диспансере с целью набора информации, дало свои результаты. Он уже разобрался, что серьезные расчеты по России идут в валюте.

— Ну не тугриков же, — ухмыльнулся Павел Иванович. — Счет на «зеленые».

— Итак, чиновники оформили липовые документы на перевод психа в Москву, главврач, соответственно, был в курсе и закрыл на это глаза. А Егорыч, или, как ты его называешь, Лука, при каких делах?

— Старая формация, отживший менталитет, — неожиданно и правильно выдал сложные словосочетания и поморщился Бурнаш. — Он же тогда заявил, что берет тебя под свою «крышу». Можно было бы просто послать законника, но ведь обидится, начнет права качать, типа — на ножи ставить. Лука хоть и отошел от конкретных дел, но вес имеет. А мне лишние хлопоты ни к чему. Проще откупиться. Правда, я Луке предлагал процент с прибыли, но он предпочел бабло кучкой.

— Прибыль с меня? — удивился Петр. — И с каких ежиков? Это мы вернулись к вопросу номер один: зачем я тебе понадобился?

— Ты понимаешь, Петруша, я в дела пришел из спорта, — посерьезнел Бурнаш. — И братва… ну… В общем, коллеги по бизнесу, тоже оттуда…

— Это Колян с Винтом, значит, коллеги, — ухмыльнулся Петр. — Тоже спортсмены. Типа того…

— И они тоже, — жестко сказал и нахмурился Бурнаш. — Только у них свой шесток, а у меня — свой.

— То есть ты меня хочешь с ними рядом посадить на жердь? — попытался догадаться Петр. — Только какая тогда от меня будет прибыль? Твое тело охранять?

— У меня другая задумка насчет тебя, — покачал головой Павел Иванович. — Свое тело я и сам охраню. Что касается ребят, так это больше для картинки. По должности положено. Или от дурака прикрыть. Потому как, ежели кто серьезный захочет меня заказать опять же серьезным, пришьют на раз, и я в этом не сомневаюсь. Сколько случаев было, как круто ни охраняли, один шиш, по заказу жмурились. Надо по возможности со всеми жить дружно. Вот как с Лукой: отстегнул каплюшку, он и доволен. Опять же в кругах пройдет слух, что по понятиям дело развели. Можно сказать, к авторитету плюс ма-а-хонький такой поимели.

— Тогда какие же задумки насчет меня созрели? Если не охрана, то что? Доля в бизнесе, маркетинговые исследования, логистика? — припомнил Петр термины из передачи «Финансовый час».

— Этим у меня есть кому заниматься. И торговый дом башляет, и заводик коптится, бензин гонит — все тип-топ. А вот к спорту душу тянет, спасу нет. Держу я команду бойцов для десятиугольника. Правда, какая команда — всего двое. Да и уровень у них средний, хотя и стараются парни. С ними в «премьеру», может, и выйдешь, а вот на «элит» они точно не потянут…

— А с этого момента, если можно, поподробнее, — попросил Петр. — Что такое «десятиугольник», «премьера» и особенно «элит»?

— Почему — особенно? — удивился Бурнаш.

— Да так, к слову пришлось. А еще сердце подсказывает, что ты на меня определенные виды имеешь именно по поводу этого самого «элита».

— Догадлив, однако, — хмыкнул Павел Иванович. — В общем, десятиугольник — это ринг такой конфигурации, обнесенный сеткой. А «премьера» — это премьер-лига, то есть — высшая.

— И что из этого следует? — спросил Петр. — При чем здесь ринг и какая-то лига? Моя роль во всем этом какая?

— Ты что, Петруша, не врубился, что ли? — удивленно поднял брови Бурнаш, но тут же опустил их, врубившись сам, что его собеседник действительно ничего не ведает о предмете разговора. — Ну да, тебе же надо все по новой объяснять.

— Я и по-старому не особенно в курсе, — признался Петр. — Если я что-то знал в прошлой жизни, то достаточно малого напоминания, чтобы это знание пробудилось в моей памяти. А насчет твоих десятиугольников и премьеров, кроме фигуры из геометрии и кабинета министров, других ассоциаций в мозгах не возникает.

— То есть ты, Петруша, ничего не знаешь о боях без правил? — подозрительно спросил Бурнаш. — И это при твоей-то квалификации…

— На слуху вроде есть, а непосредственно… Нет, толком не припоминаю. А из этого следует, что не был, не участвовал и не привлекался, — отрицательно покачал головой Петр.

В его сознании на активатор «бои без правил» возникли не более чем смутные картинки бойцов в боксерских перчатках, молотящих друг друга руками и ногами. И точно, ринг был не обычный квадратный с четырьмя углами, а поокруглее, может, и десятиугольный. Ну, а раз Бурнаш заговорил о спорте и премьер-лиге, следовало, что по «боям без правил» идут соревнования. И догадаться о задумках авторитета по поводу его персоны трудности не составляло…

— И что дальше? — прикинулся непонятливым Петр.

— В общем, когда ты Коляна с Винтом сделал, а они бойцы не из последних, у меня первые задумки появились, чтобы тебя к этому делу приставить, — доверчиво сообщил Бурнаш. — А уж когда ты на равных с Леоном поработал, тут мысль даже не о «премьере» появилась, а об «элите». И Леон с этим согласен.

— А что это за зверь такой «элит»? — вопросительно глянул Петр.

— Ну, это тоже бои без правил, но… как бы тебе объяснить получше — более профессиональные и без огласки.

— Без правил, на выживание, а возможно — с оружием… — уточнил Петр.

Эту информацию мозг услужливо ему выдал. Причем не более чем на уровне стороннего наблюдателя за событиями на экране телевизора. А из этого следовало: за той чертой, где жило его прошлое, Петр имел понятие о таких боях, но сам в них не участвовал.

— Ну, видишь, начинаешь вспоминать, — обрадовался Бурнаш. — Но об элитных боях говорить пока рано, надо войти в «премьеру». А там, если у тебя дело пойдет, а оно должно пойти, будем ждать приглашения.

— Ты говоришь так, будто вопрос с моим участием в этих боях без правил уже решен, — удивился Петр.

— А как же иначе, Петруша? — изумился Павел Иванович. — За тебя же деньги заплачены…

— А я просил это делать? Мне, может, психдиспансер больше по душе, чем десятиугольник, который ты предлагаешь. Да и из пацанов я вроде бы вышел, чтобы по рингу скакать. И врач лечащий, Лидия Анфимовна, мне строго наказала, чтобы я голову берег от сотрясений.

— Слышь, Петруша, ты не по делу базаришь, — недоуменно повысил голос Бурнаш. — И голову точно не бережешь. Я бабки кидал направо и налево, тебя вытаскивал из психушки, а ты в несознанку идешь…

— А я еще раз повторяю, что об этом не просил, — пожал плечами Петр. — Отправляй обратно, мне и там неплохо было. А с деньгами — твои проблемы, нечего было их раздавать.

— Да за такую кучу «зеленых»… — бизнесмен Павел Иванович Бурлаков растопырил пальцы, показывая размер этой кучи, одновременно двигая их по направлению к шее оппонента, — да я…

— А вот этого делать не стоит, — сузив глаза, холодно произнес Петр.

Бурнаш на мгновение застыл, видимо, обдумывая ситуацию. При всей своей «авторитетности», соответствующем опыте и навыках беспредельных девяностых годов прошлого века Павел Иванович умел добиваться своего не только напором, но и рассудком. Он скоро прикинул расклад и понял, что силой или запугиванием Петра не взять. К тому же Бурнаш просчитал, что в его колоде есть один козырек — причем немаленький.

— Ты не сердись, Петруша, — голос Бурнаша прозвучал почти ласково. — Давай отложим непонятки на потом, а сейчас распишем все «за» и «против».

— Ты думаешь, в этом есть какой-то прок? — поднял на него спокойные глаза Петр.

— Есть, не сомневайся, — кивнул в ответ Павел Иванович. — Мы можем вернуть все назад. Ты отправишься в психушку, а я отобью деньги, что на тебя потратил. Может, не все, но отобью. И на этом мы забудем друг друга и даже на улице встретимся и не узнаем, кто такие. Но будет ли нам от этого в кайф? Давай рассудим, какие у нас интересы.

— И что ты предлагаешь, если без наезда? Чем я могу быть заинтересованным?

— А тем, Петруша, что я, может быть, твой единственный шанс пожить человеком, а не психом. Я наводил справки, так эта самая амнезия, которая твою башку заклинила, хворость практически неизлечимая. Нет для нее у лепил ни лекарств, ни методик возвращения памяти. На тысячу случаев максимум трое выздоравливают. И я сомневаюсь, что ты из их списка. И какая тогда рисуется картинка? Ты застреваешь в психушке на долгие годы, причем не в отдельной палате, а в общей. Если сейчас ты, в принципе, нормальный, то годика через два, если не повесишься от тоски или тебя какой-нибудь шиз не придушит, сам станешь реальным психом. И деваться тебе некуда — нет у тебя ни ксивы, ни крыши над головой. А я тебе даю и то, и другое, да еще и обеспечиваю достойную житуху.

— Если можно, поясни, Павел Иванович, поконкретнее насчет житухи, и что я должен понимать под тем, что она будет достойной, — более заинтересованно спросил Петр.

— Вот это другой базар, — изобразил улыбку Бурнаш. — А то сразу в отказ… В общем, Петруша, райские кущи и липовый мед цистернами я тебе не обещаю. Однако на первое время, пока мы будем пробиваться в премьер-лигу, будет тебе полный пансион по высшему разряду и лавэ на карманные расходы. Соответственно, делаем твои документы, так как без них ты выступать не сможешь.

— То есть работа за харчи… — уточнил Петр.

— Погоди и послушай, — перебил его Бурнаш. — Выходим в «премьеру», гасим твой долг наполовину…

— Я ни под какими долгами не подписывался, — отрицательно покачал головой Петр.

— Пусть так, — поморщился Павел Иванович. — Просто будем считать, что я покрываю свои затраты. — С этим согласен, — утвердил терминологию Петр. — Выступаем в премьер-лиге и попадаем в тройку призеров, я списываю весь… все свои затраты. Ну, а если не берем первых мест, но остаемся в лиге, садимся, перетираем с тобой за жизнь и, наверное, опять же выходим на ноль. А там и о дальнейшей жизни подумаем.

— Об участии в прибыли? — усмехнулся Петр.

— А че, нет? — согласился Бурнаш. — Об этом и побазарим. К тому времени, думаю, свои бабки отобью. Я же не живоглот какой, не Рокфеллер и не Пиночет.

Если Рокфеллера еще можно было как-то пристегнуть к их торгу, то насчет Пиночета Павел Иванович явно перегибал. Категории штатовского миллиардера и чилийского диктатора даже в замороженном мозге Петра никак не могли смешаться в единый образ «живоглота». Его сознание вытащило на свет общие и не слишком подробные сведения об этих личностях, и они как-то мало соединялись в столь яркий портрет. Однако у Бурнаша могли иметься свои суждения и своя точка зрения…

— Согласен, — неожиданно для себя выдал Петр. — По окончании сезона садимся и обсуждаем наше дальнейшее сотрудничество. Одно условие: при любом раскладе, даже если не пойдет работа, документы остаются у меня.

— Какой базар, Петруша? — радостно хлопнул его по плечу Бурнаш так, что Петр едва не слетел со стула. — Ксивы твои, как то ребро у Адама.

Тезис об Адамовом ребре заставил Петра еще раз крепко задуматься. Однако случившаяся ранее аналогия Рокфеллера и Пиночета, проведенная Павлом Ивановичем, несколько притушила его сомнения.

Глава 12

Нет страшнее зверя

В душе, сквозь шум воды, Петр услышал доносившийся из раздевалки радостный бас Павла Ивановича Бурлакова, официального спонсора команды «драконов». Бурнашу было чему радоваться. Они взяли первое командное место в премьер-лиге по очкам. И в личном зачете за звание чемпиона года боев без правил Петр только что выиграл финальный бой. Суперфинал сезона должен был состояться через две недели в Москве. Ему предстоит сразиться за звание абсолютного чемпиона премьер-лиги с держателем этого титула, который три года подряд выигрывал суперфиналы.

— Петруша, ты бы видел, как Осман с ума сходил, когда ты его бойца, как пацана, сделал. Он, конечно, пацан и есть, но ведь до тебя никто его завалить не мог. Вся толпа от твоей присядки причумела и на бабки круто подсела. А Осман чуть мобильник от злости не сгрыз. В начале сезона, помнишь, как пальцы веером круто ставил, типа, мой Азамат будет в этом году чемпионом. Щас, побыл…

Петр аккуратно уклонился от объятий возбужденного Бурнаша.

Он помнил и начало сезона, и отборочные бои. Осман с его самородком Азаматом также хорошо запомнились. Жгучий брюнет с тонкими миллиметровыми усиками над губой и «гайкой»-перстнем с огромным изумрудом, не вызывающим сомнений в его неподлинности, Осман именовал себя курдом, бежавшим в Россию от турецкого геноцида. Правда, Леон однажды, проходя мимо, бросил ему пару обидных фраз, причем одну произнес по-курдски, а вторую — на турецком языке. На этот наглый демарш «представитель» гордого народа лишь вытаращил глаза и промычал нечто невнятное.

Потом, уже в раздевалке, Леон ворчливо буркнул под нос что-то необидное про цыган. Самое интересное, сказанное им на турецком Петр понял очень даже ясно и без проблем мог бы ответить, своему тренеру и секунданту. А вот курдскую речь он разобрал, но с трудом. Знание языков его не удивляло, как и не несло новых знаний о себе. Вернее, знания являлись, но не вскрывали того глубинного пласта сознания, который хранил его истинную сущность. Свободное владение английским, испанским, чуть хуже — немецким и французским, а позже — открытие знаний и восточных языков Петр скрывал от окружающих. Так, на всякий случай.

А вот языковые познания Леона, как правило, неглубокие, за исключением французского, на уровне бытового общения, никого не удивляли. Их, как и имя, сокращение Леонида, он принес из французского Иностранного легиона. Об этом Петру поведали «дракончики» Стас и Костя, его коллеги по бурнашовской команде. Правда, сведения о биографии тренера были туманны и приблизительны. Будто бы он из семьи эмигрантов какой-то ранней волны и родился в Бельгии. Служил в Иностранном легионе и дослужился до капитана. А когда уволился, неизвестно с какого переляка возвратился на историческую родину. На гребне умиления демократией и бардака девяностых Леон сумел скоро получить российское гражданство, на чем его везение и закончилось. Помыкавшись по городам и весям «могучей и необъятной», он осел тренером у Бурнаша. Отлично владел рукопашным боем, в чем Петр убедился на собственном опыте. Опять же по слухам, бывший капитан был неоднократным чемпионом Легиона в этом виде спорта. Вот, пожалуй, и все, что было известно Петру о Леоне.

«Курд» Осман — Петр так и не разобрался, настоящее это имя или кличка, — если не принимать во внимание отсутствие вкуса в одежде, внешнем виде и проблемы в воспитании, заслуживал уважения как искренний поклонник боев без правил. Уже года четыре его команда болталась в самом низу турнирной таблицы, и каждый раз в начале сезона Осман заявлял, что уж на этот раз его бойцы обязательно возьмут первое место.

Команда Османа с трудом удерживалась в премьер-лиге, и все межсезонье он рыскал по клубам и спортсекциям боксеров, борцов и рукопашников, выискивая по-настоящему талантливого бойца. В этом году ему, похоже, повезло. Где-то в предгорьях Кавказа, то ли в Адыгее, то ли в Кабарде, Осман отыскал Азамата.

Парень если и занимался борьбой, то не более чем какой-то ее местной горско-аульной разновидностью. Также и о боксе имел смутное представление. Однако держал удар, как тот бык, которого в лоб кувалдой не возьмешь, и шел в атаку воистину психическую, тараном, неистово молотя противника. Кулаки размером с хорошую дыню, широченная грудная клетка, ноги-столбы и иссиня-черная небритая физиономия абрека мирно сосуществовали с детской непосредственностью. Дитя гор в первозданной чистоте и неистовстве — такую характеристику выдал Азамату Леон.

За весь сезон Петру не пришлось встретиться с юным горцем — так сложилось расписание. Из «драконов» поимел удовольствие биться с ним лишь Стас. Он продержался всего полтора раунда и был послан Азаматом в глубокий нокаут. Его определение боя вышло коротким, но емким: «Как будто паровоз наехал…»

Готовясь к полуфиналу, бывший легионер и Петр просмотрели пленки с записями боев Азамата. «Паровозный» стиль парня не менялся от схватки к схватке, от каратиста и боксера до рукопашника и ушуиста. Всех он брал мощью, молотобойным натиском и абсолютной невосприимчивостью к ударам соперника. Леон, который раньше мог деликатно и профессионально посоветовать Петру, как ему строить схватку с тем или иным противником, лишь пожимал плечами и скептически качал головой. О каком построении боя можно было говорить, если его строил Азамат — незатейливо и победно. С первых секунд он бросался на противника и бил его с неутомимостью машины. Парень не давал возможности сопернику сконцентрироваться, перевести дух, отработать свою технику. Он принуждал лишь защищаться и в конце концов пробивал защиту, как тот лом, против которого приемов нет и быть не может.

Петр помнил слова врача Лидии Анфимовны, что ему надо беречь от сотрясений голову. И во всех схватках именно так и делал. Он мог пропустить удар в корпус, но голову берег. Однако просмотренный материал не давал иллюзий, что Петр избежит этого в предстоящем бою. Азамат работал в основном в голову, что для Петра было чревато серьезными неприятностями.

Канва предстоящего боя, стиль, если его можно так было назвать, сложились в сознании Петра, когда он уже вышел на ринг и почувствовал десятиугольник. Его тело, органы чувств дали понять, что им не тесно на этом пятачке. Хватит места и сопернику, а главное — есть достаточно пространства для маневра.

Представление бойцов прошло под рев трибун. Петр, в отличие от молодого соперника, не обращал на крики внимания. В то время, когда он сосредоточенно примерял ринг — именно так можно было определить подобный уход в себя, — Азамат раскланивался перед зрителями, принимая знаки внимания с простодушием ребенка. Он был молод, силен и уверен в том, что победит «старика», уступавшего ему по всем внешним показателям. Буря сломает тростник.

Леон перед выходом на ринг как бы мимоходом сообщил Петру, что «черный» тотализатор принял ставки в пропорции один к пяти, естественно, в пользу Азамата.

Начало боя показало, что тростник ломаться не собирается. Он гнулся, неистово качался из стороны в сторону и просто исчезал… Лобовая атака Азамата, в которую тот ринулся в первые секунды после удара гонга, пришлась в пустоту.

Перчатки яростно пробили по воздуху. Петр неуловимо легко шагнул под удары и ускользнул в сторону. Трибуны недовольно загудели. Они ждали другого боя: жесткого, контактного и кровавого.

Азамат, поймав таки движение Петра, резко развернулся и рванулся за ушедшим от его кулаков противником. Тот был совсем рядом, на расстоянии не более метра. Он стоял вполоборота к сопернику, опустив руки. Мощнейший выпад с разворота в височную часть головы, проведенный мгновенно среагировавшим Азаматом, не достиг цели и в этот раз. Ситуация повторилась, только с качественным продолжением. Тело, потянувшееся за перчаткой, на доли секунды сместило центр тяжести и заставило, теряя равновесие, сделать короткий шаг вперед. Кулак поймал воздух, глаза — гибкий, почти змеиный бросок тела «старика» влево, а грудная клетка приняла мощнейший удар его голени.

Парень устоял и даже презрительно скривил губы, несмотря на то, что его легкие сковал спазм. С детства Азамат ведал истину, что нельзя показывать противнику, что тебе больно, что ты устал, изможден. Так его учил отец. Не показал этого он и сейчас. За секунды восстановив дыхание, Азамат зло ударил перчаткой о перчатку и двинулся к Петру, оказавшемуся в результате перемещений в центре десятиугольника.

Снова атака, и опять неудача. Петр как бы играючи убегал от молодого горца. Шаг назад, в сторону, «пляска» с уходом… недовольный гул трибун… изящный пируэт… полушажки… бросок тела вправо, влево… пара шагов назад… Дальше отступать некуда — спина уперлась в сетку. В боксе можно загнать противника в угол. А здесь углов поболее, однако запереть в них такого бойца, как Петр, мудрено. Ускользает словно вьюн, которых в детстве Азамат ловил в тинистой речушке, протекавшей рядом с аулом. Ускользнул и на этот раз.

Азамат атаковал соперника с настойчивостью и монотонностью автомата, потихоньку тесня его. А вот и ноги в ход пошли — голень раз-другой пробила по бедру. Только ощущение такое, будто дубовое полено по металлу врезало.

Петр, казалось, лишь пассивно защищался, редко огрызаясь отдельными выпадами. Казалось, все так и есть, однако Азамат чувствовал, что ни один его удар не причинял противнику ни малейшего вреда — так мастерски они были парированы. Зато редкие и, как казалось со стороны, совсем несерьезные уколы — контратаки Петра, чувствительно сотрясали тело соперника.

Удар гонга, извещающий о конце первого раунда, развел бойцов. Леон, приняв капу и брызнув в рот Петру воды, стал обмахивать его полотенцем.

— Как ты? — деловито спросил он.

— Нормально, — сухо ответил Петр.

— Есть мысли? — коротко поинтересовался о дальнейшем построении боя Леон.

— Есть чувства, — доложил Петр.

— Понял, — не стал вдаваться в подробности замыслов Петра бывший легионер.

Звук гонга вызвал бойцов на середину десятиугольника. Горец вновь ринулся в лобовую атаку. Петр, как и раньше, легким пируэтом скользнул по кругу. Азамат ринулся за ним. Очередное почти балетное па — и опять гибкое тело ушло от молотобойных ударов противника.

Рисунок танца менялся, но суть оставалась прежней: молодой боец нападал, старый — мастерски ускользал от него. Зал возмущался, свистел, гудел, ругался и требовал зрелища. И получил его.

Неожиданно для зрителей, а главное — для Азамата и самого себя, Петр опустился на корточки и уперся руками в пол. Его тело напружинилось и быстрым маятником заходило из стороны в сторону. Прыжок вправо, вверх… звериный оскал зубов… «Боевая техника обезьяны», — констатировал мозг, а мышцы клеточной памятью сообщили, что они прекрасно владеют этим сложным и специфическим стилем борьбы.

Разновеликими непредсказуемыми прыжками рыская вдоль сетки, Петр пошел по кругу, обходя изумленного горца. Зал притих. Подобного зрелища он еще не видел.

В движении Петр внимательно наблюдал за парнем. Он различил, как первоначальное удивление в глазах Азамата сменилось холодным и злым недоверием к происходящему. Петр уловил в гримасе, пробежавшей по лицу парня, снисходительность к ужимкам и прыжкам противника.

«Настоящий мужчина так не дерется», — прочитал он мысли горца и усмехнулся: — «Зелен ты, вьюноша. Мужчина дерется, чтобы победить. А как он это сделает — неважно. Ты умеешь сражаться на ринге, но не ведаешь, что такое настоящий бой, где поражение — смерть. И не знаешь, какой страшный зверь обезьяна…»

После пройденного на четвереньках круга Петр ощутил, как мышцы обрели необходимую свободу и гибкость. Опомнившийся Азамат шагнул к застывшему на мгновение противнику и не понял, что произошло дальше, не сумел среагировать. На его шаг скорчившийся комок тела развернулся пружиной и мощно выстрелил в соперника. Азамат не успел даже поставить защиту от стремительной атаки. Нога «манки» пяткой вонзилась в его живот. Вторая нога с разницей в доли секунды, за которые корпус от удара двинулся в естественном поклоне вперед, тараном врезалась в грудь горца.

Азамат почувствовал, как неведомая сила отрывает его от настила ринга и кидает на спину. Он даже не сгруппировался, так как не понял, что произошло, да и не умел этого делать, потому что никто и никогда не сбивал его с ног. Азамат рухнул во весь рост, сотрясая пол. Краем глаза боец успел различить, как его противник все тем же стремительным комком метнулся назад к сетке.

Зал, словно по команде, разочарованно ахнул. Зрители, а больше — сам Азамат, не могли поверить, что он повержен. Сотрясение тела о доски настила отозвалось сильной болью, которая, правда, не помешала ему в следующий момент вскочить на ноги. Взбешенный Азамат впился глазами в Петра, по-прежнему по-обезьяньи сидевшего на корточках и мерно качавшегося телом.

— Шайтан! Шайтан! — ненавистно прохрипел горец. Его лицо словно слиняло, приобретя грязно-серый оттенок. Даже иссиня-вороная щетина выцвела, слившись с проявившимся землистым цветом скул. Только глаза, налившиеся кровью и крайней яростью, сверлили взглядом скорчившегося посередине ринга соперника.

«Не умеешь ты проигрывать, парень, — посочувствовал ему Петр. — И затягивать бой не стоит. Если им еще парочку раз вытереть пол, трибуны поднимут свист. А это для мальца будет смертельным оскорблением. И обидчик, то есть я, станет врагом горцу. И нужно это? А скорое поражение — вовсе не оскорбление, а право сильнейшего. Надо заканчивать…»

Ход схватки, похоже, ничему не научил Азамата. А возможно, ослепленный злостью, он просто уже не думал ни о чем и не видел никого, кроме ненавистного «старика».

Азамат ударил себя перчатками в грудь, поднял голову и издал громкий вопль. Зал затих. Горец еще прокричал что-то дикое и гортанное, на мгновение замер, а потом что есть силы кинулся к Петру. Тот, будто по команде, в ту же секунду, по-прежнему на четвереньках, бросился в противоположную сторону. Это было похоже на бегство, но не было таковым. Когда соперник добежал до середины ринга, Петр достиг ограждающей сетки. Азамат продолжил свой отчаянный бег, догоняя «манки». Но этого уже не требовалось. Резко оттолкнувшись ногами от пружинистой сетки, Петр в стремительном броске уже летел навстречу.

Рандеву состоялось. Выброшенная вперед левая нога откинула в сторону предплечье Азамата, которым тот в последний миг попытался прикрыться. Несмотря на ослепление яростью, он был неплохим бойцом и сумел просчитать ситуацию. Однако изменить ее он уже не смог. Правая нога противника, собрав воедино составляющие встречного движения двух тел, врезалась в грудь Азамата. Векторы сил, сложившись, сумели не только остановить горца. Неведомые руки оторвали его от земли и понесли над рингом. Выше, выше… Исчезла крыша зала, зрители… Небо густой синевой огранилось совсем недалекими вершинами гор, которые встречали его каждое утро на пороге дома… Потом все исчезло — и горы, и дом, и небо. Пришла темнота.

Глава 13

В Москву, в Москву…

Поезд уже часа четыре гнал, не снижая скорости, не притормаживая на полустанках. Скорый, он и есть скорый, особенно если железная колея брошена через Сибирь и Урал, где пространство гармонично соответствует течению времени. Оно потерялось в тысячах километрах безлюдья, и тысячам лет не хватило сил, чтобы изменить застывший тайгой и стылой тундрой немалый лоскут эллипсоида, именующегося Землей.

Двухместное купе освещалось ночником, спрятавшимся под потолком. На противоположной полке спал Леон. Бывший капитан Иностранного легиона лежал на спине, вытянувшись во фрунт. Его лицо было строгим и спокойным, какое может быть у покойника. Леон умел в считаные секунды отключаться и так же мгновенно сбрасывал с себя сон. Закалка служивого давала о себе знать. Петр даже позавидовал Леону. Уже вторые сутки в дороге «легионер» находился в полулетаргическом состоянии. Если он не спал, то дремал и выходил из этих состояний на короткое время приема пищи. И его можно было понять. Леон за время турнира потерял не меньше нервных клеток, чем его подопечные, и физически нагрузился не намного слабее. Массаж, спарринг, совместные разминки, тренировочные бои… А теперь можно чуточку и расслабиться.

Из-за стенки слышались громкие переливы храпа. В соседнем купе, заняв его единолично, ехал Бурнаш. «Дракончики» Стас и Костя, согласно статусу, устроились в соседнем вагоне в обычном четырехместном купе. Коляна с Винтом, хранителей тела Павла Ивановича, тот заранее отправил в Москву, чтобы парни сняли гостиницу и организовали условия для проживания команды.

Похоже, Бурнаш действительно содержал своих секьюрити чисто в имиджевом плане, в чем Петр был с ним согласен. При желании, даже не очень остром, завалить бизнесмена Бурлакова труда не составляло даже специалисту невысокого класса. Профессиональной охраной здесь и не пахло. Однажды такая мысль пришла в голову Петра, заставив сделать очередной вывод, что он знает, что такое настоящая охрана и каким специалистом надо быть, чтобы сломать ее.

Они уже досыта накатались за сезон. Чемпионат был разбит на двенадцать этапов, каждый из которых проходил в новом городе, как правило областном центре. Калининград, Санкт-Петербург, Ярославль, Нижний Новгород, Уфа, Магнитогорск, Красноярск… А сейчас команда «драконов» двигалась из Иркутска, где проходил финал премьер-лиги боев без правил, в Москву на суперфинал за звание абсолютного чемпиона. Там же должно было состояться награждение команд-победителей.

Вместе с ними в этом же поезде ехал и Осман со своей командой, занявшей второе место. Бронзовые призеры катили в Первопрестольную своим ходом. Богатый нефтяной спонсор обеспечил их, на зависть остальным, круизным автобусом «Мерседес» со спальными местами, кухней, туалетом и климат-контролем.

Петру не спалось. Он уже выспался в предыдущие сутки. В голову лезли мысли и воспоминания. Правда, последних было не так уж и много — от фитилька в подземном убежище, где его раненого прятал старый чеченец, до финального боя. Течение жизни несло Петра по извилистому и странному руслу, и он этому не противился. А что бы изменилось, если бы он пошел против течения? Судить трудно.

Ему припомнились слова, которые он во время схватки мысленно адресовал Азамату: «Ты умеешь сражаться на ринге, но не ведаешь, что такое настоящий бой, где поражение — смерть». Это всплыло из глубин его сознания как истина, как понятие человека, который прошел через то, чему наставлял горца. Значит, до того, как ему явился фитилек, он дрался не на жизнь, а на смерть?

Об этом говорил и неожиданно выплеснувшийся «обезьяний» стиль. Уже сейчас он понимал, что это не спортивная, а жесткая боевая техника. Последний удар, который Петр нанес Азамату, должен был раздробить грудную клетку, остановить сердце, проткнув его осколками ребер… если бы в момент касания он чуточку не ослабил ногу, не спружинил. Петр смог строго дозировать силу удара, что говорило о высоком уровне контроля за своими действиями. Профессионального контроля… Правда, и этой дозы хватило, чтобы сокрушить «непобедимого» Азамата.

Тогда в зале установилась тягучая тишина. Зрители, основная масса которых болела за самородка горца и ставила на него, не ждали такого исхода. Но они и не мечтали увидеть то, что увидели. Прошло не менее полминуты, пока на трибунах не послышались редкие хлопки. Они усиливались, и скоро весь зал аплодировал победителю. Ну, проиграли деньги, зато увидели, что такое настоящая схватка двух выдающихся бойцов. Тростник выстоял и упокоил бурю.

Азамат, скоро пришедший в себя, слушал гром оваций и плакал. Негоже горскому парню было терять слезы, но они того стоили. Победителя обнимали, прыгали и радовались ворвавшиеся в десятиугольник Стас и Костя. Хлопал по плечу Леон — Петр впервые видел его улыбающимся. Он отстранил их, подошел к сидевшему на полу Азамату и протянул руку. Тот, пряча выступающие на глазах слезы, отворачивался и упрямо качал головой.

— Ты еще будешь первым, — сказал парню Петр. — Сегодня я сильнее тебя, но ты моложе. И из всех только ты мог победить меня. Послушай: хлопают не мне — нам обоим. Вставай и улыбайся. Быть вторым не стыд, а честь!

И Азамат принял его руку, поднимаясь с пола. Они стояли, положив руки на плечи друг другу, и слушали ревущий зал, который славил сильнейших.

Но все произошедшее было в прошлом. А настоящее являло качающийся вагон, бьющиеся на стыках пары колес и совсем неясное будущее.

Бурлаков, надо отдать ему должное, первый завел разговор, поминая их договоренность перед началом сезона. Он заверил Петра, что никаких претензий в материальном плане не имеет. Можно было догадаться, что Бурнаш отбил свое на «черном» тотализаторе, особенно в финальной схватке. Леон, кстати, ошибся, называя пропорцию один к пяти. Как оказалось, ставки в последние минуты перед боем выросли до одного к девяти, естественно, в пользу Азамата.

Кстати, и за первое место команде от Федерации боев без правил полагались призовые. Бурнаш клятвенно заверил, что каждый получит премию в соответствии с заслугами. Определять эти самые заслуги, конечно, будет он сам. «Дракончики» Стас и Костя лишь горько вздохнули, предполагая свою долю в раскладе. Минус командировочные и за бездетность, за еду, туда-сюда… Павел Иванович предложил Петру после московского суперфинала сесть за стол переговоров и обсудить условия их дальнейшего сотрудничества.

— А что будет после суперфинала? — вопросительно поднял брови Петр.

— Я думаю, поступят предложения, — попытался напустить тумана Бурнаш. — Такими не бросаются. Ты у нас авторитетно прорезал…

— Биться в «элите»? — в лоб задал вопрос Петр.

— Ну не знаю… Как правило, после сезона показавших себя бойцов приглашают сражаться в элитных боях. И лохов туда не берут.

— Острая нехватка кадров? — криво усмехнулся Петр. — Естественная убыль?

— Ну не знаю… Можно сказать и так, — пожал плечами Павел Иванович.

— А если я не захочу в «элиту»? — Петр испытующе посмотрел на Бурнаша.

— Смотря какие условия будут предложены, — ответил ему таким же взглядом Павел Иванович. — Есть предложения, от которых, в натуре, отказаться невозможно.

— Даже так? — улыбнулся Петр. — А если и они мне не подойдут?

— Пока об этом говорить рано. Вернемся к теме после суперфинала. Поступят предложения, тогда все и перетрем, — свернул разговор Бурнаш.

О будущем думать не хотелось. Даже о предстоящем бое за звание абсолютного чемпиона. Его больше волновало прошлое. Петр систематизировал знания о себе, стараясь сложить их в единое целое. Однако общей картины не выходило. Контуры, наброски, отдельные мазки никак не желали сливаться в его настоящий портрет. Сознание не желало пробуждаться. А то, что оно выплескивало порой, не вызывало оптимизма. Иногда, смотрясь в зеркало, он даже ловил себя на мысли, что в нем отражается чье-то чужое лицо. Глупость, конечно, но именно она определяла внутреннее «я», а точнее — что его просто нет. Есть лишь Петр Алексеевич Романов, человек без прошлого и, возможно, будущего. Потому что без одного не может быть другого.

Почувствовав, что его затылка коснулась кошачья лапка, предвестник боли, Петр потянулся к куртке, в которой лежал анальгин. Он продолжал пользоваться им, хотя ему предлагали другие, более серьезные и современные средства. Да и приступы стали совсем редкими. Причем физические и нервные нагрузки, утомление не вызывали их прихода. Чаще боль накатывалась в покое, когда он пытался напрячь память. Вот и сейчас мягкое прикосновение теплой шерстки к затылку просигналило о том, что она совсем рядом.

Зажав в руке упаковку с лекарством, Петр расслабил тело и попытался освободиться от мыслей. Ему это удалось. Биение вагонных колес отдалилось и стало больше похожим на шум волны, накатывающей на пологий песчаный берег. И боль то подкатывалась, готовая пронзить его мозг, то, ослабев, убегала от нервных окончаний. Потихоньку, шаг за шагом, она стала отдаляться, возвращая вагонные шумы и запахи, тусклый свет под потолком и ощущение своего тела.

Петр пошевелился и осторожно покачал головой. Окончательно утвердившись, что боль ушла, уложил анальгин назад в карман куртки.

— Что, не спится? — неожиданно услышал он голос Леона. — Думы одолевают?

— Да нет, — неопределенно ответил Петр. — Выспался за прошлые сутки.

— Бывает… — поддержал его Леон. — А я уж подумал, что ты за чемпионский бой переживаешь.

— А что за него беспокоиться? Будет бой, будет и волнение. А может, и его не будет, — лениво-философски поддержал разговор Петр.

— Не скажи! — обрезал его Леон. — Санни серьезный противник. Намного серьезнее Азамата, а главное — очень опасный.

— Можно по порядку и поподробнее? — попросил его Петр. — Кто такой Санни и чем же он такой опасный?

— Да ты же не в курсе, — поморщился Леон. — Абсолютный чемпион лиги…

— Трижды абсолютный, — поправил его Петр. — Роткевич Александр Петрович, сценический псевдоним Сапсан.

— Вот и я о нем говорю, — подтвердил Леон. — У Сапсана есть еще одно прозвище. До того, как он стал биться в десятиугольнике, друзья и сослуживцы звали его Санни. И, наверное, сейчас зовут вне ринга. Если они есть — я имею в виду друзей. Это, похоже, сокращение от имени. А в Легионе его знали как Весельчака Санни. Это из-за того, что он всегда улыбается.

— В Легионе? — удивился Петр. — Значит, вы вместе служили?

— Избави бог! — криво усмехнулся Леон. — Но наслышан. А уже здесь, в России, убедился воочию, какой он весельчак.

— А в деталях? — поинтересовался Петр. — Или то, что касается службы в Иностранном легионе, проходит под грифом «секретно»?

— То, что касается этого ублюдка, секретом не является, — отрезал Леон. — Подготовка тебя к бою входит в мои прямые обязанности, поэтому, я думаю, любые сведения о сопернике лишними не будут. Что-то о нем я знал раньше, а кое-какие данные добыл недавно, после того, как ты выиграл финал.

— И буду сражаться с этим, как ты уточнил, ублюдком. Ну и за какие заслуги ты ему присвоил столь почетное звание?

— За многие, — угрюмо сказал Леон. — У меня в роте служили русские парни. В Легионе их немало появилось в начале девяностых. Хорошие ребята, с некоторыми я не потерял связь. Иногда заезжают проведать бывшего командира. Два года назад в Москве меня нашел Олежка Матвеев, бывший сержант, командир отделения гранатометчиков. Мы с Павлом Ивановичем приезжали посмотреть суперфинал. Даже не думали, что через пару лет сами будем в нем участвовать. Роткевич тогда впервые защищал титул абсолютного чемпиона, который взял за год до этого. Я пригласил на бой Матвеева, и он в Сапсане узнал Весельчака Санни. И рассказал про его подвиги. Парень пришел в Легион в конце девяностых уже после того, как я уволился. Имея за плечами Рязанское училище ВДВ, он быстро дослужился до должности замкомвзвода и звания сержанта. Батальон в то время выполнял миротворческую миссию. Они стояли в Заире на границе с Конго — там всегда было очень неспокойно. Взвод Роткевича держал пост и контролировал кордон в северной провинции. Располагались неподалеку от небольшой деревни. Местность там болотистая, нездоровая. Командир взвода скоро подхватил лихорадку и был отправлен в госпиталь. За него остался исполнять обязанности Весельчак Санни. Результатом этого исполнения явился внутренний приказ по Легиону. Думаю, правительство Французской Республики и командование простят меня за его разглашение. Легион не любит выносить сор из избы, а там, по всему, сильно пахло международным скандалом. Роткевича уволили с формулировкой «за жестокость и садизм», чего не было за всю историю существования Иностранного легиона. Это не та организация, где слишком ценятся человеколюбие и хорошие манеры. На такую оценку надо было хорошо поработать. Если разобраться, то Санни следовало отдать под трибунал и упечь лет на двадцать, если не на пожизненное заключение. Мальчик устроил в деревушке маленький Освенцим со всеми вытекающими из этого последствиями. За три недели его командования взводом и постом население деревни уменьшилось едва ли не вполовину. И сам взвод понес потери в количестве двух единиц личного состава. По официальной версии, они погибли при проведении операции по задержанию торговцев оружием, по неофициальной — с ними расправился Санни за то, что они протестовали против зверств над местными жителями.

— Да уж, очень занимательная страничка из биографии, — единственное, что нашел сказать Петр.

— Из Российской армии Роткевич уволился меньше чем через год после окончания училища. И тоже едва избежал скамьи подсудимых за избиение подчиненных, — выдал очередную порцию информации Леон. — Скотина, одним словом. Но драться умеет. В первый свой сезон он стал абсолютным чемпионом. Мы тогда еще и в премьер-лигу не могли войти, а лишь наблюдали за боями. Санни владеет в совершенстве практически всеми восточными единоборствами. Прекрасно работает боевым русбоем — видимо, в училище прошел курс. Ну и в Легионе получился кое-чему. Там своя методика рукопашного боя: французская уличная драка, наложенная на староарабские виды борьбы. И определение приказа насчет жестокости и садизма в полной мере подходит к его манере драться. Редкий бой с участием Санни-Сапсана заканчивается без серьезной травмы соперника, а то и увечья. Ну ты еще посмотришь его схватки, обещали в Москве видеозаписи.

— Выходит, мне предстоит драться в суперфинале с голубым беретом отечественного десантника, помноженным на белое кепи «легионера». Добавить в этот коктейль хорошую ложку садизма — гремучая смесь получается, — задумчиво подытожил услышанное Петр.

— Недаром он уже три года держит титул абсолютного чемпиона боев без правил, — невесело поддержал его Леон. — Очень серьезный противник.

— А чем Санни занимается в перерывах между суперфиналами?

— Не знаю. Первый год после получения чемпионского звания он принимал участие в элитных боях. И насколько это правда, не знаю, но прошел Санни сезон без единого поражения. Доходили слухи, что с ним даже отказывались драться. И финал явно предсказуем, да и пугала возможность получения серьезного увечья, если не большего…

— Что, были случаи? — поинтересовался Петр.

— В «элите» все бывает. Дерутся профессионалы, а не наши «дракончики». Это хоть и официальные бои, однако работа контактная, жесткая. Большие ставки требуют яркого зрелища. А на случай травм, увечий и возможного летального исхода участники подписывают контракт, в котором снимают с организаторов турнира ответственность за подобный исход. Есть еще «черные» бои — так это полный беспредел. Вот там смерть участников — дело обыденное. Зато и деньги ходят запредельные. Возможно, Санни сейчас занимается именно этим.

— Да, нагрузил ты меня, Леон. Перспективы радужные, прямо скажем, вызывающие оптимизм и желание жить, — скептически заметил Петр.

— Кстати, ты в курсе, что в суперфинале, возможно, придется драться оружием? — выдал очередную информацию Леон.

— Как оружием? — изумленно спросил Петр.

— Правила такие. Если до седьмого раунда победитель в рукопашной схватке не выявится, далее претенденты дерутся на катана или шестах. Катана — имитация из дерева. Шесты реальные, бамбуковые — их имитировать тяжеловато.

— Ну если только так… — успокоился Петр. — Спасибо, что предупредил.

— На здоровье! То есть тебя не тревожит, что надо будет работать оружием. Стало быть, обучен? — лукаво прищурился Леон.

— Наверное, обучен, — вторил ему Петр. — По крайней мере, руки помнят, как держать и катану, и шест.

Действительно, после упоминания об оружии сознание и мышечная память выплеснули знание данного предмета.

— А если принять во внимание, что твоя подготовка как рукопашника выше похвал, надо думать, что и эта дисциплина находится на таком же уровне?

— Не знаю, надо вспомнить, — дернул плечами Петр.

— Вспомним, потренируемся… — согласился Леон. — Ладно, давай спать. До Москвы нам ехать и ехать, еще наговоримся.

К полудню следующего дня состав прибыл в Серовск. Миновать его было никак нельзя — с объездными дорогами на «железке» явный напряг, особенно в сибирском направлении. Станция была узловая, где меняют тепловозы, поэтому стояли минут сорок.

На перроне Павла Ивановича Бурлакова ждала многочисленная делегация. Разношерстность встречающих напоминала Ноев ковчег в части, касающейся пар чистых и нечистых. Одетые с иголочки, с папками и ноутбуками мешались с гражданами в конкретных прикидах и с заметно бугрившимися подмышками; лица, отмеченные интеллектом, не составляли большинство — бритые затылки имели перевес. Вагон на время стоянки превратился в присутственное место. В купе, где располагался Бурнаш, выстроилась очередь из подписывающих, утверждающих, уточняющих и согласовывающих.

Леон и Петр, до которых никому дела не было, вышли на перрон прогуляться. Оркестр не гремел, и литавры опять же не били. Гром одержанной победы до Серовска, видимо, не докатился, а если и добрался, то фурора явно не произвел. Бои без правил вовсе не тот вид спорта, которому посвящают передовицы в центральных газетах, да и бойцами-победителями страна гордится как-то по-особенному — больше молча. К Леону и Петру присоединился «дракончик» Стас. Костю — он был местным, серовским — пришла встречать его девушка, и пара уединилась в купе.

Втроем они прошлись вдоль вагона. Петр оглядывал знакомые места. Поезд из Минвод, на котором он прибыл в Серовск, останавливался не на этом перроне, а на соседнем, сегодня пустующем. Кажется, вон у того ажурного металлического столба он встретил погрязшего в терниях жизни Коку и его половину — «солнышко» Валентину. А под мостом, нависшим над путями, злобствующая сожительница интеллигента сдала Петра сержанту Волобуеву-Унтеру.

Он внимательно осмотрелся по сторонам. Коки с Валентиной в поле его зрения не наблюдалось. Но у будки подземного перехода Петр обнаружил милицейский патруль в составе Унтера и его молодого напарника. Как и восемь месяцев назад, они стояли под надписью «Выход в город» и внимательно оглядывали сошедших с поезда пассажиров. Петру захотелось подойти и поздороваться с сержантом. Худо-бедно, а сержант Волобуев отнесся к нему с участием, по-человечески, поспособствовал очередному повороту в его короткой судьбе. Хорошему ли, плохому — время покажет.

Неожиданно за спиной послышался громкий голос:

— Эй, мужики, поворачивайте назад! Я вам говорю!

Петр, Леон и Стас оглянулись и увидели спешащего к ним крепкого парня, судя по виду — охранника кого-то из встречающих. Разглядев Леона, он несколько сник в своей решительности. Совершив что-то похожее на короткий поклон перед схваткой, секьюрити уже более вежливо сообщил:

— Ну, в общем, Пал Иванович меня послал вас… передать вам, чтобы шли назад в вагон.

— Передать или попросить? — значительно поинтересовался Леон.

— Попросить… ну, в общем, не знаю. Мне передали… — совсем смешался парень.

— Это, наверное, меня касается, — пришел ему на помощь Петр. — Мое присутствие в Серовске может вызвать излишнее если не волнение, то уж любопытство — точно.

— Так и есть! — подтвердил посыльный. — Мне сказали вернуть в вагон мужика в спортивном костюме. А вы все в таких. Вот я всех и позвал. Ты уж извини, Леон!

Подобное тушевание перед бывшим легионером Петр наблюдал и раньше. Еще при первой встрече телохранители Бурнаша Винт и Колян поминали про «десятиугольник», в который их могли отправить на перевоспитание. Собственно, на деле все так и обстояло. Проштрафившегося или потерявшего форму охранника сдавали Леону, который поднимал ему физическую форму, а заодно использовал в виде спарринг-партнеров «драконам». И для тренировки полезно и разнообразно, и процесс на потоке. Всем как бы хорошо, вот только «куклам» больно… Кстати, и дополнительный заработок Леону капал с тех перевоспитуемых, которых присылали со стороны коллеги и друзья Бурлакова. Похоже, этот парень хорошо знал, что такое «десятиугольник», кто такой Леон, и не хотел портить с ним отношения.

— Ладно, гуляйте, — махнул рукой Петр. — А я назад в купе — хорошие мальчики слушаются папу. А папе неохота иметь неприятности.

Ему совсем не хотелось возвращаться в вагон. После зимы, пропахших потом залов и неуюта гостиниц густой, напитанный сырыми ароматами весны воздух раннего мая был так вкусен и свеж. Он не вдыхался легкими, а буквально лился в грудь, смывая запахи и копоть последних месяцев.

Но надо было уходить. Открытие его инкогнито перед кем бы то ни было в Серовске вряд ли принесло бы слишком серьезные проблемы Бурнашу, однако и несерьезные никому не нужны, если можно обойтись без них. Да, в общем, кроме прогулки по перрону, Петр ничего не терял. Ностальгии по времени, проведенному в этом городе, он не испытывал и людей близких здесь не бросал. Пожать руку Унтеру хотелось бы, и приятный во всех отношениях врач Лидия Анфимовна оставила в душе теплые воспоминания. Остальные шли больше эпизодами, штрихами в быстротекущем времени. Видимо, уже ни с кем из них его путь никогда не пересечется. Хотя как знать…

Глава 14

Чужестранка

Москва встретила их шумом, гомоном и неумытостью площади трех вокзалов. И здесь фанфары медью не сверкали и не пели хвалу триумфаторам премьер-лиги. Торжественная делегация встречающих являла из себя не более чем Коляна и Винта. Они доложили Павлу Ивановичу о выполнении порученного задания и эскортировали прибывших к местам расквартирования согласно штатному расписанию. Бурнаш отправлялся на «Лумине» в «Редиссон-Славянскую», остальные же — на пассажирской «Газели» в подмосковный пансионат в районе Пушкина.

Рядом на стоянке грузилась в автобус команда Османа. За все время пути они не контактировали друг с другом, хотя и ехали в соседних вагонах. Лжекурд ревниво относился к «драконам» и не позволял своим подопечным общаться с ними. Встретившись однажды в ресторане с Азаматом, Петр приветливо отсалютовал ему рукой, на что получил в ответ дружелюбный жест горца и змеиное злобное шипение Османа в адрес парня. Вот и теперь, увидев подходивших к стоянке «драконов», он стал торопить своих, чтобы они побыстрее усаживались в автобус. Можно было лишь констатировать, что у каждого имеются свои причуды, и Осман не исключение из этого правила.

Петру было все равно, куда его везут. Он только внимательно всматривался в московские улицы, по которым двигался их микроавтобус. Как-то само собой память выплескивала их названия — не всех, наименования некоторых он читал на табличках — и они были узнаваемы. Петр тщетно пытался анализировать, насколько знакомы ему Садово-Спасская, Сухаревская, Каретная, Ленинградский проспект… Он мог твердо сказать, что они на слуху — том, прошлом, но не мог быть полностью уверенным, что эти улицы родные для него. Сознание подсказывало, что Петр проезжал когда-то по ним и не более, не раскрываясь в подробностях и датах.

Наверное, так же были ему знакомы города, в которых он выступал: Калининград, Питер, Ярославль… Правда, там можно было все объяснить банальным знанием географии. Но и названия московских улиц, тем более — центральных, не были секретом для любого, кто приезжал в столицу, был в ней проездом, да просто читал о Москве. Вот только сознание еще подсказывало, что не заблудится он в Первопрестольной, в отличие от других городов, в которых ему удалось побывать. А это говорило, что его воспоминания, вероятнее всего, не из книжек и путеводителей, а приобретены эмпирическим путем. Теория суха…

Пансионат располагался в сосновом бору. С виду он не представлял из себя ничего особенного. Обычный трехэтажный панельный дом с открытыми лоджиями по фасаду, судя по стандартному облику, в свое время принадлежал какому-нибудь заводу или НИИ. Правда, помимо типового корпуса, среди сосен были разбросаны тут и там бревенчатые домики из светлого калиброванного бруса явно свежей постройки. Позже обнаружились пристроенные с тыла крытый бассейн и спортивный зал — также новоделы. Вся территория была ухоженной, с выложенными тротуарной плиткой дорожками, альпийской горкой, несмотря на прохладную весну, уже пестреющей неяркими пятнами цветов и травы.

Колян высадил их у корпуса и скрылся в подъезде. Через пару минут он появился на крыльце и позвал Стаса и Костю. Петру и Леону дал отмашку, что их это не касается. Похоже, и здесь работала табель о рангах. Действительно, минут через пять Колян возвратился и доложил, что «дракончиков» он поселил в номере и теперь пришел их черед. Они по дорожке обогнули корпус и направились к одному из бревенчатых домиков в соснах.

Две спальни, крохотная кухня, столовая и душ — незатейливая и необходимая планировка вполне устраивали Петра. А вот легкий запах смолистой сосны, исходивший от стен, чуточку кружил голову и умиротворял. Такого чувства в этой жизни он еще не испытывал. Этот аромат пришел из прошлого. Он был знаком обонянию, однако, как всегда, раскрыть это прошлое не хотел. Леон не выказал ни недовольства, ни удовлетворения очередным жилищем — его, как всегда, все устраивало. Он прошел в одну из спален и стал разбирать сумки, укладывать и развешивать в шкафу одежду и белье, налаживая походный быт.

Колян доложил распорядок дня, точнее — время завтрака, обеда и ужина, а также отведенные им часы на занятия в бассейне и «сухом» зале. Последний, по мнению Петра, был лишним. Погода позволяла заниматься на свежем воздухе. Последние четыре дня перед суперфиналом ему не хотелось запираться в помещении. Разобрав нехитрый скарб, Петр отправился размяться. Долгая дорога через половину России и статичность образа пассажира закрепостили тело. Мышцы хотели нагрузки и работы.

Переодевшись, он вышел на площадку перед крыльцом. Коротко, но активно поработав плечевым поясом, поясницей, шеей, Петр легкой трусцой побежал по дорожке в глубь леса. Тротуарная плитка закончилась метров через пятьдесят, когда жилой корпус и домики скрылись за лапами сосен и кустами. Дорожка превратилась в узкую натоптанную тропинку. Петляя, она вывела к узенькой речушке с песчаным пляжиком, рядом с которым и обрывалась.

Не задумываясь, Петр сбежал вниз. Его мозг, видимо, ответив на сигналы мышечной памяти, дал команду, что неплохо бы поработать на песке. Так и нагрузка больше, да и навыки надо восстанавливать. Вот только разогреться необходимо было на более твердой основе. Такая нашлась рядышком с пляжем — небольшой травянистый пятачок.

Насчет восстановления навыков у него вырвалось из подкорки как-то само собой, автоматически. Видимо, приходилось Петру тренироваться, а возможно — и драться на песке. Отметив очередную догадку, как всегда, ничего не говорящую, а лишь констатирующую выплеск памяти, Петр занялся делом.

Он разогрелся разминочными упражнениями, потом перешел к растяжкам. Несмотря на недельный перерыв, мышцы и связки реагировали на нагрузки достойно. Сказывались постоянные тренировки и работа на ринге. Минут через тридцать, когда на коже выступила легкая испарина, а тело приобрело достаточную легкость и гибкость, Петр отправился на песок.

Он сбросил кроссовки и носки и босыми ногами посеменил по пляжу. Сначала — с пятки на носок, обратно — на наружном ребре ступни, еще раз — подвертывая ступню внутрь. Присев на корточки, Петр покачался на месте, а потом по-лягушачьи попрыгал по уже утвержденному маршруту — вперед и назад по берегу. Вернувшись, он из присядки неожиданно взвился в высоком прыжке. Один прыжок, второй… закрутка, еще одна… рывок с ускорением… резкий уход… Одновременно работали и руки, ставя блоки и защиту, делая выпады и атаки.

Скоро не испарина, а хороший пот выступил на теле, покатился струйками по спине. Еще рывок… закрутка выбросила ногу… серия ударов руками… уход от контратаки… сальто назад с упором на руки… сальто без упора… бросок на шпагат, перекат в падении… подъем разгибом из положения лежа… левосторонняя стойка…

Икроножные мышцы, ахиллы, коленные суставы и связки ступни начинали потихоньку ныть. Нагрузка при работе на песчаной основе была куда более жестокой и требовала к себе внимания. Важно было не переборщить, не переутомить ноги. Петр решил закончить «песчаную» тренировку. Он разбежался, сделал каскад из трех сальто вперед с упором на руки и последний без оного. Приземлившись, Петр неожиданно услышал хлопки ладонями. Подняв глаза на пригорок, он увидел, что ему аплодирует молодая женщина в белом спортивном костюме.

Петру, чтобы не показаться смешным, ничего не оставалось делать, как совершить короткий поклон и заявить согласно ситуации:

— Увы, мадам, представление закончено.

— А жаль, — вздохнула женщина. — Мне всегда нравилась акробатика. Вы, наверное, спортивный тренер?

— Нет, я цирковой артист, — доложил Петр. — Полет под куполом, хождение по канату, иногда, по настроению — глотание шпаг, дрессировка львов и распиливание женщин двуручной пилой.

Он зашел по щиколотку в речку, чтобы сполоснуть от песка ноги. Женщина сошла с пригорка и остановилась на границе травы и песка.

— Цирк — это так романтично, — доверчиво сообщила она. — Я в детстве его прямо-таки обожала. А однажды, мне было лет, наверное, восемь, даже влюбилась в наездника. Приезжал конный театр — скачки, высшая школа верховой езды. И в нем выступал юный артист, совсем мальчик. У него были длинные волосы, облегающий костюм на стройном теле, расшитые золотом сапожки. Он скакал, стоя на коне, и так звонко кричал «алле-ап». Разве можно было в такого не влюбиться?

— Невозможно, — согласился Петр. — Такие уж мы, цирковые, разбиватели женских сердец.

— А потом конный театр уехал, — печально констатировала женщина. — И я больше никогда не видела этого юного ангела, летящего по арене на горячем скакуне.

— Пожалуй, и мне пора, — сказал Петр, надев кроссовки и выбираясь из песка. — На горячем скакуне…

— И вы исчезнете, как тот наездник? — спросила женщина. Впервые за время разговора в ее голосе зазвучали иронические нотки, а в глазах мелькнула усмешка. — И я буду горько плакать в ночи, как в далеком детстве?

— Увы, цирк гасит огни, купол шапито опадает, и грустные лошадки увозят кибитки с артистами в ночь, в неизвестность. Жизнь наша кочевая зовет в дорогу. Исчезаю и я, как тот милый наездник из вашего детства, — грустно сказал Петр. — Прощайте, прекрасная незнакомка!

Поначалу он едва не испугался экзальтированности вышедшей на него из леса дамы, с ходу начавшей рассказывать о первой любви. Лишь после того, как разглядел усмешку, Петр понял, что это ни к чему не обязывающая болтовня, имеющая целью банальное знакомство. Скучающая отдыхающая ищет острых ощущений. На вид ей было не более тридцати лет, а возможно, и того меньше. В пансионате были молодые люди ее возраста, поэтому, чем он привлек внимание незнакомки, оставалось загадкой.

— До свидания, Великий Дракон, — после короткой паузы неожиданно сказала женщина. — Прощаться, думаю, не стоит. Мы еще увидимся с вами, Петр. Кстати, меня зовут Ксения.

Она тряхнула копной каштановых волос, свободно падающих на плечи, повернулась, легко взошла на пригорок и неспешно побежала в сторону пансионата. Петр постоял в недоумении, размышляя, откуда эта приятная незнакомка знает его имя и псевдоним для ринга. Неужели он сделался настолько популярен, что его стали узнавать прохожие дамы? Или это фанатка боевого мастерства и мужского обаяния победителя турнира? Сомнительно и то, и другое. Ничего не надумав, Петр махнул рукой и побежал в сторону противоположную, в лес.

На обеде в столовом зале пансионата Петр поглядывал по сторонам, пытаясь высмотреть «чужестранку». Этот перевод имени Ксения с греческого всплыл в его сознании из дальних уголков подкорки, как всегда, неожиданно и просто. Однако за время обеда женщина в столовой не появилась. Петр рассказал о странной встрече Леону, тот лишь недоуменно пожал плечами. Никакой Ксении он не знал. Бывшего легионера больше заботило выполнение его поручения Коляном. Он дал тому задание найти шест и катану для тренировки Петра. Колян появился после обеда, едва не взмокший и отчаянно ругающийся на московских жлобов. Нашел он и шесты, и имитацию катана в каком-то любительском клубе ушуистов-каратистов. За трехдневный прокат «палок», как он отозвался о тренировочном оружии, ему пришлось заплатить двести долларов, да еще и оставить в залог часы «Tissot» стоимостью в триста баксов.

Во второй половине дня небо как-то разом затянуло тучами, и посеял мелкий дождик. Место для тренировки выбирать не пришлось — по расписанию с шестнадцати до восемнадцати часов зал был в их распоряжении. Петр разминался недолго. Поработав с полчаса в спарринге с Леоном, он взялся за оружие.

Бывший легионер от занятий в паре с шестом отказался. Он знал основы владения, однако серьезно никогда им не работал. На катана Леон драться умел и мог составить компанию. Петр и сам не знал, в какой степени он владеет шестом и самурайским мечом. Мышечная память отзывалась чувством знакомства с этими предметами, однако окончательно подтвердить или отринуть качество владения оружием могла лишь практика. Петр взял в руки шест и вышел на середину зала. Пальцы сами легли на теплый бамбук. Левая рука поддерживает конец шеста, правая поднимает его выше хватом «скрученной ладони». Вес тела на правой ноге, левая выставлена вперед. Шаг, левый конец шеста вместе с ногой пошел вперед… резкий бросок правого конца… выпад левой… Продолжение шага… переход в переднюю стойку… левая рука уходит влево, шест скользит в правой ладони… защита от удара сверху… от удара сбоку… «поза монаха» — он укрылся левым краем плаща…

Неожиданно, а может — и вполне ожидаемо, пришло знание того, что он сейчас делает. Монастырь, как крепость, окружен стеной, ощетинившейся сторожевыми башнями. Их семь на каждой из четырех стен. Любой из четырех стен соответствует своя «дорожка» перемещений в одном направлении, а каждой башне — активные атакующие или блокирующие движения и связки, по семь на дорожке. А все вместе носит название «Семь башен стражи».

Явившееся знание открыло не только понятия «скрученной ладони» и «позы монаха», высветившиеся в его мозге. Оно принесло Петру осознанность того, что он делает, легкость не только движений, но и работы сознания, управляющего его телом. Он нарастил темп. Движения шеста в его руках слились в осмысленную цепь сложнейших фигур четвертого порядка, описать которые словами и формулами вряд ли было возможно. Их можно было только наблюдать.

Петр работал, не прекращая, несколько минут, пока вдруг не ощутил на себе чужой взгляд. И это не был Леон — его наблюдению за собой он уже привык. Боковое зрение Петра уловило движение на галерее. Выбросив в завершающем движении вперед шест, он замер на секунду, восстанавливая дыхание. Подняв глаза вверх, Петр разглядел за стеклом галереи «чужестранку», с которой встретился сегодня на тренировке у реки. Он сразу узнал женщину, хотя вместо белого спортивного костюма на ней было вечернее платье с открытыми плечами, а густые каштановые волосы не падали свободно, а были забраны на затылок в затейливой прическе.

Рядом с ней стоял крепкий пожилой мужчина в черном смокинге, с бабочкой на шее. Увидев, что Петр заметил ее, женщина никак не отреагировала на это, лишь, помедлив несколько секунд, взяла спутника под локоть, и они скрылись из виду. Второе явление «чужестранки» заметил и Леон.

— Это та дама, о которой я тебе рассказывал, — сообщил ему Петр. — Ксения, которая обожает цирк и знает, как меня зовут.

— Никогда ее не видел, — покачал головой Леон. — А вот мужчину, возможно, я встречал. Правда, не помню, когда и где. Лицо запомнилось.

— Ну и ладно, — отмахнулся Петр. — Давай-ка поработаем в паре на катана.

— А стоит? — с сомнением сказал Леон. — Если ты мечом владеешь так же, как и шестом, я бы предпочел и дальше сидеть на скамейке.

— Не боись, — хохотнул Петр. — Я тебя до смерти рубать не стану — в плен возьму.

— Ну если только так, — согласился Леон и бросил ему деревянный катана.

Когда меч попал к Петру в руки, он уже вспомнил, что этот тренировочный катана носит название «синаи» и что он неплохо владеет им. «Цука», рукоять меча, удобно легла в ладони, «цуба», плоская квадратная гарда, как-то привычно вознеслась на уровень плеча.

— К бою, — скомандовал Петр принявшему изготовку Леону…

Глава 15

Перед схваткой

Четыре дня до суперфинала прошли быстро и однообразно.

Расписание подготовки было незатейливым: тренировка утром, тренировка после обеда, тренировка вечером. Петр занимался упорно, но не изнуряя себя.

Леону привезли обещанные кассеты с записями боев Весельчака Санни. На одной были запечатлены встречи официальные — за звание абсолютного чемпиона и турнирные. На второй, гораздо худшего качества, видимо, записанной тайком, Петр просмотрел три схватки, явно нелегальные. Наверное, это и были тайные бои, о которых упоминал Бурнаш.

Улыбка не сходила с лица Санни, даже когда он ломал позвоночник сопернику. Таков был исход одной из встреч со второй кассеты. На подобном фоне вывихнутая рука и сломанная ключица в двух других схватках смотрелись не более чем детской игрой. И Петр опытным глазом мог разглядеть, что эти увечья были нанесены его будущим противником вовсе не случайно, в пылу боя, а совершенно намеренно.

Класс подготовки Роткевича был также очевиден. Владение им различными видами единоборств достигло уровня, когда ни одному из них не отдавалось предпочтения. Каждый последующий эпизод боя был построен на скупой гармонии необходимости того или иного движения, приема и крайней эффективности его применения. И не имело значения, какой школе, какому стилю принадлежит эта дорожка шагов, построение атаки, защита. Значимой была лишь конечная цель: победа в бою.

Была, правда, одна запись, когда Санни-Сапсан работал почти всю схватку классически в стиле школы «Цай Гар» — змеи, но это являлось скорее исключением. Зато напомнило, а точнее — вытащило из памяти Петра названия школ у-шу: стиль дракона «Фо Гар», стиль тигра «Ли Гар».

Петру подобные специалисты в его короткой биографии бойца без правил не встречались. Однако страха перед будущим боем или неуверенности не являлось. Не было и ощущения какого-либо превосходства. Он видел серьезного, опытного противника своего уровня.

Бой предстоял тяжелый и изнурительный. И предсказать его результат Петр не решался, да и не хотел этого делать.

Утренний распорядок в день суперфинала ничем не отличался от предыдущих: подъем, пробежка по лесу, разминка, завтрак. Нахмурившееся небо, брызнувшее скупым дождиком, загнало их с Леоном в спортзал. Бывший легионер виду не показывал, однако Петр видел, что тот заметно волнуется.

Он сам не испытывал волнения в прямом понимании этого чувства. Являлось предчувствие боя, немного тянущее, однако не гнетущее. Да еще чуточку ныли мышцы в ожидании будущих нагрузок. А они обещали быть немалыми. Правда, разогретые тренировкой, мышцы скоро успокоились.

На выходе из спортзала, на лестнице, ведущей на второй этаж, Петр заметил «чужестранку» Ксению. Она также увидела его и приветливо махнула рукой.

— Желаю вам удачи, Петр, — сказала женщина. — Великий Дракон сегодня должен стать всемогущим. Я верю в вас.

— Я тоже, — усмехнулся Петр. — Ничего другого, как верить в себя, мне не остается.

— И еще я буду держать кулаки за вашу победу, — доверчиво сообщила «чужестранка».

— И я их покрепче сожму, — пообещал Петр. — В перчатках…

Они оба весело рассмеялись.

Уже в домике, после душа, Леон как бы между делом сообщил Петру, что он кое-что разузнал об этой женщине. Ее звали Ксенией Слуцкой. Она была дочерью Вилена Владимировича Слуцкого, отставного милицейского генерала, руководителя некоего Фонда ветеранов правоохранительных органов. Кстати, пансионат, в котором «драконы» сейчас жили, принадлежал этому самому фонду. И пребывали они здесь не случайно. Вилен Слуцкий был поклонником боев без правил, а ветеранский фонд, соответственно, выступал постоянным спонсором турниров.

Заслуживающие доверия источники Леона доносили, что Ксения Слуцкая является владелицей охранной фирмы «Центурион». Была ли она ярой болельщицей боев без правил, эти самые источники не ведали, однако на трибуне в отцовской VIP-ложе наблюдали часто. Самое интересное бывший легионер приготовил на десерт.

«Чужестранка» Ксения не чуждалась светской жизни, что было вполне естественно. А вот то, что ее несколько раз видели в ночных клубах и тусовках московского бомонда в сопровождении Александра Роткевича, трехкратного чемпиона боев без правил и прочая, и прочая, было очень даже занимательно. Обещание держать сжатые кулачки за противника своего бойфренда и пожелание ему удачи в предстоящем бою вызывало некоторое недоумение.

Вот только на удивление или иные эмоции времени у Петра не оставалось. Суперфинал должен был состояться в четырнадцать часов. Обед как таковой был проигнорирован. У Леона аппетит пропал окончательно, а у Петра было правило за несколько часов до поединка ничего не есть. В полдень, перед выездом, он лишь выпил стакан апельсинового сока и чашку крепкого чая.

Стоянка для машин у небольшого спорткомплекса в районе Сокольников была забита иномарками. Их пассажирская «Газель» с трудом нашла себе место у самого въезда на территорию между золотистым «Ламборджини» и строгим «Бентли».

Ничего похожего на торжественную встречу претендента на титул чемпиона и команды-победителя сезона прибывшие «драконы» не обнаружили. Собственно, они на подобное и не рассчитывали.

Во-первых, никто из столичных любителей боев без правил их толком не знал, потому что реально претендовать на высокие места они стали уже в конце сезона. А во-вторых, соревнования этого вида спорта не было принято громко рекламировать. Как и людей, его поклонников. Тот, кто действительно интересовался боями, без афиш и официальных сообщений в средствах массовой информации знал, когда и где они состоятся. И скакать от радости при виде претендента и даже самого чемпиона никто бы не стал.

Подхватив сумки с одеждой, Леон и Петр неспешно двинулись к спорткомплексу. За ними в кильватере следовали «дракончики» Стас и Костя. Последние надежды на узнавание и теплую встречу победителей турнира, если они у кого-то из них еще теплились, окончательно исчезли под бетонным козырьком комплекса.

Группа молодых людей в строгих костюмах, с соломинками-микрофонами у уголков рта, с одинаковыми серьезно-отвлеченными выражениями лиц, аккуратно, но вполне профессионально окружила их вниманием уже на ступеньках крыльца. Построение по схеме равнобедренного треугольника с четвертым лишним, стандартной для секьюрити, для Петра открытием не явилось. Была лишь констатация факта, что ему знакомы подобные игры. Не Петру Романову, а тому, из прошлой жизни, кто в нем скрывался.

Их бережно, но решительно оттеснили к парапету, освобождая проход к дверям. Как раз в это время к парадному подъезду подкатил темно-зеленый «Сааб». Седовласый респектабельный джентльмен с юным созданием в платье, более открывающем, чем что-либо скрывающем, вышедшие из автомобиля, были с поклоном сопровождены к стеклянным дверям спорткомплекса. Петр, однако, отметил, что почтительность коллег молодых людей, державших «драконов» в коробочке, явилась лишь после проверки у пары из «Сааба» неких многоцветных буклетиков. Надо полагать, это были билеты или приглашения на грядущее действо суперфинала.

Проводив взглядами джентльмена с дивой, секьюрити немедленно переключили внимание на их четверку.

— Разрешите уточнить цель вашего прибытия, — строго поинтересовался «четвертый лишний», видимо, выполнявший роль старшего в группе охранников.

Не сговариваясь, Стас, Костя, а за ними и Петр посмотрели на Леона, безоговорочно признавая его руководящую и очень направляющую роль в их компании.

— Видите ли, уважаемый, мы из провинции, — как-то виновато доложился Леон. — Приехали на представление…

— Вы ошиблись. Никаких представлений не предвидится, — презрительно скривив уголки рта, отчеканил «четвертый лишний». — Сегодня проводится закрытое мероприятие. Вход только по специальным приглашениям.

— Это по таким красивым книжечкам, что показывал тот седой надутый дяденька? — добродушно поинтересовался Леон. Он продолжал валять дурака. Для полноты картины ему следовало бы еще про погорельцев помянуть и что ночевать негде.

— Вас менее всего должен интересовать внешний вид наших гостей, — в голосе секьюрити зазвучали металлические нотки. — Попрошу покинуть территорию комплекса.

Он коротко кивнул троице, «державшей» непрезентабельных провинциалов. Молодые люди сурово насупились, однако до конкретных действий дело не дошло.

— Шутки закончились, — уже деловито сообщил Леон. — Ваше закрытое мероприятие без нас не состоится. С приглашениями действительно получилась накладка. Я сейчас созвонюсь с шефом, чтобы решить этот вопрос, а вы, чтобы не волноваться, пока повнимательнее изучите буклет. Особенно фотографии участников. Я не шучу, любезный!

Старший группы недоверчиво и недовольно повел подбородком, однако уверенный тон Леона несколько поколебал его недавнюю решительность. Он полез во внутренний карман и вытащил красочную книжицу, подобную которой предъявлял седой из «Сааба». Раскрыв ее, охранник перелистнул одну страницу, другую… Было заметно, как его брови на секунду поднялись, выдавая удивление. Секьюрити поднял глаза, пробежал ими по лицам «драконов», остановившись на Петре, еще раз глянул в буклет.

— Действительно, вышла некоторая накладка, — уже более доброжелательно сказал он, хотя сухость по-прежнему звучала в его голосе. — Сейчас мы попробуем решить вашу проблему. Извинений, надеюсь, не потребуется?

— Вы действовали в пределах своей компетентности, — заверил его Леон, выключая мобильник. — А вот и решение нашей проблемы подоспело.

Из стеклянных дверей спорткомплекса стремительно выдвинулся Павел Иваныч Бурлаков собственной персоной. Одновременно из-за угла здания показались Колян с Винтом. Бурнаш состроил свирепую физиономию и погрозил им кулаком.

— Вы почему не встретили их, как я велел? — набычился Бурлаков. — Я кому базарил: вам или продавцу газировки?

— Пал Иваныч, как штыки вместе с вохрой на служебном входе дежурили, — взревел Колян, кивая в сторону секьюрити.

Сравнение его с бойцом ВОХРа «четвертому лишнему» явно не понравилось. Он смерил Коляна гневным взглядом, однако промолчал.

— Кто ж знал, что они попрутся через парадный подъезд? — поддержал товарища Винт и тряхнул веером знакомых буклетов. — Вот и пропуска на них.

— Хватит мне баки вколачивать, бездельники. Оборзели в столицах! — свирепо прорычал Бурнаш. — Вернемся домой, на месяц в десятиугольник к Леону загоню. А ну шустрите «драконов» в раздевалку. Все уже в сборе! Зал полный.

До начала боя оставалось около часа. Поэтому Петр удивился и столпотворению машин на стоянке, и словам Бурлакова о полном зале. Леон с усмешкой пояснил, как провинциал провинциалу, что суперфинал — это не просто соревнование двух бойцов, пусть выдающихся, а именно закрытое мероприятие, как только что выразился охранник. И участвуют в нем люди серьезные, с приставкой VIP, для многих из которых финальный бой вторичен. А первично — само присутствие и общение с себе подобными. Естественно, с пользой для дела. Что сейчас и происходит в ложах и кулуарах. Истинным поклонникам боев без правил места, как правило, достаются на галерке.

Суровость встречи за стенами спорткомплекса компенсировалась комфортом внутри его. Раздевалка представляла из себя уютный зал размером со школьный класс. В нее выходила дверь ванной комнаты, в которой, помимо душа и унитаза, имелась роскошная джакузи. Отдельным было и помещение для массажа. Велюровая мягкая мебель, телевизор, встроенные шкафы, живые цветы на окнах и стенах, чистота и порядок радовали глаз.

Не хотелось вспоминать о тех раздевалках, через которые им пришлось пройти за время турнира. Вековая грязь по углам, стены, выкрашенные масляной краской ядовитых расцветок… А что стоили въевшийся запах пота, не пропускающие свет залипшие окошки из стекло-кирпичей, общий душ со сломанными кранами, туалет типа сортир… А здеся!

Бурнаш выставил в коридоре у дверей караул из Коляна и Винта, приказав без его разрешения никого постороннего в раздевалку не пускать, и быстренько удалился. Надо полагать, в ложи и кулуары, где еще вчера он был никем, купчишкой из глубинки, а сегодня — эдаким калифом на час, экзотической зверушкой, которую московские снобы могут покормить с руки. Завтра о нем, естественно, забудут. Но это будет завтра.

В «дракончиках» Стасе и Косте особой нужды не было. Их отправили погулять, однако они скоро вернулись. Везде стояла охрана, перекрывая ходы и выходы, а обнаруженный ими буфет работал исключительно на у.е. Причем цены были вовсе не условными, скорее — фантастическими для парней, живущих далеко за пределами Садового кольца. Поэтому они выбрали наиболее доступное трудящимся спортсменам развлечение: телевизор.

Леон сделал Петру легкий массаж. Утренние занятия дали разогрев телу, однако Петр еще раз прошелся по мышцам и связкам, разминая и проверяя их эластичность. Контрастный душ освежил и добавил ясности голове.

Петр отметил, что последние пять дней не было ни единого приступа мучающей его боли. Анальгин, с которым он не расставался, лежал невостребованным грузом в кармане куртки. Просматривая кассеты с записями боев с участием Роткевича, Петр автоматически отметил, что тот работает в основном в корпус. Это радовало. Требование милого врача Лидии Анфимовны о бережении головы он не забывал.

Леон выключил телевизор и выставил за дверь Стаса и Костю. Петру надо было переодеться для боя и сосредоточиться.

Черные шелковые брюки с вышитыми золотыми драконами, такая же разукрашенная майка составляли его выходной гардероб. Он предпочел бы работать с голым торсом, однако следы ранений, перечеркивающих его грудь, выставлять напоказ было ни к чему. Богато расшитый халат и налобную повязку с иероглифами, извещающими, что он Великий Дракон и никто иной, Петр наденет на шествие до ринга. Так как суперфинал проходил вне рамок официального турнира, отсутствие шлема не являлось нарушением. Зато приветствовались красочность и затейливость костюма.

Он прилег на диван. Однако долго расслабляться не пришлось. Дверь в раздевалку распахнулась, и Пал Иванович Бурлаков в полупоклоне пропустил мимо себя «чужестранку» Ксению и пожилого мужчину в смокинге и бабочке, которого Петр уже видел однажды вместе с ней в пансионате.

Бурлаков ступал мягко и едва не светился благостью, что было необычно и впервые с тех пор, как Петр познакомился с ним.

— Петр Романов, наш, так сказать, Дракон… Великий, — представил прибывшим Бурнаш вставшего с дивана Петра. — Готовимся к предстоящему бою.

Петр, здороваясь, кивнул. Глядя на суетившегося перед гостями Пал Иваныча, он на секунду подумал, не шаркнуть ли ему ножкой, как застеснявшемуся перед девицей гимназисту, или не произнести ли нечто соответствующее моменту. Что именно, он не придумал, так как на ум пришли лишь старорежимные, давно вышедшие из обращения «милостивый государь» и «в нижайшем почтении», что в сложившейся ситуации вряд ли было бы уместным. Поэтому решил ограничиться кивком.

— Господин Слуцкий, организатор турнира и, так сказать… — повел руками в сторону пожилого Бурлаков и, не найдя, что именно «так сказать», закончил именем-отчеством: — Вилен Владимирович.

— Очень приятно, — единственное, что нашел ответить Петр и автоматически выстроил инициалы Слуцкого. Получилось ВВС. Генерал ВВС.

— Ксения Виленовна Слуцкая… — взволнованно продолжил представление Бурнаш, но был перебит.

— Дочь, так сказать, организатора турнира, — лукаво улыбнулась женщина, вызвав улыбку и на лице отца.

— Пришли познакомиться с вами, Великий Дракон Петр, — благожелательно сказал Слуцкий и искоса глянул на Бурлакова. — Так сказать…

Бурнаш понял насмешку и по-детски обидчиво отвернул лицо в сторону.

— Я рад, что земля русская не оскудела бойцами. Последние пару лет турнир боев без правил проходил, прямо скажем, скучновато. Не было ярких участников, которые могли бы составить конкуренцию Роткевичу. А этот сезон порадовал. Сразу двое: вы, Петр, и тот молодой горский парнишка…

— Азамат, — подсказал Петр.

— Точно, Азамат, — кивнул Слуцкий. — Две восходящие звездочки высветились на турнирном небосклоне. Я сам, увы, не смог присутствовать на вашей с ним встрече, но видел в записи. Потрясающая схватка!

— Талантливый парень, — согласился Петр. — Ему бы еще школу. Технику поставить…

— Может, и так, — неопределенно-сухо сказал отставной генерал. — А вам я желаю показать в суперфинале все, на что вы способны. Роткевич серьезный противник. Кстати, вас обоих сегодня ожидают сюрпризы.

— Благодарю! Я постараюсь, — пообещал Петр, — и показать, и справиться с сюрпризами.

Слуцкий повел вниз подбородком, видимо прощаясь. Ксения из-за его спины потрясла сложенными кулачками, напоминая о своем обещании.

— До свидания, Вилен Владимирович! — словно первогодок перед сержантом, вытянулся Бурнаш. — Завтра, как мы… как вы и говорили.

— В двенадцать я вас жду в офисе, — направляясь к двери, через плечо сказал Слуцкий.

— Обязательно буду. Всего хорошего, Ксения Виленовна.

— До встречи, — небрежно бросила «чужестранка».

Глава 16

Сюрпризы для боя

Леон проверил затяжку шнурков на перчатках. Приоткрылась дверь, и в раздевалку заглянул Колян.

— Леон, Петр, тут пришли, сказали, что пора на выход.

— Ну что, вперед? — вопросительно глянул на Петра Леон.

— А почему и нет? — выдохнул Петр. — Строй колонну.

Он влез в расшитый халат, подставил голову Леону, чтобы тот надел ему налобную повязку с иероглифами, и накинул на голову капюшон.

В коридоре под прицелом камер видеооператоров выстраивалась процессия для прохода на ринг. Петр встал за Леоном, положив руки в перчатках ему на плечи. В затылок дышали Костя и Стас, также одетые в черно-золотую форму «драконов». Колян и Винт в штатском, сделав свирепые лица, заняли позиции по бокам, готовясь представлять собой волнорезы, отбрасывающие толпы фанатов-болельщиков.

Последних, если таковые и были, отсекли и без бурнашовских телохранителей. Коридор до самого выхода в зал был свободен. У порога их остановил распорядитель. Он мельком осмотрел процессию и остался ею доволен. Из зала доносилась негромкая музыка. Распорядитель произнес несколько слов в «уоки-токи», который держал в руках, видимо, докладывая о готовности. Через несколько секунд музыка прекратилась, и усиленный громкоговорителями голос восторженно начал нести чепуху о непобедимом драконе, прилетевшем с загадочного Востока. Через пару минут распорядитель дал отмашку, и Петр, все так же положив руки на плечи Леона и наклонив голову в капюшоне, двинулся вперед.

Зал встретил их одобрительным шумом и вполне умеренными, можно даже сказать — ленивыми рукоплесканиями. Оваций, криков восторга и девичьего визга не наблюдалось, что было вполне объяснимо. Контингент болельщиков вышел из возраста и положения, когда можно было позволить себе подобные вольности. Да и основная масса зрителей мало что знала о неожиданно высветившемся на горизонте боев без правил претенденте на звание суперчемпиона.

Петр подошел к распахнутой двери десятиугольника и скинул с плеч халат, который подхватил кто-то из «дракончиков». Легко приплясывая, он вышел на середину ринга и вскинул руки, приветствуя зрителей. Аплодисменты заметно усилились. Пока ведущий, захлебываясь, повествовал о его победах и подвигах на ниве боев без правил, Петр, поворачиваясь и потрясая руками, осмотрелся по сторонам.

Стандартный спортзал был коренным образом перестроен. Площадка осталась прежней, однако облик трибун претерпел значительные изменения. Они стали трехъярусными. Первый ярус был открытым, подходил почти вплотную к площадке и возвышался над ней метра на полтора. Сейчас на нем в два ряда стояли столики.

Второй этаж состоял из отдельных закрытых лож. А уже за ними, почти под потолком, находились открытые трибуны.

Зал был заполнен до отказа. Кто-то сидел за столиками, уставленными бутылками с всевозможными напитками, кто-то прохаживался. Шумела и аплодировала в основном галерка. Два первых яруса вели себя сдержанно, даже вяло.

Петру хватило нескольких секунд, чтобы все это разглядеть, оценить и понять. Он определил отношение к себе зрителей как безразлично-дружелюбное. Его сейчас занимало другое. Десятиугольник, в котором предстояло драться, значительно отличался размерами от обычного ринга. Сетчатые решетки ограждали площадь, в два раза превышающую стандартную для боев без правил. Принципиальной разницы это не имело, за исключением расширения возможности маневра. Это ли сюрприз, о котором поминал генерал Слуцкий? Если так, то он более приятный, чем наоборот.

Колюче-режущая проволока, устрашающе накрученная поверху решеток, была явно позаимствована из голливудских боевиков о боях без правил. Надо полагать, она должна была предотвратить бегство струсившего бойца. А может, наоборот: защитить от восторженной толпы фанатов. Правда, если бы Петр захотел смыться из десятиугольника, он бы не стал карабкаться по решетке или преодолевать ее способом «фосбю-ри-флоп», а просто снял бы одну секцию с петель, которыми она была прикреплена к соседке, и спокойно вышел на волю. Но зритель заплатил деньги и должен зрить то, что ему хочется.

Ведущий закончил представление Великого Дракона и сделал паузу. Петр понял, что место на подиуме надо освобождать для следующей модели, и отошел к сетке неподалеку от входа, где заняли позицию его секунданты.

Леон ободряюще кивнул и скороговоркой выдал последнюю информацию. Тотализатор зафиксировал ставки на бой в пропорции один к двум с половиной, естественно, в пользу Роткевича. Не слишком великий разрыв в ставках позволял надеяться, что зрительские симпатии зиждятся более на знании предмета, чем на эмоциях. Безусловный троекратный суперчемпион мог бы собрать голосов болельщиков и денег поболее.

Голос представляющего едва не сорвался, когда он на едином дыхании попытался прокричать в микрофон полный перечень титулов и наград соперника Петра. Зрители загудели и зааплодировали куда сильнее, чем при его представлении. Из-под трибун показалась колонна сопровождения Роткевича. В одежде преобладал бело-голубой цвет, надо полагать, символизирующий единство ВДВ и Иностранного легиона, а также сценический псевдоним. Соколу-сапсану без неба никак нельзя.

— Сними тряпку, — наклонил голову к сетке Петр.

Леон ухватил пальцами через крупную ячейку сетки налобную повязку с иероглифами и стянул ее с головы Петра.

— Как ты? — спросил он.

— В норме, — коротко ответил Петр. Его внимание было устремлено на соперника.

Вздымая в приветствии руки, Роткевич прохаживался по рингу, поворачиваясь к трибунам. Улыбка не сходила с его лица. Весельчак Санни оправдывал свое прозвище. Он был одет, как и Петр, в легкие шелковые свободные брюки и борцовки, но майки на нем не было, как и шрамов, которые надо было скрывать. Обнаженный торс являл достойную рельефную мускулатуру. Не искусственно перекачанную в тренажерном зале, однако вполне эффектную. Петр с ним в сравнение не шел, был посуше и поскромнее в рельефах. Однако красота тела, а также души в десятиугольнике не ценились точно…

Из заявки Петру были известны физические параметры его противника. Роткевич был почти на голову выше его и весил на шесть килограммов больше. Однако это не было самым важным. Петр видел записи его боев прошлогодние, двух-трехгодичной давности и сейчас визуально оценивал внешние изменения, произошедшие за это время. Надо было признаться, что слишком сильно в физическом плане Роткевич не изменился. Это свидетельствовало, что он поддерживал форму и достаточно тренировался. Однако Петру показалось, что некая едва заметная грузность — или мощь? — в фигуре его оппонента все же наметилась.

Представление Роткевича-Сапсана-Санни закончилось, и он также ушел с центра ринга к секундантам. Неожиданно послышался гулкий бой больших барабанов.

— А это что за демонстрация? — удивился Петр.

На открытом выходе из-под трибун показалась костюмированная процессия. Впереди шел самурай в полном облачении и вооружении, с катана и вакидзаси за поясом и боевым веером тэссэном в руках. Следом за ним вышагивали четверо в синобисезуко — костюмах ниндзя: черного цвета куртках, шароварах, капюшоне, с закрытыми лицами. Надо полагать, дзенин, глава иерархии и клана, вывел в люди своих питомцев. Сознание, как обычно, не выдавая источники, выплеснуло Петру знание данного предмета.

— Посмотри, что они несут, — подсказал Петру Леон.

Двое ниндзя держали перед собой катана — не натуральные, а их имитацию из дерева, а двое маршировали с шестами. Похоже, это было подтверждение слов Леона о варианте продолжения боя с оружием при невозможности выявить победителя в рукопашном бою.

Не доходя десятка шагов до десятиугольника, дзенин остановился. Генины — подчиненные ниндзя — застыли за его спиной. В зале установилась тишина. В центр первого яруса трибун, на пятачок, свободный от столиков, вышел Вилен Владимирович Слуцкий. Ему подали микрофон, и он заговорил негромким и спокойным голосом.

Несколько фраз о мужественном виде спорта и его искренних почитателях Петру были неинтересны. А вот дальнейшая речь отставного генерала была весьма занимательна. Подтверждались его слова о сюрпризах, которые ждут участников суперфинала. Слуцкий сообщил, что регламент состязания меняется. Вместо семи стандартных раундов рукопашного боя и дальнейшего выяснения отношений с оружием претендентов на звание абсолютного чемпиона боев без правил ждут всего три раунда. Но каких!

Первый и второй раунды будут длиться по двадцать минут. В первом участники дерутся в перчатках. Если победитель не определится, на следующую двадцатиминутку бойцы выходят на схватку с голыми руками. Если и во втором раунде результат будет ничейным, то бой продолжится с оружием до победного конца. Далее Слуцкий помянул о чести бойцов, о том, что лучший из лучших должен победить и награда найдет сильнейшего…

За спиной Петра Леон длинно и замысловато матернулся. Знание предмета бывшим капитаном Иностранного легиона порадовало, как и сочное построение фразы, достойное жизненного опыта крючника с нижегородской пристани, но никак не уроженца далекой и сонной Бельгии.

Петр и сам был готов поддержать Леона в плане эмоций. Мелькнула мысль, что подобный расклад сделан специально под Роткевича. Возраст Петра определяли врачи еще в серовской лечебнице. Прикинули на глазок по состоянию организма и внешнему виду, что ему явно больше тридцати, но меньше сорока, и записали в истории болезни беспамятному пациенту тридцать шесть лет от роду. Этот возраст забили в документы, которые организовал Петру Бурлаков. По самым скромным подсчетам выходило, что Роткевич младше его лет на восемь, а может, и больше.

Хотят взять измором? Он чувствовал себя в достаточно хорошей форме, чтобы выдержать двадцать минут непрерывного боя. Молодой соперник предложит такой темп, который Петр не сможет выдержать? Просмотренные записи боев Весельчака Санни не выдавали его стремления к сверхвысоким скоростям боя. Роткевич больше ставил на технику, которой, надо признаться, владел великолепно. Выходило, что если кто и задумал сыграть на руку противнику Петра, то тянул пустышку.

Но выбирать не приходилось. А еще у Петра было предчувствие, что сюрпризы сегодня еще не закончились. Суперфинал стоял вне турнирной таблицы, и его организаторы, видимо, могли свободно определять форму проведения. Вот и напридумывали…

Петр глянул в сторону Роткевича. Лицо Санни совсем не выражало радости. Он раздраженно махнул рукой секунданту, который, активно жестикулируя, что-то пытался втолковать ему. Похоже, и для трехкратного суперчемпиона сюрприз от В.В. Слуцкого также явился неожиданностью.

Отставной генерал закончил речь под умеренные аплодисменты присутствующих и удалился в центральную ложу второго яруса. Проследив за ним взглядом, Петр разглядел сидящую у бортика ложи его дочь Ксению.

«За кого же вы будете держать кулачки, милая «чужестранка»?» — на мгновение отвлекся Петр, но тут же отбросил все постороннее, не имеющее отношение к бою.

Двери десятиугольника с шумом захлопнулись. Место генерала Слуцкого занял пожилой тип в смокинге и бабочке, видимо, судья предстоящей схватки. Он осмотрел зал, который неспешно стих под его взглядом.

— Суперфинал за звание абсолютного чемпиона года боев без правил открыт, — громко провозгласил он и резким жестом оборвал одобрительные крики зрителей. — Бойцы на середину!

— Ни пуха! — глухо выдохнул Леон.

Петр зашагал к центру ринга. Сапсан-Роткевич, приплясывая на ходу, двигался справа от него. Они остановились посередине площадки в пяти шагах и повернулись друг к другу. На лице Санни не было и следа недавней раздраженности. Он широко улыбался, и эта улыбка не выглядела искусственной или вымученной. Именно с подобной счастливой улыбкой Роткевич калечил партнеров по схваткам. Петр отвесил ему ритуальный поклон. Тот ответил тем же, но в движениях скользнула некая небрежность. Однако условности были соблюдены.

— Бой! — громко скомандовал в микрофон судья. Одновременно с его возгласом раздался звон невидимого гонга.

— Ты, парень, яйца любишь всмятку или омлет? — широко улыбаясь, поинтересовался Роткевич. — Обслуживаю на выбор…

Весельчак Санни нападать не спешил. Он чуть приплясывал на месте, меняя стойку с право— на левостороннюю. Подтекст его слов был понятен без уточнений.

— Мне больше бараньи мозги нравятся, — доверительно сообщил ему Петр. — Размазанные по тарелке…

Роткевич прищурился, дополняя улыбку лучиками у уголков глаз. Ни дать ни взять добрый Санта-Клаус…

— Изысканный вкус, — одобрил он. — Приступим, дружок, к приготовлению блюд?

— Запросто, — согласился Петр, — дружок…

Первая десятиминутка схватки прошла в достаточно вежливом знакомстве бойцов. Ни Петр, ни Роткевич не лезли на рожон, не кидались отчаянно в атаку, как Азамат. Со стороны их действия могли выглядеть скучными и однообразными. Однако шла напряженная работа — мозга, мышц и реакции. Бойцами просчитывались все возможные варианты нападения и защиты.

Петр никак не мог войти в бой. Он примерял противника, прокачивая его возможными способами, пытаясь найти слабые места. И не находил искомого. Короткие выпады-уколы обеих сторон парировались без труда, каллиграфически выполненные росчерки ударов не находили цели, блоки ставились со всем возможным прилежанием.

«Танец змеи», исполненный Петром, закончившийся молниеносным «броском удава», вызвал малое оживление Санни-Сапсана и профессионально выполненную защиту «змея обвивает камень». Стремительный двойной удар в прыжке Роткевича также не достиг цели. Петр просто переступил ногами и как бы нехотя поставил корпус вполоборота, пропуская мимо себя разножку. Скупые экономные движения, мягкие стелющиеся шаги сменялись взрывными яростными атаками. Глухие блоки защиты неожиданно выстреливали и опять замирали в ожидании…

Прошла половина раунда. Ясности и перевеса ни той, ни другой стороне первая десятиминутка не принесла. Оба работали по высшему классу, не давая шансов противнику.

Правда, явился один момент, когда Петр, проводя стандартную атаку, в самом конце изменил траекторию движения руки, нестандартно выбросив локоть. Санни не то чтобы испугался, уклоняясь от вектора предполагаемой атаки. Защита была поставлена качественно, и удар Петра не достиг цели, однако практически неуловимая растерянность, какое-то ненужное суетливое движение головы Роткевича приятно удивили. Петр не мог точно определить, какие выводы нужно сделать из этого короткого эпизода боя, но поставил его не в пользу противника.

Зал наблюдал за схваткой практически молча. Начало боя не являло чересчур захватывающих картин. Те из зрителей, кто хорошо разбирался в специфике боевых искусств, видели высочайший профессионализм бойцов. Первые же два яруса, в основной своей массе, привыкли эмоции держать при себе.

Вторая половина первого раунда не слишком отличалась от первой десятиминутки. Несколько возрос темп боя, и соперники стали работать более раскрепощенно. Если начало схватки являло собой знакомство, разведку боем, то продолжение было похоже на строгий экзамен. Ни та, ни другая сторона не шла на крайнее обострение, однако, меняя стили и почерки школ, проверяла, глубоки ли знания оппонента.

Роткевич достаточно хорошо знал восточные единоборства и работал ими профессионально. Петр решил проверить его на свое последнее открытие — боевой обезьяний стиль, который помог ему справиться с Азаматом. Весельчак Санни встретил эту попытку широкой улыбкой. Без сомнения, он изучал записи того боя и тщательно подготовился к подобному варианту.

Петр опустился на четвереньки, чем вызвал оживление зала, и прошел пару кругов вокруг Роткевича. Резкие «обезьяньи» атаки, попытки пробить защиту результата не дали. Блоки и стремительные контрвыпады свели на нет усилия Петра.

Восстав из животного состояния, он пошел на ближний контакт. Ноги здесь не участвовали, шел яростный обмен ударами рук. Перчатки не давали работать в классическом стиле, и порой Восток пасовал перед английской классикой — школа кунг-фу плавно перетекала в забаву туманного Альбиона под названием бокс и затем так же естественно возвращалась назад к истокам, берущим начало в тибетских монастырях.

Тот эпизод, когда Роткевич на мгновение растерялся от его нестандартного движения предплечья и локтя, занозой засел в сознании Петра. Мелькнуло предположение, которое он решил проверить.

Очередной стандартный удар-выпад, который должен был нанести Петр, Роткевич встречал по всем правилам и канонам классики. Но атака сорвалась. Движение руки превратилось из короткого и резкого, веками отработанного, в размашисто-трактирный расейский замах кулака. Раззудись плечо…

Сермяжный по сути и бестолковый по содержанию удар, точнее — его имитация, не достиг цели. Но выдал результат. Улыбка Весельчака Санни на доли секунды смазалась, а рука, ставящая блок, — дрогнула и на то же мгновение беспомощно застыла. Роткевич справился с изменением обстановки, выбросив защиту, и, наверное, вполне удовлетворился этим.

Еще более был доволен Петр. Класс боевой техники Санни-Сапсана ставился прекрасными учителями, да и ученик был прилежный, хватал все на лету. Вот только два недостатка было у школяра: зубрил много, думал мало. Природный талант восприятия боевых искусств Роткевича позволил ему быть тем, кто он есть, — супер-чемпионом, но не великим бойцом.

Разученные до автоматизма приемы дают Роткевичу преимущество биться лучше других. Однако незапланированный сбой в «школе», в заложенной программе, заставляет его напрячься. Автомат срабатывает с задержкой — пусть миллисекундной, но все же задержкой. Потому что не мыслит, не живет боем, а просто борется с противником. По большому счету Санни-Сапсан, великолепно овладев техникой боя и наложив ее на физические данные, не пришел к главному: мудрости и духовному просветлению. Бой вторичен, первично — прозрение.

«Четыре благородные истины он постиг: бытие человека является страданием; причина страданий — в страстях и мирских заботах; преодоление страданий — в состоянии покоя; путь к покою — уничтожение суеты и желаний».

Всплывшая из глубин сознания цитата кого-то мудрого и очень далекого, а также логический вывод из проведенных опытов с Роткевичем пришли к Петру немного позже, после того, как прозвучал гонг, извещающий о конце первого раунда. Правда, и сам Петр пока не вошел в бой в той степени, когда он становится не выяснением того, кто сильнее и жестче, а соревнованием духа бойцов, основанного на единении души и тела, разума, воплощенного в мастерстве и силе.

В конце раунда сорвав одну за другой несколько атак Сапсана, Петр заметно подпортил его улыбку. Автоматически растянутые уголки рта Весельчака Санни вкупе с откровенной злостью в глазах и кривой мимикой лица превратили его физиономию в малоприятную маску. Удар гонга, завершивший первый раунд, не стер ее с физиономии Роткевича. В бешенстве ударив перчаткой о перчатку, он отправился в свой угол к секундантам.

Глава 17

От сакуры до лаптя

Леон, шустро заскочив через открывшиеся ворота, подставил Петру складной стул. Дождавшись, когда тот усядется, освободит и прополощет рот, стал протирать его лицо губкой.

— Великолепно работали, — доложил Леон. — Даже первые этажи это поняли. Но на равных…

Петр усмехнулся и согласно качнул головой.

— Второй раунд выдержишь? — поинтересовался Леон. — Не очень устал?

— Все нормально, — отмахнулся Петр. — Выдержу. Вот только дыхалку восстановлю. Расшнуруй перчатки. Какие замечания, предложения по ведению боя, господин секундант? Тактические планы…

— Не ерничай, — нахмурился бывший легионер. — Не мне тебе советовать.

— Понятно, — кивнул Петр. — Что новенького произошло в мире за время моего отсутствия?

— Прибегал распорядитель, передал просьбу организаторов работать… ну, поярче, что ли. Для зрителей, — сообщил Леон и выжидательно посмотрел на Петра.

— Красоты неимоверной захотели, — усмехнулся тот. — Деньги зазря, что ли, уплочены?

— Вот и я его послал, — доложил Леон. — А больше ничего нового. Бык Европу не украл…

— Ну и славненько, — подытожил Петр, откинулся спиной на сетку и прикрыл веки, сосредоточиваясь и анализируя минувший раунд.

Леон, расшнуровав и сняв перчатки, активно обмахивал его полотенцем. Под приятный ветерок и думалось легче. Тем более времени на отдых было достаточно. Увеличили не только продолжительность раундов, но и перерыв между ними сделали десятиминутным.

— Кисти будешь бинтовать? — через некоторое время коснулся его плеча Леон и тряхнул кожаными полосками. — Две минуты до выхода.

— Не хочу, — отмахнулся Петр. — Бинты только мешать будут. По-хорошему бы еще и борцовки снять, да ничего, не скользят, удобные…

Конкретного плана на второй раунд, приближенный к боевому, как окрестил его про себя Петр, не явилось, однако кое-какие наброски для себя он сделал. Судья вызвал бойцов на середину ринга. Секунданты скоренько свернулись и выскочили из десятиугольника. Петр, подняв в приветствии руки и поворачиваясь на ходу к трибунам, легким шагом двинулся к центру. Роткевич, выждав, когда он остановится и получит свою долю аплодисментов, выдвинулся из своего угла. Стоило отметить, что, судя по овациям и крикам приветствия, симпатии зрителей разделились примерно поровну.

Они остановились друг напротив друга в ожидании сигнала к началу боя. Обмена любезностями, какой случился на старте схватки, не произошло. Роткевич демонстративно выбросил руку вперед, указывая на Петра, и, широко улыбаясь, оглядел трибуны. Потом вытянул вперед вторую руку и, сжимая пальцы, словно на горле, показал, что он планирует совершить с Петром в скором времени. Зрители одобрительно загудели и захлопали.

Петр внимательно посмотрел на манипуляции соперника и не стал предпринимать ничего кардинального. Он лишь поднял ладонь и пару раз легонько, кончиками пальцев, ударил по уху. Зал громко засмеялся и зааплодировал. Диалог был понятен: «Тебе конец!» — «Сначала пыль с ушей стряхни!» Вот и обменялись приветствиями и желание организаторов позабавить зрителей выполнили. А насчет того, чтобы поярче работать, — бой покажет.

Команда судьи, гонг — второй раунд начался. Разведывать и примеряться друг к другу ни Петр, ни Роткевич не стали. Уже примерились. Однако и на рожон лезть не спешили. Одно дело пропустить удар в перчатке — пускай она пожиже боксерской, но все равно заметно смягчает действие. Другой коленкор, когда тебя достанут пальчиками, сложенными соответствующим образом: «клювом орла» или, к примеру, «головой змеи». А образ тот ребята-монахи придумали в тибетской глубинке лет эдак пятьсот назад. Да и суровые парни из страны цветущей сакуры от них не отстали. И все это время пользовались фигурами из пальцев не без успехов…

Петр не стал проявлять инициативу и после гонга по примеру Роткевича принял тансин — боевую стойку карате-до. Выпады ногами в прыжках, с закрутки, серии острейших ударов руками сыпались с двух сторон. «Лапа тигра», стремящаяся в грудь Петра, не достигла цели, но успела уйти с линии нападения и увести за собой «руку-копье» противника, летящую к нему в стремительной контратаке. Практически без подготовки Санни-Сапсан пошел на хаппо-кэри — тройной удар, который был встречен активной защитой Великого Дракона. Через секунды уже Роткевич с трудом увернулся от код-зеку — «коготь и крыло», удара в шею. Но не просто ушел, а сам едва не достал соперника коварным усиро-кэри — ударом ногой назад.

Работали в темпе, но чересчур не спешили. Марафонские по времени раунды не предполагали подобной авантюры. Отсутствие преимуществ в технике можно было преодолеть лишь активной работой мозга. Те крохотные эпизодики растерянности Санни-Сапсана в первом раунде дополнились кое-какими штрихами и в начале второй двадцатиминутки. Петр посчитал, что материала достаточно для проведения более серьезного опыта с азбучным бойцом.

Они с Роткевичем уже не раз и не два проходили подобную атакующую связку: серия тван чуан — коротких ударов руками, закрутка с выпадом в грудь, еще одна закрутка в прыжке для поражения головы. Естественно, противник ставил блоки и защиты, вполне стандартные для стандартной атаки.

После очередного обмена ударами Петр открыто пошел на повторение пройденного. Последний элемент атаки, повторную закрутку, Петр явно смазал — так показалось его сопернику. Верхняя часть туловища, которая должна была пойти круто вверх и немного вперед, кренясь, по-дилетантски топорно завалилась влево. Отработанная защита против этого приема оказалась непригодной. Не смог совершить Великий Дракон правильного одного оборота, и его пятка не дотянулась до головы Сапсана. Полтора сделал, чего не должно и не могло быть по канонам выполнения этого приема, да и по законам физики также. И достал Роткевича подъемом ноги чуть ниже уха. Так приложил, что у того едва шейные позвонки не вылетели от мощного удара.

Трижды чемпион на короткий миг очутился в полной темноте и пришел в себя уже перед встречей с полом. В последний момент он сумел сгруппироваться и не рухнуть во весь рост. Роткевич мгновенно пришел в себя и вскочил на ноги.

Лицо Весельчака Санни уже не несло улыбки. Похоже, давненько бывший десантник и легионер не получал подобных плюх. Зло тряхнув головой, Роткевич подался вперед, явно желая ринуться в очередную атаку, однако резко остановился. После короткой паузы он неожиданно качнулся и совсем нетвердой походкой шагнул в сторону. Размашисто, будто пьяно взмахнул руками и накренился…

Петр отступил на несколько шагов, внимательно наблюдая за соперником. Короткая передышка пришлась как нельзя кстати. Отчаянная закрутка отозвалась болью в пояснице, и ее требовалось успокоить. И усталость уже давала о себе знать.

После нескольких движений Роткевича он понял, что тот решил категорично поменять школу. Изысканный Восток уступил место родным березкам и квасу. Из досье, собранного Леоном, Петр знал, что его визави владеет русбоем. Правда, в видеозаписях боев ни разу не проскакивали элементы этого специфического вида борьбы. Видимо, это была изюминка, которой Роткевич потчевал избранных.

Более того, Санни-Сапсан использовал редкую разновидность русбоя — «пьяную». Подкорка Петра, выудив из скрытых в беспамятстве тайников информацию, четко идентифицировала этот стиль. Спирально-закрученная динамика старорусской техники боя накладывалась на беспорядочность движений, присущих глубоко нетрезвому мужику. Нельзя было предугадать, куда он шагнет в следующий момент, куда махнет дланью, лаптем, сломается телом… Соответственно, мудрено поставить против такого защиту или провести контратаку. Подобное лечится лишь подобным. Гулять так гулять, решил Петр, а тело клеточной памятью подсказало, как это делать.

Широко разведя руки, словно разглядев товарища по пьяному счастью, Петр свалился на бок и, заплетая кренделями ноги, пошел по кругу. Зрители, еще не совсем разобравшие, что такое выделывает трехкратный суперчемпион, и разглядев, что Петр присоединился к нему, опешив, затихли. Только когда бойцы раз-другой встретились, точнее — столкнулись на площадке, замысловато махнули руками, ногами и снова разошлись, сошлись, махнули… поняли, что происходит на ринге. Сначала редко, а потом все громче и громче стали срываться аплодисменты болельщиков, пока не слились в единый оркестр. Устроители сегодняшнего суперфинала могли быть довольны представлением.

Если зрители были приятно удивлены, то Роткевич — более раздражен. И тем, что пропустил серьезный удар, и тем, что его противник знает, что такое пьяный русбой. И не только знает, но и отлично владеет им.

Несколько отчаянных стачек — так назывался непосредственный контакт бойцов в этом стиле — не выявили явного перевеса ни одной из сторон. Термины сами собой всплывали из глубин сознании Петра. «Стачка», «коромысло», «жердь», «заплот», «вьюшка», «два валенка» — означали соответствующие движения, удары-тычки, защиты. Петр едва не попал в жернова хитрой «мельнички», которую отлично провел Санни-Сапсан. Серия отвлекающих маховых ударов руками должна была закончиться подсечкой с подхватом, но в последний момент Петр свалился в «утицу» и увел-таки ноги от стремящегося к ним «багра» ног соперника. И тут же сам атаковал. Скользящие мощные удары кулаком и локтем в поясницу и солнечное сплетение заставили Роткевича потерять преимущество и уйти скорыми «кренделями» в сторону.

Петр чувствовал, что его тело все больше и больше наливается усталостью. Он едва успевал восстанавливать дыхание в короткие мгновения пауз между атаками. Было заметно, что и Роткевич изнурен не меньше, чем он. Уже не испарина, а густые капли пота покрывали тела обоих бойцов.

Движения бойцов заметно замедлились. С обеих сторон стали проскакивать мелкие ошибки и неточности. Правда, они не использовались соперниками в полной мере. Сил на серьезную атаку и тем паче победный взрыв не хватало. Русбой, требующий значительного расхода энергии, потихоньку сошел на нет. Бойцы перешли на рутинный обмен ударами и стандартные защиты. Гонг, извещающий о конце второго раунда, прозвучал чарующим пением ангелов.

Глава 18

Сюрприз от ВВС

Петр добрался до стульчика, выставленного Леоном у сетки, и почти упал на него. Ни слова не говоря, бывший легионер сунул ему в руку пластиковую бутылку с кривой соломинкой и начал обтирать сухим полотенцем.

Прополоскав рот и хлебнув пару глотков воды, показавшейся ужасно вкусной, Петр уронил руки и расслабил тело. Казалось, нет сил даже пошевелить пальцем.

— Второй перерыв пятнадцатиминутный, — проинформировал его Леон. — Прибегал распорядитель, уточнял.

«Оперативно работают ребята, — безразлично констатировал про себя Петр. — Усекли, что мы здорово выдохлись. Устроили веселуху…»

Он скосил глаза и глянул на Роткевича, над которым суетился его секундант. Выглядел тот не лучше Петра, и весельчаком назвал бы его редкий оптимист. Санни сидел в безвольной позе с закрытыми глазами и без признаков улыбки на лице.

«Вот тебе и яйца всмятку, дружок, — констатировал Петр. — И мозги бараньи…»

Его взгляд автоматически скользнул по трибунам и остановился на центральной ложе. Генерала Слуцкого там не было, но его дочь сидела на прежнем месте у бортика.

Петр отвернулся и прикрыл глаза. Леон энергично хлопотал над подопечным. Интенсивный массаж рук и ног потихоньку снимал закрепощенность мышц и возвращал им чувствительность.

Влажное полотенце, наброшенное на плечи, приятно холодило. Усталость, казалось, уходила, однако Петр понимал, что она лишь прячется в глубине его тела.

Последний раунд суперфинала обещал быть неимоверно трудным — без ограничения времени и с чистого листа. Петр не имел представления, как владеет оружием Роткевич. Ни на одной из видеозаписей, которые достал Леон, тот не работал ни катана, ни шестом. Правда, и Сапсан не знал, в каких отношениях с оружием Великий Дракон. Хотя это не факт. Занятия Петра в спортзале пансионата не были закрытыми. Засадить в укромное место видеокамеру проблемой не являлось. Да и не совсем ясные взаимоотношения Роткевича с Ксенией Слуцкой опять же имели место быть…

«Так, уже шпионские страсти пошли, — вяло констатировал про себя Петр. — И вообще, ее зовут не Ксения, а Мата Хари…»

Страсти не страсти, а биться предстояло. И сдаваться Петр не собирался. Санни-Сапсан прошел через те же сорок минут боя и свежее явно не выглядел. Самым главным сейчас было как можно скорее восстановиться.

Петр сосредоточился и постарался отогнать от себя все постороннее — голоса за сеткой, гудение трибун. Однако шум наплывал в уши и откатывался, словно волны на песчаный берег. Вот волна накатилась… ушла… снова явилась… убежала… Петру вдруг почудилось, что он лежит на нагретых крашеных досках… вода, убаюкивая, поднимает и опускает суденышко и шуршит по песку… утреннее солнце бархатно ласкает кожу… он хочет пошевелить рукой, но ему лень двигаться… Когда это было? И было ли вообще?!. Но кто так громко кричит? Почему ему мешают?! Кто его тормошит?

Открыв глаза, Петр сбросил с себя забытье, куда неожиданно для самого себя провалился.

Леон легонько похлопывал его по плечу:

— Поднимайся, начинается последний раунд. Успехов тебе! Ни пуха…

— К черту! — послал его Петр и резко встал со стульчика.

Леон подхватил нехитрый скарб и удалился за сетку.

Судья финального боя стоял на помосте у микрофона, однако вызывать бойцов на центр ринга не спешил. Сетчатые двери десятиугольника оставались широко распахнутыми. Неожиданно забили невидимые барабаны. Звук был ритмичный и глухой. Гортанный голос совсем рядом прокричал что-то громкое и невнятное на фоне барабанного боя. Петр оглянулся и увидел, что это кричит ряженый самурай, возглавляющий колонну ниндзя с катана и шестами. Петр уже и забыл про этих ребят. Почти час они простояли неподалеку от входа в десятиугольник.

Подчиняясь команде дзенина, ронины медленным шагом вошли на ринг. Самурай промаршировал на центр, а ниндзя разделились на две колонны и обошли его справа и слева. Прозвучала очередная гортанная команда, и они замерли на месте.

«Сейчас начнется раздача оружия», — догадался Петр.

Он еще не решил, чем будет драться, но все же склонялся к шесту. Судья по-прежнему не подавал никакой команды. Петр и Роткевич стояли у сетки, где их оставили секунданты.

Зал молчал, разглядывая застывшую костюмированную процессию и ожидая продолжения боя.

Самурай очередной раз что-то прорычал. Петр уловил несколько знакомых слов на японском: «бой», «честь воина», «победа». Удивления это не вызвало. Знание языков Петр уже привык воспринимать как должное.

Озадачило другое. Закончив речь, самурай резко развернулся и медленным торжественным шагом вышел из десятиугольника. Двери за ним закрылись. Ниндзя сделали полуоборот, встав спиной друг к другу. Ринг оказался поделен на две равные части. Петру не очень это понравилось.

Судья у микрофона по-прежнему безмолвствовал. Из ниши под ложами появился Вилен Владимирович Слуцкий. Он подошел к судье, взял в руки микрофон и негромким спокойным голосом заговорил:

— Дамы и господа! Два раунда финальной схватки за звание абсолютного чемпиона боев без правил не выявили сильнейшего. Думаю, я выражу общее мнение, что мы наблюдали битву великих бойцов. Они дрались честно и храбро. Мастерство и отвага Сапсана и Великого Дракона достойны поклонения. Однако сегодня должен быть назван победитель. В соответствии с регламентом суперфинала последний раунд проводится с оружием. По крайней мере, так задумывали организаторы финальной схватки.

Слуцкий сделал паузу, оглядывая зал. Люди молчали, ожидая, что скажет генерал. Его слова интриговали недосказанностью.

«Бой с оружием вряд ли отменят. Лишать зрителей экзотики устроители не станут, — прикинул Петр. — Что там генерал говорил про сюрпризы? Пока таковых не наблюдалось. Не иначе под занавес задумал какую-то пакость».

— И бой с оружием состоится, — продолжил Слуцкий, и тень лукавства пробежала по его лицу. — Но это оружие наши герои должны добыть себе сами. Сапсану и Великому Дракону каждому предстоит одолеть двух ниндзя, овладеть их оружием и в заключительной схватке выяснить, кто сильнее и достойнее. Бой будет проходить без учета времени до полной победы одного из претендентов на звание абсолютного чемпиона боев без правил.

Очередная пауза. Зал громко загудел. Ошеломленный Петр негромко себе под нос в подробностях повторил витиеватую матерную фразу, которую услышал перед началом боя от Леона. Запомнилась хорошо. Правда, он ее малость расцветил парой ярких связок, пришедших на ум из глубины спящего сознания. А еще Петр конкретизировал факты и лица, от души помянув лично господина Слуцкого, а также безликих устроителей финального боя, чья буйная фантазия придумала подобное безобразие.

Не один Петр был возмущен. Роткевич выкинул руку и прокричал в сторону помоста что-то про издевательство и нарушение правил соревнований. Но его голос потонул в одобрительном шуме трибун. Слуцкий поднял вверх ладонь, успокаивая зрителей.

— Поражение претенденту будет засчитано, если он не справится с ниндзя и не добудет оружия. Однако Сапсан и Великий Дракон могут отказаться от продолжения боя. Это их право. При подобном исходе претендент на звание абсолютного чемпиона боев без правил, уклонившийся от схватки, будет признан побежденным. Перед началом последнего раунда мы зададим вопрос каждому из бойцов и узнаем, желает ли он продолжить бой или признает победителем соперника.

Слуцкий передал судье микрофон, повернулся и пошел к ложам. Похоже, он не сомневался в том, что ответят Петр и Роткевич.

— Великий Дракон, ты готов продолжить сражение? — вопросил судья.

Зал затих, вглядываясь в Петра.

— Готов! — громко ответил он, а про себя подумал про подводную лодку, с которой хрен куда денешься. Можно еще было вспомнить про груздя и кузов, собаку, попавшую в колесо, а также про то, что отступать некуда… От набора слов смысл не менялся.

— Сапсан, готов ли ты продолжить бой? — повторил вопрос судья.

— Готов! — произнес Роткевич. Его ответ прозвучал мрачно и зло.

— Бойцы готовы сражаться! — торжественно доложил судья.

В ответ на его возглас ниндзя хором прокричали что-то громко-воинственное и потрясли оружием. Надо полагать, данный демарш подразумевал готовность их к бою и даже к победе в нем.

— Великий Дракон и Сапсан должны сразиться с ниндзя каждый на своей половине ринга. Если один из них одержит верх над обоими воинами и добудет себе оружие, он имеет право присоединиться к воинам, бьющимся с его противником…

«Вот так пряники! — изумился Петр. — Толпой на одного. Замечательно придумали! Прямо драка шпаны в подворотне…»

Теперь стало понятно, для каких целей предплечья ниндзя украшены повязками золотистого и ярко-голубого цветов. Надо полагать, одни были за него, Дракона, вторые — за его пернатого соколиного противника. Петру предстояло драться с голубыми. Аналогия сомнительная, но слова из песни не выкинешь.

— Бойцы на центр! — провозгласил судья и обратился к залу: — Поприветствуем великих воинов!

Зрители, замолчавшие на время, взорвались громом оваций. Похоже, сегодняшнее представление пришлось им по душе.

Петр повел плечами, поясницей, тряхнул ногами… Усталость почти ушла. Перерыв и предисловие к третьему раунду в исполнении Вилена Владимировича Слуцкого дали возможность прийти в себя. Вот только хватит ли его на бой с двумя?.. Дальше загадывать не хотелось.

Он вышел и встал перед черными воинами. Те приняли боевые стойки. Глаза Петра пробежали с одного на другого, и он с ходу рассмотрел то, что нужно было рассмотреть. Катана, вознесенный к правому плечу, задрался цубой — гардой клинка чуть-чуть выше положенного. А выставленный вперед конец шеста, наоборот, необходимо было поднять на уровень глаз. Что это — небрежность или необученность? С этим вопросом предстояло разобраться. Причем побыстрее и с меньшей затратой сил.

— Бой! — громогласно скомандовал судья, и в подтверждение его слов звонко ударил гонг.

Петр, не двигаясь, стоял на месте. Ниндзя, выждав короткое время, не приближаясь, осторожными, мягкими, с пятки на носок, шажками разошлись в стороны и двинулись по кругу. Не выпуская их из виду, Петр, сосредоточиваясь, полуприкрыл веки. Он прислушивался к телу, проверяя его готовность к схватке. Мозг активно принимал информацию извне и анализировал ситуацию. Сознание сейчас работало как бы само по себе, автономно и отрешенно просчитывая варианты и схемы предстоящего боя.

Неожиданно из глубин сознания пришло спокойствие, даже — умиротворение. Петр едва не растерялся от ощущения легкости и тепла. Бой подразумевал крайнее напряжение, а тут явилось иное… Однако вместе со спокойствием пришла уверенность. И это не было авантюризмом или легкомыслием. Просто все встало на свои места и схематично упростилось. В наличии имеются два безликих объекта со сложной кинематикой движения, стремящиеся нанести ему вред. Его задача: нейтрализовать угрозу нападения и завладеть простейшими видами вооружения объектов.

Петр по-прежнему стоял не шелохнувшись. Ниндзя совершили полный круг, обходя его, видимо, ожидая активности. На второй половине ринга уже кипел бой. Черные воины яростно нападали, а Роткевич, искусно маневрируя, уходил от ударов катана и шеста. Пройдя еще полкруга, противники Петра также решили активизироваться.

Тот, кто был вооружен шестом, с ходу переступив и закинув правую ногу за левую, в развороте сделал стремительный выпад в сторону Петра. Он выбросил шест, а за ним и тело в недвижного Дракона. Второй ниндзя, уловив это движение, решил поддержать товарища. Семенящий шаг в полуповороте-закрутке перерос в прыжок, и катана рванулся к стоящему без движений Петру.

Шест и деревянный меч, с двух сторон летящие к Великому Дракону, готовы были слиться в единый победный росчерк. Должны были, но не слились. Практически неуловимым для глаз прыжком гибкое тело пропало с директрисы атаки. Ронины неслись навстречу друг другу и в пустоту. Им нетрудно было разойтись, однако шест в руках ниндзя неожиданно ожил. Его конец пошел вверх и вправо, сбивая равновесие хозяина. Он лишь заметил чужие руки, управляющие его оружием. Мощнейший рывок бросил черного воина на выброшенную в выпаде катану. Двойное ускорение, вонзив тупой конец деревянного меча в солнечное сплетение, мгновенно, до темноты в зрачках, перехватило дыхание и бросило бойца на пол ринга.

Второй ниндзя, ошеломленный произошедшим и остановленный ударом своего меча в своего же товарища, растерянно замер. Этого мгновения хватило, чтобы шест, описав короткую дугу, подсек его ноги и поверг наземь. Последнее, что разглядел ронин, это конец шеста, который взлетел и стал опускаться на его грудь.

Бой с эрзац-ниндзя закончился, едва начавшись. За маскарадом не стояло ничего серьезного. Уровень спортшколы или клуба любителей восточных единоборств не выходил на высоту серьезного противостояния такому бойцу, как Великий Дракон. Петр безразлично оглядел два распростертых у его ног тела. Оба потихоньку приходили в себя. Картина не вызвала ни радости, ни сожаления. Просто решена стоявшая перед ним несложная задача. Объекты нападения успешно нейтрализованы, простейшее оружие — в его руках.

Петр не обращал внимания на крики и аплодисменты зрителей.

Он глянул на соседей по рингу. Бой на той стороне также подходил к концу. Один черный воин недвижно лежал на полу, второй, отчаянно защищаясь от взявшего инициативу в свои руки Роткевича, метался по площадке. Катана, добытый Сапсаном, летал в его руках, градом нанося удары. Шест условного ниндзя беспорядочно болтался и не защищал от разящего меча, не говоря уже о применении его в контратаке.

Роткевич прижал практически беспомощного противника к сетке. Уже не в силах противостоять натиску, тот осел на корточки и прикрыл голову руками с зажатым в них шестом. Исход был ясен — ниндзя повержен, однако Роткевич, не останавливаясь, продолжал наносить удары — по плечам, спине, кистям рук, держащим шест… Деревянный катана от очередного сильнейшего удара сломался. Отбросив его в сторону, Санни-Сапсан стал бить соперника ногами, стараясь попасть в голову. Шест упал на пол, и эрзац-ниндзя неуклюже повалился на бок. Зрители бушевали и неистовствовали.

— Прекрати, ублюдок! — крикнул Петр.

Остановив ногу на очередном взмахе, Роткевич повернулся к Петру. Его физиономию искажала страшная гримаса. Ненависть и упоение ею, вкупе с улыбкой, будто наклеенной на лице бывшего десантника, отвращали и ужасали. Это был неприкрытый садизм на грани, а возможно — за гранью сумасшествия.

Невидящие в ослеплении яростью глаза Роткевича, обращенные на Петра, постепенно приобрели осмысленное выражение. Придя в себя, он огляделся, оттолкнул носком борцовки попавшийся под ноги обломок меча и взял в руки шест. Широкая улыбка стерла гримасу ненависти, уже не казалась искусственной. Весельчак Санни принял свой обычный вид.

— Ты напрасно назвал меня ублюдком, — посетовал Роткевич Петру. — Я же могу обидеться…

— Ты давно уже обиженный. Богом! — зло отрезал Петр.

— С этим согласен, — добродушно сказал Роткевич. — И не только Богом, но и людьми. Как-то не снизошло мне в жизни благодати ни с небес, ни от тех, кого Он создал по своему образу и подобию. Все больше дерьмо, а не манна небесная, на голову валилось.

— Кто что заслуживает, — подытожил Петр. — Ублюдку — ублюдково…

— И с этим соглашусь, — кивнул Роткевич. — Вот и тебе свалилось на голову нечто не от Бога. Да так, что ты память потерял. Не от праведной жизни это наказание.

— Не тебе судить, — негромко сказал Петр.

— А кто знает? Вдруг я и есть тот судия, который послан оттуда, — Роткевич повел шестом в потолок, — чтобы воздать тебе за дела твои?

— Сомневаюсь, — криво усмехнулся Петр. — Я хоть и Дракон, да ты на архангела не тянешь.

— Посмотрим, тяну или не тяну, — еще шире заулыбался Роткевич. — Последний раунд — он трудный самый… Или бой? Тебе конец!

— Увидим… — кивнул Петр и отвернулся.

Глава 19

Мэнуки для Дракона

У них было время на разговор и передышку. Поверженные ниндзя приходили в себя. Выскочившие на ринг крепкие ребята в спортивных кимоно помогали им поскорее убраться с площадки. Последнего, с кем дрался Роткевич, унесли на руках. Парень не шевелился и не подавал признаков жизни. Небольшую кровавую лужицу скоренько замыли и затерли.

— Великий Дракон! Сапсан! Бойцы — на центр! — заметался под сводами спорткомплекса усиленный микрофоном голос судьи суперфинала.

Петр и Роткевич вышли на середину десятиугольника. Санни-Сапсан вскинул вверх руки с зажатым в них шестом. Зрители взорвались аплодисментами. В общем восторженном хоре были слышны множественные свисты. Именно так реагировала галерка, не принявшая жестокость Весельчака Санни. Первый и второй VIP-ярусы аплодировали сдержаннее, не выплескивая лишний раз эмоции. На приветствие Великого Дракона зал взревел общим дружественным ревом.

Петр повертел в руках шест, прикидывая его центровку и вес, перекинул из руки в руку и остался им доволен. Роткевич последовал его примеру.

— Бойцы, внимание! — скомандовал судья и, проследив, что они приняли боевые стойки, скомандовал: — Бой!

Петр не бросился сломя голову в атаку, но и осторожничать не стал. Крепость Сун Цы ощетинилась башнями стражи, и ее стены были крепки и готовы к сражению. Петр прошелся по «дорожкам», проверяя, есть ли слабые стороны у противника.

Роткевич достойно реагировал на его активность. Перемещения противника, атакующие и блокирующие движения и их связки встречали грамотный отпор.

Легкость, с какой работали бойцы, восхищала. И только они сами да немногие специалисты в зале понимали, как тяжело даются подобная воздушность и изящество. Текли минуты боя, но ни одна из сторон не могла похвастаться преимуществом. Были пропущены и Роткевичем и Петром несколько крепких ударов, но серьезного ущерба они не принесли. Казалось, схватка будет длиться вечно, настолько равными по силе и технике смотрелись Сапсан и Дракон. Однако это было не совсем так.

Чем дальше продолжался бой, тем глубже в него входил Петр. Сознание постепенно, шаг за шагом отсекало все внешнее, постороннее, что не касалось боя. Отдалились и исчезли шумы, оставив лишь далекий фон; трибуны слились в плоскую серую стену, уходящую к невидимому горизонту. Даже лицо противника потеряло конкретные черты.

Из глубин подкорки, как всегда неожиданно, всплыло понятие тайкоку — «всеохватывающего единства», того состояния, когда мозг сам по себе сканирует пространство вокруг воина, оценивает происходящее в целом и в частных деталях. И не просто наблюдает, а формирует кокоро— оболочку жизни, которая накапливает кореку — избыточную энергию души и тела, единства неба и земли.

Уже не легкость и умиротворение, пришедшие перед схваткой с условными ниндзя, обволакивали Великого Дракона. К нему явились ощущение абсолютной свободы и переполнявшей мускулы мощи. Петр вдруг почувствовал, что его мозг может управлять временем. Нет, он не посягал на законы природы, секунды текли в своем обычном измерении. Но его сознание ускорило восприятие и переработку информации на порядок и так же ускоренно руководило сокращением мышц и связок.

Петр практически безучастно наблюдал, как Роткевич пытается организовать атаку. Считаные секунды ушли на исполнение Санни сложной по исполнению «дорожки». Однако Петру эта суета представлялась будто в замедленном кинофильме. Кадры перемещений Сапсана не бежали, а плыли — неспешно и лениво. Было более чем достаточно времени понять, что ждать от противника, предугадать его следующий шаг. И совсем не составляло труда поймать и отбросить летящий по сложнейшей траектории бамбуковый шест.

А теперь сам Петр организует атаку. Он едва не рассмеялся, уловив в полете азбучное движение Роткевича на постановку блока. Стандартное начало «дорожки» явило тупо-стандартную защиту. И Петр, мгновенно разобравшись в действиях Сапсана, изменил сложный рисунок боевого упражнения. Дракон не сделал его сложнее, а просто пошел другим путем.

Ему полагалось выполнить в конце «дорожки» в прыжке удары правой и левой ногой. Вот только Петр не стал работать ногами, а, сделав ими ложное движение, поймал идущий на оборот шест Сапсана и, приземляясь, используя инерцию тела, отбросил его своим шестом круто вверх. Он раскрыл Роткевича, и незамысловатое оружие коротким мощнейшим выпадом врезалось в грудь бывшего легионера.

Легкие Сапсана перехватил острейший спазм. Автоматически, на уровне подсознания, защищаясь от продолжения атаки, Роткевич повел шестом, выставляя блок. Однако беспомощная потуга не защитила задыхающегося бойца. Противник изящным, почти балетным па вошел в поворот и, центростремительно набирая скорость, метнулся к нему. Два сильнейших удара шестом — в область поясницы и с закрутки под колени — согнули и бросили трижды суперчемпиона на пол.

Завершив комбинацию, Петр ушел в сторону. У него даже не возникло мысли добивать лежащего соперника. Переведя дыхание, Петр повернулся к сопернику, уже пришедшему в себя и поднявшемуся с пола. Лицо Роткевича было искажено страшной гримасой. Улыбка Весельчака Санни стерлась окончательно, уступив место откровенной ненависти.

Петр принял боевую стойку и легко качнул шестом, приглашая соперника последовать его примеру и продолжить схватку. Однако произошло неожиданное. Роткевич отбросил шест и крадущимися шагами поплыл в сторону. Краткое недоумение Петра из-за странного поведения бывшего легионера и десантника сменилось настороженностью. Он не понимал, какую игру строит противник. Закралось подозрение, что Сапсан, потеряв уверенность в своих силах, задумал нечто неадекватное, чего стоило опасаться.

Правая рука Роткевича опустилась к поясу шелковых брюк. Пальцы произвели краткую манипуляцию, по виду — аккуратно перехватывая что-то невидимое. Его рука резким движением, словно вытягивая из ножен саблю, рванулась вверх. Рубящие крест-накрест взмахи издали пронзительный свист.

«Мэнуки» — услужливо подсказало сознание Петра, выудив из дальних уголков название этого предмета. Тонкая спиральная проволока, использовавшаяся как украшение, вплетаемое в рукоять катана, имела и второе предназначение. В руках опытного бойца она была страшным оружием. Ею было можно перебить ногу, лишить противника пальцев, а легенды упоминали самураев, которые отрубали с помощью мэнуки головы своим врагам. А еще ее легко было укрыть от чужих глаз, что и сделал Роткевич. Похоже, он не был уверен в своих силах, выходя на бой с Петром, если запасся подобным оружием.

Неутешительная информация мигом пронеслась в голове Петра. Где-то рядом бушевал зал, что-то громко кричал в микрофон судья. Все это происходило совсем близко и одновременно далеко. По крайней мере, так казалось Великому Дракону. Бой никто не останавливал. Не находилось смельчака, который вошел бы в десятиугольник и встал на пути разъяренного Санни-Сап-сана. Пример эрзац-ниндзя, с которым он расправился голыми руками, на подвиг никого не вдохновлял.

Противный пронзительный свист от мэнуки, рассекающей воздух над головой Роткевича, словно заворожил Петра. Но и ощущение крайней опасности не вывело его из состояния равновесия. Мозг спокойно сканировал внешние раздражители, отсекая ненужное и просчитывая ситуацию.

Петр отступил на шаг и полуприкрыл глаза. Блестящий от пота торс Сапсана и лицо окончательно утратили конкретные черты и стали лишь контуром. Он был предельно четким и вовсе не принадлежал Весельчаку Санни, Роткевичу, стремительному соколу Сапсану и прочая, и прочая… Ушел человек, остался объект.

Мэнуки ускорила движение. Свист стал еще тоньше. Повинуясь рукам Сапсана, грозное украшение-оружие ушло с постоянной орбиты над головой и заметалось по совершенно невообразимым траекториям. Глазу уже невозможно было разглядеть летящую проволоку. Она сливалась в смертоносный диск, каждую секунду меняющий направление. Диск, вытягиваясь, складывался и превращался в конус — осязаемый и страшный, а потом снова становился диском.

Роткевич сделал шаг к Петру, еще один, еще… Великий Дракон стоял не шевелясь. Зал зачарованно замер, наблюдая за происходящим на ринге. Сапсан неожиданно выбросил вперед руку, и мэнуки, ставшая ее продолжением, выстрелила в соперника узким смертельным лучом. Петр, словно ожидая этого, стремительно шагнул влево и опять замер на месте. Мэнуки ушла и снова превратилась в размытый диск. Еще один стремительный выпад… И еще один аккуратный шажок Дракона.

Петр внимательно и спокойно наблюдал за Роткевичем. Его сознание строго контролировало соперника. Малейшее изменение в повороте, в наклоне кисти Сапсана просчитывалось им в тысячные доли секунды. А живой компьютер мозга строил алгоритм контратаки. Он учитывал и считал каждое движение, скорость вращения и угол бросков, разброс, повороты и высоту полета… Уравнение складывалось непростое, но решение у него было.

Череда частых атак Сапсана выдала его крайнее раздражение. Противник слишком просто и легко уходил от выпадов. На очередном шаге Роткевич вновь рванулся вперед. Мэнуки раз, второй выстрелила смертельным лучом, пытаясь ужалить Петра.

Неожиданно Дракон, выставив перед собой шест, пошел на сближение. Сапсан вовремя уловил атаку и резко выбросил перед собой горизонтально крутящуюся мэнуки. Встретив жесткий бамбук, она без особых усилий, будто острейшей фрезой, перерубила его надвое. Где-то над головами бойцов глухо ахнул зал. Даже самые сомневающиеся из числа зрителей поняли, что эта поющая проволочка вовсе не игрушка для развлечений, а смертельное оружие.

Зажав в руках две половинки шеста, Петр отступил на пару шагов. Все шло так, как он задумал. Пусть Роткевич думает, что он продемонстрировал ему мощь оружия и необычайное мастерство. На деле он лишь исполнил часть плана Великого Дракона. Теперь следовало быть внимательным и ждать.

Санни-Сапсан уверенно наступал, обостряя ситуацию. Мэнуки невесомо кружила в его руках, раз за разом выбрасывая свое страшное жало. После очередного выпада Сапсан потянул мэнуки на себя, переводя ее из положения луча в вертикальный диск. Но тут произошло то, на что он не смог среагировать. И не из-за того, что растерялся, а просто все произошло слишком быстро. Ни Роткевич, ни зрители не уловили стремительного броска Дракона.

Левая рука Петра, молниеносно закрутив обломок шеста, едва не сравняв скорость с летящей мэнуки, буквально воткнула его в плоскость вращающегося диска и немного затормозила движение. Правая же рука, выждав миллисекунды после броска, вторым обломком поймала середину потерявшей скорость смертельной проволоки и позволила ей захлестнуть бамбуковый конец. Волна молнией пронеслась по мэнуки, опутав петлей, словно лассо, кисть руки Сапсана, и понесла за собой. Мощный рывок закрутил Роткевича вокруг своей оси.

Остановив вращение мэнуки и поймав ею руку Роткевича, Петр одним стремительным прыжком оказался за спиной соперника.

Проволока сильнейшим рывком развернула ошеломленного Сапсана на сто восемьдесят градусов и поставила лицом к лицу с Великим Драконом. Мощнейший тван туан — короткий тупой удар в лоб «головой удава» буквально ослепил Сапсана. Он ничего не видел, а только чувствовал. Второе касание «удава», острое и парализующее, пришлось в область поясницы справа. Последним Роткевич ощутил касание ребра чужой ладони основания шеи. Дальше была лишь темнота и мучительное пробуждение.

Сапсан не мог определить, сколько времени он находился без сознания. Открыв глаза и вспомнив, что с ним произошло, Роткевич попытался вскочить на ноги, но не смог этого сделать. Собственно, и пошевелиться ему было проблематично.

Он лежал связанный мэнуки, со стянутыми вместе руками и ногами, словно баран перед стрижкой. Рядом валялись обломки шеста. Соперник стоял, устало опустив плечи, в нескольких шагах от поверженного трижды чемпиона.

Зал бушевал и гремел овацией. Истерически-радостно орал в микрофон судья. Разом нахлынувшая усталость сковала мышцы Петра. Его хватило лишь на то, чтобы поднять вверх руки, приветствуя зрителей, аплодирующих новому суперчемпиону.

Двери ринга распахнулись, и в десятиугольник заскочили парни в белых спортивных кимоно. Они подбежали к Роткевичу и распутали проволоку, которой тот был связан. Ему помогли подняться и под руки повели прочь с ринга. На гордого Сапсана было страшно смотреть. Его лицо было белым, как мел, и он заметно пошатывался, тяжело переступая ногами. Видимо, не только мэнуки не давала ему двигаться, когда он лежал связанным. Выплеск энергии, вложенный Петром в завершающие удары схватки, оказался чересчур мощным даже для такого бойца, как Сапсан.

Проходя мимо Петра, он дернул сопровождающего, принуждая остановиться. Их глаза встретились. Взгляд Роткевича был безразличным и тусклым.

— Лучше бы ты меня убил, — глухо произнес Сапсан и после секундной паузы добавил: — А теперь я убью тебя.

Петр брезгливо поморщился и отвернулся. У него не было ни малейшего желания разговаривать с этим человеком.

Дальнейшее происходило как во сне. Его обнимали и качали выскочившие на ринг «дракончики» и Леон. Бурнаш хлопал его по плечу и что-то кричал трибунам. Генерал Слуцкий возложил на Петра огромный лавровый венок. Какие-то представительные мужи вручали призы ему, Стасу, Косте. Вынесли большой кубок и поставили у ног команды «драконов». Рядом мелькнули лица Азамата и Османа. Их тоже поздравляли и что-то вручали.

Великий Дракон наблюдал за всем словно со стороны. Вся эта суета и радость окружающих были ему безразличны. Вдруг явилось странное чувство, что он, Петр Алексеевич Романов, человек без прошлого, боец не по своей воле, совершенно чужой в этом зале, в этом пространстве, в этом времени… Кто он? Пришелец? Где его мир? Где его Вселенная? Ответа на вопросы не последовало.

Он почувствовал, как мягкая кошачья лапка, предвестник боли, осторожно коснулась затылка. Дотронулась и сразу наполнила голову мучительно-острыми иголками. Не было сил шевельнуться и отстраниться от тормошащих его людей. Только Леон заметил, как побледнело лицо Петра. Он что-то шепнул на ухо Бурнашу. Тот, глянув на нового чемпиона, поддержал его под локоть и повлек с ринга. С другой стороны ему помогал Леон. По его команде «дракончики» Стас и Костя подхватили ноги Петра. Бурлаков делал вид, что все в порядке, и приветственно махал трибунам рукой. Срочная эвакуация больного превратилась в торжественный вынос нового суперчемпиона боев без правил с ринга. Зрители поддержали процессию радостным ревом.

Скопившиеся у входа в десятиугольник секьюрити выстроились в две шеренги, освобождая проход. Под бурные крики и овацию зала команда Бурнаша с Великим Драконом на руках скрылась в проходе под трибунами.

Часть вторая

ПРАВИЛА БОЯ

Глава 1

О вреде и пользе торжественных приемов

Несколько часов Петр приходил в себя. Такого продолжительного приступа сильнейшей боли у него не было с того времени, когда он скрывался в подземном убежище дедушки Ахмада. Анальгин — одна, потом еще одна и еще две таблетки — не помогал. Боль на короткое время будто бы шла на убыль, но тут же накатывала и терзала с прежней силой. И вновь Петр корчился на диване в раздевалке, раздираемый нестерпимой пыткой.

Озабоченный Бурнаш едва не на руках приволок перепуганного врача в зеленой униформе и с тревожным чемоданчиком. Вероятно, тот был из команды «Скорой помощи», обеспечивающей финальную схватку. Павел Иванович страшно рычал и ругался, пугая доктора достаточно красочными откровениями об интимной жизни людей и животных, а также грозил всем присутствующим и отсутствующим карами и муками, в сравнении с которыми библейские могли пройти по уровню детсадовских шалостей.

Он был крайне расстроен состоянием подопечного. Знающие Бурнаша люди могли поведать, что наблюдали ранее подобное переживание бизнесмена Бурлакова один-единственный раз — в утро приснопамятного дефолта девяносто восьмого года. Тогда Бурнаш потерял практически все. Да и его личное здоровье было под большим сомнением, потому что как раз накануне он взял ну очень солидную ссуду из не менее солидной кредитной организации со скромным, но емким брендом «общак». Тогда он выкрутился, хотя попотеть пришлось изрядно.

Однако этого присутствующие знать не могли. Все были встревожены и удивлены столь экзальтированным поведением относительно уравновешенного в обычной жизни «человека-горы». Нет, конечно, Бурнаш и вспылить мог, и облаять непотребно, да и по сусалам провинившийся порой получал. Но как-то не по злобе все это было, больше — по добродушию и без нервов. А тут разволновался Пал Иванович не на шутку. Так как крайним человеколюбием и трепетной любовью к ближним Бурнаш не страдал, выходило, что и здесь припахивало если не дефолтом, то уж некими потерями в финансовом плане точно.

От обезболивающих уколов, которые предлагал сделать врач, Петр отказался. Доктор померил давление, пульс и лишь пожал плечами. И то и другое было в норме и не вызывало опасений. Он попытался помассировать больному голову, но даже легкое прикосновение к вискам вызвало у Петра стон. Бурнаш на инициативу доктора выдал нечто нечленораздельное, состоящее в основном из местоимений. Однако уже адаптировавшийся к обстановке эскулап так зло глянул на бизнесмена, что тот не осмелился продолжать опыты с грамматикой и стилистикой «великого и могучего». Скромно кашлянув в кулак, Павел Иванович стал молча и с интересом наблюдать за действиями врача.

Оставив голову больного в покое, тот легко прошелся пальцами по мышцам у ключиц и основания шеи. Эти манипуляции не вызвали явного противления у Петра.

Доктор одобрительно кивнул и жестом попросил стоящего рядом Леона помочь ему. Вдвоем они повернули стонущего Петра на живот. Пальцы врача умело пробежали вдоль позвоночника. Найдя какую-то точку на уровне плеч, он невесомыми аккуратными поглаживаниями стал массировать спину вокруг нее.

Скоро Петр почувствовал, что боль становится тупой и менее жесткой. Действия врача или анальгин, а возможно — и то, и другое, возымели действие, и мучительная пытка, разламывающая голову Петра, отступила. Сначала — всего на полминутки. Возвратилась, но уже не такой злой, как прежде. Опять ушла и вернулась минуты через три — уже не палачом, а брюзжащей старухой. Потом и старушка притихла, однако до вечера, до самых сумерек Петр чувствовал слабость и поглаживание мягкой шерстяной лапки по затылку.

Когда он смог сесть на диване, Бурнаш выдал нечто радостно-бравурное про «знай наших», «сурепку им всем во всю морду» и «мы еще им» и так далее. Он тут же полез в бумажник, вытянул сотню «зеленых» и засунул ее доктору в нагрудный кармашек. Тот принял дар без излишней скромности и переложил купюру во внутренний карман. Пока Павел Иванович радовался восставшему из полуживых чемпиону, Леон накоротке переговорил с доктором. До Петра донеслись лишь отдельные слова: «позвоночник», «томограмма», «гидромассаж».

Коротко отрадовавшись, Бурлаков скоро удалился. Разъезд VIP-персон не последним пунктом входил в программу сегодняшней тусовки. Бурнаш нынче ходил у всех на виду и был не прочь лишний раз попасть на глаза столичным непростым людям. Глядишь, может, когда и понадобится, чтобы вспомнили, что встречались, руку жали, поздравляли с воспитанием чемпиона.

Врач тоже не стал задерживаться. На прощание он попросил Петра дать ему автограф. На буклете-приглашении на развороте со своей фотографией Петр не задумываясь черкнул: «Спасителю от спасенного». Расписываясь, он автоматически повел ручкой на округлый вензель, хотя его инициалы П. Романов к этому не располагали. Перед получением паспорта Петр придумывал и отрабатывал подпись, и округлостей в начале ее точно было. Росчерк напоминал больше незаконченную букву «В», но никак уж не «П». Этот факт наводил на размышления, но не более. Не в том состоянии был Петр, чтобы заниматься графологическими исследованиями. Очередная информация ушла в отдел памяти «до востребования».

На смену Бурнашу и доктору в раздевалку заявились Костя со Стасом. Винт и Колян, стоявшие на охране у двери, только заглянули, чтобы поинтересоваться здоровьем Петра. Леон дал команду «дракончикам» собирать вещи и готовиться к отъезду, а Коляна отослал, чтобы тот подогнал их «Газель» поближе к входу. Понемногу приходивший в себя Петр в суету сборов вмешиваться не стал и отправился в душ.

Оставление спорткомплекса прошло спокойно и деловито. Толпы фанатов и фанаток у служебного подъезда, как и у парадного, не наблюдалось. Автограф, выданный доктору, так и остался единственным и раритетным.

Стоянка машин уже была пуста, только несколько «серьезных» автомобилей стояли гуськом у главного входа в спорткомплекс, ожидая хозяев. Когда они на «Газели» вывернули из-за угла, со ступенек им замахал Бурнаш. Он скоро спустился и кряхтя залез в салон, заполнив его до отказа. Ехать в пансионат Павел Иванович не собирался, а только поделился зрительскими отзывами о схватке и сообщил планы на вечер.

Отзывы в интерпретации Бурнаша свелись к отточенным фразам: «все клево», «Вилен в масле», «крутые в отпаде», «народ в полном балдеже». А сегодняшний вечер обещал быть крайне насыщенным. Лично Павел Иванович Бурлаков, а также Петр и Леон были приглашены на прием, посвященный прошедшему спектаклю под названием суперфинал. Этого следовало ожидать, так как играли они в нем не последние роли, а совсем даже наоборот.

А пригласил их не кто иной, как В.В. Слуцкий, организатор и турнира боев без правил, и суперфинала, и, соответственно, приема по случаю успешного окончания сезона и чествования нового чемпиона. Комментарии к программе, а также списку присутствующих на приеме ограничились воздыманием Бурнашом глаз к небу и протяжным междометием «О-о-о-о…».

Леон и Петр тоскливо переглянулись, не разделяя восторга Бурлакова. Петру хотелось просто отлежаться. Слабость и усталость буквально валили его с ног. И голова толком не отошла, и мышцы болели от запредельных нагрузок. Уход в состояние боевого транса, накопление и выброс избыточной энергии, которые он испытал, не прошли даром. Петр ни разу за время боя не подставил голову под удар и все равно получил в итоге ужасный приступ боли. Ну, а усталость мышц можно было прогнозировать. И без экстремальных режимов более чем часовой бой с серьезным соперником мог вымотать кого угодно.

Отказаться от предстоящего сейшена вряд ли было возможно, однако Петр и Леон воспряли духом, когда шеф объявил форму одежды на мероприятие. Вот чего не было в их гардеробе, так это смокингов. Бурнаш почесал затылок, задумчиво оглядел заскучавших от его взгляда Коляна и Винта и решительно заявил, что эту проблему он решит. Павел Иванович определил готовность к выезду Петра и Леона на прием на двадцать один час и вылез из «Газели», в момент превратив салон из тесного в просторный. Колян и Винт, повинуясь небрежному жесту Бурнаша, обреченно последовали за ним.

— Вот и отстегнулись, — пробурчал Колян. — Отдохнули, понимать!

— Считай, всю ночь париться, — согласился с ним Винт. — Да уж, попили пивка. Отыграл хрен на саксофоне…

Назначенное время отбытия на прием не только Коляна и Винта навело на мысль, что предстоящее мероприятие из вечернего плавно перерастет в ночное. На скорое окончание торжества вряд ли стоило рассчитывать. И никуда не денешься — титул обязывает.

— И нужно нам оно? — философски-задумчиво вопросил Леон минут через десять, когда они выехали на Кольцевую.

— Как страусу снегоход, — не менее уныло откликнулся Петр. Что такое «оно», можно было не уточнять.

— А если… — деловито заложил складку между бровей бывший легионер.

— Не получится, — удрученно выдохнул Петр. — Ежели только со смокингами пролет выйдет.

— Зря надеешься, — покачал головой Леон. — Даром, что ли, Пал Иванович этих балбесов за собой потащил? Сейчас даст им нужное ускорение и пачку баксов — парни пол-Москвы на уши поставят, а костюмчики отыщут. А вообще-то торжественный прием штука полезная. Это если с умом к нему подойти. А ведь бывает, что и наоборот. Вот у меня был случай…

Петр с удивлением глянул на Леона. Впервые за время не очень долгого знакомства он разглядел на его лице улыбку. Не меньше были удивлены «дракончики» Стас и Костя. Леон всегда отличался немногословием и, как правило, говорил только по делу. А сейчас бывшего легионера прорвало. Видимо, и у него пошел «отходняк», как определяют это состояние спортсмены.

В середине восьмидесятых рота Леона выполняла миротворческую миссию в Экваториальной Африке на стыке трех государств. Как старший по званию он был назначен комендантом района. Служба шла ни шатко ни валко. Как раз перед заступлением роты на полугодовое дежурство на севере вышло замирение между повстанцами и законной властью, а южные территории почистили от партизан правительственные войска.

Все было бы ничего, да только на границе охраняемого района обнаружилось богатое месторождение никелевой руды. Поднялась суета, тут же нашлись деловые люди, захотевшие прибрать рудник к рукам. У местных властей ни средств, ни технических возможностей разрабатывать месторождение не было. За право добывать никель схватились итальянцы и американцы. К спору с воплями о национальной безопасности, как они умеют делать, подключилось правительство Штатов и Конгресс. По итальянцам прошлись катком и смели с дороги.

Американский концерн был готов скоренько заключить договор с правительством страны и приступить к работе, но вмешались традиции. Оказалось, что месторождение находится на исконной территории маленького, но гордого и воинственного народа балигани. И для того, чтобы ступить на священную землю их предков, надо было получить разрешение лично у вождя племени. Данное условие обсуждению не подлежало. Американцам был вручен согласительный документ, на котором вождю народа балигани в знак согласия полагалось поставить отпечаток своего царственного пальца.

Янки поморщились, поплевались, но решили с самого начала не обострять отношений с аборигенами и побыстрее закрыть этот несущественный вопрос. Леону как коменданту района было поручено обеспечить их безопасность. Вертолет доставил в расположение роты полномочного представителя концерна и конгрессмена, лоббирующего их интересы. Прибыли они налегке, предполагая, что решат вопрос в течение дня. Но не тут-то было. Этикет племени предполагал, прежде чем допустить посланцев к лицезрению лика вождя, выдержать их не менее трех дней и трех ночей в преддверии этого светлого мига.

В общем, просидели высокие гости в миротворческом лагере в командирском салоне трое суток. Надоели они Леону хуже горькой редьки. С утра до вечера тянули виски со льдом, которое он терпеть не мог, хаяли ротную кухню и поучительно разглагольствовали о преимуществах американской демократии, о том, как нужно жить всем остальным. Комендант района, он же — командир роты Иностранного легиона для янки был пустым местом. Они его только за прохладительными напитками к холодильнику не гоняли.

Донельзя сердитый на охамевших штатовцев Леон к тому времени изучил некоторые особенности местных традиций. Он намекнул посланцу племени, который на третий день прибыл со свитой для сопровождения делегации к трону вождя, что высоких гостей надо встретить по высшему разряду, то есть с «бакана» и «умбанули». Чтобы, возвратившись в свои городские джунгли, важные белые воспели осанну гостеприимному и великому вождю Аннабалигани. И для точности исполнения своей просьбы Леон подкрепил ее бумажкой в пятьдесят франков и блоком сигарет «Голуаз».

Разрисованный с ног до головы охрой и синей глиной полуголый негр, неизвестно с какого переляка коряво лопотавший по-французски и по-английски, с глубоким пониманием воспринял просьбу воинского начальника и клятвенно пообещал, что «бакана» и «умбанули» будут украшением праздничного стола. И тут же выслал нукера в деревню с просьбой, чтобы великий вождь уточнил меню приема. Леон лично поехал с американцами ко двору Аннабалигани, заявив, что статус официальных лиц предполагает сопровождение их старшим по званию. А если честно, то он хотел насладиться реакцией жлобов янки на изысканный колорит местной пищи.

По прибытии в ставку вождя народа балигани Леон принял на себя роль скромного охранника и держался с легионерами в стороне от пышной встречи, устроенной аборигенами. Пляски и битье в барабаны, возложение венков на головы, опоясывание гирляндами цветов и омывание ног водой с белыми лепестками, плавающими на ее поверхности, были относительно милостиво приняты гостями.

Рядом с американцами постоянно находился разрисованный посланник, выполнявший роль переводчика. Он вел их по сложному пути племенного этикета, подсказывая, куда шагнуть, где встать. Минут через сорок высокие гости добрались до помоста с креслом под балдахином, на котором сидел свирепого вида африканец, одетый в леопардовую шкуру, с огромной дубиной-посохом из черного дерева в руках. По подсказке переводчика представитель концерна с поклоном поднес вождю соглашение, на котором тот должен был поставить отпечаток пальца в знак согласия о допуске чужаков на территорию своего племени. А конгрессмен произнес короткий спич о дружбе народов и грядущем семимильными шагами в глубины Африки прогрессе.

Вождь немедленно пачкать в чернилах палец и прикладывать его к документу не стал, а передал свиток стоящему рядом хилому чернокожему, также разрисованному, но с потертым до белизны дерматиновым портфелем под мышкой. Надо полагать, это был его личный секретарь. На этом официальная часть приема и закончилась. Повелительно рявкнув, вождь ткнул посохом в сторону навеса, находящегося неподалеку. К нему подскочили четверо крепких парней и понесли вместе с креслом в ту сторону. Гости, по подсказке переводчика, последовали за вождем.

Под навесом стоял огромный дощатый стол. Кресло с вождем водрузили по центру. Представителя концерна и конгрессмена посадили справа и слева от хозяина на жесткие скамейки. Опять же по команде вождя, к навесу гуськом потянулись женщины, завернутые в пестрые бурнусы, и стали заполнять стол дарами местной природы, в основном растительного происхождения. Большой металлический таз, наполненный белесоватой пенной жидкостью, выставили посередине стола.

Вождь лично зачерпнул глиняной кружкой пойло и с кровожадной улыбкой вручил ее конгрессмену. Потом повторил действо и осчастливил напитком представителя концерна. Себе вождь выбрал кружку раза в два побольше и наполнил ее до краев. Лица гостей явного восторга не выражали. Похоже, прием пищи в антисанитарных условиях в их расчеты не входил. Переводчик, снующий за спиной вождя от одного к другому, что-то шептал им на ухо. Несомненно, он убеждал, что гостям необходимо соблюдать традиции местного гостеприимства.

Подняв над головой кружку, вождь прорычал что-то грозное и торжественное, на что воины племени издали дикий рев. Плеснув капельку жидкости под ноги, видимо, выполняя какой-то ритуал, остальное вождь залпом влил в себя. Ни представитель бизнеса, ни законодатель не решились последовать примеру хозяина. Только старания переводчика и подозрительно холодный взгляд вождя в их сторону убедили гостей, что в кружках не отравленное зелье и что для дела иногда требуется совершить подвиг. Так же плеснув на землю из кружки, причем большую часть налитого, сначала конгрессмен, а потом и представитель никелевого концерна влили в себя напиток. О том, что это совсем не виски, можно было судить по их скорбным физиономиям.

По второй вождь сразу не предложил. Он благосклонно кивнул гостям и, взяв в руки банан, махнул им воинам, стоящим кругом перед навесом. Ансамбль песни и пляски племени, потрясая копьями и вздымая пыль, исполнил лихой групповой танец, видимо, выражающий общий восторг взаимопонимания и единения народов всего мира.

Конгрессмен наклонился к переводчику, о чем-то спросил его, выслушал ответ и явно расстроился. Переводчик несколько раз указал на костры, у которых трудились женщины племени. Над кострами висели закопченные котлы, и в них бурно кипело какое-то варево. Леон с большим интересом, но издалека оглядел суету, несомненно означающую приготовление горячих блюд. Законодатель явно спешил, банкет только-только набирал силу.

Вождь Аннабалигани еще пару раз зачерпывал себе и гостям из тазика, после чего воины исполняли очередной энергичный танец с копьями. Самое интересное, высокие гости по третьему разу уже как бы и благосклонно приняли угощение. Морщины на цивилизованных лбах разгладились, и бананы, которыми они закусывали выпитое, игриво раскачивались кожурой в такт замысловатому ритму, отбиваемому барабанами.

Один из кипящих котлов сняли с костра и бережно поднесли к навесу. По очередному рыку вождя женщины аккуратно выловили овальные кусочки мяса, уложили их на плоское глиняное блюдо и с поклоном поставили на стол. Котел унесли назад к костру.

Вытянув из-за пояса обоюдоострый широкий нож, вождь наколол им мясной шарик, плотоядно осмотрел его и сунул под нос конгрессмену. Тот в испуге отдернул голову. Вождь грозно нахмурился, а воины взяли копья на изготовку. Переводчик что-то зашептал на ухо американцу. Янки, помедлив, потянулся и аккуратно взял с ножа зубами кусок мяса, медленно стал его жевать. Подобная процедура повторилась и с представителем концерна. Вождь маленького и гордого народа балигани проявил искреннее дружелюбие, накормив со своего ножа гостей, и те приняли его заботу. Хозяин одобрительно потряс тесаком, а воины исполнили очередную африканскую лезгинку.

Леон разочарованно хмыкнул, наблюдая за употребляющими мясо высокими гостями. Угощение «бакана» не возымело ожидаемого эффекта. Видимо, находясь под действием пенного напитка, янки не поняли, что они употребляют. Однако Леон не слишком расстроился, так как кульминация торжественного приема еще не наступила.

Очередная кружка, грозный рык хозяина, и второй котел поплыл к столу. На помощь женщинам на этот раз пришел зверского вида негр в одной набедренной повязке, но с мачете. Не слишком большие, с хороший кулак, круглые предметы, бережно выловленные из котла, были помещены на три миски. Три взмаха мачете, верхушки срезаны, и очередное блюдо подается на стол.

Вождь Аннабалигани как раз налил по пятой, а может — шестой кружке. Высокие гости дружно опрокинули в себя уже не казавшееся противным пойло, опустили глаза на стол и обомлели. Перед ними в глиняных мисках стояли черепа. По размеру и виду — явно обезьяньи. Срубленные мачете теменные кости являли взгляду темно-серые мозги, пускающие пар и пузырьки от недавней варки. Это и было «умбанули», кушанье, подаваемое в исключительно торжественных балиганских случаях, к тому же являющееся любимым лакомством вождя Аннабалигани.

Ошеломленные гости, замерев от отвращения, проследили, как хозяин зачерпнул деревянной вилкой-грабельками дрожащий кусок паривших обезьяньих мозгов и жадно отправил их себе в рот. Конгрессмен был покрепче. Его стошнило уже после того, как представителя концерна скрутил жесточайший желудочный спазм, произошедший после выдачи «на-гора», а точнее — на праздничный стол, всего съеденного и выпитого за последние сутки.

Удовлетворенный увиденным, Леон дал команду своим легионерам организовать коридор для эвакуации осрамившихся гостей. Подобное оскорбление народ балигани мог не перенести и заняться приготовлением «умбанули» из черепов обидчиков, что, собственно, и являли реальные вековые традиции.

Операция по вызволению янки из толпы потрясающих копьями разъяренных воинов прошла организованно и без потерь. Естественно, ни о каком прикладывании венценосного пальца к согласительному свитку можно было не заикаться. Миссия успешно провалилась.

На обратном пути джип с посланцами цивилизации пришлось останавливать несколько раз. Желудки высоких гостей давно были пусты, однако рвотные позывы раз за разом выворачивали янки наизнанку. Остановки происходили по мере того, как Леон раскрывал тайны кулинарных изысков народа балигани. Так, замечательные мясные шарики «бакана» оказались тушеными яичками тех самых обезьянок-самцов, чьи черепа были поданы чуть позже. А замечательный пенный напиток, которым потчевал гостей вождь Аннабалигани, изготавливался очень интересным, но трудоемким способом. Зеленые ягоды местной разновидности перечного дерева балиганские женщины тщательно пережевывали, а жвачку сплевывали в общий котел, где она и бродила пару недель. После этого жижу процеживали через тряпку, и напиток был готов к употреблению.

Столь позорный провал даже тяжелой артиллерии американского влияния оказалось ликвидировать не под силу. Конечно, можно было поднять в воздух пару «В-5» с полной бомбовой нагрузкой и ковровым бомбометанием обработать местность в районе лакомого никелевого месторождения, сделав ее безлюдной и беспроблемной. Но никель — это не нефть, и Экваториальная Африка в ее глубоко патриархальном исполнении никак не Ирак и не Северная Корея. К «оси зла» крохотное племя никаким боком не пристегнешь. Да и народ балигани в силу своей первобытной исключительности состоял под защитой ЮНЕСКО. Скрипя зубами, янки пришлось уступить никелевую концессию «макаронникам».

Итальянцы оказались ребятами веселыми и общительными. Они не парили мозги окружающим, были дружелюбны и внимали чужим советам. Итальянские вина, конечно, не шли в сравнение с французскими, но пить их было можно, особенно в приятной компании. За бокалом Леон и рассказал о бездарно проведенной американской миссии. Жизнерадостные и находчивые жители Апеннинского «сапога» малость покумекали и приняли не совсем стандартное, но вполне конкретное решение проблемы.

На прием к вождю Аннабалигани отправились не официальные лица, а очень серьезные ребята из итальянского спецназа, охранявшие их. Они не отличались привередливостью в еде. И не такое едали. Замечательный пенный напиток и «бакана» были употреблены невозмутимыми спецназовцами с отменным аппетитом. А вот «умбанули» они попросили повторить, чем ввели вождя Аннабалигани в крайнее смущение и расстройство. Впервые за всю историю маленького и гордого народа гостей не накормили досыта. Больше одного «умбанули» не съедал и сам вождь. Поэтому и готовили их строго порционно по числу VIP-персон. На всех обезьян не напасешься. Конфуз кое-как замяли, предложив вместо «умбанули» спецназовцам любимых жен вождя. В общем, с разрешительным отпечатком пальца проблем не возникло. Никелевый рудник скоро заработал во благо итальянского бизнеса.

Над рассказом Леона смеялись все и от души. Вот только к тайнам балиганской кухни отнеслись по-разному. На Петра они не произвели особенного впечатления, а «дракончиков» Стаса и Костю от кулинарных подробностей Экваториальной Африки передернуло не раз и изрядно.

Глава 2

От фейерверка до «Yesterday»

Смокинги сидели неплохо, и кухня была вполне европейской и съедобной. Официальная часть приема закончилась. Гости неспешно бродили с фужерами в руках по дорожкам и газону, широко раскинувшемуся перед трехэтажным особняком, ненадолго задерживаясь у фуршетных столов, накрытых на площадке около бассейна, собирались в кучки по интересам. Официанты с подносами с напитками искусно лавировали между гостями. Грандиозная иллюминация, покрывшая дождем крохотных ламп деревья и дом, заставляла забыть, что на дворе глубокая ночь.

Бурлаков сдержал обещание. К двадцати часам взмыленные и ругающиеся не очень громко, но проникновенно Колян и Винт доставили в пансионат несколько смокингов. Петр и Леон быстро подобрали себе комплекты, что было делом несложным с их, в общем-то, стандартными фигурами. Петр к тому времени почти восстановился. Он заставил себя расслабиться. Коротко вздремнув, новоявленный чемпион прогулялся по окрестностям и полчасика поплавал в крохотном бассейне при сауне, в которой попарился от души.

Ровно к двадцати одному часу к домику подкатил серебристый «Линкольн» с Бурлаковым. Где отыскался гигантский смокинг, оказавшийся впору Бурнашу, знали только Бог и вконец заезженные Колян с Винтом. Охранники даже сразу не поняли, когда Павел Иванович небрежно бросил, что сегодня вечером они ему не нужны. Прошло не менее пары минут, прежде чем до провинциальных секьюрити дошло сказанное боссом. Бочком и приставными шажками, будто ожидая, что их сейчас остановят, парни выплыли из комнаты. Через окно Петр видел, как Колян с Винтом сошли с крыльца, переглянулись и, ни слова не говоря, рванули рысью по бетонной дорожке к левому крылу пансионата, где располагался бар.

Добирались не очень долго. Двинулись на Москву, но в город не въехали. Захватили кусочек МКАДа, промчались по нему с ветерком и ушли на Дмитров. Скоро повернули на неширокое шоссе, рассекающее сосновый бор, и километра через три уже катили по небольшому и уютному коттеджному поселку. Особняк, где ожидался прием в честь суперчемпиона, был обставлен автомобилями. Вероятно, многие из них днем наполняли стоянку у спорткомплекса, где проходил финальный бой. Правда, там Петр не видел номеров без указания региона, но с бело-сине-красным триколором. Хотя, может, просто не разглядел. Здесь их стояло в достатке, чтобы они бросались в глаза.

Не менее достаточно, если не в избытке, было проявлено и знакового внимания к свежеиспеченному суперчемпиону боев без правил. «Линкольн» к парадному подъезду, ковровая дорожка, туш и «Ода к радости» в скрипичном исполнении, сдержанные, ввиду солидности контингента, аплодисменты, речи и тосты, гирлянды цветов, средней руки фейерверк… В общем, все как у людей.

Петр принимал происходящее больше по обязанности: кланялся, благодарил, триумфально вскидывал руки, улыбался… Леон, которого представили как тренера, взрастившего чемпиона, тушевался, старался отплыть в сторонку, что в конце концов ему удалось сделать. Зато Бурнаш сиял как начищенный медный таз, лез в первые ряды и едва не скакал от радости, будто он сам сегодня бился в десятиугольнике и выиграл титул.

Потом как-то разом шум и суета утихли, и вечер пошел своим чередом. О Петре не то что забыли — он как-то естественно отошел на второй план. Встречаясь с ним, гости вежливо улыбались, однако смотрели насквозь, будто и не видя его; что-то говорили, но без особого смысла; поздравляли — и равнодушно расходились. Каждый нашел себе компанию и занятие по душе. Бурнаш сновал в гуще людей, появляясь то тут, то там, воплощая в жизнь тезис бывшего комроты Иностранного легиона о пользе торжественных приемов. Жаль только, тот не упомянул о скуке, которая частенько поражает участников светских раутов.

Петр, выйдя из зоны активного внимания, облегченно вздохнул и присоединился к Леону, наблюдательный пост с бокалом белого вина занявшему сбоку у балюстрады особняка. Подхватив с подноса фужер с шампанским, Петр встал рядом. С балкона второго этажа доносилась негромкая приятная музыка. Невидимый струнный квартет играл прекрасно и на любой вкус. Классика и джазовые вещи, блюзы и известные оперные темы сменяли друг друга. Моцарт уступал место Дворжаку, торжественный Бетховен теснил Вивальди, синкопы Гершвина прерывали величественные доминантсептаккорды Чайковского…

— Знакомые все лица, — кивнул Леон в сторону лужайки.

— Все из телевизора, — согласился Петр. — Бомонд…

— Ковчег, — уточнил Леон. — Пары чистые, пары нечистые…

— Это ты про потоп? — ухмыльнулся Петр.

— Про сушь великую, — качнул головой Леон. — Что-то в горле пересохло. Давай-ка выпьем за твою победу. А то тоскливо как-то стало.

Можно было согласиться с Бурнашом, определившим списочный состав гостей уважительным «О-о-о-о…». Только перечисление первых лиц ветвей власти, партий, общественных организаций, теле-арт-поп-знаменитостей заняло бы не один десяток минут. Конечно, можно было погордиться, что все эти люди пришли чествовать нового суперчемпиона боев без правил. Но Петр прекрасно понимал, что его сегодняшний триумф не более чем повод, о котором уже завтра никто из присутствующих не вспомнит. А кто-то уже и сегодня…

— Господа! Разрешите нарушить ваше уединение, — раздался сверху со ступенек знакомый раскатистый баритон.

Вилен Владимирович Слуцкий собственной персоной стоял между колонн под руку с дочерью. За сегодняшний вечер Петр с генералом общался неоднократно, правда, лишь в официальной обстановке. Тот жал ему руку, надевал венок победителя, вручал призы и конверт с премиальными. А сейчас Слуцкий удостоил их частным общением.

— Виват, герои! — звонко пропела «чужестранка» Ксения и приветственно взмахнула рукой с зажатым в ней фужером.

Петр и Леон, здороваясь, вежливо опустили головы. У Петра это вышло плавно, зато Леон чисто по-военному кинул вниз подбородок. Выправка строевого офицера давала о себе знать. Ксения в ответ лихо вскинула свободную левую руку под несуществующий козырек.

— Вольно, господа, — скомандовала она.

— Я вижу, вам не слишком по душе суета нашего вечера? — поинтересовался Слуцкий, не обращая внимания на игривое настроение дочери.

— Да нет, — пожал плечами Петр. — Все хорошо…

— Не придавайте всему этому большого значения, — улыбнулся отставной генерал. — Для основной массы гостей вы всего лишь повод для очередного светского приема и совершенно им безразличны. Более того, честно признаюсь, и я, как хозяин, этим людям не очень интересен и являюсь эдакой чисто технической фигурой, всего лишь организатором очередной…

— Тусовки, — перебила его Ксения, выбросив вперед пальцы в рокеровской «козе». Неожиданно она запела чуть хрипловатым голосом в рэповском стиле: — «Ты и я, мы не станем слушать мудрых дебилов. Ночь наша — и никаких Че Гевара. Мы звезды Центавра, мы осколки упавшего мира. Наш паровоз устал, наш пара… пара…»

— Ксения, что за эскапады? Гости могут подумать, что ты легкомысленная особа, — мягко сказал Слуцкий.

— Мы так вовсе не думаем, — за двоих вежливо ответил Леон.

Петр, однако, не придерживался столь категоричного мнения. Детская открытость за гранью фамильярности ему не совсем импонировали.

— Да надоели эти… — досадливо кивнула женщина в сторону гостей. — Одни и те же, одно и то же… Тоска зеленая! Все эти приемы, рауты, презентации… Те, что женского обличья, брюликами да телесами трясут, а те, которые в штанах, — все вопросы решают. Ни мужиков, ни баб нормальных, сплошь депутаты и министры, олигархи и политики, да еще звезды, звездочки, звездюльки…

— Ксения! — с показной сердитостью остановил дочь Слуцкий. — Мне кажется, ты переходишь рамки приличия.

— Ой, папа, ничего я не перехожу. Не притворяйся, что ты думаешь иначе обо всех этих… — наморщила носик Ксения.

— Мне трудно возразить тебе, ты это знаешь. Но уж позволь самому решать, что думать.

— А мне — что говорить! — упрямо вздернула подбородок женщина. — Я уважаю тех, кого хочу уважать. И желаю общаться с теми, кто этого достоин.

По лицу Слуцкого пробежала жесткая тень, однако мгновенно исчезла. Отставной генерал на секунду задумался и поднял вверх указательный палец, словно призывая присутствующих к вниманию. С трудом припоминая слова, Вилен Владимирович медленно, почти по разделениям, процитировал:

— «Что за… комиссия, создатель, быть… взрослой дочери отцом», — и сокрушенно покачал головой. — Прав был Пушкин.

— Папа, ты прелесть! — улыбнувшись, воскликнула Ксения и, привстав на цыпочки, поцеловала отца в щеку. — Тем более что это Грибоедов.

— Господа, когда у вас будут взрослые дочери, никогда не спорьте с ними, — со вздохом констатировал Слуцкий. — Бесполезно. Во-первых, их не переспоришь; во-вторых, вы видели: один поцелуй — и самые твердые принципы летят в тартарары.

— Там им и место, вашим принципам, — подтвердила Ксения и капризно надула губы. — И вообще я хочу танцевать.

Она вытянула руку в сторону пар, медленно кружащихся под музыку струнного квартета.

— Господа, извините, что я отрываю вас от заслуженного отдыха, но у меня к вам есть небольшое дело, — уже сухо и деловито сказал Слуцкий. — Я попрошу вас обоих быть завтра к двенадцати тридцати в моем офисе. Нам надо вместе обсудить некоторые вопросы дальнейшего бытия.

Безмолвствовавшие до этого Петр и Леон не нарушили молчания и сейчас. Они почти одновременно склонили головы, подтверждая, что приглашение приняли. Петр припомнил, что перед боем Слуцкий назначил аудиенцию Бурлакову ровно на двенадцать. О встрече с Леоном и Петром генерал тогда и не заикнулся. Можно сделать нехитрый вывод, что он ждал результата боя. И, проиграй Петр, приглашения могло и не быть. Или все же пригласил бы? А Бурнашу он назначил встречу при любом раскладе. Что из этого следует? Гадать не стоило. До назначенного генералом времени аудиенции оставалось уже менее половины суток.

— Тогда, с вашего разрешения, я откланяюсь, — получив согласие Петра и Леона, кивнул Слуцкий. — Присоединюсь, как верно подметила моя дочь, к тем, кто в штанах и решает вопросы. Ксения, ты со мной?

— Без вашего разрешения, я останусь, — твердо ответила женщина. — Поскучаю с теми, кому так же скучно на этом наискукотичном мероприятии. Фу, слово-то какое придумала: меро… приятие. К нам принимают меры!

Слуцкий громко вздохнул, укоризненно глядя на дочь, и, ничего не ответив, зашагал к гостям.

— Ну, господа, как вы собираетесь развлекать даму? — капризным голосом вопросила Ксения.

Петр и Леон растерянно переглянулись. Вообще-то они никак не собирались развлекать никаких дам, включая присутствующую.

— Не пугайтесь, — звонко засмеялась женщина, глядя на их озадаченные физиономии. — Я пошутила. Давайте лучше я сама вас развлеку. Хотите, познакомлю с нашими гостями? Нет, не лично, а на расстоянии. Поведаю вам об их достоинствах и пороках. Последние, кстати, преобладают вне зависимости от статуса, должности и нажитого капитала. Не хотите? И это правильно. Я вам больше скажу — это скучно.

Петр и Леон были молчаливо согласны с последним замечанием. Более того, они не нуждались в том, чтобы их развлекали, вполне удовлетворяясь ролями посторонних наблюдателей.

— Ну и как же прикажете вас веселить, господа? — лукаво посмотрела на Петра и Леона «чужестранка». — Вином, как и полагается спортсменам, вы не увлекаетесь, гости неинтересны. Остается одно — танцы. Так кто из достопочтенных кабальеро пригласит даму на танец?

Леон как-то ненароком и естественно переступил и оказался за плечом Петра. Тому отступать было некуда. Он пробормотал что-то похожее на приглашение. Честно говоря, Петр не был до конца уверен в том, что он умеет танцевать, однако сознание совсем не противилось этому. Возможно, в прошлой жизни ему приходилось заниматься подобным. Ксения склонила голову в знак согласия и небрежно махнула пробегавшему мимо официанту. Поставив фужер на поднос и подождав, пока он сделает то же самое, она взяла Петра под руку, и они пошагали к танцующим парам.

Как раз в это время закончилась очередная мелодия, и квартет заиграл новую. И она была очень знакомой. Петр напрягся, пытаясь вытащить из дальних уголков мозга знание этого гениального в своей простоте произведения. Ксения удивленно взглянула на него. Она почувствовала, как рука ее спутника словно окаменела.

Петр и Ксения влились в медленно кружащиеся на площадке перед входом в особняк пары. Он автоматически вел женщину в танце и не ощущал этого. Петр ожесточенно пытался вспомнить, что это за мелодия. Он знал ее, и она накладывалась на что-то в прошлой жизни, поэтому и не раскрывалась. Квартет играл негромко и ровно, практически не акцентируя. Пройдя тему по кругу, инструменты стали играть чуть тише, создавая фон солирующей скрипке. Три первые нисходящие ноты занозой засели в мозгу Петра. Именно в них таилась отгадка. Скрипка завершила плачущую партию и передала эстафету виолончели.

Неожиданно начальные ноты, взятые виолой, стали выливаться в отдельные слоги, из которых сложилось слово, давшее Петру мучащую его разгадку: yes…ter…day… «Yesterday»! Песня группы «Beatls», ставшая классикой. Создавшие мелодию парни вряд ли мечтали, что она станет мировым шедевром и ее будут исполнять лучшие симфонические оркестры мира. Они просто писали песни и пели их.

Мозг Петра в очередной раз выдал знание, но опять не стал привязывать его к прошлому. А в настоящем гениальная мелодия вела и волновала, как волновало прильнувшее к нему женское тело. Он ощутил его после того, как заново открыл для себя битлов и «Yesterday». Ничего другого не оставалось, как отдаться течению дня сегодняшнего, точнее — ночи, и плыть, плыть, плыть….

Изменившееся настроение партнера почувствовала и Ксения. Она подняла голову на Петра, и их глаза встретились. Несколько секунд безмолвного диалога разрешили сомнения, по крайней мере, Петра. «Чужестранка» желала, чтобы их общение не закончилось танцем. Причем у него сложилось впечатление, что его мнение в этом вопросе женщину не интересует. Хотя, возможно, он был не прав.

Выслушав скрипку и виолончель, квартет общим составом подхватил мелодию и, подняв ее звучание, пошел на убыль, стал играть все тише и тише, пока неожиданно и недосказанно не оборвал последнюю ноту.

— Ксения, наконец-то! Я тебя уже два часа ищу, — раздался за спиной Петра грудной женский голос.

Он обернулся и увидел блондинку лет тридцати пяти с роскошными формами, которые подчеркивало открытое вечернее платье.

— Элла, еще десять минут назад ты щебетала вон с тем жгучим красавчиком, — парировала «чужестранка».

— Тогда не два часа ищу, а час, — не сдалась Элла. — А это не красавчик, а больше — красавица. Подружка продюсера, с которым разговаривает, точнее — жрет коньяк мой Борис. Пришлось перекинуться парой слов. Кстати, голубок неплохо разбирается в кремах. Особенно ночных.

— Кто бы сомневался, — усмехнулась Ксения. — Здесь каждый третий, не считая каждого второго, больше специалист в парфюме и нижнем белье, чем в автомобилях.

— Да уж, самцы нынче в дефиците, — откровенно согласилась Элла, внимательно присматриваясь к Петру. — При социализме с колбасой проблемы были, теперь — с мужиками. И что хуже — еще разобраться надо. Хотя чего разбираться? И так ясно. Господи, да это же наш чемпион, — узнала она Петра.

— Без титула, просто Петр, — представила Ксения спутника и затем женщину: — Элла, моя подруга. Бизнес-леди высокого полета.

— Ага, точно, летаю. Как баба-яга на метле, — проворчала Элла. — Точнее — как Змей-Горыныч о трех головах. Потому что и баба, и мужик, и лошадь с быком.

— Но и дела идут, — уважительно сказала Ксения. — Элла Платова, лучшая женщина-предприниматель Москвы прошлого года…

— Дела-то идут, а жизнь проходит мимо, — вздохнула Элла. — Не будем показывать на них пальцем, чемпионы в вальсах закруживают, а тут прозябаешь в полном одиночестве и тоске.

— Ну, это не совсем так. А Борис, муж? — хитро улыбнувшись, попыталась возразить Ксения.

— Это который объелся груш? Щас нальется коньяка выше глаз, завтра с утра поправится, потом добавит, а там и неделя закончилась, — поморщилась Элла. — А то ты не знаешь?

— Знаю, — согласилась Ксения.

— А если знаешь, не наступай на больную мозоль.

— А что, если мы одинокую тоскующую девушку, полную энергии и жизненных сил, познакомим с бывшим капитаном Иностранного легиона, — сказала Ксения и сделала многозначительную паузу. — Также одиноким и не менее скучающим. Петр, вы не против?

Петр неуверенно пожал плечами. В роли сводни он еще не выступал, по крайней мере, в этой жизни. Как-то просто все получалось у «чужестранки». Надутые губки, поцелуй — и суровый папа растаял; каприз, томное желание — и чемпион ведет даму в танце; кавалер для подруги — нет проблем. Какой следующий пункт программы?

— Одинокая тоскующая девушка — это я? — деловито уточнила Элла. — А где капитан? Вот этот? Ну-ка, ну-ка… Но это же, господа, целый полковник, надеюсь, настоящий.

— Настоящий, можешь не сомневаться. Русский француз или французский русский, уж и не знаю, как правильно сказать, — сообщила Ксения. — Потомок эмигрантов первой волны.

— Точно дворянин, и не меньше барона. У меня глаз наметанный. Я на фотографии адмирала Колчака видела — вылитый он. Ксения, срочно меня ему представь, — безапелляционно заявила Элла и возмущенно повысила голос: — Вы только посмотрите, к нему ползет змеюка подколодная по имени Надин Болотянская. А ну, кавалерия, вперед и шашки наголо, иначе рысака породистого прямо из стойла уведут. Эх, я сейчас Надьке перья из плюмажа по ветру-то пущу!

Глава 3

С бала на корабль

Плюмажные перья остались в целости и сохранности. «Змеюка подколодная» Надин Болотянская, вероятно, хорошо знала Эллу Платову. Она не успела перекинуться с Леоном и парой слов, а лишь состроила многообещающую улыбку, когда обнаружила в опасной близости двигающуюся прямым курсом на нее Эллу в сопровождении Ксении и Петра. Надин была женщиной умной и наблюдательной. Состав группы с чемпионом, подопечным Леона, и третьей лишней прямо указывал на непосредственный с ним контакт. И более чем решительные намерения госпожи Платовой легко можно было прочитать на ее лице. Надин мгновенно просчитала ситуацию и приняла верное решение. Махнув рукой в толпу гостей, будто зазывая кого-то из знакомых, она порхнула в ту сторону и разошлась с приближающейся троицей на параллельных курсах, обменявшись с ними обворожительной улыбкой.

Дальше все прошло по накатанной. Ксения представила Эллу Леону. От уверенной бизнес-леди и лучшего предпринимателя года не осталось ни единой молекулы. Чуточку загадочности и максимум шарма, океан обаяния и капелька застенчивости были умело преподнесены бывшему капитану. И тот не остался в долгу, показав великолепную выучку обращения с дамами. Щелкнув каблуками и кинув вниз подбородок, Леон выдал замысловатый комплимент, а затем умело приложился губами к ручке Эллы, задержавшись в данном положении на секунду дольше, чем при простой формальности. Действия капитана поразили предпринимателя года в самое сердце и насмерть. Она расцвела и поплыла.

Похоже, здесь все налаживалось. Восторженный взгляд Эллы в сторону Ксении и незаметное благодарное движение уголка рта Леона, явно предназначенное Петру, подтвердили, что две мятущихся души нашли друг друга. Выпитые бокалы с шампанским подвигли обе пары на танец, после которого они успешно потерялись.

— А ничего, что… — неуверенно протянул Петр. Он проводил глазами удаляющихся в сторону темного сада Эллу и Леона и перевел взгляд на гостей у фуршетных столов.

— Ты имеешь в виду ее мужа? — без труда догадалась Ксения и небрежно отмахнулась. — Борис будет только рад исчезновению Эллы. Никто не станет его останавливать в страсти пития. Их брак давно превратился в чистую формальность. Он играет роль мужа при деловой жене, она — обеспечивает его нетрезвый альфонсизм. Так что в этом плане ваш тренер и секундант находится в полной безопасности.

— А в чем другом ему грозит опасность? — насторожился Петр.

— Во всем остальном, — твердо заявила Ксения. — Элла… — тут женщина не удержалась и прыснула в кулачок.

Петр снял с себя маску непонятливости и засмеялся вместе с ней.

— Возможны потери в личном составе? — сквозь смех спросил он.

— Без всякого сомнения, — подтвердила Ксения. — Ряды «драконов» к утру могут поредеть. Вам не надоело все это, Петр? — отсмеявшись, кивнула Ксения на гостей, толпившихся на газоне перед домом и бродящих по дорожкам. Кое-кто из присутствующих уже имел нетвердую походку и проявлял нездоровый интерес к бассейну.

— Порядком, — признался Петр. — Кроме вас и вашего отца, я ни с кем не знаком…

— Поэтому ни вы, ни светский раут много не потеряют, если мы с вами исчезнем отсюда, — сделала за него вывод женщина. — Убежим от скучных и надоевших лиц, а также выполнения обязанностей суперчемпиона и дочки хозяина дома.

— Вашего дома, — уточнил Петр.

— Это не мой дом, а моего отца, — безразлично сказала Ксения. — Я уже давно живу отдельно. С тех пор, как умерла мама. Ведем, как говорится официальным языком, раздельное хозяйство.

Петр промолчал. Он был посторонним, и семейные отношения отца и дочери Слуцких его не касались. Однако автоматически Петр посмотрел на трехэтажный особняк, теряющийся башенками крыши в темном небе.

— Положение обязывает, — поняла его взгляд Ксения. — Папа реально пользуется только спальней, кабинетом и столовой. Но будь у него дом поплоше, эти бы, — она кивнула на гостей, — его не поняли.

— Квартирный вопрос, который испортил москвичей, — пришло из глубин памяти Петру.

— Точно. И продолжает их все более и более портить, — усмехнулась Ксения и скомандовала: — Ну все, бежим из этого вертепа.

— Бежим, сударыня, — согласился Петр. — И чем дальше, тем лучше.

— «Чем дальше» не гарантирую, а вот лучшее постараюсь представить, — загадочно пообещала Ксения.

Очередной раз он отдавался на волю течения и людей, влекущих его за собой. Безмолвный диалог взглядов в первом танце все объяснил и поставил на свои места. В этой жизни Петр ничего не терял от того, что должно произойти. А что находил? Время покажет и рассудит.

Темно-синий «Ауди» неслышно несся по шоссе. Ксения вела машину быстро, но аккуратно. Даже в третьем часу ночи дорога не была пустынной. Машины встречались часто, ослепляя светом фар. Впереди на въезде на МКАД показался пост ДПС. Рогатки, перегораживающие дорогу, оставляли лишь одну узкую полосу для движения. Несколько автомобилей стояли на площадке у поста. Милиционер в светящемся в свете фар нагруднике поднял жезл и указал, что следует остановиться. Когда «Ауди» подъехал поближе, и постовому стали видны номера, он махнул светящейся палочкой, что можно проезжать без остановки. Похоже, эту машину здесь хорошо знали.

Петр сначала думал, что они едут в Москву. Но машина, выехав на МКАД, недолго шла по трассе и скоро свернула. Он как будто бы узнавал маршрут. Автомобиль ушел с шоссе и поехал по неширокой лесной асфальтированной дороге. Судя по всему, они возвращались в пансионат. Вон за тем поворотом уже должны показаться сосны, среди которых прятался трехэтажный корпус. Но «Ауди» свернул раньше, и не вправо, к пансионату, а влево, на еще более узкую дорогу, петляющую меж деревьев. Петр искоса глянул на Ксению. Она уверенно вела автомобиль и, видимо, знала куда.

Примерно через километр лес отступил, и машина высветила фарами металлическую ограду, за которой Петр разглядел небольшой домик, вероятно, сторожку, причал и несколько пришвартованных катеров и яхт с уходящими в темноту высокими тонкими мачтами. Из-за угла дома вылетел рослый доберман. Ожесточенно лая, он стал кидаться на прутья забора. Дверь сторожки приоткрылась, в светлом проеме показалась рослая фигура человека с помповым ружьем в руках. Он всмотрелся в подъехавшую машину, опустил ружье и занялся собакой, которая никак не хотела успокаиваться.

Если судить по размерам яхт и катеров, здесь должна быть серьезная река или водохранилище. Яхт-клуб находился не более чем в трех километрах от пансионата. Кроме лесного озера в его окрестностях, Петр не знал других близлежащих водоемов, да, собственно, и не интересовался окрестной географией. Маршрут пробежек был стабилен и не уводил его в эту сторону. А тут, оказывается, и река, и корабли…

Оставив машину на площадке у ворот, Ксения уверенно прошла через калитку на территорию яхт-клуба. Она перебросилась парой слов с охранником, который скрылся в сторожке и тут же вернулся со связкой ключей. Забрав их, она махнула рукой Петру, стоявшему у калитки, и зашагала к причалу.

Двигатель завелся и заработал почти неслышно. Охранник снял с кнехта конец и бросил канат принявшему его Петру. Двухпалубная яхта осторожно попятилась, кормой выбираясь из общего строя. Ксения резко закрутила штурвал, разворачивая судно. Петр молчал и наблюдал за женщиной. Несмотря на то, что «чужестранка» действовала сноровисто, его все же брала некоторая опаска. Непроглядная темнота окружала яхту. Небо как раз затянуло облаками, и звезд почти не было видно. Ущербная луна кое-как проглядывала сквозь редкие прорехи в тучах, но света не давала. Он не очень понимал, куда и как можно плыть в такую темень.

Поставив яхту параллельно причалу, Ксения щелкнула на панели тумблером, и мощный луч прожектора, установленный на крыше рубки, разорвал мрак. Стало чуть полегче, хотя и не намного. Сильный, но узкий луч выхватывал только полосу непроницаемо-черной воды непосредственно перед судном. Где берега, фарватер, бакены и прочие судоходные премудрости?

Эти понятия, вероятно, от испуга выдал мозг Петра. Еще промелькнул беспорядочный набор заумных терминов, в которых он точно не разбирался, но, вероятно, слышал их в прошлой жизни: бом-брамсель, фордевинд и оверкиль. Последнее, кстати, дословно переводилось как «вверх килем» и оптимизма не внушало. Плавать он умел, причем неплохо, проверив это в бассейне. Однако Петр почему-то был уверен, что до фитилька в подземном схроне старого чеченца моряком он точно не был.

Петр с опаской глянул через борт. Яхта прибавила ходу, и вода вдоль борта закудрявилась расходящимися в стороны бурунами.

— Капитан, наша бригантина, случайно, не носит гордое имя «Титаник»? — осторожно поинтересовался Петр. — И каким способом мы ориентируемся в непроглядном мраке, обходя мели и перекаты?

— Яхта называется «Глория», а курс я держу по компьютеру. Он через спутниковую связь скоммутирован с «Коспасом» и определяет положение судна с точностью до метра. Так что кораблекрушение нам не грозит, — успокоила Петра Ксения. — Мы можем идти в полной темноте. Прожектор нужен для того, чтобы случайно не наскочить на плавун или лодку какого-нибудь любителя ночной рыбалки.

Полученный ответ удовлетворил как полнотой информации, так и почти профессиональной уверенностью рулевого. Вот только Ксения, стоящая у штурвала в вечернем платье с открытыми плечами, смотрелась несколько экзотично. Правда, он и сам был в смокинге, что сглаживало обстановку. Две несуразности — уже система, а она при любом раскладе требует уважения.

«Дочь пирата, — неожиданно пришло на ум Петру. — Похищение джентльмена, который не совсем против, чтобы его похитили. А пират, выходит, В.В.Слуцкий. Забавно!»

Что именно было забавным — похищение или пират и его дочь, Петр не определился. Он вообще не очень понимал, зачем согласился бежать с приема с Ксенией, плыть во мраке на яхте неизвестно куда… Мальчишество какое-то! А может, просто принял условия игры, которую ему предложили? Вероятно, так оно и было.

Скоро яхта замедлила ход и стала разворачиваться, описывая широкий полукруг. Прожектор выхватил из темноты близкий берег. Деревья сходили к воде, почти касаясь ее свисающими ветками. Ксения направила яхту в проход, обозначенный узкими песчаными отмелями у корней деревьев. Через минуту они очутились в крохотном заливчике. Свет прожектора, ударяя в кроны, отражался в воде, будто ночником освещая амфитеатр бухты, образованный окружавшими ее ивами. Двигатель заглох, якорь, коротко плеснув, почти бесшумно ушел на канате в глубину. Петр прикинул по его длине, что до дна никак не меньше пяти метров.

— Господи, как тихо, как хорошо! — сказала Ксения, выйдя из рубки на палубу. Она развела руки и сладко потянулась.

Действительно, не ощущалось дуновения ветерка, ни единый листок не колыхался; тишина стояла абсолютная. Издалека донесся одинокий треск цикады, но и он почти сразу затих.

— Петр, там внизу в баре есть шампанское. Я хочу пить и безумствовать, — капризно произнесла Ксения и бросила ему связку ключей.

Последнее заявление вовсе не пугало, однако настораживало и настраивало на деловой лад. Петр мог только предполагать, какое оно — безумие «чужестранки». Почему-то являлась уверенность, что он справится с ним, не ударит в грязь лицом. Просто был уверен и все, хотя опыт отношений с противоположным полом в этой жизни у него был явно мал — текучка заела.

Петр спустился по ступеням к двери в каюту на нижней палубе. Разобравшись с ключами, он нашел нужный и вставил его в замочную скважину. Неожиданно послышался громкий всплеск воды за бортом. Не было сомнений, что, а точнее — кто произвел этот звук. Петр, спотыкаясь в темноте о ступеньки, выскочил наверх. У борта лежали два темных комочка. В одном можно было признать вечернее платье Ксении, второй, совсем крохотный, явно был той принадлежностью, которая скрывалась под этим платьем. Туфли валялись в стороне, поодаль друг от друга, явно скинутые второпях и небрежно.

Петр разглядел на воде лишь круги, широко разошедшиеся по бухточке от кормы яхты. Он не знал, что предпринять. Ничего не указывало на случайное падение за борт или самоубийство методом утопления. Жгучее желание шампанского и последующее, явно здравомыслящее, раздевание не наводили на мысль, что Ксения захотела наложить на себя руки. Поэтому Петр решил малость погодить, прежде чем кидаться вниз головой в темный омут с целью спасения девицы. Тем более что и вода была явно не парной, какой и не может быть в конце мая, да и смокинг, взятый напрокат, не хотелось портить.

Ксения вынырнула метрах в пятнадцати от яхты. Она активно заработала руками, показывая неплохую технику кроля. Петр убедился, что его спутница вне всякой опасности, не машет, не кричит «помогите, люди добрые, тону», и двинулся, куда его и послали, за шампанским.

Открыв дверь, он нащупал на стенке выключатель и зажег свет. Аккумуляторы были заряжены хорошо, плафон на стене горел ярко. Каюта была поделена перегородкой из красного дерева на две половины. В первой стоял дубовый стол и массивные скамьи по бокам, на входе слева были встроены в боковую панель мойка и двухконфорочная газовая плита. Остальная площадь стен состояла из шкафов и шкафчиков с рядом иллюминаторов над ними. Вторая половина являла из-за полуоткрытой двери в перегородке двуспальную кровать едва не во всю ширину отсека.

Бар нашелся легко, со второй попытки. Сначала он открыл шкафчик с посудой, но уже за следующей дверцей обнаружил серьезную коллекцию солидных бутылок. Выбрав из трех видов шампанского одно — не читая названий, а просто по виду, Петр на всякий случай прихватил еще и небольшую треугольную бутылочку виски, рассудив, что после ночного купания в прохладной воде, возможно, понадобится растереть тело. А не понадобится, так и внутрь принять не грех. Кстати, шампанское ему как-то не понравилось. И рот вяжет, и в желудке сухо. Поэтому, с разрешения дамы, он бы предпочел заменить его на этот более крепкий напиток с бородатым генералом в конфедератке на этикетке.

Случайно краем глаза Петр заметил висящее у входа на стене в спальном отсеке нечто белое и объемное. Оно оказалось махровым халатом. Ничтоже сумняшеся, Петр прихватил и его. В вечернем платьишке после ночного купания Ксении вряд ли будет уютно. Взамен халата он снял с себя и повесил смокинг. Вечер был теплый, и рядом с дамой в халате вряд ли уместно смотрелся его официальный наряд. Подхватив шампанское, виски и фужеры, Петр поднялся на палубу.

Ночная купальщица уже подплывала к корме яхты. Поставив бутылки и посуду на выступ у края бортика и повесив халат на леер, Петр подошел к лесенке, которая была закреплена на корме. Ксения, показав из воды обнаженные плечи, взялась левой рукой за поручень и, широко улыбнувшись, протянула ему правую. Лишь пару секунд спустя Петр понял, почему ему сразу не пришлась по душе эта улыбка. Уж слишком доброй она была.

Мокрая ладонь на удивление крепко ухватила его пальцы, и в следующее мгновение, потеряв равновесие от сильного рывка, Петр уже летел с палубы в воду. Во время недолгого полета он сумел пережить два противоречивых чувства: досады, что его сделали как пацана, и глубокого удовлетворения от того, что он предусмотрительно оставил в каюте смокинг. Конечно, жалко было замочить пиджачок, но еще обиднее, если бы вымок конверт, покоящийся во внутреннем кармане. Худо-бедно, а в том конвертике лежал скромный банковский чек на десять тысяч долларов, который вручил от имени организаторов суперфинала новому чемпиону папаша озорницы, уронившей его с яхты. А когда Петр погрузился с головой, почему-то стало очень жалко шелковую бабочку, лаковые туфли, а также Коляна и Винта, которым придется сдавать прокатное имущество.

На удивление, вода не обожгла холодом, скорее — освежила. Вероятно, залив хорошо прогрелся за день на солнце. Петр вынырнул, сделал несколько гребков и лег на спину. Темный купол неба окончательно затянулся тучами, через которые не проглядывало ни единой звездочки. В брюках и туфлях плавать было не очень удобно, да и как-то разом ему стало неуютно болтаться в этой непроницаемо-мрачной воде под таким же неприветливым черным небом.

Петр подплыл к яхте и рывком поднялся на лесенку, а с нее — на палубу. Ксения стояла уже одетая в халат, но босиком. В руках она держала фужеры с шампанским. За недолгое время его купания «чужестранка» успела откупорить бутылку. Один фужер она протянула Петру, но он отрицательно покачал головой и кивнул на бутылку с виски.

— Молчаливый герой не желает шампанского? — удивленно состроила глазки Ксения.

— Герой желает после купания виски и еще — отшлепать девицу, уронившую его в воду, — незлобливо пробурчал Петр. — И то и другое — для сугрева.

— Дурная девочка, — согласилась Ксения. — Обидела…

Она нагнулась, поставила на палубу один фужер, подняла с бортика и протянула Петру бутылку с суровым генералом на этикетке. Во время этих перемещений как-то очень естественно тяжелая пола халата распахнулась, явив на свет весьма интересную для изучения ножку.

— Девочка, может, и ничего, да вот только имеет привычку хулиганить, — уже более миролюбиво сказал Петр, внимательно оглядев ножку, которая, похоже, прятаться не собиралась.

— «Может, и ничего»? — возмущенно воскликнула Ксения. — А вот это уже оскорблением припахивает, милостивый государь. Стреляться, и немедленно!

— Приношу глубочайшие извинения, сударыня, — раскланялся Петр. — Изменим формулировку на «очень даже ничего».

— Фи! Какой моветон! — фыркнула «чужестранка». — Ваш комплимент годится, пожалуй, для подворотни.

Она поставила на носок и еще больше обнажила ногу; халат будто сам собой съехал с одного плеча. Лукаво прищурившись, женщина посмотрела на Петра:

— Ну, я жду!

— Великолепно! — выдохнул Петр и щедро глотнул виски из горлышка.

— Уже лучше, — сказала Ксения и тоже отпила шампанское. — Еще…

— Несравненная! — выпалил Петр и еще плеснул себе в рот обжигающего напитка. — Рожденная из пены морской…

— Стоять, не двигаться! — строго повысила голос Ксения, заметив, что Петр в очередной раз сделал попытку приложиться к горлышку. — Остановимся на Афродите.

— У меня еще в запасе есть Венера, Диана, Клеопатра, царица Савская, Беатриче, Джульетта… — попытался возразить Петр, вытаскивая из дальних уголков памяти великие женские имена.

— Виски не хватит, — покачала головой Ксения. — Сделаем перерыв в комплиментах. А ну-ка раздевайтесь, да побыстрее. Я не желаю быть виновной в воспалении легких суперчемпиона. Развешивайте сушить одежду и бегом вниз в каюту.

Она решительно забрала у него бутылку, подхватила так и валяющиеся на палубе платье и трусики и пошла к ступенькам, ведущим в нижние помещения яхты. Команда на раздевание поступила как нельзя вовремя. Мокрая одежда холодила кожу, и его уже разок передернуло от подступающего озноба.

Петр мигом скинул с себя всю одежду и развесил ее на леерах. Согласно полученным ранее распоряжениям, далее следовало спускаться в каюту, однако он замешкался. Костюм Адама только звался костюмом. Хотя уже не оставалось сомнений в дальнейшем развертывании событий, были некоторые колебания в том, что явиться в таком виде на глаза даме еще время не настало. Похоже, у дамы сложилось такое же мнение. Из глубины яхты на поручни было небрежно выброшено большое цветное полотенце, в которое «Адам» и завернулся. Захватив сиротливо стоявшие у борта бутылку шампанского и фужер, Петр двинулся в каюту.

— Вот так уже лучше! — встретила его Ксения. Относилось ли это к тому, что он снял мокрую одежду или просто ее снял, понять было мудрено, да Петр этого и не хотел. Все шло так, как шло. Его плечи опять дернулись в ознобе. Майская ночь в Подмосковье явно не располагала к неге. Ксения заметила это и встревожилась.

— Точно заморозила молодца, — попеняла она себе и строго скомандовала: — Быстро на кровать.

Заметив вопросительно поднятые брови Петра, Ксения подняла указательный пальчик, сделала строгое лицо и уточнила:

— Займемся растиранием.

Петр послушно прошел во второй отсек и улегся лицом вниз на пушистое покрывало. Прикосновение прохладных мокрых ладоней к спине дернуло его плечи еще раз, последний. Запах виски подтвердил, что растирание будет спиртовым. Руки заработали активно и умело, прогоняя озноб. Скоро спине стало жарко.

И не только ей. Растирание и массаж разогнали кровь по всему телу, да и женское бедро, касающееся в работе его бедра, заметно способствовало разогреванию.

— Поворачиваемся на спину, — скомандовала Ксения. — Займемся грудью. Позвольте, товарищ, вы слишком прямолинейно поняли слова беззащитной девушки…

Возмущение действиями озябшего товарища, потерявшего над собой контроль, а также стыд и совесть, нельзя было назвать слишком бурным, как и сопротивление, закончившееся, еще и не начавшись. Бурным было продолжение.

Петр был не в том состоянии, чтобы терять время на ласки. Женское тело, без стеснения и жеманства открывшееся ему, этого и не требовало. Обоюдный голод бросил их друг к другу. Он стянул и отшвырнул в сторону тяжелый махровый халат. Туда же улетело и полотенце. Обнаженные тела соприкоснулись и на секунду замерли в сладостном ожидании. Петр осторожно, но властно вошел в подавшуюся навстречу ему плоть и ощутил, что женщина его желает. Краткий, вырвавшийся из губ Ксении стон и пробежавшая по телу чувственная волна подтвердили это.

Первый порыв урагана пролетел без ощущения времени, на одном дыхании, поднимаясь все выше и выше. Достигнув критической точки, где, казалось, уже нечем дышать, не удержавшись, они бросились вниз, в бездну, одновременно взорвав вспышкой сверхновой звезды свое сознание.

Упав ничком на подушку, Петр короткое время не ощущал тела. Рядом так же недвижно лежала Ксения. Она первой пришла в себя и, придвинувшись вплотную, коснулась пальцами его плеча. Петр повернул голову к женщине, и их губы встретились. Руки ожили и стали смелее. Он почувствовал, что жизненные силы потихоньку возвращаются к нему. Оторвавшись от его губ, Ксения приподнялась на локтях, окутав голову Петра упавшей копной каштановых волос. Петр перевернулся на спину и потянулся ртом к ее груди. Она опередила порыв и, чуть подавшись назад, дотянулась губами до его соска. Потом нежно коснулась второго, щекоча волосами, не спеша перевела ласку на живот… Ленивое блаженство охватило Петра, и он отдался умелым женским рукам и губам.

Глава 4

Бунт на корабле

Иллюминатор демонстрировал кусочек затянутого тучами неба, неприветливо сереющего над кронами деревьев. Ночь ушла, нагнав хмарь. По прикидкам Петра, время подбиралось к шести. Сон не приходил, хотя он уже сутки не смыкал глаз. Рядом, разметав волосы по подушке, посапывала Ксения. Петр ощущал в теле тянущую истому усталости, почти опустошенности. Несмотря на подобное состояние, его переполняло чувство глубокого удовлетворения, чисто мужского, по типу «знай наших». Можно было констатировать, что нынче он не ударил в грязь лицом.

Петр потянулся, разминая затекшую руку, и нечаянно задел Ксению.

— Что… нет… я уже не могу… — пробормотала со сна «чужестранка» и попыталась отмахнуться. Ресницы дернулись, глаза открылись и скоро сделались осмысленными. — Ты что не спишь?

— Да так, что-то не хочется, — негромко ответил Петр. — Мысли дурные бродят…

— Придет день, и будешь думать, а сейчас отдыхай, — лениво посоветовала Ксения и опять прикрыла глаза. — И вообще, о чем тебе беспокоиться? Все будет хорошо.

Последнее заявление несколько напрягло Петра. Ему дают понять, что нечего волноваться и за него все решат? Или уже решили? В нем стало нарастать раздражение.

— А почему не беспокоиться? К примеру, сегодня я встречаюсь с твоим отцом, — как бы между прочим сообщил Петр.

— Я знаю, — все так же сонно пробормотала Ксения. — Просто подпишешь контракт…

— Контракт? О чем? — насторожился Петр. Его ставили в известность, и не более.

— Ну, что ты будешь работать на папу, — сладко зевнув, сообщила женщина. — Спи…

— И в чем заключается эта работа на папу? — Петр уже с трудом сдерживал себя.

— Ну что ты ко мне пристал? Я очень устала! — капризно, не открывая глаз, протянула Ксения. — Там все расписано. Все условия, обязанности сторон…

Раздражение переполнило Петра. Его даже не спрашивают, хочет ли он работать на господина Слуцкого. Видимо, все заранее распланировано, его будущее расписано так, как этого хотят отставной генерал и его дочь.

— Сегодняшняя ночь также входит в условия контракта? В мои служебные обязанности… — деловито уточнил Петр.

Ксения не открывала глаз и по-прежнему не шевелилась, но он почувствовал, как женщина напряглась. Неожиданно ее локоть взлетел и вполне профессионально пошел точно в его грудь. Несмотря на расслабленность, Петр успел-таки среагировать и перекатом уйти с линии удара. Он мигом скатился с кровати и вскочил на ноги.

Ксения к этому времени уже стояла коленями на покрывале. Ее руки находились в положении боевой стойки карате-до. И этот качественно проведенный удар, и автоматическая постановка рук стали для Петра сюрпризом. Кстати, еще ночью ему показалось, что у «чужестранки» достаточно натренированное тело. Оно, пожалуй, более подходило постоянно работающей спортсменке, но никак не изнеженной роскошью светской даме. При свете это стало еще более заметным. Похоже, интерес к единоборствам для Ксении не был платоническим.

— Повтори, что ты сказал?! — зло выпалила женщина.

— Я спросил, являются ли такие ночи, как сегодняшняя, условием моего будущего контракта? — спокойно произнес Петр. — И еще интересно, как относился к выполнению служебных обязанностей Роткевич. Его тоже купали в этой бухточке?

— Сволочь! Сука! — сипло выдавила из себя женщина. В ее глазах сверкала нешуточная ярость. — Строишь из себя крутого? Суперчемпион сраный. Обязанности хочешь узнать? Что скажут, то и будешь делать. Прикажут, последнюю шлюху с Казанского вокзала трахнешь. У козла трипперного отсосешь. А теперь пошел вон!

— Есть, мон дженераль! — весело отсалютовал Петр. Все абсолютно логично и естественно встало на свои места. Роли господ и быдла определились окончательно. — А вы, сударыня, великолепно смотритесь нагой и в боевой стойке. Я ошибся. Вы вовсе не Афродита, а воительница Афина — без лат и копья, но по-прежнему — покровительница справедливой войны. Вот только с лексиконом…

— Пошел вон, скотина! — зло прошипела Ксения. — Убирайся!

— Уже, госпожа! Как скажете, мэм! — поклонился Петр и бочком начал выбираться из-за кровати. У выхода он подхватил смокинг, висящий на крючке, и подвел итог: — Ночь прошла сказочно! А вот утро явно подкачало…

Петр ловко поймал фужер, летящий в его голову, и выскользнул из спального отсека. В столовой он на ходу раскрыл шкафчик с посудой. Вчера он в нем разглядел одну полезную вещицу. Воткнув между тарелками фужер, Петр забрал из стопки с нижней полки пластиковую скатерть.

На палубе он сорвал с лееров еще влажную одежду. Вместе со смокингом скатал все в узел и упаковал в скатерку, перетянув пакет брючным ремнем. Исключение сделал лишь для трусов, которые натянул на себя. Бросив последний взгляд на яхту, Петр сошел по лесенке и аккуратно погрузился в воду. Держа одной рукой над головой узел, он поплыл к выходу из бухточки. Открывшаяся перед ним река не была широкой. Всего каких-нибудь триста метров отделяли беглеца — или отверженного любовника — от противоположного берега.

Успешно преодолев водную преграду, Петр на короткое время остановился, чтобы сориентироваться на местности. Надо было восстановить по памяти маршрут ночного движения по суше и воде и выбрать азимут движения.

«Ауди» свернул налево к яхт-клубу, не доехав примерно километра до пансионата. Дорога особенно не петляла. Они двигались недолго и не быстро, на что можно набросить пару километров. Итого выходило, что от пансионата до яхт-клуба примерно три версты. Яхта плыла с черепашьей скоростью не более пятнадцати минут курсом примерно под 90°. Выходит равнобедренный треугольник, у которого «штаны на все стороны равны».

Несложное решение Пифагоровой задачи выдало, что гипотенуза до пансионата равна примерно четырем с половиной — пяти километрам с азимутом вон на ту березку и далее строго по прямой. Определившись, Петр выломал посошок, аки странник, воткнул его в узел и, водрузив ношу на плечо, потрусил в лес.

Времени для размышлений было достаточно. Ситуация складывалась непростая. Десятимесячная дорога от подземного убежища старика чеченца, где он пришел в себя, до столицы торилась совсем непросто. Его бросало в пространстве и событиях, случалось хорошее, не миновали и неприятности. Вот только врагов себе он не наживал. А в последние сутки получил сразу двоих, причем совсем не простых. Вряд ли Роткевич и Ксения Слуцкая из тех, кто прощает обиды.

С Сашей Роткевичем по-другому и не вышло бы. Вопрос стоял конкретный: или Петр, или Санни-Сапсан должен был выиграть бой. Все честно произошло, а что Роткевич Петра во враги записал, так это все от особой паскудности характера отставного десантника-легионера.

А вот с «чужестранкой» скандал вышел на эмоциях. И нужно ему это было? Нужно, решил Петр. Она, может, и барынька, но не для него, да и он сам на мальчика для постели точно не подписывался. Утрется, светская львица. Кстати, о постели воспоминания остались не самые плохие, а как раз наоборот. С папой В.В. Слуцким, конечно, могут выйти непонятки, но тот совсем не производит впечатления родителя, который ради ущемленного самолюбия великовозрастного чада нанесет ущерб своим деловым интересам.

И по поводу дела, ради которого Слуцкий сегодня пригласил Петра, надо будет хорошенько поразмыслить. Что за дело: стоящее, не криминал, случаем? Или тоже мальчик понадобился, только не для постели, а для битья? А то можно и послать отставного генерала с его контрактом вслед за дочуркой. Во всяком случае, Петр от этого ничего не терял. Интересную поговорку он недавно услышал про латыша, у которого хрен да душа. Это как раз про него. И бежать в панике от двух объявившихся врагов Петр не собирается. По крайней мере, в ближайшие полсуток. Сначала нужно хоть немного поспать, привести себя в порядок, а затем посетить офис генерала Слуцкого и узнать, чего он хочет. Вот тогда и принимать решение. Не мешало бы еще и чек призовой обналичить. А то кто знает, как карта ляжет, может, и вправду придется подаваться в бега.

Расчеты маршрута оказались верными. Через сорок минут кросса по пересеченной местности Петр вышел на пансионат, забрав в сторону не более четырехсот метров. Для ориентирования по ночным воспоминаниям на полузнакомой местности это было совсем не плохо.

Бревенчатый коттедж, в котором они жили с Леоном, был заперт и пуст. Видимо, Элла Платова недаром была признана лучшей московской женщиной-предпринимателем года. Коготки бизнес-леди оказались достаточно острыми, чтобы удержать настоящего полковника в образе бывшего капитана Иностранного легиона. Правда, был еще вариант, что Леону не очень-то и хотелось из них вырываться…

Петр забежал в вестибюль пансионата и взял у дежурного охранника ключи от домика. Его внешний вид не вызвал у заспанного парня ни малейших эмоций. Видимо, здесь и не такое видывали. Часы на стене показывали без нескольких минут семь. Ну что же, худо-бедно, а пару-тройку часов на сон Петр выкраивал.

В двенадцать десять он вошел в приемную президента Фонда ветеранов правоохранительных органов отставного генерал-лейтенанта Слуцкого. Любопытно, сколько таких фондов по Москве заседает? Особо не интересуясь, а только нечасто просматривая телепередачи, Петр мог назвать с десяток ветеранских организаций. На слуху были фонды афганские и чеченские всех мастей и видов, а уж всевозможных «щитов и мечей» — как грязи. И все на что-то жили, и, наверное, совсем неплохо.

Офис располагался в старинном особняке в тихом переулке в районе Пречистенки. Петра встретили в вестибюле вежливые секьюрити. Его визит был запланирован. Идентифицировав по компьютеру личность посетителя, охранники провели гостя через подкову металлоискателя и сопроводили на второй этаж.

В приемной Петра встретила секретарь, молодящаяся дама явно постпенсионного возраста, крашеная блондинка с «халой» на голове и официально-приветливой улыбкой на лице. По ее первым словам и жестам как-то само собой пришла уверенность, что женщина всю трудовую жизнь провела в высоких приемных. Видимо, Вилен Владимирович предпочитал держать в секретарях не длинноногую модель, а проверенный в номенклатурных боях кадр.

Секретарь пригласила Петра присесть, уточнив, что господину Романову назначено на двенадцать тридцать, хотя возможна задержка, так как перед ним президент фонда В.В. Слуцкий примет еще одного посетителя. Этот гражданин ждал своей очереди на огромном диване, и им был не кто иной, как Леон.

Присаживаясь рядом на кожаные подушки, Петр ненароком, но внимательно окинул его взглядом. Никаких видимых изменений типа помятостей и мешков под глазами прошедшая ночь в фас и профиль бывшего капитана Легиона не внесла. Так что намеки «чужестранки» на то, что ряды «драконов» от общения с Эллой Платовой могут поредеть, оказались беспочвенными. Данный факт наполнил сердце Петра гордостью. «Драконы» так просто не сдаются.

Петр и Леон вежливо поклонились друг другу.

— Нас обоих вроде бы приглашали на двенадцать тридцать, а тебя запускают раньше. С чего бы это? — спросил Петр.

— А шут его знает? — пожал плечами Леон. — Я за пять минут до тебя здесь появился. Секретарь сказала, что Вилен Владимирович уточнил, чтобы нас запускали к нему раздельно.

— Бурлаков уже там? — кивнул Петр на огромные резные двери кабинета президента фонда.

— А где же ему быть? — усмехнулся Леон. — На встречи с такими людьми, как Слуцкий, не опаздывают.

— Как ночь прошла? — скромно поинтересовался Петр.

— Достойно, — однозначно, но емко ответил Леон.

— Когда успел обмундироваться? — Петр скосил глаза на явно новые костюм, рубашку и туфли, в которые тот одет. В скромном гардеробе Леона ранее таковых не наблюдалось.

— Заехали по дороге в бутик, купили. Не в смокинге же сюда являться, — поправив галстук, доложил Леон. — И премию надо как-то тратить.

Множественное число в словах «заехали», «купили», без сомнения, предполагало, что бывший капитан не один занимался покупками. С кем — можно было догадаться с достаточно высокой степенью вероятности. А конверт с премиальным чеком Леону так же, как и Петру, вручили вчера на приеме в их честь.

— А ты, смотрю, сюда прямиком из пансионата прибыл? — в свою очередь спросил Леон.

В этом можно было не сомневаться. Костюм и тем паче галстук в повседневной носке у Петра отсутствовали, как и в праздничной, в связи с полным отсутствием таковых предметов гардероба. Поэтому он был одет неприхотливо: брюки, тонкая светлая рубашка и летние туфли. Что имеем, то и носим, по бутикам не шляемся. Правда, вопрос Леона как бы имел некую подоплеку, которую Петр постарался не заметить.

— С Коляном и Винтом приехал. Их Бурлаков вызвал. Они его на улице ждут, — сообщил Петр. — Кстати, подскажешь, где можно чек в живые деньги превратить.

— Здесь неподалеку банк, в двух кварталах, — кивнул на окно Леон. — Только я не обналичивал, а открыл счет и кредитную карточку завел. Удобно, и по Москве они в ходу без проблем.

Не являлось сомнений, кто выдал Леону направления на банк, бутик, а также подсказал, что с карточкой в Москве удобнее. Петр и Леон замолчали, повернув головы к открывающейся двери в кабинет Слуцкого. Из нее показался Пал Иванович Бурлаков собственной персоной. И эта персона была явно не в духе.

Бурнаш вытащил из кармана платок, шумно вздохнул и стал старательно вытирать со лба обильно выступивший пот. Кондиционированный прохладный воздух офиса потоотделению точно не способствовал. Нетрудно было сделать вывод, что тяжкие вздохи и протирание донельзя запотевшего фаса Павлом Ивановичем — последствия нелегкого разговора, произошедшего между ним и Слуцким.

Бурлаков, словно не узнавая, пробежал взглядом по лицам Петра и Леона. Было видно, что в его голове идет усиленная работа. Правда, он скоро опомнился.

— Иди, Леон, ты следующий, — хмуро сказал Павел Иванович, кивнув на дверь кабинета, из которой только что вышел.

— Господин Гончаров, — одновременно прощебетала секретарь, — господин Слуцкий ждет вас.

Петр впервые услышал фамилию Леона. Раньше в ней надобности не было. Все вокруг и Петр звали его просто по имени. Бывший капитан поднялся с дивана, вскинул подбородок, словно услышал команду «равнение на знамя», и, разминувшись с Бурлаковым, скрылся в кабинете.

Бурнаш с размаху плюхнулся на возмущенно заскрипевший под ним диван и тяжело перевел дух.

— Что случилось, Пал Иванович? — заботливо поинтересовался Петр. — На вас прямо лица нет.

— Фильм «Челюсти» про акул видел? — покосившись на дверь к Слуцкому, негромко спросил Бурлаков. — Так вот это как раз о том, что сейчас там было. В общем, расстаемся мы с тобой, Петруша. Решили так…

— И меня никто спрашивать не собирается, хочу я этого или нет, — угрюмо констатировал Петр, чувствуя, как начинает закипать. История с дочкой повторялась с папой.

— Не кипятись, еще спросят, — остановил его Бурнаш. — Так спросят, что не откажешься.

— Это мы еще посмотрим, — пообещал Петр.

— И смотреть нечего, — отмахнулся Бурлаков и очередной раз громко вздохнул. — Согласишься…

Глава 5

Согласие как продукт шантажа

Леон пребывал в кабинете у Слуцкого недолго. По крайней мере, так показалось Петру. Он вышел, сохраняя, как обычно, спокойное и строгое выражение лица. Однако Петру показалось, будто черты его лица проявились резче и рельефнее. Леон молча кивнул Петру, давая понять, что подошла его очередь беседы со Слуцким.

— Господин Романов, вас ждут, — приветливо качнула «халой» секретарь.

Петр перешагнул через порог и затворил за собой дверь.

— Проходите, чемпион, — раздался ему навстречу приветливый бархатный баритон. — Рад вас видеть в полном здравии.

Петр зашагал по ковровой дорожке к вставшему из-за огромного стола Слуцкому. Похоже, не только секретарь явилась в этот офис из номенклатурного прошлого. Площадь едва не в половину футбольного поля, дубовые панели, тяжелые шторы на окнах очень напоминали интерьеры кабинетов высоких чиновников годов эдак пятидесятых, времени позднего диктата — раннего волюнтаризма. Еще в Сибири, в гостинице, на очередном этапе турнира, Петр наблюдал похожую обстановку в старом фильме о секретаре обкома.

Но не это его поразило. На стене слева была развешана внушительная коллекция холодного оружия всех времен и народов. Казацкая шашка соседствовала с малайским крисом, тяжелый артиллерийский палаш времен наполеоновских войск висел рядом со шпагой с богатой литой гардой, явно пришедшей века из семнадцатого. Дайсе — «большой и малый», пара клинков — катана и вакидзаси простотой ножен и оплеткой рукоятей не вызывали сомнения, что их носил несколько столетий назад реальный самурай. Стилеты нескольких видов и размеров, двуручный рыцарский меч покоились под турецким ятаганом и драгунской саблей с гвардейским темляком. А вот и кортики: морской с ручкой из слоновой кости, без сомнения, времен Порт-Артура, и эсэсовский с литыми дубовыми листьями на гарде. Правда, пара предметов коллекции Слуцкого вызвали сомнение у Петра в их раритетной подлинности: деревянный меч ацтеков с осколками обсидиана по лезвию и фригийский меч — короткий и широкий, какие были в ходу во времена Спартака. Такие вещи могли храниться в Эрмитаже и Лувре, но уж никак не у президента какого-то фонда ветеранов. Хотя как знать…

Все эти названия холодного оружия и вообще знание самого предмета, как обычно, автоматически всплыли в сознании Петра.

— Вижу, понравилось, — пожимая руку, добродушно сказал Слуцкий. — Эта коллекция — моя гордость и любовь. Никто в Москве подобной не собрал. Сейчас все больше новоделы в ходу. Изготовлены, конечно, классно, но не ощущаешь в них души, не чувствуешь жизни.

— И крови на них нет, — неожиданно вырвалось у Петра. — Скучно…

— Наверное, вы правы, — задумчиво произнес Слуцкий. — Кровь и жизнь, как правило, неразрывные понятия — и в медицине, и в политике, и в бизнесе. Но давайте оставим этот разговор, пока нас окончательно в философские дебри не утянуло. Область для дискуссии обширная, можно долго и горячо полемизировать на данную тему, а у нас времени совсем мало. Может быть, когда и выберем свободный вечерок у камина, тогда и побеседуем, поспорим… Присаживайтесь, Петр.

Действительно, тема была занимательная. И совсем неожиданное определение пришло в голову Петра, что он сам сегодня не более чем новодел — великолепно выполненный клинок без прошлой жизни, без истории, без слез, без любви и крови. Игрушка в чужих руках…

— Не будем ходить вокруг да около, давайте сразу перейдем к делу, — усевшись в кресло, заявил Слуцкий. — Могу сказать откровенно, я заинтересован в вас и хочу, чтобы вы на меня работали.

— И в чем будет состоять эта работа? — поинтересовался Петр.

— Примерно в том же самом, чем вы занимались до этого, только на более высоком, я бы сказал — высшем уровне. Это касается не только самой работы, но, естественно, и ее оплаты, — многозначительно поднял брови Слуцкий.

— Речь идет о боях без правил? — спросил Петр.

— Конечно, — кивнул Слуцкий. — О чем еще можно говорить? Я привык использовать людей там, где они имеют возможность максимально проявить себя. Вы, Петр, выдающийся боец, и предложить вам должность охранника или… — генерал кивнул на дверь, — моего секретаря было бы неразумным.

— Я так понимаю, Вилен Владимирович, вы хотите, чтобы я участвовал в профессиональных боях, в «элите», — холодно конкретизировал Петр.

— Если вы имеете в виду так называемые элитные бои, то глубоко ошибаетесь, — поморщился Слуцкий. — Этот жестокий и кровавый балаган не для вас. Вы слишком ценный специалист, чтобы вас вовлекать в подобные игрища. Конечно, компьютером гвозди заколачивать можно, однако несколько неразумно. Есть еще один важный нюанс: на вас в «элите», как вы окрестили эти схватки, не заработаешь.

— Это почему? — оскорбился суперчемпион. — Мой уровень настолько низкий…

— Чересчур высокий! — перебил его Слуцкий. — Результат боя с вашим участием слишком предсказуем, как и ставки на непобедимого Великого Дракона. Хозяевам тотализатора, которые одновременно являются и организаторами элитных боев, это невыгодно. «Элита» не про вас, уважаемый Петр.

— Тогда чем я должен буду заниматься? — совсем потерялся в догадках Петр. Он почему-то не сомневался, что отставной генерал предложит ему именно участие в элитных боях.

— Подготовкой сборной команды для участия в международном профессиональном турнире боев без правил «Бриллиантовый лев», — невозмутимо сообщил Слуцкий. — Под эгидой и при спонсорской помощи Фонда ветеранов правоохранительных органов.

— «Бриллиантовый лев»… международный турнир… То есть вы, Вилен Владимирович, предлагаете мне стать тренером? — искренне изумился Петр. — Но я же…

— Более подходит футбольный термин: играющий тренер, — уточнил Слуцкий. — Вы не только будете готовить команду к турниру, но и сами участвовать в боях.

Петр был откровенно растерян. Еще десять минут назад его не покидала уверенность, что он получит от отставного генерала предложение драться в «элите» и отвергнет его. Трудно это объяснить, но ссора с Ксенией не явилась случайной. Ее можно было избежать. Избалованная девочка поиграла в стандартную женскую игру, расцвеченную светским раутом, яхтой и ночным купанием. Как приз получила мужчину, поддавшегося ее чарам, а также — удовольствие, к чему и стремилась. Ну, немного покапризничала, показала, что она не просто и вообще… Да и про тот злосчастный контракт ничего особенного Ксения не сказала.

И Петр знал, на что идет, и это ночное приключение было его выбором. Просто в нем проявилось некое подсознательное сопротивление крутому повороту в течении жизни, которое очередной раз готовила ему судьба.

Вполне естественно Петра принесло к берегу, на котором он встретился с отставным генералом и его дочкой. И они если и отличались от других людей, с кем сводил его случай в этой жизни, то, вероятно, не в худшую сторону. Они просто были другие. Однако его сущность отчего-то противилась тому, что являлось достаточно логичным развитием событий.

Хотя предложение Слуцкого было интересным и даже лестным, Петр все же решил осторожно посопротивляться.

— А если я не приму ваше предложение? — спросил Петр, исподлобья взглянув на Слуцкого.

— Я думаю, что примете, — усмехнулся Вилен Владимирович. — Не считаете же вы себя неразумным человеком, который не стремится к лучшему.

— И это лучшее — вы, — с долей сарказма констатировал Петр.

— В настоящий момент именно так и есть, — стер усмешку с лица Слуцкий. — Вы хотите вернуться к прежним занятиям? В команду бывшего бандита Бурлакова? В турнирную таблицу и бои без правил в российской беспробудной глубинке? В нищее и бесправное существование бойца из провинциальной братковской конюшни? — Отставной генерал выдержал паузу и отчеканил: — Я вам этого не позволю, любезный Петр Алексеевич.

Несмотря на то, что Слуцкий назвал его по имени-отчеству, присовокупив к ним ласковый эпитет, последняя фраза была явным ультиматумом. В отличие от ссоры на яхте с Ксенией, раздражение от беседы с ее отцом в Петре не нарастало. Он был совершенно спокоен, даже апатичен, и не реагировал на откровенно властные нотки в голосе Вилена Владимировича.

Петр уже принял решение, однако хотел выслушать все доводы потенциального работодателя. Пока что они были больше похожи на уговоры. У Петра сложилось впечатление, что в беседах с Бурлаковым и Леоном господин Слуцкий был более краток и решителен. За десять минут беседы «акула» лишь последней фразой продемонстрировала свои челюсти. Хотелось большей открытости, а также козырей из рукава, которых, как подозревал Петр, у Слуцкого было в достатке.

— И как же вы это сделаете? — простодушно открыл глаза Петр. — В смысле — не позволите…

— Приведу еще пару доводов, взывающих к вашему разуму, — покривил уголки рта Слуцкий.

— А если официально признанный амнезийным разум не примет и этих доводов…

— Тогда мы сделаем перерыв в беседе, — разочарованно покачал головой Слуцкий. — Вас увезут отсюда в наручниках в отделение для выяснения личности…

— Но Петр Алексеевич Романов…

— Насквозь фальшивая фигура, — доверительно сообщил Петру Вилен Владимирович. — Документы — липа, сам — более чем подозрительная личность, прибывшая из Чечни и симулирующая потерю памяти. Как минимум полгода в СИЗО обеспечены для выяснения всех обстоятельств. В лучшем случае — возврат в психушку с туманной перспективой выйти из нее; в худшем — прицеп из «висяков», которые налепят на никому не нужного подозреваемого в терроризме, убийствах, изнасилованиях, грабежах и так далее — смотри по оглавлению в Уголовном кодексе раздел «Особо тяжкие преступления». И вам это нужно?

— Нет, такого не надо, — энергично покачал головой Петр. Доводы припахивали шантажом, однако таили реальную угрозу. — Десятиугольник тоже не сахар, но в нем не так хлопотно и безрадостно, как вы обрисовали, Вилен Владимирович.

— Как я понимаю, мы приходим к консенсусу и предварительное согласие от вас получено, — улыбнулся Слуцкий.

— У меня есть выбор? — с грустной иронией вопросил Петр.

Выбора действительно не было. Не являлось и тени сомнений, что Слуцкий с его биографией и связями без особого труда устроит ему качественное промывание мозгов в соответствующих заведениях, оборудованных нарами и решетками.

— Нет никакого выбора, — подтвердил отставной генерал. — Есть замечательная возможность обсуждения условий контракта, в котором мы обговорим права и обязанности сторон.

— Можно чуть поподробнее, Вилен Владимирович? — попросил Петр. — В целом я согласен, но есть вопросы…

— Готов ответить по существу, — кивнул Слуцкий.

— Что это за турнир «Бриллиантовый лев» и каковы сроки его проведения? Количественный состав команды и кандидаты в нее? На какой срок будет заключен со мной контракт и его условия? Кто еще…

— На этом пока и остановимся, — оборвал его Слуцкий. — У меня не так много времени, чтобы вдаваться в подробности. Отвечу тезисно. Всю информацию о «Бриллиантовом льве» получите у секретаря. Турнир будет проводиться в ноябре в Германии. На него выставляется от страны-участника сборная команда из четырех человек — трех мужчин и одной женщины.

— Кто именно планируется? Пройдет отбор или кандидаты уже определены? — поинтересовался Петр. — Тренерский состав, не играющий, будет работать с командой?

— Участники определены, и со всеми вы знакомы. Помимо вас, в сборную войдут ваши недавние соперники по финалам Александр Роткевич, Азамат Гаджиев, а также моя дочь Ксения Слуцкая, — доложил генерал. — Исполнять обязанности главного тренера дал согласие Леонид Гончаров — вам его представлять не надо.

«Замечательная компания, — радостно отметил про себя Петр, добавив пару крепких междометий. — Из троих — два свеженажитых врага. Что еще можно пожелать для тихого счастья? То-то у Леона была каменная физиономия. Интересно, на чем его подловил Слуцкий? И кто бы мог подумать, что девочка Ксения еще и боец международного класса…»

— Роткевич в тренировочном процессе участвовать не будет, — сообщил Вилен Владимирович, чем очень порадовал Петра. — Ваша главная задача: обучить работе с мечом и шестом Азамата Гаджиева и Ксению. Задача сложная, особенно в отношении горца. Парень совершенно не владеет оружием. Ксения имеет подобные навыки, но для «Бриллиантового льва», думаю, этого будет недостаточно.

— Видите ли, Вилен Владимирович, — несколько смущенно начал Петр, — с Ксенией получилось как бы не совсем…

— Девочка заработала увесистую плюху, — неожиданно весело хохотнул Слуцкий и тут же посерьезнел. — Я в курсе, правда, без подробностей. Она мне звонила, была в гневе и требовала немедленно покарать нахала, оскорбившего ее. Не обращайте внимания. Этот эпизод не имеет никакого значения и забыт. По крайней мере — Ксенией. Есть дело, которое надо сделать, и плевать на все, что ему мешает. Надеюсь, вас не терзают муки совести? Вот и славно! С этой минуты вы для Ксении строгий учитель, она — прилежная ученица.

— Понял, — удовлетворенно кивнул Петр.

С папой проблема решилась просто. И дочка папу, похоже, слушалась. Оставалось только взглянуть в глаза «чужестранке» при встрече.

— И еще. Хотелось бы уточнить основные пункты контракта, который вы хотите заключить со мной, — вопросительно глянул на генерала Петр.

Слуцкий глянул на наручные часы и удрученно качнул головой.

— Меня ждут в Думе, и опаздывать резона нет. Еще три минуты я вам уделю, на большее не рассчитывайте. — Слуцкий поднял глаза на Петра и продолжил: — Контракт мы с вами заключим на год. В принципе это стандартный договор, и главное, что интересует нас с вами, Петр, останется за его рамками, в приложении. Ваша заработная плата составит тысячу пятьсот долларов в месяц плюс премиальные за напряженность работы и результаты. Я думаю, это достойное вознаграждение такому специалисту, как вы. Помимо денежного содержания — полный социальный пакет, питание, проживание, командировочные. Жить можете на тренировочной базе, где сейчас находитесь, или, по желанию, вам снимут квартиру в Москве. Я уже не говорю об обеспечении транспортом и связью. Мобильный телефон и машина будут в вашем распоряжении. Итоги турнира мы будем обсуждать отдельно, как и вознаграждение по его результатам. Еще вопросы ко мне будут?

— Пока нет. Думаю, в процессе ознакомления с документами появятся, — пожал плечами Петр. Ему надо было переварить то, что он услышал.

— Тогда и обсудим, — отрезал Слуцкий, вставая из кресла. — Материалы по «Бриллиантовому льву» и контракт возьмите у секретаря. Завтра в десять утра мы с вами встречаемся здесь и оформляем отношения официально. Сегодня для вас день отдыха.

Аудиенция была окончена. Петр, прощаясь, кивнул и вышел из кабинета. Он слышал, как за его спиной Слуцкий отдавал по селектору указания секретарю.

— Господин Романов, пожалуйста, это вам, — вручила ему пластиковую папку женщина, едва Петр вышел в приемную. — Господин Гончаров, а это просили передать вам.

Леон получил похожую папку. Бурнаша в приемной уже не было. Из кабинета вышел Слуцкий и на ходу бросил:

— Я в Думе, затем в правительстве. Буду к семнадцати часам.

Петр переглянулся с Леоном. В вышеуказанных учреждениях их точно не ждали, и сегодня, как объявил будущий шеф, день отдыха. Сердечно раскланявшись с секретарем, Петр с Леоном покинули гостеприимный офис Фонда ветеранов органов правопорядка. На улице их ждали Бурлаков и Колян с Винтом.

— Ну че, мужики, разошлись наши пути-дорожки, — грустно сказал Бурнаш. — Жалко расставаться, да некуда деваться. Прорезали мы по боям не хило. Но птицам вольным полет дальний, а мне опять в свое болото нырять. Таких, как вы, уже не найти. Остался я с одними «дракончиками». Но ничего, может, еще нарою толковых бойцов, побьемся. Да, как я и обещал, ваша доля…

Бурлаков вручил Петру и Леону по конверту, перетянутому резинкой. Судя по объему, там лежали отнюдь не банковские чеки.

— Вы сейчас куда лыжи вострите? — Бурнаш почти просительно посмотрел на бывших подопечных.

— У меня особых дел нет, — пожал плечами Леон. — Может, только к вечеру будут искать.

Это заявление наводило на определенные мысли, которые Петр озвучивать не стал ввиду их деликатного свойства.

— Я тоже свободен, — бодро сказал он. — Почти. В банк бы заехать, с чеком решить.

— Банк не проблема. Тогда, мужики, может, отметим прощание, — повеселел Бурнаш. — Как-никак из одного котелка баланду хлебали. А потом я вас в пансионат завезу, мне все равно Костика со Стасом забирать надо. Все капитально будет, не сомневайтесь.

По поводу баланды, конечно, Бурлаков загнул, но капитально у него получилось. Леон с Петром пили в меру, в плепорцию, как говаривал царственный тезка, прорубивший окно в Европу. А вот с горя ли, с радости, под осетринку и балычок душевно поминая триумфально проведенный турнир, Павел Иванович накушался от души, в смысле — нарезался. До машины человека-гору пришлось тащить на руках. Только у подъезда его подхватили смиренно ожидавшие начальника Колян и Винт.

По дороге в пансионат Бурнаш малость протрезвел, но сильно посуровел. Он вдруг припомнил утреннюю беседу и пообещал ментам московским, которые дело на него шили и кичей пугали, башни поотшибать, на ножи поставить, в сортире лагерном утопить, ну и так далее, по списку. Последнее, чем грозил Бурлаков, так это тем, что желал сыграть у ментовского могильного холмика марш Мендельсона. Каким боком прилепилась к угрозам свадебная мелодия, узнать не пришлось, так как Павел Иванович после Мендельсона длинно и чувственно матернулся и заснул крепким и здоровым сном.

В речи Бурнаша конкретных фактов не приводилось, лишь намеки витали, однако можно было догадаться, что крепко достал его Слуцкий. По всему выходило, что хотел Павел Иванович хорошо подзаработать на Петре и Леоне, да не с тем связался. Видимо, была у отставного генерала хорошая подборка компромата на Бурлакова — до красноты лица и холодного пота. По всему, без труда сломал Вилен Владимирович крутого провинциального авторитета.

А вот с Леоном непонятно выходило. Шантажировать бывшего капитана Слуцкому было как будто нечем, по крайней мере, так казалось Петру. Оставалось думать, что Леона прельстила перспектива работать с классными бойцами, ну и заработная плата со столичной пропиской. Лишь позже Петр узнал, что Слуцкий и на него отыскал компромат, а точнее — слепил.

Будто бы гражданство российское Леон получил незаконно и мог за это быть выдворен из страны. Угроза не то чтобы очень страшная — последствия противные. От французского подданства Леон в свое время отказался, принимая российское, а по рождению бельгийского лишился еще при поступлении в Иностранный легион. Так что запросто мог остаться господин Гончаров бомжем международного класса и поскитаться по пересыльным лагерям Старого Света.

В общем, козырьки из рукава у Слуцкого на каждого нашлись, все масти были крыты. А точнее — папки с компроматом. Видно, неплохо работала служба безопасности фонда. Прокачали всех профессионально. Вероятно, и Азамат в команду не просто так попал. Можно было только догадываться, как и чем прижал Османа отставной генерал, что «курду» пришлось расстаться с горцем. А уж как тот трясся над парнем…

Глава 6

Все флаги в гости к герру Бауму

Эрнсту Бауму, устроителю турнира «Бриллиантовый лев», по самым скромным подсчетам, было далеко за восемьдесят. Правда, на фотографии он выглядел гораздо моложе. Баум был сыном фабриканта из Нижней Саксонии. Его отец, начав с крохотной бойни на окраине Бремена, к тридцатым годам прошлого века имел уже целую сеть мясоперерабатывающих заводов по всему северу Германии. Продукты, наряду со сталью и порохом, были тогда стратегическим и, следовательно, высокооплачиваемым товаром. Поставки консервированного мяса для нужд вермахта принесли Бауму-старшему огромный капитал.

Сын Эрнст не сразу продолжил дело отца. В сороковом году он закончил летное училище и затем храбро воевал в составе 3-го истребительного полка «Кондор» в Северной Африке, Италии и Франции. Летом сорок четвертого года двадцатичетырехлетний майор люфтваффе, кавалер Железного креста, лично врученного ему фюрером, Баум был подбит в воздушном бою над Ла-Маншем. Дотянув до побережья в районе Шербура, раненный, он чудом посадил свой изрешеченный пулями «Мессершмитт» на крохотный пятачок среди скал и потерял сознание. Очнулся Баум уже в госпитале в Гавре. Два огнестрельных ранения, переломы обеих ног и тяжелейшая травма позвоночника надолго приковали его к постели. На этом военная карьера летчика закончилась, как вскоре и Вторая мировая война.

След Баума в послевоенной Европе пропадает и отыскивается уже в сорок девятом году в Аргентине. Концерн «Баум&Баум», специализирующийся на промышленном разведении скота и его переработке, занимает ведущие позиции в экономике этой латиноамериканской страны. Похоже, папаша Баум вовремя среагировал на грядущие изменения и успел вывести активы из агонизирующей Германии. И сам от греха подальше убрался на другой конец земного шара.

Правда, след пока так и остается следом, как и разговоры в деловых и политических кругах Аргентины, что со здоровьем у Баума-младшего, мягко говоря, дела обстоят не очень хорошо. Последствием травмы позвоночника в аварии под Шербуром явилось то, что Эрнст практически прикован к инвалидной коляске и врачи небезосновательно опасаются наступления полного паралича.

На несколько лет о Бауме-младшем забывают, однако напрасно. В пятьдесят четвертом он появляется в высшем аргентинском обществе здоровым и вполне довольным жизнью. Ходят слухи, что, потеряв веру в современную медицину, Эрнст настоял на том, чтобы его отправили в Тибет, где в затерянном высоко в горах буддийском монастыре его в прямом смысле поставили на ноги.

Скоро отец передает дела сыну и удаляется на покой. Баум умело управляет мясной империей. В тридцать шесть лет он женится на двадцатилетней наследнице хозяина сталелитейной компании и становится еще богаче. Красавица жена, две милые дочери и сын, солиднейший капитал, положение в обществе — что еще надо для счастливой жизни?

Но нет, при всей солидности Эрнст Баум скачет и прыгает по утрам и вечерам. Не на лошади, что достойно аристократа, а сам по себе на лужайке за домом-дворцом. Да к тому же машет бамбуковой палкой и широким мечом, привезенными из Тибета. А еще он устраивает соревнования, на которые приезжают в Буэнос-Айрес из разных стран и континентов люди всех цветов кожи. И бьются они руками и ногами, что совсем не похоже на приличные виды спорта, а более присуще драке. Однако человек с такими деньгами, как у Баума, может позволить себе любые причуды, не боясь показаться смешным.

Не только вылечили Эрнста Баума тибетские монахи, но и увлекли восточными единоборствами. Вот только состязания в чистых видах, таких, как у-шу, карате-до, кунг-фу, айкидо, скоро перестали удовлетворять богатого устроителя. Баум стал проводить соревнования между школами и видами, а затем, уже в шестидесятые годы, превратил их в международный турнир боев без правил и назвал его «Бриллиантовый лев». Правда, большой популярности турнир не имел, пока проводился на Латиноамериканском континенте. Широкую известность он получил, когда Баум после падения Берлинской стены, оставив дела сыну, как когда-то отец передал их ему, переехал на родину в Германию.

Герр Эрнст приобрел в собственность бывший военный городок, располагавшийся неподалеку от Котбуса. Еще в начале Второй мировой войны он был построен как санаторий для летчиков люфтваффе, и Баум даже в сорок втором отдыхал в нем во время отпуска. А после войны в городке, окруженном со всех сторон сосновыми лесами, стояла советская военная часть.

Мясо-стальные капиталы аргентинского немца скоро преобразили уныло-строгое военное расположение. Казармы превратились в тренировочные залы, рестораны и боулинги, дома офицерского состава — в комфортабельные гостиницы. Был построен крытый бассейн и теннисный корт. В прежнем виде осталась лишь центральная дорога, стрелой рассекающая городок. Выложенная серым булыжником, выточенным ровными близнецами-прямоугольниками, уложенными с немецкой аккуратностью, она прослужила более полувека и готова была служить и дальше.

Самые кардинальные изменения претерпел клуб части, в котором в разные времена со сцены распевали как «Лили Марлен», так и «Широка страна моя родная». От былого учреждения культуры остались лишь стены и парадный подъезд с колоннами. Правда, и часть боковых стен была вынесена для размещения трибун, сходивших крутым амфитеатром к арене, на которой стационарно располагался десятиугольник. Это было почти святое место. Никаких иных мероприятий, кроме турнира «Бриллиантовый лев», здесь не проводилось.

Призовой фонд состязаний составлял семьсот тысяч американских долларов, из которых пятьсот тысяч по праву получала команда-победитель, а остальные распределялись по нисходящей между командами, занявшими места со второго по четвертое. Кроме того, победителю вручался главный приз — золотая статуэтка лежащего льва высотой в пятнадцать сантиметров с глазами-бриллиантами по восемнадцать карат каждый.

За одиннадцать лет проведения турнира в Европе выигрывали его попеременно японцы и китайцы, по разу — индийская команда, бойцы из Бразилии и Мали. Последние два года победителями становились немцы. Эрнст Баум не только вложил деньги в организацию турнира, но и воспитал команду классных бойцов. Сразу по приезде на родину он набрал группу детей-сирот из присоединенных земель Восточной Германии, которых стали тренировать приглашенные им мастера из Юго-Восточной Азии и Европы. И когда детишки подросли, они оправдали надежды «папы» Эрнста.

В турнире могла участвовать команда из любой страны мира, предварительно, за три месяца до его начала, прислав заявку. Первую неделю ноября шли отборочные бои. В основную часть состязаний выходило восемь команд, которые и боролись на протяжении последующих десяти дней за обладание львом с бриллиантовыми глазами.

Петр попытался вытянуть из памяти знание об этом турнире, однако его мозг молчал. И это можно было воспринять как утверждение, что в прошлой жизни он не знал ни о турнире «Бриллиантовый лев», ни о его организаторе Эрнсте Бауме. Собственно, и участвуя в боях без правил, он о нем не ведал и слыхом не слыхивал. Не было разговоров в раздевалках по городам и весям, где проходили соревнования, в которых он сражался. Наверное, кто-то и знал об этих состязаниях, однако до их обсуждения дело не доходило. Тут бы из своей турнирной сетки не вылететь, да деньги спонсорские найти на проезд и проживание в Магнитогорске или, к примеру, в Омске. Так что не о Германии были мысли, и не лев с бриллиантовыми глазками тревожил, а больше о хлебушке насущном думали. Не до жиру…

Леон сказал, что он слышал об этом турнире, но подробностей о нем не знал. На DVD-дисках, вложенных в его папку, были выборочно записаны финальные «бриллиантовые» бои последних трех лет. В них, помимо немецкой команды, принимали участие японские и китайские бойцы, потенциальные претенденты на победу в турнире Баума. Петр с Леоном вечером с интересом просмотрели эти записи. Уровень подготовки бойцов был выше всяческих похвал. Особенно удивлял профессиональный рост на глазах прогрессирующих птенцов «гнезда» герра Эрнста.

При всем этом можно было без бахвальства утверждать, что сборная, которую собрал сегодня под свои знамена Вилен Владимирович Слуцкий, не уступала ни восточным опытным бойцам, ни немецким юношам. Единственным «белым пятном» в их компании являлась Ксения, однако определение уровня подготовки «чужестранки» было делом ближайших часов. Да и по-настоящему классных женщин-бойцов, за исключением опять же молодой немки, Петр по записям не обнаружил.

Подписание контрактов и представление участников команды друг другу произошло в кабинете у генерального спонсора — президента Фонда ветеранов правоохранительных органов господина Слуцкого В.В., в обстановке более деловой, чем торжественной. Роткевич на данной церемонии отсутствовал. Надо полагать, с ним уже все было подписано и настраивать на грядущие победы Санни-Сапсана не требовалось.

Вилен Владимирович произнес короткую речь, после чего Петр, Леон и Азамат поставили подписи на контрактах и приложениях. И с тем и с другим документами Петр познакомился еще вчера, и вопросов эти, в общем-то, стандартные бумаги у него не вызвали. Не минула сия чаша и Ксению Слуцкую. Она также поставила свою подпись на контракте. Регламентированные отношения, в которые вступали папа и дочь, не то чтобы удивляли, более — внушали уважение. Этот факт можно было расценить как то, что «чужестранку» ставили в общий строй и она одна из многих, но никак не исключение.

Ксения на церемонии вела себя естественно, однако тщательно уводила взгляд от Петра, и их глаза так и не встретились. Подобное поведение было несколько смешным, однако вполне объяснимым.

Вторая половина дня была посвящена знакомству и проверке физических данных членов сборной. Это касалось Азамата Гаджиева и Ксении. После встречи в офисе Слуцкого их всех отвезли на микроавтобусе в пансионат. Петр отказался от того, чтобы ему сняли квартиру в Москве. Его вполне удовлетворял домик, в котором он жил вместе с Леоном. Азамата поселили в отдельном номере в самом пансионате, а где обитала Ксения, знала только она сама.

Отдохнув после обеда, к пятнадцати часам все собрались в спортивном зале. Петр занялся горцем, а Леон — Ксенией. Как всегда неожиданно, из глубин подкорки, Петру пришли знания анатомии, физиологии и тестов, позволяющих определить состояние мускулов и органов тела. Азамат беспрекословно и с охотой подчинялся ему. После двухчасовых занятий Петр уже знал, в каком направлении им придется двигаться. До обучения владению оружием надо будет очень серьезно поработать над координацией, раскрепощением мышц и гибкостью. Пока что Азамату можно было дать в руки оглоблю или колун, но никак не катана или шест.

Мнение Леона о физической и профессиональной подготовке Ксении отличалось от оценки Петром Азамата, но не слишком. Той формы и степени обученности, в которой она находилась сейчас, для «Бриллиантового льва» было явно недостаточно. Правда, Леон признался, что определение класса женщин-спортсменов ему не очень знакомо, и попросил Петра самого протестировать ее. Самым скорым способом узнать уровень бойца и его физическое состояние была схватка. В ответ на это предложение женщина лишь кивнула в ответ.

Надев перчатки, Петр с Ксенией встали в боевые стойки.

— Работайте, как можете, — предупредил он «чужестранку». — Не старайтесь показаться лучше, чем вы есть.

Ксения посмотрела на него, и их глаза наконец встретились. В них не было заметно смущения или злости. Спокойный, даже деловой, взгляд и понимание происходящего разглядел Петр, и это ему понравилось.

— Мы, кажется, уже были на «ты», — сухо поправила его Ксения.

— Пусть будет так, — согласился Петр. — Нападай, я буду защищаться.

Ксения четко выполнила указание, решительно ринувшись в атаку. С первых движений Петр отметил, что двигалась она легко, и с гибкостью было все в порядке. С натяжкой на «три» с маленьким плюсиком он оценил поставленные удары. Ксения работала в основном классической школой карате-до, хотя и пыталась пару раз поймать его на потере равновесия, что было присуще айкидо. Отрицательными чертами работы «чужестранки» были грубая прямолинейность и слабая защита.

Ксению можно было прочитать уже при подготовке к проведению того или иного приема. Как прилежная ученица, она по всем правилам чистописания, почти по разделениям — делай раз, делай два — готовила закрутку или шла на прямой удар. Петру не составляло труда простым шагом в сторону сорвать атаку. Но самым нехорошим было отсутствие толковой защиты. У Петра складывалось мнение, что Ксению хорошо учили нападать, но не защищаться. Проверяя реакцию, он пару раз переходил от пассивной защиты к атаке, однако Ксения довольно быстро и осознанно реагировала на эти демарши.

Как обстоят дела с рукопашной подготовкой, Петр разобрался. Теперь нужно было определить уровень владения оружием. Остановив бой, он дал команду снять перчатки и вручил Ксении катана. Смокинги, взятые напрокат, бурнашовские бодигарды забрали, а про тренировочные шесты и мечи в спешке отъезда забыли. Похоже, остался Колян без швейцарских «котлов» «Tissot», которые оставлял в залог в секции каратистов-ушуистов.

И с оружием Ксения работала «не очень». В принципе, уровень ее подготовки как спортсменки был высок, и на первенстве России она, без сомнения, была бы в призерах, возможно, даже золотых, однако на профессиональную арену турнира герра Баума Ксения пока не тянула.

Петр понимал, что работы и с Азаматом, и с Ксенией будет невпроворот. И не только достойному обращению с оружием надо будет учить их, как планировал Слуцкий, но и натаскивать по рукопашному бою. Именно натаскивать, а не постигать сложное искусство. Оставшиеся полгода до ноября позволяли сделать только это и никак не большее. Ни о каком возвышении и приближении сознания к «всеохватывающему единству» — гармонии души и тела или собирающему энергию «кокону жизни» не могло идти и речи. Впереди Ксению и Азамата ждали шесть месяцев изнурительных физических тренировок.

Глава 7

Пополнение в рядах

Распорядок дня все летние месяцы не менялся. В шесть утра они встречались на площадке у домика, где жили Петр и Леон. Ксения приезжала к этому времени на малолитражке «Рено». Иногда она оставалась ночевать в пансионате. Леон один-два раза в неделю после вечерней тренировки уезжал и появлялся лишь утром. Петр не задавал лишних вопросов, лишь отмечал, что результатом подобных отлучек было то, что его коллега по тренерской работе становился несколько задумчивым и даже рассеянным.

После поездок Леона счетчик спидометра прикомандированного к ним по указанию Слуцкого микроавтобуса «Форд» показывал одну и ту же цифру накрученных километров. Сопоставив события недавние и действия сегодняшние, можно было предположить, что бизнес-леди Э. Платова проживает примерно в шестидесяти трех километрах от пансионата. Данный факт Петр отметил, как всегда, автоматически. Его мозг сам собой фиксировал эти мелочи, вероятно, приученный делать такие вещи в прошлой жизни. И, как обычно, это его не удивило.

День начинался с часовой пробежки по лесу в любую погоду. Еще час занимались разминочными упражнениями, растяжками и координацией. Петр в основном работал отдельно, по своему плану, а Леон руководил разминкой Азамата и Ксении.

После завтрака и короткого отдыха ровно в десять часов они встречались в зале и занимались до часа дня. Потом был перерыв на обед, и с шестнадцати до девятнадцати проходила еще одна тренировка в зале. С девяти до десяти вечера четверка плавала в бассейне: ходили дистанции и играли в водное поло. Работали столь активно и с полной отдачей, что к концу дня не было сил даже включить телевизор.

Азамат прогрессировал на глазах. Парень буквально боготворил Петра и как губка впитывал все, что он говорил и показывал. Конечно, искоренить его «паровозный» стиль было практически невозможно, да Петр и не пытался этого делать. Он просто раздвигал рамки и совершенствовал технику Азамата, делая ее более разнообразной и отточенной. Усиленное внимание к эластичности мышц, связок и гибкости тела в первые недели занятий позволило уже в начале июля приступить к занятиям с оружием.

Поначалу было смешно наблюдать, как Азамат по-медвежьи, совсем неуклюже поворачивается, делает выпады и скачет с катана или шестом. Однако к концу лета у парня стала высвечиваться вполне сносная техника, и за осень он так подтянулся, что Петру приходилось быть внимательным, чтобы не ударить в грязь лицом перед учеником.

Ксения также наращивала мастерство. Правда, с ней порой было заниматься труднее, чем с Азаматом. Парня надо было просто учить, а «чужестранку» часто приходилось переучивать, что создавало трудности и ей самой, и тренеру. Петр сумел сбить с Ксении атакующую самоуверенность и поставить защиту. Немало времени ушло и на отработку подготовки к проведению приемов, а точнее — на незаметность такой подготовки. Едва не каждое утро на разминке Ксении закрепляли на лодыжки и руки утяжеления и загоняли на песчаный участок берега, заставляя раз за разом повторять закрутки и выпады. После таких тренажей на твердом покрытии зала она взлетала в прыжке почти не отталкиваясь и практически без подготовки, не показывая, что готовится атаковать.

Отношения Петра с Ксенией были ровными и деловыми, базируясь на контактах «учитель — ученица». Обращались они друг к другу на «ты», но в разговорах далее тем тренировок и предстоящего турнира не уходили. Петра подобные отношения устраивали в полной мере, хотя он и чувствовал некоторое напряжение в их общении. Ксения вела себя сдержанно и послушно с тренерами.

Казалось, ничто не напоминало о том вечере на яхте, злых словах, брошенных им женщине, и взрывной реакции на его откровенное хамство. Но иногда Петр ловил на себе хмурый взгляд как-то разом темнеющих глаз Ксении и не мог понять, что он означает: сожаление о случившемся или же еще не остывшее раздражение «чужестранки». Читать по глазам он не умел, а женщина дальше этого странного взгляда не шла. Так что время для Петра и Ксении текло в строгом соответствии с планами подготовки к турниру и распорядком дня, ничем посторонним не нарушая режима.

В первых числах сентября во время проведения утренней тренировки заиграл мобильник Петра. Запрограммированная мелодия «Владимирский централ» раздражала его, но поменять музыкальную начинку в связи с дефицитом времени руки не доходили, да и срабатывал телефон крайне редко.

Вот и сейчас громкий перелив неприятно полоснул по ушам. На связь вышел Вилен Владимирович Слуцкий. Он поинтересовался, как идет подготовка, и сообщил, что будет к шестнадцати часам в пансионате. Этот звонок не был чем-то экстраординарным. Генерал приезжал и раньше, но у Петра почему-то сложилось впечатление, что его сегодняшний визит сулит ему лично, а возможно, и всей команде сюрприз, на которые был горазд господин Слуцкий. Скользнули в тоне разговора пару раз некие загадочные настораживающие нотки.

Вилен Владимирович прибыл без опоздания и сразу прошел в зал, где тренировалась команда. Помимо телохранителя Бориса, постоянно сопровождающего шефа, со Слуцким прибыли еще двое. Крепкого телосложения улыбчивая блондинка и широкоплечий, среднего роста парень держались за спиной генерала. На вид девушке было лет двадцать пять, а ее спутник выглядел чуть постарше, где-то под тридцать.

Слуцкий внимательно оглядел стоящих перед ним Ксению, Петра, Леона, Азамата и сокрушенно покачал головой.

— У меня такое чувство, что вы, господа, не к ответственным соревнованиям готовитесь, а активно занимаетесь похуданием. Что там на телевидении рекламируют? Уж не системой ли под каким-то номером вы, милые, увлеклись? А что с дочуркой моей сделали — лица на ней нет, — сурово сказал Слуцкий, озирая потупившихся Петра и Леона. — Куда тело девичье подевали?

— В пот и соль вышло, — доложил Леон. — Наша система куда как эффективнее рекламируемых. А тело еще нарастет.

— Верю, — улыбнулся Вилен Владимирович. — И знаю, что трудитесь вы с утра до вечера.

— Со всем старанием и прилежанием, — добавил Петр.

— Прилежание, допустим, есть, а как дела с прогрессом? — вопросительно поднял брови Слуцкий. — А то ведь можно стараться, да толку от этого старания не поиметь — все в пшик выйдет, в пот и соль.

— Обижаете, — скромно выговорил Петр. — Уж поверьте на слово…

— А может, лучше проверить? — хитро улыбнулся отставной генерал.

— То есть? — переспросил Петр и переглянулся с Леоном.

— А вот я привез к вам в гости девицу красную да добра молодца, — кивнул на прибывших с ним парня и девушку Слуцкий. — А ну-ка, устроим маленький турнир. Стенка на стенку! И вам тренировка, и мне, старому, развлечение.

— Как пожелаете, — бесстрастно сказал Леон. Он числился главным тренером, и слово было за ним. — Это ваше право.

— Тогда и мне пара нужна, — сказал Петр. — Чтобы проверка по полной программе состоялась. Если только с телохранителем вашим…

В принципе то, что Слуцкий решил устроить для них испытание, не являлось из ряда вон выходящим событием и было правом спонсора. Кто девушку платит, тот ее и танцует… Однако крохотный неприятный осадок от неожиданного приезда экзаменаторов остался. Вполне бы мог Вилен Владимирович заранее предупредить их с Леоном о предстоящей проверке.

— Вот только без обид, — замахал руками Слуцкий. — Бориса я вам на растерзание не отдам, он мне самому еще нужен. И ни о каких правах речи не идет. Просто засиделся в кабинете и решил развеяться да дочку навестить. А чтобы не скучно было, ребятишек с собою захватил. Давайте я вас познакомлю. Это Леночка Балкина. Совсем как в фильме: спортсменка, комсомолка и просто красавица…

— Дважды чемпионка первенства России по карате-до, — глядя в сторону, дополнила отца Ксения.

— Ну, девушка она скромная и словца о себе не скажет, зато на ринге покажется во всей красе, — широко улыбнулся Слуцкий. — Она неделю назад еще и золото в Бангкоке на открытом азиатском первенстве взяла. Не ревнуй, дочка, что оставила Лена тебя в прошлом году без первого места. Серебро — вполне достойная награда.

— Главное не побеждать, а участвовать, — скептически хмыкнула Ксения. — На «Бриллиантовый лев» мы отправляемся тоже поучаствовать?

— Невозможно с тобой спорить, — делано нахмурил брови Слуцкий. — Ей слово, она пять в ответ… Но права Ксения! На турнире Баума надо только побеждать. Иначе и ехать туда не стоит. И об этом поговорим немного попозже. Лучше я вам представлю вот этого красавчика. Это наш новичок Всеволод Мельников. Можно просто Сева. Приняли его на работу к нам в охрану, а на тренировке он себя показал со всем прилежанием. Присмотрелись повнимательнее и решили не зарывать талант в рутину нашу повседневную, а использовать его по прямому назначению. Талантливый молодой человек. Бывший армеец-спецназовец. Попал под сокращение, уволился. Три годика помыкался по весям дикого капитализма, пока не попал в наши ряды. Ну, еще познакомитесь с ним поближе, подружитесь. Парень он общительный, открытый.

— Каков будет порядок схваток? — сухо осведомился Леон.

— Я предлагаю сначала посмотреть девушек, — предложил Слуцкий. — А на десерт оставим Азамата и Севу.

— Вас понял, сейчас отдам указания, — сказал Леон.

— А пока Лена с Севой будут переодеваться и разминаться, мы с вами, господа Гончаров и Романов, посовещаемся. Кое-что уточним, определим перспективы, — сказал генерал и после короткой паузы добавил: — Надеюсь, светлые.

— Ясно, разрешите выполнять? — лаконично спросил Леон, жестом подозвал к себе гостей и Ксению с Азаматом и стал давать им указания.

— Не обижайтесь, что я так, налетом, да еще и организовал состязание, — сказал Слуцкий Леону и Петру, когда они остались одни. — Могу честно признаться, что это экспромт, родившийся по дороге сюда.

— И Лена с Севой также экспромты, — усмехнулся Петр. — По проселку катились перекати-полем, на глаза попались?

— Такие по дорогам попусту не бродят. Они-то как раз плоды раздумий после нашего с вами июльского разговора, — доложил Слуцкий.

Петр с Леоном недоуменно переглянулись. Говорили они со Слуцким не раз, по телефону и воочию, едва не каждую неделю, обсуждая проблемы и планы, однако сейчас не совсем понимали, о чем идет речь.

— Помните, Азамат на тренировке потянул икроножную мышцу, и главным тренером команды, — Слуцкий кивнул в сторону Леона, — была высказана идея о запасных бойцах.

— Да, кажется, припоминаю, — согласился Леон. — Но это же так, к слову пришлось.

— А слово-то разумным оказалось, — констатировал генерал. — Вдруг в канун турнира кого из команды коклюш схватит или какая лихоманка разобьет — три раза тьфу через левое плечо! Один из обоймы вылетит, и ваши пот и соль — все коту под хвост. Так что запасные точно не помешают.

— Но время на подготовку… — покачал головой Петр.

— А это уже ваша головная боль, — отрезал Слуцкий. — Лену раньше нельзя было вытащить, в августе первенство Азии по карате проводилось. Как-никак престиж России! У меня тоже возможности не резиновые, есть определенные рамки… А Севу мы совсем недавно рассмотрели. Из известных мне бойцов я ни на ком остановиться не мог. Не лежала душа, какие-то все серые… А этот сразу показался. Так что смотрите, господа тренеры, и решайте. Последнее слово за вами.

— Предпоследнее, — усмехнулся Леон. — Последнее — ваше.

— Согласен, — кивнул Слуцкий. — И, будем считать, я его уже высказал. Компания у вас подбирается серьезная. Что основные, что запасные — бриллианты для «Бриллиантового льва», — улыбнулся генерал собственному каламбуру.

— Кстати, небольшое уточнение по поводу компании. Роткевич по-прежнему числится в команде? — спросил Петр и своим вопросом стер улыбку с лица Вилена Владимировича.

— Это не обсуждается. Сапсан состоит в основном составе, — твердо сказал Слуцкий. — Он поедет на турнир при любом раскладе.

— Даже если коклюшем заболеет? — усмехнулся Петр.

— И ветрянкой тоже, — расширил анамнез Слуцкий. — Как я говорил раньше, Роткевич работает по собственному плану. И, насколько мне известно, его занятия вполне успешны.

Может, Петру показалось, но последняя фраза, произнесенная отставным генералом, сопровождалась едва заметной улыбкой, удовлетворенно тронувшей уголки его губ.

Глава 8

Под присмотром

Словосочетание «чувство глубокого удовлетворения», так любимое партдеятелями времен позднего застоя, можно было в полной мере применить к состоянию, в котором пребывали Петр и Леон. Без сомнения, такое же чувство испытывал и В.В. Слуцкий, организатор, генспонсор команды и одновременно папаша К.В. Слуцкой, работающей сейчас в паре с золотым призером России и Азии по карате-до Е.Н. Балкиной.

Три с половиной месяца изнурительных тренировок не прошли даром. Уже на первых минутах боя преимущество Ксении было видно невооруженным глазом. И даже не техника, в которой она явно превосходила соперницу, радовала Петра. Главное, он видел ее уверенную и осмысленную работу.

Лена, вероятно, помня по прошлым боям слабые стороны Ксении, с первых секунд боя ринулась в наступление. Каково же было удивление чемпионки, когда ее поставленные атакующие удары бездарно скомкались, наткнувшись на качественную защиту соперницы. Последующие попытки Лены проявить активность так же скоро сошли на нет. Если в самом начале боя Ксения была сосредоточенна и даже зажата, то отбитые атаки придали ей уверенности и свободы в движениях. Петр буквально кожей ощутил волну энергии, исходившую от своей ученицы. А вот и она сама пошла в наступление.

Серия скоростных ударов руками по дорожкам перемещений «квадрат-прямая», присущая у-шу, сбила с ритма соперницу, чистую каратистку. Лена попыталась провести контратаку, однако ее порыв в секунды был смят. А через короткое время мощный выпад ногой с закрутки парализовал дыхание Лены.

Ксения не пошла на добивание. Она осталась на месте, протанцевав короткую дорожку шагов, изящно и легко поменяв стойку с право— на левостороннюю. Даже тени усталости не скользнуло по ее лицу.

Петр отметил ошибки в исполнении закрутки. Чуточку не докрутила Ксения волчок, не хватило ей вращательного момента для завершения атаки. Удар получился скользящим, поэтому не нанес большого вреда Лене, более — ошеломил. В ее взгляде читалось явное недоумение. Девушка не могла поверить, что класс подготовки Ксении вырос настолько, что она, чемпионка России и Азии, выглядит беспомощным новичком, растерявшимся перед мастером. Однако Лена сдаваться не собиралась.

Еще одна атака, вдумчивая и жесткая. Лена без суеты пошла на обострение, работая как автомат, нанося удары ногами и руками. Ксения защищалась, делая это умело и не менее разумно. Она лишь проводила короткие конхрвыпады, находя брешь в атакующих ударах чемпионки. И эти чувствительные удары-уколы находили цель. Со стороны могло показаться, что инициатива находится в руках Лены, теснящей соперницу, однако Петр видел, что Ксения определенно превосходит ее техникой.

Он внимательно наблюдал за обеими, отмечая как ошибки, так и положительные стороны. Последнее слово Слуцкого о запасных бойцах обсуждению не подлежало, а из этого следовало, что готовить к турниру надо будет и Ксению, и Лену. Кстати, эта схватка реально показала, на что способна «чужестранка». Основным спарринг-партнером женщины на тренировках выступал он сам. Естественно, Петру приходилось сдерживаться, проводя бой не в полную силу. Поэтому и наглядности от такой работы было маловато. Встреча с Леной выдала на-гора все, чему Петр с Леоном учили ее. Причем наряду с пятерками с плюсами во всю тетрадь сквозили и явные минусы.

Петр переглянулся с Леоном, так же внимательно наблюдающим за схваткой. Они уже давно понимали друг друга без слов. На вопросительный взгляд Петра тот ответил коротким кивком. Продолжать бой до победного конца смысла не было. Тренерам все было понятно.

— Вилен Владимирович! — негромко позвал Леон Слуцкого, заинтересованно наблюдавшего за схваткой.

— Да, что? — отвлекся тот. — Что случилось?

— Надо заканчивать бой, — сказал Леон. — Нет повода выкладываться. А они слишком серьезно работают…

— Молодцы, девочки! — искренне вырвалось у Слуцкого. — А Ксения-то, Ксения! Такой прогресс! Честно говорю, не ожидал от нее подобного. И от вас тоже, господа. Всего за три месяца поднять до уровня Лены… выше уровня чемпионки. Фантастика!

— Так что с окончанием схватки? — бесстрастно переспросил Леон.

— Ваше решение, — развел руками Слуцкий. — Не имею права вмешиваться в тренировочный процесс.

«Этими бы устами да мед пить, — неожиданно и к месту всплыла из глубин сознания Петра поговорка. — И впрямь можно подумать, что добрый дяденька не вмешивается ни во что…»

Повод для подобного скепсиса был, и немалый. Поговорки и пословицы приходили на ум не только Петру. После месяца напряженных тренировок Леон вспомнил, что его бельгийско-русская бабушка часто к слову упоминала о дохлых лошадях, которые уже не могут трудиться. Общекомандным мозговым штурмом выискалось решение, что бабуля Леона повторяла присказку, что от работы и кони дохнут. И опять же общим голосованием было решено не уподоблять себя несчастным парнокопытным и раз в десять дней делать себе полувыходной. Утренняя разминка в этот день проходила по обычному графику, а тренировка заканчивалась в полдень, и команда отдыхала до следующего утра.

Первый выходной Петр никуда не выезжал. Телевизор, прогулка, послеобеденная дрема навеяли на него крайнюю скуку. Поэтому в следующие дни отдыха он отправился на прикомандированном к ним «Форде» в Москву. Просто развеяться, обновить скудный гардероб, оглядеться по сторонам. Была еще тайная мысль, что его амнезийный мозг хоть как-то среагирует на окружающее, даст импульс, однако надежда так и осталась надеждой. Иногда вдруг казалось, что он узнает эту улочку, этот бульвар, эти дома… Но сознание, казалось, вот-вот готовое раскрыться, тупо задраивало люки, отказываясь раскрывать свои погреба.

Ближе к вечеру Петр возвращался, и автомобиль поступал в распоряжение безумствующего главного тренера, совершавшего очередной ночной шестидесятитрехкилометровый пробег.

В первую поездку Петр хотел взять с собой Азамата, но тот наотрез отказался. Столица парню не пришлась по душе. Ему хватило короткого времени переезда с вокзала в пансионат и поездки на суперфинал и обратно. Азамат поведал, что в выхлопных газах московских улиц он ощущает себя подгорелым шашлыком. И пусть его будут считать бараном, не видевшим толком Москву, но он будет живым бараном, не задохнувшимся от гари и копоти.

Поначалу попав в интенсивное московское движение, Петр чувствовал себя за рулем напряженно и поэтому ни на что, кроме знаков и светофоров, не обращал внимания. Но робость прошла, и уже в следующий выходной он свободно маневрировал, перестраивался из ряда в ряд и спокойно осматривался по сторонам. И эта свобода действий выдала результат. Вскоре после въезда в Москву Петр почувствовал некий специфический дискомфорт. И через некоторое время обнаружил за собой слежку. На хвосте сидел серый неновый «Опель», вполне органично и ненавязчиво преследующий «Форд».

То, что он профессионально определил слежку, Петра не очень удивило. После пришедшего знания кучи языков, владения самыми экзотическими боевыми искусствами и оружием это было вполне будничным фактом. Кстати, Петр не так давно узнал, что он не только отлично фехтует, но и умеет классно метать все, что может нанести вред живому противнику.

Одновременно с обнаружением «хвоста» из глубин его подкорки всплыли приемы, как проверить, слежка это или его фантазии, а главное — как срубить не вызывающий добрых чувств атавизм.

Подъехав к ближайшему светофору накатом, он подгадал мигающий желтый свет и повернул с основной трассы на прилегающую улицу. «Опель», следующий за ним в кильватере, но имеющий прослойку из четырех автомобилей, застрял на перекрестке. Петр шустро обогнул на «Форде» не загруженный транспортом квартал и, заехав за продуктовый магазинчик, заглушил двигатель у служебного хода. Посетив торговую точку, он купил пачку сигарет и не спеша за углом выкурил одну «мальборину». Убедившись, что преследующего его «Опеля» в доступном для обозрения секторе не наблюдается, завел машину и выехал на шоссе, только кварталом ниже, и спокойно двинулся дальше. Прием был нехитрый, однако эффективный.

Если только…

И это «если только» дало о себе знать не более чем через восемь минут в виде все того же «Опеля», замаячившего в зеркале заднего вида. Он вывернул из проулка между домами на шоссе и, перестроившись из правого ряда в средний, занял прежнюю позицию, держа три-четыре машины между собой и «Фордом» Петра. Экипаж «хвоста» состоял из трех человек мужеского пола. Очередной раз сознание услужливо подсказало, что это стандартный комплект для мобильной «наружки».

Организация слежки наводила на определенные мысли. Однако волю ни мыслям, ни чувствам Петр давать не стал, а лишь повел себя чуть осмотрительнее, не удаляясь с людных мест. Посетив для виду пару магазинов, он скоро свернул поездку. Преследователи ничем себя не проявляли, а на выезде из Москвы, когда «Форд», пройдя КП ГАИ, двинулся на Сергиев Посад в направлении места постоянной дислокации, вообще отстали. Этот факт, вкупе с остальными, также лег в свою строку.

Времени осмыслить и проанализировать произошедшее, пока Петр добирался до пансионата, было достаточно. То, что за ним следили, сомнений не вызывало. Можно было отметить, что «хвост» работал среднепаршиво, однако слежка явно не была показной. Конечно, для качественного «ведения» объекта надо было использовать как минимум две-три машины, меняющие друг друга. Но такая роскошь — прерогатива контор, как правило, государственных. И ставится она на серьезных клиентов. Выходило, что он к таковым не относится. И это обнадеживало. То есть Родину и ее стратегические секреты Петр не продавал, героин тоннами не сбывал и покушение на президента РФ не замысливал.

Но вопросы оставались. Кому это нужно, а главное — зачем? Конкуренты? Таковых в природе не наблюдалось. Враги? А их у него… Роткевич? Он и так знает, где находится Петр и чем занимается. Следить, чтобы подловить обидчика где-то в подворотне и начистить ему физию или поставить на «перо»? Маразматически банально.

«Чужестранка»? Петр сомневался, что Ксению сегодня можно отнести к врагам. Обида, наверное, у нее осталась на его хамский демарш, однако, как говорят, время лечит. Отношения у Ксении с Петром были ровные, хотя и вполне служебные. И зачем вообще ей за ним следить? И так с утра до вечера на глазах…

Была, правда, одна зацепка, которую стоило проверить. И Петр это сделал, как только вернулся в пансионат. Поставив «Форд» на площадку за бревенчатым домиком, где они проживали с Леоном, Петр стал прилежно и внимательно изучать особенности технического устройства микроавтобуса. В основном — ища принципиальные конструктивные доработки. Не прошло и десяти минут, как его старания увенчались успехом. Под панелью со стороны пассажира обнаружилась плоская черная коробочка с проводочками, заправленными в запасованный жгут. Проследив, Петр рассмотрел, что уходят провода к выдвижной антенне. Машина была оборудована активной «бошевской» антенной, закрепленной на лобовом стекле. От нее, вероятно, и работала магнитола. А стандартная заводская, похоже, использовалась совсем по нестандартному назначению.

Эту черную вещицу по простоте душевной можно было запросто причислить к оборудованию «Форда», установленному еще на предприятии, столь аккуратно она была вмонтирована в пластмассовое ребро жесткости. Вот только амнезийная память Петра не выдала таких знакомых любому мало-мальски толковому автомобилисту понятий, как реле-регулятор или, к примеру, коммутатор. Почему-то из глубин его отдыхающего сознания возник набор букв и цифр GRS 346, классифицирующий данное устройство. А также явилась более понятная расшифровка: электроимпульсный датчик спутникового слежения производства известной скандинавской фирмы. «Маячок», если еще проще. Машинка не последнего слова техники, громоздкая, однако надежная. Такие часто использовались на рыбацких судах для контроля за их перемещением.

Вот и стало понятно, почему преследователи не рвали за ним на «Опеле» по газонам и тротуарам и не пугали прохожих криками «Уходит, г-гад!», когда Петр оторвался от них на светофоре. Ребята просто постояли в теньке и подождали, когда зайчик на экране посуетится, побегает по кругу да и опять явится на глаза. Вот если бы он покурил подольше, они тогда, может быть, тоже затушили сигареты и подтянулись поближе…

Но это пока были лишь предположения. А насчет того, кто мог влепить в «Форд» эту штуковину и организовать слежку, ничего разумного в голову не приходило. И не из-за того, что «жена Цезаря вне подозрений», а попросту в этом не было смысла. Какого лешего кому-то понадобилось за ним следить? Он весь на виду и чист, как вымытая посуда, как любил говорить телохранитель Бурнаша Винт. Но так рассуждал Петр, а кто-то думал иначе.

И этим самым «кто-то» оказались структуры, близкие лично к господину президенту Фонда ветеранов правоохранительных органов г-ну В.В. Слуцкому. Установил данный факт Петр легко. В день обнаружения слежки и хитрого приборчика он не стал ничего предпринимать, а вот через три дня, после ночного пробега Леона, Петр встал с утречка пораньше и, заглянув на секунду в «Форд», залез рукой под панель и, аккуратно раскачав, отломил по пайке один из проводков, подходящих к антенне. Протрясло будто бы на ухабах машину, вот он сам собой и отвалился.

Реакция на проведенную диверсию была скорой. Уже перед обедом прибыли двое мастеровых в синих комбинезонах. Ребята доложили, что они присланы вышестоящим начальством фонда. И приказано им с целью улучшения комфорта и уровня жизни трудящихся бойцов заменить в «Форде» кассетную магнитолу на аппарат с CD-проигрывателем со всеми прилагающимися к нему примочками типа дополнительного усилителя и чейнджера.

Парни провозились часа два, установили аппаратуру и после этого продемонстрировали качество. Леон безразлично пожал плечами — его вполне устраивала и старая магнитола. А Петр достойно оценил звучание и даже в знак одобрения поцокал языком. А после того, как мастеровые уехали, он проверил состояние «маячка». GRS 346 находился на прежнем месте, а проводок, отломанный Петром, был надежно припаян к антенне.

Так что в тренировочный процесс Вилен Владимирович Слуцкий, может, и не вмешивался, хотя и это спорно, а вот за командой приглядывал внимательно. Или только за Петром? А может, это была вовсе не слежка, а негласная охрана? От кого и зачем? И она вполне могла быть гласной… В общем, загадки, и только. Однако, что бы ни означала эта слежка, Петра она волновала мало. В последующие поездки в Москву он как бы по привычке фиксировал «хвост» — уже знакомый серый «Опель», фиолетовую «девятку» и белую «Ниву» — и уже не обращал на них внимания.

А однажды Петру пришло на ум, что и мобильники — его и Леона, кстати, той же финской фирмы, что и черная коробочка под панелью «Форда», также могут играть роль «маячков». Да и прослушать их труда не составляло. По крайней мере, помехи, иногда возникавшие при соединении, намекали на подобную возможность…

Бой Азамата с просто Севой, как представил новичка Слуцкий, продолжался всего один раунд. Мельников работал достойно, используя классические стили карате и айкидо. Он с первых секунд боя разобрался в «паровозном» стиле соперника и действовал в основном контратаками.

Петр так и не приучил Азамата начинать бой с разведки. Тот по-прежнему сразу после гонга очертя голову бросался на противника и молотил его с неутомимостью парового молота. Правда, следовало признать, что труды Петра и Леона даром не пропали. Техника работы Азамата стала более разнообразной и качественной. На добротное полотно природной стойкости и мощи горца мастерами были наложены мазки ярких красок боевого искусства, расцветившие всю картину. И этим можно было гордиться. У Петра даже явились некоторые сомнения, что при нынешнем состоянии Азамата он смог бы выиграть у парня решающий бой. Хотя это было спорно.

Схватка с Мельниковым показала, что горец на голову выше соперника. Инициатива и сила была на стороне Азамата. Сева в основном оборонялся, но делал это очень умело. Следовало еще отметить, что и его редкие контратаки постоянно находили брешь в блокировках Азамата. Хотя горец, по своей привычке, не показывал, что его серьезно достают эти уколы-выпады, на дальнейших тренировках надо было обратить внимание на его защиту. И камень может сточиться от настойчивой струйки воды…

А еще у Петра подспудно возникло странное ощущение. На первый взгляд казалось, что Мельников работает усердно. Однако Петр почему-то не чувствовал полной отдачи в его работе. Сева как будто сдерживал себя, стараясь не показать все, на что он способен. Было видно, что Мельников боец высокого класса. И по ощущениям Петра выходило, что планку боя он может поднять и повыше. Но все это шло по уровню предположений. И до турнира им еще идти и идти вместе. Еще будет время узнать «who is who».

И еще одна мелочь… Петр чувствовал некий дискомфорт. Ему казалось, что он уже видел где-то эти серые и внимательные глаза «просто Севы». Но память молчала.

Глава 9

Мастерство не пропьешь

Автобус уверенно рассекал осеннюю, а потому унылую равнину, носящую имя Среднерусской, стремясь поскорее вырваться за ее пределы. Последние две недели перед отъездом на турнир тоскливо зарядило ненастье. Практически без перерыва сеял мелкий дождик. Порой срывался мокрый снег, порошил траву и кусты, но тут же таял.

Проводы команды на турнир проходили торжественно, но без излишней помпы. С утра собрались, на микроавтобусе добрались до офиса Фонда ветеранов правоохранительных органов. Там их ждал роскошный по российским меркам комфорта автобус со знакомыми тремя лучами на эмблеме и две бригады журналистов со спортивных каналов. А встречал бойцовскую команду на крыльце подъезда лично Вилен Владимирович Слуцкий с парой свадебных чиновников из спорткомитета.

Малый митинг состоялся там же под моросящим дождиком. В микрофон сказали то, что было положено сказать, пожелали то, к чему и без этих пожеланий все стремились. Журналисты снимали, сотрудники фонда, создававшие толпу поклонников, живо рукоплескали, а члены команды, наполненные высокой ответственностью, понимающе кивали. В общем, все прошло чинно и благородно.

На торжественных проводах присутствовал и Роткевич. Правда, он в общем строю не стоял, а находился несколько в сторонке, в компании двух крепких парней с объемистыми спортивными сумками. У Петра создалось впечатление, что Весельчак Санни избегает попадать в поле зрения видеокамер. А может, это ему просто показалось.

После митинга пошла обычная суета отъезда. Вещи перегрузили из микроавтобуса в чрево «Мерседеса», деловито попрощались со Слуцким, обещавшим прибыть на финал турнира, в котором в мечтах уже видел подопечную команду. Напоследок генерал передал Леону видеокассету, неизвестно какими трудами и усилиями каких суперагентов добытую. На ней были записаны бои, видимо — контрольные, предтурнирные, основного претендента на «Бриллиантового льва» молодой немецкой команды герра Баума.

Перед отъездом выяснилось, что Роткевич поедет отдельно от всех остальных. А вот двое стриженых крепышей отправятся на автобусе вместе с командой с целью обеспечения безопасности. Петр переглянулся с Леоном, недоумевая, зачем понадобились подобные меры предосторожности. Два балбеса будут оберегать мастеров боев без правил? Кто-то явно недодумал или наоборот — передумал. Однако возражать не стали, оставили все как есть, потому что присутствие этих «секьюрити» никому не мешало. Пускай парни прокатятся в «европы».

Через час после выезда за пределы Москвы, когда уже все налюбовались серым осенним пейзажем за окнами и стали скучать, Леон запустил видеокассету, которую вручил Слуцкий. Круизный автобус был оборудован всеми благами цивилизации от биотуалета и кухонного комбайна до компьютера с выходом в Интернет через спутниковый телефон, не говоря уже о таких мелочах, как видеомагнитофон и телевизор.

Записи боев германской молоди просмотрели всем коллективом достаточно внимательно. Особых эмоций видеосеанс ни у кого из членов команды не вызвал. Дрались немцы, конечно, с напором и технично, однако как-то однообразно, даже серо. Ни в ком не наблюдалось своего стиля, изюминки. Поставленные удары, отточенные движения, мощь и отсутствие каких-либо эмоций на лице воспринимались как монотонная машинная работа.

Петр мог с уверенностью сказать, что Азамат и Ксения, да и Сева с Леной ни в чем не уступают двукратным держателям «Бриллиантового льва». Техникой они владели не хуже немцев, даже превосходили их в разнообразии стилей. А главное, Петр не заметил у питомцев герра Баума желания мыслить в бою, что прививал во время подготовки своим подопечным. Разбор просмотра свелся к короткому обсуждению, результатом коего коллективно был рожден тезис: «Драться с немцами можно, победить нужно».

Двое приставленных охранников интереса к записям боев не проявили. У Петра сложилось впечатление, что этим ребятам неинтересно ничто, кроме самих себя и сохранности своих сумок. Они уселись в разные концы салона. Один сидел сразу за водительской кабиной, а второй наоборот — на последнем ряду кресел. Петр случайно заметил, что когда передний решил отлучиться в туалет, он нашел глазами своего напарника, который, заметив этот взгляд, незаметно кивнул в ответ. А потом, до возвращения товарища, внимательно наблюдал за местом, где находились его пожитки. Так же поступил и другой, когда на остановке на заправку соратник по тандему ходил за сигаретами.

Петр, проходя мимо, без любопытства, чисто автоматически, глянул на полуоткрытую сумку переднего «секьюрити». Ничего интересного в ней не обнаружилось. Обычное с первого взгляда содержимое: сложенная стопкой одежда, кожаный несессер, сбоку втиснут большой двухлитровый термос. Уже вечером, при посещении туалета, на глаза Петру попалась сумка второго охранника. Содержимое ее в деталях соответствовало дорожному имуществу коллеги. Одежда, термос, несессер… Создавалось впечатление, что приставленных к ним бодигардов собирали в дорогу в одном цейхгаузе.

И еще одно маленькое наблюдение засело занозой в сознании Петра. У него сложилось впечатление, что за автобусом на достаточном удалении неотрывно следует неброский синий микроавтобус, близнец «Форда», похожий на тот, что был прикомандирован к их команде на время подготовки к турниру. По крайней мере, Петр его замечал дважды, в основном когда они заправлялись. По его наблюдениям, «Форд» терпеливо ожидал на недалеких подступах к заправке, пока водители зальют баки соляром, и затем продолжал двигаться за ними, держа солидную дистанцию. Третий раз микроавтобус был замечен Петром уже на польском погранпункте. Он готовился пройти досмотр на соседнем терминале. Их автобус в это время уходил с пункта досмотра, и рассмотреть пассажиров «Форда» возможности не было.

Эти непонятные пока мелочи Петр замечал и заносил в память, совершенно не представляя, зачем это ему нужно. Процесс шел практически в режиме автомата. Его сознание фиксировало несуразности, которые чем дольше продолжалась их поездка, тем больше его тревожили. Петр чувствовал — кожей, каким-то внутренним осязанием, что происходит что-то неладное. Он как будто прикасался в темноте к предмету, который хорошо знал, но не мог на ощупь определить, что же это такое.

Братскую Беларусь прошли без происшествий на одном дыхании. Да и в Бресте, на границе с Польшей, надолго не задержались. Успешно миновав формальности пограничного и таможенного контроля, автобус с командой влился в поток автомобильного движения, все более и более наполнявшийся по мере их приближения к Варшаве. Потом пошел обратный процесс, тем более что день клонился к закату. Неприятность случилась уже после того, как они прошли польскую столицу, почти сразу за Кутно.

После очередной заправки, километра примерно через четыре, водитель забеспокоился, что-то высматривая в зеркало заднего вида. Скоро, вырулив на обочину, шофер остановил автобус. Выскочивший наружу напарник быстро вернулся и объявил пассажирам, что спустило одно из парных колес на заднем мосту. Переодевшись в комбинезоны, ездовые вытянули из рундука ящик с инструментами и стали менять пробитое колесо.

Не прошло и пары минут после их ухода, как впереди автобуса резко затормозил его легковой брат в образе не очень нового «шестисотого» «Мерседеса» с забрызганными грязью номерами, явно польскими. Четверо крепких молодцов возрастом до тридцати в скором темпе десантировались из автомобиля, слаженно и умело рассредоточиваясь. Не оставалось сомнений, что диспозиция расписана и выполняется в точном соответствии с отработанным планом. Один остался у «Мерседеса» наблюдать за дорогой, другой направился к возившимся с колесом водителям, а двое уверенно поднялись в салон автобуса.

— Дзень добры, — поздоровался вошедший первым. — Куда паны и паненки путь держат?

Говорил он по-русски неплохо. Видимо, практики у «пшека» для освоения языка было достаточно. Похоже, не первый российский автобус встретился им на этом шоссе. И лицо парня показалось Петру знакомым. Он вроде пару раз продефилировал мимо их «Мерседеса» на заправке. Уж не из-за той ли прогулки стало спускать колесо автобуса?

— А вы, собственно, кто будете? — вежливо осведомился Леон. Он продолжал выполнять роль старшего тренера и вообще старшего.

— А мы, панове, экологичный патруль, — оскалился парень. — Следим за загрязненностью… как то будет по-российски: округляющей среды.

— Окружающей среды, — поправил его Леон.

— Так и есть, пан, — согласился поляк. — А на чем оседает самая большая грязь? На пенензах. На деньгах то есть… Так я верно думаю, панове торговцы?

— Мы, уважаемый, не торговцы, — спокойно доложил Леон. — Мы спортсмены. Едем в Германию на соревнования.

— И каким спортом увлекаются шановни паны? — удивленно поднял брови поляк. По его лицу определенно пробежала тень разочарования. Видимо, «экологи» рассчитывали встретить иной, более предприимчивый контингент путешествующих.

— Паны и паненки увлекаются гольфом, — ввязался в разговор Петр. — Это такая игра…

— Ведаю, — нетерпеливо перебил его поляк. — Вот только проверку нам все одно придется провести. На загрязнение округ… как то… окружающей среды.

Взгляды всех «гольфистов» были прикованы к Петру, который специально ввязался в разговор, чтобы привлечь их внимание. Азамат… Сева… Елена… Ксения… Леон… Он чувствовал напряжение и боялся, что кто-то не выдержит и сорвется в драку. Конечно, перевес и бойцовское мастерство на их стороне, да только есть пара-тройка весомых доводов, которые категорически отвергают подобное развитие событий.

Во-первых, все налетчики вооружены. По крайней мере, у них три пистолета, «сплювы», если по-польски, — такое жаргонное словечко вытащил из дальних уголков его мозг. Петр успел это разглядеть. И один уже был в деле. Парень, занимавшийся водителями, что-то втолковывал, для наглядности покачивая перед их носами массивным «глоком-7». У того поляка, что разговаривал с ними в автобусе, пиджак выдавал под левой подмышкой наплечную кобуру, явно не пустую. И молчавший за его спиной напарник в полуповороте показал под свитером сзади что-то небольшое и обтекаемое, заткнутое за пояс. А уж стоящий у «шестисотого» скучающий «пшек» вовсе давал волю фантазиям. За тонированными стеклами могла нарисоваться любая «справа» — от банального «калаша» до ручной «Мухи» или даже «ШКАСа».

Вторым сдерживающим моментом было то, что никто из команды, при всех их бойцовских талантах, не владел такой спецификой, как бой на ограниченном пространстве. За исключением, может быть, Севы Мельникова, прошедшего школу армейского спецназа. Ну и самого Петра, конечно, о чем ненавязчиво подсказало ему дремлющее сознание.

И третьим, пожалуй, самым важным фактором соблюдения тишины и спокойствия были совсем незаметные копошения со стороны приставленного к ним бодигарда. Петр краем глаза заметил, что едва «экологи» вывалились из машины и их намерения стали предельно понятны, тот, что находился сзади, быстро вытянул из нагрудного кармана предмет, внешне смахивающий на брелок по типу пульта управления сигнализацией автомобилей, только малость побольше. Он вытянул крохотную антенну и усиленно стал жать на кнопку на этом самом пультике. После любования данной картиной у Петра почему-то появилась уверенность, что суета парнишки не напрасна и стоит скоро ждать появления кавалерии из-за холмов. Поэтому, обратив на себя внимание «гольфистов», он совсем незаметно покачал головой, призывая к спокойствию. И, похоже, все приняли этот сигнал, не успел ничего предпринять. Синий «Форд», пролетев мимо автобуса, резко затормозил рядом с «шестисотым». Надо отдать должное, реакция наблюдающего за трассой парня была отменной. Одним скачком он оказался у открытого окошка передней дверцы и буквально вырвал из него лежавший на сиденье «узи». Однако действия нападавших оказались более быстрыми. Преодолев в два скачка расстояние от распахнутой боковой дверцы «Форда» до «Мерседеса», рослый детина одним сокрушительным ударом вколотил шустрого поляка вместе с его израильской игрушкой в раскрытое окно машины.

Среагировал и тот, что «беседовал» с водителями. Он резко развернулся на шум и, вмиг оценив обстановку, повернул в ту сторону ствол «глока». Однако ничего героического не успел совершить. Выстрела слышно не было, вот только налетчик, дернувшись, на мгновение застыл, так и не пустив в ход оружие, а затем стал медленно оседать на землю. Вероятно, дверца в «Форде» была недаром открыта, когда он затормозил перед автобусом. Кто-то из «кавалеристов из-за холмов» десантировался уже на подъезде и сработал «сплювой» с глушителем с тыла.

«Экологи», находящиеся в салоне автобуса, отреагировали на происходящее с задержкой. Они стояли спиной к лобовому стеклу и не видели начала акции. Лишь только когда рванулся и осел за стеклом их товарищ, парни поняли, что творится что-то неладное. Им понадобилось мгновение, чтобы врубиться в ситуацию. И еще нужна была пара секунд для появления на свет стволов. Но не случилось этих двух секунд. Примерно на полутора флажок на часах налетчиков упал, обозначив цейтнот.

Прибывшая подмога, естественно, не могла предупредить их действия. Петр понял, что сейчас может начаться маленькое Бородино, в котором выигравших не будет, а вот трупов может явиться неопределенное количество. В том числе и из списочного состава его команды.

Мозг ясно «срисовал» обстановку и принял единственно верное решение, обеспеченное минимумом средств. Петр находился во второй половине салона метрах примерно в шести-восьми от «экологов». Достать их в прыжке было невозможно. Не лучше обстояло дело и с оружием — откуда бы ему взяться. Хотя кому и булыжник из мостовой — оружие пролетариата…

Петр уже не думал, а действовал. Пока зрение фиксировало, как поляки рвали из кобуры и из-за пояса пистолеты, рука как бы сама собой ухватила горлышко трехсотграммовой бутылки с кока-колой, стоявшей в кассете, закрепленной на спинке кресла.

Резкий бросок, и через мгновение бутылка краем донышка врезалась в висок разговорчивого «эколога». Его пистолет лишь углом рубчатой рукоятки показался из-за борта пиджака, но дальше не вышел. Парень вырубился от сильнейшего удара, так и не успев понять, что же произошло. Второй, молчальник, уже вырвавший из-за пояса коротенький револьвер-«бульдог», резко обернулся на своего товарища, однако успел разглядеть лишь светлое пятнышко, летящее к его глазам. Вторая кока-кола горлышком, непосредственно фирменной пробкой врезалась точно в переносицу молчаливого «пшека». Качнувшись, он аккуратно сложился и упал сверху на тело уже умостившегося на полу автобуса подельника.

Петр внимательно оглядел свою руку, только что совершившую два замечательных броска, и удивленно покачал головой. Почему-то на ум пришла неизвестно откуда прилетевшая фраза: «Мастерство не пропьешь».

А в автобус уже ломились прибывшие на помощь «кавалеристы». Петр разглядел среди них Роткевича. Этого следовало ожидать. Он его сразу не узнал и только сейчас разобрался, что именно Санни вдолбил в окно «Мерседеса» стоящего на стреме поляка. Бедолага так и торчал в окошке, безжизненно перекинувшись через дверцу машины.

— Все нормально? — взволнованно спросил Роткевич, даже не взглянув на лежащих на полу налетчиков. Он через них просто перешагнул.

Петр заметил, что Санни, задавая вопрос, смотрит в упор на стоявшего у своего кресла бодигарда. Собственно, к нему он и обращался.

— Да, да, без проблем, — мелко закивал стриженой головой охранник. — Они ничего не успели сделать…

Было хорошо видно, что Роткевич после такого ответа расслабился. Он скосил глаза на сумку, стоящую в ногах охранника, и только после внимательного ее изучения оглядел всех присутствующих.

— Ехали мимо, видим, что-то неладное, — сообщил Роткевич. — Пришлось вмешаться. На польских дорогах неспокойно…

Фальшь этих слов была принята всеми молча. Не дождавшись реакции аудитории, а она, похоже, ему и не была нужна, Роткевич властно начал отдавать указания прибывшим с ним, таким же короткостриженым и быковатым, как и охранники, приставленные к команде.

Трех «экологов», уже начинавших подавать признаки жизни, связали и закинули в «Мерседес», который завели и укатили в лес. Того, кто «пас» водителей автобуса, сия процедура миновала. Для него уже закончилось все на этом свете. Парня просто оттащили подальше в придорожные кусты и засыпали листвой. Ребята из синего «Форда» работали умело и споро. Создавалось впечатление, что им заниматься подобным не в новинку. С дороги можно было разглядеть, что на обочине творится что-то неладное, но ни одна машина не остановилась. Грузовые и легковые неслись мимо, как будто все происходящее было в порядке вещей.

Зачистка местности завершилась скорее, чем водители успели поменять колесо. Роткевич дал команду «кавалеристам» на посадку в «Форд», а сам еще раз заглянул в автобус.

— Все в порядке, можно продолжать путь, — спокойно доложил он, как будто проблема остановки действительно заключалась в замене колеса. — Я водителей предупредил, чтобы до границы с Германией они шли без остановки. Думаю, такого больше не повторится, — Роткевич кивнул в сторону леса, куда отвели «Мерседес», — но на всякий случай мы вас проводим до Познани. А там дорога чистая. И еще… Никто ничего не видел и не знает, не было никакого наезда. Всем все понятно? Вот и ладненько. Увидимся во Франкфурте.

«Гольфисты» приняли выступление Роткевича по-прежнему без эмоций. Людей со слабой психикой в команде не наблюдалось, однако легко отнестись к произошедшему, к остывающему трупу, пусть налетчика, заваленному листьями в каких-нибудь двух десятках метров от автобуса, как-то не получалось. Так в молчании и двинулись дальше.

Глава 10

Не так страшен лев…

Действительно, до немецкой границы они прошли без остановок и без проблем. Поэтому было время подумать, понаблюдать. Азамат выглядел немного растерянным, хотя и старался этого не показывать. Сева Мельников смотрелся в своем обычном формате — был безмятежен и доброжелателен. Женщины, на удивление, восприняли случившееся относительно стойко. Истерик и слез точно не наблюдалось. Более спокойно приняла инцидент Лена. По девушке не было заметно, что она хоть в малой степени переживает. А вот Ксения, пусть и не выглядела расстроенной или взволнованной, замкнулась. Практически весь оставшийся путь она проделала, отвернувшись к окну.

Петр подходил к женщине, пытаясь расшевелить, но Ксения лишь поднимала на него глаза и отрицательно махала головой, показывая, чтобы ее оставили в покое. Может быть, это и было правильным. Ей следовало побыть одной, точнее — в себе, чтобы обрести спокойствие.

Леон выглядел как обычно: был выдержан, спокоен и деловит.

Можно было констатировать, что личный состав показал себя в выпавшем на их долю испытании в достаточной мере стойко. Это радовало. А вот размышления на тему: «Что бы это значило?» наводили на Петра откровенное уныние. К этому располагал и пейзаж за окном с полуголыми перелесками, с сжатыми и перекопанными крестьянскими полосками земли, тянущимися длинной чередой вдоль трассы. Было время и поразмыслить, проанализировать набравшуюся за время дороги информацию.

Он все больше и больше склонялся к мысли, что ребятишки, приставленные к ним в образе охраны, реально играют совсем иные роли. Вместо того чтобы «бдительно охранять и стойко оборонять», как гласит Устав караульной службы, порученный пост, то есть бойцовскую команду, парни охраняют… свои сумки. В этом уже не было сомнения. И Роткевич на «Форде» сопровождает их вовсе не для того, чтобы в целости и сохранности доставить на турнир. Как он косился на «сидоры» охранников! Да и парни все не очень спокойно вели себя на погранпункте. Конечно, конспираторы из них хреновые, однако стоило признаться, что на дурачка Санни с компанией в автобусе со спортсменами, едущими на турнир, смогут протащить что угодно. На польско-белорусском переходе тандем из пограничника и таможенника, услышав, что они спешат на соревнования, почти не глядя, проштамповал их паспорта, проведя досмотр издали визуально и без проблем дав «добро» на дальнейшее следование.

Если версия Петра верная, что же могут везти контрабандой парни Роткевича? Наркотики? Это исключено. Собачка-терьерчик при досмотре все же присутствовала и на сумки охранников не среагировала. Деньги? Сомнительно. Хоть «сидоры» у парней и объемные, для серьезных сумм они все же маловаты, да и слишком на виду находятся. Что еще можно переправить через две границы? Оружие? Секретные документы? Да что угодно. К примеру, бриллианты в бутылке с минеральной водичкой, с которой они сливаются в прозрачности. Или красную ртуть, до коей на Западе очень охочи…

Петр решил остановиться в своих предположениях. Он понял, что если не прекратит детективные изыскания, то скоро обнаружит, что термосы у парней вовсе не термосы, а ядерный боеприпас. Кстати, а он так и не видел за время дороги, чтобы охранники что-то употребляли из этой тары. Петр напряг память. Нет, парни точно не пользовались своими объемными термосами. Но если они везут что-то запрещенное, их легко поймать, стоит только открыть крышку. Неожиданно из глубин сознания пришло понятие того, что Петр сейчас пытался изобрести.

Контейнер! На него сверху закреплена юбка, придающая ему законченный вид термоса. Под пробкой емкость в объеме этой юбки — не более ста — ста пятидесяти граммов. Заполнена, как правило, кофе. Непрозрачная темная жидкость, маскирующая малый объем. Дно также темное, под цвет кофе. Трюк совсем не новый, но достаточно эффективный.

Открытие поразило Петра своей простотой. Однако оно было уже заложено в нем. Он знал о подобной маскировке в прошлой жизни. И что такое знание давало в этой? Даже если его догадки верны, то какое ему до этого дело. Хотя, возможно, их поездка на турнир герра Баума замыслена с одной только целью провоза контрабанды. А вот это действительно маразм. Подобную версию можно с полной уверенностью исключить.

Насколько Петр разбирался в людях, Слуцкий искренне желал добыть «Бриллиантового льва». Следовательно, груз может быть только попутным. И организатор этой акции не кто иной, как Роткевич. Не зря же он так суетится. Правда, работает грамотно, себя не подставляет, едет отдельно.

И что из этого следует? А ничего. Поднимать тревогу и сдавать парней Роткевича на границе было, по крайней мере, безрассудно. Задержат всю команду, начнут разбираться. А если по худшему сценарию, как моряков в Нигерии, запрут на несколько лет в зиндан за то, что они, ни сном ни духом не ведая, везли контрабандную нефть. Кто-то решил нагреть руки, а парни ни за что отдуваются. Нет, подобный вариант не прокатывает.

Вот если сумки уйдут с борта, тогда… Но опять же встает вопрос, зачем это ему, Петру, нужно. А просто так, чтобы Роткевич его за лоха не держал. Ну и за державу обидно, как говорил знаменитый таможенник Верещагин из «Белого солнца пустыни». Последнее, кстати, было важнее, чем обида за бренд лоха. На уровне совести проходило. Или долга? В общем, что-то изнутри толкало его на действие-противодействие.

Приняв решение, Петр попытался отключиться от мыслей. Это ему успешно удалось. Более того, минут через двадцать он заснул. Петр уже отметил за собой привычку даже в тяжелые критические моменты находить время для сна. Организм требовал отдыха, и он его получал. Уже когда засыпал, из дальних уголков памяти неожиданно всплыла странная фраза: «Ваш отдых — это тоже оружие». «Кто так говорил? Очень знакомые слова…» На этом воспоминании Петр и заснул.

Проснулся он, когда автобус уже заходил на пограничный пункт на границе с Германией. Процедуры перехода границы и с той и с другой стороны заняли не очень много времени. Была уже середина ночи, и пункты досмотра были разгружены. Естественно, на сумки охранников никто внимания не обратил. Скоро их автобус неспешно катил по Франкфурту-на-Одере, выбираясь на юг в направлении на Котбус. Оставалось проехать совсем немного, километров не более шестидесяти, до резиденции герра Баума.

Правда, через несколько кварталов им пришлось остановиться. У работающего, видимо, круглосуточно гаштета, пивной, если по-русски, под светящейся вывеской с изображенным на ней толстяком с кружкой пенящегося пива стоял уже примелькавшийся синий «Форд». А вот и еще более знакомая фигура Роткевича. Автобус аккуратно припарковался за «Фордом». Санни забежал по ступенькам в салон и, несколько нервно крутя головой, оглядел сидевших. Вид охранников, поднявшихся с сидений ему навстречу, привел Роткевича в состояние благодушия. Было заметно, как в одно мгновение спало напряжение с его лица. Обычная улыбка украсила губы Весельчака Санни.

— Все нормально? — повторил он ставший уже риторическим вопрос. — Вот и отлично.

Роткевич на секунду замялся, видимо, обдумывая, как более элегантно обыграть ситуацию. Однако решил не мудрствовать лукаво и политесы не разводить. Все как бы и свои, объяснять никому ничего не надо. А потребуют, так и послать можно.

— Ну что, до цели почти добрались, — весело заявил он. — Через пару часов будете на месте. Дороги здесь безопасные, поэтому охрану я снимаю. Возражений нет? А ну-ка, ребятки, скачками в микроавтобус.

Охранники, захватив свои сумки, быстро перегрузились из «Мерседеса» в «Форд». Проследив за их переходом, Роткевич махнул на прощание рукой.

— Скоро увидимся, — бодро сказал он. — До встречи!

Последние заявления Санни-Сапсана Петр посчитал если не опрометчивыми, то уж не совсем обоснованными — точно. Он уже знал, что произойдет дальше.

Забрав Роткевича, «Форд» сорвался с места. Водитель автобуса закрыл двери и уже собирался тронуться в путь, как Петр остановил его:

— Подождите минутку, я схожу в гаштет, куплю колы.

Желание было принято с пониманием. Водитель помнил, как бутылками с этим напитком были поражены «экологи» с большой дороги. Дверь с негромким шипением раскрылась, и Петр сбежал на булыжную мостовую. В гаштете народу почти не было. Лишь в углу сидела уже порядком налитая пара немцев. Петр отлично понимал, о чем они говорят, и знание немецкого языка не удивляло. Языком больше, языком меньше…

Купив пару бутылочек колы, Петр спросил у бармена, откуда он может позвонить. Полусонный пожилой немец устало кивнул за барную стойку. Зайдя за нее, Петр обнаружил висящий на стене телефон. Он набрал номер полиции, так же без проблем выплеснувшийся из памяти.

— Господин полицейский, — сказал Петр в трубку негромко, чтобы разговор не был услышан людьми в гаштете. — Примите важную информацию. По Франфурту предположительно в южном направлении движется микроавтобус «Форд» синего цвета с российскими номерами, — Петр продиктовал номер машины, который «срисовал» несколько минут назад. — В нем находятся вооруженные люди, предположительно из числа русских криминальных элементов. Очень опасные типы. При задержании необходимо проявить максимум осторожности, так как эти русские могут применить оружие. А когда задержите, внимательно проверьте содержимое их багажа. Там могут найтись очень интересные вещи, провезенные контрабандой на территорию Германии.

Петр повесил трубку и огляделся по сторонам. Похоже, никто не обратил внимания на него и на то, что он говорил по телефону. Вот и славненько! С чувством исполненного долга Петр возвратился в автобус. Леон, Ксения и Сева уже дремали. Только Азамат через стекло рассматривал умытые фасады домов на другой стороне улицы да Лена возилась в своем кресле, устраиваясь поудобнее. Автобус закрыл двери и неспешно понес бойцов к будущим победам и к «Бриллиантовому льву».

Турнир для русской команды начался с неприятностей. Один из бойцов, числящихся в основном составе, на отборочный цикл соревнований не прибыл. Правила турнира были жестокими. Предусматривалось, что замена может быть произведена только до начала боев. Если в ходе турнира кто-то из бойцов сходил с дистанции, снималась и вся команда. Четверка претендентов без изменений состава должна была пройти путь от первого до последнего боя.

Фамилию Роткевич из списков вычеркнули и заменили фамилией Мельников. В обществе господ Романова, Гаджиева и госпожи Слуцкой он вступал в двухнедельный марафон за обладание «Бриллиантовым львом». Этот вопрос был согласован с Виленом Владимировичем Слуцким. Точнее, генерал сам вызвонил Леона и сообщил, что Роткевич не будет участвовать в боях. Этот звонок наводил на определенные мысли, как и то, что Вилен Владимирович менял планы и собирался вылететь в Германию в ближайшие сутки. А ведь раньше он имел желание почтить своим вниманием только финальные бои. И вряд ли такая спешка была связана непосредственно с турниром. Однако это были лишь предположения.

Вечером в день приезда, полностью посвященный формальностям регистрации и устройства, наконец добравшись до номера, Петр включил телевизор. В новостях сразу по нескольким каналам прозвучало сообщение, что полицейским спецподразделением была проведена операция по задержанию группы русских мафиози, пытавшихся провезти на территорию Германии некое отравляющее вещество. Трое преступников погибли в перестрелке, один, тяжелораненый, поступил во франкфуртский госпиталь в отделение реанимации, двоим же удалось скрыться.

Чувство глубокого удовлетворения посетило Петра, но скоро ушло. Конечно, было интересно узнать, что именно пытался переправить из России Роткевич, однако вряд ли следствие скоро откроет свои тайны. А кто из «мафиози» погиб, кто скрылся от строгого немецкого правосудия? Честно говоря, иные заботы волновали Петра больше. С утра уже начинались отборочные бои.

Не сказать, что волнения были напрасны. На турнир съехались лучшие из лучших, профессионалы боев без правил. Дилетантов сюда не допускали. Бои шли на двух площадках с утра до вечера. Десятиугольник в бывшем клубе не задействовали. Он считался парадным и использовался только для финальных боев.

Ежедневно каждая из команд билась с четверкой претендентов из другой страны. Победитель должен был одержать три победы из четырех возможных. Проигравшая команда покидала турнир герра Баума. Откровенно слабые отсеялись в течение первых пяти дней. Далее пошла серьезная борьба.

Русская команда, которую вначале никто всерьез не принимал, памятуя о прошлых неудачах, шаг за шагом продвигалась к финалу. Они не проиграли ни одной схватки. Бразилия, Канада, Таиланд, Нигерия, Испания — по их противникам можно было изучать географию. Уже на подступах к полуфиналу русские встретились с откровенно сильной командой Кубы. Все бойцы вышли из боксеров.

Кубинская школа бокса считается одной из лучших в мире, да и рубились парни с острова Свободы, как называли его во времена социализма, отчаянно. Петр, правда, долго не задержался на ринге, поймав огромного черного кубинца на утере равновесия. Разложив силы, как в задачке по сопромату, он нарисовал невидимую эпюру, распластал противника по полу и вырубил его парализующим ударом в грудь. Сева Мельников также не подкачал, провозившись со своим кубинцем минут около десяти. Тот никак не подпускал его к себе, работая на дальней дистанции. Но и он улучил момент и поймал парня на подсечку. Заодно, пока тот летел, закрутил его так, что подвывихнул парню руку.

А вот Ксения проиграла бой. Причем случайно и совсем глупо. Соперница мулатка была ростом под метр девяносто и весом явно за сотню. Перед боем Петр посоветовал Ксении держать дистанцию и избегать ближнего боя. Начало схватки показало, что Петр был абсолютно прав, кубинка практически не работала никаким серьезным стилем. Она шла на захват, за счет силы и веса укладывала соперницу на пол ринга и уже там выдавливала из нее ниппон — полную победу. Ксения долго держала на расстоянии могучую кубинку, атакуя ее со всех сторон, но попалась на элементарной хитрости.

Великолепно проведенная серия ударов пробила защиту, согнув мулатку в пояснице. Она держалась руками за живот, и на ее лице была написана гримаса боли. Ксения решила закончить начатое и бросилась на кубинку. Неожиданно «шоколадка» резво разогнулась, в момент стерев с лица следы отчаяния, и ухватила «чужестранку» за ногу. Ксения попыталась вырваться, однако медвежий захват не позволил ей этого сделать. Кубинка повалила хрупкую соперницу на пол, едва не раздавив своим могучим телом. От такого потрясения Ксения на короткое время даже потеряла сознание. Возможно, это спасло ее от увечий. Мулатка, вовремя разглядев, что соперница недвижима, не стала увлекаться дальнейшей борьбой в партере.

Следующий был выход Азамата. От него ждали только победу. Если бы горец проиграл, то счет стал бы равным, и тогда надо было проводить еще одну схватку, участников которой выбирал жребий. А он мог выпасть на долю любого члена команды вне зависимости от пола и физического состояния. На ринг могли вызвать того, кто уже проиграл или получил травму, а также против женщины мог быть выставлен мужчина.

Соперником Азамата стал равный ему по габаритам негр с мелкими и жесткими кудрявыми волосами, похожими на парик. Он опередил горца, первым бросившись в атаку, хотя так обычно начинал бой сам Азамат. Правда, воспитание Петра принесло определенные успехи. Горский парень не стал дергаться, пытаясь перебить активность соперника. Он ушел в глухую защиту, безропотно принимая сыпавшиеся на него мощные удары. Так продолжалось минуты четыре. Зрители, разочарованные подобным ходом схватки, недовольно загудели. И на это Азамат не среагировал. Черная кожа его противника от усердия покрылась потом. Проведя еще серию ударов руками и ногами, кубинец решил перевести дух и отступил на пару шагов. В этот момент Азамат раскрылся и двинулся в атаку. Теперь уже его соперник попытался поставить защиту, однако она оказалась настолько хлипкой, что против «паровозного» натиска горца и его сокрушительных ударов смогла продержаться не более минуты. Изысков в виде разнообразия школ единоборств не потребовалось. Азамат по-простому, по-рабочекрестьянски размолотил кубинца в пух и прах, уложив его отдыхать на отполированные доски ринга.

А далее был полуфинал. В него, помимо российской, вышли команды Китая, Японии и, естественно, молодая германская сборная воспитанников герра Баума. Сам хозяин турнира, благообразного вида жилистый старичок, присутствовал почти на каждой схватке. Во время отборочных соревнований он буквально разрывался между двумя площадками, перебегая из одного зала в другой. А уже начиная с полуфинальных боев господин Эрнст Баум первым занимал место в своей ложе в парадном зале и неотрывно следил за действиями на ринге.

В отличие от него, Вилен Владимирович Слуцкий отборочные бои почти все пропустил, в том числе и с участием своей команды. Он по большей части отсутствовал на турнире, хотя и прилетел на второй день после его начала. Видимо, были у отставного генерала дела в Германии помимо спортивных.

К общему удивлению, полуфинал российская команда прошла относительно легко, даже скучно. Соперниками ее выступали китайские бойцы. Где в Поднебесной смогли отыскать ребят гвардейского, под два метра, роста, остается загадкой.

И дрались они прекрасно, только очень и очень стандартно. Все великолепно владели у-шу и принадлежали одной школе «Обрушивающаяся рука Юз». В ее арсенале значились тридцать два приема, которые прекрасно знали российские бойцы. А вот то, чем владели они сами, китайским коллегам оказалось разгадать не под силу. Счет встречи был разгромный: четыре в пользу «русской темной лошадки», как прозвали их на турнире.

В боях за обладание «Бриллиантовым львом» они встретились с германской командой, победившей в полуфинале японцев. Самое смешное, и эти бои прошли с явным перевесом россиян. Немцы были ненамного, но все же сильнее китайцев, и их стойкости в схватках можно было позавидовать. Вот только страдали они тем же недугом, что и бойцы с берегов Янцзы. Стандартное ведение боя и классика карате-до и у-шу оказались вполне по зубам их соперникам из России.

Петр с Леоном определили эту тенденцию еще в отборочных боях и окончательно утвердились после полуфинала. Установка на финал была одна: всем работать по максимуму возможностей и разнообразию стилей и школ. И это принесло успех. Немцев раскатали с тем же разгромным счетом, хотя и были сложности. И опять они достались Ксении. Ее соперница, рыжеволосая юная немка, вихрем носилась по десятиугольнику, выматывая «чужестранку». По ней не было видно усталости. И через пять, и семь минут она выглядела все такой же свежей, как в начале схватки. Однако немка не устояла. Ксения смогла-таки поймать рыжеволосую бестию на неточности проведения закрутки. Как ни вертись, Гретхен, а от усталости никуда не денешься! Крепко захватив голень немки, Ксения заставила ее совершить полувинт и после плоского приземления закончила начатое сильнейшим ударом в солнечное сплетение.

Вручая российской команде «Бриллиантового льва», герр Эрнст Баум был лицом кисл и бровями зело насуплен. Видимо, сильно рассчитывал он на победное шествие своих питомцев. Да не получилось. Русские идут! Пришли…

Вообще-то и сами победители не прыгали от радости. К ним еще в полной мере не пришло понимание того, что они сделали. Напряжение пяти месяцев подготовки к турниру и участие в нем забрало столько нервных и физических сил, что ликование окружающих больше раздражало, чем радовало. Лично Петру хотелось одного: упасть на кровать и спать, спать… И проснувшись завтра, поближе к обеду, никуда не спешить, не гнать себя и других к грядущим победам…

Похоже, и остальные мечтали примерно о том же. Петр оглядел усталые и осунувшиеся лица товарищей по команде. Ксения и Азамат вымученно улыбались, Сева вяло помахивал рукой, приветствуя зрителей, собравшихся на церемонию награждения. Леон, как обычно, серьезный и невозмутимый, пристроился за их спинами с таким отстраненным видом, будто происходящее его не касается.

Лишь Вилен Владимирович Слуцкий сиял, как начищенный медный грошик. Он держал в руках главный приз турнира — статуэтку льва со сверкающими под юпитерами бриллиантовыми глазками. В последние дни соревнований отставной генерал будто немного повеселел. Хмурый как туча в первые дни после прилета в Германию, к финалу Слуцкий помягчел, пришел в свое обычное состояние. Видимо, наладились дела.

Глава 11

И где-то слышен сабель звон…

Отоспаться в эту ночь так толком и не пришлось. Награждение победителей плавно перешло в прием с участием каких-то важных гостей из берлинской и местной элиты. Далее состоялся торжественный ужин персон эдак на сотню, так же естественно скатившийся к отчаянной гульбе в баре до самого рассвета неразъехавшихся участников турнира. А в десять часов утра они уже загружали свои вещи в автобус, все тот же знакомый «Мерседес».

В составе экипажа произошли некоторые изменения. Ксения еще вечером улетела в Москву вместе с отцом. Перед отъездом она подошла попрощаться к Петру.

— Спасибо тебе за все, — сказала она и почти официально пожала ему руку, однако не выпустила ее, а задержала в своей ладони.

— Да не за что, — качнул головой Петр. — Одно дело все-таки делали. А ты молодец! Смогла за такой короткий срок так подняться…

— Я не об этом говорю, — перебила его Ксения. — А хотя… Пусть все остается так, как есть. И, наверное, мы с тобой уже не увидимся.

— Почему? — удивился он. — Что-то случилось?

— Нет, просто я так думаю, — качнула головой Ксения. — И так будет лучше нам обоим. Прощай!

И это была только одна потеря в количественном составе пассажиров автобуса. Стриженых парней Роткевича заменили два приятных молодых человека, прилетевших со Слуцким. Как понял Петр, они исполняли при нем роль телохранителей в отсутствие Бориса, обычно сопровождавшего своего шефа. В обратный путь секьюрити отправились вместе с командой. Сумок с термосами они не везли, что радовало, однако проявляли массу ненужного внимания к безопасности пассажиров, особенно Петра.

Один из двоих, чернявенький, даже дежурил у дверей туалета на польско-белорусском переходе, когда Петр изволил его посетить. Он немного удивился такому вниманию, однако пустил все на самотек. Выходившая из Петра усталость последних месяцев заставляла быть равнодушным ко всему окружающему миру. Практически всю дорогу до Москвы он продремал в кресле автобуса.

Их поздним вечером доставили прямиком в пансионат. Только Сева Мельников сошел раньше у станции метро. У него было свое жилье где-то в спальном районе на Юго-Западе столицы.

А в десять часов утра вся команда сидела за длинным столом в кабинете у Вилена Владимировича Слуцкого. Там была и Ксения. А говорила, не увидимся! Правда, она не смотрела в сторону Петра и по окончании приема сразу исчезла.

Встреча с президентом фонда была недолгой. Слуцкий произнес поздравительную речь и вручил каждому по тонкому конверту. Даже Лена, не участвовавшая в основных соревнованиях, как и все, получила такой же конвертик. Возвратившись в пансионат, Петр обнаружил в нем банковский чек на двадцать пять тысяч долларов. Совсем не густо, особенно зная, что денежный приз, вручаемый команде — победителю «Бриллиантового льва», составляет полмиллиона баксов. Явно не остался внакладе Вилен Владимирович, взяв его на полный пансион с не менее полным социальным пакетом. Однако с призовыми за звание суперчемпиона, которые Петр практически не использовал, сумма набиралась неплохая. Особенно если учесть, что еще полгода назад в его кармане была, в соответствии с мудрой поговоркой, вошь на аркане да блоха на цепи.

Еще несколько дней Петр жил в пансионате. Он скоро остался один. Леон уже на второй день после возвращения выехал из их домика в неизвестном направлении, о котором Петр догадывался. Отставной легионер еще на приеме договорился со Слуцким об отпуске. Еще через день съехал Азамат. Парень долго жал руку Петру и смотрел по-собачьи преданными глазами на своего уже бывшего наставника. А куда он отправляется, не сказал. Петр мог только догадываться. И догадки эти на приятное не наводили.

Правда, от одиночества он не страдал. Точнее — ему не давали это сделать. Петр чувствовал постоянное наблюдение за собой, где бы ни находился: в своем домике, на прогулке или в бассейне. Даже на утренней пробежке по лесу его в отдалении сопровождал «спортсмен», с которым потом он неоднократно сталкивался и среди дня. Это наводило на определенные мысли, однако Петр ничего толкового по поводу излишнего внимания к своей персоне надумать не мог. Хотя предположений было немало. И предпринимать ничего не собирался. Он просто привык подчиняться течению жизни, которое несло его по извилистому руслу этой жизни в неизвестность.

На пятый день, вскоре после завтрака, Петру сообщили, что Слуцкий ждет его сегодня у себя и уже выслал за ним машину. Встреча была назначена на тринадцать часов.

Без пяти час Петр вошел в приемную президента Фонда ветеранов правоохранительных органов. Ровно через четыре минуты он открыл дверь в кабинет Вилена Владимировича. Приветливо улыбаясь, Слуцкий вышел из за стола и крепко пожал ему руку.

— Присаживайтесь, Петр, — сказал Вилен Владимирович и указал на стул у приставного столика. — В ногах правды нет, а разговор у нас может быть долгим. А может, и коротким. Но уж серьезным — точно.

— Спасибо, — поблагодарил Петр, сел на указанное место и, как воспитанный мальчик, положил руки на колени. — Я готов к серьезному разговору.

Слуцкий, не присаживаясь в кресло, прошелся по кабинету, задумчиво поглядывая на спокойно сидевшего Петра.

— Скажите, зачем вам это было нужно? — неожиданно спросил генерал.

— Что именно? — недоуменно посмотрел на него Петр.

— Сдать Роткевича и его людей немецкой полиции, — отчеканил Вилен Владимирович.

— Каких людей? Какой полиции? — попытался изумиться Петр, однако сам понял, что у него это плохо получается.

— Хорошо. Не будем переливать из пустого в порожнее, — кивнул головой Слуцкий. — Перейдем к очевидному…

Он шагнул к полированной горке, на которой стояла аппаратура, и включил магнитофон. Кассета уже заранее была вставлена в гнездо. Колонки выдали поначалу малые помехи, а потом Петр вдруг услышал из них свой голос. На пленке был записан его разговор с франкфуртской полицией. Как могла эта запись оказаться в руках Слуцкого, можно было только догадываться. Недаром он так скоро после произошедшего с Роткевичем сорвался в Германию и днями болтался неизвестно где. Видимо, русско-немецкая дружба времен Эрика Хонеккера и «Штази» не полностью ушла в небытие.

— Не пытайтесь доказывать, что это говорите не вы, — категорично махнул рукой Слуцкий. — Эксперты установили полную идентичность вашего голоса с голосом человека, сообщившего немцам о Роткевиче и его людях, провозивших… — Вилен Владимирович на секунду замешкался, но все же договорил до конца, — таллий.

— Чего, чего? — не понял его Пётр. — Тали… что?

— Таллий, — четко по буквам повторил Слуцкий. — Это такой порошок. Очень интересный и нужный… некоторым людям.

— А может, вы все же ошибаетесь? — нахмурился Петр. — И ваши эксперты что-то напутали с голосом…

— Увы, если бы это было так, — вздохнул отставной генерал, раскрыл тонкую папочку, достал и бросил на стол перед Петром фотографии.

Качество снимков было не ахти, однако Петр, разговаривающий по телефону в гаштете, был хорошо различим. Прикинув на глаз ракурс и угол съемки, Петр определил, что фотографировали его из автобуса. Вот так сюрприз! И кто же это расстарался?

— Взгляните на цифры в углу снимка, — обратил его внимание Слуцкий. — Там обозначено число и время съемок. Оно до секунд совпадает с разговором, в котором вы сообщили полиции о Роткевиче и его людях. Это зафиксировано в документах франкфуртского отделения.

Петр молчал, рассматривая фотографии. Ему действительно нечего было возразить отставному генералу.

— Я повторю свой вопрос: зачем вам это было нужно? — переспросил его Слуцкий.

— Как-то само собой все получилось, — пожал плечами Петр.

Что самое интересное, он говорил чистую правду.

— Идиотизм какой-то, — развел руками Слуцкий. — Прямо дите малое…

— Я понял, что эти парни тащат из России в Германию что-то запрещенное, и решил сообщить об этом немецким полицейским.

Слуцкий почти вплотную подошел к Петру и внимательно глянул в его глаза.

— Вы больной? — настороженно спросил он и тут же сам себе ответил: — Конечно, больной. А в принципе, какое это имеет значение?

Слуцкий потянулся рукой под стол. Судя по манипуляциям, там находилась кнопка вызова. Через несколько секунд дверь кабинета открылась, и на пороге показался не кто иной, как Александр Роткевич, он же Весельчак Санни, Сапсан и прочая, и прочая собственной персоной, живой и здоровый. Так вот кто был одним из тех двоих, скрывшихся после перестрелки с германским спецназом. И он ждал этого звонка в приемной, куда явился после того, как Петр зашел в кабинет. Похоже, сценарий сегодняшней беседы расписан в мелочах.

Роткевич притворил за собой дверь. Мало того, он неожиданно закрыл ее на ключ, который по-хозяйски положил к себе в карман. Санни прошел через кабинет и остановился напротив Петра. Тому ничего не оставалось, как встать со стула. Находиться рядом с этим человеком в положении сидя было чревато неприятностями. А Петр уже не сомневался, что драчки не избежать.

— Полюбуйтесь, Александр, на этого кретина, — возмущенно сказал Слуцкий. — Он просто так, от нечего делать, сорвал нашу операцию. Мы собирались заработать на таллии круглую сумму с шестью нулями в американской валюте, а у него все само собой вышло. В голову стукнуло, он и сдал вас.

— Убью скотину, — сжал кулаки Роткевич. — Полгода работы псу под хвост, с бабками пролет и ребят положили… Размажу, как слизняка!

— А как он по-немецки лопочет! — восхитился Слуцкий. — Откуда ты такой взялся? То, что тебя не внедрили ко мне, даю голову на отсечение. Но так все совпало! Сказка! Только с плохим концом.

— За державу обидно, — спокойно сказал Петр, у которого неожиданно всплыли в памяти слова, подвигшие его на звонок в полицию, и еще добавил для ясности: — Слишком много в ней ублюдков развелось.

— Да, это точно патология, — после недолгой паузы грустно констатировал Слуцкий. — С этим уже ничего не поделаешь. Не исправишь… Ну что же, каждый должен получить то, что заслужил.

Генерал с ног до головы оглядел Петра, словно сожалея о том, что сейчас должно произойти, и негромко обратился к Роткевичу:

— Александр, твое слово. И дело!

— Сейчас ты умрешь, — угрюмо сообщил Петру Санни-Сапсан. — Пришло время…

Петр успел уловить едва заметную поволоку, затуманивающую зрачки и предшествующую началу боя. Хватило ничтожной доли секунды для концентрации и принятия решения. Рука Роткевича скользнула под пиджак и вырвала из наплечной кобуры пистолет. Однако Петр уже находился в прыжке, растягивая время и изображение по кадрам. Реакция Санни была отменной, но и Петр не оплошал, сумев таки достать до запястья руки, ведущей к нему дуло пистолета, носком ботинка.

Выстрел… Пламя вырвалось из ствола, но пуля, срикошетив от потолка, разбила стекло шкафа и врезалась в стоявшие в нем книги.

От сильнейшего удара пистолет выскочил из руки Роткевича и улетел в угол. Петр успел разглядеть пробежавшую по лицу Сапсана игру эмоций: от ненависти к безмерному удивлению случившимся и назад — к дикой ярости.

Едва ноги Петра коснулись пола, он развернулся лицом к Санни и принял боевую стойку. Это было сделано как нельзя вовремя. Вмиг оправившись от неудачи, Роткевич без подготовки пошел на удар. Если бы Петр замешкался хоть на мгновение, Санни достал бы его. Он нырком увернулся от летящего в голову кулака и отступил на пару шагов.

Петр и Роткевич застыли друг против друга, Слуцкий, резво выскочивший из кресла в тот момент, когда Санни вытаскивал пистолет, стоял, прижавшись спиной к стене. Однако его лицо не было испуганным. Он смотрел на них скорее с интересом, и позывов призвать охрану со стороны отставного генерала не наблюдалось. Вообще-то на выстрел «фондовские» бодигарды и без вызова должны были среагировать. Но не среагировали. Запертую Санни дверь с петель никто не сносил. В нее даже вежливо не стучали. Это наводило на дурную мысль, что стрельба, по всей вероятности, была запланирована. Занимательно!

Петр едва успел восстановить дыхание, как Роткевич пошел на сближение. Сорвавшись с места, он провел затяжную серию стандартных приемов карате. Петр отвечал короткими жалящими выпадами. Пару раз он достал Сапсана неплохими ударами. Качественно сработал лоу-киком — нога дотянулась носком до болевой точки тазобедренного сустава, заставив соперника скомкать атаку. А секунды спустя сам Петр поймался на ложный контрвыпад и заработал чувствительный удар по ребрам слева.

Роткевич активизировался. Петр отступал, просчитывая его действия:

«Санни проводит удар… аккуратно уходим… идет слева на серию коротких… ставим защиту… правая нога нацелена на бедро… блокировка… разворачивается на «мельничку»… сбиваем шаг… готовится к вертушке на триста шестьдесят… Что такое!.. Куда Санни рванулся?.. Ах, как же он, гаденыш, меня подловил! Так бездарно попасть на удочку!»

Роткевич, тесня Петра, как оказалось, двигался к вполне определенной цели. Достигнув нужного рубежа, Сапсан продемонстрировал, что готовится к удару, заставив соперника отступить, но неожиданно развернулся и двумя прыжками достиг стены, на которой висела коллекция холодного оружия. Не сводя глаз с Петра, Роткевич поднял руку и выдернул из черных ножен прямой артиллерийский палаш. По лицу Санни пробежало тенью подобие усмешки, покривившей его губы. Он вскинул палаш вверх и прочертил клинком в воздухе замысловатую фигуру.

Петр замер, лихорадочно просчитывая ситуацию. Соперник легко и умело фехтовал тяжелым палашом. От дилетанта еще можно было, лавируя, попытаться уйти, поиграть в казаки-разбойники, но с Санни-Сапсаном такое не пройдет. Положение было явно пиковое.

Шаг за шагом Петр начал отступать к двери. Естественно, через дубовую филенку он просочиться не мог, как и через кованые оконные решетки, но надо было что-то делать. Роткевич двинулся следом. Плоское лезвие палаша летало в его руках, ловя дробящиеся неяркие лучики осеннего солнца, пробивающиеся через тяжелые гардины окон. Он не видел, что происходит за спиной, иначе удивился бы не менее Петра, наблюдавшего за внезапно ожившим Виленом Владимировичем.

Слуцкий, оторвавшись от стены, подбежал к своей коллекции, выдернул из ножен драгунскую саблю с гвардейским темляком и, неуклюже размахнувшись, бросил ее через стол Петру. Почему так поступил генерал, предоставив ему шанс еще пожить, разбираться было некогда. Сабля упала на пол и, звеня, покатилась к ногам Петра.

Роткевич, разобравшись, что происходит, рванулся вперед, пытаясь помешать сопернику завладеть оружием. Не дожидаясь, когда сабля подкатится поближе, Петр прыгнул ей навстречу, подъемом ступни поддел клинок и на лету поймал его рукой за рукоять. Развернувшись к набегающему Роткевичу, он встретил опускающийся на голову палаш и косым ударом отбил лезвие. Санни по инерции налетел на соперника и толчком мощного тела сбил его на пол. Уже в падении Петр разглядел, как Роткевич взметнул над ним оружие. Он успел, отчаянно изогнувшись, уйти перекатом от тупо врезавшегося в паркет палаша.

Разгибом Петр вскочил на ноги и принял боевую стойку. Санни, легко выдернув клинок из дерева, развернулся к нему. По лицу бывшего десантника-легионера пробежала тень раздражения от произошедшего. Теперь их шансы были равны, и исход схватки зависел от мастерства владения оружием. Ни Петр, ни Роткевич не знали возможностей друг друга в фехтовании на мечах.

Петр, привыкая к сабле, ее весу и рукояти, прорисовал в воздухе несколько фигур, перекинул оружие из руки в руку и замер в стойке. Он подал вперед левое плечо, чуть уведя назад правый локоть, и поднял клинок вертикально вверх.

Противники, не спуская глаз друг с друга, аккуратно переступая, прошлись по дуге. Никто не проявлял инициативу, ожидая этого от противоположной стороны. Внезапно палаш дрогнул в руках Роткевича, опустился и, набирая скорость, стал описывать круговые движения. Скоро они слились в два правильных конуса, сверкающие в косых пыльных солнечных лучиках.

«Это же… «стрекоза», — как всегда неожиданно пришло из глубин сознания понимание происходящего Петру. — Санни умеет крутить «стрекозу»!»

Мозг мгновенно выдал информацию об этом редком и сложном средневековом самурайском комплексе. Он был основан на постоянном вращении катана и практически непредсказуемых выпадах и рубящих ударах. То, что Роткевич мог изображать подобное не легким мечом, а тяжелым артиллерийским палашом, вызывало определенное уважение к его силе и ловкости.

Сознание также подсказало, что против «стрекозы» настоящего мастера защиты нет и противостоять ей может лишь «стрекоза» равного по мастерству фехтовальщика. Другие стили и приемы были беспомощны перед этим малоизвестным и грозным способом владения мечом. А еще Петра порадовало, что мозг не только проинформировал его, но и дал импульс мышцам, которые отозвались готовностью исполнить эту грозную «стрекозу».

«Кеньютсу» — искусство боя на мечах — не допускало суеты и строго разделялось на этапы: от «сучи» — возможности начать поединок, до «заншина» — окончательной победы. Начало боя было скомкано, поэтому Петру потребовалась дополнительная концентрация для вхождения в бой.

Используя секундную паузу в схватке, он сделал несколько глубоких вздохов и почувствовал, как руки наливаются силой и гибкостью сжатой пружины. Петр медленно поднял саблю и, резко бросив, закрутил ею такую же эффектную карусель, рисуя два конуса — крылья «стрекозы».

Изумленный Роткевич, увидев это, на мгновение замедлил ход своего клинка, но сразу же восстановил ритм и решительно двинулся к сопернику. Шаг, еще один… Звон встретившейся стали перерос в сплошной гул. Сабельные удары гулкой дробью рассыпались по огромному кабинету.

Встретились достойные соперники. Однако владение мечом не являлось определяющим. «Стрекоза» сама по себе была не более чем высокой техникой боя и приносила победу, лишь став искусством, слив в единое целое мощь стали и душу человека.

Изучая противника, Петр кружил по кабинету. Клинки все так же звонко пели, встречая друг друга. Со стороны могло показаться, что бой в самом разгаре, однако это была только прелюдия к нему. Описав два полных круга, Петр ощутил, как мозг и мышцы входят в то состояние, которое можно назвать гармонией.

Без особого труда Петр ускорил трепет крыльев «стрекозы», внимательно наблюдая, как Санни начинает терять темп и совершать ошибки. Роткевич или не вошел в подобное состояние, или просто не понимал сущности данной школы и искусства боя на мечах.

Близился заключительный этап схватки, решаемый несколькими ударами. На обострение пошел Роткевич. Его клинок вылетел из конусов-«крыльев» и, блеснув двойной молнией, попытался поразить Петра сначала «стрижом, летящим к солнцу», а потом «малым крестом». Это были приемы средней сложности, причем выполненные неряшливо. «Стриж» улетел по кривой эвольвенте, а вертикальная линия «креста» вообще смазалась.

Без труда парировав удары, Петр перешел в атаку и повторил, будто инструктор на тренировке, те же приемы, только в классическом исполнении. Роткевич с трудом отбил саблю противника в летящем к нему «стриже» и сделал грубейшую ошибку, развернув корпус и отшатнувшись от «малого креста». Рука Петра автоматически пошла на поражение, и только в последний момент он сумел сдержаться, изменив полет клинка, и не снести Санни голову.

Он словно бы очнулся от сна. Войдя в смертельную схватку, Петр до конца так и не поверил в неизбежность. Его сущность до конца не приняла непреложный факт, что Роткевич хочет убить его. Но это было именно так. И он сам секунду назад едва не убил Весельчака Санни. И сном это не являлось.

Петр бросил взгляд на Слуцкого, словно ища у него поддержки. Вот сейчас Вилен Владимирович поднимет руку и властно, как это он умеет делать, скажет, что бой закончен. Однако Петр разглядел в нем не более чем животный интерес к тому, что происходит. В глазах генерала Петр увидел уверенность, что лишь один из бойцов выживет в этой схватке. И это было тем неизбежным, в которое он не мог поверить.

Петр почувствовал, что в нем начинает закипать злость. Что, господин Слуцкий, решили устроить гладиаторский турнир? Корриду? Организовать театр восточных единоборств? Ну так получите, сударь, по полной!

Сталь в его руках ускорила вращение, но тут же ударилась о сталь, и боль пронзила его левый бок. Секундное отвлечение не прошло даром. Реакция у Роткевича была великолепной. Он успел поймать роковую паузу и, резко выкинув вперед палаш, пробил защиту. Если бы Петр в этот момент не вывел «стрекозу» на режим, клинок, без сомнения, пробил бы ему грудь. Сабля, ударив по летящему к нему лезвию, увела острие палаша влево и вниз.

Не прекращая вращения сабли, Петр свободной рукой ощупал бок. Ранение было поверхностным. Палаш располосовал свитер и нанес неглубокую царапину.

Что подстегнуло его: внезапно вскипевшая злость или это ранение? Боль отступила, ей на смену явился холодный разум и расчет. Взглянув в глаза Роткевича, он вдруг обнаружил, что яркий огонек радости маленькой победой внезапно сменился желтизной разочарования, которое постепенно стало прирастать обреченностью и ужасом. Неожиданно зрачки Весельчака Санни стали проваливаться в бездонную яму неизбежности. Глаза подтвердили только что вынесенный ему приговор.

Рука Петра наращивала темп. Крылья «стрекозы» постепенно теряли прозрачность и невесомость, превращаясь во вполне осязаемую субстанцию. Петр шагнул к напрягшемуся Роткевичу. Санни, готовясь его встретить, отчаянно закрутил клинок. Сабля Петра, уже готовая столкнуться со сталью палаша, зло сверкнув, молнией вырвалась из двойного конуса крыльев «стрекозы». Совершив абсолютно немыслимый полет и при этом ни разу не соприкоснувшись с клинком противника, она нашла брешь в защите. Острие сабли нарисовало сложнейшую фигуру… и медленно опустилось к полу.

Рука Роткевича закрутила клинок медленнее и медленнее, вдруг упала вниз. Ладонь бессильно отпустила рукоять, и палаш, гулко ударившись о паркет, покатился в сторону. На лице Весельчака Санни появилось выражение безмерного, почти детского удивления. Он на секунду застыл, а затем, чуть качнувшись, плашмя рухнул на пол. Кровь хлынула из глубоких ран на груди и шее.

«Вот и все… — мрачно констатировал Петр. — Против «плетеного креста» защиты нет. «Заншин» — окончательная победа…»

Глава 12

Ниже уровня канализации

— Великолепно! — неожиданно ударил в уши громкий возглас.

Слуцкий поднял взгляд от распростертого на полу Роткевича на Петра:

— Я никогда не видел ничего подобного. Вы, Петр, — гений! Это настоящее искусство!

— Это убийство в целях самозащиты, — устало уточнил Петр. Ему совершенно не понравились глаза генерала, светившиеся явной паранойей. — Я могу идти? Надеюсь…

— Не надейтесь! — перебил его Слуцкий. — Неужели вы, любезный, думаете, что я отпущу вас после того, что вы услышали здесь?

— Надеюсь! — повторил Петр уже утвердительно.

— Нет, нет, — быстро сказал Слуцкий. — Это невозможно. И еще… Я не могу отказать себе в удовольствии. Скоро мы продолжим…

Он шагнул к столу и сунул руку под столешницу. Петр не успел помешать ему. Без сомнения, Слуцкий нажал на кнопку, вызывая охрану. Петру совершенно не пришлись по душе последние слова Вилена Владимировича о продолжении и его чересчур блестящие глаза. Похоже, у отставного генерала на почве искренней любви к боям без правил рассудок поехал окончательно. Надо было что-то предпринимать. Желание было искреннее, как у попугая в старом еврейском анекдоте: хоть чучелом, хоть тушкой, а отсюда уматывать надо.

Несмотря на то, что Слуцкий поднял тревогу, шанс для бегства оставался. Дверь заперта, ключ лежит в кармане у мертвого Роткевича. Можно сыграть спектакль с взятием заложника. Сабля, которой он дрался с Санни-Сапсаном, в крови и потому вид имеет ужасный. То есть впечатление на бодигардов она произведет неизгладимое. Главное, не задерживаться в здании, чтобы не оказаться в ловушке. Аллюром на выход со зверским оскалом, криками, саблей наперевес и бледным Слуцким под мышкой. Машину к подъезду, а там — как карта ляжет…

Однако блестящим планам Петра сбыться не удалось. И штурма кабинета не случилось. В дверь не ломились, тараном ее не били и решетки с окон бульдозером не срывали. Петр даже не успел толком среагировать. Он еще стоял посередине кабинета, планируя, как будет уходить от погони, когда неслышно щелкнул замок, и через дверь, умело прикрывая друг друга, влетели четверо крепышей в камуфляже, вооруженные карабинами «Сайга» с укороченным прикладом.

Для непосвященного эта игрушка вид имела один в один с нарезным и вполне боевым «АК-74», а потому внушительный, хотя и являлась по определению охотничьим оружием. И российские спецслужбы давно уже начали использовать «Сайгу» при проведении операций в закрытых помещениях, чтобы избежать рикошета, опасного как для обороняющихся, так и нападающих. А по поводу эффективности особо сомневаться не приходилось. Не сильно отличались результатом полученные в живот пуля калибра 5,45, выпущенная из нарезного «калаша», и заряд картечи…

Эту информацию услужливо выдал мозг Петра, заодно остановив его попытку как-то среагировать на вторжение. Силы были явно неравные. Он хоть и звался Великим Драконом, однако переть с драгунской саблей, украшенной гвардейским темляком, на парней, вооруженных огнестрельным оружием, было не совсем разумно. Тем паче по их действиям было очевидно, что ребята обучены. Вон как умело рассыпались по кабинету, держа его на мушке. Пару он, может, и завалит, да вот остальные из него решето сделают…

— Оружие на пол! — оглушительно заорал один из штурмовиков. — Не двигаться! Огонь открываем без предупреждения.

— Это как? И оружие на пол, и не двигаться? — проворчал Петр, однако команду послушно выполнил.

Нагнувшись, он положил саблю на паркет и носком ноги катнул ее от себя. Штурмующие, однако, гурьбой не навалились и руки вязать с ходу не стали. Видимо, им была дана установка, чтобы без команды зря не дергались.

И опять пришла очевидная догадка, что сценарий сегодняшних событий развертывается вовсе не экспромтом. И Слуцкий не перепуган резней и кровавым «мальчиком» на паркете, и ключ от двери кабинета не только в кармане у Роткевича имеется. Да и бодигарды с огнестрелом на зов прибыли секунд примерно через пять-семь, что могло означать, что они сидели в готовности в приемной. Интересно, они туда вместе с Роткевичем прибыли или попозже? Но так или иначе, все шло установленным порядком.

— А если бы победил Роткевич? — спросил у Слуцкого Петр, проверяя свои догадки. — Случилось бы то же самое?

— Молчать! — заорал было тот же боец, что кричал про оружие, однако был остановлен небрежным жестом генерала.

— Я не только преклоняюсь перед вашим талантом бойца, но и отдаю должное вашему уму, — улыбнулся Слуцкий. — В случае победы Сапсана сценарий остался бы прежним, вы правы. Финал един, отличие лишь в мотивации: вы многое узнали, а он слишком много знал. К тому же Роткевич совершенно бездарно завалил операцию. А за это, согласитесь, надо отвечать.

— И что дальше? — угрюмо спросил Петр.

— Я же сказал: продолжим, — широко улыбнулся Слуцкий. — Я приготовил вам… нет, конечно, в первую очередь себе, сюрприз. Назовем его так: турнир имени меня. Звучит? Не очень. До герра Баума мне, конечно, не дотянуться. А жаль! Ну а участниками нашего маленького турнира будут непобедимый Петр Романов, он же Великий Дракон, и… остальные. Главный приз: ваша жизнь, любезнейший. Кстати, мне только сейчас пришел в голову девиз нашего турнира: «Убить дракона!» Кажется, есть такой фильм или спектакль, не скажу точно. Ну как, недурно?

— Примите мои поздравления, Вилен Владимирович, — хмуро буркнул Петр. — Представление получилось на славу.

— Первый акт, — наставительно поднял палец Слуцкий. — Думаю, второй будет не менее захватывающим. Но он состоится чуть позже.

Сумасшедший блеск в глазах отставного генерала потух. Его взгляд приобрел обычное спокойствие и властность. Слуцкий взглянул на наручные часы и потом посмотрел в сторону двери.

— Антон Петрович! — обратился он к худощавому мужчине лет пятидесяти, одетому в строгий костюм. Тот спокойно вошел в кабинет следом за штурмовавшими его парнями и остановился у массивного зеркала справа от входа.

— Слушаю вас, Вилен Владимирович, — отозвался мужчина.

Слуцкий сделал совсем короткую паузу, раздумывая, а затем отдал указания:

— У меня ровно на пятнадцать часов назначена встреча в правительстве. Потом еду на совещание в Торгово-промышленную палату. Думаю, часикам к девятнадцати я освобожусь. По дороге заскочу в ресторан, поужинаю и сразу сюда. Я вас попрошу, Антон Петрович, навести должный порядок у меня кабинете. Вы понимаете, о чем я говорю. Это первое. Второе: бойцов необходимо собрать в тренировочном зале к двадцати часам. Напоминать о мерах безопасности с этим молодым человеком и вообще в целом я считаю излишним. На то вы и начальник службы безопасности. Кстати, я приглашу на этот вечер кое-кого из своих хороших и влиятельных знакомых. Пусть получат удовольствие. Надо обеспечить их отдых.

— Вас понял, — сухо и деловито ответил Антон Петрович. — Разрешите приступать?

— Без меня, — отрезал Слуцкий.

Он взял со стола кожаную папку и направился к дверям. Вилен Владимирович обошел лежащего на полу Роткевича, брезгливо переступая через лужицы крови на паркете. Подойдя к Петру, он остановился и задумчиво посмотрел на него.

— Жаль, что так получилось, — покачал головой Слуцкий. — У меня на вас еще были планы…

Генерал недовольно дернул головой и, повернувшись, решительно зашагал к дверям. Он еще не успел выйти из кабинета, как по команде начальника службы безопасности к Петру подскочили двое его ребят и умело защелкнули на запястьях наручники.

Они старательно обыскали одежду и выложили на стол то немногое, что было у него в карманах. Двое других в это время держали Петра на прицеле.

Он не пытался сопротивляться. Какая-то странная апатия и усталость разом навалились на Петра. Не хотелось ни думать, ни двигаться.

— В подвал, — коротко скомандовал парням начальник службы безопасности. — Я скоро подойду.

Петра развернули и резво потащили из кабинета. В приемной находились еще четверо парней в камуфляже. Трое также были вооружены «Сайгами», а один держал в руках два больших черных пластиковых пакета с «молнией» посередине. Именно в такой таре транспортируют трупы. Действительно, все было предусмотрено до мелочей. Ни Петр, ни Роткевич не должны были выйти отсюда живыми. Один пакет уже идет в дело, а второй, запасной, припасен, стало быть, для него. Похвально, господин генерал и иже с ним. Тщательно все продумали. А что еще день грядущий готовит? Думать не хотелось.

Трое из приемной присоединились к паре, конвоирующей Петра.

В коридорах офиса фонда не было видно ни души, хотя меньше часа назад, когда Петр шел к Слуцкому, по нему активно сновали сотрудники обоих полов. Похоже, подобная ситуация здесь отработана. Сигнал оповещения проходит — и все по норкам, до отбоя тревоги. Обучены, стало быть. Опять же, можно похвалить, что дисциплинка на высоте.

Два пролета лестницы на первый этаж, проход по коридору, два пролета еще ниже. На этом их путешествие не закончилось. Металлическая дверь, лязгнув, открыла узкий выход на круто убегающие вниз ступеньки. Похоже, они собирались опускаться ниже уровня московской канализации.

— Ребята, вы, случаем, не диггеры? — поинтересовался Петр. — Как там насчет крыс ростом с собаку? А призрак Ивана Грозного не беспокоит? Говорят, метростроевцы разбудили, с тех пор и бродит…

Парни, не говоря ни слова, развернули его и направили вниз на лестницу. Один шел впереди, второй тянул Петра за наручники, остальные следовали в кильватере. Все действо происходило слаженно и безмолвно. Еще раз Петр отметил, что во всех подразделениях фонда с воинской дисциплиной полный порядок.

Лестница окончилась нешироким тамбуром. Отомкнув очередной замок и проскрежетав металлической створкой, Петра ввели в узкий длинный коридор. Зарешеченные плафоны уходили далеко вперед, освещая крашеные под потолок стены и длинный ряд дверей справа и слева. Пейзаж явно напоминал тюремный. Для полноты картины еще бы криков добавить, глухих стонов да вертухая в окровавленном кожаном фартуке. А вполне возможно, что данная подземная галерея использовалась славными ежово-бериевскими соколами для своих нужд. Запросто могла быть филиалом Лубянки. Ее-то одной на всех не напасешься…

Открыв третью дверь слева, Петра ввели в помещение. Тесная камера имела стандартный набор удобств: прикрученные к стене нары, намертво вбетонированный в пол табурет, парашу в углу и рядом с ним умывальник с водопроводным краном. Естественно, ни о каком окошке, даже зарешеченном, в подземелье речь не шла. А вот вентиляция, судя по всему, работала исправно. Воздух в камере был не то чтобы свежим, однако его нельзя было назвать затхлым или сырым. Обычный воздух, вполне пригодный для обитания.

На арестанта обстановка не произвела гнетущего впечатления. Вообще никакого не произвела. У Петра было единственное желание, чтобы его оставили в покое. Только сейчас он почувствовал, что отходит от боя с Роткевичем. Странная горечь во рту, тянущие усталостью мышцы, проявившая себя рана в боку, нанесенная Санни-Сапсаном, а главное — мягкая кошачья лапка на затылке, предвещающая пытку головной болью, тревожили больше, чем тюремный ландшафт.

Пришло и понятие этого состояния: абстиненция, в народе носившее более доступное определение «отходняк».

— Мужики, мне бы рану промыть и перевязать, — попросил сопровождающих Петр, поднял локоть и продемонстрировал пятна крови на рубашке. — Да еще анальгина пару таблеток. Боюсь, голова сильно разболится. Ребята, вы глухонемые или как?..

Камуфляжники не проявили ни малейшего интереса к его просьбе и сами не произнесли ни слова. Заведя Петра в камеру, двое заняли позицию у оставшейся открытой двери внутри, двое — снаружи. Пятого Петр не видел. Констатировав ноль реакции на свои слова, он пожал плечами, прошел к нарам и присел на крашеные доски, откинувшись спиной на стену. Он попытался отключиться, чтобы унять подступающую к голове боль. Однако сосредоточиться ему не дали. Не прошло и трех минут, как в коридоре послышались неторопливые шаги.

Глава 13

Признайся, я все прощу!

В камеру вошел начальник службы безопасности. Он внимательно оглядел камеру и Петра. Один из охранявших камуфлированных парней что-то негромко сказал ему. До Петра донеслось только одно слово «анальгин». Похоже, со слухом и речью, а также, как он уже отмечал, дисциплиной у подчиненных этого человека было все в полном порядке. Начальник в ответ кивнул головой, прошел в камеру и сел на табурет напротив расположившегося на нарах Петра. Оглянувшись на стоящих у дверей охранников, он дал им знак, чтобы те покинули помещение и закрыли дверь.

— Не боитесь, что я наброшусь на вас, аки зверь рыкающий? — попытавшись улыбнуться, спросил Петр у шефа безопасности.

— Нет, не боюсь, Петр Алексеевич, — спокойно ответил тот. — Не вижу оснований. Кстати, если вы не запомнили, меня зовут Антоном Петровичем.

— Запомнил, — вежливо сообщил ему Петр. — Еще в кабинете у Вилена Владимировича.

— Я дал команду, чтобы вам оказали медицинскую помощь и принесли анальгин, как вы просили. Только, уж извините, не тот, что нашли у вас, — бесстрастно сказал Антон Петрович.

— Да ради бога, — поморщился Петр. — Здесь нет никакого второго дна. Просто у меня бывают приступы головной боли.

— Я знаю, — кивнул в ответ шеф безопасности. — И о боли, и об отсутствии второго дна. Правда, с последним я никак не могу свыкнуться. Не верю. Опыт не позволяет верить. Но факты вещь упрямая…

— Это вы о чем? — осведомился Петр. — Об анальгине или втором дне?

— Не ерничайте, — как-то грустно сказал Антон Петрович. — Не в вашем положении веселиться.

— То есть мне в моем положении, надо понимать — пиковом, следует громко стенать и рвать на главе волосы? — уточнил Петр.

— Не ерничайте… — повторил Антон Петрович. — Ни к чему эта бравада. Вы прекрасно понимаете, что отсюда вам уже не выбраться. У вас нет доказательной базы, Роткевич мертв, но просто вы владеете такой информацией, которая представляет смертельную опасность для господина Слуцкого. Думаю, дальше объяснять не надо. Вы разумный человек, несмотря на то, что…

— Говорите прямо, что человек больной, — уточнил Петр. — Нездоровый на голову тип вмешался в игры здоровых и вполне предприимчивых людей. Все предельно ясно, непонятно одно: что вы лично хотите от меня?

— Если бы я это знал, — вздохнул Антон Петрович. — Видите ли, Петр Алексеевич… Вот сейчас я произношу ваше имя и отчество, а меня от этого коробит. Я не люблю неясностей, недоговоренностей, а вы весь состоите из этого. Кто вы на самом деле?

— Надо понимать, этот ваш визит носит характер причащения перед уходом в мир иной, — нехорошо усмехнулся Петр. — Вы ждете от меня исповеди? Мол, я, Сидоров Анисим, засланный Федеральной службой безопасности казачок, каюсь, что порушил планы господина Слуцкого поиметь на несчастье других людей солидный капитал: Нет, это скучновато. Лучше так: я, Ицхак Мендель, сотрудник израильской спецслужбы Моссад, ну и так далее, смотри ранее по тексту.

— Хотелось бы услышать что-то такое, — с ноткой уныния произнес Антон Петрович — Но вижу…

— Хорошее у вас зрение, — подтвердил Петр. — Я бы тоже желал увидеть себя в образе моссадовца или сотрудника Интеллидженс сервис. Согласен на нефтяника или водителя троллейбуса, узбека или эфиопа, монгольского цирика или буддийского монаха — на кого угодно. Да не выходит никак. Клинит. Куда ни кинь, все Петр Алексеевич Романов получается, человек, воссозданный из праха полубандитом Бурнашом. А как попытаюсь вытянуть из памяти себя прошлого, голова на части разламывается…

— Факты, события и течение времени говорят именно об этом, — задумчиво согласился Антон Петрович. — Вы знаете, есть определенные методы, как развязать человеку язык. Однако мне совсем не хочется этим заниматься, да и медицина не советует с вашим… заболеванием применять какие-либо химические препараты или другими активными способами воздействовать на мозг.

— Чтобы окончательно дураком не стал, — конкретизировал уже начавший заводиться Петр. — Так что же вы от меня хотите?

— Сам не знаю, — признался шеф безопасности. — Ваш триумфальный взлет, выход в финал, а потом и в суперфинал боев без правил, естественно, привлекли внимание господина Слуцкого. Он уже давно лелеял мечту достойно выступить в турнире Баума. Пару лет назад Вилен Владимирович выставлял команду, однако она провалилась еще в отборочных боях. Кроме Роткевича, действительно талантливых кандидатов на участие в «Бриллиантовом льве» не было. А в этом году вдруг являются сразу два — вы и Азамат Гаджиев. Естественно, все люди, которые приходят работать к господину Слуцкому, проходят тщательный отбор, проверку и порой испытание. Все это — прерогатива вашего покорного слуги. И пока мы успешно справлялись с такими задачами.

— Смею догадаться, помогал опыт предыдущей работы. Надо полагать, «конторской», — усмехнулся Петр.

— Для такой догадки не надо быть семи пядей во лбу, — отрезал Антон Петрович. — Занятие это, в общем, рутинное. Выявляли наркоманов, людей с судимостями, аферистов… У меня даже появилось чувство, что я постепенно начинаю терять профессионализм. И с тем парнем, Азаматом, все просто было. Запрос через соответствующие структуры МВД, с которыми мы активно сотрудничаем как фонд, пара звонков по своим, частным каналам — и вся его короткая биография как на ладони. А вот когда мы занялись вами, тут уже пришлось потрудиться до пота. Честно говоря, у меня был вариант, что вас внедряют в окружение Вилена Владимировича многоходовой комбинацией. Потом, когда начали сопоставлять ход событий, показания людей, стало ясно, что такую сложнейшую и, не ошибусь, если скажу, изысканную акцию могла подготовить и провести только серьезная государственная организация. Мы прошли весь ваш путь от Чечни до Москвы, побеседовали со многими людьми. У нас есть такие возможности — я имею в виду Кавказ, не говоря уже о Серовске. Ни малейшей зацепки, ни единого подозрения… На память приходит знаменитая операция «Трест» или подготовка убийства Льва Троцкого. Но в основе их лежали проблемы безопасности страны, и готовились они годами, и проводились десятилетиями. А с вами… Для чего тратить силы? Чтобы вы сорвали акцию по поставке этого несчастного порошка? Овчинка стоит выделки, но ведь вы начали свое странствие из Чечни, когда об этом никто и не помышлял. Раскрыли бы каналы по уводу через фонд денег за рубеж? Подобными делами сейчас только ленивый не занимается. Забить ледорубом господина Слуцкого? И для этого не стоило получать по голове прикладом, лежать в психушке, биться за звание суперчемпиона и завоевывать бриллиантового льва. Такое проще совершить, не выезжая за пределы Садового кольца. Еще маленький штрих к портрету: вы отвергли… дружбу Ксении Виленовны, это также говорит о том, что у вас не было стремления через нее подобраться поближе к отцу. Так что версию с внедрением в окружение я закрыл как…

— Бредовую, — дал точное определение Петр. — То есть на роль Рихарда Зорге я не тяну. Кто следующий по списку: Зоя Космодемьянская? Кстати, финский «жучок» в «Форде», прослушка мобильника, серый «Опель», фиолетовая «девятка», белая «Нива» на хвосте — ваша работа?

— Да, наша, — рассеянно сказал Антон Петрович, но вдруг оживился. — Что вы сказали про белую «Ниву»?

— Следила за мной как-то вместе с «Опелем», — сообщил Петр.

— Это не наша «наружка», — недоуменно покачал головой шеф безопасности.

— Значит, показалось, — махнул рукой Петр. — Она вроде и висела на хвосте, но уж слишком нарочито. Ваши поаккуратнее работали. Ну да ладно, не в «Ниве» дело. Какую еще версию вы на мой счет нафантазировали?

— Вы, Петр Алексеевич, в нашем разговоре упомянули про Моссад и Интеллидженс сервис…

— Зою Космодемьянскую, стало быть, в тираж, на арену выходит Мата Хари, — хохотнув, перебил собеседника Петр.

Самое интересное, ему начинал нравиться разговор с Антоном Петровичем. Ни Петру, ни начальнику службы безопасности Слуцкого терять нечего, карты открыты. Правда, он сам ничем не может помочь этому человеку в его изысканиях, а вот он имеет возможность что-то новое почерпнуть из беседы. Хотя понадобится ли ему это новое? Отпускать его с миром явно не собираются. Да не все ли равно? Что написано в книге Судеб, того не избежать. Если его действительно не выпустят живым отсюда, тогда точно терять нечего…

— Конечно, вы не Мата Хари, — протянул Антон Петрович, — однако версию, что сотрудник некоей зарубежной службы, негласно выполнявший, скажем, определенную миссию в Чечне, попал в неприятную ситуацию, исключать не станем.

— Если это так, почему меня не искали? — удивился Петр. — Президент моей страны бросил подданного на произвол судьбы? А где барражирующие над предгорьями вертолеты, коммандос с макияжем из ваксы, подводная лодка в Тереке?

— Мы не в Голливуде, а в России, — буркнул Антон Петрович, но тут же перешел на деловой тон. — В этом-то и странность, что никто вас не разыскивал. Вернее — искали те, кто вам голову повредил, да еще местные ребята, которые по горам с оружием бродят. Первые имели желание добить, чтобы концы в воду спрятать, а вторые, прослышав про такой случай, хотели прокачать, кто это по их территории без разрешения гуляет. Ну и добить тоже.

— Откуда подробности, если не секрет? — поинтересовался Петр.

— У нас есть возможности, — скромно сказал Антон Петрович. — И с той, и с другой стороны…

— А почему вы считаете, что я могу являться сотрудником спецслужбы зарубежного государства? Вы категорически исключаете мою принадлежность к российским организациям подобного рода?

— Полностью, конечно, не исключаем. Однако считаем, что прокачали эту версию по полной программе, — сообщил шеф безопасности. — Естественно, в пределах возможного. Они у нас тоже есть — я имею в виду пределы. С МВД проблем особых не возникает, так же как и с армией, с общевойсковиками. Очень непросто с ГРУ и Лубянкой, особенно со Службой внешней разведки. Но, главное, не обнаружили мы интереса со стороны этих служб. Так что ни малейшей зацепки, ни шевеления…

— А архивы зарубежных «контор» вам тем более не по зубам.

— Ну это — как сказать, — пожал плечами Антон Петрович. — Вот только в каких искать? Кстати, отсутствие активных поисков может быть обусловлено именно тем, что вы выполняли строго конфиденциальную миссию. Открывать свое присутствие на территории чужой страны ни одна уважающая себя спецслужба не станет. Вероятнее всего, аккуратно прокачали ситуацию после пропажи агента, определили, что вы просто «стерты» и скандала в связи с вашим задержанием не намечается. А после этого занесли в графу «пропал без вести».

— А где-то в штате Аризона или в пригороде Хайфы рыдают дети и протягивают ручонки: «Папа, папа, где ты? Вернись!» Трогательная история! А почему вы, гражданин начальник, вообще решили, что я сотрудник спецслужбы?

— Не просто сотрудник, а специалист высочайшего класса, — доложил Антон Петрович. — И определенной направленности. Высокопрофессиональное владение самыми различными видами боевых искусств и холодным оружием всех марок и модификаций, включая его метание. Надеюсь, эпизод в Польше вам не надо напоминать?

— Да какое же оружие бутылка с кока-колой? Нет, конечно, можно и огурцом человека убить… — пожал плечами Петр. — Получилось так: бросил, попал.

— Как все просто! Бросил — попал! Неотбалансированные бутылки, брошенные без подготовки и прицеливания, с поворота угодили одному бандиту точно в переносицу, а второму — в висок. После такого номера метание сюрикенов и ножей — детская забава. И обнаружение за собой слежки — тоже дело обыденное? А «жучок» в «Форде» кто высмотрел и подпортил? Или проводок случайно отвалился? А как вы определили, что обычные с виду термосы — замаскированные контейнеры? До такого мог докопаться только человек, глубоко сведущий в данной области. И эта сознательная сдача товара полиции… Я уже не говорю о шрамах на вашем теле. У редкого водителя троллейбуса или нефтяника можно обнаружить множественные следы огнестрельных и ножевых ранений.

— Определенная логика в этом есть. Но почему я обязательно должен быть иностранцем? Откуда, например, я знаю такой специфический вид борьбы, как русбой? — сделал контрвыпад Петр. — Это же чисто русский специфический и редкий стиль…

— Был когда-то таким, — усмехнулся Антон Петрович. — После развала «союза нерушимого» столько наших спецов за границу ушло. Взять хотя бы Роткевича. Этот, правда, вернулся. Хотя, может, лучше, если бы остался там. Он ведь тоже русбоем работает… Работал. Так что русская школа борьбы за бугром вовсе не диковинка. Там уже и боевой стиль Кадочникова изучают! Такие-то дела! А вот как вы, Петр Алексеевич, объясните владение иностранными языками.

— Немецкий я мог в школе учить…

— А чеченский откуда знаете? — хитро улыбнулся Антон Петрович. — На котором разговаривали со стариком… как его… Джамалом. На английском вы общались на турнире в Германии с бойцом из Канады. А на испанском рассказали паре иностранных туристов, как отыскать дорогу на Красную площадь. Ну, чеченский и испанский языки у вас не более чем бытовые разговорные, немецкий получше — очень чистый. А вот английский язык вы знаете в совершенстве. Можно, конечно, представить, что вас ему тоже в школе обучили. Но откуда, скажите, у вас такой явный йоркширский акцент?

Крыть Петру было нечем. Прокачали его действительно по полной программе. И с дедушкой Джамалом побеседовали, и подловили на пожилых испанских туристах, бродивших по Кузнецкому Мосту и жалобно вопрошавших, как пройти на главную площадь России, где лежит Ленин. Прохожие в ответ, не понимая, что лопочут эти старички, подтверждали: «Йес, Россия!», «Йес, Ленин!». Петр показал им дорогу, сказав всего несколько слов по-испански. Видимо, плотно его пасли, если не всадили «жучок» в одежду. Немецкую запись разговора с полицией ему сегодня также продемонстрировали. А вот откуда такие подробности с английским? Он перекинулся с тем канадцем буквально несколькими фразами. Выходит, его успели записать? На ходу йоркширский акцент может определить лишь специалист. Но ведь рядом были только свои… А фотографии через стекло придорожного кафе, когда он говорил с полицией по телефону? Их кто сделал? Опять же, кто-то из команды — других там не было. Догадка пришла неожиданно, на уровне зрительной памяти.

— Лена? — вопросительно посмотрел он на Антона Петровича.

— Что Лена? — спросил тот и ответил взглядом, который мог принадлежать только человеку с чистой совестью.

— Лена Балкина… мобильный телефон, — уточнил Петр. — И фотографировала она, и записала мой разговор с канадцем.

Он вспомнил, что девушка не расставалась со своим телефоном. А ведь мобильник был из последних модификаций — с функцией фотоаппарата и диктофона. Вот ларчик и открылся.

— Это еще раз подтверждает, что у вас определенный склад ума. Вы умеете анализировать ситуацию и автоматически фиксировать самые, казалось, незначительные мелочи, не имеющие важного значения. А из них складывается картина, совершенно расходящаяся с показной действительностью. Такие способности обывателю недоступны, — покачал головой Антон Петрович, косвенно подтвердив, что Леночка следила за ним.

Хорошая девочка, старательная. С задачей справилась на «отлично», чемпионка хренова. Петр почувствовал, как в нем начинает закипать злость. Этот картинно задумчивый начальник безопасности стал его раздражать бредовыми идеями о нем как иностранном подданном, агенте, шпионе — что еще он там навыдумывал? Не иначе прошлая контрразведывательная жизнь наложила на Антона Петровича неизгладимый шизофренический отпечаток шпиономании. Надежды на то, что он услышит о себе что-то новое, что поможет ему раскрыть себя, не оправдались. Все, о чем разглагольствовал этот индюк, Петр и так знал. А вот старое и вечное недоброе, что нельзя никому доверять, подтвердилось очередной раз и, как всегда, на личном примере. И все неясности встали на место. Кто следил, зачем, кому он был нужен. Выходит, что только по служебной надобности, а значит — никому.

— Давайте закончим это пустопорожнее переливание, — зло сказал Петр. — Да, я специалист по метанию пивных бутылок и глотанию шпаг; знаю языки, в том числе аглицкий с каким-то там акцентом, русский без оного, матерный — на уровне. Я мастер боевых искусств, казачок засланный, змей подколодный, по дурости амнезийной либо по каким другим подлым и низким соображениям сорвавший снятие хорошего куша господином Слуцким с порошка, который мог принести смерть и несчастье тысячам людей…

— Не сердитесь, Петр Алексеевич, — попытался его успокоить Антон Петрович.

— Как я понял, меня собираются сегодня убить. Не морщитесь, мон шер. От того, что я скажу, что господин Слуцкий желает меня отправить в мир иной, суть сказанного не изменится. Из вас, уважаемый, исповедника не получилось — мне не в чем признаваться, потому что я сам искренне желаю знать, кто я такой. А что до вашего гуманизма «я не хочу применять к вам активных мер», «медицина не советует», так думаю, что это не так. Просто Слуцкий имеет на меня другие виды.

— Верная догадка, — кивнул Антон Петрович. — И лучше бы вам пойти на сотрудничество со мной. Тогда, возможно, срок вашей жизни увеличится. На сколько? Не могу давать обещаний. Это будет зависеть от вас.

— Вы все-таки верите, что я что-то скрываю, — устало усмехнулся Петр. — Бросьте заниматься чепухой, милейший Антон Петрович. Вы изучили меня, как амебу под микроскопом, но все еще мечтаете, что моя сегодняшняя одноклеточность в одночасье вырастет до сверхсложного организма. Увы, я уже сам перестал на это надеяться. Я есть Петр Алексеевич Романов, человек без прошлого и, вероятнее всего, будущего. А чтобы утешить вас или наоборот — расстроить, скажу, что не ощущаю себя ни на йоту ни англичанином, ни австралийцем, ни алжирцем — и так далее по алфавиту. По паспорту, хоть он и есть насквозь фальшивый, и по состоянию души — русский я, и ничего с этим поделать не могу. Ощущаю таким, и не перешьешь меня, не перекроишь…

— Ну что же, значит, мои надежды не оправдались, — сухо и безразлично сказал Антон Петрович. Его лицо словно окаменело. — Я был готов и к такому исходу… Сейчас обработают вашу рану и дадут болеутоляющее. Ужином вас накормят.

— Что меня ждет? — перебил его Петр. Слова Слуцкого о втором акте задуманного им спектакля под названием «Убить дракона» вызывали слишком много предположений.

— То, чем вы занимаетесь в повседневной жизни, — ответил начальник безопасности. — Вас, Петр Алексеевич, используют по прямому предназначению.

— Звучит заманчиво… А все же?

— Вы будете драться и побеждать. А когда у вас иссякнут силы, триумфатором станет кто-то другой, — лаконично доложил Антон Петрович. — Восторжествует не справедливость, но сила, как иногда говорит господин Слуцкий.

— И кого Вилен Владимирович предназначил мне в соперники? Точнее — в судии, — с интересом спросил Петр.

— «Черных» бойцов, — ответил Антон Петрович и, предвидя реакцию Петра, пояснил: — Не негров, естественно, а тех, кто бьется в профессиональных боях без правил.

— Так называемой «элите»? — уточнил Петр. — Элитных боях?

— И такое название они носят, — согласился Антон Петрович. — Но в обиходе любители более часто употребляют название «черные бои». Зрелище жестокое, однако фанатов достаточно. Вилен Владимирович спонсирует их проведение.

— Слуцкий спонсирует?.. — недоуменно спросил Петр. — Он в разговоре со мной совсем не лестно отзывался об этих боях и упоминал об организаторах «элиты» в третьем лице.

— Наверное, не хотел афишировать, — пожал плечами Антон Петрович. — Но прибыль от «черных» боев идет солидная. Плюс доходы от тотализатора… Однако я заговорился с вами. Всего хорошего, если такое можно вам пожелать в вашем положении.

Н-да, искренняя любовь Слуцкого к боевым видам искусства была обоюдной. В смысле сливок, которые он снимал со всего, чем занимался. В его жизни, похоже, приятное не исключало полезного, и они шли рука об руку. Выходило, что убивать Петра будут под аплодисменты профессионалы своего дела. Кто из подельников Остапа Бендера предупреждал: «Скоро нас будут бить. Возможно, ногами!»? Или это он сам говорил? Ну что же, доживем, увидим.

После ухода шефа службы безопасности в камеру вернулись двое ребят в камуфляже. Один остался стоять у дверей, держа арестанта на прицеле, а второй занялся медпомощью. Ему обработали рану на боку, которая, как и предполагал Петр, оказалась касательной и уже затянулась, и вручили пару таблеток анальгина. Все манипуляции проходили, как и раньше, в полном молчании. Закончив, с него сняли наручники и удалились.

Петр не стал принимать лекарство. Боль походила рядышком, погладила лапкой затылок, но отступила. Он осмотрелся по сторонам. Три голых стены и массивная металлическая дверь надежд на счастливое настоящее не оставляли. Думать о побеге было бессмысленно. Два этажа ниже уровня Москвы, обученная вооруженная охрана… И через бетон он ходить еще не научился. Или не вспомнил? Нет, точно не умеет.

Петр прилег на диван, размышляя, как он дошел до жизни такой, а точнее — куда его вынесло течение и люди. Скоро он устало прикрыл веки и неожиданно для себя заснул. Война — войной…

Глава 14

И снова бой…

Его разбудили через час или два — Петр счет времени потерял. Принесли поесть. Котлета, вареный картофель, свежий помидор и стакан компота. Почти домашняя готовка. Котлету и помидор Петр с аппетитом умял, а картошку есть не стал. Он привык не наедаться перед боем. Безмолвные охранники забрали посуду и оставили его в покое.

Часа через полтора дверь распахнулась, и в камеру вошли двое. Один, как и раньше, с «Сайгой», второй — с небольшим тючком. Парень бросил сверток на нары и коротко буркнул:

— Переодевайтесь! Через двадцать минут выход.

Дверь с лязганьем захлопнулась. Петр развернул сверток и обнаружил, что это его родной костюм, в котором он выходил в десятиугольник в образе Великого Дракона. Расшитые золотом черные шелковые брюки, такая же майка и халат с глубоким капюшоном, по которому летели сказочные крылатые земноводные, были доставлены из пансионата. Похоже, его готовили к представлению по полной программе.

Выходить на ринг в знак протеста против совершающегося беззакония в джинсах и туфлях было бы неразумно. Вряд ли кто серьезно воспринял бы подобный протест, да и драться неудобно. Поэтому Петр скоренько переоделся и занялся разминкой.

Ломать руки и посыпать голову пеплом желания не было. Раз жизнь преподнесла ему подобный сюрприз, значит, так ей было угодно. А уж он постарается в грязь лицом не ударить.

За ним пришли, как и обещали, минут через двадцать. Конечно, для серьезной разминки времени было маловато, однако Петр уже почувствовал мышцы и связки. Этого хватит на начало боя, а там разомнется по полной…

Предусмотрительно надев наручники, его по прежнему маршруту вывели из подземного узилища на первый этаж. Окна в холле были закрыты жалюзи, однако на них отражался свет от уличных фонарей. У входа и подковы металлоискателя стояли парные посты, вооруженные пистолетами. Эти подробности Петр отметил автоматически. Четверка сопровождающих прошла через холл и завернула за центральную лестницу. Массивная металлическая дверь после короткого диалога по переговорному устройству открылась, и Петра завели в помещение. Это был зал размерами примерно двадцать на тридцать метров.

Похоже, страсть Слуцкого к боям без правил была безмерной. Даже в офисном здании он оборудовал десятиугольник. Судя по сгрудившимся у стены механизмам, это был тренажерный зал. Сейчас он был переоборудован в арену для схваток. Посередине стояла сборная из секций сетка десятиугольника. Трибуны расположились вдоль окон, закрытых решетками и ставнями. Они выходили во внутренний дворик.

На трибунах был занят лишь верхний ярус. Не более десятка человек удобно расположились в креслах. Петр пробежал по ним взглядом. Кое-кого он знал. Не лично, естественно, хотя и был им представлен в ранге суперчемпиона. Тот надутый — из Думы, а этот, мелкий, бывший первый вицик, ныне устроился в руководстве какой-то нефтяной компании, а данный товарищ из действующих, кажется, советник самого… Еще пара лиц были знакомы по телевизионным политшоу. Не то чтобы приятная компания собралась, приятного в его положении ничего не было, однако заслуживала уважения. Не к ним — к себе. Панихиду посетили… Тьфу ты, вот ведь лезет в голову-то непотребное.

В зале, кроме компании VIP-гостей и прибывшего под охраной камуфляжников Петра, больше никого не было. Знатные гости встретили его появление со сдержанным интересом. Пальцами не показывали, оглядели не очень брезгливо, перекинулись парой слов. Похоже, их не шокировали ни наручники на его руках, ни вооруженные бодигарды. Они вели себя так, будто происходящее действо для них было делом обыденным. Привели зверушку, не так уж и редкую, но опасную, а потому — на цепочке. Сейчас она будет грызться с себе подобными, а мы развлекаться. А что загрызут зверька, так не он первый, не он последний.

Петр совершенно не злился на них. За год, проведенный в боях в десятиугольнике, он встречал различное отношение к себе зрителей. Петр прошел через освистывание и овации, через искреннее неприятие и триумф. Он просто уважал болельщиков вне зависимости от того, кому они отдавали свои предпочтения — ему или его сопернику. Правда, сегодняшние зрители такого уважения не вызывали. Потому что они не были болельщиками, а являлись более гурманами, которых пригласили отведать изысканного блюда. С кровью…

Боковая дверь, выходящая к трибуне, открылась, и из нее в зал выдвинулся Вилен Владимирович Слуцкий собственной персоной. Он вышел на середину и, радушно улыбаясь гостям, раскланялся с ними.

— Господа, я пригласил вас как истинных знатоков из всех, кого я знаю, и самых искренних любителей боев без правил принять участие в сегодняшнем вечере, — громко, но совсем не торжественно, более — доверительно, сказал Слуцкий. — Мы хорошо знаем друг друга, и поэтому я могу говорить открыто. Господа, я приготовил для вас эксклюзивное шоу. Вы станете зрителями замечательного турнира… Нет, пожалуй, не турнира, а схватки. Одной, но какой! Великий Дракон, которого вы все прекрасно знаете как суперчемпиона боев без правил этого года, победителя турнира «Бриллиантовый лев», сегодня будет сражаться не на жизнь, а на смерть с десятью лучшими профессиональными бойцами. Я не оговорился: именно смертью закончится эта схватка. Одной или несколькими — это будет зависеть от мастерства его участников.

Слуцкий сделал паузу, наблюдая за реакцией гостей. Она была достаточно оживленной для того контингента, который здесь собрался. При этом шокированных не наблюдалось. Явно не из выпускниц курсов благородных девиц набирал гостей отставной генерал. А вот немалый интерес просматривался.

Петр стоял недвижно, внешне никак не реагируя на то, что услышал. Информация о предстоящем бое с десятком головорезов из «элиты» его волновала, однако больше в плане регламента. Если с каждым биться поодиночке, это один коленкор, сил на пятерых-шестерых, возможно, и хватит. На троих — точно. А ежели они толпой, как шпана люберецкая, навалятся, тогда запинают без проблем.

Он покосился на десятиугольник. Нет, гуртом бить не будут. Места маловато за сеткой и незрелищно. Значит, еще есть шанс с полчасика-часик пожить.

— Правила нашей сегодняшней схватки… — Слуцкий сделал паузу, — никаких правил. Бой без правил в полном значении этого понятия. Лишь один участник схватки, Великий Дракон, постоянно находится на ринге. Кто будет с ним драться, с оружием или без оного, мы, господа, будем решать по ходу схватки. Надеюсь, вы одобряете такое ведение боя.

Гости негромким и вальяжным гулом утвердили планы устроителя шоу. Петр ничего нового для себя не услышал, за исключением, может быть, слов об оружии.

— Разрешите, господа, представить вам соперников Великого Дракона. Этих бойцов вы наблюдали в схватках так называемых элитных боев. На выход, господа! — скомандовал Слуцкий.

Один за другим из той же боковой двери стали появляться бойцы. По мере их появления отставной генерал провозглашал громкие псевдонимы участников. Дровосек и Черная Мамба, Годзилла и Падший Ангел… После четвертого объявления Петр уже не запоминал, кого как зовут. Некоторые лица ему были отдаленно знакомы еще по записям «черных» боев, в которых участвовал Роткевич, когда Петр готовился к суперфиналу. Восторга внешний осмотр соперников Петру также не прибавил. Свернутые в боях носы и уши, качанные-перекачанные мускулы и отсутствие малой искорки в глазах, говорящей о любви к ближнему, оптимизма не вызывали.

Двое из участников были ему хорошо знакомы. Последними Слуцкий вызвал Азамата Гаджиева и Севу Мельникова. Они шли под гордыми псевдонимами Горный Барс и Кондор.

Их, вероятно, придумали непосредственно перед этим боем. Азамат выглядел явно растерянным. Даже раскланиваясь перед зрителями, он недоуменно и как-то обиженно поглядывал на Петра. Похоже, он был в курсе того, что должно было произойти в этом зале. Зато Сева выглядел, как всегда, спокойно и даже улыбнулся при представлении.

Бойцов расположили в дальней части зала у двери. Петр отметил, что ни на ком из них такого атрибута, как перчатки, не наблюдалось. Действительно, представление собиралось быть более чем серьезным. Эффект от удара голой рукой повыше, да и есть возможность применить парализующие уколы, которые, как подсказало сознание, он умеет выполнять. По знаку Слуцкого дверь десятиугольника распахнули, и Петра провели на ринг. С него сняли наручники и оставили одного в центре арены. Камуфляжники закрыли за собой сетчатую створку входа и заняли позиции справа и слева от двери. Двое свободных отошли к входным дверям и заняли у них такое же положение.

Петр спокойно растер запястья, оглядел зал и застыл в ожидании дальнейшего развития событий. В нем не было ни раздражения, ни чувства обреченности. Наоборот, странная волна спокойствия накатила на него, заставив отсечь мысли, окружающие шумы и суету. Это было лишнее. Его ждал бой, может быть, самый важный в этой жизни. Петр закрыл глаза, сосредоточиваясь и прислушиваясь к себе.

Слуцкий, внимательно проследив за действиями охранников, вновь обратился к гостям:

— Господа, у кого есть какие предложения по поводу первого соперника Великого Дракона? — спросил он и, выждав несколько секунд, провозгласил: — Я предлагаю открыть схватку встречей дракона с ангелом. Возражений нет? Падший Ангел, на ринг!

Высокий парень с длинными белокурыми волосами и слащавым лицом херувима поднялся со скамьи. Правда, росточком Бог ангелочка не обидел. Почти двухметровый, с великолепным рельефом мышц, Падший Ангел поправил набедренную повязку и прошел вдоль трибуны, ступая нога за ногу, словно модель по подиуму. Бодигарды распахнули дверь десятиугольника. Ангел остановился у входа на ринг и, повернувшись, послал в зал воздушный поцелуй. Гости отреагировали вяло. Жидкие хлопки разочаровали ангелочка. Он надул губы и, демонстративно отвернувшись, шагнул в десятиугольник.

Петр прекрасно понимал, что это всего лишь представление и Падший Ангел вовсе не прост, играя роль нежного мальчика. Первые шаги его по рингу подтвердили предположения Петра. Модельная походка Ангела мгновенно испарилась. Он двинулся крадущимися шагами к Петру. Его руки плавно перемещались, завораживая своими мягкими движениями. Пальцы, согнувшись, сложились в «грабельки». Не доходя пары метров до Петра, Падший Ангел вдруг резко повернул и ушел в сторону. Он не смотрел в упор на соперника, хотя и держал его в поле внимания периферическим зрением.

«Кошачий стиль, — идентифицировал поведение Ангела мозг Петра и выдал дополнительную информацию: — Эффективная и относительно редкая разновидность «школы барса». Бой носит характер взрывного и скоротечного. Недостатки: достаточная ограниченность приемов. Лучшее противодействие: активность опытного противника».

Приняв к сведению полученную информацию, Петр спокойно шагнул за Ангелом. Тот, поймав движение Дракона, крадущимися шагами двинулся прочь, однако это было показным. Уже на третьем шаге, спружинив, Падший Ангел бросился к Петру. В прыжке он выкинул ему в лицо сложенную в когтистую лапу кисть руки. Однако Петр был готов к этому стандартному приему. Неуловимо уклонившись, он поймал руку Ангела за предплечье и, сложив векторы сил, на инерции, сорвал его равновесие. Сбившись с шага, двухметровый белокурый херувим на мгновение почувствовал свою беспомощность. Неведомая сила закрутила его и бросила плашмя. Еще не коснувшись спиной пола, он разглядел локоть, опускающийся на грудь. Мощнейший удар в солнечное сплетение парализовал дыхание и мышцы Ангела, а легкое, казалось — небрежное, касание сложенных клювом пальцев основания шеи повергло его в небытие.

«Десять минус один, — мысленно повел отсчет Петр. — Еще девять…»

Он был доволен результатом. Бой получился скорым с минимумом расхода энергии. Однако надо было признать, что Падший Ангел вряд ли был лучший из лучших в десятке, с которой ему предстояло биться. Петр знал, что уж двое точно превосходили херувима по всем возможным бойцовским показателям. Азамат и Сева если и проигрывали Ангелу, так только в плане порочной красоты.

Аплодисментов бой не вызвал. Уж слишком он был скоротечным и малоэффектным. Из боковой двери выскочили трое парней в мешковатых рабочих черных брюках и куртках. Забежав в десятиугольник через распахнувшиеся перед ними двери, они подхватили недвижно лежащего Ангела и быстро унесли несчастливца с ринга.

— Великий Дракон победил Падшего Ангела, — торжественно провозгласил Слуцкий, однако его лицо было несколько кислым.

Отставного генерала можно было понять. Представления пока не получалось. Налицо явилась лишь голая техника и совершенная беспомощность одного из «черных» бойцов.

— Следующим с Драконом сразится… — Слуцкий поднял глаза на верхний ярус трибун. — Я думаю, выражу общее мнение, если на ринг выйдет грозный Шотландец.

Трибуны выразили свое мнение более выразительно, загудев и значительно закивав головами. Похоже, парень в клетчатой юбке-килте котировался повыше предыдущего бойца.

Шотландец поднялся, торжественным шагом вышел на середину трибун и медленно склонил голову перед VIP-зрителями. Приняв относительно дружные аплодисменты, он так же неспешно направился к входу в десятиугольник. Пройдя на центр ринга, Шотландец отвесил поклон Петру. Тот ответил ему тем же.

Неожиданно притопнув ногой, Шотландец исполнил несколько танцевальных па. Трудно сказать, была ли родиной этого танца страна зеленых холмов и вереска, потому как битие ногой об пол с последующим неспешным кружением с таким же успехом и никак не меньшим мастерством могли исполнить и чернокожие плясуны Центральной Африки, и якутские оленеводы. Отсутствие волынки дало волю воображению Петра, отбившему ритм шаманским бубном и тамтамом.

Такое же мнение у Петра сложилось и по поводу техники боя Шотландца, когда тот, закончив танцевальный номер, взялся за дело. Мозг не обнаружил в своих архивах исконно шотландской школы рукопашного боя. Вероятно, поэтому соперник работал самым что ни на есть классическим карате-до. Так что если и отличался Шотландец в бою от мастеров восточных единоборств, то только внешне. Килт весьма вульгарно порхал, задираясь и открывая ноги, когда его хозяин взлетал в прыжке. Однако стоило отметить, что дрался Шотландец отлично.

Петр принял его технику и также работал классическим стилем карате. Шотландец стал постепенно ускорять движения, пытаясь взять противника измором, вымотать его постоянными атаками. Держа дистанцию, Петр без труда уходил от нападавшего, стараясь не тратить попусту силы. А еще он внимательно следил за техникой работы Шотландца.

Как правило, у каждого бойца есть свой набор из одного-двух эффективных приемов, на которые он работает, выстраивая алгоритм боя. Петр скоро сумел разобраться, что Шотландец упорно подводит его под свой, вероятно, фирменный комплекс: серия ударов руками, заставляющая противника уйти в глухую защиту, пара ударов ногами, более нужная самому атакующему для инерционной подачи тела на закрутку, ложный выпад и, собственно, сама закрутка, встречающая ногой голову уклоняющегося соперника. Финита… Комплекс, в общем, эффективный, смотрящийся, хотя и стандартный.

Петр вполне сознательно подготовил ситуацию для атаки Шотландца. Приняв град ударов руками, он закрылся и так же беспрекословно рванулся влево от демонстративных действий ногами. Шотландец, поймав кураж, рванулся на закрутку, выстрелил, однако там, где его нога должна была встретиться с головой Великого Дракона, наблюдалась пустота. Неожиданно острый и почти безболезненный укол в поясницу заставил Шотландца замереть, будто заморозив его члены.

Он так и стоял на одной ноге, в заключительном положении закрутки, не имея возможности опустить вторую. Теряя равновесие, Шотландец начал медленно падать. Одновременно он почувствовал, что охвативший его тело паралич вот-вот пройдет. Но это были напрасные ожидания. Выдвинувшийся из-за спины Шотландца Петр произвел два молниеносных удара руками в грудь противника, после чего обладатель клетчатого килта потерял сознание.

«Десять минус два…» — восстанавливая дыхание, продолжил боевой счет Петр.

Глава 15

Клин клином вышибают

Далее все шло по накатанной, уже претендующей на традицию: жидкие снобистские аплодисменты, трое парней в рабочей робе, уносящие готовенького, вопрос кислого Слуцкого к гостям и принятие им же решения относительно следующего кандидата. Правда, с последним случился непредвиденный сбой.

— Господа, очередным соперником Великого Дракона выступит Горный Барс. В астрономии есть понятие молодых звезд. Вот и на небосклоне боев без правил загорелась такая же звезда. Молодой и талантливый самородок, один из тех, кто завоевал «Бриллиантового льва», претендент на звание чемпиона боев этого года, Горный Барс — на ринг!

Вскочивший со скамейки Азамат затравленно огляделся по сторонам и остановил свой взгляд на Петре. В его глазах сквозила растерянность и непонимание происходящего.

— Я не буду драться! — неожиданно выпалил Азамат. — Он мой учитель. Великий Дракон… — парень замешкался, на его глазах вдруг выступили слезы, и уже негромко он добавил: — Дракон хороший, не надо его убивать.

Петру показалось, что он слышит, как у Слуцкого от злости скрипят зубы. В зале установилась абсолютная тишина.

— Увести! — гневно отдал команду Слуцкий.

Двое камуфляжников от входных дверей бросились через зал к Азамату, безвольно опустившему плечи. Они увлекли парня в боковую дверь. Горец не сделал и попытки сопротивления.

— Господа! — уже совершенно спокойно обратился Слуцкий к верхнему ярусу трибун. — У нас появилась возможность повторить представление, подобное сегодняшнему. Молодой талантливый бунтарь будет смотреться на нашем следующем представлении не намного скучнее, чем опытный боец, каким является Великий Дракон.

Знатные гости одобрительно загудели. Неожиданно Слуцкий прервал обсуждение темы, почти выкрикнув:

— Вампир и Годзилла против Великого Дракона!

А это уже было заявкой на очень серьезную драчку. И не менее зрелищную в плане внешнего контраста ее участников. Генерал запускал против Петра сразу двоих. Худощавый до сухости, одетый в лохмотья Вампир с густо раскрашенными синим цветом веками, длинными волосами-сосульками, уныло свисавшими на лицо, и губами, раскрашенными ярко-красной помадой, действительно вызывал отвращение. «Ночной кошмар» — с ходу окрестил его Петр.

Громила Годзилла живым весом далеко за полтора центнера, со среднестатистическим лицом пьющего сантехника, был одет в обычное борцовское трико. Живописная пара представляла собой совершенную противоположность друг другу.

Вампир живчиком вскочил на ноги, в то время как Годзилла, едва не кряхтя, в два приема принял вертикальное положение. Исполнив поклон перед знатными зрителями, они прошли в десятиугольник и остановились напротив Петра. Годзилла перетаптывался с ноги на ногу и смотрел на Петра совершенно доброжелательно, в отличие от своего партнера. Вампир впился в Петра злым прищуром глаз. Он подскакивал на месте, меняя стойки и выстреливая вхолостую кулаками в его сторону.

— Ну давай, паря, подеремся малость, — добродушно пробасил Годзилла и, растопырив руки, шагнул к Петру.

Вампир крадущимся шагом двинулся вправо, обходя его с фланга.

Петр отступил на пару шагов назад, чтобы не дать «ночному кошмару» зайти себе за спину. Годзилла шагал прямо на него, пытаясь захватить Великого Дракона в медвежьи объятья. Петр только представил, что с ним может случиться, если подобное произойдет, и мурашки пробежали по коже. Стремительным нырком он скользнул под руку Годзиллы, перекатился, вскочил на ноги и принял боевую стойку. Сделал Петр это вовремя. К нему уже летел Вампир, резво среагировавший на гимнастический кульбит Великого Дракона. Совершив эффектное сальто, Вампир выбросил ноги в грудь соперника.

Компьютер мозга Петра работал в усиленном режиме, решая двойное уравнение со множеством неизвестных. Он не знал боевых качеств противников, а на разведку времени не было. Выход был один: ускорить собственную реакцию до такого состояния, когда она будет перекрывать суммарную реакцию обоих соперников.

Вот только штрих к портрету одного из противников его очень сильно тревожил. Во время совершения сальто Вампиром Петр обнаружил заправленные за пояс за спиной «кошмара» нунчаки. Команды «черным» бойцам от Слуцкого на работу с оружием не поступало. А может, ее и не требовалось? Следовало быть настороже.

Решение на крайнее ускорение в работе Петр немедленно привел в исполнение. Ноги Вампира, выброшенные в его грудь в отчаянном прыжке, развернувшись, он пропустил мимо. Коротко полуприсев, Петр выбросил локоть в лицо живчика. Тот сумел среагировать на опасность, извернувшись в полете. Однако управление телом было потеряно, и Вампир, раскинув руки, распластавшейся жабой рухнул на пол.

Закончить начатое Петру не пришлось. Закрутившись волчком, он едва ускользнул от лап подоспевшего на помощь партнеру Годзиллы. Правда, уходя, Петр сумел достать громилу ногой в бедро, но на того удар не произвел ни малейшего впечатления.

Петр без труда ускользал от топавшего следом за ним Годзиллы, одновременно отбивая атаки-укусы «легкой кавалерии» в лице синюшного «ночного кошмара». Похоже, ребята не раз работали в тандеме. Однако им никак не удавалось загнать Дракона в угол, точнее — надежно блокировать, и уже там в четыре руки свершить скорый суд.

А Петр уже разобрался, как ему построить схватку. Решение явилось от воспоминания о крепком «рукопожатии» с Бурнашом в психушке. А ведь Бурлаков не уступал в мощи Годзилле. И это был шанс!

Приняв решение пойти ва-банк, Петр снова ушел от противников по периметру ринга. Только на этот раз он значительно ускорил шаги, выманивая в отрыв Вампира. «Ночной кошмар» клюнул на приманку и рванулся за быстро удалявшимся Петром.

На очередном шаге Петр вошел в вираж, резко упав на правую ногу и очертив левой вокруг себя полуокружность. Вампир был не в силах среагировать на молниеносные движения Петра. Один за другим два сильнейших удара в голову и грудь повергли «кошмарика» на пол. Жаль только, последовавший за разножкой атеми — удар ребром в основание шеи, чуточку смазался. Это случилось из-за спешки, в которой Петру пришлось ретироваться от надвигающейся угрозы.

Разглядев бедственное положение партнера, Годзилла в первый раз за бой перешел с шага на бег трусцой и уже был в опасной близости. Уйдя перекатом влево, Петр успел разглядеть, что Вампир застыл без движения. Пока выходило, что схватка развивается так, как он запланировал.

Петр встретил Годзиллу, раскинув, как и сам великан, руки в стороны. Он пошевелил пальцами, наглядно показывая, что готов встретить его ладони своими. Недоумение, мелькнувшее в глазах великана, сменилось огоньком интереса. Противник ждал Годзиллу, а значит, схватка должна скоро закончиться. Естественно, его победой.

Годзилла с маху захватил пальцы Петра своими пальцами и сжал их что есть силы. Ожидаемого крика от нестерпимой боли он почему-то не услышал. Лицо противника оставалось спокойным. Такая безмятежность удивила Годзиллу, и громила еще усилил нажим. Однако и это не произвело на Великого Дракона ни малейшего впечатления. Он сейчас должен был извиваться от боли и падать на колени, но ничего подобного не происходило. У Годзиллы даже возникло ощущение, что он сжимает не живую плоть, а камень или металл. Неожиданно великан почувствовал, что пальцы соперника шевельнулись в его крепко сжатых ладонях. Этого не могло быть, потому что не могло быть…

Но Годзилла ощущал шевеление и даже усиление нажима на свои пальцы. Данный факт ввел его в совершенную растерянность.

Петр повторял игру, в которую в свое время успешно сыграл с Бурнашом. Сейчас он возьмет инициативу в свои руки в прямом понимании этих слов и, в отличие от прошлого соревнования, доведет противоборство до конца. Он почти высвободил пальцы из рук налившегося краской от напряжения Годзиллы и был готов перехватить его пальцы. Еще усилие…

Неожиданно громкий крик взлетел под потолок зала:

— Викинг! Сзади…

Он даже не успел удивиться, понять, кому предназначено это предупреждение. Сильнейший удар в затылок потряс его. Уже проваливаясь в темноту, Великий Дракон понял, что произошло. Пока он боролся с Годзиллой, Вампир очнулся и пустил в ход нунчаки. Не добил его и получил по полной…

Пробуждение было тяжелым. Неимоверная боль в затылке мешала воспринимать окружающее. Он с трудом разлепил глаза и увидел стоящего рядом Севу Мельникова. Тот отчаянно озирался по сторонам, оглядывая окруживших их плотным кольцом «черных» бойцов. У дверей десятиугольника охранники боролись с прорывавшимся на ринг Азаматом. Кто-то кричал, кажется, Слуцкий…

— Жив, Викинг? — спросил его Сева, заметив, что тот пришел в себя. — Держись, наши должны скоро подойти…

«Кто наши? Какой Викинг?» Мысли туго ворочались в звенящей от боли голове. Ну да, он Викинг, подполковник Веклемишев Вадим Александрович, старший офицер подразделения по борьбе с терроризмом. А рядом с ним стоит Сева Мельников, капитан из группы Одинцова…

Неожиданно мозг будто взорвался, накладывая его прошлого на настоящего. Вспышкой молнии пронеслось время от фитилька в подземном убежище старика-чеченца Джамала до проклятого десятиугольника в офисе отставного генерала Слуцкого.

Он ходил на встречу с информатором, но тот на связь не вышел. Возвращаясь, увидел БТР и услышал крики во дворе дома. Удар по голове пьяным ублюдком лишил его сознания. Подземный схрон… бегство из Чечни… парни на станции… билет на поезд из Минвод… Серовск… алкаш-интеллигент Кока и его «солнышко» Валентина… сержант милиционер по прозвищу Унтер… психиатрический диспансер… милый врач Лидия Анфимовна… «Берегите голову, Петр»… Колян и Винт… бизнесмен и бывший бандит Бурнаш-Бурлаков… бои без правил… суперфинал… Весельчак Санни… Ксения и ее отец… турнир «Бриллиантовый лев»… контейнеры с проклятым таллием… Роткевич, павший от «плетеного креста»… сегодняшний бой не на жизнь, а на смерть Великого Дракона… но его уже нет в живых, Петра Алексеевича Романова, суперчемпиона боев без правил… есть Вадим Веклемишев по прозвищу Викинг… Вампир ударил нунчаками по голове, и к нему вернулась память… вернулось его прошлое… клин вышибли клином… надо помочь Севе, не справится он с этой «черной» бойцовской кодлой… но нет сил подняться, и так сильно голова болит… почему опять темно?..

Помощи Мельникову не потребовалось. Точнее, она вовремя пришла. Одновременно распахнулись двери. Боковая слетела с петель от удара ногой, а входная металлическая рухнула, снесенная мини-взрывом. Почти одновременно с окна слетела решетка, выбитая тараном. Посыпались стекла, от которых в панике метнулись зрители VIP-яруса.

Зал за секунды наполнился людьми в черном. Только в отличие от носильщиков, уносивших с ринга «готовеньких», комбинезоны на ворвавшихся сидели совсем не мешковато, затянутые сверху бронежилетами, выполнявшими еще и роль разгрузочных. То есть были наполнены всеми положенными и неположенными вещицами, способными лишить человека жизни. Не более пары минут понадобилось прибывшим, чтобы восстановить должный порядок.

Охранники Слуцкого, судя по всему, были ребятами опытными, а потому в драку не полезли. «Сайга» для ближнего боя вещь хорошая, однако когда на тебя смотрят дула пары штурмовых «Бизонов», хорошо узнаваемых по объемному круглому магазину, да «бесшумка» «ПСС», пускать в ход дробовик особого желания не возникает. И ребята из внутренней охраны здания, похоже, также не стали рвать на себе тельняшки и бросаться врукопашную, раз штурмующие смогли без шума подобраться к залу.

Правда, не все были столь благоразумны. Неожиданно взревев, на окруживших десятиугольник людей в черном бросился Годзилла. Остальные «элитные» бойцы не стали проявлять свои боевые качества, а послушно потянули руки «в гору». Что случилось с человеком-мастодонтом — нервы не выдержали или пыл схватки не угас, непонятно, однако, не обращая внимания на направленные на него стволы, громила бросился к выходу с ринга.

Казалось, никто и ничто не сможет остановить несущегося тяжелым танком Годзиллу. Неожиданно по негромкой команде стоящие у дверей десятиугольника раздвинулись, и в проеме остался стоять один боец. Он был одет, как и все остальные, в черный комбинезон, жилет и шапочку-маску, закрывающую лицо. Правда, «Бизона» при нем не было, но за поясом торчал пистолет «П-9», известный еще под названием «Гюрза». Хотя и был он на вид более крепок, чем остальные, и коренаст, в сравнение со спешившим к нему на рандеву Годзиллой совсем не шел. И росточком пониже, и в плечах пожиже. Но встреча произошла.

Случилось непонятное. Волна с маху ударилась об утес и, потеряв силы, упокоилась и мирно осела. Не смог затоптать Годзилла стоящего в дверях человека. Только немногие из присутствующих заметили, что в момент встречи прошли два стремительных прямых удара в грудь и лоб великана. Первый остановил Годзиллу, второй — тван-чуан — вышиб из него решимость вместе с сознанием.

— Не сильно ушибся, Самсончик? — на ходу поинтересовался спешивший мимо него в десятиугольник боец с чемоданчиком, на котором был нарисован красный крест.

— Твоими молитвами, Андрюха, — пробасил Самсон. — Обо мне не беспокойся, Вадьку вытаскивай…

Физическое сопротивление, толком не начавшись, сошло на нет. А вот морально пришлось побороться, хотя и тут перевес был на стороне штурмующих. Пришедший в себя Слуцкий закатил истерику, пугая всех карами земными, после которых небесные покажутся бабушкиными сказками. Попытался было подать голос думский сиделец, что-то пискнул бывший вицик, а советник самого просто представился, ожидая на это бурной реакции. В общем, суть всех выступлений сводилась к тому, что кто вы, а кто мы, да вас всех и не позднее чем вчера…

Последними, когда в зале уже установился порядок, вошли трое со свитой в образе пары молодцов с видеокамерами. Один из прибывших был, как и штурмующие, в черной шапочке-маске, закрывающей лицо, второй — с открытым челом, в прокурорской форме со звездами на погонах, соответствующими армейскому генерал-лейтенанту. Третий, совсем пожилой, если не сказать — старик, был одет в цивильное и также лицо не прятал.

— Заткнись, придурок, — бросил пожилой голосившему угрозы Слуцкому, и взаправду потерявшему дар речи от подобного хамского обращения.

— Вы кто такие? — попытался было выступить советник.

— И ты заткни хайло, — приказал старик и кинул через плечо кинооперам: — Снимайте любителей горяченького.

— Не имеете права, — возопили VIP-гости и в панике стали прикрывать лица. — Это нарушение конституционного права… Товарищ прокурор, прекратите беспредел…

— Умные… — проворчал пожилой. — Только козлы.

— Не переживайте, господа, вас уже сняли и без нас, — сообщил знатным зрителям тот, кто был в маске. — В зале стоят скрытые камеры наблюдения. Но это не наша работа. Это гостеприимный хозяин расстарался. Видеокассеты с записями сегодняшнего боя сейчас изымают. Они будут приобщены к остальным материалам.

— Да вы понимаете, что творите? — властным баритоном вопросил пришедший в себя Слуцкий. — Вы же подняли руку на людей, которые…

— Гражданин Слуцкий Вилен Владимирович? — перебил его одетый в прокурорскую форму.

— Да, это я, — недовольно нахмурился отставной генерал. — Кстати, мы с вами, кажется, встречались на заседании по вопросам правозащиты…

— Гражданин Слуцкий Вилен Владимирович, вы задерживаетесь по обвинению в пособничестве терроризму, а также по ряду иных статей Уголовного кодекса Российской Федерации, проходящих по разряду тяжких, — спокойно, даже безразлично, сообщил прокурорский работник и раскрыл папку. — Имеется санкция суда на ваш арест и содержание под стражей.

— Это какая-то ошибка, — побелел Слуцкий и поднял глаза на верхний ярус трибун. — Господа, это недоразумение…

Господам было не до хозяина дома. Они усердно прикрывали физиономии от снимавших их видеокамер.

— Увести, — скомандовал тот, что в маске, бойцам, надевшим на Слуцкого наручники после объявления прокурора.

— Я это так не оставлю, — прошипел отставной генерал. — Вы еще за это ответите!

— У параши тебе место, грозильщик, — весело сообщил ему вслед старик. — В тех апартаментах и будешь принимать наши ответы. Серега, что там с Вадькой?

— Доктор занимается, — бросил взгляд на десятиугольник человек, что в маске. — Не будем ему мешать, Олег Петрович.

— Вам не мешать, так давно уже все прахом бы пошло, — буркнул Олег Петрович. — Пока на месте был, еще как-то держал, а ушел…

— Обижаете… — незлобливо сказал его собеседник. — Так уж и прахом?

— А то нет? — нахмурился Дед. — Такого парня едва не загубили! Но живой, чертяка! На ноги пытается встать… Суперчемпион хренов! На носилки его, негодяя, и бегом в госпиталь. Пошли поздороваемся, Сережа. Почти полтора года не виделись.

ЭПИЛОГ

Вадим никак не мог привыкнуть к изменениям в кабинете Деда. Собственно, таковых и не наблюдалось за малым исключением.

За столом начальника сидел не Олег Петрович по прозвищу Дед, а Серега — Мао. Конечно, это он для друзей и не на службе был и Серегой, и Мао. А сейчас кресло руководителя Отдела, как сокращенно называли его сотрудники подразделения по борьбе с терроризмом, занимал полковник Сергей Лавринович Салтыков.

А Олег Петрович примостился сбоку на диване. После ухода на пенсию Деда оставили советником-консультантом при начальнике Отдела. Олег Петрович здорово сдал за последнее время. Это особенно было заметно Вадиму, который не видел его почти шестнадцать месяцев беспамятной одиссеи и последующего за скитаниями лечения в госпитале.

Его привезли в Отдел сразу после выписки из госпиталя, без заезда домой. Шел разбор полетов «истребителя-одиночки без мозгов», как определил Дед амнезийную эпопею Вадима. Больше говорил Мао. Собственно, разбора и не требовалось. Все было предельно понятно и подкреплено рапортами, протоколами, материалами расследования, заключениями врачей и прочими кляузными бумагами, без которых ты букашка. Этот разговор был нужен, чтобы не было недоговоренностей и обид. А повод к этому был. Слова шефа безопасности Слуцкого о том, что никто не искал Викинга после его исчезновения в Чечне, поганеньким червячком копошились где-то в дальнем уголке мозга. И Олег Петрович, и Сергей Салтыков это прекрасно понимали. Они не были великими психологами, однако первый относился к Вадиму как к сыну, а второй был его лучшим другом.

— Когда ты, Вадим, ушел на встречу с информатором, машина с нашим водителем ждала тебя в километре от села в рощице. С тем человеком ты не встретился, потому что он накануне ушел в горы в новый лагерь Ислатханова. Думаю, не надо напоминать, что тогда ты проводил операцию по обнаружению и уничтожению этого полевого командира. Информатор должен был дать тебе сведения о месторасположении его базы. Тебя прождали до рассвета, но ты так и не вышел из села. Мы не могли с ходу включиться в активные поиски, потому что толком не знали, что случилось. Если бы тебя захватили боевики, наша излишняя инициатива могла только повредить. Прокачивание официальных источников ничего не дало. Местные власти не ведали об инциденте, произошедшем с тобой. А может, что-то и знали, но молчали. По армейским каналам также никаких шевелений не проходило. Скандал наружу не выплеснулся, а значит, его как бы и не было. Мы дождались возвращения с гор информатора и дали ему поручение узнать о твоей судьбе. Естественно, он в первую очередь вышел на боевиков, курирующих это село, но ничего выяснить не смог. Только дней через пять в отряд дошли слухи о случившемся. Тогда и всплыл старик, которого ты защищал.

— Его зовут Джамал, — уточнил Вадим.

— Точно, — качнул головой Сергей. — Информатор не смог выйти на тот схрон, где старик тебя прятал. Они были из разных тейпов, причем неприязненно относившихся друг к другу. Что это такое, тебе, Вадим, объяснять не надо. Получив информацию, мы приняли меры, чтобы выйти на старика через его родственников. Но немного опоздали. Он уже вывез тебя из Чечни. Мы шли буквально по пятам, однако след потерялся на маленькой станции рядом с Пятигорском.

— Потеряли след, — презрительно передразнил Сергея Олег Петрович. — Совесть вы потеряли! И друга…

Мао аккуратно прокашлялся в кулак, выдерживая паузу, и продолжил:

— Мы не прекращали поисков. Мы знали, что ты живой, но найти человека, потерявшего память и имя, в России все равно что отыскать иголку в стоге сена. Принимали все возможные и невозможные меры, но результатов не было. Почти год мы не имели о тебе никаких сведений. Собственно, и вышли-то на тебя случайно. По автографу суперчемпиона боев без правил.

— Не понял, — наморщил лоб Вадим. — Я автографами вроде не раскидывался. В общем, у меня их и не просили.

— Врач «Скорой помощи», — напомнил ему Мао. — Роспись на буклете: «Спасителю от спасенного».

— Ну да, такое было, — согласился Вадим.

— У этого врача в последних числах мая день рождения, — доложил Мао. — На празднование были приглашены друзья, в числе которых значилась его однокашница врач-педиатр Дина Рублева, жена Коли Рублева, майора, начальника группы.

— А то я его не знаю, — перебил Вадим. — И с Диной хорошо знаком. Я обращался к ней, когда Васька заболел. У него одышка появилась, и врачи из поликлиники поставили диагноз бронхит. Лекарства не помогали, ему все хуже было. Коля и предложил, чтобы его Дина посмотрела. Она с ходу определила, что у Василия воспаление легких.

— Как Надежда? — вмешался в разговор Дед. — Из дома тебя не поперла за полуторагодовалую прогулку?

— Пообещала в следующий раз точно выгнать, — улыбнулся Вадим и обратился к Сергею: — И как Коля меня обнаружил?

— В общем, после третьего тоста он вышел из-за стола на перекур и по дороге на балкон разглядел на серванте буклет с твоей довольной физиономией. Говорит, что едва сигарету не проглотил от неожиданности. Изучил его внимательно, задал хозяину пару наводящих вопросов и поднял Отдел по тревоге. Правда, мы не стали с ходу тебя хватать и тащить в родные стены, а решили сначала аккуратно прокачать.

— Чтобы выяснить, не дезертир ли я, — криво усмехнулся Вадим. — Или еще хуже — не двуликий ли Янус. Эдакий беглец Беленко, только без «МиГа»…

— Дурь не пори, — душевно посоветовал ему с дивана Олег Петрович. — Трехликий «крот» нашелся. Да я бы тебя своими руками…

— У нас были мысли, что ты по каким-то причинам ушел под прикрытие и что-то тайно проворачиваешь. А с нами не можешь связаться, потому что за тобой идет постоянное наблюдение. Кстати, мы и обнаружили его, когда сами стали следить за тобой. Однако скоро выяснили, что ничем сверхтайным ты не занимаешься. Получив оперативные данные, мы проследили твой «боевой» путь в обратном направлении вплоть до Серовска и окончательно удостоверились, что у тебя действительно амнезия. Чтобы хоть как-то попытаться помочь вспомнить себя, пошли на различные ухищрения. И Самсон за тобой гонялся на «Ниве», подставлялся фасом и профилем…

— Так это он был? — разочарованно сказал Вадим. — А я-то думал, это парни Слуцкого следят.

— Андрюха-Доктор с тобой в ЦУМе столкнулся, пакеты с покупками растерял, а ты — ноль внимания. Уверившись, что дело худо, мы уже решили тебя изымать, но неожиданно пришли от аналитиков данные, что люди Слуцкого пытаются провернуть некую гнилую операцию. Они выходили на контакт с одной из европейских экстремистских группировок, связанных с Аль-Каидой. Тогда мы решили оставить тебя на время под крылом Слуцкого. Так, на всякий случай, да чтобы и его зря не тревожить. Но внедрили к генералу нашего человека. Надо было выходить на операцию, да и за тобой заодно присмотреть. Его, кстати, ты тоже не узнал.

— Сева Мельников, — кивнул Вадим. — Глаза показались знакомыми, а так — как белое пятно. Не помню, не знаю… Только как вы его смогли втиснуть в контору Слуцкого? Там же идет такой жесткий отбор, проверка по полной программе.

— Биография у него чистая, — усмехнулся Мао. — Точнее — правильная, для господ Слуцких.

— Вилен Владимирович говорил, что Сева после армии вроде бы бизнесом занимался, что-то поминал про дикий капитализм…

— Почти так и было. Из спецназа Сева пришел к нам в Отдел. И почти сразу его внедрили в охрану одной скользкой фирмы. Мы ее в то время разрабатывали. Ребятки активно занимались поставками в Россию наркотиков. Это не совсем наш профиль, поэтому мы подключились, когда фирмачи полезли в торговлю оружием. Решили ребятишки по своим каналам прогнать крупную партию пластита. И покупатели нашлись, из тех, что по горам в Чечне бродят. В общем, Сева нормально сработал, даже попал под уголовное дело, но был за отсутствием улик оправдан. Так что его трудовая капиталистическая книжка в полном порядке. Прошел проверку на счет раз. Правда, с операцией с таллием, которую проводил Роткевич, гладко не вышло. Если бы не ты, порошок мог уйти по назначению. Сева так и не смог нащупать концы этого дела. Собственно, ему этого не дали сделать, отправив под твое крыло — запасным в бойцовскую команду. Зато сумел тебя сберечь. Отбивал от клоунов «элитных», пока мы не подоспели.

— Кстати, с этим таллием, — наморщил лоб Вадим. — По официальным каналам прошла информация, что задержали груз с отравляющим веществом. Только от Слуцкого я узнал, что там был таллий. Что это за гадость и для каких целей его переправляли в Германию?

— Вопрос интересный, — кивнул Сергей. — Дело в том, что ты ненароком сорвал проведение крупнейшего террористического акта. По сравнению с ним одиннадцатое сентября в Нью-Йорке и череда июльских взрывов в лондонском метро и автобусах могли бы показаться детской шалостью. Сам по себе он — химический элемент, располагающийся в периодической таблице Менделеева где-то рядышком со свинцом. Название получил от греческого словосочетания «зеленая ветка», потому что в спектре дает зеленую полосу. Встречается в естественном виде в природе и носит название таллий-8. Довольно ядовитое вещество без цвета и запаха. Промышленного применения так и не нашел. В свое время использовался как яд для грызунов.

— И это все? — удивился Вадим. — И стоило тащить такую элементарщину через две границы?

— Через кордон шел таллий, да не совсем тот, — покачал головой Мао. — В Советском Союзе проводились эксперименты по облучению в ядерном реакторе различных химических веществ и элементов, в том числе таллия 8. В результате получили легкий изотоп, который назвали таллий 89. После проведения ряда исследований определили, что данное вещество можно использовать в целях обнаружения инфракрасного излучения, которое применяется в приборах наведения. То есть снайпер, танкист или артиллерист производит наведение на цель, а его немедленно засекают и глушат. Хотя дальше опытных разработок дело не пошло, заказ на изготовление таллия 89 был сделан. Исследовательский институт под Новосибирском произвел около ста килограммов порошка. Это произошло аккурат в восемьдесят девятом году. Программу за отсутствием средств закрыли, и порошок уложили в хранилище НИИ, потому что на утилизацию его денег также не было. А через полтора десятка лет про таллий вспомнили. Правда, не ученые, а негодяи. И решили поиметь на порошке капитал. Кто-то им подсказал, что таллий 89 возможно использовать в террористических целях. Этим и занялся Роткевич с командой. Сейчас идет следствие по факту хищения порошка из института.

— Ублюдки, — с места прокомментировал Дед. — И те, кто про порошок забыл, и кто им торговал, и те, кто людей травить хотел. Эх, народ! Просрали такую страну! Ничего святого не осталось!

— А использовать таллий террористы планировали в берлинском метро, — прослушав до конца гневную ремарку Олега Петровича, невозмутимо продолжил Мао. — На нескольких станциях, в основном узловых, они собирались рассыпать порошок на пути. Потоками воздуха и идущими составами его бы разнесло по всем веткам метро.

— Было бы много жертв? — нахмурился Вадим.

— Предположить трудно. Специалисты сейчас просчитывают варианты. Однако можно определенно сказать, что пострадали бы даже не десятки, а сотни тысяч людей. Следствием теракта были бы массовые отравления, особенно на начальном этапе акции, и радиоактивное заражение всего берлинского метро. Смертельную дозу облучения никто, конечно бы, не заработал, однако психологический эффект получился бы значительный. Можно предположить страшную панику в городе и транспортный коллапс немецкой столицы. Метро пришлось бы как минимум на два-три года закрыть на дезактивацию. Так что ты сработал как надо.

— Кто на что учился, — подал голос Дед. — А Вадим всегда был хорошим учеником. Даже без мозгов сумел классно обыграть этих балбесов и сорвать операцию.

— Олег Петрович! — укоризненно протянул Сергей. — Скажете тоже, «без мозгов»… В общем, следствие по этому делу идет и у нас, и в Германии.

— Слуцкого жестко пристегнули к таллию? — поинтересовался Вадим. — Он хитрый лис и подставляться не имеет привычки. Его начальник охраны сказал, что улик против шефа нет.

— Ты, Вадим, даже не представляешь, какую волну поднял, сдав Роткевича с порошком немецкой полиции, — покачал головой Салтыков. — Потянули за ниточку…

— Это не волна, а полное цунами! — хитро прищурив глаза, хохотнул Олег Петрович. — С десятиэтажный дом!

— Контрабанда таллия идет лишь одним из эпизодов по уголовному делу, возбужденному против Слуцкого. И я бы не стал утверждать, что это самое тяжкое преступление, которое вменяется отставному генералу. Практически есть признание Слуцкого в организации этой акции. Но посчитают ли в суде аудиозаписи существенными уликами? Мы в полном объеме представили следствию подслушку вашей разборки с Роткевичем в кабинете у Слуцкого. Мельников сумел воткнуть «жучок» в генеральские апартаменты во время приема поздравления по случаю победы на турнире. Но как пойдет следствие — одному Богу известно. Или черту… Адвокаты налетят с криками, что прослушивание совершено незаконно, а потом вдруг кассета размагнитится нас все бывает.

— Все продается, все покупается, — кисло прокомментировал слова Сергея Олег Петрович. — Сволочи, одним словом!

— Главное в другом, — задумчиво сказал Салтыков. — Обвинение Слуцкого в пособничестве террористам сняло с него табу неприкосновенности. Слишком тяжелая статья и самая муссируемая и в России, и за рубежом. От генерала в один миг отвернулись все, кто его прикрывал во властных структурах. Слуцкий пользовался поддержкой старой кремлевской команды и сам ее поддерживал не словом, но делом. Поэтому его до поры до времени не трогали. Хотя зубы точили уже давно и на него, и на фонд.

— Поддерживал делом кремлевских? — удивился Вадим. — Президент какого-то фонда ветеранов?

— А дело-то пахло дензнаками, — наставительно поднял палец Олег Петрович. — Причем огромными. В обороте фонда ходили сотни миллионов долларов. По скромным прикидкам…

— А откуда он их брал? — изумился Вадим. — С боев без правил? Зарабатывал на тотализаторе?

— Если бы, — криво усмехнулся Сергей. — Ветеранский фонд, который возглавлял Слуцкий, по существу, являлся ментовским «общаком». В него сливался определенный процент с доходов милицейских чинов со всей России. Естественно, снимали его не с зарплат участковых и постовых, а с преступных денег, добытых, как правило, с крышевания бизнеса.

— А как это можно просчитать? — изумился Вадим. — Сколько должны были отстегивать в фонд, к примеру, с какой-нибудь Виленской губернии или полуострова Таймыр?

— Дело ставилось более десятка лет. Еще со времен, когда Слуцкий ходил при погонах и власти в должности заместителя министра внутренних дел. Сначала он подмял под себя Москву, а потом потихоньку и регионы. Высшие милицейские должности просто покупались или на них назначались те, кто клятвенно обещал рассчитаться за высокие посты. И это помимо дани, которой они облагались в соответствии с престижностью области и ее экономическим состоянием. В фонде Слуцкого был создан особый аналитический отдел. Специалисты просчитывали, какую сумму должен внести в фонд каждый регион. Собственно, к концу девяностых годов такие схемы были налажены во всех структурах власти. Оброчные деньги текли по отлаженным каналам от главы сельсовета, района и начальника районного ОБЭПа до соответствующих областных кабинетов и далее — в столицу.

— Реальная вертикаль власти, которую строят, да никак не построят, — хмуро подытожил Олег Петрович.

— Работала она по «фондовским» каналам до недавнего времени без перебоев. Но старая кремлевская команда стала потихоньку сдавать позиции, и кое-кто из вассалов почувствовал слабину. Некоторые цепочки переориентировали на новые кабинеты, и Слуцкий был не в силах помешать — уже не те возможности, не те люди у «вертушки». А кое-кто попытался спрыгнуть с паровоза. Их, правда, в назидание другим «слили» внутренней безопасности МВД. Дали «добро» или «фас» — это кому какое определение больше нравится. Пресловутые муровские «оборотни в погонах» с генералом из МЧС как раз по этой теме и попали под каток. Платили свой процент долго и исправно, но потом почувствовали себя великими и перестали отстегивать в фонд. Итог хорошо известен. И новые «кремлевцы» не помешали в акте «справедливого» возмездия. Их урок — другим наука…

— На фонд Слуцкого давно точили зубы, но не знали, как к нему подступиться, — вмешался Олег Петрович. — А тут ты им подарок преподнес на блюдечке. Расстрельная статья — «пособничество терроризму». Уже сейчас за фонд такая драчка началась! К выборам загодя готовятся…

— Акела промахнулся, — задумчиво сказал Вадим. — Но зачем Слуцкому было ввязываться в операцию с таллием? Его фонд крутил такие огромные деньги.

— Нам трудно судить об этом, — пожал плечами Салтыков. — Возможно, генерала на это толкнула самая обычная жадность. Или шизофреническая потребность в бурной деятельности. На личных счетах Слуцкого, которые Генпрокуратура отыскала в Швейцарии и на Сейшелах, обнаружились порядка тридцати миллионов долларов. И это, возможно, не все его «трудовые» накопления. Попытка сбыть отравляющее вещество экстремистам не укладывается в рамки здравого смысла. Ни в плане морали, ни в желании заработать. Еще труднее, чем завязку с таллием, объяснить, зачем Слуцкому нужно было создавать синдикат наемных убийц. Вообще не укладывается в голове.

— Какой синдикат? — удивился Вадим.

— Генералу предъявлено обвинение в организации целого ряда заказных убийств. Задержанного в Германии раненого боевика из команды Роткевича опознали как убийцу крупного греческого бизнесмена. Парню терять было нечего. Ему по любому раскладу грозит пожизненное заключение в Германии. И он начал давать показания. Оказалось, что семь лет назад Слуцкий создал из бывших и действующих работников милиции команду наемных убийц. Практически все громкие заказные убийства последних лет в России и за рубежом — дело их рук. Негромкими также не брезговали. Зарабатывали не только на думских сидельцах и высоких чиновниках, но и на элементарной бытовухе. Где-нибудь в Мухосранске муж мог заказать жену или ларечник — соседа конкурента. Все выполнялось в срок и без проблем. Не менее качественные услуги предоставлялись и зарубежным клиентам. Достаточно было выйти в Интернет и дать заявку на адрес «Центуриона» — так называлась команда наемников. Кстати, последние три года ею руководил Роткевич. Показания задержанного киллера проверяются, но то, на Что уже вышли, подтверждается полностью. В офисе Слуцкого нашли документы, свидетельствующие о том, что генерал является организатором синдиката наемных убийц и его куратором.

— Но вычислить адресат «в паутине» не представляет особого труда, — пожал плечами Вадим.

— Если тебя на заявке информируют об условиях из Интернет-кафе из Кейптауна, а подтверждают принятие заказа с Тайваня, обнаружить фигуранта очень даже непросто, — усмехнулся Мао. — В общем, сорвал ты, Вадим, ненароком прогуливаясь по соседству, проведение крупнейшего террористического акта, организовал крупный передел в черных финансовых потоках, кучу уголовных дел, раскрытие громких заказных висяков. Это не считая ряда самоубийств, как правило, с контрольными выстрелами в голову и срочных вояжей на загранкурорты с дальнейшим растворением в далях дальних.

— Выходит, что даже если Слуцкий открутится от дела с таллием, статья на него все равно найдется?

— У меня такое предчувствие, что до суда над генералом дело не дойдет, — покачал головой Салтыков. — Слуцкий сегодня политический труп. А завтра может превратиться в реального. Он по-черному подставил слишком серьезных людей. Такого не прощают. И на общее обсуждение стараются не выносить. Могу поспорить, что у генерала сердце слабое. Инфаркт или инсульт в камере ему обеспечен.

— А эти серьезные люди так же серьезно на Отдел не наедут? — поинтересовался Вадим.

— Кишка тонка, — подал голос Олег Петрович. — Не таких видали.

— И еще… Дочь Слуцкого не принимала участия в акции с таллием? — осторожно спросил Вадим. — И название команды убийц «Центурион» — она, кажется, владеет или руководит охранной фирмой под таким названием.

— Нет, она совершенно ничего не знала о порошке, — отведя глаза в сторону, сообщил Мао. — И с названиями — не более чем совпадение.

Вспомнив, Сергей полез в стол.

— Вот посмотри. Думаю, тебе наверняка будет интересно. Снимали специально для твоей милости. Ты еще в госпитале лежал, когда это происходило. Как-никак вы с Гончаровым больше года контактировали и вроде не ссорились.

— Почти дружили, — сказал Вадим.

Невеста была немолода, но привлекательна и ослепительно счастлива. А вот жених хранил свое обычное строгое выражение рубленого лица. Вадим сначала опешил от неожиданности, а потом заулыбался. На фотографиях, которые передал ему Сергей, была запечатлена свадьба Леона Гончарова и Эллы Платовой. Похоже, недаром отставной легионер накручивал на спидометр свои ночные шестьдесят три километра. Формальный муж ушел в утиль, поменянный на голубую эмигрантскую кровь. Ну что же, судьба капитана устроена. А вот и свидетели новобрачных. Ксения и приятного вида молодой человек. И на другой фотографии они хорошо видны и тоже вместе. Держатся за руки. Ну что же, совет да любовь! Всем… Вадим отложил фотографии и поднял глаза на Мао.

— А теперь можно перейти к еще более приятным вещам, — сказал Сергей и встал из-за стола. — Олег Петрович!

Дед кряхтя поднялся с дивана и полез в карман пиджака.

— Приказом, уж не знаю каким, захочешь, узнаешь, тебе, Вадим Веклемишев, досрочно присвоено звание полковника. За особые заслуги перед Отечеством. Держи погоны, амнезийник. А самое главное — голову береги. Она у тебя одна и толковая, — торжественно выдал спич Олег Петрович, сунул погоны в руку Вадима и обнял его.

— И еще одно сообщение, — выдержал заданный Дедом тон Мао. — Полковник Веклемишев В.А. уже другим приказом назначен заместителем начальника Отдела по боевой подготовке. То есть моей правой рукой. Это ответ на твои госпитальные инсинуации по поводу увольнения из рядов. Кляксу тебе, боевой товарищ, во весь фейс. Как медному котелку еще служить и служить и лямку кирзовую тянуть. Не морщись, не пытайся навешать лапшу на уши, что и головушка болит, и в спине тянет, и в колене ноет. Как в боях без правил скакать да чемпионом становиться, так у него, Олег Петрович, все в порядке, а как работать на благо и во имя, так сразу больным прикидывается. Ну так что, именинник?

Дед и Сергей Салтыков стояли во фрунт и смотрели на Вадима, словно ожидая ответной реакции.

— Ну я не знаю, — пожал он плечами, но тут же нашелся: — Раз такой вал пошел, вечером приглашаю к себе. Отметить, наверное, надо…

— «Не знаю», «наверное, надо», — передразнил его Дед. — И за что ему полковника присвоили? Мямля манная! Лопушок корноухий! Командуй, Серега!

Двери кабинета распахнулись, и в него ввалилась толпа народа. Самсон и Андрюха-Доктор во главе процессии тащили огромную бутыль с привязанным к горлышку роскошным красным бантом. В ней колыхалось нечто загадочно-светлое и прозрачное. Каждый из прибывших нес в руках что-то для сервировки стола: блюдо с салатом, тарелку с мясной нарезкой, напитки, торт, все, вплоть до вилок и ножей. Что интересно, Вадим даже стал узнавать собственную посуду. Это Надя передала? Да нет, вот и она сама здесь. А как же режим секретности объекта? Да пошла она, вся эта секретность, к лешему или куда еще дальше. Все свои!

Ввалившись, демонстрация остановилась на входе. Кто-то, кажется, Терехин, взмахнул рукой, и два десятка луженых глоток возопили во всю мощь нестройным хором «хеппи бесдей ту ю». Вадим наморщил лоб, вспоминая, какое сегодня число. А ведь действительно у него нынче день рождения. Точно амнезийным стал!

Надежда, выбравшись из общего строя, обняла и под общие бурные рукоплескания поцеловала мужа.

— С возвращением, Викинг! — тихо сказала она. — Ты уж сегодня немного, не очень… Тебя сын ждет не дождется. Знал бы ты, как он скучал без тебя! А как я скучала!..

Content

Виктор Степанычев
Мое имя — Воин

Часть первая БОИ БЕЗ ПРАВИЛ

Глава 1 Бегство в никуда

Глава 2 Перед дальней дорогой

Глава 3 От перрона до «Анапы»

Глава 4 В объятия Унтера

Глава 5 А у психов жизнь…

Глава 6 Тест для дауна

Глава 7 Неудачный урок

Глава 8 Танцы до упаду

Глава 9 Гость — что в горле кость

Глава 10 От перемены мест…

Глава 11 Почем за штуку?

Глава 12 Нет страшнее зверя

Глава 13 В Москву, в Москву…

Глава 14 Чужестранка

Глава 15 Перед схваткой

Глава 16 Сюрпризы для боя

Глава 17 От сакуры до лаптя

Глава 18 Сюрприз от ВВС

Глава 19 Мэнуки для Дракона

Часть вторая ПРАВИЛА БОЯ

Глава 1 О вреде и пользе торжественных приемов

Глава 2 От фейерверка до «Yesterday»

Глава 3 С бала на корабль

Глава 4 Бунт на корабле

Глава 5 Согласие как продукт шантажа

Глава 6 Все флаги в гости к герру Бауму

Глава 7 Пополнение в рядах

Глава 8 Под присмотром

Глава 9 Мастерство не пропьешь

Глава 10 Не так страшен лев…

Глава 11 И где-то слышен сабель звон…

Глава 12 Ниже уровня канализации

Глава 13 Признайся, я все прощу!

Глава 14 И снова бой…

Глава 15 Клин клином вышибают

ЭПИЛОГ