Валерий Попов

Плясать до смерти

Валерий Попов родился в Казани, окончил Ленинградский электротехнический институт и сценарный факультет ВГИКа. Автор двадцати книг прозы, переведенных на многие языки. Лауреат премий имени Сергея Довлатова (1993), «Северная Пальмира» (1998), «Золотой Остап» (1999), Новой Пушкинской премии (2009). Живет в Санкт-Петербурге.

Глава 1

— Ну, ждите! Скоро, даст бог, станете папашей! А вам надо бы настроиться посерьезней! — Это она Нонне. Та хихикнула.

— Ну? Ты поняла? — отстраняясь от нее, произнес я строго.

— Нися — во-о! — бодро проговорила она.

Мы поцеловались, и она с сумкой на плече ушла в гулкие кафельные помещения — стук шагов затихал. Я стоял, прислушивался и, когда он окончательно затих, вышел.

Нет. Домой не пойду. Не высижу! Мама, я думаю, поймет, что я где-то переживаю.

Нашел двушку. Диск, как было принято в те годы, крутился с трудом, приходилось вести каждую цифру по кругу не только туда, но и обратно. Упарился!

— Алло!

— Ну? — мрачно произнес Кузя.

Что за тон? Чуть было, обидевшись, не повесил трубку, и тогда прощай, двушка! Но вовремя сообразил, что мрачность относится к его делам, не к моим. Продолжил:

— Новостей пока нет. Увез в роддом.

— И моя… с ребенком вернется, — проговорил он.

— Как?! Она же вроде не?..

— Заходи, — буркнул он и повесил трубку.

Кузина новость сразила меня: его Алла тоже решила завести дитя! Причем, как грустно сформулировал Кузя, «внеполовым путем». Не то что Алла так уж была равнодушна к вопросам пола, скорее наоборот. Но процесс зачатия как некая обязаловка плюс время вынашивания, потерянное для дел, претили ее бурной натуре. И тут захотела все с разлету решить, победив природу.

— В Нижний поехала, к себе. У нее там сестра померла в родах.

— Но там, видать, и отец есть? — предположил я.

— А ее это не волнует! — воскликнул он.

Да, дикое ее упрямство знакомо, особенно ему.

— Все! Теперь покоя мне больше не будет! Теперь я тут так… окурок! — Кузя раскинулся на любимой софе, на медвежьей шкуре, где он любил уютно лежать с антикварной пепельницей, утыканной окурками, как пень опятами. В последний раз?

Высокие, закругленные сверху окна. Вечерняя заря осветила ковры, бронзовые рамы, фарфоровые вазы. Скоро тут пеленки будут висеть. Как, впрочем, и у меня! Но, переживая за друга, о себе как-то забыл.

— Ясно! Рожать ей неохота! — вещал Кузя. — А вот так — можно! И исключительно ради того, чтобы все это (широкий жест) не досталось вашему бедному дитю!

— Как?! — воскликнул я.

Оно еще даже не родилось, а с ним уже борются! Что за судьба?

Кинулся к телефону:

— Сейчас. — Лихорадочно набрал номер и попал сразу, и мне сказали, что у меня родилась дочь!

— Ура! — вскричал я. — Дочь!

— Ну вот, это другое дело! — отозвался Кузя. — Такую наследницу я и хотел! Во всяком случае…

— …она не будет тут тебе мешать! — рассудительно произнес я. — А войдет… когда нужно, — мягко сформулировал.

— …когда нас уже не будет! — довольный, подхватил Кузя. Такой ход его устраивал: сколько лет еще можно тут будет лежать! — И этой, надеюсь, тоже уже не будет. — Он мечтательно уставился на портрет жены кисти великого мастера. Коллекция у них бесподобная! И пойдет — кому? — А так, при живом мне! — Он вскочил, злобный.

— С нашей стороны о таком не может быть и речи! — вкрадчиво продолжал я. — Только после смерти! Надеюсь, и моей! — добавил я щедро.

— Вот это разговор! — подхватил он. — А то этот… уже завтра приезжает! Хоть уходи!

Я сочувственно помолчал. Кузя вытащил бутыль. Разлил по бокалам:

— Ну…

Утро мы встретили песнями. Причем не в каком-нибудь затхлом помещении, а посреди Невы! Вы, наверное, думаете, что я оговорился: откуда же — «посреди»? Чистая правда.

Возникает второй вопрос: а что же мы делали посреди Невы на рассвете? Ответ прост и естественен: плыли! А что еще можно делать посреди Невы? В те годы под Кузиной квартирой на канале Грибоедова стоял его катер; полночи мы плыли против течения, пытаясь сгоряча выйти в Ладогу, но устали бороться с волнами, вырубили мотор и теперь медленно сплавлялись обратно. Блаженство — после упорной борьбы! За Смольным собором вставало солнце. Потом мы на время ушли во тьму под Литейным мостом, и, когда снова увидели просторы, солнце палило уже вовсю. Тишь и гладь была как на деревенском пруду. Стрекозы садились на воду. Сперва едва слышно, потом ощутимей стал приближаться треск. Мы подняли наши снулые головы. Из-под далекого Дворцового моста (какой вид!) вылетел катер, понесся по широкой дуге, вздымая бурун.

— Похоже, к нам, — оценил я его траекторию.

— К тому же — милиция, — опасливо добавил друг.

Так и есть. Катер заглох прямо напротив нашего, осел в воду. Два стража порядка внимательно глядели на нас. Мы, как могли, приосанились. Законопослушный и, я бы сказал, пугливый Кузя даже обмакнул ладошку в Неву и пригладил чуб. Этот жест, видимо, убедил их в нашей лояльности. Стражи переглянулись и пришли к какому-то соглашению.

— Водка нужна? — строго спросил первый.

Теперь уже переглянулись мы. Не скрою, с восторгом. Под видом милиционеров нас навестили ангелы!

— Почем? — охрипшим от волнения голосом спросил Кузя.

Ангел назвал такую цену, что мы всплеснули руками!

— Почему же такая дешевая-то?! — вскричали мы.

— Конфискованная! — строго сказал ангел, давая понять: свое дело блюдут. — Лишнего нам не надо!

— Дайте, дайте! — закричали мы, жадно протягивая дрожащие руки.

Плавный дрейф с легкими покачиваниями прервался коротким стуком. Мы открыли глаза. Нос стукался о гранит. Мы как раз подплыли к широкой лестнице, ведущей на набережную. Кончик причального троса сам тыкался в ржавое кольцо. Нас ждал заслуженный отдых.

Заслуженно отдохнув, мы проснулись посвежевшими. Бодро поднялись, качнув катер. В зеркальную гладь Невы ушли мелкие волны.

— Ну что? Легкий завтрак? — предложил я.

Взбежав по гранитной лестнице, мы вошли в шикарный дворец, в котором располагался тогда Дом писателя.

В просторном полутемном баре окнами на Неву в этот утренний час было пусто. Высокий усатый бармен Вадим протирал со скрипом стаканы.

— Сегодня что-то вано! — Вадим мило картавил.

— Да мы это… приплыли, — не совсем понятно пояснил я, махнув в сторону окна.

— На водке? — поинтересовался Вадим.

— Да. На водке! — мрачно передразнил его Кузя. — Кстати, она есть?

Я знал, что после разгула, даже невинного, его мучает страх — жена его Алла сумела так воспитать. А тут еще ожидался приезд племянника, которого она везла как орудие мести — прежде всего нашей семье, но и Кузе останется. Кончились его вольготные дни.

Вадим явно обиделся на Кузину грубость, зашевелил усами, как таракан.

— Водки, к сожалению, нету, — холодно произнес он.

— А у нас есть! — Кузя поставил бутылку на стойку.

— У меня дочь родилась! — смягчая грубость друга, сообщил я.

И Вадим смягчился. И даже предложил смягчить водку томатным соком.

— Ну, за счастье вашей дочки! — произнес он, и мы чокнулись высокими бокалами в пустом утреннем зале окнами на сияющую Неву, и некоторое время после этого я не мог говорить: подступили слезы. Тем более Вадим продолжал: — Вы написали замечательную книгу «Жизнь удалась!» — Тогда это знали все, особенно бармены. — А теперь я желаю вам — с вашей дочерью — написать «Жизнь удалась-два»!

— Дело! — одобрил Кузя, бокалы брякнули, и мы выпили за это до дна.

С опаской поглядывал на него. Все его загулы кончались ремонтом: он завербовывался в какую-нибудь артель и красил. В таком подвижничестве он искал, видимо, искупление вины. Алла (будучи королевой антиквариата) шла в народ, чего она крайне не любила, поскольку сама только что выбилась из него, и вытаскивала оттуда Кузю, что было нелегко. Поскольку он долго потом не мог вспомнить: какое заседание? что, он доктор наук? Не может этого быть! Он — маляр, а вот его лучшие друзья — Коля и Вася. Но в этот раз я все же его уговорил «сдаться властям», то есть вернуться, поскольку праздник этот фактически мой и ему не стоит чересчур увлекаться. И даже доставил его домой.

— Ты где был? — строго спросила мама, только я вошел.

— Дочка родилась!

— Да, я знаю. Я уже звонила! — усмехнулась мама слегка свысока (подчеркивать свое превосходство во всем она любила). — Ну что ж, поздравляю!

Легкий упрек мне послышался лишь в обороте «Ну что ж»… Ну что ж, наверно, я это заслужил.

— Да-а-а! — Мама растроганно поглядела на меня. — Ой, помню, как ты орал!

А вырос спокойный. И сейчас — подремал. Потом мама позвала к завтраку. На столе было вино.

— Что ж, Валерий! — проговорила она. — Начинается новый, самый ответственный период твой жизни! Теперь ты отвечаешь не только за себя, но и за маленького человека!

— Спасибо, мама! Я уже это учел. И сейчас мы пойдем с тобой покупать коляску и все остальное, что положено!

Мама с улыбкой, слегка грустной, смотрела на меня. Она знала мою склонность к авантюрам и всяческим приключениям, но, кажется, поверила, что из всех «виражей» я выхожу с пользой для себя.

— Ну, давай. — Мама по чуть-чуть налила в бокалы. — За нового человека! Что бы ты хотел пожелать ей?

Наверное, счастья? Но откуда берется оно?

— Страсти! Страсти хочу ей пожелать! — вырвалось вдруг у меня. — Главное — страсть. Будет страсть, все остальное появится. А без страсти не будет ничего.

Мать удивленно и несколько укоризненно подняла бровь. Она делала это довольно часто. Она любила меня, терпеливо сносила мой необычный жизненный путь, но… теперь уже и на дочь я распространяю свои безумства?

— Ты, как всегда, оригинален! — строго улыбнувшись, произнесла она. — Однако главное — это чувство долга!

Вся дочкина жизнь помещалась еще в маленьком кулечке, а она уже отчалила и куда-то поплыла. И мы дули, как могли, в ее «парус».

Отец мой, когда я дозвонился к нему в Суйду, на селекционную станцию, реагировал горячо (но при этом сказал, что приехать не может).

— Слушай, слушай меня! — сбивчиво заговорил он. — Давай это… назовем твою дочку Настей! Как сестру мою старшую, которая вырастила меня!

«Ты-то здесь при чем?» — насмешливо подумал я (уже год он не появлялся). А замечательная его сестра, чьим именем он предлагает назвать мою дочь, прожила тяжело, безвылазно проработала в колхозе и умерла в святой бедности и в страшных, непонятно за что ей посланных мучениях! Но возражать я не стал. Не приедет — и ладно. На самом деле я был доволен, что отец из дому ушел и не мешает мне жить, как мне хочется. В закутке за огромным буфетом, который мы с Нонной облюбовали после свадьбы, я лежал, почти не выходя, и, закинув нога на ногу, тщательно изучал светлые китайские брезентовые брюки (эпоха джинсов еще не пришла). Когда в голову приходила мысль (или образ), я, приподняв ногу, писал шариковой ручкой прямо на брюках. Искать бумагу или другую подходящую «скрижаль» было лень. И вряд ли отец, даже при его полном равнодушии ко всему, что не было его работой, мог бы смириться с таким видом творчества. Увидеть такое после всех надежд, что он на меня возлагал!.. Лучше не надо.

Его могучее влияние на мою жизнь, пусть и заочное, я ценил. Поэтому не буду ему перечить, лучше послушаться и назвать дочку Настей, как он велит… тем более у меня никаких мыслей по этому поводу не имелось.

Люлька, в которой поплыла моя дочь по темной воде, почувствовала первые толчки, направившие ее туда, где она оказалась.

— Отец посоветовал Настей назвать! — сообщил я маме.

— Конечно, куда же он без своей деревенской родни! — проговорила она, подняв бровь. Уход его она не простила. — А что у девочки будет такое простонародное имя, ему наплевать!

Ее страдания я понимал. Но моя задача — сохранить их обоих для меня, и родившаяся их внучка, надеюсь, будет этому пособлять. Батя теперь далеко не денется: внучку назвал он!

Зато в маме появилось какое-то отчуждение. Может, с этого и пошло, что Настю она любила меньше, чем другую внучку, и сразу же уехала к той, и замечательно ее воспитала! Порой от таких мелочей все зависит, особенно вначале, когда так много значит малейший толчок!

А попросил бы я маму выбрать имя для дочери, глядишь, осталась бы она и все могло быть иначе! Страшно плыть в люльке по темной реке: ты ни в чем не виновата еще, а твою жизнь уже поворачивают! Тревога поднималась в душе.

— Были небольшие травмы, — сказала врач, — но в общем все кончилось хорошо.

Мы стояли в приемной, и появилась тонюсенькая Нонна с огромным (особенно для нее) свертком в руках. Там, в лазурном одеяле, — новая, незнакомая жизнь. Я откинул кружевной клинышек с ее лица и впервые встретил ее взгляд. И вздрогнул. Правый глазик был припудрен, чтобы скрыть красноту, полуприкрыт спущенным веком — так вышло при родах и осталось на всю жизнь. И тем не менее взгляд был твердый, внимательный и даже слегка недовольный. Настроенный на восторженное сюсюсканье, как и все вокруг, я вдруг застыл. Мне даже почудился в ее глазах дерзкий вызов: «Ну что? Кто кого?» «А ведь это совершенно незнакомое существо изменит твою жизнь полностью! — вдруг почувствовал я. — Прощай, прежнее!» Не только Настя, но и мы вместе с ней поплыли куда-то… даже качнуло!

— Ну как оно? — шепнул я Нонне.

— Честно, не ожидала, что будет так трудно, — шепнула она.

Да. Теперь будет так. Прощай, молодость!

Наконец радостные причитания близких, восторженные восклицания, положенные в такой ситуации, дошли до меня, я заулыбался.

— Как тебе наша доченька, а? — пробился ко мне голос Нонны. Взгляд у дочки был явно озабоченный: она, похоже, была недовольна началом жизни. И я, ничего не сказав, принял тяжеленький сверток на руки.

…Помню, как удивленно икала она, когда мы, доставив ее домой, впервые положили в колясочку на рессорах. Икала, таращила глазки и снова икала: что за странные события с ней происходят? В роддоме был порядок: вовремя кормление, уход, а здесь что? И мы смеялись, хотя слегка были испуганы: не всё, оказывается, устраивает ее!

Всего пару часов она побыла в нашем старом доме, у большого окна на втором этаже, над аркой. Кругом уже лежали узлы, мы съезжали… Зачем? Тут прошли самые счастливые наши годы — друзья, любовь. Уже не этот красивый старинный переулок, другие пейзажи увидит она. Теперь я думаю: если бы Настю не увезли и она прожила бы жизнь на Саперном, может, все вышло бы иначе? Там был климат счастья, эхо дружеских голосов. Не надо было ее отсюда увозить! Мои умные, все впоследствии прославившиеся товарищи не успели подержать мою дочь на руках, все уже разъехались кто куда: в Москву, в Штаты… а их голос проник бы в нее, наполнил умом и смыслом. Не пришлось! Почему так совпало? С ее рождением пошла совсем другая — тяжкая и в то же время пустая — эпоха. Во всем! Кто так решил? Она?

Опять ты все сваливаешь на невинное существо, а она лишь в это попала. Однако что делать? Новое существо живет уже в другой жизни. Прежнюю — не удержать! Можно было удержать? Но как? Остаться тут? Некоторые, чуть напрягшись, остались. Расселение дома Всесоюзного института растениеводства не было уж таким насильственным. Просто как бы лучшим давали квартиры в новостройках, что принято было тогда считать удачей. И мы с нашей интеллигентностью — или правильнее это назвать безразличием? — согласились. И провалились в другую жизнь. Какой-то морок, туман. Начать снова распаковывать узлы, двигать на прежние места старую мебель, оставляемую здесь? Все еще можно вернуть! Может, и мама тогда не уедет?.. Нет, обидится: это же ее наградили новой квартирой, на прощанье, а я этим пренебрегу? «Там больше комнат!» Зачем? Наваждение, из него не выпутаться! Обидится мама, изумится тесть, который и так считает меня ненормальным… Вот он входит в дверь, весь такой правильный! Специально поменялись на Петергоф, уехали из центра, чтобы внучка была на воздухе! А тут я с непонятной дурью оставляю дочь здесь? Не осилю их!

И все покатилось по проложенным кем-то рельсам. Вошла восторженно-умиленная, как и положено, теща. Ты-то сам чего так раскис? Улыбайся! Тесть (особенно запомнил в тот день его) был элегантен, гладко выбрит, тогда еще красив. И как настоящий «инженэр» обстоятелен, аккуратен, все делал обдуманно и четко. Специально привезенной тряпкой вытер колеса, умело сложил коляску, и мы засунули ее в багажник такси. Спустилась Нонна с Настей на руках.

— Смотри, Настька, больше не вернешься сюда! — Нонна, растрогавшись, подняла ее, и Настя увидела наш Саперный — переулок счастья.

— Ну всё, всё, поехали! — заторопил тесть. Мол, незачем показывать внучке то, чего уже нет; «надо жить реальной жизнью!» — один из основных его тезисов. Тесть и теща расцеловались с мамой: они любили друг друга и она уезжала. Так вот Настя попала под всеобщий разъезд.

— С тобой, Валерий, скоро увидимся! — строго сказал тесть. Хлопнула дверка такси, и они уехали.

Мама утерла слезу. Как-то не так начинается новая жизнь!

Мы вернулись наверх, сели, смотрели. Последние минуты! Всю мебель почти оставляли тут: и кованый сундук, и большой узорный буфет, и стол на круглых тумбах, на который положили меня, принеся из роддома. Надо было и Настю туда положить, чтобы прониклась хоть чем-то. Не успел. В новом жилье уже этого не будет.

«На прощанье» — так я назвал свой рассказ, самый ранний, про все, что оставил тут. Вот — выглянул в окошко — атланты мои у дома напротив: один, как положено, босой, а другой почему-то в ботинках со шнурками! Нигде больше не видел такого — специально для меня. Как без них буду?.. Гуд бай!

Звонок. Грузчики!

Даже и они, оглядев высокие светлые комнаты, старую мебель («Не забираете?»), чуть удивились. Однорукий (надо же, как бывает) грузчик-бригадир прямо спросил:

— И охота вам с улиц Преображенского полка уезжать на болото? Вроде интеллигентные люди…

— Грузите! — махнул рукой я.

Поздно уже.

Исчезли последние дома города. Бесконечное кладбище, вдруг перешедшее в поле с торчащими кочанами, похожими на черепа. Веселенькое местечко.

Резко, без всякого предупреждения, пошел длинный однообразный дом. Неотличимая от других парадная — пришлось загибать пальцы, чтобы вычислить ее. Вот она, моя жизнь теперь.

— Вот здесь, стоп!

Пианино, однако, мы захватили, так что грузчикам удалось себя показать. Пятый этаж! Особенно потряс меня однорукий: бесстрашно брал самое тяжелое!

Уехали и они — последние из прежней жизни.

— Что ж… счастья вам! — неуверенно произнес однорукий.

Пустые стены. Дальний закат.

Долгое время спал не раздеваясь на нераспакованных узлах и сны были сладкие: что весь этот переезд — сновидение, и просыпаюсь у себя на Саперном, и солнце на той стене, где всегда! Порой даже вставал и ходил в этом счастливом сне, и вдруг… Где я?! Нет ничего! Сумасшедшие, что ли, сюда выселены, которые тут ходят и как бы довольны?

А еще и в Петергофе непонятно что! Нашел единственную на всем гигантском пустыре телефонную будку.

— Это ты? Голос какой-то странный, — удивилась Нонна.

Так неделю ж вообще не разговаривал! Не пользовался им!

— А приезжай, а? Тут не очень…

Вагон громко дребезжал, особенно почему-то на остановках. За домиками — залив. Берег этот никогда не был финским, всегда был нашенским, и это сказалось. Роскошь петергофских фонтанов и дворцов — и бедность окружающей жизни. Теперь тут прорезались теща и тесть. Причудливые персонажи. Но как зато расскажу я о них моим приятелям! Я бодрился. Снова смотрел, может быть, появится что-то радостное? Плыли величественные — в те годы обшарпанные — дворцы и замки. Стрельчатый, готический, желтый петергофский вокзал.

Наискосок сквозь кусты. Трехэтажненький, небольшой, аккуратненький типовой домик-пряник, построенный после войны пленными немцами — особенно много таких в разрушенных немцами же дворцовых пригородах, Пушкине и Петергофе. Темно-зеленая краска на лестнице. Обитая пахучим кожзаменителем дверь номер один. Вторая половина моей жизни пройдет здесь. И какая половина!

Тронул кнопочку. Никто что-то не торопится. Наконец забрякали затворы, словно в камере.

— Ой, Венчик! — Нонна в каком-то нелепом халате, видно мамочкином, сразу убежала за занавеску, где кряхтела и хныкала Настя.

— Сейчас, Лопата, сейчас! — бормотала Нонна. Уже и прозвище ей сочинила — «Лопата»! Настя зачмокала.

Тусклый свет. Пахло паленым: теща, топая утюгом, гладит пеленки. Тепло, сонно. Заглянул за занавеску. Настька лежала на коленях у Нонны, сосала грудь, сучила ножками в розовых ползунках, иногда пыталась крохотными пальчиками ухватить ступню. Щечки толстые, глазки сонные — и в то же время напряженные. Побренчал над ней купленной погремушкой из разноцветных пластмассовых шаров, и взгляд ее повернулся ко мне.

— Узнает! — радостно воскликнула Нонна. Ну еще бы, не узнавать отца!.. Которого видит, впрочем, второй раз в жизни. Ничего, наверстаем. Пока она мало что понимает. А там — возьмемся!

— Мам! А можно мы с Валерой погуляем вдвоем?

Теща, услышав эту странную просьбу, строго глянула на меня, словно на незнакомого, потом сухо кивнула.

— Ура!

Мы выскочили на волю — через дворик, по проспекту, в пустынный парк, не знаменитый, пустой, без фонтанов.

— Первый раз гуляю одна! Как здорово идти без брюха и без коляски! Отвыкла уже! — ликовала Нонна.

По пологой широкой аллее с могучими дубами мы спускались к заливу. Темнело.

— Да, здорово здесь гулять! — Я поддерживал бодрость.

Нонна вздохнула.

— Ты чего? — потряс ее за тощие плечи.

— Рассказать? — слегка виновато произнесла она.

— Ну!

— Вот тут! — указала она на чахлые кустики и стала рассказывать…

Чуть отойдя от коляски, стоявшей на лужайке, она закуривала на ветру, по лихой своей привычке закинув полы плаща на голову. Успешно закурив, она убрала этот кокон с головы и увидела, что над Настиной коляской склонился какой-то ужасный человек. Повернулся к ней. Глаза его были безумны.

— Я сейчас задушу вашу дочь! — прошипел он. Свисала и сверкала слюна. Нонна не могла сдвинуться с места.

Он отвел узорный клинышек полотна, закрывающий личико спящей дочки, и, как рассказывала Нонна, вдруг застыл и даже отшатнулся.

— Ага! — произнес он и, кивая и приговаривая: — Ага, ага, — начал пятиться.

Перед тем как исчезнуть за кустом, последнее «ага» он сказал даже с каким-то торжеством и глаза его радостно блеснули, словно он увидел в коляске… что-то свое!

— Чушь! — вспылил я. — Опять твоя… белая горячка!

— Ты что? — Нонна обиделась. — Я же не пью!

— Ну значит у этого белая горячка! Мало ли их ищет тут стеклотару?! Кой черт тебя сюда занес?

Пытаешься свалить все на нее? А тебя почему не было?

— Так надо же ее катать, туда… сюда! — Нонна задвигала руками вперед-назад.

Обычная ее веселость уже вернулась к ней. Облегчила душу! Переложила все на меня. А ты как думал? Зачем-то (для очистки совести) полазил в кустах.

— Ну видишь! — торжествующе произнес. — Ни одной бутылки! Значит, собрал!

Прямо Шерлок Холмс! За шиворот насыпалась труха, и вспотевшая кожа на загривке отчаянно чесалась.

— Почеши! — оттянул воротник. — О-о! Отлично.

Обратно поднимались уже веселые.

— Какой ты умный, Венчик! — умильно, слегка передразнивая свою мать, говорила Нонна. — Все понимаешь! — Застыла, пальчик подняла. — Больше мы сюда не придем!

Умеет она свести серьезный разговор в дурашливый… Долгий подъем на темную гору. Нигде ни огонька. Да. Странное место. Внизу заросший камышом ржавый остов дачи несчастной царской семьи. Какое-то запустение, тоска.

— Зачем вы обменялись сюда? — вырвалось у меня.

Из чудесной коммуналки на канале Грибоедова! Нормальное место найти не могли?

— Так это ж все наше, родное! — Нонна насмешливо поставила ударение на первое «о». — Отец давно мечтал.

Оказывается, он еще и мечтает. Не знал. Мне он казался более рациональным.

— Тут же неподалеку, в Лигово, фамильный наш дом!

Ах да! И неспроста рядом с дворцами: отец ее отца, дед Николай Куприяныч, был личным машинистом царя. И в трехэтажном доме, самом богатом в Лигове, было много красивых вещей, личных подарков царя Николаю Куприянычу и его семье: вазы, шкатулки. На праздники собиралось лучшее местное общество: почтмейстер, полицмейстер, главный врач местного сумасшедшего дома, — пели романсы, шутили, играли в фанты! В зале стоял белый рояль, и на нем дети прекрасно музицировали. Борис Николаевич и сейчас, разгулявшись, мог сбацать!

В революцию, конечно, многое исчезло, но дом остался, не отняли: хоть и царский, да все же машинист. Рабочая косточка! Но косточка все-таки царская. И Бориса, сына его, отца Нонны, окончившего кораблестроительный, не брали никуда на работу — из царской обслуги, классово чужд. Был в кинотеатре тапером, даже есть — показывала Нонна — фотография набриолиненного молодого красавца с пробором, во фраке и бабочке. Нонна в него. Он и сейчас щеголь и красавец, хотя, когда его наконец взяли на Балтийский завод в паросиловой цех, он на радостях проработал там сорок лет без отрыва, став, правда, за это время начальником цеха. Сохраняя притом дореволюционную чопорность. Был крайне аккуратен, никогда не говорил лишнего, страшно боясь потерять свое тепленькое местечко, и, когда его невоспитанная жена — из простых — говорила лишнее, страшно злился и орал: «Молчи, дура!» Такое бывало и при мне, хотя чего ему теперь-то бояться? И причин уже нет, но — осмотрителен!

— Только я совсем недолго в этом доме побыла! — вздохнула Нонна. — Нич-чего не помню! — Она даже зажмурилась от горя.

— Почему, Нонна? — спросил, раз уж на это пошло. В молодой семье разглядывание семейного альбома неизбежно.

— Так война же, Венчик, началась! — улыбнулась Нонна. — И сразу — обстрел! Мама бежала со мной на руках, взрывы кругом, дома рушились! Спряталась в овраге, отдышалась. Потом решила меня распеленать. Думала, я описалась от страха, а я сучу себе ножками, улыбаюсь!

«Ты и сейчас улыбаешься!» — подумал я.

— Потом вдруг она нащупала в тряпках что-то острое и страшно горячее. Развернула — осколок! Одеяло пробил, а у пеленки почему-то остановился, не пробил. Вот такое счастье! — Горестно вздохнула. — Взрывы кончились, мама пошла назад: по нашей улице уже фашисты едут, на мотоциклах. «Как лягушки!» — мама рассказывала. Подбежала к дому и видит: нету его! Поля видны, которые он закрывал, руины дымятся… Хотела найти хоть что-то от их богатства — и ничего не нашла. Только куклу мою подняла. Единственная игрушка моя. Маму немцы заставили рыть окопы, там мы с мамой и жили до снега. Потом нас пустили в избу. Там куклу девчонки хозяйские отобрали…

Да. С наследством им с Настей не повезло.

…Вообще Нонне везло. Даже осколок, пройдя две, перед третьей, последней пеленкой остановился! Все у нее легко: рассказывала, что во дворе носилась с девчонками и, не задумываясь, прыгала с сарая на асфальт, садясь при этом на шпагат, — словно так и надо!

И всю жизнь так и резвилась: легко закончила труднейшую корабелку (отец настоял, «инженэр»). Преподаватели, конечно, больше любили ее, чем ценили ее знания, — выручала лукавая, как бы виноватая улыбка. «Ладно уж, иди!»

С ходу очаровала высокомерных моих друзей — вот уж не ожидал от них такого добродушия, прям расцвели!

…То время, пожалуй, кончилось. Сгущалась тьма.

— Да, Настя, похоже, не такая! — вдруг вырвалось у меня.

— Ладно! Нис-сяво! — бодро воскликнула Нонна.

Под высокими ржавыми воротами мы вышли из парка. В темноте уже появлялись светящиеся окна, словно подвешенные в воздухе. Мы подошли к дому. Теперь жизнь здесь пойдет. «Вряд ли уже переедут!» — мелькнула мысль. И Настькина жизнь здесь пройдет!.. Но зачем же так грустно?

— Хорошо, что появился ты! — сказала Нонна.

Бодро сопя носами, вошли в тепло.

Борис Николаевич в потертой меховой душегрейке внимательнейше изучал центральную «Правду» — похоже, тот же самый номер, что и всегда. Громко шевельнул лист — лишь этим и приветствовал нас.

— Ну, как ты тут, родная моя? — Нонна сразу же кинулась к дочке.

Настя повернула голову, и робкая, беззубая улыбка раздвинула тугие щеки.

— Коза идет, коза! — Нонна шевелила над ней пальцами.

Настя смешно хихикала, словно хрюкала. Правый глаз косенький, и это, похоже, навсегда… Да и ты тут, похоже, навсегда, уже не вырвешься. Известный эффект: будто смотришь на все это откуда-то издалека, из другого мира. Не знаю, сколько прошло времени — год? — в тусклой, душной комнатке.

— Суп будешь? — спросила теща тестя.

— Суп? — На классически правильном его лице удивленно поднялась красивая бровь и надолго застыла. Впервые слышит?

Все должен тщательно обдумать. Придя с работы, сидит в прихожей, наверное, полчаса — не спеша расшнуровывает ботинки, ставит их строго параллельно.

Поев этого удивительного супа, он слегка подобрел, чуть расслабил галстук. Странная у них после ужина забава: достают из куриной белой груди тонкую костяную рогатку — «душку» — и, взяв ее за кончики, тянут каждый к себе.

— Ну давай! — оживленно хихикают. — Кто кого будет хоронить?!

Треск! У деда оказывается почти вся «душка» (или — «дужка»?).

— Я тебя, я тебя буду хоронить!

Позже выяснилось: наоборот. Минутное оживление, и снова стук ходиков в полной тишине.

Я смотрел на это, надеясь, мы с Нонной до этого не доживем… Дожили и до гораздо более страшного.

— А чего так тускло у вас? Нельзя вторую лампу зажечь? — вдруг вырывается у меня.

— Как раз сломалась вчера. Вот ты и почини — ты же у нас инженер-электрик! — улыбается тесть. Это по его меркам уже почти шутка — надо хохотать.

Лампа — как раз такие применялись во время допросов, с зеленым стеклянным абажуром, — стоит на полированном столе, накрытая салфеточкой типа гофре. Уж стоит ли так от пыли хранить сломанную-то лампу?

Я беру в прихожей из шкафика отвертку, осторожно снимаю абажур, наклоняю лампу. Отвинчиваю винтик в железном дне. Да. Все дряхлое там, сыпется. Что тут соединить? Вступительный экзамен, можно сказать, в новую жизнь. Нонна, сев рядышком, поддерживает меня тяжелыми вздохами. Но хоть этим. А она ведь тоже инженер… Лампочка вспыхнула.

— Молодец, Валерий.

Могу теперь лететь? Нонна, загибая пальцы, бормотала, считала, какой грудью — левой или правой — кормить?!

Настька стала сосать, громко чмокая.

— Ну все! Пока! — Я помахал, чтобы не отрывать ее.

Нонна подмигнула, как она одна это умела: один ее большой глаз с черными ресницами захлопнулся — белое веко, другой даже не дрогнул, смотрит спокойно и весело.

За мной брякнул замок.

Опять чуть на радостях не рванул на прежний Саперный. Стоп. Теперь — новая жизнь! Что-то замелькало в воздухе… Первый снег!

Вошел в помещение. Все! Распаковывайся. Хватит кривляться, пора работать. Вот тут уж никто не мешает тебе. Долго двигал стол и наконец поставил. На оставшиеся гроши я купил «в стекляшке» кубометр хека серебристого, смерзшегося, и он засеребрился у меня на балконе. Время от времени, оторвавшись от работы, я брал топор, сгребал иней, отрубал от куба кусок, кидал на сковородку, жарил и ел. И более счастливой зимы я не помню.

Иногда удавалось позвонить из будок-автоматов с ржавыми, покореженными дисками. «Ну как ты? Нормально? Извини, плохо слышно! Пока!» Напором бодрости я подавлял все возможные жалобы: не до них. «Жизнь удалась. Хата богата. Супруга упруга! Формально все нормально!» — заклинания мои спасали меня.

Вдали, за большим пустырем, был торговый центр и сберкасса, куда, теоретически, могли перевести аванс из издательства, где меня почему-то полюбили. Запросто могли! Надо бы заглянуть туда. Но не получалось! Писал. Деньги? Зачем? Я и так был счастлив!

Выйдя на балкон с топором, вдруг заметил, что хек мой расцвел — темно-синие, бурые, алые тона! Весна! Перезимовал. И — книга готова!

— Шейка, где шейка твоя? Покажи, где шейка твоя?

Шейки у нее, действительно, вроде как не было. Большая голова сидела прямо на плечах. А под ней лишь складочки. Такие же складочки-перетяжечки на ножках и ручках.

— Вот шейка твоя! Вот — шейка! — Нонна взяла ее пальчик и водила по складочкам под подбородкам.

— Где шейка твоя? — произнес и я.

Она вдруг провела пальчикам по складкам у подбородка.

— Понимает! — умилился я.

— Все! Ребенку нужно спать! — строго сверкая очками, сказала теща. Командирша тут! — А вообще, Валерий, надо больше уделять внимания ребенку! — добавила она.

Что ж мне теперь — быть тут неотрывно? И что, главное, я могу сделать — именно свое, чего другие не могут, что должен делать именно я? Я поднял Настю из люльки, привалил к себе — какая тяжеленькая! Поднес ее к темному окну, поставил мягкими ножками на подоконник, придерживал ее. Над невысоким домом напротив висела огромная рябая луна.

— Луна! Видишь? Лу-на! — повторял я. Надо заниматься воспитанием ее, так сказать, в глобальном масштабе! Настя елозила пальчиками по стеклу, пальцы со скрипом сползали.

— Простудите ребенка! Сейчас же уберите ее с окна!

Я уложил Настю в манеж. Да, тут не разгуляешься! А бросать надолго ее нельзя, тем более сейчас, когда она учится говорить, а стало быть, мыслить!

— Настька, чучело, маму измучило! — часто говорила ей Нонна после бессонной ночи. И вдруг из-за ширмы, где спали они, донеся сиплый, дрожащий и уже насмешливый голосок:

— Насьтка, цуцело, маму измуцило!

Они захихикали. А я ошалел! Первая фраза в ее жизни!

Черемуха отлично цвела перед их домом! Долго вдыхал ее сладостный аромат, убеждал себя: тут отлично!

Вошел в «квартеру». Затхлая атмосфера. Типичный застой!

— Тише! Настенька спит! — Теща подняла пальчик.

— Что-то она много спит! — заметил я бодро.

— Ведите себя прилично! — чопорно теща произнесла. Такие наплывы великосветскости находили на нее, хотя последние годы работала продавщицей.

— Да ладно, Катя! — проснулся дед (спал, накрыв лицо газетой, как бы изучал). — Действительно, хватит спать ей, пора обедать!

— Во, бутуз какой! — Бабка с некоторым усилием достала из-за полога хмурую, заспанную Настю, усадила ее к себе на колено. — Зо-ля-той ты мой! — подбросила на руках.

Настя смотрела хмуро… Что долго не приезжал?

— Всё вы работаете! — умильно сказала мне теща, тонко намекая на то, о чем молчала Настя: долго не приезжал!

Я тоже обиделся. Им не объяснишь! Повисло молчание. Вышла, зевая, Нонна в засаленном бабкином халате, вяло кивнула мне. Такая теперь жизнь? И два дня теперь кукситься в этом болоте? А что я могу предложить? Пропал запал? Зачах на мелочах?

— Летом мы с Настей поедем к Любы! — сообщила теща.

Мы Нонной переглянулись.

— Что за Люба? — спросил я, когда вышли покурить.

— Сестра ее. Село Тыквино на Днепре, откуда они все. Целая толпа там тетушек, дочерей их, всяких золовок — и все свои: обнимают, целуют, тискают, в гости зовут. Каждое лето с мамой ездили туда. Вечером собираются все у реки. «Спивают». Красиво, надо признать. Ну и хлопочут все, чтобы поправилась ты. Люба каждый год, как меня увидит, ручищами всплескивает: «Жэрдыночка ты моя!» В смысле — как жердь. Прижмет к своей пышной груди… И с утра до вечера галушки, пампушки — «Кушай, детынька!» Настьке, я думаю, это ни к чему! — резко погасив сигарету, сказала Нонна.

— Ей бы, наверно, понравилось, — возразил я. — Она любит, когда все вокруг нее.

— Ну и вернется толстой поселянкой, «гарной дывчиной»! — возмутилась Нонна. — Помню, когда мы с двоюродной моей сестрой-красавицей на берег пошли, та раскинула полотенце и говорит: «Ляхемте тут!»

— Да-а. Не годится. Особенно — когда ставится ее речь. Не едем!

— Хорошо, Венчик! А чего делаем?!

— Ну, можно и в Петергофе лето провести, — проговорил я.

— Третье лето она уже тут! Тебе это нравится? Уже говорит «кохта», как бабка!

— М-да.

На следующее утро я поехал на студию, вроде как бесцельно, но тайная мысль была. Оказалось — и пропуск просрочен. Нормально! Зашел со стороны двора, влез в тормознувший грузовик, въехал. Поднялся в буфет, где клубились все непризнанные гении, впрочем, и признанные тоже. И там на меня коршуном налетел бурно всклокоченный режиссер Ухов.

— Где ты пропадал! Обыскался тебя!

— Да? — От столь скорой удачи я даже растерялся. — Сценария свободного у меня сейчас нет. Но если надо!..

— Надо! — жестко он произнес. Такой стиль принят был на «Ленфильме». И мы пошли.

— Дети-революционеры тебе близки? — спросил он на ходу.

— Да!

— Я так и знал! — Он радостно шлепнул себя по колену.

Откуда, интересно? Я и сам этого не знал. Но на ходу я прикинул: да! Если по-быстрому, то только с Уховым. Другие важничали, витали якобы высоко. Ухов был стремителен и беспринципен, все время возле него тлел скандал. То его сняли с картины за перерасходы, то он сам «принципиально» ушел, то сам не ушел, но ушли все артисты, то вдруг ему снова дали ответственнейший заказ! При маленьком росте умудрялся поглядывать свысока… Все время жесткий бюджет мешал ему проявить гениальность. И вот.

— Сделаем, — скромно сказал я.

— Гениально! — воскликнул он. Словом этим, мне кажется, злоупотреблял.

Мы вошли в демонстрационный зал, и сразу же погас свет, и замелькали кадры. Да, за такое мог взяться только я. Какие-то роскошные полуобнаженные красавицы томно восседали то на яхтах, то в ресторанах. И это в годы застоя, которые считались серыми, безнадежными. Красавицы купались — уже не полуобнаженные — в хрустальных водопадах. Потом куда-то плыли в лазурном море. Я уловил ситуацию: под видом съемок Ухов пропил-прогулял все казенные деньги. При этом он и его окружение снимали всех красавиц, с которыми вступали в интимную связь. Может быть, этими съемками как раз с ними и расплачивались, обещая карьеру. А основные средства, как я понял из съемки, ушли на роскошное угощение самих себя и немногочисленных персонажей, в основном, ясное дело, тех же красавиц, чтобы были еще более податливы. Творческий процесс! При этом через экран изредка озабоченно проходили какие-то немногословные дяди в потертых кожаных куртках (звук пока что отсутствовал), с кобурами на боках, а также временами пробегали дети в отрепьях, то есть правильной политической направленности, из бедноты. Тут я только вспомнил, что говорил Ухов: фильм-то на самом деле про чекистов, которым помогают правильные дети… но все это происходило как-то стороной, затмевалось роскошью. Чего как раз теперь не хватало — это денег, истраченных непонятно (а вернее, понятно) куда. Мне предстояло все это как-то собрать. Чтобы если фильм даже не примут, то хотя бы не посадили людей. Внести смысл. Иначе Ухову и его приближенным грозят неприятности, к которым, впрочем, им не привыкать. Душат у нас гениев! А тут как раз я. Другие стали бы пыжиться, демонстрировать глубокомыслие, а точней — неспособность. Известно было, что из всех ходивших по студии лишь я восклицал во всех случаях: прекрасно!

— Все понял? — ревниво спросил Ухов, когда кадры проплыли.

— Ничего.

— Берешься?

— Да. Сколько времени на досъемки?

— Денег только на месяц.

Написать сценарий уже снятого фильма? Смотря для чего. Для той задачи, что я поставил, — смогу!

— Ну как?! — Я повел рукой.

— Колоссально, Венчик!

После рождения Настьки здесь не бывала. Сколько уже не выходила в свет и даже не наряжалась. И вдруг — сияние ламп «Европейского» ресторана!

Раньше это был «дом родной», бывали тут почти ежедневно, гуляли на какие-нибудь восемь рублей и были счастливы.

— Да ты, Нонка, совсем не изменилась, даже похорошела! — простодушно воскликнул друг Кузя в шикарном блейзере, пушистых усах. Тщедушная его Алла глядела кисло, натянуто улыбалась. А что ж ей не улыбаться: отдаем долг!

— Ладно, давайте за встречу! — гася все возможные разночтения, воскликнул я.

— И — за отдачу долга! — пискнула Алка. Свое всегда вставит!

Но как же их не любить?! Без них бы пропали.

— За счастье наших детей! — Я вскинул второй тост. Появление у них сына никак еще не отметили. Впрочем, Кузя его не признавал, да и тот, что интересно, был холоден к «папе». Но не воскликнуть этого было нельзя. Алла сдержанно кивнула.

— И за их… будущую любовь! — раскручивал я тему. Богатство их тоже нельзя упускать в чужие руки.

— Ну, это мы еще поглядим, — усмехнулась Алла.

— Когда ж мы Настьку-то увидим?! — воскликнул друг.

— Надеюсь, на их свадьбе, — сказала Алка и добавила язвительно: — Если состоится!

Имелось в виду, что вряд ли! То есть нас как будущих родственников и совладельцев ее роскоши не ощущала. Ну что ж. Поглядим.

Пока неплохо и так. Все годы нашей бурной молодости они одалживали нам, пока я не получал гонорар и не расплачивался — по традиции в «Европейской». Лучший в городе кабак! Сациви, сухое вино, бастурма. Тяжелые мельхиоровые ножи и вилки. «Жизнь вернулась так же беспричинно, как когда-то странно прервалась!»

— Что-то мы слишком, мне кажется, увлеклись детьми! — прошептал-ла Алла во время нашего танца. Алла ревновал-ла!

— А?! — рявкнул я. — Плоховато слышу!

Следующий танец я исполнял с Нонной.

— А когда мы Настьку-то в ресторан приведем? — вздохнула Нонна. По ее понятиям образование надо начинать здесь.

— Ну, в ресторан ей рано еще! — увильнул я.

Ушел, от обеих!

— Что-то вы долго, Валерий, не были! — умильно улыбаясь, встретила теща.

— Сценарий писал! Между прочим, фильм запускается!

— Я тоже снималась в кино! — Толстая теща сверкнула очками.

Да, было такое.

— Ну тогда вы тем более должны меня понимать! — склонил ее к союзничеству. — А ты чего, Настька, сонная такая?

— А ты возьми ее в свое кино! — радостно воскликнула Нонна.

— Рано нам еще, правда, Настенька? — засюсюкал дед. Все тут заискивали перед Настенькой. Забаловали! Сидела важная, как Будда. Но не как Будда — мрачная. Что тут станется с ней?

— Ты, Катя, когда начала сниматься? — с ехидцей обратился тесть к теще. Взял на себя сегодня функции главного весельчака. Вообще он мужик неплохой. — В двадцать?

— В девятнадцать! — сложив губы бантиком, кокетливо сообщила теща. Теперь, конечно, в это трудно поверить.

— Ну вот видишь, Настька! Рано еще тебе! — Дед попытался пощекотать Настю, но та не реагировала.

Они, конечно, переживали, что мы ее увезем. Но не век же ей здесь сидеть, толстеть!

— Мы с тобой на море поедем, кино снимать! — сообщили мы Насте, когда вышли на прогулку на Ольгин пруд.

— А дети там будут? — серьезно поинтересовалась Настька.

— Дети? — Я на мгновение задумался. — Обязательно!

Для драматизма, чтобы лучше запомнилось, позвонил в полпервого ночи. Сняла трубку Алка, потом друг Кузя в своей комнате.

— Привет! — заорал я, зачем-то изображая, что звоню из шумного помещения. — Не хотите в Ялту поехать, на съемки моего фильма?! Полный ажур!

— А что? Отлично! — бурно обрадовался он, но, наткнувшись на холодное молчание супруги, умолк.

Алка помучила нас молчанием.

— Что ж, можно, — многозначительно сказала она, словно намекая на что-то за кадром.

— Ой! А как же детей мы оставим?! — встревожился Кузя.

— Ничего! Перебьются! — хладнокровно произнесла Алла.

— Ну почему — оставим! С собой возьмем! — произнес я радушно.

Теперь молчание Алки было другим. Более глубоким. «Ах вот как?» Она-то надеялась, хотя бы на юге, на прежний разгул. Это ведь я ее с Кузярушкой познакомил — честнейшим человеком!

Теперь и я паузу не собирался прерывать! Долго молчали. Перемолчал ее!

— Да, я же и забыла, ты теперь у нас друг детей! — усмехнулась она.

Дети — святое.

В Ялту ехали поездом, демократично, со всей съемочной группой, но своим купе, с Кузей и Аллой, и встретились наконец-то наши детишки. Но — не сошлись!

Их Тим ходил по всему поезду, настырно приставая с разными просьбами то к мирно пьющим кинооператорам, то к младшим администраторам, и все время возвращался с какой-нибудь добычей: то конфеткой, то каким-то красивым шурупом. Бережливо прятал в свой ранец, Насте не давал.

Та, насупленная, лежала на верхней полке, видимо, обиженная недостатком внимания. Да, с Тимом они вряд ли сойдутся, увы! То я, то Кузя, то Нонна время от времени заглядывали к Насте на полку, пытались ее смешить.

На остановках вытаскивали ее, ходили по платформе. Покупали сначала картошку с укропом, а потом уже вишню в газетных кульках, промокших пятнами.

И вот на длинном, тоскливом перегоне Настя вдруг тяжко вздохнула, свесила свои тонкие ножки (я помог ей слезть), села против Тима и спросила решительно:

— Тим! А ты любишь животных?!

Он даже перепугался.

И вот — море, солнце! Вокзал в зелени!

Увидев меня с моей свитой на платформе, Ухов оторопел.

— А… — Он пытался что-то вымолвить, но не смог.

— Входит в стоимость блюд! — ответил я фразой загадочной, а поэтому неопровержимой и обвел плавным жестом своих.

— А я, — наконец выговорил он, — сделал тебе люкс в гостинице. На двоих! — тихо добавил он, точно не зная, с кем я тут ближе.

Да я и сам этого точно не знал. Лет пять назад радостно поселился бы с Кузей — и уж мы бы!.. Но не сейчас.

— Нас шестеро, — мягко сказал я.

— Ну тогда с Худиком разговаривай! — Ухов махнул рукой в сторону директора, скромно маячившего в начале платформы, и помчался встречать других.

Ухов со своими приближенными жил в отеле, похожем издали на парус в небе, и заезжал к нам на белом автомобиле лишь на минутку перед съемками — вместе со мной «помечтать», как называл он это.

Мечтали по обыкновению на террасе ближнего кафе, где мы завтракали с семьями и где, помимо прочего, готовили отличные чебуреки. Эти «мечтания» за вкусным завтраком под сенью цветущих магнолий, не скрою, мне нравились. Свои «задумки» я набрасывал шариковой ручкой на мягких салфетках, точнее даже на половинках их, — бережливые хозяева кафе разрывали салфетки по диагонали.

— Так! — Ручка втыкалась в салфетку. — Про что фильм?

— Это уж ты нам должен сказать! — благоухая отличным коньяком, говорил Ухов.

— Так. — Ручка начинала двигаться. — Сознательные школьники… Стоп! Какие школьники? Дети-революционеры помогают чекистам, спасая золото партии от рук… кого?

— Какое золото партии? — терялся Ухов. В царившей политической неразберихе все могло быть.

— Ну не партии… Империи! Его пытаются увезти. Есть у тебя чекисты?

— Был один. — Ухов, надо признать, плохо соображал там, где требовалось хоть малейшее умственное напряжение. — Но уехал.

— Зачем?

Ухов беспомощно озирался.

— Вызвали на другой фильм! — говорила Ядвига, красавица помощница, строго следившая за тем, чтобы Ухов не перенапрягался.

— Что значит — был? Привезти! О чем тогда будет картина? — капризничал я.

— Ну… — тянул Ухов.

— Не ну, а да! — Времени у меня было в обрез. Жаркое южное солнце поднималось, и самое было время идти на пляж.

— Нужна сцена в порту!

— Где? — изумлялся разнеженный Ухов.

— Где! В порту! Слыхал про такое? Чтобы были краны — ясное дело, не современные, всяческие лебедки, крюки. Промасленные, мускулистые рабочие. Тут же чекист — пришел с ними посоветоваться, прильнуть, так сказать, к истокам. Тут же даются задания детям-революционерам.

— Ну… — с отвращением соглашался Ухов. — Слова-то будут?

— Пусть говорят что-нибудь! — Я махал рукой уже на ходу. — Потом сочиню, запишем. Пока!

Настя радостно залезала на мощный загривок Кузи — действительно мощный, — бывшего чемпиона общества «Буревестник» стилем баттерфляй! Мчались под гору.

— Но, лошадка! — Счастливая, она «рулила» его ушами, дергая то одно, то другое.

— Плыви… Давай! Давай! — Он придерживал ее за живот, но она, чуть хлебнув едкой морской воды, испуганно вставала на ножки, отрывисто дышала, тараща глаза.

— Ладно! — говорил Кузя. — Теперь физкультура!

Они маршировали по набережной, выкрикивая:

— Пионеры ю-ные! Головы чу-гунные! Уши о-ловянные! Черти о-каянные!

Настька смеялась.

Тимофей (полное имя Тима — в моде у новой аристократии были простонародные имена) видел смысл жизни в другом и в этом, надо отметить, несмотря на младенчество, был целеустремлен. В аккуратной белой панамке за руку с мамой (так он звал Аллу) он спускался на пляж, степенно складывал на топчане одежду, после чего начинал свой «обход». Подходил к блаженно раскинувшемуся на топчане человеку и, не отрываясь, смотрел.

— Тебе чего, мальчик? — наконец кряхтел тот, приподнимая лицо.

— А почему вы лежите тут? — неприязненно спрашивал Тим.

— А тебе-то что? — спрашивал отдыхающий, ошеломленный столь настырным напором.

— А это наш топчан! Вчера мы на нем лежали!

И, еще минут пять побуравив ненавидящим взглядом клиента, топал ножками дальше.

— А чего это вы кушаете? Дайте мне! — требовательно протягивал ладошку у следующего топчана.

— Обходит владенья свои! — ворчал Кузя.

Однажды прямо напротив бухты остановился белоснежный корабль. Я-то знал его по томным кадрам, снятым Уховым в прошлом сезоне, но Настька была потрясена.

Кузя как раз учил Настю плавать, поддерживая за живот. Но тут она вдруг забыла плыть и встала на ножки:

— Ой! Какой корабль! Папа! Он чей?

— Наш, Настенька! — небрежно произнес я.

— Скажи, — накинулся я на Ухова, утомленного съемками очередных своих поклонниц (это в детском-то фильме!), — вы золото партии… то есть, тьфу, империи, намерены похищать?

— Нет. А надо? — изумился он.

— Тогда о чем фильм?

Об этом он, похоже, не думал. Поправившийся за время съемок килограммов на десять, лишь жалобно стонал:

— Тиран! Ты какой-то тиран! Что ты хочешь?

— Я — ничего. Но другие могут поинтересоваться: о чем фильм?

— Так о чем? — мямлил запуганный Ухов.

— О похищении золота! Только вот на чем?

— Может быть, на… — Ухов виновато глянул на кремовую «Волгу», терпеливо ждущую его в тени магнолий.

— Нет! — отрубил я. — Только на этом! — И указал на корабль.

— Это, я думаю, дешевле будет, чем на берегу! — Худик робко посмотрел на раздобревшего Ухова.

— Ну да, там кабаков меньше, — сказал я.

Золотая рябь от воды бежала по борту судна. Сундучок с золотом империи толчками поднимался из шлюпки на палубу

Чтобы с ним обращались бережно и не уронили в воду, Ухов уведомил киногруппу, что там находится общая зарплата.

Поэтому сундук вознесся без срывов, и на мачтах захлопали поднятые паруса. Корабль сдвинулся и пошел вдоль холмистого берега. На горизонте белели вершины гор. Приятный ветерок овевал лица.

— Ну? Ты довольна, Настя?

Она, щурясь на солнце, кивнула.

— Вот, Настька, запомни, как ты плыла тут с отцом.

Вечером мы устроили бал на палубе. Среди киногруппы нашлось немало музыкантов, за многие экспедиции они уже изрядно спелись и спились, и веселье бурлило. Мы с Кузей тоже не подкачали — за время нашей дружбы чем только не увлекались, даже халтурили на эстраде, в основном, текстами — и сейчас спели (и сплясали) одно из наших произведений:

Босанова, босанова!

Мы танцуем босоного,

Мы танцуем босоного

На коммерческой основе!

Плясали все! Стройные загорелые тела, быстрые движения! И вдруг я заметил, что в сторонке, одна, старательно пыхтя, пытается плясать Настька! И сердце сжалось.

Забыли, правда, чекиста! О руководящей роли партии и ее вооруженного отряда стали забывать. Чекист обязан был проникнуть на яхту под видом графа, потом захватить власть на судне и привести его в красную Керчь, но вместо этого он напился и угодил в вытрезвитель, а оттуда за буйное поведение — на пятнадцать суток. Поэтому настроение на борту было легкомысленное и даже праздничное: какая ж работа без главного персонажа, даже без двух? В кино постоянно случается что-то приятное. Поэтому оно и привлекает множество людей.

— Что делаем? — Ухов волновался. Еще одна растрата была ему ни к чему.

Я предложил выход: чекист появляется в кадре лишь спиной, и еще одну треть фильма мы маемся, чья же эта спина.

— Так чья же это будет спина? — не понял Ухов.

— Вот его! — Я указал на Кузю. Кузя зарделся.

— А можно я буду сниматься под фамилией Гильдебранд? — шепнул он.

— Можно! — щедро разрешил я. Вряд ли он, бедолага, попадет в титры!

Наконец-то примесь Гильдебрандов в его крови (по матери) будет увековечена! Давно он уже мечтал о чем-то подобном, и вот мечта сбылась. Как всегда, недовольна была лишь Алка (или делала вид): вдруг мало заплатят? И это в тот миг, когда мы абсолютно бесплатно летели над лазурной водой!

Естественно, я вписал роль и для маленькой девочки, постоянно срывающей замыслы злодеев своей непосредственностью, которая Насте давалась довольно легко. В белом старинном платье и в шляпе с бантом, с собачкой на поводке (пудель нашей гримерши), она постоянно появлялась там, где не надо, срывая замыслы врагов. Настьке с ее характером, в общем-то упрямым и вредным, роль пришлась по душе — хихикала, потирала ладошки. Роль мальчика-злодея, передающего записки нехороших людей, отдал Тимке. Тщедушный альбинос (по сценарию — Альберт), упоенный злодейской ролью, несся со спецзаданием, и тут на пути его встала Настя (по сценарию — Липа). Обстановка, прямо сказать, накалилась. Ванты гудели. Настя с собачкой возникла перед юным злодеем. Настька кокетничала, как взрослая, крутя?????????? перед собой пестрый зонтик из рисовой соломки. Песик, принадлежавший гримерше, вжился в роль и рычал на классового врага (хотя все они были из правящего класса, но по разные стороны баррикад). Тимка — и так весь белый — окончательно побелел. Дело в том, что в группе неуклюжую нашу Настю любили, болтали с ней. А Тимку с его вымогательской политикой все не любили, и он такое отношение к себе чувствовал. И тут, окончательно распсиховавшись, схватил песика в охапку, выдернул из руки оторопевшей Насти «уздечку» и швырнул песика за борт. Настя в тот же миг пролезла под леером и прыгнула вниз. В полете она напоминала матрешку на чайнике.

Тут же все мы оказались в воде. Поймали Настьку, а потом и песика, который пытался от нас уплыть.

Тим стоял бледный, не пытался убежать и не хотел извиняться. За ним, положив руки ему на плечи, стояла такая же бледная Алла. Их поза была понятна (хоть не бесспорна) — на этом судне обижают именно их!

Настя, та даже не расстроилась, наоборот, заважничала: сколько людей суетится вокруг нее!

— Аллушка, будь так добра, принеси полотенце! — небрежно попросила она, выбрав именно ее. Алла обомлел-ла от такой наглости! Пусть ее сын, даже и приемный, чуть не утопил девочку, но требовать за это принести полотенце!..

Кузя, пытаясь как-то смягчить все, забормотал:

— Ты, Настя, извини, что так вышло, растерялся, сразу не прыгнул!

— Ну что ты! — проговорила Настя. — Я же люблю тебя, дурачок! — И маленькой пятерней взъерошила буйные Кузины кудри. Кузя захохотал. Алла позеленел-ла!

После нашего путешествия мы сильно привязались к Настьке, а она — к нам, к нашей жизни, и расставаться надолго было уже нельзя.

Вернувшись, мы закинули Настьку в Петергоф и умчались по делам, но скоро по тревоге пришлось вернуться. Все сидели надувшись, глядя в разные стороны. Разбили мы их дружную семью! Первой заговорила бабка (как самая умная):

— Кого вы нам привезли?! Там ее подменили! Это не наша внучка! Эта какая-то дикая, совершенно не умеет себя вести! — Сквозь толщу очков глаза ее казались абсолютно непроницаемыми — что у нее на уме, и есть ли он?

— На улицу стала таскаться! — как о величайшем грехе сообщил тесть.

— Воровать стала! — сообщила теща.

— Что ты такое говоришь, Катя?! — воскликнул дед. — Какое воровать! Просто взяла!

Постепенно прояснилось. Вернувшись со счастливого юга, Настя страдала: где прежняя слава, всеобщая любовь? Опять ее здесь не замечали, даже в этом дворе. Решившись, взяла из шкафа коробку конфет и стала угощать девчонок, прежде ее не замечавших. Представляю! С ее стеснительной улыбочкой-трещинкой, плотная, неуклюжая, трогательно полагая, сколько она раздаст конфет, столько и доброты получит в ответ. Те, хихикая, конфеты сожрали и тут же «отблагодарили»: якобы добродушно угостили в ответ эскимо, фактически уже обглоданной палочкой, и, когда Настя доверчиво взяла ее в зубки, стукнули по палке и раскололи по диагонали передний зубик! Настя заплакала, а они с хихиканьем разбежались, оставив ее одну. Она нашла в пыли осколок зубика и, держа его в пальцах, плача, пришла домой.

Да, тут не кино! Грустна жизнь нашей любимой дочки. За какие наши грехи она страдает?

— Покажи! — попросила Нонна.

Настя долго стеснялась, а потом, когда ее «достали», злобно оскалилась: вот вам! Да-а. Передний, самый видный зуб расколот по диагонали. И главное — угораздило сейчас, в эпоху перемен, когда словно забыли все, как что делалось. Как мы теперь вставим зуб?

— Усидчивость надо вырабатывать, послушание! — Дед с громким шорохом отложил газету. — А вы… анархию развели.

— Не наша это девочка! Подменили ее! — решительно повторила теща.

— Слушай, мама! Может, тебе подлечиться снова, а? — закричала Нонна.

— Это вам надо подлечиться, прежде чем девочку брать! — прохрипел тесть.

— Если вам девочка не нравится, мы ее заберем! Собирайся, Настя! — рявкнула Нонна.

Если Настя будет жить с нами, все силы будут уходить на нее… Прощайте, мои труды?

— Ладно. Спокойно! — примирительно сказал я.

— Ладно, Настька! Не грусти! — весело произнесла Нонна. — Держи хвост пистолетом. А через дырочку эту… плеваться удобно! Во, смотри!

Дырочек у нее было достаточно — лихо совершила плевок!

— Чему вы учите бедную девочку! — возмутился дед.

…Видно, всю жизнь так и просидит Настенька у бабки под подолом и будет такая же, как она.

А мы? Поманили — и бросили?!

Надо решаться! Я резко встал:

— Мы уезжаем!

— Валерий, вы что? — изумленно спросила теща.

— Куда это, интересно? — оторвался от прессы тесть.

— Домой!

— Ой, и не погостили совсем! — всплеснула руками теща, но большого огорчения я не заметил.

— Нет, вы не поняли! — проговорил я…

Рано обрадовалась!

— Мы едем вместе!

— Кто это «мы»? — проскрипел дед.

— Ну… мы! Я, Настя и Нонна. В наш дом!

— А это что вам? — обиделся тесть. — Здесь вам не дом?

— Нет. Спасибо, но Настя ни разу еще не была в нашем доме. Должна же она увидеть его!

— Ой, Венчик, как я рада! — вскричала Нонна.

— Ну ладно, съездите. Только аккуратно! — проворчал дед. — И скоро возвращайтесь. Нечего ей там делать!

Каждые выходные мы стали забирать Настю из Петергофа и привозить в Купчино. Почему в выходные? Потому что Нонна стала работать, правда, не по специальности. В ее суровый НИИ на Суворовском ездить с нашего болота было далеко, да и незачем, научная карьера явно не была ее призванием. Она устроилась в регистратуру, в поликлинику, и была довольна, и ею там были довольны. Да и ходить было недалеко — через дом. Кроме того, там каждую неделю давали продуктовые наборы, что в те времена было важно. Волнуясь, мы ехали с Настей от станции на троллейбусе. Понравятся ли ей наши пустыри? Мы как-то уже привыкли, но, когда смотришь ее глазами и как бы в первый раз, волнуешься особенно.

Огромная прямоугольная глыба, закрывающая закат.

— Вот, Настенька, это наш дом!

Она то ли от восхищения, то ли от изумления открыла рот: никогда еще не видела таких громадин.

— А это ваша дверь?

— Ну, Настька, ты даешь! Это ж лифт!

Двери разъехались. Настя настороженно посмотрела на нас снизу вверх. Испугалась?

Мы переглянулись: да, засиделась наша дочка у деда с бабкой!

— А это, Настя, твоя квартира!

Она ходила по комнатам слегка растерянно, открывала стеклянные двери, нажимая ладошкам на стекло. Пространство было большое — и непривычное, как бы еще не ее. Комнаты казались пустыми: старую рухлядь мы сюда не притащили, а новую тогда было не купить. Мы с Нонной спали на матраце, на полу, и это казалось даже оригинально. До поры. Но теперь, видимо, надо что-то «доставать»? Горячность моя стала остывать: погорячились, а сделаем ли как надо?

И за окнами было пусто, до самого горизонта. Чем наполнить жизнь? Если б мы остались в центре, повели бы Настю по старинным улочкам, мимо знаменитых домов. А тут… улица Белы Куна! Кого это? Там бы я повел ее в Таврический сад, где сам провел счастливое детство. Красивые деревья, холмы.

Что мы покажем ей здесь? Пошептавшись, придумали позвать Кузю с Алкой, а может, и Тима прихватят? Они точно Настю интересуют. Но что еще сделать для нее здесь?

— Да, далековато к вам добираться! — надменно произнесла Алла.

А простодушному Кузе понравилось. Видно, надоел ему громоздкий антиквариат и шедевры на всех стенах. А тут!..

— Пейзаж дикий вообще! — восхищенно вскричал он. — И квартира отличная! Пусто! Ничего нет!

Настька захихикала. Спасибо Кузе, глядишь, и ей понравится наш суровый край и наша квартира.

На другой день были уже в затруднении. Что делать? К школьной программе приступать еще вроде рано. Четыре года всего. Отыскал свои детские книжки: «Наша древняя столица» Кончаловской, потом и любимую свою, с торчащими из переплета белыми нитками, с волнующим ароматом затхлости — «Ребята и зверята» Перовской: как дети живут на лесном кордоне и отец-лесничий им все время привозит разных зверушек, которые потом вырастают у них на глазах в красивых зверей! Увлекся снова и сам, и Насте понравилось.

— А у нас будут зверушки? — спросила она.

Сейчас у нее возраст, когда разочарование — пагубно.

— Конечно, Настька! Но только не слон.

— И не жираф! — Нонна показала на низкий потолок.

— И не вошки! — Настя, хихикнув, ткнула в свою коротко остриженную башку.

Эге! Да кажись, у них с бабкой такое было?! Ну, не будем портить веселье.

— В следующий выходной поедем за зверушками! — пообещал я.

Вот и вышло приятно! А мы боялись.

Воскресный день, однако, проходил. Не очень поздно надо везти Настю к бабке. Уже ничего нового не затевали, только поглядывали на часы: три часа всего осталось! А потом — утомительная дорога в скучный Петергоф к сумасшедшей бабке.

— Ну что? — бодро воскликнула Нонна. — Может, Настька, телевизор посмотрим? Мультики сейчас! А?!

— Нет, — серьезно ответила Настя. — Когда телевизор смотришь, очень быстро время идет.

И вздохнула. Умница! Телевизор мы не включили, но время все равно быстро шло. И каждый следующий час все быстрей. И вот я уже вез Настю к бабке. Ехали молча.

Настя грустно смотрела в окно на тусклые улицы. Душа моя трепетала. Чтобы хоть как-то развеселить Настю, сложил пополам тонкие наши билетики, вставил в губы, открывал, закрывал.

— О! Как клювик! — оживилась Настя. Соображает! Ожил и я. Все сделаю, чтобы она была счастлива!

Бабка сразу схватила Настю на ручки, засюсюкала. Тут, по-моему, слюнявое детство как-то затянулось, но спорить с ними бесполезно. Да и Насте, похоже, это нравится — заулыбалась, разрумянилась. После всех испытаний (там мы пытались ее все же чему-то учить) здесь ей было спокойнее.

— Исхудала-то как! Прямо пушок! — причитала бабка. Вбивает клинья! Правда, через час, после легкого ужина, повеселела и, подкидывая Настю на могучем колене, ликовала: — Бутуз ты мой, бутуз! Золотая ты моя!

— Нет! Я пушок! — капризничала Настя, но при этом явно была довольна, хотя, стесняясь, поглядывала на меня.

Зато долгожданное появление моего отца у нас дома имело явно позитивный характер! Выбрал, наконец, время, чтобы увидеть внучку! Настя слегка косолапо вышла навстречу ему, стеснительно улыбаясь.

— Да-а! — Батя все сразу разглядел и вдруг даже как-то смутился. Потом бодро произнес: — В нашу породу!

— Характер бойцовский, отцовский! — припечатал я. Внес свой «словесный» вклад.

Настя продолжала смущаться, но результат «смотрин» (которых, чувствуется, очень боялась) ее успокоил.

— Ну, чем занимаешься? Во что играешь?

— Книжки читаем! — зарделась Настя. — Писать учимся.

— А из конкретных дел?

Четыре года его не было, и тут — сразу подай ему все!

Настя предъявила черепашку, купленную нами на Калининском рынке. Та по случаю высокого визита выставила головку. Батя пришел в восторг (на мой взгляд, несколько преувеличенный).

— Молодец, Настя! Ученым будет! — восторженно запел он постоянную свою (с детства помню ее) песню. — Вот Дарвин — как начинал? Ребенком, еще ходить не умел, лазил в зарослях, собирал жуков, набрал полные руки и видит вдруг: ползет совсем незнакомый жук, большой, страшный, а в руки его уже не взять, не вмещается! Так что сделал юный Чарльз? — Откинув голову, он весело и задорно глядел на нас. — Схватил этого жука ртом и держал во рту, пока до дому не добежал! Вот что значит гений! Главное — страсть!

Видимо, я от него взял накал своей жизни. Мне тоже неинтересно без «жука во рту»! Представляю, если бы про это услышала петергофская бабка! Или дед! Недоуменно поднял бы бровь: «Жук? Во рту?» Но здесь — другой уровень «преподавания». Я смотрел на Настю… Низенькая для своего возраста. Тельце ровное, без талии, как столбик. Голова большая, круглая, как колобок с румяными щечками. Глазки — изюминки. Неуверенная улыбка, как трещинка. Колобок на пеньке. Все у нее будет хорошо!.. Если увлечется каким-то делом.

Отец тем временем в упоении вещал:

— Держись, Настя, природы, и она не подведет. Это — великая сила! Посвяти ей себя, и жизнь твоя наполнится смыслом! А там уж появятся, — небрежно махнул могучей лапой, — и деньги… — надолго задумался: что там еще? — Ну любовь, — уже вскользь, как дело десятое. Действительно, о любви вовсе не заботился, ставил в конец. Однако на селекционный станции его обожали: главный мотор! — Помню, как с твоей матерью, — глянул на меня, — в Казани встретились именно на полях!

За что я им безгранично благодарен! Результат, по-моему, ничего! Еще и сестра у меня есть, та вообще образец!

Притом, надо отметить, матери после развода он не звонил никогда!.. Но это мелочь на фоне гигантских задач!

— Вот мы! — шутливо стукнул себя в грудь. — Выросли на природе. Вползли, можно сказать, в нее! Помню, ползаю по косогору — чуть подсох после снега — и корешки выковыриваю, похожие на луковки. И в рот! Еще говорить не умел — уже знал, что брать из земли. Поэтому крепкие мы! А совсем ранней весной, когда ручьи стекали по улице, запруды делали, но не просто так, а чтоб ручеек направить в свой огород. Так что смысл жизни сразу появился — и навсегда!

Да. Нам бы так.

— Вот тут сейчас, — кивнул на окно, — ехал к вам…

Долговато ехал — четыре года дорога заняла! И здесь еще — долгая пауза, чтобы мы в нетерпении умоляли: ну, и чего?

— …и в электричке была молодая мама. Везла младенцу своему огромного медведя плюшевого!

Настя с завистью вздохнула. Мы ей особенных игрушек не дарили. Да и не было тогда ничего.

— Чушь это все искусственная! — рявкнул отец. Мои робкие мечты хоть о каком-то его подарке внучке увяли. Весь в меня: такой же скупой. — Сама жизнь должна все подносить!

Понятно. Значит, подарка от него не дождешься.

— А нам игрушки покупные были и не нужны!

Экономия.

— Мы с теленком с малолетства играли! Каждую зиму теленка в избу брали, чтобы не замерз, и мы возились с ним и заодно обихаживать его учились! Интересней всякой игрушки, и главное — польза! А в семь лет мне отец показал, как за плугом идти, и слаще труда, Настя, нет на свете ничего!

Да. Здорово. Мы молчали. Что тут сказать?!

— А ты мне покажешь телят? — пролепетала Настя.

— Молодец! Сразу видно, внучка селекционера! — вскричал отец. — Конечно, покажу! Сейчас мы можем поехать? — возбужденно глянул на нас.

— Нет, — сказал я. — Насте в Петергоф надо.

— Жаль! — воскликнул он. — Что ж! Давай, Настя! Стремись! Как Пушкин сказал: «Учуся в истине, — поднял палец, — блаженство находить!»

Умчался как ураган. Я глянул на часы. Всего пробыл менее часа! А какие задачи поставил!

Только где все это взять? Мы переглядывались между собой и с Настей слегка растерянно.

На следующее утро, проснувшись, Настю не нашли! Комнатка ее была озарена наискосок солнцем, постель была открыта и пуста. Сбежала? На кухне — нет. В гостиной… И там не сразу увидели ее! Свернулась в старом драном кресле с какой-то огромной книгой чуть не больше ее. «Сельскохозяйственная энциклопедия», первый том! Наследие отца, нам оставленное… или просто забыл. Красивые цветные картинки, проложенные шуршащим пергаментом. Я в детстве тоже эту книгу любил.

— Настька! — Нонна восторженно всплеснула руками. — Как ты дотащила ее!

И не только дотащила — положила на колени, как мраморную плиту! И что-то еще оттуда выписывала, старательно высунув язычок!

— Можно листочек твой посмотреть?

— Можно! — смущенно проговорила.

На листочке большими печатными буквами (до каллиграфии еще не дошли!) было накарябано:

«Ветеринарный инструментарий!»

И дальше — весь список инструментов.

— Ты что, ветеринаром хочешь стать?

Настя кивнула.

— И давно уже тут сидишь?

Настя кивнула смущенно.

— Молодец! — расцеловали ее. Особенно, помню, рассмешило нас, что среди прочего оборудования перечислено было «Устройство для искусственного осеменения коров» в виде огромного шприца! В приложении было указано, что «с одного извержения» быка с помощью этого устройства можно «осеменить триста коров!»

— Ну? Чайкю после праведных трудов? — предложила Нонна.

За руки за ноги (Настя дергалась, хохотала) оттащили ее на кухню.

— Поедем на рынок? Где зверушек продают?

Настя обрадовалась.

Трамвай долго дребезжал по пустырям. По окраинам города проехали на Калининский рынок. И Настя сразу же задвигалась весело, глаза сияли. Откровенно призналась нам:

— Мне нравится здесь, как зверями воняет!

Вот они, крестьянские корни! Мы с Нонной переглянулись: призвание? Судьба? Я-то своему радовался: умеет поймать ощущения и высказать их! И я с этого начинал.

Квартирка наша превратилась в зоологический сад — по линии вони, во всяком случае, мы уже рынку не уступали. Розовые амадинки с непрестанным чириканьем порхали по квартире, всюду оставляя фекалии; из круглого аквариума таращились диковинные рыбы; в террариуме ползали ящерицы. Настька бесстрашно хватала их руками, разглядывала, снова отпускала. Уже вполне уверенно управлялась с хозяйством: с воплем разнимала дерущихся хомячков, наказывала их рассаживанием в отдельные банки и те покорно несли наказание. Однажды, когда гуппи в аквариуме размножились до невозможности, как сельди в банке, отловила большую часть сачком и без малейших колебаний спустила в унитаз.

— Ничего, Настя! Они там тоже плавают, там целые реки у них! — успокаивала ее Нонна, но Настя глянула на нее спокойно и даже несколько удивленно — она и не думала расстраиваться. Характер бойцовский, отцовский! Молодец!

В один из походов на рынок мы с ней в москательный зашли, и сразу же ноздри ее расширились, глаза засияли. Запахи — словно среди них выросла — восхитили ее.

— Папа! Эти банки купи!

Купили. И она, высунув язычок, страстно мазала толстой кистью облупившуюся табуретку у пианино, вся была в черных кляксах; слава богу, я газеты на линолеум постелил. Табуретка сияла черным, воняла скипидаром… а Настя была счастлива как никогда!

— А вы думали, я бездарственная? — гордо проговорила она.

Эта фраза ее (как раз, может, своей неправильностью) запомнилась навсегда.

В ближайший визит к друзьям я вскользь рассказал про это. Кузя захохотал:

— Все! Женимся с Настькой — и в маляры!

Алла метал-ла молнии.

— Валерий! Что ты сделал с квартирой?!

Да, реакция мамы оказалось не столь восторженной, как мы надеялись. Войдя в дом (приехала из Москвы на побывку), мать сморщилась от едких запахов еще в прихожей, хотя была, как и отец, ученым-биологом… однако прежде всего она была хозяйкой квартиры, которую мы превратили, мягко говоря, в «джунгли Амазонки».

Кто ж виноват в этом? От каждой новой твари Настя ждала любви! Но черепаха все время угрюмо пряталась, не хотела общаться; любимый хомячок взял и сдох в цепких Настиных ручонках, пришлось купить двух других, которых Настя не полюбила; резвые амадинки пищали и порхали, на Настю не обращали внимания, только какали… Настя доверчиво тянула к ним ладошку с зернышками, а они ни разу не сели. По Настиным толстым щекам стекали слезы, и мы снова ехали на рынок в надежде на счастье.

— Ты, Валерий, ни в чем ни знаешь меры! — строго сказала мама мне, как бы тактично пока не трогая Настю. Та все равно надулась. Не понимают ее, не сочувствуют! К ней претензии вроде бы не относились, но и с восторгами на нее мама не накинулась. Мамин холод Настя учуяла. Так у них и не сложилось любви.

Зато у нее есть мы, родители!

И в следующий Настин приезд мы почувствовали, что все это уже обрыдло и ей. Хомячки? Надоели! Только вонь — и никаких чувств. Птички? Уши вянут! Что-то особое только может пронять. Приехали снова на рынок.

— Что, Настенька? — пытался развеселить ее. — Теленка не покупаем пока?

Это «пока» — увы, навсегда! Трудно сейчас найти дело, что наполнило бы жизнь смыслом, а также достоинством. Теленка тут пасти негде! Жизнь проходит мимо, в каком-то бреду.

— Смотри, папа!

Да. Это сильно.

Огромный какаду! Почти с Настьку. И клетка — дворец!

И что-то вещает на своем древнем языке. Уж если и он не принесет счастья…

— Говорит? Ну, в смысле — по-человечески? — Я спросил.

— Схватывает! — гордо сказал хозяин — по виду сам попугай.

Мы с Настькой переглянулись. Спасет нас этот последний шанс — или все рухнет? Мне решать. Не покупать? Чтобы потом упрекали: лишил последней надежды?

— Берем!

Азарт порой опережает разум, особенно у меня.

Может, Настя научит его говорить? — скакали мысли. И сама заодно научится? По-испански и по-английски. Какой язык для попугая родной?.. Короче, все надежды на светское воспитание повесил на попугая. Гувернера нашел! Как раз на гувернера похож, в зеленых штанишках. «Француз убогий», как писал поэт…

Орал, пока его везли, и, когда привезли, — тоже. Раскаялись уже! Наверное, красотой этой в джунглях надо любоваться? Да, не всем порывам надо подчиняться, как-то надо соразмерять. Выпустить его на свободу? Замерзнет. Тут не джунгли его! Загнали себя в тупик. Погорячились!

И Настька — серьезная она у нас! — взяла ответственность на себя.

— Наверное, просит, чтобы из клетки выпустили его?

— Не знаю…

И больше не успел ничего сказать — Настька решительно шагнула, с некоторым усилием вытащила задвижку, открыла дверку. Хотел ее за руку схватить! Так почему не схватил-то? И сразу какой-то цветной ураган с дикими воплями — и Настин крик.

Оторвать его? Вместе с Настиной щекой? К счастью, у пианино стояла длинная пятилитровая банка с водой и отсаженными для унитаза гуппиями — вылил на попугая. Тот, возмущенно вереща, полетел через комнату (все распахнуто было), посидел на перилах балкона, встряхиваясь, и улетел. И не очень-то искали!

В больнице Настину щеку зашивали час.

Притягиваем мы беду своей излишней горячностью. Желанием сделать сразу, несмотря ни на что! Пока в больнице сидел, с горечью вывел это сходство — Настьки и себя.

У отца на селекционной станции я решился поехать с местными парнями в ночное — из стеснительного городского мальчика сразу атаманом тут стать! Они проучили чужака: усадили, подначивая, на абсолютно бешеного Буяна, — тот сразу же скинул меня, при этом я попал ногою в уздечку и вынужден был скакать рядом с ним, он на ногах, а я на руках, и он все изворачивался, норовя жахнуть подкованным копытом мне в голову. И таки попал! С тех пор я, видимо, нехорошо соображаю… Но дочка-то моя?! Зачем «наградил» ее этим?

…Потом мы сочинили с ней, правда, стих. И этим, кажется, доказал ей, что слово выше всего, побеждает невзгоды — и даже использует их!

— Если купишь какаду… Ну, Настя!

— Не знаю, папа! — пробасила забинтованная голова.

— Если купишь какаду… Будешь жить ты…

— Как в аду? — догадалась Настенька.

— Молодец!

И мы засмеялись. Слово побеждает все. «Жизнь удалась!»

— Что вы сделали с ней?! — завопила бабка. — Больше я вам ее не отдам!

…С годами шрам слегка заровнялся, но остался навсегда. Особенно когда она нервничала, краснела (а нервничала она всегда), шрам, похожий на молнию-застежку, проступал, белый, и она чувствовала, что все на него смотрят и всем неловко.

Все. Теперь Настя только наша. «Поставили на ней свое клеймо», и нам за нее отвечать.

Глава 2

Канарейка Зося прыгает с качелей на звонкие прутья клетки и обратно. Переживает! После всего зверинца, который прошел через наш дом и постепенно весь, к счастью, передох, наконец-то, как награда за наши страдания, появилась Зося — золотая подруга, сгусток счастья и любви. Ликует, когда Настя подходит! В панике, когда Настя уходит. Каждое расставание приводило к слезам, и решено было отвезти ее с Настькой в Петергоф — зачем рушить счастье?!

Дремучие дед и бабка, естественно, встретили Зосю в штыки.

Бабка надулась как мышь на крупу, дед, раскрасневшись, срывающимся голосом кричал: «Немедленно заберите ее обратно! Здесь вам не базар!» И вот теперь, только придя с работы (даже раньше стал возвращаться — спешит!), аккуратно вешает пиджак в шифоньер и, оставшись в жилетке и галстуке, направляется к Зосе. Лицо его светится.

— Зосенька! Ну как ты тут без меня?!

Зося, пару раз вежливо свистнув, совершает звонкий прыжок с качелей на стенку — показывает, что радуется встрече.

— Ох ты Зосенька ты моя!

Тесть вытаскивает слегка загаженную подстилку, стелет свежую, вынимает кормушку, подсыпает зерен, меняет воду в блюдечке (туда уже попало несколько ядовитых какашек) и, наведя порядок, откидывается, счастливый, и наблюдает. Вот оно — счастье разумного труда! Зося благодарно попискивает, пьет воду, закидывая при этом головку и прикрывая глаза.

— Ух ты, прямо как человечек! — восхищается тесть.

— Все равно она больше любит меня! — обиженно басит Настька.

— Ну конечно, Настенька, тебя! — соглашается он, однако глаз не сводит с золотой птички.

Но сегодня — и это явно — Зося переживает только за Настю, мечется и плачет. Как поняла? Осенний солнечный день, и ничего вроде не предвещает… Настя в коричневой форме, в белом фартуке, в туфельках с ремешками. Купили, конечно, ей все, что положено. Рубчатые нитяные колготки чуть пузырятся на коленях — эти да, старые. Новые купить не удалось: дефицит. Плюс безденежье! Кидаю быстрый взгляд на нее, и сердце сжимается. Да. Не красавица. От красоты — только пухлые румяные щеки! И совсем за лето не выросла! Как же так? Вон у забубенных соседей-пьяниц, «забивших болт» на какое-либо воспитание, да и питание, сын и дочка, ровесники Насти, вытянулись за лето в стройных красавцев! Где же справедливость? Ведь родители у Настьки вроде ничего? И рыбий жир ей даем. И ей нравится! Причмокивает, щеки лоснятся. Даже одежда пахнет. Так и прозвали мы ее — «Настя Рыбейжирова»… Колобок!

— Ну, пошли? — ненатужно и даже легкомысленно произношу я.

Бабка навязала на ее жидкие волосики белые старорежимные банты, несмотря на мое вялое сопротивление. Носят ли сейчас? Бабка с ее довоенными модами все испортит: в первый раз засмеют — потом не поправишь!

— Вы не понимаете, Валерий! — «светским» тоном произносит она.

А, ладно! Всего не предусмотреть. И уже не угадать, что сыграет в плюс, а что в минус. Настя, ясное дело, переживает сильней, чем перед обычным выходом на улицу — хотя и обычный выход переживает! И Зося чувствует ее волнение, скачет!

— Ну? — повторяю я, вынимаю из хрустальной вазы сноп цветов. Мокрые корни чуть пахнут гнилью. Лихо, с шорохом закидываю сноп на плечо: мы ребята лихие, нам все нипочем. — Вперед!

Настя окидывает взглядом залитую солнцем любимую комнату — прощается с раем, понимая: кончился он.

Кидается вдруг к подоконнику, где стоит клетка с Зосей. Та бросается с одной стенки на другую и назад — с особым отчаянием.

— Ну вот, Зося, иду в первый раз в первый класс!

Зося пищит.

— Да ладно, чего там! Скоро увидитесь! — Я пытаюсь снять лишние эмоции, хотя и сам чувствую, что вернемся мы уже не те.

Выходим на яркое солнце. Золотая осень. Целая демонстрация разряженных детей и родителей. Идем в толпе. Не терплю этого! Но уже не вырвешься, понесло. Всенародный праздник! От других я отмазываюсь, но уж от этого — нет!

— Ой! Девочка с нашего двора! — Настя ей радостно машет. Та почему-то не отвечает и даже отворачивается. Шибко, видно, гордая чем-то. Огромным букетом? Разряженной мамой? Первый урок социального неравенства? А мы тоже не из простых! Подмигиваю Настьке.

Большой митинг во дворе, перед огромной петергофской школой, бывшей гимназией. И как раз ту гордую девочку почему-то поднимает на руках десятиклассник, и та, поглядывая свысока, трясет старинный звонок. От яркого солнца текут слезы.

Чопорно просидев три часа, не снимая, естественно, парадной одежды, попивая лишь чай (к яствам «до Настеньки» теща запретила даже прикасаться), наконец выходим.

Рановато, конечно, но терпеть больше невозможно: как она там? В компании таких же нетерпеливых родителей маемся в большом гардеробе с высокими полукруглыми окнами. И вот по этажам, по просторным светлым коридорам, как серебряное колесо, катится звонок. И — долгая гулкая тишина. Никакого топота ног. Видно, задерживают, приучают к дисциплине. Или сами дети, захваченные новыми впечатлениями, не спешат? И Настя с ними?

И вдруг наверху широкой белой мраморной лестницы появляется наша Настька! Одна! Самая первая! И самая несчастная.

Светло-серые нитяные колготки пузырятся на коленях. Маленькая какая! Самая низкая оказалась в классе. Большая голова, круглое личико с глазами-щелками красное, распаренное!

Увидев нас, спускается осторожно, боится поскользнуться.

Подходит и молча утыкается головой мне в живот.

— Нет, я не могу! Какие-то все… — произносит она.

Счастливый гул катится сверху.

Господи! Вся в меня! Я тоже, придя в школу, был растерян: почему я один такой? Почему все уже знакомы между собой, ходят группами, то шепчутся, то смеются, смело окружают учителей, а я в стороне, натянуто улыбаясь. Почему отстал, что упустил? — сердце сжимается. Так и буду всю жизнь отдельно, хуже всех?

На первом уроке нам раздали тетрадочные листочки в клетку. Словно сейчас вот держу его в руке — серый, тусклый, нечеткий, как предстоящая жизнь, слегка мятый. И тупые карандаши. Сорок седьмой год! Задание: нарисовать на листке все, что хочешь. Тест, как сказали бы сейчас. Кто как размахнется, так, наверно, все и будет у него. И я — вижу как сейчас — робко, чуть нажимая, нарисовал уточку… поместив ее всего в одну тетрадную клеточку.

— Тут можно что-нибудь разобрать? — Училка, издеваясь, показывала именно мой листок, и класс хохотал. Нашла как сплотить учеников!

Но сейчас-то я, надеюсь, уже не такой? И Настька выправится! Нонна всячески пыталась рассмешить, растормошить Настю, а я смело поднялся по лестнице. Класс 1 «Б» еще полон: все, оказывается, понимают, что это за день, волнуются. Как начнется — так и пойдет. Не пробиться через кольцо родителей, окруживших молодую толстую училку, с цветами, хвалами, приглашениями в гости, ненавязчивыми рассказиками о своих выдающихся детях: «Он прям такой у меня! Весь в деда-полковника». Понимают люди. А я — в стороне. Нет, похоже, не изменился. Наконец учительница поворачивается ко мне и слегка гаснет, не видя должного восторга в моем лице.

— А как там… Попова Настя? — спрашиваю весело (не выдавай проблем!).

— Попова?

Училка вздыхает. Не хочется портить общий праздник, но…

— Она… в детсадик не ходила у вас?

— Нет. Домашнее воспитание.

— Это чувствуется. Немножко отсталенькая она у вас.

«Отсталенькая!» Я сам воспитывал ее! Спускаюсь по мраморной лестнице. Настя, подняв голову, с надеждой смотрит… всемогущий папа все сделал?

— Поговорил. Все будет нормально!

— Как задачки? Решаете? — бодро спрашиваю я в очередной свой приезд. Они как раз с дедом сидят над арифметикой. Теперь возить Настеньку в город на выходные не получается: в субботу они учатся тоже.

— Решаем помаленьку! — Дед заговорщически подмигнул Насте, та почему-то обиженно отвернулась.

— А письмо как? — Вынул из ее сумки тетрадь.

— Писать я за нее не могу! — Дед обиделся на мои претензии, а Настя вообще выскочила из комнаты, стукнула дверью. Дед развел руками: вот так!

Бабка, поджав губы, молчала.

Как все повторяется — один к одному! Помню, как отец, вернувшись из командировки, с селекционной станции Отрада Кубанская (название осталось в голове), спросил у бабушки:

— Ну как он?

А я сидел в другой комнате, весь сжавшись, испуганный: сейчас подойдет?!

— Да неважно чего-то, — прошептала бабушка (но я слышал). Отец почему-то громко захохотал, сел ко мне за стол, где я маялся и страдал, обнял мощной рукой меня, лопоухого двоечника, и весело сказал:

— Сейчас мы отличника из тебя сделаем!

И сделал.

Помню морозный солнечный день. Я сбегаю по лестнице к отцу и раскрываю тетрадку. Прописи: «Лыжи, лыжи, лыжи», и под «лыжами» — первая в моей жизни пятерка!

— Молодец! — хохочет отец. — На лыжах пятерку догнал!

Сколько прошло, а слово помнится!

Мы выходим с ним из школы. От мороза ноздри слипаются изнутри, в голубом небе сияет купол Преображенского собора. Обходим по кругу ограду церкви из цепей и трофейных пушек, сизых от мороза, отбитых у турок, как сказал отец. Ясно помню и ту яркую зиму, и красивый собор, и первую в моей жизни удачу.

И вот пришел мой черед выручать. Привожу ее из кухни, где она сидит, уставясь в окно, моргая, и сажусь за стол рядом с ней. Ну? Смогу я, как батя? Или, как говорит он ехидно, «кишка тонка»?

— Давай, Настя. Что вы там пишете? Да не бойся! Я тоже поначалу хуже всех писал!

А теперь зато вот какой! — гордо выпрямляюсь. Настя, вздохнув, открывает тетрадку… Да. Шок, конечно, случился.

— Что же ты пишешь так плохо? — вырывается у меня.

— А ты бы попробовал в такой тетрадке! — Она вдруг надулась.

Та-ак! Знакомый прием. «Виноваты обстоятельства»? Устраним! Листаю тетрадку. Да, типичное «изделие местной деревообрабатывающей промышленности». Щепки в листе. Это не тетрадь, какое-то бездорожье и разгильдяйство. Страница колом стоит! Понимаю, кризис промышленности… Но еще, видимо, и экономия? Поворачиваюсь к тестю. Он как бы отстраненный, углубленный в газету, однако настороже.

— Какие есть в продаже — такие и покупаем! — говорит он.

— А другие бывают? — спрашиваю у Насти.

— Конечно! — выдает она, видимо, наболевшее. — У всех!

Тут, я гляжу, начало трагедии.

— И у соседки твоей по парте — тоже?

— Я одна сижу, — вздыхает она.

— Хорошо, — целеустремленно поднимаюсь я. — В городе поищу.

— И в городе нет! — произносит Настя. Горе ее уже, похоже, закрепилось. Так и дальше пойдет?

— Так где же берут их? — Тесть вступает уже воинственно, и для него это острый вопрос.

Я жду Настиного ответа: «Достают!» И тут я пас! Вступать в какие-то унизительные отношения?.. Вступишь! Это ты раньше был горд, а теперь как миленький вступишь в какие надо унизительные отношения.

— Из Москвы их привозят! — сообщает Настя страшную тайну, разведанную, видимо, с огромным трудом. — Говорят, магазин такой есть, на улице Горького! — Настя вздыхает, как по далекой стране, несбыточной мечте.

И это — проблема?!

— Ха! Так я как раз туда собирался! Сколько тебе штук?

— Правда, папа? — радуется Настя. У нее, оказывается, всесильный отец!

В Москву-то я, кстати, и не собирался. Хотя понимал, что надо. «Раздача» вся там! А ты — здесь. Пусть хоть несмышленый ребенок тебя научит, пустая ты голова! Попутно и свои устрою дела!

Первым делом, приехав в Москву, помчался за тетрадушками. Остальное все подождет. Мчался по улице Горького, от Кремля, вертел головой: «Где оно, наше счастье?!» В чем радость рождения детей? Вдруг чувствуешь, что делать для них еще приятнее, чем для себя! Удвоенная радость!

Пролетел до памятника Пушкину.

«Ну? — поглядел на него. — Где тут письменные принадлежности? Ты это должен знать: за главного тут!»

Неужто нет того сказочного магазина под условным названием «Аленький цветочек»? Как к Настеньке вернусь? Лопнула сказка?

Нет. Вперед! Улица Горького не кончилась еще.

Где же он? Жадно вглядывался. Нету! В одном из переулков зато увидал девичий силуэт из неоновых трубочек вроде как бы с цветочком во рту. Знак журнала «Юность», в прошлом столь знаменитого, да и сейчас тоже… Зайти? После. Еще не всю улицу прошел. Сейчас — не твой интерес первый. Ее. И самопожертвование мое вознаградилось, когда уже надежду терял! Словно напряжением чувств его создал — крохотный магазинчик, мог бы и не разглядеть, если бы не так страстно всматривался!

Небольшое темноватое помещение. И — они! Знаменитой фабрики «Светоч»!

— Скажите, а в клеточку тоже есть?

— Пожалуйста! — улыбнулась красавица. Понимает, чай, что в сказочном месте работает!

Чуть не спросил было: а по сколько штук можно? Удержался.

Спокойно сказал:

— Пожалуйста, по двадцать пять штук. Этих и тех.

С улыбкою завернула. На улице, не сдержавшись, развернул. Открыл, провел по листу запястьем… Гладь! Вот оно, счастье! Прохладной гладкой страницей по щеке даже провел. Словно умылся. Ура!

Еле вспомнил про «Юность», тормознул. Когда-то она была на улице Воровского, во дворе, в низеньком флигеле. Сирень цвела. И были там Аксенов, Гладилин, Вознесенский, Розовский, Славкин. Та славная эпоха прошла. Для меня так уж точно — как меж пальцев вода. Все теперь далеко.

А, зайду на радостях! Мало ли что. И оказалось — не зря. Витя Славкин остался! Радостно обнялись. Рассказал про тетрадушки — он хохотал.

— И во Владивосток бы поехал?

— Да!

В Петергоф я буквально летел на гладчайших крыльях этих тетрадок!

Однажды спросил Настю, смеясь:

— Сколько же тебе нужно их, тетрадок этих? Опять ехать?

И дела, кстати, в Москве заладились. Благодаря ей! Так что придирок никаких в душе не имел, хотел, наоборот, поблагодушествовать! Но Настя и дед такими «стукнулись» взглядами, искры посыпались, такой накал!

— Так она их раздает кому ни попадя! И в школе, и во дворе! — прошипела бабка.

— И что такого? — захохотал я. — Еще привезу!

Настя таким способом королевой хочет стать с монаршими милостями. Славу приобрести. И даже если она только мечтает об этом, уже хорошо.

— Конечно, Настенька! — произнес я. — Делай, как хочешь! Подружкам надо помогать. Ведь они тебе помогают?

В ответ почему-то молчание.

— Знаем мы таких подружек! — бабка проворчала. — Воровки все!

Оборотная сторона сказки. Ну у бабки, после того как их в сорок седьмом обокрали, воры все!

Однако тут и дед (долго крепился за газетой «Правда») поднял глаза:

— Я тоже хотел вам, Валерий, сказать: не привозите больше этих тетрадок!

Вот так «спасибо»!

— Пач-чему?

— Один вред от них!

— Какой может быть вред от хорошего, Борис Николаич? — спокойно спросил.

— А такой! Слишком уж часто… — даже задохнулся, минут пять прошло, пока наладил дыхание. — Слишком уж часто новые тетрадки появляются у нее!

— Так что ж в этом плохого?

— А то плохо… — долго переводил дыхание. Дела Настенькины, похоже, за горло уже берут близких родственников. — …Что при этом старые слишком быстро исчезают!

— Я говорю, воруют! — басом Настя произнесла.

— Да? Воруют прям? — Дед перешел к сарказму. — Так уж им нравятся «лебедушки» твои?

«Лебедушки» — это двойки! — понял вдруг я.

— Какие «лебедушки»? — закричала она. — Папа! И ты мне не веришь?! — «оскорбилась» Настя.

Я промолчал. Что делать? Бьется! И другого метода у нее, видно, нет. «Характер бойцовский, отцовский!» — таким девизом я ее наградил. И давить не надо: каждый сам сочиняет свою жизнь! А дед, инженэр, аккуратист, не дает развернуться…школит ее, сказать честно, лучше меня. В ней проблема.

— Ладно! — зловеще усмехнулась. — Разбирайтесь тут…

Надеется, поругаемся?

— …а я пойду прогуляюсь.

Бабка всплеснула руками: «От каково!» Потом уставилась сквозь толстые окуляры на нас: «Ваше воспитание!»

Настя шумно надевала в прихожей пальто. Удержать ее? Перевести все в шутку?

— Что еще за прогулки такие? — всполошилась бабка. — Ночь уже на дворе!

— Полдесятого всего! — произнесла дочь. Заметил в первый раз, как ее губы могут «змеиться»!

— Не пущу! — Бабка встала грудью. Но Настя обошла. Щелкнул открываемый замок, потянуло сквозняком. Хлопнула дверь. Ушла-таки! Да-а. «Выход» вполне уже театральный. Драма! И всем нам роли подготовила — отрицательные, увы!

— Когда я был в этом возрасте, — переведя дыхание, заговорил дед, — и тоже попытался — один только, правда, раз — вести себя подобным вот образом, отец мой… покойный, — как нечто очень существенное добавил он, — разложил меня на скамье и выпорол как сидорову козу! И раз навсегда я поведение такое забыл! Больше уж подобным образом со взрослыми не разговаривал. Правильно считали: учить жизни надо еще тогда, когда дитя помещается поперек скамьи, а когда только вдоль, тогда поздно!

Так поперек скамьи она помещалась как раз у вас! А у нас — уже нет! — хотел сказать я, но осекся. Благодарить надо его.

— Где тетрадки мои, я понял, — дружески заговорил я. — Но нам со своей стороны надо суметь сделать так, чтобы ей не захотелось тетрадки выкидывать. Чтобы «лебедушек» не было в них.

— А я чем занимаюсь?! — воскликнул с горечью дед. — Все вечера с ней сидим!

Как со мною отец мой сидел! С небольшими лишь изменениями: не отец, а дед тут сидит. То есть история повторяется пародией… Да нет! Пародией как раз был бы ты! У деда почерк классический, хоть и не писатель, сформировался под влиянием порки, а у тебя — так себе. Мало пороли. Было бате все недосуг.

— Спасибо вам! — только и мог я сказать, И, пожалуй, это самое правильное.

— Пойдем, Настенька, погуляем!

— Не хочу! — Настя надулась.

— Почему?

— Надо мной все смеются во дворе! Говорят, одета как скобариха! — Настя всхлипнула.

Да… Судя по платью с бантом, пошитому бабкой, и шубке из искусственного каракуля, «схваченной» в универмаге, дело дрянь.

— Какие-то вы странные, Валерий! Бант — это нынче модно! — великосветским тоном вещала теща.

— Покупаем что есть! — развел руками тесть чуть виновато.

Настя сидела, надувшись, толстая, щекастая. Получается что-то не то.

— Обещаю тебе! — Я даже торжественно встал, как на пионерской линейке. — В ближайшее время у тебя будет вещь, которой все будут завидовать!

— Хорошо, отец!

Мы расцеловались.

Бурные аплодисменты.

И я знал, что говорил. Как раз накануне мне позвонил Витя Славкин из Москвы:

— О делах потом! Скажи: ты в Англию хочешь?

— Когда?

— Сейчас!

— А…

— Не трать время! Стоит пятьсот рублей! Это — копейки, «сказка по-советски!» Кореш заболел — местечко освободилось.

— А…

— Визу сделаем здесь!

Московская скорость.

В Англии было весело (см. рассказ «За грибами в Лондон»). Но опять же и тут (прям как в Москве тетрадушки) обнову Насте искал. На пьянство, стриптиз только ночи оставались. Из музея сбежал, потому как из автобуса углядел: «Толкучка»! Какой там Тёрнер может в сравнение идти! Врезался в толпу. Вряд ли тут англичане. Цыгане, скорее. Но нам это без разницы. Главное — новым торгуют, с этикетками. Разбежались глаза. Соображать надо быстро. Автобус уедет! Или деньги украдут. Вот! Ухватил шуршащую, красивую ярко-синюю куртку с оранжевой подкладкой. Чуть торговался… не вышло. Все деньги отдал! Зато упаковали в красивый мешок.

А дальше уже «развратничал пешком», как пошутил мой напарник по комнате, Генрих Рябкин. Смеялись с ним. Булочки крали с завтрака.

Потом — удача навалилась. Руководитель делегации нашей, Святослав Полонский, паспорт потерял. Забегался! Слишком много возможностей было у него, не считал денег! Все издевались: так и надо «вождю». Некоторые его в беседах «Подонский» называли. Только я вызвался за завтраком ему помочь. По расчету? А может, от души? Человек все-таки. Лишился б всего! Самоотверженно с ним все пабы обошли, все виды пива изучили (эль, лагер), а паспорт в музее отыскался, что рядом с барахолкой. Страсть меня привела плюс интуиция. После того Полонский меня не отпускал: «Ты единственный человек!» И где мы с ним только не побывали!.. Время еще не пришло об этом рассказывать.

Прилетев в Петергоф, с ходу помчался и ни слова не говоря выхватил из сумки куртку, как знамя, оранжевой подкладкою вверх. У всех прямо зарево на щеках.

— Какие-то вы странные, Валерий! Сейчас же зима! — проскрипела теща.

— А что? Мне нравится! — вступился тесть. Вспомнил, что и он был когда-то пижон.

— Все. Пошли гулять! — скомандовал я.

Даже Настя была слегка растеряна, не сказала ничего. По ходу разберемся!

— Ой, и я с вами! — оживилась и Нонна.

— Вы что, хотите вести ее в этой курточке? — изумилась бабка.

— Разумеется! — твердо сказал я.

— Соображаете, нет? Настенька тепло любит!

Разлюбит!

— Все отлично! — воскликнул я. — Это же специальная куртка, для полярных исследователей! Вот — «Аляска» написано! — поднес этикетку к ее очкам.

— Но Настя ведь еще не полярный исследователь! — улыбнулся дед. — Маленькая девочка. Надо понимать.

— Так смотрите, какой размер! На вырост. До полярного исследователя в ней дорастет! — И накинул куртку на Настю.

Настя так и не опомнилась еще. Бабка подошла, одернула куртку.

— Велика! — проворчала она. — Нельзя уж было в Англии этой найти нормальную вещь! — Теща продолжала ворчать, но была, похоже, довольна. — Я тоже в Англии была! — Она вдруг улыбнулась умильно. Это уж ее бред.

— Пальцы закрывает, — смущенно сказала Настя.

— Ну, расти-то ты будешь! А пока… — Завернул края рукавов вверх оранжевыми манжетами.

— Надевай, Настя, шапку! Где шапка?

— Только не гуляйте долго! — Дед качал головой: «Непутевые!»

— А может, и вы погуляете? — осенило меня.

— А чего, Катя? — Дед повернулся на стуле. — Пойдем?

Мы выскочили на воздух. Солнце сияло на снегу. Голубой наст — и в нем белые тропинки.

— Это… дорогая вещь? — серьезно спросила Настя. Начала приходить в себя.

— А, всю валюту угрохал! — беззаботно махнул рукой.

— Ну зачем, отец? Надо было и себе что-либо купить! — проговорила Настя. — Спасибо, папа!

От яркого сияния даже слезы потекли.

Мы спустились к заливу, вышли на сияющий лед. Солнце ощутимо грело.

— Смотри! — Мне все казалось, что восторг недостаточен. — А подкладка какая! — Потянул, пластмассовая молния расстегнулась с приятным нездешним хрустом. — Огонь!

— Красивая, — кивнула Настя.

— Не просто красивая! Спасительная! — добавлял оптимизму я. — Давай, снимай! Выворачивай!

Настя покорно стащила куртку, пыталась вывернуть, но не слушались рукава. Осталась в кофточке. Мать, кстати, не беспокоилась, лишь радостно улыбалась. Уж такая мать. Веселья не испортит. Да и чего там? Действительно жара! Вон многие мчатся, шлепая лыжами, голые по пояс!

Я помог Настьке вывернуть рукава, надел курточку, и дед помогал. Молния снова с приятным шорохом сошлась. Качество!

— Гляди! Как костер! Даже снег вокруг оранжевым стал! — показал я. Пусть ловит оттенки!

Все, проносясь мимо, смотрели. Один бородач на лыжах, голый по пояс, даже поднял одобрительно палец: «Во!»

— А почему «спасительная»? — важно спросила Настя. Зазналась уже!

— Чтобы, когда полярник пропал во льдах, с самолета было видно его! Такое и с неба увидишь! Вон — летит!

Оставляя двойной пухлый след, самолетик пересекал синее небо.

— Давай!

Мы стали втроем прыгать, вопить, размахивать руками.

— Эй! Эй! Сюда!

Настя была счастлива: все смотрели на нее.

Но счастье не безразмерно! За четыре года, к двенадцати годам, она из курточки «вылезла». Бабка наставляла полы и рукава какими-то клочьями диких расцветок.

— Вы, Валерий, не понимаете! Модный цвет!

Был, до войны! Конечно, они по-своему «латают» Настину жизнь: откуда им другое-то брать?

Пора браться нам.

С предновогоднего родительского собрания (первого для меня — раньше ходил дед) я вышел убитый. Итоги удручали. Дед все же высидел свое, вернее, Настино. Или наше? Двоек не было. Были ровные тройки. Но больше всего убили слова учительницы. Ждал чего угодно, но только не этого. Ждал: «Способная, но рассеянная», «Слишком любит себя, не терпит критики». Все, что угодно! Но самое обидное, на мой вопрос училка ответила даже успокоительно:

— Попова? Ну что…Учится в меру своих способностей, все нормально.

Мол, лучше и не бывает и даже не может быть, и не надейтесь! От такого «нормально» голова кругом пошла. Вышел, покачиваясь. Пора браться нам! Однако — боязно. Дед, регулярно с ней занимаясь, еле на тройках держит ее. А мы прилетим куда?

— Мы с Настей на тройках любим ездить! Верно, Настенька? — Так, якобы добродушно, шутил он, когда я вернулся.

Настя зло отворачивается. Скромные ее возможности как-то сочетаются с диким самолюбием! Мое? Может, зря я ей рассказывал про свою золотую медаль? Хотя тоже было непросто! Я ведь тоже почти все свои «счастливые школьные годы» в лидерах не блистал и только в восьмом-девятом как-то тихо всех обошел. Но, кажется, этот разговор не сюда.

Повторим эксперимент? А он повторим?

— Ну, ты понял?! — гневно заговорила она, только мы с ней вышли прогуляться. Мол, уж я-то должен понимать ее правоту! Какую? А если не понимаю, должен за это отвечать. Как-то выходит, что не я ее, а она меня почему-то допрашивает! Неожиданный поворот. И говорить: «Что я, собственно, должен понимать?» — как-то глупо. Она доверяет, разговаривает со мной, «как с ровней»! Загнала в тупик.

— Что ты молчишь?! — начала «дубасить».

Уже я должен и в чем-то оправдываться. В частности, почему я молчу. Считает, что все обязаны подыгрывать ей. Но я в том не уверен. Поэтому сказал:

— Я ни-че-го не понял!

И не пойму. Пока она тут командовать пытается всеми!

— Видимо, ты хочешь сказать, что тут жить невозможно?

Кивнула, помедлив. Все-таки не сразу решилась всех осудить.

— То есть ты хочешь сказать, что, если переменить условия, все будет хорошо?

Умолкла. Теперь она у меня в тупике. Однако упрямство ее победило.

— Да!

— Тогда мы переезжаем к нам и посмотрим на тебя в новых условиях.

Настька засопела. Выиграл партию? Доволен? Или проиграл?

И она — молчала. Поняла, что дурить теперь станет труднее? Дальше без дураков.

Дед и бабка причитали, конечно: «Ну куда ж вы ее повезете, нашу слабенькую?» Мол, мы-то чем виноваты, старались как только могли! Но и облегчение в них чувствовалось. Устали!

— Спасибо вам!

Глава 3

И на зимних каникулах привезли Настю в Купчино. Скромно встретили Новый год. Что он нам сулит? Должен быть решающий, поворотный! Правда, наш телевизор каждый новый год таким называл.

Поздно проснулись, долго завтракали. Первого января как-то не принято об уроках говорить, тем более Нонна с утра «запела»:

— Ве-еча! Ну мы куда, а?

— Может, в ЦПКО? На санках?

— Ну… Неэлега-а-нтно!

— А что Кузянька с Алкой? — цепко спросила Настя. Сразу просекла преимущества новой жизни!

— На-а-стька! Так фамилья-ярно про взро-ослых! — произнесла Нонна, и они засмеялись.

Действительно, где наши друзья? Последнее время как-то не общались, особенно после нашего переезда. Они в центре. Мы тут, а чуть свободное время — мы в Петергоф. Вначале казалось, дети еще крепче соединят нас, а оказалось — разъединили.

Позвонил — глухо… И на седьмом гудке понял, где они! Все наши сейчас с детьми-школьниками на каникулы в Елово поехали, в Дом творчества! Открывается на эту неделю для детей. И Настеньке туда в самый раз. Там не какая-то шантрапа, дети писателей.

Позвонил в Елово прямо директору и как всегда — гениально: последний номер урвал!

Гоголем вышел.

— Собирайтесь! В Елово едем.

— Ур-я-а!

Встал сразу вопрос: в чем Насте ехать? Куртка уже позорная. Пальто — явно не то.

— А там дети будут? — волновалась Настя.

— Полно!

Первого числа магазины, как назло, все закрыты, да и что там найдешь.

И вдруг осенило меня! Надо примерить ей Ноннину дубленку, что я из Венгрии привез.

— Да ты что, Веча?! — воскликнула Нонна. — Велика ей!

Примерили — в самый раз! Догнала мать! И Нонна, золотая душа, даже не усомнилась:

— Отлично!

Настя, правда, тоже не усомнилась: надела, огляделась, словно всегда в ней была.

А мать напялила ее «наполовину английскую» куртку. Смеялись!

— Ну, ты всегда смешная была! — сформулировала Настя.

Выходили из лифта, и тут распахнулась парадная, и с роем снежинок явилась Снегурочка — чудненькая девочка с голубыми распахнутыми глазками, в белой кудрявой шубке и с таким же кудрявым пудельком на цепочке. Настина сверстница.

— А мы едем в Елово, в Дом творчества! — вдруг сказала Настя, и та, не найдя, что ответить, скрылась в лифте.

Вышли из электрички в совершенно другую жизнь! Розовый снег, хруст шагов. Снежинка, падая с ели, успевает повернуться и сверкнуть красным — синим — зеленым.

За концом платформы — наша Кавалерийская улица, но ходят по ней не кавалеристы, а писатели. Рядом вообще улица Танкистов! Честь им и слава, однако танки в этом раю ни к чему! Ну пусть еще проскачет кавалерист время от времени, мы не против, но не более того! Шутили про это с Настей, пока шли. Волновался. Сначала один тут жил без забот, потом с Нонной, уже с заботами, теперь — с дитем. Шли по аллее. Деревья, соединенные поверху льдом, образовали сияющую арку, торжественный вход. С кем я тут только не ходил… но — в прошлом.

— Стой, батя! Разогнался! — донесся до меня сзади голос Насти.

Ах да! Тормознул. Девчата, смеясь, догнали меня. Обе разрумянились. Жизнь полегчала. А это еще только начало отдыха!

Калитка нижней частью утопала в снегу. Это проблема для нездешних, а мы знаем что как: поднял калитку, сдернул с ржавых петель, переставил в распахнутое положение, в тот же снег, но в другое место, и мы прошли. Потом так же переставил ее обратно. Знать надо!

Наш старенький корпус смотрелся скромно. Глянул на Настю. Не разочаруется? Нет! Разрумянилась! Сияла! Ну я голова. Все умею. «Там будет бал, там детский праздник. Куда ж поскачет наш проказник?» Сюда. Шел, подпрыгивая.

— Батя наш тоже в детство впал! — улыбалась Настя.

— Так детский же праздник тут!

— А где же дети? — заволновалась Настя.

А вон они! Детки в клетке. Точней, за стеклом. Новый корпус столовой за стеклянной стеной просто кишел детьми; взрослые изредка лишь маячили между ними.

— Завтрак! — пояснил я.

— А мы можем туда? — замирая, спросила Настя.

— А то!

И мы вошли, потопав перед дверью ногами, оставив снег, — особенно старательно это сделала Настя.

И вошли в гвалт. Дети сидят по трое, по четверо, кто ковыряет кашу, кто размахивает стаканом, на еду никто из них почти и не смотрит, их мысли уже летят куда-то на волю.

— А у вас есть тут друзья? — боязливо прижимаясь к нам, спросила Настя.

— Тут в основном, Настенька, твои друзья, будущие! — уточнила Нонна.

— Но есть, впрочем, и бывшие. — Язык мой «вывихнулся» в последний момент, сначала хотел сказать «настоящие», но выговорилось почему-то «бывшие». И так оказалось вернее.

Алла и Тим вроде не замечали нас, шли, увлеченные руганью.

— Я сказала — нет!

— Ну мама!

Несмотря на остроту спора, Алле приятно, наверно, было слышать «мама»; мальчик привык. Вот кто вырос! Буйный вьющийся чуб. Такой же, похоже, характер.

Наткнулись на нас: я встал у них на пути.

— Я сказала — нет! — рявкнула Алла Тиму и тут увидела нас. — Каким ветром?

— Тем же, что и вы! — спокойно ответил. А кому тут, действительно, быть, как не мне? И не Насте?

Алла — всего лишь жена писателя, точнее, переводчика, вернее, физика, балующегося переводами. Вот Кузина мать — та гигант! А эти — седьмая вода на киселе. Но держались спесиво. А что им остается еще? Да, Алла — королева антиквариата, однако какое это имеет отношение к Дому творчества?

Настька прямо извертелась вся, чтоб Тим обратил на нее внимание, но тот, чем-то обиженный, смотрел в сторону. Сложный мальчик. Подвинул к нему Настю: пусть дети пока притрутся после долгой разлуки.

— Ну мама! На полчаса! — стонал кудрявый белокурый Тим, упорно не замечающий нас.

— Нет! — отрубила Алла и лишь после этого повернулась ко мне. — Друг твой у мамы, Марго в больнице.

Знаменитая Кузина мать, подарившая нам всю латиноамериканскую прозу.

— Что с ней?

— Инсульт. Похоже, последний.

Мне почудилось, что она хотела сказать: «Надеюсь, последний!»

Я склонил голову. Тим весь извелся в нетерпении и явно ненавидел нас, встрявших в его спор с матерью: так бы он давно уже вырвал свободу! Настя, поняв, что он не видит ее в упор, раскраснелась как свекла. Надо это как-то разруливать.

Нонна так вообще не ощущала тревоги — радостно кинулась в сторону и обнималась с подружкой Лидкой, женой опального поэта Моева.

— Ладно. Но только на полчаса! — процедила Алла. И Тим унесся.

Мы вошли в корпус.

— Вот вам ключ, идите! Я сейчас.

И Нонна ушла с Настей, и Лидка с ними. И мы остались с Аллой лицом к лицу в бурной толпе ребят, прущих из столовой.

— Вот уж не знала, что ты такой друг детей, — процедила Алла. Дети орали, пихали нас. Да, раньше их другом действительно не был. Но стал.

Настя вышла из номера одна и неловко стояла в проходе, у стены.

— Раз уж мы такие их друзья, сделаем так, чтобы твой красавчик для начала хотя бы признал Настю… и чтоб они умчались подальше.

— Ясно. Тим! Сюда.

Тим, оторвавшись от своей «кодлы», подошел.

— Ты что, не узнаешь Настю? Так вот, будь любезен, пригласи ее к вам!

Тим глянул на Настю, отрывисто кивнул. Понял это как наказание.

— Айда! — Он мотнул чубом, и они всей толпой промчались сперва в один конец коридора, потом зачем-то в другой. Настька, пыхтя, еле успевала за ними. Тим распахнул дверь — кружась, ворвалась метель, — и они умчались. Настя на прощание кинула взгляд, взгляд был счастливый.

— А где Настя? — Тут, наконец, появилась Нонна, «встревоженная мать».

— Где надо. Гуляет! — довольно резко ответил я. Нонна, впрочем, не огорчилась.

— Ой, а можно я к Лидке зайду? — воскликнула Нонна.

— Давай!

Еще одно дитя умчалось.

— А мы как будем хулиганить? — усмехнулась Алла.

…Гуляй, пурга! Целовала жадно. Порой исступленно.

Потом я с облегчением пришел в наш девятнадцатый номер. Нонна, как и обычно, «перегуляла» меня… теперь и Настя не отстает. Сидел один. Воспоминания о прежней жизни, прожитой здесь, нахлынули на меня. Комната длинная и узкая, как душный школьный пенал, канцелярская хромоногая мебель, но душа моя здесь, тут я начал писать.

Включил яркую лампу, осмотрел письменный стол. Точно! Выжженное на полировке клеймо. Однажды грел воду в стакане кипятильником, не сводя при этом глаз с рукописи (чайку хоть хлебнуть, не отрываясь!), и вдруг распахнулась дверь, ворвались веселые друзья, с мороза, с бутылкой, и немедленно понадобился стакан. Я выкинул из него кипятильник, подставил под живительную струю. И веселье наше прервалось лишь тогда, когда запахло паленым — кипятильник выжег тавро! Вот оно. Где они ныне, драгоценные мои друзья? Дети нас растащили!

Ладно! Стал раскладывать свои листки, бережно разглаживал. «Жизнь вернулась так же беспричинно, как когда-то странно прервалась». Но почему «беспричинно»? Настя меня сюда привезла. «Новый этап творчества». Более суровый. «Жизнь удалась-2». Писал.

Грохнула дверь. Ввалилась Нонна — и села на пол. Губы мокрые. Глаза плывут.

— Та-ак. Это ты с Лидкой?

— А что — нельзя? Все жже в ппорядке…

«Хороший пример» для дочери!

— Уезжай.

— Извини, я бше не буду. Лидка уезжает с Левой. Все.

— Вот и ты с ними уезжай! Не видишь — я пишу… В кои-то веки! Умоляю тебя.

— Ну… ххорошо! — Попыталась опереться на стул, но тот с грохотом вывернулся из-под ее руки.

— Так. Ну все! — Поднял ее под мышки, вытащил в коридор. Пусть видят все — меня это не волнует. Ярость находит на меня редко и при этом сопровождается полным хладнокровием. Левка как раз тащил свою Лидку.

— И подругу ее забери! — сказал Леве.

Запихнули подруг в автомобиль.

— Довезешь?

— Вообще-то их в вытрезвитель надо везти! — злобно проговорил Лев.

— Куда хочешь! — захлопнул дверцу.

Баба с возу!

Перекладывал листки. Не столько смотрел их, сколько нюхал. Вот она, настоящая моя жизнь!

Снова грохнула дверь! Забыл, идиот, запереть! Рванулся…

Стояла Настя. С трудом ее признал. Красивая, сияющая! Вся в снегу, снежинки переливались даже здесь, в тусклой комнате. Волна свежести и хвои.

— Отец!

— Да, родная.

Залюбовался ей. Вот оно, счастье! При этом даже не замечает, что нет матери. Несущественно сейчас.

— Можно мы еще погуляем?

Как ей такой отказать?!

— Хорошо, Настя, только недолго.

Вторая часть фразы была обрублена дверью. Услышал: так быстро она никогда еще не бегала. Все сметет на своем пути!

И через мгновение — вкрадчивый стук. Вот это — самое сложное.

— Ну что? Я свое обещание выполнила, — шепнула, приоткрыв дверь.

— Да-да. Сейчас иду.

Дети — это святое.

Утром за завтраком мы сидели с Аллой за соседними столиками. И то — смело. Вчера, правда, сидели за одним. Но то было вчера! А сегодня — совсем другое. Дети наши поклевали чего-то и вместе умчались. Вот оно, счастье! Впрочем, как и всегда, оказалось недолгим. Зазвенел старый (тут все старое) черный телефон на полке большого зеркального буфета, по слухам — подарен самим Зощенко… Тут полно легенд!

Мы смотрели на аппарат. Что он несет несчастье кому-то из нас (а значит, обоим), мы не сомневались.

Алла подошла. Долго слушала крик в трубке, потом вставила слово:

— Поняла! — добавила: — Поняла. Все.

Вернувшись, сказала:

— Уже пьян.

— В смысле?..

— Умерла. — Алла кивнула. — Теперь он там устроит! Помоги ему.

— Понял. — Я встал. «На все руки мастер»! — А Настя?

— Не волнуйся, друг детей. У меня они оба будут в полном порядке, можешь не сомневаться! Ты, наверное, понял, что, если бы я воспитывала Настю, не было бы ни-ка-ких проблем!

…К сожалению, не подтвердилось.

Кузю я застал у портрета матери. Портрет черноокой красавицы кисти великого Лебедева.

Сперва Кузя рыдал, делясь в паузах воспоминаниями о том, как его буквально вынянчили друзья матери — Хемингуэй, Ахматова, Эренбург, Маркес и Коллонтай. И так оно и было, хотя он не смог в полной мере воспользоваться столь исключительной стартовой площадкой.

Здесь, в тени знаменитой мамы, прошли его счастливое детство и юность. Правда, обучив его всем языкам, она запретила ему быть переводчиком, решив почему-то, что он не гений (всем родителям гениев подавай!). К тому же подарила ему простонародное имя Кузьма, поскольку родила его от монтера, с которым состояла в недолгом браке, наградив зато сына его фамилией. И тем не менее Кузя на нее молился (хотя мог бы родиться от Хемингуэя), горевал, что не пошел по ее стопам, и считал свою жизнь неудавшейся (хотя был он профессором двух технических вузов, а в одном и заведовал кафедрой)… Но главное — мать не сочла его равным! Повесили на ее портрет черный креп.

— Теперь она меня съест! — Это он имел в виду Аллу.

— Зачем ей тебя есть, если ты столько зарабатываешь! — успокаивал его я. Слушателем я был идеальным, Алла давно бы уже надавала ему по рогам.

Мы вышли из дома, проследовали по местам оказания ритуальных услуг, перемежая их услугами барменов и половых. И в скорби можно найти приятное, если ею управлять. Из огромного своего опыта общения с Кузей я знал, что его загул быстро оборачивается бурным раскаянием, и спешил насладиться, пока деньги (сэкономленные страшно сказать на чем) еще были. Утром мы двинулись в Елово — похороны должны состояться там.

— А знаете, вашу дачу ограбили! — радостно сообщили ему, только мы вошли в холл Дома творчества.

— Кто? — пробормотал он.

— Да дети ваши! — язвительно проговорила дежурная. Эти юннаты уже извели ее, привыкшую к тихой жизни, и вот — момент мщения.

— Дети — это еще ничего, — успокаивал его я. — Дети — это святое…

Тут в холл вошли Алла с Тимом, и я сначала обрадовался: значит, не «Тимур и его команда» ограбили дом… Но где Настя? Похоже, зря я Кузю утешал. Утешать-то как раз надо было меня, беда как раз случилась со мной, точнее с Настей, — ну просто притягивает несчастья!

Со слов Аллы, все произошло так: вечером она Тима не отпустила, поскольку он и так уже пробегал весь день и должен был выполнять задание по английскому. «И Насте, — злилась Алла, — тоже предложила принять участие: английский не повредит». Но ту было уже не остановить. Умчалась! Собрала шайку самых отъявленных головорезов (из детей) и забралась на их дачу! «На их», понял я, то есть как раз на дачу покойной Кузиной мамы, великой переводчицы. Стало быть, без Тима не обошлось: считал эту дачу своей, собирался там устроить вечеринку, ключ дал, но сам в последний момент уклонился. Теперь вроде сообразил, что «полная несознанка» его не красит, и лениво процедил, что поначалу был план вытащить из дома поленья и сделать «большой костер» (надо понимать, пионерский). Но! Без него он лезть в дом запретил!

— А эти все равно полезли… так и надо им! — не удержал он своей природной злобы.

— Так пойдем в милицию… твои же друзья!

Алла встала на защиту птенца:

— Никуда мы не пойдем!

Пусть «те» там, а «мы» — здесь!

Из «тех» пострадала лишь Настька. Умела влипнуть! Сидела в отсеке за решеткой, опухшая от слез, но с гордо поднятой головой. Так задрала голову еще и потому, что текли сопли. Вечно простужалась, очередной «подвиг» ей стоил здоровья. Притом хранила гордое молчание. Как сказал пожилой начитанный милиционер, «Молодая гвардия», героиня в неволе. Очевидно, эта роль ей пришлась: даже на меня глянула злобно.

— Папа! Разберись! — произнесла хрипло. Разошлась!

Как пояснил милиционер, сторож участка застукал. Увидел открытую дверь, те выбежали, отпихнули его в снег. Успел схватить только Настьку. Самая неуклюжая! Зато теперь главная: ей хуже всех! Что упиваться и дальше пойдет этой ролью — вот какой я вдруг почувствовал страх. И не ошибся.

— Ну что? И отец уже не узнает? — произнесла с вызовом. Откуда это в ней? Чуть было не ушел, обиделся. Да-а… тут серьезней, чем кража дров… нарывается на большее.

— Что, знаете ее? — спросил дежурный.

Я открыл рот, чтобы сказать, что немножко знаю, но Кузя опередил меня:

— Хозяин дачи! — стукнул себя в грудь. — А эта — крестница моя!

Вот и окрестили.

— Можно сказать, член нашей семьи!

— Ну и что? Крестницам разрешается на дачи забираться?

Все же в зимней спячке, в засыпанном снегом Елово, дежурный решил дело раздуть. Иначе — где же бдительность? Да, появление тут Тима было бы кстати. Но он, как говорится, блистал отсутствием, а Настя делала все, чтобы «загреметь»!.. И сразу прославиться.

— Так будете писать заявление о проникновении в ваше жилище? — страж повернулся к Кузе.

— Я?! — произнес Кузя с изумлением. — Я не только не буду писать заявление о проникновении, я, — глянул на Настьку, — напишу сейчас… завещание ей на эту дачу! Нет, дарственную!

Во Настьке подвезло! Действительно, не погоришь — не засветишься!

Не зря Алла называла Кузю безумцем. И как раз за это я его и люблю! В том числе — и бескорыстно!

— Дайте лист! — требовательно произнес он и сел за стол.

Зимняя сказка! С елей за окном вдруг посыпались снежинки.

— Опомнись! — сказал ему я.

За секунду обездолит жену и пасынка!

— На половину дачи! — уточнил он. — Дарственную!

Начал писать.

— К сожалению, не могу заверить! — добродушно улыбнулся дежурный.

«Зимнее чудо» любо всем!

— Вот! — Кузя продемонстрировал бумагу и за неимением тут нотариуса сложил ее в карман.

И бумага та не пропала! И Алла не порвала. И Настька спаслась!

— Значит, можно считать, что она проникла на свою территорию? — глянув на Настю, пошутил мильтон.

— Спасибо тебе, Кузя, — сказал я.

— Хули на-ам, красивым па-арням? — произнес Кузя наш девиз.

Опьянев от собственного благородства, Кузя радушно пригласил весь милицейский состав на похороны матери, которые должны были произойти завтра именно здесь. Проводил ее, надо сказать, достойным поступком!

— Узнаете хоть, кто здесь жил! — со слезами в голосе произнес он.

Дежурный пообещал явку.

— Скажи дядям до свидания! — сказал Насте я. «Героизм» ее не будем поддерживать. Но «до свидания» не дождались от нее — лишь полоснула, уходя, взглядом.

Наше появление в Доме творчества прошло триумфально: чуть подвыпившие перед обедом родители детей зааплодировали; к ним присоединились и дети.

Тут стукнула дверь и под аплодисменты явилась приехавшая Нонна, выспавшаяся, веселая, абсолютно невинная. Умеет она проспать все плохое и явиться к хорошему. Как раз поняла, что аплодируют Насте.

— Видишь, Настя, я же говорила, что все будет хорошо! Ты со всеми подружилась!

Пребывание Насти в кутузке ускользнуло от нее. Впрочем, не будем и огорчать, пусть поет птичка.

Настя стояла мрачная: чего-то ей не хватало для полного торжества. И «оно» появилось! Вышел Тим. Подошел к Настьке.

— Молодец, Настька! Не продала! — хлопнул ее по плечу. И этот «хлопок», понял я, теперь для нее дороже, чем все, что я сделаю и скажу.

Все вокруг оживленно заговорили. Все же Елово не зря во все эпохи считалось местом, где торжествовали профессиональная писательская честь и порядочность!

И прощальный костер, несмотря на запреты властей (надо признать, весьма робкие), все же вспыхнул — в аккурат напротив дачи, чуть не ограбленной. Кузя швырял драгоценные дрова охапками. Из-за них едва не разгорелся сыр-бор… но разгорелся костер!

— Остановись, безумец! — Я пытался его удержать. — Зима еще впереди!

— Уйди! — отпихивал он меня с пути. Для него это был языческий костер, память о маме. Огонь уже доставал небеса, загибался ветром. Как бы — теперь уже и нашу — дачу не запалить! А, неважно!

Удивительно, сколь высокие чувства рождает огонь! Все мы стояли вокруг костра, взявшись за руки, взрослые и дети, и среди нас не было мелких людей! Тени наши — выше могучих елей. Я нашел взглядом Настю: они держались за руки с Тимом, смеялись!.. Было в ее жизни счастье.

Утром мы разошлись на Финнбане (как называли мы Финляндский вокзал). Обнялись — давно не ведали такого счастья. Оказывается, дети могут не только огорчать, но и радовать.

Друзья наши уехали в метро, мы пошли по улице Комсомола на остановку трамвая.

Втиснулись в переполненный душный вагон. Настя была румяная, веселая. Трамвай, растянув пружины между вагонами, с натугой поднимался к Литейному мосту. И вдруг — замерзшая Нева уже белела за окнами — зрачки у Насти затуманились, потом закатились, и она грохнулась во весь рост в проход в бывшей материнской дубленке. Лежала бледная и бездыханная. Вздох, скорее крик, пронесся по вагону: только что стояла девочка, улыбалась!

Вожатая, даже не успев вникнуть, резко затормозила. Мы стояли в самом начале Литейного моста, где трамваи за всю историю никогда не останавливались (разве что от бомб), и эта необычность еще усиливала ужас.

Военный в каракулевой папахе и с медицинскими петлицами наклонился над Настей.

— Откройте двери, дайте воздуха! — крикнул он, и двери с шипением открылись. Влетела метель, и тревога, как я почувствовал, охватила всех: наши несчастья совсем рядом и только ждут!

Настины зрачки вплыли обратно.

— Все нормально, все хорошо, — пролепетала она.

И зрачки снова уплыли.

— Давайте туда ее, — кивнул медик. Вдоль набережной шли корпуса знаменитой Военно-медицинской академии.

С подножки Настя сошла сама, поддерживаемая нами, но на тротуаре опять отключилась — несли с военным по очереди. Летела метель. Трамвай медленно, словно тоже еще не очнувшись, поднимался на мост. Я проводил его взглядом. Да. Значимый состав! Хоть в музей. Вошли в него здоровыми и счастливыми, а вышли…

Роскошный подъезд. Отвели тяжелые двери и оказались в высоком гулком зале с бюстами великих. Вот, довелось. Сколько их, гениальных медиков. Сияют их лбы! А болеют люди не меньше. Но это гениям не в упрек, они герои. Даже наш майор, невысокий чин, но тоже, видно, светило, ни времени не пожалел, ни сил. Настьку увезли. Вернулся он один.

— Сейчас сделают томограмму мозга вашей дочери! — успокоил меня майор, но мне от его слов стало страшно. — Надеюсь, ничего серьезного! Ну, будьте.

— Спасибо вам!

Не знаю, сколько ждали. Вышел врач в нежно-зеленом комбинезоне и такой же шапочке.

— Вы? — глянув на нас, почему-то удивился. Интересно, чего ждал? Останется тайной. — Вот, собственно, — показал снимок на глянцевом листе. Словно кругленькие срезы томатов, страшно только, что черные.

— Что это?

— Мозг вашей дочери.

— И… что?

— Ну вот: тут и тут.

— Что?!

— Вкрапления жидкости в клетках мозга.

Почему-то не сказал — «вашей дочери»!

— А… она там должна быть?

— По идее — нет.

— Так откуда же она?

Пожал плечом. Мол, не знаю. Признался перед бюстами великих!

— Возможно, родовая травма, — задумался он. — Хотя это навряд ли. Мозг герметичен, как вы, наверное, знаете.

Наверное, знаем…

— Или наследственное, — посмотрел на нас.

— Может, последствия удара копытом? Меня в детстве лошадь лягнула. — Я раскололся, раз уж на то пошло.

— Да вряд ли, — посмотрел на меня. — Приобретенные травмы, говорят, не наследуются.

Хотя мой безумный батя уверяет, что так. Именно «травмами» выводит новые сорта.

— Так откуда же?

— Если бы я знал, здесь бы стоял! — кивнул на строй бюстов.

— А дальше что?

— А ничего. Ждем. Пока себя не покажет.

— Но ведь уже показало?

— Да.

— Так что… госпитализация?

— Ну почему? — даже повеселел. — Забирайте вашу дочь. Может, проживет, про это и не вспомнит!

А может, и вспомнит. Но это уже не волнует их. И это в лучшей из Академий!

Настя лежала в маленькой комнатке на белом топчане. Увидев нас, села.

— Спокойно, Настя! Не так резко. — Врач как давний друг произнес, придержал ее плечо. — Ну, значит так. — Глянул на нас, приглашая к вниманию, и обратился к ней: — Пока — ничего страшного.

Надо ждать?!

— Так что делать с ее головой?! — не выдержав, воскликнула Нонна.

— Делать? — повторил врач. — «Делать с головой» вообще надо как можно меньше. Любое вмешательство в столь тонкую материю (Настя, улыбнувшись, ткнула пальцем в темечко) нежелательно. Слон в посудной лавке — это еще мягкий пример. Главное — избегать стрессов! — Он уже повернулся к Насте. — Больше отдыхать. Соблюдать режим. До свидания, Настя. Сосредоточься. Родители, вижу, не очень серьезные у тебя!

Как догадался?

Вышли.

— Ведь только что отдохнули, блин! — проговорила Настя. И мы не стали ее корить за нехорошее слово.

Мы продолжили наш прерванный путь… Жизнь, кажется, прервалась! Тянулась ровно, а теперь пойдут «узелки!» Трамвай, дребезжа, с натугой, влезал на Литейный мост. Я вспомнил, как солнечным утром Настиного дня рождения мы плыли с Кузей на катере под этим мостом. Двенадцать лет прошло, а жизнь уже не узнать!

Только вошли в квартиру — телефон, звонки уже явно нетерпеливые!

— Алло! Вы куда пропали? — На весь наш скромный метраж зычный голос Кузи. — Мы уже тут извелись!

«Мы» — это их сколько?

— Хочешь с Тимом поговорить? — спросил я у Насти.

Прикрыв глаза, покачала головой.

— Эй! — окликнул Кузя. — А мы тут… сидим.

Это чувствуется. Про царский свой подарок, надеюсь, не забыл?

— Ну, — всхлипнул вдруг, — на отпевание завтра придете?

— Обязательно, — сказал я.

За одним несчастьем надо про другое не забывать!

— На отпевание, конечно, придем, но на похороны в Елово, увы, не поедем! — вздохнул я.

Теперь надо осторожней жить.

Сквозь стену я слышал, что они шептались в ночи, потом Настя (или мать — голоса их стали почти неразличимы) прошептала их фразу — пароль, придуманный еще в раннем детстве:

— Настька, чучело, маму измучило!

И они захихикали.

— Эй ты! Самоварная башка! Просыпайся! — Так весело Нонна будила дочь.

Сели на кухне.

— Ду! — бодро воскликнула Нонна.

Это такой у них с Настей язык. «Ду» — это значит «доброе утро». «Дг» — значит «договорились».

— Ду! — бодро откликнулась Настя.

Зазвонил телефон.

— Это Тимка, наверно! — Настя весело схватила трубку. Выражение лица поменялось. Закатились глаза, и она опять повалилась!

Я поднимал ее на диван, Нонна схватила трубку.

— Дедулька умер! — всхлипывая, проговорила она.

Настю оставили лежать, а сами поехали. Похоронили удачно. Когда человек прожил, все закономерно. Другое дело — оставить там бабку. Ненормальность ее, прежде сдерживаемая дедом, бросалась в глаза. Поминальный стол, однако, сделала великолепный.

— Я поняла, Валерий, кто вы! — сказала кокетливо. — Вы шпион!

Взять ее к нам, конечно, заманчиво. Но с двумя «самоварными бошками» я не справлюсь!

Дома ждала нас мама. Приехала на похороны (долг прежде всего), однако чуть-чуть опоздала (домашние московские дела).

Настя с ней болтала на удивление весело. Про голову свою, естественно, не сказала.

— Настя у вас молодец! Как вымахала! — сказала мама весело, хотя «вымахала» Настя маловато. Подарила московский свитерок любимой маминой «энергичной расцветки».

Сели пить чай. Мама, по своей всегдашней традиции, заехала на Невский, купила в «Севере» фирменный торт. Одно из незыблемых ее убеждений, что в Питере торты значительно лучше московских — это преимущество она нашему городу оставляет. И ее не собьешь. И вовсе не исключено, что по ее воле питерские торты действительно сделались лучше московских.

Потом она прилегла отдохнуть. Я уселся за стол. Должна хотя бы мать видеть меня за работой! «Жизнь удалась-2». Но все мои органы чувств устремлялись уже на кухню. Вот где теперь мой «роман»! Нонна и Настя там о чем-то шептались (не расслышать), потом громче, но еще неразборчивей, потом стали приглушенно ругаться.

— …Но не при ней же! — донеслась весьма ценная реплика Нонны.

Значит, после отъезда мамы нас что-то ждет! И вряд ли что-то продуманное! И — перетянуло меня на кухню. Приезд мамы, все же моей союзницы, надо использовать для моей пользы, точнее, для нашей.

— Все! Занимайся ужином, — сказал Нонне, войдя. — А мы, Настя, поговорим.

Зашли с ней в гостиную, что посреди всех комнат.

— Слушай, Настя. Каникулы каникулами, но пора уже приступать к наукам.

— Слушаюсь, дедулька! — отдала честь.

— Я серьезно! — проговорил я.

Поза ее не изменилась.

— Произошло самое худшее…

Этим я ее как-то заинтересовал.

— Ты о чем, отец?

— Я об отметках, Настя! Вернее, о тебе.

Это ей показалось более интересным.

— Дед с огромным трудом дотянул тебя до троек! Это — все?

— В той школе — все! — произнесла она гордо.

…и большего они не заслуживают! — так надо понимать.

— Знаешь, Настя… Мы с тобой — копии!

Глянула заинтересованно: то есть вину я взял на себя?

— Нам с тобой неважно, что о нас говорят.

Подумав, одобрила мысль. Кивнула. Налаживается диалог!

— …Нам важно, что мы сами думаем о себе.

И на это кивнула. Такая трактовка ее устраивала.

— Но главное, мы не можем жить обычно, как все. Не дано почему-то. Однако именно такая, самая обычная, жалкая жизнь с твоими тройками тебя и ждет. От школы до старости. Тебя это устраивает?

Заметил, что в маминой комнате шорох разворачиваемых пакетов резко затих. Изумлена. Слушает. Настя тоже застыла. И «куриные» причитания измученной Нонны (палила курицу — так было принято тогда) тоже затихли. Слушают!

— Нет, — наконец произнесла Настя.

— Нам это не нужно — «как у всех»! Ты это уже, наверно, заметила?

Кивнула. Самолюбие у нее действительно гигантское — «как все» не согласна.

— Поэтому у нас с тобой только две дороги. Или вверх!..

Полная тишина в квартире.

— Или — вниз. Если не получается выше, то мы выглядим, наоборот, хуже всех! Гибель. Чем занимаются люди обычные, чему радуются — нам это, увы, не дано! И не надо! Понимаешь?

Подумав, кивнула.

— И я тоже чуть не погиб, пока не понял… Обычное не принимает нас. Даже если мы притворяемся, мол, мы как все, они мгновенно расчухивают нас и выталкивают из своих рядов! Меня вот в ЛЭТИ из комсомола исключили, — сознался я в давнем. — И не могли даже объяснить в райкоме — за что? Не такой, как все! После восстановили. Поняли — безнадежен. Мы — на краю, понимаешь? И с обрыва — только вверх. Если не взлетим — разобьемся. Понимаешь? Пора. Такие уж мы. Не будь мой отец гениальным селекционером, засмеяли бы его: «Дяревня! Чокнутый!» А я? Тоже последним в классе считался! Били кому не лень. А закончил — первым! Ты думаешь, почему у меня золотая медаль? От наглости? Наоборот, от испуга! Чтобы в обычную жизнь не попасть. И если б не стал я писателем, был бы где-нибудь на побегушках и ненавидели бы все. Ясно?

Кивнула, не поднимая глаз.

— Потому что «отстраненные» мы. Думаем лишь о своем. И чтоб нас не забили, нам надо вверх. Там единственное наше место. И спасение. Панимаешш?

Может, я зря это ей? Ни один, думаю, подросток в ее возрасте этого бы не понял, заверещал бы: «Папуля, папуля! Купи крендель!» Но она поняла. Потому что — знала. Долго молчала. Кивнула.

— Вот так, Настенька! Будем считать, что ничего страшного и все впереди! Иди.

Ушла в свою комнату. И оттуда — ни шороха.

Зато вдруг с шумом выскочила мать, испуганная и даже какая-то растерзанная, давно ее не видел такой — с ухода отца.

— Валерий! Ты что здесь такое говорил?

Главное — не сдаться.

— То, что думаю, мама!

— Что за идеи о какой-то исключительности? Ты же фактически лишил Настю возможности обычной, нормальной жизни!

И Настя слушает, замерев. Но что делать?

— На обычную, мама, увы, нет времени. И сил! Это, увы, не мой удел!

Ей ли не знать: достаточно начудил.

— Это тебе! Но не девочке же! Не надо равнять!.. — перешла на шепот. Умолкла. Тишина! Продолжила: — А если у нее не получится так красиво, как ты говоришь… Понимаешь, на что ты ее обрекаешь? Вне общества!

Да-а. Почти такой же встревоженной она была и так же выскочила из своей комнаты еще на Саперном, когда мы подписи обсуждали в защиту Даниэля и Синявского.

«Остановитесь! — заговорила, выкинув руку вперед, словно упершись во что-то ладонью. — Мне сказал Вася Чупахин, снова будут сажать! Уже хватит нашей семье!»

Но то рассосалось. А вот это будет с нами всегда. Но, слава богу, ничего политического. Или — есть?

— Ничего, мама! Замаскируемся под нормальных! Я же сумел?! — лихо подмигнул.

— Во всяком случае, я очень рассчитываю, что ты понял меня! — Она подняла бровь.

— Хорошо, мама.

Ушла. Жизнь во всех комнатах снова зашуршала. У мамы, я уловил на ухо, шорох переменился. Так и не распаковавшись до конца, стала упаковываться: завтра уезжать. Но даже по шороху чувствовал (всю ее ощущал), что теперь она более-менее довольна: уберегла молодую семью от непродуманных решений!

Ночью девчонки шептались:

— Дг?

— Дг!

И Настя пошла в здешнюю школу.

«Новая школа — новая жизнь!» Такую мысль я внушал Насте. Но начинать, видно, надо со взрослых? Теперь я вставал в семь, как в суровые времена работы в НИИ, и сразу садился работать. Настенька, пробудившись, заставала меня за рабочим столом. Пересекались за завтраком. Махали ей на прощание из двери, пока с гудением поднимался лифт. Уезжала.

Потом мы, конечно, прятались с Нонной по бокам окна, подглядывали, когда выйдет Настя к автобусу. К сожалению, английская школа оказалось не вблизи: три остановки. Нервы уже играли вовсю. Начать с того, что она очень долго не выходила на угол. Где была? Застревала зачем-то в парадной? Переглядывались. При этом Нонна отводила глаза. Я догадывался, что кроме «хороших друзей», Настя приобрела в Елово и плохие привычки. Одну — это точно: курение. И почему она задерживалась на лестнице, я, увы, понимал. Поэтому Нонна и вздыхала, чувствуя себя виноватой.

Кроме упорных занятий по всем предметам, окончательно залютовав, выучил еще ее играть на фортепьяно «Детский альбом» Чайковского (чем владел сам), а также читали с ней неадаптированные книги на английском, начиная с Даррелла — «Моя семья и другие звери».

Первое полугодие, кажется, закончит неплохо! Требовал только пятерки, но не всегда получалось.

Конечно, с одной моей строгостью, без материнской безалаберной доброты Настя бы не выдюжила. Душой она отдыхала с ней. Так уж у нас в семье разделилось: Нонна занимается лишь приятным, тяжелым — я. А ведь я весельчаком считался! Жи-зень. Но мутить ее легкое мировоззрение не буду: оно может пригодиться. Уже пригождается.

Придумали они с Настей массу веселых слов.

— Бутырь будешь? — спросила вдруг меня Настя.

— «Бутырь»? — удивился я.

— Мы с Настей так называем бутерброд! — пояснила Нонна.

Обе сияли. И я свою лепту внес в семейную хронику, сочинил стихотворение: «Ну, Еж! Ты даешь! Осторожней. Пропадешь!» — и часто назидательно читал его Насте.

Однажды, пошептавшись ночью: «Дг?» — «Дг!», утром заявили мне:

— Мы хотим взять песика.

Этого только не хватало! Не так давно передох, к счастью, весь зоопарк (едкий запах еще стоял), а они хотят взять существо еще более хлопотное!

— Ну-у, надо подумать! — волынил я. — Если брать щенка, то породистого. А это стоит дорого. Придется копить!

А копить можно долго… Но хитрость не помогла.

Однажды, всех «воспитав», бодро спускался по лестнице пешком и краем уха услышал внизу, в темноте, ведущей к подвалу, некий «многочисленный» (именно это отметил) тихий писк. Краем сознания ощутил какой-то «сигнал тревоги», но не осознал! Тщательней надо вдумываться, внюхиваться, тогда можно что-то предотвратить, а я прошляпил! Поздним вечером, возвращаясь с дружеской встречи с Кузей, надеялся, что они уже спят. Но все окна горели. Что еще за парад?

Не совсем уверенно вступая на лестницу, вдруг вздрогнул: писка под лестницей нет. Это еще больше встревожило, хотя вникать не хотелось… Пришлось!

Еще надеясь на глубокий освежающий сон (заслужил, мне кажется!), открывал дверь. Ни фига! Обе, сияя, стояли в прихожей. Что они этим хочут сказать? И тут по едкому запашку, который сразу пощекотал ноздри и глаза (точно, этот аромат струился из подвала!), а также по их лукавой переглядке наконец все связал!

— Где он? Пол мужской? Угадал?

Захихикали уже виновато.

— А ты ругаться не будешь? — Нонна смело выставила ответственной себя, защитив дочь.

— Посмотрим! — буркнул я, но и на самом деле хотелось посмотреть. Всегда видно сразу, что будет потом.

В углу Настиной комнатки, в коробке, словно комок черной пряжи — и сквозь него карие виноватые глазки. Из-за чего виноватые? Тоже прояснилось лишь потом. Вонь, конечно, выдающаяся.

— Ну и что? Это и есть ваша самая страстная мечта?

Переглянувшись, кивнули. И, что взбесило меня, не совсем уверенно. А раньше подумать не могли?

— Там взяли? — через плечо указал большим пальцем на лестницу.

Кивнули вместе.

— Под лестницей?

— Да! — смело сказала Настя, брала уже дело на себя.

— Хорошее место!

В темном укромном уголке, у железной двери в подвал, отдыхают обычно наши пьяницы, набираясь моральных и физических сил перед приходом домой. И тот сложный запах — теперь наш.

Ощущая недостаточный мой восторг, дамы расстроились.

— А что было делать?! — Нонна всхлипнула (явно «приняла» для храбрости).

Открылась трогательнейшая история, просто из детской дореволюционной хрестоматии (в постреволюционных хрестоматиях уже все эти «чувствительные сопли» не допускались). Услышали под лестницей писк. И грохот ведра, точнее двух ведер.

— Ой, мама! — воскликнула Настя.

И спустились в ад! Там, действительно, происходило ужасающее: наша дворничиха Марфуга (в те годы были еще татарские, а не узбекские дворники) кинула в ведро с водой четырех щенков, трех белых и одного черного, и собиралась сверху придавить их вторым ведром, лишая дыхания! Успели выхватить одного.

— Почему ты этого-то схватила? — спросил я Настю.

— Понимаешь… он посмотрел на меня! — Настя тоже вдруг всхлипнула. Осталось заплакать лишь мне, что я не замедлил сделать: состояние позволяло, выпили с Кузей достаточно.

Я обнял их за плечи, и мы рыдали. Тут я заметил вскользь, как сильно Настя Нонну переросла: этакий неуклюжий кукушонок-переросток в гнезде синички. Некоторое время мы дружно плакали. Ничто так не сближает и не возвышает, как слезы!

Сидели, просветленные. Настя явно решила, что сделала доброе дело, лицо сияло решимостью. Не будем ее сбивать!

— Ну ладно! Молодцы! Сделали доброе дело! И деньги, кстати, сэкономили!

— Пойдем, я тебе квартиру нашу покажу! — Продолжая еще всхлипывать, Настя взяла щеночка на руки и понесла. Тот виновато скулил: понимаю, мол, виноват, но что делать?

— Слушай, а ведь это щенки верхней пуделихи Рафаэлы! — вдруг осенило меня. — Учителки нашей… и ее дочери!

— Ну и что? — бодро произнесла Нонна.

— Соображать надо. Как выглядит Рафаэла?

— Белая такая…

— А наш?! Черный! Всю породу им портит!

Нонна еще напряженно думала, шевеля губами, а Настя уже все усвоила, и взгляд ее был злобен. И тверд. Прижала щеночка тесней.

— Так они поэтому… их топили? — Губы Нонны дрожали.

— Сволочи! — прошипела Настя.

Нашли себе врагов! И кого!

Радовался лишь песик — развалился вверх животом.

— Горемыки мы! — пощекотал ему брюхо. Но он явно так не считал.

— Папа! — требовательно проговорила Настя — Как мы его назовем?

— Сейчас, Настя! — Стягивая рубашку, в ванную пошел. От нервного напряжения пот прошиб.

Тут и подумаю. Стою под струей.

…Конечно, правильнее всего было бы пустить этого щеночка в то же бурное плавание, из которого его зачем-то извлекли. Всем было бы спокойнее, включая его. А так, предчувствую я, на нем мы ускачем далеко, в туманную даль… И хоть бы спасла одного из белых, было бы еще ничего. А так — вроде позор на ее учительницу? Ну что за судьба?!

Готовимся дальше мучиться! Мужественно вытираюсь.

Снял с крючка джинсы (увы, не совсем фирменные, к моему стыду). Этикетка непонятная «Rickey». Точно! — осенило меня. Рикки его назовем! Тем более «Рикки-Тикки-Тави» Редьярда Киплинга я Насте читал!

Забыв даже одеться, с джинсами в руках, наклейку показывая, словно документ, выскочил из ванной:

— Рикки его зовут!

Как будто в слове — спасение.

— Ну все! Теперь ты наш! — Нонна щекотала щеночку брюхо, тот раскинулся лапками вверх. Блаженствуют!

— Рикки! — строго окликнул я.

В ответ он кратенько взвыл с каким-то оттенком сомнения.

— Рикки! — еще более строго.

Закинув голову назад, он посмотрел сквозь кудряшки на меня: кто это там подает голос?

Мы засмеялись.

На первую прогулку наряжали его, как жениха, попытались даже расчесать его буйные кудри, но он яростно отстоял свой привычный облик, даже рычал, и мы смеялись: с характером!

Настя повела его пока на веревочке, за ошейником и поводком надо ехать на рынок. Нас не взяла.

— Он — мой! — рявкнула Настя. — Хотите, возьмите себе другого!

Обязательно!

Вернулась быстро — и грустная;

— Ну что? Познакомилась с кем-нибудь? — бодро спросила Нонна.

— Рикки познакомился, а я — нет! — вздохнула Настя.

Да. Счастье не ходит на веревочке, как щенок.

— Мои-то все друзья в центре живут! — сказала она себе.

Шкодливый его характер стал общей темой нашей семьи, уютной для всех, волнующей, но не тревожной. О нем приятно было говорить — о всем другом страшновато. И главное, у Насти появился объект, которым она могла властно руководить, а это она очень любила.

Он обожал оказываться в центре внимания. Помню, как я однажды поздновато пришел домой, наверняка возникла бы напряженность, если бы не он. Но Рикки как раз раскинулся на спине посреди прихожей — шерсть скаталась, и видно было голое пузо — и благосклонно выслушивал упреки Насти и Нонны за плохое поведение. Спущенный с веревочки, мгновенно умчался куда-то на своих коротких ножках, совершенно не комплексуя из-за своего неприглядного вида, грязных спутанных кудряшек на морде — едва различались его карие глаза. Настя, запарившись, искала его по всем дворам, и только через час появился сам с фальшиво-покаянным видом. И вот, развалясь, выслушивал упреки, но больше так, блаженствовал, отдыхал. И тут виновато скрипнула дверь и появился я.

— А, блудный отец, — произнесла Настя, мельком глянув на меня. Но были более важные темы! К счастью, и с моим появлением в центре внимания остался он. Быстро сообразив, я присоединился к компании, осуждающей его, — лучший способ отвести упреки в свой адрес.

— Ну как же ты, Рикки, так? Мы же тебе верили! — заговорил я.

Он на мгновение прервал свои сладкие конвульсии, удивленный. Сильнее запрокинув голову, он сквозь грязные кудряшки посмотрел на меня, потом сладко вытянулся, при этом его правая передняя лапа указывала на дверь: уходи!

Мы все засмеялись. Он в очередной раз нас спас!

Однажды мы гуляли все вместе, и навстречу нам из подъезда вышли ослепительно-белые Анна Сергеевна, ее дочурка Варя и гордая Рафаэла. Рикки трагически взвыл. А они даже не заметили нас! Хотя раньше кивали. Мы дворняги для них! Ну и пусть. Зато мы счастливые!

Однако «собачья жизнь» легкой не бывает. Напрасно я подолгу ласково беседовал с Настей: огонек мести так и не погас в ее глазах!

— Еще старинную брошку носит!

Обвинение, на первый взгляд, странное, но я Настю понимал, хоть и не одобрял.

Да, злоба обостряет взгляд, уточняет слова. Отчасти ею любовался. Даже кончик изящного носика у нее самостоятельно двигался, как у Нонны. Но у той, как правило, от веселья и алкогольного предвкушения, у Насти— в предчувствии мести! Надо ее вытаскивать: так не проживешь. Острие атаки, я чувствовал, она направляет на школу! Завышенные требования к окружающему — обычная уловка лентяев: мол, что можно сделать при столь низменной жизни благородному человеку? Лень в обличье благородства. Это нужно разбить!

— Ну что тебе, Настя, эта Анна Сергеевна? Почему она тебя так волнует? Да бог с ней… или даже черт! Ты сама, главное, будь безупречна, и никакой черт ни черта с тобой не сделает! Понимаешш?!

Не совсем! К пятеркам — ковшам, мы их зашифрованно называли с Настей «Большая Медведица», стали подплывать и забытые было «лебедушки».

— Настя! Как же ты так?

— А ты бы попробовал с ней! — мстительно щурилась. Мол, чего можно ждать от женщины, которая топит своих щенков? От нее даже позорно пятерки получать!

— Настя! Не путай одно с другим! Эта… Серафима Георгиевна, или как ее, исчезнет навсегда, не думай столько о ней! А лебедушки — те останутся и испортят тебе жизнь! Мстишь не ей, а себе!

— Я и не собиралась ей мстить! Это она мне за что-то мстит! Я учила! — цедила Настя тоном уже настоящей опытной двоечницы. Образ тот неожиданно оказался привлекательным.

— …Учусь? — услышал ее телефонный разговор за дверью. — На пятерки и двойки!

Лихо. Кокетничает перед Тимом? Ясно. Сложила свой имидж талантливой хулиганки: живу, как хочу.

— Каких больше? — захохотала. — А я еще не решила!

Ничего. Решим.

— Слушай! — весело сказала она, выходя. — Тимчик говорит, завтра в Доме писателя фильм «Асса» с Витюшей Цоем, но Тимка сказал, только для своих. Сможешь? — с надеждой уставилась на меня.

— Если двоек больше не будет — ка-ныш-на! Ну все, Настя! Заниматься!

— Слушаюсь, дедулька! — насмешливо отдала честь.

Столкнулись на мраморной лестнице. Настька засияла, но Тим ее не заметил. В зале было битком. Вдруг увидели три места с положенными на них бумажками. Еще чего! Скинули, сели. Настька сразу начала вертеться, высматривать и вот увидела: на два ряда сзади. Стала махать, но Тим вроде не видал, потом небрежно помахал пальчиками. Погас свет, Настька не столько смотрела модный молодежный фильм, сколько старалась реагировать на разговор в том ряду, надо отметить, довольно громкий и хамский. Пару раз даже хихикнула под их шутки не совсем уверенно: причастна ли?

В гардеробе, в толпе, маялась — ждала его.

— Вы можете подождать? Мы с Тимкой договорились, ясно вам?

Тим со своими приятелями-пижонами мимо прошел.

— Эй, друг! Не забывайся! — Нонна довольно резко остановила его.

— Ты как, Тимчик? — робко Настя спросила.

— Спасибо. Хорошо, — смерил взглядом ее.

— Скорее бы лето, чтобы в Елово, на нашу дачу! — мечтательно проговорила она. При слове «нашу» Тим изумленно поднял бровь.

— А сейчас ты не в Елово разве живешь? — Он осмотрел Настю.

— Почему? — растерялась Настя.

— Да одета ты как-то… по-еловски, — сказал он и прошел.

— Ну все, Настя! Пошли! Мы торопимся! — вывела ее из оцепенения мать.

Настя, конечно, очень переживала. Все ее мечты были связаны с летом, с жизнью на даче, теперь общей… или нет?

И вот — получила.

— Настя! Не стоит расстраиваться, если кто-то там где-то не того. Панимаешш? Главное — сама!

Настя вдруг резко поднялась, с бряканьем сняла поводок с гвоздика. Рикки стал отчаянно прыгать, падая со всей высоты с таким стуком костей, словно хотел продемонстрировать, что при таком счастье и костей не жалко.

Грохнула дверь.

Характер бойцовский, отцовский!

Не возвращалась долго. Мы волновались, хотя понимали, что ей это нужно — «выбегать» горе, высушить слезы. Очень поздно пришла, но не успокоилась.

— Что же мне делать, папа?!

— Все, доченька! Все, что может помочь!

Пес со стоном и стуком костей рухнул на пол.

Глава 4

И во что он превратился за эти годы! Из кудрявого шкодливого весельчака в грязное, измученное создание со страдальческими глазами!

Сначала считалось, что это он убегал, гонимый пагубной страстью, и Настя гонялась за ним. Но с каждым годом все кренилось в «наоборот»: это Настю гнала пагубная страсть, а бедного пса она волокла за собой как прикрытие!

— …И что же, Настя, до часу ночи ты никак не могла его поймать?

Молчала, глядя исподлобья.

— А ты бы попробовал с ним, — мрачно проговорила.

— Я-то пробовал. Вообще с трудом уговорил его выйти из дома, а когда повел на дальний пустырь, он заскулил и стал упираться: не хочу в этот ужас, хочу домой. Так что, Настя, все ясно!

— Что ясно тебе? — Она гордо вскинула голову. Ну просто комсомолка на допросе в гестапо. В комсомол, правда, так и не приняли ее. Она презрительно говорила, что с этой организацией в школе давно покончено, но я-то узнал, что это не так.

Я теперь многое с запоздалым сожалением узнал! Теперь по субботам я ждал Настю у школы. Представляю, как бы я маялся перед одноклассниками, если бы меня в десятом классе встречал отец! Теперь сам маялся как отец: ходил, ожидая звонка, по утоптанному физкультурой полю под окнами школы-стекляшки, потом соображал: глядят и смеются! Прятался, отойдя на сто метров, в детский теремок.

Дожил, весельчак! Что у меня могут быть планы на этот день, это можно отбросить. Какие могут быть планы у меня?! Все мое подмято. Кто я такой? Это раньше, до Насти, я был кем-то, а теперь… подметала! Завуч сказала мне, что лишь на таких условиях, при моем постоянном надзоре, Настю оставят в школе. Только так! Где тихая, робкая девочка?

Когда я говорил ей, что надо попробовать все для успеха, имел ли я в виду действительно все? Но где здесь — успех?

Все уверения мои, что жизнь отличников легче всего, а мучаются, наоборот, лентяи, не воспринимались ею. Специально, можно сказать, написал «Похождения двух горемык» — про несчастных двоечников. Смеялась, но к себе почему-то не отнесла. Ее вдохновляла, скорее, эстетика «Молодой гвардии»: борьба не на жизнь!

— Брось, Настька! — успокаивал ее я. — Школа — это так… детский сад! Береги нервы — пригодятся.

Недавно заспорила с Анной, вернее, поймала ее: под каким небом — Аустерлица или Бородина — лежал и высоко мыслил раненый Болконский. Причем Настя оказалась права!

— Да, я потом справилась по учебнику, — с достоинством проговорила Анна, когда я к ней подошел.

Толстого она познает по учебнику! А я-то вложил в Настю все! И на кого напоролись?

— Настя права.

Однако на педсовет вызывают: непомерно горда!

— То есть вы поставили Насте двойку за то, что она оказалась…

…умнее вас? — чуть было не ляпнул.

…начитаннее вас? — тоже не очень тактично.

— …чуть осведомленнее вас в этот момент?

— Но она вела себя недопустимо заносчиво! — Грудь ее еще выше поднялась.

— То есть вы хотите сказать, что на уроке литературы… поставили двойку за поведение?

Запутал ее, словоблуд. Такому не обучены. Дышит, но молчит.

— А вдруг вы опять что-то будете не знать? Опять двойку Насте поставите?

Распластал буквально ее. Вдруг взмолилась человеческим голосом:

— А вы заходите вечерком ко мне. Познакомимся ближе, лучше поймем.

Теперь Настя еще и за это презирает меня: соглашатель!

По светлым коридорам прокатился звонок — и сразу после этого радостный гвалт. Звонок — это для всех радость, восторг, для меня — еженедельная пытка!

Как же я допустил с собой такое? Ведь отлично жил. Во всех писательских поездках, в стране и вне, у меня было заслуженное звание: зам по наслаждениям. Именно я везде чуял, где хорошо, в какую сторону податься, начиная с того, где завтракать и где ужинать. И все ушло! И сделала это обыкновенная девчонка, наглая и неказистая. Выходит из школы… одна! Никого рядом нет. Хмуро хлопает по карманам джинсов: видно, все выкурила. Поставила себе цель: превращать каждый день в ужас. Ведь видят ее! Хоть бы зашла за угол! Единственная теперь радость у меня: градация страданий… Зашла! Вышла. Подошла.

— Ну что, батя? Заскочим в эту психушку?

Это как для кого! Гордится своим бесстрашием: кто еще может так?! Больше нечем гордиться.

Что же это за существо? Идет в рваных джинсах, мятом свитере, нечесаная и, я бы сказал, неумытая. И учителями оценивается соответственно. Если не удалось выделиться в сторону успеха и прилежания, тогда до упора в другую сторону, быть первой с другого конца!

Мы, конечно, пытались ее «причесать», всячески увещевали: уймись хотя бы на время школы. Вот закончишь — и делай что хочешь. Но без среднего образования совсем нельзя!

И мне кажется, она это нагло понимает (как понимает и нагло использует многое): дадут аттестат, никуда не денутся! И гуляет. А за то, что она это нагло понимает и не скрывает этого, учителя ее ненавидят вдвойне.

И уже не могут этого скрывать на педсоветах — какая-то вендетта! Кто бы сказал мне в молодости, что я так буду мучиться в школе — тьфу! — никогда бы не поверил! Жизнь зачем-то волочит по тем же булыжникам еще раз: «Ну? Теперь понял?»

С тоской смотрел на других школьников и школьниц, тайно вздыхал: абсолютно благонравные, идут парами, причесанные, в глаженой форме (тогда форма была почти обязательной).

Стосковался по банальному? Свободу не любишь?.. Да!!!

Заходим в учительскую. Настя, слушая ужасы о себе, смотрит вправо, в солнечное окно, моргает то ли от солнца, то ли от слез. Сама же устроила все и еще, кажется, недовольна? Незаслуженно обижают ее? Сердце мое сжимается. Ну действительно, что за «охота на ведьм»? Подумаешь, сказала учителю физкультуры: «Вам надо шаровары носить более просторные, а то как-то неловко на вас смотреть». Приняли бы как шутку. Нет, прогнали с урока! И больше она, естественно, не появлялась. Нахожу взглядом их физкультурника… ну конечно, скрытый маньяк. Но других это почему-то устраивает, может, им даже приятно, а ей зачем надо было вылезать? Отмотаться от физкультуры? Ведь десятый же класс! Если не лучше всех — то всех хуже?

Выходим из школы. Одинокие в толпе. Потому особенно близкие. Что надо делать теперь? Продолжить педсовет своими силами в семейном кругу? Уже не хватит сил. И не любим мы это! Потому и самые близкие. И видит меня насквозь. И я ее абсолютно понимаю. Ну и что же, поэтому надо ей все прощать?!

— Понимаешь, Настя! Я тоже… обуреваем! Точнее, ты «тоже», поскольку я раньше был. Но я все учитываю! А ты… летишь без страховки!

Гордо улыбнулась.

Постояли на углу. Школа на горизонте горела огнем, к сожалению, фигурально — стены отражали закат.

— Когда тебя ждать?

Улыбаясь, медленно подняла руку, задумчиво пошевелила пальчиками. Талантливо получилось: точнее не покажешь.

— Не ошибись этажом! — усмехнулась на прощание.

Не ошибусь.

И пес, плод разнузданного ее воспитания, теперь полностью на мне. Как и все остальное! Нонна по случаю субботы в таком состоянии, что ее, в отличие от пса шелудивого, стыдно выводить!

Дочурка явилась еще до полуночи. Огромный успех! Или что-то там не сложилось? Или подействовали мои слова? (Обольщайся!) Довольно трезвая (уже этому приходится радоваться).

— Вот спасибо, — неуверенно проговорил. — Жизнь не удалась?

— Что ты знаешь о жизни вообще? — произнесла горько она. — А еще пишешь!

Удар под дых!

— А что бы ты хотела… чтобы я знал?

— Хотя бы что-то!

— Ну что?!

— Хорошо, — произнесла сдержанно. Подошла к окну, сдвинула оранжевую портьеру широким жестом. — Прошу!

— Прыгать, что ли? — мрачно пошутил.

— А тебе не видно?

— Чего видно-то? А-а-а.

Да-а. Батальное полотно, достойное Верещагина.

На углу перед остановкой, под сизым светом фонаря, в большой луже, огромная толпа! Никогда столько не видел. Две толпы, разделенные небольшим промежутком, но сейчас, похоже, сомкнутся. И мало не покажется. И те и другие вздымают мечи: те, что в ватниках потемней, бряцают зазубренной арматурой, что в ватниках посветлей — огромными кольями. Которые наши? Колья, наверно, нам ближе? И что на этом пустыре можно делить? Впрочем, идиоты что-нибудь да найдут!

По проходу меж двух армад задумчиво бредет старуха с кошелкой. Ее, видимо, это битва не волнует. А нас?

Посмотрел вопросительно на Настю:

— Из-за тебя, что ли, дуэль?

— К сожалению, нет!

Но гордо произнесла, надо понимать, все это посвящается более высокой цели.

— «Война Алой и Белой Розы»?

Усмехнулась. Мозги еще не пропила. Книжек я ей много давал… да что толку?!

— Для тебя это ничто, а для кого-то вопрос жизни и смерти.

— Ты, надеюсь, не принадлежишь к их числу?

— К сожалению, нет!

То есть как бы ей хотелось, чтоб — «да»!

— Это… что-то хорошее? — пальцем указал.

— Тебе бы только хорошее! — попрекнула меня.

— Если это упрек, то звучит странно. Ну все, можно закрывать!

Ночью всплыло воспоминание: мы тоже вели бои! Наш дом номер семь на Саперном, где мои ровесники были дети научных сотрудников Института растениеводства, почему-то обязан был воевать с домом номер восемь, стоящим напротив. Почему это было принято, не могу сказать, не помню никаких отъявленных злодеев из дома восемь. Помню только «утро боя». Откуда-то стало известно (откуда?), что они сегодня на нас нападут. На улице грудами лежали булыжники. Их вытащили, потому что готовилось асфальтирование, и уже съехались высокие «катки» с могучими валами для укатки асфальта. Канавы, машины, грохот — все действительно создавало атмосферу боя, оставалось только его начать. Из чего он родился? Никто, я думаю, не сумел бы толком объяснить. Но все с тоской чувствовали, что он неизбежен — почему?! — и будет ужасен. Какой-то стратег (кто именно?) решил, что мы встретим противника, когда он войдет во двор, градом булыжников сверху. Градом булыжников! По головам! Никто, я думаю, до конца в это не верил. Тем не менее по чьему-то указанию мы носили и носили булыжники с улицы и складывали их на подоконнике лестницы, на втором этаже, чуть ниже двери в нашу квартиру. Больше одного булыжника было не втащить. Он сам был похож на чью-то лысую голову — могуч, лобаст. Неужели мы, дети культурных родителей, будем целиться ими в людей? Я несколько раз шумно и деловито поднялся по лестнице с булыжником, тщательно укладывал их в баррикаду на подоконнике (не дай бог, свалится раньше времени). Потом, озабоченно бормоча: «Сейчас, сейчас!», словно осененный гениальной стратегической идеей (идея действительно была гениальная), поднялся на один пролет к двери своей квартиры, открыл ее и вошел. Тщательно запер дверь и сел заниматься. Помню, с каким упоением, наслаждаясь тишиной и уютом, я читал. Изредка вспоминал дворовую ахинею, прислушивался… Тишина! Утром был тихий солнечный двор. Булыжники куда-то исчезли. Рассосется и тут!

Утром через стеклянную дверь любовались спящей Настей.

— Чистый ангел! — повторяли мы с Нонной умильно.

Морщилась, как от мух!

— Дайте поспать, а? — рявкнула. Но встала.

— В школу сегодня пойдешь? — поинтересовался.

— Совсем уже, батя? Майские дни!

Ах да! Совсем заработался. У писателя праздников нет. Точней — сплошной праздник.

— Между прочим, у меня день рождения завтра! — напомнила Настя.

— А ты думаешь, мы забыли? Ну и как мы его будем справлять?

— Я отмечаю с моими друзьями! — проговорила надменно.

— А мы тебе — не друзья? Может, в Елово поедем?

Это меткий удар! Дружба дружбой, а как же любовь? Заколебалась.

— А… Кузюшка с Алкой там?

Хотела, конечно, спросить другое.

— Вполне возможно. Давай позвоним! — потянулся к телефону.

— Не надо! — проговорила она.

— Так, что ли, не едем?

— Едем.

Где пахнет приятно? Только в Елово. Сразу, как с платформы сойдешь, все пропитано и пронизано воспоминаниями.

Дом творчества уже третий год не работал: шаги прогресса, успехи реформ.

Пошли на Кузину дачу.

— А Кузя с Алкою нас пустят? — снова заволновалась.

— Так Кузя отписал нам террасу! Забыла?

— А, да! — гордо Настя произнесла и даже приосанилась. Помещица!

— Тимчик, правда, в Оксфорд собирается, зубрит усиленно. Но, может, и здесь! — Теперь, когда мы уже приехали, можно было и сообщить часть правды.

С расстояния ели глазами. Открыта дверь! На даче они! То-то по домашнему телефону не откликались. Ускорили шаг.

Поначалу они обрадовались сдержанно, впрочем, мы с Нонной профессионально растрясли их в своих объятиях, расшевелили, разговорили, и вскоре вполне оживленный гул заполнил дом. Вот так-то!

Тим в угловой занимался, но крикнул, что скоро выйдет. Всегда я имею тайный план. Как же его не иметь, зачем впустую-то шастать? И тут имел: может, место встречи и начала их дружбы пробудит, так сказать? Выпить тоже хотел, но больше страдал за Настю: ведь достойна же она хорошей жизни! Надо лишь постараться. Это и есть главная подоплека всех моих действий последних лет.

— Рикки! — рявкнула Настя, спускаясь с крыльца.

Тот застонал: после всех ужасов купчинской жизни блаженствовал кверху брюхом у печи. Вздрогнул, приподнял башку и опять уронил. Мол, не имею больше сил на ваши глупости.

— Ладно! Пусть валяется! — я Насте сказал. Та, конечно, насупилась. Рикки — единственное существо, что подчиняется ей беспрекословно, и его лишают.

Вышли на воздух — мы втроем и Кузя с Аллой. Появился и Тим. Возмудел!

— Смотри, Настя! Вдыхай! — Я специально привлекал к ней внимание.

Такого не вдохнешь больше нигде. Ландыши вдоль дорог. Весь поселок благоухает ими. Острые глянцевые листья блестят, меж ними тугие белые шарики, порой уже колокольчики. Море их! Сдвинув сгнившую калитку, вошли на территорию Дома творчества. Ландыши любят сырость и запустение. Корпус облуплен и пуст, дверь заколочена. Последний директор, уходя, продал что можно. А вернее, что мог: сладкий воздух остался. И наши воспоминания. Может, с них удастся получить доход?

Кузя ловко подкинул в руке фомку, прихваченную с собой, вонзил. С протяжным треском отодрал доски, закрывающие вход, заскрипела дверка, и мы вошли.

Фойе (кого я только тут не встречал!) повеяло затхлостью. Зачем-то я щелкнул выключателем. Оптимист!

— Ну что? Подожжем? — мрачно пошутил Кузя.

Нет. Оставим. Надо «жать масло» из всего.

— Помните, как вы тут носились? — одной рукой обнял я Тима, другой Настю. Может, воспоминания их объединят?

— Да, теперь в это трудно поверить! — процедил Тим, озирая убогость.

Я убрал с его плеча руку. Настька дулась как мышь на крупу. Не прокатило!

— Ладно, все! — Алла заторопила мужа. Знала, насколько тонка в нем грань между крупным ученым, изысканным интеллигентом, и простым мастеровым с грубой фомкой в мозолистой руке. И грань, похоже, растаяла… С треском отодрал отошедшую от стены доску. Хмуро глянул на нас. Все! Мастеровой. Теперь его отсюда не выташшыш.

— Мы теряем его, — тихо сказал я Алле.

— Ну и хрен с ним! — грубо проговорила она.

Действительно, кому он нужен теперь? Это раньше он был большой авторитет в бесконечно малых частицах. Помню, как, смеясь, рассказывал, что из ученых с мировыми именами в темпе — успеть бы к съезду! — сколачивали «бригаду коммунистического труда», заставляли выдвигать «встречный план» — «в текущем квартале обязуемся открыть не одну, как раньше планировалось, а минимум две новые частицы»! Над чем смеялись? Теперь ни одной частицы не нужно никому.

У Кузи, впрочем, всегда верная шабашка в руках его мозолистых.

— Интересно, что с кровлей? — пробормотал.

На крышу с ним полез только я. Спустились одухотворенные.

— Вскрытие показало: клиент жив! — пошутил Кузя.

И ключи тут же, на гвоздиках висят. Жильцы вышли. Навсегда. Вот наш, девятнадцатый. Холодный какой ключ: тепла человеческого не получал давно. Снял его, со скрипом повернул в дырке. На что-то еще надеялся. Нежилой дух. Уж какая тут теперь работа! Валялась красная варежка. Схватил радостно:

— Настя! Твоя?

Хотя, конечно, навряд ли. Сколько зим прошло!

— Дарю! — пытался как-то взбадривать эту мертвечину!

Не поддержала отца. Обиженно заморгала.

— На день рождения могли бы что-то получше подарить!

Но что можно было дарить в те годы, когда не было вообще ничего? Талоны на масло? Настька обижалась как бы на нас, а на самом деле, конечно же, не на нас. Тим бездействовал!

— Завтра подарок! — воскликнул я. Остальные не отреагировали: вопрос подарка и Настенькиного дня рождения их, похоже, не задевал.

— Что ж ты не предупредила-то! — минут десять спустя фальшиво воскликнула Алла. Как будто о дне рождения предупреждают! Настя расстроилась еще больше. А уж как завтра она расстроится! Такое ей выпало семнадцатилетие: нигде нету ни черта!

Мне тоже, кстати, расстроиться удалось: выдвинул кривой ящик стола — ссохшиеся листочки! Начало (и конец?) моего эпохального романа «Судьба Евлампия». О бессребренике, что тут, на Щучьем озере, живет, с берданкой охраняет природу… Охранил? Сомневаюсь.

Зато в шкапчике нашел пустую бутылку из-под водки, более выразительный, как сейчас называют, артефакт, вставленную почему-то в коробку от каши «Геркулес». Так сказать, форма и содержание. Задумчиво опрокинул бутыль, не вытекло ни капли. Нонна, что интересно, зарделась. И что самое скорбное — Настя тоже. А на самом деле это мы ее с Аллой распили, когда остались тут с детишками вдвоем. Кузя это как-то просек, набычился. Какая емкая бутыль! Но — высохшая!

В общем, каждому сыскалась вина. Только Тим презрительно морщился, нетерпеливо переминался: что теперь значит весь этот хлам?

— Ладно, пошли! — Я шагнул к двери с ключом наперевес. Ностальгировать надо в меру. Запер этот ящик Пандоры, наверное, уже навсегда.

За Аллой потянулись на воздух все. Только Кузю никак не вытащить: ходил по коридорам, прислушивался к скрипам.

— Все же на ходу, можно поправить, — бормотал, крепко завороженный здешними перспективами.

— Скажи, что ты тут собираешься строить? — Остался с ним только я, верный друг.

Кузя посмотрел на меня диковато:

— Новую жизнь!

Ночью спали так себе. Они в комнате, мы на террасе. Холодно, жестко. Но главное — мысли. От них не уйти. Что я подарю ей на семнадцатилетие? Важнейшая дата!

Вещь? К вещам она почему-то равнодушна. Как и Нонна. Но у той в пору молодости и красоты наряды были. А этой словно все равно. Странная девочка. Да и не на что покупать: все наши вклады закрылись и, кажется, навсегда!

Подарить ей к семнадатилетию идею? Уже дарил. Возможно, когда-то сработает, но пока не видать. Надо что-то особенное, лишь такое и помнится и может выстроить жизнь. Но нету ничего. Отсюда — страдания!

Как же ее спасти?! Всю ночь не темнело, только светлело, и, когда вовсе стало светло, бесшумно оделся. Дом обошел по росе, продребезжал стеклом. Кузя, видимо, тоже не спал — мгновенно явился. Рикашка, наш сторож, храпел.

Я приложил палец к губам: не разбудить бы! Повел Кузю в угол двора. Сперва он недоуменно таращился, после сообразил. Отвели сгнившую дверь сарая. Тут свалена наша жизнь! Спущенный футбольный мяч, что в детстве гоняли. Ракетки с лопнувшими струнами. Гамак. А вот посеребренный паутиной бредень — последний раз, наверное, «бредили» как раз в семнадцать.

Из груды ссохшихся «раритетов» вытащили его.

— Пойдем, побредим, — предложил. Взяли и канистру.

Шучье озеро было еще в тумане — бррр! Но, натеревшись спиртом снаружи и изнутри, смело вошли в воду, растянули сеть, каждому — палку в руки, разошлись широко! Долго тянули с натугой сеть в водяных зарослях, выдавливая ногами зловонные пузыри, оскальзываясь, падая плашмя. Превратились в глиняных големов. Туман разошелся, зато сошелся народ. Начались издевательства. Но мучились не зря. В целлофановом мешке бились-колотились два существа: рак и щука! Рака еле выпутали из ячеи. Здоровый попался. Щучка — с ладонь. Сплавали, вымылись и, в общем-то счастливые, вернулись.

Выманили наших дам, пошушукались, в домик-кухню зашли. Алла, конечно же, сразу выдвинула идею: щуку подарить Насте, а рака — Тимке. Равноправие. Но не в такой день! Даже Кузя дал ей отпор. Из кастрюли поднялся пар…

И когда наши дети, заспанные и недовольные (дети всегда недовольны!), сели за стол, грянуло «Хэппи бёздей!» и мы с Кузюшкой, полуодетые, но в чалмах (то ли восточные маги, то ли волхвы), на блюдах мейсенского фарфора внесли дары, беловатую щучку и розового рака, и поставили перед Настей, низко склонясь.

— Та-ак! А где лебедь?! — улыбнулась Настя.

Умная была дочь.

Поэтому прочел ей стих Пушкина. Рано, может быть, для ее возраста? Нет, похоже, пора.

Если жизнь тебя обманет,

Не печалься, не сердись!

В день уныния смирись:

День веселья, верь, настанет.

Сердце в будущем живет; настоящее уныло:

Все мгновенно, все пройдет;

Что пройдет, то будет мило.

Поцеловал ее. И тут порыв ветра и, словно торжественная барабанная дробь, град шишек по крыше. Зааплодировали. Настя раскланялась.

Я, стараясь показать, что не только слово свыше, но и наше целебно, свой стих сочинил:

Кто кидается шишками?

Бог. Вот одна залетела в сапог.

Сразу две прискакали в шалаш.

Развлекается, строгий-то наш!

Овации были, но уже послабей. Стали ломать с Настей рака. Оказалось, первый раз в ее жизни. Показал ей его «животик» (называемый почему-то шейкой), расколупал, протянул ей розовую дольку — ни разу еще, бедняжка, не ела! А мы провели молодость в грудах рачьей скорлупы! Куда делось все? Что за время ей выпало?

— Давай, папа, ты укуси! — растрогалась Настя.

— Да я уж… укусывал в свое время!

Настя всосала шейку, мяла языком.

— Ску-усна?! — спросила Нонна с выражением счастья, будто ела она сама.

Да и я был счастлив. С детьми все переживаешь повторно. Наслаждение сейчас намного сильнее, чем ел бы сам!

Друзья наши смотрели слегка ревниво на этот ритуал: вокруг их Тима таких церемоний почему-то не происходило.

— Так день рождения же! — приметив их недовольство, простодушно объяснил ей.

А где щука? Щуренок исчез! Оказывается, его под шумок стянул милый наш песик. Вздохнул виновато. И тем, надо отметить, все спас.

— Ладно! Гуляем! — Я потрепал кудри на его лбу.

Все засмеялись, кроме Тима, который побледнел даже, обидевшись всерьез. Интересный мальчик!

— Так! Закусочка хорошая! — Настя, довольная, погладила живот. — Теперь надо бы!..

— А давай!

Развели немножко спирта «Рояль» — единственное крепкое питье того времени.

— Ну, Настя! — Я поднял рюмку. — Чтобы все было по-твоему, но чтобы и нам это нравилось!

— Обещаю, отец!

Мы поцеловались.

— А теперь… — вскочил с рюмкою Кузя. И полетели!

— Костер! Тимка, давай костер! — раскрасневшись пятнами, кричала Настя. — Помнишь, как тогда!

— К сожалению, я должен заниматься. — Тимка встал, холодно поклонился и ушел.

Все затихли. Я смотрел на нее. Вся в меня. Тоже в восторгах не знаю предела, мчусь… и мордой об столб! И самое страшное — пошла зевота! В четыре ведь встал! Прилечь бы. Но прилягу, видимо, на том свете.

— Я уезжаю! — вскочила Настя.

— Куда?

— Меня ждут друзья.

Мы, видимо, в их число не войдем. Силы-то не безграничны! Но пришлось встать. С ужасом понял, что вот такие мгновения, когда все взгляды с мольбой сходятся на ней, считает лучшими в своей жизни!

— Постой!

Мы, как заведенные, обошли несколько раз вокруг забора. Я старался идти с замедлением, она — с ускорением.

— Погоди, Настя! Медленно пойдем.

Чуть убавила шаг, но на меня не смотрела.

Я тоже на нее не смотрел. Слишком невыносим был контраст меж нежным цветением всей природы и угловатым (нагловатым) поведением Насти. Смотрел вниз. Мы шли по мелким глянцевым кустикам с зелеными шариками.

— Смотри, Настя! Все это черника, и скоро мы ее будем есть! Это же… упоение! — Я, как мог, это изобразил.

Настя не размягчилась. Мол, какая черника? Подножный корм! Ее зовет звук трубы! И более поганой трубы я не знаю. За что они бьются там? Молчит, потому что неча сказать! Главное — толковище, быть где свои! Какие свои? А они хоть помнят ее?! Конечно нет! Бедная девочка! И во что, если они «призн?ют» ее, превратится наша квартира, в которую я вложил столько души! Во что она превратится? В штаб? Это еще в лучшем случае! В склад «Роялей». Это тоже было бы еще ничего! В склад кольев? Или, может быть, арматуры? Она сама, бедняжка, не понимает толком, за кого она! Лишь бы за кого бы! А может, в медсанбат?! Тут уже светит героизм! Бедная девочка.

— Я с тобой, Настя! — вырвалось у меня.

Резко остановилась, словно сказанное мною страшнее всего.

— Нет, отец! Умоляю! Я должна разобраться сама!

— В чем, Настя?

Ответа не было. Да и откуда ему быть?

— В жизни! — наконец проговорила она.

Такая — жизнь? А какая? Другой, видно, нет! Но точно уже не хочет быть под нашим дырявым крылом.

— Настя! Впервые с тобой… в отчаянии говорю! В нашем семействе это как-то было не принято. Честно скажу: довела!

Даже не знал, что так разволнуюсь. Дыхание встало! Злостное влияние спирта «Рояль»?

— Что ты вообще знаешь о моей жизни? И хочешь ли знать? — проговорила она. Боюсь, что того, на что она намекает, я и знать не хочу.

И пошла!

— Стой! — уже яростно схватил ее за плечо. Каменная!

Попробуем спокойно.

— Настя. Не уезжай. Понимаешь, если ты уедешь сейчас, то уже не вернешься!

«Памятник» ожил! Я тоже владею сильными средствами. Кинула заинтересованный взгляд. Что значит «не вернешься»? Угроза?

— Наша любимая, добрая, умная, веселая дочка уже не вернется. Она исчезнет. А будет кто-то совсем другой. Чужой. И, честно тебе скажу, опасный.

Этот «заряд» она «растворяла» минут пять. Однако растворила. «Агрессивной кислоты» для этого в ней оказалось достаточно. Или спирта «Рояль»?

— Я все поняла, отец! — холодно проговорила. — Прощай!

Я не двигался. «Рояль» и меня придавил.

— Рикки! — рявкнула она так, что даже я вздрогнул.

Вот умный… чуть было не сказал «человек». И точно — человечнее многих из нас! Ведет себя, во всяком случае, как абсолютно нормальный. Моментально выкинув из своей кудрявой головы всю чушь и ахинею, которой забивал нам головы в городе, подался в блаженство. Лежал кверху брюхом на мягкой душистой травке, раскинув свои короткие мохнатые лапки, вдыхал наслаждение. Вот «голова»!

Услышав свое имя, вздрогнул, но не поднялся. Только застыл. Неужели счастью конец? И эти глупые создания — люди опять потащат его в какую-то дрянь?

Увы! Настя резко кинулась к нему, задрала башку, нацепила ошейник. Рикки уперся, шерстка на шее задралась ошейником. Чувствовал, что волокут его из этого рая на казнь и больше он сюда не вернется? Собаки чуют лучше, чем люди.

— Пса-то за что? — вырвалось у меня.

— Рикки! Рядом! — Поволокла за собой, злобно дернув поводок.

Поплелся за ней. Оглянувшись, я заметил, что, как завороженные, идут все! Кроме, разумеется, Тима. Который занимался.

Настя остановилась у поворота.

— Настя! Вернись! — Это крикнула Нонна.

Блеснули слезы. Настя отвернулась и, волоча упирающегося пса, пошла к станции.

«Пса-то я точно больше не увижу», — пришла почему-то мысль.

Улица, ведущая к станции, была забита по горло пылью, просвеченной солнцем.

Обернулся лишь пес.

Осушив «Рояль», на другое утро мы в жутком «сушняке» потянулись на станцию.

Кузя вдруг тормознул у Дома творчества.

— Остаюсь! Хоть что-то сделаю в жизни!

И с легким набором инструмента скрылся в корпусе. Алла не возражала. Кузя сделал себя узником идеи, и его нельзя за это не уважать. Лишь минутой неподвижности и молчания мы проводили его.

А у меня нет идеи. Вернее, Настя моя идея. Как она — так будет и все.

Продавленная колея и сросшиеся наверху липы образовали овал — и в нем явился еще персонаж: ноги колесом, руки почти до земли, огромная голова. Занял почти весь овал. Широко шагает! Но не в длину, а как-то больше в ширину.

Что-то в родное в нем! Защемило… Ба, да это герой моего романа Евлампий, хранитель здешних мест.

— Здорово, Евлампий! И прощай.

Вряд ли о тебе напишу.

Из автобуса вышли у дома. Дом стоит. Это уже обнадеживает. Настенька уже целый день ведет самостоятельный образ жизни, а дом цел!

Дом, правда, большой: тянется в безнадежную даль на полкилометра, так что Настя для первого дня вполне могла ограничиться нашей квартирой.

Стекла блестят на солнце. Значит, они есть? Поднялись лифтом. И двери есть!

С остальным было хуже: только двери открыли, чуть нас не выдуло сквозняком! Значит, стекла не все. Да вон же они и валяются. «К сожаленью, день рожденья только раз в году». А то бы тут вообще ничего не осталось.

— Ал-ле! — Я бросил клич.

Даже Рикки не воет. Только ветер! Тащит какой-то неприятный сор, окровавленные бинты, катит «Рояли».

Да! Если здесь и было веселье, в это как-то плохо теперь верилось. Подарков имениннице тоже не наблюдалось. Господи, что же за жизнь?! Куда же все делось? Осталось там? В том городе? Или в другой жизни?

Как вы, наверно, заметили, я достаточно отстраненно все это воспринимал: через призму искусства. Иначе не выдержать. Даже в каком-то ритме пишу. (Видимо, амфибрахий.)

Как учили в кино: одна деталь делает все! Мужской стоптанный грязный ботинок. Один!

Не только Шерлоку Холмсу, нам понятно: то ли здесь искать одну ногу, то ли человека без ноги… Мне, честно сказать, без разницы. Жилье уже все равно как бы не мое.

Сел, однако. Полчаса просидел. Непонятно, что делать тут. Чем здешний народ занимается? Местное население? Кроме отрывания ног!

Вдруг из маминой каморки послышался хрип. Настя? Пусть даже с хрипом — все равно счастье. Явился какой-то мятый тип. С одной ногой — в смысле, в одном ботинке. Герой! Но довольно мятый. Росточек небольшой. Морда избита. Зато большой чуб. Скулы играют. Взгляд затравленный.

Видно, я был еще слишком избалован: и в голову не пришло, что с этим типом будет связана половина (правда, нелучшая) моей жизни. Гость натужно молчал.

Я резко поднялся. Снова сел. Ветер усилился. Видимо, вечереет.

— Где Настя? — Нонна задала главный вопрос.

Тот молча играл скулами. Вопрос не из легких.

— В больнице!

Голос оказался неожиданно богатый. Поставленный баритон. Но долго упиваться им неохота.

— В какой?

— В Куйбышевке.

— Что с ней?

— Операция.

— Какая?

— Аборт.

На это не рассчитывали.

— Вот, — сказал врач, протягивая рецепт. — Нужны вот эти антибиотики. Очень сильные. Другого спасения нет. Ищите.

— Как же вы так?!

— Это не мы. Такую привезли. Советую поторопиться.

Входил, спрашивал. Действовал как автомат. Антибиотики нашлись только в Автово. Чуть полегчало. Выйдя, я даже огляделся. Никогда не видел эти пышные сталинские дома.

После укола разрешили зайти. Настя лежала в огромной палате у окна. Отвернулась!

— Настя! Ты что натворила?!

— Тиш-ше! — прошипела она. Злобная — будто мы виноваты!

С неохотой вернулись в дом. Как бы уже не наш. Одноногого героя, к счастью, не оказалось. Надеюсь, уже отыграл свою роль?

Ошиблись!

Явился! Под ручку с Настей. Прицепился сбоку. Как рак! Настя большая, толстая, бледная. Прежде не понимали причину ее полноты.

Вела себя уверенно. «А где, кстати, Рикки?» — поинтересовались мы. Пожала плечом. Эта мелочь, очевидно, не волновала ее.

— Прибраться не мог?! — впилась яростным взглядом в гостя.

Нас она уже, что интересно, игнорировала. Настоящие хозяева пришли! А мы тут так, как бы проездом! Смелая трактовка.

— Он кто? — поинтересовался я.

— Николай! — театрально поклонился.

Я не ошибся: актер. Маленький, но главное — гонор!

— Что здесь произошло?

— Ваша Настя думает… — раззявил большой рот (да, отношения у них, похоже, не идеальные). — …Что все ее будут слушаться! А тут народ такой! — сказал не без лихости.

При чем здесь народ?!

Оказалось — при чем. Медленно прояснилось: ударили ее по животу. Мы как стояли, так сели.

— А вы жених, значит, ее? — проницательно ухватила Нонна.

Мне бы такое и в голову не пришло.

— В народе говорят. — Он ухмыльнулся.

Снова — народ? Наладила Настенька мне связь с народом!

— Жениться хочешь?! — дожимала Нонна.

— Да мне как-то однох…ственно! — осклабился он.

Я открыл рот, чтобы сформулировать симметричный ответ. Но тут рявкнул звонок. Снова, наверное, что-то удивительное.

В дверях стоял мужик с большим рябым лицом и глазками-буравчиками, волосы гладкие, прилизанные. Почему-то сиял!

Богатый светлый костюм, галстук-клумба. И в руках — букет. Многовато цветов. Снова праздник?

— Ну что? Пора, думаю, познакомиться! — усмехнулся он. — Жора Скобло!

Богатая фамилия.

— Сима, заходи!

Сима была его противоположностью: маленькая, сухонькая, с поджатыми губами. В крепких семьях такие сочетания часто встречаются.

Я уже начинал догадываться, что это за пара. Мысль лихорадочно работала: в холодильнике пустота. Был хек, но в другой жизни.

— Входите, входите! — Нонна улыбалась и кланялась, как китайский болванчик: гости и выпивка всегда восхищали ее.

— Жора! — Гость протянул могучую руку, тряхнул мою, бережно подержал руку Нонны. — Сима, представься!

Субтильная комплекция, веснушчатые скулы. Взгляд размытый. Наш избранник, похоже, в нее.

Ошеломил выход Насти. Ничуть не смутясь, шаркая тапками (в Казани, где я родился, они назывались «чувяки»), она небрежно, вразвалку подошла, небрежно чмокнула застывшую Симу. Жору — более уверенно и сочно. Отношения у них, видно, хорошие.

— Спасибо вам, что вырастили такую дочь! — Жора поклонился.

Неожиданный комплимент!

— Урода этого из самого пекла вытащила. Не она — не был бы жив!

— Ну, Жора, не преувеличивай! — сказала Настя.

Вот где, оказывается, настоящая ее семья! Колька, насупясь, играл желваками. Лучшая роль?

— Живот положила… — Даже Жора уловил, что сказал неудачно, смутился. — В общем, держите! — вложил Нонне букет. Со мной обращался проще. — «Швыряла» давай!

Коньяк и шампанское! Где нынче такое берут?

Сообразив, я поставил «швыряла».

— Ну что? — Жора глянул на сына. — Этот все молчит, как партизан? Чего стоишь?! — рявкнул на Кольку. — Ботинки срослись? За закуской дуй!

Куда в наши нищие дни можно «дуть за закуской»? Дошло постепенно. Семейство это я, конечно, встречал. Но никак не соотносил и ни за что бы не поверил, что счастье — рядом. Неоднократно сталкивался с Жорой в парадной, когда он шел в каске и заляпанных сапогах, видимо, домой на обед, в квартиру на первом. Не ожидал, правда, что жизнь вот так — опустит на этаж. Благодари Настю!

Да. Здорово! Этажом ниже, оказывается, прошла ее жизнь. Вот, оказывается, на что уходили ее время и силы. Даже забыла про нас. А я-то часами вглядывался в туманную даль — где ее там носит? А она была в четырех метрах, ниже этажом. Да, такая вот виртуозность свойственна нам. Помню, когда-то и я… Но сейчас не время.

Колька, так и не открыв рот, «дунул за закуской». Его участие в этом празднике, надо признать, минимально. Насте не везет.

— Нонна! Поставь чай! — скомандовал я.

«А есть ли заварка?» — мелькнула мысль. Утром ее не нашлось, и, зная хозяйственность Нонны, не думаю, чтобы она появилась. Гости, конечно, были несколько изумлены аскетизмом существования художественной интеллигенции (уверен, что Настька им уже наплела про нашу роскошь), но держались они вполне уверенно.

Закуска прибыла. Да-а, скатерть-самобранка.

— Ну! — Жора наполнил «швыряла». — СССР!

Неожиданность тоста (как я позже узнал, Жориного коронного) ошеломила меня. Мысли метались. СССР? При чем здесь СССР? Дружба народов? Насколько мне известно, не так давно ее отменили. СССР как сила и уверенность? Примерно. В общем, как я узнал, наполнение этого тоста менялось в зависимости от ситуации радикально, порой он звучал и трагически. Но в этот раз — позитивно. Настя выпила лихо, с вызовом, поставила фужер. Все как-то стремительно… Мир рушился! Или созидался?

Вынырнул голос Жоры, к сожалению, не начало монолога, скорее окончание:

— …Этот входит. — Кивок на Кольку. — Орет: «Всем стоять! Лицом к стене, не оборачиваться!» Это он Настю первый раз в гости привел!

Оригинальное «представление невесты». Впрочем, для наших дней, как видно, нормальное. Жоре понравилось.

— Потом спо-кой-ненько вышла к нам на кухню, где мы с Симой куксились, представилась, разговорились! Нормалек.

Это по-ихнему нормалек!

Да-а. Я недооценивал Настю! Реванш: вот вам всем за годы моего одиночества и страданий! Победила нас? Однако то ли это самое, о чем я мечтал?! Посмотрели друг другу в глаза… прощаясь?

— Ладно. Облегчим вам жизнь! — Настя пошла, на ходу встрепав Жорины жидкие волосы. Уверенно шагает! Колька, кусая губы и кидая взгляды исподлобья, встал и, стараясь всем видом изображать независимость, поплелся за ней. По-домашнему, абсолютно обыденно и как бы привычно они вышли из нашей квартиры и пошли вниз. И та квартира, выходит, наша? Еще вчера представить такого не мог. Настя была права: жизни не знаю.

Жора вдруг приосанился. «Без детей», видимо, самый разговор!

— Ну что? Надо балбесов этих устраивать? — По-хозяйски раскинувшись, Жора произнес.

Тут я напрягся. Точнее, мобилизовался. От Настеньки можно ждать всего. Вполне, не моргнув, могла выдать Жоре, что учится в аспирантуре, закончив университет. Воображение у нее работало, это я с гордостью знал, хотя в основном в области фантастики.

— Университет, — робко произнес я.

— Как два пальца! — проговорил Жора. — Как раз красим у них фасад. Мой-то уже устроен. Первый курс в театральном прошел. Ты, говорят, сценарии пишешь?

Ого! Закипела жизнь.

— …Можно! — глянув в самую сердцевину проблемы, ответил я.

— СНГ! — такой был второй тост.

После него я вырубился.

Очнулся трезвый. Гостей уже не было. Померещились? Да нет. Нонну с собой увели? Нет, спит в нашей комнате. Пробудившийся мозг — спал фактически всю жизнь! — работал активно.

Университет? Но Настя вроде бы школу не закончила? Это мелочь на фоне планов громадья. Сделаем!

Поднялся к Анне Сергеевне… так ее, кажется, зовут? Развивал перед ней теорию, что для многих великих школа была не лучшей порой, но это не означает, что надо совать им палки в колеса.

— Ведь ваша Настя… и на экзамен может не прийти! — проскрипела она.

Довела! Пуделиха лаяла. Дочь ее где-то шлялась. В школе, может быть? Анна Сергеевна только из ванной, волосы перебрасывала с плеча на плечо. Пришлось прибегнуть к экстренной мере — иначе не понимала. Теперь все будет просто у нас!

Я отпирал дверь, стараясь не шуметь, а Настя как раз поднималась. В глазах ее сверкнуло веселье.

— Ну что, блудный отец?

— Прошу! — распахнул перед ней дверь.

— Ну как тебе женишок? — поинтересовалась.

— Да, Настя. Ты расширила мой кругозор. Таких еще не видел.

— Дарю.

Утро было светлое, и мы трое, как раньше, пили на кухоньке чай, словно ничего и не изменилось.

— Но где же Рикашка? — не выдержав, все же спросила Нонна.

Настя резко вскочила, в глазах ее сверкнули слезы.

— Ты еще будешь спрашивать! — гневно, с ударением на «ты» воскликнула она.

Мы, выходит, еще и виноваты и не имеем права даже спросить? То ли он играл в том бою роль коня или боевого слона и погиб, то ли просто сбежал, не в силах выносить этот ад.

— Я знаю! — Глотая слезы, Нонна старалась говорить бодро. — Он сейчас где-то носится, он главарь стаи собак! Ему все подчиняются! — Она всхлипнула, подтерла нос.

Слезы сверкнули и у меня, и у Насти. Минута молчания. Рикашка остался там, в прежней жизни, может быть, лучшим воспоминанием. И если бы он был единственной жертвой новым временам!

— Ну! — Я налил по рюмке. — Рикашка! Мы тебя любим! Тебя нет, наверное, но ты… был лучшим в нашей семье!

Глава 5

Пальмы! Море! Киносъемки!

Я свое слово держу. Но для этого, надо сказать, пришлось пройти ряд напряженных этапов.

— Граф, говоришь, здесь жил?

Это мы удачно зашли хлопнуть по рюмке. До этого Жора говорил уклончиво: «Живут — и нехай живут. Поглядим», но тут вдруг завелся.

— А чё! Неплохо тут свадьбу сыграть, где граф жил!

Вот так, как бы случайно, и сцепляется все.

— Вон, в витраже, — показывал я, — герб его горит! «Deus conservat omnia» — «Бог сохраняет все».

Под этим гербом с Кузей отмечали мы день рождения Настьки. И — вот!

— Так давай! Куда? — Жора нетерпеливо вскочил. — Насчет средств не волнуйся!

Не каждый день своего единственного сына за дочку писателя выдает!

Агнесса наша изумленно бровь подняла. Не привыкла, чтоб в кабинет ее (бывший графский) входили без звонка и даже без стука. Но Жора уверенно в кресло сел.

— Ну, давайте знакомиться! — свою кургузую лапу протянул с якорьком между пальцев. Морской волк. Он же сухопутный.

Агнесса глянула на меня. Я кивнул. Подала ему холеную ручку. Раньше пустила бы такого к себе в кабинет разве что в качестве монтера. Но нынче все удалось перемешать. За что боролись!

— Вот, думаем у вас свадьбу сыграть — с дочкой его!

Заодно и меня проверил: как я тут стою? Агнесса не подвела, почтительно кивнула:

— Это большая честь.

Для кого, не уточнила. Но Жора оценил. Приосанился в кресле:

— Так что у вас есть?

Ну, это он распоясался. Агнесса на место поставила:

— У нас? — подняла тонкую бровь. — Ни-че-го.

…Целовала жадно, порой исступленно. Но — в прошлом.

— Принесу, — сказал Жора спокойно.

Агнесса отшатнулась:

— Простите, а вы кто?

— Строители мы!

Даже в советское время не говорили они с такой гордостью! Агнесса на меня глянула: «Представляю, что он может дать!»

— Магазины строим.

Существенное добавление!

— Ну и потом их… ведем.

— И как вы планируете свадьбу? — Любезно Агнесса поинтересовалась.

— Нор-мально планирую! Вы думаете, кто в театральном институте учится? — гордо спросил.

Агнесса напрягла все свои умственные способности:

— Ваш сын?

Жора стукнул себя в грудь:

— Я учусь! Захожу вот так к ректору: чего новенького, Васильич, чем помочь?

Да, это будет посильней, чем система Станиславского!

— Так что все принесем, с вас только «швыряла»!

Дворец бракосочетаний Жоре не подчинялся, поэтому он быстро все в ЗАГСе сварганил. Гостей вез на рабочих автобусах — особенно Алла оторопел-ла.

Зато стол!..

«Швыряла» тут сохранились отменные! Хрусталь сиял!

Жора, впрочем, был недоволен:

— А зала попышнее у вас нет?

— Граф Шереметев обходился, — сказала Агнесса.

— Так ему это на каждый день, а нам раз в жизни! — резонно заметил Жора.

Легкое безумие во всем этом витало. И без бабульки не обошлось. Настюлька зачем-то ее доставила: то ли над ней издеваясь, то ли над собой, то ли над всеми сразу.

— Настенька, это жених твой? Он продавец?

— Почему продавец, бабуля?

— Он такой любезный!

Николай самолюбиво откинул чуб: комплимент, похоже, пришелся ему не по душе. Все ненормальные тут! А дело вроде бы клеится? Или нет?

Настька даже голову не помыла — что она хотела этим сказать? Ни фаты, никаких тебе флёрдоранжей. Почему же так мрачно? Центр захватила бабка, безостановочно рассказывала о какой-то бурной светской жизни…

— И тогда граф Телячий сказал…

Мог быть такой граф? Навряд ли. Все целовали руку ей, а почему-то не Нонне и даже не невесте. И Жорины родичи сильны. Один его брат из Архангельска чего стоит! Да и другие не хуже. Но больше всего огорчали писатели, заглядывающие на огонек.

— Это что, Валерик, родственники твои?

— Мрамора много, а плясать негде! — Жорина сеструха пожаловалась. Я бы с ее комплекцией не лез плясать, но они — люди без комплексов. Иногда только вздрагивал я да морщились наши аристократы — Кузя и Алла. Но как же без них? Можно сказать, что прощались с нами, провожали нас в иной социальный пласт.

А особенно молодежь огорчала! Странно себя вели. Сидели как заколдованные, тостов не произносили, пили в основном пиво, но вид при этом имели такой, словно их непрерывно подташнивает.

Не терплю, когда все разваливается! Даже когда приезжал с друзьями на юг, чувствовал словно вину за то, что море не такое синее, а горы не такие высокие. А тем более свадьба единственной дочери! Огляделся. Надо весь этот хаос в кучку собрать. Но хоть какой-то восторг должен быть? Не обязательно сделать все, можно сделать хоть что-то.

К Жоре подсел. Единственному тут, кажется, нормальному человеку. Наполнили с ним «швыряла».

— Ну, давай!

Занырнули вглубь алкоголя. Вынырнув, зорко оглядели друг друга, по достоинству оценили: бойцы!

— Спасибо тебе! — Я начал. — Без тебя бы пропал!

Такой стол! Ветчина! Языки! Икра! Это в то время, когда деньги ничего не стоили, поскольку ничего не могли. Помню только талоны. А тут!

— Говоришь, Кольку в театральный устроил? — жуя язык (коровий), промычал я.

Тут Жора даже попытался резко встать, однако не вышло.

— Да, — усмехнулся он. — А еще говорят, что интеллигенция мышей не ловит!

— Ну так, иногда, маленькую мышку! — как раз вовремя подоспела Настя с улыбкою и бокалом. Моя дочь!

— А чего вы хотели бы? — Жора был благодушен.

— Я бы хотела в универ, на английский, — сказала Настя, зардевшись. — Свадебный подарок! — стыдливо добавила она.

— Да тебя… за эти полстола — куда хочешь примут! — бахвалился он. — А справишься? С учебой, я имею в виду.

— Трудно будет, конечно. Но я справлюсь! — серьезно ответила Настя. Молодец!

— Ну, прикинем х… к носу, — задумчиво сказал Жора.

— При невесте-то! — Я вспылил.

— Так давайте за это! — сказала Настя, не слишком смутясь.

— Дочурка у тебя — прям как ты! — усмехнулся Жора. — На ходу подметки рвет!

Но не те. После бокала крепкого я погрузился в сладостный сон. С усилием вынырнул, услышал весь этот гвалт. Огляделся. Сколько ж я спал? Наверно, довольно долго — композиция переменилась. И даже за нашим столом. Настя уверенно чокалась с Жорой. И боюсь, что не пятый и даже не десятый раз.

— Все, Настенька! Хватит! — Я протянул руку.

— О! Спящий красавец проснулся! — Довольно нагло Настя произнесла. Алкоголь сказывался. Мол, все, папка, больше неподвластна тебе. Другой нынче хозяин. Уж нет!

— Стой! — Сыграть на моем якобы пьяном слабоумии у нее не получится.

— Да ладно! — в сердцах проговорил Жора. — Пусть выпьет! Лучше бы пили, чем!.. — Гнев его был направлен на Колькину компанию, так и не расшевелившуюся.

Что значит — «лучше бы пили»? — проплыла неясная мысль. Но додумать не успел: приклеился писатель Димуденко (прозвище переделано из фамилии). Кто его звал?

— Это твой зять? А чего такой ненормальный?

— Артист.

— А-а. А чего дочка твоя такая неказистая?

— Студентка.

— А-а.

Я еле держался. Скоро это кончится? Судя по заказанной Жорой выпивке, никогда. Настька уже орала на Кольку:

— Ты кретин!

Единственные близкие нам люди — Кузя и Алла — покинули нас.

Вспомнил, как мы с Кузею тут, вот под этим витражом, отмечали день Настенькиного появления на свет, и заплакал. Витраж равнодушно сиял.

Тем не менее на следующий день проснулся я в ясном сознании: закалка имеется, не привыкать!

Ничего! Советскую власть победили — и это победим.

Настенька, оказывается, ночевала у нас. Вчера разбушевавшегося Кольку мать увела. Первая брачная ночь не состоялась. И будем считать, что это хорошо. Есть дела поважнее. Главное — не потерять самое важное, что ухватили вчера. А то хаос опять все затопит. Если Жора засунул своего оболтуса в театральный, то теперь сам бог велел ему заняться университетом. Не надо ему хватку терять.

Остались формальности. Во всяком случае, я так для себя это называл. Если девочка уже фактически учится в университете, то как-то совсем глупо школу не закончить. Поднялся наверх. Анна слегка удивилась, что я опять с ней чопорно и на «вы». Но дочь же дома у нее.

— Я же не всемогуща! — смутилась она.

— Сделаем, что получится. — Я оказался еще скромней.

И только спустился (Настя как раз выходила из ванной) — звонок! Жених оклемался? Вот некстати. Месяцок бы подождал!

Открыл — Варя! Белые кудри сияют. Глаза!.. В руках учебники.

— Здравствуй, Настя!

Та хмуро кивнула.

— Хотела спросить у тебя одну вещь, — показала учебники.

Это она — «хотела спросить»! Отличница — у двоечницы! Ангел!

На то, чтобы «учить», Настька купилась! Тут ее хлебом не корми — дай покомандовать. С восторгом подслушивал, как хрипит ее прокуренный бас, а Варя лишь вставляет кроткие замечания.

Ссору с Колькой тайно поддерживал: еще бы недельку! Ну прямо я дирижер! Точней — режиссер! Еще точней — балетмейстер. Впрочем, это было нетрудно. Один только раз Колькино имя вырвалось у меня, Настя так рявкнула, что стекла задребезжали:

— Отдохнет!

А мы пока все экзамены сдали, последний остался!

— …Хорошая девочка! — не удержавшись, сказал, когда Варя в очередной раз нас покинула.

— Отвратительная! — отрубила Настя.

И перед последним экзаменом внезапно исчезла. Кто так может, кроме нее? С Колькой, видимо, помирилась — как всегда, невпопад. Во всяком случае, Колька тоже исчез. Сима, до этого недружелюбная, сама пришла.

— В Петергофе они! — Сима сообщила. — Колька звонил.

У этого хоть жалость, похоже, есть! Да, славное нашли местечко для медового месяца — у сумасшедшей бабки.

И вот Настя позвонила:

— Ну?!

Хорошее начало. Это после всего, что натворила она! Я задохнулся от возмущения:

— Что значит «ну»?

— Ну! — произнесла еще более гневно.

Опешил:

— У тебя же экзамен завтра!

Долгая пауза. Видимо, неожиданность.

— Буду, — буркнула.

— А где ты сейчас?

Гудки. Чувствует «моральное право» так себя вести? «Вспомнила» о бабке?

Появилась за полчаса до экзамена. Тертые джинсы, мятая футболка. Самое жуткое — мятое лицо. Глаза припухшие, красные — явно не с трезвости! «Бесстрашная!»

Надо признать, что и наглаженная форма с белым передником тоже не ждала ее в гостиной — тут Ноннин пробел. Да этот наряд и не подошел бы Насте.

— Ну? — села в прихожей, даже не заходя в комнату. В смысле — пошли? В моем участии все же заинтересована. Уверена, что я тут работу провел.

Нонна бродила по квартире, как измученная алкоголем моль, мало что понимая. Где прячет «это»? Все недосуг поискать. Все слишком стремительно развивается. Дочь, нечесаная и пыльная, злобно пристукивала в нетерпении ногой: буквально на час сюда вырвалась от важных дел. Выходит, мне одному это надо? Почему я это должен терпеть?! А какие варианты?

— Выходим?

Пожала плечом, что, вероятно, обозначало «однох…ственно» — слово из репертуара Кольки, но усвоено хорошо.

Кстати, как Колька? Вопрос разве что вскользь. Мне это тоже «однох…ственно», как и ему.

Спустились по лестнице. На дверь своих ближних родственников даже не глянула. Хладнокровие? Я бы не сказал! Вся дрожит, на глазах слезы. Что с бабкой? Уточним после экзамена.

На улице полно веселых девчат в белых фартуках, переговариваются, смеются, немножко волнуются. Нормальная жизнь! И среди них — это существо. В рваных джинсах, в муках! Ну почему так? У них еще счастливое детство, а у нее? Куда так спешит?

Вспомнил вдруг давнее первое сентября: в первый раз вели ее в первый класс, желтая канарейка Зося провожала нас. И ведь что-то неотвратимое чувствовалось уже тогда! Первая появилась на школьной лестнице после уроков, несчастная в первый же день. И несчастье не подвело: несчастная и в последний! От слез солнце разбивалось на лучики. Кто мог предвидеть, что беда отсюда придет? И уже казалось и мне, что белые фартуки и оживление — фальшь. Уже смотрю ее глазами! Господи, за что это мне?! Есть, видимо, за что.

— Где ты была? — все же не выдержал. Наверное, зря вырвалось перед самым экзаменом! Но я тоже не железный.

— Где?! — откликнулась издевательским эхом. — А ты не понимаешь?! — Даже остановилась. Очевидно, это больше волнует ее, чем экзамен. — А ты не думал, как в Петергофе бабка живет?!

Это ее метод: главный ужас (экзамен) подменять другим, якобы более срочным (сумасшедшая бабка). Но ей не докажешь сейчас! Тем более она сама это понимает, однако остановиться уже не может…

— И как там она? — пробормотал. Виноватым выхожу опять я.

— Плохо! — торжествуя, произнесла. Выиграла? Но что? Где приз? Ладно, не буду ее сейчас долбать. Пусть хотя бы с какой-то уверенностью на экзамен войдет.

— Может, все же пойдем? — сделал движение к школе.

Пошла, но как-то презрительно: мол, у тебя лишь формальности на уме, только бумажки! Но без бумажки ходу нет. Постояли. Недолго. Очень уж выделялись в веселой толпе.

— Ну, иди, — пробормотал. Пытался поцеловать, но поцелуй как-то смазался. Отвернулась в слезах. Хорошая подготовка к экзамену!

Пошла к этой стекляшке. Заметил, что показывали на нее, пересмеивались. Не обернулась. Поднял руку, чтобы ее «осенить», но не решился.

После сидели дома у окна, смотрели на остановку. Долгое время автобус выпускал всяких посторонних в белых фартуках. Мы уж отчаялись: не вернется она к нам! И вдруг — сошла с автобуса, явилась в облаке пыли. Понимала, что мы взглядами пронзаем ее в надежде угадать результат. Но она глаз не поднимала, жестоко себя вела: ни-че-го нам не показала! Не махала. Не обнадеживала. Медленно так прошла. Может быть, наслаждаясь какой-то местью? За что? И главное — какой ценой? Неужели провалилась?

В голове завертелись разные варианты, вплоть до того, чтобы в Елово в Дом творчества ее дежурной поставить — не там ли настоящее место? Ах да! — вспомнил вдруг. — Он же не работает!

Села. Молчит.

Первой Нонна не выдержала:

— Так что, Настя?

Та как-то безразлично пожала плечом.

— Что-то же поставили тебе?

Молчание.

— Два?

— Почему?! — оскорбилась.

— Ну а что же?

Пожала плечом.

— Ты что, не дождалась?!

Так уж там было невыносимо? А другие? Вон вся улица в цветах — несут, счастливицы!

— Я могу ехать? — холодно спросила. Губы тонкие, фиолетовые.

— Езжай.

Обессиленные, сидели.

Вспомнилось, как однажды, лет в пять, она сама к нам приехала из Петергофа. Ростом с пенек. Одна, без взрослых! Крякнул звонок. Открыли… Стоит, сияет!

Нет, не приедет сейчас. Пока бабку не укокошит. А после того уж тем более.

Скрип замка, открывается дверь. Вскочили! Силы еще, оказывается, были у нас!

Снова — без выражения. Правда, рыщут глаза.

— Ч-черт! — пробормотала. — Ключ оставила!

Видимо, от Петергофа ключ? Подобрала с пола и вышла, так на нас и не глянув! Какое-то безразличие охватило. А, пусть все мимо идет!

Через три дня сунул руку в ящик. Может, какое письмо? Есть! Вытащил ее аттестат. Даже оценки местами приличные. Вот не ожидал! Первая мысль была счастливая, даже вспотел: «Не забыла о нас. Получила аттестат — и закинула». Но это счастье скоро погасло. Нет. Не она! Это ангел сверху принес.

Похвастался аттестатом перед Жорой — перед кем же еще? Рук никогда не надо опускать! Тот как раз оживился:

— Пора шуровать!

Неужели проскочим?

Через неделю позвонил:

— Пусть наша волшебница документы подаст. Послезавтра экзамены. Есть там у нас крепкий крюк!

Упивался своими возможностями. Я Насте позвонил. Робко намекнул: надо бы посетить университет. Завопила:

— Ты знаешь, что тут она вытворяет?! Вчера ночью решила придвинуть газовую плиту к двери, чтобы воры не забрались. Слава богу, что я проснулась: труба газовая была у нее уже в руках, гнулась! А ты говоришь!

Да. Не любит экзаменов… Но нас не проймешь.

— Ну хорошо. Приезжай с бабкой. Пусть и трубу с собою волочит. Экзаменаторам понравится.

Захохотала! Соображает еще. Вырулить никогда не поздно!

И стала наша Настя студенткой филфака. Заочного, правда, отделения — тут Жора наш подкачал. Каялся. Клялся исправить свою ошибку после первого же семестра.

Однако исправлять не пришлось. Насте понравилось заочное: в Петергофе можно жить с сумасшедшей бабулькой, не делать ни черта. А если будем ее доставать, прикроется бабкой.

…Приехали на побывку. Шли вместе из магазина — с Колькой, Жорой и Симой, — а навстречу нам Анна Сергеевна с дочкой Варей и с красавицей пуделихой — так и не удалось ей больше родить. Мы с Анной Сергеевной мило болтали, а Настя отошла с Варей посекретничать. И до меня донеслась реплика Насти:

— Да, я замужем и учусь в университете. А что тебе кажется странным?

Глава 6

— Ну а теперь — твой черед! — сказал Жора, подняв «швыряло».

— В смысле?

— Роль обещал моему пацану.

Колька самолюбиво дернулся. А я нет. Нич-чего, привычно!

Только поначалу Ухов ломался: мол, героя иначе представлял и вообще неизвестно, запустится ли в нынешних условиях фильм. Но когда я сказал, что возможно дополнительное финансирование, сразу согласился. Правда, увидев Кольку, почему-то очень бледного, несмотря на лето, и в то же время постоянно потного, Ухов отвел в сторонку меня:

— Ты уверен?

— В чем?

— Ты не понимаешь?

— Что?

— Ну, если не понимаешь!.. Рискуй.

В общем, роль подпольщика времен Отечественной войны, маскирующегося под сумасшедшего, Колька получил. Роль, кажется, в его духе.

Жили мы в богатом грузинском доме из трех этажей, недалеко от моря. Молодых, правда, Жора почему-то отдельно поселил.

— Все, хватит. Отмучились с ними! — так сказал.

Где-то Жора и прав. «Право на отдых»!

Хозяина нашего дома, Ираклия, профессора, старичка хрупкого, деликатного, мы, кажется, не шибко стесняли: они и так круглый год с могучей женой Кларой (дети уже давно съехали) жили внизу, в большой комнате, что была сразу и кухней, и кладовкой, и курятником, и прекрасно себя чувствовали. Ели мамалыгу, белую упругую кашу из кукурузной муки. Все попытки Жоры устроить «настоящий грузинский обед» ими игнорировались. То есть Клара шла по его просьбе на рынок, но приносила всякий раз какую-то мелочь, не подходящую для задуманных Жорой «пиров Лукулла». Ираклий был интеллигентный грузин. В отличие от двух его братьев. Следующий дом был среднего брата Георгия (тот был «деловой человек»), а третий — младшего брата Нодара (тот был уголовник). Братья, однако, крепко дружили и чем-то, видимо, были полезны друг другу. Дома их были почти одинаковы, соединялись одной оградой с тремя одинаковыми железными «вратами». Видимое различие, пожалуй, заключалось лишь в том, что Ираклий и Георгий делали из своего винограда сухое вино, а Нодар — крепленое и порой бывал чуть выпивши, в отличие от братьев.

Сын Нодара, Зураб, лысый, толстый, самодовольный, был прикреплен к нашей картине как «консультант» — решал множество здешних проблем.

В конце этой улицы был маленький рынок, но какой-то грязный, хламной; настоящий рынок, в белом дворце, находился в Сухуми, туда надо было ехать на троллейбусе.

За «нашими» домами, за оградами, шла железная дорога, а за ней — море. Особенно эта дорога не досаждала. Точнее, не досаждала совсем. Поезда по ней не ходили, поскольку она вела в тупик, на самый «нос» полуострова, где была российская морская база, естественно, засекреченная. Но благодаря ей мы и оказались тут. Нам предстояло снять высадку морского десанта, лихим ударом освободившего город и спасшего заключенных подпольщиков, в том числе и нашего Кольку. Все это я написал в порыве вдохновения, когда страстно вдруг захотелось на юг.

Приезд киногруппы, заметил я, всегда будоражит местное население. Слухи ходили разные: что под видом кино район вообще будет захвачен русскими (наши корабли, что интересно, стояли на рейде). Вторая версия: на месте воинской базы будет выстроена мощная киностудия, что даст интересную работу всем, кто здесь прозябает. Эта версия пользовалась большим успехом: бомжи на рынке страстно обсуждали, какие роли, отражающие их прежнее величие, они могли бы играть.

— Не надо снимать десант! Могут не так понять! — говорил Зураб.

Шло наше обычное деловое совещание в харчевне.

— Что тут понимать?! Кино! — горячился Ухов.

— Кино — вино — домино! — загадочно произносил «консультант».

Время было зыбкое. Все говорили, что скоро что-то начнется. Но русские отдыхающие с животами навыпуск еще ходили по базару без всякого страха.

— Знаю я эту базу. Кореш служил! — авторитетно заявлял Жора (и тут — авторитет). — С берегом не работают! Только с морем!

— А зачем десант делать? Лучше пир! — предлагал Зураб.

Но пиров и так было слишком много.

Вдруг в разгар нашей беседы с Зурабом за соседним столом появились моряки. Балагурили с хозяином, словно все было как всегда! Но хозяин вел себя как-то заторможенно, словно по-русски уже не понимал. Но что больше всего встревожило меня — среди морячков уже запанибрата и вась-вась была наша Настя, свойски общалась с ними, а нам лишь кивнула.

— Это она делает десант? — прищурил глаз Зураб.

— Помощник режиссера! — торопливо пояснил я. Казалось, все ясно, но тревога не проходила.

Когда веселье пошло (у грузин это происходит неизбежно) и за всеми столами загомонили, Зураб тихо сказал мне:

— Не надо десант!

А кто же выручит нашего «сумасшедшего»? Я волновался. Как сценарист и как родственник. Роль «ненормального» подпольщика, мне кажется, Кольке удалась! Но только подпольщик-то притворялся сумасшедшим, а Колька, похоже, нет.

Вечером Настя вдруг пришла к нам. Одна. Мы несколько удивились.

— Могу я отдохнуть?! — произнесла с вызовом.

Будем считать, что от кино.

— А чего Колька? — не удержалась Нонна.

— Репетирует! — усмехнулась она.

Бедная Настя! Мы накормили ее. Потом, уже в темноте, пошли к морю. У самого берега надо было пересечь железнодорожную ветку, по которой никогда не ходили поезда. И вдруг через кусты мы увидели, что она ярко освещена! Идет поезд? Нет, стояла полная тишина.

— Что это, папа? — прошептала Настя.

Мы смело пошли туда.

Коридор зеленого света стоял вдоль рельсов в обе стороны. Свет двигался и тихо шуршал.

— Светляки, Настя! В жизни такого не видал!

Мы постояли, ошалевшие. Потом пошли напролом. Нереальное ощущение! И вышли к морю. Когда возвращались обратно, света уже не было.

— Запомни, Настя! — почему-то сказал я.

Наутро я вдруг услышал ее голос через окно. Где она? Вроде бы уходила! Вышел на балкон. Разговаривает у Жоры с Симой, в комнате под нами. А почему не к нам? Мы стали спускаться, но они уже были на первом этаже, в кухне у Ираклия.

— Я его предупреждал! С нашими бандитами шутить плохо!

Все что-то знали и понимали — кроме нас.

— Сцена десанта — и без него! — вопила Настька.

— Да какая там «сцена»! — Злобно Жора проговорил, быстро поднялся наверх, спустился в брюках. Мы бежали за ним.

Низкие лучи восхода освещали пар, прущий из навоза, — улочки рынка кончались загонами для скота. Откуда здесь Колька? Зачем? Жора полез в узкую щель между сараями, на пути его появился загадочный джентльмен в белой манишке и бабочке:

— Дальше нельзя ходить!

Что там у них? Филармония?

Жора попер, однако за спиной джентльмена образовались совсем не джентльмены.

— Пошли вон отсюда!

И вдруг солнце, ползущее вверх по склону, словно погасло. Набухая, поднималась черная масса. Десант! Фашисты, бросая оружие, разбегались в стороны. Солнце теперь светило слева… Прожектор!

Черные форменки. Глаза, полные ярости. Бескозырки. Ленточки, как и положено в атаке, зажаты в зубах.

— …Снято! — донесся голос Ухова.

— Костя! Валя! — крикнула Настька. — Сюда!

Костя, Валя в бескозырках «смели» с пути всех и вся.

— Вот! — указала Настя

У черного сарая они сбили замок. Наши глаза постепенно привыкали к темноте. Колька лежал, скрючившись, на полу.

Жора резко поднял его, но тот с открытыми глазами словно не видел.

— Ломка у него! — сказала Настя.

— Он… что у вас? — Я с удивлением глянул на Жору.

— А ты только понял? — прохрипел он. Скомандовал Насте: — Машину найди!

Настя, кивнув, исчезла. А они, похоже, сработались! Дружная семья: кому — «швыряла», кому — «ширяла».

На следующий день вся местная пресса писала: нападение русских моряков на местных жителей.

— Уезжайте, пока не… — Ираклий не договорил.

По пляжу уже ходили автоматчики в незнакомой форме, наводили дула: «Вставайте, уезжайте!» Поначалу им не верили, тетки кокетничали… Потом, говорят, гильз на этом пляже было больше, чем гальки.

В ночь перед отъездом мы с Настей и молчаливым Колькой пошли попрощаться с морем. Над рельсами сиял коридор светляков и чуть слышно шуршал. Мы хотели, набрав в грудь воздуху, пройти насквозь, но по рельсам ехало что-то страшное… Изваяния! На низких платформах сидели моряки, ехали мимо молча и неподвижно: в этом живом, щекочущем лапками огне пошевелиться жутко! Вот один усмехнулся, что-то сказал — и это было как сон!

Наутро мы уезжали своим ходом: в поездах мест уже не было. Настя ехала с нами и с Уховым, Колька — со своими. Я так рассадил!

Вдоль улиц стояли пятнистые военные грузовики.

— Ну ты даешь, Настька! — Я пытался ее взбодрить. — Где ты, там сразу катавасия!

Она усмехнулась. Ей, видно, понравилась такая оценка ее возможностей…

Глава 7

И не хотелось ее разочаровывать. Но по возвращении они снова двинулись в Петергоф.

— Как же вы там будете? — спросил я, провожая их. Главное, непонятно, что она собирается делать с Колькой, с которым даже бандиты не справились и заперли на замок! Как ни странно, бабка их еще сдерживала, но теперь, когда она была в диспансере, я больше боялся за них.

Наверное, разумно им было пока учиться, но они уже считали себя большими людьми, и ни разу об учебе речь не зашла, лишь о гигантских творческих планах. Особенно уверенно разглагольствовала Настя — откуда взялось?

И вот мы мялись на платформе, у электрички на Петергоф, и расставались, быть может, надолго.

Бледный Колька стоял рядом с Настей с тем же обшарпанным чемоданом, с которым мы когда-то перевезли Настьку от деда с бабкой, полные надежд. И вот она с тем же чемоданом, с которым Петергоф покидала, теперь возвращается. Чего добилась? Разве что к чемодану добавился Колька — не только «недопеченный» актер, но еще и…

— Может, останетесь?

Настя покачала головой.

— Справитесь? — с большим сомнением спросил я.

— Это наши проблемы! — рявкнула Настя.

…Но что она могла предложить? Только свою непонятную уверенность! Увезла Кольку в Петергоф, где нет ни театра, ни студии, ни даже, по-моему, самодеятельности. Увезла только потому, что там она полная хозяйка и, наконец, получит возможность командовать бесконтрольно!

Талант, конечно, пробьется и из тайги. Настя, кажется, решила, что она одна воспитает Кольку, без института и театра. А заодно и себя? Нет, себя она и так считает мэтром. Вот только с чего?!

Когда бы я туда ни звонил, они были дома. Однако назвать этот дом мирным было нельзя. Бабку упаковали, но микроб безумия поселился там.

— Да! — Колька трубку не брал, а срывал. При этом в его голосе слышалась и отчаянная надежда: а вдруг Голливуд?!

— Здорово, Никола! Ну как вы там?

— Спрашивайте у вашей дочери! — истерически орал он и с грохотом кидал трубку на стол. И долгое время ее никто не брал: они «беседовали» друг с другом! Да, не похоже на влюбленную пару! Зато однажды я вдруг услышал в трубке заливистый лай двух собак. Что это еще за аллегории?

Голос Насти, взявшей наконец-то трубку, был сух, даже строг. Но я-то уже знал: чем спокойнее говорит она, тем больший ужас творится.

— Да, отец! Говори скорее. Мы заняты!

Это — занятие?

— У вас что, собаки?

Настя вздохнула, и вздох этот означал: господи, совсем отец выжил из ума, нечем заняться!

— А-а! — как бы вспомнив про такую мелочь, сказала она. — Это приятели попросили нас присмотреть, пока они за границей.

— Сразу двое?

— А что такого? У нас много друзей!

Боюсь, что собак больше.

— Она все врет! — Колька выхватил трубку. — Она сама, пьяная, этих псов приволокла, сперва одного, потом другого! Теперь все трое, вместе с ней, меня тут грызут!

Трубка снова оказывалась у нее, и голос ее просто давил ледяным спокойствием. Может, и правильно: а как еще с Колькой?

— Извини, отец. У нас репетиция. Не все получается, Колька распсиховался. Надо привести его в норму.

Репетиция чего?!

Ночью — звонок и Колькин истерический крик:

— Заберите вашу сволочь к себе! Я не могу больше!

Настькин вопль:

— Ну и уезжай к своей мамочке!

Сумасшедшая бабка, мне кажется, их все же немножко сдерживала: по ночам не звонили!

Надо как-то одернуть их.

— Действительно, Николай, ты забыл, где находишься! Дома у Насти!

Пауза. После чего Николай произносит спокойно:

— Где моя чашка?

Актер!.. Без ангажемента. Вешаю трубку.

Да, Настя одна взялась за дело, с которым не справляются мощнейшие медицинские учреждения! Или в тех крупнейших медицинских учреждениях никто так не упорен, как она?

Звоню днем, в культурное время, и абсолютно спокойный.

— Да-а-а… — наконец, голос Насти.

Теперь там зато слышны развязные посторонние голоса!

— Здорово! Что поделываете?

— Ре…пе…тируем.

Голос Настюльки сильно плывет. Ап-пробирует, видно, свой метод: избавление от наркомании с помощью пьянства! Но кто вылечится, а кто заболеет?! Перешибание одного кошмара другим — излюбленный ее метод… не давший пока плодов!

— И что же вы репетируете? — спрашиваю спокойно.

— Я говорила тебе! — вроде бы обижается. — Стас отъехал за рубеж и попросил вести пока его работу.

Щедрый Стас! Это тот, чьи собаки?

— Что, Настенька, за работа?

— Он вел театральную студию в Верхнем дворце…

Шикарно!

— …в корпусе Бенуа.

Еще более шикарно!

— Теперь нам приходится и это делать.

Особенно меня восхищает частица «и».

— А какая пьеса? — интересуюсь я.

— …«Дюймовочка», — после секундной паузы сообщает Настя и поясняет: — Это же ведь детская студия!

Во плетет!

— А голоса почему не детские? — вырывается у меня.

— Сегодня мы решили собрать родителей. Поговорить об их детях! — строго произносит она.

Она уже и воспитатель детей! Реванш за школьные мучения? Ну что ж, по звуку все вроде мирно. Но «видеоряд», я знаю, ужасен. Смотреть нельзя. Представляю, что там на самом деле творится!

— Она все врет! — Колькин отчаянный вопль, оставленный без внимания.

Кладу трубку, тяжелую, как гиря. Хотя раньше легко такое же плел, ваял из воздуха замки, корпуса Бенуа! Выпила мой талант и чуть ли не всю кровь. Но успехов ее пока не видно.

…Есть успех! Правда, мой: переезжаем с этого болота на Невский, в самый центр Петербурга!

Закон (в порыве реформ его не успели еще отменить) требует после смерти члена Союза писателей, не имеющего наследников, вселить в его квартиру другого писателя. Это я.

А она — «поэтесса с бантом», Ирина Одоевцева, одна из знаменитых красавиц Серебряного века, перепорхнувшая перед смертью в родной Петербург при натужной поддержке вдруг разомлевших от любви к русской поэзии компетентных органов. Ей-то что? Умерла в почитании и обожании. И следующий на этой очереди я. В смысле умирания в этих стенах. Насчет почитания и обожания не уверен… хотя от стен может что-то и передаться! Перенестись вдруг из отчаяния и безнадежности на лучший угол на свете, угол Невского и Большой Морской, что переходит в арку гениального Росси и Дворцовую площадь, — это спасение! Адмиралтейство, Александрийский столп, Эрмитаж, Нева! Тут счастье посещает самых разных людей, молодых и старых, богатых и бедных! Поможет и нам! Я-то точно воспряну здесь! И Насте перепадет! После меня. А может, и раньше?

Среагировала вяло. Ну что за натура?! Могла бы поддержать, оценить, что отец ее тоже чего-то стоит! Всегда у меня так: лечу восторженно, как мотылек, — и мордой об столб.

— Тебе, наверное, нужно помочь с переездом? — мрачно проговорила она. «Раскусила мой подлый расчет!» Но зачем видеть только изнанку? — Хорошо, — добавила, помолчав: — Мы все сделаем.

И они сделали! Мы с Нонной, чтобы не мешаться, уехали в Елово, а когда вернулись, все было упаковано.

И Колька, оказывается, рукаст. Сидит, улыбается, доволен. Ясно и просто: будь у них нормальная, понятная работа, как в крестьянстве, и не надо было бы никого спасать, спаслись бы сами. Но они же интеллектуалы! Ты сам это «прописал»! Однако польза от переезда все же была, я понял: могут они!

Скоблы помогли и машиной, и грузить. Ну просто дружный семейный клан. Уезжая, расцеловались! Спустились и Анна Сергеевна с Варей, взволнованные, тоже неслучайные в нашей жизни люди. Бывает же хорошо!

И вот мы на Невском. Пустые красивые комнаты. Ну что? Распаковываемся?

— Останься, Настя! Живите здесь! Вон как тут хорошо!

— Нет! — сжав зубы, процедила она.

И они уехали. Уже — екнуло сердце — навсегда.

Жить, как она хочет, можно лишь там!

Полгода — звонки лишь по телефону. И вдруг звонок в дверь. Настя? Все поняла? «Расколдовалась» и «ожила»? И сейчас обнимемся?! Распахнул дверь…

Откуда ты, прелестное дитя?

Варя! Бывшая соседка с бывшего «верхнего этажа»…

— Проходи, — не совсем уверенно произнес.

Совсем уже девушка стала. Сердце мое запрыгало. Не о том думаешь!

— Я к вам пришла… — смущенно потупилась.

Вижу.

— …очень неприятную вещь рассказать.

И эта туда же!

— Говори. Садись.

— Я постою.

Ну хватит уже смущаться! Не за этим пришла!

— Я была у Насти.

Все ясно. Правда, детали бы хотелось узнать. Хотя и не очень.

— Она ужасно как пьет! При мне выпила две бутылки.

— Чего?

Зарделась. Эту подробность ради девичьей солидарности решила не выдавать. Ну спасибо.

— Потом мы пошли с ней гулять…

Отлично.

— …и она купалась в Ольгином пруду. Поплыла прямо в платье! До острова доплыла. Потом приплыла обратно. И прямо так и пошла…

— Да.

Удивлена, видимо, моей реакцией. Но если зажатым не быть — разлетишься!

— А знаете, чем они зарабатывают на выпивку?

Решила все-таки вышибить у меня слезу?

— Чем?

Все же на выпивку, а не на наркотики!

— Взяли в какой-то театральной студии…

Значит, какая-то капля истины в Настькиных показаниях есть?

— …старинные костюмы.

Запнулась. Ну-ну, не стесняйся! Что уж такого ужасного может быть в старинных костюмах?.. Может, оказывается!

— И стоят у фонтанов. Изображают Екатерину и Петра, просят фотографироваться!

— Да…

— Причем вызывают лишь хохот! Дородная Настя — очень она растолстела — и маленький «Петр Первый», до плеча всего ей!

Да. Вот это «театр»!

— И… фотографируются с ними?

— Только если кто хочет поиздеваться!

— Ну спасибо тебе.

Ушла несколько ошеломленная. Ждала рыданий? Это потом.

Эх, Настя! Спасла Кольку? Погубила себя! И без него бы погибла.

— Привет, Настюленька! Как дела?

— Нормально, — несколько настороженно произнесла: с чего это я такой веселый?

— Хочу похитить тебя.

Долго кашляла. И выкашляла все плохое. Спросила радостно:

— А куда?

— А в Елово! Хочешь? Кузя зовет.

Елово для нее — «место обетованное». Последнее, наверное, что еще светит ей!

— Хочу!

Отлетели и Колька, и псы, и бутылки! Ура!

Кузя — в беде. Настя это любит — покровительствовать.

— Ну что, Кузярушка, бедный?! — взъерошила поредевшие его кудри.

Чего он тут сидит? Если вспомнить классику (а почему бы ее не вспомнить?), ходит в заброшенном Доме творчества, как всеми забытый слуга Фирс посреди загубленного вишневого сада! Кто только здесь не хаживал! Лучшие умы! Разве что кроме Чехова, все писатели жили. И Кузя как бы это хранит: почти каждый день приходит с дачи, «подправляет» гнилье.

А вокруг самостийная стройка идет! Самосвалы грохочут. Растут глухие заборы. Все в сизом чаду!

Снесли угол нашей ограды, и глубокие грязные колеи идут через сад, где мы когда-то гуляли, предаваясь высоким размышлениям.

Но умам нашим недоступно: что строят? Говорят, самую высокую резиденцию. Зачем она им в этой глуши? Бетонные стены поднимают со всех сторон. Испуганные дачники сгрудились здесь, иногда выбегают, стоят в колеях. Но самосвалы, эти циклопы (стекляшка-кабина сдвинута вбок), словно и не людьми управляются, за сизыми стеклами их не видать.

Пропадет Кузярушка здесь! Алка давно на него рукой махнула. Но Настька — ожила! Румянец появился, засияли глаза.

— Давайте Тимчику позвоним, он снимет!

Тимчик теперь телебосс!

Какой-то фургон через сломанный забор прямо под окна подъехал. Ничего уже не боятся! Выбежали, чтобы ругаться, и тут увидели надпись: «Телекорпорация!» Причем прогрессивная!

И Тимчик наш вышел!

— Ну что, попухаете? Молодец, Настька, что позвонила! — глянул на череду самосвалов. — Распоясались тут! Привет, папа!

Впервые такое — Кузе!

Я тихо оставил их.

Жора позвонил, лучший друг!

— Чего там в Петергофе творится у нас? Мутно чего-то. Съездим давай. Я думаю, — он добавил язвительно, — Колька отыщет свою жену? Надо решать это дело.

Да. Это дело надо решать. Убедился, как только вошел. Горы заплесневелой посуды, отходы все на полу — хоть зажимай нос! По идее мать, то есть Нонна, должна была с этим разобраться, но с порога на нее, вошедшую первой в родовое свое гнездо, кинулись остервенелые псы, скаля клыки! Да она и без псов бы не справилась, ослабела совсем! И среди всего этого ада — несчастный Колька.

— Та-ак! Ясно. — Сима губы поджала. — А где же Настенька наша?

Давно ее никто так ласково не называл. Колька, набычась, молчит. Как мужу ему похвастаться нечем.

— Прибери тут хоть немножко! — Брезгливо Жора сказал, но не Нонне, а Симе. В своем нежно-бежевом костюме даже не сел.

Сима загромыхала посудой. Нонна, уронив руки, сидела на табурете, словно все это ее не касалось. Сознание ее улетает. Но эта беда — отдельно, не будем мешать ее с той, ради которой приехали. Не давай двум несчастьям объединиться! «Подходите по одному!»

Сима брезгливо разгребла угол стола. Сели. Даже псы замерли, чуя, видимо, опасные перемены в своей судьбе.

— Они что, прямо здесь гадят? — Сима сморщила нос.

У псов забегали глаза. Да, только что по очереди справили нужду. Расхотелось тут ужинать, хотя кое-что привезли. Может вытошнить.

И вдруг свежее дуновение. Распахнулась дверь, и явилась Настька. Свежая, сияющая. Залюбовался. Что значит хорошая жизнь на свежем воздухе! Всем рассеянно кивнула, пребывая приятными мыслями где-то там.

— А. Явилась. Разложи тут! — Жора сунул ей сверток.

Колька ушел на кухню за ней: видно, сидеть с нами в такой обстановке мучительно, лучше скрыться. Донеслись громкий шелест пергамента и даже приятные запахи, увы, не перебившие вонь.

— Откуда это она такая радостная? — Жора проворчал, обращаясь к окружающему пространству, но все же, наверное, ко мне.

— Работу такую нашла!

Правильный ответ.

— Знаю я эту работу! — вмешалась Сима.

Громкое шуршание пергамента прервалось.

— В телевизоре видел ее, — как бы благодушно продолжил Жора. — С хлопцем каким-то лохматым за руки бралась. Самосвалу дорогу перегораживали. Это что — работа такая?!

Жора явно был на стороне самосвала! И Кольки. Умнем сначала первый вопрос.

— А-а-а! — обрадованно вскричал я. — То друг детства ее! Журналист! Наш Дом творчества защищали!

— Друг детства, говоришь? Но детство, я полагал, давно кончилось?! — Жора резко поставил вопрос.

Даже псы вдруг по-щенячьи тявкнули и забились в угол. Робко поглядывая, жалобно скулили: так Жора их испугал. Почему-то именно это взбесило Настьку: выскочила из кухни с поднятыми руками, лоснящимися от жира.

— Ко мне! — крикнула псам, но те лишь злобно оскалили клыки, видно, мало от нее хорошего знали. — Ко… — Тут она словно поперхнулась, вдруг побелела и стала оседать. Мы с Нонной еле ее подхватили, усадили в кресло.

— Это у нее давление резко упало. — Сима поднялась. — Скоро поднимется! Мой вам совет: отдайте на нормальную работу ее! Той же укладчицей на наш кондитерский комбинат. Двадцать тысяч пирожных в день уложит — и нормальным человеком станет! Пойдем, Коля, отсюда!

Коля медленно вышел из кухни, вытирая жирные руки о грудь, потом, распаляя себя, как на сцене, со стуком распахнул дверку шкафа, вывалил скомканную гору рубах и подштанников, стал их раскидывать.

— Грязь эту оставь здесь! — гордо произнесла Сима. Настал и ее звездный час.

Колька затравленно глянул на нас, лихо мотнул чубом и проследовал за мамкой.

— Предатель! — прохрипела Настька. Пришла в себя! Правда, глаза еще «плыли».

— Это кто еще предатель! — откликнулась Сима.

— Ладно! — примиряюще произнес Жора. — Мы-то с тобой все делали правильно! — Тряхнул мне руку, пошел. Взгляд Насти наконец «собрался в кучку», и в нем была ненависть. Ну откуда такая страсть?! Да это же я вроде ей страсти желал?

Удивила и Нонна, от нее такого не ожидал. Вдруг резко вскочила, выбежала на кухню, громко шурша пергаментом, стала заворачивать дефицитную пищу (так я и не увидел ее!). Вручит на выходе бывшим родственникам? Нашла другое решение: громко стукнула крышка «мусорки». Тоже эффектно.

И они должны были это услышать: стук двери раздался чуть позже.

Сильней всех страдали, кажется, псы: сладострастно завыли и, словно сомнамбулы, двинулись к кухне.

— Лежать! — рявкнула Настя, и со стоном и стуком костей они рухнули на пол.

Вот компания какая! Чужаков нет. Все свои.

Ну? Начинаем новую жизнь?

— Нонна!

— Что? — как-то отстраненно отозвалась она.

— Давай.

— Что? — откликнулась глухо.

— Порядок наводи.

— Где?

— Здесь, где же еще?! Посуду давай мой.

Злобно глянув, резко поднялась. И в то же время ею залюбовался: двигается легко! Не то что Настька.

Нонна скрылась, и с кухни пошел грохот посуды. Колотит она ее, что ли? Тоже правильно! Настя притом не сделала ни малейшего поползновения: уборка словно бы ее не касается — «слишком мелко»! Погружена в мысли.

— Настя!

— Что, отец?

— Ты как оказалась здесь?

— В смысле?

— Ну… как узнала?

— А! — злобно произнесла. — Этот! Дозвонился в Елово!

— Настя! Что значит «этот»? Он все же твой муж!

— Вот именно! — ухватилась за слово. — «Все же»!

— Даже если сейчас тебе нравится не он, то и его нельзя с грязью смешивать. Он же тоже человек. А благодаря нашим чувствам и есть пока жизнь на земле!

— Да уж!

— Настя!.. А ты на чем приехала?

— А! — На лице ее снова всплыла та блаженная улыбка, с которой она появилась здесь. — Тимчик довез! На служебной машине. Так мы смеялись с ним, когда ехали!

Если смеялись так, то почему… высадил? Так бы и ехали всю жизнь. Настя уловила это, прокомментировала несколько смущенно:

— Он в Москву уехал! В Москву пригласили его…

— В Москву, — пробормотал я.

Настя вдруг обиделась, резко вскочила, глаза ее засверкали.

— Отец! Я и не рассказываю тебе ничего, потому что бесполезно! Только усмехаешься!

Давно что-то не усмехался.

— Полезно, Настя, полезно. Вот что. — Я тоже поднялся. — Собирай, Настя, манатки свои и поехали отсюда! Давай.

Псы вдруг дружно завыли. Клоуны! Да, ребята, вы не влезаете в вагон! Но откуда они всё знают? Может, они бывшие люди, превратившиеся в собак, поэтому понимают, что с ними сделать хотят? Но не зря же их в псов превратили — наделали бед! Особенно один из них отвратителен: тело круглое, почти без волос, а морда маленькая, острая, злобой вспыхивают желтые глазки. Помесь собаки и свиньи. Гиена. Другой — черный тощий гигант.

— Вот, — показал я на них, — во что, Настя, превратилась твоя жизнь! Был Рикашка, а теперь — это. Давай! Уезжаем.

Оскалив клыки, на меня с рычанием пошли. На Настьку оглянулся: довольна! Королева псов!

— Нет! — гордо вымолвила. Тут внимание переключилось ее. С кухни вместо грохота посуды, все затихающего, пошли уже новые, более ласковые звуки: блям-блям. Пришла волна терпкого «аромата степи».

Настя метнулась туда: вот где для нее главное происходит. Раздался буквально рев:

— Ты что себе позволяешь? «Отыскала»! Это мое!

Потом доносились лишь кряхтенье, сдавленные ругательства. Борьба! Я сидел, откинувшись и прикрыв глаза. Где ты, счастье мое, куда закатилось? Может, как раз уехать мне, раз я всем тут мешаю?

Тут из кухни выплыла Нонна, рухнула на стул. Уступила, стало быть, более сильным рукам? Впрочем, ей это уже неважно: свое она взяла. Давно не видал я такого ее взгляда! Только в самые страшные дни, которые, как я тупо надеялся, уже позади. Вернулось! Глаза мутные и в то же время полные ненависти. Ко мне? Ко всему! Вылечили, едрена мать!

Долго с ненавистью смотрела на меня. Проникла, стало быть, в мою подлинную суть! Потом отвернулась.

— Настя! — хрипло произнесла.

— Что?! — Настя, издевательски кривляясь, вышла из кухни.

— Сигарету дай.

— Обойдешься!

Убью обеих! Глаза — что у этой, что у той! Я метнулся на кухню. Но Настя опередила меня. Какое-то короткое бряканье — и нету ничего. Если не считать грязи и вони на полках и столах.

— Дай! — Я протянул руку.

— Что?

— Сама знаешь.

— Н-нет! — стиснула зубы.

— Ну тогда…

— Что?! — уже хулигански, издевательски.

— Тогда я уеду.

Взгляды наши слились. Но не соединились. Да. С этой труднее будет. Характер у нее!

— Ну так давай! — сказала и отвернулась.

Ладно. Хоть одну вытащу!

— Вставай, ты! — Нонну схватил за ее хрупкие плечики, встряхнул, поднял. Эта хоть легче!

— Д-давай! — пихнул ее к двери. — Прощай, Настя.

Ответа не последовало.

На улице эта вдруг уперлась:

— Н-н-не поеду!

— Ид-ди! — что есть силы пихнул. Пролетела несколько метров, заплетаясь ножками, но устояла. Балерина!

— Ид-ди! — снова пихнул. Специально на проезжей части ее не придержал: может, машина ее собьет и хоть как-то это кончится? Но — объезжали. При этом, конечно же, материли как могли. Тогда я решил собою заняться: шел напролом — пусть тогда меня собьют и так все решится? Не хотели связываться, объезжали. Не все еще в таком маразме, как мы.

Удивительно долго мы переходили: время будто растянулось. И я глядел на все как бы издалека, с сомнением и удивлением: не может со мной такого быть. Однако случилось. Невысокий бордюрчик, тротуар.

Глава 8

Долго не было ничего нового, месяцев шесть. По телефону Настя уверенно (но чаще, как правило, заплетаясь) рассказывала нам про каких-то бесчисленных своих «учеников» — история живописи, литература.

— Откуда ты это можешь знать, Настя? — пытался добродушно смеяться. — И потом, мне кажется, у тебя далеко не Эрмитаж! — Это уже злая издевка.

— Что значит — откуда знаю? — надменно произнесла. — Я же закончила государственный университет.

— Настя! — уже в отчаянии. — Ну мне-то хоть!..

— Что, отец?

Время от времени она появлялась у нас (занять денег), но как-то вскользь: «ехала по делу, оказалась вблизи». И поскольку обоим неловко было глядеть, быстро разбегались. В последний ее заезд не выдержал, все же сказал (растолстела ужасно — глаза бы не видели):

— Настенька! Ты хоть пива не пей! Выглядишь страшно!

— Я не пью, папа! — почти с настоящей болью выкрикнула она. Слезы блеснули. Бедная наша!

Казалось бы, так и устаканилось: мы будем давать деньги, она толстеть. Бывают же неудачные жизни. И среди них, как ни странно, оказалась моя. Наша. Что ж, надо смириться, терпеть! Привыкнем.

Но это — не с Настей! Она все доводит до «совершенства наоборот». Как мы с ней в школе еще пересочиняли, смеясь: «Во всем мне хочется дойти до самой жути!» Дошли.

Очередной наш звонок — и на фоне привычного нам, как шум дождя, голодного собачьего воя и уверенного Настиного баса (ученики, мол, задерживаются) вдруг чей это воспаленный вопль? Голос до боли знакомый. Не наш ли «артист»?

Значит, чем-то нравится ему эта сцена? Или другой нет? Бурые аплодисменты! По ошибке вместо «бурные» напечатал «бурые». Ничего, сойдет.

— Нет, я больше с ней не могу! — вопил Колька.

Зачем же явился из небытия! Ну просто какой-то орущий призрак!

— Вы не представляете, что она за человек! — раскричался.

Представляем.

— Сказать, что с вами творит она?

И это знаем. Но, как оказалось, не в полном объеме.

— Сказала она вам, что беременна?!

— Как?!

— Девятый месяц уже!

И по надрыву его можно даже предположить, что не от него. Да. Вот и «премьера»!

Разговор. Уже, сами понимаете, не по телефону.

— Настя! Чей это ребенок?

Угрюмое молчание. Не знает ответа?

— Получается — ничей?!

Пожала плечом.

— Но ты же понимаешь, что это мой… внук?!

Сердце защемило от этого слова, которого я так ждал — и боялся! Подумав, кивнула. Хоть в этом определенность.

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально, — вяло ответила.

— Твое «нормально» мы давно уже знаем. Страшнее ничего нет. Но теперь-то другое совсем! Беременна ты — нормально? Это уже больше интересует нас.

— Заинтересовался, отец? — криво усмехнулась. Опять катит на нас! Убил бы! Если бы не…

— Настя! Ну скажи. Хотя бы как себя чувствуешь!

Заморгала. Блеснула слеза. На этом фронте, похоже, не так все блестяще, как на остальных.

— Ну?!

— Нормально… Только кровянка из горла идет.

Первое слово правды? Но какой!

— Врач?

— Сказал, что это на самом деле не из горла. Из носа. Таким образом организм сбрасывает давление. Он умненький у меня!

Бодрее глянула. «Жизнь удалась»? Но тут опять нельзя поручиться за подлинность слов.

— Анализы?

— Все отлично, папа!

Чуть успокоился. Нас хлебом не корми, сделай отлично!

Тут же к другой «проблеме» метнулся: балетные буквально прыжки.

— Я же говорил тебе: не кури сидя!

Это я мать, называется, к беременной дочери привез!

— Почему? — спросила Нонна безучастно. Один дым в глазах.

— Потому! Не видишь, все брюки в дырах! Пеплом своим прожгла!

Посмотрела. Удивленно-отстраненно подняла бровь:

— Это не я.

— А кто же? Черт тебя жжет? Сколько штанов твоих выкинуто, сколько «кохт»! А я ведь их покупаю, стараюсь, ищу их тебе! Деньги трачу!

Прожигательница жизни!

— Спасибо, Венчик! — произнесла равнодушно.

Чем же расшевелить ее?! Мне кажется, уже не проснется! Но тогда хотя не курила бы! «Спящие царевны» не курят! Все плохое в себе собрала. Курит, но не бодрствует.

Художественное выжигание.

— Прожженная ты!

И уже к Насте метнулся: невесело что-то ее лицо.

— Что?!

Лицо ее искривилось беззвучным плачем.

— Ну погоди, Настя, не плачь.

— Мне страшно, папа.

— Это нормально, Настя! Всем страшно. Скажи, Нонна! А население Земли пополняется. Вот и ты родилась!

Всхлипнула. Но уже с какой-то надеждой.

— Она говорит…

— Врачиха?

Кивнула. Теперь поскорее хотелось бы узнать… Или спешить не надо? Какое-то отстранение. Звон в ушах. Такое, говорят, перед инсультом бывает.

— Она говорит, все очень плохо у меня. И — все может быть.

— Что? Почему же молчала ты? Соображала, нет? Это же не дневник с двойками прятать!

Хотя именно с этого началось.

— Я что — так тебя запугал? Может быть, бил?!

— Ты еще на меня орешь?! — заморгала.

— Я не ору, Настя! Я в отчаянии!

Молчали с ней, прерывисто дыша.

— Ну и что? — произнес я уже почти спокойно.

— Она сказала, только очень хорошая акушерка спасти может!

— Кого? Тебя? Или…

Всхлипнула. Впервые, можно сказать, дочурка доверилась! Счастье? Но в какой момент! А где же эту «очень хорошую акушерку» взять, когда в стране вообще все исчезло?

— У нее, сказала, таких сейчас нет!

— Придумаю, Настя. Успокойся!

Жиденькие волосики ей погладил. Вариант был один — и четкая моя мысль воплотилась. Распахнулась дверь, и вошли «Дед Мороз со Снегурочкой» — Жора и Сима. Вот уж не чаял увидеть их!

— А ты боялся! — протянул Жора лапу с якорьком. — В общем, гляди сюда! Акушерка хорошая есть. Жанна зовут. Ну если уж она не поможет…

Тогда что?

— Настя! — вдруг вскинула голову мать.

— Что, мама?! — всхлипнула Настя, размазывая слезы вместе с макияжем.

— Дай сигарету.

Убью!

— В общем, Настя, — бодро сказал Жора, — топай в Снегиревку!

— В Снегиревку? — Настя сквозь слезы улыбнулась. — Это где я родилась?

— Ну! — произнес Жора. — А теперь ты родишь!

— Сделаем! — Настя встала по стойке «смирно».

Молодец. Характер бойцовский, отцовский.

«Жизнь удалась, хата богата, супруга упруга!» Словами латаю все. И даже материю создаю. Моя любимая редакторша повторяет в трудные минуты мою фразу: «Одних кофт — две!» И Настю отпечатал. Четко, как гривенник. «Характер бойцовский, отцовский!» Поможет это — сейчас?

…Целую ночь звоню по выданному мне Жанной телефону.

— Извините, это опять я. Что нового?

— Не звоните сюда! Идет операция.

— Почему же так долго? Уже два часа!

— Очень тяжелый случай.

— Что?!

— Извините.

Нарастающий гвалт голосов. Звонко брякают инструменты. Чувствуется гулкое кафельное помещение. Короткие гудки.

Звонок в дверь. Вряд ли к добру!

Чередой входят родичи. Все в черном, как вороны. Вероятно, дозвонились! Сели на стулья. Тишина. И нам, что ли, переодеться в черное?! Они уважают, видимо, ритуалы. А вот мы — нет! Почему к страданиям прилипает еще разная чепуха? К горю — еще и пошлость. У Симы, похоже, в шляпке бриллиант!

— …Умерла, — выдохнул Колька. И после выдержанной паузы добавил: — Дочь.

Всхлипнул, подтер нос. Я сказал, повернувшись к Нонне:

— Чаю поставь.

— Да что чай! Помянем. — Жора стукнул бутылкой. — Говорят, пять минут пожила. Все дело!

Парадный подъезд! Цветы, смех, поцелуи. Нам не сюда.

Нонна чуть не купила было цветы, но я одернул. Букеты нам ни к чему. А теперь вот почувствовал: пустыми встречать тоже плохо. Умеет Настя так сделать, что податься некуда, счастье — нигде. Вот дверка стукнула. Настя растерянно как-то улыбалась. Не отработан еще такой ритуал! Несколько в стороне оказались от счастливой толпы. Была бледная, толстая. Словно и не родила. Что ты такое говоришь?! «Словно… и не рожала?» Тяжело тут слова составлять! Каждая буква как мина. Обыденно так чмокнули ее. Будто после занятий каких встретили. А что там осталась последняя наша надежда… что говорить?

Родичи стояли в сторонке, растерялись, что на них непохоже. Как вести себя? Обнимать, поздравлять? С чем? Что осталась жива?

Поэтому только поклонились издалека, как на светском приеме. Настя кивнула им рассеянно. Чувствовалось какое-то огромное впечатление в ее душе, но нельзя поделиться.

— Ну? Пошли?

Кивнув родичам, двинулись. Не сговариваясь, шли не по широкой праздничной улице, а узкими переулками. У парадных в жаре и пыли валялись плоские собаки, как коврики для вытирания ног. Бережно их обходили: вдруг случайно заденем и Настька вспылит, сорвется. Не дай бог. Хотя, может, так лучше? А то она заторможенная какая-то идет. После наркоза? Смотрела куда-то вбок и что-то бормотала.

Несколько шулерски, ничего не объясняя, прямо на Невский к нам ее завели, словно так и надо. Останется? Если от потрясений про Петергоф вдруг забудет, вот и будет хорошо!

Сели. Обед никакой был не праздничный. Праздником не пахнет. Но старались. Нонна выстояла огромную очередь за цыплятами по рубль сорок семь, вымочила в уксусе, чтобы были помягче. Настя ела молча, но жадно. Бедная. Изголодалась.

— Ну как, Настя? — спросила Нонна. — Я давно не готовила!

— Ску-сна! — Настя помотала головой, утерла опухшей рукой губы. Маленько ожила?

Потом они стали мыть посуду, а я вышел. Понимал, что главного при мне она не расскажет.

Сидел тупо в кабинете. «Жизнь удалась-2»?

Потом донеслись голоса: вышли из кухни.

— Ну давай, Настенька! Ляг, поспи. Постельку я чистую постелила. Ни о чем не думай. Или только о приятном. Помнишь, как мы по морю плавали? А как в Елово костер жгли? Лежи, представляй. Дг?

— Дг!.. А утром скажешь мне Ду?

— Скажу, Настенька, конечно! Дг!

Вот только в такие дни Настя и наша!

Нонна, чуть скрипнув, прикрыла дверь. Бесшумно, на цыпочках, пришла.

— Ну что? — шепотом спросил я.

— Рассказала! — Настя всхлипнула. Сделала глубокий вздох. — Она видела ее! Лежала в таком корытце. Маленькая совсем. Синенькая. И еще дышала. Настя даже подумала: может… но тут накрыли ее тазом и унесли.

— Тазом?

Нонна, не поднимая глаз, кивнула. Обнявшись, поплакали.

Потом вытащили из ящика припасенные нагруднички, фланелевые ползунки. Мягкие какие! И почему-то теплые.

Не натыкаться же на них каждый день — никакого сердца не хватит. Выкинуть в бак? Но вдруг Настя увидит? Убрали пока назад.

Утром:

— Ду!

— Ду!

И я подскочил примазаться:

— Ду!

Обсасывали куриные косточки… Обсосали. Как часы громко стучат! Молчали.

— Ну… — Настя поднялась.

— Останься, Настя! У меня тут такая книжка есть для тебя!

Покачала головой. Обнялись. Вышла. Одна. А могла бы с ребеночком! Если бы… что?

Я посидел в кабинете один, поплакал. Никакой я не дед, и никто мне не внук!

Глава 9

Шоу продолжается!

— Вы думаете, ваша дочь идеальна? Собаки у нее так и ходят по хрусталю!

Я бросил трубку и сидел, утирая пот. Как это — по хрусталю? А-а. Так алкаши называют посуду.

Приехал к ним. Да, хуже, чем можно предположить.

— Настя! Ты почему ногу волочишь?

— Где? — нагло удивилась. Врет, даже если все видно.

— Где? По земле!

— А! — как бы с удивлением заметила. — Это?

— Это!

Не поднимается ступня! Волочится как соскочившая галоша!

— Ты обращалась к врачу?

— Зачем? — произнесла горделиво. — А ты не знаешь, откуда это?

Опять какое-то обвинение в мой адрес!

— Откуда?

— А после наркоза в той замечательный больничке, куда вы устроили меня!

Совсем уже пропила мозги! Будто по моей вине она попала в эту «больничку» и на операцию! Туда, откуда всех с ребятишками встречают!

Словил губами сбежавшую слезу:

— Врешь! Оттуда ты своими ногами вышла! А теперь — вот!

Уже палочка-клюка прислонена к стулу.

— Откуда палочка-то? — взяв себя в руки (от злобы не поправится), дружелюбно спросил.

— Деда, — шмыгнула носом.

Я вышел. «По хрусталю».

А в Бехтеревку ехал как раз по улице Хрустальной! Усмехнулся. Делает жизнь иногда такие «подарки»!

Тот же роскошный парк, ограда, красивые старинные корпуса. Когда-то я тут написал: «красные листья клена нанизываются на пики ограды, словно сердца». Забытый образ. Я надеялся, навсегда.

Зашел в корпус. Пахнуло родным. Хотя и не очень приятным. Отыскал Римму Михайловну. Она не изменилась. Даже тот же халат с нашитыми синими полосками на воротничке. Над столом добавились какие-то грамоты на иностранных языках. У меня, кстати, тоже добавились. Но жизнь, как ни странно, легче не сделалась.

— Здравствуйте, Римма Михайловна!

Думал уж, не увидимся.

— О, здравствуйте.

Не совсем ее, видно, порадовало мое появление. Кого это радует, если сделанная работа возвращается?

— Вы ко мне?

Я кивнул.

— Насчет жены? — вежливо поинтересовалась. Но больше интересовалась отчетами, не поднимала от стола головы.

— Нет, — пробормотал. — Насчет дочери!

Тут она подняла глаза:

— Да. Прискорбно.

Помолчали.

— Можно привести ее к вам?

Вздохнула. Зачем-то перевернула назад листы, заглянула в начало отчета, хотя это вряд ли относилось к моему вопросу.

— У нее острая форма психоза?

— Нет… еще.

— Тогда я лишь повторю то, что говорила по поводу вашей жены. Никакого лечения алкоголизма не существует. Все эти зашитые торпеды, мины — все это миф. Средство чьей-то личной наживы, не более того!

— А вот в телевизоре объявляются разные доктора…То, се.

— Мы их называем виртуальными фантомами. Это все блеф. Мы сняли у вашей жены острую форму, опасную для жизни и ее, и окружающих. Все остальное — лишь проблема характера, воли. Дальше человек все делает сам. Как, кстати, она?

— Она? Да сейчас ничего.

Кивнула.

— Да. Ее легкий характер спасает. Плохого не держит — это очень важно для выхода из кризиса.

— Да. Плохого не помнит. Особенно своего.

— Помню эту вашу шутку. Кстати, как вы?

— А! — Я махнул рукой. — А скажите, когда вот так волочится ступня, — привстал, показал, — это что значит?

— Это значит очень много. Опасный алкогольный симптом. Синдром Голицына.

— И… какой путь?

— Путь только один. Бросить пить. Да. Вам не позавидуешь. Обложили со всех сторон.

— Да нет. Я-то еще ничего!

— Ну слава богу, — проговорила она, опуская взгляд.

— Всего вам доброго.

— И вам того же.

…Но где то доброе взять?!

— Настя! Хочу тебя украсть!

— Куда, отец? — Этим она заинтересовалась.

— Главное — откуда!

На Невский она ехать отказалась. Это понятно: там люди нас знали. «Позор!» Но в Елово ее все же увез, и она не отказывалась. Самое лучшее, хоть и немногое, в ее жизни было там.

Дом творчества уже был потерян для нас. Кузя долго сидел там, забаррикадировавшись, словно в доте среди танков, которые так и перли. Однажды вышел, как он признавался, вдохнуть — и грохнулся в обморок. То ли от выхлопных газов, то ли от впечатлений, но как мне доктор сказал, от дистонии или от нервного, а также голодного истощения.

Алла примчалась, простила его — полтора года уже не общались, перетащила на дачу. Там, в сторонке, еще тишина, хотя и там, может, скоро достанут.

А пустой Дом творчества скоро снесут! И пришла гениальная, как всегда у меня, идея! Жору туда привез! Он на одной из наших гулянок сказал мне, что остался как раз без объекта. Потом среди либеральной интеллигенции ходил слух, что я продал Дом своему родственнику за пять миллионов! Пик моего богатства.

А Жора здесь оказался как в рыбе вода! Все кореша его тут — кто старый, кто уже новый!

— Что все тут строят? — Хоть через родственника узнать.

— Не буду тебе рассказывать. Только расстроишься. Вам, вкратце, ничего не светит тут!

Зато в Доме творчества жили теперь как раз водители самосвалов и бульдозеров. Значит, не сразу снесут.

И территория охранялась. Поскольку теперь на ней стояли синенькие жилые вагончики гастарбайтеров и слышалась исключительно гортанная речь.

— Ты знаешь, какое для них самое страшное наказание? — смеялся Жора. — Выходной день!

— А помнишь, как вы с Тимом тут патрулировали? — взбадривал я Настю. — Так и закрыли ту стройку, против которой были вы! Тим еще много строек закрыл! Помнишь ту, знаменитую, с радиацией? (Это, правда, уже было без Насти.) Правительство даже наградило его! — Это я направил уже смешливому Жоре.

— А чего ж им не наградить-то его? — осклабился Жора (в каске и сапогах). — Его специально направляли социальные стройки бойкотировать, которые для людей и в убыток начальству! Чего ж не наградить-то его? Столько миллиардов им сэкономил! Его уже и перевозили на ихней машине, а он будто не понимал…

— Прекратите! — У Насти брызнули слезы.

— И все протесты ваши такие! — Жора неожиданно «впился» в Кузю, который не вмешивался в эту «похабную», как он потом назвал ее, беседу и лишь скорбно молчал. — Никого вы не лучше!

Это он рушит нашу жизнь! Я глянул на Кузю. Тот лишь махнул рукой.

Медленно возвращались с прогулки. Настя почему-то «ходила-пришлепывала» все медленнее.

И вдруг, подходя к даче, услышали голоса. Счастливый — давно не было такого — голос Аллы и — знакомый всем телезрителям страны — голос Тима! Настя рванулась туда!.. Правда, осталась на месте. Только палочку уронила в пыль.

— Погоди! — не столько остановил ее, сколько не дал свалиться. — Хоть в порядок себя приведи!

Настя сидела на террасе (несгибаемую свою ногу выставив), мазала щеточкой куцые свои реснички, весело плевала в засохшую тушь (давно уже не красилась). Поднялась!

— Погоди! — остановил ее. — Послушаем!

Слушали, застыв. Особенно почему-то Нонна волновалась, дрожала вся. Стояла, клацая вставными челюстями. А Тим вещал. Сменил, оказывается, канал… И накал? Резко переменил ориентацию (в смысле политическую). Теперь «крепкий государственник». Живет, оказывается, в море, в старом форте (но в другом, чем мы, государстве). Катер, вертолет плюс все виды коммуникаций. «Ведь не сапожник же, чтобы быть без сапог»? Это он пошутил. Притом живет, как он выразился, «крайне просто». Каждое утро в любой шторм в простой рубашке и шортах, босой выходит из дома и поднимает на мачте флаг. Флаг своей компании, трепещущий на ветру!

Шибко все это не вдохновляло. Особенно было слышать тяжело, когда Кузя понижал голос и что-то пытался ему внушить. Ясно что — зайти к Настьке! А тот лишь делал «досадливую паузу» и вдохновенно продолжал.

…Приехал, кажется, не один. Но вроде с парнями, без девушек.

Наконец я не выдержал, демонстративно гремя ведром (будто шел только ради этого), обошел дом, гулко гремел цепью в глубоком колодце — и слушал! Хотя лучше бы не слышал. Пафос все нарастал.

— И тогда мы встали вокруг костра, держась за руки. И поклялись друг другу, что всегда будем вместе и все у нас будет тип-топ. И так у всех и вышло. Поднялись! Теперь, правда, кто где. Но друг друга не забываем…

Одну, правда, забыли. Причем прямо здесь!

Вернувшись, я сидел вяло. И Настька грустила. Не зашел, значит, и не зайдет.

Потом вдруг внимание привлек некий гвалт. Кузя орал:

— Вон отсюда! Вместе с друзьями твоими!

Алла что-то говорила, заступаясь за Тима.

— И ты тоже уезжай!

— Ну и хватит! Отдали, как говорится, долг! — заговорил Тимин приятель. — Поехали из этой халабуды! Есть тут какое-нибудь приличное место?

— Найдем! — четко ответил Тим. — Ну, мама, пока! Рад был тебя видеть.

Хорошая формулировка для «мастера слова»!

Стали, брякая и стуча, собираться.

Настя, опираясь на палку, поднялась. Стояла, высчитывала. Лицо ее покраснело. Решилась. Время! Пошла, пришлепывая, как галошей, ступней. Решилась на очередное сверхусилие. Уж лучше б она не делала их!

Картинно опираясь на палку, встала на скрещении тропок в снегу. Разъяренный Тимка наткнулся на нее, как на дополнительное, к его досаде, препятствие.

— А, — поднял очи. — Привет… Это ты?

— Не узнаешь? Привет, Тимчик! Не навестишь старую подругу? Есть деловое предложение! — добавила игриво, кивнув в сторону террасы. — Посидим, покурим.

— Я не курю.

— Ну, я жду.

Настя, тучная, расплывшаяся, опираясь на палку, пришлепывая «галошей» и вовсе не смущаясь этого (не соображает, что ли, совсем?), тяжело, со скрипом досок поднялась на крыльцо и, кокетливо оглянувшись, вошла.

— Чего тут? — К Тиму подошли стильные друзья в модных отрепьях.

— Тс-с! — Он приложил палец к губам. — Соседка! Всё… Считайте меня коммунистом!

…Недолго им был. Через минуту выскочил как ошпаренный:

— Быстро отсюда!

Чем она его так? Собравшись с духом, вошел. Теперь все приходится делать собравшись с духом.

— Все, Настенька! Хватит тут время терять, поехали! Много дел! — быстро ее затолкать, затыркать, отвлечь.

Лицо ее морщилось беззвучным плачем.

— Оставьте меня все! — закричала Настя. — Мне не нужен никто!

Дав ей время успокоиться, обошел дом. Но и друзья наши оказались расстроены. Успокаивать еще и их? Заглаживать еще и это? Заглаживатель!

— В Малагу к себе даже не позвал! — жалилась Алла.

— Ты успокаиваешь меня?!

— Нет. Расстраиваю себя. Испортили ради них свою жизнь! И абсолютно напрасно!

Тоже соскочила с нервов! Лучше бы не говорила этого у тонкой стены, еще Настька услышит, из-за кого мы испортили свою жизнь. Приложил палец к губам. И сразу метнулся — проверить.

Настька вроде немного успокоилась. Наверно, не слышала. Но слезы извилисто текли по ее щекам. Шмыгая носом, стала собирать вещи: свитер, рубаху. Мы ведь здесь долго хотели прожить!

Зашел проститься с хозяевами. Настька плакала — не пошла.

— Извините, коли что не так! — поклонился.

— Что «не так»? — разозлилась Алла. — Этот крест (кивнула на перегородку) — единственное, что человеком делает тебя!

Настю в таких чувствах в электричке не надо везти. Поэтому прогулялись, чтобы успокоиться, прошлись «по историческим местам». В последний раз? Дохромали до Щучьего озера. Увидим ли еще? Тут, у озера в лесу, еще ясно более-менее, какое время года на дворе, в центре поселка это уже трудно понять. А тут снег, глубоко проткнутый каплями. Зима. И где-то даже уже весна. На самом берегу стояли сани-розвальни, раскинув оглобли. Сено чуть сгнившее, но уже разогретое. С отчаянием кинулись в него, долго лежали, грели на солнце лица, дышали. Где оно еще, счастье, как не тут?

— Ну все, папа! Пойдем!

И из света сразу шагнули в тьму.

Глава 10

— Настька! Ты что? Опять?

Это я теперь чую! Сама звонит и молчит. В трезвом виде она себе не позволяет так страшно молчать.

— В чем дело, Настя?

«В ком» дело, я, конечно, понимаю. Вопрос риторический. Все дело в этом Тиме, который так жестко с ней обошелся. Ну и что? Жизнь на нем не замкнулась. Но ей этого достаточно, чтобы…

— Б-бабулька умерла!

— Откуда ты знаешь?!

— Позвонили.

— Надо ехать?

— Похоронили уже ее! — заорала, будто я виноват!

Да. Бабка сажала ее на колено, подкидывала: «Зо-ля-той ты мой!» Повод, как говорится, святой! Да у нее все поводы святые, других просто нет. Мчаться по очередной тревоге? Но у меня, как мне кажется, рукопись на столе? «Жизнь удалась-2»! И если я ее не «выпишу», значит, не удалась!

— Настя! Колька тут?

— Он идиот, папа!

Сама-то ты! — хотелось крикнуть. — Как обращаешься с людьми?! Но нельзя, наверное, дополнительно травмировать? Защищенная горем! Прием отработанный. Теперь может творить что угодно! И я могу творить что угодно!

— Хватит. Настя! Соберись!

— Тебе вообще все безразлично! — закричала.

Да. Теперь — безразлично. Иначе пропадешь. Разорвешься без всякого толку! Положил трубку. И ни на какие звонки больше не реагировал.

Позвонил сам во второй половине дня, когда окончательно расчухал, что «Жизнь удалась-2» ну никак не идет!

Полное молчание. Трубку не берут. Такое бывало: засыпали в разгар дня. При их режиме такая роскошь доступна. В этот раз сердце почему-то сжалось. Какие-то особые, тяжелые были гудки. Мчаться? А вдруг их там нет? По гудкам чувствую: нету! Так где? С такой ногой она далеко не уйдет. Разве что… Вот именно.

Телефон сам зазвонил!

— Алло!

Слышно какое-то большое, гулкое помещение. И — никакого голоса. Звонить, чтобы молчать?

— Алле. — Наконец Колькин голос.

— Вы где?

— Мы? — растерянно произнес Колька.

— Да! Вы.

— В Бехтеревке! — произнес Колька слегка обиженно, словно хотел сказать: а вы о чем-то другом мечтали?

Да нет! Мы ничего. Мы худшего боялись.

— И что там она?

— Плохо.

А разве с ней бывает хорошо?!

— Так что с ней?

— Еще не знаю… Я пошел с псами гулять. Ну и заодно проветриться.

— Понимаю.

— Минут через сорок всего пришел. Лежит на полу. Сначала я решил, просто пьяная…

Это по-теперешнему неплохо.

— …стал шевелить ее, вижу, что-то не то.

— Так что — «не то»?!

— Не знаю…

Прямо какой-то Незнайка!

— Привезти ее привезли, а не принимают! Барышня тут говорит…

Прервался. Начался гулкий гвалт с его участием. Слышимость хорошая, но слов не разобрать.

— Тут барышня заявляет…

Снова гвалт. Нехорошее слово — «барышня». Это Колька его принес. Высокомерие как бы артиста! И Настька это слово переняла. Довысокомерничались!

— Алле. — Колька снова прорезался.

— Еду. Не отступай.

Да по той же улице Хрустальной! Да с еще большим ветерком! Вбежал в гулкий старинный холл. Настя сидела в коляске с большими колесами. Задумчивая и даже какая-то красивая. Но не видела меня. Или не узнавала. Зато очень быстро и оживленно поворачивалась то влево, то вправо и даже назад, словно собираясь вступить в приятную, интересную беседу.

— Кого-то ищет она?

— Санитары объяснили: это разговаривают с ней разные голоса. — Колька рядом возник. — А нами не интересуется!

Кривляется и тут. Это, наверно, от нервов.

«Барышня» лет пятидесяти пояснила мне:

— Это не наш профиль. Мы по направлению принимаем!

Сбегал на второй этаж, Римму Михайловну привел. Хорошо иметь связи!

— Да! «Приехали»! — произнесла Римма Михайловна, глянув на Настю.

— А почему она на коляске?

— Ноги не работают. Очень сильное алкогольное отравление.

Вот уж не ожидал, что даже при таком известии проявлю относительную выдержку. Колька был рядом, горевал:

— И где она такую сивуху нашла?!

Когда начали перекладывать на кровать, оказалось, что не действуют и руки.

— Так что с Настей? — спросила Нонна, как-то, мне показалось, слишком безмятежно. Или, может, я разгулялся в эмоциях и надо — спокойнее?

— Пошла твоим путем! — злобно сказал. — Но, как более упорный человек, значительно дальше!

Поругаться не удалось. Позвонил Жора:

— Здорово, друг!

Решил, что он с соболезнованием, подготовил ответы. Натренирован уже! Но недостаточно. Жора совершенно неожиданную программу предложил. После совсем коротких соболезнований (с этим я справился!) Жора вдруг, слегка стесняясь, сказал:

— Ты Жанну помнишь?

Заметалась душа. Зарекаться не буду, но, мне кажется, женщин с именем Жанна я избегал.

— М-м-м… Какую?

Некстати бы сейчас!

— Да не боись! — Жора усмехнулся. — Акушорка наша!

Так и сказал.

— Акушорка?

— Ну да. Которая… — Тут даже Жора замялся.

— Понял. И что же она?

Не дай бог к этому возвращаться! Но пришлось. И еще как!

— Ну, денег она не взяла по старой дружбе.

Это за то, что случилось?!

— Но помнит, что ты обещал ей кабак.

Со страху чего не пообещаешь!

— И что?

— Сегодня ты можешь?

— Я?

— А то! Выставляйся. Женщина старалась!

— Сегодня?

— Ты шо, глухой?

Про чувства свои забудь! Может, раньше и было что-то можно. А теперь — забудь.

— …Сегодня? — жалким голосом переспросил.

Тут даже Жора почувствовал некоторую неловкость. Единственный раз, наверно, за всю его жизнь! И я этому свидетелем был!

— Так сошлось, понимаешь…сегодня только с отпуска пришла. А завтра — на смену.

Роды принимать…

Жора проскочил трудное место, а дальше веселее пошло:

— Она тут спрашивает…

Шепот, игривое хихиканье. Где это они? Дальше совсем неожиданное:

— В Доме писателя танцуют у вас?

Опять «у нас в Доме писателя»? Скоро пол протрут! Нету другого места? То свадьба, то… В прошлый раз — не плясали!

— А если побойчее место найти? — предложил я с робкой надеждой.

— Сейчас спрошу!

Снова какая-то (ясно какая) возня, хихиканье. Транслируется ответ:

— Нет. Она в Дом писателя хочет.

Безжалостная!

— Понимаешь, после отпуска она. Загорела. Похорошела. Посвежела! — смачно добавил он.

Завидую.

— Ну ей и хочется покобелировать! — откровенно Жора сказал.

А сейчас она чем занимается?

— Ты танцуешь, она интересуется?

— А как же! — Я вскричал.

Правда, не припоминаю, чтобы в Доме писателя танцевали. Что же, как говорится, зачнем традицию! Но почему в Дом писателя? Просто какое-то «лобное место». Почему-то все самое роковое в Настиной жизни отмечается там! День появления ее на свет отмечали, теперь…

— Да! Тут еще Сима говорит…

И Сима тут? Неожиданность.

— …что она тоже хочет пойти.

И с Симой с удовольствием сбацаю!

— А Жанна говорит…

В трубке чуть ли не прерывистое дыхание. Запаришься с ними! Она еще при этом и говорит?

— …чтобы и Нонка пришла!

И с этим справимся.

— Хочет с ней посекретничать.

Лучше не думать о чем.

— Та-ак. Молодых не приглашаем, — подбивая, так сказать, бабки, раздумчиво сказал Жора. — Или ты не в форме сегодня?

— Я в форме всегда!

Да. Жанна слишком блистательна даже для этого зала, где когда-то блистал граф. Тогда я не разглядел ее, не сосредоточился, думал больше о другом. Но сейчас — да! Может, тогда она этого просто не добивалась? Зал обмер. Да и Сима блистала! Неплохо Жора устроился.

Тут же возник Димуденко. И на Настиной свадьбе был. И тут появился! Неужели нельзя без него хотя бы сегодня? Не праздник празднуем. Все равно — прется. Похож на летящего бегемота. И глазки смекалистые! Говорит, что по службе тут. И Жанну сразу усек.

— Кто эта женщина? — раздул ноздри.

— Можно я этого не буду тебе говорить?

— Понял! — захохотал. — Сяду?

— Сейчас спрошу.

— Ну что же. — Жанна глянула на него. — Симпотный. Но отвратный.

Повернулся я к Димуденке, руками развел.

— Пойду повешусь! — Он мрачно сказал. Однако обещания своего не исполнил. Больно уж часто этим обнадеживает!

Стол ломился от яств. Жора на кухне договорился. Никогда здесь такого не видал! И больше не надо. Платить-то мне!

Как-то трудно даже сказать, что мы здесь отмечаем. Смерть всех надежд?

Жанна (честная женщина), выбрав в общем оживлении нужную минуту, сказала Нонне:

— Пойдем, подруга, покурим!

Нонна, утирая слезы, пошла. Жанна вернулась, улыбаясь:

— Ваша супруга вас зовет.

Вышел на мраморную лестницу. Бронзовый всадник пронзает льва. Нонна катала в пальцах сигарету. Давно у нас не было с ней свиданий!

— В общем так! — Вдохнула, набралась сил. — Жанна сказала, что наша… девочка совсем маленькая была! — Ладошки расставила, показала. — Но ручонками-ножонками страстно вцепилось в то… что у Настьки там осталось. Не отпускала! И никак было не оторвать. Пришлось… — Нонна прерывисто вздохнула.

— Ну что? Пойдем? — кивнул я на выход.

— Нет, ну почему? — Нонна вздохнула. — Она женщина добрая. Старалась. Нехорошо будет.

И мы вернулись.

В честь чего же такое веселье? Жанна, уступив напору, отплясывала с Димуденко. Такой звук из маленького проигрывателя! (Как позже выяснилось, посудомойка дала.)

— Ну что, подруга? Горе зальем? — Жора для этого дела выбрал Нонну. И не ошибся, как всегда. А мне выпало танцевать с Симой. В вихре танца узнал много интересного. Жанна, оказывается, ближайшая подруга ее. Еще с поселка Горячая Балка.

«Горячая Палка» — как потом Жора удачно пошутил.

— …И это я Жанну тогда привела. Ну, когда вы, — тактично понизила голос, приблизилась ко мне, — акушерку искали.

Чем-то она напоминает мне покойную тещу.

— Спасибо, спасибо вам! — Встав на колено, целовал ей руку.

— А вы симпотный, если захотите! — сказала Сима.

Я и не то могу, если захочу. Сам себе и сын, и внук!

А Настя пролежала в специальной кровати, управляемой рычагами, почти месяц. Тянулись трубки капельниц. Из-под одеяла торчали толстые, я бы сказал, даже на вид какие-то «упрямые» пальцы ее ног. «Непослушные» — еще и в том смысле, что не шевелились.

Потом она наконец узнала меня:

— О, батя! Какими судьбами?

Такая «больничная лихость» выработалась в ней. Раскаяния не заметил.

— А что, ходить уже не будет она? — спросил у Риммы Михайловны.

Мог ли прежде вообразить, что смогу задавать такие вопросы? Смог!

— После такого навряд ли.

Когда выносили ее… Или как лучше сказать? Выдавали? Отобрали, в общем, коляску.

— Это наш инвентарь.

Пригнали такси, сомкнули с Колькой руки под ней «замком». Руки сами сошлись — вот привычка. Вспомнил, с детства она, с пионерской игры. «Нести раненых»!

Да. Тяжело. Слиплись с Настей потными щеками. Теперь Настя всегда такая будет у нас.

Вроде как отключилась, но, когда усадили ее в машину, открыла глаза:

— В Петергоф!

Приехали к ее окнам. Сейчас — поднимать. Не все еще тогда понимал. Не мог, в частности, даже вообразить, что потом и этот момент счастливым покажется!

Глянули на «высокий первый этаж». Никогда не замечали, какой высокий, теперь только почувствовали, когда тащили. Вошли. Да. Неудачная какая-то эта квартира! Зачем только дед выменял ее?

Вонь! Собаки тут времени не теряли — засрали все. Сосед-алкаш обещал выводить, но, видно, запамятовал. А Колька не успевал, мотался. Псы кинулись лизать руки. И даже мне.

Пока Насти не было, хотел ликвидировать их, чтобы Настя тут спокойно жила. Специально приезжал. Понимал, что, пока они тут, нормальной жизни не будет! Главное — выпихнуть, а там пусть воют! Но — вот так же кинулись руки лизать! А когда я, поддавшись их мольбам, уходил, один так тяпнул — до сих пор шрам!

Уложили Настю на единственный приличный диван, и тут же псы к ней забрались, стали лизаться!

— Э, э! — Нонна столкнула их. Заворчали.

— Настька! — воскликнул я.

— Что, батя? — насмешливо сказала она.

С чего бы начать, чтобы побыстрей кончить? С псов этих, которых пора топить? С необходимой уборки? Это к Нонне скорей, но та, похоже, к кошмару привыкла.

— Настя!.. Какую тебе коляску купить?

И такие слова, оказывается, можно произнести! И даже бодро!

— Ну не люту-уй, батя! С делами погоди! Дай передохнуть малость!

Говорит даже насмешливо, словно случился какой-то курьез.

— А кто в уборную тебя будет таскать?

— Я! — Колька театрально, «перьями шляпы по полу», раскланялся.

— Да, кстати… — Она улыбнулась. — Давай!

«Дома и стены помогают»? Такой у нее дом!

Колька, присев, втаскивал ее на себя, тащил за руки, она тяжко наваливалась. Притом — хохотали! Может, действительно, есть на свете любовь? Руки ее обвили его шею.

Медленно распрямляя ноги, поднялся:

— Вес взят!

Согнувшись, понес.

— Моя лучшая роль! — воскликнул.

Лихо развернулся, пихнул ее задом дверь ванной:

— П-р-р-рашу!

Мы с Нонной неуверенно улыбались.

Тащил ее с горшка обратно.

— Николя! — Я вдруг сделал открытие. — Тебя вроде поздравить можно? Про дурь забыл?

— Да когда ж? Анастасию Валерьевну таскаю. Не то что ширнуться — воды некогда попить!

Как всегда, немножко кривлялся… но за его заботы его самого нужно на руках носить!

…И Настя сделала, что обещала. Кольку спасла. Но цена тяжелая: всё отдала!

— Настя! — не мог я смириться с тем, что это… конец. — Тебе стол, наверное, нужен? Работать?

Лежит! Баронесса!

— Честно говоря, — высокомерно произнесла, — я всегда работала лежа.

— Когда это ты работала? — не удержался я.

— Я? — надменно подняла бровь. — Когда в университете училась.

— Лежа, университета не кончишь! — «ввинтил» я.

— Ты опять за свое?! — В глазах ее заблестели слезы.

— Да! Я опять за свое, а ты — опять за свое! Поехали, Нонна!

К своей жизни они вернулись!

— Настя! — чуть дождавшись рассвета, с великим открытием ей позвонил.

— Что, отец? — недовольно и хрипло проговорила она. Разбудил?

— Настя! Литература!

— Что «литература»?

Теперь уже точно слышно, что недовольна.

— Литературой занимайся!

— В каком смысле, отец?

— В буквальном! Литературой везде можно заниматься: в больнице, в тюрьме, стоя, лежа. Здоровой. Больной. И делать прекрасно!

— Отстань, пап! Я сплю.

Я зато не сплю. Помчался к Полонскому. Когда мы с ним в Лондоне были, я его паспорт нашел. Тогда он и сказал мне: «Проси что хочешь!» Сейчас детское издательство возглавляет.

— Вот, Настька! Здорово, а?

— Что это? — пролистнула.

— Детские книжки!

— Но они ж на английском.

— Это и хорошо! Переводить будешь.

— А.

— Ты что, Настя? Опять?

Бабулька давно умерла — ее «отметила». Теперь кого? Может, кого-то из нас?

— Где Колька?

— Сима увезла.

— Совсем?

— Откуда я знаю? — завопила.

— Ладно! Высылаю мать к тебе! — сообщил бодро.

— Папа! Что толку от нее? Кроме курения, ничего не интересует ее!

— Тебе точно не надо никого? Мать у нас — королевский скороход! За час до тебя добирается!

— Ладно, — улыбнулась, — королевского скорохода присылай!

И действительно! Только Нонну проводил, уже звонит, радостная, из Петергофа:

— Вен-чик! Я уже здесь!

— Ну ты сильна!

Счастливая Настька вырвала у нее трубку:

— Спасибо, батя! Она, оказывается, богатенькая буратина! Сейчас будем с ней варганить мясо по-французски!

— А как это?

— Говядина с вином!

— С вином?

— Да. А что? — Настька оскорбилась.

— Нет. Ничего.

…Вечером обе лыка не вязали! Колька позвонил:

— Скажите же им что-нибудь!

— А ты-то где был?!

— Могу я домой съездить помыться, рубаху сменить?!

Рубаха новая, а жизнь прежняя!

Звонок в дверь. Вернулась, подруга? Подливу не поделили?

Резко распахнул дверь. Прекрасное видение!

— Варя?

Бывшая соседка, из бывшего дома, с верхнего этажа… Идиотская формулировка. Но — чураюсь красивых слов.

— А Насти нет дома, — пробормотал я.

— А я знаю. Я к вам.

«Зачем» — бестактный вопрос.

— Вы такой человек! Все выносите. А о вас-то заботится хоть кто-нибудь?

Вот и ангел слетел!

— Что болит, Настя?

— Все, отец. Кровянка изо рта хлещет.

— Но это, ты говорила, давление регулируется?

Молчит. Этого я и боюсь.

— Сходи к доктору!

Это я ляпнул. Как — сходи?

— Издеваешься, да?

— Так пусть отнесет Колька тебя.

— Он на репетиции.

— На какой?

— Откуда я знаю, папа?

— А ты что-то делаешь? В смысле — работаешь?

— Я перевожу, папа!

Сказать, этого мало? Но для нее, может, в самый раз?

Колька позвонил поздно. И языком уже плохо владел.

— …Кровь не переставая идет!

— «Скорую» вызывали?!

Не разобрать, что бормочет. Да еще собаки орут!

— Приезжали…

— И что?!

— Сказали, что в бомжатник этот не будут входить!

— Едем!

Нонна сидела на табурете, свесив руки:

— И что, Венчик?!

— Думай! Помнишь, когда ты в регистратуре работала, там у тебя такой доктор был, Фельдман. Ты говорила, на помощь сразу кидался.

— Я уже не помню ничего, Венчик.

— Но сейчас — надо. Где эти записнухи твои? Господи! Какой хлам!

Фельдман был строг и элегантен. Однако, не морщась, вошел:

— Здравствуй, милая! Ну, показывай, до чего ты себя довела.

— Вот. — Настя смущенно показала скомканные тряпки в крови.

— Это от давления у нее, — пояснил я.

— Покажи-ка живот.

— Отвернитесь! — Настя смутилась. При всей своей разудалости очень стеснительная была. Ноги даже прятала! Помню, на озеро мы шли сзади нее, смеялись: «О, какие ножки, оказывается, у нее!» Огрызалась!

Стояли за дверью. Долгая тишина. Наконец Фельдман поднялся:

— Откуда у вас можно позвонить?

Это не диагноз!

— Сюда. — Я показал.

— Доктор, — спросила Нонна, — что с ней?

Он молча прошел в прихожую, прикрыл дверь. По телефону говорил еле слышно. Не разобрать! Вышел:

— Сейчас ее заберут.

— Доктор! Но что с ней?

— Узелковый цирроз. В самой… серьезной стадии. — И — к ней: — Ну что, милая, ты не знала? Обманула? Кого?

Вышел мыть руки.

Санитары, матерясь, с трудом разворачивали носилки в этом хлеву. Так и не прибрались. Отвлекались все время.

— Папа! Ведь я не умру? — Настька схватилась за мою руку.

Со шкафа (санитары задели) шлепнулась ее фотография: в школу пошла!

— Папа! Не отдавай меня!

— Ну что ты, Настька! Везти-то всего через двор!

— В нашу больницу! — радостно Нонна добавила.

Носилки на колесах заняли весь лифт — санитары еле воткнулись.

— В реанимацию, — сказал врач, уже местный. — Едет только мать.

Настиного лица я больше не видел. Только пятки ее.

Ходил по заливу. Багровая полоса. Черная церковь в полнеба.

Когда вернулся, Нонна уже пришла. Сидела какая-то растерянная.

— Ну что? — спросил я, шмыгая носом (с холода в тепло). — Ты как-то быстро.

— Сидела, за руку ее держала. Рассказывала, как мы «к бабы Любы» летом поедем. Почему-то это ее интересовало больше всего. «Дг?» — сказала ей. Отозвалась: «Дг…»

— Потом?

— Потом санитар пришел. Или врач. Взял ее на руки и унес. А наши руки… разнялись.

— Унес? Почему?

— Не знаю, — пожала плечом. — Может, каталки не было?

— И что?

— Долго ждала… или мне так показалось. Потом он обратно ее принес. Уложил. Она вроде как без сознания была. Стала ей говорить, как мы любим ее. Она вдруг вздохнула и отвернулась к стене…

— И что?

— Доктор взял меня за плечо. Сказал: «Идите. Дайте ей спокойно…»

— …Поспать?

Нонна покачала головой:

— Нет…

Утро было солнечное, яркое. Умылись, вышли.

Нонна ликовала.

— Хорошо все-таки, что в больницу устроили ее. И так близко!

— Может, в булочную сходим? — буркнул Колька. — Чего-нибудь купим ей?

— Да не надо пока.

Но зашли все-таки. Не хотелось спешить.

Больница была солнечная, какая-то оживленная. Встречи. Разговоры. Воскресенье.

Купили целлофановые синие тапочки, долго натягивали. К окошку справочной подошли:

— Мы к Поповой, Анастасии.

Дежурная глянула на нас как-то странно:

— Сейчас к вам выйдет врач.

Ждали долго. Не хотелось говорить. Вышел не врач, а врачиха.

— Вы к Поповой?

— Да, — выступил я.

— Ваша дочка умерла.

— Ка-ак умер-ла? — заговорила Нонна. — Она же жива-ая! Она же вчера жива-а-я была!

Колька почему-то присел на корточки.

— Это из морга звонят. «Доброе утро» можете не говорить. Мы к этому уже привыкли. Это вашу дочь завтра ставим?

— Да.

— Так вот: гроба вашего нет. То есть ее.

— То есть как — нет?

— Этого мы не знаем! Не привезли.

Почему такое сопровождает нас всю жизнь… и после нее?

— Почему же не привезли? Мы же заплатили!

— Так и звоните в тот магазин!

Сколько ж, они думают, сил у нас? Если мне казалось, что мучения кончились, я ошибался. Теперь надо искать это страшное изделие с черной отделкой.

— Нонна! Где та бумажка, из того магазина? Надо звонить!

— Какая бумажка? — подняла красные глаза.

— Ну, которую я тебе дал, выходя из магазина.

— Ты, когда вышел, сказал: все!

Да. Страшно там было ходить. Особенно — выбирать «изделие»!

— А раз ты сказал «все», я и выбросила бумажку!

Быстро закрыла рукою голову! Правильно поняла.

— Что же нам теперь делать? — жалобно проговорила.

— Ничего.

Почему мы должны терпеть еще и это? Испытывают нас?

Звонок.

— Нашелся! — радостный голос в трубке. — За другими стоял!

Голос свежий, приятный, еще не загрубевший на этой службе.

Благодарить как-то не хочется. Это для них радость. А у нас завтра в это «изделие» положат дочь.

— …такая молодая! (А вот и сочувствие.) Все ходят смотреть!

Чуть не вырвалось «спасибо». Привычка.

Дед, мой отец, за работой забывший всех нас, вдруг так же страстно, как делал все, занялся Настею, ездил к ней. Но ничего даже у него не вышло. «Как же так? Я ведь ясно ей объясняю!» — изумлялся он. Так и умер. Теперь на том «урновом участке» найдется место и для нее.

Слезы в глазах на солнце сверкают, переливаются радугой…

На полянке перед домом бегает девочка с сачком, ловит бабочек. Поймала! Запустила руку в сачок.

Любимая наша Настенька! Ты прожила свою жизнь так, как сама хотела. Была упрямая, не слушала никого! Ты была красивая, веселая, талантливая, могла бы писать. Ты была счастлива, ты знала дружбу… любовь… Видела горы, море…Ты рано умерла… Но ты не виновата. Виновата наследственная болезнь. Прости нас, если можешь. Мы будем любить тебя всегда!

— …Она все наши беды на себя перевела! — говорил Жора с рюмкой в руке.

Хоть в этот раз от Дома писателя его отговорил!

Поминки не шли. Это Жоре лишь нужно, чтоб «все было путем»: душные черные костюмы, полный стол еды. Сколько еще терпеть? Пить алкоголь в этом доме, где он все погубил?

— Ё-моё! — Жора залез в шкаф. — Да у них третий год не плочено! Неоплаченные квитанции! Островская — это кто?

— Теща, — с трудом выговорил я.

— И наследство не оформлялось? — Жора присвистнул. — Каким местом ты думал? — на Кольку попер.

— Это не мое наследство! — Колька выпятил тощую грудь.

— Твое, Нонна Борисовна? Срочно иди оформляй!

— О чем мы тут говорим?! — вскричал я.

— Этому больше не наливать! — сказал Жора.

— Я пошел спать!

— Куда это ты пошел?

Эта фраза уже глухо донеслась. И я провалился.

Появилась бабка, молодая и красивая (видимо, с фотографии).

— Мы с Настенькой едем к Любы! — умильно улыбаясь, сообщает она.

Они идут по узкой улочке меж плетней. Настя худая и красивая (мечтала такой быть!).

Впереди белая мазанка с голубым отливом, с высокими алыми мальвами. На завалинке — пышная баба Люба и вся родня.

— Жэрдыночка ты моя! — Баба Люба протягивает руки.

Люба обнимает Настю, и тяжелая Настина голова тонет в пышной ее груди. Счастье и покой наконец-то!

Чувствуется река, оттуда тянет свежестью. Какие реальные бывают сны! Это не сон, — понимаю я. — Это я там…

И действительно, побывал! Еле вытащили. Глаза открываю в палате. Надо мной Жора и Кузя.

— …Надо хату твою в порядок приводить! — слышу деловой голос Жоры. — А то отберут у вас! Через полгода после тещи оформить надо было! А так хоть квитанции покажешь, что ремонтировал… Кузя вот обещал помочь.

— Можно сказать, — усмехается Кузя, — всю жизнь об этом мечтал!

После них появляется Нонна. Крутит головкой:

— Веча! Как хорошо у тебя!

— Отлично! Слушай. Как меня выпустят, примерно через неделю, начинаем в Петергофе ремонт. Так вот, поезжай туда и выброси всю рухлядь. Безжалостно! Несмотря ни на что! Хватит! Пора! Насти уже нет, и теперь можно.

— Так что же, мне жить теперь там…

…где Настя умирала? — хочет, но не может сказать.

— Да! Если вообще не хочешь этого жилища лишиться. В таком состоянии, да еще не оформленном, да еще с долгами, его заберут! Фу! — падаю на подушку. Сердце стучит. Так я снова пойду «к бабы Любы».

— С Колькой и с псами жить? — Изо всех своих слабых сил она упирается.

— Да. Представь себе! Если ты при Насте ничего не делала, сделай хоть это!

Отстрадай свой грех!

— Псов можешь выгнать, — смягчаю я приговор. — И Кольку тоже.

Кивнула, горестно побрела. Хоть сейчас, может, почувствует вину!

Через неделю мы, груженные стройматериалами, с Кузей и Жорой на его пикапе ехали в Петергоф.

Окно горит! Сердце чуть-чуть успокоилось. Но надо все же подстраховаться.

— Сейчас! — бормочу я и вылезаю. Друзья ждут.

Вхожу. Все то же! Тусклый, цвета мочи, свет. От кислого запаха псины слезятся глаза, да и эти «генераторы запахов» тут же: часто дышат, вывесив мокрые языки. Чего нет из ожидаемых «прелестей», так это Кольки.

Вся затхлость так и валяется на полу: как вываливали тогда все из шкафов в поисках «подходящего к случаю» платья, так и лежит. Нонна отрешенно сидит на стуле. И, в общем, сливается с обстановкой. Если начать выбрасывать эти кучи мусора, то первая «куча», которую надо выбросить, — она сама!

— Почему ты ничего не сделала? — ору я.

Смотрит — словно не узнает.

Ладно! Хватаю первую вещь, что попадается в руки: Настина «английская куртка», уже неоднократно «нарощенная» бабкой-рукодельницей материями самых диких цветов.

— Нет! — Нонна вцепляется намертво, ее синенькие кулачки дрожат. — Зачем ты выкидываешь эту куртку? Она же любила ее!

Отпускаю. Мои руки тоже дрожат. Выхожу на воздух.

— Отбой.

Эпилог

Прошло много лет, но все осталось.

Теперь, когда мне нужно уехать надолго, отправляю Нонну в Петергоф под пригляд шести глаз — Кольки и псов.

— Как? Опять туда? Они же меня кусают! — дрожит от страха.

— Но ты же хозяйка! Ты должна там бывать!

Плетется.

Однажды, когда мне надо было уехать на Рождество, испугался: а вдруг Колька исчезнет на праздники? Одна она пропадет: даже покормить себя не может, так и будет сидеть!

Но потом успокоился: куда он надолго денется от этих псов? Церберы Настины держат его, он их даже полюбил вроде. И Колька, и даже псы пригодились, входят в состав жизни, а мы-то хотели их гнать!

Настя видится часто. Точней, я бываю у нее.

Последний раз это было после кремирования Полонского. Из зала прощания в «долину смерти» я спуститься не успел: наш автобус уезжал.

Но ночью — спустился. Бродил. Там снова был день, среди множества этих урновых грядок. Удостоверения о захоронении с собой не взял! Помнится, колумбарий 4, участок 7, захоронение 78? Или нет?.. Плитки ушли в землю, заросли толстыми горизонтальными засохшими стеблями. Пальцами с трудом рву их, расчищаю плитки. Сейчас увижу эти буквы. Кружится голова. Открывается «Сю…». Это не наши. С головокружением ухожу.

Появляется Настя (как это бывает, не вижу ее, но она здесь).

— Эх, батя! — говорит она весело. — Как же так? Пришел, а меня не нашел?

— Ничего, Настя. Скоро увидимся! — говорю я. И наступает тьма.

Удивляет легкость и даже радость, с какой Нонна вспоминает Настю, будто ничего плохого не произошло.

— Вот в этом кафе, — хихикает, — любили с Настькой выпивать понемножку. Но чтобы тебе не говорить! «Дг?» — «Дг!»

Я тоже многое вспоминаю, записываю.

— У нас семья строгого режима! — однажды сказал.

— Как же, батя? А свобода, за которую ты боролся? — Она засмеялась.

— Лучше семья строгого режима, чем тюрьма!

Записал.

Но самое радостное воспоминание, как она красила фортепьянную табуретку. Покрасила не только ее, и себя. Но — сияла!

— А вы думали, я бездарственная?! — счастливая, говорила она.

Фраза эта, как раз из-за неправильности, запомнилась навсегда.

— А помнишь, как мы с Настькой в Елово ездили на каникулы? Мальчики ухаживали за ней. Настьке нравилось.

Во выдумывает!

«Жизнь удалась-2» я так и не написал. Но что-то, кажется, написал. «Этот крест — единственное, что делает тебя человеком».

Content

Валерий Попов
Плясать до смерти

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Эпилог