Сигусава Кейити

Путешествие Кино

Том 1

Иллюстрации Куробоси Кохаку

Пролог

Посреди леса (Потерявшиеся в лесу)

А затем была тьма.

Света видно не было. Ни луны, ни звёзд. Только в листве шорох ветра, летящего сквозь темноту.

«Знаешь… Это похоже на…»

Кино умолкла. Может, что — то обдумывала. А может, просто уснула.

«Похоже на что?»

Так спросил Гермес.

«Иногда я задумываюсь, действительно ли я такой ужасный человек? Иногда я чувствую себя плохим человеком. Иногда я знаю это наверняка. Потому, что ничего не могу изменить, или даже хуже — я говорю себе, что не могу, и потому ничего не делаю. Но всякий раз, когда это происходит — когда я чувствую себя ужасно, в то же самое время всё вокруг — мир, люди, которых я встречаю — всё мне начинает казаться невероятно прекрасным. Я влюбляюсь в этот мир. Вот почему я путешествую — я хочу почувствовать это ещё раз. Потому, что может быть я смогу увидеть что — то хорошее. Может быть — даже сделать что — то хорошее».

Кино замолчала, обдумывая следующую мысль.

«Хоть и знаю, что, продолжая путешествовать, я увижу ещё больше горя, ещё больше трагедий — переживу ещё больше горя и трагедий».

«Но если ты будешь переживать — даже зная, что это печально — как ты можешь быть ужасным человеком? Ужасные люди не беспокоятся о чужой боли… разве не так?»

«Не знаю. Я знаю только, что всё равно не брошу путешествовать. Я люблю путешествовать, и даже зная, что увижу много смерти, зная, что иногда сама буду убивать людей, даже так — я не перестану путешествовать. И…»

«И?»

«Я могу остановиться в любой момент».

Так твёрдо сказала Кино.

«Поэтому я поеду дальше… Понятно?»

«Честно? Не совсем».

«А. Ну и ладно».

«Ты уверена? Я хочу сказать, что будет лучше, если на такие вещи наше мнение будет совпадать…»

«Как я могу растолковать тебе то, чего сама не понимаю? Я не понимаю. Не совсем. Я в замешательстве, Гермес. И чтобы найти дорогу от этого замешательства — я путешествую. Так, словно есть дорога, которая ведёт прочь от него».

«Ага…»

«Я собираюсь пойти спать. Завтра нас ждёт дальняя дорога. Спокойной ночи, Гермес».

«Спокойной ночи, Кино».

Мягко прошуршала толстая ткань, и темнота опять погрузилась в полное безмолвие.

Глава 1

Страна, где понимают боль человека (Я вижу тебя)

Коричневая линия вытянулась через зелёное море.

Это была обычная просёлочная дорога из утрамбованной земли, пролегающая с востока на запад прямой линией. Её окружала трава по колено, раскачивающаяся на ветру. Деревьев видно не было, ни около дороги, ни вдалеке.

Одинокий мотоцикл мчался на запад по центру дороги. Он блестел так же, как и его изящный водитель, одетый в чёрную кожаную жилетку. Позади седока располагался блестящий хромом багажник.

К багажнику была привязана помятая матерчатая сумка, от которой поднималось облако пыли каждый раз, когда мотоцикл подпрыгивал на колдобине.

Под чёрным кожаным жилетом водитель был юн, опрятен и похож на девочку. Несмотря на молодость, сзади, на широком ремне, висела кобура. Это был полуавтоматический пистолет, рукоятка торчала из кобуры так, чтобы его можно было легко достать. С правой стороны висела ещё одна кобура, в которой покоился револьвер. Лепестки кобуры давно распались, и, чтобы револьвер не выпал, в самом низу и на уровне курка кобура была завязана кусками верёвки.

На голове седока было что — то вроде лётного шлема, с полями впереди и шерстяными отворотами по бокам, закрывающими уши. Резинка очков, опущенная на отвороты, держала шлем на голове. Ниже резинки отвороты трепыхались на ветру, отражение в зеркале заднего обзора было похоже на весёлого щенка, но глаза под очками смотрели устало, взгляд был немного расфокусирован.

«О чём ты думаешь, Кино?»

Голос мотоцикла пробился через гипнотическое тарахтенье его мотора.

«У тебя же есть пища. Тебе нужно поесть».

Глаза Кино прояснились, взгляд стал осмысленным. Она глянула вниз на мотоцикл, затем вперёд на дорогу, где стены города возвышались над окружающими деревьями.

«Десять минут, отлично».

Так она подумала.

«Мы почти приехали. Я не хочу использовать резерв пищи, если в этом нет необходимости. Неприкосновенный запас можно съесть только в крайнем случае… только когда будешь умирать».

Так она сказала и сморщила нос.

В этот момент переднее колесо подпрыгнуло на колдобине. Кино потеряла равновесие, и мотоцикл опасно вильнул.

«Ай!»

«Прости, Гермес».

Кино торопливо выровнялась и сбросила газ.

«На самом деле, мы даже не знаем, есть ли в городе еда. Что будешь делать, если он покинут?»

Так пробормотал Гермес.

«Если покинут…»

«Если покинут?»

«Значит покинут».

Так сказала Кино и пожала плечами.

* * *

Когда они подъехали к внешней стене города, Кино поставила Гермеса на стоянку. Между ними и стеной располагался водосток с разводным мостом, словно это был средневековый замок. Она приметила небольшое здание рядом с мостом — наверно, пост охраны — и слезла с мотоцикла, пошатываясь.

Она отпустила руль и направилась к зданию… не поставив Гермеса на подножку. Он повалился с возгласом удивления. Кино вернулась назад, взялась за руль, но он только вывернулся в её руках и мотоцикл перевернулся на левую сторону.

«Смотри, что ты наделала! Из — за тебя я упал! Я не могу встать, Кино! Подними меня! Так вся моя краска исцарапается!»

Так он закричал, словно поранившийся ребёнок.

Кино наклонилась, чтобы поднять мотоцикл, но он был слишком тяжёл и её ноги подкосились. С размаху она плюхнулась на землю.

«Что?»

Так спросил Гермес.

«Я сильно проголодалась. Сил нет… голова кружится».

Так пробормотала Кино.

«Я же говорил тебе, что надо пообедать! Сколько раз нужно повторить, чтобы ты меня послушала? Езда на мотоцикле — это спорт! Не такой активный, как езда на велосипеде, но сдерживание тряски на дороге требует усилий. Ты устала, твой мозг онемел от монотонного звука моего двигателя и просто перестал работать, теперь самые обычные вещи тебе будет трудно сделать. В результате маленькая ошибка — вроде той, что ты забыла поесть — может привести к несчастному случаю».

Так сказал Гермес и на секунду замолчал.

«Кино, ты меня слушаешь?»

* * *

В здании никого не было.

Устройство, напоминающее огромный торговый автомат, занимало большую часть фойе. Оно заработало, как только Кино вошла, задало несколько простых вопросов резким, но не противным голосом, и предоставило им разрешение на въезд. Разводной мост опустился.

«Быстро ты».

Так сказал Гермес, довольный, что стоит на подножке.

«Странно».

Так сказала Кино, села на мотоцикл и запустила двигатель.

«Что?»

«Там никого не было. Только машина».

* * *

«Ты поела?»

«Поела».

Так ответила Кино удовлетворённо, выходя на тротуар. Она ещё раз взглянула на ресторан, прежде чем подойти к Гермесу.

«Там кто — нибудь был?»

«Никого. Это так странно. Похоже, что они привыкли использовать эти старые автоматы. Самообслуживание… вроде того».

Так она сказала, сев на мотоцикл и оглянувшись вокруг.

Одноэтажные здания стройными рядами стояли вдоль улицы. На западе был перекрёсток со светофором. За ним дорога шла прямо, по обе стороны окаймлённая тротуарами, деревьями и уличными фонарями. Дальний её конец уходил в лес. За лесом, предположила Кино, располагалась западная стена и, скорее всего, ещё одни ворота.

Они были недалеко, в тени восточной стены, но и отсюда не было видно её конца, ни вправо, ни влево. Даже с этого места можно было понять, что страна огромная и плоская. И тихая.

Очень тихая. Кино почувствовала тревожный зуд между лопаток, словно кто — то невидимый наблюдал за ней.

«Ты сказала что — то про самообслуживание? Что это значит?»

«Что? А… Там всё делают машины. Еда была прекрасна».

«Странно».

Они немного проехали по длинной, прямой дороге, когда из — за угла появилась машина и направилась к ним. Кино остановила мотоцикл и подождала. Машина остановилась шагах в трёх. Через мгновение открылась дверца, и появился человекообразный робот. Он был металлический, очень мало похож на человека, но он заговорил, тем же голосом, что и машина у ворот, — поприветствовал их и снабдил картой. Затем вернулся в машину и уехал.

Кино с Гермесом исследовали город до самого вечера — разъезжая туда и сюда, по этой улице и вдоль того проспекта. С приходом вечера она снова проголодалась и отправилась искать ресторан. И легко нашла, но внутри — хоть он был просторный и безукоризненно чистый — не было ни одного человека, как и в первом ресторане.

Заказ у Кино приняла машина, которая выглядела как инвалидная коляска с установленным на ней компьютером, у неё тоже были механические руки. Блюдо, которое принесли, состояло из тарелки чего — то, похожего на спагетти, но не совсем, бифштекса из непонятного мяса и фруктов такой расцветки, какую она никогда не видела. Каждое кушанье было подано отдельной машиной, и ещё одна машина взяла деньги, когда Кино закончила трапезу.

Всё было невероятно дёшево.

Машина, которая приняла заказ, проводила Кино к выходу, пожелала приятного пребывания, но так и не сказала, как называется город.

По дорожным знакам Кино нашла заправку, чтобы пополнить бак Гермеса. По пути они не встретили никого, кто мог бы сказать им, как называется город. Они увидели ещё одну машину и догнали её, но это оказалась автоматическая уборочная машина.

Когда они заехали на пустынную заправочную станцию, Кино залила топлива в бак Гермеса. Цена за литр была просто мизерной.

После этого они отправились на поиски гостиницы. Когда они её нашли, она также оказалась безлюдной.

«Какой сюрприз».

Так подумала Кино.

Гостиница была роскошной, безукоризненно чистой, внутри и снаружи. Мраморные статуи стояли рядком в вестибюле. Машина, стоявшая за стойкой администратора, живо справилась со всеми формальностями. Как и в ресторане, здесь тоже всё было невероятно дёшево.

Кино прокатила Гермеса через вестибюль в свой номер. Машину, сопровождавшую их, нисколько не удивило, что постоялец решил поставить мотоцикл в своём номере, вместо того, чтобы оставить его на совершенно пустой стоянке.

Номером оказалась самая великолепная комната из всех, в каких только доводилось Кино побывать.

«Вы уверены, что это мой номер? Вы не перепутали мой ранг? Вы знаете, что я не из королевской семьи? Я даже не богата. Если вы потом потребуете доплаты, я не буду платить».

Так она сказала сопровождающей машине.

Машина заверила её, что всё в порядке, а затем уехала, напомнив, что обслуживание доступно в любое время дня и ночи.

«Туристы!»

Так пробормотал Гермес. Если бы у него были глаза, он бы хмуро уставился в потолок.

Кино приняла душ в чрезмерно огромной ванной комнате, надела чистое нижнее бельё и рубашку. И собралась уже постирать старое бельё в раковине, когда заметила надпись, говорящую, что подобный сервис гостиница предоставляет бесплатно. Она вызвала консьержа, появилась машина и забрала бельё, пообещав, что к утру всё будет постирано.

Кино и Гермес стали изучать карту города, расстелив её на ковре. Гостиница располагалась неподалёку от восточного въезда в город, в месте, обозначенном на карте как «Торговый район у восточных ворот». Город был круглый и такой огромный, что за день они объездили лишь незначительную его часть. Но нигде на карте не нашлось его названия.

В центре города располагался Центральный правительственный район, тоже круглый. Южнее было огромное озеро. К северу располагался индустриальный район, обозначенный соответственно — «Индустриальный район». Вся оставшаяся часть города, больше половины его площади, была обозначена как «Жилые районы».

«Здесь должны быть люди. Кто — то же должен покупать, управлять, исследовать. Не говоря уже о том, чтобы просто жить».

Так сказал Гермес.

«И кто — то должен изготавливать эти машины и ремонтировать их».

«Тогда почему мы никого не встретили?»

«Не знаю».

Так сказала Кино и пожала плечами.

«Может быть, они не выходят наружу из — за… по религиозным причинам, или сегодня выходной, или они выходят ночью, а днём спят».

«Звучит не очень весело. Я кое — что слышал о людях, которые выходят только ночью. Это были не слишком радостные истории».

Так сказал Гермес с механическим трепетом.

«Всё может быть несколько проще. Может быть, просто никто не живёт в этой части города».

Так сказала Кино, улыбнувшись.

«Хочешь сказать, что они все в жилых районах?»

«Возможно».

«Тогда поехали туда!»

«Нет, не сегодня. Мы не успеем вернуться до наступления ночи. Хоть мы и внутри городских стен, но мы в пустом городе, и я не хочу ездить в темноте».

Так сказала Кино, помотав головой из стороны в сторону.

«Ага! Так ты всё — таки думаешь, что кто — то или что — то выходит на улицы ночью?»

«Ничего подобного!»

«Я видел, как ты ухмыльнулась, когда я предложил. Ты подумала, что я был… нерациональным. Но теперь ты не хочешь выходить из — за наступления темноты».

«Это из — за того, что я засыпаю, Гермес. Спокойной ночи».

Так сказала Кино, встала и потянулась.

«Уже? Обычно ты ложишься гораздо позже».

Так сказал Гермес подозрительным тоном.

Кино подошла к стулу, на котором оставила свой жилет и ремень с пистолетами. Она вытащила пистолеты из кобуры, и вяло пошла к постели, с жилетом в руке.

«Гермес, когда я вижу такую прекрасную, такую мягкую, такую уютную постель, то мне хочется сразу на неё лечь и уснуть».

С этими словами Кино бросила жилет на кровать, засунула пистолеты под подушку и рухнула на вздымающееся холмами одеяло.

«Блаженство».

Так она пробормотала и через мгновение уже спала.

«Туристы».

Так проворчал Гермес.

* * *

Кино проснулась на рассвете. Её постиранное бельё ожидало аккуратной стопкой на столике в прихожей. Вещи выглядели как новые.

Она начала день с чистки пистолетов. Полуавтоматический, который крепился в кобуре сзади на поясе, она называла «Лесником», потому, что однажды использовала его для того, чтобы отстрелить толстую ветку, которая упала на незащищённую голову одного разбойника и свалила его.

В «Леснике» использовались патроны калибра.22 с малой отдачей, а обойма имела тонкий профиль. Патроны не обладали большой убойной силой, но имели длинную гильзу, и их дополнительный вес позволял значительно уменьшить отдачу при стрельбе из пистолета.

Такие особенности были очень важны для людей, ростом с Кино.

Кино извлекла патроны из обоймы «Лесника», набила ими новую обойму и перезарядила пистолет.

Пистолет, который был привязан к бедру Кино, она называла «Пушка», из — за повреждений, которые он наносил каждым выстрелом. Это был своего рода старинный револьвер, его курок однократного действия нужно было взводить вручную перед каждым выстрелом.

В «Пушке» не было магазина. Вместо этого жидкая взрывчатка и пули заряжались прямо в барабан, а это значило, что при перезарядке приходилось набивать пулю и жидкую взрывчатку в каждую камеру и размещать капсюль позади барабана. Когда курок ударял по капсюлю, тот воспламенял жидкую взрывчатку в камере, и она отправляла пулю к цели.

Кино заменила заряженный барабан на пустой и попрактиковалась в выхватывании револьвера. После чего второй раз приняла душ, простояв под его восхитительными струями довольно долго.

Завтрак в фуршетном стиле ждал её в пустом ресторане, расположенном по соседству с вестибюлем, накрытый для одного единственного постояльца. Позади фуршетного столика стояла машина, наполовину сковородка, наполовину робот. Она предложила сделать любой омлет, какой только Кино пожелает.

Кино удостоверилась, что еда входит в стоимость номера. Затем наелась так, чтобы хватило на целый день.

С оттопыренным животом она вернулась в номер и ненадолго повалилась на кровать.

Когда солнцу поднялось высоко над горизонтом, Кино шлепком разбудила Гермеса, погрузила на него свой нехитрый скарб, и они покинули гостиницу. Следуя карте, они направились в ближайший соседний жилой район, который, как оказалось, был расположен в лесу — старом, разросшемся лесу, который прорезали множество журчащих ручьёв. В листве деревьев раздавалось птичье пение, воздух был влажным и освежающим. Широкая, мощёная улица вскоре сошла на нет, и Гермес с Кино оказались на узкой дорожке, покрытой гравием.

Время от времени они проезжали мимо домов, построенных в одном и том же стиле: вытянутые одноэтажные домики, упрятанные среди деревьев и расположенные на достаточном расстоянии друг от друга. Кино подумала, а не приблизиться ли к какому — нибудь, но ей не хотелось съезжать с дороги.

Они не встретили никого.

Кино остановила Гермеса недалеко от дома, расположенного рядом с дорогой. Дом выглядел заброшенным и чем — то отличался от других домов, но чем — Кино не могла точно сказать. От заброшенных домов всегда веяло холодом, от которого ей становилось одиноко и немного грустно, но этот дом был не такой. От него веяло теплом, он выглядел обжитым, как дома в других городах и странах.

Некоторое время они наблюдали за домом, но не заметили никаких признаков жизни. В конце концов, Кино решила, что это невежливо глазеть на него, если кто — то там есть, и бессмысленно, если там никого нет, а потому они отправились дальше.

Вскоре они достигли западной стены, некоторое время ехали вдоль неё, затем снова повернули к центру города. Лес сменился зданиями, дорога расширилась, снова стала мощёной, но они так и не повстречали ни единого человека, а единственная машина, которую они повстречали, снова оказалась автоматическим уборщиком улиц.

Доехав до так называемого Центрального правительственного района, Кино и Гермес поддались капризу, заехали в одно из высоких зданий и поднялись на лифте на площадку обозрения на верхнем этаже здания. Лифт был стеклянный и из него открывался захватывающий вид на город. Но в здании не было никого, кто мог бы насладиться этим видом.

С площадки наблюдения открылась ещё более поразительная перспектива: чистые, элегантные здания, зелень лугов и леса, а вдали — почти облачная белизна городских стен.

Кино повернулась в сторону соседнего здания. Через безукоризненно чистые окна было видно, как машины наводят порядок в пустующих офисах. Она достала оптический прицел из сумки на багажнике Гермеса. Изменяя увеличение, она исследовала дома на окраине леса.

«Это шпионство».

Так пробормотал Гермес.

Кино проигнорировала его, прижавшись глазом к прицелу. Она насупилась. Ей изменяло зрение или…

«Там кто — то есть!»

«Правда?»

«Да. Он стоит перед домом. Обычный человек. Выполняет упражнения. О! И ещё женщина средних лет, по — моему. Около другого здания. Делает… что — то делает в саду. Ах, зашла внутрь. И ещё один дом, в одной из комнат которого горит свет».

«Не видно, есть там кто внутри?»

«А, но ведь это шпионство, разве нет?»

Так сказала Кино, опустив прицел.

«Ха — ха. Очень смешно».

«Я же сказала, что там были люди».

Так сказала Кино, возвращая прицел в сумку.

«Ага, похоже, что так и должно было бы быть. В противном случае… я имею в виду, — в чём тут, собственно, дело — то? Почему мы их не видим?»

Так спросил Гермес.

«Не знаю. Сначала я подумала, что они просто не хотят видеть странников… или, может быть, даже боятся их. Но…»

Так сказала Кино, сев на одну из скамеек, установленных по периметру обзорной площадки.

«Но?»

«Если бы это было так, то можно было бы увидеть, как они что — то делают вместе. То есть, если благодаря машинам у них бесконечный отпуск, они же должны выходить хотя бы для того, чтобы поесть. Ходить на концерты, в кино…»

Так сказала Кино и пожала плечами.

«Но у меня создаётся впечатление, что люди не покидают своих домов. Они полностью изолированы друг от друга».

Кино снова посмотрела на чистые, аккуратные улицы города. Это была одна из самых развитых стран из всех, что она видела, и самая прекрасная.

«Почему?»

Так она прошептала.

Спустившись обратно на улицу, Кино и Гермес направились в промышленный район.

Экскурсовод, который сопровождал их во время путешествия по автоматической сборочной линии, сам был машиной. Кино стало интересно, не является ли он сам продуктом этого завода, сошедшем со сборочной линии в самом конце этого длинного, низкого здания. Она не задала вопрос, чувствуя, что это было бы несколько бестактно. Однако она спросила, почему в этом городе не видно ни одного человека. Робот не выказал ни обиды, ни раздражения, он просто сделал вид, что не услышал вопроса.

Перед закатом Кино и Гермес вернулись в гостиницу, где провели предыдущую ночь. Они могли бы поискать и другую, но Кино настаивала на том, что они должны вернуться к восточным воротам. Когда ей был задан вопрос о причине, она что — то пробормотала о вкусном завтраке — фуршете, но на самом деле она чувствовала необходимость увидеть что — нибудь знакомое.

* * *

На следующее утро Кино снова на завтрак съела слишком много, ну, по крайней мере, таково было мнение Гермеса. Затем, заправив бак и пополнив запасы провизии, они направились на запад, через центр города по кратчайшему пути к западным воротам.

Звук двигателя Гермеса разносился эхом по утреннему лесу, когда они ехали через жилой район. Кино не хотела создавать слишком много шума, но это было настолько тихо, насколько вообще был способен Гермес. Они ехали медленно, стараясь не слишком шуметь.

Каждый раз, когда они проезжали мимо дома, Кино внимательно всматривалась, пытаясь увидеть жителей, но так никого и не увидела.

Лесная дорога пересекала небольшой холм. На вершине холма Кино выключила двигатель Гермеса, и они поехали вниз под уклон. Съехав в самый низ, они ещё немного проехали по инерции, прежде чем Гермес остановился.

Кино уже собиралась снова запустить двигатель, когда лязгающий звук заставил её осмотреться по сторонам.

Недалеко от дороги был газон с аккуратно постриженной травой. В центре газона сидел человек и пытался починить небольшую машину. Вероятно, он был так занят ремонтом, что не заметил приближения Кино и Гермеса.

«О, человек! И так близко!»

Так приглушенно воскликнул Гермес, словно только что обнаружил представителя вымирающего вида.

Толкая Гермеса, Кино тихо приблизилась. Она несколько мгновений смотрела, как человек ковыряется в машине, а затем сказала:

«Доброе утро!»

«Ай!»

Так воскликнул человек, вскочил и, развернувшись, уставился на Кино и Гермеса.

Ему было около тридцати, и он носил чёрные очки в роговой оправе. На его лице застыло выражение полного ужаса, словно он повстречал призрака.

«К — к–к — к–к — к–к! К — к–к — к–к… К — к–к…»

Так он произнёс, не в силах выговорить следующую букву.

«С вами всё в порядке? Я не собиралась напугать вас».

Так сказала Кино, понизив голос.

«К — к–к — кто — о–о — о–о… К — к–к — к–ко — о–о — ог — гд — д–д — д–да…»

«Кино, может он говорит на другом языке? Может быть, он хочет представиться? Может быть его имя „Оо — Гдд“?»

Так прошептал Гермес.

«Я уверена, что это не так».

«В — в–вы…»

Так наконец выдавил из себя человек.

«О! Так он может говорить».

Так заметил Гермес. Человек схватился руками за голову:

«В — в–вы не знаете, о чём я думаю?»

«Что?»

Так спросил Гермес, сбитый с толку.

«Я не понимаю…»

Так сказала Кино, покачав головой.

Человек немного успокоился и теперь смотрел скорее с облегчением, чем с испугом, и, если Гермес правильно понял выражение его лица, — с изумлением.

«Вы не понимаете, о чём я думаю!»

«Это был вопрос или утверждение?»

Так удивлённо подумала Кино.

«Не совсем. Я понимаю, что вы говорите, но…»

Так она сказала, облизнув губы.

Было похоже, что он готов умереть от счастья. Затем он обрушил на них поток слов.

«Конечно! Я ведь тоже не „слышу“ ваших мыслей! Ох! Прекрасно! Великолепно! Вы… вы же не отсюда, правда? Конечно! Это всё объясняет!»

Так говорил человек, много и сбивчиво, не ожидая ответов. Выражение его лица снова изменилось, теперь лицо светилось нетерпением на грани безумия.

«Н — не желаете выпить со мной чаю?»

«Мы можем остаться ещё ненадолго. Вы расскажете нам, почему люди никогда не выходят из своих домов?»

Так осторожно спросила Кино.

«Конечно! Я всё вам расскажу!»

Так воскликнул человек, нетерпеливо кивая головой.

* * *

Сначала он сказал, что его зовут Киёши, и что его дом расположен неподалёку, в сторону леса. Это оказался красивый дом, расположенный в прекрасном месте и заботливо ухоженный. Вокруг парадной двери в изобилии росли и благоухали цветы — звёздный жасмин, лаванда и гардения.

Киёши проводил Кино и Гермеса в большую, ярко освещённую комнату, со вкусом обставленную деревянными столами и стульями. Похоже, что вся мебель была ручной работы. В большое, изогнутое окно открывался вид на заботливо ухоженный цветник.

В доме, как и во всём городе, было тихо. Было похоже, что Киёши жил один.

Кино, жилет в руке, села на один из стульев. Гермес стоял на подножке немного в стороне. Киёши на несколько минут умчался на кухню, чтобы вернуться с двумя чашками чая. Одну он поставил на столик перед Кино, сам же сел на низкий диванчик.

Кино понюхала пар, поднимающийся из чашки, скорее всего обработанной вручную.

«Это чай из растений, которые растут в моём саду. Не знаю, понравится ли он вам, но здесь он очень популярен».

«Интересный запах. Цветочный. Как он называется?»

«Чай „Докудами“».

Гермес удивлённо воскликнул:

«„Доку“? Но это же… В чае яд? Не пей его, Кино!»

«Ядовитый… чай? Это что, шутка?»

Так спросила Кино, внимательно посмотрев в чашку. Наверно, люди в этом городе имели веские причины не приближаться друг к другу, раз у них есть обычай угощать гостей отравленным чаем.

Киёши весело усмехнулся.

«Вы точно не из этой страны? Ах, я не должен смеяться. Я не хотел подшутить над вами. „Докудами“ не значит, что чай отравлен, это значит, что он „антидот“ против яда или каких — нибудь токсинов в теле, напиток здоровья. Теперь я понимаю, что любой на вашем месте повёл бы себя так же, предложи ему этот „чем — то — отравленный“ чай».

Так он сказал. Затем улыбка исчезла с его лица, и он заплакал, а потом и зарыдал.

Кино и Гермес удивлённо смотрели на него.

Слёзы текли по его щекам, время от времени хлюпая носом, он сказал:

«Я уже столько лет… не разговаривал вот так… с другими людьми. Десять лет. Нет, больше. Если бы я всё время не разговаривал с собой, наверно забыл бы, как это делается».

«Почему?»

Так спросила Кино, поскольку он не стал уточнять. Киёши снял очки и вытер глаза.

«Да, да, конечно, конечно».

Так он сказал, кивая головой.

Он высморкался, снова надел очки, медленно и глубоко вздохнул и начал:

«Ну, если в двух словах, то в этой стране мы чувствуем боль друг друга. Поэтому мы не встречаемся лицом к лицу. То есть, мы не можем друг с другом встречаться».

«Вы чувствуете… чужую боль? Что это значит?»

Так спросила Кино, вскинув голову.

Хозяин отпил из своей чашки.

«Разве ваши родители не говорили вам, что вы должны стараться понять чувства других людей, чтобы не причинить им боль? Наверняка они вам это говорили, все родители говорят. А вы когда — нибудь думали о том, как было бы здорово, если бы вы знали, о чём думают другие люди? Как было бы хорошо обладать таким умением? И как было бы прекрасно, если бы и остальные тоже знали, когда их слова или действия причиняют вам боль?»

«Точно! Я думал об этом!»

Так воскликнул Гермес, встряв прежде, чем Кино успела ответить.

«Прямо по дороге сюда Кино была…»

Кино одарила Гермеса гневным взглядом. Киёши продолжил:

«Люди в этой стране тоже думали, что это хорошо. Должен сказать, что уже очень давно всю работу в этой стране стали выполнять машины, поэтому мы жили в своё удовольствие. Пищи было в изобилии, основные потребности всех и каждого были удовлетворены, это была страна мира и процветания. В результате у людей появилось очень много свободного времени, и они стали заниматься творчеством. Разрабатывать новые лекарства, заниматься научными исследованиями, писать книги, рисовать картины, сочинять музыку. Я научился делать мебель».

Так он сказал и показал на стулья и столик, которыми Кино недавно восхищалась.

«И посреди этого… возрождения… группа учёных, изучавших мозг человека, сделала революционное открытие. Они сказали, что если мы разовьём скрытые возможности нашего мозга, то сможем знать мысли и чувства друг друга».

«И как это должно работать?»

Так спросил Гермес. Киёши продолжил:

«Ну, предположим, что я сформировал в своей голове слово „привет“. Все вокруг меня не услышат слова, но поймут, что я поприветствовал их. Они почувствуют эмоцию, скрытую в приветствии. Фактически, всё ещё тоньше. Если я почему — то грущу — никаких слов, только грусть — то моя грусть передастся всем окружающим меня людям. В теории, эти люди должны почувствовать мою грусть и стать добрее ко мне, и мы вместе должны найти способ преодолеть её. Таким же способом мать может узнать наверняка, почему плачет её ребёнок, даже если он ещё не умеет говорить. Я думаю, что это называется сопереживанием, или даже телепатией».

«Понятно».

Так сказала Кино. Гермес промолчал.

«Все восхваляли это удивительное открытие. С ним мы могли заглянуть в сердца друг другу. Мы на самом деле смогли бы понимать друг друга. Так долго мы общались этими небольшими клочками шума, которые называли словами, без какой — либо гарантии, что нас понимают. Теперь мы сможем полностью от них отказаться! Так мы думали. Учёные стали искать простой способ, как можно наделить всех людей этой способностью и разработали лекарство. Мы все приняли его».

«Все?»

Так спросил Гермес.

«Все. Мы все хотели быть на одном уровне друг с другом. Чтобы вместе эволюционировать. Никто не хотел остаться в стороне. И, в какой — то степени, мы эволюционировали».

«И что произошло? Вы сказали — в теории. Ведь ясно, что всегда всё происходит не так, как задумывалось».

Так сказала Кино и, сама того не замечая, сдвинулась на край стула.

Киёши опустил голову, но продолжил обычным голосом:

«С этого момента я могу рассказывать только о том, что случилось со мной. Я выпил лекарство. Когда я проснулся на следующий день, вопрос „Ты меня слышишь?“ скакал в моей голове. В комнате никого не было. Я был несколько удивлён, что получил сообщение от того, кто не находится со мной даже в одной комнате. Конечно же, собственно слова в мою голову не передались, мой мозг просто интересовался чувствами того, кто передал мне вопрос „Ты меня слышишь?“ Естественно, я ответил — „Я слышу тебя!“ — и в ответ услышал — „Я тоже тебя слышу! Это невероятно!“ Через некоторое время я услышал „Я у твоей двери“, бросился открывать и обнаружил свою любимую, стоящую перед дверью. Она тоже стала телепатом. Мы были вне себя от счастья и провели кучу времени, разделяя чувство… единства. Теперь я могу только посмеяться над этим».

Не похоже было, что он собирается смеяться. Он замолчал и на мгновение напрягся.

«Мы были самыми счастливыми людьми на всём белом свете… какое — то время».

Так он сказал.

«Мы стали жить вместе, дни проходили в полной гармонии. Но однажды я увидел, как она поливает мои цветы. Простое действие. Обычная забота. Но она давала им слишком много воды. И я подумал „Эй! Я же говорил ей не поливать каждый день. Сколько можно…“ В то же время я постарался ласково, вслух, поправить её. Но прежде, чем нежные слова вылетели у меня изо рта, она почувствовала эмоцию раздражения. Следующее, что я помню — она смотрела на меня. И в голове я почувствовал её неожиданную боль, раздражение и уверенность, что я считаю её дурой».

Кино сидела и смотрела в чашку, чувствуя неловкость.

«Ох».

Так пробормотал Гермес.

«Точно. Она почувствовала эмоции, которые стояли за словами, прежде, чем я успел отсеять, объяснить их. Я моментально получил её ответ и подумал: „Что? Что происходит? Почему она рассердилась из — за такого пустяка?“ А она ответила — „Пустяка? Пустяка?! Может быть для тебя это и пустяк, но для меня это очень важно!“ Или, скорее, так она чувствовала».

Слабая, ироничная улыбка появилась на лице их нового знакомого.

«А затем началась война мыслей. У неё был комплекс неполноценности, она считала, что не так умна или образована, как я. Мы были вместе несколько лет, а я даже не знал об этом. Но она считала, что я так думаю, и никакими словами я не мог её разубедить в этом. Что касается моих чувств, то я старался спрятать их от неё. Контролировать их».

Он замолчал и провёл пальцем по краю чашки.

«Когда она уходила от меня, последнее, что она подумала, было — „Как я вообще могла жить с таким бесчувственным человеком?“ Потрясённый, я стоял и смотрел, как она уходит… Какая ирония, правда? Именно потому, что мы могли заглянуть в сердца друг друга — мы не могли быть вместе».

«Это… трагично».

Так сказала Кино и почувствовала себя немного глупо, поскольку слов было недостаточно.

«Не так трагично, как то, что случилось в других местах. Где — то в городе человек попал в аварию, и чувства умирающего передались тем, кто спешил к нему на помощь. Они все сошли с ума. Два политика, работавших бок о бок долгие годы, вдруг поняли, что коллега собирается предать его. Они попытались убить друг друга. У обоих ничего не вышло, но они ранили друг друга. И всё снова закончилось безумием. Драки начинались спонтанно и без предупреждения. Появились люди, которых арестовали по обвинению в изнасиловании и публичном сквернословии, хотя всё, что они сделали, это прошли мимо женщины и опрометчиво не придержали свои мысли».

«Это… это…»

Так начала Кино, но не смогла найти подходящих слов.

«И такое стало происходить повсеместно. В течение недели страна находилась в состоянии паники».

«А потом?»

Так спросила Кино.

«Потом мы поняли, что знать мысли других людей — это не благословение, а проклятие. Не эволюция, а хаос».

Так он сказал и прочистил горло.

«Ну, может быть, я слишком суров. Возможно, окончательное понимание этого факта и было какой — то частью эволюции. Признание неправильности утверждения, что „если мы будем чувствовать боль друг друга, то перестанем причинять друг другу боль“».

«Вы не можете контролировать свои мысли?»

«Я пытался, но это привело к тому, что мне прочитали лекцию о том, какое я холодное и бесчувственное животное».

Так он сказал и тряхнул головой.

«Нет. Чувствовать чужую боль или гнев, даже чужую радость — это сбивает с толку… и утомляет. Если ты не можешь помочь избавиться от боли, начинаешь возмущаться, или это угнетает тебя, тогда… ну, твои чувства эхом отражаются в головах всех, кто находится неподалеку, и они начинают чувствовать себя ещё хуже. И это становится порочным кругом».

«Вы с вашей любимой теперь живёте порознь?»

Так сказала Кино. Киёши кивнул.

«Мы были вынуждены. Мы поняли, что если удалимся друг от друга на достаточное расстояние, то больше не будем слышать чувства друг друга, точно так же, как вы не будете слышать мой голос, если я выйду наружу».

«Это объясняет изолированность».

Так пробормотал Гермес.

«Конечно. Все, кто живёт внутри городских стен, честно, искренне, без преувеличения, отчаянно боятся других людей. По этой причине машины стали ещё совершенней, чтобы мы могли выжить друг без друга. Каждый в своём маленьком пространстве, занимающийся тем, что делает его…»

Он помедлил и сказал «счастливым», но так, будто это слово было горьким на вкус.

Кино смотрела в сторону.

Киёши взглянул на неё и неловко поёрзал на диванчике.

«В этой стране за последние почти десять лет не родилось ни одного ребёнка. Но сейчас растёт поколение, которое не принимало лекарства. Однажды они присоединятся к машинам, станут управлять страной и, может быть, смогут работать вместе, чтобы исправить то, что мы натворили. Но я боюсь, что это произойдёт уже после моей смерти, так что мне бессмысленно об этом беспокоиться… или на это надеяться. Я могу только молиться, чтобы наша ошибка послужила им уроком».

Так сказал Киёши, встал и нажал кнопку на машине, стоящей позади него. Комната наполнилась музыкой, электрический скрипач играл тихую мелодию.

«Красивая музыка».

Так сказала Кино, послушав некоторое время. Услышав это, Киёши криво улыбнулся.

«Люблю эту мелодию. Десять лет назад она была очень популярна. Каждый раз, когда слышу её, чувствую… больше, чем хотелось бы. Интересно, чувствуют ли другие люди её так же сильно, как я? Раньше мы слушали её вместе с моей любимой… Она говорила, что это красивая мелодия, но было ли это правдой? После того, как мы приняли лекарство, я боялся включить её и узнать, что же моя любимая на самом деле чувствует. Что ты чувствуешь, когда слушаешь её, Кино?»

Она уже открыла рот, чтобы ответить, но он потряс головой.

«Я не хочу этого знать».

Так он сказал, закрыл глаза и не открывал их до тех пор, пока мелодия не закончилась.

* * *

«Ну, Кино, может мне и не стоит это говорить такому эксперту по стрельбе, как ты, но — будь осторожна в дороге».

Так сказал Киёши, стоя на безукоризненно чистой дорожке перед своим гаражом.

Кино надела шлем и очки, двигатель Гермеса работал на холостом ходу.

«Ничего. Я буду осторожна».

«Ты тоже, Гермес».

«Спасибо!»

Так сказал мотоцикл.

«Я рад, что мы смогли поговорить».

Так он сказал и поскрёб затылок.

«Простые слова, но здесь они значат намного больше… чем где — то ещё».

Он кивнул в сторону западной стены.

«Хотел бы я встретить вас в первый же день, как вы сюда приехали. Ну что ж».

Так он сказал, и его плечи опали, как и его улыбка.

«Спасибо за чай. Он был очень вкусным».

Так неуклюже сказала Кино. Она села на Гермеса, наклонилась вперёд и сняла его с подножки.

Гермес готов был тронуться с места, когда их новый знакомый вскинул голову.

«Подождите! Пожалуйста! Я ещё кое — что должен сказать!»

Кино заглушила двигатель Гермеса. Наступила тишина.

Киёши сделал шаг к Кино и Гермесу. Он засунул руки в карманы и покатал башмаком камешек на дороге. Затем глубоко вздохнул.

«Ну, если… Я хочу сказать… Если вы не против… Вы можете пожить здесь какое — то время. Здесь спокойно, и если вы не собираетесь с кем — нибудь встречаться, то это очень хорошее место, чтобы здесь остаться и жить. Конечно, вы можете встречаться с другими людьми, если пожелаете. Можете делать всё, что захотите, правда. Ты тоже, Гермес. Вы можете путешествовать, но возвращаться сюда время от времени. Кино, если хочешь, в моём доме есть свободная комната».

Он стал похож на сдувшийся шарик. Кино смотрела на него несколько мгновений, затем мягко сказала:

«Прости, Киёши, но я… Я плохо тебя знаю. И я действительно хочу продолжать путешествовать».

Он уставился на неё с самым необычным выражением лица.

«Ты плохо меня знаешь».

Так он пробормотал.

«Как необычно. Но если ты останешься…»

«Я правда не могу. Мы совсем не знаем друг друга».

Глаза Киёши расширились от неожиданной догадки, его лицо залила краска.

«Ох! Я не имел в виду… Я не имел в виду, что ты будешь жить со мной как моя… э… ну, я не это имел в виду. Конечно, я тоже совсем тебя не знаю».

Он рассмеялся и протянул Кино руку:

«Рад был с тобой встретиться».

Кино усмехнулась и пожала его руку.

«Я тоже рада была встретить тебя, Киёши. Удачи тебе».

Так она сказала, запустила двигатель Гермеса, повернулась вперёд, и они отправились.

Когда они отъехали, она один раз оглянулась. Киёши стоял всё там же, глядя, как их фигурки становятся меньше, удаляясь. Они одновременно помахали друг другу, затем она повернулась в сторону запада и прибавила газу.

Оставив Киёши и пустующий город позади, Кино и Гермес в молчании ехали через заросшие травой поля. Солнце уже клонилось к закату. Вскоре оно должно было светить Кино прямо в глаза.

«Кино, что это были за взгляды и заикания между тобой и Киёши в конце?»

Так неожиданно спросил Гермес.

«Что?»

«Это была любовь?»

«Что? О чём ты говоришь?»

«Я подумал, а вдруг ты собираешься выйти за него замуж? То есть, я хочу сказать, что подумал, что, может быть, на это он и намекал. Говорю тебе, я был на самом краю моей подножки».

Кино рассмеялась.

«Ничего такого».

«Тогда ладно».

Так сказал Гермес и на некоторое время замолчал. Затем пробормотал:

«Я всё — таки думаю, что он должен был немножко в тебя влюбиться».

«Можешь продолжать так думать».

Так сказала Кино. После долгого молчания она сказала:

«Мне кажется, что последнее, что он мне сказал, было — „Не умирай“».

«Что — то я не слышал, чтобы он это сказал».

«Не вслух».

Глава 2

Страна, где правит большинство (Эгоистичность)

Волнистый зелёный ковёр расстилался, насколько хватало глаз. Небо было ясным и голубым, редкие ярко — белые облака плыли по нему неторопливо.

Далеко над горизонтом кучевые дождевые облака поднимались, словно стены белокаменного дворца богов. Воздух был наполнен стрекотанием цикад. По центру луга пролегала тонкая лента утрамбованной земли просёлочной дороги, такой узкой, что её и дорогой — то можно было назвать с трудом.

По большей части она была строго прямая, лишь изредка делая крутые повороты, чтобы обогнуть заросли ежевики или рощицу деревьев, затем снова выравнивалась. Вела дорога на запад.

Гермес ехал по дороге, вписываясь в повороты на большой скорости. Когда он выезжал на прямой участок, то разгонялся ещё сильней, и его переднее колесо немного отрывалось от земли.

Был жаркий день, и Кино расстегнула воротник своего длинного, чёрного жилета, чтобы свежий воздух обдувал её кожу. Сзади на поясе висела кобура с «Лесником», так, чтобы Кино могла выхватить его немедленно. На правом бедре кобура с «Пушкой» тоже была открыта, пола жилета была надёжно подсунута под кобуру. Рукава своей рубашки она закрепила эластичными лентами, чтобы они не трепыхались на ветру и не мешали, если вдруг придётся выхватывать пистолет. Но на голове у неё не было шляпы или шлема, и её короткие чёрные волосы ветер раздувал во все стороны. Сквозь видавшие виды защитные очки она пристально смотрела вперёд.

У Гермеса не было заднего сиденья, и он не мог везти ещё одного пассажира, но его багажник и сумки были наполнены пищей, водой и патронами. Фактически, они были настолько забиты, что Гермес чувствовал, что это даёт ему право пожаловаться на скорость, которую Кино выжимала из него на крутых поворотах.

Он уже собрался было выказать свою обиду, когда Кино шлёпнула его по бензобаку и указала вперёд, поверх руля.

«Вот он».

Так она сказала.

Гермес всмотрелся в дорогу. Далеко впереди он едва смог различить белые стены города.

Кино дала полный газ. Гермес рванул вперёд и забыл о том, что хотел поворчать.

Кино стояла перед сводчатыми воротами в толстой, высокой стене, защитные очки висели на шее. Она запустила пальцы в растрёпанные ветром волосы и крикнула в неподвижный воздух:

«Есть тут кто — нибудь?»

Толстые деревянные ворота, которым надлежало быть плотно закрытыми, были открыты настежь, но Кино была бы не Кино, если б не была осторожной. Она могла видеть несколько каменных зданий через тёмный проём ворот. В караулке должен был находиться вооружённый охранник, но никого не было.

Она подождала несколько минут, прислушиваясь к шороху ветра и редким птичьим голосам. Вытерла с бровей выступивший пот.

«Не думаю, что здесь кто — то есть, Кино».

Так сказал мотоцикл позади неё. Он стоял, опираясь на подножку в прохладе одинокого дерева.

«Странно».

Так сказала Кино и ещё раз позвала. Только ветер ответил ей, но он не сказал ничего стоящего.

«Давай, поехали внутрь. Ворота ведь всё равно открыты».

Так поторопил её Гермес.

«Мы не можем так поступить, Гермес. Если ты войдёшь без приглашения в чей — то дом, тебе даже жаловаться будет некому, если тебя пристрелят».

«Но если там никого нет, то никто тебя не пристрелит. К тому же…»

«К тому же?»

Так сказала Кино, повернувшись и взглянув на Гермеса выжидающе.

«Мало кто сможет пристрелить тебя, Кино. Даже если кто — нибудь наставит на тебя пистолет со спины, ты развернёшься и выстрелишь — он и моргнуть не успеет. Гарантирую».

«Ну, спасибо».

Так сказала Кино, усмехнувшись, и постучала пальцами по рукоятке револьвера, торчащего из кобуры на бедре.

«Ну ладно. Не можем же мы стоять здесь всю ночь. Едем в город. Но мы не будем стрелять. Если возникнут проблемы, мы просто уедем».

«Как скажешь».

Кино вкатила Гермеса в ворота. Она старалась заглянуть за каждый угол, в каждый переулок, в каждое чердачное окно. Было тихо, словно в гробнице.

«Встретить кого — нибудь легче всего в центре города».

Так предположил Гермес.

«Да, точно. Как в прошлой стране, да? Шанс один к тысячи».

«Не нужно сарказма».

Так сказал Гермес, в голосе слышались нотки обиды.

«Ты думаешь… Ты думаешь, что здесь случилось то же самое?»

Так он спросил через мгновение.

«Это было бы слишком большим совпадением, тебе не кажется?»

Так спросила Кино, когда они вышли из тени ворот. Она очень надеялась, что это правда.

«Дикость в центре города».

Так сказала Кино, вздохнув, и подбросила хворост в огонь. Темнота спустилась на землю, но небесный свод был усыпан звёздами, которые изредка скрывались за облаками, плывущими в вышине. Кино дрожала и мечтала о тепле.

«Это не твоя вина».

Так сказал Гермес. Всполохи огня сверкали на его хромированном покрытии. Он стоял в стороне, освобождённый от багажа.

«Ах, тогда это твоя вина!»

Так сказала Кино и рассмеялась.

«Нет, конечно. Это вина жителей этого места. Такой красивый город и никто в нём не живёт? Это оскорбительно для зданий. Возмутительно».

Так строго сказал Гермес.

Кино мягко рассмеялась и оглядела перекрёсток, посреди которого они расположились. Мощёная булыжником дорога, достаточно широкая, чтобы на ней могли разъехаться несколько машин, убегала во всех четырёх направлениях. Каменные здания стояли по краям дороги так плотно друг к другу, что между ними и ладони невозможно было просунуть. Все здания были о четырёх этажах, одинаковой архитектуры и древности.

В окнах не светилось ни единого огонька.

Кино и Гермес катались по городу полдня, но не встретили ни единой души. Было похоже, что здесь никто не жил, и уже очень давно. Утомлённые исследованием пустующих зданий, они расположились здесь, на перекрёстке, в месте, с которого можно было видеть хоть немного дальше. Они развели огонь в небольшом углублении булыжной дороги по центру перекрёстка, собрав сухие ветки с деревьев поблизости.

«Это город — призрак».

Так прошептала Кино, разрывая пополам что — то, напоминающее кусок глины. Но на обёртке было написано «Протеиновый энергетический батончик». Она положила отодранный кусок в рот и с трудом разжевала. Действительно, чтобы разжевать этот кусок, требовалось огромное количество энергии.

«Чем займёмся завтра?»

Так спросил Гермес, когда Кино закончила ужинать.

«Есть ещё места, где мы не были. Посмотрим там».

«Скорее всего, это бессмысленно».

«Ну и ладно».

Так сказала Кино, вытащила толстое шерстяное одеяло из поклажи и ушла на тротуар перед безликим зданием, оставив Гермеса у костра.

«Я предпочитаю мягкую постель с белыми простынями».

Так она пробормотала, расстелив одеяло на тротуаре.

«Мои соболезнования. Должен ли я напомнить, что горячего душа утром тоже не будет?»

«Ворчун».

Так сказала Кино, вытащив «Пушку» из набедренной кобуры. Затем легла, закутавшись в одеяло. «Лесник» остался на поясе за спиной — на всякий случай.

«Уже спишь?»

«Больше нечего делать. Присматривай тут. Спокойной ночи, Гермес».

Кино почти заснула, когда Гермес прошептал:

«Ненавижу стоять на страже».

«Прости».

Так она пробормотала.

«Я в самом деле это ненавижу».

«Гермес…»

«Это так скучно».

Он молчал достаточно долго, чтобы Кино снова начала засыпать.

«Скучно… скучно… ску…»

«ГЕРМЕС!»

Тишина.

Наконец Кино заснула. Она не могла с уверенностью сказать, но ей показалось, что перед тем, как она погрузилась в сон, мягкий металлический голос прошептал:

«Скучно».

Но это мог быть голос из сна.

Кино проснулась с первыми лучами солнца. Хотя самого светила видно не было — оно тонуло в лёгкой пелене.

Кино выполнила несколько простых упражнений, почистила оружие и потренировалась быстро его выхватывать, что немного разогнало ей кровь. Завтрак был таким же, как и ужин прошлым вечером, то есть — никудышным. Кино пыталась не чувствовать вкус того, что ела. Покончив с затруднительной задачей питания, она разбудила Гермеса.

«Всё ещё скучно».

Так он ей сообщил, проступая удручённым силуэтом из серой мглы.

Наконец солнце взошло, мгла растаяла. Кино убрала остатки костра, погрузила вещи на багажник, и перекрёсток остался позади.

Полдня они разъезжали по городу, но так и не встретили ни людей, ни даже следов их пребывания. От домов веяло затхлостью.

Около полудня, уставшие от поисков, Кино и Гермес заехали в огромный парк. Белые мощёные дорожки разбегались по траве в разные стороны. Парк был настолько большой, что даже двигаясь некоторое время с приличной скоростью, они так и не достигли его противоположной стороны. Здесь тоже всё говорило о том, что парк давно заброшен. Деревья и трава разрослись, пруды высохли, цветы на клумбах завяли или осыпались семенами.

В центре парка стояло высокое белое здание. Беломраморные стены простирались так далеко на север и юг, что казалось — им нет конца. Великолепное здание украшала тонкая резьба, сверху донизу, насколько хватало глаз.

«Изумительно. Подумать только, сколько потрачено средств на его строительство. Внушает трепет».

Так сказал Гермес, пока они любовались сооружением.

«Может быть, это был дворец».

Так предположила Кино, вытирая лоб рукавом. Солнце было в зените и палило немилосердно.

«Наверно. Дворец очень богатого короля, который жил когда — то очень — очень давно».

«Затем монархия пала и здесь устроили парк».

Так Кино завершила сказку и добавила:

«Хотела бы я увидеть экскурсовода, чтобы узнать, как всё было на самом деле. Думаю, что там вход».

Так она сказала, кивнув в сторону ажурной арки, расположенной севернее.

Внутри здания было тихо, как в могиле. Кино и Гермес очутились в огромном сводчатом зале с множеством окон, разукрашенных мозаикой из цветного стекла, фонтаном, размером с приличный бассейн, и бесконечными коридорами. Как бы там ни было, но внутри здание было таким же впечатляющим, как и снаружи. За исключением того, что всё здесь было покрыто толстым слоем пыли.

Они прошли через зал и огромные двустворчатые двери, украшенные полированной латунью. Вышли на широкую террасу, которая возвышалась над землёй позади дворца.

«Ох».

Так выдохнул Гермес. Кино ничего не сказала, только наклонилась над резной мраморной балюстрадой.

Это было кладбище. Огромное кладбище.

Земляные холмики могил, обозначенные тонкими деревянными табличками, были окружены зелёной травой. Простые могилки стройными рядками убегали вдаль. Тысячи, десятки тысяч — их невозможно было сосчитать.

Когда — то, наверно, это были королевские охотничьи угодья, или место отдыха горожан. Но теперь это было всего лишь огромное кладбище. Кино сделала глубокий вдох. Гермес чувствовал себя так, словно и он глубоко вздохнул.

Они всё стояли, а солнце позднего лета стало клониться к горизонту, — небо стало фиолетово — серым, затем тёмно — синим. Тень здания быстро набегала на могилы, вызывая жуткое ощущение, что они погружаются в землю.

«Кино, в этой стране все мертвы».

Так прошептал Гермес. Кино молчала, не в силах оторвать взгляд от исчезающих могил.

«Должно быть все, кто остался в живых, покинули это место. Этот город… Город тоже мёртвый».

«Может быть. Интересно — почему?»

Она повернулась к Гермесу и посмотрела так, словно и не видела его, стоящего здесь, в сгущающихся сумерках.

У неё были глаза, как у привидения. Такого же привидения, каким был и этот город. И от этого взгляда Гермесу стало тревожно.

«Нет смысла здесь оставаться. Нам нужно уезжать отсюда».

Так он сказал.

Кино ответила, помотав головой:

«Нет. Мы останемся здесь на ночь и уедем утром. Три дня ещё не прошли».

«Опять? Почему мы всегда и везде остаёмся на три дня?»

Так воскликнул Гермес, в голосе которого слышались скептические нотки.

«Путешественник, которого я встретила очень давно, сказал, что это самый лучший срок для того, чтобы где — то погостить».

«И всё?»

Гермес надеялся, что причина будет более серьёзной.

Кино повернулась и снова взглянула на могилы.

Гермеса совершенно не радовала мысль провести ночь среди мёртвых.

Чтобы скоротать ночь среди того, о чём они уже не могли думать иначе, как о мавзолее, Кино и Гермес поехали, без обсуждений, к маленькому домику у входа в парк. Утром третьего дня Кино проснулась на рассвете, как обычно. Она потренировалась с «Лесником» и «Пушкой», затем почистила их. Обтёрлась влажным полотенцем. Затем позавтракала, погрузила багаж и разбудила дремлющий мотоцикл.

Они поехали через город в направлении западных ворот. Двигатель Гермеса ревел на полную мощь, и Кино ничем его не сдерживала. Они мчались по городу, наплевав на знаки ограничения скорости. Ведь здесь не было никого, кого они могли разбудить, и кто мог выразить им своё негодование.

Так думала Кино.

Когда западная стена уже стала видна, Кино заметила, что за воротами стоит трактор с прицепом, нагруженным доверху овощами и фруктами. На месте водителя сидел человек в шляпе, глубоко надвинутой на глаза. Он был молод для своих тридцати, как подумала Кино, его одежда была припорошена пылью.

Скорее всего, он был живой.

«Кино! Человек! Живой!»

Гермес его тоже заметил.

Они осторожно приблизились к трактору. Человек дремал, но звук двигателя Гермеса разбудил его. Он поднял голову, открыл глаза и насупился. Он поймал взгляд Кино, когда она подъехала на Гермесе поближе и выключила двигатель. Повисла тишина.

«Простите, что разбудила вас. Ах… Доброе утро».

Так она быстро сказала, сняв защитные очки.

«Доброе…»

Так в тон ей сказал Гермес.

«Вот сюрприз».

Так сказал человек с округлившимися глазами. Трудно было поверить, что ещё пять секунд назад он дремал.

«Вы… Иноземцы? Я хотел сказать… Гости?»

Он спрыгнул с сиденья трактора, споткнулся, рысцой подбежал к ним с распростёртыми руками.

«Конечно же, доброе утро! Добро пожаловать в мой город! Как вы сюда добрались? То есть, я хотел сказать — я рад вас видеть!»

Кино скривилась на его, полное энтузиазма, приветствие, опоздавшее на двое суток. Она подняла руку, затем слегка поклонилась, показывая хорошие манеры.

«Вы единственный человек в городе? Что случилось?»

Так выпалил Гермес со свойственной ему бестактностью.

Улыбка исчезла с лица мужчины. В глазах блеснули слёзы.

«Вы собирались уезжать. У вас есть время послушать мою историю?»

«Мы можем уехать сегодня в любое время».

Так ответила Кино.

«В таком случае, позвольте мне рассказать вам, что здесь произошло. Это трагическая история. Хотите послушать?»

Так спросил человек, протянул руку к Кино, но так и не решился коснуться её плеча.

Кино глянула на Гермеса, затем на мужчину, улыбнулась и сказала:

«Только хотела об этом попросить».

На краю площади, недалеко от ворот, располагалось то, что некогда называлось «кафе на открытом воздухе», — стулья и столы валялись там и сям. Мужчина раскрыл большой зонт над боковой дорожкой, поставил стол и несколько стульев. Жестом пригласил Кино сесть.

Кино поставила Гермеса на подножку около стола и села.

«Как, должно быть, когда — то здесь было хорошо».

Так она подумала, глядя на площадь.

Она представила себе площадь, наполненную людьми, которые спешили за покупками, разговаривали, смеялись, потягивали чай. Почему она не могла их увидеть?

«С чего бы начать… Наверно, с монархии и революции».

Так начал мужчина, облокотившись на стол и опустив подбородок на сцепленные пальцы.

«Значит, здесь был король».

Так сказал Гермес, обрадованный подтверждением своего варианта волшебной сказки.

«Ещё десять лет назад».

Так сказал, кивнув, мужчина.

«Затем была революция. Мы ведь так и думали, правда, Кино?»

«Значит, вы уже видели кладбище?»

Так спросил мужчина, и его лицо затуманилось.

«Мы не хотели никого побеспокоить».

Так сказал Гермес.

«Ох, ничего. Вы не побеспокоили… И их тоже. Теперь историю будет легче рассказывать».

«Так это могилы жителей этого города?»

Так мягко предположила Кино, нарушая повисшую тишину. Мужчина сглотнул несколько раз так, будто слова впились ему в горло.

«Да… Наверно, теперь бесполезно их оплакивать».

«Это была эпидемия?»

Так спросила Кино. Глядя на него, она не думала, что человек может выглядеть ещё более жалким. Но ему это удалось.

«Нет. Только один умер из — за болезни».

Так он сказал. Затем глубоко вздохнул и продолжил:

«Я должен начать с начала. Как вы правильно поняли — здесь была монархия. У нас было много королей. Одни правили мудро и их любили. Но гораздо больше было тех, кто и править — то толком не умел, и их презирали. Человек, что взошёл на трон сорок лет назад, был хуже всех. Он очень долго был наследным принцем, и когда стал королём — стал творить, что хотел. Он редко уделял внимание тому, что творится в стране, его больше интересовали… гонения на него самого. Все, кто выступал против него, были или убиты, или бесследно исчезли».

Так сказал мужчина и сделал паузу.

«Несколько лет подряд у нас были неурожаи, но он не обращал внимания на возникшие финансовые проблемы, продолжая предаваться дорогостоящим увеселениям. У нас было три голодных года, многие жители умерли или покинули страну. Но его это не заботило. Скорее всего, он даже не знал, что значит слово „голод“».

Мужчина печально ухмыльнулся, затем продолжил:

«Двенадцать лет назад жизнь стала настолько невыносимой, что группа фермеров пришла молить его о снижении налогов. Он убил их всех».

Гермес изумлённо громыхнул выхлопной трубой. Мужчина кивнул.

«Да. Он был жалким тираном. Когда терпеть его жестокость стало невыносимо, мы стали готовить переворот, революцию — чтобы свергнуть короля и монархию вместе с ним. В то время я изучал литературу в университете. Моя семья была достаточно состоятельная, но я чувствовал ту же боль, что и менее удачливые горожане. Я участвовал в заговоре с самого начала».

«А если бы вас поймали?»

Так спросила Кино.

Его лицо стало страшным.

«Тогда меня ждала смерть. Нескольких моих друзей сначала арестовали, а затем казнили, без суда и следствия. Вы знаете традиционный метод казни для этой страны? Вас связывают по рукам и ногам, подвешивают ногами вверх, а затем сбрасывают вниз головой посреди дороги. И вашу семью казнят вместе с вами. Я лично видел несчётное количество казней. Прямо в центре перекрёстка. Сначала сбрасывали семью твоего друга. Его родителей, супругу, затем детей. Многие отказывались от повязки на глаза, другие молились, падая. Мы смотрели, как они умирают. Раз за разом».

Кино смотрела на безлюдную площадь, стараясь выкинуть из головы жуткую картинку, которая там вырисовывалась.

«И вот, десять лет назад, ранним весенним утром наше восстание началось. Сначала мы напали на арсенал гвардейцев, захватили оружие и взрывчатку. Вы понимаете, обычным людям было категорически запрещено иметь оружие. Обычное дело. Чем хуже государь, тем сильнее он боится вооружённой толпы. Как бы то ни было, нам удалось захватить много оружия. Даже некоторые гвардейцы присоединились к нам. Мы планировали штурмовать дворец и свергнуть короля. Но в итоге нам и свергать — то оказалось некого — он трусливо бежал».

Мужчина замолк на минуту, улыбаясь.

«Бескровная революция».

Так прокомментировал Гермес.

«Примерно так. Король и его семья… Нет, король и его сокровища, если уж быть точным, — были спрятаны в большой телеге, которая направлялась прочь из страны. Мы нашли их довольно быстро».

Он иронично фыркнул.

«Ещё бы мы не нашли. Он нагрёб так много сокровищ, что они блестели из — под груды овощей, в которых их прятали. Так что революция свершилась с минимальными потерями».

«Впечатляет. А что случилось дальше?»

Так воскликнул Гермес, подгоняя рассказчика.

«Дальше? Мы установили новую систему правления — демократию. Мы хотели править сами — новый стиль жизни, новая система законов. Мы никому не предоставляли особых прав, всё решалось всенародным голосованием. Мы поклялись, что ни один человек, никогда не будет править этой страной. Она принадлежит всем и каждому».

«Звучит… идеально».

Так сказала Кино.

«Да, действительно. У кого — то появлялись идеи насчёт управления, или общественного блага, и все обсуждали их. Затем мы проводили голосование, чтобы узнать, сколько человек их поддерживает. Если большинство было согласно, то мы принимали закон. Прежде всего, мы решили, что будем делать с нашим бывшим королём».

«И что вы решили?»

Так спросила Кино, хотя и подозревала, что уже знает ответ.

Мужчина прищурил глаза.

«По результатам голосования 98 процентов настаивали на казни короля, его любимчиков и всех их семей».

«Этого я и боялся».

Так прошептал Гермес.

«Королевская семья была схвачена и казнена».

Мужчина сказал быстро, словно желал поскорее промчаться мимо этих воспоминаний.

«И когда с ними было покончено, мы решили, что эпоха страха и отчаянья наконец — то минула. И мы стали заниматься перестройкой системы управления. Сначала мы создали конституцию. В первой статье говорилось, что страна принадлежит всем и управляться она будет по закону большинства. Затем мы решили вопросы налогов, полиции, защиты, принятия законов…»

На секунду он нахмурился, словно потерял нить рассказа, затем его взгляд снова прояснился.

«Больше всего мне понравилось налаживать систему образования. Решать, как учить детей — будущее нашего города…»

Так он сказал и закрыл глаза. Несколько раз кивнул головой, снова открыл глаза и посмотрел на Кино так, словно только что вспомнил о её присутствии. Она наклонилась вперёд.

«Так что случилось? Как от такой идеи вы пришли к… к этому?»

Так она спросила и махнула рукой в сторону пустующих улиц.

Мужчина сделал глубокий вдох. Посмотрел на неё.

«Вас зовут Кино? Я слышал, как ваш мотоцикл так вас назвал. Можно я…»

«Да, Кино. Конечно, вы можете меня так звать. А это Гермес».

Кино кивнула на мотоцикл.

«Меня зовут Канае».

Так он представился и продолжил, подавленно:

«Некоторое время всё было хорошо. Но однажды люди стали говорить ужасные вещи. Ну, если быть честным, в то время они выглядели нелепо, а ужасными казались при взгляде в прошлое. По существу, они говорили следующее: „Голосование отнимает слишком много времени. Мы должны избрать вождя и дать ему право управлять страной несколько лет, а всенародным опросом решать только самые важные вопросы“».

«Ах, я думала, что идея вождя не станет популярна так скоро…»

«Конечно же нет. Если бы мы сделали что — то подобное, и вождь оказался ничем не лучше свергнутого короля, — кто знает, что бы произошло? Мы бы вернулись к тому, с чего начали — планированию ещё одной революции, а люди бы снова страдали и умирали. Мы подумали, что эта группа хочет восстановить монархию, чтобы под покровительством короля улучшить себе жизнь. Это была презренная идея. Естественно, её отвергли подавляющим большинством».

«А, ну тогда ещё ничего».

Так пробормотал Гермес.

«Но идея была настолько предательской, что само её существование поставило под угрозу наше будущее. Мы стали бояться, что эти люди немного подождут и снова попытаются изменить наш способ правления».

Кино глянула на Гермеса, затем снова на Канае.

«И что вы сделали?»

«Мы обвинили их в предательстве, решили, что они виновны и казнили».

«Традиционным… способом?»

Так спросила Кино, изумлённо вскинув голову.

По лицу Канае пробежала череда выражений: испуг, страдание, затем нескрываемое бешенство.

«Самый подходящий способ для тех, кто собирался отбросить собственный народ в эпоху рабства и тирании».

Так он выкрикнул, брызгая слюной.

Его яростный взгляд впился в Кино и мгновение они сидели, замерев, словно два фехтовальщика перед решающей битвой. Затем Канае опустил взгляд на ладони, сжатые в кулаки.

«Они были не последними, кто хотел предать государство».

Так он, наконец, произнёс.

«Однажды появилась группа, которая требовала отмены смертной казни. Невообразимо! Если бы мы отменили смертную казнь, то тем самым позволили бы предателям жить и продолжать сеять свою заразу. Предложить такое — уже было предательством! И мы… проголосовали, и предатели были казнены. Затем… появилась ещё одна группа, которая выступила против нового налога, поддержанного большинством. Даже когда налог приняли, они продолжали протестовать, говоря, что налог и так слишком высокий, и что они не станут его платить. И не стали платить. Хуже того, они начали выражать недовольство по поводу того, на что тратились деньги, полученные от сбора налогов. Какое высокомерие! Пока они жили в достатке, — а они жили в достатке, несмотря на недовольство, — их это не беспокоило. Понятно, что мы не могли это терпеть».

«И вы их казнили».

Так предположила Кино.

«Управлять страной довольно сложно».

Так сказал Гермес, издав металлический кашляющий звук.

Канае поднял палец, словно пытался пронзить невидимую точку в воздухе перед своим лицом.

«Конечно. Вам нужно всех держать в узде».

Так он сказал и продемонстрировал крепко сжатый кулак.

«В узде. Или всё покатится под откос».

«И что было потом?»

Так спросила Кино и вдруг поняла, что не может больше смотреть в лицо Канае.

«Мы очень старались воплотить в жизнь эту модель демократии. Но люди продолжали предавать нас. Даже те, кто в начале поддерживал большинство, в конце концов повернулись против нас и постарались сбить нас с верного пути. Конечно, это было трудно… ужасно… казнить своих бывших товарищей. Но я всегда выполнял свой долг. Я никогда не позволял своим чувствам взять верх надо мной. Никогда».

«Это тогда у вас переполнилось кладбище, и хоронить стало негде?»

Так спросила Кино, не в силах подавить сарказм в голосе.

Ей не стоило беспокоиться, Канае не расслышал сарказма.

«Боюсь, что так. На наше счастье у нас были королевские парки. Сначала мы планировали использовать их под посевы, но пришлось превратить в кладбища. И все, кто возражал против этого, были казнены».

«И скольких человек здесь казнили?»

Вопрос Кино заставил мужчину задуматься.

«Хм… со времён королей? Трудно сосчитать».

«Нет, с тех пор, как установили демократию».

«А! Тринадцать тысяч шестьсот четыре».

Так он с лёгкостью ответил.

«И по поводу чего было последнее голосование?»

«Последнее… Это было почти год назад. В то время население страны состояло из меня, моей жены и неженатого человека, который был моим другом на протяжении очень долгого времени. Мы планировали втроём поддерживать этот город, надеясь привлечь новых жителей из близлежащих деревень. Но однажды мой друг сказал, что решил уйти. Он сказал, что ему одиноко. Мы спорили с ним, снова и снова говорили, чтобы он этого не делал. Но его воля была парализована этой порочной идеей. Порвать со своим народом, пренебречь своим долгом… мы не могли простить такого. Результаты голосования были — двое против одного, и он был казнён».

«А ваша жена… Она ещё жива? Или вы и её тоже казнили за какое — нибудь предательство?»

Так спросила Кино, преодолев боязнь задать вопрос.

Канае резко вскинул голову, его лицо стало пепельно — бледным.

«Моя жена была преданным жителем страны. Преданным до конца. Она умерла от обычного гриппа полгода назад. Но я же не доктор, я ничем не мог ей помочь. Грипп проник в её лёгкие. Ах… Проклятье! Проклятье!»

Канае расплакался.

«Спасибо вам за историю, Канае. Я очень хорошо её поняла».

Так сказала Кино, поднявшись со стула и слегка поклонившись.

«Слишком хорошо».

Так она добавила шёпотом.

Канае продолжал шмыгать носом, уткнувшись лицом в ладони.

«Нам пора, Гермес».

Так сказала Кино, бросив прощальный взгляд на Канае.

Канае поднял голову, слёзы стояли в глазах.

«Я единственный человек, оставшийся в этом городе. Мне так одиноко. Я даже почти понимаю, почему мой друг, Тоширо, хотел уехать».

«Да, но… Но это был ваш выбор — остаться в одиночестве».

Так сказала Кино, хорошо подумав над тем, что сказать.

Он кивнул.

«Часто за то, что поступаешь правильно, приходится дорого платить. Это королевство каким — то образом должно пережить нынешние трудности».

Глаза Канае загорелись. Он вытер слёзы тыльной стороной ладони и радостно глянул на Кино и Гермеса.

«Вы двое! Вы можете стать жителями этой страны! Великолепное решение! Вместе мы сможем восстановить город, сделать его снова великим и счастливым. Присоединитесь ко мне? Здесь все равны».

«Нет уж, спасибо».

Так подавленно сказала Кино, но её голос почти утонул в выкрике Гермеса:

«Ни за что!»

Канае посмотрел удивлённо, затем помрачнел.

«Понятно. Хотя на самом деле мне совершенно не понятно. Но раз вы не хотите остаться, я ничего не могу с этим поделать».

Приняв его слова за прощание, Кино сделала шаг к Гермесу.

Канае заговорил у неё за спиной:

«Я настаиваю на том, чтобы вы остались здесь на год. Останетесь?»

«Нет, Канае. Не останемся».

Она взялась за руль, но всё её внимание сосредоточилось на револьвере, висевшем на правом бедре.

«Я с Кино. Давай, поехали уже».

Так сказал Гермес.

Канае стоял, его лицо вытянулось, в глазах застыло отчаяние.

«Тогда останьтесь на неделю, всего на неделю. Распоряжайтесь нашими запасами, как заблагорассудится».

«Не можем».

Так быстро ответил Гермес.

«Нам ничего не нужно».

Так добавила Кино.

«Ну, тогда ещё на три дня, будете есть самые изысканные деликатесы?»

Он потёр ладони друг о друга, словно ожидал, что великолепные блюда вот — вот принесут прямо сюда.

Кино сняла Гермеса с подножки.

«Мы уезжаем, пока Кино не передумала».

Так сказал мотоцикл.

Канае шагнул к ним, протянув руки:

«Если хотите, я стану вашим рабом!»

«Спасибо, но нет».

Так сказала Кино и уселась на Гермеса. С невозмутимым лицом она хлопнула Гермеса по бензобаку и помахала рукой государю этой страны.

«Мы уезжаем, Ваше Высочество. Ни одно из ваших предложений не показалось нам заманчивым. Но я благодарю вас за беседу».

Так сказала Кино и склонила голову.

«Как вы меня назвали?»

«Не важно. Прощайте, Канае».

Так сказала Кино, вскинув голову.

Но он всё ещё не сдавался:

«Тогда всего один день! Если вы останетесь ещё на один день, я уверен, вы сможете понять, насколько здесь прекрасно. Пожалуйста!»

«Я не могу. Мы уже провели здесь три дня».

С этими словами Кино повернулась к воротам.

«Я тоже не совсем понимаю, но по некоторой причине мы не можем оставаться дольше этого срока. Извините».

Так Гермес сказал Канае.

Канае стоял, руки безвольно повисли, он вот — вот готов был снова расплакаться. Он попытался что — то сказать, но не смог произнести ни слова. Рот открывался и закрывался в тишине. Затем он засунул руку за пазуху своего пыльного жилета и вытащил пистолет. Это был короткоствольный револьвер.

Кино узнала модель — это был револьвер, который заряжался двенадцатью патронами. Она замерла, её рука лежала на рукоятке её собственного револьвера.

Но Канае не наставил револьвер на Кино, он даже не прикоснулся к тугому курку.

Кино слегка повернула голову к нему.

«Собираетесь угрожать нам?»

Так она спросила спокойным, холодным голосом.

Какое — то время Канае смотрел на свой револьвер, сжав его двумя руками. Он несколько раз помотал головой, словно пытаясь её от чего — то освободить.

Наконец его губы пришли в движение. Сначала Кино не могла разобрать, что же он говорит, но голос становился всё громче и громче, повторяя:

«Нет, это неправильно. Это неправильно! Это неправильно!!! Боже мой, вы правы насчёт меня. Конечно, „Ваше Высочество“. Если я им стану…»

Револьвер плясал в его руках, Кино напряглась.

«Вы будете совершенно правы, и я стану как этот дурацкий король. Это неправильно, использовать насилие, чтобы заставить других думать так же, как вы. Это неправильно! Выход для дураков».

Он посмотрел на Кино, глаза были красными от слёз.

«Мы должны выбрать путь, который удовлетворяет желаниям большинства населения. Голосование равных раскроет нам их помыслы, только так мы сможем жить в мире и согласии. Только так люди должны жить! Это единственная возможность избежать ошибок прошлого! Правильно?»

Ни Кино, ни Гермес не проронили и слова. Ладонь Кино продолжала лежать на рукоятке револьвера.

Канае апатично опустил револьвер. Выщелкнул барабан. В барабане патронов не было.

С едва заметной улыбкой Кино повернулась к нему.

«Вы действительно хотите, чтобы мы остались?»

Так она спросила.

«А что, если мы и правда останемся? Что, если через неделю мы с Гермесом скажем — „Вы не правы, Канае. Вы ошибались“. Что тогда?»

Револьвер выскользнул из пальцев Канае и ударился о мостовую. Его лицо стало таким же белым, как и стены, окружающие этот прекрасный город, белым, как полоска луны, висящая над стенами на полотне небесной лазури. Он тряхнул головой так, что зубы лязгнули.

Когда Кино уже начала побаиваться, что у него случится припадок, он заорал во всю силу своих лёгких:

«Прочь! Вы, оба! Прочь! Вон! Уезжайте из этого города и никогда больше сюда не возвращайтесь!»

«Мы не вернёмся».

Так заверила его Кино.

«Даю слово!»

Так добавил Гермес.

Кино запустила двигатель, наполнив воздух мощным рёвом.

«Прощайте, Ваше Высочество».

Так пробормотал Гермес, когда они тронулись.

Но Его Высочество Канае, государь страны, не слышал его.

Глядя, как уезжают Кино и Гермес, Канае полез во внутренний карман жилета и вытащил пригоршню патронов. Он не спускал с них глаз, пока заряжал револьвер. Защёлкнул барабан на место. Крепко сжал рукоятку, нащупал пальцем курок, приготовился стрелять.

Гермес нёс Кино к воротам. В следующую секунду они должны были миновать их. Канае заорал им вслед, вложив в крик всю свою силу, до последней капли:

«Если приедете сюда ещё раз, я застрелю вас!!! Я убью вас обоих!!!»

Путешественники скрылись за воротами. Возвращаться они не собирались.

* * *

Дорога привела их к развилке. Неожиданной развилке.

Кино сняла защитные очки, вытащила компас, слезла с мотоцикла и отошла на несколько шагов. Повернулась на север. Одна дорога вела на юго — восток, другая на северо — восток. Огромное поле травы расстилалось во все стороны до самого горизонта, тут и там усеянное рощицами деревьев.

«Куда поедем?»

Так спросил Гермес.

«Здесь должна быть только одна дорога».

Так сказала Кино, подозрительно глянув на карту, нарисованную от руки.

«Кто тебе это сказал?»

«Торговец, которого мы недавно встретили. Помнишь, у него была панда и кенгуру?»

«Как я мог забыть? Ха, а ведь он надул тебя».

Так сказал Гермес, весело хихикнув.

«Кино — простофиля».

Так он добавил, напев какой — то мотив. Она проигнорировала насмешку.

«Нет, до сих пор всё было точно. На восток от последнего города мы должны проехать мимо большого озера с фиолетовой водой, а затем достичь огромной страны».

Так она сказала, свернула карту и вернула её во внутренний карман.

«Одна из этих дорог должна быть правильной».

«А… Ну да».

«Правая дорога шире».

Так сказала Кино после минутного раздумья.

«Но левая сильней наезжена».

Так заметил Гермес. Кино повернулась к нему.

«А это значит, что по ней чаще ездят».

Так он объяснил.

Некоторое время они молчали. Затем Кино сказала:

«Ладно, едем налево».

«Правда?»

«Чему ты так удивляешься?»

«Первый раз ты приняла решение так легко! Обычно ты мучилась сомнениями, пока голод не брал своё. Ты открыла новый лепесток?»

Кино посмотрела вниз на мотоцикл.

«Хочешь сказать — новую страницу?»

«Ох… Правильно… Страницу. Так открыла?»

«Не совсем. Просто знаю, что если буду долго сомневаться, то придётся есть вкусный, питательный „Протеиновый энергетический батончик“. Если же мы попытаем счастье на дороге, то пятьдесят на пятьдесят, что доберёмся до настоящей еды. Кроме того, сегодня жарко. Лучше ехать, чем сиднем сидеть, разве не так?»

«Конечно. Но вдруг ты ошиблась?»

Кино посмотрела вдаль.

«Ну, если не увидим озера, или дорога повернёт куда — нибудь в сторону, — мы всегда сможем вернуться сюда. Если повезёт кого — нибудь встретить по дороге — спросим, как лучше ехать».

«Не лишено логики. Конечно. Поехали».

Кивнув, Кино спрятала компас, взобралась на Гермеса и надела защитные очки. Затем направила Гермеса по правой дороге.

«Эй! Одну минутку, Кино! Ты обманула меня!»

Так завопил Гермес.

«Ничуть. Даже и не собиралась. Я просто подумала, что если нужно проверить два варианта, то какая разница, с какого начинать. Правильно?»

«Мошенница! Это не значит, что мы должны ехать по твоей дороге!»

«Это не моя дорога. Это просто одна из двух».

Так сказала Кино, дала полный газ и они помчались вперёд, по дороге, которой пользовались реже.

Глава 3

Три человека вдоль рельсов (На рельсах)

В этом лесу были самые огромные деревья из всех, что Кино когда — либо видела, а видела она много. Стволы были такими толстыми, что пни можно было использовать как двуспальную постель. Они были как колонны храма, но стояли разбросанно, без единого намёка на то, что человек называет порядком.

Вверху они образовывали зелёный навес. Нижние ветви и листья были в добрых двадцати метрах над землёй и скрывали небо. Так как солнечный свет едва протискивался сквозь этот навес, трава не могла расти. Земля была чёрной и влажной и испускала сильный, опьяняющий аромат, который был так приятен Кино, но от него клонило в сон.

«Если честно, я не люблю ездить по лесу. Знаешь почему?»

Кино отошла от пня, на котором присела отдохнуть, и вернулась туда, где был припаркован Гермес.

«Из — за гусениц?»

«Нет… То есть да, но не только из — за них… В лесу очень легко потерять чувство направления. Ты можешь думать, что едешь на запад, но неожиданно замечаешь, что едешь на юг. Ты не видишь солнца».

«У тебя есть компас, Кино».

Так сказал Гермес, но Кино проигнорировала его.

«И аромат леса — земли и деревьев — он как фимиам в храме. Ты впадаешь в состояние… молитвы».

«Аллё. Посетить множество мест. Встретить разных людей».

Так сказал Гермес.

«Если направимся на север, скоро минуем эти огромные деревья и сможем найти настоящую дорогу».

Так сказала Кино, улыбнувшись и кивнув подбородком в сторону дороги. Тот путь, по которому они сейчас путешествовали, значительно отличалось от слова «дорога». Это была всего лишь утрамбованная земля, усыпанная сосновыми иглами и засохшими листьями.

«Сможем?»

Кино вытащила компас из нагрудного кармана своего чёрного жилета и сверилась с ним.

«Да. Север. Поехали».

По старой привычке она проверила место, где они остановились, на предмет — не забыла ли чего. На всякий случай проверила, крепко ли привязан багаж и пальто к заднему багажнику Гермеса. Затем надела перчатки и очки, села на Гермеса и они тронулись.

Несколько минут спустя они остановились, чтобы Кино снова смогла вытащить компас и проверить направление.

Ещё через несколько минут она повторила процедуру.

И опять.

И опять.

«Ненавижу так ездить».

Так пожаловался Гермес после пятого раза. Но её это не остановило.

Когда она в очередной раз сверялась с направлением, а если бы она считала эти проверки, то число не сильно отличалось бы от сотни, то заметила, что свет, протискивающийся через навес листьев, стал ярче. Впереди, между стволами, можно было разглядеть полоски золотого частокола. Они приближались к краю леса.

Теперь они двигались медленней, свет становился ярче, золотые ленты становились шире. К тому времени, когда они проехали последние деревья, глаза Кино привыкли к свету.

Но у северной границы леса не было дороги. Перед ними не было ничего, кроме самого обычного, плотного, низкого, разросшегося кустарника.

«Нет дороги. Может, мы поехали не в том направлении?»

Так спросил Гермес.

«Нет… Я думаю, что мы ехали правильно. Смотри».

Так сказала Кино и показала на землю.

Две ленты ржавого цвета просматривались сквозь разросшуюся траву.

«Рельсы? Железная дорога!»

«Конечно».

Так сказала Кино, притоптав траву около одного из рельсов, высвободив немного больше его поржавевшей поверхности.

«Человек, который указал нам это направление, сказал, что „мотоцикл там проедет, и скоро вы сможете выехать на нормальную дорогу“. Наверно, он имел в виду вот это. Должно быть, люди используют её, чтобы проехать сквозь кустарник».

«Может быть. Если только тут не ходят поезда».

«Рельсы сильно поржавели и заросли травой. Поезда здесь не ходили очень давно».

Кино повернула на запад, направив Гермеса между рельсов. Трава равномерно покрывала рельсы, образовав что — то вроде зелёной дороги, проходящей сквозь заросли кустарника.

«Ну, по крайней мере, теперь нам не нужно останавливаться каждые пять минут, чтобы посмотреть на компас».

Так сказал Гермес.

Они поехали вперёд медленно, чтобы не наехать на рельсы. Когда солнце было в зените, им повстречался человек.

Гермес первый его заметил.

«Осторожно, люди».

Так сказал Гермес, когда они ехали по длинной, плавной дуге.

Кино, которая немного ушла в свои мысли, глянула вперёд и увидела фигуру на рельсах впереди них. Она резко нажала на тормоз, вызвав возглас протеста у своего механического спутника.

Человек, наклонившись в их сторону, что — то делал между рельсами. Он глянул на них, но на его лице не отразилось ни удивления, ни беспокойства. Позади него стояла железнодорожная дрезина, гружёная непонятно чем.

Кино остановилась прямо перед человеком, заглушила двигатель Гермеса и слезла с мотоцикла.

«Здравствуйте».

Так она сказала и поклонилась.

Человек встал. Он был старый и низкорослый. Его лицо сплошь покрывали морщины, которые почти скрывали серые глаза. Длинные волосы были почти безукоризненно белые, а борода не стриглась очень давно. На нём была чёрная фуражка. Рубаха и штаны, такого же чёрного цвета, были заношены до дыр и заштопаны тут и там.

«Приветствую, путешественник».

Так сказал человек доброжелательно.

Кино хотела продолжить, но её взгляд упал на то, что было позади морщинистого человека.

«Вау!»

Старик посмотрел через плечо, затем снова повернулся к Кино и Гермесу.

«Да, всё это сделал я».

Так он сказал, улыбнувшись.

Позади маленького старого человека рельсы были очищены от травы. Между ними на одинаковом расстоянии друг от друга, на подстилке из горошин белого гравия, лежали шпалы. Сами рельсы блестели так, словно их только что доставили из литейного цеха. На солнце они сверкали серебром, убегая вдаль.

«Простите, но я не могу убрать дрезину с пути. Боюсь, путешественник, что тебе придётся объехать её на мотоцикле».

Так сказал их новый знакомый.

«Что? А, да. Ничего».

Так взволнованно ответила Кино.

Старик опять согнулся, а Кино подошла к нему, наклонилась и сказала:

«Извините, но я бы хотела кое — что у вас спросить».

«Ну, если я смогу чем — то помочь…»

«Вы правда… очистили рельсы от травы и отполировали их в одиночку?»

«Да. Это моя работа».

Так прозаически ответил человек.

«Ваша… работа?»

«Да. И я ей уже какое — то время занимаюсь».

Так он сказал, выдёргивая пригоршню травы из земли.

Кино посмотрела на дрезину, на которой лежали нехитрые пожитки старика и различные садовые инструменты. Она глянула на Гермеса и задала вопрос, который волновал их обоих:

«И как долго?»

«Трудно сказать наверняка, но я полагаю, что пятьдесят лет».

«Пятьдесят лет?!»

Так вскричал Гермес.

«Должно быть где — то около того. Это если считать только зимы».

«Вы полируете рельсы пятьдесят лет».

Так повторила за стариком Кино.

«Ну да. Я устроился на работу в железнодорожную компанию, когда мне было восемнадцать. Мне сказали, что есть пути, которые сейчас пока не используются, но могут снова пригодиться в будущем, и они сказали, что я должен пойти и отполировать их. С тех пор никто не говорил мне, чтобы я прекратил работать».

«Вы никогда не возвращались домой?»

«Нет. В то время у меня была жена и ребёнок, и я хотел быть уверен, что у них будет что поесть. Даже не знаю, что с ними сейчас. Думаю, они получают мою зарплату. Так что должно быть живут в достатке. Надеюсь, что у меня уже есть внуки. Может даже правнуки».

Похоже, что такие мысли были ему в радость.

Кино и Гермесу только и оставалось, что стоять и с изумлением смотреть на него.

«Так куда вы направляетесь, путешественник?»

Так спросил старик.

* * *

Гермес с трудом продвигался между блестящими рельсами. Они ехали с рассвета, остановившись только раз, чтобы пополнить запасы воды в небольшом ручье. Рельсы мягко петляли среди густых зарослей, серая дорога из гравия манила за собой.

«Господи, спасибо за вчерашнего старика».

Так сказал Гермес, в который раз. Полированные рельсы сделали их путешествие намного легче, чем это было в предыдущий день. Исключая тот факт, что Гермес чуть было не впал в ступор от ритмичных содроганий его колёс о шпалы.

Прямо перед тем, как Кино собралась пожаловаться на то, что проголодалась, и на неизбежную необходимость съесть протеиновый батончик, они встретили второго человека. Кино первая его заметила, когда они выезжали из довольно крутого поворота. Она резко нажала на тормоз, заставив Гермеса взвизгнуть. Его возмущённый комментарий опередил появление стоящей на рельсах дрезины и человека за ней, орудующего чем — то похожим на пику.

Этот человек повернулся, удивлённый, но не встревоженный. Он прислонил палку к дрезине и расставил руки в стороны, показывая, чтобы они остановились.

Кино остановила Гермеса неподалёку, заглушила двигатель и слезла.

«Здравствуйте».

Так она сказала и вежливо поклонилась.

«И тебе привет, путешественник».

Как и первый, этот человек был стар. Он был немного выше Кино и очень худой. У него была короткая борода, а лысую голову защищала от солнца такая же чёрная фуражка. Фактически, он был одет в такую же одежду, как и вчерашний человек, и она была так же сильно поношена.

«Кино! Рельсы!»

Так воскликнул Гермес, заметив что — то позади человека.

Кино наклонилась в сторону и заглянула за дрезину. За дрезиной рельсов вообще не было. Как и шпал. Не было ничего, кроме гравия, уходящего вдаль сквозь кустарник насколько хватало глаз.

«Там нет рельсов».

Так она прошептала. Но старик её услышал.

«Да, я их убираю».

Так он сказал.

«Вы их убираете».

Так эхом повторила за ним Кино.

«Боюсь, что дрезину нельзя снять с рельсов. Вам придётся её объехать».

Так продолжил человек, словно Кино ничего и не говорила. Он взял свой инструмент и ушёл за дрезину.

Кино запустила двигатель Гермеса и направилась за ним. Когда она заехала за дрезину, то увидела, что старик усердно трудился, забивая загнутый конец своей палки под правый рельс. С негромким вскриком он налёг на него всем своим весом, и освободившаяся секция рельсов поднялась и упала рядом с насыпью из гравия. Человек перешёл к левому рельсу и повторил операцию.

«Я бы хотела кое — что спросить».

Так сказала Кино.

Человек повернулся к Кино с дружелюбной улыбкой.

«Зачем вы убираете рельсы?»

«Это моя работа. Я ей уже довольно давно занимаюсь. Я убираю и шпалы тоже».

«Что — то мне это совсем не нравится».

Так мягко сказал Гермес.

«И как давно вы этим занимаетесь?»

Так спросила Кино.

«Да уже почти пятьдесят лет».

«Надо же».

Так пробормотал Гермес. Кино промолчала.

«Я устроился на работу в железнодорожную компанию, когда мне было шестнадцать. Мне сказали, что есть пути, которые больше не используются, и я должен убрать их. Это была моя первая работа, и я очень хотел сделать всё хорошо. Но больше никто не говорил мне, что я должен прекратить работать».

«Вы никогда не возвращались домой?»

Так спросил Гермес.

«Нет. У меня было пятеро маленьких братьев, и я должен был работать, чтобы прокормить их. Я не мог позволить себе отдыхать».

«Ясно».

Так сказала Кино. А затем нечаянно:

«Для неиспользуемых рельсов они довольно хорошо отполированы».

«Всегда так. Очень странная вещь. Но благодаря этому их легко выдёргивать».

Кино стояла в молчании, в то время как Гермес думал, не сказать ли этому старику про человека, который полирует оставленные рельсы впереди него.

«Так куда вы направляетесь, путешественник?»

Так бойко спросил старик.

* * *

Кино и Гермес с трудом ехали по полосе гравия с рассвета. Узкий путь был довольно прямой и единственной перспективой — кусты, кусты и ещё раз кусты — с редкими кучами заросших рельсов, шпал или сложенных аккуратными стопками железнодорожных костылей.

Некоторое время мотоцикл не повторял «Мне скучно, Кино!». Кино была уверена, что он понял, что значит объезд в этой неприятной ситуации с подлеском, который мог привести к царапинам на его полированных металлических боках. Впервые она порадовалась тщеславию Гермеса.

«Так трудно ехать».

Так в тысячный раз за день пожаловалась Кино.

Без шпал шины имели плохое сцепление с дорогой из гравия. Переднее колесо вихляло туда и сюда, и они едва не теряли баланс на каждом повороте. Кино ехала на минимальной скорости и сдерживала нервное дрожание руля.

Только Гермес предложил передохнуть, как им повстречался третий человек.

Кино и Гермес заметили его одновременно, стоящего посреди дороги из гравия. На этот раз Кино мягко отпустила газ, так что у Гермеса не было причин для возмущений.

Они медленно подъехали. Человек сидел на гравии и, похоже, отдыхал. Когда он заметил Кино и Гермеса, то приветливо помахал.

Кино остановила Гермеса недалеко, заглушила двигатель и слезла.

«Здравствуйте».

«Здравствуй, путешественник».

Так сказал человек и встал.

Он был стар, но крепок. Его торс был обнажён, а руки и плечи покрывали бугры мускулов. Если не обращать внимания на морщины на лице, то он выглядел работягой средних лет. С непокрытой головой, он носил такие же чёрные штаны, как и предыдущие двое. Края штанин были изорваны.

С некоторым трепетом Кино глянула на то, что было позади человека. Она услышала, как Гермес сзади прошептал:

«Рельсы».

Позади человека стояла дрезина, нагруженная багажом и инструментами. Она стояла на самом краю блестящих рельсов, убегающих дальше в лес.

Поднимая тяжёлый молот, который лежал позади него на земле, человек бодро сказал:

«Да, это я сделал».

«Вы прокладываете рельсы?»

Так спросила Кино и заметила, что это и так очевидно.

«Точно. И по ним сможет поехать поезд. Укладываю шпалы, сверху размещаю рельсы и прибиваю их костылями, чтобы держались».

«И всё сами?»

«Ко всему привыкаешь. Да и все материалы здесь есть. Видите?»

Так сказал человек и показал на рельсы, шпалы и костыли, которые лежали неподалёку.

«Что — то мне это совсем не нравится».

Так пробормотал Гермес.

«Это ваша работа?»

Так спросила Кино.

«Конечно. И всегда ей была».

Так с радостью ответил человек.

«И давно?»

«Хм… Где — то около пятидесяти лет. Не могу сказать точно».

«Пятьдесят».

Так за ним повторил Гермес.

«Я устроился на работу в железнодорожную компанию, когда мне было пятнадцать лет. Мне сказали, что собираются вновь использовать некоторые старые пути, и что я должен пойти и починить их. Никто не говорил мне, чтобы я прекратил работать».

«И вы не возвращались домой, так ведь?»

Так спросила Кино.

«Нет. Понимаете, мои родители были больны. Вот мне и пришлось пойти работать. Сейчас они, наверно, уже умерли».

Так он добавил и поскрёб затылок.

«Ну, вы уж постарайтесь».

Так неожиданно сказал Гермес.

«Спасибо большое».

Кино запустила двигатель Гермеса.

«Так куда вы направляетесь, путешественник?»

Так спросил человек, улыбаясь.

Глава 4

Колизей (Мстители)

Чистая вода реки аккуратно прорезала центр густого леса. Река неторопливо подтачивала дамбу, по которой была проложена дорога. Левая сторона дамбы уходила в воду, в которой отражалась Кино, ехавшая на мотоцикле.

Было холодное утро. На Кино было коричневое длинное пальто, полы которого были обмотаны вокруг ног. На голове был шлем, наушники опущены, влажный воздух бил в лицо.

«Отличная дорога, но ты едешь слишком быстро».

Так прокричал Гермес.

«Что? Гермес, когда ты успел так постареть?»

Кино рассмеялась, её голос уносило назад, и он таял в пронизанном солнцем воздухе.

Она включила последнюю передачу, его двигатель взревел так громко, что она знала, что среди лесных жителей у них вряд ли найдутся друзья. Затем они наехали на небольшой подъём на дороге и взмыли в воздух. Кусок несчастного металла пролетел по воздуху несколько метров и с глухим стуком приземлился, его заднее колесо оставило на дороге глубокий след.

«Кино! Прекрати немедленно!»

Так он пронзительно завопил. Кино сбросила скорость, продолжая смеяться.

«Что, ты никогда не хотел полетать?»

«Полетать, да? Полетать? Ради Бога, я мотоцикл! Я принадлежу земле. Летать, моя бедная выхлопная труба. Я думал, у меня рама погнётся!»

Так запричитал Гермес, выпустив клуб дыма.

«Ничего не погнулось, кроме твоей нудной впечатлительности. Мы уже сто раз подпрыгивали на ухабах! Просто давно этого не делали и не были нагружены, как сейчас. Ты должен гордиться собой, Гермес».

Так сказала Кино, но скорость сбросила ещё немного.

«Скорее это ты гордишься собой. Знаешь, что другой Кино говорил о высокой скорости мотоцикла?»

«Нет. И что он говорил?»

Так спросила Кино, выдержав небольшую паузу.

«Он говорил, что это скорость, при которой мотоцикл разваливается на части. По швам. Превращаясь в груду сломанных, скрученных кусков металла. Всё ещё хочешь узнать, какая у меня максимальная скорость?»

«Прости, Гермес».

Так сказала Кино, чуть — чуть помедлив, и погладила мотоцикл по бензобаку.

«И зачем мы так спешим?»

Так он спросил.

«Мы не спешим. Просто я подумала, что если не проверять иногда, на что ты способен, то достичь предела станет сложнее».

«Когда ты до этого додумалась?»

«Примерно тогда, когда ты говорил глупости про максимальную скорость мотоцикла. О, кстати, следующий город уже должен быть где — то недалеко».

«Ох, я весь дрожу».

Гермес знал, что версия Кино про «где — то недалеко» не заслуживает особого доверия.

«Видишь? Вот он».

Так она сказала и показала на высокую внешнюю стену из серого камня, окружающую город. Внутри выстроились в ряд, ощетинившись, здания, окружающие невероятных размеров эллиптическую постройку со стенами, ничуть не уступающими внешним стенам города.

Это напомнило Гермесу глаз быка, и он встревожился.

«Хочу погостить здесь немного».

Так сказала Кино голосом, полным очарования.

Принимая во внимание их прошлый опыт, Гермес не испытывал особого восторга.

«Надеюсь, ты мне позволишь немного отдохнуть, когда приедем. Где — нибудь в прохладном, тёмном и не очень влажном месте».

Так он пробормотал.

* * *

«Что вы сказали?»

Так воскликнула Кино, приставив ладонь ко лбу так, чтобы на глаза падала тень, пытаясь разглядеть лицо стражника. Она стояла на узкой мощёной дорожке между домиком стражи и воротами, солнце ослепительно сверкало над крышей домика.

«Я повторю столько раз, сколько пожелаете. Вы допускаетесь в этот город — страну. А это значит, что вы автоматически становитесь участником соревнования. Так здесь принято».

Так повторил молодой человек.

«То есть вы хотите сказать, что я должна участвовать в этом… этом соревновании?»

Так спросила Кино, глядя на него. В её взгляде было пополам удивления и тревоги.

«Да, именно так. Вы правда явились сюда, ничего не зная, мальчик?»

Так сказал стражник, насмехаясь.

«Не называйте меня мальчиком. Я не мальчик. Я Кино».

В доказательство Кино развела полы своего пальто и продемонстрировала стройные ноги, но так, чтобы не показать револьвер, привязанный к правому бедру.

«Ладно, девочка. Тогда ещё раз, из благих намерений. Вы автоматически становитесь участницей соревнований. Знаете, что случается с людьми, которые отказываются от участия?»

Так спросил молодой стражник с пошлой ухмылкой на лице. Кино фыркнула.

«Откуда мне знать? Я здесь никогда раньше не была. И на дороге не было щитов, рекламирующих ваше так называемое соревнование».

«Тогда я расскажу, что случится. В наказание за трусость остаток жизни вы проведёте в рабстве».

«Почему?»

«Здесь так принято. Это закон страны. Нарушите его — поплатитесь головой».

Так сказал стражник и снова ухмыльнулся.

Кино посмотрела на бирку, которую стражник прикрепил на руль Гермеса. На бирке был номер «24». Её номер участника соревнований.

Раз в три месяца, как рассказал стражник, этот город проводил соревнование на право стать гражданином города. Все, кто хотел поселиться здесь, сражались в Колизее, и победитель становился гражданином.

Соревнование длилось три дня. Два поединка в первый день, который начинался, очевидно, когда посетитель получал номерок, два поединка на следующий день, и решающий поединок на третий день.

Ограничений на оружие не было никаких, но претендент на гражданство не должен был видеть поединков своих соперников. Можно было сдаться, но только в том случае, если твой соперник готов был принять твоё поражение. В противном случае проигравшим считался тот, кто не мог продолжать поединок. В большинстве случаев невозможность продолжать поединок означала смерть. За отказ от участия в поединке тебя приговаривали к рабству. За попытку бегства тебя обвиняли в трусости на поле боя и казнили на месте.

Почти все жители страны собирались на трибунах Колизея. Даже правитель, король Юкио, наблюдал за поединками из своей ложи, защищённой пуленепробиваемым стеклом. Все остальные зрители, естественно, рисковали быть раненными или даже убитыми случайной пулей или чем — нибудь ещё.

«Это только подогревает напряжение и возбуждает».

Так энергично сказал стражник. И закончил:

«Последний оставшийся участник получает медаль гражданства из рук короля. В то же время ему даётся право провозгласить один закон. Закон может быть любой, лишь бы он не противоречил существующим».

«И что, никто не предлагал прекратить эти соревнования?»

Так спросила Кино с сарказмом.

«Большинство провозглашают законы вроде „Всегда должен быть дом, в котором я смогу жить“, или „Хочу жениться на самой красивой и богатой девушке страны“».

Так продолжил стражник, словно не услышал вопроса Кино.

«Эгоистичные законы, другими словами».

«Может быть. Как бы то ни было, сегодня последний день для претендентов. Каждый, кто проходит в ворота, автоматически становится участником. Поздравляю. Вы тоже стали участником».

«Но я не хочу. Я не хочу быть гражданкой этого… места».

«Разыгрываете, да?»

Так спросил стражник, вскинув голову.

Кино посмотрела вокруг. С тех пор, как она сказала, что она простая девочка, вокруг собралась изрядная толпа. Стражники от нечего делать, оставив свои посты у ворот, обступили её со всех сторон, чтобы поглазеть и поиздеваться. Она уже искренне жалела, что не позволила им считать себя мальчишкой. У них на лице красовались вульгарные ухмылки, они гремели оружием, словно хотели сказать — «Вы только посмотрите на это».

Она оценила ситуацию. Она оказалась буквально в центре внимания, стоя в тени домика стражников. А полдюжины сверкающих, белых шлемов, торчащих на колышках около двери в домик стражников, напоминали ей жуткие полированные черепа.

«Ну так что? Собираетесь участвовать? Или решили сразу отправиться прямиком в бараки рабов? Вы будете первой, кто так сделает, Кино. Или всё же „номер 24“?»

Так спросил ещё один молодой человек, рассматривающий её прищуренными глазами.

«Когда началась эта игра?»

Так спросила Кино у первого стражника, проигнорировав попытки других насмешками привлечь к себе внимание.

«Около семи лет назад. Но, пожалуйста, не называйте это игрой. Гражданство в нашем восхитительном городе — это награда».

«Восхитительном?»

Так спросила Кино, взглянув на стражника.

«Я слышала, что этот город был окружён зелёными лесами и полями, которые давали изобилие для всех. Я слышала, что люди здесь были скромны и жили хоть и просто, но в достатке».

«Это и сейчас так. Не говорите так, словно это было давным — давно. Еды здесь хватит каждому, даже если не будешь работать. Это рай на земле. Разбазаривать его на таких, как вы, было бы непростительно».

Так сказал другой стражник, словно оправдываясь.

«Что случилось семь лет назад?»

Так спросила Кино, проигнорировав обиду второго стражника.

Молодой страж ворот повернулся к соотечественникам и вывел вперёд седого ветерана, чтобы тот ответил на вопрос.

«Расскажи ей, Таро».

Похоже, Таро нравилось читать эту лекцию. Он стал чем — то похож на профессора, когда стал рассказывать.

«Семь лет назад на престол взошёл новый король. Юкио — долгие ему лета — убил старого короля и сделал нашу страну ещё более процветающей. С тех пор многие люди захотели здесь жить, но мы не могли просто так принять их всех. И мы решили, что они должны сражаться в Колизее, чтобы подтвердить, что они преданы нашей стране и достойны жить в ней. Мы принимали только самых сильных и ловких. Остальные… Ну, ты понимаешь, к чему я клоню, маленькая девочка?»

Так сказал Таро, повернулся к Кино и выразительно пожал плечами.

Выражение лица Кино не изменилось.

«Я отлично это понимаю. У меня ещё вопрос. Те, кто принимает участие, делает это добровольно? Их предупреждают, что они будут сражаться насмерть? Или среди них есть люди вроде меня — обычные путешественники, которые стали участниками по ошибке, даже не зная правил? Кто даже не собирается оставаться здесь и получать гражданства?»

Стражники стали фыркать и хмыкать. Наконец Таро собрался и ответил:

«Было несколько, да, идиотов, вроде тебя. Обычно их убивали в первом же поединке. Они плакали и умоляли, пытались сдаться — если только их соперник соглашался на это. Помню, как одна пара приехала в кибитке, запряжённой лошадью, и по прекрасному велению судьбы им пришлось сражаться друг с другом в первом же поединке! Жена сдалась и выжила, поскольку он принял её поражение, а мужа убили в следующем поединке. Это было так романтично!»

Таро разразился хохотом, остальные стражники подхватили, вспоминая. Никто из них не заметил, что глаза Кино опасно прищурились.

«Тогда ведите меня».

Так она сказала.

«Вот радость».

Так пробормотал Гермес.

«Вы что — то сказали?»

Так спросил один из стражников, так долго смеявшийся, что стал задыхаться. Его взгляд встретился с взглядом Кино и его смех захлебнулся.

«Я сказала — ведите меня».

Так она сказала, глядя на него твёрдым, холодным, как лёд, немигающим взглядом.

Хохот стражников смолк. Повисло долгое молчание, нарушаемое только шарканьем сапог и скрипом ремней. Наконец один из стражников заговорил:

«Так теперь, маленький мальчик — девочка, вы в самом деле решили сражаться? Думаете, что сможете победить? У вас хоть оружие — то есть? Или собираетесь использовать как преимущество своё милое маленькое личико? Знаете, не так много найдётся бойцов, кто воспримет вас всерьёз».

«Точно. Это как с рыбой — большинство людей швыряют её обратно в реку, если она слишком маленькая».

Так сказал, фыркнув, Таро. Стражники загоготали, но их смех оборвал оглушительный, продолжительный грохот. Шесть белых шлемов слетели со своих колышков, а узкий проход наполнился белым дымом.

Прошло несколько мгновений, прежде чем испуганные стражники заметили револьвер в правой руке Кино.

«Этого достаточно?»

Так спросила Кино, возвращая «Пушку» в кобуру на правом бедре.

«Ах, ты ж маленькая!..»

Так успел сказать молодой стражник, бросившись к Кино в попытке схватить её за горло. Но замер, когда почувствовал ствол полуавтоматического пистолета, приставленный ко лбу.

«Поздоровайтесь с „Лесником“. Как думаете, его можно считать оружием… мальчик?»

Молчание.

«Я буду участвовать в вашем соревновании».

Так сказала Кино, развернулась и пошла прочь.

* * *

«Ну и грязь».

Так воскликнул Гермес, когда они углубились в город.

Везде, куда ни глянь, были кучи мусора. Но это были не мусорники — весь город был полон хлама. Дома и дороги были в грязи, их, скорее всего, не чистили уже несколько лет. Несколько горожан спали в грязных одеждах прямо на дороге. В городе было тихо. Разжиревшие собаки копались в грудах мусора. Вонь стояла немилосердная.

«Какой город, такие и жители. Правда, Кино? Или наоборот?»

Так спросил Гермес, не спуская глаз с двух стражников, следовавших вплотную за ними.

Кино молча, не оглядываясь, толкала его вперёд.

После нескольких поворотов по невероятно грязным улицам, они вышли к Колизею. Это было то самое эллиптическое сооружение, которое они заметили ещё издали. Вблизи оно напоминало разбитую чашу. Огромные трещины разбегались по известняку облицовки, открывая взору ржавый металл основы конструкции.

«Не знаю, кто и когда это построил, но это просто ужасно. У проектировщика совершенно не было таланта строителя. Вульгарное, дешёвое ремесленничество».

Так сказала Кино, прикрывая сарказмом тревогу.

Стражники проигнорировали её замечание, проводив Кино и Гермеса в комнату под Колизеем, сказав, что это жильё для участников. Это «жильё» с трудом заслуживало такого высокого звания и мало чем отличалось от темницы. Высоко в стене располагалось крошечное окно, прямо над кроватью, такой обветшалой, что пружины торчали из неё во все стороны. Но, по крайней мере, в раковине и туалете была вода.

Гермес не мог не отметить, что здесь было прохладно, темно и не очень сыро. Что лишний раз доказывало, что со своими желаниями лучше быть поосторожней.

«Ну и свалка».

Так громко пожаловался Гермес, когда стражники оставили их.

Кино сняла и свернула пальто.

«Здесь не всегда так было. Когда — то это была великая страна, мимо которой не проезжал ни один путешественник».

Так она задумчиво сказала.

«Откуда ты знаешь? Прочитала в каком — то рекламном буклете для путешественников? Я никогда не читал ничего интересного».

Так сказал Гермес.

Кино села на кровать, вытащила «Лесника» и положила рядом на одеяло.

«Ты помнишь ту пару, про которую говорили стражники?»

«Тех, которые приехали в кибитке и… Ох! Мы же встречали их… где — то… да?»

Кино слабо улыбнулась.

«Стареешь, Гермес? Да, эти двое. Сказать по правде, я не помню, где и когда мы их встречали, но помню, что женщина говорила мне об этой стране. Она упоминала её потому, что они сюда направлялись. Практически нет бедности, мудрый правитель, работа и пища доступна всем».

«Звучит неплохо… А, понял. Вот почему ты была так счастлива по дороге сюда. Ты думала, что здесь будет здорово».

«Да уж. Здорово. Помнишь, когда было здорово?»

Так сказала Кино, отвязав и сняв вещи с багажника Гермеса. Затем вытащила пять пустых обойм для «Лесника» и разложила их на кровати.

«Ты что, всерьёз об этом думаешь, Кино?»

«О чём?»

Так спросила Кино, достала «Пушку» из кобуры и разобрала её, отсоединив ствол с барабаном от рукояти с курком.

«О соревновании. Я знаю, ты обиделась, но нет причин играть с безумными законами этого города. Покалечь своего первого соперника, совсем чуть — чуть, естественно. И когда он будет почти готов — сдайся ему. Тогда мы сможем отсюда уехать».

«Хотелось бы так и сделать».

Так сказала Кино и отсоединила барабан от «Пушки». Затем вытащила два пустых барабана из сумки.

«Но ты так не сделаешь, да?»

«Только в последнюю очередь».

Так сказала Кино и присоединила один из пустых барабанов к «Пушке».

«В последнюю очередь? Боже мой, Кино, что ж тогда в первую очередь? Ты всерьёз решила участвовать в соревновании?»

«Почему бы и нет? Если на это уйдёт три дня, я как раз всё и закончу к тому времени».

Так сказала Кино и, используя что — то, напоминающее ветеринарный шприц, наполнила шесть пустых камер барабана «Пушки» зелёной, густой жидкой взрывчаткой. Затем положила на каждую камеру войлочный пыж и пулю.

Кино присоединила барабан к револьверу. Затем осторожно протолкнула пули каждую в свою камеру, стараясь не давить на них слишком сильно. Смазала головку каждой пули так, чтобы искры не перекинулись с одной камеры в другую при выстреле. С помощью специального заряжающего устройства поместила капсюль с обратной стороны каждой камеры так, чтобы при ударе курка тот воспламенил жидкую взрывчатку в камере.

Глядя, с какой тщательностью Кино заряжает револьвер, Гермес понял всю серьёзность её намерений.

«Когда ты что — нибудь решишь, тебя бесполезно отговаривать. Ты знаешь это?»

Кино проверила, легко ли вращается барабан «Пушки».

«Ну, ты знаешь, что говорят в таких случаях. Если не проверять иногда, на что ты способен, то достичь предела станет сложнее».

Так она сказала и улыбнулась совсем как девчонка.

«Ты сама это придумала».

* * *

«Во — о–от и король».

Так сказала Кино, с медленным выдохом.

Уверенно шагая к центру поля сражения — в одиночку, поскольку оставила Гермеса в подземной комнате для охраны их имущества — она взглянула на человека, сидящего на видном месте, в безвкусно украшенной ложе из пуленепробиваемого стекла. Он носил корону и хвастливую одежду. Корона же, как ни странно, была выполнена просто и элегантно, чем ещё больше выделялась из цветастых королевских нарядов. По бокам Его Высочества стояли молодые женщины, облачённые в такие же вульгарные костюмы, которые цветасто отражались в окружающем стекле.

«А это, должно быть, блистательные горожане».

Так сказала Кино, оглядываясь на трибуны. Молодые и старые, мужчины и женщины — трибуны были заполнены до краёв зрителями, возбуждёнными и жаждущими крови.

Кино мрачно улыбнулась, вспомнив последние слова Гермеса, сказанные ей, когда она покидала их камеру.

«Постарайся не умереть».

«Я уж постараюсь».

Так она подумала.

Исключая небольшое свободное пространство, на которое она только что ступила, эллиптическое поле было покрыто сломанными машинами и обломками разрушенных зданий, скорее всего для того, чтобы предоставить укрытие для участников.

Битва должна была начаться сразу после того, как оба участника становились на границу центрального свободного круга. С противоположной стороны приближался её соперник — огромный мужик, больше напоминающий гору мускулов, к которой приделали голову, чем на человеческое существо. Он был с обнажённым торсом и головой, выбритой так тщательно, что лысина сверкала на солнце. Он держал толстую цепь, на конце которой был укреплён железный шар размером с маленького ребёнка. Шипов на шаре не было.

Когда лысый наконец — то достиг границы круга, то поддёрнул цепь, заставив железный шар плюхнуться около его ноги. Краем глаза он заметил Кино и удивлённо вытаращился на неё.

«Что за… Они поставили меня против ребёнка?»

Его голос был достаточно громким, чтобы его услышали даже на задних рядах. По трибунам прокатилась волна смеха. Белозубая улыбка сверкнула на бронзовом лице короля.

«Извините, доблестный соперник. Прежде, чем мы начнём, ответьте мне на два вопроса. Первый — зачем вы пришли в этот город?»

Так вежливо спросила Кино.

Её «доблестный соперник» ответил вопросительным рыком.

«Я спросила — зачем вы пришли сюда?»

«Ты что, тупая? Я пришёл сюда жить. И чтобы убить тебя… если придётся».

Так он сказал и рассмеялся. Смех был похож на громыхание лопаты по железному ведру.

«Второй вопрос. Не желаете сдаться?»

Так, кивнув, спросила Кино.

«Не желаю — что?»

«Если вы сейчас сдадитесь, то уйдёте невредимым. Я не хочу убивать вас».

В ответ её соперник укоротил цепь и стал раскручивать железный шар над своей лысой головой. Сначала медленно, затем всё быстрее и быстрее железный шар стал рассекать воздух со звуком, напоминающим хлопанье крыльев гигантской стрекозы.

Правая рука Кино скользнула по бедру и легла на рукоять «Пушки».

Трибуны замерли. Равнодушный звук фанфар обозначил начало сражения.

«Умри!»

Так заорал лысый. Его мышцы взбугрились от напряжения. Железный шар неожиданно сошёл со своей орбиты и полетел по смертельной дуге… чтобы рухнуть на сгоревшие останки машины в нескольких шагах позади него.

Толпа дружно вздохнула.

Несколько долгих мгновений соперник Кино смотрел на безвольно валяющуюся цепь, затем подтянул её к себе, перебирая руками, словно это была рыболовная леска. Поднёс к лицу последнее звено и уставился на него. Звено было перебито единственной пулей.

«Хм…»

Так он сказал, почесал лысину и посмотрел на Кино. «Пушка» была в её правой руке и всё ещё дымилась. Замешательство на его лице сменило изумление.

«Это ты сделала?»

Так он спросил, указывая на перебитое звено цепи.

«Я».

«И он улетел туда?»

Лысый показал в сторону, где приземлился шар. Шар скатился с крыши автомобиля и упал, образовав в песке небольшой кратер.

«Теперь вы согласны сдаться?»

Так спросила Кино.

«Ох, да, пожалуйста».

Так быстро ответил лысый.

Кино поклонилась и спрятала револьвер в кобуру.

* * *

Высокий, худой молодой человек с фиолетовым гребнем волос, представший перед Кино на вечернем поединке, насмехался над ней, как и предыдущий, добавив лишь зловещий смех.

«Если они добавляют очки за стиль, то у меня возникнут проблемы».

Так подумала Кино.

У её соперника в руках не было оружия. Он был одет в свободное, чёрное облачение, подпоясанное толстым кушаком, покрытым металлическими пластинками, каждая размером с его ладонь.

Кино подумала, что это защита, пока он не отнял пластину от пояса и не швырнул её прочь. Пластина, вращаясь, врезалась в воздух и отлетела довольно далеко, а затем развернулась и полетела к нему, словно помесь сюрикена и бумеранга. В этот момент он поднял левую руку, вытянув её в сторону. От запястья до левой лодыжки ткань натянулась, словно крыло белки — летуньи.

Маленький сюрикен вонзился в ткань.

Кино моргнула. Ткань словно впитала маленькую пластинку острого как бритва металла. Когда пластинка исчезла, молодой человек положил левую руку на правое плечо, а правую руку положил на живот. Это одновременное движение рук было похоже на какое — то забавное приветствие, но когда он отнял правую руку от кушака, металлическая пластинка оказалась на своём месте.

Он рассмеялся, наблюдая за лицом Кино.

«Видишь? Эти сюрикены — моя личная разработка. Ручная работа. Они очень послушные, всегда возвращаются к хозяину».

«О — о–о, страшно».

Так подумала Кино. А вслух сказала:

«Пожалуйста, сдайтесь. Я честно приму ваш отказ сражаться и не причиню вам вреда».

«Нет, не думаю, что я так поступлю. Это ты можешь сдаться, но я приму сдачу только… от твоего духа».

Так он сказал и снова рассмеялся, всё тем же зловещим, хорошо отрепетированным смехом, как и в начале. Затем сдавил ладони перед животом, склонился и пристально посмотрел на неё.

Правая рука Кино скользнула к «Пушке». Она откинула верхний клапан кобуры, не спуская глаз с противника.

Фанфары протрубили сигнал к началу.

Фиолетовый гребень сделал элегантное движение левой рукой, правой, затем схватил одну из металлических пластин и метнул её в Кино. Затем бросил ещё и ещё.

Кино прыгнула вправо, уклоняясь от сюрикенов, зная, что они развернутся где — то позади неё и полетят обратно. Молодой человек продолжал бросать, целясь теперь правее Кино. Она снова уклонилась, теперь влево.

Но Фиолетовый гребень не стал бросать все пластины, примерно половина осталась висеть на его странном кушаке. Заметив, что Кино осторожна, он начал кружить, словно в танце, делая выпады то в одну сторону, то в другую, и при этом не переставал язвительно комментировать:

«Они сзади тебя. Теперь разворачиваются. Летят обратно. Если я брошу оставшиеся — сможешь ты уклониться, если они будут лететь с обеих сторон?»

Кино глянула назад и увидела, что он был прав — пластины развернулись.

«Умри!»

Так закричал молодой человек и с силой стал бросать оставшиеся пластины прямо в Кино, его руки замелькали с огромной скоростью.

Кино плашмя упала на землю.

Фиолетовый гребень зарычал от досады, не веря своим глазам.

Кино глянула вверх на сюрикены, свистящие у неё над головой. Они послушно возвращались к своему хозяину, который скривил губы и раскрыл своё крыло из одежд, чтобы впитать их.

И в этот момент Кино, лёжа на земле, выстрелила из «Пушки».

Жуткий грохот и облако дыма. Пуля ударила молодого человека в одну из пластин, всё ещё висевших на кушаке. Сила удара вогнала пластину глубоко ему в живот. Он издал страшный, задыхающийся крик и замер с широко открытым ртом и округлившимися, пустыми глазами. Затем стал раскачиваться из стороны в сторону, словно метроном, судорожно глотая воздух.

Кино услышала сзади приближающийся свист воздуха. Она ещё раз выстрелила, на этот раз сопернику в правое бедро.

Он дёрнулся и упал, кровь текла из ноги, но вторая волна металлических пластин пролетела над ним, не причинив ему вреда.

* * *

Кино вернулась в свою подземную комнату, зажгла свечу, положила пистолеты на кровать и сняла жилет.

«А, Кино. Когда ты вернулась?»

Так сонно спросил Гермес.

«Только что. Мы остаёмся здесь на ночь».

«Это значит, что ты не сдалась. Так я и думал. Сладких снов».

Так пробормотал Гермес и снова уснул.

«Он слишком много спит, даже для мотоцикла».

Так подумала Кино. Но сейчас она слишком устала, чтобы беспокоиться о лени Гермеса.

* * *

На следующее утро Кино проснулась на рассвете. Но продолжала лежать, пока темень в комнате не рассеялась настолько, что она могла увидеть свои руки, поднесённые к лицу. Тогда она встала, умыла лицо, почистила и перезарядила барабан «Пушки», из которой вчера стреляла.

Завтрак состоял из нескольких пайков, припасённых на крайний случай. За ним последовали упражнения на гибкость. Следом она потренировалась с оружием. Сначала с «Лесником», затем с «Пушкой».

Вскоре после этого появился стражник, чтобы проводить её в Колизей.

Гермес спал.

В этот день её первый противник смотрел на неё в полном молчании. Это был пожилой мужчина, невысокий и крепкий, с длинными коричневыми волосами и бородой, такой густой, что трудно было сказать, где кончается борода и начинаются волосы. Вокруг глаз пролегали глубокие линии морщин.

На нём была мешковатая грязная роба, которая делала его похожим на нищего монаха. Под робой была странная выпуклость, ниже правого плеча. Кино не могла сказать точно, был ли это горб от уродства или что — то искусственное. На нём не было видно ни оружия, ни брони. Вместо этого он держал позолоченный тромбон.

«Ладно. Тогда нищий музыкант».

Так подумала Кино и даже смогла представить себе его, играющего на улице ради милостыни.

«Если вы сейчас сдадитесь, я приму вашу сдачу».

Так сказала Кино, внимательно оглядев его.

Нищий музыкант вслух ничего не ответил, но его правая рука сжалась.

Кино откинула верхний клапан кобуры.

Как только зазвучали фанфары, музыкант повернул трубу так, что раструб уставился точно на Кино.

Кино вытащила «Пушку» и выстрелила. Пуля ударила в ярко сверкающий обод раструба, сильно откинув его вправо. Вместо звука тромбон выпустил струю фиолетовой, густой жидкости. Она дугой полетела по воздуху и вспыхнула, собираясь на земле в небольшое пылающее озеро.

Кино не позволила себе тратить время на удивление. Она выхватила «Лесника» из задней кобуры, сняла с предохранителя и направила его в голову тромбониста. Ему хватило времени только на то, чтобы моргнуть, когда она отвела прицел чуть в сторону и нажала на курок.

Резкий звук выстрела и пуля свистнула в сантиметре от лица человека. Он улыбнулся и снова направил свой инструмент на Кино.

Неожиданно фиолетовый гейзер ударил в небо из — за его правого плеча.

Он остановился на полувздохе и уставился на место утечки. Содержимое его «горба» вытекало через небольшую дыру, которую Кино сделала в трубке, по которой горючая жидкость подавалась в тромбон. Жидкость залила удивлённого бойца и разлилась по земле вокруг.

«Дырка не такая большая, но могу предположить, что в трубке довольно высокое давление. А это значит, что если вы не закроете кран, то трубка разорвётся. Теперь вы сдадитесь?»

Так сказала Кино, стоя невозмутимо, по пистолету в каждой руке.

«Нет».

Так сказал мужчина, глянув на Кино. Его одежда уже промокла.

«Вы не сможете победить».

Так сказала Кино и прицелилась из «Лесника».

Мужчина не пошевелился. Он стоял и смотрел на неё.

«Убей меня».

«Почему?»

«Убей меня!»

«Прикончи его! Убей его!»

Так кто — то крикнул с трибун. И этот выкрик взбудоражил трибуны. Зрители стали вскакивать со своих мест и принялись дружно скандировать:

«У — бей! У — бей! У — бей е — го! У — бей! У — бей! У — бей е — го! У — бей! У — бей! У — бей е — го!»

Кино медленно повернулась, глядя на трибуны, в то время как люди радостно, безумно орали, требуя крови. Затем она подняла «Пушку» над головой и выстрелила в воздух. Трибуны затихли, смакуя драму.

Кино повернулась к королю.

Сверкая своим убранством, он скалил зубы из безопасности своей ложи. Их взгляды встретились, и Кино заставила себя вежливо улыбнуться.

«Чего ты ждёшь? Его позволения? У тебя оно есть. И моё тоже. Мы поставили свои жизни на это сражение. Победитель живёт, проигравший умирает. Таков закон. Сегодня я проиграл. Значит, я умру, а ты, девчушка, будешь жить. Пристрели… меня».

Так сказал нищий музыкант из — за спины Кино.

Кино сделала недовольную гримасу, посмотрев через плечо назад.

«Девчушка? Не шути так. Я — Кино».

«Кино? Хорошее имя. Буду помнить его в аду».

«Спасибо…»

Так сказала Кино, повернулась на пятках, подошла к мужчине и замерла перед ним.

Толпа снова зашумела, требуя его смерти.

«Сдавайся».

Так она сказала, приставив «Пушку» к его голове и взведя курок.

«Нет».

«Тогда у меня нет другого выхода».

Так сказала Кино и медленно, придерживая большим пальцем, спустила курок, вернув его на место.

«В какие игры ты играешь? Они убьют тебя, если не доставишь им удовольствия».

Так яростно прошептал тромбонист.

Кино прокрутила «Пушку» в руке, схватила её за барабан и косо ударила своего соперника в висок рукоятью револьвера.

Нищий музыкант рухнул без сознания на песок.

* * *

«Солнышко, как ты забралась так далеко в этой игре? О чём думали твои соперники?»

Второй оппонент Кино на этот день сопроводил свои слова взглядом, полным презрения. Это была молодая женщина с длинными, светлыми волосами, туго схваченными сзади в «конский хвост». Высокая, с острыми, лисьими чертами лица. На ней были просторные штаны и походная рубашка, которые выглядели так, словно были частью какой — то униформы. Поверх рубашки был надет жилет, покрытый кармашками. Набедренные карманы штанов были необычными, разделёнными на длинные узкие складки, словно для коротких стрел или дротиков.

Она держала своё оружие, вытянутое вдоль бедра и нацеленное в небо, за деревянную ручку. Это была винтовка, стреляющая арбалетными стрелами, имеющая сменный магазин и заряжающая новую стрелу после каждого выстрела. Не слишком эффективная для подобных соревнований.

«Должно быть, они недооценивали меня».

Так сказала Кино вежливо.

«Да… Я всегда использую этот трюк. Работает как очарование, да?»

Так сказала женщина, кивнув.

«Вы действительно хотите получить гражданство?»

Так спросила Кино.

«Я? Конечно. Хочешь знать — почему?»

Кино не ответила, но блондинка всё равно рассказала, скривив рот в странной полуулыбке.

«Когда я шла по лесу недалеко от города, то встретила маленького мальчика, играющего в ручье. Прелестное дитя. Замечательный ребёнок, но он сказал мне, что у него нет мамы и папы. Если я получу гражданство, мне позволят усыновить его».

Она увидела удивление на лице Кино и добавила:

«Ты ведь этого не понимаешь, правда, малышка? Думаю, это просто женская сущность».

Женская сущность. Может быть, Кино могла бы понять. Возможно, она просто хотела понять. Она подумала про свою мать и пожала плечами.

«Скорее всего, вы откажетесь, но всё же — вы не хотите сдаться?»

«Эй, это я должна была сказать».

Так воскликнула женщина.

«Я боялась, что вы это скажете».

Так прошептала Кино, правая рука коснулась курка «Пушки».

Блондинка взвела курок винтовки, когда заиграли фанфары. Кино нырнула в укрытие в тот момент, когда её противник выстрелил из — за основания разбитой статуи, чуть — чуть промахнувшись. Стрела пробила толстый металл над головой Кино, словно тот был сделан из воздуха.

Бронебойные стрелы?

Кино немного подождала и, пригнувшись и прикрываясь грудой железа, побежала, чтобы укрыться за куском кирпичной стены.

«Неплохо. Но и не слишком хорошо».

Так крикнула соперница. С ослепительной скоростью она выпустила стрелу — использованная гильза вылетела из казённика, следующий патрон вошёл в ствол.

Кино откатилась влево, выхватывая «Лесника» и снимая его с предохранителя. Она укрылась за плитой железного покрытия и выглянула, заметив блеск золотых волос женщины, бегущей позади одного из укрытий. Кино использовала эту возможность и прыгнула в сторону, сменив плиту на укрытие из груды булыжников.

Только Кино перекатилась на живот, как в камень вонзилась стрела. У блондинки было невероятное боковое зрение.

За этим выстрелом быстро последовало ещё три, словно женщина пыталась пробить прикрывающую Кино стену. Камни трещали от каждого выстрела. Кино пригнула голову.

Образовавшуюся было тишину быстро нарушил треск разрываемой липучки кармана. Лиса перезаряжала винтовку.

Взгляд Кино наткнулся на камень размером с кулак около правого локтя. Она подняла его, приметив, что поблизости лежит ещё несколько таких же. Она спрятала «Лесника» в кобуру, поднялась на ноги и бросила камень так сильно, как только могла. С противным чавканьем камень встрял во что — то, более мягкое и тягучее, чем кирпич. Блондинка вскрикнула от боли и негодования. Что — то металлическое упало и рассыпалось по камням.

Блондинка уронила магазин.

Кино зажала по два камня в каждой руке и бросилась зигзагами от одной кучи мусора к другой в направлении соперницы. Перед тем, как она успела добежать до укрытия, раздался щелчок присоединённого магазина. Секунду спустя блондинка высунула голову из — за укрытия, увидела Кино, приближающуюся с рукой, отведённой в замахе, и нырнула обратно. Но она опоздала — камни уже покинули руки Кино.

Кино скользнула на колени позади груды столов и стульев, но не раньше, чем услышала удар и увидела брызги крови на лице блондинки. По крайней мере один из камней попал ей в лоб.

«Ты меня слышишь?»

Так прокричала Кино, вжавшись спиной в покорёженный металлический стол.

«Да, я тебя слышу».

«Ты точно не хочешь сдаться?»

«Издеваешься? У меня есть гордость, малышка».

«На близком расстоянии твоя винтовка — очень неудобное оружие».

Тишина.

Вздохнув, Кино снова вытащила «Лесника», краем уха услышав одобрительное бормотание толпы. Капельки пота выступили на её лице и покатились по щекам. Она вслушивалась, пытаясь определить, что делает блондинка за своим куском крепости. Металл проскрёб по металлу, затем брякнул по дереву.

Она разбирала свою винтовку?

Снова звук отдираемой липучки. Кино отчаянно захотелось увидеть, что там происходит. Хватит ли ей смелости воспользоваться моментом, пока лиса безоружна, по крайней мере на мгновение?

Кино перекатилась влево, стараясь шуметь не больше, чем шуршание песка. Она выглянула из — за своей кучи мусора слева у земли и посмотрела на кучу гнутого металла, за которым скрылась её соперница. Изогнутый кусок металла, размером с порционное блюдо, слабо покачивался на верхушке. Кино выстрелила в него из «Лесника». Пуля срикошетила, и обломок рухнул вниз, прихватив по пути ещё несколько кусков металла.

«Чёрт!»

Так крикнула блондинка, выскочила из своего укрытия и помчалась не к Кино, а от неё. Выстрелив один раз из винтовки на бегу, она снова скрылась.

Кино откатилась от края своего укрытия. Непрерывный поток стрел впился в то место, где она лежала секунду назад, подняв в воздух облако песка. Каким — то образом блондинка изменила свою винтовку, превратив её из стреляющей одиночными в автоматическую. План Кино использовать время на перезарядку, чтобы приблизиться и принудить соперницу сдаться, был буквально расстрелян.

Град стрел обрушился с правой стороны от её укрытия. Брызнули куски камня, заставив её спрятаться в центре.

Блондинка снова стала перезаряжать магазин.

Кино на мгновение озадачилась. Наверняка у неё остались патроны в обойме. Элемент неожиданности?

Мгновение спустя она услышала хруст песка под ногами.

«Ты неплохо сражалась. Но я собираюсь довести всё до конца. Если ты сейчас выйдешь, я не буду стрелять. Я приму твою сдачу».

Так сказала блондинка.

«Позвольте мне обдумать это».

«Конечно, солнышко».

Так сказала, рассмеявшись, блондинка.

Волосы встали дыбом сзади на шее Кино, когда она услышала звук мягких шагов, медленно обходящих её слева. Она вжалась в стальную дверь, торчащую из груды кирпичей. Её соперница должна была вскоре выйти к дальнему левому краю её груды камней.

Неожиданно блондинка открыла огонь, усыпая всю кучу камней арбалетными стрелами. Воздух наполнился стрелами, гильзами и грохотом. Стрелы усеяли землю позади груды камней, но Кино там уже не было. Зато они нашли стальную дверь и срикошетили обратно.

Блондинка вскрикнула, упала на землю и сжалась, пока последняя стрела от рикошета не пролетела мимо. Тогда она начала вставать.

«Врунья».

Так крикнула Кино, высунулась из — за края двери и три раза быстро выстрелили из «Лесника» в плечо блондинке.

Женщина выронила винтовку.

Не выпуская блондинку из прицела, Кино вышла из — за двери.

«Ладно, я сдаюсь».

Так сказала женщина, рассмеялась и тряхнула головой.

«Спасибо».

«Знаешь, а ты и правда милашка. Я могу и тебя удочерить».

Так сказала женщина. Кровь сочилась из её плеча, но она улыбалась.

«Простите, но мне и одной матери больше чем достаточно».

Так сказала Кино.

* * *

Гермес, проспавший всё утро, проснулся, когда Кино вошла в комнату, держа в руках тяжёлый свёрток, упакованный в бумагу.

«С возвращением, Кино. Гляжу, у тебя всё в порядке. Как и следовало ожидать. А это что? Утешительный приз?»

«Нет. Кое — что, что понадобится мне завтра».

Так сказала Кино и осторожно положила свёрток на кровать.

Кино открыла пакет и вытащила бутылку, наполненную зелёной жидкой взрывчаткой, которой она заряжала «Пушку». Затем появилась картонная коробка с экспансивными патронами калибра.44 (пули, у которых головка или срезана, или с небольшим углублением — прим. переводчика). Из багажа она достала маленькую портативную печку, положила в неё несколько кусочков твёрдого топлива и подожгла их. Затем помыла чайную чашку.

Но чай готовить она не стала. Вместо этого она налила в чашку немного жидкой взрывчатки и поставила чашку на огонь.

«Кино, ты уверена, что тебе нужно это делать?»

Так спросил Гермес, слегка вздрогнув.

«Что ты делаешь, Кино?»

Так он спросил после того, как Кино не ответила.

«Выпариваю».

Так, не оборачиваясь и сосредоточенно нахмурившись, ответила Кино.

«Ух ты… Ага… Это выглядит… опасно… Вот как это выглядит. Зачем ты этим занимаешься?»

Кино сняла чашку с загустевшей взрывчаткой с огня, прежде чем ответила на вопрос.

«Эта концентрированная взрывчатка сильнее взрывается, а значит, пуля вылетит из пистолета с большей скоростью».

Кино осторожно размешала содержимое чашки, которое выпарилось до состояния густого сиропа. Затем наполнила раковину водой и охладила дно чашки. Теперь содержимое напоминало мятное желе.

Кино взяла экспансивный патрон и осторожно наполнила выемку в головке пули концентрированной жидкой взрывчаткой. Наполнив выемку почти до ободка, она накрыла головку пули капсюлем. Затем укрепила капсюль эпоксидной смолой, которую обычно использовала для ремонта небольших повреждений Гермеса — головок винтов, отверстий под болты и тому подобного. Смола становилась очень прочной, когда высыхала, а высыхала она очень быстро.

«Ох… разве формально это не моё вещество?»

Так спросил Гермес.

«Можно я использую немного твоей эпоксидной смолы, чтобы попытаться завтра выжить, Гермес?»

Так спросила Кино, мрачно улыбнувшись.

«Да, конечно. Без проблем. Бери, сколько хочешь. Только скажи мне — зачем?»

Но внимание Кино было приковано к тому, что она делала. Остриём ножа она сделала глубокий крестообразный надрез на почти застывшей эпоксидной смоле.

«Готово!»

Так она воскликнула, счастливая словно ребёнок, взяв модернизированный патрон в руку.

«Значит, ты не хочешь рассказывать мне, зачем ты это делаешь?»

«Спи, Гермес. И пусть тебе приснится сон, как завтра мы оба уедем отсюда. Ну… если мотоциклы видят сны».

Гермес и в самом деле уснул. Но если он и видел сны, он их не помнил.

* * *

На третье утро в этом городе Кино проснулась на рассвете, хорошо представляя себе день. Интересно, что бы она сделала, если бы соревнование продолжалось четыре или пять дней? Она не знала и не стала тратить время на догадки. Она поклялась, что тем или иным способом, но покинет этот город на закате.

Она разобрала, почистила и перезарядила «Лесника», затем потренировалась с ним как обычно.

Всё это время Гермес спал.

После завтрака Кино спросила стражника у двери об истории и законах, связанных с соревнованием. Стражник нашёл книгу по этой теме и любезно принёс её Кино. Она уселась на узкую кровать и прочитала книгу, стараясь вникнуть в то, что стоит за каждой строкой.

Как ей и рассказывали стражники, соревнования стали проводить семью годами ранее, когда предыдущий король, которого любили за строгое, но сострадательное правление, умер довольно неожиданно и при странном стечении обстоятельств. Придворный врач осмотрел его и констатировал отравление. Удивительно, но врач тоже преждевременно скончался.

Сын короля, принц Юкио, взошёл на трон своего отца и незамедлительно принялся смещать министров и придворных умершего короля. Он объяснял это тем, что они слишком старые и жадные.

«Слишком опасно и большая вероятность противодействия новому правителю».

Так предположила Кино.

Возмутительно, но волна зачисток вскоре распространилась и на собственную семью короля. Братья и сёстры, дяди и тёти — каждый был обвинён в неожиданной измене и был либо казнён, либо изгнан.

«Как это всё знакомо».

Так печально подумала Кино.

Короче говоря, из всей его семьи выжила только жена короля Юкио. Новая королева была не в силах превозмочь печаль и покончила с собой. Их единственный ребёнок исчез, и его местонахождение до сих пор оставалось неизвестным. По слухам — его убили, изгнали или заключили в подземную тюрьму.

Как только Юкио был коронован, он начал вести распутный образ жизни, вводя произвольные законы в этом от природы щедром королевстве. Естественно, сначала было некоторое сопротивление. Но вскоре жители приспособились жить в безрассудном удовольствии, или, по крайней мере, поняли необходимость выказывать такую приспособленность. Очевидно, что отказ от такого поведения был вреден и неблагоразумен. Они попали в ловушку.

Согласно истории, находились предприимчивые люди, которые притворялись, что сошли с ума, и исчезали в деревенской округе. Другие просто сбегали, словно подлые трусы, какими они и являлись.

Забавно, но соревнование было предложено такими вот самоизгнанниками. Они, как говорит история, презрительно отказывались от благословенного дара гражданства, подтверждая таким образом, что они не достойны его. И король Юкио постановил, что отныне гражданство должны получать только те, кто наиболее достоин его получить.

«Если только под самым достойным ты понимаешь самого кровожадного».

Так подумала Кино.

Был почти полдень, когда Гермес наконец — то окончательно проснулся. Кино только что была вызвана на последнее сражение. Гермес смотрел, как она вставила в «Пушку» пустой барабан и наполнила одну из камер жидкой взрывчаткой, залив по крайней мере вдвое больше обычного. Она не поставила пыж, а просто затолкала переделанную пулю сразу поверх взрывчатого геля. В завершение она поставила один единственный капсюль — с обратной стороны заряженной камеры.

«Ну, и какой у тебя план? Оставив всё так, как сейчас, ты сможешь выстрелить только один раз».

«Больше мне и не нужно».

Так сказала Кино, улыбнувшись.

Прокрутив барабан, она выставила его так, чтобы он был готов к выстрелу, и спрятала «Пушку» в кобуру. Затем встала и погрузила на Гермеса весь их багаж, разложив своё коричневое длинное пальто поперёк сиденья.

«Пошли, Гермес. Я бы хотела, чтобы ты был там повнимательней».

«Почему?»

Кино сняла его с подножки и выкатила из темницы. Было ощущение, что он волочит свои шины, но это, скорее всего, ей просто показалось.

«У меня есть план. В тот момент, когда бой закончится, я бы хотела отправиться туда, где есть душ».

* * *

Она оставила Гермеса стоять на входе для участников под наблюдением нескольких пожилых стражников. Прямо напротив него, высоко на трибунах, король потягивал что — то освежающее в своём персональном ложе.

Под гром аплодисментов Кино широким шагом направилась к центру Колизея. Когда она вышла на центр арены, с противоположной стороны появился её последний соперник. Пока он шёл к центру, Гермес смог разглядеть его внимательней.

Это был молодой человек, скорее всего чуть — чуть до или чуть — чуть после двадцати, высокий, стройный и хорошо сложенный. У него были чёрные волосы до воротника, как и у Кино, которые мягко развивались на ветру. На нём были голубые джинсы и зелёный свитер с матерчатыми нашивками на плечи и локти.

Два соперника встали лицом друг к другу. Выражение лица парня и его манера держаться полностью отличались от предыдущего соперника Кино. Он выглядел… мирным, спокойным, невозмутимым. Его губы изгибались во что — то, напоминающее улыбку — улыбку мученика по пути на эшафот. Единственным его оружием была катана на спине, ножны засунуты прямо за пояс.

«Простите, этот привлекательный молодой человек с мечом и есть последний соперник?»

Так спросил Гермес у стражника.

«Ага. Кстати, его до сих пор даже не ранили. Я бы сказал, что они хорошо подходят друг другу. Твой приятель умён, но этот парень умён и силён. Сегодня у твоего малыша могут быть проблемы».

«Девушки. Кино — девушка».

Так сказал Гермес, рассеянно.

«Не врёшь? Да? Подумать только. А ты не слишком о ней беспокоишься».

«Чего беспокоиться? Беспокойство не сделает Кино сильней. И она чертовски умна, как вы сами заметили».

«А у тебя холодное сердце».

«Нет. Просто я знаю, что Кино может победить. Но у меня такое чувство, что сейчас на карту поставлено что — то большее, чем просто сражение».

Так сказал Гермес и остановился, чтобы обдумать собственные слова.

«На самом деле после того, как вы упомянули, я подумал об одной вещи, которая меня беспокоит».

«Да? И что же это?»

«У Кино есть план. Я всегда считал это… немного жутким».

* * *

«Меня зовут Шизу».

Так сказал молодой человек с мечом. Его тон был вежлив, манеры безупречны.

«Я — Кино».

«Кино».

Так он сказал и слегка нахмурился.

«У меня просьба».

«Какая?»

«Пожалуйста, сдайтесь. Я приму вашу сдачу».

Так он сказал словами, которые Кино использовала уже четыре раза.

«Шизу, вы действительно хотите стать гражданином этой… помойки?»

Так она спросила удивлённо.

На последнем слове его глаза расширились. Было видно, что он не ожидал такого слова. Мгновение он разглядывал Кино, блуждая глазами по её лицу.

«Да… Да, хочу».

«Она прогнила до основания».

«Вы знаете это, вы сказали это, и всё равно продолжаете играть в эту нелепую игру? Играть ради победы, как мне кажется. Притом, что не собираетесь здесь жить?»

«Да».

Шизу взглянул назад через плечо. Через мгновение снова посмотрел на Кино и сказал:

«Есть кое — что, что я хочу сделать… после того, как получу гражданство. Надеюсь, что вы сдадитесь. Я не хочу причинять вам вреда».

Его тон был торжественен, почти смиренен. Любознательность Кино разгорелась, но она твёрдо стояла на своём:

«Я не знаю, что вы должны сделать, но я вынуждена отказаться. Потому, что у меня тоже есть кое — что, что я должна сделать после победы».

«Зачем? Зачем вам сражаться, если вы настаиваете на том, что вам здесь ничего не нужно?»

Так спросил Шизу. Его спокойствие пошатнулось, правда, самую малость.

«Ответ прост. Сейчас я хочу сражаться. И победить».

Так сказала Кино. Кончики её пальцев легонько протанцевали по рукоятке «Пушки».

Шизу кивнул. Он снова глянул назад, затем молча схватился двумя руками за рукоять меча и вытащил его из ножен одним плавным движением.

Трубы возвестили о начале сражения.

Кино отпрыгнула назад, выхватила «Лесника», сняла с предохранителя и направила на Шизу, но стрелять не стала.

Шизу не отступил. Он держал меч в средней защитной стойке, лезвие слегка повёрнуто. Мягкость, которой он, казалось, обладал несколько мгновений назад, улетучилась, и Кино теперь могла видеть и чувствовать напряжение, пронизывающее его.

Шизу сделал шаг к ней. Затем другой.

Кино выстрелила из «Лесника». Пуля пролетела у самой головы Шизу.

Шизу даже не моргнул, он сделал ещё шаг.

Кино прицелилась ещё ближе к голове и снова выстрелила. И снова Шизу не прореагировал, а как только пуля свистнула мимо его уха — он сделал ещё шаг.

Кино горестно вздохнула, прицелилась в правое плечо Шизу и выстрелила. Катана Шизу встретила пулю с тонким, мелодичным звуком.

«А ты очень хорош. Или удачлив».

Так сказала Кино, не в силах скрыть удивления и восхищения.

Она ещё несколько раз выстрелила, целясь в руки и ноги Шизу. Клинок двигался легко и непринуждённо, но с невероятной скоростью, сбивая каждую пулю с пути.

«Несомненно, очень хорош».

Так признала Кино.

Шизу улыбнулся и подошёл ещё на шаг ближе.

* * *

«Ну что, видел? Вот про это я и говорил».

Так восторженно сказал стражник, на которого Шизу, вне всякого сомнения, произвёл огромное впечатление.

«Отбивать пули мечом — это и правда впечатляет. Откуда он знает, куда Кино собирается стрелять?»

Так спросил Гермес, который, должен признать, тоже был поражён.

«Движение ствола, направление взгляда. На двух предыдущих поединках он тоже это делал, завалив пару профессиональных стрелков. Это соперник, которого невозможно запугать».

Кино часто говорила, как прекрасен был мир. Гермес оспаривал его красоту, но только не непредсказуемость. Теперь ей встретился соперник, который должен был доказать, что он достоин её, причём доказать не какими — то банальными способами. Гермес видел, как несколько раз губы Шизу складывались в слово «сдавайся», и видел, что он полон надежды, что она примет его предложение.

«Но он до сих пор не убил никого. Как и твой приятель… Э, твоя… Кино».

Так добавил стражник после небольшого раздумья.

«Правда?»

«Ни единого. Конечно, он ранил их, но не убивал. Никогда не слышал, чтобы оба соперника прошли до финального поединка, никого не убив. То есть, как такое вообще возможно?»

Так сказал стражник.

Удивительно, но его это скорее поражало, чем разочаровывало.

* * *

Кино уже выстрелила восемь раз, но ни разу не попала в Шизу. В обойме оставалось ещё два патрона, но она сменила её на новую.

Шизу был всего в нескольких шагах от неё.

«Ты сдашься?»

Так он спросил спокойно, почти мягко, держа меч в средней оборонительной стойке.

«Нет, спасибо».

Так ответила Кино. Ствол был нацелен на лезвие меча. Она быстро повела стволом в сторону — лезвие последовало за ним. Она быстро повела стволом обратно и выстрелила. Пуля была отбита.

«Производит впечатление».

Шизу двигался, словно молния, с каждым мгновением сокращая расстояние между ними. Перехватив катану в правую руку, он по диагонали рассёк воздух перед собой — лезвие мелькнуло слишком быстро даже для острых глаз Кино. Кончик лезвия ударил по стволу «Лесника» и выбил его из руки Кино.

Снова взяв меч двумя руками, Шизу развернул лезвие и махнул им сверху вниз, целясь в левое плечо Кино. Но Кино была проворной. Скрестив руки, покрытые армированной кожей, она шагнула навстречу выпаду Шизу, поймав лезвие скрещенными запястьями в том месте, где оно переходит в рукоять. Раздался звон металла о металл, полетели искры.

Раньше, чем Шизу успел громко вздохнуть, Кино оттолкнула лезвие в сторону, крутанулась к его левому боку и врезала тыльной стороной ладони ему в висок. Он почти упал, опрокинувшись от удара, но взмахнув в падении мечом. Он целился в бок Кино, но она поймала удар запястьями. Он перекувыркнулся и встал на ноги в метре от неё, оружие снова было в средней стойке, в глазах застыл вопрос.

Кино выпрямилась, внимательно за ним наблюдая. Она позволила напряжению покинуть её тело и встряхнула руками так, словно они онемели. Металл блеснул из — под разрезов её жилета.

«Хорошо. Неожиданно. Ты знаешь много способов удивить и напугать. Я удивлён. Но я бы предпочёл, чтобы ты сдалась».

Так сказал Шизу, наклонив свой меч так, что остриё стало направлено на Кино.

Кино опустила руки, зная, что теперь выглядит расслабленно, беззащитно.

«Я отказываюсь».

«Когда я получу гражданство, то приму закон, позволяющий тебе тоже жить здесь».

«Нет, спасибо. Я уже говорила — у меня нет желания получать гражданство».

«А, точно. Как я мог забыть? Но если мы продолжим, то ты умрёшь».

«Ты не убьёшь меня. Я зашла так далеко, никого не убив».

Так сказала Кино, улыбнувшись.

«Что… что это значит?»

Так спросил Шизу, насупившись. Любопытство отступало под напором озадаченности.

«Ах, конечно. Ты же не видел мои поединки, как и я не видела твои. Я развлекала толпу победами, никого не убивая. Похоже, что им понравилось — ты слышал аплодисменты, когда я вышла на арену. Но, очевидно, ты хочешь закончить это дело, показав им по — настоящему отличное убийство. Я права?»

Так спросила Кино.

Шизу не ответил, но его глаза смягчились, правда в этом Кино не была уверена. Возможно, это было сочувствие. Затем он рванулся, в одно мгновение преодолев разделяющее их пространство, меч на высоте плеча.

Кино выхватила «Пушку».

Оба замерли, словно были сделаны изо льда. Шизу с занесёнными над головой руками. Свисающий кончик лезвия был нацелен в горло Кино. Кино с вытянутой вперёд правой рукой. Дуло «Пушки» нацелено в точку между бровей Шизу. Курок был взведён и всё, что нужно было сделать Кино — нажать курок, и Шизу был бы мёртв.

Их взгляды встретились.

«А ты быстрая».

Так он прошептал.

«Легче поднять меч для нападения, чем выхватить револьвер и приготовить его к стрельбе. Ты слишком одержим победой, Шизу. Может, я выгляжу несколько наивной, но мне кажется, что это соревнование для развлечения, а не для убийств».

Напряжение схлынуло с лица Шизу, сменившись прежним миролюбивым выражением.

«Похоже, что я проиграл. И что теперь? Позволишь мне сдаться? Или я умру здесь?»

Так спросил Шизу, всё ещё держа меч над головой.

«Ни то, ни другое».

Так сказала Кино, и, как только слова слетели с её губ, она уже знала, что наступил тот самый момент. Не она выбирала его, он выбрал её. Она всеми силами старалось удержать улыбку на лице, но по неожиданной настороженности в глазах Шизу поняла, что её взгляд стал холодным.

Левой рукой отпустив фиксатор, расположенный сзади барабана «Пушки», она провернула барабан так, чтобы разместить патрон с взрывчаткой напротив ствола.

«Что… ты делаешь?»

Так спросил Шизу, следя за движениями её руки расширившимися глазами.

Но они слишком долго стояли неподвижно. Неугомонная толпа разразилась бешеной жаждой крови.

«Кончай его! Убей его!»

Со всех сторон летели выкрики, которые вскоре слились в единый ритм:

«У — бей! У — бей! У — бей! У — бей! У — бей! У — бей!»

С застывшим выражением лица Кино сдвинулась чуть — чуть влево, продолжая целиться из «Пушки» в лоб Шизу.

Шизу непроизвольно сместился чуть — чуть вправо от неё.

«Что ты делаешь? Если собираешься убить меня…»

Кино опустила «Пушку», приставив холодный ствол к горлу Шизу.

«Кто сзади тебя на трибунах?»

Так она спросила, глядя ему прямо в глаза.

«Что? Ох… Ты… Мой Бог!»

«Я не твой Бог».

Так пробормотала Кино и закричала:

«Нагнись!»

Шизу подогнул колени и Кино нажала на спусковой крючок.

Курок ударил в капсюль, и пуля вылетела из ствола. Она беспрепятственно пролетела над головой Шизу, но выстрел создал ударную волну такой силы, что она повалила Шизу на спину.

Кино, естественно, тоже отбросило назад, волна боли прокатилась по обеим рукам.

«В самом деле — пушка».

Так она подумала, ударившись спиной о землю и перекувыркнувшись через голову.

Но пуля полетела точно, прямо в персональное ложе, стоящее в центре трибун. Покрытая эпоксидной смолой головка пули ударила в стекло, которое оказалось не настолько толстым, и пробила его. Стекло разбежалось трещинами от отверстия и водопадом осыпалось позади пули.

Сила удара вогнула четыре секции стеклянной клетки. Оставшаяся часть пули продолжала свой полёт в направлении лица человека с короной на голове. Пробив кожу, разорвав мышцы, разбив череп — пуля вошла в голову. От удара металлический ободок выгнулся во все стороны. Сдетонировал капсюль, родилась искра, воспламенилась концентрированная жидкая взрывчатка.

Голова короля взорвалась.

* * *

Шизу видел, как рассыпались стёкла после того, как ударная волна «Пушки» кинула его оземь. Лёжа на земле, он стал свидетелем алого взрыва, наблюдал, как всех в ложе окатило ошмётками неожиданно закончившейся жизни.

Затем трибуны охватил хаос.

Когда алый туман рассеялся, Шизу увидел, что король мёртв. Он схватился за голову, потрясённый и удручённый.

«Да здравствует король».

Так он прошептал и потерял сознание.

* * *

Кино видела, как волна хаоса прокатилась по трибунам, распространяясь от своего кровавого центра, словно цунами.

«Словно в детской игре про телефон».

Так она подумала отстранённо.

Наблюдая, она взяла бесполезную теперь «Пушку» и спрятала её в кобуру, подняла «Лесника». Удостоверившись, что пистолет не повреждён, спрятала в кобуру и его. Затем спокойно скрестила руки на груди и стала ждать.

Когда волна понимания закончила свой круг по трибунам и зрители снова обратили своё внимание на арену, Кино широко раскинула руки, шагнула вперёд и закричала:

«Слушайте! Король умер. Убит случайной пулей, предназначенной моему сопернику! Я разделяю вашу скорбь!»

Она на мгновение остановилась, затем продолжила:

«Но я победила! Теперь я одна из вас! И как победитель я имею право провозгласить один закон!»

Ошеломлённые и притихшие, они теперь слушали, даже те, на ком ещё была королевская кровь.

«Без короля в этой стране не будет порядка! И решать, кто будет новым королём, вы будете сами! Вот мой закон! С этого дня вы будете соревноваться за право стать новым правителем! Пусть любой взрослый гражданин, кто желает взойти на трон, выйдет сюда и сражается. Последний, кто останется стоять на ногах, станет королём или королевой! Те из вас, кто не будет сражаться, должны покинуть город и лишиться права гражданства! Теперь это закон!»

Так Кино им сказала.

На секунду Колизей погрузился в полное молчание, пока толпа осмысливала логику закона Кино. Некоторые быстро сообразили, что если бои будут смертельными, то, в конечном счёте, в подданных у нового короля или королевы останутся только дети, старики и немощные. Если же все решат не сражаться, то опять же, это будет король без королевства. И среди этих нескольких кое — кто пришёл к выводу, что город сможет продолжить существование, только если они не будут сражаться насмерть.

Однако большинство не задумывалось. Они просто выплёскивали свой страх, или возмущение, или облегчение, или какую — то ещё одну из тысячи эмоций, и всё в полный голос.

Под возобновившийся гул толпы Кино направилась к выходу, где её ждал Гермес. По пути она случайно наткнулась на Шизу и пнула его.

«Ай!»

«Прошу прощения. Рада видеть, что ты жив. Надеюсь, у тебя нет сотрясения мозга. Я уезжаю. Если хочешь стать гражданином этой дыры, — вперёд».

* * *

Кино оставила Шизу размышлять. Она вернулась к Гермесу, сняла пальто с его сиденья.

«С возвращением. На этот раз всё было намного ужаснее, чем обычно».

Так сказал Гермес.

«Ну ты даёшь, малышка. Умно, ничего не скажешь. Может, объединимся? Ты станешь королём… или королевой, да? А я стану капитаном стражников».

Так сказал, кивнув, стражник, стоявший около Гермеса.

Кино надела пальто, не проявляя никакого интереса к предложению.

«Нет, спасибо. Я уезжаю и настолько быстро, насколько только способны эти маленькие колёсики».

Так она сказала, закинула ногу на Гермеса и устроилась на сиденье.

Стражник посмотрел на неё с недоумением, затем оглядел толпу на трибунах.

«Если не хотите, чтобы вас здесь убили, может быть вам тоже стоит уехать?»

Так предложил Гермес.

«Ты так думаешь?»

«У вас есть семья?»

Так спросил Гермес, в то время как Кино запустила его двигатель. Рокот эхом прокатился вдоль бетонных стен.

Стражник кивнул.

«Тогда мне кажется, вам нужно уезжать. Ваша семья будет вам благодарна за это».

«Он довольно смышлёный, хоть и мотоцикл».

Так сказала Кино и выжала сцепление Гермеса.

Через секунду они исчезли, растворившись в коридорах под трибунами.

* * *

Шизу поднимался по трибунам, шаг за шагом, медленно, с пустым выражением лица. Многие уже ушли, но среди тех, кто остался, перебранка не прекращалась. В кучу смешались резкие возгласы и философские рассуждения. Он не обращал на них внимания.

Кто — то узнал его и потянул за плечо.

«А ты отлично дрался, мечник. Давай драться вместе — покажем им, кто тут главный. Что скажешь?»

Шизу ничего не ответил, сбросив руку с плеча.

«Эй, что за неуважение, неудачник!»

Так прорычал мужчина. Он призывно махнул рукой, и к нему подошло ещё несколько дружков. Они окружили Шизу со всех сторон, зажав в руках куски железных перил, вырванных из поржавевших сидений на трибунах.

Шизу повернулся и вытащил катану. Он уколол мужчину, стоявшего сзади него в левое плечо, а затем взмахом из — за спины оставил длинный разрез на лице того, кто стоял перед ним. Остальные нападавшие разбежались.

Всё ещё держа меч в руке, Шизу продолжил карабкаться вверх, пока наконец — то не добрался до поля битого стекла. Забравшись в ложе, он старался не обращать снимание на чавканье под ногами пропитанного кровью ковра.

Он поприветствовал короля, всё ещё сидящего в своём кресле, правда, с основательно укороченной головой. Королевские драгоценности исчезли, растащенные грабителями. Даже с его одежд было содрано всё более — менее ценное. Корону нигде не было видно. Шизу даже представить себе не мог, что на чьей — то голове она могла выглядеть лучше, чем на той, на которой была.

«Мы ещё встретимся».

Так он сказал, едва заметно улыбнувшись и сделав медленный, длинный выдох.

* * *

Отъехав на некоторое расстояние от городских стен, Кино и Гермес выехали на берег широкого, сверкающего озера. Это был прекрасный, безмятежный вид, словно созданный для наслаждения. Кино, которой последние события принесли мало радости, остановила мотоцикл, чтобы полюбоваться солнечными бликами на слабой ряби озера.

«Я не спешу».

Так сказал Гермес.

Она глянула на него вниз, затем молча слезла и спрыгнула на травянистую отмель. Кино сделала глубокий вдох, на мгновение задержала дыхание, затем выдохнула так, словно хотела изгнать из себя последние остатки воздуха Колизея и этого застоявшегося города.

«Прекрасно».

Так пробормотал Гермес, глядя на мирную поверхность озера. В слабой зыби отражалось солнце, голубизна неба, и, на дальней стороне водного пространства, — свежая зелень леса.

Кино бросила камешек. Он плюхнулся в воду со слабым «буль», волны разбежались по поверхности воды. Они быстро пропали, и пасторальная картина восстановилась. Деревья словно бы склонились к воде, стараясь разглядеть в ней своё отражение.

«Послушай, Кино…»

«Что такое, Гермес?»

Но Гермес ответил не сразу. Они просто некоторое время слушали пенье птиц.

«Помнишь ту пару, что мы встречали? Ту, что ехала в кибитке, запряжённой лошадью?»

Так спросил Гермес через некоторое время.

«Ну да».

Так ответила Кино и бросила ещё один камешек.

«Ты ещё говорила, что это они рассказали тебе об этом месте».

«Ну да».

Так сказала Кино и кивнула.

«Насколько я помню, мы встретили их ещё раз. Точнее женщина уже была одна».

«Да, одна».

Так подумала Кино.

«Я помню».

Так она сказала. Ещё один камешек улетел в озеро и на этот раз подпрыгнул на поверхности.

«И теперь, если мне не изменяет память, женщина улыбнулась тебе и сказала „Это была прекрасная страна. Вы должны посетить её, Кино“».

«Да, так она сказала».

«Ладно. Допустим. Я не понимаю. Я тупой. Но что она хотела сказать? Мы же видели, что это за „прекрасная страна“».

Кино подняла камень размером с голову ребёнка и швырнула его в озеро. С громким плеском он рухнул в воду, поднял большие волны на поверхности и мир, отражённый в озере, затрясся. Но это продолжалось не долго, и озеро опять стало спокойным зеркалом.

«Таков он, прекрасный мир? Безмятежность приходит снова, даже после самых разрушительных потрясений?»

Так подумала Кино.

«Раньше я не замечала этого».

Она встала и стряхнула песок со штанов, бросив мимолётный взгляд на воду. Молодое, худощавое лицо с взъерошенными чёрными волосами смотрело на неё. Она отвела взгляд.

Когда она садилась на Гермеса, то услышала звук мотора из леса позади них. Звук приближался.

«Песчаная багги. Ритм двигателя выдаёт её».

Так сообщил Гермес.

Неожиданно низко посаженная багги вырвалась из — под навеса леса, подъехала ближе и остановилась напротив Кино и Гермеса. На месте водителя сидел Шизу. Рядом с ним сидела большая собака с густой белой шерстью. У неё были большие миндалевидные глаза с задиристым взглядом и пасть, которая, казалось, улыбается.

«Привет ещё раз, Кино».

Так сказал Шизу. Его улыбка была похожа на улыбку собаки, сидящей около него.

«Привет».

Так сказала Кино с тщательно подобранным выражением.

Шизу выключил двигатель и вылез из багги, сняв защитные очки. Его катана осталась лежать на полу багги около пассажирского сиденья.

«Я надеялся встретить тебя ещё раз».

Так сказал Шизу, подходя к Кино. Он удивил её.

«Правда? Прости, ты не стал гражданином. Или королём».

«Я не хотел ни того, ни другого, помнишь? Думаю, я должен поблагодарить тебя».

«Поблагодарить… меня?»

Так спросила Кино осторожно.

«Да. Я хотел победить и сделать то… что ты сделала вместо меня. От всего сердца я благодарю тебя…»

Так сказал Шизу, склонил голову, затем глянул Кино прямо в глаза:

«За то, что убила моего отца».

Кино ничего не сказала. Не могла ничего сказать.

«Как я могла не знать?»

Так она подумала.

«Значит вы принц?»

Так вскричал Гермес.

«Был. Теперь уже нет… Я собирался победить, и когда король будет вручать мне медаль — убить его. Я ждал этого момента семь лет. И благодаря тебе, Кино, я наконец — то свободен».

Так сказал Шизу, тихонько, неуклюже рассмеялся, и посмотрел вниз на защитные очки, которые держал в руках, словно там было что — то достойное внимания.

«Месть… это плохая идея».

Так сказала Кино.

«Да, точно».

Так ответил Шизу, всё ещё улыбаясь.

Некоторое время они стояли молча.

* * *

«Что собираешься теперь делать?»

Так спросила Кино, когда Шизу забирался в багги.

«Странствовать. Как и ты. Пока не найду, чем бы ещё заняться. Или место, где захотелось бы остаться. Сейчас мы направляемся на север. Нам нравятся холодные места, да, Рику?»

Так он сказал и потрепал по холке собаку, сидящую рядом с ним.

Гермес ожидал, что животное гавкнет, но вместо этого собака сказала:

«Как скажешь, Шизу».

«Не может быть! Говорящая собака!»

Так воскликнул потрясённый Гермес.

«Что — то имеешь против говорящих собак? Немного заносчиво для мотоцикла, тебе не кажется?»

Так сказал Рику, приподняв белую бровь.

«Ну и наглость!»

Так прошипел Гермес.

«Так или иначе, но такому обладающему чувством собственного достоинства приятелю, как ты, необходим водитель. Давай, попробуй поймать нас сам. Могу спорить, у тебя не получится».

«Ох, отстань! Собаки только этим и занимаются, разве нет? Кто бы говорил — стадное животное, таких как ты не пересчитать. Стадное животное с врождённым стремлением к лидерству!»

«Стадное животное? Кто бы говорил! Ты, у которого… как там оно называется… седло!»

Так сказала собака с презрительной усмешкой.

«Я не это имел в виду!»

«Я знаю, что ты имел в виду. Ты видишь других собак где — нибудь поблизости? Других говорящих собак? Я уникален».

«Так же, как и я».

Кино и Шизу быстро глянули на спорящих, затем одновременно заговорили.

«Перестань, Рику».

«Хватит, Гермес».

Рику выглядел так, словно был готов броситься на мотоцикл, но он молча сел и посмотрел на Кино взглядом, в котором чётко просматривалось уважение.

«Я Рику, преданный слуга моего хозяина, Шизу. Для меня было честью наблюдать за вашими действиями в последнем поединке. Всё было продумано, Шизу сегодня остался жить только благодаря вам. Я тоже благодарю вас».

Кино скромно улыбнулась.

«Не за что. Какая прекрасная собака! Можно я тебя поглажу?»

Собака энергично замахала хвостом и Кино подошла, чтобы потискать её, запустив обе руки в густую шерсть. Рику лизнул Кино в щёку.

Гермес крайне раздражённо наблюдал, с каким удовольствием Рику принимает это тисканье.

«Подхалим».

Так он пробормотал, слишком тихо, чтобы его кто — нибудь услышал.

Кино несколько мгновений гладила Рику, затем нагнулась и вытащила что — то из — под пассажирского сиденья. Это была корона, погнутая и исцарапанная, которая совсем недавно украшала голову короля Юкио.

Заметив это, Шизу скривил лицо.

«Даже не верил, что от неё что — то осталось. Мне понадобилось почти полчаса, чтобы отмыть её и хоть немного выровнять. Взял её в память о дедушке».

Кино погладила Рику в последний раз, поцеловала его в носик и повернулась к Шизу.

«Думаю, я совсем не тот человек, кто должен это говорить, но ты уверен, что не хочешь взойти на трон?»

«Абсолютно».

Так сказал Шизу и кивнул.

«Почему?»

«Человек, который пытался убить своего отца, не имеет права управлять королевством».

«Ты так думаешь? А как насчёт человека, который пытался остановить великое зло?»

Так спросила Кино, взяла корону двумя руками и — молча, осторожно — водрузила её на голову молодого человека.

«Ужасно выглядит, не правда ли?»

Так спросил Шизу, состроив гримасу.

Кино посмотрела на него несколько мгновений, затем улыбнулась и сказала:

«Может быть и так».

«Кхм. Простите, что прерываю вас в такой волнующий момент, но разве мы не собирались уезжать, Кино?»

Так сказал Гермес.

Кино одарила его колким взглядом, затем направилась к нему, туда, к чему она принадлежала. Она надела шапку и защитные очки, уселась в сиденье и запустила двигатель. Гермес мог чувствовать взгляд Шизу, прикованный к ним — к ней — когда он садился в багги, корона всё ещё красовалась на голове.

«Кино! Ты правда не хочешь отправиться с нами на север? Я знаю дорогу».

Так позвал её Шизу.

«Нет, спасибо. Есть ещё места, куда мне хотелось бы заехать. И…»

«И?»

«Мне говорили, что не подобает девушке связываться с незнакомцами».

Так она сказала.

Шизу моргнул и посмотрел на Рику. В ответ собака что — то ему просвистела, что его удивило. Несколько мгновений они оживлённо пересвистывались, после чего Шизу снова посмотрел на Кино и кивнул головой, улыбаясь.

«Ну, понятно. Ладно. Думаю, пора прощаться. Надеюсь, что когда — нибудь мы ещё встретимся, Кино… Гермес».

«Береги себя. Рику, ты тоже».

Так сказала Кино и поклонилась.

«Спасибо».

Так ответил Рику.

Не успел он договорить, как Гермес просигналил ему:

«Пока, подхалим».

«Увидимся, развалюха».

«Хмпф!»

Мотоцикл унёс Кино прочь, зная, что Шизу и Рику провожали их взглядами до тех пор, пока они не скрылись из виду.

* * *

Шизу не уехал, как намеревался. Вместо этого он вылез из багги и подошёл к самому краю озера. Посмотрел в воду. Молодой человек в покорёженной короне короля Юкио глядел на него. Пока он решал, подходит она ему или нет, подошёл Рику и стал лакать воду из озера у его ног. Маленькие волны набежали на отражение Шизу, разбив его на миллионы кусочков.

Шизу развернулся и посмотрел на лес, из которого они выехали. Он мог никогда больше не увидеть свою родину, скрывающуюся за этими деревьями.

«Как думаешь, Рику, что мне теперь делать?»

Так Шизу спросил у своего спутника.

«Я лучше встану на голову, чем скажу, что вам делать, хозяин».

Так легко ответил Рику.

Шизу чувствовал… удовлетворение, спокойствие.

«Вот оно что».

Так он прошептал. И бросил последний, прощальный взгляд в сторону города, который скрывала стена леса.

Глава 5

Страна взрослых (Права человека)

Когда я встретила человека, который называл себя Кино, мне было одиннадцать лет и я всё ещё жила в стране, где родилась. Если честно, то я не помню, как меня тогда звали. Я помню, что это было имя цветка, и что если его немного изменить, то оно превращалось в жуткое ругательство. Другие дети часто надо мной издевались.

Когда я встретила Кино, он был высокий и очень худой. В нашу деревню он пришёл пешком. Молодые охранники у ворот не были уверены, могут ли они позволить ему войти. Они связались со своим начальством и ждали его решения. Пока начальство решало, они, чтобы поиздеваться, заставили его посыпать голову белым порошком для уничтожения вшей. Но это не дало никакого результата.

Я заметила его, когда его заставили ждать, смотрела за ним, когда он с большим достоинством вошёл, и не спускала с него глаз, пока он не оказался прямо передо мной.

Но затем садящееся солнце простёрло его тень к моим ногам, и тень накрыла меня.

На нём были сапоги, каких я ещё ни разу не видела. Он носил чёрную куртку и длинное коричневое пальто, такое пыльное, словно он нашёл его где — то в грязи на обочине. За плечами у него висел рюкзак, такой поношенный, что из него торчали лохмотья. Рюкзак тоже был тощим. Таким тощим, что от одного взгляда на него мне захотелось есть. Его щёки были впалые, волосы растрёпаны. Белый порошок всё ещё был виден в волосах.

Я была выше всех моих друзей, но когда он заговорил со мной, ему пришлось наклониться.

«Эй, девочка. Меня зовут Кино. Я путешественник. А как твоё имя?»

Я подумала, что Кино — хорошее имя, короткое и его легко произнести. Лучше, чем некоторые глупые названия цветов. Я сказала ему своё имя.

«Какое милое имя. Скажи мне, где здесь можно найти гостиницу? Если ты знаешь такое место, не слишком дорогое, но в котором есть душ, я буду тебе очень благодарен. Я жутко устал».

В то время мои папа и мама держали дешёвую гостиницу.

«Похоже на наш дом».

Так я сказала.

Кино радостно улыбнулся. Это то, что ему нужно, сказал он.

Я отвела его к нам домой.

Кино сразу не понравился моему отцу, но его лицо выразило недовольство всего на мгновение перед тем, как он натянуто улыбнулся. Затем он встал из — за своего стола, чтобы проводить моего нового друга в его комнату. И он, конечно же, не отверг денег Кино.

Кино снова взял свой рюкзак, поблагодарил меня и стал подниматься по лестнице вслед за моим отцом.

Я отправилась в свою комнату. В ней на стене висел лист, на котором крупными красными буквами было написано: «Осталось три дня».

* * *

На следующий день я проснулась около полудня и вымыла волосы в раковине, что была в моей спальне. Папа и мама не пришли меня будить. Как бы то ни было, это была моя последняя неделя. На листке на стене теперь было написано: «Осталось два дня».

Я услышала шум из внутреннего дворика здания, и прошла туда через сад.

Сзади нашего дома была большая свалка железа с частями машин, сломавшихся много лет назад. Дети часто играли в этом месте до самого заката.

На краю свалки, склонившись, сидел Кино и что — то ровнял молотком. Это оказался обод колеса. Не такой толстый, как у машин, потоньше. Около Кино лежала рама мотоцикла. Наверно, колесо принадлежало ему.

Кино заметил, что я наблюдаю за ним.

«Доброе утро».

Так он сказал. Его волосы были всё ещё растрёпаны, но порошка против вшей уже не было видно, так что они выглядели немного лучше.

«Что ты делаешь?»

Так я спросила.

«Чиню мотоцикл. Я хотел купить его, но твой отец сказал, что это старый кусок металлолома, и если я хочу, то могу забирать его».

«Ты можешь починить его?»

«Я могу вылечить его».

Кино рассмеялся, добавив, что это займёт некоторое время, поскольку мотоцикл был в довольно плачевном состоянии.

Когда он закончил выравнивать колесо, то присоединил его к мотоциклу. Затем он занялся починкой других деталей, складывая их и собирая из маленьких деталей что — то большее, более сложное.

Некоторое время я наблюдала за ним. Затем проголодалась и вернулась в дом, чтобы позавтракать.

* * *

После завтрака я снова вернулась к Кино. К тому времени он уже почти наполовину «вылечил» мотоцикл. Теперь он стоял, опираясь на подножку.

«Этот мотоцикл очень похож на тот, на котором я когда — то давно путешествовал».

Так, повернувшись, сказал Кино. Теперь он полировал какой — то стержень.

«И сколько это займёт времени?»

Так неожиданно спросила я.

«Я имею в виду — его лечение?»

«Ну, я думаю, что ещё день. Довольно скоро он сможет поехать».

«Он? Мотоцикл может сам ездить?»

Так я спросила, придравшись к странному выбору слов Кино.

«Ну, если быть совсем точным, то сам он не может, нет. Кто — то должен сесть на него сверху, заключив с ним договор. Тогда он сможет поехать».

«Что за „договор“?»

Кино посмотрел на меня и легонько похлопал по топливному баку мотоцикла, почти погладил его.

«В данном случае договор — обещание помогать друг другу».

«Помогать друг другу — как?»

«Ну, я не могу бегать так же быстро, как ездит мотоцикл».

Так он сказал.

Я кивнула. Он был слишком тощим и вряд ли мог бегать быстро или убежать далеко.

«А мотоцикл может ездить быстро, но не может держать баланс, если только кто — нибудь не сидит на нём».

«Понятно».

Кивнула я.

«Поэтому я сажусь на него сверху и сохраняю равновесие, мотоцикл поддерживает скорость, и вместе мы можем получать удовольствие от путешествия».

«Так вы помогаете друг другу. Это договор».

Так я заключила.

«Точно. Как только он проснётся, я спрошу, что он об этом думает».

«И он тебе ответит?»

«Конечно!»

Так он сказал и подмигнул мне.

* * *

Я вернулась в дом, сделала кофе и принесла чашку Кино. Он отхлебнул и сказал, что очень вкусно. Выпив половину, он сказал:

«Мы должны выбрать для него имя. Как ты думаешь?»

«А как ты звал свой старый мотоцикл?»

«Гермес».

«Мне нравится».

«Правда? Ну, значит, Гермес».

Кино радостно улыбнулся.

Мне кажется, я улыбнулась в ответ.

Затем Кино продолжил лечить мотоцикл. Я села позади него, некоторое время смотрела, затем спросила:

«Что ты делаешь, Кино?»

«Делаю?»

Так он ответил, не оборачиваясь. Его руки продолжали своё дело.

«Ты же взрослый, так?»

«Ну, по сравнению с тобой, несомненно».

«Но все взрослые занимаются какой — нибудь работой, так же?»

Мне показалось, что Кино несколько смутился. Теперь я понимаю, почему.

«Ну… да, наверно».

«Тогда какой работой ты занимаешься?»

Так настаивала я.

«Ну, я думаю, что ты можешь сказать, что я путешественник».

Так ответил Кино.

«Да, профессиональный путешественник».

«Значит твоя работа — посещать разные места?»

«Ага».

«Даже плохие места?»

«Иногда. Но большинство мест хорошие, и это доставляет мне радость».

«Но тогда это не работа».

Так сказала я. Руки Кино замерли, он повернулся и посмотрел на меня.

«Работа трудная», — объяснила я. — «Она не приносит радости. Да и не должна. Это то, что ты должен делать, чтобы выжить. Если тебе это нравится, значит путешествие — не работа».

«Правда?»

Так пробормотал он, склонив голову набок.

Я подумала, что он насмехается надо мной, потому я попробовала показать ему, что понимаю, как устроен мир:

«Вот поэтому завтра, нет — послезавтра, мне сделают операцию».

Он выглядел удивлённым:

«Что за операцию?»

«Операцию, которая сделает меня взрослой. Так что это моя „последняя неделя“».

Кино спросил, что я имею в виду. Сначала я удивилась, что он не знает, что такое «последняя неделя». Затем поняла, что удивляться нечему. Конечно же, он не знал про «последнюю неделю», он же был не из нашей деревни. Я решила всё ему объяснить. Хоть это и заняло бы много времени, я знала — он будет слушать.

В этой стране, сказала я Кино, всех, кто старше двенадцати, считают взрослыми. А всех, кто младше, считают детьми. Взрослые — это люди, у которых есть работа и ответственность.

Взрослые всегда могут сказать своим детям: «Вы дети и можете делать, что пожелаете. И это нормально. Но взрослые не могут делать то, что им нравится потому, что у них есть работа. Работа нужна для жизни. Работа — самая важная часть жизни. Когда вы работаете, вы должны делать то, что не хотите делать, даже то, что считаете неправильным. Но не беспокойтесь. Когда вам исполнится двенадцать, вам сделают операцию. Мы вскроем вам голову и извлечём ребёнка из вашей головы. Эта операция превратит вас во взрослого. И ваши мамы и папы тоже смогут отдохнуть».

Неделя перед операцией — неделя перед тем, как ребёнку исполнится двенадцать — была названа «последней неделей». Никому в стране не позволено разговаривать с таким ребёнком. Дети проводят эту неделю в изоляции. Не думаю, что кто — нибудь может объяснить, почему так стало, хотя у каждого, кого я знаю, есть на этот счёт своя теория.

Когда я закончила своё неуклюжее объяснение, Кино сказал:

«Понятно. Это жестокая система».

«Почему ты так говоришь? После этой операции каждый ребёнок может стать настоящим взрослым!»

Так я искренне удивилась.

«Если тебе не сделают операцию, и ты не станешь настоящим взрослым, то что станет с тобой?»

«На самом деле я не совсем понимаю, что ты понимаешь под „настоящим взрослым“. Настоящий взрослый это тот, кто делает работу, которая ему не нравится? Как жизнь может радовать тебя, если ты делаешь только то, что ненавидишь? И заставлять всех делать операцию… этого я совсем не понимаю».

Кино насупился.

Я решила спросить:

«Ты сказал, что более взрослый, чем я. Так тебе делали операцию или нет?»

«Нет. Никаких операций».

«Так ты ребёнок?»

«Нет».

Он не был ни ребёнок, ни взрослый? Я не понимала.

«Тогда что ты такое?»

«Что я? Я Кино. Человек по имени Кино. И всё. И я путешествую».

«Тебе нравится путешествовать?»

«Да, нравится. Поэтому я и путешествую. Конечно, ты не можешь жить, только путешествуя, поэтому я продаю лечебные травы, которые собираю во время путешествия, или необычные вещи, которые нахожу тут или там. Но в основном всё, что я делаю, это путешествую. Я делаю то, что мне нравится».

«Что тебе нравится…» Мысль меня поразила. Я сильно позавидовала. До этого я верила, что детям необходимо сделать операцию и стать взрослыми. Что только детям позволено любить или ненавидеть что — то.

Моё детство почти закончилось. И тут появился Кино и сказал, что так не должно быть.

«Что ты любишь больше всего?»

Так спросил Кино.

«Я люблю петь!»

Так я быстро ответила.

Кино улыбнулся мне.

«Я тоже люблю петь. Я часто пою во время путешествия».

И он начал петь. Это была быстрая песня, я не понимала слов, и он ужасно пел.

«Я не очень хорошо пою, правда?»

Так он сказал, закончив петь.

«Нет».

Я чистосердечно призналась и рассмеялась, поняв, что он и сам знает, насколько он плохой певец и моё признание не сделает ему больно.

Кино развеселился.

«Но, даже зная, что я плохо пою, мне нравится пытаться петь».

Я точно знала, что он чувствует. Я иногда пела, когда оставалась одна, и вокруг не было никого, кто мог бы меня услышать.

Тогда и я спела то, что мне нравилось. Это была медленная, но радостная, очень приятная песня. Я всё ещё довольно часто пою её.

Когда я закончила петь, Кино зааплодировал.

«Ты действительно здорово поёшь. Я удивлён. Может быть ты лучший певец, которого я слышал».

Смущённая, я поблагодарила его.

«Ты любишь петь, и ты хорошо поёшь, почему бы тебе не стать певицей?»

Так спросил Кино.

«Я не могу стать певицей».

«Почему?»

«Потому, что мои мама и папа не певцы».

Он пожал плечами так, словно хотел сказать, что не понимает, и я подумала, что будет лучше, если я объясню ему.

«Причина, по которой взрослые имеют детей, в том, что они хотят, чтобы кто — то унаследовал их занятие, правильно? Так всегда было. Это…»

«Традиция? Долг?»

Так подсказал Кино.

Я кивнула.

Кино сказал:

«Ясно… Значит такая ваша страна».

Его это очень расстроило, и он вернулся к лечению мотоцикла.

Несколько мгновений я смотрела на его затылок, затем спросила:

«В других местах это не так?»

Он оторвался от работы, а затем кивнул.

Я вернулась в свою комнату.

* * *

В тот вечер я лежала на кровати и думала. Я всегда верила, что лучшее — единственно правильное — это сделать операцию и стать взрослой. Теперь же я стала думать, а не является ли то, что происходит в нашей стране, несколько ненормальным. Что ненормально не делать то, что тебе нравится, всю оставшуюся жизнь, вместо этого занимаясь тем, что тебе ненавистно. И что хуже всего — не сметь даже сказать об этом.

Некоторое время я размышляла и, наконец, пришла к некоторому заключению. Я не хочу оставаться ребёнком навсегда, но если я и должна повзрослеть, то хочу сделать это сама. Я не хочу, чтобы меня принудили стать взрослой, как всех остальных. Даже если я нарушу порядок или выберу неправильное время — я хочу стать таким взрослым, каким я хочу — взрослым, похожим на Кино. И я хочу найти работу, в которой бы я разбиралась и которая бы, в тоже время, мне нравилась.

Я хочу оставаться собой.

* * *

Когда я проснулась на следующий день, на листке на стене было написано: «Последний день!». Я спустилась по лестнице и вышла во дворик перед гостиницей, где были мои родители. Им не разрешалось разговаривать со мной, но они могли отвечать, если я начинала разговор.

Я пересказала им всё, о чём думала в прошлую ночь и спросила:

«Я не хочу идти на операцию, чтобы стать взрослой. Есть другой способ стать взрослой? Чтобы я стала взрослой, но осталась собой?»

Я просто спросила, я не собиралась затевать ссору.

Но эти слова изменили мою судьбу. И судьбу Кино.

Мои родители отреагировали так, словно увидели ночной кошмар. Они посмотрели друг на друга — ужас отражался в их глазах.

Мой отец завизжал:

«Тупой ребёнок! Как ты можешь такое говорить? Ты мерзкая, мерзкая маленькая девчонка! Как ты осмелилась на такое… такое предательство?! Такое богохульство! Хочешь навсегда остаться ребёнком и никогда не стать взрослой?»

Затем он посмотрел на мать, и она продолжила — её слова били, словно плеть, ужас застыл в её глазах:

«Извинись, глупый ребёнок! Скажи, что ты извиняешься! Перед отцом! Передо мной! Перед деревней! Моли нас о прощении за свои дурацкие проказы! Обещай, что никогда больше не будешь говорить таких вещей, и тогда… тогда мы забудем обо всём, что случилось».

«Почему ты так неожиданно заговорила об этом? Кто научил тебя этим безумным идеям?»

Так кричал мой отец.

Я могла себе представить, почему они так реагируют — ведь никто из них до сих пор не сопротивлялся проведению операции. Они убедили себя, что операция — это прекрасно. Это был защитный механизм, оберегающий их душевное спокойствие.

И пока моя мать пыталась поверить, что это всего лишь глупые выходки её ребёнка, мой отец не смог так легко простить меня за эти слова. Он искал способ присвоить их кому — то другому. Кому — то вроде Кино.

Заметив суматоху, к небольшому дворику перед гостиницей стали стекаться взрослые.

«Что случилось?»

«Я слышал крик…»

Их манеры были постыдны, ведь мои родители вели себя совсем не так, как подобает взрослым.

Мой отец удивил меня, сказав:

«Прошу прощения. Моя дочь сказала такие ужасные слова! Она не хочет завтра идти на операцию!»

Я была потрясена тем, что он сказал это — даже не пытаясь скрыть своего стыда.

Ответ соседей было легко предугадать.

«Что? Болван! Ты плохо её воспитывал! Это твоя вина!»

«Стать взрослой без операции? Сама идея безумна!»

«Как ты можешь так говорить о великой операции? Хоть ты ещё и ребёнок, но такие вещи непростительны!»

Затем они стали орать на меня так, словно что — то сломалось внутри и они не могли остановиться до тех пор, пока у них не кончатся слова.

«Пожалуйста, простите нас! Это мы позволили ей сбиться с правильного пути!»

Так причитала моя мать.

Отец сердито посмотрел на меня сверху вниз.

«Вот что происходит, когда говоришь глупости. Теперь нам за тебя стыдно! Это всё тот мерзкий путешественник, точно вам говорю! Это он научил тебя таким дурацким идеям!»

Отец схватил меня за руку и, волоча за собой, отправился искать Кино.

Кино был на заднем дворе. Рядом с ним стоял мотоцикл, сверкающий как новый. Трудно было поверить, что ещё два дня назад он был кучей ржавого мусора. Раздутый рюкзак Кино был привязан сзади сиденья и время от времени подрагивал от вибрации двигателя. Заднее колесо не касалось земли, а крутилось в воздухе, ведь мотоцикл стоял на подножке. Поверх сиденья было брошено коричневое пальто Кино, в котором он пришёл в нашу деревню. Оно было чистое, но всё такое же поношенное.

Мой отец заорал на него, встряхнув меня так, что лязгнули зубы.

«Вот ты где! Да, ты… кусок грязи!»

Когда невозмутимо спокойный Кино повернулся к нему, ярость моего отца сменилась безумием, и он завизжал, больше похожий на зверя, чем на человека.

«Так вот что операция сделает с тобой? Наверно, тебе лучше обойтись без неё».

Так тихо сказал Кино, посмотрев на меня сверху вниз.

И подмигнул мне.

Я хихикнула. В этот момент мой разум стал чистым и спокойным. Я приняла решение.

«Ты! Ты!»

Мой отец направил свой сжатый кулак на Кино, слюна и пена летели у него изо рта.

Кино поклонился моему отцу со спокойствием святого.

«Да?»

«Да? Да? Я покажу тебе „да“! На колени! Моли о прощении! Меня! Всех жителей этой деревни!»

«Прощении? За что?»

Так спросил Кино, склонив голову набок.

В ответ мой отец снова взревел. Его лицо стало багровым, а тело затряслось. Я посмотрела на его лицо, лицо настоящего взрослого. Оно не отличалось от лица моих друзей, с которыми я ссорилась из — за чего — то глупого и убегала в слезах домой.

Он хотел крикнуть что — то ещё, или опять взреветь, когда его прервал голос.

«Мне кажется, уже хватит».

Это был старейшина деревни.

Тогда я точно не знала, каков его настоящий титул, но знала, что он очень важный человек. Его манеры отличались от манер взбешённых взрослых. Тогда я подумала — для этого тоже нужна операция?

Старейшина заговорил с Кино.

«Путешественник, в каждой стране, в каждом доме есть свои традиции. Ты знаешь это».

Это не было вопросом, но Кино ответил.

«Да, знаю».

«В этой стране у нас тоже есть свои традиции. Это древние традиции и они не могут быть изменены по твоей прихоти. Я уверен, что ты понимаешь это».

Плечи Кино опустились.

«Понимаю. Я собираюсь покинуть вашу страну, старейшина. Если я останусь здесь ещё хоть на немного, то, скорее всего, меня убьют. Есть ещё какие — нибудь правила, которые я должен соблюсти, чтобы уехать?»

Старейшина сказал, что нет.

«Если ты направишься туда», — старейшина показал в направлении, куда был развёрнут мотоцикл, — «то выйдешь прямо к воротам. Ступай. Но я не думаю, что твоей жизни угрожает опасность. Ты должным образом въехал в нашу страну, ты не нарушал порядка. Я гарантирую тебе безопасность, пока ты не выйдешь за ворота. Это же всё — таки Страна взрослых».

Кино повернулся ко мне, наклонился и посмотрел в глаза. Я вдруг поняла, что мой отец больше не стоит у меня за спиной.

«Прощай, маленький цветок».

Так сказал Кино.

«Ты уезжаешь?»

Я хотела, чтобы он остался ещё. Я хотела узнать его после операции. Я хотела поговорить с Кино как взрослая.

«В каждой стране я остаюсь не дольше, чем на три дня. В большинстве случаев за три дня ты можешь узнать всё об этом месте. Кроме того, если ты задержишься, то не сможешь посетить ещё много новых, других стран. Прощай. Береги себя».

Так сказал Кино.

Я помахала ему, и когда Кино уже почти сел на мотоцикл, снова появился мой отец с длинным, тонким разделочным ножом в руке. Моя мать следовала за ним, рыдая и комкая передок своей блузки.

Кино повернулся.

Мой отец посмотрел на старейшину, держа нож так, чтобы тот мог его рассмотреть. Старейшина кивнул.

Я смотрела на моего отца и думала только о том, как это странно видеть его с разделочным ножом на улице. Это было так неуместно.

Кино спросил старейшину, почему мой отец принёс нож.

Старейшина, всё тем же спокойным, чётким голосом произнёс страшные слова:

«С помощью ножа он хочет избавиться от девочки».

И без того бледное лицо Кино стало белым.

«Что?»

«Она отвергла необходимость операции и ослушалась родителей. Таких детей невозможно оставить без присмотра. Дети всё время, и на это есть серьёзные причины, остаются собственностью своих родителей. Родители произвели их на свет и у них есть полное право избавиться от дефективных детей».

Только тогда я поняла, что отец собирается убить меня. Я не хотела умирать, но ничего не могла с этим поделать. Я подняла голову и увидела на лице моего отца выражение, которого никогда раньше не видела.

«Бесполезная».

Так прошептал отец и его слова были наполнены ненавистью.

«Путешественник. Пожалуйста, отойдите. Здесь опасно».

Так сказал старейшина.

Мой отец направился ко мне, держа нож. Я видела серебряный блеск лезвия и думала — какая прелесть.

Затем в мире всё смолкло, время замедлилось и стало еле ползти. Я видела, как Кино бросился ко мне сбоку, пытаясь перехватить выпад моего отца. Но нож приближался ко мне слишком быстро.

Спасибо тебе, но уже слишком поздно.

Лезвие было в нескольких сантиметрах от меня, когда отец повернул его в сторону и поймал на него грудь Кино, который был уже почти между нами. Лезвие плавно вошло в его тело.

Звук вернулся, и я услышала странный вскрик. Кино стоял так, словно хотел обнять моего отца, кончик разделочного ножа торчал у него из спины. Он упал к моим ногам с ножом в груди. Его тело ударилось о землю с глухим стуком и осталось лежать. Я знала, что он уже мёртв.

Собравшиеся жители громко ахнули, и снова наступила тишина.

Без единой мысли в голове я отступила на несколько шагов назад и наткнулась спиной на мотоцикл. Он покачнулся на подножке, но не упал.

Затем мой отец рассмеялся. Он посмотрел вокруг и сказал:

«Вы видели! Вы видели, как он прыгнул между нами. У меня не было времени, чтобы отступить. Я собирался убить свою дочь, вы же знаете. Но вместо этого убил его».

Он повернулся к старейшине.

«Что нам делать с этой ужасной случайностью?»

Я знала, что мой отец говорил бессмыслицу. И все взрослые, стоявшие тут, тоже знали это. Они стояли и переглядывались. Они смотрели на моего отца, затем на старейшину.

Через мгновение старейшина сказал:

«Ну, путешественник сам прыгнул под нож, так что я думаю, что ничего не поделаешь. У тебя ведь не было намерений зарезать его. Это была, как ты правильно сказал, случайность. Очень печальная случайность. Ты ни в чём не виноват. Все с этим согласны?»

Взрослые вокруг него закивали, но их глаза были пусты и широко открыты.

«Да, конечно, это была случайность. Очень печально. Очень жаль».

Так они продолжали говорить.

Мой отец поклонился старейшине.

«А этот безумный ребёнок?»

Старейшина посмотрел на меня своими чёрными глазами. Они были как пластинки оникса — плоские, чёрные, безмолвные.

«Ты можешь избавиться от неё. Если кто и виноват в смерти путешественника…»

Он пожал плечами и отвернулся.

Мой отец во второй раз поклонился старейшине и сказал:

«Ваша мудрость доставляет мне огромное удовольствие».

Моя мать стояла позади него и смотрела на меня, зажав рот руками. Она ничего не сказала, эта женщина, которая однажды назвала меня своим «маленьким цветком», так же как и Кино… перед тем, как умер.

Даже зная, что на этот раз они точно убьют меня, я была счастлива, что умру без операции — так и не став «настоящим взрослым».

Мой отец наклонился и попытался вытащить нож из тела Кино, но нож не поддался. Моя мать тоже наклонилась, чтобы помочь ему. Ручка ножа была вся в крови, поэтому она отвела руки отца в сторону и зажала её через рукав своей белой кофты. Он положил свои руки на её, и они медленно потащили нож — сантиметр за сантиметром — с жутким скрежещущим звуком.

Вспоминая, я понимаю, что это отсрочка была последним подарком Кино мне. Словно он каким — то образом удерживал лезвие ножа, чтобы выиграть мне время. Пока мои родители были заняты ножом, пытаясь покрепче ухватить его, тихий голос зашептал в моих ушах.

«Умеешь ездить на велосипеде?»

Так он спросил. Он был похож на голос маленького мальчика, даже младше меня.

«Да».

Так я прошептала в ответ.

Голос продолжил:

«Если ты останешься здесь, то тебя убьют».

«Лучше я умру, чем останусь жить, и мне сделают операцию. Эта операция хуже, чем смерть, если она меня превратит в такого же человека, как они».

И снова жуткий скрежет металла по костям. Нож вышел уже почти наполовину.

«Ты действительно хочешь умереть?»

Действительно?

«Я бы предпочла жить».

«Тогда самое время для третьего варианта».

Так тихо сказал голос.

«Какого варианта?»

Нож вышел уже почти полностью.

«Ты ведь умеешь ездить на велосипеде, да?»

«Да».

«Тогда залазь на сиденье мотоцикла, что сзади тебя. Возьмись за руль. Поверни правую ручку на себя и наклони тело вперёд. Это будет похоже на езду на велосипеде — большом, тяжёлом велосипеде».

С жутким чавкающим звуком, который я иногда слышу во сне, нож вышел из тела Кино и мои мать и отец повалились навзничь. Нож остался в руках у отца. Взрослые вокруг них тревожно вскрикнули, а затем нервно рассмеялись.

«И что потом?»

Так спросила я, слишком громко.

Взрослые вокруг удивлённо посмотрели на меня так, словно они забыли, что я здесь — словно забыли, что здесь вообще происходит. Мой отец держал жуткий разделочный нож в своих окровавленных руках и скалился на меня. Он был ужасен, но я не чувствовала страха.

«Уезжаем отсюда!»

Так завопил маленький голос.

Я развернулась и вскочила на сиденье мотоцикла, в то время как отец бросился ко мне, размахивая ножом. Моя мать пронзительно закричала.

Как мне и было сказано, я крутанула правую рукоятку и наклонилась вперёд. Мотоцикл тяжело соскочил с подножки и двигатель громко взревел. Моё тело отбросило назад, я отчаянно вцепилась в руль и зажала коленками топливный бак.

Группа взрослых неожиданно оказалась позади меня.

Я ехала на мотоцикле. И это действительно было похоже на езду на большом, тяжёлом велосипеде. Я слегка подкручивала ручку, когда мы проезжали неровный участок. Когда мы выехали на ровную дорогу, мы поехали быстрее.

«Неплохо! Так держать!»

Так прокричал голос.

«Крепко зажми бёдрами бак. Это придаст тебе устойчивости. Теперь я расскажу тебе, как менять скорость».

Я сделала всё так, как сказал голос. Ветер дул мне в лицо, на глазах выступили слёзы. Сквозь слёзы я видела, как ворота впереди нас становятся больше и больше, затем неожиданно они остались позади и мы оказались на открытой дороге, бегущей сквозь бесконечные поля зелёной травы. Это было впервые в моей жизни, когда я оказалась за воротами своей деревни.

Пока я ехала, я не могла думать ни о чём, кроме сохранения равновесия. Ни о родителях, ни о Кино, ни о холодных, ониксовых глазах старейшины. Ни даже о жизни, которую я оставляла позади.

Ветер колол глаза, но я не обращала на это внимания. Я ехала, всхлипывая.

Я не знаю, как долго я ехала. Минуты, часы, дни. Затем голос сказал:

«Ладно, я думаю, что уже достаточно».

Я пришла в себя, моргая, и села прямо.

«Теперь делай так, как я скажу».

Следуя инструкциям, я осторожно отжала рычаг левой рукой, подвинула правую ногу к педали, и мотоцикл стал понемногу сбрасывать скорость. Когда он готов был полностью остановиться, я выставила ногу.

На велосипеде мои ноги легонько отскакивали от земли, и я скользила до полной остановки, но тут было всё не так. Мои ноги сильно ударились о землю, и тяжёлый мотоцикл завалился набок.

«Ай!»

Так воскликнул мой терпеливый инструктор. Всё ещё сжимая руль, я упала на землю и покатилась, в ушах стоял звук металла, падающего на землю.

«Ну, это было просто ужасно! Кто учил тебя ездить на велосипеде, как — там — тебя — зовут?»

Я проигнорировала голос и легла на спину, устремив взгляд в небо. Оно было безоблачным и голубым. Я повернула голову и увидела только траву и цветы, колышущиеся на ветру. Я встала и осмотрелась. Я оказалась посреди поля красных цветов. Поле было таким огромным, что, даже взглянув назад, вдоль следа от колёс мотоцикла, я не смогла разглядеть свою деревню. Но на мгновение я вернулась назад, к путешественнику, оставшемуся там, на заднем дворике нашей гостиницы, с ножом в сердце, умирающему.

«Кино».

Так я прошептала. Странно, но мне не было грустно. Я больше не могла плакать. Я выплакала все слёзы, что у меня были. Но и счастья я не чувствовала. Я просто стояла, оцепенев.

«Эй!»

Так сказал голос, раздавшийся около моих ног. Я посмотрела вниз и увидела мотоцикл, лежащий на боку.

«Я сказал, что это было просто ужасно!»

«Что?»

«Твоё вождение, вот что. Тебе не составит большого труда поставить меня?»

Такой же странный, как и показалось раньше — вот неожиданность — голос исходил от мотоцикла Кино.

«Мотоцикл? Это ты?»

«Конечно я! Здесь же больше никого нет, разве не так?»

Так сказал голос немного рассерженно.

Вокруг действительно никого больше не было. Мы были одни посреди поля красных цветов.

«Точно, извини».

«Мне не нужны твои извинения, маленькая девочка, мне нужно, чтобы ты поставила меня. Пожалуйста».

Так добавил мотоцикл просящим тоном.

Я решила, что этот тон более приятный, чем тот, которым он требовал. Я сделала так, как он и просил. Наклонилась, упёрлась грудью около сиденья и подняла его, приложив все силы.

Мы раздавили изрядное количество красных цветов.

Я поставила ногу сверху на подножку и надавила вниз, потянув мотоцикл вверх. Он сдвинулся немного назад, встал на подножку и больше не опрокинулся, когда я его отпустила.

«Спасибо».

Так он сказал.

«Пожалуйста».

Так я ответила.

«Ещё немного и всё бы кончилось плачевно».

В его голосе чувствовалось облегчение.

Я не сразу поняла, о чём он говорит. Затем я вспомнила солнечный луч, блеснувший на лезвии разделочного ножа. Это было так, словно я наблюдала со стороны за тем, что происходило с кем — то другим. Так, словно я уже не была маленькой девочкой из моей деревни.

«Спасибо, что спас меня».

Так я сказала автоматически. Мотоцикл ответил:

«И тебе тоже. Если бы я остался там, кто знает, что случилось бы со мной? Я рад, что ты отвезла меня сюда, Кино».

«Как ты только что меня назвал?»

Так я спросила.

«Кино».

«Почему?»

«Совсем недавно я спросил, как тебя зовут, и ты сказала „Кино“».

«Но я…» — я начала произносить своё имя, но оно больше не было моим. Это было имя ребёнка, который жил в той деревне, не имея ни малейшего представления о мире. Который верил, что должен пройти операцию, когда ему исполнится двенадцать, чтобы стать «настоящим взрослым». Этот ребёнок умер сегодня, а может быть, он просто повзрослел, своими силами. Как бы то ни было, но этой девочки больше не существовало.

Я сделала шаг к мотоциклу и сказала:

«Я Кино. Хорошее имя, правда?»

«Да, мне нравится. Скажи, а как меня зовут? У меня есть имя? Я не помню».

Я вспомнила имя, которое выбрали я и другой Кино.

«Гермес. Тебя зовут Гермес. В честь старого друга того… кто умер».

«Хм… Гермес. Не плохо».

Так сказал Гермес и повторил своё имя ещё несколько раз с явным удовольствием. Затем спросил:

«Что дальше, Кино? Что будем делать? Куда направимся?»

Мы стояли там, в центре красного моря, мягкое благоухание цветов и травы разливалось вокруг нас. У меня не было ответов на его вопросы, и он их тоже не знал.

Так мы и начали своё путешествие, ничего не зная и не имея ни малейшего представления, куда нам направиться.

Глава 6

Мирная страна (Материнская любовь)

Кино и Гермес мчались сквозь коричневую пустошь. Справа стеной стояли горы и слева стеной стояли горы. Лишённые растительности и, казалось, дрожащие под серо — голубым небом. Дорога была такой же бесконечно — коричневой, как и сама пустошь, и если бы не большие бочки, время от времени попадавшиеся на обочине, то дорогу вообще невозможно было бы различить.

Кино раздражала эта часть их путешествия, она хотела быстрее оставить её позади. Так сильно, что она гнала Гермеса на последней передаче, несмотря на неровности дороги. Они поднимали такое облако пыли, что она не могла разглядеть дороги позади них в зеркало заднего обзора. Но это было даже лучше — там нечего было разглядывать.

Багажник Гермеса был забит их пожитками. Кино купила спальный мешок и большую крепкую сетку, чтобы привязывать вещи. И ещё новую серебряную чашку, бока которой отражали солнце и небо.

Было прохладно, поэтому Кино была одета в своё длинное коричневое пальто. Уши её шлема были опущены и завязаны под подбородком. Лицо ниже защитных очков — щёки, губы и подбородок — были такими холодными, что выражение её лица казалось вмёрзшим в кожу. Она могла только надеяться, что лицо всё — таки оставалось милым.

Они миновали ещё одну разукрашенную бочку, когда Кино заметила что — то новое на обочине дороги. Она снизила скорость. Когда облако пыли, танцевавшее сзади и вокруг них, значительно поредело, она остановила мотоцикл, слезла и немного прошла от дороги, чтобы исследовать то, что издалека казалось штабелем сухих веток, почти утопающем в пыли.

Когда она подошла ближе, то увидела, что штабель сложен вовсе не из сухих веток. Она остановилась и невольно попятилась назад.

«Что там?»

Так спросил Гермес.

«Тела».

«Человеческие тела?»

В голосе Гермеса слышались металлические нотки.

«Да».

Она заставила себя остаться на месте и изучить штабель. Многие тела были разорваны на части — небольшая горка рук тут и рядок торсов там. Все они были высушены засушливым климатом — гора мумий лежала посреди пустоши. Большие, маленькие и совсем крошечные — их было так много, что в некоторых местах она не могла разглядеть под ними землю.

«Почему?.. Почему они здесь? Зачем кто — то оставил лежать здесь такое количество мумий? Разве это не… странно… даже для людей?»

Так спросил Гермес.

«Да, странно. Но мы видели много странных вещей в наших путешествиях. Мы даже видели кладбище, которое казалось бесконечным».

«Ох, нет, Кино. Это не кладбище. Это склад. На кладбище тела закапывают, чтобы к ним не было доступа. А здесь тела просто лежат на поверхности».

Так сказал Гермес дребезжащим голосом, словно от пронизывающей его дрожи.

«Склад?»

Так эхом повторила за ним Кино.

«Конечно. Сушёного мяса. Когда они хотят есть — кем бы или чем бы они ни были — они приходят сюда и закусывают. Может быть, этот штабель принадлежит ближайшему городу вдоль по этой дороге. Как ржавое мясо у тебя в сумке, Кино».

«Ты хотел сказать… вяленое мясо?»

«Да, точно».

Так сказал Гермес и замолчал. Нарушил молчание он только через минуту, попытавшись пошутить.

«Тебе лучше быть осторожной, Кино. А то они поймают и съедят тебя! Скорее всего, ты жёсткая и жилистая, но если они достаточно долго будут тебя варить, то может получиться вполне сносное мясо».

«Спасибо».

Так сказала Кино и вздохнула.

«Значит вот так наши путешествия и закончатся. А я хотела увидеть так много всего!»

Кино выдержала большую паузу, а потом продолжила:

«Гермес, ты совершенно безнадёжен, раз придумываешь такие истории. На мгновение я ведь тебе почти поверила».

«Ну да, делаю, что могу из того материала, что под рукой».

«Мм. Слишком долго мы здесь задержались. До следующего города осталось совсем недалеко».

Так сказала Кино. Она вернулась к Гермесу, села на него и они поехали дальше.

Штабеля мумифицированных тел попадались им на всём протяжении пути, до самого города.

* * *

«Не могу больше терпеть… Моё переднее колесо… Уже полдень».

Так пробормотал Гермес, когда, наконец, стала видна внешняя стена города.

Вскоре они остановились перед восточными воротами, около таблички, на которой было написано: «Добро пожаловать в Вельдевал».

«Добро пожаловать в Вельдевал».

Так повторил стражник у ворот, отдал честь и улыбнулся.

«Давно у нас не было посетителей».

«Я — Кино. А это мой партнёр, Гермес. Я хотела бы попросить разрешение на въезд».

«Деловой визит?»

Так спросил стражник.

«Нет. Осмотр достопримечательностей и отдых».

Так сказала Кино и протянула свою карточку. Стражник взял её и поместил в устройство считывания информации, которое висело у него на поясе. Через несколько секунд карточка выскочила из устройства, и он вернул её Кино.

«Всё в порядке. На какое время вы собираетесь у нас остановиться?»

«На три дня. Послезавтра мы уедем».

Так ответила Кино.

«Оставайтесь, сколько пожелаете».

Так сказал стражник, набрав что — то на клавиатуре считывателя.

«У вас есть оружие?»

«Да».

Так ответила Кино, сняла пальто и бросила его на сиденье Гермеса. Под пальто она носила чёрный жилет, подпоясанный ремнём, на котором висели кобуры пистолетов. Она вытащила «Пушку» из кобуры на бедре и положила на стол, стоящий перед караулкой. Затем завела левую руку за спину и вытащила «Лесника».

«Вот так сюрприз. Впечатляющее оружие вы носите с собой, Кино. Вы… у вас есть какой — нибудь ранг?»

Так спросил стражник, с изумлением посмотрев на Кино округлившимися глазами.

«Чёрный пояс четвёртого ранга».

Так ответил Гермес прежде, чем Кино успела открыть рот.

Кино улыбнулась.

«Во мне появляется гордость собственника Гермеса».

Так она подумала.

Стражник слегка поклонился, прогнувшись в пояснице.

«Склоняюсь в благоговейном трепете. Раз у вас есть ранг, вы можете взять оружие и спокойно держать его при себе. Но мне кажется, что оно вам здесь не пригодится. Наша страна — абсолютно безопасное место. И мы приветствуем вас от всего сердца, Кино… Гермес. Наслаждайтесь пребыванием у нас. Вот карта. Надеюсь, она вам пригодится».

Кино поблагодарила стражника, вернула пистолеты в кобуру и взяла карту. Стражник снова отсалютовал и ворота города с грохотом открылись. Кино покатила Гермеса вперёд.

Едва они вошли в город, как были окружены улыбающимися людьми. Кино невольно попятилась. Молодые и старые, мужчины и женщины — все оборачивались к Кино и Гермесу и выкрикивали различные приветствия, щедро одаривая их широкими улыбками. Некоторые даже играли на инструментах и танцевали, словно хотели развлечь их.

«Говорю тебе, они точно собираются съесть тебя, Кино. Они выглядят голодными!»

Так сказал Гермес, присвистнув.

Но это было не так. Все здесь выглядели сытыми, хорошо одетыми и счастливыми.

После нескольких приятных бесед жители показали Кино направление к недорогой гостинице с душем и местом для Гермеса. Гостиница располагалась рядом с большим старым зданием, на котором висела табличка, утверждающая, что это музей местной истории. Первым делом Кино стряхнула пыль со своего пальто и дорожных сумок, а затем помыла Гермеса.

«Раз такое дело, поменяй мне, пожалуйста, свечи».

Так попросил Гермес.

Кино проигнорировала его, предпочтя вместо этого принять душ, сменить бельё и поесть. Повар из гостиницы приготовил и подал блюдо из рыбы, которую Кино хоть и ни разу не видела, но съела с удовольствием. Она так сильно хвалила еду, что просто ошеломила бедного повара.

Некоторое время спустя Кино выкатила освобождённого от тяжести багажа Гермеса на улицу. Они продолжали привлекать к себе внимание, и почти каждый встречный давал им советы по поводу того, куда сходить и на что посмотреть. Несколько человек посоветовали им посетить музей. Они говорили, что хранительница музея знает об истории Вельдевала больше, чем кто — либо из жителей, и что экспонаты просто восхитительны.

Так как музей располагался рядом с гостиницей, Кино и Гермес зашли в него, хотя уже близился вечер. Кино, вкатывая Гермеса по наклонной дорожке, заметила, что здание было построено в традиционном народном стиле. Смыкающиеся арки больше напоминали храмовые, и она предположила, что когда — то здесь и в самом деле был священный храм.

Едва Кино с Гермесом миновали арки и вошли в просторную, светлую внутреннюю часть здания, как им навстречу вышла женщина. Хоть она и была пожилая и седовласая, но её фигура была стройна, а спина пряма. Её глаза были добрыми, а взгляд, казалось, пронзал Кино насквозь, до самого сердца.

«Добро пожаловать в музей истории. Я хранительница музея».

Так она сказала музыкальным голосом, в котором не было ни малейшего намёка на её возраст.

«Добрый вечер, хранительница. Я Кино, а это мой спутник Гермес».

Хранительница музея повела Кино и Гермеса по залам. Они были единственными посетителями. Внутри всё было обустроено так, чтобы было удобно передвигаться даже в инвалидных колясках, а высота экспонатов была подобрана так, чтобы их было удобно рассматривать людям любого роста. Так что Кино могла везде катить Гермеса рядом с собой.

Экспонаты были умело изготовлены и включали подробные модели, начиная со времени первых поселений на пустоши и отслеживая постепенное развитие города. На выставке было представлено множество артефактов различной степени давности, включая первый выпуск газеты Вельдевала. Кино расслабилась и наслаждалась зрелищем, читая простые и понятные описания на табличках экспонатов, к которым хранительница музея воркующим голосом добавляла много интересных подробностей.

Наконец они попали в зал современной истории. И здесь настроение выставки изменилось. Если предыдущие экспонаты в основном рассказывали о людях — культурной, художественной, гуманитарной сторонах их жизни или научных достижениях, то в этом зале на экспонатах в основном было представлено оружие и средства защиты, диаграммы сражений и всё, что относилось к войне.

Надпись при входе в зал гласила: «История кровопролития: Война с Релсумией».

«С этого момента вся история — сплошная война».

Так сказала хранительница музея, не меняя выражения лица. И она провела Кино и Гермеса в зал новейшей истории Вельдевала.

На протяжении многих лет между страной Вельдевал и соседней страной Релсумией периодически вспыхивали войны. Две страны отличались религией, традициями и диалектами. Каждой стране не составляло труда увидеть в соседке врага, а потому разногласия, едва возникнув, привели к войне, и конфликт моментально обострился.

Каждая страна поклялась стереть соседку с лица земли. И такое незатейливое намерение приводило к тому, что война вспыхивала вновь и вновь. Но силы были примерно равны, и ни одной из сторон не удалось окончательно уничтожить врага. Войны бушевали на пустоши, но победителю всегда не хватало ресурсов на преследование отступающего противника и захват города. И, в конечном счёте, противоборствующие армии были вынуждены возвращаться под защиту родных стен и восстанавливать потери.

После небольшой передышки обе стороны снова наращивали силы, и армии опять выстраивались на пустоши. Они снова тратили ресурсы, и война снова прекращалась раньше, чем одна из сторон добивалась хоть какого — то стратегического превосходства.

Эти циклические войны вспыхивали между двумя странами на протяжении почти двухсот лет.

«Понятно».

Так сказала Кино, когда они вышли из очередного зала. Она искоса посмотрела на Гермеса.

«Значит, мумии на пустоши не могут быть солдатами? Кино сказала, что среди них… были дети».

Так сказал Гермес.

«Нет, мы кремируем умерших. И наши противники поступают так же».

Так сказала хранительница музея.

Прежде чем Гермес успел спросить, а кто же тогда там лежит, Кино показала на табличку, висящую в конце экспозиции, и спросила:

«Хранительница, там говорится, что последние экспонаты выставки пятнадцатилетней давности. Ваш город сейчас выглядит мирным и процветающим. Честно сказать я уже давно не была в такой мирной стране, где жители бодры и общительны, и не пытаются убить один другого».

Брови хранительницы музея изящно приподнялись.

«Это звучит немного необычно, но вы правы. За последние пятнадцать лет мы добились стабильности, о которой даже не мечтали. Люди наконец — то смогли спокойно работать, растить детей и жить без боязни. Я думаю, что вы и сами это поняли, глядя на лица людей».

«А что случилось пятнадцать лет назад?»

«Мы перестали воевать друг с другом. Мы положили конец этой войне».

Так сказала хранительница музея и в её голосе прозвучали нотки гордости.

«Заслуженная гордость, если только это правда».

Так подумала Кино, а вслух сказала:

«Это похоже на чудо. Как вам это удалось?»

Хранительница музея посмотрела своими серыми глазами на Кино так, словно хотела прочитать её мысли. Затем спокойно ответила:

«Об этом рассказывается в следующем зале. Но до закрытия музея осталось совсем немного времени. Как долго вы собираетесь здесь остаться?»

«Мы собираемся уехать послезавтра. Это имеет какое — то значение?»

«Тогда завтра вы получите ответ на свой вопрос. У вас весь день свободен?»

«Конечно. Правда, Гермес? У тебя же нет планов на завтрашний день?»

«У кого? У меня? У меня нет планов. Планировать — это твоё занятие. И на что же мы будем завтра целый день смотреть?»

Так спросил Гермес.

«На Новую войну».

Так ответила хранительница музея.

«Что?! Я не хочу смотреть на войну! Новую, старую или средневековую. Вы же сказали, что закончили воевать?»

Так воскликнул Гермес с явной неприязнью.

«Я должна объяснить. Мы называем это „войной“, но мы не убиваем друг друга. Мы воюем, не проливая крови друг друга. Если увидите — поймёте, как мы достигли мира и как нам удаётся его поддерживать».

* * *

На следующее утро Кино проснулась на рассвете. Она почистила пистолеты и потренировалась с ними. Во время завтрака в гостиничном кафе она заметила, что на улице необычно шумно. Глянув в окно, она увидела колонну парящих машин, двигающихся вдоль широкого проспекта. Она была единственным посетителем, а прислуга куда — то запропастилась, так что спросить о процессии на улице было не у кого. Потому она закончила завтракать, прихватила Гермеса и, как и обещала, вернулась в музей.

«Скажите, хранительница, что сегодня происходит на улице? Это что — то вроде парада?»

Так она спросила после того, как поздоровалась.

«Скоро вы узнаете ответ на этот вопрос».

Так ответила ей хранительница, а затем представила им молодого солдата, капрала Ясуо, который согласился быть их экскурсоводом. И он повёл их, но не в очередной выставочный зал музея, а в центр города. Здесь, на городской площади, они увидели около сорока серых парящих машин различного размера, стоящих ровными шеренгами. Примерно половина из них была вооружена станковыми пулемётами с заправленными патронными лентами, стоящих рядами по обе стороны открытых палуб. Позади водителя, или пилота, на борту каждой машины разместились солдаты, их было вдвое больше, чем пулемётов.

Это озадачило Кино, поскольку вооружение выглядело самым настоящим.

Четыре огромные невооружённые парящие баржи располагались впереди, каждая была раза в три больше одноместного самолёта. Ещё была одна элегантно украшенная машина, на которой, похоже, занимали места высокопоставленные особы. На остальных транспортах была надпись «Зрители» и на них сидели обычные жители.

Капрал Ясуо пригласил Кино и Гермеса на борт одной из парящих машин. Под аплодисменты пассажиров Кино закатила Гермеса по пандусу на борт транспорта.

«Куда мы едем? На пустошь?»

Так она спросила своего провожатого.

«Нет. Намного дальше. В место, расположенное между Вельдевалом и Релсумией».

Боевые и пассажирские аппараты под звук фанфар покинули городскую площадь и вытянулись длинным караваном по коричневой пустоши. Они пересекли северную горную гряду и остановились на южной границе высокого плато. Боевые машины выстроились в безукоризненную шеренгу.

Глядя по сторонам, Кино уже собралась было спросить, чего они ждут, но тут из расселины с противоположной стороны плато показалась ещё одна группа парящих машин и тоже построилась в шеренги.

Даже с такого расстояния — примерно около километра — Кино могла разглядеть, что эти парящие машины тоже хорошо вооружены и что форма солдат отличается от килтов (коротких клетчатых юбок — прим. переводчика), которые носили солдаты Вельдевала.

«Это силы обороны Релсумии. Как всегда опоздали».

Так сказал Ясуо.

«Обороны?»

Так спросил Гермес.

«В прошлом бою Вельдевал победил. Поэтому они считаются обороняющейся стороной».

«Так ваше оружие не настоящее? Что вы используете — флажки или шарики с краской?»

Так спросил Гермес. Ясуо рассмеялся.

«Интересная идея. Но нет, оружие самое настоящее. Скоро вы увидите его в действии. Но не беспокойтесь, вы в полной безопасности. Фактически все в полной безопасности. Ни один солдат с обеих сторон не погибнет. Это не война наших отцов».

Так бойко выпалил Ясуо.

«И как долго вы собираетесь сидеть и смотреть друг на друга?»

Так спросил Гермес.

«Пока солнце не достигнет зенита».

Капрал Ясуо показал на небо, где светило ползло к своей высшей точке.

Для Кино яркий диск на небесном своде представился минутной стрелкой часов. Затем началась Новая война.

Из групп противоборствующих сторон выдвинулись боевые парящие машины и выстроились по центру плато в две параллельные линии, по одной от каждого города. Элегантно украшенная машина Вельдевала парила с восточной стороны формации. На ней стоял человек, одетый словно священник — его многоцветная мантия стелилась по палубе. Он заговорил и его усиленный громкоговорителями голос был слышен всем.

«Я провозглашаю начало сто восемьдесят пятой войны между Релсумией и Вельдевалом! Правила остаются неизменными. За предыдущие пять лет никаких поправок внесено не было».

Его парящая машина начала двигаться в северо — восточном направлении и две колонны соперников последовали за ним, словно стадо механических овец.

«Следом отправимся и мы. Держитесь крепче».

Так Ясуо сказал пассажирам.

Вместе с остальными пассажирскими транспортами они двинулись вслед за боевыми машинами. Их скорость была выше, поэтому они вскоре обогнали обе колонны и священника, вырвались немного вперёд, взобрались на небольшой холм и там остановились, паря над землёй.

«Видите там?»

Так спросил солдат и указал вдаль.

Это была небольшая деревенька, состоящая из плетёных и обмазанных глиной хижин, расположенная на берегу небольшого озера. Дорог не было, только протоптанные тропинки вели в ней и змеились среди грубых построек.

Немногочисленные жители ходили по деревне. Они были одеты просто, носили или использовали незатейливые инструменты. Кто — то ковырялся в огороде, кто — то пас овец. Похоже, что они не замечали машин, парящих неподалёку от них, поскольку те почти не издавали звука. Так предположила Кино.

«Это местное племя Татана».

Так объяснил Ясуо.

Не успел он это сказать, как машина со священником перевалила через холм и устремилась к деревне. Она летела точно на север, прямо над кучкой убогих домиков, и рассыпала позади себя красную пыль, рисуя огромную красную линию прямо через центр ветхого поселения.

Татанийцев такое явление явно привело в изумление — они выскакивали из своих лачуг, бросали работу. Одни тыкали в красную пыль инструментами, которые были у них в руках, другие смотрели вверх, пытаясь разглядеть, откуда взялась эта пыль.

«Вот „война“ и началась. Наша — западная сторона, восточная — „поле боя“ Релсумии».

Кино почувствовала холод в груди. Она повернула голову на юго — запад, чтобы увидеть две колонны парящих машин, направляющихся к деревне. Они грациозно рассыпались веером, и пулемётчики открыли огонь.

Кино только и могла, что с леденящим ужасом наблюдать, как пронзительно загрохотали пулемёты и пули стали валить на землю тех, кто вышел, чтобы рассмотреть красную пыль. Боевые машины парили достаточно высоко, чтобы не касаться крыш хижин, и поливали свинцом без разбора всех татанийцев.

Молодой человек выскочил из дома и тут же рухнул в кровавую пыль. Следующая очередь сравняла с землёй его хижину. Женщина и четверо детей выбрались из — под руин на улицу. Они упали, словно вереница уток, сорванная с неба.

Неожиданно деревня наполнилась напуганными людьми — мужчинами, женщинами, детьми, даже малышами. Всех без разбора валил свинцовый дождь, дети умирали от тех же пуль, что убивали их матерей, безуспешно пытающихся защитить их своими телами.

Кино думала, что никто из них не сможет дать отпор, как вдруг из — за укрытия выскочил человек с толстым копьём и бросился к парящей машине Вельдевала, опустившейся ниже всех. Его рот был открыт в рёве бешенства и страдания, эхо которых Кино слышала в своём сердце. Но машина, на которую он собирался напасть, повернулась и стрелки окатили его ливнем пуль. Пули настигли его в прыжке, и он упал, почти разорванный пополам заградительным огнём.

«Ещё очко!»

Так закричал Ясуо, возбуждённо подняв вверх кулак.

«Ах, простите. Это мой брат. Он всегда отличался на „войне“. Может быть, подлетим немного ближе? Оттуда будет лучше видно».

Так он добавил, увидев, что Кино нахмурила брови.

«И здесь хорошо, спасибо».

Так сказала Кино сквозь стиснутые зубы, помотав головой. Капрал кивнул.

«Мудро. Мы не можем допустить, чтобы наши гости были ранены случайной пулей».

Он снова повернулся к полю боя и с наслаждением вслушался в треск пулемётов.

Теперь они отстреливали жителей деревни, которые убежали в рощу фруктовых деревьев на краю их оазиса. Красная линия пролегала через середину рощи и все солдаты внимательно следили за тем, чтобы стрелять только по своей стороне. Вскоре большинство деревьев было срезано пулемётным огнём и между упавших стволов стали видны тела.

Другие жители деревни пытались использовать озеро как путь бегства или место укрытия, но скоро — слишком скоро — на поверхности затанцевали фонтанчики пуль, и вода стала красной от крови.

Но не все жители пытались убежать. Нашлись те, кто бросал камни в парящие машины, и несколько камней достигли цели. Один молодой татаниец обошёл полуразрушенную хижину сзади и метнул топор в опустившуюся слишком низко парящую машину. Топор попал одному из стрелков в бедро. Солдата сбросило с сиденья, он завыл от боли, но другой солдат тут же занял освободившееся место. Молодой татаниец умер меньше чем через секунду.

Первый раз за всё время этого «спектакля» Кино чуть было одобрительно не воскликнула. Она бросила взгляд на капрала Ясуо. Его лицо было пепельным.

«Одно очко хорошим парням».

Так сзади Кино прошептал Гермес.

Боевые отряды усердно трудились, настигая тех, кто пытался убежать из деревни, добивая одного за другим. Но людей было слишком много, невозможно было убить всех. Несколько человек, некоторые с детьми на руках, смогли увернуться от пуль, каплями ливня сыпавших вокруг них, и сбежали в каменистые холмы. «Воители» не стали их преследовать. Вместо этого они сконцентрировали огонь на тех, кто остался в деревне, поливая свинцом лежащих, в надежде убить тех, кто притворился мёртвым.

Наконец в деревне прекратилось всякое движение. Вместе с этим стал умолкать и треск пулемётов. Дым стелился над руинами — серое над коричневым и зелёным, с пятнами красного.

Кино смотрела вверх на солнце, пока не стало колоть глаза. От полуденного зенита солнце успело отклониться всего на ширину ладони. Столько смертей за такое короткое время.

Священник снова пролетел через деревню, издавая свист, усиленный громкоговорителями. Стрельба полностью прекратилась, и парящие машины собрались на краю деревни, снова построившись в шеренги.

«Время вышло. „Война“ окончена».

Так объяснил капрал Ясуо.

Четыре баржи выдвинулись из рядов зрителей и опустились на землю на краю деревни.

«Это счетоводы. Они будут собирать убитых на поле боя, а датчики на их машинах измерят вес убитых. Победителем будет та сторона, у которой будет больше убитых и тяжелораненых жителей Татана. Зрители должны ожидать результата на плато. Сейчас мы туда и отправимся. Возражений нет?»

Кино кивнула, не в состоянии открыть рот и опасаясь того, что из него может вылететь. Ветер принёс запах крови и на мгновение она увидела лезвие длинного ножа, блестящего на солнце, когда его вытаскивали из скрючившегося тела, лежащего у её ног. Но парящая машина двинулась, и видение исчезло.

* * *

Солдаты в приподнятом настроении собирались на плато, чтобы услышать результаты подсчёта. До этого момента они не обмолвились ни словом со своими противниками. Теперь же они смеялись и то и дело обращались к кому — нибудь из соседней колонны.

Машины опустились, всё такими же стройными шеренгами, и солдаты рассыпались по плато, где были установлены палатки для отдыха.

Снова появился солдат, которого ранили в ногу топором. Он прихрамывал, бедро было перевязано бинтами. Его появление приветствовали обе стороны аплодисментами и радостными возгласами. Он смущённо улыбался, когда священник его торжественно поздравлял и вручал какую — то награду.

Наконец вернулись счетоводы. Каждая баржа везла гору трупов. Кровь капала с палуб.

Священник поднялся на верхнюю палубу своей машины и объявил:

«Получены результаты подсчёта. Победителем сто восемьдесят пятой войны становится Вельдевал — десять к девяти!»

Солдаты Вельдевала взорвались радостными возгласами, в то время как солдаты Релсумии выразили своё разочарование опущёнными головами. Но вскоре они оправились от поражения и отдали победителям честь. Те в ответ тоже отдали честь, и атмосфера товарищества восстановилась. Затем, махая друг другу фуражками, гордые солдаты вернулись на свои парящие машины и отправились по домам.

Капрал Ясуо вёл пассажирскую машину в Вельдевал и не мог сдержать охватившего его возбуждения.

«У нас получилось! Мы победили! Опять победили! Когда вернёмся — будет празднование победы! Если вам что — то нужно для путешествия, то покупайте сегодня. У всех будет приподнятое настроение, и вы сможете получить неплохие скидки».

«Можно вас кое о чём спросить?»

Это были первые слова, произнесённые Гермесом с момента окончания битвы.

«Да о чём угодно!»

«Что вы делаете с телами ваших… жертв? Вы же не повезёте их с собой?»

«Мы называем их „убитыми“. Нет. Мы сваливаем их к востоку от города. Подальше в пустоши».

«Я так и думал. Тогда это объясняет загадку мумий».

Кино с трудом держала себя в руках. И на вопросы, которые она хотела задать, было не так просто ответить.

«Я всё равно не могу ничего с этим сделать».

Так она говорила сама себе и вспоминала слова старейшины деревни, которые тот сказал другому Кино:

«Путешественник, в каждой деревне, в каждом доме есть свои традиции. Ты знаешь это. И в нашей деревне у нас тоже есть свои традиции. И что бы ты ни делал, тебе не изменить этих традиций. Уверен, ты понимаешь это».

«Я понимаю».

Так пробормотала Кино. Капрал Ясуо вопросительно глянул на неё из — под бровей.

* * *

Как Ясуо и предсказывал, остаток дня в Вельдевале прошёл в торжествах. Город был наполнен смехом и звуками музыки, рекой текло вино, люди танцевали на улицах. И, как Ясуо и говорил, когда Кино покупала провизию в дорогу, пьяный хозяин магазина отдал ей всё почти даром. Кино накупила столько, что Гермес даже просел под тяжестью груза. Затем они вернулись в гостиницу. Кроме них в гостинице никого не было.

На следующее утро Кино проснулась как обычно с рассветом.

Вельдевал был погружён в тишину.

Она приняла душ, потренировалась с пистолетами, проверила багаж и сходила на кухню за завтраком. Когда солнце поднялось над горизонтом, она разбудила Гермеса. Гермеса покачивало. Было видно, что ему не помешало бы ещё поспать, но Кино была в «опасном настроении». Да она и сама хорошо это понимала.

Гермес окончательно проснулся, когда она сказала:

«Мы возвращаемся в музей истории».

«Ты уверена, что это хорошая идея?»

Так он спросил.

«Нет. Но мы туда пойдём».

«И что ты планируешь там делать?»

«У меня нет плана».

«Ладно… Мне кажется, что если бы ты сказала „у меня есть план“, то это было бы намного страшнее».

В необычной тишине раннего утра Кино покатила Гермеса к музею. У входа спал молодой солдатик, обняв бутылку словно ребёнка. Кино подумала о матерях Татаны, которые умирали, вот так же бережно прижимая своих детей. Но теперь и матери, и их дети были хладнокровно свалены в кучу вдали от города. А этот солдатик мог проснуться и жить дальше. Чья — то заботливая рука даже накрыла его одеялом.

Кино закатила Гермеса в музей по наклонной дорожке для инвалидных колясок и навстречу им вышла хранительница музея. Она не участвовала во вчерашнем праздновании. Её глаза были чисты и светлы, лицо невозмутимо.

«Доброе утро, Кино, Гермес».

«Доброе утро, хранительница. Мы пришли закончить экскурсию».

Хранительница провела их в последний зал музея. В коридоре было довольно темно, пока она не включила свет над экспонатами.

Надпись на стене гласила: «Эволюция войны: мирное сосуществование».

«Вы вчера видели „войну“?»

Так спросила хранительница музея.

«Да. И мы разгадали загадку мумий на пустоши».

Так ей ответил Гермес.

Хранительница музея кивнула и посмотрела на Кино, словно ждала ответа. Её серые глаза смотрели настороженно.

Кино заученно сделала лицо беспристрастным и заговорила лишённым эмоций голосом.

«Вчера я не видела войны. Я видела лишь безжалостное истребление жителей Татаны. Не солдат, а гражданских — мужчин, женщин и детей. Людей, которые не могли защитить себя от нападавших. Особенно таких технически развитых».

В словах не было ни резкости, ни возмущения, ни даже удивления, хотя эмоции переполняли её.

«Ну, основываясь только на вашем вчерашнем опыте, я могу себе представить, почему вы всё увидели именно так. Но именно таким способом мы ведём „войну“».

Так сказала хранительница.

«Как вы к этому пришли? Можете рассказать?»

Так спросила Кино.

Хранительница включила освещение в последнем зале, в котором стояли экспонаты нынешней истории.

«Как вы уже поняли, две наших страны больше были не в состоянии постоянно находиться в состоянии войны. Мы довели свои народы до бедности и растратили наше самое большое сокровище — наших детей».

Хранительница музея нажала кнопку на мониторе, и начался показ фильма. Он был озаглавлен: «Две минуты на поле боя».

Надпись медленно пропала. Несколько испуганных солдат суетились в траншее посреди пустоши, сжимая в руках длинные винтовки. Раздался свистящий звук и солдаты присели. Звук на секунду пропал, картинка задрожала и затуманилась облаком пыли. Один из солдат что — то кричал — его рот беззвучно открывался. Затем звук вернулся, все солдаты выскочили из траншеи и устремились в атаку. Камера следовала за ними, стараясь во время бега держать их в поле зрения. Их крики теперь были слышны, как и свистящий звук чёрных объектов, летящих им навстречу. Один из них упал на землю, срикошетил и ударил в грудь одному из солдат, разорвав его тело пополам.

«Многие годы продолжалась такая война, унося бесчисленное множество жизней. Человек, которого только что разорвало на части, был моим мужем».

Неожиданно картинка стала вращаться, кто — то заорал. Затем звук и изображение пропали, словно утонули в песчаной буре. Экран погас.

«Я не могу забыть старые войны. Я не могу забыть ничего из тех дней. У меня было четыре сына. Они были моей радостью, моей гордостью. Когда погиб мой муж, всё, что мне оставалось — вырастить из них настоящих мужчин».

Так продолжила хранительница музея.

«Мужчин, которые отправятся на войну?»

Так предположила Кино. Хранительница кивнула.

«Когда началась сто шестьдесят девятая война, мои сыновья поклялись отомстить за смерть отца. Один за другим они записались добровольцами на фронт. Мой второй сын, Сотос, был убит снайпером. Затем третий сын, Датос, наступил на мину, и его разорвало на кусочки».

Стена в комнате с экспонатами погрузилась в темноту, и только пятно мягкого света освещало большую фотографию. На ней была хранительница музея в молодости, молодая женщина с чёрными волосами. Она стояла в окружении своих четырёх сыновей. Все четыре парня улыбались широкими, белозубыми улыбками, как и их мать. Они построились по возрасту — от почти взрослого мужчины до мальчика семи — восьми лет.

«Мой старший сын, Утос, задержался при отступлении, чтобы помочь упавшему товарищу, и погиб вместе с ним, попав под артобстрел своих же орудий. Мой последний сын, моя крошка Ётос, решил, что он уже достаточно взрослый и тоже сбежал на войну, оставив записку. Он написал: „Я люблю тебя, мама. Я вернусь к тебе. Обещаю“. Но так и не вернулся. Ему было всего девять лет».

Хранительница рассказывала это тоном безжалостной отрешённости. В тусклом свете даже казалось, что она улыбается.

«Как всегда война закончилась, не принеся явной победы ни одной из сторон. Но мы знали, что вскоре она снова начнётся. Мы больше не могли смотреть на этот бесконечный круговорот войн. Зачем мы убиваем друг друга снова и снова в безрезультатных войнах? Четверо моих сыновей ушли на войну и все погибли, но благодаря этому я стала известна. И я использовала свою известность, чтобы обратиться ко всем. „Давайте закончим войну“. Так я сказала».

«И вас кто — нибудь послушал?»

Так спросил Гермес.

«Сначала нет. Конечно, я понимала, что не смогу полностью прекратить войны. Их нельзя было прекратить так просто, они ведь продолжались слишком долго. Я знала, что должна быть реальная альтернатива войне, и я нашла такую альтернативу».

«Вы предложили уничтожать жителей Татана? Это была ваша идея?»

Слова вырвались раньше, чем Кино смогла остановить их.

«Да. Татанийцы заменили нам врагов, и тот, кто убивал их больше — становился победителем в войне. Таким образом, наш дух соперничества, наша враждебность и наша жестокость получали выход. По стечению обстоятельств, в то же время, когда я предложила этот план, женщина с той стороны предложила нечто подобное».

Хранительница прошла немного вперёд, приглашая Кино к следующему экспонату. Ноги Кино не хотели слушаться, но она последовала за хранительницей.

«Я встретилась с ней пятнадцать лет назад. Она показала мне фотографию своих детей. Это были красивые, статные мальчики. Здесь вы можете видеть радость её сердца. Они тоже все погибли на войне».

Экспонатом была фотография из газеты, где хранительница, совсем худенькая женщина, обнимала другую женщину примерно того же возраста.

«Наш план был проверен, и им стали пользоваться. Это было пятнадцать лет назад».

Когда хранительница включила свет над следующим экспонатом, они увидели Вельдевал таким, каким он стал сейчас — мирный город, наполненный счастливыми жителями. Таким его Кино увидела, когда они сюда приехали.

«С тех пор между нашими странами не произошло ни одной настоящей войны. Наши страны развились, население выросло. Теперь молодым матерям не приходится испытывать чувство потери, которое пережила я. Они рожают детей и растят их счастливыми, не опасаясь, что им придётся присутствовать на похоронах своих детей. Люди теперь умирают, когда им приходит время. Это и есть значение мира. Такой наша страна стала теперь, Кино. И это конец нашей экскурсии».

Хранительница сложила руки на груди и улыбнулась.

«Спасибо, что посетили наш музей».

«Можно задать вопрос?»

Так спросила Кино.

«Конечно».

«А как же жители Татаны? Разве у них нет семей и права на жизнь? Разве их дети не так же невинны, красивы и полны надежд, как и ваши сыновья?»

«Скорее всего, это так. Но такова цена мира. Что — то нужно принести в жертву, иначе настоящего мира достичь будет невозможно. В прошлом такой жертвой стали мои сыновья. Юные солдаты должны были участвовать в жесточайших битвах и умирать, чтобы защитить свою страну. Но теперь всё иначе. Татанийцы не могут дать серьёзного отпора. Нашим детям больше не нужно умирать на полях сражений. И это прекрасно. Если мы не станем приносить их в жертву, Кино, Вельдевал и Релсумия снова начнут воевать друг с другом, и жертв будет намного больше, чем убитых вчера татанийцев».

Хранительница подбирала слова очень тщательно. Она повторила:

«Мир требует жертв. Мы больше не позволим жертвовать нашими детьми. Если мир может быть достигнут путём убийства нескольких татанийцев, мы с радостью это примем».

На мгновение Кино задумалась над её словами, затем сказала:

«Хранительница, я не понимаю ваших рассуждений. Может в новом варианте войны соперники и не умирают, но ведь гибнут невинные люди. По крайней мере, раньше умирали те, кто сражается. И как бы то ни было, их смерть была их собственным выбором. Татанийцы же не выбирали — жить или умереть».

Хранительница сначала нахмурила брови, но затем улыбнулась. Она мягко подошла и положила руку на плечо Кино.

«Нет, вы на самом деле не понимаете. Но вы поймёте, когда немного повзрослеете».

Так она негромко сказала.

«Пойму? Когда?»

«Когда у вас будут свои дети, Кино. Когда вы почувствуете, что жизнь растёт внутри вас… тогда вы поймёте, что невозможно обречь её умирать на войне. Тогда вы поймёте».

Девочка по имени Кино посмотрела в лицо хранительнице и увидела другую мать, с широко открытыми глазами, закрывающую руками рот, смотрящую, как её муж нападает на её единственную дочь с ножом. Эта девочка никогда не могла такого понять.

«Я понимаю только то, что для меня невозможно обречь умирать на войне любого ребёнка».

Так сказала Кино.

* * *

Когда Кино и Гермес покидали Вельдевал, их вышли провожать многие жители города. Солнце было ещё довольно высоко, а они уже ехали через степь, хвост пыли тянулся далеко позади колёс Гермеса.

Они ехали на большой скорости с момента, как покинули город и до позднего вечера, но пейзаж совсем не изменился. Коричневая земля, лишённые растительности горы вдали и редкие большие металлические бочки, мимо которых они время от времени проезжали. Так что Кино была удивлена, когда увидела впереди на дороге кучку людей.

«Впереди нас ждёт радушная компания».

Так сказал Гермес, тоже заметив людей.

Кино сбросила газ. Это были татанийцы, и настроены они были отнюдь не радушно. Несколько крепких молодых мужчин стояли поперёк дороги. Они держали длинные палки, и у каждого на поясе висел тяжёлый топор. Группа из примерно двадцати невооружённых человек собралась позади них, держа на привязи похожих на верблюдов животных, на которых они, скорее всего, сюда и приехали.

Кино остановила Гермеса в нескольких метрах от них и слезла с мотоцикла. Она расстегнула пальто, чтобы иметь возможность быстро дотянуться до «Пушки», и сняла шлем и защитные очки.

Молодой человек с длинной палкой сделал пару шагов к Кино.

«Ты пойдёшь с нами в деревню».

Так он сказал.

«Зачем?»

«Чтобы мы разрезали тебя на куски и смотрели, как ты умираешь».

Кино посмотрела на людей, стоящих у него за спиной. Там были женщины, дети и даже старики. На их лицах застыла ярость, страдание и страх.

«Зачем?»

Так Кино спросила ещё раз.

«Месть. Мы хотим мести, пусть даже самой незначительной».

«Я не из Вельдевала или Релсумии».

Так Кино спокойно ответила.

Молодой человек заговорил медленно, стараясь сдерживать переполнявшие его чувства.

«Мы знаем. Ты путешественник. Мне нет дела до того, знаешь ли ты, как мы ненавидим жителей этих городов. Они убивают нас без причины. Они выбрасывают тела наших убитых людей там, где мы не можем до них добраться и воздать последние почести. Мы даже не можем сжечь наших любимых. Но мы не можем сражаться с горожанами. У нас нет такой возможности. Они слишком сильные. Мы для них как животные».

«Да. Это точно».

Так пробормотала Кино.

«Вот поэтому всякого, кто здесь проезжает, мы пытаем, чтобы выместить свою ярость. У нас нет ненависти к тебе. Тебе просто не повезло оказаться сегодня здесь».

Заканчивая говорить, молодой человек стал медленно приближаться к Кино. Это был статный парень, напомнивший Кино второго сына хранительницы музея.

«Вот досада, Кино. И ты позволишь им съесть тебя?»

Так раздражённо спросил Гермес.

Кино не ответила. Вместо этого она повысила голос и обратилась ко всем татанийцам.

«Я понимаю, что вы чувствуете. Мне было отвратительно то, что я видела в Вельдевале. Но если вы убьёте меня без причины, то станете такими же, как те, кого вы презираете. Я не хочу умирать. Я не заслуживаю смерти здесь. Но пока я жива, я не забуду вас. Обещаю».

Так сказала Кино, поклонилась жителям Татана и повернулась к Гермесу.

Молодой человек бросился за ней, замахнувшись палкой. Кино развернулась, и их глаза встретились. Он мог коснуться её, стоило только протянуть руку, но вместо этого он обрушил палку ей на голову.

Кино отступила в сторону и с ослепительной скоростью выхватила «Пушку» из кобуры. Она выстрелила. С громким треском пуля сломала палку. Вечерний бриз подхватил белый дым от сгоревшей жидкой взрывчатки и развеял его над пустошью.

Молодой человек замер с палкой, поднятой на уровне лица. А затем медленно завалился назад и упал, подняв облако пыли. Тонкая струйка крови скользнула по подбородку и растеклась красным пятном по его груди.

Она собиралась только перебить палку, но пуля срикошетила. Она хотела сказать, что не собиралась его убивать. Но смогла только молча стоять и смотреть, как иссохшая земля пропитывается его кровью.

Остальные татанийцы мигом взобрались на своих животных и умчались прочь. Всё ещё держа «Пушку» в руке, Кино смотрела им вслед до тех пор, пока они не скрылись из вида.

«Что нам с ним делать? Сжечь?»

Так спросил Гермес через некоторое время.

«Нет, они вернутся за ним. Чтобы воздать ему последние почести».

Так ответила Кино. Она спрятала пистолет в кобуру и снова замерла, глядя на тело. Затем подошла к Гермесу и вытащила что — то из — под сетки, накинутой на его перегруженный багажник.

«Что это?»

Так он спросил.

«Дар… для духа умершего».

Кино преклонила колени перед умершим и положила свою серебряную кружку ему на грудь. Затем села на Гермеса, надела шлем и защитные очки. Оставив тело лежать на дороге, они поехали прочь.

Проснулось задремавшее было облако пыли. Оно укрыло тело молодого татанийца. Кино прощальным взглядом посмотрела в зеркальце заднего вида.

«На чей счёт запишется эта смерть?»

Так подумала Кино, направляя Гермеса на запад.

Эпилог

Посреди леса (Потерявшиеся в лесу)

В лесу наступила ночь.

Впереди ряд могучих деревьев образовал навес из листьев. При свете дня листья были светло — зелёными, но сейчас они были чёрными.

Последние язычки пламени затухающего костра мерцали в кругу из больших, переплетающихся корней. Кино сидела около костра, закутавшись в пальто, с закрытыми глазами, в колыбели толстых корней, словно на руках у матери. Неподалёку стоял Гермес, багаж был снят и лежал на мягкой земле около него. Отблески костра танцевали на его блестящем хромировании.

«Ты уже проснулась, Кино?»

Прошептал он.

«Да. Проснулась».

Мотоцикл сказал тише, чем обычно:

«Мотоцикл по — настоящему счастлив только тогда, когда он двигается. Ты наверно заметила, что сейчас я не двигаюсь?»

«И что? Ты сейчас не самый счастливый?»

Так предположила Кино.

«Нет, не совсем так. На самом деле я не то, чтобы несчастлив, и не то, чтобы меня очень волновало, что я… не двигаюсь. В этом большом тёмном лесу».

Кино открыла один глаз.

«Ты что — то недоговариваешь?»

В голосе Гермеса послышались профессорские нотки:

«Кино, ты когда — нибудь слышала о силлогогах?»

«Это что — то вроде гоблинов?»

Она села.

«Ты ведь не боишься кого — то, кто бродит по лесу и ест мотоциклы?»

«Нет! Я имел в виду силло — что — то — там. Это такая разновидность аргумента. Например: пингвины — птицы; птицы могут летать; следовательно — пингвины могут летать».

«Пингвины не могут летать».

Так заметила Кино.

«Ладно. На пингвинах это не очень хорошо работает, но ты поняла идею. То, что называют силло…»

«Силлогизмом?»

«Да, точно».

Так сказал Гермес и погрузился в молчание.

Кино немного подождала, когда он скажет что — нибудь ещё. Но он молчал.

«Боже мой! Так что ты хотел сказать?»

Так она спросила.

«Ну, мне просто стало интересно. Почему люди путешествуют?»

Так он сказал неожиданно серьёзно.

«Люди? Или только я?»

«Давай начнём с людей».

Кино на мгновение задумалась.

«Ну, как ты уже мог заметить, я знаю не так много людей. Но я бы сказала, что люди путешествуют потому, что хотят побывать в тех местах, где они ещё не были. Увидеть то, что ещё не видели. Съесть то, что никогда не пробовали. Поговорить с людьми, с которыми никогда раньше не встречались. Примерно так. Всё довольно просто».

«Да. Точно. Довольно просто».

Похоже, что такой ответ его удовлетворил.

«Ну, на практике всё может быть намного сложнее, но, я думаю, это хорошее обобщение».

«Ладно. Ну, а как насчёт тебя? Почему ты стала путешествовать, Кино? Я знаю, что ты не собираешься никуда возвращаться. Но мы можем попасть в неприятности, тебя могут даже убить, да и быть всё время в пути для тебя не так — то просто. Почему бы тебе не выбрать какое — нибудь тихое место и не остаться там навсегда? Ты умна. Ты хорошо стреляешь. Ты можешь найти работу где угодно. Ты могла бы даже остаться с Шизу».

Так выпалил Гермес на одном дыхании.

Кино задумалась над словами Гермеса.

«Да, в этом ты совершенно прав».

Через мгновение тишины Гермес снова спросил:

«Так почему же ты продолжаешь путешествовать?»

Кино не ответила. Вместо этого она встала, вытащила своего «лесника» из кобуры, которую не сняла, даже когда устроилась на ночлег. Ведь никогда не знаешь, кого можно повстречать тёмной ночью в огромном, шумящем листьями и поскрипывающем лесу. А вдруг это будет пожирающий мотоциклы силлогог?

Кино сардонически улыбнулась и забросала костёр землёй.

Последние искры погасли, погрузив девушку и мотоцикл во тьму и молчание, нарушаемое лишь лёгким шорохом листьев.

Content

Сигусава Кейити
Путешествие Кино
Том 1

Пролог Посреди леса (Потерявшиеся в лесу)

Глава 1 Страна, где понимают боль человека (Я вижу тебя)

Глава 2 Страна, где правит большинство (Эгоистичность)

Глава 3 Три человека вдоль рельсов (На рельсах)

Глава 4 Колизей (Мстители)

Глава 5 Страна взрослых (Права человека)

Глава 6 Мирная страна (Материнская любовь)

Эпилог Посреди леса (Потерявшиеся в лесу)