Сергей Герман

ФУГАС

КОНТРАБАСЫ, ИЛИ ДИКИЕ ГУСИ ВОЙНЫ

Защита Отечества является долгом и обязанностью гражданина Российской Федерации.

Статья 59 Конституции РФ

ПРОЛОГ

«Дикие гуси» — так в Средневековье именовали ирландских солдат, отправлявшихся воевать на чужбине. Российских солдат-контрактников, воевавших в Чечне, называют «контрабасами». Наверное, потому, что слова «контракт» и «контрабас» созвучны. Да и Чечня де-юре пока еще территория России. Кое-кто пробовал называть контрактников на западный манер — «псами войны» или «дикими гусями». Но это не прижилось. Контрабасы — лучше.

А вот чеченцев называют «чехами». Но об этом, думаю, все знают.

В 42-й мотострелковой дивизии, совсем недавно воевавшей в Чечне, солдат-контрактников было около 14 тысяч. Возраст в основном от 19 до 30, но попадались 35- и даже 40-летние. В первую войну в Чечне воевал 694-й мотострелковый батальон, который неофициально называли «Казачий батальон имени Ермолова». Отчаянно сражался… Чехи его реально побаивались. Так там даже 50-летние дядьки встречались.

Когда Путин стал Верховным Главнокомандующим, в Чечне стало меньше голодных и запуганных срочников. Воевали уже взрослые мужики, у большинства которых за спиной была не одна война.

Но, избавившись от одной болячки, военное руководство нажило себе другую. Это только в газете «Красная Звезда» контрактников называют профессиональной армией, на самом деле — это стихия.

Их не помордуешь, как солдат-срочников, не поморишь голодом.

Зимой 2000-го на моих глазах пьяные контрактники подняли с постели военного коменданта Северной зоны безопасности и чуть не набили ему морду за невыплату зарплаты. Я был свидетелем того, как осенью 99-го перед отправкой в Чечню солдат-контрактник напрямую спросил генерал-лейтенанта Бабичева, почему туда посылают неподготовленные подразделения. Стоящий рядом комбат от страха впал в ступор. Мысленно он прощался с должностью и готовился к самому худшему. Хотя, казалось бы, что может быть хуже Чечни?!

Но обошлось. Бабичев никого наказывать не стал. Среди генералов тоже ведь есть нормальные мужики. Ну а комбат, после того как мы вошли в Чечню и обустроились, на радостях пил неделю.

Кто шел в контрактники? Первая и очень немногочисленная категория — вояки. Как говорит Дима Пушкарев: «Война — она, как наркотик, — затягивает». Сам Пушкарев срочную служил «за речкой», потом несколько лет в ментовке, из которой его уволили за несдержанность и отмороженность, потом Чечня. В моей роте есть еще несколько таких, как он. Для них война стала профессией. Для тех, кто прошел Афганистан, Приднестровье, первую чеченскую кампанию. Деньги для них — дело второстепенное. Спустить за отпуск в кабаках тридцать, сорок, пятьдесят тысяч — «Не проблема!». Поехать к морю на такси? «Легко!»

Кончились заработанные потом и кровью «боевые» — новый контракт на полгода или год.

Но практически никто из контрактников не ставит цели на всю жизнь оставаться на контракте. Если у кого и есть такие мысли, то очень быстро пропадают. Да и отцы-командиры после военных действий оставлять у себя людей воевавших не собираются. На контрактников смотрят как на пушечное мясо недолговременного хранения, и не более.

Но есть и такие, как инструктор разведки Игорь Прибный, или просто Степаныч.

Бывший подполковник РУБОПа, пенсионер по выслуге. Ему 44 года. Война — это его нормальное состояние души. В каком Степаныч здесь статусе — никто не знает, но боевые он не получает, несмотря на то что делает самую нужную и опасную работу: ищет и снимает растяжки, ползает с разведчиками к чехам, натаскивает наших ребят, как снимать часовых, учит, как убивать ножом и еще многому другому. Я спрашиваю:

— Степаныч, ты сколько раз на войне был?

— Пять.

— Не надоело?

— Надоело.

— А чего же опять здесь?

— Профессия у меня такая, призвание. Родину защищать.

— А-аааа! Тогда понятно.

Еще есть несколько хлопцев с татуированными пальцами. Перстни там всякие, что они означают, точно не знаю, но Степаныч просвещает:

— Ага, вот это — гоп-стоп, грабеж то есть. А это — малолетка.

— Степаныч, а ты дискомфорта не испытываешь? Все-таки мент, хоть и бывший. А это — урки.

Степаныч усмехается в свои вислые хохляцкие усы:

— Ну и шшо, Алоша?

Он зовет меня Алоша. Когда Степаныч в настроении, то говорит на какой-то русско-украинско-белорусской смеси. Он называет ее балачкой.

— Это они там были раздолбай, а здесь солдаты. У нас полстраны сидело. Если усих сидевших не брать, кто Россию защищати буде?

Все правильно, кто тогда будет защищать Россию?

Основная категория — это те, кто поехал на войну подзаработать. Заводы стоят, талант торговать имеет не каждый, а семьи голодные. После недавних взрывов в Москве российское правительство и СМИ назвали основного виновника — Чечня!

Индикатор народной ненависти сразу зашкалил. Страна захотела войны. Война была желанна многим.

А что? С экономической точки зрения война — выгодное мероприятие.

Богатые захотели стать очень богатыми. Нищие озаботились свести концы с концами.

Путин пообещал контрактникам платить боевые — 800 рублей в день. Плюс основная зарплата. Плата за должность. Звание. Выслугу. Получается много. Около тысячи рублей! 1000–1300 рублей в день «боевых».

И народ стали вербовать деньгами. У военкоматов потянулись очереди. В основном тех, кто уже давно на завтрак, обед и ужин, а также на первое, второе и третье потреблял одни макароны.

И каждый вечер в солдатских палатках диспуты: заплатят или, как всегда, нае… т, нагреют, в общем?

Больше всех распаляется Толя Беленко:

— Губу раскатали, дадут вам боевые… Как же! Да где Россия денег столько найдет? Если учителям и врачам по полгода не платят?

Мы пытаемся подсчитать, сколько уйдет на зарплату только нашей роте. А батальону? Полку? Ди-ви-зии?.. У-уууу!

Соглашаемся. Опять нае… т, то есть нагреют.

КАК Я СТАЛ КОНТРАБАСОМ

Сколько водки можно выпить за три дня? Одному. Три бутылки? Шесть? Десять? Ошибаетесь — ящик. Именно столько пустых бутылок я обнаружил однажды утром рядом с диваном. Прошедшее вспоминается с трудом, какими-то лоскутьями.

После первых пьяных суток водка идет уже как вода. Организм не реагирует на вкус и запах. Я отрываю голову от подушки, наливаю половину граненого стакана, выпиваю, отрубаюсь. Через час просыпаюсь, наливаю снова и снова отрубаюсь. Ночью просыпаюсь, вспоминаю, что живу почти в прифронтовой полосе. Здесь по ночам исчезают люди, угоняют скот, взрывают дома. Решил — живым не сдамся. Сваливаюсь с дивана, доползаю до шкафа, вытягиваю карабин. Здесь же и патроны. Один загоняю в ствол. Карабин кладу под подушку. Держитесь, суки!

Днем просыпаюсь от головной боли. Подушка сползла, и голова моя лежит на деревянном прикладе. Вот блин, карабин-то мне зачем?

На пороге сидит кот. Смотрит на меня голодными, злыми глазами. Тоже укоряет, сука!

Решаю напугать неблагодарную тварь, два года назад спасенную мной от голодной смерти. Навожу на него ствол, плавно выжимаю спуск, хочу выкрикнуть — пуф-ф!

Не успел. Карабин дергается в руках, сноп пламени и дыма. Ба-бах! Бля..! Забыл про патрон.

За секунду до выстрела кот испарился из комнаты. Вот что значит пройти школу выживания!.. На обоях аккуратная дырочка с ровными краями. Чуть не оглох. В комнате воняет порохом. Пытаюсь высчитать, какой сегодня день недели — воскресенье или понедельник. Если выходной, тогда плохо. Все соседи дома, слышали выстрел, сейчас вызовут ментовку.

Звонок в дверь раздается минут через пятнадцать. Вот, суки, быстро же они, когда не надо! Превозмогая тошноту, плетусь открывать. Я никогда не спрашиваю через дверь кто.

Все равно, если это за мной, то найдут. Не в квартире, так на улице. Или в подъезде. Или в лифте.

На пороге стоит Гена Щекотин. В руках у него полиэтиленовый пакет с характерными выпуклостями. Видать, Гена пришел неспроста. Он — в прошлом офицер, замполит. Поговорить за жизнь — это у него в крови. Прямо с порога начинается погрузка.

— Зашел к тебе сегодня в офис, а секретарша говорит, что ты три дня глаз не кажешь. Телефон молчит. Вот я и подумал, что надо зайти. Может, заболел. Твоя-то не вернулась?

— Не-е, Ген, не вернулась. И не вернется. На прошлой неделе звонила, сказала, что разводится.

— Да-а, Леха, дела. И чего им надо, дурам? Моя тоже сбрендила, говорит, забирай вещи и уходи. Можно, я у тебя с недельку перекантуюсь? А?

— Да живи, места хватит.

Гена достает из пакета бутылку пива «Балтика» девятка. Это значит, что сегодня я вряд ли буду трезв.

Гена смотрит на стенку, его взгляд фокусируется на отверстии. Глазастый!

— А ты чего, не успел ремонт сделать, уже дырки в стене ковыряешь?

— Соседей слушаю, у меня там прокурор живет. Так я теперь обо всех преступлениях в городе знаю.

Приятель начинает меня утомлять, хочу закрыть глаза и никого не слышать. Значит — развод и Машка останется с ней. Никакой суд не оставит пятилетнюю дочь с отцом.

Ловлю себя на мысли, что совершенно не слушаю Генкин треп. Пытаюсь сконцентрироваться.

— Вчера вечером видел Сашку Мартынова, у нас гаражи рядом.

Вот Генка, мудак, одно слово — замполит. Никак не может коротко. Мартынова я знаю, мой гараж тоже рядом. Сашка служит в военкомате. А чего он с дырки в обоях переключился на военкомат?

— Так вот, Сашка сказал, что с Чечни будут выводить всех срочников, теперь воевать будут только профессионалы, контрактники. Военкомат уже объявил набор. Вот я и говорю, давай наших ребят наберем с десяток — офицеров, спортсменов, афганцев и пойдем.

Перспектива посвятить свою жизнь армии как-то не улыбается. Спрашиваю:

— А на сколько контракт?

— На полгода всего. Смотри, я уже все продумал. Сейчас поживу у тебя, завтра поеду к Сашке, напишу заявление. Через пару недель уеду. Моя кикимора хватится, а меня — тю-тю — нет. Где? В Чечне. Вот тогда она локти кусать и начнет. Еще и капусты срублю, обещают хорошие деньги платить, каждый день по штуке боевых…

У меня перед глазами качается потолок. А что? Может быть, это выход? Почему бы не съездить, не повоевать, и если уж погибнуть, то умереть, как мужчина, на войне!

Утром я отправляюсь в городской военкомат. Городок у нас небольшой, все друг друга знают. Встретили меня если не хлебом-солью, то с необычайной вежливостью, и через пару недель я уже был на базе 135-го мотострелкового полка, где формировались и проходили боевое слаживание контрактные роты. Из моего города здесь человек пятнадцать, многих я знаю. У Рашида Шарипова в прошлом — Афган, он входил туда в декабре семьдесят девятого с мусульманским батальоном. Андрей Шашорин воевал в Осетии, Митя Першин в первую войну попал в мясорубку под Орехово с Ермоловским батальоном.

Нас ждут палатки, получение обмундирования, техники, оружия. За неделю мы должны снова научиться стрелять, ползать, кидать гранаты, убивать ножом, прикладом, саперной лопаткой. В нас должны проснуться рефлексы, некогда привитые в могучей и непобедимой Советской армии, но это в теории. На самом же деле первые полдня мы проводим на вещевом складе, где долго и нудно переругиваемся с пройдошистого вида прапорщиком. Обмундирование выдается по старому армейскому принципу: большим — маленькое, маленьким — большое. Мне достается бушлат 62-го размера и такая же шапка. Этот принцип в русской армии соблюдается с незапамятных времен. Скорее всего, своим внешним видом мы должны устрашить противника.

Кого-то осеняет налить прапору.

Из моей сумки извлекается фляжка со спиртом, после этого дело идет веселее. Во второй половине дня поступает команда пристрелять оружие. Подобревшие после каши и кильки в томате российские рейнджеры тянутся в сторону стрельбища. Офицеров почему-то не видно, занятия проводит Прибный.

— Хлопцы, едем на войну. А там самый верный друг и товарищ — это ваш автомат. Вы с ним спите, ходите в сортир и, если очень повезет, даже к блядям. Из него вам придется стрелять, чтобы защитить себя и своих товарищей. Чтобы убить врага. Чтобы остаться в живых. А чтобы автомат не подвел вас в решающую минуту, он должен быть вычищен, смазан и пристрелян…

Из автомата он стреляет, как бог. С правого плеча, с левого. Садит с обеих рук. Одиночными. Короткими очередями. Длинными.

После стрельбища я знакомлюсь с вверенной мне боевой единицей.

По штатному расписанию я — старший стрелок БРДМ-2, то есть бронированной разведывательно-дозорной машины, или братской могилы. Машина мне нравится, классный такой агрегат. Защищенная бронелистами, со всеми ведущими колесами, плавающая, прыгающая да еще и вооруженная двумя пулеметами. Собственно, эти-то пулеметы и ввергли меня в смущение. Срочную я служил в спортроте, пулеметы видел лишь в кино, поэтому имею о них самое смутное представление.

Как же из них стрелять?

Я сижу на броне, ногами в люке, и считаю птиц, ворон, другие здесь почему-то не водятся. Приходит мысль изучить матчасть на практике. Соскальзываю в люк, прыгаю на «табуретку». Припадаю к резинке триплекса, в перекрестье прицела вижу брезентовые палатки, снующих людей.

— Огонь!

Поочередно жму кнопки электроспуска на рукоятке вращения башни. «Та-та-та-та-та!» — в моем воображении это бьет «малый» пулемет. И следом грохочет крупнокалиберный КПВТ: «Дах-дах-дах-дах!» Представляю, как пахнет порохом, слышу, как по броне стучат стреляные гильзы. В ту же секунду понимаю, это не гильзы, по броне бьют железякой. Высовываю голову из люка. Рядом с машиной толпа офицеров. В центре некто в костюме с галстуком и шляпе. На заднем плане мелькает испуганное лицо комбата. Меня озаряет, таким важным и с такой свитой может быть только… президент России! Прыгаю на землю.

Шляпа укоризненно качает головой:

— Это же потенциальный убийца. И таких людей вы посылаете в Чечню для наведения конституционного порядка? Понимаешь…

Ко мне подбегает какой-то подполковник с совершенно белыми глазами.

— Кто такой?! Какого х… ты тут на людей пулеметы наводишь?

— Да я… стрелок…

— Какой мудак ему пулеметы доверил? Хотите, чтобы он всех перестрелял? Немедленно снять!

Комбат делает страшное лицо, машет рукой:

— Брысь!

Свора движется дальше. Уф-фф! Пронесло.

Спрашиваю дневального, стоящего под грибком:

— Сеня, что это было?

— Чего?..

— Кто этот, в шляпе? Главное лицо государства?..

— Нет. Хуже! Правозащитник. Из Москвы.

Под вечер разбредаемся по палаткам. В печке-буржуйке потрескивают дрова, в открытом пологе виднеется холодное звездное небо.

Утром появляется командир роты. Майор! Косая сажень в плечах. Красавец! Прямо хоть сейчас на плакат «Армия — это школа жизни!».

У нашего командира изрядно помятое лицо, зато он в новом комке, сверкающих гуталином берцах.

— Здравствуйте, товарищи солдаты!

— Здра-ра-ра..!

Кто-то крикнул — генерал, кто-то — полковник. Шашорин, кажется, вообще послал его к матери, в общем, всем было по фигу. Ротный почему-то сразу начал кричать:

— Я, майор Дронов, буду командовать вашей ротой!

Ну что ж, командуй. Посмотрим.

Шашорин толкает меня плечом: «Смотри, у ротного трясутся колени». У нашего командира действительно наблюдался тремор конечностей. Причина, скорее всего, в глубоком похмелье.

— Бойцы, за неделю вы должны научиться воевать! Незаконные бандформирования… тра-та-тата… вы с честью… тра-та-та… мирное население… тра-таа-та… тра-та-та… Нас ждут в Чечне, очень ждут! Мирные жители Чечни устали от войны… тра-та-та ждут, когда вы освободите их от ваххабитов… Руководство государства приняло решение!.. тра-та-та…

— Блин, где-то я уже это слышал.

После завтрака мы чистим оружие, собираем, разбираем и снова чистим. Новенькие автоматы пахнут железом и ружейным маслом.

К вечеру пошел дождь. На сапоги налипли комья грязи, бушлат стал похож на тряпку, которой вымыли пол. Пропахшая дымом палатка кажется раем. Пришлось выделить всем по пятьдесят граммов из заветной фляжки.

Ночью проснулись от стрельбы. Часовой застрелил корову, которая ночью не захотела остановится на окрик: «Стой! Стрелять буду!» и при выстреле в воздух рванула с перепугу на часового. «Нарушитель» был убит.

Утром корова была отправлена на кухню, а бдительный часовой на утреннем построении получил благодарность от командира роты и пожизненный позывной Убийца.

После построения Прибный придумал развлекалочку. Приказал притащить с кухни внутренности убиенного животного. Коровьи кишки затолкали в солдатское обмундирование. Нам ставилась задача обыскать чучело и найти спрятанные документы.

Копаться в осклизлых кишках неприятно, но надо через это переступить, иначе как потом убивать людей, то есть бандитов?

Степаныч много рассказывает о первой чеченской и о новогоднем штурме Грозного. Были большие потери, большие потому, что мальчишки-срочники были не готовы убивать, их не готовили к войне в собственной стране.

Прибный вбивает в наши головы:

— Разведка называется разведкой не потому, что быстро бегает, бесшумно ползает и метко стреляет. Разведка выполняет специальные задачи — те, которые никакой суперловкий и супер-быстрый спортсмен выполнить не сможет в силу полной аморальности. Настоящий разведчик, чтобы не засветить группу, должен суметь убить невинного человека. Пусть даже это будет женщина или ребенок. И делать это надо спокойно, без истерик, соплей и сантиментов. Настоящий разведчик ради выполнения боевой задачи должен уметь преступать закон. Иногда врать. Поступаться принципами! Забыть о том, что такое хорошо и что такое плохо!.. Ради одного — выполнения боевой задачи! Получения информации или уничтожения противника! Это надо запомнить всем.

Мы дружно киваем головами. Все понятно. Хотя лично мне непонятно. Как это убивать детей?! Мы что, беспредельщики? Или фашисты?

— Перекур.

Мы закуриваем. Прибный при курении прячет сигарету в кулаке, чтобы не был виден огонек. Ловлю себя на мысли, что копирую его жесты.

Степаныч докуривает сигарету, бережно заворачивает ее в клочок бумажки, прячет в карман.

— Продолжим, головорезы.

Мы сдержанно гогочем.

— При работе с объектом, его задержании, допросе, конвоировании вы должны задавить в себе все чувства к нему, иначе появится психоэмоциональная зависимость. Рано или поздно вам станет его жалко, потом начнете ему сочувствовать, потом появится желание помочь. В конечном итоге вы просто не сможете заставить себя нажать на спусковой крючок. Или наоборот. Сначала объект вызовет антипатию, потом стойкую неприязнь, потом ненависть.

В итоге вместо хладнокровного проведения операции начинается фейерверк эмоций. А где эмоции, там нет места трезвому расчету и прогнозированию ситуации. Это почти всегда ведет к срыву операции.

Я начинаю размышлять: смогу ли я убить ножом? Не животное, а человека? И отвечаю без колебаний. Да! Смогу! Мысль об этом почему-то не заставляет содрогнуться.

Так прошло семь дней.

…Однажды утром нас разбудил прапорщик — старший по лагерю. Было жутко холодно. В морозном ноябрьском небе, над огромным военным муравейником, над заиндевелыми стволами пушек и пулеметов бронемашин, косящихся в сторону гор, над трубами остывших буржуек тускло мерцала луна — солнце мертвых. Не хватало только красноликого всадника с копьем и Сатаны, разрушающего город.

ЧЕЧНЯ

Мы, невыспавшиеся и раздраженные, грузим свое барахло в грузовики. Везде стоит удушливый запах солярки и выхлопных газов.

Часа два разбираем и таскаем палатки, десятки ящиков с патронами и гранатами, тушенкой и рыбными консервами, мешки макарон, крупы, сахара. Какие-то бидоны. Печки-буржуйки… Фу-ууу, слава богу, загрузились.

Потные и усталые, лезем на броню, пристегиваем магазины, кто-то крестится.

Мы идем колонной. Рыжая чеченская степь, побитые пулями редкие столбы. Дорога в ухабах и колдобинах. Везде тяжелая бронетехника и вооруженные люди в военной форме. Вдалеке в небе висит громадное облако дыма.

Это Грозный. Он горит.

Чувство тревоги не покидает ни на мгновение. Ощущение, что мы оказались в эпицентре боевых действий. На броне БМП холодно, сидим на подушках и казенных матрасах. Рядом со мной Степаныч:

— Ты запомни, Алоша, большинство потерь на этой войне от подрывов. В прямом боестолкновении сейчас потерь почти нет. Это я к тому, что в атаку сейчас «героические повстанцы» не ходят. И все эти рассказы об отважных сынах гор, не прекращающих освободительную борьбу против оккупантов, просто сказки дядюшки Римуса.

На самом деле все обстоит иначе. Темной ночью злой чечен заложил радиоуправляемый фугас, потом с безопасного места нажал кнопочку и подорвал БТР или грузовой борт с живой силой. Погиб один федерал, пятеро получили ранения. Отважные мухаджиры потерь не понесли. Поэтому передвигаться желательно на броне, при подрыве больше шансов остаться в живых.

Странно, но я не боюсь подрыва, я боюсь одиночества. Зачем она забрала Машку?

Сквозь гул мотора слышу голос Прибного:

— При движении по городу другая головная боль — снайперы.

Наловчились, суки бородатые, за пять лет нашего брата на мушку подлавливать.

Работают обычно из полуразрушенных домов. Садят метров с пятисот-шестисот. Отстрелялся, винтовочку спрятал, отошел. И не прикопаешься к нему, мирный чеченец, у него такой же паспорт, как у тебя, прописка, семья.

Я подаю голос:

— А что делать, Степаныч?

— Сложный вопрос, Алоша, но я бы сделал так. Прежде всего назвал бы весь этот бардак так, как он этого заслуживает, — войной. Потом в соответствии с законами военного времени отселил бы из прифронтовой полосы мирное население. Ну, а с теми, кто остался, работал бы как с потенциальным противником.

Я уточняю:

— Мочил бы в сортирах?

Степаныч соглашается:

— Да, и в сортирах тоже.

Я потуже запахиваю бушлат. Значит, будем мочить. Дрожите, супостаты.

Через пару часов колонна остановилась в чеченском селе. Степаныч уходит к ротному. Оглядываюсь по сторонам. Свинцовое небо, серые дома. Окна заклеены газетами. Почему-то нигде нет занавесок. Под ногами раскатанная колесами, липкая чеченская грязь. На перекрестке черными воронами торчат несколько стариков в каракулевых папахах.

Нам отводят двухэтажное здание Дома быта. В нем разбиты все окна, на двери надпись мелом: «Минировано». Под окнами — россыпь стреляных гильз.

Двор напоминает свалку, везде валяются ящики, стулья, прошитый очередью холодильник с оторванной дверцей, тряпье, консервные банки, котелки. Вдоль забора располагаются огневые точки.

Пока личный состав тусуется во дворе, собирая мусор и устанавливая полевые кухни, саперы ищут в здании растяжки. Растяжка — это, как правило, ручная граната, у которой уже разогнуты или отломаны кончики усиков, а к колечку привязана тонкая, но прочная лесочка. Или проводок. Это непринципиально. Главное, чтобы он был прочный и не блестел. Второй конец провода крепится к чему-нибудь такому, что может сразу привлечь внимание.

Когда рычаг-предохранитель отлетает, ударник под действием боевой пружины накалывает капсюль-воспламенитель. Через три-четыре секунды по горючему составу замедлителя огонь доходит до капсюля-детонатора. И если щелчок воспламенителя еще слышен, то взрыв — уже нет.

Степаныч рассказывал, что в первую войну чехи любили минировать кастрюли с едой, подкладывать растяжки под тела погибших или под оружие.

Есть, нашли. Черноусый сапер держит в руках две эфки в зеленых ребристых рубашках. Вот, твари бородатые. Не-е-ет! Только мочить.

Подъезжает «уазик» военного коменданта. Пока полковник Волошин о чем-то совещается с ротным, его водитель вытаскивает из какого-то шкафчика ковер и прячет его в машину. Наверное, увезет трофей домой в качестве репараций.

Точно такой же висел в детской у Машки. Я заплатил за него пять тысяч. Или семь?

На душе почему-то муторно.

ПОЗЫВНОЙ

В современных и плохих фильмах о войне бойцы и офицеры обращаются друг к другу исключительно по фамилии. Или по званию, типа — товарищ рядовой, я приказываю вам подавить огневую точку противника!

А рядовой отвечает.

— Есть, товарищ сержант. Разрешите выполнять?

А в боевых условиях не до уставщины. В бою некогда выговаривать звание или фамилию, поэтому бойцы общаются между собой при помощи жестов, друг друга называют прозвищами. Прозвища — это не клички, клички — это у собак. У разведчика или бойца спецназа — позывной. Что он означает? Это его второе имя. Причем именно под этим придуманным именем солдат или офицер тянет лямку, воюет и погибает. Такова специфика военной работы.

У чеченцев, насколько я знаю, то же самое. Но чехи любят присваивать себе громкие прозвища, которые называют позывными. Например, полевой командир Абубакаров Тимур назвал себя «Шторм», Осмаев Ризван — «Кобра». Исмаилов Хусейн имел позывной «Патруль» и еще множество других не менее напыщенных. Встречались даже романтики — «Капитан Клос», «Черная чайка», «Брат эфира», «Серебряный лис», «Фантомас».

В Российской армии никаких правил для подбора позывных нет. В разных подразделениях действуют разные требования к этой процедуре. Как правило, позывной каждый выбирает сам. В основном не мудрили — за основу бралась фамилия. Учитывались также род деятельности и характерные особенности бойца. Так Липунов стал просто Липа, Спесивцев — Псом, Серега Белов — Зайцем.

Степаныч говорит мне:

— Надо и тебе, Алоша, позывной подобрать, чтобы был как все приличные люди.

— Надо так надо. Можете звать меня полковником.

— Полковник не пойдет, ротный обидится. Он ведь всего лишь майор, да и позывной длинный. В бою не всегда выговорить успеешь. Давай по фамилии, ты у нас Майер, значит будешь — Майором.

Я согласен, буду Леша Майор.

ЧЕХИ

Майор Дронов тычет пальцем:

— Ты, ты, ты и ты пройдете к школе. Есть информация, что в доме напротив кто-то прячется. Дом нежилой, хозяева уехали еще в первую войну. Посмотрите, что и как.

Я, Заяц, Першинг и еще какой-то парень из первого взвода идем к школе. Указанный дом зарос бурьяном, саманные стены покосились, окна заклеены газетами. На двери висит большой замок. Досылаю патрон в патронник, приклад упирается в плечо. Я сглатываю слюну, мне не по себе. Вполне допускаю, что сейчас придется стрелять по людям. Я и Заяц страхуем окна, Першинг трогает замок. Он неожиданно легко открывается, дужку просто набросили для вида. Парень из первого взвода предлагает:

— А, может, сначала гранату? В первую войну так и делали.

Першинг отрицательно качает головой:

— Не надо, потом прокуратура затаскает, — коротко выдыхает: — Помоги, Господи!

Мощным плечом вышибает двери и ревет:

— Лежать, суки!

Мы стоим у окон, готовые в любое мгновение открыть огонь. В доме тишина. Оглядываясь по сторонам и выставив вперед стволы автоматов, медленно крадемся в дом. Маленькая кухня, через нее дверь в единственную комнату.

Сердце колотится где-то в горле, готовое вот-вот выскочить. Дыхание срывается…

В комнате никого нет, пожелтевшая от времени побелка на стенах, полное отсутствие мебели. На грязном полу лежит окровавленный матрац, рядом ведро с водой, несколько использованных одноразовых шприцов, куски простыни.

Это лежка. Уже пустая, ушел, волчара. Мы выходим из дома, разряжаем автоматы. В душе копошатся непонятные чувства, с одной стороны, радость от того, что сегодня пронесло. С другой — сожаление, что ничего не произошло. Как в электричке, купил билет, а контролеры прошли мимо. Досадно! Душа требует адреналина.

Неожиданно раздается выстрел. Боец из первого взвода отстегнул рожок, но забыл передернуть затвор, чтобы выкинуть патрон из патронника. Вот мудак! Вполне мог кого-нибудь пристрелить.

Надо срочно валить. Сейчас, услышав выстрел, примчатся комендачи или омоновцы, стыда не оберешься. Или придется опять играть в войнушку со своими.

На улице рядом со школой стоят несколько молодых чеченских парней. Все в кожаных куртках, норковых шапках. Оружия вроде нет, но смотрят насмешливо. Один из них всматривается в наши шевроны, нашитые на рукавах бушлатов, и медленно с издевкой читает:

— Россий-ска-я а-рмия-я-яяя.

Они совсем не похожи на несчастных аборигенов, жертв российской военщины, дерзкие, наглые. Вызывающе смотрят в лицо. Не отводят взгляд. Упиваются своей безнаказанностью.

Запоминаю лицо читающего. Высокий, худой, сильно сутулившийся, щетина, дерзкие глаза.

— Сука, дать бы тебе прикладом по башке!

МИРНОЕ СЕЛО

Село, в котором расположилась рота, считается мирным. До Грозного — километров пятьдесят, боевиков нет. Уже нет или пока нет, вопрос риторический. Но, в любом случае, крайне не рекомендуется гулять одному или без автомата.

Когда-то в этом селе жили казаки. Они дрались здесь за каждый камень, каждый метр земли, отбиваясь от воинственных горцев и не менее воинственных калмыков.

Теперь только неухоженные могилы, разбросанные кое-где на окраине села, говорят о тех давно минувших временах.

В Гражданскую войну 25-летний белогвардейский полковник Васищев с сотней казаков взял здесь в плен целый корпус красных. А потом отпустил. Всех. Такая вот загадка тонкой белогвардейской души.

Все это я прочитал в одной книжке, найденной мной в школе. На той же улице, где расположились мы, примерно метрах в ста, стоит школа. Раньше в ней учились дети, потом располагались боевики, а когда они ушли, двери и окна просто забили досками, написав на них мелом: «Осторожно, мины!»

Во время построения меня всегда мучает ощущение того, что кто-то смотрит мне в затылок с чердака школы. Вполне может быть, что на меня смотрят сквозь прорезь оптического прицела.

Саперы во главе со Степанычем с самого утра чистят классы и помещения школы от растяжек. Мы с Саней Псом вроде как на посту, сидим на партах в разминированном классе и треплемся за жизнь. Пес, бывший сержант внутренней службы, раньше охранял зону где-то в Сибири. Его фамилия Спесивцев, приехал в Чечню зарабатывать на квартиру. Как-то так получилось, что его сразу стали звать Псом, сначала за глаза, а потом и в лицо. Может быть, за прошлую должность, пес конвойный, а может быть, потому, что прозвище созвучно фамилии. Пес не обижается. Болтаем о разном. О родителях, о женах. Об отсутствии у Пса жилья. От том, где и кем кто работал. Он очень удивился, узнав, что у меня свой бизнес, тесть генерал. Правда, я не стал уточнять, что тесть уже, наверное, бывший.

Пес спросил.

— А зачем ты здесь?

Действительно. Зачем?..

Классы загажены и изуродованы, завалены разбитыми, поломанными столами и партами. Они, конечно же, исписаны и разрисованы, как в любой нормальной школе «Русик + Лайла = любовь», «Леча — ишак».

Когда-то в 10-м классе мы с Вовкой Некрасовым тоже расписали свой стол мудрыми изречениями типа: «Знания рождают грусть. Чем больше знаний, тем больше печали».

На следующий день в класс пришел директор Владимир Андреевич Шкалович. Суровый и немногословный мужчина, ранее занимавший командные должности на флоте. Меня он не любил. Вовку терпел, поскольку его отец возил на «Волге» секретаря райкома и пил с нашим директором водку в райкомовском гараже.

Шкалович посмотрел на меня суровым взглядом строгого боцмана:

— Завтра приведешь в школу родителей, предупреди, чтобы принесли деньги на новый стол, 86 рублей 14 копеек. — Потом перевел взгляд на моего подельника, подумал и добавил: — Или краску. Стол покрасить заново, чтобы утром был как новый.

Вовка нашел краску у отца в гараже. Весь вечер мы красили парту. Краска вместо голубенькой оказалась ядовито-синей, да еще и замешанной на ацетоне. Стол, выкрашенный сначала масляной краской, а потом эмалью, вздулся пузырями и стал походить на отвратительную жабу мерзкого синего цвета. Мы просидели за этой жабой до конца года, а на выпускном Вовка на ней лишил невинности гордость нашей школы Лену Лисицыну.

По слухам, отличницу лишали добродетели до этого и после, так что Некрасову я не верю, вполне возможно, что он просто был пьян и ничего не понял.

В углу класса валяется разбитый школьный глобус, там же разбросаны старые тетради, газеты и учебники. Я подобрал хрестоматию по литературе. Теперь перед сном я читаю. Предпочитаю русских и зарубежных классиков.

В последнее время я физически не могу читать бред современных авторов, по простой причине, что они сами ничего не понимают в жизни.

БОЙ С ТЕНЯМИ

Мы спим в бывшем пошивочном цехе, переделанном под кубрик.

Когда-то это была обычная классическая швейная мастерская. Со стенами, выкрашенными в голубенькую краску, побеленными известкой потолками. С решетками на окнах первого этажа, сваренных из прутьев арматуры. С разбитой доской передовиков производства, забытой в углу, портретом вождя революции, обнаруженным в подвале, и подвальными крысами, которые появлялись в самых неожиданных местах, внося крики и оживление в наш и без того беспокойный ритм жизни.

Степаныч раздобыл где-то двухъярусные металлические кровати с панцирной сеткой. Кровати кое-где покрылись ржавчиной, не хватает также металлических спиралей, но все же это лучше, чем спать на деревянных топчанах, называемых вертолетами. Окна кубрика заложены мешками с песком, в углу печка-буржуйка. Для уюта и удобства мы притащили сюда стол и стулья. У входа ящики с патронами. Там же несколько автоматов. На стволы надеты солдатские кружки.

Я, не раздеваясь, падаю на кровать, автомат ставлю рядом с кроватью. Закрываю глаза и представляю, что держу в руке теплую Машкину ладошку. Медленно, но неотвратимо проваливаюсь в сладкую нирвану. Мне снится сон. Я тряпичная кукла, обыкновенная марионетка, играющая в спектакле. К моим голове, рукам и ногам привязаны нитки, которые заставляют меня двигаться, шевелить руками, ногами. Левой… правой, движение руками, какие-то чужие, не мои слова.

Вокруг меня такие же куклы. Мы исполняем все, что нужно нашему кукловоду: ходим, деремся, смеемся и плачем. Зрителей не видно.

Но они где-то здесь, рядом, они наблюдают за нами, я ощущаю их присутствие, дыхание, взгляды из темноты.

Мне некогда думать, в голове только одна мысль — не выпасть из ритма, шагать в ногу. Раз-два, прямо, раз-два — влево.

Внутри меня поднимается злоба и бешенство. Я хочу закричать: «Не хочу! Я выхожу из игры!» Но натянутые нитки не дают мне остановиться, и спектакль продолжается. Наконец все закончено, я стою на краю сцены с бессильно опущенными руками и вдруг слышу аплодисменты зрителей.

Просыпаюсь от частых хлопков: тах-тах-та… та-та-тах… Это не овации, это садит пулемет.

Бросаемся к окнам, превращенным в бойницы. В небо взлетают осветительные ракеты, оранжевые тени скользят по земле. На улице не видно ничего: темно-синее небо и чернота, и в этой темноте летят трассеры.

Беленко спросонья кричит:

— Блядь! Кто стреляет?

Ему отвечают:

— Кто, кто? Марсиане в пальто!

К пулеметным очередям добавляется стрекот наших автоматов.

Прибегает Степаныч:

— Тихо, раздолбай, прекратить пальбу!

Объясняет, что случилось. Ночью часовой заметил огонек сигареты в слуховом окне на чердаке школы. Решил, что там прячется вражеский снайпер. С перепугу, в течение двух минут расстрелял два магазина. Стрельбу услышал пулеметчик на крыше комендатуры, поддержал огоньком. Потом вступили в бой наши бойцы и омоновцы. Воевали полночи. Трупы боевиков в школе не обнаружили. Ротный сказал, что скорее всего ваххабиты унесли их с собой.

Чтобы отметить победу, Гизатулин достает из заначки фляжку с водкой, призывно машет мне рукой. Я в отличие от командира отделения разведки не лошадь, чтобы пить среди ночи, у меня есть принципы. Решительно отказываюсь.

Утром, невыспавшиеся и злые, мы толпимся в кубрике. Слышно, как за стеной орет ротный:

— Где разведчики? Гизатулина ко мне!

Когда в армии тебя внезапно дергают к начальству, не жди ничего хорошего. Ромка в полном охуении. От него разит свежим перегаром.

— Мляяя… Учует. Иди ты!

На сапогах ротного желтая чеченская грязь.

— Где старшина?

— У соседей, договаривается о взаимодействии. Я остался за него.

Майор разворачивает карту, тычет грязным пальцем.

— Сейчас берешь БРДМ, троих разведчиков и выдвигаешься вот сюда. Там вас встретят офицеры военной прокуратуры ну и особисты, куда же без них. Остаетесь при них до особого распоряжения. Выполнять!

— Есть.

Похватали оружие, Заяц, Серый и Першинг прыгнули на броню. Я сел за пулемет. Механика-водителя нет.

Митя Першинг бьет прикладом автомата по броне.

— Механ!.. Механ, бля! Где ты есть?

Андрюша Шашорин бежит легкой трусцой, в руках у него три сухпая.

— Чего разорались, на войну не успеете?

Механ злой, как собака. Пока мы прохлаждались, он с утра успел почистить пулеметы и перетащил в бардак боекомплекты для ПКТ и КПВТ.

Он долго не может успокоиться.

— Старшина, морда козья, два сухпая зажал. Наверное, опять чехам продал.

В Чечне воруют и продают все, что можно. Все, кто может. Генералы крадут эшелонами, удачливые прапора машинами. Наш старшина меняет говяжью тушенку на водку.

С кургана Грозный виден как на ладони, вчера здесь откопали захоронение, братскую могилу.

В яме уложены несколько десятков тел. Славянской внешности. У всех руки скручены проволокой.

Многие лица обезображены выстрелами, кажется, что головы им разбивали молотком или обухом топора. Глаза, уши, рты, забиты землей. Те, что лежат сверху, на вид совсем школьники, несчастное поколение семидесятых, недоедающие дети безработных отцов. Грязное, разорванное, прожженное обмундирование, обезображенные тела.

Краем уха слышу, как майор-особист вполголоса рассказывает двум полковникам из штаба группировки:

«Их сюда согнали со всех фронтов, были и раненые. Голодом морили, били, как собак, до смерти, особенно офицеров и контрактников. Многие были просто живыми трупами, даже ходить сами не могли. Рыли окопы, строили укрепления. Яму эту тоже рыли сами. Ну, а потом перед нашим наступлением их и положили. Всех…»

Мне становится плохо, к горлу подкатывает рвотный ком. Водки бы сейчас стакан, залпом.

Ноги становятся ватными, я присаживаюсь на корточки, прислоняясь спиной к колесу БРДМа.

На их месте вполне мог и может оказаться любой из нас. Степаныч, и Першинг, и я. Как же страшно и больно им было умирать! Господи, куда я попал, зачем мне все это?

ЗАЧИСТКА

На утреннем разводе ротный ставит задачу. Один взвод остается на базе для несения караульной службы, три выдвигаются на зачистку в соседнее село.

Работаем вместе с ОМОНом и вовчиками — вэвэшниками из оперативной дивизии ДОН. Сводная колонна медленно втягивается в село. В голове постепенно возникает ощущение того, что все идет не так, как надо. Полная несогласованность действий, никто не знает, что надо делать. Полчаса стоим в селе, курим, озираемся по сторонам.

Кое-кто, не выдержав, пробирается в ближайшие дворы. Везде стоит тревожно-звенящая тишина. Селяне, поначалу прячущиеся по домам, начинают робко пялиться на нас из-за заборов.

Командиры совещаются, бесконечно запрашивают комендатуру. Степаныч, похожий на большого и рассерженного медведя, трусцой направляется к командирской машине.

Наконец-то поступает команда блокировать и зачистить центр села. Бойцы бросаются вперед, оцепляют два-три дома, следом идет группа блокирования и досмотра. Мы держимся компактной группой — я, Першинг и Пес. Бредем по селу, сгибаясь под тяжестью бронежилетов. Внезапно вдалеке грохнул выстрел из подствольника. Следом автоматная очередь. Еще одна. Еще и еще.

Неприятный холодок в груди, замирает сердце. Вжимаю голову в плечи, но бегу к дому. Перед воротами плюхаюсь на землю. Где ребята — не вижу, но знаю, что они где-то рядом. Мое сердце, как птица, рвется из груди, руки ходят ходуном. Рву застежки бронежилета и, теряя шапку, выскальзываю из лямок. Бросаю броник, все равно в военных действиях он бесполезен. Его пластины пробивает пуля от «Калашникова» любого калибра, а от снайперской винтовки тем более.

Без броника становится легче. За моей спиной раздаются автоматные очереди. Бьем по окнам. Стреляем из автоматов, подствольников.

В ответ раздаются ответные очереди. Ощущение, что стреляют в меня. Из дома вырываются несколько мужчин, через двор бегут в соседние огороды. Следом за ним рванули Першинг и еще несколько бойцов. Раздается несколько одиночных выстрелов. Стреляет наш снайпер, он у нас совсем недавно, я даже не знаю, как его зовут.

Во дворе, прислонившись спиной к стене дома, сидит старик-чеченец. На его ногах резиновые калоши, надетые на толстые носки. Скрюченные от старости руки сжимают толстую палку. У старика, как у тигра, желтые от ненависти глаза. Мы с автоматами в руках пробегаем мимо. Першинг с бойцами за ноги тянут трупы двух мужчин. У одного из них выбритая голова. Брюки заправлены в носки. Прибный разрезает на нем штаны, нижнего белья нет. Без трусов, значит ваххабит.

Из горящего дома прикладами выгоняют мужчину лет сорока. Он небрит, на лице кровь.

К дому подошел БТР. Задержанному чеченцу связывают руки бельевой веревкой, на голову натягивают куртку, заталкивают в БТР. Дом продолжает гореть. Во дворе на окровавленном и подтаявшем от жара снегу лежат несколько расстрелянных овец. Мне жаль бессловесных животных. Они-то уж точно ни в чем не виноваты. Возникает, но тут же пропадает мысль.

— Господи, их за что?..

Плачущие женщины за ноги тянут окровавленные пушистые тушки в сарай.

Мы прыгаем на броню, подъезжаем к комендатуре.

В кузове «Урала» привезли трупы чеченцев, сбросили в чавкающую грязь. Завтра приедут родственники, завернут их в одеяла и увезут по домам хоронить.

Пес нервно курит, трогает меня за рукав:

— Леха, ты знаешь, что такое жопа? Жопа — это переводится жизнь в опасности. Завтра могут ведь и нас в яму. Вот и выходит, что мы сейчас в жопе.

КЛАДБИЩЕ

Кто-то из каракулевых папах, вечно отирающихся у комендатуры, шепнул коменданту, что боевики собираются взорвать мусульманское кладбище, а потом свалить это на нас. Дескать, федералы осквернили национальные святыни.

Местное чеченское кладбище сразу привлекает внимание отсутствием оград между могилами и лесом высоченных в три метра пик или металлических шестов. На концах некоторых — полумесяцы, флажки, флюгеры с чашечками, вращающимися на ветру.

Нам уже разъяснили, что так отмечают могилы тех, кто убит в бою. Если воин не отомщен — его пика смотрит в небо пустым острием, у отомщенных на острие появляется полумесяц.

Отделение саперов и разведка выдвигаются к кладбищу. Разделив кладбище на сектора, мы медленно осматриваем могилы. Движемся на безопасном удалении друг от друга, стараясь ступать след в след, кто его знает, что придумали эти чехи. Они ведь известные придумщики.

Может быть, закопали фугас в землю и теперь только и ждут, когда можно будет угробить всех нас. Нехорошее ощущение в груди. Может быть, это шестое чувство, сигнализирующее об опасности?

Я смотрю на торчащие пики. На этом кладбище их очень много, оно ощетинилось ими, как дикобраз своими иголками. Много здесь было пролито крови, порою безвинно.

Говорят, что шариат не одобряет различные надмогильные постройки типа камней с изображением покойного, поскольку богатые склепы, мавзолеи и гробницы вызывают у некоторых мусульман зависть. Также не одобряется, когда могила служит местом молитвы. Отсюда требование шариата, чтобы надгробные памятники не были похожи на мечети.

На памятниках — арабская вязь. Рекомендуется на надгробном камне писать следующие слова: «Инна лиЛляхи уа инна иляйхи раджиун», что означает: «Поистине, мы принадлежим Аллаху и к Нему будем возвращены». Муаз бну Джабаль приводит такой хадис: Пророк сказал, что тот, у кого последними словами будут слова «Калимат-шахадат», обязательно попадет в рай. Согласно хадису, желательно читать умирающему суру «Ясин».

Но пишут кто во что горазд…

За четыре часа мы медленно осмотрели большую часть кладбища.

Растяжек и фугасов не нашли. Скорее всего, каракулевые папахи пошутили над нами, заставив прочесывать пустое кладбище. Возвращаемся домой. В голове занозой торчат стоящие ровными рядами пики. Как же их много! За каждой из них — наши жизни. Кровная месть в представлении чеченцев не имеет сроков давности. Выходит, что мои дети и внуки через много лет тоже будут месить чеченскую грязь в этом непонятном и враждебном краю?

Ровно через три года, гуляя по парку в окрестностях города Кельна, я набрел на немецкое кладбище. Здесь все, как принято в Германии: аккуратные дорожки, ухоженные могилы, надгробья с распятиями, мерцающие свечи. Поют птицы, у некоторых могил копаются в земле родственники или служащие. Они добры и улыбчивы, подсаживают и поливают цветы, и нет никаких торчащих пик…

ДОМОЙ

На утреннем построении ротный объявил, что к нам едут телевизионщики. Личному составу было приказано побриться и привести себя в божеский вид. Алкоголь категорически не употреблять! В присутствии журналистов матом не выражаться! Правительство и вышестоящее командование не ругать!

На Дронове новенькие резиновые сапоги. Отмытая от липкой чеченской грязи обувь блестит и составляет предмет его отдельной гордости. Рота завидует своему командиру. В Чечне не грязь, а грязища, жирная и липучая, которая налипает к сапогам и ботинкам толстой тяжелой лепешкой устрашающего размера. Если ее не счищать, через некоторое время она отваливается сама, под собственной тяжестью.

Ближе к обеду в сопровождении БТРа показался телевизионный микроавтобус. Телевизионщики были как телевизионщики, два парня-оператора и женщина-журналистка. Заправляла всем, конечно же, баба. Она сразу же вцепилась в Дронова, который по этому случаю нацепил на себя разгрузку с магазинами, нож разведчика и смотрелся, как настоящий рейнджер.

Для достижения эффекта реальной боевой обстановки майора ставят у стены школы, на которой красуются надпись краской «Аллах акбар» и выщербины от пуль.

В нескольких метрах поджигают автомобильные покрышки, и теперь ветер гонит черный жирный дым прямо на красивое и мужественное лицо нашего командира, рассказывающего о вчерашней операции, уничтоженных боевиках и тяжелых боевых буднях подразделения.

Журналистку, ее зовут Ольга, интересуют злодеяния боевиков, подорванная бронетехника, трупы расстрелянных боевиками мирных жителей. Желание добыть сенсацию настолько очевидно, что Прибный начинает материться и уходит.

Объектив камеры скользит по заляпанным грязью боевым машинам, антеннам радиостанций, надписи на заборе «Мины», россыпи стреляных гильз на дороге и мирным жителям в каракулевых папахах, вечно торчащих у крыльца комендатуры. Сюжет снят.

Телевизионная группа плавно перемещается в апартаменты военного коменданта, где в честь высоких гостей дается обед в присутствии старших офицеров комендатуры.

Примерно через пару часов появляется Дронов.

Рядом с ним замок второго взвода Женька Келлер. Наш ротный лениво его вопрошает:

— Ну и где я тебе найду стрелка? Рожу, что ли? Бери своего.

— Не могу. Расстройство желудка у него, товарищ майор. Сожрал что-то, а может быть, даже дизентерия, гадит дальше, чем видит.

— Ну да, чеченцы отравили. Купи ему памперсы на рынке!

Келлер косит на меня глазом. Что-то бубнит на ухо майору. Догадываюсь, речь идет обо мне.

Ротный поворачивается ко мне лицом, делает неопределенный жест рукой.

Приближаюсь.

— Поступаешь в распоряжение Келлера, выезжаете на сопровождение журналистов. Сядешь на пулемет. На обратном пути приведете машины с гуманитаркой.

Механик-водитель разогревает БРДМ. Один из бойцов проверяет радиостанцию.

— Липа, Майор и Першинг — в броню, — командует Келлер, — остальные на свежий воздух.

Внутри БРДМ, кроме нас и Келлера, механик-водитель Сашка Кучер. Сверху на броне, подложив под себя подушки и резиновые коврики, садятся бойцы первого взвода. Рассовали боекомплект по разгрузкам, тронулись.

Под колесами серо-зеленого БРДМа весело хрустит ледок подмерзших луж, собачьим хвостом вьется сизый дым из выхлопной трубы. Водитель яростно крутит руль, стараясь удержать тяжелую машину в наезженной колее. На обочине дороги вполне может быть зарыт фугас или еще какое-нибудь хитрое устройство, способное превратить разведывательно-дозорную машину в братскую могилу.

На этой войне нет нашей территории. Ты всегда во вражеском окружении. Смерть может ожидать тебя на пороге мирного, оставленного жителями дома от взрыва гранаты-растяжки или от пули снайпера, прилетевшей из чердачного окна соседнего дома. Какая-нибудь машина-развалюха, остановившаяся рядом с армейской колонной или просто оставленная без присмотра у кафе-забегаловки, запросто может взлететь на воздух. Все это до сведения водителя доводит Женька Келлер. Все зовут его Киллер, так привычней. Он сидит на командирском месте и читает Кучеру краткий курс выживания на войне. У Женьки это получается, за его плечами до контракта было два курса пединститута, больше закончить не успел, выгнали.

— Даже когда ты сидишь в сортире без штанов, у тебя в руках должна быть не бумажка для подтирания задницы, а автомат. Всегда стреляй первым. Запомни, из тюрьмы выход есть, из могилы нет. Не верь никому, ни русским, которые еще остались здесь, ни бабам, ни детям. Полгода назад контрабасы из дивизиона сняли русских баб, утром проснулись, а собственные головы валяются под кроватями.

Женька хохочет от собственной шутки. Говорит, что после контракта уедет в Москву и станет киллером. Остальные разведчики собираются в ОМОН. Будущие менты и преступники не испытывают друг к другу никакой неприязни, у каждого своя судьба и своя дорога.

Водитель спрашивает.

— Женя, а ты убивал?

Киллер долго молчит, потом нехотя бросает:

— Да, двоих, ножом. Из автомата не считал, в бою считать некогда.

Потом внезапно раздражается и кричит.

— Смотри лучше за дорогой, Шумахер.

Разговор прерывается, Сашка, обиженно сопя, крутит руль, Келлер уходит в свои мысли.

У Киллера в Чечне уже второй контракт, Кучер две недели назад прибыл с пополнением откуда-то из сельской глубинки. Кучер — это не позывной. Это фамилия.

Машина въезжает на окраину станицы и упирается в бетонный столб, лежащий на дороге. Столбы и плиты лежат по всей дороге через каждые 15–20 метров. Машина замедляет ход и объезжает их змейкой. Келлер перебирается назад и крутит пулеметную башню. В перекрестье прицела появляются и пропадают серые дома, засыпанные снегом деревья и покрытые льдом лужи. На воротах многих домов висят большие амбарные замки, оконные стекла вместо занавесок закрыты газетными листами. С одного из них ослепительно улыбается бывший президент России в краповом берете. Вероятно, фото Верховного Главнокомандующего призвано защитить дом от разграбления, но кто-то уже написал краской на стекле недлинное слово на букву «м»…

Кучер виновато говорит:

— Женя, воды надо набрать, у меня радиатор подтекает.

Улицы безлюдны. Киллер командует: «Давай к тому дому с синими воротами». Во дворе дома копается старуха, из печной трубы пристройки тянет дымком. Разведчики прыгают на землю, осматриваются по сторонам. Кучер с ведром в руках бежит во двор.

Микроавтобус с телевизионщиками останавливается рядом. Киллер приказывает водителю не выходить из машины и не глушить двигатель.

Старуха поднимает закутанную в темный платок голову, пристально всматривается слезящимися глазами.

— Здравствуй, мать. Вода есть? — кричу я. Киллер и ребята держат окна и двери под прицелом автоматов. Старуха кивает головой:

— Есть, сынки, есть.

Я иду вслед за женщиной в дом, незаметно передвигаю флажок предохранителя на автоматический огонь. В доме царит нищета. В двух комнатах и крохотной кухне нет почти никакой мебели. У стены стоит старый продавленный диван, железная койка, облупленный деревянный шкаф и обеденный стол, накрытый клеенкой. На диване, сгорбившись, сидит мужчина. Присмотревшись, вижу, что он молод, старят его белесая неопрятная щетина, больше похожая на пух, пустой взгляд почти прозрачных глаз, седоватые клочки волос, покрывающие голову. Вошедший следом Келлер спрашивает:

— Кто это?

Я кручу у виска пальцем. Старуха вздыхает:

— Сынок это мой. Бандиты у него жену и дочку убили два месяца назад, прямо в доме, на глазах. Вот он умом и тронулся.

Я слышал эту историю. Житель станицы Ахмед Ибрагимов, бывший почтальон, взял автомат, сел на велосипед и поехал по улицам, стреляя в людей, которые попадались ему на глаза. Он убил около сорока русских и пятерых чеченцев этой станицы. А за несколько дней до этого он зарезал чеченскую семью в соседней станице. Приговор ему вынесли сами же чеченцы, забив железными прутьями.

— Как же, мать, вы здесь жили? А мужчины ваши как же? Казаки? Почему не сопротивлялись?

Это спрашивает Кучер.

Старуха начинает плакать.

— Убили нашего атамана, сорок годков ему всего было. И семью его всю сказнили. Сыночки, вы даже не представляете, что здесь было. Убивали каждый день, отбирали последнее, девочек, женщин воровали и насиловали. У старух последнее отбирали.

Женька Келлер выходит из дома, лезет в машину и тащит оттуда вещмешок с продуктами.

— На, мать, это вам. Чем можем. Прости, что больше дать нечего. И запомни, мы больше отсюда не уйдем. Это наша земля.

— Спасибо, сынки. Буду Бога за вас молить.

Мы движемся по неширокой, но все-таки асфальтированной дороге. Наша конечная цель — Пятигорск. БРДМ впереди — за нами тащится микроавтобус. Совершенно неожиданно пошел снег. Густая белая вата ложится на черные скрюченные деревья, мелькающие по сторонам дороги. Оседает на разбитом полотне дороги, грязно-зеленой броне, тут же превращаясь в снежную кашу. Ребята молчат, потому что в их сознании сейчас нет ничего, кроме этого снега, холода и войны. Мне кажется, что мой мозг начинает цепенеть. Я становлюсь равнодушным к собственной судьбе. Это опасно. Я пытаюсь побороть в себе апатию, на счет раз — два — три лезу к люку и высовываю свою голову навстречу холодному ветру. Снежные иголки тут же впиваются в мое лицо и шею, превращаясь в холодные ручейки, стекают по груди и животу. Нужно просто дать себе промерзнуть до костей, до мозгов, и тогда возмущенный организм встрепенется и заставит бояться боли, делая все возможное, чтобы не допустить ее.

Я не боюсь простудиться, во-первых, потому, что на войне, как правило, не болеют «мирными» болезнями. Во-вторых, ноги у меня в тепле, а крышка люка укрывает от встречного ветра по грудь. Спускаюсь в «трюм». Вроде полегчало. Киллер не спит. На вид ему лет 25, щуплый. Подвижный. Глаза повидавшего жизнь человека.

— Жека, а как ты в Чечню попал?

— Первый раз срочка. Призвали меня весной 94-го в Псковскую дивизию. Как только началась эта канитель с Чечней, собрали из нас сводную роту. Половина ребят такие же, как я, прослужили всего по полгода. Лейтенанты, командиры взводов только что из военных училищ. Уже пятого января девяносто пятого в Грозном попали под замес, первый бой. Потеряли человек десять, два двухсотых, восемь раненых.

Неразбериха была полная: кто командует? что делать?.. Непонятно. К нам прибилась чья-то пехота, вроде из 81-го полка. Засели на нефтебазе, она горит. Дым, жара… А тут еще и артиллерия своя накрыла. Опять раненые. Лекарств нет, перевязывать нечем. Потом, когда прорывались, у центрального рынка на засаду нарвались.

Бойцы из охранения шли впереди, но наткнулись на чехов и побежали в разные стороны. Опять бой начался, я тогда, кажется, двоих из автомата положил. Снайперы у нас человек восемь выбили. Ротного ранили в руку и в ноги, меня осколком гранаты в ногу.

Замес был конкретный. Еле вырвались. Потом госпиталь. Уволился. В институт поступил, но через пару курсов бросил. Сам посуди, кругом мальчики и девочки из хороших семей, для которых двойка в зачетке самая большая неприятность. А я каждую ночь вою и кричу, потому что вижу, как в меня чехи стреляют.

В общем, бросил я институт и опять в Чечню, на контракт. Наверное, от страха перед чехами, которые меня каждую ночь расстреливали.

— В Грозном во время боев ели что? Где спали?

— Жрали в основном дерьмо всякое, что придется. То, что из магазинов и ларьков жители растащить не успели. Бывало, что в подвалах на банки с вареньем, огурцами, помидорами натыкались.

И спали там же, в основном в подвалах. На матрасах, на коврах, на всем, что могли из квартир вынести.

Кучер спрашивает:

— Жень, а в бою убивать страшно было?

— В бою убивать не страшно. Тем более что врага убить — святое дело. За каждого убитого бог вычеркивает один грех, так же, как и за змею. Страшно после боя, когда ты остался жив и видишь сгоревшие машины, ребят погибших. Когда надо собирать то, что осталось от сгоревших экипажей. Когда ты залезаешь в машину и соскребаешь в ведро то, что осталось от Вовки или Сережки, пальцы, шмотки мяса или сгоревшие сапоги…

Мы пересекаем административную границу Ставропольского края.

Останавливаемся на стационарном посту ГАИ, но он больше похож на блокпост, мешки с песком, гаишники в бронежилетах с автоматами. Что поделать, живем на территории воюющей державы. До Пятигорска километров двадцать, до моего родного города всего лишь пять.

Сдаю Келлеру свой автомат, магазины с патронами. Женька и ребята по очереди хлопают меня по плечу. Киллер говорит:

— Смотри, пару дней мы еще будем здесь. Если не передумаешь обратно, мы будем у военкомата. Не придешь, никто плохого не подумает, у каждого своя война.

БРДМ чихнул черным выхлопом, вильнул задом и двинулся в сторону Пятигорска.

Гаишники остановили для меня попутку, и уже через полчаса я стоял перед своим домом.

Окна моей квартиры темны. Темный подъезд, неистребимый запах кошек… Я открываю дверь своим ключом. В коридоре и комнате все как всегда. С шумом качается маятник часов, в углу таращит глаза сказочный гном, которого я привез Машке из Польши. Только со стены исчезли Машкины фотографии, игрушки, детская одежда.

Она ушла и забрала мою дочь. Мою дочь…

Со своей будущей женой я учился в школе. Ее отец был военным, и, когда мы учились в десятом классе, его перевели в Сибирь. Так наши дороги разошлись. Вновь увиделись мы только через шесть лет. Я к тому времени уже отслужил срочную и оканчивал институт. По какой-то надобности в наш город занесло моего друга детства Некрасова.

Мы пили с ним портвейн в комнате общежития, когда он неожиданно спросил меня, вижу ли я Таню Малевич. Я пожал плечами, откуда, дескать. Она ведь в Омске. Но оказалось, что нет. Вовка заканчивал институт вместе с ней, а потом она получила распределение в мой город. В общем, через месяц, перед самым распределением, мы поженились.

Сначала все было хорошо. Ее отец уже полковник, на генеральской должности. Как говорят в армии, ждал полосатые штаны. Они жили в роскошной по тем временам квартире в центре, с высокими потолками, и мебель была красивая, югославская, привезенная из Южной группы войск.

На полках стояло много-премного всяких новеньких книг русских и зарубежных классиков, а в серванте множество безделушек, которые ее родители привезли из заграницы. Жена уговорила меня переехать к родителям, в их шикарную пятикомнатную квартиру.

Переехав в Омск, я нашел старых друзей, которых знал по соревнованиям и службе в спортроте.

Мы встречаем Новый 1991-й год. За столом родители Татьяны, начальник училища генерал-майор Коваленко с супругой, первый секретарь райкома партии Павлов, председатель райисполкома Малицкий. Как говорится, лучшие люди района. До окончания старого года полчаса. В бокалы налито шампанское, папа говорит тост.

— За коммунистическую партию… мудрое руководство…

Пять минут… семь…

— Мы должны быть готовы защитить наши завоевания…

Я потихонечку поднимаюсь из-за стола, иду на кухню, наливаю себе водки, опрокидываю, возвращаюсь за стол.

Татьяна косит на меня своими зелеными глазищами. Папин тост уже близок к завершению, коронная фраза:

— Когда нам было по двадцать шесть лет, мы за одним столом с генералами, полковниками и первыми партийными руководителями города не сидели.

Это в мой огород.

— И мы должны быть благодарны партии и советскому правительству, что… — Новый виток красноречия еще на пять минут.

…Годы так называемого застоя… По сути, это было самое счастливое время. Государство жило своей жизнью. Люди своей. А потом началась другая жизнь. В стране объявили перестройку и гласность. Во всех городах России тут же возникли преступные сообщества, состоящие из отмороженных подростков, блатных и спортсменов. Почти все вопросы в городе решали на стрелках, будь это взыскание долгов, обеспечение бартерных сделок или общение с налоговой и таможней.

Стрелка — это выяснение отношений между двумя и более преступными группировками по какому-либо конфликтному вопросу. На стрелки ездили все — милиционеры, бандиты, кавказцы, однажды даже батюшка прикатил на бронированном «мерсе». Какая-то часть людей, проживавших в СССР, продолжала по инерции ходить на работу, на которой месяцами не платили заработную плату, часть подалась в коммерсанты. Я же считал, что лучше отбирать самому, нежели быть потерпевшим, и подался в рэкетиры. Эта сторона жизни меня не обошла.

До поры до времени братва старалась сохранить мирные отношения между собой. Как говорил Валера Бобер, нет такого куска, который невозможно поделить на всех. Но там, где больше одного сообщества, — война неизбежна. Да и в одном сообществе рано или поздно начинаются конфликты при дележке пирога… Начались разборки среди братвы, еще и спешно созданные РУБОПы принялись успешно сажать и стрелять. Наступили страшные времена. Кто не успел вляпаться в кровь, ложились на дно, уезжали в другие города. После того как в результате одной только ночи у нас застрелили троих, а еще пять человек взяли под стражу, я принял решение уезжать из города. Уехали на родину родителей, в маленький курортный городок на юге России. Начал пробовать себя в бизнесе. После ГКЧП тестя отправили в отставку, и он переехал к нам.

Потом родилась Машка, но что-то произошло в наших отношениях. Наш мир растворился без остатка в шмотках, деньгах. Той женщины, с которой я его строил, свой мир, не стало. Она исчезла. Растворилась…

Я сижу на кухне и смотрю в бездну граненого стакана. Через прозрачное пойло отчетливо видно дно, оно уже совсем рядом. Все так же, как и два месяца назад.

И, как тогда, раздался звонок. На пороге стоял Гена Шекотин, трезвый, с тоскливыми собачьими глазами.

— Я шел с гаражей, увидел у тебя свет. Можно к тебе?

— Заходи…

— Давно вернулся? Насовсем?

— Приехал только что. На сколько, пока не знаю. Не уверен, что мне здесь будут рады. А ты чего такой убитый?

— Беда у меня, Леша.

— Рассказывай.

— Вчера дочь чуть не изнасиловали. Чудом вырвалась. Сейчас из дома не выходит, боится.

— В милицию обращался?

— Я хотел, жена с дочерью отговорили. Будет только хуже, да и позора не оберешься.

— Знаешь кто?

— Конечно, знаю, братья Тунгуловы.

Тунгуловых я знал. Их дядя держал водочный завод, поставляя пойло по всей области и даже в Москву. Племянники работали в его охране.

— Что делать, Леша? Загубят девку.

— Ты прав. В милицию нельзя, откупятся. Оружие у тебя есть?

— Есть. Газовый пистолет.

— Газовый, это серьезно. Сейчас иди домой, а утром часиков в пять, пока темно, подъезжай ко мне. Пушку возьми с собой. И это… Наверное, дочь с собой прихвати. Займемся психотерапией, покажем ей крутых пацанов в собственном дерьме.

Останавливаем машину за несколько домов от дома Тунгуловых. В полной тишине подходим к забору из белого кирпича и железным воротам. Во дворе и доме тишина, слава богу, что нет собаки. Я перелезаю через забор, открываю щеколду, перевожу дух. Долго жму кнопку звонка на двери дома. Гена маячит за моей спиной, девчонка жмется к его руке.

Слышу шаркающие шаги, недовольный мужской голос:

— Чего надо?

— Откройте, милиция. Проверка паспортного режима.

Это все, на что хватает моей фантазии.

Звук ключа, недовольный голос:

— Совсем менты охерели, поспать не дадут.

Я дергаю на себя дверь, в проеме стоит сонный парень в трусах.

Я бью его рукоятью пистолета в переносицу.

Кровь заливает ему лицо, парень тяжело, как бык, валится на колени.

— Су-у-у-ка-а, где брат?

Парень смотрит на меня дикими, ничего не понимающими глазами.

— Гена придержи, а я поищу второго.

Второго нахожу на диване. Он сладко спит, открыв рот. Беру его рукой за волосы, засовываю пистолетный ствол в рот. Дикое желание нажать на курок. Газовая струя в этом случае выжжет ему все внутренности, страшная боль и смерть.

Я прихожу в себя от женского крика. Генкина дочь вцепилась ему в руку и кричит:

— Папа, папа, останови его, мне страшно.

Вижу остолбеневшие Генкины глаза, себя, забивающего гранату в чей-то окровавленный рот.

Мы курим в машине перед моим домом. Генка прячет глаза.

— Леха, тебе спасибо за все, но должен сказать тебе, как друг. Башню тебе сорвало конкретно. Ты бы поаккуратнее все же…

— Ладно, Гена, езжай домой. Я хочу спать.

Поспать мне все же не удалось. Через два часа раздался телефонный звонок. Гена…

— Полчаса назад ко мне приезжали братья. Сказали, что тебе забили стрелку. Вечером будут ждать.

Резануло слух, тебе. Но стараюсь не зацикливаться на этом.

— Тебе не грубили? Не угрожали?

— Да нет. Вежливые были, трезвые.

— Где стрела, Гена?

— Вечером, у мусульманского кладбища. Что будем делать?

Я пожимаю плечами.

— Ничего, поедем.

— Они же нас перекусят! У них стволы.

— Не перекусят, Гена, подавятся.

Днем на Генкиной машине я подъезжаю к военкомату. Наши ребята здесь. Загружаю в броню два ящика водки. Сумку с консервами. Коротко объясняю ситуацию. Ребята кивают головами.

За полтора часа до назначенной встречи Гена привозит меня на кладбище. Очень тихо. Приближается вечер. На кладбище никого нет. Вдалеке темнеет склон горы. Гена заметно нервничает. Честно говоря, мне тоже не по себе. Вытягиваю из карманчика гранату, кладу ее в правый карман бушлата.

Говорю Генке:

— Ну что, брат, прощай, увидимся не скоро. Езжай домой, все будет хорошо.

Гена не возражает. Обнимаемся, и «Жигули-копейка» скрываются в надвигающихся сумерках.

Я разжигаю костерок. Огонь весело пожирает собранные щепки и веточки.

На дороге показываются три серебристые «девятки», тормозят метрах в пяти-десяти от меня. Через стекло на меня и огонь смотрят серьезные угрюмые мужчины. Хлопают двери машин. Меня окружают человек десять. У некоторых в руках карабины «Сайга». Видно, на стрелку прикатила вся охрана завода. Это пехота. Основной здесь Аркаша Григориади, главный городской беспредельщик. Вот он стоит, в кашемировом пальто, блестящих штиблетах. Джеймс Бонд, блин-н-н-н!

Год назад Аркаша прямо в кабинете директора расстрелял залетную братву, прибывшую на завод за контрибуцией. Один умер сразу, двое других выпрыгнули из окон третьего этажа. Тем и спаслись. Аркашу взяли под стражу. Но, видать, выпустили.

— Ты кто?

— Я?.. Леша Майор.

— Ты что, контуженый, Леша?

— Да нет… Вроде…

— А чего тогда борзеешь? Кипеш устроил, нас отдела оторвал, а мы люди занятые. В общем, десятка. Зеленых. Завтра.

— Я думаю, не надо ждать завтра, так как оно может не прийти никогда. И мы оба будем сожалеть об этом. Давай рассчитаемся сегодня.

Я наступаю подошвой на язычки пламени. Лучи автомобильных фар прожигают меня насквозь. Вытягиваю из кармана гранату. Ее ребристая поверхность приятно холодит ладонь. Кольцо у меня на пальце.

Окружающие замирают:

— Аркаша, я жду деньги!..

Затылком чувствую движение за своей спиной.

Зубами вырываю чеку. Поднимаю руку вверх, четыре пальца удерживают скобу. Все замерли. Кругом полная тишина.

Во, блин! Не слишком ли резво я начал? И как долго у меня получится удерживать гранату без чеки.

— Аркаша, деньги!

Из-под склона горы вырывается наш БРДМ.

Та-та-та… раздается оглушительная очередь. Уши заложило от звуков выстрелов. Твою же мать!.. Это наш собственный пулемет дал трассер над головами. Интуитивно пригибаюсь к земле и вижу подошвы знакомых штиблет. Все заводские супермены уже лежат на земле.

Слышен испуганный полушепот:

— Это что, ОМОН, что ли? Во, попали!..

Из башни по пояс высовывается Киллер в маске-мародерке, автомат лежит поперек люка. Голосом Глеба Жеглова он орет:

— Граждане бандиты! Внимание! С вами говорит полковник военной разведки Егоров. Всем лежать тихо. В случае неповиновения открываем огонь без предупреждения.

Звенящая тишина…

Я поднимаю с земли упавшую шапку. Наклоняюсь к Аркаше.

— Ты все понял? Я пока поеду, а ты готовь деньги. Вернусь, завезешь лично мне.

Подхожу к машине, цепляясь за скобы, лезу на броню. Колени дрожат, ноги подкашиваются. Все тело ломит, в голове ступор. Так бывает после боя или драки. Краем глаза замечаю шевеление на земле.

Опять слышу Женькин рев:

— Лежать, суки! Лицом вниз! Головы не поднимать! На землю, на землю, я сказал!

Падаю в открытый люк. Граната все еще крепко зажата в моей руке. Кто-то из ребят перехватывает меня за пальцы, ловко вставляет кусок проволоки на место чеки. Кричит:

— Готово, поехали!

Наш БРДМ, плюнув выхлопом, рванул по дороге.

Высовываю голову из люка, поворачиваюсь назад, вижу, как Аркаша пинает кого-то ногами. Спрашиваю Киллера:

— Ты, полковник Егоров, что, с фуем в голове? Стрелял-то зачем? Щас же здесь все городские менты будут.

— Не боись, я еще днем нашел военкома и сказал, что нам надо пристрелять пулемет. А он предупредил начальника милиции. У нас налицо взаимодействие всех силовых структур.

Женька и вся команда уже в подпитии.

— Водила хоть трезвый?

— Трезвый, трезвый, давай и ты полстаканчика. За нашу победу!

Пока я занюхиваю рукавом бушлата, Женька говорит:

— А ты с душком, майор! На бандюков с гранатой… А если бы они не испугались?

— Женя, гранату все пугаются. Я однажды попал в такую же историю, ощущения до сих пор забыть не могу.

Укоряю, пить-то чего раньше времени начали? Не могли потерпеть?

— Ладно, не ворчи. Деньги тебе бандюки отдадут?

— Не думаю.

— От дурной, а чего же тогда с гранатой скакал?

— А это расчет, Жень. Аркаша перед пацанами на пузо упал, а потом его еще и на счетчик поставили. Ему надо сейчас срочно крайнего найти, чтобы авторитет удержать. Мы далеко, да на пулемет и не попрешь. Сейчас он братьев так прессанет, что они из города убегут.

— А-а-а, тогда понятно.

Кто-то из ребят спрашивает:

— Леха, ты обещал рассказать, что там с гранатой было? Расскажи. Интересно.

— Да это давняя история. Со мной еще по молодости было, я тогда бандитствовал. Приехали в ресторан, там у нас стрелка была. Нас двое, я и Валера Бобер. А там… жулики, звери. Сразу нас не съели только потому, что продлить удовольствие, наверное, хотели. Жути нам стали гнать прямо с порога. Ну, Бобер послушал и говорит:

— Я вас услышал. Это вы считаете себя крутыми, а я таким буду считать того, кто убежит последним. И кладет на стол гранату без чеки. На счет два все уже были под столами.

— Ну?..

— Что ну?

— Ну а вы как?

— А мы ушли.

— А граната?

— Не взорвалась. Наверное, учебная оказалась. Или бракованная.

— А как вас выпустили?

— Так им не до того было. Мы когда уходили, Бобер им вторую гранату под стол бросил. Та уже без брака была. Рванула как следует.

— А я вот анекдот в тему знаю. — Это говорит Першинг:

— На пустыре бандитская стрелка — все заставлено крутыми тачками. Подруливает милицейская «канарейка». Из машины выходит сержант и кричит:

— Что здесь происходит?!

Ему дают 100 долларов и говорят, чтобы валил поскорее!

Мент садится в машину и жалуется напарнику:

— Все у них секреты, секреты. Уже и спросить ничего нельзя…

Посмеялись.

ГУМАНИТАРКА

В конце первой и в начале второй чеченской стало модным пиар-ходом возить в Чечню гуманитарную помощь. Перед каждым праздником в расположение воинских частей в Чечню прилетали высокие чины из правительств и администраций областей и краев, вожди политических партий, чаще всего с недорогими наборами, состоящими из конфет, сигарет, какими-то бытовыми и ненужными на войне мелочами.

Бывает, завозили и дефицитные товары, фирменные бритвенные принадлежности, спортивные костюмы, майки, футболки… Но никто из солдат и окопных офицеров этого добра не видел. Гуманитарка странным образом уже через несколько дней оказывалась на рынке.

Зато однажды привезли несколько коробок презервативов. Как-то привезли женские прокладки. Мы им быстро нашли применение — отличные стельки в сапоги. Ногам сразу стало значительно веселее, сухо и комфортно. В презервативы же заворачивали спички НЗ, так, на всякий случай, мало ли чего. Не помню случая, когда презервативы применялись бы по назначению.

Действо раздачи подарков снималось на пленку, потом транслировалось по телевидению. Политические дивиденды, естественно, зачислялись тем, кто чаще других мелькал на экранах телевизоров.

Но была и другая гуманитарная помощь. Собирали ее люди, знающие солдатский быт, не первый раз ездившие с такой миссией в Чечню. Поэтому и грузили в машины не конфеты с пряниками, а дрова, шерстяные носки, берцы, теплые свитера, камуфляж, одеяла. Без пряников на войне прожить можно, а вот без свитера и теплого одеяла в Чечне зимой несладко. Чаще всего такую помощь организовывали ветеранские организации, простые жители Ставрополья и, конечно же, казаки — терские, кубанские, донские.

Колонна из трех «КамАЗов» с гуманитарной помощью ждала нас у правления казачьего общества. В «КамАЗах» дрова, мука, макароны, теплые вещи. Все это собрали казаки-терцы, руководители еще работающих предприятий и просто жители городов и станиц Ставрополья.

Во дворе правления дымится полевая кухня.

Мы сидим за столом с атаманом, ему лет шестьдесят. Настоящий казак с вислыми усами, житейски мудрый и слегка пьяный. На столе немудреная мужская закуска: сало, соленые огурцы, вареная картошка.

— Эх, хлопцы, хлопцы! Да разве же нам жалко собрать для вас подарки? У каждого в Чечне брат, муж или сын воюет. Последнее отдадим, все, что надо, соберем, хоть перчатки, хоть шоколад. Но уйдет ли она дальше Ханкалы? Вот в чем большой вопрос.

Атаман в сердцах бьет по столу кулаком.

— Вы мне лучше вот на какой вопрос ответьте. Почему власть не переселяет братьев наших из Чечни в Россию? Вот на прошлой неделе в Ищерской казака убили прямо во дворе дома. Четверо малолетних детей остались. В Наурском и Шелковском районе русских осталось тысяч десять, не больше. А это ведь наша казачья земля. Наши деды-прадеды ее для России отвоевывали.

Мы говорим всю ночь: о казаках и русских людях, которых Россия бросила в Чечне, о том, как людей на Ставрополье воровали, как скот, о «боевых», которые не платят, о штабах и зловонной плесени под названием Ханкала.

Утром чуть свет отправляемся в дорогу. Натягиваем поверх бушлатов разгрузки с магазинами, гранатами, выстрелами к подствольнику. Зябко ежимся от утреннего холода и торопливо лезем в воняющее машинным маслом чрево машин. Покидаемый город кажется чужим. Было буднично, тоскливо и тихо. Пустынные улицы, серые дома, грязный асфальт. Редкие прохожие провожают колонну глазами, и какая-то пожилая женщина крестит отъезжающие машины замерзшими пальцами. Часа через три наша колонна, медленно огибая бетонные блоки, подтягивается к металлическому шлагбауму, за которым бетонные блоки, мешки с песком, дымящаяся солдатская кухня и стволы пулеметов, нацелившие свои жала на нас. Я перемещаюсь в пространстве и времени по маршруту Россия — Чечня и ощущениям: мир — война.

— Приехали, бля-я-я! Акбар спецназ! — кричит высунувшийся из люка Келлер.

На блоке несут службу минводовские менты. Женьку уже знают, к тому же милиционерам приятно, что их назвали спецназом, поэтому процедура досмотра сведена к минимуму. Машины не глушим. Соскочив на землю, по команде Келлера пристегиваем к автоматам рожки.

Вижу, как Женька, отвернувшись в сторону, крестится.

Повторяю вслед за ним:

— Ну, здравствуй, моя любовь и боль моя. Моя проклятая Чечня!

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

В спальном кубрике дребезжит гитара, слышатся невнятные голоса. Я осторожно тяну на себя скрипучую дверь. Из проема тянет устоявшимся и затхлым запахом солдатских портянок, сигаретного дыма, ружейного масла.

Я вовремя. У Степаныча день рождения.

В освещенной комнате на кроватях сидят все наши, нет только Пса и Зайца, они дежурят на крыше.

Прибный держит в руках здоровенную цыганскую иглу. У него вид человека, который собирается сделать что-то важное. На табуретке перед ним сидит Олег, снайпер. Это он три дня назад снял двоих чехов. Олег в тапочках на босу ногу и спортивных штанах. О принадлежности к армии говорит только наброшенная на голое тело рваная разгрузка. Левая бровь его разбита, глаз закрывает огромный синяк.

— Степаныч, ты что, оперировать собрался?

— Ну да. Только вот сейчас обезболивающее дам, и начнем.

— А ты можешь?

— А чего тут уметь? Проще, чем носки штопать. Процедура простая: прихватил края раны, немножко оттянул да и прокалывай снизу вверх. Сделал стежок, зафиксировал узлом, еще стежок — узел. Недельки через три-четыре все заживет как на собаке.

— Давайте анестезию.

Олегу протягивают стакан. Пока он пьет, Степаныч водкой моет руки, потом опускает в стакан иглу с леской.

— Вот, блин, жизнь наступила, водкой руки моем!

Пока идет операция, мне коротко рассказывают, что произошло.

После убийства двух человек Олегу ночью рвануло крышу. Сначала трясся, как осиновый лист, потом бросился к ящику с гранатами. Повезло, что никто не спал, вязали его всем отделением. Успокоился Олег только лишь после того, как Степаныч отправил его в нокаут. Такое бывает. Людей убивать нелегко.

— Ну все, теперь к нашему шалашу, — распоряжается Прибный. — Олег, а ты лежи, у тебя постельный режим. Все остальные — к столу.

На стол ставят тарелку с солеными огурцами, нарезанные сало, хлеб, какую-то бледно-зеленую капусту.

Продолжая прерванный разговор, Прибный поднимает стакан:

— Давайте за нас, за тех, на ком держится Россия. Армия — ее последняя надежда. Все воруют и жульничают, каждый стремится набить свои карманы. А мы воюем за страну, за нашу Россию, и нам не нужно ничего, только лишь, чтобы нас уважали. Запомните, что после возвращения домой у каждого третьего из вас опустятся руки, потому что не останется сил, чтобы что-то доказывать. Но каждый четвертый не успокоится на этой войне и будет рваться воевать… И поедет на вторую войну, третью, пятую…

А каждый шестой ударится в религию, потому что не сможет спокойно жить после того, что видел и пережил. И только один из восьми придет в орденах и ему скажут: «Герой!»

Кто-то будет беспробудно пить, кто-то сядет на иглу, кто-то попадет на зону, многие вернутся без рук или ног…

И каждый, заметьте, каждый больше всего будет бояться, что ему скажут, его солдатский подвиг был никому не нужен. У меня в прошлую войну в отряде сержант был, Саша Королев. Он у меня снайперил и за геройство орден Мужества получил. Приехал домой, а жена его дураком назвала. Дескать, другие деньги делают, машины. Квартиры покупают, женам золото и брильянты дарят. А ты, мол, железяку на грудь нацепил, как мальчик. В детстве в войну не наигрался.

Сашка не выдержал, пошел в гараж и там застрелился. Так что давайте за то, чтобы Родина нас не забыла.

Выпили по первой. Закусили. Степаныч потянулся за гитарой:

— Жаль, подмога не пришла, подкрепленье не прислали, нас осталось только два, нас с тобою нае-е-бали.

В буржуйке горит огонь, потрескивают угли. На душе становится тепло. Если закрыть глаза, можно представить, что я у мамы, в деревне. Машка возится с куклами. Нет никакой Чечни, нет войны, нет… Наливают по второй…

Все братушки полегли,

и с патронами напрягно,

но мы держим рубежи

и сражаемся отва-а-а-жно.

Пушка сдохла, все, пиздец!

Больше нечем отбиваться.

Жаль подмога не пришла,

подкрепленье не прислали,

что ж, обычные дела,

нас с тобою нае-е-е-бали…

Кто-то спрашивает:

— Степаныч, а ты чего боишься?

Прибный ставит гитару на пол. Долго смотрит куда-то в угол:

— Плена боюсь, хлопцы, позора… Мне дед рассказывал, он в Великую Отечественную воевал… И тогда, и сейчас пленных за людей не считали и не считают. В первую войну мы солдатика одного вызволяли. Пошел в село один, его и выкрали. Я сам в село ходил, со стариками договаривался. Как договаривался? Вывел танк, навел ствол пушки на дома и сказал:

— К вечеру солдата не будет, расхерачу все…

Вернули. А утром комбриг строит бригаду… Выводят этого солдата, и комбриг начинает его чморить — трус, предатель, расстрелять тебя мало. Я тогда еле сдержался. Пацан такое пережил, а его к стенке поставить обещают. В общем, морально сломали парня… А это самое страшное на войне, когда бьют свои.

Поэтому я себе слово дал — в плен не пойду. Давайте выпьем за то, чтобы нас это не коснулось.

Выпили. Шарипов толкает меня ногой:

— А у меня в кармане на этот случай всегда эфочка лежит. Хорошая такая эфочка, ручная.

Все захмелели, завязался разговор. Гизатулин рассказывает о новом снайпере.

— Приходит ко мне, весь такой военный, типа рейнджер. Говорит, возьми к себе, я снайпер. — Ромка прыскал от смеха. — Я смотрю, блядь, ну какой он, на хер, снайпер, в корову, наверное, с десяти метров не попадет. Спрашиваю, какое оружие знаешь? С чем работал?

— СВД-2.

— Приношу ему винтовку, говорю, стреляй. Вижу, не стрелок, первый раз в жизни ружье держит, максимум второй. Но берет уверенно, можно сказать, даже деловито, целится. — Гизатулин весь красный, говорит сквозь слезы и смех. — Я такой наглости отродясь не видел, такой деловой, ни один мускул на лице не дрогнет. Спрашиваю:

— Раньше стрелял?

А он мне:

— Стрелял.

— Попадал?

— Пока нет. Но попаду.

— Ну как такого не взять? Это же чудо… А в бою отличился, двух чехов снял. Степаныч сказал, что будет ходатайствовать о награждении.

Просмеялись. Степаныч встал со своего места. Все замолчали.

— Я входил в Грозный пять лет назад, в декабре 94-го, у меня на глазах умирали наши пацаны. Срочники, дети почти! Танки как свечки горели. А вся страна тогда встречала Новый год. Пили шампанское, желали друг другу счастья…

Потом, уже в январе, когда подмога подошла, стали ребят собирать. Трупы валили в кучу, как мешки с картошкой. Многим некуда было даже бирки прикрепить, ни рук, ни ног. Номера писали йодом или зеленкой… Там, где написать было можно.

И я пообещал сам себе, что помнить буду, помнить это всегда… Давайте третий тост за них, за всех. За Серегу Манаенко, Володю Извекова, Женю Магера. За ребят с Сибири, Кубани, Дона, Рязани. За русских солдат, погибших в Чечне!

Не чокаясь, выпили за погибших. С минуту Степаныч молчал, что-то обдумывая. Затем сказал:

— Водку в сейф. Всем отдыхать, завтра работа.

Укрывшись бушлатом, я закрываю глаза. Пытаюсь увидеть в темноте себя через год, пять, десять… Что со мной будет завтра? Кто я в этом мире сейчас и что я делаю здесь? В этом промокшем, холодном и враждебном краю. И бьется в памяти одна и та же строчка из песни:

…что ж, обычные дела, нас с тобою нае-е-е-бали…

Надо не забыть подшить к бушлату карманчик для гранаты. Очень хороший аргумент в безвыходной ситуации…

Праздник закончился…

НАГРАДА

Из комендатуры приходит Степаныч. Долго смотрит на нас, говорит:

— Военному коменданту звонили из Ханкалы, приказали подготовить наградные документы на Дронова. К Мужеству!..

— Да ну? Хотели же Олега к ордену?

— А Дронова за что? Какие подвиги?..

— Там, — Степаныч показывает на потолок, — телевизор тоже смотрят и лучше нас знают, кто более достоин. Товарищ майор перед камерой смотрелся очень мужественно. К тому же боевиков победил!

Начальство уже подготовило представление. Я читал: «За проявленные героизм и самоотверженность».

Ребята ропщут:

— А нам, Степаныч, видать, не судьба награды носить. Не заслужили!

Степаныч улыбается:

— Не за награды воюем, хлопцы. За идею. За державу!

Потом выдерживает театральную паузу, добавляет:

— Это еще не все. Журналистку тоже наградили, медалью… За укрепление боевого содружества.

Повисает тишина. Ребята не смотрят друг на друга.

Через три недели ротный надраил берцы, нацепил новый камуфляж и укатил в Ханкалу. Вернулся довольный. С орденом.

ОЛЕГ

Олегу дали десять суток отпуска, он получил боевые и укатил в Моздок. Но через десять дней он не вернулся, не вернулся и через двенадцать. Русские, жившие на станции, рассказали, что несколько дней назад видели какого-то контрактника без оружия, который остановил «Жигули».

Олега нашли в лесочке местные. Когда мы примчались туда на двух бэтээрах, он лежал на животе со связанными сзади руками. На руках были отрезаны пальцы, отсутствовало ухо, на лице застыла мука. Ухо у Олега было отрезано при жизни, потому что лицо было в крови. Тело накрыли плащ-палаткой, из-под серого брезента торчали ступни в носках. У Олега были хорошие берцы. Сняли. Наверное, перед тем, как убить. Или после?..

— Суки-и-и!

Когда Олега несли к машине, его ступни качались в такт нашим шагам.

Упокой, Господи, души рабов твоих, за Отечество на чеченской войне живот свой положивших.

КЛОК

Вместо Олега к нам перевели бойца из первого взвода. Ему лет тридцать. Невысокого роста, худощавый, с довольно длинными руками и короткими кривоватыми ногами.

Меня раздражает его маленький рост, редкие волоски на небритом подбородке, напускная веселость.

Как оказалось, не меня одного. Шашорин вполголоса ворчит:

— Блин, как же ему бабы-то дают? Он же скользкий, как улитка.

Новенький услышал. С улыбочкой повернулся вполоборота:

— Ну ты-то не баба! Чего беспокоишься напрасно?

Посрамленный Шашорин отворачивается к стене. Новенького зовут Андрей Клоков. Значит — Клок. Он тут же задружил с Ромкой Гизатулиным. О чем-то с ним шушукался, подарил свою новенькую разгрузку.

Дня через три Клок отличился, застрелил Прапора. Прапор — это не человек, собака. После бомбежек и пожаров в Чечне многие из них оказались на улице. Питались на помойках, жрали мышей, лягушек. Говорили даже, что ели и человечину. Прапору удалось прибиться к людям. Крутился при солдатской кухне. Хороший был пес, не злой, не агрессивный. Кто-то раньше, случайно или по злобе, облил его кипятком. По всей спине тянулся шрам от ожога, похожий на погон. Потому его и назвали Прапором.

Вот его Клок и убил. Опробовал винтовку.

Пес, вытянув лапы, лежал на земле в луже крови. На спине чернел старый шрам.

Пришел Прибный. Спросил:

— Зачем?

— Так чеченской же породы, Степаныч! Чего их жалеть.

Прибный сплюнул:

— Креста на тебе нет. Тварь безвинную не пощадил.

С Клоковым перестали разговаривать. Вечером в кубрике Ромка бросил ему подаренную разгрузку.

— Дать бы тебе в едало, тварь!

Вечером поспорили, что будет делать Клок. Попросит прощения или сбежит?

ЧЕЧЕНЕЦ

Прошло несколько дней. Тело Олега отправили в Моздок, на холодильник. Уже оттуда его должны были отправить родителям. Мы несли службу, случившееся потихонечку забывалось.

Ничего не забыл только Прибный. Он несколько раз ездил на станцию, о чем-то говорил с местными.

Однажды ночью я проснулся от толчка. У кровати стоял Прибный.

— Вставай, — коротко сказал он. — Поедешь с нами.

Я быстро оделся. Натянул на бушлат разгрузку с магазинами. Сунул в карман пару гранат.

— Куда?

— Сейчас увидишь.

Ребята уже сидят в броне: Першинг, Пес, Заяц, Клок.

Моросил мелкий холодный дождь. Из невесомого серого марева, прикрывавшего неспешное отступление февральской ночи, сбоку от дороги показалось серое приземистое здание бывшего коровника. Тусклый желтый комочек еще холодного солнца едва продавливал ватные клубы зависшей в воздухе влаги, медленно обрисовывая желтое поле, перепаханное танковыми гусеницами.

— Машину замаскировать, чтобы не было видно с дороги. Выпейте чаю, согрейтесь. Водки не дам, вы нужны в здравом уме.

Пока мы, обжигаясь, глотали горячий чай, Степаныч излагает свою пропозицию.

— Ситуация, хлопцы, такая. Олега убил Зелимхан Мурдалов, информация точная. Его машина сейчас стоит на блоке. В машине он не один. Там его трогать нельзя, много свидетелей. Через полчаса он будет здесь или возле кошары, если двинется по грунтовке.

До кошары отсюда чуть больше километра. Здесь остаются Леха, Клок и Першинг. Першинг останавливает машину, остальные страхуют. Клок со снайперкой, Леха за пулеметом. Но надо взять его живым и желательно без стрельбы. Потом допросим, с кем он был.

Я, Пес и Заяц выдвигаемся к кошаре. Услышите стрельбу, выдвигаетесь в нашу сторону, мы соответственно в вашу. Потопали.

Трое мужчин след в след побежали по еле заметной тропинке в сторону предгорий.

Через минуту группа растворилась в дождливом мареве.

Першинг уходит вперед. Клок, прихватив винтовку, залезает на крышу. Я сижу в машине, через триплекс смотрю на серую скользкую дорогу. Тепло выветривается, влага и холод ползут под бушлат. Минут через пять раздается стук по броне.

— Леха, мне отойти надо. Обосссс-смотреться.

— А чего ты стесняешься? Делал бы здесь свои дела.

— Да не могу я под дождем. Надо сосредоточиться…

— Ладно, вали, делай свое грязное дело.

Першинг, прихватив кусок газеты, скрывается в глубине коровника. Его нет почему-то очень долго.

На мокрой дороге появляется старая красная «семерка».

Из машины выходит водитель. Рыжая борода, куртка от армейского камуфляжа, непонятного цвета штаны. Не хватает только зеленой повязки и перемотанного изолентой автомата. Узнаю старого знакомого, с кадыком. Я почти уверен, это и есть Мурдалов.

По плану их должен был встретить Першинг. Но его нет, и что теперь делать мне?

Мой знакомец ныряет куда-то в развалины и через минуту появляется обратно с каким-то длинным свертком, завернутым в полиэтилен. А вот и снайперская винтовка. На работу собрался, с-сука! Наших ребят отстреливать.

Затаив дыхание, навожу стволы пулеметов на лобовое стекло.

— Где Першинг? Почему не стреляет Клок? Уйдет ведь, тварь!..

Чеченец уже садится за руль. Поворачивает ключ зажигания. Двигатель начинает работать.

— Господи, помоги! Огонь!

Затаив дыхание, выжимаю кнопку.

Пулеметная очередь вдребезги разносит стекла, рвет металлическую обшивку дверей и кузова. И как-то резко наступает тишина. Я хочу подойти к расстрелянной машине и понимаю, что ноги едва слушаются меня. Из развороченного кузова тянет сладким и приторным запахом парного мяса, развороченных внутренностей. Вместо лица у чеченца кровавая каша.

Пули разворотили ему грудь и живот. Красное мясо, сизые кишки. Кровь идет сгустками, темными пятнами оседая в грязи.

Надо обыскать труп. У него должны быть документы. Мои пальцы возятся в кровавом месиве. Водительские права, паспорт залиты липкой кровью…

Все как в тумане, секунды кажутся вечностью. У меня возникает ощущение, что это происходит не со мной. И липкое противное ощущение крови на лице, мне кажется, что меня ею просто умыли. Прихожу в себя от боли в руках. Я тру ладони куском кирпича, я содрал кожу, стараясь стереть кровь.

Опускаюсь на корточки, Першинг сует мне в рот зажженную сигарету. Догорая, она обжигает мне пальцы, и я автоматически прикуриваю от нее новую. Совершенно не помню, как появился Прибный.

— Кто стрелял?

Я молчу.

Степаныч оглядывается по сторонам, заглядывает в машину и горестно машет рукой.

— Клок, быстро тащи бензин, и уходим. Нас здесь не было.

— Степаныч, у него же оружие было, винтовка.

— Оружие тоже в огонь.

Кто-то из ребят пробует возразить:

— А может быть, доставить его в комендатуру? Это же боевик. Да и Олег на его совести.

Прибный взрывается:

— Может быть, кто-нибудь из вас хочет стать новым Ульманом? Или Будановым?.. Выполнять приказ! Все на броню. Уходим.

Клок уже бежит с канистрой. Долго возится перед машиной. Наконец вспыхивает пламя.

УХО

Первым на Клока обратил внимание Саня Спесивцев. Он все косился и косился на него, а потом, когда Клок вышел из кубрика, подошел к Прибному.

— Командир, тебе не кажется, что Клок под постоянным кайфом?

Степаныч чистит автомат. Смазывает его маслом, любовно полирует мягкой ветошью.

— Ну и что? У нас половина роты, если не на службе, к вечеру под кайфом. Вино вместо воды пьем. Сам же знаешь.

— От него перегаром никогда не пахнет. Он вообще не пьет!

Прибный вздыхает и нажимает спусковой крючок. Оружие щелкает. Степаныч продолжает нажимать спусковой крючок снова и снова:

— Щелк!.. Щелк!.. Щелк…

— Что у него? Колеса или наркотики?

— Не знаю. Но на торчков я в зоне насмотрелся. У него глаза обмороженные, как у рыбы.

— Ну да, ну да…

Входит Клок. Прибный подходит к нему вплотную, долго-долго смотрит в глаза.

— Раздевайся!

— Зачем?

— Затем. Медосмотр буду проводить.

Степаныч внимательно осматривает вены.

— Одевайся. Выворачивай тумбочку! Теперь сумку!

На дне сумки теплый свитер, дополнительное белье, завернутый в узел носовой платок. Степаныч развязывает узел.

Первой мыслью было, что Клок зачем-то прячет грязную курагу. Домыслить я не успел, почувствовал, как тошнота поднимается к горлу. Пережив два рвотных позыва, но так и не срыгнув, я выдохнул:

— Бля-я-я!..

Кажется, что это сказали все…

Невозмутимым остался только Прибный. Он потрогал сморщенное человеческое ухо пальцем. Понюхал. Мне показалось, что сейчас он его лизнет…

— Ты что, Клок?.. Некрофил?..

Это был единственный здравый вопрос.

Клок молчит.

— Это чье? Убиенного Лехой чеченца?

Лицо Клокова начинает медленно наливаться кровью.

— Ты понимаешь, что ни один человек в здравом уме такое не будет собирать и тем более хранить! Или ты психопат? Идиот? А если какие-то чечены прознают? Вот визгу будет. Уши! Уши! Наших братьев! И они правы будут, и по их понятиям, да и по нашим тоже! Кому это понравится? А может, у тебя крыша поехала?

Собирай монатки и сегодня же во взвод. С ротным я договорюсь.

За Клокова вступается Спесивцев.

— Степаныч, погоди. Может, оставим? Без снайпера хреново будет… Остальные и в корову не попадут.

— Нет! Я сказал. Уши режут те, у кого крыша поехала. Мне в разведке психи не нужны. Ты можешь пытать или резать врага на ленты для того, чтобы получить от него информацию. Это работа.

Но если ты начинаешь это делать для удовольствия — это болезнь. Если для того, чтобы потом покрасоваться перед девками своей крутостью — долбоебство. И тех и других я презираю. Клок, п-шел вон!

Вечером, когда Прибный уходит на доклад к ротному, Гизатулин не выдерживает:

— Парни, а вы знаете, что мне предлагала эта сука?

Мы, заинтересованные, поворачиваем к нему головы.

— Переговорить со Степанычем, чтобы прикрыл от начальства в случае чего, и во время следующей зачистки разжиться у чехов барахлишком. Дескать, не мешало бы в кубрик телевизор поставить, да и видик был бы не лишним.

Шашорин бросает:

— А зря ты со Степанычем не поговорил. Он бы вас обоих сразу и зачистил.

СЛЕДОВАТЕЛЬ

Через несколько дней приехал следователь из военной прокуратуры. Ребята были на выезде, я приболел, валялся на кровати.

Следователь в камуфляжной куртке, но звезд на погонах нет. Наверное, для конспирации. Хотя сразу с порога объявил, что он капитан. Я налил ему чаю.

Капитан размешивает ложечкой сахар.

— Обыкновенная история, — говорит он мне. — В двух километрах отсюда, между блокпостом и селом, обнаружена сгоревшая машина. Мы уже провели опознание. Это житель Гудермеса, мирный житель Зелимхан Мурдалов! У него большая родня, дядья, двоюродные братья, кое-кто из них служит в милиции, а также в правительстве республики.

Есть версия, что убийство совершили военнослужащие нашей комендатуры.

Свидетели видели, как рано утром из села выезжала бронемашина с затертым бортовым номером. Через блокпост она не проезжала.

Этому делу дан ход, приказано разыскать его убийц и осудить.

Я вполне резонно ответил, что ничего не знаю. А Мурдалова могли и боевики жизни лишить, учитывая, что у него родственники на службе в милиции.

Следователь покивал головой, согласился. Он вообще неплохим мужиком оказался, понятливым. Хорошо мы с ним поговорили. Но капитан сказал, что пообщается еще и с остальным народом в роте, а потом, может быть, вызовет меня к себе.

После разговора я заскочил в дощатый туалет. Показалось, что на дальнем очке кто-то сидит в натянутой на самые уши шапке. Клок? Что здесь делает этот урод? Говорил ли с ним следователь?

Утром меня вызывает ротный:

— Вы чего творите, разведка? Спокойная жизнь не нравится? Экстрима захотелось, подвиги Рэмбо не дают спать?

Я не боюсь майора, что он мне может сделать после того, что я сделал с собой сам. Я просто хочу спать. Я устал от войны и липкой чеченской грязи.

Не спрашивая разрешения, я опускаюсь на стул.

Нашего командира зовут Игорь. Он на восемь лет моложе меня.

— Чего ты разорался? Иди лучше срочникам расскажи, как им жить дальше. После всего, что они здесь видели и пережили. Как им потом детей воспитывать? Им хуже, чем тем, кого убили. Потому что мертвым уже нечего бояться. А они боятся всего и всех, боятся боевиков, своих офицеров, собственной тени. Боятся быть убитыми и боятся убивать сами, потому что завтра их могут арестовать за убийство мирных жителей. А где ты здесь видишь мирных жителей?..

Ну, арестуй меня, сдай прокурору, посади в яму!

— Обойдешься. Пока насчет тебя не поступило никаких распоряжений, поедешь с ОМОНом на третий блокпост, заберете там легкораненого. Доставите его в Моздокский госпиталь. Лучше всего для тебя будет, если обратно не вернешься. Рви контракт, переводись в другую часть. Мне все равно.

Не прощаясь, я выхожу.

РАССТРЕЛ

На блокпост отправляется БТР. На броню садится командир ОМОНа, жилистый, усатый. Вооружен, как Рэмбо: РПГ-18 «Муха», подствольник ГП-5, комплект гранат, перевязанные изолентой магазины в карманах разгрузки.

Капитан садится справа на люк, ноги в корпус. Водитель срочник, у него типично русское лицо. Веснушчатое, с белыми ресницами и такими же бровями над светло-голубыми глазами. Водитель их постоянно щурит. И когда говорит, и когда слушает, и когда просто курит. Сержанту лет двадцать, наверное, скоро дембель.

Водитель и стрелок находились в броне внутри. Над водителем сидит прапорщик-связист. С левой стороны за ним солдат и еще несколько спецназовцев. Уже ревет двигатель бэтээра. Выходит ротный и передает прапорщику приказ военного коменданта остаться и обеспечить телефонную связь.

Я запрыгнул на броню. Омоновец передает мне свою «Муху».

Я кручу ее в руках, капитан понял меня по-своему. Наклоняется к моему уху.

— Не с-ссы. Открываешь заднюю крышку и раздвигаешь трубу до упора. Откроется передняя крышка, а предохранительная стойка и мушка встанут вертикально. Поворачиваешь предохранительную стойку вниз до упора и отпускаешь ее. Для выстрела жмешь на спусковой рычаг шептала. И все, враг повержен. Запомнил? Тогда поехали!

Чинно и размеренно двинулись вперед.

Мы отъехали от комендатуры километров пять. Перед поворотом на блок БТР сбавил скорость. Именно там нас и ждали. В левый борт ударила граната. Стреляли под углом, и она уходит рикошетом в землю, сорвав защитный щиток с брони. Тут же прилетает вторая с правой стороны. БТР подбрасывает вверх. Взрывная волна бьет по ушам, я перестаю слышать.

У капитана к ноге были прикреплены гранаты к подствольнику. Они сдетонировали и взорвались. Левую ногу оторвало ниже колена, она держалась только на брюках. После взрыва все заволокло дымом.

Машина резко сбавила скорость, но очнувшийся водитель, поняв, что впереди, возможно, ждет засада, вывернул руль и повернул машину назад.

Я стреляю из «Мухи» на огоньки выстрелов. Солдата, сидевшего на броне по ходу движения сзади и слева, сносит на землю огненной струей от выстрела…

Странная вещь — человеческая психика. Иногда в моменты наивысшего напряжения тебя может просто зациклить на какой-нибудь мысли. Память цепляется за то, что в обычной жизни промелькнуло секундным эпизодом… Я же не купил Машке…

Откуда-то с высотки короткими злыми очередями бьет пулемет ПКМ, вслед за ним закашлял ДШК.

Пули свистят над головой. Рикошетят о броню, разлетаясь в разные стороны с противным визгом.

Даю несколько длинных очередей куда-то в сторону. Кусаю губы и кулаки, пытаясь унять дикую дрожь в руках, но понимаю, что это бесполезно, и снова стреляю, стреляю.

Раздаются выстрелы сзади, за моей спиной. На малую долю секунды обжигает мысль:

— Обошли… Все, копец!

Но наш БТР продолжает движение в направлении комендатуры, несмотря на то что машина повреждена и еле ползет.

БТР встал у входной двери, и под прикрытием ОМОНа раненых занесли в комендатуру. Там капитану хотели уколоть промедол. Но он уже умер. Живыми на бэтээре остались водитель, стрелок-оператор и я. Солдат и двое омоновцев слетели с брони.

К месту засады тут же выехала группа. Но боевиков не нашли.

Меня тошнит. Я знаю, что при контузии надо выпить водки. Но я не могу сказать об этом. Язык как деревянный.

В КАФЕ

В селе работают несколько кафе. Там у огня сидят люди и слушают музыку. Рядом стоят столы, накрытые чистой клеенкой. Можно заказать себе домашнюю еду. Обычный дорожный набор с учетом чеченских реалий: паленая водка, какой-то подозрительный кофе, шашлык, который не хотят есть собаки, и галушки, приправленные чесночным соусом. За столиком в углу сидят два милиционера. Они тупо и безнадежно пьяны.

Я уже начинаю понимать, что это единственный способ забыть о том, где мы находимся. У меня болит перевязанная голова, и я тоже пьян. Но мечтаю напиться так, чтобы протрезветь только в России.

Рядом с кафе бегают двое чеченских пацанов лет пяти-семи от роду. Пацаны зыркают на нас глазами, а потом отбегают на безопасное расстояние и имитируют стрельбу из автомата по сидящим в кафе русским солдатам: «Паф-паф! Тра-та-та-та!!!»

Из ворот дома выходит бородатый чеченец, хватает пацанов за шкирки и утаскивает домой.

В кафе забегает Першинг.

— Леха, собирайся, через полчаса в Моздок идет машина. Тебя сдал Клок.

— Зач-ч-чем..?

— Что зачем? Уезжать? Или зачем сдал?

— Зачем… с-с-сдал…

— Понимаешь, есть люди, в которых живет Бог. Есть люди, в которых живет дьявол. А есть люди, в которых живут только глисты. Вот это о нем. Ладно. Разберемся сами.

Степаныч сказал, что тебя вызывают в прокуратуру. Если не уедешь, тебя отдадут чехам. Сам понимаешь, что с тобой будет. Документы он отправит потом. Держи деньги на дорогу.

Сует мне в карман несколько мятых купюр. Вытягивает из моего кармана гранату РГД.

— Ос-ссставь… на память.

— Ни к чему. Зачем тебе в дороге лишний геморрой.

Мы обнимаемся. Митя хлопает меня по плечу.

— Езжай. Лечи свою башку. В крайнем случае, из тюрьмы тоже есть выход. Это из могилы нет! А мы сейчас на село. Проедем по адресам. Будет очень жесткая зачистка.

Через несколько часов меня встретил Моздок и его грязные разбитые улицы. Местный таксист за час довез меня до Прохладного. Я даже успел на фирменный поезд «Осетия».

Уже глубокой ночью я стоял на перроне вокзала родного города.

Через месяц мне пришло письмо, что ребята подорвались на фугасе.

ЭПИЛОГ

Я очнулся, пошевелил вспухшим и шершавым языком… Это не страшно, это всего лишь сон, и я пока еще жив. Но все мои сны одинаково бесконечны и страшнее яви. Потому что в них я вижу лица людей, навсегда оставленных там.

Серое чеченское небо, липкую рыжую грязь и кровь. Я ненавижу свои руки, себя, весь народ, допустивший возможность безнаказанно УБИВАТЬ. Я чувствую всем существом, что в такой стране для меня места нет. Я хочу вырваться из этого кровавого человеческого месива в какую-нибудь беззвучную тишину, в тихие поля, в тихие леса, на необитаемый остров…

Но я знаю твердо, что уже никуда не вырвусь. Мое прошлое навсегда останется со мной…

Я не убийца, по-житейски говоря.

Не злой, не подлый.

Но было так, что автомат с плеча

И хлестанешь по людям, как мишеням.

Я пули слал, души не теребя.

Я бил врагов. И все-таки не скрою,

Что каждой пулей будто и в себя…

С тех пор живу с подстреленной душою.

ЧУЖОЙ…

Ближе к полуночи жизнь в трехэтажном кирпичном здании бывшего сельсовета затихла. Военный комендант Северной зоны безопасности генерал-майор Кузнецов, кряхтя и шаркая сапогами, спустился по лестнице, хлопнув дверью, вышел во двор. От дощатого туалета, покрашенного известкой, и до самого крыльца разлилась огромная лужа. Зимний рогатый месяц, окруженный холодными звездами, криво ухмыльнулся в воде у генеральских сапог. Негромко выматерившись, генерал справил малую нужду прямо на желтые рожки полумесяца. У Кузнецова был застарелый простатит, и он долго стоял перед лужей в дурацкой позе с расстегнутой ширинкой.

В слуховом окне примыкающего к комендатуре здания мелькнуло раскрашенное камуфляжной краской лицо. Сидящий в «секрете» снайпер, замерзнув, решил чуть подвигаться. Увидев генерала, раскорячившегося над лужей, прыснул в кулак и спрятался в темноту.

Кряхтя и морщась, Кузнецов застегнул штаны и потащился в натопленное тепло кабинета, где у него стоял диван. Сидящий у двери омоновец привстал, но генерал, не обращая на него внимания и что-то бормоча под нос, пошел к себе. Из цокольного этажа, где располагались спальные помещения солдат срочной службы, контрактников и взвода омоновцев, слышалась приглушенная музыка. Вчера вечером разведчики притащили милиционерам на обмен старинный кинжал. «Ченч» перешел в товарищеский ужин, который вполне мог перерасти в плавный товарищеский завтрак. Когда было выпито все вино, в ход пошли заначки, спиртовой «НЗ».

Предмет торжества, воткнутый в центр стола, молча внимал разговору рыжего рослого омоновца и сержанта-контрактника. Разлили в кружки остатки спирта. Омоновцу понадобилось выйти на воздух. Покачиваясь и задевая широкими плечами стены, он пошел на улицу.

Контрактник повертел в руках старинный клинок, потом, сосредоточенно хмурясь, нарезал им сало. Из старого, перевязанного черной изолентой магнитофона слышался голос Марины Хлебниковой: «…Мой генерал, ты прошагал тысячи верст… Мой генерал… Просто солдат, просто устал».

Возвращающийся омоновец заметил под лестницей спящего караульного.

По распоряжению коменданта на первом этаже выставлялся милицейский пост. В подвале, где были жилые помещения, несли службу армейцы.

Мальчишка-срочник в грязном бушлате спал, свернувшись в клубок в старом ободранном кресле. Его автомат с пристегнутым магазином стоял рядом на бетонном полу. Омоновец на цыпочках подкрался к спящему солдату, постоял рядом, соображая, как поступить: заорать «Подъем!» или просто дать салаге в ухо за то, что, утеряв бдительность, тем самым подверг смертельной опасности своих боевых товарищей.

Придумав, омоновец отстегнул от автомата магазин и вернулся в кубрик. Контрактник уже спал, уронив голову на стол. Омоновец допил спирт, потом толкнул сержанта в плечо, сунул ему автоматный рожок.

— На! Отдашь утром ротному. Салага на посту заснул, пусть накажет, как следует, чтобы другим неповадно было, а то нас, как баранов, скоро резать будут.

Обтерев кинжал тряпкой, он несколько мгновений любовался блеском стали, потом сунул его в инкрустированные серебром ножны и побрел в соседний кубрик. До подъема оставалось полчаса.

…Женьке Найденову снилось море, которого он никогда не видел. В их поселке из водоемов был только котлован, из которого раньше брали глину на кирпичи. Котлован заполнялся дождевой водой и был местом, где собиралась на отдых местная шпана. Тут пили вино, играли в карты, купались и загорали.

Женьке снилось, что он идет по горячему желтому песку и набегающие волны мягко ударяются о его ноги. Вдали показался белый пароход, он шел прямо на Женьку, разрезая носом морскую волну. На палубе стоял капитан и махал кулаком, раскрывая в крике рот. Женька прислушался: «…твою мать, тра-та-та-та-та… салага», — кричал капитан корабля голосом сержанта Зыкова.

Женька испуганно вскочил, над ним зеленой пятнистой глыбой нависал командир отделения:

— Ты что, щегол, заснул? Полчаса уже тебя ищем, думали, что чехи утащили.

— Да я только на минутку глаза закрыл! Подъем ведь уже был, никаких чехов.

Сержант в ответ замахнулся кулаком, хотел ударить, но передумал:

— Ладно, салага, прощаю. Иди на завтрак, в наказание поедешь за дровами.

— Товарищ сержант, я же не спал, — промямлил солдат.

— После победы отоспишься, а сейчас война. Ты наказан за сон на посту. Можешь настучать на меня ротному. Но учти, что он не такой добрый, как я, мигом отправит тебя в зиндан.

Сержант добавил еще несколько слов по поводу майора Муратова и его ямы, которую он приготовил для пленных боевиков и недисциплинированных подчиненных.

Найденов не пошел на завтрак. Скинув сапоги, он прямо в бушлате завалился на топчан. Ему показалось, что он только сомкнул глаза, как опять раздался хриплый голос Зыкова:

— Где опять этот салабон?

Все еще находясь в полудреме, Женька нашарил в темноте шапку, ухватил за ствол автомат и пулей выскочил во двор. Несколько солдат по приказу ротного ссыпали с бортового «Урала» щебень в разлившуюся лужу. Старшина роты прапорщик Морозов, едва остыв от утреннего разноса генерала, воровато оглянулся по сторонам и, спрятавшись за дверцу кабины, торопливо опрокинул в себя полстакана водки. Едва он успел сунуть в рот сигарету, как появился со своей свитой Кузнецов. Прапорщик поперхнулся, вращая белками глаз, заорал:

— Сержант Зыков, мать твою за ногу. Где люди с инструментом?

В это время показался сержант и четверо солдат. Зыков хмуро буркнул:

— Здесь я, чего орешь?

В кузов тентованного «Урала» кинули топоры и пилы, забрались сами. Зыков приказал пристегнуть магазины, зарядить оружие. Сержант сел с краю борта, выставил наружу ствол автомата. Прапорщик сел в кабину с водителем. Женька только сейчас заметил отсутствие магазина, похолодев, пошарил в карманах бушлата, еще не веря в случившееся, стал ощупывать пол, надеясь на то, что магазин выпал из кармана и лежит где-то рядом. Решил схитрить, если сказать сержанту, что потерял магазин с патронами, он вернет машину и тогда точно не избежать ямы. Найденов пристегнул запасной пустой рожок и прижался спиной к борту машины.

Зыков курил, подняв воротник бушлата и выпуская в морозный воздух сигаретный дым. На душе было нехорошо, до дембеля оставалось еще три месяца, два месяца в Чечне прошли более или менее спокойно, но было ощущение чего-то тревожного. Если бы у сержанта было больше боевого опыта, он бы понял, что это — предчувствие беды. Судьба предупреждает, что человека ждет катастрофа. Корова и лошадь тоже плачут, предчувствуя скорую смерть от ножа.

Зыков этого не знал, поэтому подумал, что виноваты расшалившиеся нервы. Потом его мысли переключились на другое: что было бы неплохо вдуть учительнице-чеченке, которая сегодня утром приходила к военному коменданту просить, чтобы он выделил ей каких-нибудь строительных материалов для ремонта школы, а еще надо поскорее сплавить ящик гранат, которые он приготовил для Умара. Старый чеченец где-то нашел зарыбленный пруд и глушил там рыбу. Как он говорил, «особенности чеченской национальной рыбалки».

На войне все приторговывают, без этого нельзя. Только вот генерал Кузнецов вывозит из Чечни цистерны с бензином, а старшина роты продает солдатские консервы и крупы. Соответственно и живут — генерал пьет коньяк и закусывает икрой, а прапорщик жрет водку и занюхивает ее соленым огурцом.

Хлопая бортами, тягач выбрался из села. Мощно ревя мотором, покатил в сторону леса. После того, как там скинули несколько бомб, в лесу было много поваленных сухих деревьев. Акация и карагач хорошо горели, поэтому последний месяц ездили для заготовки дров именно туда. На дороге показался старый, потрепанный «жигуленок». Он неторопливо двигался навстречу. Прапорщик приложил ко лбу ладонь, закрывая глаза от солнца и пытаясь рассмотреть, кто сидит в машине. Поравнявшись с военными, «жигуленок» приветственно бибикнул и, набирая скорость, рванул в сторону села.

— Кто это? — тревожно спросил прапорщик.

— Да хрен его знает, машина вроде бы участкового местного, — бросил водитель, не отрывая глаз от дороги. Из кузова застучали по крыше кабины. Зыков выпрыгнул из кузова и подошел к дверце:

— Слышь, старшина, в «Жигулях» три «чеха» с автоматами, может, догоним?

Прапорщик почесал голову:

— Да это же менты местные, еще нарвемся на международный скандал, опоздаем. Генерал опять стругать будет, поехали.

Сержант пожал плечами, молча забрался в кузов. Прапорщику Морозову оставалось полгода до окончания контракта и пенсии, осложнений ему не хотелось.

В лесу было хорошо. Цвенькала какая-то птаха. Из-под подтаявшего снега выглядывали сохранившиеся с осени зеленые листочки. Солдаты, скинув бушлаты, взялись за топоры и пилы. Даже старшина, раздухарившись на свежем пьянящем воздухе, схватил топор и, по-крестьянски хекая, умело рубил сучья. Увидев скукоженного, невыспавшегося Найденова, сержант поставил его в охранение. Женька клацнул предохранителем, моля бога, чтобы сержант ничего не заподозрил. Вроде обошлось.

Разгоряченный Зыков сбросил нательную рубашку и на пару со старшиной пилил кривой ствол акации. На его спине бугрились тугие мышцы, было видно, что крестьянский физический труд доставляет ему удовольствие.

Женька сидел в отдалении, краем глаза наблюдая за дорогой и покусывая пожухлую травинку. Слабый ветерок трепал чудом уцелевшие листья деревьев. Подошел распаренный, улыбающийся Зыков, вытирая вспотевшее лицо носовым платком и надевая бушлат, сказал:

— Уважаю мужскую работу, чувствуешь себя мужиком, а не размазней. Настоящий мужчина должен или ломать, или строить, отбирать или защищать. Давай к машине, помогай грузить, а то заснешь на боевом посту.

Сержант, поставив автомат к дереву, повернулся к лесу. Уже подходя к машине, Женька услышал его окрик:

— Эй! А ну стоять!..

Обернувшись назад, он увидел, как сержант яростно нажимает на спусковой крючок автомата, раз за разом передергивая затвор. Лесную тишину разорвали автоматные очереди. Как в замедленной съемке, Женька видел, как пули вырывают клочки ваты из бушлата на спине Зыкова. Вздрогнув, он бросился к машине и, запнувшись о торчащий из земли корень, упал на землю, успев заметить, как огненные струи сбивают с ног солдат, рвут их тела, заставляя корчиться от смертельной боли.

Когда он открыл глаза, первая мысль была, что он находится в могиле. Кругом была темнота, скрюченные ноги затекли. Руки были связаны за спиной, воняло бензином, и к горлу подступала тошнота. Женька хотел закричать, но из горла вырвался лишь сдавленный стон. Рот был заклеен липкой лентой. Он прикрыл глаза и начал молиться. Женька никогда не был в церкви, молиться не умел, но видел в раннем детстве, как бабушка Галя повязывала платок и ставила свечку перед иконкой Божьей Матери.

В пропахшем нафталином комоде у нее постоянно хранился запас желтых, с мизинец толщиной, свечечек. Бабушка отрешалась от всего происходящего, медленно и вдумчиво накладывала сложенные в щепоть пальцы на лоб, живот, плечи, шептала:

«К Тебе, Пречистой Божьей Матери, припадаю и молюсь, если, Царица, беспрестанно согрешаю и прогневлю Сына Твоего и Бога моего… каюсь трепеща, неужель Господь поразит меня… Владычица моя Богородица, помилуй и укрепи».

Бабушка Галя истово била поклоны, пламя свечи отражалось в ее зрачках. Маленький Женька в такие минуты старался не шуметь, мама объясняла ему, что бабушка разговаривает с Богом, просит у него защиты. Иногда мальчик подсматривал в дверную щель: неровное пламя свечи оживляло женское лицо на потемневшей иконе, казалось, что Богородица слушает бабушку, внемлет ее молитвам и обещает взглядом: «Все будет хорошо, все будет хорошо».

Задыхаясь и захлебываясь слезами, Женька застонал, замычал: «Пресвятая Богородица, Пречистая Матерь Божья, помилуй, спаси и сохрани».

Днище багажника под ним перестало дрожать, открылся капот, и в лицо ударил дневной свет. Мужчина в милицейской форме больно ткнул его стволом автомата в грудь:

— Ты чего воешь, биляд, страшно? Надо было дома сидеть, а ты детей приехал убиват. Если еще будешь мычать, я тебе язык отрежу.

Человек с автоматом еще раз ударил его в грудь и захлопнул багажник. Опять навалилась темнота, Женька молча заплакал, по его щекам текли слезы. Машина ехала несколько часов, иногда по крыше машины хлестали ветки, раздавались царапающие звуки, и Женька догадывался, что его везут через лес. Двигатель натужно ревел, и он понимал, что машина движется в горы. Наконец шум двигателя смолк, загремело железо ворот, машина проехала еще несколько метров и встала. Раздалась незнакомая гортанная речь, мужской смех, опять открылся багажник. Незнакомый бородач сорвал с его губ ленту и, ухватив за воротник бушлата, как котенка, выдернул из багажника. Затекшие и одеревеневшие ноги не держали, Женька опустился на колени прямо в снежную кашу. Вокруг засмеялись:

— Что, воин, от страха ноги не держат?

Старик в мохнатой папахе и с палкой в руках подошел к нему вплотную, заглянул в лицо. Заскорузлыми желтыми пальцами приподнял веки, осмотрел зубы, осуждающе зацокал языком, что-то недовольно пробормотал. Другие мужчины вытаскивали из машины автоматы, Женька узнал свой, с оцарапанным прикладом, защемило сердце. Один из мужчин, услышав голос старика, что-то ответил и, подняв Женьку с земли, поволок его в какой-то сарай.

— Недоволен отец, говорит, какого-то дохлого русского притащили, мол, плохо работать будешь. Если станешь лениться, мы тебя собакам скормим, а на твое место другого привезем. Так что смотри, продолжительность твоей жизни зависит только от тебя самого, — сказал он, запирая дверь на большой амбарный замок.

Сарай оказался обжитым, на полу у стены лежали несколько коз. Увидев Женьку, они пугливо вскочили со своего места, потом, несколько раз испуганно мекнув, опять улеглись на свое место и принялись жевать свою жвачку.

Найденов осмотрел свою тюрьму. Каменные стены, окна-бойницы, через которые не смогла бы пролезть даже его голова, покрытый соломой пол. Почти всю ночь он просидел на корточках. Ближе к утру, когда усталость пересилила страх и тревогу, он задремал, прижавшись к теплому козьему боку. Рано утром заскрипела дверь, незнакомый мужчина поманил его пальцем:

— Иди за мной, солдат.

По ступенькам поднялись в дом, прошли в комнату. В кресле сидел давешний старик, крутил в руках зеленые четки. У его ног на пушистом ковре сидел мальчик лет шести, смотрел исподлобья. У дальней стены на диване расположились четверо бородатых мужчин в камуфляжной одежде.

— Рассказывай, кто такой? — потребовал старик. — Не вздумай врать — это грех, Аллах накажет.

Запинаясь и давясь словами, Женька начал рассказывать, как призвали в армию, привезли в Буденновскую 205-ю бригаду, потом Моздок, Чечня. Как заснул с автоматом на посту, как пропал магазин с патронами, как попал в плен. Его слушали молча, старик крутил в руках четки. Не выдержал самый молодой:

— В зачистках принимал участие? Стрелял в чеченцев?

Женька отрицательно покачал головой:

— Я всего лишь третью неделю в Чечне, еще не стрелял, старики на боевые не брали. Я только работал и в карауле стоял.

Мужчины загалдели, заговорили по-своему. Старик посмотрел на них тяжелым взглядом, шум затих.

— Мать, отец есть? Сам откуда, из каких мест?

Поняв, что пока ему ничего не угрожает, Женька отвечал уже смелее:

— Жил в Сибири, мать медсестрой работает в больнице, отца нет.

Старик поцокал языком:

— Что делать умеешь? Кирпич кладешь, радио, телевизор ремонтировать можешь?

Женька отвечал:

— Могу делать все по хозяйству, гвоздь забить, доску прибить. Я ведь в поселке рос, могу и корову подоить. Насчет телевизора не знаю, а если в приемнике какая несложная поломка, проводок подпаять, вилку заменить — это смогу.

Старик прикрыл глаза.

— Меня зовут дедушка Ахмет, Хаджи Ахмет. Это мои сыновья, они все воюют, заниматься хозяйством нет времени. Ты будешь жить у нас, будешь работать, будешь получать еду. Сейчас тебе дадут переодеться, у меня есть еще один работник, его зовут Андрей, он живет у меня десять лет. Он тебе все покажет и расскажет, будет давать тебе работу и еду. Сейчас сыновья еще с тобой побеседуют, и запомни, отсюда у тебя есть только один выход. Нет, не на кладбище, там мы хороним мусульман, правоверных. Таких, как ты, мы сбрасываем в овраг. Там их сжирают звери.

Старик кончил говорить, махнул рукой. Мужчины встали. Поняв, что разговор окончен и ему тоже надо выходить, Женька направился к выходу.

Так получилось, что, выйдя из дома, Женька оказался в окружении сыновей Ахмета. Его толкнули за угол дома. Падая, он напоролся лицом на чье-то колено, почувствовал во рту соленый вкус крови. Потом чьи-то сильные руки подняли его. Пока Женька пытался удержать остатки сознания, кто-то ударил его локтем в солнечное сплетение. Задыхаясь, он начал опускаться на колени, но упасть ему не дали. Сильные удары швыряли его в разные стороны. Женька испугался, что если он упадет, то его забьют, затопчут до смерти. Сплевывая кровь, он все поднимался и поднимался на ноги, боясь потерять сознание. Наконец старший бородач, коротко хекнув, подпрыгнул и ударил его каблуком в лицо. Женька вскинул руки и опрокинулся навзничь. Свет померк в его глазах, и он уже не чувствовал, как чьи-то руки затащили его в летнюю кухню.

Когда он пришел в себя, то увидел старика с пегой всклокоченной бороденкой, который пил чай из большой фарфоровой кружки с отбитыми краями. Мужчины что-то сказали ему по-чеченски. Старик вскочил на ноги, помог уложить Женьку у стены. Потом принес воды и, намочив полотенце, стал обтирать окровавленное лицо.

Старший сказал:

— Переодень его. К вечеру, как оклемается, пусть почистит загон для скота. Передай ему, как очухается, что это цветочки. Если кто-нибудь пожалуется на его поведение или он вздумает убежать, я повешу его на собственных кишках.

Старик всплеснул руками:

— Шамиль, куда ему безать, ты посмотри сам, он еле зивой, в цем душа дерзится.

Потоптавшись на месте, мужчины ушли, через некоторое время пришел младший, Идрис, принес пакет с одеждой. Женька к этому времени уже пришел в себя, сидел на корточках, привалившись спиной к стене. Старик подал ему кружку с водой, руки солдата дрожали. Расплескивая воду на пол, он напился. Идрис оскалил в улыбке белые зубы:

— Ну что, ожил, солдат? Ничего, за одного битого двух небитых дают.

Оглянувшись по сторонам, протянул ему длинную папиросу.

— На! Вечером покуришь, это кайф, шайтан-трава. Только отцу не говори, старик у нас строгий, будет ругаться.

Охая и все время что-то бормоча, старик с бородой, его звали Андрей, помог Женьке снять одежду и переодеться. Военный камуфляж, сапоги, ремень свернул в кучу и куда-то унес. Женька натянул на себя старые спортивные брюки, рубашку, свитер. Все тело болело, кружилась голова, глаза заплыли и превратились в узенькие щелочки. Вернулся с улицы Андрей, оглядел его распухшее лицо, сочувственно поцокал языком:

— Ну, ницо, ницо, до свадьбы заживет.

У него не было передних зубов, речь получалась невнятной, шепелявой.

— Это они сейцас озверели. Старшего, Мусу, убили федералы. Ты его сына узе, наверное, видел, его Алик зовут, дусевный мальчишка. Я эту семью узе десять лет знаю, хорошая была семья, зазиточная, работящая, но война проклятая все переломала. Это она из людей зверей делает.

К вечеру братья уехали. Женька с Андреем выгнали на улицу коз, вычистили и убрали навоз. Голова кружилась и болела, Женька чувствовал подступающую тошноту. Но он был жив, события последних суток его совершенно измотали, и он не знал, хорошо это или плохо, что судьба пощадила его. Вечером он отдал папиросу с анашой Андрею, сам курить отказался. В его поселке пили водку, но к «отраве» большинство сверстников относилось отрицательно. В роте большинство солдат за анашу готовы были отдать патроны или сухпай, Женька и сам пару раз пробовал курить, но не понравилось, так и не привык.

Маленький Алик принес банку молока и хлеб. Накурившись, Андрей сделался болтлив, счастливо улыбался, показывая беззубые десны, хохотал. Женька заметил, что у мальчика на сапоге порвалась застежка-молния. Попросил его разуться, вдел толстую нитку в иголку и аккуратно зашил порванный шов. Мальчик притопнул ногой и убежал.

Спал Женька плохо, просыпаясь, видел в окно оранжевую луну и скачущие вокруг нее звезды. Андрей храпел на продавленном диване, но только Женька подошел к двери, чтобы выйти во двор по нужде, как храп прекратился и раздался голос:

— Ты куда?

Женька ответил, храп возобновился. На улице было холодно, изредка взлаивали собаки. Женька прикрыл глаза и представил родной поселок. Так же лаяли собаки, так же светили звезды, только меньше снега, да не такая густая тишина. Здесь она была вязкая, тревожная, как в темном подвале, не знаешь, где и обо что споткнешься.

Заскрипела дверь, белея нижним бельем, показался Андрей, зевнул, помочился в снег. Тут же носками ботинок закидал снегом желтую лужу.

— Ты, парень, не перезивай, самое главное, что остался зивой. Это из могилы выхода нет, а из тюрьмы — всегда есть. Бог даст, все образуется. Мысли вредные гони от себя, безать отсюда бесполезно, горы кругом. Догонят с собаками, замучают, так что терпи. Господь указет выход, посли лучсе спать.

Так для Женьки Найденова началась жизнь в семье Усмановых.

Рано утром он и Андрей просыпались, пили чай с хлебом, кормили скотину, носили воду, кололи дрова.

Женька убирался в доме, мыл полы, делал всю работу в доме. С Ахмедом и женщинами он почти не разговаривал, сторонился. Среди дня или вечером в комнату, где они жили с Андреем, прибегал Алик, приносил поломанные игрушки. Женька их ремонтировал, разговаривал с мальчишкой, рассказывал ему всякие истории из своего детства, оттаивая душой, смеялся, Как-то поехали в лес за дровами. Женька присмотрел подходящую ветку, спилил ее, захватил с собой. Сосед Юнус, с автоматом сопровождающий их в лес, покосился, спросил:

— Зачем тебе эта палка?

Женька ответил, что будет вырезать деревянные ложки. Вернувшись домой, он срезал сучки, натянул тетиву, обмотал изолентой. Алик, когда увидел, обомлел:

— Ты это сделал мне, Женя?

Тот утвердительно кивнул головой. Мальчик весь день пропадал на улице, стрелял из лука в птиц, валяющиеся банки. Вечером принес молоко, домашние лепешки. Тихо сидел рядом, никуда не торопился. Женька сидел у стола, ремонтировал старые ботинки, которые притащил Андрей, старая обувь совсем прохудилась.

Солнце клонилось к закату. В комнате темнело. Заработал движок генератора. Женька вспомнил, как в детстве увлекался приключениями, начал рассказывать про Робинзона, как он попал на необитаемый остров, как встретил Пятницу. Многое из прочитанного он уже не помнил, приходилось напрягать фантазию, выдумывать. Мальчик слушал, затаив дыхание, глаза его блестели. Рассказав историю о знаменитом скитальце, Женька, видя неподдельный интерес мальчика, стал рассказывать о трех мушкетерах. Только он дошел до момента дуэли Д’Артаньяна с мушкетерами Атосом, Портосом и Арамисом, пришла Марьям, мать Алика. Женька вначале смешался, потом оправился от смущения, продолжил свой рассказ. Увлекшись, он даже вскочил из-за стола и шилом, как шпагой, нанес несколько уколов воображаемым гвардейцам кардинала. Алик смеялся, Марьям тоже заулыбалась, потом взяла сына за руку, сказала:

— Поздно уже, тебя ждет дедушка, вы должны читать Коран.

Через две недели в аул привезли тело одного из сыновей Усмановых, Аслана. Во время нападения на милицейский блокпост пулеметная очередь разворотила ему грудь и живот. Разорванные, окровавленные кишки вывалились на землю, и, пытаясь хоть как-то уменьшить рвущую тело боль, Аслан все подтягивал и подтягивал к животу колени. Он был уже без сознания, но тело еще реагировало на боль и хотело жить. Его так и привезли домой, в окровавленном, разорванном камуфляже и с окоченевшими, подтянутыми к животу коленями. Его завернули в серое клетчатое одеяло, такие раздавали в лагере беженцев в Ингушетии. В доме стоял женский плач и вой. В каморку прибежал Алик, запыхавшись, что-то сказал по-чеченски Андрею, потом, повернувшись к Женьке, бросил:

— Пошли со мной, меня послала мама, тебя надо спрятать.

Через лес они пробрались в развалины старой крепости. Алик вытащил из кармана ключ, снял замок с двери подвала, махнул рукой:

— Полезай туда и сиди тихо, а то тебя убьют. Мама сказала, что поговорит с дедушкой. Я принесу тебе ночью поесть.

Похороны Аслана Усманова прошли в соответствии с традициями. Во главе траурной процессии шли старики. На их головах были каракулевые папахи с зелеными и белыми лентами. Двигавшиеся вслед за ними мужчины на плечах несли носилки с завернутым в бурку телом Аслана. За носилками шли остальные, молодежь, подростки. Женщин не было.

Мужчины выкопали могилу, положили покойника лицом в сторону Мекки. По мусульманскому обычаю, тело не обмывали и не переодевали. Окровавленная одежда должна была послужить доказательством перед Аллахом, что он погиб в борьбе за веру. Над могилой установили длинную металлическую трубу. Зарезали быка, в соседние дворы раздали сааг, поминальное мясо, подаяние. Три дня, пока длился поминальный зикр, Женька просидел в подвале. Несколько раз прибегал Алик, сбросил вниз телогрейку, подал узелок с едой — мясо, молоко, лепешки. Честно говоря, все эти дни Женьке было не до еды, время остановилось. Лежа в темноте, он думал об одном и том же: «Убьют, не убьют? Убьют, не убьют?» Можно, конечно, было попытаться выломать замок, но что толку? Куда идти? Догонят, тогда уж точно смерть.

Через три дня пришел Андрей, откинул крышку, крикнул:

— Вылесай, усник, швобода.

Женька вернулся в дом Усмановых, жизнь пошла прежней чередой. Ахмед по-прежнему с ним не разговаривал, при встрече отворачивался, хмурил брови. Женька освоился, стал чувствовать себя свободнее. Чтобы в голову не лезли дурные мысли и не сжирала тоска, старался занимать себя работой: косил траву, возил сено, ремонтировал забор, починил крышу сарая, ухаживал за скотиной. Жизнь на свежем воздухе, сытная еда и физическая работа укрепили его тело, он вроде даже стал выше ростом. Несколько раз он ловил на себе взгляд Марьям, матери Алика. Взгляд молодой женщины смущал и тревожил. Когда Марьям заходила в их комнатку, ему хотелось поговорить с ней, дотронуться до ее кожи. У него никогда не было близости с женщиной, да и целовался он всего два раза в жизни, на школьном вечере с девочкой из соседнего класса Соколовой Ларисой и на собственных проводах в армию с соседкой Томкой. Андрей, наверное, что-то почувствовал, однажды хмыкнул после ухода Марьям и сказал:

— Смотри, солдат, голова у тебя одна. Если Ахмед заметит ваши шуры-муры или что-нибудь заподозрит, то голову твою самолично отрежет. Это тебе не Россия, это Кавказ, здесь свои законы. С Марьям ты поаккуратней, баба молодая, двадцать восемь всего, кровь с молоком, а без мужика уже четвертый год.

Прошло четыре месяца, наступила весна. Шамиль Усманов оставил свой отряд и на несколько дней приехал домой. Долго приглядывался к Женьке, потом бросил:

— Ну, ты и рожу накусал, солдат! Может, пойдешь ко мне в отряд? Мне как раз ординарец нужен. Стрелять научу, с обидчиками поквитаешься, еще и долларами платить буду. Ислам примешь, на чеченке женим, таких женщин, как у нас, нигде не найдешь, подумай.

В последний день Шамиль решил спуститься в долину. Долго о чем-то говорил с отцом, потом взял автомат, несколько магазинов с патронами и позвал Женьку:

— Поедешь со мной, хватит бездельничать.

Алик упросил взять его с собой. «Нива» долго петляла по каким-то тропам, ревя мотором, опускалась и поднималась по серпантину. Алик радостно прыгал на переднем сиденье, упрашивая дядю дать ему порулить или пострелять из автомата. Шамиль хохотал, обещал, что, как только Алик немного подрастет, возьмет его в свой отряд бить неверных.

Женька дремал на заднем сиденье, изредка бросая взгляды в окно, на всякий случай запоминая дорогу.

В селе они пробыли недолго. Хозяин дома перебросился с Шамилем несколькими фразами по-чеченски, наскоро перекусили, попили чаю. Шамиль выпил с хозяином Умаром бутылку водки. Дома он никогда не пил, боялся отца. Потом загрузили в багажник мясо, копченый курдюк, медикаменты, бинты, ампулы.

Когда тронулись в обратный путь, уже вечерело. Алик дремал на переднем сиденье, свернувшись калачиком. Шамиль передернул затвор автомата, положил его рядом с сиденьем, включил фары. Возвращаться решил короткой дорогой. Выпитая водка притупила чувство опасности. Свет фар выхватывал из темноты серые валуны камней, островки пожелтевшей от жары травы, темные силуэты деревьев. Внезапно в луче света метнулась какая-то тень, ударилась о решетку радиатора, захлебнувшись коротким криком боли, отвалилась в сторону, Шамиль резко ударил по тормозам, прихватив автомат, боком вывалился на обочину. Стояла гулкая, звенящая тишина, трещали цикады. Проснулся Алик, спросил шепотом:

— Шамиль, что это было?

Шамиль поднялся с земли, пнул ногой большую серую птицу, та зашипела, вытянув шею, поползла в сторону, волоча за собой перебитое крыло.

— Хьа доа валла хьакхица, — выругался Шамиль, — не будет удачи.

За руль он сел хмурый, Алика посадил на заднее сиденье к Женьке, погасил фары. Машина двигалась вперед почти на ощупь. Надвигающаяся опасность выветрила хмель из его головы. Шамиль сидел напряженный, подавшись вперед, зорко вглядывался в дорогу, в любой момент готовый схватить автомат. Женька на всякий случай приоткрыл дверь, прижал к себе мальчика, чтобы в любой момент выскочить с ним из машины. Прямо в лобовое стекло ударил сильный луч прожектора, тут же раздался усиленный мегафоном голос:

— Стоять! В случае неповиновения открываем огонь на поражение!

Шамиль заскрипел зубами:

— Ай устаз! — ударил по тормозам, переключил скорость.

Слепящий луч прожектора дернулся, переместился позади машины. Шамиль даванул на газ, двигатель взревел, машина, виляя и цепляясь боком за валуны, рванулась назад. Тут же прогремело несколько автоматных очередей. Бросив мальчика на пол машины, Женька успел увидеть, как строчка пулевых отверстий прошила стекло, превращая его в мозаику осколков. Шамиль дернулся, от его головы полетели ошметки и брызги. Как во сне, Женька смотрел на какую-то окровавленную кочерыжку, торчащую на месте его шеи. Из нее бил фонтан крови. Потом он схватил мальчишку за шиворот, зацепил ремень автомата и вывалился из машины. Упал он очень неудачно, закрывая ребенка, несколько метров пробороздил по земле. Но все равно Алик вскрикнул, застонал:

— Женя, у меня нога.

Разбираться и осматривать рану было некогда. Превозмогая боль в боку, Женька взвалил мальчика на плечи, схватил автомат и, прихрамывая, побежал по еле видневшейся тропинке в горы. Спрятавшись за валун, он слышал крики солдат, острый луч прожектора шарил по земле, валунам, дороге. В том месте, где осталась перевернутая машина, раздался взрыв, из-за кустов поднялся столб пламени. Прожектор продолжал скользить по камням, не давая подняться. Женька дернул к себе автомат, прицелился в слепящий круг, выдохнул:

— Господи, благослови!

Автомат в его руках дернулся нервной, злой дрожью. Со второй или третьей очереди прожектор погас, навалилась темнота. Женька неслышной тенью метнулся в сторону. Залег за валуном, дождался, когда ответные очереди стали кромсать камень, за которым лежал раненый мальчик. Не жалея патронов, выпустил остатки магазина по вспышкам впереди себя. Прижавшись спиной к валуну, быстро сменил магазин, прислушался. В звенящей тишине слышался топот сапог и лязг металла. Кто-то громко матерился, командовал:

— Иванцов, вызывай Гвоздику!

Женька кинулся обратно к камню, где оставил мальчишку, шепнул ему:

— Терпи!

Взвалил его на спину и, пригнувшись, бросился выше, в горы. Гремели автоматные очереди, и звенел тонкий мальчишеский голос:

— Гвоздика, Гвоздика, я Седьмой. Напали духи, до пяти человек, у нас один трехсотый. Гвоздика, Гвоздика, я Седьмой.

Потом Женька и сам долго удивлялся, как в кромешной темноте, прыгая с камня на камень, он умудрился не сломать себе шею. Наверное, проснулись гены предков-таежников, добывающих в тайге зверя, живущих охотой. А может быть, опасность обострила все чувства, заставила превратиться в дикое животное, спасение которого зависит только лишь от быстроты и ловкости ног, остроты зрения и слуха. А может быть, Божья Матерь, чей лик он видел в раннем детстве, распростерла над ним свою ладонь, оберегая от смерти. Только через час он решил сделать короткий привал. Алик уже не стонал и не плакал, он был без сознания. Женька осторожно положил его на землю, осторожно снял окровавленные брюки. Пуля прошила левую ногу. Рана кровоточила… Женька с тоской вспомнил об оставленных в машине медикаментах. Он снял с себя футболку, порадовался про себя, что она из хлопка. Разорвал ее на ленты, помочился на оставшийся кусок тряпки. Потом вытащил из автоматного рожка патрон, зубами раскачал и вытащил пулю. Высыпал порох на края раны, перекрестился и поднес зажженную спичку. Тут же мокрой тяпкой прихлопнул вспыхнувший порох. Мальчик закричал от боли. Женька ладонью закрыл ему рот, чувствуя, как острые зубы вцепились ему в пальцы. Торопясь и оглядываясь по сторонам, он перевязал рану и, взвалив мальчика на плечи, бросился в темноту. Он падал и поднимался, колючки раздирали его тело. С каждым шагом ноша становилась все тяжелее и тяжелее. Поняв, что не донесет мальчика, бросил автомат. Несколько раз Женька прикладывал ухо к его груди, прислушиваясь к тому, бьется ли сердце.

Натолкнувшись на ручей, он упал на колени и долго пил ледяную воду. Потом, намочив ладонь, обтер мальчику лицо, попытался влить ему несколько капель в рот сквозь стиснутые зубы.

Небо начинало сереть, когда он вышел к аулу. Он и сам не понимал, что помогло ему добраться до дома, не заблудиться и не сорваться в пропасть — случай, везение или инстинкт загнанного зверя, по следу которого идут охотничьи собаки. Женька занес мальчика в свою каморку, положил на кровать. Андрей дернулся, вскочил с дивана:

— Цто, цто слуцилось? Цто с пацаном, где Шамиль?

Не отвечая, Женька сгреб со стола буханку хлеба, несколько луковиц, спички. Андрей дрожащими руками раздевал Алика, ощупывал его тело, причитал:

— Ахмед тебя убьет!

Женька крикнул:

— Заткнись! — Потом добавил: — С пацаном все в порядке, жить будет, рану я продезинфицировал. Шамиля больше нет. Попали в засаду. Ему снесло полбашки. — Уже у порога бросил старику: — Скажи, меня пусть не ищет, моей вины в этом нет. Пусть лучше занимается мальчишкой. Мне из-за него и так обратной дороги к своим нет.

Выскочил в серый рассвет и рванул в горы. Потревоженные собаки проводили его громким лаем. До позднего вечера Женька просидел в расщелине скалы рядом с домом Усмановых. Сверху он хорошо видел снующих по двору женщин. Марьям что-то кричала Ахмеду, прижимая к груди руки. Через несколько минут после того, как он залег в своем убежище, Андрей, поддерживая под руку, привел старую Зуру. Она была известна тем, что лечила болезни, заговаривала зубную боль, вправляла вывихи.

Пока его никто не собирался искать, но на всякий случай он достал из кармана начатую пачку сигарет, выпотрошил табак и, поднявшись выше, присыпал свои следы. Женька, конечно, понимал, что это все ерунда. Люди, всю жизнь живущие в горах, если захотят, сразу отыщут его. С величайшим сожалением он вспоминал брошенный автомат. Оружие во все времена давало человеку чувство уверенности и защищенности.

Ближе к вечеру, когда уже навалились сумерки, он двинулся в путь. Куда и зачем идет, он не знал. Нужно было просто выйти к людям, попытаться раздобыть какие-нибудь документы, а потом выбраться из Чечни. Возвращаться в часть было нельзя. Как объяснить особистам, почему в твоем автомате не оказалось патронов? Почему не оказал сопротивления? Почему полгода не пытался бежать? Да и во вчерашней перестрелке он ведь стрелял по своим, кого-то ранил, ехал в одной машине с бандитом, по сути, помогал ему и выполнял его приказы. Как ни крути, верный трибунал, сколько лет ему дадут — пять, десять, пятнадцать?

Он старался идти, выбирая самые глухие места, уже заросшие травой тропы. Днем отдыхал, прячась от чужих глаз, ночью шел, ориентируясь по звездам. На третий день он вышел к дороге. Хотелось есть и пить. Буханка хлеба и лук были давно съедены. Он решил плюнуть на все и выйти к людям. Через десять или пятнадцать минут его обогнал армейский «Урал» с тентованым кузовом и эмблемой ВВ на дверце кабины. Машина резко затормозила, подняв облако пыли. Из кабины выскочил молодой лейтенант в пятнистой форме. Женьке в спину уперся ствол автомата, оглянувшись, он увидел за своей спиной двоих контрактников.

Везли его недолго. Минут через 20–30 дорога свернула в сторону, проехали один блокпост, потом другой. Машину не проверяли. Лейтенант из окна показывал равнодушным солдатам пропуск с красной полосой, и ехали дальше. На последнем блоке, подтянувшись на руках, в кузов заглянул какой-то военный в грязном камуфляже и черной косынке на голове. Женька знал, что их носят те, кто воевал уже не на одной войне. Военный внимательно посмотрел на съежившегося на грязном полу Женьку и, потянувшись через борт, приподнял за волосы его голову.

— А это какой породы зверь?

— Да, наверное, волчьей, товарищ майор, другие здесь не водятся.

Майор еще раз посмотрел Женьке в лицо, отпустил его волосы и спрыгнул на землю.

— Лейтенант, — крикнул он, брезгливо вытирая ладонь о собственную куртку. — Твоего пассажира вечером ко мне, на беседу. Я с прогулки вернусь, лично им займусь.

Через несколько минут потянуло дымком, запахом подгоревшей каши. «Урал» въехал на территорию воинской части. По репликам солдат Женька понял, что это был ОПОН — отдельный полк особого назначения.

Когда, подчиняясь команде, он спрыгнул на землю, его еще раз обыскали, уткнув лицом в деревянный борт грузовика.

Потом приказали раздеться до трусов, вывернули карманы, отобрали шнурки и брючный ремень. Лейтенант передал его какому-то прапорщику, который молча и быстро осмотрел его руки и плечи, нет ли на них синяков от приклада автомата, пулевых или осколочных шрамов. Потом долго рассматривал его ладони, даже понюхал их. Махнул рукой, что-то вполголоса сказал подскочившему к нему солдату, и тот повел Женьку в сторону от палаток и строений, где на столбе висела табличка «Стой! Опасная зона. Часовой стреляет без предупреждения».

На корточках сидел часовой с широким скуластым лицом. Он был раздет на пояса, пятнистая куртка валялась на земле, автомат со сдвоенными магазинами лежал рядом. На брезентовом ремне с широкой солдатской пряжкой вместо штык-ножа болтался широкий нож устрашающих размеров. Часовой, примерно одного возраста с Женькой, неторопливо курил, как бы нехотя выпуская изо рта и носа струйки дыма. Конвоир остановился рядом, достал сигарету, жестом попросил прикурить. Перекинулся с часовым парой фраз, назвав его Ильдаром. Все это время Женька стоял рядом, с руками за спиной. Докурив, контрактник толкнул Женьку в спину, в сторону листов ржавой жести, валявшихся чуть в стороне. Приказал часовому:

— Этого в яму, до особого распоряжения. Вечером к Селюкову на чай.

— В яму так в яму, к Селюкову так к Селюкову, нам татарам все равно, — проворчал Ильдар, оттаскивая в сторону лист ржавой жести и опуская в показавшуюся яму толстую веревку. Из темного чрева, похожего на могилу, потянуло запахом нечистот и человеческих испражнений. Толкнул Женьку к яме:

— Считаю до трех, кто не спрятался, я не виноват.

Обдирая ладони о жесткую поверхность веревки, Женька съехал вниз. Ноги оказались в чем-то густом и липком. Постепенно глаза привыкли к темноте, и он присел на кусок картона, валяющийся в углу ямы. Рука нащупала несколько окурков, коробок со спичками. Сунул бычок в рот, несколько раз чиркнул спичкой. Отсыревшая сера крошилась, потом вспыхнула неярким, каким-то болезненным пламенем. Пока догорала спичка, Женька огляделся по сторонам. Яма была примерно метра три на четыре, глубиной метров четыре-пять. В одном углу стояло помятое ржавое ведро.

— Эй, Ильдар! Сколько мне здесь сидеть?

Жесть отъехала в сторону, в проеме показалось лицо часового:

— Называется это зиндан, а сидеть тебе здесь еще долго. В Чернокозово мы отправляем раз в месяц. Если тебя, конечно, раньше майор Селюков на свободу не отправит. Вчера он одного такого, как ты, освободил… от земных тягот. Тяжелый, сука, попался, пока до машины дотащил, взмок весь.

Слышь, а у тебя здесь кто-нибудь есть? Если есть, давай я сообщу родственникам, пусть деньги собирают на залог или жратву хотя бы принесут. Если до Чернокозова живым доберешься и там выживешь, поедешь в Пятигорский СИЗО или Ростовский. Оттуда вообще не скоро вернешься, вашего брата боевика суды не очень жалуют, на полную катушку сроки дают. А срок еще и прожить надо, а то может и конвой где-нибудь на этапе сапогами забить или братва на пику посадить.

— Да какой я боевик?! Три года назад приехал на заработки, а хозяин паспорт спрятал, да и пропал куда-то. Может, убили его, а может, уехал или в горы ушел.

Ильдар протянул:

— Ну смотри сам, мое дело сторона. Хотя при желании мог бы и водочки выпить, да и пирожками домашними закусить.

Солдат еще долго что-то бубнил про родных, которые должны приносить еду для задержанных и деньги для солдат, про то, что нужно тащить службу, а кто-то сейчас на гражданке развлекается с девчонками, про то, что вот он вернется из этой долбаной Чечни и потом…

Женька не слушал, в голове крутилась какая-то мысль.

— Ильдар, а кто такой Селюков?

— Селюков — это начальник разведки полка, третью войну уже тянет. Чехи за его голову сто тысяч зелени обещают. Лично со всеми пленными беседует. У него в Зою Космодемьянскую никто не играет, бесполезно. Жить все хотят, и все понимают, что если соврать, то он сам приговор вынесет и сам же его исполнит. Почему у нас в полку потери минимальные? Да потому что начальник разведки крови не боится и лично молодежь убивать учит. Не важно чем — ножом, палкой, гвоздем, куском проволоки. Когда майкопскую бригаду в Грозном убивали, многие даже не выстрелили ни разу, потому что убивать были не готовы. Побольше бы таких офицеров, как Селюков, и тогда бы все боевики уже давно в ямах сидели.

Женька сидел молча. Словоохотливый Ильдар сменился, сменивший его солдат молчал. Женьке тоже не очень хотелось разговаривать. Он ждал, когда его поведут на допрос. Время шло, но его никуда не вызывали. Стемнело. Женька молча смотрел на звездное небо, потом задремал, свернувшись калачиком на куске картона.

Проснулся он от холода и от того, что в яму сыпалась земля от спускаемой веревки. Незнакомый солдат весело скалил в улыбке зубы. От голода и неподвижного сидения в яме Женьку слегка покачивало. Только здесь, на свежем воздухе, он почувствовал, что тело и одежда пропитались запахом мочи и экскрементов. Уже привычно сложив руки за спину, он зашагал по тропинке. Несмотря на поздний час, полк напоминал муравейник. Работали двигатели машин, безостановочно сновали люди, раздавались крики команд и громкий мат.

Его привели в какую-то комнату, посадили на табуретку в углу. Конвоир стоял рядом. Из соседней комнаты слышался громкий голос:

— Да откуда я могу знать этого информатора. Селюков мне не докладывал, у него свои люди во всех селах. Взял разведчиков и на двух бэтээрах помчался на встречу. Обещал привезти информацию по банде Абу Тумгаева, но перед селом попал в засаду. Когда мне доложили, что идет бой, я выслал подкрепление, вызвал вертушки. Нет. Пока ничего не известно. Селюков убит, с ним еще восемь двухсотых. Добивали, суки, трое пропали без вести. Село зачищаем.

Некоторое время стояла тишина, мужчина в соседней комнате кого-то внимательно слушал, потом вслед повторил «конец связи», положил трубку и разразился громкой матерной тирадой. Как раз в это время Женькин конвоир, негромко покашляв, заглянул в слегка приоткрытую дверь:

— Разрешите, товарищ подполковник?

Грузный военный лет сорока — сорока пяти, с красными воспаленными глазами, раздраженно рыкнул на него:

— Тащи обратно эту падаль, не до него сейчас.

Женьку опять отвели в яму. Из обрывков разговоров он уже понял, что пока допросов не будет. Полк потерял начальника разведки и с ним одиннадцать бойцов. Личный состав подняли по тревоге для поиска банды, устроившей засаду.

Всю следующую ночь шел холодный дождь. Ржавые листы железа и куски рубероида почти не спасали от потока воды. Женька натянул себе на голову кусок одеяла, валяющийся в углу ямы. Он вжимался плечами в мокрые земляные стены, стараясь найти хоть какую-то защиту от холода и сырости. Неожиданно рядом с ним упала веревка.

— Ну ты чо, душок, спишь. Давай вылезай, на допрос тебя вызывают. И давай шевели булками, а то у нас не любят, когда опаздывают.

Недоспавший и тоже промокший солдат был зол, ему выпало стоять в карауле уже под утро, в самые сонные часы. А тут еще надо тащиться под дождем в штаб, конвоировать этого недобитого зверька. Часовой даже не задумывался, почему он причислил сидящего в яме человека к боевикам. Неважно, что он славянской внешности. На прошлой неделе приезжал особист из группировки, рассказывал, что у Шамиля Басаева в банде много наемников из Украины, Прибалтики. Есть даже российские офицеры, которые попали в плен, а теперь служат инструкторами. Или переодеваются в российскую форму и под видом федералов совершают убийства, грабят, насилуют. Поэтому бабы чеченские и не дают солдатам, презирают. Раньше, до Чечни, полк стоял в Астрахани, так по вечерам от местных путан отбоя не было. А здесь приходится воздерживаться, пойти некуда, да и боязно. Месяц назад двое контрактников пошли ночью баб искать, так и не вернулись, пропали.

Солдат ежился от холода, матеря вполголоса Чечню, в которой нет даже блядей, Шамиля Басаева вместе с Хаттабом, затеявших эту войну, командира полка полковника Миронова, который спит сейчас с контрактницей Маринкой, и этого урода, которого надо тащить на допрос.

В штабе горел свет. Часовой на крыльце глянул на Женьку безо всякого интереса и, не вынимая изо рта сигарету, пробурчал:

— Первая дверь направо, к капитану Сазонову.

В кабинете за столом сидел офицер. Он перебирал лежащие на столе бумаги, совершенно не обращая внимания на вошедших к нему людей. Женька боком прислонился к стене, наслаждаясь теплом. За его спиной топтался часовой.

Офицер за столом поднял глаза.

— Ты чего здесь стоишь? — спросил он. — Давай садись, в ногах правды нет. — Махнул рукой конвоиру с автоматом: — Выйди, подожди за дверью. Вызову, когда будешь нужен.

Остерегаясь подвоха, Женька осторожно присел на край табурета.

Капитан закурил сигарету:

— Тебя задержали в зоне боевых действий, без документов. Кто ты такой, мы не знаем. На твоей одежде обнаружены частицы пороха, на руках характерные мозоли и следы оружейной смазки. В нескольких километрах от места твоего задержания была устроена засада. Всего этого достаточно для того, чтобы в боевых условиях поставить тебя к стенке без суда и следствия. Поэтому если хочешь жить, рассказывай все по порядку — имя, фамилия, как оказался в Чечне, у кого в отряде воевал, где прячешь оружие, в каких операциях принимал участие, сколько человек убил лично, ну и так далее, подробно. Наша беседа с тобой сегодня первая, и она вполне может оказаться последней. Поэтому давай без формальностей. Я заключаю с тобой сделку. Ты рассказываешь мне все честно и без утайки, а я безо всякого причинения вреда здоровью отправляю тебя сначала во временный отдел милиции, а потом в следственный изолятор Ростова, Пятигорска или Ставрополя. Это уж как повезет. В СИЗО тебя ждет камера с кроватью и белой простыней, трехразовое питание, баня и прочие прелести цивилизации. Но самое главное, как только ты покинешь Чечню, у тебя появится надежда, что ты будешь жить, и, возможно, еще очень долго. Через пять лет освободишься, получишь паспорт и уедешь на все четыре стороны хоть в Америку, хоть в Китай.

Женька подавленно слушал.

— В противном случае, если ты начнешь передо мной изображать героя-подпольщика и будешь молчать или попытаешься рассказать какую-нибудь страшную сказку о своей жизни, то шансы выжить у тебя автоматически падают до ноля. В этом случае ты можешь рассчитывать только на то, что в лучшем случае твой труп прикопают где-нибудь у дороги. В худшем тебя сожрут бродячие собаки или крысы. Минута на размышление. Согласен?

Женька утвердительно кивнул головой. Капитан положил перед собой стопку желтоватой грубой бумаги, пододвинул шариковую ручку.

— Итак, начнем. Кто ты такой? Фамилия, имя?

— Рядовой Евгений Найденов, 205-я мотострелковая бригада, воинская часть № 74980, призван в мае 1999 года.

— Звание и фамилия командиров?

— Комбриг полковник Назаров, командир роты капитан Муратов.

— Как оказался вне расположения части? Дезертировал?

— Никак нет. Меня с группой солдат отправили в лес за дровами. Напали вооруженные чехи. Во время боя меня ударили по голове прикладом, потерял сознание. Очнулся уже в багажнике машины, без оружия и связанный.

— Кто из военнослужащих был с тобой в составе группы?

— Прапорщик Морозов, сержант Зыков и четверо рядовых. Они не из нашего взвода. Я две недели как прибыл в часть из учебки и мало кого в роте знал по фамилиям.

— Когда это произошло?

— В начале декабря прошлого года, точный день не помню.

— Что делал у чеченцев? Почему не бежал?

— Жил в семье Усмановых, работал по дому, помогал по хозяйству. Бежать было некуда, горы кругом. Все равно бы с собаками поймали. Тогда бы точно головы лишился. Выждал момент, бежал. Вот теперь у вас в яме сижу.

— Какова судьба остальной группы?

— Не знаю, я же говорю, без сознания был. Кроме меня, больше никого не привезли. Может быть, кто-то раненый в лесу и остался. Чехи об этом ничего не говорили. Но оружие они все собрали и с собой забрали.

— Кто совершил нападение?

— Братья Усмановы — Шамиль, Идрис, Аслан, Ризван. Старшего, Мусу, убили раньше. Я жил у их отца Ахмеда Усманова, он называет себя Ахмед-Хаджи.

— Где сейчас находятся Усмановы?

— Старик в селе живет безвылазно, с невесткой и внуком. Младшего, Идриса, убили месяца два назад, Шамиля на прошлой неделе. Живы еще Аслан и Ризван, но они сейчас в лесу, у отца почти не появляются. Зимой, как зеленки не станет и в горах похолодает, тогда они на отдых спустятся.

— Ты лично принимал участие в операциях против российских войск?

— Нет, никогда. Я же вроде как батрак был, за харчи работал. Шамиль, правда, хотел в свой отряд забрать, но думаю, что он больше для смеха предлагал. Шутник был большой, пока не убили. Да и я желания не изъявлял.

— Почему у тебя на руках оружейная смазка?

— Это не оружейное масло, а автомобильное. Я Ахмеду технику ремонтировал, ну, там генератор дизельный, трактор, движок у машины. Вот руки и были вечно в солидоле да в автоле.

— Кроме Усмановых, кто еще против нас воюет? С кем из боевиков знаком, имена, фамилии, позывные?

— Мы как-то с Шамилем в Яраш-Марды заезжали. Там у хозяина, его Умар зовут, забирали лекарства и продовольствие для боевиков.

— Адрес Умара?

— Не помню, да и ночью это было. Если в селе окажусь, то, наверное, найду. У него вокруг дома забор интересный, из белого силикатного кирпича.

— Кто засаду на майора Селюкова организовал, знаешь?

— Да откуда мне знать, я же в яме сидел, когда Селюков погиб.

Сазонов встал из-за стола, прошелся по кабинету. Несмотря на ночь и непролазную грязь на улице, капитан был чисто выбрит, выглядел бодрым и отдохнувшим. Он курил, стоя у окна, и о чем-то сосредоточенно думал, складывая в уме одному ему известную мозаику.

— В каких ты отношениях со старым Ахметом? — спросил внезапно Сазонов.

— Какие у нас могут быть отношения? Он хозяин, а я вещь, которую он может подарить, продать или выбросить за ненадобностью. Я русский солдат, взятый в плен, а у него русские троих сыновей убили. Хотя какое-то расположение с его стороны, наверное, есть, я ему внука спас как-то.

— При каких обстоятельствах это произошло?

— Это когда мы с Шамилем за лекарством к Умару ездили, пацан тогда с нами был. На каком-то блоке нас обстреляли, мальчишку ранило, и я дотащил его до дома.

— Что было дальше?

— Воспользовался переполохом и сбежал из села. Несколько дней плутал по горам, потом спустился на равнину и попал уже в вашу яму.

Капитан усмехнулся.

— Так ты, получается, жалеешь, что от чехов ушел. Может быть, тебе у них лучше было? Между прочим, ты солдат, давал присягу на верность Родине. А сам, вместо того чтобы сражаться с оружием в руках, служил врагу. В боевых условиях сам знаешь, чем это чревато. Я тебя просто бойцам своим отдам и скажу, что ты наемник, снайпер. Они тебя за минуту на ремешки порежут. — Сазонов говорил негромко, пристально смотря Найденову в лицо.

Женька подавленно молчал, возразить было нечего. Капитан лишь озвучил мысли, которые каждый день крутились в Женькиной голове.

— Ладно, солдат, иди. Подумай над своим поведением и над тем, как ты можешь облегчить свою судьбу. А я пока над твоим рассказом подумаю, проверю все, и если не соврал, постараюсь помочь. Русский офицер свое слово держит. Давай иди. Конвой! — крикнул он негромко.

Ожидавший за дверью караульный шагнул в дверь.

— Задержанного накормить, содержать на общих основаниях.

Женьку опять отвели в яму. Он так и не сомкнул глаз до самого утра. Было очень холодно. Мокрая одежда не грела, и Женька сворачивался, как эмбрион, стараясь хоть немного согреться и заснуть. Утром в яму на веревке опустили котелок с пшенной кашей, завернутый в газету кусок хлеба. Холодная каша не лезла в горло, но Женька запихивал ее в рот, убеждая себя, что надо есть, что надо выжить.

Мысль ускользала, он никак не мог сосредоточиться и додумать до конца, зачем надо жить. Казалось, что все уже кончено, из этой ямы не выбраться никогда. Прошлая жизнь виделась чем-то ирреальным, похожим на сон. Страха уже не было, появилось равнодушие к своей жизни и к судьбам других. Женька спрашивал себя, почему же он так боялся умереть, ведь это совсем не страшно?

К вечеру следующего дня на дно ямы опять упала веревка. Его повели уже знакомой дорогой. Но на этот раз кабинет был пуст, Сазонова не было. Следом за конвоиром вошли двое солдат в пятнистых маскхалатах. Ни слова не говоря, один из них ударил Женьку в лицо. Каким-то звериным осязанием он почувствовал, что будет удар, и поднырнул под кулак. Его руки мертвой хваткой вцепились в воротник чужого маскхалата. Он нанес удар коленом в пах и, падая на обмякшее тело, вцепился пальцами в чужое горло. Солдат захрипел.

Второй солдат ударил Женьку прикладом в затылок. И когда тот отвалился в сторону, пытаясь спрятать голову и закрыть ее от ударов, его начали бить ногами, не давая подняться. Удары кирзовыми сапогами приходились в лицо и живот. Уже теряя сознание, он услышал стук двери и знакомый голос:

— Отставить мордобой! Иванцов, Карамышев, я вам что приказал? Доставить задержанного ко мне. А вы что сделали? Или под трибунал захотели? Я вам это быстро устрою. Марш в караулку, и к утру чтобы объяснительные лежали у меня на столе.

— Товарищ капитан, он сам на Иванцова бросился, хотел автомат вырвать, чуть не задушил. Здоровый душок, еле угомонили. Мы ведь его слегка только расслабили, даже не сломали ничего.

— Я кому сказал, шагом марш? Еще одно слово — и сами в яму сядете.

Женька услышал скрип закрываемой двери, стук каблуков в коридоре. Превозмогая боль, присел на корточки, прислонившись спиной к стене.

— Ну, что, Найденов, как ты себя чувствуешь? Говорить можешь? Тогда слушай и запоминай.

Капитан прошел к столу, взял в руки какую-то бумажку:

— Я проверил все, что ты мне рассказал. В большей части твоя информация подтверждается, но тебе это ровным счетом ничего не дает. Да, ты военнослужащий Российской армии. Да, попал в плен. Эти факты установлены и не вызывают никаких сомнений.

Другой вопрос, при каких обстоятельствах ты попал в плен? Почему все твои сослуживцы убиты, а ты жив? Что ты делал у чеченцев несколько месяцев? Почему оказался в одной машине с полевым командиром Шамилем Усмановым и, самое главное, почему, когда вас обстреляли на блокпосту, ты не убил Усманова или не поднял руки и не заорал: «Ребята, я свой»? Ведь ты же находился в плену у боевиков и согласно логике должен был, как манны небесной, ждать освобождения. Вместо этого ты опять оказался у ваххабитов, а потом неизвестно для чего в расположении Объединенной группировки российских войск. Я тебе скажу так, вопросов у особого отдела и военной прокуратуры будет много. У нас люди даже с меньшим количеством прегрешений навсегда остаются в яме. Скажу больше, для тебя было бы даже лучше, если бы ты был чеченским боевиком, а не российским солдатом. Те хоть периодически под амнистии попадают, или родственники их выкупают. А за тебя деньги никто платить не будет, потому что для всех ты предатель и амнистия на изменников не распространяется. Ты все понимаешь, что я говорю?

Женька молча кивнул головой.

— Тогда ты также должен понимать, что дела твои плохи. Выживешь сейчас, потом сам запросишь смерти. В России с клеймом предателя жить совсем не сладко.

Капитан замолчал, наблюдая за Женькиной реакцией. Найденов проглотил липкую слюну, прохрипел сдавленным голосом:

— А какой у меня выход?

— Вот видишь, я в тебе не ошибся, ты не дурак. Это радует. Война штука подлая и жестокая. Она ломает человеческие судьбы и превращает их в мясной фарш. Я хочу тебе помочь, потому что верю — ты не враг. Но и ты должен помочь мне.

Женька молча слушал.

— Один из братьев Усмановых, Ризван, — доверенное лицо Хаттаба. В 1996 году он прошел подготовку в специальном тренировочном лагере под Кабулом. Занятия по тактике с ним проводил некий Беслаудин Рзаев, офицер пакистанской разведки, работающий под прикрытием гуманитарных организаций.

Ризван Усманов является связующим звеном между Хаттабом и террористическими организациями в Пакистане, осуществляющими финансирование чеченских боевиков. В настоящее время Усманов находится в Грузии, но со дня на день мы ожидаем его появления в Чечне. Именно к его прибытию была подготовлена операция по уничтожению разведгруппы майора Селюкова. Бандитам необходимо было представить доказательства своих успехов в борьбе с неверными. Именно от результатов инспекции Ризвана Усманова зависит, какая сумма будет направлена боевикам.

Мы сделаем так, чтобы ты снова оказался у Усмановых. Рано или поздно Ризван заявится к отцу. Ты дашь нам сигнал, и на этом твоя задача будет считаться выполненной. Согласен?

Женька ответил вопросом:

— А у меня что, есть выбор?

Сазонов задумался.

— Я думаю, что нет. Поэтому ты сейчас оформишь документы и дашь подписку. Твой оперативный псевдоним будет, ну-у-у, к примеру… Свояк или Свой.

Женька невесело усмехнулся:

— Тогда уж лучше — Чужой. И еще объясните, как вы собираетесь уничтожать Ризвана Усманова, мне ведь надо вам сначала сообщить, а для этого оттуда еще как-то выбраться надо?

— Через 20–25 минут после активации маячка на место подачи сигнала будет сброшен воздушный десант. Командир группы десантирования будет предупрежден о тебе. Ты уйдешь вместе с десантниками. Уголовное дело в отношении тебя будет прекращено по амнистии. Дослуживать ты уже не будешь, пару-тройку недель полежишь в госпитале, пройдешь обследование и на гражданку, к родителям.

Несколько дней тебе еще придется посидеть в яме. Мы должны подготовить легенду по твоему возвращению к Усмановым. И поверь, что сегодняшний инцидент — это всего лишь часть плана по уничтожению бандитов и твоей реабилитации. Через несколько дней ты все поймешь сам. Подписывай здесь и здесь.

Женька, не глядя, расписался на разложенных перед ним листах.

Капитан нажал кнопку под столом. Вошел караульный, и Женька, привычно сложив руки за спину, шагнул за порог.

«Меня не застрелят. Я им нужен…»

Он испытывал странное, необъяснимое состояние, сплошное нагромождение мыслей. Они роились у него в голове, отталкивая друг друга. Чувствовал он себя как-то беззаботно, пусто, не утвердившимся в разуме существом.

На следующий день ближе к вечеру в яму опустили молодого чеченца. Звали его Умар. По словам Умара, его задержали во время зачистки села. В бандах он не был, оружия в руках никогда не держал и надеялся, что в скором времени родственники соберут деньги и выкупят его. Умар хорохорился и делал вид, что ему совершенно не страшно.

На следующую ночь пьяные контрактники вытащили их из ямы и долго били ногами. Умару сломали руку, а Женька долго уворачивался от ударов, привычно пряча лицо в колени, закрывая пах и живот. Контрактники бросили Умара и переключились на Женьку.

Только под утро их бросили в яму. Умар стонал, прижимая к груди сломанную руку. Женька был без сознания.

Прежнее, далекое, недавно пережитое состояние беспросветности вернулось к нему серым облаком. Облако касалось просыпающегося сознания, оживляя его сдержанной болью. Но оно никак не могло устояться, боль балансировала на грани уходящего и приходящего сознания, и там не было привычных мыслей о плене, о яме, о том, что будет завтра. Он не думал о прошлой жизни, ее не было, это был сон, мираж, виртуальная реальность. Он старался дистанцироваться от своего тела, от боли, рвущей его на части, и представить, увидеть себя через месяц, десять, двадцать лет. Когда-то читал, кажется у Джека Лондона, что это возможно. Тайники сознания могут показывать не прошлое, а будущее. И казалось, что вот-вот он увидит себя повзрослевшим и свободным или, наоборот, пустоту, темный и пустой туннель…

Но тот, кто отмерял ему земное, вдруг изменил замысел, позволив лишь потоптаться на пороге будущего, и снова вернул в реальность.

Тогда-то и появилась боль, исчезли тишина и невесомость, пропала легкость в светящемся сознании.

Вернувшаяся жизнь началась с нового познания себя, и он поначалу испытал отвращение к будущим страданиям, даже вроде бы хотел попроситься назад. Но двери закрылись, боль проявилась неожиданно, стянув к себе все вялые мысли.

Женька ощутил вкус собственной крови на засохших губах, а слух уловил чей-то едва узнаваемый шепот.

— Женька, Жека, ты живой?

Он из последних сил поднялся. В несколько раз сложил кусок картона, сделал шину. Потом разорвал свою рубашку на ленты и прибинтовал картон к руке Умара. Их больше не били.

Прошедшая ночь сблизила молодых людей. Умар растерял весь свой гонор и теперь не отходил от Женьки. Он спрашивал:

— Жень, хочешь, мои родственники сообщат твоей матери о том, что ты здесь?

Женька равнодушно отвечал:

— А что моя мама может сделать? Приехать в Чечню и забрать меня? Только кто же ей меня отдаст? Я теперь боевик, даже если к ее приезду в яме не сдохну, все равно мне конец. Да и я не последняя же сволочь, чтобы родную мать сюда тащить. А если с ней что-нибудь случится? Как мне потом на свете жить? Ты если выберешься отсюда, лучше сообщи обо мне Усманову Ахмету, он из села Галашки. Скажи, так, мол, и так, пропадает Женя. Не сегодня так завтра забьют шайтаны до смерти. Если захочет помочь, пусть вытаскивает меня отсюда.

Однажды утром в яму опять сбросили веревку, Умара вытащили из ямы. Женька помог ему выбраться, шепнул:

— Если у тебя все получится, не забудь про меня.

Умар кивнул головой.

Через три дня Женьку опять привели к Сазонову. У капитана было хорошее настроение. Он пододвинул Женьке стул, налил чаю.

— Ну что, солдат, наш план срабатывает, скоро будешь на свободе. Уже приходил человек от Усманова, предлагал за тебя деньги. Сговорились на четырехстах долларах. Между прочим, ты стоишь дороже Умара, того отдали всего за двести баксов. Тебя ценят больше, наверное, в отношении тебя у боевиков более серьезные планы.

Ладно, пей чай и внимательно слушай. Мы предупредили твоего хозяина, что ты пробудешь здесь еще двое суток. Если к завтрашнему вечеру не привезут деньги, мы отправляем тебя в Ростов. Выкупить тебя оттуда будет дороже и сложнее. Думаю, что уже завтра за тобой приедут.

Недалеко от дома Усмановых стоит старая крепость. Ты должен знать, сам, наверное, там бывал.

Женька кивнул головой.

— Да. Я был там.

Сазонов разложил на столе фотографии:

— Вот в этой стене, ты ее легко узнаешь, вынимаются два самых нижних кирпича. Внутри ниши найдешь все необходимое на первое время — пистолет, пару гранат, спутниковый телефон, радиомаяк. Как только Ризван Усманов появится в отцовском доме, ты под каким-нибудь предлогом покидаешь дом и активируешь маячок. Нажимаешь вот эту кнопку. Сам тем временем ждешь в развалинах крепости. Через двадцать-тридцать минут после подачи сигнала спецназ будет у вас. Как я уже тебе говорил, десантники о тебе будут предупреждены.

Пароль — я Чужой. Отзыв — чужие здесь не ходят.

После выполнения задачи тебя и Ризвана заберут вертушки, доставят на базу в Ханкалу, а там уже тобой займутся те, кому нужно.

Капитан Сазонов усмехнулся:

— Ну что, солдат, не передумал? Давай не дрейфь, все должно закончиться хорошо.

Как и говорил Сазонов, на следующее утро Женьку опять вытащили из ямы, но повели уже не к штабу, а на КПП. Метрах в ста от бетонных блоков стоял старенький «жигуленок». За рулем сидел незнакомый небритый мужчина средних лет. Рядом с машиной, опираясь на трость, стоял старый Ахмет. На его голове была каракулевая папаха, на груди несколько медалей. Старик не мигая смотрел куда-то вдаль, делая вид или в самом деле не замечая пялившихся на него солдат. Женька остановился рядом, сказал:

— Маршалла хулда хуна, а, здравствуйте.

Этим словам его научил Умар.

Ахмед-Хаджи поднял на него глаза:

— Живой? Тогда поехали домой.

Ехали молча. Женька сидел сзади, на ямах и кочках машину трясло, избитое тело болело. Он ерзал на сиденье, стараясь сесть поудобнее. Водитель настороженно наблюдал за ним, бросая взгляды в зеркало заднего вида. Потом водитель что-то спросил на чеченском, старик в ответ кивнул головой. Женьке показалось, что ехали они очень долго. По дороге несколько раз останавливались на блокпостах. Водитель выходил из машины, за руку здоровался с солдатом или милиционером, и после этого ехали дальше. Женька спросил:

— Вы что, всех знаете? Это все ваши знакомые?

Водитель засмеялся:

— Нет, конечно. Просто когда солдат или гаишник со мной здоровается, у меня в ладошке пятьдесят рублей сложены. Я передаю деньги и еду дальше. Как говорится, кому война, а кому мать родна. Неплохой бизнес, правда, Ахмед-Хаджи?

Старик строго молчал.

— А вот скажи, отец, раньше тоже так было? Когда ты на войне был, можно было за деньги через немецкие или советские посты проехать? Представляешь, дал эсэсовцу пятьдесят марок и на танке прямо в Берлин, к Гитлеру в бункер.

Старый Ахмед повернулся к водителю, хмуро сказал:

— Не болтай ерунды. Раньше такого быть просто не могло. Ни немцы, ни русские взяток не брали.

Я в июне сорок первого, когда война началась, в Белоруссии служил. Ну и, конечно, диверсантов немецких было полно, документы у всех лучше, чем настоящие, не подкопаешься.

Остановили мы как-то черную «эмку», а в ней энкавэдэшник в звании старшего майора и жена, лейтенант госбезопасности, с пятилетним сыном. В тыл едут, по заданию НКВД секретные документы спасают. А старший майор, этот чин, кажется, соответствует армейскому генералу.

Со мной старший наряда, старшина Виктор Ковтун, пограничник. И вот старшине показалось подозрительным, почему у матери с отцом глаза голубые, а у ребенка карие. И мать курит постоянно, будто нервничает, как перед расстрелом. А у старшего майора пальцы правой руки от никотина желтые, будто бы он самокрутку или сигареты курил. Сам понимаешь, энкавэдэшный генерал вряд ли будет табак курить. Тогда что выходит, сигареты? Да еще и до самого чинарика, пока губы обжигать не начнет?

А в СССР тогда все папиросы курили, сигареты только у немцев были. Ковтун тогда и ковырнул штыком ящик с документами. А там железо, рация. Лейтенантша эта, несмотря на то, что баба, сразу выхватывает «наган» и Виктору прямо в сердце. Тут я их одной очередью всех и положил, и мальчишку тоже. Ребенка потом жалко было, но не изменишь ничего, война.

А скажи мне, сейчас какой гаишник машину с генералом остановит да еще и документы проверит? Нет больше в русской армии таких смелых, как старшина Ковтун. Потому наш Шамиль и дошел до Буденновска. Жалко, что он денег с собой мало захватил, а так бы и до Москвы дошел. Ельцина взял бы в заложники или депутатов, вот тогда бы война сразу и закончилась.

Женька опять подал голос:

— А вы долго воевали?

Старик помолчал, будто вспоминая:

— Считай, всю войну, с сорок первого по февраль сорок четвертого. Я как раз с разведгруппой с немецкой стороны вернулся, языка-офицера притащили. Немец серьезный попался, с важными документами. Я командиру полка доложил и только прилег поспать, меня поднимают и в штаб. А там начальник особого отдела майор Гарбузов срывает с меня погоны, я за пистолет, но выстрелить не успел. Скрутили, связали, награды отобрали и в Северный Казахстан, в ссылку. А там уже все наши, кто доехать сумел, не умер по дороге. Брат мой Ильяс на охоте был, когда чеченцев выселяли. Так с ружьем в горах и остался. Вот он почти десять лет воевал. Только не с немцами, а с советской властью. В пятьдесят третьем году, когда Сталин умер, он в наш дом пришел. Там осетины тогда жили. Они его вилами закололи. Брат в горах замерз очень, заболел, у печки пригрелся и задремал. Осетинам за него награду обещали, много он советской власти горя причинил. Начальника милиции убил, секретаря райкома. Солдаты его ловили, милиция, но все бесполезно. Он такие тропы и норы в горах знал, что ни одна собака его найти не могла. Я когда из ссылки вернулся, искал этого осетина Марата Колиева, но он как сквозь землю провалился. Если мне все же встретится когда-нибудь его сын или внук, убью не задумываясь. Кровная месть сроков давности не имеет.

— Да-а-а, — протянул водитель, — я своего кровника тоже пять лет ждал. Контрактник, моего отца застрелил. Зимой 95-го года отец вышел из дома, ему уже больше семидесяти лет было. Пошел утром к колонке воды набрать, а снайпер в засаде сидел, скучно ему стало, и от скуки решил развлечься. Пуля отцу прямо в голову попала. Чтобы контрактника оправдать, старику потом гранату в руку вложили, вроде боевик. Суда так и не было, дело закрыли, я и не хотел, чтобы ему срок дали. Дали бы за убийство десять лет, где бы я его потом искал, самому бы пришлось садиться, чтобы кровника в зоне достать. Контрактник уволился и уехал к себе домой в Кемеровскую область, город Юргу. Я разыскал его адрес, купил билет на поезд и поехал в Сибирь. Пока добирался, бывший контрактник по пьянке убил кого-то. Но Аллах милостив, дали всего пять лет, наверное, за прошлые подвиги снисхождение сделали. Я пять лет каждый день считал, когда он выйдет. Перед освобождением неделю у ворот ждал, все боялся пропустить или не узнать. Только он вышел, я за ним. Немного от лагеря дал отойти и ножом его по горлу, как барана. Об одном только жалею, надо было напомнить ему про моего отца, чтобы перед смертью страшно стало. Хотя, может быть, контрактник отца и не помнил уже, той зимой на улицах каждый день трупы находили, солдаты со страху стреляли, а кто-то для развлечения, чтобы не заскучать.

Женька спросил:

— Дедушка Ахмед, а как вы меня нашли?

— Умар сообщил, рассказал, что тебя бьют очень сильно, показал руку, которую ты ему спас. По родственникам собрали деньги, и я поехал. Ты спас моего внука, я теперь твой должник. Ничего не бойся, у нас говорят, три дня ты мой гость, потом родственник.

У чеченцев есть обычай, даже если твой враг постучался ночью в твой дом, ты должен его защитить. У нас есть такая старая легенда.

На дне озера Кезеной-Ам когда-то находился аул Эзеной. В нем жили жадные и негостеприимные люди. И вот спустился с неба Бог и, как простой странник, стал проситься на ночлег. Отовсюду гнали его жители аула, и только на краю его, в дымной сакле бедной вдовы он нашел и кров, и пищу. Разгневанный Бог решил уничтожить селение нечестивцев, забывших заветы отцов, забывших, что гость — священен. Он затопил селение и пощадил лишь семью гостеприимной женщины, потомки которой ушли дальше от озера и поселились на новом месте, там, где сейчас дымятся трубы аула Кезеной.

Хотя с этой войной традиций в Чечне совсем не осталось. В Грозном чеченская семья едет на своей машине, другие чеченцы их останавливают, избивают мужчину на глазах жены и детей. А вокруг тоже стоят чеченцы и делают вид, что не видят. Это Чечня? Я не узнаю этой страны. Я не узнаю свой народ. Чеченцы никогда не подчинялись ничьей воле. Они никогда ни за кем не шли, они не слушали никого, только свое сердце. Если сердце говорило — ты должен убить кровника, чеченец шел и убивал. При этом он никогда не брал с собой помощников, он все делал сам. Чеченец убивал врага и уходил в горы. А сейчас у нас в Чечне кого только нет: и арабы, и хохлы, и даже китайцы. Они что, мусульмане? Что они делают здесь? Арабы отрезают голову русскому офицеру, глумятся над мертвым… А потом приходят солдаты и сжигают за это село. Арабы за убийство русского получают доллары, а мы получаем беду.

Женька прикрыл веки, сказалась усталость последних дней, и он задремал. Снились ему мама, ее теплые руки и тревожный голос.

— Женя, Женя… Ты где, сынок?..

И не было сил подать голос, и от отчаяния захотелось заплакать.

Но плакать Женька уже не мог. Детство кончилось, он стал мужчиной.

* * *

Проснулся от скрипа железных ворот, машина въезжала во двор.

Через несколько дней приехал Аслан, привез Женьке новый паспорт. С потрепанной и порядком замусоленной страницы на него смотрел молоденький парнишка лет шестнадцати. Кроме паспорта, было еще удостоверение беженца, выписанное на имя Беликова Михаила Юрьевича, уроженца города Грозного.

Видя Женькино замешательство, Аслан захохотал:

— Что, не хочешь быть Беликовым, солдат? Можем сделать тебя Усмановым, но только тогда придется сделать тебе обрезание. А то милицейский патруль прикажет предъявить доказательства того, что ты мусульманин, а ты не обрезан. И все, попался, объявят боевиком, не отвертишься. Милиция сейчас бдительная, везде ей террористы мерещатся.

Прибежал Алик, запыхавшись, сказал Женьке:

— Тебя зовет дедушка.

— Алик, что случилось?

— Не знаю. Он тебе сам расскажет, не бойся.

Старик был один. Он сидел за столом, морщинистыми руками перебирал какие-то старые бумаги, фотографии.

— Посмотри сюда, парень. Это мой отец, его звали Асланбек. Он служил в Дикой дивизии, в царском конвое. — На пожелтевшей фотографии стоял мужчина лет тридцати, в черкеске, с кинжалом.

— Этой фотографии почти сто лет. Ты знаешь, как она сохранилась? Когда нас выселяли, я со старшими братьями был на фронте. В селе оставались только женщины, дети и старики. Моя мать первым делом собрала фотографии, чтобы дети, внуки, правнуки знали, от кого они ведут род. Потому что мы чеченцы, нас мало, мы всегда воюем, и, чтобы сохраниться как нация, мы должны всегда помнить о том, что мы чеченцы. Мы должны хранить наши традиции, и сейчас это сделать трудно. Если ты чеченец — ты должен накормить и дать кров своему врагу, который ищет спасения в твоем доме. Ты должен убить кровника, обязательно увидев перед этим его глаза, потому что ты не можешь выстрелить ему в спину. Ты должен отдать последний кусок хлеба другу, ты должен встать, чтобы приветствовать идущего мимо человека старше себя. Ты не должен бежать, даже если тебя окружила тысяча врагов. И даже если у тебя нет никаких шансов на победу, ты все равно должен принять бой. Ты не имеешь права плакать, что бы ни происходило. Пусть ты теряешь женщину, горит твой дом, погибают друзья, все равно ты не можешь плакать, потому что ты чеченец, ты мужчина. Только один раз, всего один раз в жизни ты можешь плакать: когда умирает твоя мать.

Ты уже давно живешь в нашем доме, и мне не все равно, что потом будут говорить люди. Я думаю, что тебе надо повидать свою мать. И помни, ты всегда можешь вернуться в этот дом.

Женька собрался в дорогу, Марьям положила в спортивную сумку пару футболок, спортивный костюм, еду. Алик шепнул:

— Возвращайся. Я буду тебя ждать.

Женька ехал в поезде. Колеса негромко постукивали на стыках рельс:

— Домой… домой… домой…

Вагон жил своей жизнью, бегали и играли дети, пассажиры пили чай, разговаривали, смотрели в окна. Глядя на мелькающие полустанки и перелески, Женька думал о том, что скоро окажется дома.

За стенкой ехали солдаты — дембеля, на станции Петров Вал поезд окружили женщины со снедью. Все наперебой предлагали рыбу, пиво, пироги с капустой, вареную картошку. Солдаты притащили в вагон бутылки с пивом и рыбу. К ним подсели несколько мужчин, завязался обычный в таких случаях дорожный разговор. Мужчины вспоминали свою службу, каждый из них рассказывал что-нибудь смешное.

Женька думал: «А вот мне и вспомнить нечего, полгода учебки, потом Чечня, плен. Сначала русские били, потом чеченцы, потом опять русские. Кто я есть в этом мире? Чужой. Чужой для тех и для этих, чужой для всех. Одна только мама меня еще, наверное, помнит да, может быть, Марьям за сына благодарит».

Один из солдат, качаясь, прошел в туалет. Возвращаясь на свое место, остановился рядом с Женькиной полкой. Долго стоял рядом, пытаясь сфокусировать свой взгляд на его лице.

— Земеля, ты, наверное, не служил?

— Да нет, служил.

— Тогда пойдем, выпьем с дембелями.

— Я не пью.

— Тогда ты, наверное, не русский — ваххабит. Это они водку не пьют. А ну-ка, покажи мне свой паспорт.

— Земляк, не газуй, я русский. И служил там, где тебе, судя по всему, бывать не пришлось.

— Что-то ты как-то непонятно говоришь, земеля, где это я не бывал? Ты меня что, на фуй послал?

Женька приподнялся на локте, приготовился ударить ногой в пьяное лицо.

— Хайциа го дийна весур ву, — сказал он на чеченском, потом повторил на русском: — Иди домой и останешься жить.

Фраза произвела эффект разорвавшейся бомбы.

— Ты что, нохча?

— Я русский, иди спать.

Женька повернулся лицом к стене, прикрыл глаза, задремал.

Спал он недолго, минут через десять-пятнадцать состав дернулся, завизжали тормоза. Пьяные солдаты все же передрались, кто-то из них сорвал стоп-кран.

В вагоне появился милицейский наряд, у пассажиров проверяли документы.

Сержант милиции наскоро пролистал Женькин паспорт. Скользнул взглядом, небрежно козырнул:

— Счастливого пути.

На вокзал Новосибирска поезд прибыл к обеду. На перроне стояли встречающие, носильщики с тележками, торговцы пивом, вареной картошкой, пирожками, мороженым. Женьку никто не встречал. Иначе не могло и быть. Евгения Найденова, который уезжал с этого вокзала с воинским эшелоном, больше не было на свете. Рядовой Найденов погиб в горах Чечни в декабре 2000 года. Сейчас вместо него вернулся уроженец города Грозного Михаил Беликов.

Еще час Женька добирался на электричке до родного поселка. Он смотрел в окно, узнавая и не узнавая родные места. Возвращался домой не он — двойник. Не дрожали руки, не было волнения.

Палило жаркое солнце, зной, улицы были пустынны. Кое-где в пыли купались ленивые куры, в тени заборов лежали дворовые собаки.

Дворовая калитка была заперта на щеколду. Мамин голос слышался в летней кухне.

— Ну что ты ходишь за мной, как привязанный, соскучился? Давай полакай молочка, а я кушать приготовлю и возьму тебя на колени.

— Мама, — Женьке показалось, что он крикнул. Голос сел: — Мама-а-аааа!

В летней кухне со звоном упала на пол банка. В следующее мгновение он уже держал мать за плечи, повторяя и повторяя:

— Мама, не надо, не плачь. Не плачь, мама, не плачь.

Испуганный кот сидел на подоконнике, следя за Женькой настороженным взглядом.

Когда немного успокоились, он кивнул на кота.

— У тебя новый жилец?

Она улыбнулась устало:

— Да, жилец. Прибился в ту зиму, когда от тебя письма приходить перестали. На улице мороз, а я слышу — мяу, мяу. Вышла во двор, а он ко мне ластится, будто сказать что-то хочет. Я сразу поняла, что-то с тобой случилось. Прости, сынок, что не уберегла тебя.

— Да ты что, мама, у меня все в порядке. Просто служу в таком месте, что письма не доходят, секретная часть, потому и в гражданке.

Мать накрыла на стол.

Они сидели за столом. Маму интересовала его служба. Он все отшучивался, ссылался на секретность, потом сказал:

— Мама, я схожу в клуб, может быть, кого из одноклассников увижу… Ты не скучай, я недолго.

Идти было недалеко, через две улицы показался Дом культуры, где проходила местная дискотека. Гремела музыка. Перед крыльцом толпились парни, подростки. Девушки стояли отдельно. Шел активный разогрев перед танцами. Парни обсуждали вчерашние кулачные бои, девушки бросали на них заинтересованные взгляды. Женька, не останавливаясь, прошел в зал. Парни переглянулись, что-то сказали ему вслед. Среди них не было ни близких друзей, ни даже шапочных знакомых. Было немного не по себе, это была не его жизнь, а какая-то незнакомая, чужая, непонятная. Накрашенные и разодетые девчонки, что-то выясняющие между собой парни, какие-то разговоры ни о чем. К нему подошел парень в белой рубашке, предложил выпить. Женька пил из протянутой бутылки, молча рассматривая танцующую молодежь, односложно отвечая на какие-то вопросы.

В клубе становилось тесно. Кто-то приходил, кого-то выносили. Несколько десятков ног в такт гремящим колонкам от души сотрясали пол. Около часа ночи раздался душераздирающий крик: «Наших бьют!» Вся толпа ринулась на улицу. Даже те, кто уже дремал на лавочке.

На улице толпа била парня в белой рубашке. Все смешалось, несколько человек топталось на месте, мешая друг другу.

Парень не сопротивлялся и беспомощно корчился под ударами в пыли. Женька схватил валявшуюся под ногами бутылку, ударил ею по стене, с розочкой в руке бросился в толпу.

— Что вы делаете, суки! Вы же русские!..

Его никто не слушал. Тогда Женька ухватил ближайшего парня за шею, зажал ее под мышкой, поднес к лицу страшную розочку:

— Суки, все назад!.. Вырежу глаза…

Толпа остолбенела, подалась назад. Женька помог встать на ноги избитому парню.

Поддерживая его за плечи, повел прочь. Довел до дома. Потом долго сидел на крыльце своего дома, размышляя о том, кто он в этой жизни и как дальше жить…

* * *

Двоюродный брат Петька Кислов утром прикатил Женьке мотоцикл с коляской, радостно заорал:

— Здорово, брательник! Тетка сказала, что ты вернулся. Я сразу к тебе. Вчера вечером на танцах какой-то приезжий отличился. Выскочил с ножом на целую толпу наших. «Всех зарежу»! — кричит. Ну вообще народ пошел безбашенный!

Не слушая ответа и не давая сказать ни слова:

— А ты чо так долго в армии задержался? На прапора остался? Ну и правильно. Где бы ни работать, лишь бы не работать! Гы-ы-ы-ы!

Ладно, брательник. Я чо пришел-то! Посмотри мотоцикл, Женек, а то в воскресенье с матерью на картошку ехать, а он не заводится. Я и так его и этак, все равно не хочет функционировать. У тебя же руки золотые, должно получиться. А с меня магарыч, сам знаешь. В субботу зайду.

Весь день Женька провозился со старым «ижом», которого помнил еще с доармейских времен. Разобрал карбюратор, прочистил жиклер. Решил промыть еще и бензобак, на дне скопился какой-то осадок. Женька ворчал беззлобно:

— Заправляют всякой гадостью, а потом еще хотят, чтобы техника работала.

В голову пришла мысль, что бензин вполне мог оказаться и самопальным, из чеченских самоваров. Считай, в каждом вайнахском дворе гонят бензин, а куда-то же его сбывать надо, Чечня маленькая. Вот и идет все в Россию. Когда ехал на поезде, на всем пути в окно наблюдал стоящие на трассе бензозаправщики.

Канистры в доме не нашлось, пришлось взять несколько пластиковых бутылок и слить в них оставшееся в баке горючее. Время пролетело быстро, стемнело. Женька загнал мотоцикл в сарайчик, возился при лампочке. Мать несколько раз звала его ужинать, но ему хотелось закончить работу.

Наконец работа была закончена. Уставший Женька вытер руки о ветошь, решил на следующий день поставить на место бензобак, залить бензин и завести мотор.

Зашел в дом, на столе стоял приготовленный ужин. Мать укоризненно покачала головой:

— Ну что ж ты так поздно, сынок, все остыло уже. А как от тебя бензином-то пахнет!

Женька счастливо засмеялся:

— Да, мама, будто бы самого заправили. Ты ко мне огонь не подноси, а то, не ровен час, вспыхну. Давай, наверное, я покушаю и лягу спать в сарайчике. Дай мне какое-нибудь одеяльце старенькое.

Мать пробовала возражать, но Женька был непреклонен.

— Мама, я тебе весь дом бензином провоняю, к тому же мне вставать рано, хочу с утра с мотоциклом закончить. Тебя будить не хочу, отдыхай, у тебя же отпуск.

Проснулся Женька сразу, будто его толкнули. В полной тишине он внятно слышал чей-то шепот:

— Товарищ лейтенант, а может, надо было ОМОН с города вызвать? Может быть, он вооружен?

— Мы пока ОМОН дождемся, он десять раз уйти успеет. Сами справимся, сейчас еще ребята с медвытрезвителя подъедут. Там бойцы хорошие, кого хочешь заломают. Этот тип уже больше года в федеральном розыске, а вот теперь и у нас появился, вроде мать повидать. У него где-то лежка есть надежная. Я его сегодня как увидел, обомлел аж. Мать моя женщина, сам в руки попал.

— Товарищ лейтенант, а вы откуда его знаете?

— Да я с ним в школе вместе учился, он на два класса младше был, такой тихоня. А сейчас в ориентировке пишут, дезертировал из части в Чечне, подозревается в участии в бандформированиях. Хватит болтать. Вы двое страхуете окна, а я ломаю дверь. Если он прыгнет в окно, можете приложить его колом, только не до смерти. Он нужен нам живой. Операцию начинаем, как только подойдет машина. Он в доме, я вчера сам видел, как он поздно вечером спать пошел.

Женька соскользнул с постели, в полной темноте нащупал бутылки с бензином. Где-то здесь валялась изоляционная лента. Петарды лежали на том же месте, что и утром, в ящике с гвоздями и шурупами. Женька примотал изолентой взрывпакеты к горлышкам пластиковых бутылок. Получилось две увесистых гранаты. Заурчал мотор грузовой машины, заскрипели рессоры, потом хлопнули двери кабины. Это подъехал экипаж медвытрезвителя. Раздался громкий голос:

— Слышь, Колян, ну где там твой боевик? Сейчас я его на британский флаг порву.

Лейтенант зашипел от крыльца:

— Тише вы, олухи, разбудите. А так сонного возьмем, даже не ворохнется. Один с оружием остается у машины, двое ко мне.

Заскрипела калитка, зашуршали кусты. Женька чиркнул спичкой о коробок, поднес пламя к горлышку бутылки. Зашипела петарда, Женька выдохнул:

— Аллах акбар!

Приоткрыл дверь и швырнул бутылку в кусты. Тут же поджег вторую, кинул ее в темноту, туда, где должна была стоять машина. Через секунду раздался хлопок и дикий нечеловеческий крик боли, переходящий в вой. Следом еще один хлопок и сноп пламени, вырвавший из темноты мечущиеся человеческие фигурки и темные окна домов, в которых отражались языки пламени. Вой не умолкал. Залаяли собаки. Женька выкатился из гаража, пополз в темноту. Перемахнув забор, побежал в сторону трассы. Через пару километров прямо на трассе стояла заправка и рядом с ней круглосуточное кафе «Попутчик», где останавливались для отдыха дальнобойщики и транзитчики. До города было около тридцати километров, до границы области — триста. Главное было вырваться за пределы района. Пока обгоревшие менты дозвонятся до дежурного по отделу, а он свяжется с областным УВД, пока вызовут подкрепление да объявят план «Перехват», Женька рассчитывал быть уже в соседней области.

Совершенно не было денег, но Женька отгонял от себя эту мысль, успеется, все вопросы нужно решать последовательно, учитывая степень их важности. На пятачке перед кафе стояло несколько «КамАЗов». Водители спали в кабинах или сидели в кафе. За занавесками в освещенных окнах мелькали чьи-то тени. Женька присел в курилке.

— Думай, думай, думай! — твердил он себе. — Должен же быть какой-то выход. Не для того же ты выбирался из Чечни, чтобы сдохнуть здесь. Угнать «КамАЗ»? Нет, не годится, догонят. Да и на «КамАЗах» я никогда не ездил. В лучшем случае доеду до первого поста, и то если не разобьюсь раньше. Идти пешком? Тоже не вариант. Думай, думай!

Хлопнула дверь кафе, на крыльцо вывалился пьяный мужик. Под руку его поддерживала молоденькая девушка, она всхлипывала:

— Папа, папочка, ну зачем ты так напился? Нам же еще до дома час ехать, мы же разобьемся. Ты ведь даже идти не можешь.

Мужчина еле шевелил языком:

— Молчи, отец сам знает, сколько ему пить. У меня праздник, День Военно-Морского Флота, имею право выпить.

Девчонка продолжала плакать:

— А до этого у тебя был День строителя, потом Всемирный день защиты детей и День взятия Бастилии. Я тебе тысячу раз говорила, не смей пить за рулем, я еще жить хочу.

Отец и дочь с трудом сошли с крыльца. Мужчина всем телом повис на плечах девушки, которая еле тащила его на себе. Они зашли за угол кафе. Женька всмотрелся в темноту. У забора стояла какая-то легковушка. Мужчина долго не мог попасть ключом в дверной замок, пока девушка не забрала у него ключи и не открыла машину. Но мужчина оттолкнул девушку и полез в заднюю дверь. На четвереньках он влез на сиденье и лег, как эмбрион, подогнув ноги в коленях. Девушка беззвучно плакала, пытаясь растолкать пьяного отца. Женька неслышно подошел к машине, дотронулся до ее плеча. Постарался, чтобы его голос звучал как можно мягче и доброжелательнее.

— Девушка, я могу вам чем-то помочь?

Она резко обернулась, в свете фонаря блеснули белки глаз.

Красивая, отметил он про себя.

— Девушка, вы не бойтесь, я студент, путешествую автостопом. Если хотите, я могу сесть за руль, накормите за это меня ужином. Ну что, согласны?

Боясь, что она передумает, Женька сел за руль, быстро завел двигатель.

— Ну, садитесь же скорей! Поехали.

Осторожно, стараясь занять как можно меньше места, девушка села на переднее пассажирское сиденье. Женька предупредил: «Показывайте дорогу, я ведь не местный».

Ехали молча, Женька напряженно всматривался в темноту, девушка изредка бросала:

— Налево, направо, теперь все время прямо…

Проехали село, выехали на проселочную дорогу. По обочинам дороги тянулся лес.

Женька нарушил молчание.

— Давайте хоть познакомимся, а то едем молча, как немые, да еще и через темный лес. Я даже бояться начинаю, вдруг вы меня завезете куда-нибудь в темное, глухое место и убьете.

Девушка неожиданно звонко и облегченно засмеялась.

— Вы правда меня боитесь? А я вас. Подошли так неожиданно, как кошка. Свалились, как снег на голову, помощь предложили. Сейчас так не бывает, каждый сам за себя. Это раньше, папа рассказывал, стоило только на дороге поднять руку, и все останавливались. А сейчас нет, бандитов боятся, маньяков. А вы из какого города, где учитесь?

— В Москве, в университете. Живу в общежитии.

— Ой, а я никогда в Москве не была, расскажите, как там?

Женька и сам никогда не был в Москве, но принялся вспоминать все, что когда-то слышал или читал.

— Москва интересный город, десять миллионов жителей и столько же приезжих. Иностранцев много в институтах учится, негров, индийцев, китайцев. Полный интернационал. У меня самого приятель африканец. Ну, правда, он не совсем негр. Его мама откуда-то из Украины, а отец из Конго приехал в Киев, учиться на врача. Потом студент уехал на родину, а девушка родила сына, назвали Антоном. Представляете, сам черный, а зовут Антон Бойко. Ну, потом прошло двадцать лет, Антон в армии отслужил, вернулся домой, и тут письмо приходит, что его разыскивает отец, тот самый студент. Оказалось, что он происходит из известной королевской семьи и его клан сейчас правит страной. Ну, отец вызвал Антона к себе в Африку, там он поменял имя, стал Антуан Франсуа Бойко-Диарра. Сейчас Антон учится вместе со мной, а когда получит диплом, уедет в Конго и станет там королем.

— А вы кем будете, когда учиться закончите?

— Я хочу историком стать, чтобы прошлое изучать. Буду книги писать о мушкетерах, о разных приключениях, о пиратах, о путешественниках.

— А про нас тоже напишете, про наше время?

— А что хорошего в нашем времени? Что о нем можно вообще написать? Что тысячи бездомных милостыню просят? Что в Чечне людей просто так, ни за что убивают? Что одни богатеют и не знают, куда деньги девать, а другим есть нечего? В плохое время мы живем. И вообще, что мы заладили, все вы да вы. Давай просто — ты, так проще. К тому же возраст у нас с тобой одинаковый. Тебе сколько лет и скажи, наконец, как тебя зовут? А то буду, как в трамвае, обращаться, девушка, передайте на билетик.

Она прыснула в кулак.

— Смешной ты, сам никак не назвался, а на меня ругаешься. Марина меня зовут, в этом году школу окончила.

Женька, не отрывая взгляда от дороги, протянул руку.

— Михаил, будем знакомы.

— А ты похож на моего брата, его тоже Мишей зовут.

— А где сейчас твой брат?

— В армии служит, на Тихоокеанском флоте. Вот отец и решил день Военно-Морского Флота отметить. Как же, сын моряк.

— А еще кто с вами живет, дедушка, бабушка, тетушки, сестры?

— Да нет больше никого, вдвоем мы с отцом остались. Мама год назад умерла, от рака.

Женька тронул ее за руку.

— Прости…

— Да ладно, чего уж там. У меня уже все отболело. Это раньше я даже вспоминать о маме не могла, сразу плакала. А сейчас уже говорю о ней спокойно. Как мамы не стало, мы все из села на пасеку в лес переехали. У нас тут дом, баня, скотина своя — корова, овцы, козы, несколько поросят. Работы много, скучать некогда. Только вот когда спать ложишься, не по себе становится, я ведь мечтала актрисой стать. После школы собиралась тоже в Москву ехать, в театральное училище поступать. Да, видно, не судьба.

А ты счастливый. Сейчас вернешься в Москву и опять учиться будешь. Девушка твоя уже, наверное, соскучилась.

— Да ты знаешь, Марина, как-то так получилось, что девушки нет. Хотя нет, нравилась мне одна женщина, думаю, что и я ей тоже. Ее звали Марьям.

— Необычное какое имя, Марьям. Она что, тоже иностранка, как твой друг?

— Да нет, она не иностранка, хотя и не русская. Она чеченка.

— А как ты познакомился с чеченкой? Интересно, расскажи. Она красивая?

— Слушай, Марина, у тебя столько вопросов, что мне за неделю не рассказать.

— А ты оставайся, отдохнешь, в бане с отцом попаришься, она ему завтра понадобится, чтобы похмелье веником вышибить.

— Ладно, Марина, уговорила, я, пожалуй, погощу у вас пару деньков.

В это время на заднем сиденье заворочался пришедший в себя отец.

— Марина, деточка, где мы?

— Папа, не волнуйся, мы уже рядом с домом, минут через десять приедем.

— А кто это рядом с тобой? Это что, твой знакомый?

— Папа, это Миша, студент из Москвы. Спасибо, что он согласился довезти нас до дома. А то пришлось бы ночевать в этом кафе, ты хоть представляешь, корова не доена, скотина голодная, дом без присмотра.

— Ну все, дочка, все, последний раз, завязываю с пьянкой.

В это время фары высветили серый бревенчатый дом, какие-то постройки, луч света уперся в дощатые ворота.

Приехали.

Больше недели Женька жил в доме Тимофеевых. Помогал Степанычу, отцу Марины, по хозяйству, вместе починили забор, перебрали и смазали генератор. В воскресенье с утра Женька решил сходить на озеро. Марина мыла полы, ее отец возился с ульями. Листва на деревьях была уже золотисто-багряной. Ветер трепал пестрые листочки и устилал ими пожухшую траву.

Озеро со всех сторон было окружено лесом. Стоило чуть отойти от дома, как сразу же начали попадаться сыроежки. Утро только начиналось. Солнце пряталось за деревьями, от озера тянуло сыростью. Женька не спеша вышел на поляну. Здесь было теплее, у самой тропки краснели ягоды малины. Тропинка теперь круто сбегала вниз, ныряя прямо в озеро.

Женька сбежал по тропинке, разделся и прыгнул в воду. Несмотря на август, вода была еще теплой. Он радостно фыркнул и поплыл на середину озера. Потом развернулся и поплыл обратно. Выйдя из воды, долго сидел на мостках, опустив в воду ноги, наблюдая, как осторожные гольяны прикасаются открытыми ртами к его пальцам.

Возвращаясь, он увидел, как от ворот отъехала красная «Нива». Чувствуя недоброе, прибавил шаг, потом побежал. У стоящего во дворе «Москвича» было разбито лобовое стекло, побиты фары.

В доме слышался плач. Ногой распахнув дверь, Женька ворвался в комнату. Марина рыдала, сидя на кровати, держала руками ворот разорванного платья.

— Где отец? — крикнул он. — Живой?

— Они его избили и посадили в погреб. Женя, помоги ему!

— Позже. Быстро рассказывай, кто здесь был, кого они искали?

— Это бандиты, Женя. Они приезжают из города каждый месяц. Собирают дань с фермеров, коммерсантов. В прошлом месяце отец отдал им не все деньги, а сегодня они сказали, что мы должны заплатить им в два раза больше. Бандиты сказали, что включили нам счетчик.

— Сколько их было?

— Двое. Их было двое.

Женька зашел на кухню, снял со стены большой кухонный нож для разделки мяса, провел ногтем по его лезвию. Усмехнулся каким-то своим мыслям, засунул нож в рукав свитера. Все действия его были размеренны и продуманны, было ощущение, что он уже не раз проделывал эту работу. Так ребята в роте собирались на боевые, так сыновья Ахмета спускались на равнину. Не спеша набивали в магазины патроны, вкручивали запалы в гранаты, раскладывали их в карманы разгрузок, прятали острые ножи.

Подошел к девушке, она уже не плакала, а только лишь горько всхлипывала, забившись в угол кровати и прикрывая простыней голое тело, сказал:

— Не плачь, сестренка, они больше сюда не придут. Я сейчас уйду, но ты не бойся, больше вас никто не тронет. Если кто-нибудь будет спрашивать обо мне, отвечайте, не видели, не знаем. Отца выпустишь, когда я уйду. Пусть остается дома.

Погладил ее по голове, как маленькую, и вышел.

В город вели две дороги. Одна грунтовка, предназначенная для транспорта, шла в обход леса. Другая, еле видная тропа, почти тропинка — напрямую через лес. Если двигаться по ней, можно было срезать крюк и выиграть минут тридцать-сорок.

Сибирское лето умирало. Съеденная солнцем трава совсем поблекла. Даже та, нетронутая, растущая вдоль кряжистых широких сосен пожухла и старилась прямо на глазах.

Женька увидел серую мышку-полевку. Зверушка торопилась домой, пряча за щеками зернышки, наверное, деткам. Она совсем не боялась человека, пусть его боятся свои двуногие.

Зверек посмотрел на человека глазками-бусинками и побежал дальше. По всем расчетам, машина должна была появиться только минут через десять.

Женька к этому времени снял с головы платок, расстелил его на дороге, встал на колени и начал молиться, как молились далекие предки перед битвой своему единственному Богу, дарующему жизнь или, наоборот, смерть.

Красная «Нива» показалась только минут через пятнадцать, видно, останавливались в пути по нужде. Женька, не обращая ни на что внимания, невидяще смотрел на опускающееся к горизонту солнце.

— Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа… — Он едва раздвигал губы, слова молитвы звучали как шепот, как струйки дождя. — Живый в помощи Вышняго… Заступник мой еси и прибежище мое, Бог мой и уповаю на Него… — Через образовавшийся пролом, через черную окровавленную дыру в душе всердце вошло спокойствие… — …Яко ты, Господи, упование мое…

Молитва стала единственной реальностью призрачного мира, и слова ее звучали как слова присяги, обещания выстоять, без которого теряло смысл все остальное.

— …и пореши льва и змия. Яко на Мня упова…

Ему показалось, что рядом с ним возникли души его предков-воинов.

И слова молитвы неслись к ним, пробиваясь через камни, разрывая на мгновение плен мрака потустороннего пребывания их в скорбных местах обитания, как напоминание о бренности и ничтожности перед лицом Смерти.

Молитва льется и льется, и слова ее растворяются в вечернем воздухе…

Пауза…

— Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящии Его… …яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога…

Не было прошлой жизни, не было мира — была одна только иллюзия того, что война в его жизни присутствовала всегда и будет вечно. Страх, опасность, ощущение того, что ты лишний, чужой в этой жизни — все это навязчивая сюрреальность, претендующая на вечность.

— …и со всеми святыми во веки. Аминь.

Все… машина почти уперлась бампером в грудь.

На мгновение повисла тишина, нарушаемая только лишь урчанием автомобильного двигателя.

От стоящих вдоль дороги сосен потянуло холодом, небо мгновенно потемнело.

— Ты чего тут расселся, конь педальный? Ну-ка уйди с дороги.

Сытые, самодовольные хари прилипли к стеклу. Золотые цепи на крепких мускулистых шеях, короткая стрижка, уверенные в своей правоте взгляды.

— Ты плохо слышишь, урод? Тебе прочистить уши?

Двое парней в спортивных костюмах неторопливо выбрались из машины. Вразвалку подошли к Женьке. Над его головой взлетел кулак.

— Господи, дай мне сил…

Первый парень ничего не успел понять, Женька поднырнул под его руку, коротким тычком вогнал нож в правое подреберье. Не пытаясь удержать падающее тело, выдернул окровавленный нож и развернулся лицом ко второму:

— Де дика хуьлда хьан. Здравствуй, мой белый хлеб, сейчас я буду тебя есть. — Женька опять не знал, почему он заговорил на чеченском. В глазах парня отразился ужас:

— Слышь, братан, так ты из бригады Бесика. Мы же со зверями, с вами то есть, не воюем, и это наша точка. Ты что-то попутал!.

Женька ударил его кулаком в кадык.

— Закрой рот, тварь.

Пока парень хрипел и кашлял, лежа на земле, Женька скрутил за спиной ему руки. Вытер окровавленный нож о его небритую щеку.

— Ну что, молись, сука, сейчас я буду тебя медленно резать. Ты хорошо меня слышишь? Медленно и с очень большим удовольствием резать. Твоему дружбану повезло больше, он уже не чувствует боли. Он в царстве вечной охоты.

Парень судорожно забился в конвульсиях, пытаясь разорвать веревку, связывающую руки.

— Братан, подожди, давай разберемся. Мы ходим под Пашей Цирулем, и если какая-то непонятка возникла, зачем нам-то воевать. Скажем бригадирам, пусть они на стрелке и решают.

Женька медленно провел ножом по его груди. Острое лезвие разрезало белую ткань футболки, задевая кожу. Края ткани набухли кровью. Лежащий на земле человек завыл, пытаясь на спине уползти от человека с такими страшными глазами.

— Хочешь жить? По глазам вижу, хочешь. Тогда я дам тебе шанс. Только один. Хочешь?

Бандит закивал головой.

— Сейчас я дам тебе телефон, и ты скажешь, что все в порядке, деньги у пасечника вы забрали. Сейчас на полчаса заедете к Бесо и потом на базу. Ты меня понял?

Потом я довожу тебя до города, выливаю в горло литр водки, чтобы ты сразу отрубился и на меня свою братву не навел, бросаю тебя и ухожу. Сейчас по ночам еще тепло, не замерзнешь. Машину заберу, уж не обессудь. Ну так что, по рукам?

— Да, да, да! Я согласен, телефон в машине. Найди в памяти — Цируль.

Женька поднес к его лицу телефон:

— Павел Андреевич, это я, Игорь Жокей. Да, все сделали, бабки взяли. Мы тут на часок к Бесику заскочим. Да нет, все нормально. Мы машину его нечаянно зацепили, сейчас рамс этот разведем, за ущерб заплатим и домой. Нет, помощь не нужна. Да, конец связи.

Женька забрал у него мобильник и медленно положил к себе в карман. Потом обыскал машину, нашел помповое ружье, спортивную сумку с деньгами. Подумав, разрезал веревку на руках пленника.

— Грузи подельника в машину, в багажник, быстро. Садишься за руль, я сижу рядом. Учти, патрон в стволе, твои яйца у меня на мушке. И еще, если нас остановят менты, первым выстрелом я валю тебя, потом мусоров. Будешь себя хорошо вести, будешь жить. Поехали.

Перед тем как сесть в машину, Женька снял с водителя кроссовки, вытащил из них шнурки. Привязал левую руку водителя к рулевому колесу. Сказал:

— Так будет лучше, спокойнее для обоих, и не трясись, как ишачий хвост. Ты, судя по всему, везунчик. Вполне ведь мог на месте своего напарника оказаться, но, наверное, в детстве говно полной ложкой хлебал.

Бледный водитель лишь криво улыбнулся в ответ. Его лицо было покрыто каплями пота, футболка стала мокрой, бурое пятно крови растеклось по груди, но водитель не замечал ничего. Женька снял с себя ветровку, бросил водителю на колени:

— Накинь на себя, везунчик, а то у тебя видок такой, будто ты убил кого. А потом съел.

«Нива» двигалась к городу проселочными дорогами, старательно объезжая милицейские посты и населенные пункты. В стороне мелькнули светящиеся окна.

— Что это? — шепотом спросил Женька.

— Заправка частная, тоже наша точка.

— Заправщик тебя знает?

— Знает. Я пару раз у него деньги забирал.

— Тогда подъезжай ближе и скажи, пусть зальет полный бак, принесет литр водки и лопату. Между делом скажи ему, что к Бесо едешь. И помни про яйца, они тебе еще пригодятся. Понял?

— Понял, понял. А лопата зачем?

— Напарника твоего прикопать, или предпочитаешь его на дороге бросить?

Подъехали к бревенчатому дому, во дворе горел свет, на улице стоял топливозаправщик, старенький «ГАЗ-53».

Женька уронил голову на боковое стекло, натянув на глаза вязаную шапку, делая вид, что дремлет.

На короткий сигнал в окне появилось испуганное лицо хозяина.

— Привет, Игорь, а чего так рано, сегодня ведь только середина месяца, у меня еще две недели. Сейчас денег просто нет.

— Да ты не парься, мы не за этим. К Бесику едем, надо вопрос один серьезный решить. Ты вот что, машину нам залей и с собой пару пузырей дай. Ну и на закусь чего-нибудь собери.

Хозяин засуетился:

— Сейчас, сейчас бабе своей скажу, она мигом организует. А то, может быть, в дом пройдете, по стаканчику пропустите, мяска поджарю.

Жокей вопросительно поглядел на Женьку, тот отрицательно качнул головой. Пока хозяин возился со шлангами, его жена, молодая грудастая девка, принесла снедь. Передавая пакет водителю, зыркнула глазами по салону. Женьку прошиб холодный пот. Запомнила, сука сисястая. Постарался еще больше отвернуть лицо в тень.

Подбежал хозяин:

— Все, Игорек, машину заправил в лучшем виде, теперь можно ехать. И скажи хозяину, что к первому числу все налоги будут уплачены. Только вот торговли сейчас совсем нет, еле-еле концы с концами свожу. Ты бы походатайствовал, Игорек. А? Сам знаешь, в долгу не останусь. Подъедешь, баньку затопим, шашлыки под водочку холодную, то, се. Катюха моя подружку пригласит.

Водитель важно кивнул головой.

— Ладно, я побазарю с шефом, не ссы. И принеси мне лопату.

Хозяин не сдержал удивления.

— Зачем тебе лопата ночью?

— Зачем, зачем! Червей копать. Будто не знаешь, какой ночью клев. И пошевелись. А то сам к рыбам поедешь!

Перепуганный хозяин принес лопату.

«Нива» рванула с места. Будто продолжая начатый разговор, Жокей поделился с Женькой.

— Видел его жену? На двадцать лет моложе себя взял, а она баба ядреная, в сексе, видать, злая, так глазами и зыркает. Я ее еще в прошлый раз заприметил, вот следующий раз подъедем, посмотрим, что к чему. Думаю, хозяин против не будет, он за бабки сам отдаться готов, а ей сам бог велел. А то, может, вернемся, посидим, выпьем?

Не отвечая на его вопрос, Женька махнул рукой.

— Дави на газ и посматривай по сторонам. Может быть, овраг какой увидишь Надо нам твоего друга-разбойничка прикопать, чтобы зверье не достало.

Жокей кивнул головой:

— Я, кажется, знаю такое место. Километрах в пяти отсюда раньше деревня была, потом молодежь разъехалась, а старики поумирали или к детям перебрались. Их дома на дрова разобрали или туристы пожгли. Остались ямы от погребов, там и копать особо ничего не надо. Так, мусор разгрести, и готова могилка. Ну что, едем?

— Давай, едем.

Минут через пять показались несколько побеленных известью саманных построек. Бывшие коровники, догадался Женька, из навоза и глины, потому и не сожгли. За коровниками стояли закопченные печи. Черные трубы тянулись в небо, как обожженные руки. Женька поежился… Будто кинокадры войны… Машина затормозила. Несколько секунд они молча смотрели в темноту, рассекаемую светом фар на две половины.

— А может, возьмешь меня в город? А то я со страху здесь окочурюсь. Я темноты боюсь и покойников.

Женька хлопнул его по плечу:

— Мужчину закаляют перенесенные опасности и преодоленные страхи. Если ты победишь свой страх, тогда будешь непобедим. Давай иди работать.

Жокей сноровисто спрыгнул в яму, Женька отложил ружье в сторону, задумчиво смотрел в ночь. Снова темнота, холод, одиночество, и опять один.

Из ямы раздался голос:

— Босс, давай руку, усыпальница для Санька готова.

Женька удивился тому, что за несколько минут, что Жокей чистил яму, у него совершенно изменился голос. Сейчас это был уже не сломленный страхом человек, а зверь, готовый к прыжку. Женька усмехнулся, подошел к краю ямы, Жокей улыбался, тянул руку.

— Босс, давай вытягивай меня отсюда. Освобождаю спальное место для другого клиента… для Санька.

— Да нет, ты уж сам. Мужчина должен всегда выбираться сам. Вот тебе доска, карабкайся.

Кряхтя и отдуваясь, Жокей выбрался наружу. Женька отвернулся, полез в машину:

— Давай, вытаскивай своего приятеля, заодно и помянем раба Божьего, овцу заблудшую, Санька.

Когда он повернулся, на него смотрел ствол ружья.

— Ну что, зверюга? Вот и конец тебе пришел. Иди к яме, я тебя тащить не буду, спешу, домой уже пора. И так задержался с тобой. Но если сам в яму прыгнешь, я тебя присыплю, чтобы крысы не сожрали. Обещаю.

Женька смотрел исподлобья.

— Стреляй, не надо тянуть, а то можешь потом передумать.

Щелкнул боек курка, ничего не понявший Жокей передернул, досылая патрон в ствол. Еще один щелчок…

— У тебя ничего не выйдет, я вынул патроны. Ты не Жокей, ты тупой осел, который уже сошел с дистанции…

Жокей бросился вперед, но наткнулся грудью на острие ножа. Подламываясь в коленях, как сноп, повалился вперед.

— Ну вот, я же сказал, что до финиша ты не добежишь.

Женька за ноги оттащил трупы к яме, забросал землей и мусором. Открыл бутылку водки, вымыл руки.

Неожиданно его лица коснулось что-то невесомое, осенняя паутинка или дуновение ветра. Женька лишь досадливо дернул щекой, избавляясь от неприятной соринки. Он еще не знал, что души убитых людей, прощаясь с бременем земной жизни, всегда касаются лица своего убийцы.

* * *

Женька шел по городу, и он принимал его автомобильным гулом, непривычным запахом выхлопов автомобилей, ярким светом рекламы и полным равнодушием человеческих глаз.

На замусоренной остановке, напротив вокзала, что-то громко обсуждала подвыпившая компания, под прозрачной выгнутой пластиковой крышей, рядом с раздутыми сумками, устало присели две пожилые цыганки.

Он стоял и смотрел на красные огоньки, на окна комнат и квартир, зажегшихся напротив. За каждым окном шла жизнь, там жили люди, ругались, мирились, читали книги, рожали и воспитывали детей. И ничего с этим сделать нельзя, так все построено и так случилось в жизни. Он стоял и смотрел на окна, на огоньки, завидуя тем людям, у которых был дом. А кто ждет его? Может быть, Господь укажет путь? И пришло решение, идти утром в церковь. Бабушка Галя любила повторять:

— Вера — это корабль спасения в огромном море жизни.

Проведя ночь на лавочке в глубине парка и не сомкнув глаз, утром Женька пошел в храм.

В церкви шла служба, несколько человек исповедовались и с десяток прихожан слушали проповедь, был день Пантелеймона-целителя. Зашла пожилая пара, встали в уголок под лампу — писать записки о здравии, за упокой.

Подошла женщина в черном монашеском платке, собрала оплавленные огарки свечей.

Женька несмело спросил:

— Матушка, можно ли мне поговорить со священником.

— Да, можно, но только после службы. Подождите его.

Через полчаса к Женьке подошел священник средних лет. Спросил:

— Ты хотел со мной поговорить, сын мой?

— Благословите, батюшка!

— Бог благословит!

— Окажите помощь, батюшка, подскажите, как жить. Остался один на свете, нет ни денег, ни документов, ни желания жить.

Священник внимательно посмотрел ему в глаза и спросил:

— Ты крещеный, сын мой?

— Да, крещеный.

— Тогда для твоей души нет лекарства лучше, чем молитва. Молитва — это стена, ограждение сердца. Его покой и мир.

Тебе надо пожить среди верующих, успокоиться, а потом учиться строить жизнь заново. Привыкать жить, как все.

Сейчас я отведу тебя в трапезную, там тебя накормят. Ну а в дальнейшем Господь управит.

В трапезной храма, где Женька впервые за несколько дней поел, пожилые женщины пекли просфоры, здесь по-домашнему пахло тестом. На столе стоял пузатый самовар, чай наливали в расписные чашки, и Женьке страшно захотелось, чтобы время остановилось. Чтобы навсегда в прошлом остались Чечня, страх, смерть и всегда на столе стоял фарфоровый веселый чайничек, чтобы всегда улыбались эти добрые женщины.

После трапезы Женька вместе с батюшкой прошел в приют для тех, кто не имел своего угла, по каким-то причинам стал бомжом. Это был большой двухэтажный дом, покрашенный в зеленый цвет. На цепи скучала дремлющая собака, сарайчики, огород. Деревянная скрипучая лестница на второй этаж. У входной двери — распорядок дня, в рамочке — поучение «О матерном слове» Иоанна Златоуста. Батюшка поясняет:

— Мужчины днем на работе, дома только женщины. Через три часа на обед будут щи, а на ужин каша с маслом. Водка и вино запрещены. По вечерам чай с вареньем и пирожками. Разговоры по душам. Есть комната с книгами, в которой собраны в основном книжки русских, советских писателей. Есть и зарубежная классика, есть и про любовь, читают в основном женщины. Мужчины предпочитают книги про охоту и рыбалку или о войне. День у нас расписан. В шесть тридцать — подъем. В семь — утренняя молитва. В восемь — завтрак. С девяти до девятнадцати — работа.

С четырнадцати до пятнадцати тридцати — обед и чтение духовной литературы. После работы — ужин. А с двадцати одного до двадцати двух — вечерние молитвы. И сразу отбой.

Все это батюшка рассказал во время экскурсии по дому.

Женьке показали банки с заготовками, свинок в сарайчике, коров, баню. Хозяйство было натуральное, существовали тем, что сами вырастили, и тем, что заработали на городских стройках, в храме да тем, что добрые люди жертвовали.

Недалеко от вокзала находилось армянское кафе «Кавказ». Армяне — православные люди, жертвовали молельному дому что могли. В основном продукты.

По вечерам Женька должен был приезжать с тележкой и забирать пожертвованные им продукты…

* * *

Однажды Женька разговорился с батюшкой, отцом Виктором. Тот рассказал, в чем секрет его дома. Этому его никто не учил, принципы он угадал интуитивно — душа подсказала, жизнь заставила. В доме не было никакого персонала, самоуправление. Бездомные не признают никакого начальства, они слушаются и понимают только своих. Никаких инструкций. Для социальных служб работа с бездомными — тяжелая и неприятная обязанность. Куча инструкций, а придет человек, нуждающийся в помощи, и не знают, что с ним делать, — не имеют права поселить, не имеют права лечить. А у батюшки столовая — для голодных. Аптечка с лекарствами и травами — для больных телом. Молитва — для больных духом. Пришел голодный человек — покормят без всякой справки. Больного полечат. Обиженного пожалеют.

А дальше — кто как. Кто неделю проживет, кто месяц, а кто-то остается насовсем. Если в сердце поселится смирение, то жизнь земная станет раем.

Сердце своими очами видит чувства. Оно их различает, как наше зрение различает цвета: вот — кротость, вот — милосердие, вот — гнев, вот — тоска и т. д. Отверзаются очи сердечные только благодатью Божией. Это чудо. Чудо исцеления слепого.

— Я ведь тоже не всегда так думал. В прошлой жизни я был офицером, танкистом. Жена красавица, а сам хотел непременно стать генералом. В ноябре 1994 года вызвали в особый отдел бригады, спросили:

— Ты хочешь в академию?

— Конечно.

— Тогда надо будет съездить на небольшую войну, защитить русскоязычное население в Чечне. Я согласился. Сначала отправили в Моздок, там получили танки. А утром 26 ноября получили приказ: идти на Грозный.

Мы шли, как на параде, с открытыми люками. За нами пехота, ополченцы Руслана Лабпазанова. А потом по бортам вдруг ударили гранатометы… Мы так толком ничего и не поняли, не успели даже сделать ни одного выстрела — ни из пушки, ни из пулемета, ни из автоматов. Был сплошной и кромешный ад. Ничего не было видно, машина сотрясалась от попаданий. Стреляло все и отовсюду, у нас уже не было иных мыслей, кроме одной — выбраться. Рацию вывело из строя первыми же попаданиями. Нас просто расстреливали, словно мишени в тире. Казалось, что прошла вечность, время тянулось, как в кошмарном сне. Загорелась наша машина. Сержант, наводчик орудия, рванулся в верхний люк, и меня тут же залило кровью — сержанта срезало пулей… Рванулся из машины и я сам… Пуля ударила в грудь, потерял сознание. Очнулся в каком-то подвале, вокруг чеченцы. Плен… какой-то бородатый врач, может быть, русский, может, чеченский сделал операцию.

Когда пришел в себя, пришли чеченцы и сказали, что министр обороны отказался от нас. Сказал, что мы давным-давно уволены из армии и в Чечню поехали сами, в качестве наемников.

А потом меня просто без обмена и безо всяких условий отдали нашим, потому что я уже доходил, просто умирал. Чеченцы вывезли меня из города и передали священнослужителям. Я не помню, потому что все время был без сознания.

Потом мной занялись особисты. Вопрос был один и тот же: почему остался жив, ведь весь экипаж погиб? Почему чеченцы сделали операцию и потом отдали без выкупа?

Из армии уволили. Начал пить. Жена уехала к родителям.

И я понял, что все мои беды и мытарства от гордыни. И что мне надо покаяться и со смирением нести свой крест покаяния, независимо от того, как сложится жизнь и что меня ждет. Потому что мирская и грешная жизнь для меня закончилась. Остались только смирение и молитвы. И я стал жить другой жизнью, стараясь помочь тем, кому могу.

Но ты другой. Я вижу, что ты многое пережил, но душа твоя не готова к смирению. Во всех твоих поступках я вижу лишь твое желание покарать людей, причинивших тебе столько горя.

Я не гоню тебя. Но думаю, что ты не останешься у нас. Рано или поздно ты вернешься в свой мир.

* * *

Сержант милиции Мирошниченко чувствовал себя героем войны. Месяц назад он вернулся из чеченской командировки, где три месяца провел на блоке в Гудермесе.

Блокпост несколько раз обстреливали боевики, и он не струсил, вместе со всеми отбивал нападения. В группировку на него отправили наградные документы. Но обещанной медали все не было, боевые задерживали, квартиру не давали. В его памяти навсегда осталась картина сожженной колонны ОМОНа и вид обгорелых двухсотых. А тут еще жена бесконечно пилила и пилила, а вчера с ребенком уехала к своей матери. Мирошниченко нервничал и не находил себе места. Зайдя на местный рынок, потрясенный тем, что кавказские торговцы чувствуют себя как дома, хамят, он перевернул у них лоток с фруктами. Он был в штатском, и азербайджанцы не знали, что он милиционер.

Его потащили в подсобку, бить.

«Черные наших бьют!» — крикнул кто-то, и за него вступились местные парни, пившие пиво. Началась свалка, горячие торговцы схватились за ножи. Кто-то из покупателей вызвал милицию. Приехал ОМОН и с ним заместитель начальника милиции майор Лысенков, который, узнав о причине конфликта, назвал Мирошниченко мудаком. Начальник МОБ переполнил чашу терпения. Мирошниченко от расстройства выпил, его отстранили от службы. Утром сержант надел камуфляж и поехал к своему другу Андрею Смышляеву — отпускнику. Тот служит во внутренних войсках прапорщиком. Познакомились в Чечне. Выпили за встречу, потом еще, потом третий тост за павших. Вспоминали…

— Я кричу по рации… у нас стрельба! А мне в ответ: держись, Север, это мой позывной… Разберемся в обстановке, пришлем помощь… Держаться так держаться, ведем бой, потом выхожу на связь снова. Кричу — у нас заканчиваются боеприпасы! А из штаба отвечают: ночью посылать бэтээры бесполезно, машины сожгут. Только рассветет, придет помощь…

Сашку Голенкова в голову ранило, не поймешь, живой или уже убитый, весь в крови. Прапорщик — армеец, поздно вечером через блок ехал, остался до окончания комендантского часа. Так ему разрывная прямо в шею попала. Кровищи, как на бойне. Я матом: «Суки… вы офуели… мы погибаем!» А нам советуют экономить патроны и постараться продержаться до утра. Мы продержались. Утром пришли вертушки и вэвэшники хабаровские на броне. Рядом с блоком двенадцать бородатых нашли. Мне тогда заместитель командующего группировкой руку жал. Обещали медаль дать. Только зачем она мне, мы ведь не за награды воевали…

А теперь чурки у нас хозяйничают… Я их наказал за хамство — лоток перевернул… А меня за это мудаком… И кто… Он в Чечне не был, не воевал…

После выпитых двух бутылок порешили вместе снова ехать в Чечню, там настоящие мужики… Завтра.

А пока решили проехать на вокзал и заглянуть в кафе «Кавказ». Смышляев сказал, что это кафе держат кавказцы и там вечерами собираются недобитые боевики. Им стало легко от принятого решения, и они выпили еще… Смышляев прихватил с собой гранату.

* * *

Кафе «Кавказ» держали не чеченцы, а армянин Самвел Меликстян. Это был полный представительный мужчина с большой золотой печаткой на пальце. Самвел был женат. У него пятеро детей. Самвел воспитывал их по армянским законам.

— Дети для армянского мужчины — это святое, — говорил он. — Ты можешь изменять жене, иметь двух или трех любовниц, но ты никогда не должен забывать своих детей. Армянин, бросивший семью и не помогающий детям, это позор.

Сегодня кафе было закрыто на спецобслуживание. Старшему сыну Гарику исполнилось четырнадцать лет. Ребятам, которые пришли в кафе, было лет по тринадцать-пятнадцать. Это были одноклассники, мальчики, девочки… Одна девочка из музыкальной школы. У Элины были черные волосы, зеленые глаза и необычная фамилия — Россолимо. Она была гречанка из Крыма, но любила говорить, что ее предки из Италии.

Девочки крутились около зеркала. Мальчики переговаривались грубыми голосами и безостановочно ходили в туалет курить. Гарик — толстый, смуглый, в галстуке-бабочке — сидел во главе стола и громко стучал по бокалу столовым ножом.

— Друзья мои, прошу всех к столу. Сейчас будет тост.

Столы были заставлены вазами с цветами, зеленью, блюдами национальной кухни — путук в горшочках, чанахи, хачапури, обязательные шашлыки.

Женька в это время грузил в тачку мешок с рисом.

Раздался звонок в дверь. Самвел, чертыхаясь вполголоса, закричал:

— Закрыто! У нас спецобслуживание. — Приоткрыл дверь.

У порога стояли двое мужчин.

— Всем предъявить документы! Милиция.

— Какая милиция-полиция, дорогой? У нас спецобслуживание, дети… день рождения.

— Ты что, не понял меня? Какие, на хрен, дети! Тот жирный тоже ребенок? Ну-ка, руки в гору!

Мирошниченко ухватил Гарика за руку, стал выкручивать ее приемом. Самвел бросился на защиту сына. Схватил Мирошниченко за грудки, и они упали на пол, покатились, опрокидывая столы и стулья.

Прапорщик Смышляев выхватил гранату. Девочки завизжали.

Услышав шум драки и крики, Женька выглянул из подсобки. Увидел забившихся в угол людей, какого-то человека с гранатой в руках перед собой.

Что было сил ударил его по голове стеклянной бутылкой с минеральной водой. В это время Самвел, сидя верхом на Мирошниченко, стянул со стола скатерть и ударил Мирошниченко по голове каким-то блюдом.

Женька осмотрел упавшую гранату. Чека была на месте. Накрыл ее толстой эмалированной кастрюлей. Бросил Самвелу:

— Гранату не трогай. Отдашь ее ментам, иначе у тебя будут проблемы.

Похлопал по карманам лежавшего Смышляева. Из нагрудного вытащил удостоверение, отпускной билет. Хмыкнул.

— Проблемы будут обязательно. Это менты. Хоть и пьяные. Звони 02… А я пойду.

Самвел запричитал:

— Спасибо, брат, дай бог тебе здоровья. Спас детей, тебе это зачтется. Что я могу для тебя сделать?

— Дай денег, немного… И постарайся про меня ничего не рассказывать, хотя бы сегодня.

Стараясь не бежать, двинулся к железнодорожным путям, на которых стояли товарные вагоны.

Отъехав от города, утром на рынке он купил новенький камуфляж и электричками двинулся в сторону Моздока. Через два дня Женька был уже в Чечне.

* * *

В клетке для задержанных на полу спал Мирошниченко. Ему снился убитый прапорщик Голенков. Он укоризненно качал головой и говорил, вот ты проявил беспечность, а меня убили!

А потом он неожиданно вновь увидел, как задержали они на блоке ржавые «Жигули» с двумя чеченцами в камуфляже и с оружием. Парни показали удостоверения чеченской милиции. Надо было бы их отпустить. Но старшему на блоке не понравилось, что чехи ведут себя слишком дерзко. Будто это не Россия в Чечню вошла наводить конституционный порядок, а, наоборот, Чечня наводит порядок в России. Тогда и вызвали по рации подкрепление. Через десять минут примчались два бэтээра, бойцы скрутили задержанных, натянули им на голову мешки и умчались. А на следующий день поднялся переполох до небес. Пропали задержанные чеченцы. На джипах приезжали крутые чеченские мужики, все обвешанные оружием. Заходили на блок нагло, как к себе домой. Разговаривали, как допрашивали. И странно, робел Мирошниченко в разговоре с ними. А потом прошел слух, что нашли ту машину, а в ней обгоревшие трупы. Парни те оказались родственниками очень больших людей в чеченской администрации и тех, кто шастает по горам.

Родственники поклялись найти и кровно отомстить убийцам. Ровно через неделю у Мирошниченко закончился срок командировки, и он вернулся в родной УВД. А еще через неделю ребят, с которыми он на блоке был, расстреляли в городе.

И страшно было Мирошниченко во сне. Как жить теперь в своей стране?

Здесь же, в клетке, с перебинтованной головой храпел Смышляев.

* * *

Однажды вечером Ахмад-Хаджи вместе с Аликом и Андреем уехали в соседнее село. Ночью в Женькину коморку пришла Марьям. Она погасила свет, разделась в темноте. Ее горячие соски, выпроставшиеся из-под лифчика, твердо упирались ему в грудь, и он пугался. Такое с ним было в первый раз: женское тело, горячий бархатный живот, жесткие завитки волос… Неземное блаженство…

Потом, незаметно для себя, тесно прижавшись друг другу, они провалились в сон… Ему и ей приснились одинаковые сны.

…Лето с короткими обжигающими дождями… Затем густо и лениво наплывал запах осени, холодной осенней свежести и печали. А потом приходило чувство опасности и страха, карабкающееся холодным пауком на вершину всех сновидений, распугивая нестерпимо ласковое тепло, тревожа блаженное онемение и такую счастливую и доверчивую слепоту. По каждому движению, по нарочитой случайности, а на самом деле прямой целенаправленности блуждающих касаний как бы спящих рук они оба понимали, что проснулись, но какое-то время не подавали виду. Потом Марьям поднялась, отвернувшись к стене, спешно оделась.

— Это было первый и последний раз, Женя. Считай, что это благодарность за сына. Больше такого не будет, иначе убьют тебя и меня. Запомни это.

* * *

Через несколько дней приехал Ризван.

После ужина они сидели на нагретых солнцем камнях, и Ризван говорил Женьке:

— Так получилось, что ты живешь в моей семье. А я уже много лет живу в Москве. У меня свой бизнес, семья. Почему я стал воевать? Просто приехал из Москвы в Грозный и увидел бомбежку. Русский летчик сбросил бомбу на школу. Я видел, как плакали люди, которые собирали то, что осталось от их детей. Как они проклинали этого летчика, и Ельцина, и Грачева. С того дня я дал себе слово, что ни одного летчика не оставлю в живых. Каждую весну я еду в Чечню и воюю здесь за свой народ, за погибших детей.

Когда умирают русские, это называется «потери» — или еще говорят «погибли». Когда умирают чеченцы, они называют это «уничтожены». Потому что чеченцы — враги. Я тоже чеченец — значит, враг. И когда я умру, они назовут это «уничтожен».

Виноваты в том, что случилось со всеми нами, не русские и не чеченцы. По большому счету и мы, и вы похожи, мы одинаково любим, ненавидим и умираем. Ты попал в мой дом не по собственной воле, да и я не звал тебя в Чечню. Но за это время у нас было очень много такого, что связало нас кровью. И ты стал близким человеком для нашей семьи, поэтому очень прошу, присмотри за моими близкими. Будь мужчиной, а я тебя не забуду.

Переговорив с Ахметом и Марьям, он забрал Алика и уехал с ним в Москву. У Ризвана в столице был свой бизнес, мальчику нужно было идти в школу. Старый Ахмет болел. Марьям и Женька остались вместе с ним.

Однажды, уже под утро, приполз раненый Аслан. В зеленке его внедорожник поджидала засада. Автоматная очередь снесла водителю голову. Телохранитель Иса успел перехватить руль, и вильнувший было тяжелый джип на пробитых прополз еще несколько метров по дороге, пока с правой стороны ему не влепили следующую очередь в бок. Пуля пробила Аслану плечо, грудь и повредила легкое. Иса крикнул:

— Уходи, Аслан, я задержу их здесь.

Аслан вывалился из машины и, прижимая к себе левой рукой сумку с деньгами, пополз между деревьями.

Пока шла перестрелка, он смог уйти на несколько километров в глубь зеленки. Его не преследовали. Может быть, решили, что далеко не уйдет, или побоялись нарваться ночью на растяжку.

Теряющий сознание от боли Аслан левой рукой достал из кармана разгрузки промедол, как мог, замотал раны бинтом.

Под корнями дерева в излучине ручья он спрятал сумку.

Всю оставшуюся ночь пробирался домой, сжимая левой рукой заряженный ПСМ. Под утро силы почти оставили его, и он уже полз.

Несколько дней он лежал в бреду. Температура жгла его изнутри, заметая пепельным тленом восковое лицо с порослью щетины.

Женька постоянно находился с ним рядом. И вот Аслан пришел в себя, он открыл глаза:

— А-ааа, солдат, это ты?! Я вижу, ты еще жив. Но ты правильно сделал, что не пошел к моему брату. В последнее время нас слишком часто стали убивать.

— Кто тебя ранил, Аслан?

— Ты знаешь, солдат, в последнее время в Чечне появилось такое количество индейцев, что их точное число не знает даже Аллах. Прибавь сюда еще и моих кровников… Кадыровцев, желающих поквитаться со мной, гоняющихся за мной ямадаевцев. Так что не знаю. Знаю только одно — рано или поздно я встречусь с ними перед Аллахом.

Этим же вечером он попросил Женьку наклониться поближе к себе.

— Ты вот что, солдат. Меня будут искать, и скоро мне надо будет уходить. Завтра, рано утром, пойдешь по ручью вверх и под корнями старой орешины заберешь сумку. Там деньги. Очень много денег. Спрячешь сумку в надежное место и будешь ждать, пока я не скажу, кому ее передать. Понял? Почему я прошу об этом тебя?.. У чеченцев есть такая притча. После смерти пророка наступили смутные времена, когда истинные мусульмане начали воевать с людьми, отступившими от веры, и амир Халид ибн Валид разбил войска лжепророка. Но однажды он приказал отрубить голову уважаемому среди нохчей человеку, который был на стороне лжепророка. И за этот поступок нохчи очень обиделись на Халид ибн Валида и потребовали, чтобы его освободили от должности амира войск.

На что халиф Абу Бакр — человек, который был наиболее близок к Посланнику Господа и по своей богобоязненности уступал лишь пророкам и посланникам Творца, ответил молитвой к Аллаху — «Аллах со цена вукх оцу халидс динчух» и не тронул Халид ибн Валида потому, что пользы от него исламу больше, чем причиненного вреда. За причиненный вред он будет отвечать сам, а польза от него будет всем…

Отцу о моей просьбе не говори, он старый. Его надо пожалеть. Но не вздумай меня обмануть. Иначе я найду тебя и под землей.

* * *

Следующим утром Женька нашел сумку и спрятал ее в старой крепости. Подошел к Аслану, сказал:

— Все в порядке, спрятал в надежном месте.

Аслан попросил его присесть на кровать рядом.

— Ты не думай, солдат, что мы дикие горцы и можем только резать горло друг другу. Я до войны тоже жил в Москве, как и Ризван. Только он бизнесом занимался, а я учился в институте.

Война меняет людей, и я из книгочея превратился в воина. Судя по твоим поступкам и умению выживать, ты станешь таким же.

Аслану было тяжело говорить, он задыхался, но стремился выговориться:

— Но запомни, солдат. Человека можно научить стрелять, ползать, работать ножом, ставить мины. Можно научить драться и убивать, и через какое-то время это будет уже человек-машина. Если его обкатать в бою, где он будет убивать и где будут убивать его, он научится ненавидеть, и тогда получится человек-зверь. Но это не воин. Это будет просто зверь, готовый рефлекторно вцепиться врагу в горло. Чем отличается зверь от воина?

Воин — это тот, кто на войне не поддается эмоциям. Когда он убивает, то не испытывает к врагу никакой ненависти, он просто делает свою работу. Чувство ненависти мешает трезво думать. Однажды в Москве меня начали бить трое амбалов. Я ничего не мог с ними поделать, они были сильнее. Тогда я сделал вид, что сломался… Когда они расслабились, я подобрал кусок стекла и начал резать их…

Если я буду убивать, ненавидя, я перестану быть воином, я стану убийцей. Если ты обучил не воина и зародил в нем ненависть, ты сломал его. И эти искалеченные духовно люди с оружием — стадо баранов, но с ненавистью. А ненависть погасить невозможно, как и чувство мести. Утолить это чувство невозможно. Поэтому постарайся не стать бараном с рефлексами зверя, а воином. Иди… я устал. Мне надо отдохнуть. Запомни мои слова.

И Аслан откинулся на подушки, хрипло дыша.

Вечером Женька помогал Марьям загонять коз в сарай, Аслан спал после укола, отец в доме молился.

Раздалось несколько коротких автоматных очередей. Из окошечка сарая Женька увидел вооруженных людей. Женька понял, что они пришли для того, чтобы забрать жизнь Аслана и жизни всех, кто был ему близок.

Он вытолкнул из сарая Марьям.

— Беги! Спрячься в лесу!

Группа людей вошла во двор Ахмеда Хаджи.

Они были усталые, в пыли, но сильные и агрессивные, как звери. Женька насчитал шестерых. У каждого в руках оружие. Несколько человек расположились во дворе. Они внимательно осмотрели подвал, сараи, чердак. Двое вошли в дом, и почти сразу же раздались выстрелы.

Женька выскочил во двор и бросился на крыльцо дома. Путь ему преградил бородатый мужчина с автоматом.

— Стоять, русский! Ты кто такой?

Женька не успел ответить. Ему на голову обрушился приклад автомата.

Через несколько минут он очнулся от боли, почувствовал, как слабеет тело от близости смерти. Он лежал на спине, в грудь упирался ствол автомата. Беспомощность вызвала чувство стыда. Его сознание балансировало на грани потери воли. Женька чувствовал, что еще секунда — и ему станет безразлична собственная судьба. Еще мгновение, и единственное, о чем он будет думать с мукой, о том, чтобы все закончилось как можно скорее. Жизнь его висела на самом краешке пропасти, и он сумел осознать это всей своей перепуганной человеческой природой. Тонкая струйка пота покатилась по груди и животу.

Время торопливо жгло невидимые минуты. Оно словно чувствовало запах будущей крови, спешило утолить свое кровожадное любопытство.

Словно в полусне Женька видел продолжение страшного спектакля. Старика за ноги вытащили из дома. Белую бороду заливала кровь. Актеры двигались, как в замедленном кино, и стояла зловещая тишина — ни криков, ни лая собак, ни щебетанья птиц. Хрипящего от напряжения Ахмеда-Хаджи бросили во дворе рядом с убитым псом.

— Жаль, что твой сын уже сдох, но мы сожжем твой дом вместе с тобой!

И что-то коснулось Женькиного лица, и он снова услышал голос:

— Ты стоишь на пути воина… и ты должен знать это. На этот путь могут встать только те, кто пережил в своей жизни большую боль и нашел в себе силы не мстить, а только лишь защитить себя и своих близких… Взгляни внутрь себя, своей души — может, становясь на этот путь, ты что-то упустил в своей душе? Война рано или поздно кончится, но не для тебя. Потому что ты будешь воевать всегда, всю жизнь.

И он захрипел:

— Не убивайте старика! Я знаю, где спрятаны деньги, много денег! Я отдам вам все.

Его подняли на ноги и подвели к старшему.

— Говори! Какие деньги? Откуда?

— Не знаю, откуда деньги, но видел, что их много. Здесь недалеко. Случайно увидел, что их прятал Аслан.

— Ну, тогда неси. Леча, сходи с ним.

Бородатый Леча кивнул головой, передвинул автомат себе на живот и мотнул головой.

— Пошли, русский!

Женька еще ничего не успел ни решить, ни придумать, когда перед ним возникла каменная стена старой крепости. Чеченец остановился в двух шагах от него. В правой руке — автомат, предохранитель поставлен на автоматический огонь, указательный палец с грязным ногтем угрожающе лежит на спусковом крючке. Если прыгнуть или сделать хотя бы шаг навстречу, то за долю секунды чеченец успеет чуть приподнять ствол и нажать на курок. Пули калибра 7,62 отбросят тело к стене. Уже мертвое тело…

Чеченец стоял и смотрел Женьке в лицо.

— Лезь наверх и тащи сюда деньги. Если ты пошутил и денег не найдешь, я брошу тебе гранату. Ты все понял?

Женька молча кивнул головой.

Женька пополз к стене, срывая ногти, вытащил кирпичи, вытянул из ниши маячок и активировал сигнал. Потом открыл сумку, надорвал упаковку на нескольких денежных пачках. Волоком подтянул сумку к краю, крикнул:

— Лови!

Сумка, кувыркаясь, полетела вниз.

Ворох разноцветных купюр, кружась, словно осенние листья, стал осыпаться на землю.

Женька увидел изумленное лицо чеченца, его раскинутые руки, которыми тот пытался удержать денежный листопад.

Легко, словно птица, взмыл над крышей, и его тело с растопыренными крыльями-пальцами упало на чеченца. Ему казалось, что падал он очень долго и вот уже сейчас свинцовая струя ударит и перережет его тело.

Но ногти уже впились врагу в лицо — кожа на горле чеченца Лечи вдруг стала мокрой и скользкой от пота. Женька рвал пальцами кадык.

Женька задыхался, его силы кончались, и хотелось вцепиться зубами в горло. Другая его рука нащупала глаза истекающего смертным потом человека и под веки воткнулись пальцы, выковыривая закровяневшие глазные яблоки…

Женька услышал хрип. Однажды в детстве он слышал, что так хрипела соседская собака, которую сосед вздернул на дереве в собственном огороде.

Кто-то из поселковой шпаны прострелил собаке позвоночник. И она, перебирая передними лапами, с воем ползла домой, безжизненно волоча за собой задние лапы и оставляя кровавый след на снегу.

А через неделю у нее началась гангрена и от нее начало вонять гнилым мясом.

Тело под ним задергалось в конвульсиях, ослабло и затихло…

Несколько секунд Женька без сил лежал на груди убитого им человека. Пальцы правой руки судорожно, насмерть сжимали смятое, сломанное горло. Ободранные пальцы левой руки болели, они были в крови и какой то слизи…

К горлу подступила тошнота, и Женьку вырвало…

* * *

Где-то вдалеке послышался рокочущий звук. Он пульсировал и дрожал, сила его нарастала и приближалась.

Женька повернул голову в сторону, откуда набегала звуковая волна.

Из-за кромки горы, сверкая зеркальным блеском несущих лопастей, словно выброшенные невидимой силой, в голубой простор чистого неба вырвались сразу два вертолета. Пара Ми-24 «Крокодилы» — со скошенными вниз хищными мордами, с циллиндрическими кассетами ракет под короткими крыльями, яростно полосуя винтами горячий воздух, пронеслись над зеленкой и разошлись в разные стороны.

Серо-зеленые хищники, развернувшись, ощетинились иглами серого дыма. Ракета, сорвавшись с направляющих, ушла в сторону только им видимой цели. Ракета попала точно во двор Усмановых.

Тяжелый грохот взрыва прокатился над горами.

Взрывная волна ударила по барабанным перепонкам, оторвала Женьку от земли и бросила грудью на камни. Перед глазами закрутилась звездная карусель.

И вдруг он увидел себя со стороны. Его сознание как бы вырвалось из тела и, приподнявшись над землей, увидело горящие обломки, черные, обгорелые тела.

В голове застряла одна и та же мысль.

— Господи! Это же ведь по мне, а где же десант?..

Посеяв смерть, вертолеты улетели в сторону Моздока.

На месте, где стоял дом, Женька увидел огромную яму с краями, запорошенными красной кирпичной пылью. Все остальное, что здесь когда-то было, испарилось, превратилось в красную кирпичную пыль.

Окаменев, стоял Женька над воронкой и смотрел в одну точку, не в силах сдвинуться с места. Он вдруг ощутил в себе глубокую пустоту, и все, что еще полчаса назад делало его живым человеком, потеряло смысл, стало ненужным.

Ты сам сегодня, твоя жизнь — это настоящее.

Твои дети, внуки и правнуки — будущее. Но ничего этого уже нет. Ничего больше нет, потому что ты уже умер.

А будущее даже не начиналось…

— Всевышний, я согласен со своей судьбой. Смилуйся над еще живым. Возьми меня к себе, Всевышний!

И что-то вдруг коснулось его лица. Он почувствовал легкое прикосновение женских рук.

— Марьям!..

— Нам с тобой надо жить…

Женька молча копал могилу. Сухая, каменистая земля плохо поддавалась, была тяжела, но Женька копал и копал, боясь, что если остановится, то сойдет с ума, и повторял как заклинание:

— Надо жить!.. Надо жить.

Затем он сделал в яме подкоп, как в настоящей могиле.

Аккуратно уложил в могилку окровавленные останки и засыпал землей. Выйдя со двора, он неожиданно остановился и вернулся обратно. Постелил на землю платок и стал молиться.

* * *

Шоссе было забито идущими людьми. Беженцы двигались в сторону Ингушетии, мужчины и женщины несли на руках маленьких детей, катили за собой ручные тележки с каким-то скарбом, домашними вещами. Дул холодный ветер, небо периодически проливалось холодным дождем. Женька ежился в своей куртке, болели переломанные ребра, и он опирался рукой на плечи Марьям.

Люди шли уже более двух суток. Вечером, когда темнело, останавливались и разжигали костры. Тогда кормили детей, стараясь посадить их поближе к огню, чтобы согреть.

Днем над колонной пролетали военные вертолеты. Грязно-зеленые стрекозы зависали над дорогой, и люди, боясь, что летчики пустят ракету или откроют огонь из пулеметов, как снопы, валились на землю. В черном, открытом проеме двери вертолета всегда сидел солдат с пулеметом, который внимательно рассматривал лежащие навзничь человеческие тела. Снизу были отчетливо видны огромные подошвы его сапог, а лицо терялось.

Люди отворачивали в сторону головы, боясь хоть на секунду встретиться с солдатом взглядом.

Взрослые закрывали своими телами детей. Женька прижимал Марьям к земле, накрывая ее своим телом, и чувствовал, как испуганной птицей бьется ее сердце.

Пятигорск — Грозный — Бонн

РАССКАЗЫ

СОЛДАТСКАЯ МАТЬ

Посвящается матерям, чьи сыновья никогда не вернутся домой

Над селом медленно вставало солнце. Хмурый рассвет осторожно выползал из-за линии горизонта, озаряя серые дома пугливым, зыбким светом. В сараях завозились петухи, пробуя голоса…

Антонина Петровна Горшкова всегда просыпалась в одно и то же время.

С детства привыкшая вставать с петухами, она и сейчас открыла глаза, как только услышала петушиную перекличку. В доме с утра было прохладно, Антонина Петровна затопила печь, подоила корову и отправила ее в стадо. Приближались холода, и скотину пасли уже последние деньки. Выгоняя Зорьку со двора, Антонина Петровна дала ей посыпанную крупной солью горбушку; довольная корова, не торопясь, двинулась к стаду, смешавшись с тремя десятками таких же пятнистых буренок. Антонина Петровна жила одна, муж несколько лет назад разбился на мотоцикле, сын Валера уже второй год служил в армии. За домашней работой и хлопотами пролетело утро. В десять часов почтальонша разносила почту.

По устоявшейся привычке Антонина Петровна вышла за калитку, чтобы самой встретить Галку с сумкой на плече. От сына давно уже не было писем, и Антонина Петровна начала волноваться, не случилось ли чего с сыном. Соседка Валя на все ее страхи только махнула рукой: «Брось, Тоня, мой тоже писал каждую неделю, пока не отслужил год. А как только оперился, так сразу писать и перестал, за последний год только три письма и прислал». Антонина Петровна ей верила и не верила. Ее Валера был не такой, как соседский шебутной и непутевый Толик, который и после армии побыл дома месяц, покуролесил и укатил куда-то на север, присылая матери открытки к Новому году и 8 марта.

Вместо ожидаемого конверта с письмом почтальонша отдала ей желтый прямоугольный бумажный лист. Антонина Петровна повертела его в руках, не понимая:

— Галя, что это за письмо такое? Никак не разберу без очков.

Почтальонша охотно пояснила:

— Повестка это, в военкомат. Не иначе с Валеркой что-то случилось, раз вызывают.

У Антонины Петровны захолонуло сердце. Она занималась домашними делами, поминутно поглядывая на часы, чтобы не опоздать на автобус. Потом, не в силах больше ждать, закрыла дом и побежала на остановку. Дребезжащий деревенский автобус подошел без опоздания. Антонина Петровна села у окна, не обращая внимания на бензиновую гарь, всю дорогу просидела молча, не обращая ни на кого внимания. Дежурный прапорщик с красной повязкой на рукаве повертел в руках ее повестку, потом позвонил куда-то по телефону. Почти тотчас по лестнице спустился пожилой военный с большими залысинами на лбу, провел ее в кабинет на втором этаже. Он долго перебирал на столе какие-то бумаги, не глядя ей в глаза. Антонина Петровна молчала. Военный встал, потом присел рядом с ней на стул:

— Антонина Петровна, я приношу вам свои извинения за то, что мы вызвали вас сюда. Молодая сотрудница по ошибке выписала вам повестку.

У Антонины Петровны в груди шевельнулась надежда, офицер продолжал:

— Надо было, конечно, мне приехать самому, но вечная нехватка времени. Я вполне разделяю ваши чувства, я сам отец, у меня два сына.

Сыновья майора учились в институтах в Москве, служить в армии они не собирались. Говорить об этом майор не стал.

— В общем, так, подразделение, в котором служил ваш сын, попало в засаду и почти полностью погибло. Вашего сына нет ни среди убитых, ни среди раненых, — майор вытер пот со лба, зачем-то добавил: — Вот такая катавасия…

Женщина непонимающе смотрела ему в лицо:

— Но ведь если Валеры нет среди убитых — значит, он жив.

Полипов встал, подошел к окну:

— Да, такая вероятность существует. Может быть, он успел добраться до какого-нибудь села, — помолчал, — а может быть, попал в плен, во всяком случае, мы не исключаем такой возможности. Если он жив, будем стараться его найти и… Поверьте, мы сделаем все возможное…

Полипов еще что-то говорил, но Антонина Петровна слышала его как сквозь туман. Майор капал в стакан какие-то капли, потом поил ее, неловко проливая на пол. Очнулась Антонина Петровна уже у двери. Полипов провожал ее, слегка придерживая под локоть. Она не слышала его голоса, не видела, куда идет, в ушах стояло только одно: «Валера! Сыночек!»

Не помня себя, на ватных ногах Антонина Петровна добралась до автовокзала. Долго сидела на остановке, дожидаясь автобуса. Рядом сидели односельчане, говорили о погоде, о растущих ценах, о каком-то Ваньке, утащившем из дома телевизор и пропившем его. Раз или два ее о чем-то спросили, но она или не услышала, или сделала вид, что не слышит, боясь, что не сдержится и закричит в голос, забьется в истерике.

Полипов, после того как проводил Антонину Петровну, чувствовал себя неважно. Проклятая работа, надо идти на пенсию. Военком назначил его ответственным за такие мероприятия, сегодня еще надо было организовывать похороны старшего лейтенанта Миляева, опять будут слезы, плач, истерика. Из пузырька, стоящего на столе, майор накапал себе корвалол, морщась, выпил. Подумал, что на пенсию уходить еще рановато: дети учатся, дом не достроен. Мысли его переключились на другое, на стройку нужно было завезти цемент, и через 10–15 минут он уже сидел на телефоне, заказывая грузовую машину.

Добравшись домой, Антонина Петровна прилегла. Болело сердце. Потом с трудом встала, загнала в сарай мычащую корову. Зорька, как бы сочувствуя своей хозяйке, ткнулась ей в плечо, шумно и жарко дыша. Прошел месяц. Антонина Петровна написала несколько писем в часть, где служил сын, командиру. Ответа так и не дождалась. Она решила ехать в Чечню, найти место, где пропал ее сын. Может быть, удастся найти людей, которые видели Валеру.

Однажды вечером пришел школьный учитель Николай Андреевич с женой. В селе уже знали, что Валерка Горшков пропал без вести в Чечне. Николай Андреевич положил на стол деньги, покашливая, сказал:

— Слышали, Антонина Петровна, что собираетесь ехать, искать сына. Вот возьмите от нас с Валентиной Ивановной на дорогу и не вздумайте отказываться. Сколько смогли… Сами знаете, Валера у нас был любимым учеником.

Однажды, тоже вечером, приехал участковый Игнатенко, долго вытирал сапоги, шумно сморкался в носовой платок. В дом заходить не стал, постояли на крыльце, поговорили о том о сем. Между делом Игнатенко поинтересовался, когда Антонина Петровна собирается ехать, нет ли писем из воинской части или от людей, которые, может быть, видели сына. Участковый горестно вздыхал, снимая фуражку и вытирая лысину большим клетчатым платком. Все поглядывал на сарай и на баньку и вдруг как-то засуетился, заспешил… На прощанье зачем-то сказал:

— Ты извиняй меня, Петровна, начальство, будь оно неладно, требует. Мол, съезди к Горшковым да съезди, может, солдат твой нашелся, или тебе надо чего… — Горько и обреченно махнул рукой и уехал. В этот раз он даже не зашел к своему куму Даниле Опанасенко на чарку.

Антонина Петровна так и не поняла, зачем он приезжал: помощь от властей предложить, что ли? Поднакопив чуть-чуть деньжат, она решила ехать. Однажды пришла соседка, она слышала по телевизору, что наших ребят, срочников, чеченцы отдают за выкуп. Поговорили, а вдруг деньги понадобятся… Тогда Антонина Петровна решила продать корову. Зорьку увел армянин с соседней улицы. Корова долго и жалобно мычала во дворе, пока новый хозяин долго и нудно жаловался на жизнь, отсчитывал деньги. Антонина Петровна не стала выходить во двор, боялась, что заплачет. Корова, горестно мотая головой, пошла за новым хозяином.

Перед отъездом Антонина Петровна еще раз съездила в военкомат, спросить, а вдруг есть какие-либо известия о сыне, ведь не иголка же. Полипов сразу ее вспомнил, засуетился, созвонился с Минераловодским военкоматом, долго что-то выяснял и согласовывал. Потом, довольно потирая ладони, сообщил женщине, что через два дня из Минеральных Вод в Чечню пойдет автоколонна с гуманитарной помощью и ее могут взять с собой. В этот же день Антонина Петровна выехала в Минеральные Воды. В поезде было много военных, совсем молодые ребята пили, разговаривали резко, грубо. Офицеры почти совсем не обращали на них внимания. В Минводах она переночевала на вокзале и утром поехала в военкомат. В Чечню должны были идти два армейских «КамАЗа» с дровами и автобус с теплыми вещами и продуктами для солдат. Сопровождали колонну казаки с карабинами. Они посадили Антонину Петровну в автобус и вскоре тронулись в путь. Впереди колонны шел зеленый БРДМ с контрактниками. За рулем автобуса сидел совсем молоденький солдатик с тонкой, почти детской шейкой. Антонина Петровна обратила внимание на его руки, серые от ссадин и цыпок. Покопавшись у себя в сумке, она достала большое румяное яблоко, протянула его мальчишке-солдату:

— Возьми, сынок…

Не отводя взгляда от дороги, он улыбнулся смущенной детской улыбкой:

— Спасибо, маманя…

У Антонины Петровны защемило сердце, так ее называл только сын.

Часа через четыре колонна остановилась на блокпосту с огромным транспарантом «Чеченская Республика». Водитель остановил машину и заглушил двигатель. Небритые милиционеры о чем-то переговорили со старшим колонны, заглянули в автобус, поочередно оглядывая Антонину Петровну. Она уже держала в руках фотографию сына. На ее вопрос, не встречали ли они его где-нибудь, оба отрицательно покачали головами. За блокпостом колонна опять остановилась. Солдаты и казаки вышли из машин, по команде старшего зарядили оружие. Водители повесили на стекла дверей машин бронежилеты. К обеду были в станице Наурской. Старший колонны отвел Антонину Петровну в военкомат, на прощанье пожал ей руку:

— Желаю вам успеха…

Военком был на месте. Он вызвал к себе какого-то контрактника, приказал:

— Проводишь женщину к главе администрации, отдашь ему это письмо.

Глава администрации, пожилой чеченец с умным лицом и усталыми глазами, был дома. Прочитав записку, позвал жену.

— Хади, — сказал он. — Накорми Антонину Петровну обедом, пусть отдохнет с дороги. А я попробую узнать, как ей быть завтра. Посоветуюсь со стариками, как ей попасть на ту сторону.

Пока Хади накрывала на стол, Антонина Петровна, чтобы не быть обузой, напросилась почистить картошку. Женщины разговорились, говорила больше Хади, Антонина Петровна слушала:

— Наша станица считается уже свободной от боевиков, хотя по ночам тоже стреляют. Недавно кто-то поджег школу. У нас жизнь почти мирная, пенсии вот стали давать, хоть какая-то работа появилась. Люди радуются, все уже устали от войны. А в Грозном еще боевики, горит там все. Утром сами увидите, до города километров семьдесят, и над ним днем и ночью висит облако дыма. Вам, наверное, надо искать там. Говорят, что многих пленных солдат пригнали строить укрепления.

К вечеру появился Магомет Мусаевич, глава администрации и хозяин дома. Переодевшись, он колол дрова, потом долго умывался, ужинал. Все это время Антонина Петровна ждала каких-либо известий. Потом он прошел в комнату, где сидела она. Антонина Петровна отложила в сторону спицы. Чтобы хоть как-то унять нервы, она начала вязать сыну теплый свитер. Магомет Мусаевич помолчал, вздохнул:

— Завтра утром за вами заедет машина с моим родственником, поедете с ним по селам. Дело ваше очень нелегкое, но думаю, что Всевышний вас не оставит, люди помогут.

Утром, после снятия комендантского часа, подъехала машина, старенький дребезжащий «жигуленок».

За рулем сидел небритый мужчина лет около сорока. Антонина Петровна сердечно попрощалась с хозяевами, Хади положила ей в сумку завернутые в полотенце теплые пирожки, сказала:

— Это вам на дорожку.

До соседнего села ехали недолго. Здесь было все то же самое: пустынные улицы, дома без занавесок, женщины в черном. Какое-то подобие жизни ощущалось на асфальтированном пятачке перед зданием администрации. Люди торговали всякой всячиной: на табуретках, грубо сколоченных столах лежали шоколадки, жевательная резинка, семечки.

Антонина Петровна зашла на рынок, разговорилась с женщинами, показала им фотографию. Никто никогда не видел ее сына. Люди говорили, что искать надо на территории, не подконтрольной федералам. Советовали поговорить со стариками, те каким-то образом имели связь с полевыми командирами и боевиками. У многих в отрядах боевиков воевали сыновья, внуки, родственники.

Так в бесплодных поисках прошел месяц. Антонину Петровну уже знали во многих селах, называли «солдатская» мать. Несколько раз ее задерживали армейские и милицейские патрули, доставляли в комендатуру, потом отпускали. Антонина Петровна решила пробираться в Грозный. По созданным коридорам туда и обратно еще ходили люди. Выходили из Грозного женщины, старики — те, кого хоть кто-то ждал в России. Пытались выскользнуть и боевики. Однажды на посту задержали красивую девушку, светловолосую, синеглазую, она вела под руку старую, почти беспомощную чеченку, еле передвигающую ноги. Офицер что-то заподозрил — больше эту девушку никто не видел. Люди говорили, что при досмотре у нее на плече обнаружили синяк от приклада винтовки, шептались, что она была снайпером, приехала из Прибалтики… В Грозный шли люди, потерявшие там своих близких. У многих там оставались дети, больные или немощные родители. Кто-то так же, как и Антонина Петровна, искал своих сыновей, пропавших без вести. Однажды она услышала, как молоденький лейтенант, отдавая паспорт пожилой чеченке, сказал ей с горечью:

— После этой войны нам всем придется заново учиться улыбаться.

Город лежал в руинах, лишь кое-где сохранились остовы домов. Грозный готовился к предстоящему штурму российских войск. Чеченцы и подгоняемые автоматами заложники строили укрепления, рыли окопы. Антонина Петровна забыла о еде и отдыхе. Иногда только вечером вспоминала, что сегодня ничего не ела. Однажды в группе пленных, копающих яму, она увидела молоденького солдатика, почти мальчишку с большим шрамом на лице.

Пленный косил взглядом в ее сторону, будто что-то хотел спросить или сказать, но не решался. Их охранял свирепого вида бородатый чеченец. Антонина Петровна попробовала подойти к пленным, но чеченец навел на нее автомат, она испугалась, что он будет стрелять, и отошла. Спала Антонина Петровна в подвале разрушенного дома. Его обитатели находили себе пропитание в брошенных или разрушенных подвалах, там можно было найти консервированные овощи, варенье, иногда попадались даже консервы. Несколько раз заходили пьяные или обкуренные боевики, искали девушек или молодых женщин. На следующий день после того, как ее отогнал страшный чеченец с автоматом, она опять ходила на то место, хотела поговорить с мальчишкой-солдатом, но его нигде не было видно. Наверное, эта группа заложников уже работала в другом месте.

Однажды Антонина Петровна наткнулась на госпиталь, где оперировали боевиков. Робея, она стояла у порога, боясь войти. Врач в забрызганном кровью халате, пробегая мимо, крикнул:

— Чего стоишь, принеси быстро воды!

Антонина Петровна беспрекословно взяла ведро и пошла на колонку. Когда она принесла воду, врач непонимающе глянул на нее, потом протянул:

— А-а, это вы… Извините, я кажется накричал. Зайдите ко мне в кабинет через два часа, я должен закончить операцию.

Врач освободился через четыре часа, все это время Антонина Петровна простояла у закрытой двери с табличкой «Главный хирург Кориев А. Р.».

Выслушав ее, хирург сказал:

— Если вы будете просто ходить по городу и искать, то никого не найдете, хотя запросто можете угодить под обстрел или шальную пулю. Мне как раз нужна санитарка, зарплату я вам не обещаю, а вот ночлег и еду получите. — Кориев закурил и добавил: — У нас тут много народа бывает, может, кто-нибудь вашего сына и встречал.

Так Антонина Петровна стала работать в госпитале. Она мыла полы, выносила утки, носила воду, делала всю тяжелую, грязную работу. Ее не обижали…

Зайдя однажды в подвал, в котором обитала раньше, она принесла хлеб и лекарство трехлетней девочке, живущей с матерью, похоронившей всех своих близких. Заговорившись, она не заметила, как пролетел отпущенный ей час. Случайно глянув в подвальное окошечко, она увидела группу людей, стоящих под охраной боевиков. Один человек, Антонина Петровна не видела его лица, стоял на коленях чуть поодаль. Его голова лежала на большой деревянной колоде, которые обычно используют при рубке мяса. Женщина испуганно вскрикнула:

— Что это?

Мать девочки безучастно ответила, что один из заложников хотел украсть гранату, но его поймали и сейчас судят шариатским судом. Один из чеченцев зачитал бумагу, Антонина Петровна не расслышала слов. Потом здоровенный мужчина взял в руки топор, провел ногтем по лезвию и, размахнувшись, с утробным хеканьем рубанул лезвием по колоде. Сначала женщина не поняла, что произошло. Несколько мгновений тело находилось в прежнем положении, потом оно завалилось в сторону. С глухим стуком голова упала на землю, из окровавленного разрубленного горла хлынула кровь. Тело билось в агонии, казалось, что человек пытается встать. Через некоторое время ногти заскребли по земле, туловище выгнулось и затихло. Притихших и подавленных заложников куда-то увели.

Антонина Петровна, замерев от ужаса, побежала в госпиталь. Всю ночь она вздрагивала и не могла заснуть. Наутро привезли большую партию раненых. Кориев не отходил от операционного стола, ампутированные конечности складывали в полиэтиленовые мешки и сжигали в больничной кочегарке.

Поздно ночью в сопровождении большой свиты боевиков привезли бородатого чеченца. Осколком ему разворотило живот, ранение было тяжелым, и раненый был без сознания. Из разговоров окружающих и по царившему переполоху Антонина Петровна поняла, что привезли какого-то важного полевого командира, чеченского генерала. Кориев немедленно встал за операционный стол. Раненого, его звали генерал Муса, после операции поместили в отдельную палату, рядом посадили одного из охранников. Антонине Петровне Кориев приказал безотлучно находиться рядом. Генерал бредил, скрежетал зубами, пытался сорвать повязки. Антонина Петровна промокала его влажное от пота лицо салфеткой, пытаясь облегчить боль и страдания незнакомого человека. Она была простой деревенской женщиной, никогда не делила мир на русских и нерусских. Помогая сейчас выжить этому человеку, она представляла, что кто-то сейчас, возможно, помогает ее сыну.

Несколько суток раненый находился в забытьи, поднимая на Антонину Петровну мутные от боли, ничего не видящие глаза и тут же их прикрывая. Наконец, среди ночи он неожиданно открыл глаза и что-то хрипло спросил по-чеченски. Антонина Петровна встрепенулась и наклонилась к его лицу:

— Что, очнулся?

Он долго смотрел на нее, потом переспросил по-русски:

— Кто ты?

Положив ему на лоб прохладную ладонь, Антонина Петровна ответила:

— Я — солдатская мать. Спи, все будет хорошо.

Он обессиленно закрыл глаза и вновь задремал.

Шло время, раненый чеченец шел на поправку. Ему сбрили бороду, и он оказался совсем молодым мужчиной, лет тридцати с небольшим. До войны он работал преподавателем Грозненского нефтяного института. Когда пришел к власти Дудаев, молодые ученые-экономисты, увлеченные чеченским Че Геварой, вошли в его команду. Потом началась война, полилась кровь. Всю территорию Чечни перепахали осколками мин и снарядов. Всю нормальную экономику парализовала война. Народ, лишенный источников существования, стал мародерствовать, грабить, убивать. Во всех бедах были обвинены русские. Десятки и сотни тысяч нечеченцев лишились своего имущества, а многие и жизни. Буйным цветом расцвела работорговля. Чеченская революция, как и все революции в мире, превратилась просто в бойню. Все это генерал Муса рассказывал Антонине Петровне долгими ночами, когда его немного отпускала боль и набегающие мысли не давали покоя. Казалось, что он просто размышляет вслух, пытаясь выплеснуть свою боль. Простая деревенская женщина, сама глубоко несчастная и обездоленная, слушала его молча, хорошо зная, что ничем не сможет ему помочь.

Однако когда раненому уже стало легче, он все равно просил Антонину Петровну, чтобы она посидела рядом с его кроватью. В ответ на его душевные терзания женщина рассказывала ему о своей немудрящей и незатейливой жизни: как вышла замуж, как родила сына. Как он первый раз произнес «мама». Как его маленького поддела рогами корова, как он плакал от жалости, когда отец за это ударил корову палкой. Генерал засыпал под ее неторопливый размеренный голос, и впервые за последнее время на его лице появился покой.

Однажды Антонине Петровне принесли адресованную ей записку. Писал ей тот самый солдат со шрамом, которого она видела на рытье окопов: «Тетя Тоня, я вас сразу узнал. Я видел вас на фотографии у вашего сына Валеры, с которым мы вместе служили. Меня держат в подвале полевого командира Исы Газилова и, наверное, скоро убьют. Меня зовут Андрей Клевцов».

С трепещущим сердцем и дрожащими руками Антонина Петровна бросилась на поиски Кориева. Не найдя его в госпитале, забежала в палату, где лежал Муса. Чеченский генерал не спал; лежа на спине, он читал какую-то толстую книгу. Увидев ее заплаканное лицо, отложил в сторону книгу, строго спросил:

— Что случилось? Кто вас обидел?

Трясясь от рыданий, Антонина Петровна протянула ему записку, сбиваясь и захлебываясь слезами, стала рассказывать о том, как искала своего сына. Выслушав ее, Муса что-то крикнул в коридор по-чеченски. Прибежал охранник с автоматом, дежуривший в коридоре. Бросив ему несколько фраз, Муса сказал Антонине Петровне:

— Вас проводят к Газилову и обратно…

Штаб полевого командира Исы располагался в кирпичном трехэтажном доме, не разрушенном войной. Во дворе дома стояло несколько джипов, толпились боевики. Подвал дома был перегорожен металлической решеткой, на сваленных в кучу матрацах сидело и лежало с десяток пленных солдат. Сопровождающий Антонину Петровну чеченец о чем-то коротко переговорил с караульным, и Антонину Петровну провели в беседку во дворе. Она пояснила, что ей нужен Андрей Клевцов, солдат со шрамом на щеке. Через несколько минут привели Андрея, он был худ и изможден. Ветхая одежда была порвана и лоснилась от грязи. Антонина Петровна присела рядом с ним на скамейку, боевики встали поодаль.

— Ну, рассказывай, сынок, все рассказывай.

— Я служил с вашим Валерой в одном взводе, даже кровати стояли рядом. У него я и увидел вашу фотографию. В Чечню нас отправили вместе, опять были в одном отделении. Когда колонна попала в засаду и наш БТР подорвался на мине, Валерку контузило, мне осколок попал в лицо, — он показал на свой шрам. — Чехи расстреляли нашу колонну, а когда уходили, заметили, что мы живы, прихватили с собой. Валерка был очень плох, почти не мог идти, я, сколько мог, тащил его на себе. Потом чехи нагрузили на меня цинки с патронами, а Валерку пристрелили, чтобы не задерживал отход.

Антонина Петровна слушала молча, в отчаянии закрыв лицо руками.

Андрей всхлипнул:

— Это было под Ножай-Юртом, я просил, чтобы Валерку не убивали, говорил, что он мой брат. Мне только разрешили присыпать его землей, чтобы не сожрали собаки. Я отнес вашего сына в воронку и похоронил под тополем.

Он расстегнул рубашку и снял с шеи крестик:

— Вот, это его. Валера просил отдать крестик вам, если выживу…

Закрыв лицо ладонями, Антонина Петровна зарыдала. Боль утраты, горечь одиночества сотрясали ее тело. Она кусала сжатые кулаки, чтобы не закричать в голос.

— Скоро наши пойдут на Грозный, и нас, скорее всего, расстреляют. Чехи звали к себе, агитировали воевать за ислам, но я — русский и в русских стрелять не буду… Это хорошо, что я вас встретил. У меня никого нет, детдомовский. Очень обидно умирать, зная, что никто даже не узнает, как ты умер и где тебя закопали.

Антонина Петровна прижала к себе его голову, сказала сквозь слезы:

— Спасибо, сынок, что нашел меня. Держись, ты будешь жить. Господь не оставит тебя в беде.

Пошатываясь, она пошла к воротам, сопровождающий пошел следом. Андрея опять отвели в подвал.

В госпитале она сразу пошла к генералу.

— Муса, — сказала она, — я — мать. Мне нет разницы, кто передо мной, мне одинаково близки русские и чеченские дети. Я недавно спасала тебя и сейчас прошу как мать. Спаси моего сына! Он у Исы Газилова и пока еще жив.

Муса долго думал, молча глядя в окно. Может быть, он вспоминал свою мать или думал о людях, которых убили по его приказу и которых никогда не дождутся их матери.

— Ахмет, — позвал он негромко, тут же рядом с ним появился охранник. — Принеси мне ручку и бумагу.

Написанную записку он свернул вчетверо и отдал Ахмету.

— Срочно отнеси это Исе и забери у него солдата. Как его зовут? — спросил он у Антонины Петровны.

— Клевцов, Андрей Клевцов, — торопливо ответила она.

— Приведешь этого Андрея Клевцова сюда и отдашь матери. Исе скажи, пусть подберет для него одежду и какой-нибудь документ. А то его или наши пристрелят, или федералы…

Обессилев, генерал Муса откинулся на подушки. Антонина Петровна промокнула его влажный лоб полотенцем и села ждать.

Через час привели Андрея. Она нагрела ему ведро с водой, и пока он мылся, собрала на стол нехитрую снедь. На следующий день мать и сын покинули город. Боевики из отряда генерала Мусы вывели их по своему коридору из осажденного города. Смешавшись с толпой беженцев, они прошли контроль на блокпосту. Дежуривший лейтенант узнал Антонину Петровну и по-свойски ей улыбнулся:

— Ну, что, мать, нашла все-таки воина?

Антонина Петровна чуть улыбнулась в ответ. Андрей держал ее под руку, помогая идти. Когда электричка от Ищерской подходила к Минводам, она, внезапно вспомнив, достала из сумки незапечатанный конверт, который ей вручил перед отъездом генерал Муса. На тетрадном листке было всего несколько слов: «Чтобы доказать свою силу, не обязательно встречаться на поле брани».

Ни Антонина Петровна, ни Андрей больше никогда не встречались с генералом Мусой. Война продолжалась еще долго, но никто так и не сказал правду, за что и почему одни люди так ожесточенно убивали других.

АТЫ-БАТЫ

Посвящается солдатам и офицерам 205-й Буденновской мотострелковой бригады, живым и погибшим…

«Аты-баты, шли солдаты;

Аты-баты…» прямо в ад.

Рвались мины и гранаты,

Гибли русские ребята

И чеченские «волчата».

А Судьба не виновата.

И вожди не виноваты.

И никто не виноват?

В начале ноября выпал первый снег. Белые хлопья падали на обледенелые палатки, покрывая поле, истоптанное солдатскими ботинками и обезображенное колесами армейских тягачей, белоснежным одеялом. Несмотря на поздний час, палаточный городок не спал. В автопарке рычали моторы, из жестяных труб буржуек валил сизый дым. Откинулся сизый полог палатки и, закутавшись в пятнистый бушлат, из жаркого прокуренного чрева вылез человек. Приплясывая на ходу и ничего не замечая вокруг, справил малую нужду, потом, поеживаясь от холода, поплотнее запахнул полы бушлата и ахнул:

— Господи… Тра-та-та, твою же мать, как хорошо!

Таинственно мерцали далекие звезды, обкусанная по краям луна освещала землю желтоватым светом. Замерзнув, человек зевнул и, уже не обращая ни на что внимания, юркнул в палатку. Часовой проводил его завистливым взглядом, до смены караула оставалось еще больше часа, всю водку в палатке за это время должны были допить. Разведчики гуляли, старшине контрактной службы Ромке Гизатуллину исполнилось тридцать лет.

В палатке бушевала раскаленная буржуйка, на цинках с патронами, застеленных газетой, стояла водка, крупными шматами лежали нарезанные хлеб, сало, колбаса. Разгоряченные разведчики в тельняшках и майках, обнявшись и стукаясь лбами, пели под гитару проникновенно:

— Россия нас не жалует ни славой, ни рублем. Но мы ее последние солда-а-аты, и значит, надо выстоять, покуда не помрем. Аты-баты, аты-баты.

Грузный мужчина лет сорока пяти, с седой головой и вислыми казачьими усами, пошарив под нарами, достал еще одну бутылку, ловко вскрыл, напевая про себя:

— Служил не за звания и не за ордена. Не по душе мне звездочки по бла-а-ату, но звезды капитанские я выслужил сполна, аты-баты, аты-баты.

Потом разлил водку по кружкам и стаканам, дождался тишины:

— Давайте, хлопчики, выпьем за военное счастье и за простое солдатское везенье. Помню, в первую кампанию встретил я в госпитале одного паренька-срочника. За год боев все рода войск поменял. В Грозный вошел танкистом, танк сожгли, попал в госпиталь. После госпиталя стал морпехом, потом опять попал в мясорубку, чудом остался жив и дослуживал уже в Юргинской бригаде связи. Так связистом и уволился.

Разведчики чокнулись разномастной посудой, дружно выпили.

— А я вот помню случай, тоже в первую войну, вошли мы в Веденский район, разведка доложила, что в селе боевики, мы — на танке, двух самоходах, пехота — на броне. — Говоривший лежал под одеялом, не принимая участия в застолье, блики от горящих поленьев бежали по его лицу. — Входим в Ведено, а у меня же мысли в голове, может, Басаева возьмем. — Он переждал смех, неторопливо прикурил, усмехнулся своим воспоминаниям. — Молодой был, думал, с медалью или орденом домой приеду, вот в деревне разговоров будет. Входим в село с трех сторон и прямо к дому Басаева, пока все спят, луна вот так же, как сегодня, светила. Прем внаглую — без разведки, без поддержки, без боевого охранения, выносим ворота дома. Я ствол танка прямо в окна. А в доме тишина, все ушли, даже собаку с привязи отпустили.

Походили мы по комнатам, посмотрели. Потом давай в машины аппаратуру всякую грузить, телевизор, «видики». Чехи сбежали, ничего собрать даже не успели, наверное, кто-то предупредил. А может, они и волну нашу слушали. Спускаемся с взводным в подвал, а на столе лежит дипломат. Мы его осмотрели, проводов не видно, открыли, а там доллары, половина дипломата забита деньгами. Старлею нашему чуть плохо не стало. Я говорю, может, поделим между всеми, а он на полном серьезе достает пистолет и говорит: сейчас все посчитаем, перепишем, опечатаем и сдадим командованию. Я так подозреваю, отличиться хотел, все мечтал в академию поступить, генералом стать.

От печки раздался голос:

— С такими деньгами он бы и без академии генералом стал.

— Пока мы эти бабки долбаные считали и опечатывали, уже светать начало. Мы же скорее, скорее, лейтенанту доложить хочется, по машинам и вперед. Как раз на выезде из села нас и хлопнули, командирскую машину подорвали на фугасе, вторая машина влетела в эту же воронку, мы пока развернулись, перебило гусеницы. Кое-как заняли оборону, начали отстреливаться. Когда в первой машине боекомплект рваться начал, чехи ушли. Лейтенанта нашего в живот ранило, он ползет, за ним кишки по земле волочатся, а в руках чемодан с деньгами. Я сначала подумал, что у лейтенанта крыша поехала, а потом присмотрелся, оказывается, он дипломат к руке наручниками пристегнул.

Седоусый протянул:

— Да-а, очень уж твой лейтенант, наверное, в академию хотел попасть, а может, просто принципиальный был, такие тоже встречаются. Я вот помню случай…

Досказать ему не дали, загремел покрытый льдом полог палатки, в проеме показались перепачканные глиной сапоги, красное с мороза лицо замполита. Ему не удивились, никто не стал прятать стаканы:

— Садись с нами, комиссар, выпей с разведчиками.

Капитан заглянул в прозрачную бездну стакана, тронул седоусого за рукав тельняшки:

— Ты, Степаныч, заяц стреляный, поэтому коней пока попридержи. Пить больше не давай, но и спать уже не укладывай, а то будут как вареные. Через три часа выступаем. Надо держаться, пока не доберемся до комендатуры.

Замполит опрокинул в себя стакан и, закусывая на ходу, пятнистым медведем полез из палатки. Степаныч собрал посуду, убрал ее в один мешок:

— Ша, братцы! Давайте потихонечку собираться, скоро выступаем.

Подъем объявили на час раньше. Собрали палатки, загрузили в «Уралы» оставшиеся дрова, вещи, прицепили к тягачам полевые кухни. Оставленный лагерь напоминал разворошенный муравейник: на истоптанном сапогами снегу чернели проталины от палаток, тут же рыскали голодные собаки, вылизывающие консервные банки. Грязно-серая ворона задумчиво сидела на куче брошенных автомобильных покрышек, внимательно наблюдая за снующими туда и сюда людьми. Одна разведывательно-дозорная машина стояла в начале колонны, другая ее замыкала. Багровый от гнева Степаныч высунулся из люка головной машины и, перекрикивая рев моторов, стал что-то орать, стукая себя по голове и тыкая пальцем в командирскую машину. Замполит толкнул в бок дремлющего прапорщика — техника по вооружению:

— Ты поставил пулеметы на БРДМ?

Техник стал оправдываться:

— Пулеметы получил поздно ночью, да еще и в смазке, поставить не успел.

Не слушая его, замполит процедил:

— Не успел, значит. Надо было ночью разведчиков поднять, они бы сами все поставили. Теперь молись, если начнется заварушка, тебя или чехи расстреляют, или Степаныч лично к стенке поставит.

Плюнув в сторону командирской машины, Степаныч полез внутрь БРДМа. Пощелкав тумблером радиостанции, объявил:

— Ну, хлопчики, если доберемся живые, поставлю Господу самую толстую свечку.

Впереди колонны встал «уазик» военной автоинспекции, ротный дал отмашку, колонна тронулась. Степаныч пододвинул к себе цинк с патронами, стал набивать магазины. Андрей Шарапов, тот самый разведчик, который ночью не пил, сосредоточенно крутил баранку, мурлыкая себе под нос: «Афганистан, Молдавия и вот теперь Чечня оставили на сердце боль утра-а-ты». Сидящий за пулеметом Сашка Беседин, по кличке Бес, внезапно спросил:

— Андрюха, а ты ведь вчера не досказал, что с долларами-то вашими получилось?

Шарапов помолчал, потом нехотя ответил:

— Доллары оказались фальшивыми, во всяком случае, так нам объявили. Я много думал над этим, нас или чехи развели, оставив приманку, чтобы мы задержались, или… или нас просто-напросто кинули наши.

Дальше ехали молча. Степаныч, кряхтя, натянул на бушлат бронежилет, надвинул на лицо маску и полез на броню. Колонна извивалась серо-зеленой змеей, рычали моторы, стволы пулеметов хищно и настороженно смотрели по сторонам дороги. Не останавливаясь на блокпосту, пересекли административную границу с Чечней, минводские милиционеры, несущие службу и досматривающие весь транспорт, отсалютовали колонне согнутыми в локте руками.

Из открытого люка высунулся Гизатуллин, подставил сонное страдающее лицо под холодный ветерок, потом протянул Степанычу алюминиевую фляжку. Тот отрицательно покачал головой. Колонна прошла через какое-то село. Позади остался деревянный столб с расстрелянной табличкой… — юрт.

Через несколько минут двигатель БРДМа чихнул и смолк, колонна встала. К машине бежал ротный, матерился. Увидев Степаныча, замолчал. Шарапов уже копался в моторе.

— Командир, — обращаясь к Степанычу, закричал Андрей, — бензонасос навернулся, я попробую отремонтировать, но работы на час, не меньше!

— Ты вот что, товарищ майор, — сказал Степаныч, — давай ставь впереди второй бардак и уводи колонну. А нам оставь ваишный «уазик», через часок мы вас догоним. — Чуть слышно бормотнул: — Если останемся живы. Не нравится мне все это, ох, не нравится.

Снял с плеча автомат, передернул затвор, загоняя патрон в патронник. Колонна шла мимо, разведчики вылезли на броню, махали руками и автоматами. Степаныч распоряжался:

— Так, гвардейцы, расслабуха кончилась. Всем оружие зарядить, в лес не ходить, из-под прикрытия брони не высовываться, снайперов и растяжки на этой войне еще никто не отменял.

Прошло минут десять. Порвалась прокладка на крышке бензонасоса, и топливо не попадало в карбюратор. Замерзшие пальцы не слушались, и Шарапов чертыхался вполголоса.

Прапорщик-автоинспектор дремал в кабине «уазика», разведчики, привычно рассредоточившись, держали окружающую местность под прицелами автоматов. Гизатуллин остановил красные «Жигули». Водитель, молодой чеченец, пообещал привезти бензонасос с «ГАЗ-53». Степаныч переговоров не слышал, вместе с Шараповым копался в движке. Минут через пятнадцать-двадцать показался «жигуленок». Гизатуллин обрадованно потер ладони:

— Сейчас поедем.

Что-то в приближающейся автомашине не понравилось Степанычу, он спрыгнул с брони, передвигая автомат с плеча на живот. Почти одновременно с ним, не доезжая до разведчиков метров 50–70, машину занесло на скользкой дороге, и она встала боком. Приспустились стекла, и по машине разведчиков один за другим ударили огненные струи из автоматов. Маленькие жалящие пули кромсали обледенелый наст дороги, дырявили жесть «уазика», рикошетили от объятой пламенем брони. Андрей Шарапов, наполовину свесившись из люка, лежал на броне, на его спине горел бушлат. Гизатуллину очередью срезало половину черепа. Уже мертвое тело агонизировало на белом снегу, желтоватый мозг с красными, кровяными прожилками пульсировал в раскрытой черепной коробке. Прошитое автоматной очередью тело Беседина летело навстречу земле, и он медленно опускался на колени, пытаясь приподнять оружие обессилевшими руками. Степанычу перебило левую руку, посекло лицо. Зарычав, он перекатился в дорожную канаву. Кровь заливала лицо, в глазах стояли и двигались красные точки. Уходящая машина была одной из них, и он почти наугад выстрелил из подствольника. Потом, уже не слыша выстрелов, все нажимал и нажимал на спусковой крючок, не замечая, что в магазине закончились патроны, что машина горит, выбрасывая вверх острые языки пламени.

Один за другим прозвучало еще два взрыва. У красных «Жигулей» сорвало двери, они отлетели на несколько метров и догорали, чадя черным дымом. Снег под сгоревшей машиной растаял, обнажив проталины черной земли. Было тихо. Белое солнце мутно светило сквозь завесу облаков. У линии горизонта, над Грозным, висела пелена дыма, город горел.

Тишину утра разорвал шум крыльев и воронье карканье — птицы спешили за своей добычей. Хлопнула дверь «уазика», из машины выполз автоинспектор, безумными глазами оглядел разбросанные тела, чадящие машины и пополз в сторону леса, черпая снег карманами бушлата. Стоя на коленях перед мертвым Бесединым, Степаныч зубами рвал обертку бинта, не замечая, что кровь уже перестает пузыриться на его губах, застывая на морозе и превращаясь в кровавую корку.

Раскачиваясь всем телом, Степаныч завыл. Падающие снежинки покрывали неподвижные тела, кровавые лужи, стреляные гильзы белым пушистым одеялом. Серые вороны настороженно прогуливались, расписывая белую землю своими следами.

СОВРЕМЕННАЯ ГОЛГОФА

В лето 2000 года от Рождества Христова по пыльной и каменистой дороге, ведущей к аулу Тенги-Чу, пятеро вооруженных всадников гнали троих пленников. Беспощадное солнце заставило спрятаться все живое, насекомые и твари укрылись под камнями и в расщелинах, ожидая наступления спасительной вечерней прохлады. В знойной и вязкой тишине раздавался лишь перестук копыт да лошадиный храп. Рыжебородый Ахмет, натянув на нос широкую армейскую панаму и откинувшись в седле, негромко мурлыкал:

Со вина, со нага

Мастаги эгена

Хай конт осал ма хате.

Моя родимая мать,

Врагов разгромили,

И сын твой достоин тебя.

Невольники, едва переставляя ватные ноги, тянулись за лошадьми, увлекаемые натянутой веревкой, привязанной к седлу. В некотором отдалении от них неторопливый ослик, недовольно помахивая хвостом, тянул за собой повозку на резиновом ходу. Повозка прыгала, попадая на камни, и тогда раздавался глухой стук, будто кто-то бил по крышке гроба — бух-х, бух-х.

Повозкой управлял веснушчатый мальчик лет двенадцати, в руках у него было одноствольное охотничье ружье. Мальчик наводил его на пленников, потом звонко хохотал, щелкая курком. Пленные измучены, их мальчишеские тонкие шеи торчат из воротников грязных рубашек, разбитые в кровь ноги кровоточат. Соленый едкий пот стекает по щекам, разъедая подсохшую корочку ссадин и оставляя на серой от пыли и грязи коже кривые дорожки следов.

Из-за выступа горы показались крыши домов. Встрепенувшийся Ахмет остановил колонну, привстав на стременах, долго всматривался в сонные, безлюдные улицы. Раздувая ноздри тонкого хищного носа, вдыхал запах родного аула, дым печей, парного молока, свежеиспеченного хлеба. В ауле взлаивали собаки, чуя запах чужих.

Ахмет что-то крикнул на своем гортанном языке. Двое всадников, спешившись, развязали пленникам руки. Трое солдат без сил опустились на дорогу, прямо в горячую, серую пыль.

Из бездонной глубины Галактики Отец Создатель протянул свои руки к маленькой голубой планете, бережно ощупывая свое творение, разгоняя завесы зла и боли, клубящиеся над Землей.

Из-за каменных заборов люди молча смотрели на громыхающую повозку, молчаливых всадников с оружием, пленных солдат, несущих на согнутых спинах огромный пятиметровый крест. Грубо оструганные сосновые перекладины пригибают их тела к земле. Застывшие капельки смолы бусинками застывают на свежеструганом дереве. Кажется, что мертвое дерево плачет по еще живым людям. Старики, женщины и дети вышли из своих домов, молча пристраиваясь вслед идущей процессии.

Солдаты-срочники и прапорщик неделю назад были взяты в плен под Урус-Мартаном, когда устанавливали крест на месте гибели своего офицера. На площади перед зданием бывшего сельсовета солдаты положили крест на землю, стукаясь плечами, выкопали яму, укрепили крест в земле. Люди смотрели на происходящее со смешанным чувством страха и любопытства. Мальчишки кидали в солдат камни, старики, отделившись от толпы, опирались на свои палки, тыкали в пленных сухими пальцами. На вид двум солдатам было не больше 18–20 лет, испуганные мальчишеские лица белели тетрадными листами в приближающихся сумерках. Прапорщик, чуть более старший по возрасту, безостановочно сглатывал вязкую липкую слюну, борясь с приступом смертельного страха. Безоблачное небо стало затягиваться серыми тучами, подул легкий ветерок.

Ахмет что-то крикнул, бородатые люди стали подгонять палками солдат, заставляя их работать быстрее. Приготовления были закончены. Мальчишек-срочников поставили по краям креста, прапорщика проволокой привязали к перекладине. Ахмет зачитывал длинный лист бумаги. «…За творимые на чеченской территории преступления, убийства людей… изнасилования… грабежи… суд шариата… приговорил…»

Поднявшийся ветер относил в сторону его слова, трепал лист бумаги, забивал рот, мешая говорить «…приговорил, с учетом обстоятельств, смягчающих вину… молодость и раскаяние солдат срочной службы Андрея Макарова и Сергея Звягинцева к ста ударам палками. Прапорщика… Российской армии… за геноцид и уничтожение чеченского народа, разрушение мечетей и осквернение священной мусульманской земли и веры… к смертной казни…» Один из конвоиров, выполняющий обязанности палача, взобравшись на табуретку, несколькими короткими сильными ударами вбил в запястья рук толстые длинные гвозди. Ржавыми плоскогубцами перекусил проволоку. Повисший на гвоздях человек застонал и мучительно выдохнул: «Оте-е-ец!»

Солдат тут же на площади разложили на земле. Длинные суковатые палки рвали кожу на спинах, мгновенно превратив в кровавые лохмотья. Человек на кресте хрипло и тяжело дышал, на светлых ресницах дрожала прозрачная слеза. Люди расходились по домам, на площади лежали распластанные тела, жутко белел покосившийся крест. В соседних домах выли собаки, человек на кресте был еще жив, покрытое испариной тело дышало, искусанные в кровь губы шептали и звали кого-то…

На безлюдной площади остался один Ахмет. Раскачиваясь с носков на пятки, он долго стоял перед хрипящим человеком, бессильно пытающимся поднять голову и что-то сказать.

Ахмет, вытащил из-за пояса нож, привстав на цыпочки, сверху вниз разрезал его рубашку, усмехнулся, заметив на груди белеющий алюминиевый крестик:

— Что же, солдат, тебя не спасает твоя вера, где же твой бог?

— Мой Бог — любовь, она вечна, — почерневшие губы едва шептали.

Оскалив крепкие желтые зубы, коротко размахнувшись, Ахмет ударил ножом. Небо разорвалось страшным грохотом, ударил гром, и темнота опустилась на землю. Капли дождя омывали мертвые тела, смывая с них кровь и боль. Небо плакало, возвращая на землю слезы матерей, оплакивающих своих детей.

Маленький светлоголовый мальчик, похожий на своего отца как две капли воды, держался за его руку:

— Папа, что такое Бог? — спросил он.

— Бог — это любовь, сынок. Если ты будешь верить в Господа и любить все живое, тогда ты будешь жить вечно, потому что любовь не умирает.

Длинные ресницы дрогнули, мальчик спросил:

— Папа, это значит, что я никогда не умру?

Отец и сын шли по заваленной желтыми листьями аллее, вслушиваясь в колокольный перезвон. Жизнь продолжалась, как и две тысячи лет назад. Маленькая голубая планета двигалась по орбите, вновь повторяя и повторяя свой путь.

С ВОЙНЫ БИЛЕТОВ НЕТ

Железнодорожный вокзал маленького южного городка до отказа забит людьми. Начался бархатный сезон, первым признаком которого является отсутствие железнодорожных билетов. На вокзале два зала ожидания, один — коммерческий, второй — обычный. В коммерческом коротают время и ждут поезда люди, стремящиеся к теплому морю, еще жаркому ласковому солнцу, дешевым фруктам.

Этих людей ожидают комфорт и покой. Вход в зал платный, и в нем нет надоевших попрошаек-цыган, беженцев из Чечни, бездомных бродяг, стремящихся переночевать, и солдат, возвращающихся с войны.

Здесь есть несколько телевизоров, чистый туалет с бумагой и полотенцами, буфетная стойка, за которой подают жареных цыплят, мягкие булочки, пиво, кофе. Вход в этот оазис благополучия охраняет милиционер с резиновой дубинкой и короткоствольным автоматом. Рядом с ним сидит девушка-контролер в новенькой железнодорожной форме и кокетливом беретике. Она принимает оплату за вход и строит милиционеру глазки.

В общем зале прямо на полу лежат солдаты-срочники, небритые контрактники, возвращающиеся домой. Билетов нет, солдаты по 3–4 дня не могут сесть на поезд. Они спят прямо на полу, подстелив под себя грязные бушлаты и подложив под головы вещевые мешки. Вырвавшись оттуда, где еще вчера убивали, многие начинают пить тут же на вокзале, кое-кто снимает проституток или просто потерянно бродит по улицам.

Милиция и офицеры не обращают на них никакого внимания. Офицеры держатся особняком, стараясь разъехаться по гостиницам или частным квартирам.

По залу ожидания ходит маленький нерусский мальчик. Он подходит к пассажирам и протягивает немытую ладошку. Лицо его чумазо, одежда требует стирки и ремонта. Какая-то сердобольная старушка подходит к нему и протягивает домашний пирожок. Мальчишка берет гостинец, вертит его в руках и сует в мусорную урну. Ему нужны деньги. Сейчас в России появился особый бизнес: дети просят милостыню, потом отдают ее взрослым. Если ребенок не принесет денег, он будет наказан.

Рыжий сержант-контрактник со шрамом на лице пнул ногой вещмешок и пошел к железнодорожной кассе. Стеклянные окошечки прикрыты табличкой «Билетов нет», кассирша с широким мужеподобным лицом перекладывает купюры, не обращая никакого внимания на безропотных пассажиров. Сержант проталкивается сквозь очередь и стучит в мутное стекло:

— Девушка, мне очень нужен билет до Новосибирска.

Кассирша, не поднимая глаз, отвечает равнодушно-дежурной фразой:

— Билетов нет.

Сержант пробует сделать умоляющее лицо:

— Девушка, мне очень надо уехать, у меня мать при смерти, — и как последний аргумент: — Девушка, я с войны еду, ведь не застану мамашу.

Кассирша наконец поднимает голову:

— У нас правила одинаковые для всех, я вашей матери ничем помочь не могу.

Сержант ударил кулаком в плексигласовое окно, выдернул из кармана гранату, оглянулся на замерших в ужасе людей. Сунул ее обратно в карман, выдернул из ножен висящий на поясе нож, закатал левый рукав и ударил лезвием по вене. В стекло, прямо на кричащий что-то накрашенный рот, ударила струя крови. Громко закричала какая-то женщина, контрактник побелел, опустился на колени и тихонько завалился на пол, лицом вперед. На крик прибежали два милиционера с автоматами, наклонившись к лежащему человеку, один из них принялся перетягивать руку жгутом, другой, ногой отбросив в сторону нож, быстро и привычно обыскал его карманы. Вытащив гранату, присвистнул и по рации стал связываться с дежурной частью.

В это время к лежащим на полу солдатам подошел мальчик-попрошайка, привычно протянул за деньгами руку.

— Ты к кому подошел, нерусская морда, чурка проклятый, у кого просишь деньги. Иди к своим ваххабитам, они тебе дадут… — заорал подошедший с бутылками вина белобрысый солдат. Когда мальчишка метнулся в сторону, присел на корточки. — Там кто-то из наших вены себе вскрыл, крови, как на бойне! Царство ему небесное, если не выживет.

Пока солдаты из горлышка пили вино, пассажиры стыдливо прятали в сторону глаза.

К лежащему в луже крови контрактнику в сопровождении толстого милиционера — дежурного по вокзалу подошли два санитара с носилками.

Перевалили тело на носилки и безучастно побрели к машине.

Следующим утром об этом случае рассказали в программе «Время». Кто-то из пассажиров успел снять на видеокамеру чумазого ребенка, просящего милостыню, солдат, спящих на грязном полу, носилки с окровавленным контрактником, вокзальную уборщицу, вытирающую грязной тряпкой человеческую кровь. Через несколько часов после этого появились билеты. Мальчишки-солдаты, как маленькие, прыгали на мягких купейных полках, лизали мороженое и были похожи на детей, которых оставили без присмотра родители.

ПОСЛЕДНИЙ АБРЕК

Всех зверей сильнее лев, Птиц сильнее всех орел.

Кто ж, слабейших одолев, В них добычи б не нашел?

Слабый волк на тех идет, Кто его порой сильней, И его победа ждет, Если ж смерть — то встретясь с ней, Волк безропотно умрет!

Охотники говорили, что в горах, рядом с селением, появился огромный серый волк. Старый Ахмет, встретившись с ним однажды на горной тропе, потом утверждал, что у волка были человеческие глаза. Человек и зверь долго стояли, не шелохнувшись, молча глядя в глаза друг другу. Потом волк опустил морду вниз и потрусил вниз по тропе. Старик, как зачарованный, еще долго смотрел ему вслед, забыв о ружье, висевшем у него за спиной.

Иногда в горах происходили странные вещи. Год назад сорвался в пропасть первый секретарь райкома Нарисов, приехавший со свитой на пикник. Следующей ночью люди в долине слышали, как всю ночь в горах выл волк. Багровый диск луны, затянутый тучами, казался громадным кровавым пятном, готовым упасть на землю. Ахмет всю ночь не мог уснуть, ворочаясь в своей постели.

Ровно тридцать лет назад, февральской ночью 1944 года, вот так же светила луна. Тогда тоже выли собаки, мычали буйволы и коровы. Это было в тот год, когда Сталин за одну ночь выселил всех вайнахов в холодные казахстанские степи. Ахмет тогда потерял младшего сына. Семнадцатилетний Шамиль ушел на охоту, а ранним утром село окружили «студебекеры» с солдатами. С тех пор Шамиль ничего не слышал о сыне. Старшего, Мусу, убили на фронте, невестка погибла в дороге, когда их несколько недель везли в вагонах для скота. Простудилась и за два дня сгорела от температуры. Остался у него на руках пятилетний Иса, сын Мусы и Айшат. Теперь вот на лето приезжал четырнадцатилетний правнук, тоже Шамиль.

Полгода назад в горах застрелили начальника милиции Ису Гелаева. Никто не видел, как это произошло, но люди говорили, что Гелаеву выстрелили прямо в сердце. Убийцы не тронули его дорогое ружье, с которым он поехал на охоту. Нашел его чабан из соседнего села. Потом он рассказывал, что в глазах мертвого Гелаева застыл ужас, будто перед смертью он увидел самого дьявола. Еще чабан говорил, что рядом с телом были видны отпечатки огромных волчьих лап. В ту ночь, кажется, тоже выл этот волк.

Утром Шамиль собирался идти на охоту. Ахмет не противился. Правнук должен вырасти настоящим мужчиной, как и все в роду Магомаевых. Старики говорят, что чеченец уже рождается с кинжалом. Ахмет не одобрял городской жизни и городского воспитания. Москва, где жил правнук, — это порождение дьявола. Городские мужчины похожи на женщин, такие же слабые, так же любят поспать на мягких перинах и диванах, так же любят сладко есть и пить.

Шамиль поднялся ни свет ни заря. С утра почистил двустволку, снарядил патроны. Когда Ахмет вышел во двор, мальчик играл со своим щенком Джали, у старика защемило сердце — правнук как две капли воды походил на его пропавшего сына: те же волосы, та же ямочка на щеке, та же родинка в виде полумесяца у левого глаза. Шамиль хотел взять с собой дедову бурку, но потом передумал — тяжело таскать. Свернул одеяло, сунул его в сумку, взял солдатский котелок, старинный кинжал. Сказал:

— Дедушка, я вернусь с охоты утром, не переживай. Ночевать буду в горах.

Старик только кивнул головой — мужчина не должен много говорить.

Весь день юный охотник лазил по горам. Джали увязался за ним следом. К вечеру Шамиль подстрелил козленка, освежевал его, разжег костер. Мясо запек на углях. Довольная собака, высунув розовый язык, лежала рядом. Прямо над головой висели звезды. Завернувшись в одеяло, мальчик задремал у костра. Неожиданно подул ветер, ударил гром. Хлынул ливень. Прогоревшие угли костра зашипели под струями дождя, мальчика обступила кромешная тьма. Схватив ружье и одеяло, Шамиль бросился к нише под скалой, но поскользнулся на мокром камне и покатился по склону, выронив ружье. Он попытался встать, но почувствовал острую боль в ноге. Плача от боли, пополз наверх. Добравшись до скалы, прижался к ее остывшему боку спиной, стараясь укрыться от струй воды.

По его щекам текли слезы, перемешанные с каплями дождя. Испуганный щенок жался рядом. Ружье и одеяло остались на склоне. Мальчик начал замерзать. Промокшая насквозь одежда не грела, его худенькое тельце сотрясала крупная дрожь. Подвернутая в щиколотке нога распухла, доставляя мучительную боль. Он прижался к щенку, стараясь согреться. Поднялась температура, забытье перемежалось с явью. Вдруг Джали, навострив уши, зарычал, затем жалобно завизжал, пытаясь спрятаться за Шамиля.

Мальчик поднял голову и увидел стоящего рядом громадного волка. Глаза его горели желтым огнем, мальчику показалось, что от его боков идет пар. Волк долго бежал, из раскрытой пасти вырывалось жаркое дыхание.

Маленький охотник замер, волк зарычал и, подойдя ближе, лег рядом, закрывая его от дождя своим телом. Согревшись, мальчик и щенок задремали, не заметив, как закончился дождь и наступило утро. Волк тоже дремал, положив голову на передние лапы, и, казалось, он о чем-то думает, пытаясь принять какое-то решение. Неожиданно он поднялся, лизнул лицо мальчика горячим языком и потрусил по тропе.

Через несколько минут появились люди. Ахмет держал в руках ружье. Увидев старика, Джали залаял, радостно завизжал, будто пытаясь сказать: «Мы — здесь, мы — здесь! Не проходите мимо!» Кузнец Магомед взял мальчика на руки, завернул его в старую бурку, взятую с собой. Тело мальчика горело, он беспрерывно бредил и шептал:

— Дедушка, дедушка, я видел волка, он пришел ко мне и согревал. Дедушка, он не зверь, он хороший, он как человек.

Расстроенный старик шептал:

— Бредит, не уберег мальчика. — Торопил Магомеда: — Скорее, скорее!

Пока мальчик болел, лежал дома, Ахмет еще раз сходил на то место, где мальчика застала гроза. На подсохшей земле были видны отпечатки громадных лап, в нише под скалой между камнями торчали клочья серой шерсти. На сердце у старика было неспокойно, он не находил места. Отправив выздоровевшего внука в Москву, он почти не жил дома, на неделю уходил в горы, ища следы странного волка. Между тем в селениях стали говорить о необычном звере. Людская молва приписывала ему и то, чего не было. Люди верили и не верили, старики качали головами — оборотень, мол, в тело этого волка вселилась душа человека, абрека, ушедшего в горы, чтобы не сдаться властям.

Однажды у дома, в котором жил Ахмет, затормозила райкомовская «Волга», из машины вышли инструктор райкома Махашев и незнакомый пожилой мужчина в строгом костюме и с планкой орденов на пиджаке. Мужчине было под шестьдесят или где-то около этого, седая голова, внимательный взгляд. Что-то в его фигуре напоминало Ахмету, было ощущение, что они где-то встречались. Поздоровавшись, Махашев представил гостя:

— Генерал-лейтенант Семенов, из Москвы, воевал в наших местах. Приехал поохотиться, вспомнить молодость. Ему нужен проводник в горах.

Старик его не слышал, в его глазах стояла картина прошлого: колонна воняющих бензиновой гарью грузовиков, медленно поднимающихся в гору, зеленые фигурки солдат с автоматами в руках, злобно лающие овчарки, и над всем этим перетянутый ремнями военный, отдающий приказы. Тот же самый властный, внимательный взгляд, седые виски, уверенные движения.

Старик стоял, сгорбившись, потом произнес пересохшими губами:

— Къанвелла эпсар![1]

Волоча ноги, пошел в дом. Громко хлопнула дверь, завизжал щенок. Инструктор хотел перевести фразу старика, но, взглянув на Семенова, осекся. Генерал стоял бледный, сжав губы в узкую тонкую полоску. Полоснув Махашева взглядом, Семенов повернулся и пошел к машине, инструктор поплелся следом.

Старик продолжал ходить в горы, где-то в этих же местах охотился и Семенов. Они оба рыскали в горах, но их пути не пересеклись, и больше они не встретились. Прошел слух, что генерал на охоте ранил волка. Но увезти в Москву шкуру ему не удалось. Раненый зверь ушел в горы, чтобы зализать рану и набраться сил.

Однажды утром, охотясь в горах, старик увидел незнакомого бородатого мужчину, который поднимался по горной тропе. Несмотря на утреннюю прохладу, он был раздет по пояс. На мощной спине, покрытой волосом, виднелся свежий бледно-розовый шрам от пули. На плечах он нес убитую козу. Фигура незнакомца выплыла из тумана и через несколько мгновений исчезла. Человек двигался совершенно бесшумно, и старик мог поклясться, что никогда не видел его ни в одном из ближайших селений.

Однажды под утро его будто что-то толкнуло. Проклятая луна опять заглядывала в окна, не давая спать. В горах ударил выстрел. Джали, зарычав, стал царапать дверь. Старик наскоро оделся и, схватив ружье, поспешил за собакой. Пес бежал впереди, опустив морду к земле и глухо подвывая. Ахмет, спотыкаясь и падая, спешил за ним, его ноги дрожали.

У скалы, где раньше он нашел внука, навзничь лежал генерал Семенов. Кровь из разорванного острыми зубами горла запеклась на лице и груди. Невдалеке от него лежал совершенно раздетый бородатый мужчина с развороченной картечью грудью.

На бородатом лице, рядом с родинкой в виде полумесяца, каплей росы застыла одинокая слеза…

ВЕРА

Несмотря на летний месяц, погода в последние дни совершенно не радовала. С самого утра небо заволокло серыми тучами, которые проливались на землю холодным, каким-то безрадостным дождем. Как нарочно, я забыл дома зонт и, промокнув до нитки, уже не спешил укрыться от холодных струй, а обреченно шагал по мостовой, равнодушно рассматривая стекла витрин.

Настроение было под стать погоде. Несколько месяцев назад меня, подобно песчинке во время бури, подхватил ветер иммиграции и опустил в красивой, богатой, но страшно далекой и чужой Германии. Внезапно навалились проблемы, о которых я и не подозревал: бытовые неурядицы, языковый барьер, вакуум общения. И самое страшное: я чувствовал себя лишним на этом празднике жизни. Не звонил телефон, мне не нужно было никуда спешить, меня никто не ждал и не искал со мною встреч.

Редкие прохожие бросали в мою сторону равнодушные взгляды и молча спешили по своим делам. Я был здесь чужим. На душе горько. Обидно было осознавать свою ненужность в сорок лет.

Погруженный в свои безрадостные мысли, я совершенно ничего не замечал вокруг, а когда внезапно поднял глаза, меня будто что-то толкнуло в грудь. Мне показалось, что из-за стекла мне в лицо бьет солнечный луч. Я подошел ближе. Через стекло было видно небольшое помещение, заставленное мольбертами и холстами.

На стене, рядом с окном, висела уже законченная картина, которая и заставила меня остановиться. На ней была изображена какая-то ветхая сельская церквушка, отражающаяся в протекающей мимо речке. Из-за церковных куполов медленно выкатывалось солнце, озаряя землю, усыпанную увядающими листьями, каким-то неземным светом. Казалось, что вот еще одно мгновение — и растают сумерки, прекратится дождь и на душе станет легче. Я прикрыл лицо рукой: неумолимая память уносила меня в недавнее прошлое.

…Зимой 2000 года российские войска вошли в Грозный. Штабисты учли опыт первой чеченской войны, когда за двое суток нового 1995 года были почти полностью уничтожены 131-я Майкопская бригада, 81-й Самарский мотострелковый полк и значительная часть 8-го Волгоградского корпуса, шедшего на помощь умирающим русским батальонам.

Подготовка к штурму мятежной чеченской столицы велась серьезно и длилась несколько месяцев. Все это время днем и ночью над сожженным городом висела авиация федеральных сил. Ракеты и снаряды сделали свое дело — город практически перестал существовать. Все высотные здания были разрушены, деревянные постройки сожжены, и мертвые дома молча смотрели на людей пустыми глазницами окон.

Вместе с тем под завалами продолжали жить люди. Это были жители Грозного, в основном русские старики, женщины, дети, потерявшие за годы войны близких, жилье, имущество и не желающие покидать город, потому что в России они были никому не нужны.

Оборона города была поручена Шамилю Басаеву и его «абхазскому» батальону. Федеральные войска должны были окружить город и уничтожить всех боевиков, но Басаев перехитрил российских генералов и в последнюю ночь перед штурмом увел часть своих боевиков в горы.

Другая часть под видом мирных жителей осела в городе и близлежащих селах.

В начале февраля разведка донесла, что чехи в преддверии очередной годовщины депортации 1944 года готовят к 23 февраля серию терактов. Внезапно в городе появилось много молодых мужчин.

Командование группировкой российских войск приказало усилить гарнизон Грозного сводными отрядами, состоящими из бойцов комендантских рот, ОМОНа и СОБРа.

Так я оказался в Грозном. Мой контракт к тому времени уже подходил к концу, и я очень надеялся, что останусь жив и вернусь домой.

Несмотря на бодрые заверения политиков в том, что война в Чечне вот-вот закончится, в Грозном по-прежнему били снайперы, взрывались на фугасах люди и машины. Наша задача была проста: сопровождать колонны, охранять здания и учреждения. Если возникнет необходимость, принимать участие в зачистках.

В тот февральский день с утра светило солнце. Выпавший снежок слегка припорошил груды битого кирпича и куски ржавой жести, которыми была усыпана земля. Говорят, в прошлую войну местные жители этими кусками накрывали тела мертвых солдат, чтобы их не пожрали крысы и собаки.

Свободные от службы бойцы вповалку спят на дощатых нарах. Старшина Игорь Кирилин сидит у раскаленной буржуйки и чистит автомат. Игорь родился в Грозном, здесь служил в милиции, дослужился до офицера. Потом, когда русских в Чечне стали убивать, он уехал в Россию, но в органах места ему не нашлось. Тогда вместе с казаками Кирилин уехал воевать в Югославию, потом — в Приднестровье. Ну, а когда началась заваруха в Чечне, он был тут как тут. Его милицейское звание здесь не считается, и Игорь вместе с нами тянет солдатскую лямку. Он знает все о Чечне и о чеченцах. Я спрашиваю его:

— Игорек, а с Басаевым ты встречался?

— Ну-у, Шамиль — лошадка темная, учился в Москве, говорят, что даже Белый дом во время путча защищал. Знаю одно, что перед тем, как он появился в Абхазии, его батальон прошел подготовку на учебной базе то ли КГБ, то ли ГРУ. Специально его для Чечни натаскивали, понимаешь?

Старшина клацает затвором, нажимает на курок.

— А вот Руслана Лобазанова, Лобзика, бывшего спортсмена, знал лично, в одной школе учились. Сильный был человек, волевой, хотя и отморозок конченый. Лучшего друга детства Ису Копейку по его приказу вместе с машиной сожгли. Тоже какие-то шашни с комитетом крутил. После того, как его охранник застрелил, в кармане удостоверение комитетское нашли.

Игорь сплевывает на пол:

— Поверь на слово, все они здесь повязаны одной веревкой. Я воюю только потому, что остановиться не могу, война — это как наркотик, затягивает.

— Ну, а когда эта заваруха закончится, что делать будешь?

— Новую революцию надо делать… Только с кем… Рабочего класса нет, солдат и матросов тоже нет — развалили армию… И народа нет…

Договорить нам не дали. Прибегает офицер-собровец, кричит:

— Хлопцы! Подъем! Чехи из гранатомета рынок обстреляли.

Выезжаем на зачистку. Народ на рынке сразу же разбежался. На грязном снегу лежат несколько мертвых солдат в окровавленных грязных бушлатах и несколько гражданских. Над ними уже воют женщины. Мы перекрываем бэтээрами улицы, ведущие к рынку, командует майор из СОБРа. Спускаемся в подвал, вместе с нами бойцы ОМОНа, Игорь Кирилин страхует вход. В подвале живут люди — русские старики, дети. Они испуганной стайкой прижимаются к стене. На стоящей посередине подвала кровати остается сидеть девчонка лет 15–16, таращит испуганные глаза и прячет что-то под подушку. Омоновец наставляет на нее автомат:

— Тебе, красавица, что, особое приглашение нужно, или ноги от страха отнялись?

Девчонка неожиданно с вызовом откидывает одеяло.

— Представь себе, отнялись!

Вместо ног у нее торчат обрубки. Какой-то старик кричит:

— Родимые, да мы же свои, который год здесь мыкаемся. Вера — вообще с прошлой войны сирота, да еще и ноги бомбой оторвало.

Я подхожу и осторожно накрываю ее ноги серым солдатским одеялом, достаю из-под подушки спрятанный пакет. Я — специалист по разминированию, но на фугас это не похоже. Оказалось — краски, обыкновенные акварельные краски. Девчонка смотрит исподлобья:

— Если захочешь забрать, я не отдам.

Омоновец вздыхает:

— Господь с тобой, дочка.

Вечером возвращаемся на базу. Нашли несколько снарядов. Этого добра здесь навалом. Задержали несколько мужчин-чеченцев. Одного из них Игорь знает. Что-то спрашивает по-чеченски. Тот не отвечает. Старшина поясняет:

— Это Ширвани Асхабов. Их шестеро братьев, все боевики. Трое от бомбежек в городе погибли, остальные в горы ушли.

Задержанных доставили во временный райотдел милиции. Игорь что-то долго объяснял дежурному. На следующий день я выпросил у старшины два сухих пайка. За коробку конфет взял в санчасти бинты и лекарства. Пришел во вчерашний подвал. Никто не удивился моему приходу. Люди занимались своими делами. Девочка рисовала, сидя на кровати. С белого листа на меня смотрела старенькая церковь, ее отражение в осенней воде. Я задвинул вещмешок под кровать, присел на краешек.

— Как дела, художник?

Девочка улыбнулась бескровными губами:

— Хорошо или почти хорошо. Вот только ноги болят. Представляешь, их уже нет, а они болят.

Мы сидели часа два. Девочка рисовала и рассказывала о себе. История самая обыкновенная и от этого кажется еще страшней. Мать — чеченка, отец — немец, Рудольф Керн. До войны преподавали в Грозненском нефтяном институте, собирались уезжать в Россию, но не успели. Отец подрабатывал извозом и однажды вечером не вернулся домой. Кто-то позарился на его старенькие «Жигули». В то время в городе часто находили неопознанные трупы. Узнав о гибели отца, заболела мама. Не вставала с постели, и, однажды вернувшись домой, девочка не нашла ни квартиры, ни матери. Город почти каждый день бомбили российские самолеты, и вместо дома остались одни развалины.

А потом Вера наступила на поставленную кем-то мину. Хорошо, что люди вовремя отнесли ее в госпиталь, где оперировали боевиков. Мина — русская, а спасли жизнь — чеченцы.

Мы долго молчим. Я курю, потом спрашиваю, есть ли у нее какие-нибудь родственники в России. Она отвечает, что в Нальчике живет брат ее отца, но он, кажется, давно собирался уезжать в Германию. Я прощаюсь и собираюсь уходить. Девочка протягивает мне рисунок и говорит:

— Я хочу написать такую картину, чтобы, глядя на нее, каждый человек поверил в себя, в то, что все у него будет хорошо. Без веры человеку жить нельзя.

Девочка смотрит на меня своими большими глазами, и мне кажется, что она знает о жизни гораздо больше меня.

Я собирался навестить Веру на следующий день, но на войне ничего нельзя загадывать. Наш БТР подорвался на фугасе. Механик-водитель и стрелок погибли, а мы с Кирилиным отделались контузией и несколькими осколками. Из Буденновского госпиталя я позвонил корреспонденту НТВ Ольге Кирий и рассказал ей историю о девочке, потерявшей на войне ноги. Ольга согласилась помочь найти ее родных и запустила эту историю в ближайший репортаж. Потом она прислала письмо, в котором сообщила, что Веру из Грозного увез ее дядя…

Я стою у темной витрины и пытаюсь рассмотреть подпись на картине. Вера?..

Как же ты мне сейчас нужна, ВЕРА!

ЗАСАДА

Автоколонна шла через мертвый обезлюдевший город. Серые закопченные стены домов провожали ее пустыми глазницами выжженных, разбитых взрывами окон. Слякотная кавказская зима оплакивала мертвых и еще живых людей каплями непрекращающегося дождя. Пятна мазута, перемешавшись с дождем и снегом, переливались на тусклом солнце всеми цветами радуги, подмигивая проходящим машинам внезапной рябью от налетевшего ветра. Было холодно и страшно. Впереди и позади колонны шли два серо-зеленых танка, кромсая уцелевшие клочки асфальта черными грязными гусеницами.

Солдаты сидели в крытом серым брезентом грузовике, тесно прижавшись друг к другу мокрыми грязными бушлатами, зажав автоматы между колен. Многие дремали. В сырой и гулкой тишине утра раздавался рев моторов, где-то вдалеке безостановочно ухал миномет.

Улица, ведущая к Беликовскому мосту, была завалена кирпичными обломками, строительными блоками, покореженными и побитыми листами ржавой жести. Головная машина, рыча и испуская клочья сизого дыма, осторожно пробиралась между завалами.

Стволы пулеметов безостановочно шарили по безлюдным улицам, мертвым домам, обожженным деревьям, подозрительно задерживая свой взгляд на перекатываемых ветром обрывках тряпок.

Прапорщик Савушкин, пересев на место механика-водителя, припал лбом к резинке смотровой щели, напряженно вглядываясь в серое утро. На его виске пульсировала синяя жилка, по щекам катились капельки пота. Внезапно в перекрестье прицела пулемета мелькнула труба гранатомета, выглядывающая из подвала разрушенной комиссионки. Жерло трубы плавно перемещалось вслед за колонной. «А-а-а-а-а!» — закричал стрелок, нажимая на электроспуск пулеметов. Остро и горько запахло сгоревшим порохом, посыпались гильзы. Стрелок увидел, как пули вырвали из стены обломки кирпича, и это было последнее, что он увидел в своей жизни. Головной и замыкающие танки стали приподниматься, будто у них выросли крылья. Почти одновременно с этим раздались звуки взрывов. Шедший за передним танком бронетранспортер, пытаясь увернуться от стены огня, внезапно выросшего перед ним, уткнулся носом в покореженные деревья. Не подававшие до этого признаков жизни проемы дверей и окон ощетинились огнем. Выстрелы гранатометов и автоматные очереди рвали железо и броню машин, кромсали человеческие тела. Обезумевший грузовик взревел и, хлопая пробитыми скатами, медленно пополз на Беликовский магазин. Разодранный тент горел, оставшиеся в живых солдаты стреляли через брезент, прыгали и падали на горящий асфальт, тут же попадая под свинцовые струи. Грязно-зеленые промасленные бушлаты вспыхивали огнем, солдаты кричали от боли, катаясь в серой грязи и пытаясь сбить пламя. Зеленый «Урал», управляемый мертвым водителем, полыхнул взрывом и медленно опрокинулся на бок. «Аллах акбар!» — слышалось сквозь автоматные очереди.

— Мама-а-а-а, — плакал остриженный под ноль солдатик, ползая на животе и волоча за собой перебитые ноги. Освещаемые пламенем горящих машин русские солдаты падали под кинжальным огнем, все реже и реже огрызаясь ответным огнем. Наступила гулкая тишина, нарушаемая лишь стонами раненых и обгорелых людей, треском раскаленного, покореженного металла. Выходящие из-за укрытий боевики перезаряжали оружие, тут же добивали раненых, стреляя в стриженые мальчишеские затылки. В сыром воздухе стоял запах свежей крови и горелого человеческого мяса.

— Мама… — продолжать шептать русский мальчик в солдатском бушлате, — мама, спаси меня!

Бородатый угрюмый человек подобрал брошенный автомат, носком сапога запрокинул его голову, выстрелил в окровавленное лицо. Выругался, увидев кровь на своем сапоге, брезгливо вытер его о воротник солдатского бушлата.

Прапорщик Савушкин, свесившись по пояс из люка, повис на броне. Алюминиевый православный крестик и солдатский жетон с выбитым на нем номером свисали с его шеи. Кровь стекала по его груди, шее, медленно капая на распятое тело Христа.

Всю ночь на этом месте пищали крысы и мелькали собачьи тени. Звери не боялись и не мешали друг другу — этот город уже давно принадлежал им. Трупы убитых солдат лежали несколько дней. По ночам жители города выползали из своих подвалов и укрывали изгрызенные тела кусками жести и шифера. Через неделю Чечня и Россия объявили перемирие.

ЧЕЛОВЕК НА КОЛЕНЯХ

В тесном проходе камеры человек стоял на коленях. Сквозь сизую вату табачного дыма доносилось размеренное бормотание:

«Чака наъбуду ва сяка настайи… Алла акбар… Гайфил магзуби аллайхийм… Амин рабила алла-мийн. — Хвала тебе, всемогущий».

Человек молился. В Чечне продолжалась контртеррористическая операция по наведению конституционного порядка. Российские штурмовики и боевые вертолеты наносили «точечные» удары по базам боевиков, по российским селам и городам, заполненным до отказа беженцами, в основном престарелыми, больными и обездоленными людьми. Десятки тысяч людей в чеченских селах и городах лишились крыши над головой, потеряли своих родных и близких. Русские матери и жены продолжали получать похоронки, военные госпитали в Моздоке, Ростове, Буденновске до отказа были забиты больными и ранеными русскими солдатами. На железнодорожной станции Ростова уже несколько лет стоял вагон-рефрижератор с разложившимися, обгорелыми и истерзанными человеческими останками. На просторах России уже много лет шла война, война эта была необъявленной и очень странной. В Чечне ежедневно гибли люди, но их смерть никого не трогала.

Российская авиация бомбила Грозный. По разбитым дорогам днем двигались колонны беженцев, а в соседнем Пятигорске приехавшие на отдых российские политики и бизнесмены проигрывали в казино десятки тысяч долларов. Увечные российские воины просили милостыню на улицах и площадях российских городов.

В конце февраля 2000 года федеральная авиация бомбила село Комсомольское, в соседние села Гойское и Алхазурово на зачистку вошли бронетранспортеры с ОМОНом. Всех мужчин старше 16 лет загоняли в автозаки, предназначенные для перевозки заключенных. Автозаков не хватало, тогда задержанных стали штабелями укладывать на дно грузовиков… Всех задержанных отправляли в Урус-Мартановский райотдел.

Аслан Асхабов отказался лечь на доски, под которыми лежал его отец, тогда его поставили на колени, и солдат выстрелил ему в затылок.

Бислана Магомадова задержали в этот же день на окраине села, откуда он с соседними мальчишками наблюдал за бомбежкой. Ребят задержали и поместили в камеры изолятора временного содержания местного отделения милиции. Почти месяц их допрашивали люди в камуфляжной форме без знаков различия. От Бислана требовали, чтобы он подписал показания о том, что является участником незаконных бандформирований. Магомадов отрицал свою вину: в первую войну он был еще ребенком, к началу второй ему едва исполнилось восемнадцать.

Через месяц он не выдержал допросов и подписал чистые листы бумаги. После этого его на время оставили в покое и через несколько дней увезли в следственный изолятор Чернокозово, где он должен был дожидаться суда.

Перед этапом один из оперативников надел ему на руки наручники и вывел из камеры. Когда шли по коридору, он негромко сказал Бислану:

— Хочешь жить, тогда молчи, не произноси ни слова. Если ты и твои родственники будете себя хорошо вести, тогда пойдешь домой. Если нет, тогда ты исчезнешь.

На улице Бислан увидел тетю Залину, глазами полными слез она смотрела на своего племянника. Показав Бислана родственникам, его тут же завели обратно в камеру. Он догадался, что идут переговоры о его выкупе. В камере все говорили о том, что, если родственники до этапа успеют собрать деньги, тогда следователь прекратит дело.

Почти месяц тетя и два ее брата искали Бислана в следственных изоляторах Ростова, Пятигорска, Ставрополя. Нашли совсем рядом, но слишком поздно. Через полчаса его затолкали в автозак и отправили в Чернокозово.

Чернокозово называют следственным изолятором, на самом деле — это фильтрационный лагерь, а еще точнее — ад. Это бывшая колония, но все корпуса разрушены или непригодны, поэтому заключенных содержат в ШИЗО — в штрафном изоляторе.

Когда машина подъехала к лагерю, конвойный сказал водителю:

— Не подъезжай слишком близко, а то они сейчас заводить будут.

Чуть позднее Бислан понял, что это значит: между автобусом и зданием выстраивается живой коридор из солдат. Задержанные должны были пересечь это пространство бегом, опустив голову вниз. Оружия у солдат не было — у них были дубинки и каблуки, которыми они наносили удары. В здании всех положили на пол, потом начали вызывать по одному в кабинет. Когда тебя вводят в кабинет, самое главное — не смотреть на лица. Смотри в пол, если ты хоть с одним встретишься взглядом, тебе могут выбить глаза, ослепнешь. В кабинете следователя тюремщики раздевают человека догола и кладут на холодный бетонный пол, говоря при этом: «Вы — чеченцы, вам наследства не надо». И вот так, держа совершенно голого человека на полу, ведется допрос. Среди вещей Бислана они нашли таблетки баралгина. Спросили:

— Зачем они тебе?

Он, надеясь, что будут бить меньше, сказал, что сердечник. Тогда к нему подошел какой-то человек в форме, он был в маске, и спросил:

— Где болит?

Бислан сказал:

— Сердце болит.

Солдат стал пинать его, пытаясь попасть именно по сердцу, а потом спросил:

— Ну как, сейчас легче?

Во время допроса, в перерывах между избиениями, спросили, как и где задержали. Бислан все объяснил. Потом его отвели в камеру. Он попал в камеру № 6, где несколько дней назад сидел Андрей Бабицкий, журналист, попытавшийся сказать правду об этой войне.

Камера штрафного изолятора рассчитана на четырех человек, но туда затолкали 21 человека. Во время переклички определили, что в ШИЗО находится около 200 человек. Наверное, среди них были и боевики. Но солдаты не знали, кто воевал против них, поэтому били всех подряд.

Периодически каждого выводили из камеры на допрос. В коридоре почти всегда стояли два-три солдата, и пока человек, опустив голову, шел к кабинету дознавателя, его избивали.

Во время допроса всегда задавался один и тот же вопрос:

— Сколько человек ты убил?

Бислан говорил, что не мог никого убить, потому что не воевал. Но объяснения были бесполезны, тюремщики почти всегда были пьяны до невменяемости.

Во второй камере содержались женщины, молодые и старые. Бислан не видел, что с ними делают, но кричали они страшно. Им было очень больно. Для мужчин было легче переносить избиения, чем крики женщин.

Ровно в 10 часов вечера поступала команда: «Тюрьма! Отбой!» Все в самом прямом смысле слова должны были падать на землю. Неважно как, нужно было просто подкосить ноги. Если надсмотрщики видели, что кто-то еще стоит, начинался ад. Одно из составляющих ада — электрошок. Два провода подносили к телу, человек «вырубался». После этого человека обливали холодной водой.

Если солдат открывал маленькое окошечко в обитой железом двери и называл твою фамилию, это означало — вызывает дознаватель. Допрос — это избиение в кабинете.

Солдат мог просто ткнуть в тебя пальцем, потому что ему что-то не понравилось, и тогда избивали прямо в коридоре, у дверей в камеру. Когда били, спрашивали:

— За что убивал?

Бислан отвечал:

— Я не убивал, не убивал, не убивал…

Если задержанный во время избиения терял сознание, тюремщики не спеша приносили воду и выливали ее на лежащего человека, чтобы он пришел в сознание. Допросы продолжались круглосуточно. Каждые двенадцать часов солдаты сменялись, поэтому пыточный конвейер работал безостановочно.

На 21 человека в сутки давали пять литров воды. Людей преследовала постоянная жажда. По углам камеры скапливались капли конденсата, их собирали на тряпку, пытаясь выжать хоть каплю воды. Кормили один раз в сутки холодной пищей, залитой водой. Хлеб не давали.

Случалось, что из ведра на пол камеры вываливали куски холодной каши, их кидали на пол, как скотине. Если приносили передачу, то в «кормушку» двери просовывали лист бумаги и говорили: «Пишите, что все получили. Претензий не имеем».

На руки задержанному отдавали в лучшем случае половину от перечня, все лучшее изымалось. Поэтому передачи принимались неограниченно. У солдат, несущих службу в следственном изоляторе, было плохое снабжение и они подкармливались за счет родственников арестованных.

Подъем начинался в 6 утра. После утреннего звонка по команде «подъем» надо было поднять нары и пристегнуть их к стене. Весь день нужно было провести на ногах. Если кто-то из задержанных садился или ложился на пол, его тут же избивали.

Ночью на нары укладывали тех, кто был в наиболее плохом состоянии. Посередине камеры стоял стол размером метр восемьдесят на два и две скамейки. На нем тоже спали больные и избитые. Остальные ложились на бетонный пол.

Во время пребывания Бислана в Чернокозово один из задержанных умер. Ночью все слышали, что кого-то избивают, но не знали кого. Потом в одну из камер зашел конвойный и спросил: «Кто может говорить по-чеченски? Кажется, он умер». Вышедший парень заплакал и крикнул своим сокамерникам: «Ильяс умер!»

Бижаев Аслан сошел с ума. Тогда тоже вызывали его сокамерников и спрашивали, вменяем он или нет.

Самое страшное происходило после отбоя. Если кричат, например: «Магомадов», надо ответить: «Бислан Абдурахманович, шестая камера». — «К выходу!». Выходишь, сразу команда: «Руки за голову, голову вниз». Потом начинают бить, избивают в среднем 15–20 минут. И так до утра. Самый большой перерыв — в пересменку между шестью и восьмью часами.

В Чернокозово работал ростовский ОМОН. Когда привозили задержанных, они всегда спрашивали: «Как дела в Ростове?»

За все время пребывания Бислана в Чернокозово произошел один человечный случай.

Исе Махаеву насквозь пробили нижнюю губу. Он рассказывал, что какой-то подполковник заступился за него во время избиения, а потом кричал на солдат:

— Кто его избил до такой степени?

Ису это спасло на два-три дня. Это время его не допрашивали, и он чуть-чуть отдохнул.

Он один раз попросил, чтобы ему зашили губу. Его долго били по ране, она распухла и стала черной. После приезда какой-то комиссии в Чернокозово стали включать музыку, чтобы не было слышно криков людей.

Так продолжалось несколько месяцев. Неожиданно Бислана Магомадова вызвали в санчасть. Тюремный доктор, седой мужчина в белом халате, из-под которого выглядывала зеленая армейская рубашка, спросил, подняв глаза от медицинской карточки:

— Против устоев государства идете, Магомадов? А знаете ли вы, что в свое время сказал Ленину царский жандарм? — Доктор пожевал губами, сделав вспоминающее лицо. — Он сказал, что невозможно пробить лбом каменную стену, да-с, вот именно так и сказал.

Черт дернул Бислана за язык.

— Но ведь Ленину удалось пробить стену! — воскликнул он запальчиво.

Доктор дернул головой, раздраженно махнул рукой конвоиру:

— Уведите его в камеру!

После освобождения Андрея Бабицкого следственный изолятор посетила комиссия Международного Красного Креста. Сотрудники миссии ООН беседовали с каждым из арестованных в специально отведенных для этого кабинетах. Двое французов — женщина лет сорока с живыми проницательными глазами и крупный мужчина с черными усами — назвали свои имена, но Бислан запомнил лишь, что мужчину зовут Серж. Женщина задавала вопросы, Серж переводил.

— Как вас зовут? Сколько времени вы находитесь в Чернокозово? Как кормят? Не бьют ли вас?

Бислан также немногословно отвечал:

— Да… нет… все хорошо… нет, никто не бьет.

Над столом, прямо на уровне лица француженки, черной ушной раковиной прилепилась электророзетка. Разговора не получалось, женщина была расстроена. Серж задал последний вопрос:

— Скажите, как часто вас водят на допросы?

Бислан хотел ответить честно: шесть-семь раз в день, но подумал, что все равно не поверят, и сказал, что три-четыре раза. Не дожидаясь перевода, женщина воскликнула:

— Что, три-четыре раза? В день? Или неделю?

Серж густо покраснел, француженка, оказывается, хорошо знала русский язык, и этот обман сейчас раскрылся. Бислан придвинул к себе лист бумаги, лежащий перед женщиной, и написал по-русски:

— Я никогда не думал, что жизнь человека будет зависеть оттого, надеты ли на нем трусы!

Дождался, когда она пробежит текст глазами, и, перегнувшись через стол, сам нажал кнопку вызова конвоира. Тут же заскрипела дверь, охранник все время находился рядом. Женщина быстро перевернула бумажный лист, чтобы конвоир ничего не смог прочитать. Когда Бислана увели, она недоуменно спросила своего коллегу:

— Серж, я не поняла смысла этой фразы, что жизнь человека зависит от того, надеты ли на нем трусы?

Грустно улыбаясь, тот ответил:

— Солдаты правительственных войск считают, что члены исламских религиозных организаций не носят трусов. Такое я встречал еще в Афганистане. Здесь это является основанием для того, чтобы забрать у человека жизнь.

Через неделю Бислана этапировали в следственный изолятор города Ставрополя, потом Пятигорска. Приближался конец двадцатого столетия, но человечество ничему не научилось за годы своего существования и стремилось уничтожить само себя. Мусульмане резали христиан, христиане уничтожали мусульман. Злоба застилала глаза людей.

В тесной и прокуренной камере человек продолжал молиться:

— Алла акбар… алла… ал-л-л-я. Амин рабила Алла-мийн… хвала тебе, Всемогущий… Пошли любовь на эту землю.

ШКОЛА НЕНАВИСТИ

Первый раз Сергей Макаров попал в плен, отслужив в армии шесть месяцев. Ночью пошел в туалет, в темноте его ударили по голове и забросили в «КамАЗ». В фургоне связали руки, заклеили скотчем рот и за двойной перегородкой перевезли в Чечню. Рядом с ним сидел бородатый чех, который постоянно что-то жевал. Перед блокпостами чеченец упирался стволом автомата в промежность Сергея и трогал указательным пальцем спусковой крючок. Машину никогда не «шмонали», водитель выходил из кабины, что-то говорил дежурившим омоновцам, и они ехали дальше. К утру уже были в каком-то чеченском селе. Сергея держали в подвале дома. Он был перегорожен решетками, как в настоящей тюрьме. Вместе с ним сидели двое контрактников и ингуш учитель, который приехал в Чечню искать своего брата. Учителя скоро отпустили. Один из контрактников слышал, что родственники как-то договорились с похитителями, то ли заплатили выкуп, то ли на кого-то обменяли.

Кормили один раз в день: в алюминиевых солдатских котелках приносили суп, кашу, макароны, часто даже с мясом. Работать не заставляли, иногда говорили, чтобы принес воды, убрал у скота. Он попробовал однажды наколоть дров, взял ржавый топор, за что тут же получил прикладом по голове. Присматривающий за ним его ровесник Магомет, передернув затвор, сказал, что в следующий раз застрелит. Макаров по глазам видел, что тот не шутит.

Сам Сергей не знал, сможет ли он застрелить человека. Его почти не били. Иногда, когда старый Иса куда-нибудь уходил, во дворе дома появлялись пацаны пятнадцати-семнадцати лет. Они выводили из подвала Сергея или кого-нибудь из контрактников и отрабатывали удары. Очень досаждал соседский Шамиль, обязательно норовил ударить сапогом в пах или лицо. Изображал из себя крутого парня. Возвратившись домой, Иса по-чеченски ругался на Магомета. Сергей догадывался, что старик сердится за то, что пацаны портят принадлежащую ему вещь. Один из контрактников, родившийся в Грозном, потом сказал, что Макарова хотят обменять на старшего сына старика — Беслана, который сидел в Чернокозовском изоляторе.

Контрактников били каждый день, их ненавидели особенно люто. Однажды вечером, когда обкурившиеся анаши чехи — не пацаны, а боевики из отряда Хултыгова поработали особенно ударно, сломали рыжему Толику из Волгограда нос и два ребра, контрактники решили бежать. Олег из Грозного, который в последнем бою убил троих чехов, сказал, что их менять не будут. Чеченцы за них просят очень много, а платить некому. Менять их на боевиков никто не будет, у Родины есть гораздо более важные вопросы. Толик бежать не мог, Серегу Олег брать с собой не стал.

— Понимаешь, браток, — говорил он, — шансов у меня один из тысячи. В лесу долго не высидишь, зима, замерзну. К тому же леса они знают как собственные пять пальцев. Спрятаться мне негде, русские боятся, а чехи не захотят. Наши в прошлую войну такого наворотили, что даже и говорить об этом не стоит. Оставаться здесь не хочу — не сегодня, так завтра или забьют до смерти, или зарежут, как барана. Чехи это делают очень хорошо.

А тебя скоро обменяют, я слышал, Иса говорил женщинам, что командир за тебя хлопочет, иначе ему самому трибунал корячится.

Ночью Олег достал спрятанный длинный гвоздь, открыл дверь и ушел. Хватились его только утром. Чеченцы были так озабочены поисками, что Сергея с Толиком даже не били, правда, забыли и покормить. Иса очень ругался на Магомета, даже пару раз ударил его своей палкой, потом похромал к Хултыгову. Тот отправил десять человек на лошадях искать беглеца в лесу, а сам с боевиками пошел по селу. Олега нашли под вечер. Гвоздем он убил какого-то старика и засел в подвале дома с его двустволкой. Чехи кинули гранату РГД: Олега не убило, только контузило. Потом за ноги его притащили к Исе, и Магомет ножовкой отпилил ему голову.

После того побега пленных посадили в погреб, на работу не выводили, целыми днями они лежали на вонючей соломе, давили мокриц, думали каждый о своем. Наконец Макарова вывели во двор, завязали глаза и куда-то повезли. Дорога была ухабистой. Сергей бился головой о борта, догадывался, что везут на обмен.

На блокпосту стоял «уазик» комбата, два бэтээра, напротив них несколько джипов с боевиками. Прямо на крыше одной из машин был установлен крупнокалиберный пулемет. Комбат о чем-то коротко переговорил с бородатым моджахедом, как видно, старшим. Тот махнул рукой. Макарова вывели из машины, подвели к комбату.

— Ну что, солдат, живой, все органы на месте? — Кивнул капитану со змеями на петлицах: — Ну-ка, док, посмотри пацана.

Доктор быстро и сноровисто осмотрел его рот, уши, пальцы, спросил грубовато-насмешливым голосом:

— Яйца на месте, солдат, отрезать не успели? Значит, повезло, такое тоже бывает.

Пулеметы на бэтээрах настороженно и пугливо косили на них своими длинными носами.

В часть Макарова отправили не сразу, пару недель он провел в Моздокском госпитале. Несколько раз к нему приезжал особист, расспрашивал, при каких обстоятельствах попал в плен, у кого держали, как часто били, кто из пленных находился вместе с ним. Особист угощал сигаретами, был участлив. Когда Сергей рассказал о том, как погиб контрактник Олег, он долго молча смотрел в окно, потом сказал:

— Всякая война — подлая штука, гражданская война омерзительна вдвойне, потому что воевать приходится со своими согражданами.

Уходя, офицер сказал:

— Для тебя, солдат, война, наверное, закончилась. Завтра должна приехать твоя мама. Если больше не увидимся, желаю тебе успеха, — пожал руку и ушел, большой и сильный мужчина, от которого даже на войне пахло одеколоном.

Раненых и больных солдат в госпитале переодевали в застиранные кальсоны и старое обмундирование, которое носили еще в Советской армии. В уродливом тряпье, с цыпками на руках и болячками по всему телу Макаров чувствовал себя не солдатом могучей военной державы, а отбросом…

На следующий день приехала мать. Сергей набросил на плечи шинель, провел ее в палатку, где на двухъярусных кроватях лежали больные. Мать прижимала к своей груди его голову, плакала, рассказывала, потом снова плакала:

— Дома все хорошо, отец наконец-то нашел работу. — Она единственный раз за всю встречу улыбнулась. — Отец стал такой заботливый. Когда я собирала тебе гостинцы, он сам бегал по магазинам, по рынкам…

Отец у Сергея был неродным, и отношения до армии у них были натянутыми.

— Я как узнала, что тебя украли, хотела все бросить и ехать на поиски. Сына учительницы Нины Ивановны тоже раненым в плен захватили, так она полгода его в Чечне искала, до самого главного чеченского командира дошла — Дудаева или Басаева, даже не знаю. Простые люди ей искать помогали, те же чеченцы ее кормили и ночевать пускали. — Она вздохнула. — Господи, и когда же кончится эта война?

К вечеру мать уехала. Она работала медсестрой в больнице, и утром ей надо было быть на работе. Перед отъездом она робко спросила, тая в голосе надежду.

— Сережа, а тебя не отпустят домой, хотя бы в отпуск? Ты ведь такое пережил.

Не зная почему, Сергей ответил:

— Мама, я буду служить.

Через неделю в госпиталь пришел грузовой «Урал», и Макаров уехал в полк. Спустя несколько месяцев под Грозным чехи расстреляли мотострелковую колонну. Оставшихся в живых вывели на отдых, убитых вывезли в цинках и полиэтиленовых мешках. Подразделение, в котором служил Сергей, перебросили на их место. Вместо Грозного были сплошные руины, из-под развалин били снайперы. У чехов было много наемников, женщины-биатлонистки, арабы, татары, попадались даже славяне — русские, хохлы из организации УНА УНСО. Воевать они умели, устраивали засады, минировали дороги, резали часовых, война им была привычна.

Сентябрьским утром два БРДМа разведки попали в засаду. Передняя машина подорвалась на фугасе. Пока водитель второй машины пытался развернуться, ее подбили из гранатомета. Экипажи машин погибли сразу, уцелевшие десантники укрылись в развалинах молокозавода. Оборону заняли в цехе. В живых осталось восемь человек. На каждого было по четыре магазина и по пять выстрелов к подствольнику.

Чехи били по цеху из автоматов, орали «Аллах акбар!». Пули попадали в пустые емкости-цистерны, рикошетили, звенели. Стоял жуткий грохот. Через полчаса боя кончились патроны. Когда из цеха перестали раздаваться выстрелы, чехи пошли в атаку. Пятнистые бородатые фигуры с зелеными повязками на лбу двигались перебежками. Догадавшись, что у солдат кончились патроны, стали подниматься с земли и хохотать:

— Русский, выходи, не бойся, долго мучить не будем, убьем сразу.

В это время солдаты ударили из восьми подствольников, чехи исчезли, их сдуло, как ветром. Оставшиеся в живых связались с кем-то по рации, через полчаса притащили гранатометы. После второго залпа на Сергея обрушилась стена, и он потерял сознание под завалом кирпичей.

Очнулся Макаров в кузове грузовой машины. Страшно болела голова, лицо и руки были в чем-то липком, пахло свежей кровью. Он попробовал приподняться в темноте, но на его грудь наступил кованый сапог. Несколько дней Сергея и еще десяток пленных держали в подвале разбитого дома, днем и ночью у дверей сидел чех с автоматом. Среди пленных было двое штатских, корреспондент какой-то газеты, приехавший в Чечню за горячими репортажами, и отставной подполковник, летчик. Чехи нервничали, орали на пленных, не задумываясь, пускали в ход кулаки.

Особенно тяжело приходилось гражданским: в той жизни, до плена, они не могли себе даже такого представить. Потрясенный журналист все время повторял: «Если я останусь жив, напишу такую книгу, что весь цивилизованный мир содрогнется. Здесь будет второй Нюрнберг, я назову всех, кто организовал этот геноцид, нашего президента в первую очередь».

Журналиста застрелили в первый же день. Пленных гнали за колонной боевиков. На них нагрузили мешки с провиантом, медикаментами, вещами. Большое рыхлое тело, привыкшее к мягкому креслу и спокойной жизни, отказалось повиноваться. Журналист сел на дороге и сказал:

— Больше не могу, можете меня убить.

Его никто не уговаривал и не поднимал — отряд спешил. К нему просто подошел один из боевиков и выстрелил в рот. Тело журналиста осталось лежать в придорожной канаве. Летчик с содроганием произнес:

— Господи, я вспомнил, это же был журналист с мировым именем. Я читал его очерки в западных газетах.

После этого убийства у Саши, московского эмчээсовца, привезшего в Чечню гуманитарную помощь, поехала крыша. Он безостановочно что-то бормотал. На коротком привале он кинулся на часового и стал его душить. Его били по голове сапогами и прикладами автоматов. Когда Саша отпустил горло, его за ноги оттащили в сторону и после короткого совещания отрубили сначала руки, потом голову.

Ночевали в лесу. Боевики разожгли костер. Пленные сгрудились в одну кучу — так было теплее. Сергей отошел под дерево справить нужду. Вытащил из ботинок шнурки, сделал удавку. Потом вернулся к своим. Боевики дежурили у костра по двое, несколько раз за ночь часовые подходили к пленным, светили фонариком, пересчитывали. Сергей подождал, когда один из часовых залез в палатку. Потом он подполз к костру и дождался, когда второй караульный хоть на минуту выпустит из рук автомат, накинул ему удавку на шею; упершись коленями в спину, задушил. Затем снял с мертвого тела вонючую разгрузку с запасными магазинами и гранатами, с пояса длинный нож в кожаных ножнах. Мертвое тело оттащил в темноту, накинул на себя бушлат, натянул на глаза шапку, сделал вид, что дремлет. В это время вернулся первый часовой, от него несло запахом анаши:

— Ваха, не спи, я у Рамзана взял папиросу.

Глубоко затянулся, шумно втянув в себя воздух, кончик папиросы превратился в маленькую, красную точку. Громко щелкнула конопляная семечка в папиросе. Макаров протянул руку за «косяком», пока чех, зажмурив глаза, выпускал дым, обнял его за шею и всадил в сердце клинок. Макаров впервые в жизни убивал человека ножом. Было ощущение, что клинок вошел в плетеную корзину, сначала легкое сопротивление грудной клетки, потом пустота.

Первым желанием было бежать одному. То, что он сейчас сделал, было продиктовано желанием умереть. Сергей не хотел больше сидеть в вонючей яме, каждую ночь ожидая, что сегодня перережут горло. Он не хотел больше унижений и боли. Но после того, как в его руках появилось оружие, внезапно захотелось жить.

Сергей подполз к пленным. Подполковник зашептал:

— Я все видел! Что будем делать?

— Буди пацанов, пусть валят отсюда как можно дальше. Если повезет, то будут жить. А мы с тобой их сейчас прикроем.

Летчик расталкивал спящих заложников, коротко объясняя, что делать, и они уползали в темноту. Макаров достал из разгрузки гранату, разогнул усики чеки:

— Из автомата стрелял?

— Стрелял. В училище.

— Ну, тогда справишься.

Протянул ему автомат.

— Патрон уже в патроннике, как свистну, открываешь огонь по палатке с чехами, бей очередями. Как расстреляешь магазин, сразу отходи, а там уж как Господь даст.

Пожал летчику локоть, пополз к палатке. Поставил автомат на автоматический огонь, потом выдернул из гранаты кольцо, свистнул и одновременно метнул гранату к палатке.

Автомат подполковника почему-то начал стрелять одиночными. Эх! Надо было самому снять с предохранителя, подумал он.

Чеченцы умели воевать, почти одновременно со взрывом гранаты из палатки раздались ответные выстрелы. Стреляли на звук, подполковник рухнул на колени и упал лицом в землю. Макаров кинул еще одну гранату, поменял магазин и подполз к летчику. Автоматная очередь снесла подполковнику пол-лица.

Сергей отстегнул от его автомата магазин и пополз в темноту. Всю ночь он шел по лесу, чтобы не заблудиться и не ходить по кругу, шел по звездам. Шипы терновника рвали одежду, царапали лицо и руки. Он брел, как в полусне, бред мешался с явью, но он знал, что, если за ночь не выйдет к своим, днем его подстрелят или захватят в плен. В плен решил не сдаваться, перед глазами стояла отрубленная Сашкина голова. Он шел через лес, зажав в кулаке гранату с разогнутыми усиками. Так с гранатой в руке он и вышел на блокпост. Уже рассветало, через пост двигались первые машины. Когда он в окровавленном рваном бушлате, с автоматом и гранатой в руках вывалился из леса и пошел по полю, дежурившие милиционеры потеряли дар речи. Макаров рассудка не потерял, загнул усики на гранате, положил оружие на землю и только после этого потерял сознание.

После двухнедельного лечения в госпитале он был уже в полку. Ехать в отпуск отказался. В первом же бою он отрезал головы двум чеченцам…

ЗАЧИСТКА

Боевики вошли в село под вечер. Было уже холодно, морозом прихватило стылые лужи, покрывая их тонким узором стекла. Боевики спешили и выбились из сил, три часа назад они сожгли колонну внутренних войск и сейчас спешили укрыться от погони. Машины пришлось бросить, оружие и боеприпасы были навьючены на лошадей.

В группе было несколько легкораненых, с собой вели троих пленных омоновцев. Один из них был контужен, двое других обожжены, замотаны в грязные окровавленные бинты. Пленных кинули в подвал.

Боевики чистили оружие, кормили лошадей, выставив часовых. Кто был свободен, завалился спать. Село было мирным, федералы появлялись здесь изредка. Старый Ахмед, в доме которого расположились боевики, сказал женщинам, чтобы приготовили еду. Поглаживая седую бороду, он говорил командиру отряда:

— Аслан, у нас мирное село, мужчин почти нет. Наши старики поклялись на Коране коменданту, что боевиков не будет в нашем селе. Вам надо уходить!

Аслан ответил:

— На рассвете мы уйдем. — Отдал приказание о смене часовых и тут же, как был, в одежде и с оружием, завалился спать.

Ранним утром, когда еще забрезжил рассвет и не начали горланить петухи, боевики ушли в горы. Пленные еле стояли на ногах. На обожженных лицах лопнула кожа, кровь и сукровица застыли на лицах ржаво-красной коркой.

Аслан бросил на омоновцев короткий взгляд и толкнул своего родственника Ису:

— Они не дойдут, отправь их к Аллаху.

Иса был молод.

— Если мы убьем их здесь, тогда утром сожгут село.

Аслан усмехнулся:

— А ты предпочитаешь, чтобы убили нас? Выполняй то, что я тебе сказал.

Утром в село вошли три бэтээра и два «Урала» с солдатами-контрактниками. Четыре бэтээра встали по краям села. Вошедшие в село солдаты блокировали улицы и некоторые дома. Остальные под прикрытием брони пошли по дворам. Село вымерло, женщины и дети спрятались в подвалы. Ахмед с тростью в руках встречал военных у ворот своего дома:

— Ребята, мы — мирные люди, у нас внуки, не надо стрелять.

Сержант-контрактник ударил его в грудь прикладом автомата:

— Пошел вон, старый пес!

Трое солдат вошли во двор. Тот, который ударил старика, дал очередь в подвал, потом, держа фонарик на расстоянии вытянутой руки, спустился вниз. Через минуту он выскочил, держа в руках окровавленную тряпку:

— Это Сашки Шелеста бушлат, его держали в этом подвале. Где эта старая сука?

Сержант ударил старика в лицо, седую бороду залила кровь. Падая навзничь, Ахмед ударился затылком о каменный бордюр и захрипел, закатив под лоб глаза. Солдаты, не замечая агонии, несколько раз ударили его сапогами по ребрам. Мохнатая папаха упала с головы, обнажив седую голову. Сержант по рации связался со своим командиром:

— Первый, я Пятый, они были здесь. В подвале дома Эльмурзаевых нашли бушлат сержанта Шелеста, он в списке пропавших.

Контрактник напряженно слушал ответ:

— Да. Разведчики говорили именно об этом доме. Нет, хозяин уже ничего не скажет. Оказал сопротивление, убит. Есть зачистить по полной программе.

В небо взлетели две красные ракеты. Один из солдат открыл люк погреба:

— А ну, вылезай, кто здесь есть!

Раздался голос старой Хади:

— Здесь бабушка с внуками. Боевиков нет, они ушли утром. Мы их даже не видели.

Солдат выдернул из гранаты кольцо, крикнул:

— Держи, бабушка, пирожки детям.

Рванул взрыв, из погреба повалил дым. Солдаты из автоматов крошили мебель, посуду. Очереди перечеркивали стены, из рамок с фотографиями сыпались осколки стекол. По всему селу раздавались выстрелы и взрывы, кое-где к небу поднимались столбы дыма и пламени.

Опять захрипела рация:

— Пятый, Пятый, всех мужчин задержать, заберешь с собой. Мародерничать запрещаю. Если увижу у кого-нибудь хоть тряпку, расстреляю на месте, тебя первого. Доложи, как понял?

Рация с треском и хрипом отключилась.

Боевики были уже далеко от села, где провели ночь. Горы надежно защищали их от врага и холодного ветра. Пленных с ними уже не было, их оставили лежать у подножия горы. Грязно-зеленые тела были почти неотличимы на фоне пожухлой травы. Пятна крови цвели причудливыми жуткими цветами. Аслан замыкал колонну. Поднявшись на вершину, он оглянулся: над селом к небу поднимались густые клубы дыма и огня.

ДОБЫЧА

Российские солдаты, возвращающиеся из Чечни, становились легкой добычей бандитов. Охоту на них открыли не чеченские боевики, а свои же преступники. Опасность представляли все, начиная от вокзальных проституток со своими сутенерами и кончая продажными российскими ментами. Военнослужащие, принимавшие участие в контртеррористической операции, за день боевых действий получали более 800 рублей плюс выплаты за должность, звание, выслугу лет. В месяц выходило около тысячи американских долларов, по российским меркам — деньги немалые.

Люди, по несколько месяцев проведшие в зоне боевых действий, не выпускающие из рук оружия и не снимавшие одежды, попав на территорию, где не стреляют снайперы, не взрываются мины и растяжки, мгновенно теряли чувство бдительности. Этому немало способствовала яркая реклама ночных городов, изобилие коммерческих киосков, доступность и близость ярко накрашенных женщин.

Олег Воронцов, начальник санчасти 3-й комендантской роты, возвращался в родной Саратов. Позади остались шесть месяцев походной военной жизни, полные грязи, крови и страха. Впереди ждали долгожданная академия и любимая жена. Все складывалось удачно, Олег был жив, в кармане лежали деньги за последние два месяца, и если бы не запах немытого тела, преследующий его всю дорогу, жизнь можно было бы считать вполне сносной. До поезда оставалось более пяти часов, по вокзалу бродили пьяные контрактники, в углу кто-то всхлипывал, скрежетал зубами и ругался матом.

Олег решительно встал, бросил на скамью газету, рекламирующую женские прокладки и памперсы. Удивительно, но телефон-автомат работал. В этом городе жил бывший старшина роты, прапорщик Сологуб, уволившийся по ранению, и Олег от нечего делать решил ему позвонить.

Сологуб, как всегда, был немногословен:

— Ну? — спросил он в телефонную трубку.

— Игорь, это Воронцов.

— Ты где?

— Я на вокзале, жду поезд.

Сологуб немного подумал:

— Значит, так: сейчас выходишь из вокзала, с правой стороны будут стоять ларьки. Подойдешь к крайнему справа, там вывеска «У Максима». Берешь водку, садишься в тачку и едешь ко мне. Поднимаешься на третий этаж, записывай адрес. Звонить не надо, дверь открыта. Через двадцать минут жду. — Сологуб подумал и добавил: — Когда будешь брать водку, скажи, что для меня, а то увидят в форме, всучат какую-нибудь отраву. Вашего брата здесь уже немало похоронили.

Последняя фраза неприятно резанула слух, но отступать было поздно, и Олег, взвалив на плечо спортивную сумку с игривой надписью «Playboy», пошел к выходу. Пожилой милиционер со спаренными магазинами на автомате безучастно посмотрел ему вслед.

Через двадцать пять минут частник затормозил свой воняющий бензином «жигуленок» у серого пятиэтажного дома с темным подъездом. Прыгая через две ступеньки, Олег стал подниматься на третий этаж. Свет в подъезде не горел, воняло кошачьей мочой, и Воронцов даже засмеялся про себя, так это напоминало офицерскую общагу, где он жил с женой. Видно, все российские города похожи друг на друга, как две капли воды.

Дверь в квартиру и в самом деле была не заперта. Олег переступил порог и остановился в нерешительности. Квартира была запущена и напоминала скорее ночлежку, а не жилье. В прихожей валялась разномастная обувь, какая-то одежда, по комнате плавал табачный дым. Раздался голос Сологуба: «Олежка, проходи». Воронцов, не разуваясь, прошел в комнату и увидел прыгающего ему навстречу старшину. Левая штанина ампутированной ноги была застегнута булавкой. Обнялись. Сологуб откинулся в кресло:

— Олег, тебя мне сам бог послал. Представляешь, с утра ни капли, настроение паршивейшее, хоть в петлю лезь. Только тебе придется на кухне командовать. Сам видишь, из меня домохозяйка плохая.

Старшина незаметно смахнул с лица пот. Воронцов понял, что Сологуб не просыхает, наверное, со дня своего возвращения. Уже проклиная себя за телефонный звонок и этот визит, он достал из сумки водку, колбасу, консервы. Нарезал толстыми ломтями хлеб и колбасу, свернув с бутылки пробку, налил в стаканы.

— Давай, Игорек, накатим по соточке, потом я с твоего разрешения окунусь в ванной, а то провонял потом, как скаковая лошадь.

Звонко чокнулись стаканами, проглотили обжигающую жидкость.

Стоя под струей воды, Воронцов чувствовал, как под действием воды и спиртного уходят страх и усталость, тело и мысли становятся легкими, жизнь начинает казаться прекрасной, будто не было смертей, болезней, крови, холода, страха. Прошлое казалось сном. Не было войны в двухстах километрах от этого прекрасного города, не было оторванных рук и ног. Он никогда не держал на руках простреленную снайпером голову Сашки Веретенникова, не собирал в разорванный живот окровавленные кишки незнакомого чеченского пацана, подорвавшегося на собственном фугасе.

Когда он, растираясь полотенцем, вошел в комнату, то понял, что Сологуб зря времени не терял и успел пропустить еще стаканчик. Опять выпили — теперь за встречу. Будто стараясь наверстать время вынужденного молчания, старшина спешил излить душу:

— Ты знаешь, Олег, я ведь уже три месяца пью беспробудно. Веришь, протез заказать некогда. Деньги, что с войны привез, все пропил, жена ушла, друзья нормальные забыли. Заходят сейчас пьянь и рвань да еще те, кому выпить негде. А я рад, нальют мне стаканчик, и вроде жить становится легче.

Сологуб замолчал, прикурил сигарету, долго молчал.

— Я вот долго думал, кому и зачем была нужна эта война. Кого мы там защищали, каких русских стариков? Сколько их осталось под развалинами в том же Грозном. Сколько пацанов-несмышленышей положили за эти две войны. А сколько осталось инвалидов и уродов, которые кроме как о стакане или игле ни о чем не могут думать. Вот, как я, например. Но я-то уже пожил да и грешил много. За это Господь меня, видно, и наказывает. Ладно, давай по третьей.

По устоявшейся традиции третий тост пили молча — за павших, за тех, кто не вернулся.

После этого пили еще, появились какие-то незнакомые мужики, принесли еще водку. Воронцов слушал их разговоры и думал о том, как он был наивен, радуясь тому, что жив, что в отличие от этих людей у него есть будущее.

К тому времени, когда Воронцов собрался уезжать, все уже основательно набрались, Сологуб допрыгал до порога, на прощание обнялись, и Воронцов ушел.

На улице горели фонари, звенели цикады, радостно смеялись девушки. Поезд опаздывал на три часа. Чтобы скоротать время и не сидеть в провонявшем зале ожидания, Олег присел за столик привокзального ресторанчика. Тут же подошли три девушки, попросили разрешения присесть. Близость и доступность женского тела возбуждали, выпитое спиртное притупило чувство опасности, Воронцов заказал водки, конфет, шампанского. Очень захотелось оказаться в чистой постели с какой-нибудь из этих девчонок. Захотелось, чтобы рядом было нежное душистое тело, чтобы ничего не нужно было объяснять или говорить. Чтобы руки и губы сами делали то, что им хочется, трогали, гладили, целовали. Олег не заметил, как после первой рюмки водки его повело в сторону.

— Ну, кажется, готов офицерик, — протянула одна из девиц.

— Ленка, бери его под руку, пока окончательно не расклеился. Не забудь бутылку, еще пригодится сегодня.

Положив руки Воронцова себе на плечи и обхватив его за талию, девушки поволокли почти бесчувственное тело за железнодорожные пути. Толстый немолодой милиционер проводил их безучастным взглядом и отвернулся. Его это не касалось. На соседней улице строился его дом, и, обращая внимание на всякие мелочи, он вряд ли бы успел построить хотя бы фундамент.

В привокзальном парке две девицы выворачивали карманы Воронцова, переворачивая бесчувственное тело, как мешок картошки. Третья выкидывала из сумки его вещи. Белобрысая Галка нащупала во внутреннем кармане пачку денег, удостоверение личности. Сунула деньги в карман, документы швырнула на землю. Самая молодая из всех, Ленка, достала из сумки свернутую тельняшку, из нее выпала коробочка с медалью.

Девицы ушли, забрав только деньги. Отравленное клофелином тело осталось лежать на желтеющей траве.

…Воронцов шел по минному полю к корчившемуся от боли окровавленному мальчишке. Его ноги были налиты пудовой усталостью, но он шел и шел, видя перед собой только умирающего ребенка. Неожиданно мальчишка повернулся к нему лицом, и Олег увидел перед собой смеющееся лицо Сологуба. Старшина медленно подносил ко рту кольцо гранаты. «Не надо, Игорь!» — закричал Воронцов, чувствуя, что мозг его разлетается на тысячи осколков.

Утром Воронцова нашли путевые рабочие. Капитан лежал на животе, будто что-то закрывая своим телом. На желтой траве подбитой стаей валялись разбросанные письма. Каплей крови рдела втоптанная в землю красная колодка медали.

ШТУРМ

В начале января 1995 года федеральные войска вели ожесточенные бои за железнодорожный вокзал Грозного и прилегающие к нему дома. Батальон морской пехоты целую неделю штурмовал депо и близлежащие пятиэтажки. Грозный горел, дома зияли пустыми глазницами выбитых окон, почерневшие от огня деревья тянули к небу обожженные ветки. Черные снежинки копоти от горящих цистерн опадали на свежий снег, превращая его в грязную серую кашу.

Здание вокзала и часть депо в течение недели семь раз переходили из рук в руки, чеченцы безостановочно контратаковали, и комбат уже несколько раз запрашивал подкрепление. Положение было угрожающим, за неделю безостановочных боев люди выбились из сил, используя минутное затишье, бойцы спали посменно, поджав ноги и прижимая к себе оружие. Минометный и артиллерийский огонь всегда начинался не вовремя и не приносил большого вреда противнику. В конце концов подполковник Бондарь вынужден был отвести остатки батальона к разбитому вокзалу. В пятиэтажке, расположенной напротив вокзала, засели снайперы, и пули то и дело щелкали над головами, выбивая куски штукатурки и кирпича.

Все подходы к зданию вокзала просматривались и простреливались снайперами. Бондарь с тоской смотрел в оконный проем, на привокзальной площади в застывших позах лежали его бойцы. Многие из них погибли еще при первом штурме. Комбат как сейчас видел перед собой бросившихся в атаку бойцов и огненные струи, которые ударили сразу с нескольких точек. Пулеметные очереди резали людей пополам, кинжальный огонь не давал поднять головы. Стонали и просили помощи раненые. Бондарь послал им на помощь санинструктора, но его почти сразу же убил снайпер. Раненые и убитые лежали вместе до темноты. Тех, кто остался жив, ночью затащили в подвал. Многие из них были без сознания, те, кто мог еще держать в руках оружие, залегли с автоматами и гранатами в руках у дверей. Комбат знал — это конец. Люди были измотаны и еле держались на ногах. Умом он понимал, что батальон бросили на произвол судьбы, но гнал от себя эти мысли. За двадцать лет службы он приучил себя к мысли, что командир всегда прав. Долг солдата — не рассуждать, а выполнять приказы. Сколько за всю многолетнюю службу было этих дурацких приказов? Но если раньше, выполняя их, он чувствовал себя кретином, сейчас, видя, как гибнут люди, он чувствовал себя убийцей. Кому пришла в голову мысль кинуть людей под шквальный огонь, ставить сроки и невыполнимую задачу? Кто додумался штурмовать вокзал без предварительной разведки и артподготовки?

Смеркалось. Бондарь обходил оставшихся в живых бойцов, подбадривая их, как мог. В Волгограде у него остались жена и двое сыновей. Со щемящим сердцем он представлял на месте усталых израненных солдат своих Валеру и Сашу.

Небо затягивалось тучами, подул холодный зимний ветер. В сердце копилась тревога, комбат думал о том, что чехи вряд ли упустят возможность уничтожить ночью остатки батальона. Темноту ночи то и дело освещали вспышки ракет, грохали редкие выстрелы…

Ближе к утру дозорные заметили перебегающие тени. Хлипкую тишину вспороли очереди пулеметов и автоматов, гулко забухали взрывы гранат. Поняв, что их обнаружили, чехи завыли: «Аллах акбар». Атака была отбита. Всю оставшуюся ночь никто не сомкнул глаз. Бойцы набивали патронами магазины, курили, готовились подороже продать свои жизни. К Бондарю подошел прапорщик Мишин. Они были ровесники. В Волгограде их семьи жили в одном доме, и Мишин позволял себе без свидетелей обращаться на «ты»:

— Саня! — сказал он, кусая губы. — Ты не подумай чего плохого, но я тут письмо написал семье. В общем, если что случится, то передай его моей Наталье. — Он помолчал: — Ну и вообще не забудь детей, проследи, чтобы людьми выросли, сам знаешь, что в таких случаях делается.

У комбата не хватило духа произнести какие-то дежурные, ободряющие слова — люди на войне стараются избегать пафоса.

— Предчувствие у меня нехорошее, Саня, чувствую, что убьют скоро, не выбраться мне отсюда.

Бондарь обнял его за плечи:

— Не сомневайся, если что случится, семью не оставим. Только вот кажется, что крышка будет всем.

Перед рассветом к вокзалу пробились танки и бэтээры 8-го корпуса. Пока они из пушек расстреливали близлежащие пятиэтажки, солдаты грузили на машины раненых. Мишин с несколькими солдатами остался на броне. Пуля снайпера попала ему в голову, когда колонна под прикрытием танков выходила из города.

ЧЕЧЕНСКИЙ РОМАН

Комендантская рота стояла в станице третий месяц.

Солдаты-контрактники охраняли школу, детский сад, административные здания. Выезжали для уничтожения мини-нефтезаводов, сопровождали по Чечне колонны с грузом и гуманитарной помощью. Днем в станице было тихо, ночью постреливали снайперы, рвались сигнальные мины, несколько раз из гранатомета обстреляли военкомат и школу. Роман Белов вернулся в роту из госпиталя. Провалявшись на госпитальной койке с пневмонией и порядком отощав на скудном больничном пайке, Белов рвался в роту, как домой. Бывший учитель истории, устав от постоянного безденежья, он заключил контракт и поехал на войну, чтобы хоть немного заработать на жизнь. Многие друзья подались кто в бизнес, кто в бандиты. Многие, как и он, влачили жалкое существование, занимая и перезанимая деньги у более удачливых соседей, друзей, родственников.

На войне, конечно, убивали, попадали в засады воинские колонны, подрывались на минах, но каждый гнал от себя эти мысли. Сегодня жив, и хорошо. Доложив о прибытии ротному и получив свой автомат, Белов направился в военкомат. Его взвод располагался там, занимая первый этаж. За прошедший месяц контингент сильно переменился, кого-то выгнали, кого-то отправили в госпиталь, кто-то добровольно разорвал контракт. За прошедшее время солдаты наладили быт, спали уже не на полу, а на кроватях. В спальном помещении было тепло от самодельных обогревателей, еду готовили не в солдатских полевых кухнях, а в маленькой комнате тут же, в военкомате.

Еду подавала высокая женщина лет тридцати, в длинном черном платье и такой же косынке. Роман обратил внимание на ее красивые пальцы, она не была похожа на простую жительницу станицы. Поблагодарив за еду, Андрей попытался помочь ей убрать посуду и услышал в ответ:

— Нет, что вы, не надо этого делать! Женщина должна кормить мужчину и убирать за ним посуду.

Белов смутился и, кажется, покраснел:

— Но вы ждали, когда я поем, не уходили домой.

Женщина чуть улыбнулась:

— Ждать мужчину — это тоже обязанность и удел женщины.

Ее голос был похож на шелест осенних листьев, он завораживал и притягивал, как притягивает взгляд вид бегущей воды или горящего костра. Вошел незнакомый солдат, пристегивая автоматный рожок, сказал:

— Пойдем, Айшат, сегодня я буду твоим кавалером.

Они ушли, а Белов долго еще удерживал в памяти ее голос, тонкое бледное лицо, длинные ресницы. В спальном кубрике сосед по проходу достал из тумбочки фляжку с водкой:

— Давай по пятьдесят граммов за знакомство. На войне водка — лучшее средство от стресса. Водка и работа — лучшего лекарства от всей этой блевотины еще не придумали.

Выпив, сосед, назвавшийся Николаем, сам начал рассказывать об Айшат, будто догадавшись, что Роман ловит о ней каждое слово…

— …Чеченка, беженка из Грозного. Пианистка, видел, какие у нее пальцы? Вся семья: мать, ребенок погибли, завалило кирпичами при бомбежке. Мужа увели боевики. Вот и осталась одна — ни дома, ни семьи. Как говорится, ни родины, ни флага.

После того, как вырвалась из Грозного, приехала сюда к родственникам. Военком — он ведь тоже чех, правда, наполовину, — пристроил ее к нам. Все при деле, какая-никакая зарплата идет, да и при продуктах постоянно. В этой ситуации это тоже немаловажно.

Роман закурил, внимательно слушал.

— Женщина она неплохая. Наши пробовали к ней подкатиться, но она быстренько всем от ворот поворот показала. Особисты ее тоже проверяли, но отстали. Такое пережить не каждый мужик сумеет, в общем, все сам увидишь.

Роман думал, что Николай нальет по второй, даже придумал повод, чтобы отказать, но Николай смахнул фляжку со стола, убрал ее в тумбочку:

— Ну, братан, хватит на сегодня. Все хорошо в меру, со следующего стакана уже начинается нарушение присяги и воинского долга.

С утра военком мотался по району. Белов и два автоматчика его сопровождали. К вечеру ноги гудели, на ужин они опоздали. Однако Айшат еще не ушла, на столе стояла завернутая в одеяло кастрюлька с горячей кашей, на плите — сковорода с мясом. Белов пошутил:

— Ну вот, Айшат, сегодня у вас три мужчины.

Крылья ее носа дрогнули, когда он произнес ее имя, и она ответила:

— В жизни каждой женщины встречается только один мужчина, все остальные на него только похожи или непохожи.

Они вели свой разговор, понятный только им двоим. Усталые солдаты доедали кашу, не обращая на них внимания. Вошел Николай с автоматом, но Роман встал ему навстречу:

— Я провожу Айшат, ты отдыхай.

Николай посоветовал:

— Ты долго не задерживайся, через полчаса комендантский час. Через дворы не ходи и пару гранат с собой на всякий случай захвати.

Они шли по пустынным улицам станицы, кое-где мерцали уличные фонари, и под ногами хрустел ледок подмерзших лужиц. Они молчали. Роман поймал себя на мысли, что ему хочется прижаться к этой женщине. Она спросила:

— Почему вы пошли меня провожать, ведь сегодня не ваша очередь?

Он знал, о чем она его спросит, большая часть женщин всегда задает один и тот же вопрос. Ответил совсем неожиданно:

— Наверное, захотелось вернуться в прошлое. Свою первую девушку я провожал вот так же зимой. Только это было не в Чечне, а в России. Под ногами у нас хрустел снег, и из печных труб валил такой же неторопливый дымок. Это было двадцать лет тому назад, и у меня было чувство, что впереди меня ждет счастье. Я до сих пор помню, как мне хотелось поцеловать мою девушку. Странно, забыл, как ее звали, зато помню, чем пахли ее губы.

Айшат передернула плечами:

— Вы не похожи на других. Что вас сюда привело?

Он ответил искренне:

— Я и сам, наверное, не знаю. Раньше думал, чтобы заработать, а теперь понял, что эти деньги мне не нужны. Скопить состояние, видя, как страдают другие, невозможно. К тому же деньги нужны лишь в том мире, где огни больших городов, где уважающие себя мужчины ездят на шикарных машинах и дарят своим женщинам цветы, золото, меховые шубы. Ты просто не хочешь отставать от всех остальных. Здесь все иначе. Когда ты не знаешь, доживешь ли до завтра, к тебе приходят мысли о вечном, и ты начинаешь ценить каждый глоток воздуха, глоток воды, радость человеческого общения.

Он все-таки взял ее под руку, придерживая, чтобы не поскользнулась.

— Я ведь бывший учитель, привык все объяснять детям. Теперь вот мне необходимо все объяснить самому себе. Прежде всего, для чего я живу на свете.

Они подошли к маленькому саманному домику с темными окнами. Оставив Айшат на улице, Белов вошел во двор, убедился, что опасности нет. Потом позвал ее за собой. Айшат открыла ключом дверь и, согревая замерзшие ладони своим дыханием, сказала:

— Вы должны идти, у вас осталось всего десять минут. — Помолчала и добавила: — Спасибо за сегодняшний вечер, я уже не думала, что мне когда-нибудь будет так хорошо.

На следующий день он безостановочно смотрел на часы, боясь не успеть в роту до наступления комендантского часа. Как-то так само получилось, что он один стал провожать Айшат домой, это стало его обязанностью и привилегией. Если Айшат освобождалась раньше, а он был где-нибудь на выезде, она терпеливо ждала его, читая на кухне. Или задумчиво глядела в окно, по привычке кутая плечи в черный платок. Они не афишировали и не скрывали своих отношений. Все считали, что у них роман, но они не думали об этом. Им было хорошо вместе. Взрослые люди, они не торопили события, зная, что если что-то легко достается, то легко и забывается. А может быть, обжегшись в прежней жизни, так или иначе потеряв близких людей, они боялись поверить, что встретить счастье можно так обыденно и случайно. Ну так же, как выйдя на минутку в булочную, найти на дороге слиток золота…

Федеральные войска ждали приказа о наступлении на Грозный. Над городом постоянно стояло облако дыма от пожаров. По дорогам ежедневно шли колонны военной техники. Боевики усилили минно-диверсионную войну, каждый день на дорогах рвались фугасы, каждый день обстреливали и жгли колонны, убивали офицеров, милиционеров и работников чеченской администрации. Под Ножай-Юртом расстреляли и сожгли эмчээсовскую колонну с гуманитарной помощью. Колонну сопровождали два бэтээра омоновцев и БРДМ с контрактниками. На место трагедии выехал начальник разведки подполковник Смирнов. Белову с отделением разведки приказали его сопровождать. Две недели подряд они мотались между Ножай-Юртом и штабом группировки в Ханкале. Роман считал дни, когда увидит Айшат.

Вернувшись в комендатуру, он увидел, что вместо Айшат на кухне хлопочет другая женщина. На его вопрос она ответила:

— Заболела Айшат, воспаление легких у нее. Дома лежит.

Нe найдя ротного, Роман поднялся на второй этаж к майору Аржанову и попросил разрешения отлучиться в станицу. Майор, уже знающий об отношениях своей родственницы и Белова, только махнул рукой. Прихватив автомат, Роман заскочил на рынок, потом чуть ли не бегом рванул к знакомому саманному домику.

Айшат, закутавшись в платок, лежала на диване. Увидев Романа, она смутилась и попыталась встать. Чуть ли не силой уложив ее на подушки, он стал выгружать продукты и фрукты. Впервые за все время знакомства они перешли на «ты». Белов поил ее с ложечки чаем и целовал в потрескавшиеся губы. Она говорила:

— Я всегда считала, что самое приятное занятие на свете — это ухаживать за своим мужчиной, и никогда не думала, что это так приятно, когда за тобой ухаживает твой любимый мужчина.

Гася в душе ревность, Роман спрашивал:

— А кто твой любимый мужчина?

Она смеялась и, целуя его в губы, отвечала:

— Глупый, ну, конечно же, ты. Все остальные, кого я знала или знаю, просто похожи на тебя.

Вечером к ним зашел Николай, отказался от чая, предупредил:

— С начальством мы вопрос решим, но утром после комендантского часа будь в роте. Сам понимаешь, работа есть работа. Да и ребята будут волноваться. Ты тут здорово не расслабляйся, автомат держи под рукой и чтобы патрон всегда был в стволе.

Топая сапогами и кашляя в кулак, ушел.

…Уже темнело. Они затопили печь, сидели у открытой топки, не зажигая свет. Языки пламени лизали поленья, огненные блики отражались на их лицах. Андрей кочергой ворошил угли. Они потрескивали, выкидывая из топки горящие искры. Говорила в основном Айшат, Роман только слушал:

— Когда началась эта война, я не думала, что это будет так страшно. Я никогда не интересовалась политикой, не ходила на демонстрации и не читала газет. Я вся была в музыке и своей семье. Мне было безразлично, кто будет президентом — Дудаев, Завгаев или кто-нибудь другой.

Айшат убрала с плеча его руку, попутно прижавшись щекой к его ладони, стала собирать на стол:

— Я пять лет училась в Москве, в консерватории, и никогда не разделяла людей по национальностям. Поэтому, когда из Чечни стали выгонять русских, отбирать их дома и квартиры, а в России в это время тебе прямо в глаза говорили, что ты — чернозадый, и милиция проверяла паспорт только потому, что ты с Кавказа, мне стало страшно. Потом у нас на улицах прямо среди бела дня стали убивать людей, убивать просто так, по праву сильного, потому что у тебя в руках автомат, а у твоей жертвы нет. Чеченцы стали убивать нечеченцев. Наших соседей Долинских убили только потому, что у них была хорошая большая квартира, которую они не захотели продавать за бесценок. Моего мужа Рамзана увели из дома в ту же ночь, и я до сих пор даже не знаю кто. Люди говорят, что лабазановские бандиты, но, может быть, это и не так. Я не могу понять одного: откуда у нас взялось столько подонков? Знаю только одно. Рамзана уже нет на свете, иначе бы он обязательно нашел меня.

Она прижалась к нему лицом:

— Ты еще не устал меня слушать, милый? Может быть, мне не надо было тебе этого рассказывать, но я столько лет тебя ждала, я знала, что ты все равно придешь ко мне и я расскажу тебе обо всем, чем жила эти годы.

Она немного передохнула, закашлявшись, виновато прижала к груди руки:

— Давай поставим стол ближе к печке, и тогда у нас будет ужин у костра, как у первобытных людей. Так вот, я не скажу, что очень уж любила Рамзана, но он был моим мужчиной. Я была ему предана и верна… Ты же знаешь, для вайнахской женщины ее мужчина — это Вселенная. Потом начались эти ужасные бомбежки и обстрелы жилых кварталов. Я пошла за едой, а когда вернулась домой, ни мамы, ни моей дочери больше не было. Я хотела умереть, думала, что сойду с ума. Так продолжалось несколько лет, потом я встретила тебя. Я не знаю, что случилось со мной, но, когда я увидела тебя, у меня было чувство, что именно тебя я ждала всю жизнь. Мне совершенно все равно, как ты жил все это время и кто был с тобою рядом все эти годы. Мне важно только одно, что сейчас ты рядом со мной.

Они уже лежали в постели, а она все рассказывала и рассказывала. Роман ладонями гладил ее тело, целовал дрожащие ресницы, шею, грудь, согревая своим дыханием. Потом она жарко подалась ему навстречу, отдавая всю нерастраченную любовь, всю нежность своего тела.

Теперь каждый вечер Роман спешил в роту, чтобы увидеть Айшат, хоть полчаса побыть с ней рядом. Он уже серьезно раздумывал над тем, чтобы расторгнуть контракт, забрать Айшат и уехать с ней в Россию, подальше от войны. В пятницу Айшат работала последний день. Она получила расчет и через два дня должна была уехать к матери Романа. Она не уходила из военкомата, по установившейся привычке ждала, когда он вернется из охранения. Все уже знали, что она уезжает, что Роман дослуживает последний месяц и тоже уезжает вслед за Айшат. Белову дали три дня отпуска, чтобы он мог провести с Айшат последние дни перед расставанием. Он прибежал, как всегда, за полчаса до комендантского часа. По устоявшейся привычке сунул в карман бушлата гранату. Счастливые и радостные, пошли домой. Военком через окно смотрел им вслед. Странная штука жизнь, кто-то гибнет на войне, кто-то оживает.

Оставив Айшат за воротами дома, Роман вошел во двор, обошел дом со всех сторон. Странно, но в душе рождалось чувство тревоги, знакомое всем людям, часто соприкасающимся с опасностью. Он осмотрел дверной замок. Роман мог поклясться, что утром Айшат его вешала чуть иначе. Ни слова не говоря, Белов достал гранату, открыл замок, потом прижав чеку, выдернул кольцо и шагнул за порог. Он тут же понял, что не ошибся, в комнате кто-то был. Одновременно с пониманием этого он услышал резкий хлопок пистолетного выстрела и ощутил острую, рвущую живот боль. Уже готовый разжать пальцы и выкатить гранату под ноги стрелявшему, он услышал за спиной крик:

— Рома, Ромочка, любимый мой!..

Падая навзничь, он лег грудью на руку с гранатой, не давая пальцам разжаться и выпустить из руки смерть. Сидящий у окна человек не шевелился, опустив пистолет, он с интересом смотрел на Романа. В комнату вбежала Айшат, упала на него, закрывая своим телом. Следом за ней вошел человек в кожаной куртке, с автоматом в руках. Поднимая выроненный Беловым автомат, сказал:

— Рамзан, ты бы заканчивал скорее свои дела, надо уходить.

Тот вскипел, резким гортанным голосом бросил:

— Ну-ка, закрой рот и встань там, куда я тебя поставил!

При звуках его голоса Айшат подняла голову и встретилась глазами с усмешкой человека, которого назвали Рамзаном.

— Ты-ы-ы? — выдохнула она.

— Да, это я, — коротко согласился он. — Собирайся, ты уходишь вместе со мной.

— Нет, — ответила Айшат. — Ты можешь убить меня вместе с ним, но я не оставлю его.

— Ты! — вскипел Рамзан. — Глупая женщина, ты все забыла! Забыла, кто твой муж! Что они сделали с твоей семьей! Зачем тебе этот русский мужик?

— Мой муж умер шесть лет назад. Тогда же у меня не стало семьи, и я буду ее вечно оплакивать. Этот человек заменил мне все — и мужа, и ребенка. Ты понимаешь, что я люблю его? Люблю, как никого до этого не любила.

Рамзан наставил на нее пистолет:

— Мне очень жаль, но придется тебя убить. Ты сама говорила, что у женщины может быть только один мужчина.

— Ты ничего не понял, Рамзан, мой мужчина — это он. Ты был просто на него похож, — усталым голосом произнесла Айшат, закрывая Романа своим телом, согревая своим дыханием.

Хлопнула дверь, Рамзан ушел. Айшат черной птицей распласталась на лежащем человеке, заставляя его сердце биться в одном ритме со своим, вбирая его боль в свое тело.

По улице бежали солдаты, передергивая на бегу затворы автоматов. Из провалов темных окон на них безучастно смотрели усталые старухи.

ИГРУШКА

Грузный мужчина лет сорока пяти, с седой головой и вислыми казачьими усами, пошарив под нарами, достал еще одну бутылку, ловко вскрыл крышку…

Два штурмовика СУ-24 на бреющем полете прошли над селом, поливая пустынные улицы свинцом пулеметов. Резко взмыв в небо и разрывая тишину утра ревом двигателей, двинулись в сторону Дагестана, мгновенно превратившись в две маленькие точки.

Село после «точечного» удара напоминало разворошенный и брошенный муравейник, в который кто-то злой и беспощадный бросил горящую спичку. У нескольких домов были сорваны крыши, в уцелевших кое-где металлических и кирпичных заборах зияли дыры от осколков снарядов, многие дома горели, резко пахло тротилом, гарью пожара, смертью.

На выходе из села бомба попала в стадо коров, идущих на пастбище. Черно-белые туши валялись там и сям, распластав по земле окровавленные внутренности. Здание школы дымилось, бомба снесла до основания два верхних этажа, оставив фундамент и неровную кладку кирпичной стены, напоминающую кривые зубы злобного дракона. Во дворе школы прямо на земле лежало несколько трупов бородатых мужчин и одной женщины, в длинном черном платье и с залитым кровью лицом. Зеленые мухи — вечные спутницы смерти — уже кружили над ними, ползали по окровавленным лицам. Те из жителей, кто не успел ночью и ранним утром уйти в соседние села к знакомым и родственникам, сидели в погребах и подвалах. Жутко и тоскливо выли собаки.

Поднимая клубы пыли, село окружали автомашины с солдатами. Несколько бэтээров, поднимая клубы пыли, ворвались в село. Под прикрытием брони солдаты двинулись по улицам, поочередно заходя в уцелевшие дома. У многих солдат на лицах застыло выражение неуверенности и страха. Контрактники освоились раньше других, отсутствие сопротивления, испуганные лица оставшихся в селе жителей и автоматы наперевес придавали им уверенности. Из некоторых уцелевших домов стали выносить ковры, какую-то радиоаппаратуру, телевизоры. Солдаты копались в шкафах с одеждой, переворачивали холодильники. Серому от грязи БРДМу перегородили дорогу гуси. Несколько гусаков, выгибая длинные шеи, зашипели в сторону машины. Машина дернулась и, набирая обороты, двинулась по дороге, давя колесами птиц. Стоял гусиный гогот, летел белый пух.

Сергей Гостев впервые принимал участие в зачистке, но за три месяца грязи и страха он приучился не думать об этой войне. Какая разница, кто здесь прав, а кто виноват — мы или чеченцы. У каждого своя работа и своя жизнь. На прошлой неделе отправляли на родину то, что осталось от прапорщика из второй роты. Чехи расстреляли в лесу «Урал», когда он и еще трое солдат поехали за дровами. Солдат забрали с собой, а раненому прапору отрезали яйца, отрубили руки, ноги и подбросили на блокпост. Говорят, что один из омоновцев, когда увидел стонущий кусок мяса с глазами, сошел сума.

Гостев с тремя контрактниками вошел в дом под металлической крышей. Странно, что он уцелел под бомбежкой. Пока контрактники выводили и осматривали прячущихся в подвале людей, Сергей прошелся по комнатам. На стенах висели старые фотографии бородатых мужчин, всадников на лошадях, солдат Великой Отечественной войны с орденами и медалями. Такие же фотографии висели у его бабки в деревне под Курском.

Сердце Гостева дрогнуло: в маленькой комнатке, которая, наверное, была детской, на грязном полу валялся большой плюшевый мишка. Он был трогательный и беззащитный, как ребенок, точно такой же был в его детстве. В дом ввалился сержант-контрактник:

— Чего ты копаешься? Там в подвале раненого «духа» нашли, пошли скорее.

Увидев, как Гостев наклонился над игрушкой, контрактник шагнул назад к двери, пытаясь что-то крикнуть. Резко рванул взрыв.

Гостев умер сразу, сержанта взрывной волной выбросило в коридор. Белый от известковой пыли, кашляя и матерясь, он вывалился из дома, крикнув:

— Пацана в куски порвало, дай мне эту суку, пока особисты не подъехали.

Молодой чеченец лет восемнадцати в рваном трико и без рубашки, белый от страха и потери крови, стоял на коленях с руками на затылке. Его грудь и спину перепоясывал широкий бинт с набухающим красным пятном. На его правом плече чернел синяк — след от приклада автомата. Контрактник ударил его каблуком в затылок и разрядил весь магазин. Пули рвали человеческое тело, превращая его в кровавое месиво. С налитыми кровью глазами контрактник повернулся к старику и двум женщинам, стоящим у стены под прицелом автомата.

— Этих блядей быстро в машину и вези их в отдел, пусть особисты ими займутся, — бросил он.

Машина с тентом, набитая задержанными в селе мужчинами и женщинами, в сопровождении бэтээра выехала из села. Чеченцы с руками на затылках лежали на полу «Урала». Злые солдаты, потерявшие на зачистке трех человек, нервно курили, стараясь удержаться на поворотах. На обочине дороги остался стоять одинокий теленок, тянущий губы к вымени убитой коровы.

ИСТОРИЯ ОДНОГО ПРЕСТУПЛЕНИЯ

(Обвинительное заключение)

«Утверждаю».

Исполняющий обязанности прокурора Чеченской Республики, государственный советник юстиции 3 класса В. П. Кравченко.

8 июня 2000 года.

Обвинительное заключение по уголовному делу Т 59129, по обвинению Газилова Беслана Джамлаевича по ст. 208, ч. 2, УК РФ.

Настоящее уголовное дело выделено в отдельное производство 26 апреля 2000 г. из материалов уголовного дела № 14/03/0547–99/49064, возбуждено военной прокураторой СКВО по признакам преступления, предусмотренного ст. 105, ч. 2, пп «а» «ж» ст. 208, ч. 2 УК РФ.

Проведенным по делу предварительным расследованием установлено, что Газилов Б. Д. совершил ряд умышленных преступлений на территории Чеченской Республики при следующих обстоятельствах.

В 1996–1999 гг. Масхадов А. В. в нарушение федеральных законов создал на территории Чеченской Республики незаконные вооруженные формирования, не предусмотренные законодательством Российской Федерации и не контролируемые государством. В процессе создания была разработана структура, система подчиненности и управления, а также материально-технического обеспечения. Кроме того, велась активная вербовка людей, причем не только чеченцев и других представителей кавказских народностей, но и славян из Центральной России и Прибалтики, а также иностранцев (арабов, иорданцев, турок и др.). На вооружении указанных формирований имелись различные виды огнестрельного оружия, мины, бронетехника и др. виды вооружения. Кроме того, незаконные вооруженные формирования обеспечивались современными средствами связи (спутниковыми телефонами, радиостанциями отечественного и импортного производства).

В одно из таких вооруженных формирований, не предусмотренного федеральным законом, под командованием так называемого командира, не установленного следствием лица по имени Леча, для участия в боевых действиях против федеральных войск, в добровольном порядке в первой декаде января 2000 года в с. Шатой Шатойского района Чеченской Республики вступил житель Чеченской Республики Газилов Б. Д.

В 20-х числах января 2000 года отряд не установленного следствием лица по имени Леча, в котором состоял Газилов Б. Д., прибыл в село Большие Веранды Шатойского района Чеченской Республики и влился в незаконное вооруженное формирование под командованием Гелаева Р. Для нападения на федеральные силы, осуществляющие антитеррористическую операцию на территории Чеченской Республики, руководители незаконных вооруженных формирований вооружили Газилова Б. Д. огнестрельным оружием и боеприпасами к нему, а именно:

— нарезным огнестрельным оружием калибра 5,45 — автоматом АКС-74 № 3224819 и боеприпасами к нему, патронами калибра 5,45 в количестве 690 шт.;

— нарезным огнестрельным оружием: самодельным автоматическим пистолетом калибра 9 мм, переделанным из газового пистолета ИЖ-79, реактивным противотанковым гранатометом РПГ-7, которые он по незнанию приобрел, носил и хранил без соответствующего на то разрешения.

В составе незаконных вооруженных формирований, не предусмотренных федеральным законом, Газилов Б. Д. состоял до 29 февраля 2000 г., не предпринимая каких-либо мер к добровольной сдаче правоохранительным органам огнестрельного оружия и боевых припасов к ним, хотя имел для этого реальную возможность. В ночь с 28 на 29 февраля 2000 года отряд боевиков под командованием Гелаева Р., куда входил Газилов Б. Д., напал на населенный пункт Комсомольское Урус-Мартановского района Чеченской Республики, где развернул активные боевые действия против федеральных войск.

* * *

После того как Беслану пришлось бросить институт, он жил в Алхазурово у деда. Работы в селе не было, и он помогал по хозяйству, ходил за скотом, копался во дворе. Жили тем, что давали хозяйство и огород. Конца войне не предвиделось, в Чечню вводились новые армейские подразделения, внутренние войска, отряды ОМОНа.

Федералы готовились к штурму Грозного. На блокпостах усиливался контрольно-пропускной режим, авиация бомбила горные районы. В конце февраля над Алхазурово и селом Комсомольское с самого утра зависли вертолеты. Наскоро покормив скотину, Беслан накинул на себя куртку и вышел за сигаретами. Торговцы на рынке спешно собирали свой товар и уносили столики. Говорили о том, что в Комсомольское на зачистку пошла колонна техники с солдатами. Не заходя домой, Беслан направился на окраину села, откуда можно было наблюдать за происходящим в соседнем селе. Там уже стояло несколько машин, толпилось человек 15–20 мужчин и подростков. Тут же крутился и деревенский дурачок Муса.

Показывая пальцем в небо, он губами изображал громкие звуки, имитируя выстрелы. Потом громко и шумно смеялся, вытирая мокрые губы рукавом телогрейки. Со стороны кладбища вырулила БМП, быстро набирая скорость, направилась в сторону глазеющих людей. Рубцы протекторов оставляли на подтаявшей мокрой земле рваную дорожку следов. Мужчины заволновались. Легковые машины рванули в сторону села. Толпа начала редеть.

Неожиданно БМП развернулась и, выкидывая из-под колес комья грязи, двинулась в сторону села. Беслан, присев на корточки, решил досмотреть, чем закончится зачистка.

* * *

Спецоперацию проводили солдаты внутренних войск и сводный отряд Пензенского ОМОНа, прикомандированного к Урус-Мартановскому ВОВД. Осмотрев кладбище, где могли прятаться боевики, омоновцы на БМП двинулись в сторону села Комсомольское. Неожиданно водитель доложил, что на окраине села Алхазурово у реки прячется группа людей. Там же стоит несколько легковых машин. Старший экипажа, сержант Быков, запросил по рации руководителя операции. Что делать?

Подполковник Карпов приказал: «Толпу пока не трогать, у них может быть оружие, гранатометы. Все равно через реку никуда не денутся. Необходимо взять подкрепление, захватить с собой крытый грузовик либо автозак для перевозки задержанных. Лиц без документов и всех подозрительных доставить во временный ОВД для проверки». Отдав приказ, подполковник отключился.

* * *

Утром 29 февраля 2000 года во время проведения антитеррористической операции работниками Урус-Мартановского ВОВД против членов бандформирований Гелаева Р., напавших на населенный пункт Комсомольское Урус-Мартановского района Чеченской Республики, Газилов Б. Д. и еще ряд жителей н. п. Алхазурово, Гойское, Комсомольское решили скрыться от работников правоохранительных органов и, вложив свое огнестрельное оружие и боеприпасы в холщовый мешок, укрылись возле реки, протекающей по окраине данного населенного пункта, однако были задержаны работниками Урус-Мартановского ВОВД вместе со своим огнестрельным оружием.

* * *

Неожиданно Беслан увидел, как из села к ним стремительно приближаются две БМП. На половине пути машины разошлись в разные стороны и стали окружать группу сидящих и стоящих людей, отрезая им путь к бегству. «Пацаны, бежим! — крикнул Беслан. — Это за нами».

Бежать было некуда, вид приближающихся, заляпанных грязью бронемашин вселял страх. Некоторые из мужчин сели на землю, кто-то бросился бежать к реке. Несколько человек решили спрятаться в трубе возле реки. Солдаты на ходу спрыгивали с брони на землю, на бегу щелкали флажками предохранителей, передергивали затворы автоматов. Один из них дал в воздух длинную очередь. Мужчины, не дожидаясь команды, падали ничком на землю, садились на корточки, высоко поднимая вверх руки. Лишь сельский дурачок Муса побежал прочь, но споткнулся и упал в грязь лицом. Что-то мыча, он стал подниматься с колен, нашаривая в карманах телогрейки носовой платок. Старший сержант Колонтаев ударил его рожком автомата в живот, повалил на землю и тут же опустил приклад на покрытый грязью затылок Мусы. В это время остальные омоновцы ударами сапог и прикладов выгоняли из трубы остальных. Среди них был и Беслан. Один из солдат вытащил наружу холщовый мешок с оружием и боеприпасами.

Всех задержанных у реки чеченцев загнали в подошедший автозак, туда же закинули и стонущего Мусу. Голова его была разбита, он стонал и просил отпустить его домой.

Беслана затолкали в металлический боксик, предназначенный для перевозки одного заключенного. Кроме него там уже находились два человека. Автозак, набитый задержанными людьми, направился в село Комсомольское. Тех, кто не поместился, грузили в армейский грузовик «ГАЗ-66».

Людей укладывали штабелями на пол. Автоматчики с оружием в руках разместились по краям кузова. Всех задержанных доставили в Урус-Мартановский ВОВД.

* * *

Допрошенный при предъявлении обвинения обвиняемый Газилов Б. Д. вину свою не признал и показал, что ранее в ходе допроса оговорил себя под физическим давлением в Урус-Мартановском отделении милиции. В каких-либо вооруженных формированиях он не состоял. Задержали его действительно в селе Комсомольское во время проведения зачистки. Из-за отсутствия при себе документов он пытался спрятаться в трубе, заменяющей мост через реку. Там же скрывались и другие ребята, имен которых он не знает. Никакого оружия он не заметил, но видел холщовый мешок. Потом к тому месту, где они скрывались, подъехали работники ОМОНа и задержали их.

Проведенной проверкой по показаниям обвиняемого Хадиева М. Д., Мусайханова З. Б, Папанова С. М., Газилова Б. Д. о применении к ним недозволенных методов расследования со стороны работников Урус-Мартановского ВОВД указанные факты не подтвердились, в возбуждении уголовного дела было отказано.

Согласно показаниям свидетеля Быкова А. А. следует, что он участвовал в спецоперации по зачистке села Комсомольское от боевиков. В ходе осмотра трубы, используемой в качестве моста на реке, были обнаружены граждане Хадиев, Мусайханов, Чапанов, Газилов, при них был обнаружен мешок с боеприпасами и автомат. При задержании сила и спецсредства не применялись. Никого не били.

Допрошенный в качестве свидетеля Колонтаев С. Е. дал аналогичные показания.

* * *

Согласно протоколу осмотра места происшествия от 29 февраля 2000 года в трубе длиной пять метров, используемой в качестве моста, обнаружен мешок, в котором находилось два пистолета, пять магазинов от автомата АКМ, три дополнительных заряда к РПГ-7, а также патроны в количестве 690 шт., калибра 5,45 мм. Здесь же обнаружен автомат системы Калашников за № 3224819 калибра 5,45 мм.

* * *

Согласно заключению судебно-баллистической экспертизы № 372 от 6 мая 2000 года представленные на исследование автомат АКС-74, пистолет без номера, переделанный из газового пистолета ИЖ-79, пистолет кустарного изготовления, а также патроны в количестве 690 шт. калибра 5,45 мм пригодны к стрельбе. Согласно заключению судебно-взрывотехнической экспертизы за № 373 от 6 мая 2000 года представленные на исследование объекты являются частями реактивных противотанковых гранат РПГ-7.

* * *

Изучением личности обвиняемого установлено, что Газилов Б. Д. ранее не судим, по месту жительства характеризуется положительно, на учете у невропатолога и психиатра не состоит.

* * *

Своими умышленными действиями, выразившимися в активном участии в незаконном вооруженном формировании под руководством Гелаева Р., Газилов Беслан Джамалаевич совершил преступление, — предусмотренное ч. 2 ст. 208 УК РФ — участие в вооруженном формировании, не предусмотренном федеральным законом.

Умышленными действиями, выразившимися в незаконном приобретении, хранении, ношении огнестрельного оружия и боеприпасов в составе незаконного вооруженного формирования, Газилов Беслан Джамалаевич совершил преступление, предусмотренное ч. 3 ст. 222 УК РФ, т. е. незаконное приобретение, хранение, ношение огнестрельного оружия и боеприпасов, совершенные организованной группой. В совокупности преступные действия Газилова Б. Д. квалифицируются по признакам преступлений, предусмотренных ч. 2 ст. 208, ч. 3 ст. 222 УК РФ.

На основании ст. 207 УПК РСФСР настоящее уголовное дело подлежит направлению исполняющему обязанности прокурора Чеченской Республики для решения вопросов в пределах его компетенции, установленной ст. 214 УПК РСФСР.

* * *

Курсавским городским судом Ставропольского края Газилов Беслан Джамалаевич был освобожден из-под стражи 29 мая 2001 года на основании прекращения уголовного дела ввиду отсутствия состава преступления.

Срок его заключения под стражей составил 1 год, два месяца и 20 дней. Никто из работников милиции и сотрудников прокуратуры, осуществлявших его задержание и проведение оперативно-следственных действий, к дисциплинарной и уголовной ответственности привлечен не был.

ЧИСТАЯ РАБОТА

Во дворе дома хромого Исы на костре варили в казане мясо. Бородатые люди в камуфлированной одежде чистили оружие, навьючивали лошадей. В их движениях чувствовалась слаженность, привычка к работе и дисциплине. На крыльцо дома вышел мужчина средних лет и что-то сказал негромким, гортанным голосом.

Двое боевиков тут же бросились в подвал, прикладами и пинками выгнали во двор четверых российских военных: двух молоденьких солдат срочной службы, такого же юного лейтенанта и сержанта-контрактника. Лейтенант хромал и волочил за собой ногу, обмотанную грязной окровавленной тряпкой. Контрактник подставил ему свое плечо.

Солдаты жмурились на ярком солнце. Лейтенанта бил озноб нервной дрожи. Сержант что-то шептал, некрасиво кривя губы. Ссадина на его лице кровоточила, капли крови по подбородку стекали на грязный воротник куртки. Один из боевиков крикнул:

— Аслан, куда вести этих свиней?

Человек на крыльце махнул рукой:

— Ведите за школу, делайте все быстро. Через полчаса уходим.

За двухэтажным зданием школы с обгорелыми стенами и выбитыми стеклами на месте школьного сада зияла воронка, заполненная затхлой вонючей водой и различным хламом. Из-под металлической сетки ржавой кровати выглядывала голова мертвой собаки с оскаленными зубами.

Пленных поставили на краю воронки. Напротив, в пяти-десяти метрах от них, встали трое чеченцев, вооруженных автоматами. Появился человек с видеокамерой. Он профессионально выбрал место для съемки, долго и с удовольствием водил камерой по окружающим его лицам, задерживая кадр на дрожавшем офицере, беззвучно шевелившем губами контрактнике, мальчишках-солдатах с детскими лицами и уже мертвыми глазами.

Внезапно появился еще один чеченец в заломленном на затылок черном берете и с пистолетом в руке. Сделал знак оператору. Когда глаз видеокамеры переместился на него, человек с пистолетом показал рукой на пленных.

— Посмотрите на этих людей, — сказал он, обращаясь к невидимому зрителю. — Это даже не люди — подлые твари, шакалы, убийцы мирных людей. На их руках кровь женщин и детей. Еще вчера они насиловали и убивали. Но мы — не звери. Мы готовы были простить солдат срочной службы, потому что у них тоже есть матери и их заставили убивать. Мы предложили обменять их на наших пленных. Но они уже не нужны своим командирам, они не нужны России, у нее много женщин, которые еще нарожают детей. Поэтому эти люди сейчас должны умереть.

Камера крупным планом снимает окровавленные бинты, слезы на щеках солдат, усмешку на лице контрактника.

Первыми умерли мальчишки-срочники. Чеченец с пистолетом поставил их на колени, по очереди выстрелил каждому в рот.

Из стриженных затылков вылетело по кровавому шматку. Сержант-контрактник на колени не встал, плюнул палачу в лицо. Плевок белой каплей повис у того на бороде. Взбешенный чеченец ударил его ножом в живот, потом перерезал ему горло.

Лейтенант тоже не захотел становиться на колени, его убили выстрелом в лицо. Камера снимала чеченца, вытирающего лезвие ножа о щетину контрактника, смеющихся боевиков, ногами спихивающих в яму тела убитых солдат, лейтенанта, в агонии скребущего землю ногтями.

Камера остановилась. Оператор оказался иностранцем.

— Very good, Бислан, — сказал он, улыбаясь. — Надо идти к Аслану, кушать. Босс будет сердиться.

Когда он ушел, один из чеченцев уважительно кивнул ему вслед:

— Чистая работа. Знаешь, сколько он получит за эту кассету?

В дырку от забора пролезли две тощие голодные собаки. Пугливо озираясь по сторонам, стали жадно лизать лужи густеющей крови.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Осень 1943 года в Чечено-Ингушетии выдалась удивительно хлебородной. Зерном были завалены все склады и амбары. Чечено-Ингушская Республика перевыполнила план по хлебосдаче. Подводы с зерном безостановочно шли на хлебоприемные пункты, на которых висели транспаранты «Все для фронта, все для победы», «Чечено-ингушский хлеб — фронту».

У старого Исы был праздник, внуку Магомету после госпиталя дали отпуск. Он еще не окончательно поправился после ранения, но ходил по селу, молодцевато выпятив грудь, на которой горделиво позванивали медали.

Заканчивалась зима, наступил февраль. Советские войска громили немецкую армию, и войне был уже виден конец. Магомет поправился после ранения и вернулся на передовую. К Исе часто забегала соседка Айшат, интересовалась, нет ли писем от Магомета. Он воевал где-то в Пруссии, писал нечасто. Из последнего письма старик знал, что внук получил орден, в разведке захватил какого-то важного «языка» — полковника или даже генерала.

Ходили тревожные слухи, что Гитлер со дня на день должен сбросить десант на Чечено-Ингушетию. В канун праздника, Дня Красной Армии, ночью в селе начали мычать буйволы и коровы. Старик забеспокоился, сердце чуяло беду.

23 февраля утром село окружили солдаты. К сельсовету подъехали несколько крытых брезентом «студебекеров». Всех жителей собрали на площади, капитан НКВД, руководивший операцией, зачитал приказ — чеченцы и ингуши объявлялись врагами народа и подлежали высылке в Казахстан.

После того как приказ был зачитан, офицер предупредил о том, что на сборы дается три часа. Все, кто попытается скрыться, будет расстрелян на месте. С собой разрешалось брать только необходимые вещи.

Людей загоняли в машины. Женщины плакали, ревела скотина, выли собаки. В освобождающиеся дома заселялись осетины, забирали себе вещи, скарб, скотину.

Теперь уже бесправных людей, изгоев, везли на станцию. Штыками и прикладами автоматов их загоняли в вагоны-товарняки, предназначенные для перевозки скота. В вагонах не было ни туалетов, ни спальных мест, ни каких-либо удобств. Наглухо задраили двери, поставили часовых, приказав в случае попытки побега стрелять без предупреждения.

Составы пошли в казахстанские степи. В дороге не кормили, питались тем, что успели взять из дома. Старики, женщины, дети и немногие из мужчин ехали вместе. Самые слабые были не в силах выдержать изнурительной дороги и умирали от болезней. Горянки, воспитанные в пуританской морали, не смеющие в присутствии чужого мужчины даже открыть лицо, не могли на глазах у всех ходить в туалет. Были случаи, когда женщины умирали от разрыва мочевого пузыря.

Местная знать, партийные работники, сотрудники НКВД тоже ехали в этих составах, но только в купейных вагонах. Особого распоряжения в отношении их еще не было.

В то же самое время спецгруппы НКВД вывозили людей из горных селений. Там, где не могли пройти грузовики, людей выводили пешком. В селе Хайбах больных и стариков, которые не могли идти сами, закрыли в сарае и сожгли.

Чеченцев и ингушей, находящихся в армии, также разоружали, отправляли в Казахстан под конвоем. Не избежал общей участи и Магомет. Его вызвали в штаб, приказали снять погоны и сдать ордена. Только через несколько месяцев Магомету удалось с разрешения коменданта перебраться на жительство в соседнее село, где жил его отец.

Через некоторое время вышел дополнительный указ правительства. Сосланным запрещалось работать на руководящих должностях, а также инженерами, преподавателями, бригадирами. Первый год люди жили в землянках, снимали углы в домах местных жителей.

Постепенно жизнь налаживалась, высланные обустраивались на новом месте. Чтобы прокормить свои семьи, приходилось много работать, хотя кое-кто подворовывал в колхозе зерно, сено.

Жизнь и судьба высланных людей были в руках военного коменданта. За самовольное оставление работы или побег из места ссылки грозил трибунал и двадцать лет лагерей.

Старый Иса умер, его похоронили на местном мусульманском кладбище. Магомет взял в жены Айшат, у них родилось двое детей. Построили камышовую мазанку, перебрались в нее из землянки.

Магомету часто снился родительский дом, речка, куда в детстве бегал купаться, старая мельница, на которой отец молол муку.

Его дети, родившиеся в степи, среди безбрежных зарослей ковыля, часто спрашивали:

— Папа, что такое Кавказ?

Мечтательно улыбаясь, Магомет отвечал:

— Кавказ — это счастливый сон. Когда я закрываю глаза, мне кажется, что рядом родные горы с белыми шапками на вершинах… Горы дрожат в утреннем мареве, и я кажусь себе сильным, потому что за меня мои горы. Они не предадут и не обманут.

Наконец в 1957 году чеченцам и ингушам разрешили вернуться в места прежнего проживания. Магомет и Айшат собрали скарб и сразу же стали собираться. После высылки в их домах поселились осетинские семьи. Многие из них после возвращения прежних хозяев оставляли дома и уезжали из села.

В доме, когда-то принадлежавшем старому Исе, жила семья Бетиевых. Глава семьи Казбек Бетиев работал бригадиром и уезжать не хотел.

У Магомета разболелись фронтовые раны, и он попросил, чтобы его определили сторожем на птицеферму.

Жили они пока у родственников. Айшат робко намекала на то, что нужно строиться. Магомет же не мог спокойно смотреть на родительский дом, в котором сейчас жили чужие люди. Проходя мимо, он всегда непроизвольно искал глазами родные окна. Казалось, что сейчас в оконном проеме покажется мама или отец.

Встретив однажды Казбека Бетиева, Магомет сказал ему:

— Приходи вечером на ферму с мешком, дам тебе десяток хохлаток.

Сторожа на ферме потихонечку приторговывали птицей и кормом, поэтому Казбек не заподозрил ничего плохого.

Вечером Магомет сунул ему в мешок с десяток отобранных кур, махнул рукой на протянутые деньги:

— Зачем обижаешь? В моем доме живешь, почти родственник.

Обрадованный Казбек не обратил внимания на его интонацию. Когда он перелезал через изгородь, Магомет окликнул:

— Эй, Казбек, погоди!

Заряд картечи опрокинул Бетиева навзничь. Из дыры в груди хлестала кровь. Казбек пытался что-то сказать, но кровь залила губы, он дернулся и умер.

Магомет долго стоял, опершись на ружье и опустив голову. Вспоминалось детство, война, грязные вонючие вагоны, в которых его — фронтовика и орденоносца — везли в ссылку. Везли, как труса и предателя, в грязной телогрейке с сорванными погонами.

На душе было темно. Сердце плакало, как в тот день, когда его увозили вдаль от дома. Бросив ружье, Магомет побрел к дому, где жил председатель колхоза. Надо было вызвать милицию и сообщить, что он убил вора, укравшего колхозных кур.

На следующий день все осетинские семьи уехали из села.

ШИДОХЬ-САГ[2]

Возвращаясь из школы, Зарема Аламатовна не находила себе места. С тех пор, как ее муж согласился на уговоры Ахмада Кадырова и стал работать главой администрации села, дни и долгие вечера были заполнены тревожным ожиданием. Жизнь в Чечне давно уже стала похожа на кошмарный сон, жители республики так и не смогли привыкнуть к тому, что в Чечне проводится контртеррористическая операция, называя происходящее войной: жизнь разделилась на «до» и «после».

Каждый день мимо села проходили военные колонны, тяжело рычащие тентованные армейские грузовики, заполненные солдатами. Воняющие соляркой и бензином танки и бронемашины, на броне рослые и веселые парни в пятнистых бронежилетах и касках, жизнерадостно улыбающиеся, приветственно машущие руками. Шли колонны и обратно. Покореженную обгорелую технику тянули на буксирах. На многих машинах зияли отметины от пуль, серые лица солдат не выражали ничего, кроме усталости. Зарема Аламатовна вспомнила, как в первую войну пряталась с детьми в погребе, когда их село стали неожиданно бомбить. А потом в село ворвались бронетранспортеры и грузовики с солдатами, искали боевиков и оружие.

Кто же знал, что оружие можно было просто купить у солдат и тут же сдать. Если бы знать, тогда остались бы живы тетя Шура Сагайдачная, в дом которой попала бомба или ракета, остался бы жив старый Ахмед, вздумавший надеть фронтовые ордена и что-то доказать пьяным солдатам, был бы жив безобидный деревенский дурачок Иса, спрятавшийся в заброшенной котельной.

Когда Зарема осмелилась выглянуть из своего убежища, то увидела ярко-красные пятна на снегу от раздавленных колесами кур, кровавую дорожку кишок, тянущихся за умирающей собакой, грязно-серые холмики расстрелянных овец, россыпь стреляных автоматных гильз. Испуганные солдаты тогда стреляли во все подряд, не разбирая, кто стоит перед ними — человек или домашнее животное. Потом село зачищали еще несколько раз, но Зарема собрала детей и увезла их к сестре в Москву. Сама вернулась обратно, муж Беслан оставался в Чечне и уезжать не собирался.

— Пойми, Зарема, — убеждал он ее, — это моя страна, моя родина. Я здесь вырос, меня помнит каждое дерево, каждый камень, каждый ручеек. И если меня лишить всего этого, я засохну, как дерево с перерубленными корнями.

До прихода к власти Джохара Дудаева муж работал совхозным агрономом, днем и ночью пропадая в поле, и Зареме Аламатовне часто казалось, что, если лишить его привычной жизни, оторвать от земли, он захиреет, как растение без воды.

Первую войну пережили. После заключения Хасавюртского мира появилась надежда на мирную жизнь. Правда, в самой Чечне ничего не изменилось. По-прежнему у простых людей не было ни денег, ни работы. Полевые командиры, ставшие бригадными генералами, делили власть, теперь междоусобица началась и между ними. Несмотря на отстраненность от политики, Зарема Аламатовна понимала, что добром это не кончится. Чечня катилась в криминальную пропасть. Хаттаб, Басаев, Бараев открыто грозили Москве, во многих подвалах чеченских домов держали заложников, по всей Чечне пропадали люди, железнодорожные составы, машины.

К границе с республикой опять стали подтягиваться российские войска. Беслан ходил мрачный, Зарема часто плакала, вспоминая детей, которые жили у сестры и учились в московской школе.

Однажды к ним домой приехал сам Шамиль Басаев, когда-то они вместе учились в школе. Бородатый Шамиль вылез из машины, мужчины обнялись. Повинуясь команде, охранники занесли в дом коробки с подарками. Мужчины долго о чем-то говорили в доме, потом взбешенный Шамиль сел в машину и, громко хлопнув дверью, уехал. Беслан даже не вышел его проводить. После разговора муж взял ружье и на несколько дней ушел в лес на охоту. Вернулся успокоившийся и просветленный, как человек, принявший наконец-то трудное решение.

Зарема лелеяла надежду, что ей наконец-то удастся уговорить мужа уехать. Потом наступила осень 1999 года. Отряды Басаева вошли в Дагестан. Над Чечней днем и ночью опять стали реветь российские штурмовики. На дорогах опять появились блокпосты, села и города вновь стали обстреливать из пушек и минометов. Местные жители уходили к боевикам, а те то уходили в горы, то возвращались на равнину.

Среди боевиков было много наемников — арабы, татары, башкиры, украинцы, встречались и русские. Они обстреливали и жгли армейские колонны, убивали военных и милиционеров, совершали теракты. Российские части входили в села и города, сводные отряды ОМОНа и СОБРа искали боевиков, задерживая подозрительных, а потом выпускали за деньги. А кого-то судили и увозили в российские тюрьмы, кто-то же просто бесследно исчезал. В Ханкале, Грозном, Урус-Мартане находили обезображенные безымянные трупы с отрезанными носами и ушами, перебитыми руками и ногами, застреленных, сожженных. Федералы обвиняли боевиков, боевики доказывали, что убийства совершают федеральные войска. Было пролито столько крови, что она совершенно перестала кого-либо волновать.

Теперь мало кто помнил, из-за чего началась война, почему взяли в руки оружие. У каждого находилась тысяча причин, объясняющих, почему он ненавидит противную сторону, почему, рискуя собственной жизнью, ищет встречи с врагом и с таким упоением старается лишить его жизни. Многие чеченские семьи остались без крова, потеряли близких.

На территории России ужесточили паспортный режим, и лица кавказской национальности теперь запросто могли на несколько суток угодить в камеру без всякой причины, а только лишь из-за своей национальной принадлежности. Русские, остающиеся в Чечне, в свою очередь запросто могли получить пулю или подорваться на фугасе, или стать объектом купли-продажи между боевиками.

Все это порождало взаимную ненависть; народы, совсем еще недавно жившие в мире и согласии, теперь упоенно убивали друг друга, жгли, пытали, захватывали заложников. Зарема Аламатовна шла по селу, бережно прижимая к груди стопку школьных тетрадей. Приближались весенние каникулы, и нужно было догонять школьную программу. Учителей не хватало, и она кроме исполнения директорских обязанностей еще преподавала русский язык и литературу. Несмотря на то что в Чечне по-прежнему стреляли, жизнь все-таки налаживалась, возвращались беженцы, начали работать школа и больница.

Беслан готовился к посевной, целыми днями пропадая в поле, в администрации республики, у Кадырова и премьера Ильясова. Приезжал домой усталый, но счастливый. Москва обещала выделить деньги на восстановление хозяйства, постройку новых зданий, жилых домов. Он говорил:

— Впервые за много лет я увидел, что могу принести пользу родной земле. Я делаю конкретное дело, и от того, чем я засею сегодня поле, будет зависеть, что на нем вырастет. Надо дать людям возможность почувствовать себя хозяевами на этой земле. Мы сами должны навести порядок в своем доме. Ведь только от нас зависит, кто будет во главе республики, кого мы выберем нашим Президентом. По нам будут судить о всей нации, и надо не допустить, чтобы, как в прошлый раз, власть захватили преступники, люди, запятнавшие себя кровью мирных людей, торговлей заложниками, наживой на войне.

Зарема спрашивала:

— А ты уверен, что сейчас у власти достойные люди? Вспомни только, что говорят о Кадырове и Гантемирове. Я бы не решилась верить им так безоговорочно.

Беслан раздраженно и решительно обрывал разговор:

— По поводу слухов и сплетен я уже имел самый серьезный разговор с Кадыровым и Гантемировым. Так вот, все это враки, штучки Удугова. Самый верный способ опорочить идею и не дать довести дело до конца — это посеять сомнение в душах людей. Когда мы начнем охоту на ведьм в своем окружении, тогда мы сами передушим и перестреляем друг друга. Вспомни Французскую революцию, вспомни 30-е годы в СССР. Чрезмерная подозрительность, умноженная и подогретая врагами, уничтожила лучших людей. Мы не должны допустить прошлых ошибок.

Несмотря на загруженность мужа, его усталость и невозможность уделять время семье, она стала любить его еще больше.

— Ты мой Миклухо-Маклай, который добровольно отказался от благ цивилизации, чтобы помогать бедным туземцам, — говорила она ему ночами, осторожно проводя ладонью по его груди, припадая к ней головой. Он усмехался.

— Все это так, с учетом только одного, я — такой же туземец, как и все окружающие. Но я научился читать книги и понял, что совсем не обязательно воевать с соседними племенами, если ты хочешь им что-то доказать. Нужно учиться разговаривать и стараться убедить своих оппонентов. Чтобы быть сытым, совсем не обязательно быть каннибалом и поедать себе подобных, иначе мы рискуем, что когда-нибудь съедят и нас.

Зарема Аламатовна сняла пальто, поставила на плиту чайник. Пока закипала вода, она просматривала тетради со школьными сочинениями. Дети писали: «Я всегда пугаюсь, когда вижу людей с оружием. Мне кажется, что оно живет какой-то своей жизнью и не подчиняется людям. Оно, как змея, жалит и причиняет смерть. В нашем селе, где я жила несколько лет назад, маленький мальчик застрелил свою маму. Он хотел просто поиграть с блестящей железной игрушкой, которую нашел в отцовских вещах, и нечаянно нажал на курок. Когда я вырасту большая, то никогда не разрешу своим детям играть даже с игрушечными ружьями. Я никогда не разрешу им играть в войну, потому что война — это всегда смерть». Это написала Лейла Бузуртанова, скромная, молчаливая девочка с огромными глазами. Их дом разбило снарядом, и сейчас она с матерью и двумя младшими братьями жила у родственников.

«Когда я вырасту большой, стану таким же сильным и смелым, как мой дядя Абу. У него есть большой белый джип, много людей в подчинении, и он никого не боится. Его слушаются даже солдаты. Когда зачищали наше село и забрали всех мужчин, приехал мой дядя, и всех отпустили. Дядя Абу добрый и не жадный, он всегда дает деньги бедным и солдатам, когда им нечего есть». Эти строчки написал Хуссейн Мальсагов, он живет по соседству, в доме напротив.

Зарема долго сидела молча, держа перед собой зеленую тетрадку Марьям Асхабовой. Девочка писала: «Когда я получу паспорт, то уеду за границу, в Грецию или Италию. Там такие же горы, как у нас, но там нет войны и никто не говорит, что ты чеченский ублюдок».

Кто-то постучал в дверь, только теперь Зарема обратила внимание, что чайник уже наполовину выкипел и теперь обиженно сопит, пуская из носика струю пара. Она выключила плиту, открыла дверь. На крыльце никого не было. Осмотревшись по сторонам, увидела на дверной ручке прозрачный пакет, в котором лежала видеокассета. Пожав плечами, она вернулась в дом. Судя по всему, кассета предназначалась мужу. Она убрала ее в письменный стол, занялась домашними делами. Поздно вечером приехал усталый Беслан, долго умывался, молча сел за стол. По многолетней устоявшейся привычке за столом они делились событиями прошедшего дня, новостями.

Зарема обратила внимание, какое у него усталое лицо, мешки под глазами. Она положила руку на его плечо:

— Что случилось, Беслан? Ты сегодня сам не свой.

Он отвел глаза в сторону, катая по столу хлебный шарик:

— Не хотел тебе говорить, Зарема, но все равно ведь узнаешь. Сегодня днем убили Руслана Межиева.

Зарема Аламатовна охнула, закрыла лицо руками. Межиев работал главой администрации соседнего района, их семьи дружили уже много лет.

— Как это случилось?

— Расстреляли машину из гранатометов, а потом добили из автоматов. Водитель чудом остался жив, сейчас в реанимации. Успел только сказать, что стреляли люди в камуфляже, масках, говорили по-чеченски.

Он стукнул кулаком по столу:

— Не может быть, чтобы это люди Шамиля! Он ведь дал мне слово!.. — Поняв, что сказал лишнее, вышел из-за стола, закурил.

Зарема положила на стол кассету.

— Это принесли днем, наверное, тебе.

Беслан ушел в комнату, включил телевизор, убавил звук, потом прикрыл дверь. Через несколько минут, она, сделав бутерброды, вошла в комнату, которая служила мужу кабинетом. Вошла и непроизвольно отшатнулась от экрана. Прогремевший выстрел вдребезги разнес голову стоящего на коленях солдата. Брызги крови хлестнули по стеклу видеокамеры, и они медленно стекали вниз. Раздался веселый гогот, русская и чеченская речь. Потом знакомый голос за кадром произнес:

— Нет, Беслан, ты зря подумал обо мне плохо, это не мои люди. Я — солдат, а солдаты не стреляют в затылок. Сейчас ты увидишь режиссера этого спектакля.

Видеокамера скользила по большому двухэтажному дому, высокому забору из кирпича, кучке людей, испуганно жавшихся к стенке дома. Пожилому мужчине в очках стало плохо. Согнувшись пополам, он стал блевать на серую стену дома. Один из людей, стоящих рядом, стал его успокаивать, послышалось несколько неразборчивых фраз на английском. Камера прыгала, поочередно показывая белые лица, дергающееся в агонии тело, сгустки крови, застывающие на бетонном полу. Раздался громкий лающий смех, в кадре появился бородатый полный человек в белой рубашке с коротким рукавом:

— Измельчали потомки викингов и английских рыцарей. Прошли те времена, когда мужчины не боялись крови. Начиная с сегодняшнего дня, я каждую неделю на этом самом месте буду убивать по одному такому барану.

Переводчик, лица которого не было видно, говорил по-английски:

— Молитесь своему Богу, чтобы в моем стаде было как можно больше овец, иначе, когда они закончатся, под нож пойдете вы. И умоляйте свое правительство, чтобы оно как можно скорее собрало за вас выкуп.

Бледных заложников затолкали обратно в подвал. Зарема обратила внимание на то, что несколько человек в пятнистой одежде неподвижно стояли в стороне от происходящего. За все время они не сняли своих масок и не проронили ни слова. Голос за кадром продолжал:

— Ты, конечно, узнал этого человека? Если нет, я тебе напомню. Это Ахмед Годуев, бизнесмен, блестящий политик, надежда нации и лучший друг твоего обожаемого шефа. Точно такая же кассета полгода назад была отправлена Кадырову и его хозяевам в Москву.

Человек в белой рубашке наступил ногой в кровавый сгусток, выругался и, брезгливо поморщившись, вытер подошву о лежавшее на земле тело. Зарема и Беслан не дышали, безжалостный голос за кадром продолжал:

— После того как кассета ушла в Москву, ничего ровным счетом не изменилось, за исключением того, что эти иностранцы исчезли. По моим сведениям, свой последний приют они нашли в скотомогильнике за селом. Это загадка для будущих археологов — четыре скелета, у которых нет голов.

Голос за кадром усмехнулся:

— Загадка для археологов, хотя лично для меня в нашей жизни уже нет никаких секретов. Война — это очень большие деньги.

Камера крупным планом показала угол дома, заставленный клетчатыми китайскими сумками, с которыми обычно ездили челноки. Чьи-то руки раскрыли сумку, вытащили из нее пачку и разорвали упаковку. На пол посыпались доллары. Зеленые бумажки падали, как листы старых тетрадей. Человек за кадром опять усмехнулся:

— Ты можешь не сомневаться, деньги настоящие, и через несколько дней их отправят в Москву, скорее всего, на военном самолете. Это процент от прибыли, которую дает совместное предприятие «Ичкерия», которая когда-то была нашей родиной. Те люди, которых ты видишь в масках, это специальная гвардия твоего босса, там есть и русские, и чеченцы. Это Шидохь-саг, у них нет национальности. Они, как собаки, служат только своему хозяину и делают всю грязную работу. Скоро ты услышишь о них.

Звук оборвался, экран погас — это Беслан нажал на пульт. Повисла тишина — мертвая, гнетущая. Трясущимися руками Беслан вынул кассету, кинул ее на стол:

— Я брошу ее завтра в морду этой мерзкой собаке.

Жена подошла к нему вплотную:

— Нет, ты просто завтра напишешь заявление об уходе с работы по семейным обстоятельствам, и мы уедем к детям.

Ночь прошла беспокойно. Беслан несколько раз вставал, курил. Потом пошел в свою комнату, еще раз посмотрел кассету. Рано утром, наскоро выпив чаю, уехал в Гудермес. Вернулся неожиданно рано. Зарема, не находившая себе места в ожидании мужа, облегченно вздохнула. Беслан долго умывался под краном, радостно фыркая, как морж:

— Все, Зарема, через два дня мы уезжаем. Завтра я сдам дела, пакуем вещи и едем в Москву. Может быть, там нам повезет, и мы наконец-то найдем свою гавань.

Она подошла к нему, погладила по щеке:

— Беслан, а может быть, все к лучшему. Мы наконец-то будем жить вместе с детьми, не будем видеть весь этот ужас, кровь, грязь, смерть, нищету.

Он помолчал, потом произнес задумчиво:

— Это все так, но если бы за всем этим не стояли люди. За эти проклятые годы человеческая жизнь совершенно обесценилась, мы перестали относиться к смерти как к трагедии. Я, конечно, могу завтра просто написать заявление и, не объясняя причин, уехать отсюда навсегда. Но как быть с собственной совестью? Я ведь до конца своей жизни буду чувствовать себя трусом, который сбежал. Так же будут считать и люди, которые верили мне. А как быть с кровью безвинных людей, реки которой пролились здесь?

Он смешался, вспомнив фонтан крови, бьющий из того места, что раньше было головой убитого солдата.

— Я не могу дать повод людям после моего отъезда назвать меня трусом.

Зарема знала, что уговаривать мужа бесполезно, и смирилась с судьбой. Весь последующий день прошел в страхе и ожидании, но ровным счетом ничего не произошло. Во второй половине дня живой и невредимый Беслан вышел из машины, хлопнул дверью, попрощался с водителем. Зашел в дом и, устало улыбаясь, сказал:

— Ну, вот и все, Зарема, теперь я бывший чиновник и будущий безработный. Могу целыми днями валяться на диване, могу ходить на рыбалку или торговать на рынке.

Жена не приняла его шутливый тон:

— Расскажи, как прошел разговор, только подробней, пожалуйста, в деталях.

Беслан помрачнел лицом:

— Ты знаешь, что-то подобное он, наверное, предполагал. Совершенно не смутился, заявил, что это фальшивка и что этим уже занимается ФСБ и прокуратура. К людям, которые сняты на кассете, и тем более к убийствам, долларам и заложникам он не имеет никакого отношения. Просил меня остаться, но я сказал, что после всего происшедшего не смогу доверять ему. Сохранять дальнейшие отношения я тоже не в силах. После этих слов он перестал настаивать. Сдал дела я быстро. Мне тут же сделали расчет, выдали зарплату, а на прощание… — Беслан чуть замялся, — на прощание посоветовал мне уезжать как можно скорее и как можно дальше. Я так понял его, что если я поддерживаю отношения с боевиками, то мной может заинтересоваться контрразведка.

Беслан невесело улыбнулся:

— Что ж, я намек понял, хотя я передумал сдаваться. Я раскручу эту историю до конца. Я напишу всю правду об этой войне и расскажу ее всему миру. Я расскажу, кто ее задумал, кто финансировал, по чьему приказу лилась кровь. После того, что я увидел и узнал, я уже не имею права молчать. Пепел Клааса стучит в мое сердце.

Вечер прошел в сборах и хлопотах. Уезжать решили рано утром, почти без вещей, налегке. Взять решили самое необходимое: деньги, документы, фотографии, кое-какую одежду. Беслан сходил к соседям, договорился, чтобы присмотрели за домом. Почему-то не спалось. Зарема представляла, как завтра увидит детей, стряхнет с себя липкий страх, мешающий дышать. «Земля большая, везде живут люди и светит солнце, не пропадем», — думала она, припадая к груди мужа и засыпая. Беслан, кажется, так и не заснул, курил одну сигарету за другой. Но он так и не услышал, как коротко тявкнула соседская собака, потому что следом повисла тишина. Она взорвалась через несколько минут. От мощного толчка или удара дверь распахнулась, пропуская в дом три человеческие фигуры в масках. Беслан вскочил, закрывая своим телом жену. Сразу несколько пуль ударили его в грудь и живот. Обливаясь кровью, он упал на спину. У Заремы от страха помутилось в голове, она хотела закричать, но вместо крика из горла вырвался какой-то вой. В голове вилась спасительная мысль: «Это сон, надо только проснуться. Это страшный сон».

— Замолчи, сучка, — сказал ей по-чеченски ближайший мужчина, который держал в руках пистолет с каким-то длинным стволом.

— Замолчи, тварь, все равно твои русские псы тебя не услышат, — сказал он, наматывая ее волосы на кулак.

Зарема схватила зубами его руку, краем глаза успев заметить занесенную над головой пистолетную рукоятку.

Ей показалось, что без сознания она была долго — целую вечность, но, когда она открыла глаза, страшный сон продолжался. Прямо на ней лежало окровавленное тело мужа, глаза и лицо в липкой крови, прямо перед ней был бандит, расстегивающий брюки…

Рано утром соседи, увидев убитую собаку, подняли тревогу. На армейской машине Зарему Аламатовну доставили в больницу. В село приехали милиция, прокуратура, контрразведка. В доме все было перевернуто. Тело Беслана увезли в морг. Когда женщине стало чуть лучше, к ней в палату пришел следователь. Зарема рассказала ему почти все, что знала: ворвались бандиты, говорили по-чеченски, нет, никого опознать не сможет, так как было темно и бандиты были в масках, но предполагает, что это боевики, так как они были недовольны, что муж работает в чеченской администрации, служит русским.

Следователь был приятный молодой мужчина с хорошим лицом, но Зарема почему-то ничего ему не сказала о кассете. Следователь, у которого под белым халатом виднелся пятнистый камуфляж, записал показания и сказал на прощание:

— Зарема Аламатовна, я глубоко сочувствую вашему горю, слова здесь бессильны. Но пусть вам будет чуточку легче от того, что бандиты не ушли от возмездия. Прошлой ночью передвижной милицейской группой были задержаны трое боевиков, которые пытались скрыться на автомашине «Жигули». Бандиты, поняв, что им не уйти, стали отстреливаться. Все трое были убиты на месте. Машина загорелась. Короче, нам достались одни головешки, но экспертиза подтвердила, что именно из их оружия был убит ваш муж. — Следователь немного помолчал. — Да, звонил Кадыров, просил пожелать вам скорого выздоровления и просьбу в случае какой необходимости обращаться прямо к нему. Просил передать, что для вдовы своего друга Беслана Гусаева сделает все возможное и невозможное.

Женщина заплакала, потом зарыдала в голос, не стыдясь своих слез и размазывая их по лицу. Следователь смешался:

— Ну не надо так убиваться, Зарема… Аламатовна, все наладится. Время лечит любые раны. Мы звонили в Москву вашей сестре, она скоро будет здесь.

После его ухода Зарема чуть успокоилась, медсестра сделала ей какой-то укол, и она забылась в полусне-полудреме. Так прошла ночь и следующий день. Следующим вечером приехала сестра Залина с мужем. Обняв и поцеловав Зарему, Сергей вышел на крыльцо больницы покурить. Благополучному москвичу было немного не по себе при виде забинтованной заплаканной женщины. Когда сестры выплакались, Залина сказала:

— Я, к сожалению, не могу долго оставаться здесь. Дети остались практически одни, а вот Сергея я оставлю с тобой. Через недельку тебя должны выписать. Сергей пока поживет у тебя в доме, будет приносить тебе еду, он это делать умеет. Ну, а когда выпишут, Сергей привезет тебя к нам. С военными он уже договорился, доставят прямо к самолету, договариваться с властями он тоже умеет. Перед уходом Залина наклонилась к сестре и спросила шепотом, оглядываясь на дверь:

— Скажи мне быстро, кто это был? Бандиты Шамиля, как сказали по телевизору, или кто-то еще?

Зарема посмотрела ей в глаза и прошептала:

— Это были не чеченцы и не мусульмане, это Шидохь-саг, двуличные люди-собаки, которые служат только хозяину и надевающие маски, чтобы никто не видел их лиц.

Через несколько дней, заранее договорившись с зятем, который ждал ее в машине, Зарема собрала свои вещи и собралась уйти из больницы. В жизни у нее оставались только дети. Окинув последним взглядом свое убежище, она остановилась у открытой двери, за которой начинался чужой и враждебный мир, который уже столько раз предавал. Она сознавала, что пора сделать шаг, и не могла его сделать.

НОЖИ

Ножи просыпался рано. Едва лишь лиловое солнце готовилось выглянуть из-за мутной линии горизонта, как он мгновенно открывал глаза, медленно приходя в себя и возвращаясь в явь серого утра. Его выцветшие глаза долго смотрели в глубину двора, на стоящие в углу лопаты, собранный в кучу строительный мусор, большой амбарный замок, висящий на двери недостроенного дома. Потом он поднимался с железной кровати, стоящей под навесом, закрывающим часть двора от дождя, натягивал на себя старую армейскую рубашку с закатанными рукавами, мятые рабочие брюки, резиновые галоши с красной подкладкой. Ему было 62 года, около сорока его звали Ножи, ровно столько же он отсидел в исправительно-трудовых лагерях советского и постсоветского пространства.

Последние полгода ему снился один и тот же сон. Он, маленький Тамерлан, стоит на полу, перебирая босыми ногами, рядом со столом, за которым мама разливает молоко по глиняным кувшинам. Ему совсем мало лет, и он едва достает носом до края стола. Молоко журчит и тонкой струйкой наполняет посуду, стоящую на столе. Мама видит его нетерпение и слегка улыбается уголками рта, потом наливает сладкое парное молоко в большую кружку и подает ему. Хохочет счастливым смехом, видя, как молоко заливает его лицо.

Ножи хрипло и долго кашляет, сплевывая желто-коричневую слизь. Потом, шаркая ногами, идет в угол двора, там разжигает небольшой костерок и на закопченные кирпичи ставит железную кружку.

Вот уже много лет его утро начинается с глотка чифира. Крепкий чай можно было сварить и на электрической плитке, но Ножи предпочитает, чтобы чай отдавал дымком. Пока закипает вода и в кружке, накрытой газетным листом, настаивается темно-коричневая жидкость, Ножи снимает с двери дома висячий замок, громко кричит в гулкую пустоту дома:

— Ребяты, вставай, уже подъем!

В глубине дома слышится шорох, появляются заспанные «ребяты» — Алексей и Валера, двадцатилетние солдаты, привезенные из Чечни.

Алексея взяли в плен под Урус-Мартаном, Валера сам ушел из села, где стояло его подразделение. В лесу он натолкнулся на боевиков, которые переправили его в Ингушетию. Четыре месяца назад солдат было трое. Напившись, один из них с обломком кирпича бросился на Ножи. Тот вырвал ему кадык, просто ухватил его своими длинными руками за горло, и через секунду человек захлебывался своей собственной кровью, дергаясь в конвульсиях.

Ножи не помнит, как звали того солдата, да и какая разница. Солдаты боялись старика, хотя он никогда не угрожал им, наоборот, готовил еду, угощал чифиром, выдавал привезенную хозяином водку и сигареты.

Хозяин Вахид появлялся здесь один раз в две недели, привозил еду, строительные материалы, о чем-то говорил с Ножи на своем гортанном наречии. Солдаты предназначались для обмена. Где-то в России у Вахида сидел сын, он хотел обменять его на пленных солдат. Переговоры велись то через генерала Лебедя, то через людей, имеющих выход на олигарха Березовского, временами затухая и возобновляясь с новой силой. Вахид не спешил, сыну дали двадцать лет и торопиться было некуда. Переговоры вели верные люди в Ростове и Москве, пленные были спрятаны надежно, и никто не мог помешать его планам.

Пока Алексей и Валера умывались, натягивая на озябшие от утренней свежести тела одежду, Ножи осмотрел комнату, где спали солдаты. Окна дома закрыты ставнями, отчего в комнатах стоит полумрак. У стены стоит самодельный деревянный грубо сколоченный стол, на полу лежат два матраса, сваленное в кучу тряпье. В спертом воздухе чувствуется пряный запах анаши. Старик ворчит:

— Проклятые пацаны, опять курили «шайтан-траву».

Выйдя из дома, он дает подзатыльник сидящему у огня Валерке:

— Говорил тебе, не кури в доме. Устроишь пожар, хозяин тебя в горы продаст, будешь вместо ишака воду возить.

Ругается он больше для порядка, «шайтан-трава» — это не страшно, обкурившись, пацаны хохочут, их не тянет домой или на подвиги, как того, которого он убил. Ножи подумал, что стареет, раньше он никогда не вспоминал тех, кого убил. Было ли ему страшно, когда он убивал? Нет. Даже тогда, когда он первый раз в жизни зарезал человека.

Это было в Казахстане. Ножи украл с тока мешок пшеницы, даже не украл, а собрал просыпанное. Когда нес зерно домой, попался на глаза председателю. Тот привез его в контору, долго ругался, называл чеченским выблядком. Председатель был здоровый, он глыбой нависал над тщедушным мальчишкой, но когда замахнулся для удара, тот скользнул ему под руку и ударил сапожным ножом в сердце. Председатель был фронтовик и орденоносец, только малолетство спасло Ножи от расстрела. В лагере он научился делать ножи всех форм и конструкций — стреляющие, выкидывающиеся, финки, кинжалы, кортики. Равных ему в этом ремесле не было. Не раскрутили его на новый срок только потому, что он делал ножи для администрации Управления лагерей. Через двенадцать лет он освободился, потом снова сел, потом бежал, сидел, снова освобождался. Когда умерла мама, он добивал семилетку на Урале. Так и не смог ее увидеть напоследок, может, поэтому она так часто ему и снится, его мама.

Ножи разлил чифир по кружкам, себе отдельно, солдатам в одну на двоих. Он всегда ел и пил из отдельной посуды. Позавтракали вчерашней кашей. Пока солдаты таскали песок и готовили раствор для бетонирования, он решил сходить в центр села, прикупить сигарет и чая.

Ножи шел по улицам села, не обращая ни на кого внимания. Местные жители привыкли к нелюдимому старику и уже давно не обращали на него внимания, считая слегка помешанным. Подходя к магазину, Ножи обратил внимание, что за ним идет какая-то женщина, не решающаяся с ним заговорить. Старик решил, что это какая-то местная, которой нужно вскопать огород или сделать какую-то мужскую работу по дому. Выйдя из магазина, он увидел, что женщина ждет его у крыльца. На вид ей было лет 40–45, явно не местного обличья. Она несмело тронула его за рукав:

— Послушайте, как вас зовут? — Смутившись от его молчания, торопливо заговорила. — Я ищу своего сына, его зовут Алеша, Алексей Савельев. Говорят, он находится у вас. — Тут же исправилась. — Работает с вами, он — солдат.

Ножи молча ждал, смотря на нее бесцветными стариковскими глазами, потом неторопливо повернулся и пошел к дому шаркающей стариковской походкой. Женщина несмело двинулась следом за ним. Пройдя несколько метров, старик повернулся к ней лицом и, дождавшись, когда она приблизится, провел ребром ладони по своему заросшему седым волосом горлу:

— За мной не хады, а то смерть…

Увидел ее побледневшее лицо и, удовлетворенно усмехнувшись, пошел дальше. Его никто не преследовал.

День прошел, как обычно. Парни работали, иногда покрикивая друг на друга. Вечером приехал Вахид, привез мясо и водку. Приказал Ножи разжечь костер для мангала и приготовить мясо для шашлыков. Солдатам дали бутылку водки, поесть и закрыли в доме, приказав сидеть очень тихо. Чуть позднее на своих «Жигулях» приехал участковый Умар Сатоев. Долго ходил по двору, оценивая кладку, выложенный фундамент, замерял шагами размеры строящегося бассейна — гордость Вахида. Косился на амбарный замок, висящий на двери. После того как выпили и закусили шашлыком, Вахид, будто между делом, передал капитану конверт с деньгами. Вытирая пот с раскрасневшегося лица, захмелевший Сатоев грозил Вахиду пальцем:

— Я знаю все твои проделки, Вахид, но ты можешь не бояться, пока мы с тобой друзья, тебя никто не тронет. Здесь начальник — я.

Вахид улыбался, подкладывая участковому куски помягче — эта дружба ежемесячно выливалась ему в кругленькую сумму, но иначе было нельзя, игра стоила свеч, участковый действительно закрывал глаза на все, что делал Вахид. К тому же благодаря этой дружбе он знал все, что готовится в местной милиции. Попробовал бы участковый вести себя иначе, его участь давно бы уже была решена. Восток есть Восток, ценность человека и степень почтительности здесь определяются его близостью к власти.

Старик не участвовал в застолье, сидя в уголке, он ворошил угли, переворачивал шашлык, усмехаясь про себя: «Все менты одинаково продажны, что в России, что дома, в Ингушетии».

Проводив изрядно захмелевшего милиционера домой, почти трезвый Вахид подсел к Ножи:

— Ну, рассказывай, старик, как дела. Доволен ли ты жизнью?

Тот смотрел на него равнодушными глазами:

— Хорошая жизнь, хозяин. Курить есть, чай есть, лучше, чем на зоне.

Вахид удовлетворенно кивал головой, потом пьяно икнул:

— Смотри, старик, за этих пацанов ты головой отвечаешь, если они сбегут, нам обоим крышка.

Старик хмыкнул:

— А куда они сбегут? Опять в Чечню, что ли, так до первого поста, а потом секир-башка.

Вахид удовлетворенно кивнул и, пьяно покачиваясь, пошел к своей машине.

Через несколько минут взревел двигатель, и он уехал.

Старик лежал на своем топчане, ему не спалось, почему-то вспоминался родительский дом. Небритый, весь в пыли отец, приехавший с поля и подкидывающий его к потолку дома. Ножи вспоминаются мамины руки, вытирающие его слезы, когда их рыжий пес Бек приполз домой с выпущенными кишками, кто-то из соседей ударил его вилами. Мама тогда плакала вместе с ним и говорила:

— Тамерлан, ты же — мужчина, ты — чеченец, не смей плакать.

Ножи лежит молча, закрыв глаза, и по его щеке катится слеза. Звенят цикады, головы дурманит запах сирени. Солдаты выпили бутылку водки, хмель не берет. Они лежат молча, в темноте тлеют огоньки сигарет. Обо всем уже переговорено. Кажется, что время остановилось, у них осталось только прошлое, нет настоящего и не будет будущего. Бежать бесполезно, у этих тварей все схвачено, их будут ловить местные жители и милиция. Если даже не убьют сразу и удастся добраться до России, Валерку ждет трибунал за самовольное оставление части, Алексея ждет Чечня, опять война, вши, кровь, грязь. Очень хочется оказаться дома, но еще больше хочется жить.

Утром Ножи был мрачнее обычного, он яростно месил лопатой раствор, ворча и матерясь на солдат. Старик ругал их за неповоротливость, неумение работать, за молодость и за желание жить. Два дня он не ходил в магазин, по вечерам закрывал солдат под замок и долго сидел у тлеющего костерка, молча куря и смотря на угасающие угли.

Через несколько дней старик опять пошел к магазину. Женщина ожидала его у крыльца. Не обращая на нее никакого внимания, он купил сигареты, спустился с крыльца и присел на корточки в зарослях сирени, зная, что она смотрит ему в спину. Некоторое время спустя забелело ее платье, и, прерывисто дыша, она остановилась рядом. Старик молча курил, медленно и нехотя выпуская дым. Казалось, что мысли его, подобно сигаретному дыму, улетают куда-то далеко от этого места.

— Письмо давай, — сказал он хрипло. Женщина торопливо достала из выреза платья в несколько раз сложенный лист бумаги. Ножи небрежно сунул его в карман рубашки.

— Ответ не жди, уезжай отсюда, сегодня, — сказал он.

У женщины на глазах заблестели слезы; опережая дальнейшие вопросы, он повернулся спиной и пошел прочь.

День тянулся медленно, закончив работу, солдаты убрали инструмент, потом поужинали. Когда Валера ушел в дом, Ножи передал Алексею письмо, после этого закрыл дверь на замок. Всю ночь в доме стояла тишина, хотя солдаты не спали. Из-за закрытых окон выбивался свет лампочки. Старик неторопливо достал из-под кровати большую клетчатую сумку, сложил туда белье, хлеб, купленные сегодня чай и табак. Посидев перед сном у костра, он пошел спать. Спал он удивительно хорошо, снились ему кони, бредущие по росному лугу, мамина прохладная ладонь, лежащая у него на лбу.

Проснулся он неожиданно и сразу. Прямо в лоб упирался холодный ствол автомата. Несколько фигур в черных масках с автоматами наизготовку стояли у ворот дома, у окон, у дверей. Негромкий голос спросил:

— Кто в доме? Где ключи?

Старик не удивился. Стараясь не делать резких движений, он показал глазами на ключ, лежащий на табуретке рядом с кроватью. Человек с автоматом жестом приказал ему перевернуться на живот, защелкнул за спиной наручники. Автоматчик показал два пальца, через несколько секунд в распахнутые двери ворвались бойцы Северо-Кавказского РУБОПа. Из дома вывели заспанных Алексея и Валеру, усадили их в подъехавший автобус. Старика посадили в «уазик», по бокам уселись вооруженные автоматами люди.

Проезжая через село, Ножи видел, как маленький жеребенок, помахивая хвостом, тянется бархатными губами к материнскому вымени.

Примечания

1

Къанвелла эпсар (чечен.) — постарел офицер.

2

Шидохь-саг (араб.) — человек-пес, человек, надевающий маску. Двуличный человек.

Content

Сергей Герман
ФУГАС

КОНТРАБАСЫ, ИЛИ ДИКИЕ ГУСИ ВОЙНЫ

ПРОЛОГ

КАК Я СТАЛ КОНТРАБАСОМ

ЧЕЧНЯ

ПОЗЫВНОЙ

ЧЕХИ

МИРНОЕ СЕЛО

БОЙ С ТЕНЯМИ

ЗАЧИСТКА

КЛАДБИЩЕ

ДОМОЙ

ГУМАНИТАРКА

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

НАГРАДА

ОЛЕГ

КЛОК

ЧЕЧЕНЕЦ

УХО

СЛЕДОВАТЕЛЬ

РАССТРЕЛ

В КАФЕ

ЭПИЛОГ

ЧУЖОЙ…

РАССКАЗЫ

СОЛДАТСКАЯ МАТЬ

АТЫ-БАТЫ

СОВРЕМЕННАЯ ГОЛГОФА

С ВОЙНЫ БИЛЕТОВ НЕТ

ПОСЛЕДНИЙ АБРЕК

ВЕРА

ЗАСАДА

ЧЕЛОВЕК НА КОЛЕНЯХ

ШКОЛА НЕНАВИСТИ

ЗАЧИСТКА

ДОБЫЧА

ШТУРМ

ЧЕЧЕНСКИЙ РОМАН

ИГРУШКА

ИСТОРИЯ ОДНОГО ПРЕСТУПЛЕНИЯ (Обвинительное заключение)

ЧИСТАЯ РАБОТА

ВОЗВРАЩЕНИЕ

ШИДОХЬ-САГ

НОЖИ

Примечания