Сэйси Ёкомидзо

Белое и черное

Пролог

Однажды утром во время прогулки поэт S.Y. обнаружил на краю неба нечто столь удивительное, что просто оцепенел на том самом месте, где его застало неожиданное зрелище.

«Однажды утром» — значит утром того дня, когда на бейсбольном поле «Кавасаки кюдзё» должен был начаться чемпионат 1960-го года на кубок «Нихон сиридзу». Говоря точнее, это произошло 11 октября 35-го года эпохи Сёва[1] в половине двенадцатого дня.

Незадолго до того один спортивный журнал обратился к поэту с просьбой написать репортаж о первой встрече чемпионата. Сэнсэй же отказался наотрез, поскольку не блистал здоровьем, а самое главное — был отменным лентяем.

Тащиться ради матча на пыльный стадион, чинно восседать там на жесткой скамье, причиняющей сплошные страдания заду, — уж куда приятнее развалиться дома в уютном кресле перед телевизором! Последнее время все поступки сэнсэя диктовались именно подобными рассуждениями.

Правда, S.Y. немного сожалел о своем отказе. Эх, отправиться бы на стадион, где он так давно не бывал, и прямо там, в гуще событий, слиться с толпой в едином порыве восторга от жаркой схватки! Надо признать, что такие мысли все же приходили поэту в голову, но лишь после того, как он уже отказал журналу.

Потому главным, что волновало S.Y., когда он проснулся в упомянутое утро, было небо. Он раздвинул внутренние ставни, и в комнату хлынуло ясное осеннее солнце. Однако не прошло и часа, как небо начало хмуриться.

Накануне было довольно дождливо. Если сегодня дождь примется хоть ненадолго, игру могут отменить из-за состояния поля.

Тогда — прощай чудесное времяпрепровождение перед телевизором, на которое он так настроился!

И вот в начале двенадцатого поэт вместе со своей любимой собакой Капи отправился на прогулку. Его жилище находилось на плато К. (железнодорожная линия Одакю). Если пройти до края плато, оттуда хорошо видно небо над Кавасаки. S.Y. в сопровождении собаки отправился в неблизкий путь посмотреть, что оно обещает.

Небо над Кавасаки обещало, в общем, одно и то же, что и небо у него над головой, но, пока поэт внимательно изучал его, Капи вдруг принялась яростно лаять в противоположную сторону. Машинально оглянувшись, S.Y. от изумления врос в землю.

Что же увидели поэт S.Y. и собака Капи на востоке? Сэнсэй решил, что перед ним возник современный мираж!

Тут нужно кое-что прояснить. С начала июля и до середины сентября поэт скрывался от жары в Синсю. Возвращение в токийское пекло свалило его с ног, и он поправился только пару дней назад.

Таким образом, S.Y. не был здесь около трех месяцев. И за эти три месяца на восточной стороне неба явилось чудо современной эпохи.

Выглядело чудо очень внушительно. Неисправимый ленивец S.Y. и знать не знал, что на востоке в одночасье вырос… да просто жилой квартал.

Но S.Y. — поэт. А поэтам свойственно находить причину восторга в самом заурядном.

Именно это и произошло сейчас. Поэт испытал сильнейшее потрясение потому, что вдали, на фоне затянутого облаками края неба, его взору явились стройные колонны жилых зданий. Дружные ряды домов-близнецов, подчеркнуто отрицающих всякую декоративность, показались S.Y., человеку старомодному и живущему в прошлом веке, торжественно-величественными.

Больше того — похоже, там уже идет жизнь!

Да когда же только успели столько понастроить…

В действительности дела обстояли несколько по-иному. Между новым жилым кварталом и плато К., на котором стоял сэнсэй, размещалась киностудия Тэйто. S.Y. во время прогулок своими глазами наблюдал процесс появления за ней строительных лесов и возведения металлоконструкций, которые потом начали заполняться бетонными блоками, но, будучи человеком крайне наивным, искренне полагал, что там возводятся декорации для съемок. На самом же деле жилой массив — он получил название Хинодэ — начал обретать признаки жизни уже в июне, то есть еще до его отъезда из города.

Внезапно Капи опять разлаялась.

Тут сэнсэй сообразил, что настойчивый лай собаки объясняется отнюдь не тем, что она, подобно хозяину, пребывает в поэтическом восторге.

Часть плато, на котором они сейчас находились, когда-то занимали императорские лесные угодья. В послевоенные годы они перешли к местным владельцам, которые принялись их вырубать и разбивать поля, — кто под зерновые, кто под суходольный рис, кто под картофель. А не так давно эти земли выкупила какая-то корпорация, и пошли слухи, что она будет строить здесь то ли гостиницу, то ли школу, то ли еще что.

Более того, произойти это, по-видимому, должно было совсем скоро, потому что еще недавно ухоженные земли приобрели нынешней весной заброшенный вид и превратились в поросший травами пустырь.

Один из холмов на этом пустыре, казалось, нахлобучил на себя перевернутую рюмку для саке: он завершался ровной круглой площадкой диаметром метров двадцать. Сам холм смотрелся на ровном плато, как горб. За этим горбом виднелась машина. Очевидно, именно ее владелец и стоял сейчас на венчавшей холм площадке.

Вот на этого-то мужчину и разлаялась Капи. Чем же он показался ей подозрительным? Наверное, тем, что держал у глаз бинокль.

Плато К., где находились поэт S.Y. и его любимица, представляло собой довольно высокий горный массив, от подножия которого к западу ровной поверхностью тянулись рисовые поля, питавшиеся водами реки Тамагава. Поля разделялись лесозащитными полосами равнины Мусасино. За всем этим пейзажем светло блестела лента реки.

Может, человек на вершине холма наслаждается красотой Тамагавы? Да нет же, он подобно S.Y. изучает небо над Кавасаки!

Что-то в этом, однако, есть странное, подумал даже такой беспечный человек, как наш поэт.

Сейчас мужчина стоял спиной к ним с Капи. Но если острый глаз собаки поймал непривычный для нее блеск линз, значит, он только что смотрел сюда!

На самом деле, когда привлеченный яростным лаем Капи поэт оглянулся, мужчина поспешно отвел бинокль в сторону. При этом линзы ярко блеснули на солнце, и этот-то блеск S.Y. и успел уловить краем глаза.

S.Y. бросил мимолетный взгляд на пейзаж у себя за спиной.

Тут он заметил, что если между ним и мужчиной мысленно провести прямую линию, а потом протянуть ее далее за киностудию, то она упрется в новый квартал.

При том, что S.Y. водил дружбу со знаменитым частным сыщиком Киндаити Коскэ, сам он был человеком крайне наивным.

И разумеется, поскольку внезапное появление нового жилого массива потрясло его самого до глубины души, он не нашел ничего странного в том, что кто-то другой тоже пристально изучает этот квартал в бинокль.

— Капи, Капи!

S.Y. погладил продолжавшую заходиться лаем собаку и взял ее на поводок.

— Пойдем же!

Его любимица упиралась всеми четырьмя лапами и, задрав хвост, глухо рычала, будто незнакомец чем-то не давал ей покоя.

Но поэт отличался прямо-таки редким отсутствием наблюдательности. Он намотал конец поводка на руку и повел собаку прочь.

Они были метрах в десяти от холма, когда позади раздался звук мотора. Оглянувшись, S.Y. увидел, что оставленная у подножия холма машина выехала на дорогу и направляется через пустырь в противоположную сторону. Видимо, за рулем в ней сидел тот самый мужчина с биноклем. Пассажиров в машине, судя по всему, не было.

Когда сирена киностудии возвестила полдень, S.Y. с собакой уже сделали круг по пустырю и вновь оказались у подножия холма.

Теперь на вершине никого не было, и они начали подниматься. Там они по установившейся традиции делали передышку во время прогулки. Густые заросли, покрывающие пустырь, уже начали карабкаться и на холм, поэтому поэт брел по колено в траве.

На верхней площадке S.Y. остановился, неторопливо закурил сигарету и еще раз оглядел небо на востоке. Оно несколько прояснилось. Настолько, что позволяло надеяться: условия для матча «Нихон сиридзу» будут вполне подходящими.

Со стороны современного миража, недавно столь потрясшего поэта, доносился шум городской жизни — неясный, но при том достаточно внушительный. Окна большие, чисто вымытые. Развешанные для просушки вещи наглядно подтверждали, что жизнь там уже идет. Пять, шесть, семь, восемь зданий… Да нет, мираж теряется вдали, здания встают одно за другим и нет им конца-края…

Тут у S.Y. вырвался невольный вздох. Почему, нам неизвестно. Возможно, будучи приверженцем отшельнического образа жизни, поэт ощутил, как угнетает его появление в этих краях жилого массива.

Через некоторое время S.Y. вместе со своей любимицей начал спускаться вниз. Время от времени он встряхивал головой, словно желая избавиться от злых духов.

Спустя пятнадцать минут S.Y. был уже в родном доме и ел на обед лапшу удон. Опасаясь гипертонии, он избегал американской кухни.

В двенадцать сорок пять трапеза была завершена. S.Y. включил телевизор и уютно устроился в кресле. Именно в этот момент его добрый друг Киндаити Коскэ вошел в квартал Хинодэ — тот самый, появление которого столь угнетающе подействовало на поэта.

Итак, сейчас взлетит занавес и развернется череда таинственных убийств!

Ladies and Gentlemen

— Ooo! Вот это да…

Выйдя из автобуса на остановке у входа в жилой квартал Хинодэ, Киндаити Коскэ при виде рядов пятиэтажных зданий невольно приостановился и оглянулся на Огату Дзюнко.

— И когда же все это построили?

— Когда? — прелестно смеясь одними глазами над изумленным Киндаити, переспросила девушка. — Мы въехали сюда в июне. А самые первые жильцы заселялись, кажется, в мае.

— Хм, я и не знал, что здесь такое выросло…

— Так вы, наверное, не бываете в этих краях?

— Да нет, бываю. Потому и удивляюсь. Там дальше живет мой знакомый, господин S, так что я здесь иногда проезжаю к нему на машине. Вот и получается, что мы с ним уже больше года не виделись. Надо же, вот не думал, что за это время… — Киндаити явно был потрясен.

Господин S, которого он упомянул, — это тот самый поэт S.Y., что появился в прологе.

— Дзюнко, а что здесь было прежде?

— Да не все ли равно? Лучше пойдемте-ка побыстрее, а то я вдруг страшно есть захотела. Наверное, потому, что при виде вас у меня на сердце полегчало.

— Поесть я тоже не против. Время-то уже к часу. И чем же ты меня угощать будешь?

— Рада бы ответить, что наготовлю от души, но, к сожалению, придется обойтись всем готовым, прямо из магазина. Сэнсэй, ну что вы так по сторонам осматриваетесь! Ой!

Она тихонько вскрикнула и, прильнув к Киндаити, зашептала ему в самое ухо:

— Сэнсэй, навстречу идет девушка, обратите на нее внимание! Это тоже жертва тех таинственных происшествий, о которых я вам говорила.

Вход в квартал располагался с северной стороны.

Киндаити в сопровождении Дзюнко шел по центральной улице прямо на юг, и, следовательно, его взору открывались северные фасады домов. Здания по обеим сторонам улицы были совершенно одинаковые, строений двадцать. Все — пятиэтажки, каждая семей на пятьдесят.

Поджидая идущую им навстречу молоденькую девушку, Киндаити и Дзюнко остановились как раз на середине центральной улицы, слева от них был дом 5.

— Киёми-тян! О чем так задумалась?

— Ой!

Киёми уже сама заметила Дзюнко и с удивлением посматривала на ее спутника. Внешность Киндаити Коскэ показалась бы странной кому угодно, поскольку выглядел он, как обычно: торчащие во все стороны волосы, простое саржевое кимоно и сильно поношенные штаны хакама с давно разошедшимися складками.

— Да я вовсе и не задумалась.

— Надо же, а вид у тебя озабоченный.

— Да брось! Неужели я так выгляжу?

Киёми удивленно вытаращила на нее свои круглые глазки, но в ее облике чувствовалась какая-то неестественность.

Напряженное личико с правильными чертами, стройная фигурка уже не ребенка, но еще и не взрослой женщины. Типичная современная девушка: свитер с широкими поперечными полосами красного и желтого цвета, длиннющие ноги в слаксах.

— Ты в «Одуванчик»?

— Да, хочу зайти, да вот только…

— Что — «только»?

— Мадам утром не было.

— Может, вышла куда-то?

— Ну уж это мне неизвестно. Впрочем, сейчас она, может, и вернулась. А вот ты мне лучше скажи, — Киёми показала глазами на взлохмаченного Киндаити, — это кто с тобой?

— Об этом потом поболтаем. Слушай, а после того случая больше ничего не было?

— После того случая?

— Ну да, после того письма. Ladies and Gentlemen…

— Ах, ты об этом…

Глаза у Киёми моментально посуровели, она глянула на Дзюнко с явной неприязнью:

— Да я о нем давным-давно забыла! Знаешь, не цепляйся за ерунду! Пока!

Жилой массив Хинодэ пока не был полностью благоустроен. Центральную улицу уже заасфальтировали, но в самом конце ее еще работал бульдозер. Между домами, где планировались зеленые зоны, вся земля была разворочена.

— Сэнсэй, слышали?

— Слышал. Насколько я понимаю, ваш разговор как-то связан с тем делом, из-за которого ты меня к себе притащила?

— Ну да. Тут ведь поселилась очень разная публика, я и сама не так давно здесь живу. А когда люди, которые друг друга прежде и знать не знали, оказываются соседями, то случается всякое.

— Кстати, эта девушка, Киёми — ей сколько?

— Как раз в этом году старшую школу закончила.[2]

— С родителями живет?

— А вот и нет. С дядей! Только он ей не кровный родственник, а муж ее тетки. Тетушка умерла, так что этот дядя ей получается абсолютно чужой. Потому-то…

— Потому-то?..

— Есть о чем гадости написать, понимаете?

Киндаити Коскэ искоса взглянул на Дзюнко.

Выпуклый лоб, вполне разумное личико. Фигурка очень ладная: юбка в обтяжку, кремовый свитерок, на плечи наброшен светло-бежевый жакет.

— Ты с Киёми сейчас про письмо заговорила, «Ladies and Gentlemen» — это что?

— Сэнсэй, у нас в квартале такие анонимные письма появляются. А вот и мой дом!

В тот день Киндаити Коскэ получил рекламное сообщение о выставке букинистической литературы в одном из универмагов в районе Сибуя и отправился туда, хотя ничего конкретного искать не собирался.

Он обошел зал, но ни одна из книг не привлекла его внимания, поэтому, побродив с час, он покинул выставку. Было как раз время обеда, и Киндаити заглянул в кафе, но, к сожалению, там царило настоящее столпотворение. Решив перекусить где-нибудь в другом месте, Киндаити вышел из универмага. Вот тут-то он и столкнулся с девушкой.

— Ах, сэнсэй! Господин Киндаити, не так ли?

Голос показался ему знакомым, но, прежде чем узнать его обладательницу, он несколько мгновений молча смотрел на стоявшую перед ним особу.

— Сэнсэй, неужели я так изменилась?

— Эээ… Простите, не припоминаю, вы?..

— Ха-ха-ха, надо же, совсем забыли! Ну же, сэнсэй, года три назад вы с господином Тодороку, старшим инспектором полиции, бывали в баре «Три Экс» на улице Ниси-Гинза! Я Огата Дзюнко из того бара, там меня называли Харуми.

— А, Харуми! — неожиданно громко воскликнул Киндаити Коскэ и, поспешно оглядевшись по сторонам, извинился:

— Прости, неудобно получилось.

— Ну что вы, сэнсэй! Ничего страшного. — Глаза Дзюнко смеялись. — Пусть слышат, мне все равно. А я вас давно заметила. Для меня с вами увидеться — что в преисподней Будду повстречать. Сэнсэй, как старого знакомого прошу, помогите мне!

— Ну ты сильна — прямо с места в карьер! Попала в передрягу?

— И не в какую-нибудь, а в ужасную! Вас это и самого наверняка заинтересует — история прямо загадочная, честное слово!

— Вот оно как! Ну что ж, тогда давай где-нибудь поедим да и побеседуем заодно?

— А может, лучше ко мне пойдем? Вам непременно нужно посмотреть кое-что у меня дома, а то и разговора не получится. Подождите минутку, я только куплю что-нибудь перекусить.

В одно мгновение Дзюнко влетела в подземный этаж универмага и вернулась оттуда с набором закусок.

— Пойдемте, сэнсэй!

Квартира Дзюнко располагалась в корпусе 18, из законченных к настоящему времени зданий это было самое дальнее от входа в квартал. Но за ним полным ходом завершалось строительство еще двух корпусов, бульдозер работал как раз здесь.

Дзюнко разъяснила, что номер ее квартиры — 1821 — означает корпус 18, квартира 21, а вовсе не то, что в квартале 1821 квартира.

На железной двери, напоминавшей сейфовую, висела табличка «Судо» — это, видимо, фамилия мужа Дзюнко, а сама она теперь Дзюнко Судо, отметил про себя Киндаити.

В квартире было две комнаты — гостиная в шесть дзё[3] и спальня в четыре с половиной, — а также кухня-столовая. С южной стороны, вдоль кухни и гостиной, тянулась веранда шириной около метра.

— Сэнсэй, одну минутку. Я только еду разогрею.

— Полностью полагаюсь на тебя. Но послушай, Дзюнко, а ничего, что ты в отсутствие мужа притащила сюда мужчину? Я, конечно, уже развалина, но тем не менее…

— Сэнсэй, проблемы как раз у мужа.

— Какого же рода?

— Нет-нет, потом расскажу.

Дзюнко, надев кокетливый фартучек, исчезла в кухне.

Кстати, еще прислуживая в баре «Три Экс» и называясь Харуми, она в глубине души была заботливой хозяйкой, и Киндаити помнил, как однажды поздней ночью после работы она кормила их со старшим инспектором Тодороку чем-то незамысловатым.

Киндаити огляделся. Комод, зеркало с подзеркальником, маленький японский столик. Такая мебель типична для квартиры любой молодой четы, проживающей в современном квартале, но при всей стандартности обстановки комната прямо-таки дышала живым теплом молодости. Киндаити ощутил некоторую неловкость и, смущенно улыбаясь, вышел на веранду.

Перед ним был северный фасад корпуса 20, где сейчас спешно завершались работы. На крыше трудились несколько мужчин, которые дружно на что-то бранились. Крышу, по-видимому, покрывали варом: в воздухе стоял крепкий горячий запах.

— Простите, заставила ждать.

— Зато какие у тебя с кухни ароматы!

— Извините, сэнсэй, угощаю магазинным. Не было времени что-нибудь приготовить.

Столик был застелен скатертью, на нем красовались аккуратно разложенные зажаренные цыплячьи бедрышки, овощной салат и овощи в соевом маринаде. Стаканы с водой, маленькая симпатичная посуда, обычная в молодой семье.

— А ведь и в прежние времена ты в душе заботливой хозяйкой была, правда?

— Эх… — уголки глаз у Дзюнко неожиданно затуманились. — Спасибо на добром слове.

— Ты тут бросила, что проблемы у твоего мужа. Угощение угощением, но все же объясни, о чем речь.

— Да, так дело вот в чем.

Из кармана уже снятого фартучка, лежавшего рядом, она достала конверт.

— Сэнсэй, пока едите, прочитайте. Одна из тех самых анонимок, про которые я говорила.

Киндаити Коскэ взял письмо в руки, осмотрел. Самый обычный конверт из глянцевой бумаги, такие продаются повсюду. Адрес:

Токио, район Сэдагая,

жилой квартал Хинодэ, корпус 18, квартира 1821.

Господину Судо Тацуо.

Надпись словно по трафарету, имени отправителя нет. Конверт разрезан ножницами.

— Судо Тацуо — это твой муж?

— Да.

— Можно прочесть?

— Конечно, это же специально для меня было оставлено. Муж перед уходом прилепил к зеркалу прямо так, в конверте.

Киндаити извлек почтовый листок и от неожиданности вытаращил глаза.

В руках у него действительно было нечто странное. Вся страница была густо заклеена словами, вырезанными из газет и журналов.

Похоже, трафаретная надпись на конверте предназначена скрыть почерк.

Киндаити пробежал письмо глазами.

«Ladies and Gentlemen,

Есть хорошая поговорка: во всей округе не знает только муж. Живет в Хинодэ, к.18, кв.1821, Судо Тацуо-кун, а его супруга, величаемая Дзюнко-сан, была прежде известной красоткой под пикантным именем Харуми в баре на Ниси-Гинза. Был там у нее седовласый покровитель с огромными деньжищами — господин Х.К., директор фармацевтической фирмы Q. Она его папочкой называла, он ей ни в чем не отказывал, и все было хорошо, да вот только, если хозяин твой уже в летах, каково телу-то томиться? Тут она — цоп! И подцепила сексапильного молоденького с телом культуриста — Тацуо. Видать, решила, что, чем мешок с деньгами, лучше мужчина в постели, порвала со своим седовласым и свила уютное гнездышко по вышеуказанному адресу. И снова все было хорошо, да вот только бабья натура дьявольская, не зря у них знак темный — Вода. Вернулась она к своему седовласому покровителю, и возит он ее теперь по отелям да по горячим источникам. Ездят они под чужими именами, а Тацуо-кун безмятежен в своем неведении, словно Будда. Чем же это завершится? Ждите следующих сообщений».

Разумеется, вырезки, использованные для письма, не подбирали по размеру. Одни знаки были больше, другие меньше. Текст был наклеен плотно, бумага топорщилась и бугрилась.

Человек, потрудившийся над изготовлением этого послания, несомненно, обладал как достаточным временем, так и изрядной основательностью.

Киндаити еще раз взял конверт и изучил штамп. На нем бледно проступало слово «Хинодэ», — то есть, письмо отправлено прямо отсюда. А это означает, что его автор притаился где-то по соседству.

— Ну давай же есть. Ты так постаралась!

И Киндаити Коскэ добросовестно уничтожил все, что было предложено.

— Спасибо за угощение.

— Подождите, сейчас чаю налью.

Пока Киндаити потягивал ароматный чай, Дзюнко убрала со стола и снова присела.

— Что ж, спрашивайте все, что нужно, и без всякого стеснения. А я буду истец, на все отвечу абсолютно откровенно.

Она шаловливо блеснула глазами, но Киндаити все же заметил ее покрасневшие веки и напряженное лицо и сам почувствовал неловкость.

— Это правда?

— Да.

Она ответила тихо и вдруг разразилась потоком слов:

— А что мне оставалось делать, сэнсэй? Не скандалы же мужу устраивать, что он рохля бестолковый! В студенческие годы клуб регби посещал, и то из-за своей застенчивости постоянным членом стать не сумел! Напористости никакой, а силы не занимать. Как-то раз к нему на улице придурки какие-то прицепились, так он нет, чтобы в ножки поклониться — в драку ввязался! Они его всей шайкой отмолотили, да еще и ножом пырнули. Так плох был — боялись, что не выживет, пришлось даже переливание крови делать. Целый месяц в больнице провалялся! У нас с ним и так семейный бюджет тощий, а тут мы совсем на мели оказались. Родители его, правда, немного помогли, но ведь они сразу, когда Тат-тян еще только со мной встречаться начал, против наших отношений были, так что особо на них рассчитывать не приходилось. И что, как быть женщине в такой ситуации? Только и остается, что собой пожертвовать!..

Начав свою тираду достаточно самоуверенным тоном, Дзюнко постепенно распалилась, и ее пылкая речь понеслась, как огонь, пожирающий промасленную бумагу. Под конец ей стало неловко, и она, прижав пальцы к вискам, горько вздохнула:

— Как ни оправдывайся, все равно без толку. Сэнсэй, в этом письме написана правда.

— Стало быть, Тат-тян, про которого ты сейчас говорила, то есть Судо Тацуо, — это твой нынешний супруг?

— Ага.

— Прости, пожалуйста, а чем он занимается?

— Агент по подписке в страховой компании. Конечно, он стеснительный до невозможности, но дела у него идут. Может, потому что он к людям всегда с почтением. Да только оклад у него фиксированный — говорить не о чем. Ясно было, что так нам на жилье не заработать, вот я и пошла на хитрость.

— Сколько ему лет?

— Он на два года меня моложе. Потому-то его родители и были против нашего брака. Да и прошлое у меня тоже…

— А тебе сколько, извини за бестактность?

— Хотелось бы сказать, что вопрос невежливый, но сколько есть, столько есть, ничего не поделаешь. Уже две тройки. То есть тридцать три, если по-старому считать.[4] Сэнсэй, я потому и заторопилась. Вы же сами знаете, по характеру я не ночная бабочка. А Тат-тян — он такой чистый, искренний. Я изо всех сил старалась ему хорошей женой стать. Да все напрасно.

Раскаяние, звучавшее в ее голосе, говорило о том, что по своей сути эта молодая женщина принадлежала к тем, кто продолжает ощущать в себе кровь прежних поколений.

— А вот на всякий случай, ответь-ка: директор фармацевтической фирмы Q, о котором говорится в письме, господин Х.К. — это не Хибики Кёскэ?

— Ой! Сэнсэй, вы знаете Хибики Кёскэ?!

— Встречал пару-тройку раз, когда мы со старшим инспектором Тодороку хаживали к вам в бар. Он же твоим патроном был, всегда Харуми-тян спрашивал.

Бар «Три Экс» относился к заведениям достаточно высокого уровня. Почтенная публика, вполне пристойные женщины. Вся атмосфера там была какая-то домашняя, и, придя однажды, многие становились постоянными посетителями.

В письме в таком тоне говорилось о седовласом покровителе Дзюнко, что сразу представлялся эдакий жирный, как свинья, мерзкий стареющий тип, но в памяти у Киндаити осталось несколько другое.

Это был хорошо ухоженный мужчина лет пятидесяти с неплохими манерами. Он всегда собирал около себя трех-четырех женщин, всех щедро угощал. Со стороны казалось, что он не столько развлекается сам, сколько предоставляет возможность развлечься им, и Киндаити еще тогда обратил внимание, что этот человек пользуется у женщин популярностью.

— И когда он начал тебе покровительствовать?

— Весной пятьдесят девятого, это больше года продолжалось.

— Ты тогда уже ушла из бара?

— Еще нет.

— А рассталась ты с ним из-за Тацуо?

— Ну да, здесь такое дело… Ну, в общем, если рассказывать, так просто дешевый роман получится. Я очень страдала из-за того, что со мной происходит, и па… — ой, то есть Хибики-сан, он тогда сказал, что поможет мне свое заведение открыть. Если честно, для тех, кто в подобных местах работает, это просто предел мечтаний, а вот для меня… Мне сразу до того тяжко стало — быть владелицей какого-то бара, девочек держать… Подумать, и то горько. А тут как раз и появился Тат-тян, поэтому… Ох!

Дзюнко перевела взгляд на окно:

— Какой шум на улице!

— А правда, в чем дело? Может, случилось что-то?

— Никакого покоя!

— Ну-ка, ну-ка…

Киндаити Коскэ поднялся и вышел на веранду. Дзюнко последовала за ним, встала рядышком.

Мы забыли сообщить, что квартира 1821 располагалась в корпусе 18 на первом этаже. Поэтому с террасы как на ладони был виден за пустырем (будущим зеленым островком) северный фасад корпуса 20, где как раз сейчас завершались строительные работы.

Перед этим корпусом спиной к нашим героям стояла группа людей, которые громко наперебой что-то обсуждали. С крыши вниз смотрели рабочие, они перекрикивались со стоящими внизу мужчинами.

— Что это там?

— Похоже, кто-то пострадал.

— Может, кто сверху упал?

— Вряд ли…

С задумчивой улыбкой Киндаити некоторое время наблюдал за людской суетой, но даже он не мог предположить, что присутствует сейчас при начале громкого дела, которое ему предстоит распутывать. А потому он сказал:

— Ладно, давай продолжим. Та девушка, Киёми, которую мы встретили, она тоже жертва подобного письма?

Он вернулся в комнату.

— Да, ужасно гадкая история.

Дзюнко вошла следом за ним и прикрыла за собой застекленную дверь.

— Там еще гораздо худшие непристойности были написаны.

— Непристойности?

— Мол, не верите, так пусть врач проверит ее девственность.

У Киндаити Коскэ от неожиданности глаза полезли на лоб.

— Это с какой стати?

— Да ни с какой! Я думаю, здесь много таких грязных писем гуляет. Мы с Киёми — это только кусочек айсберга, а тут, наверное, полно людей от таких писем мучается. Может, кофе?

— Пожалуй, не откажусь.

— Сейчас, минуточку.

Из кухни по квартире разнесся благоуханный аромат, затем появилась Дзюнко с двумя чашками на подносе.

— Сэнсэй, да что же за шум такой!

— Хм, похоже, и правда кто-то пострадал.

Вдыхая благородный запах кофе, Киндаити принялся вновь рассматривать письмо.

— Как вы считаете, сэнсэй, эти вырезанные слова — они могут что-нибудь подсказать?

— Ну как тебе сказать. Раз уж больше никаких зацепок нет, остается только за это ухватиться.

— Они ведь все из разных журналов и газет?

— Похоже на то. Кропотливая работа, однако… А что, то письмо, которое получила Киёми, оно тоже так начиналось — Ladies and Gentlemen?

— Абсолютно так же. Вот только Киёми не сама его получила. У нее приятель есть, кто именно, она не сказала, вот он и получил. Киёми из-за этого чуть с жизнью не рассталась.

— Это в каком смысле?

— Пыталась с собой покончить. Хорошо, я тогда к ней заглянула.

— Попытка самоубийства?

— Ну да! Я тогда и думать не думала, что окажусь в той же тарелке. Ой, сэнсэй, кажется, патрульная машина приехала!

Действительно, с надсадной сиреной в квартал примчалась полицейская патрульная машина.

— Так что же произошло?

Они вышли на веранду. У северного фасада корпуса 20, где только что стояла небольшая группа людей, успела собраться целая толпа.

— Сэнсэй, что же там, в конце концов?

Голос Дзюнко дрогнул. В этот момент патрульная машина, раздвигая толпящийся народ, подъехала к самому дому и остановилась.

Из машины вышли двое полицейских и тут же скрылись в толпе. Источник волнений, очевидно, находился у стены корпуса 20, как раз напротив квартиры Дзюнко.

— Что произошло, сэнсэй?

— Давай-ка пока отсюда посмотрим.

Киндаити опустил взгляд на свои часы, было уже два.

Один из полицейских выбрался из толпы и поспешно направился к машине. Сейчас будет связываться по рации с управлением.

— Сэнсэй, там действительно что-то случилось!

— Видимо, да.

— Пойдемте взглянем?

— Лучше еще немного постоим здесь.

— А!

— Что такое?

— Сэнсэй, смотрите, вон там девушка вышла, та самая, которую мы встретили. Да на ней лица нет!

В самом деле, из толпы любопытствующих вынырнула фигурка в красно-желтом свитере, и даже издали было заметно, что насчет лица Дзюнко права. Глаза у девушки были вытаращены, взгляд колючий. Двигалась она, неуверенно переставляя ноги, словно была крепко пьяна.

— Киёми-тян! Киёми-тян!

Дзюнко перегнулась через перила. Услышав ее крик, Киёми застыла как вкопанная и посмотрела на веранду.

Пустой, отсутствующий взгляд, подернутый чернотой. В нем плескался дикий страх.

— Киёми, что там случилось? Что, в конце концов, произошло?

Киёми остановилась напротив веранды. На ее лице вспыхнуло негодование.

— Дзюнко, ты давно дома?

— Я все время здесь была. Что там?

— Ты была здесь и не знаешь, из-за чего крик? Ведь все произошло прямо перед твоими окнами!

— У меня же гость. Я поняла, что что-то случилось, но… В чем дело, в конце концов? Что тебя так возмущает?

— Там человека убили!

— Человека убили?!

У Дзюнко перехватило дыхание. Она уставилась на Киёми, а потом вдруг вспыхнула:

— Слушай, а какое это имеет ко мне отношение? Почему ты на меня-то набросилась?

— Еще бы, это же прямо напротив, а ты до сих пор ничего не знаешь! Не странно ли?

— Слушай, кого убили?

Киёми была моложе Дзюнко больше чем на десять лет, но сейчас, когда она стояла, прочно расставив свои ножки в обтягивающих слаксах, и яростно нападала на Дзюнко, в ней сквозила какая-то недетская агрессивность.

— Спрашиваешь, кого? Брось прикидываться! Ишь, не знает она ничего! Убита мадам из «Одуванчика»! Правда, лица там не разберешь, но…

— Мадам из «Одуванчика»?!

Дзюнко вцепилась в перила, чтоб не рухнуть на пол.

Киндаити Коскэ, не проронив ни слова, внимательно наблюдал за маленькой фурией и Дзюнко.

Само по себе убийство не стало неожиданностью для Киндаити. А вот почему Дзюнко, услышав, что жертвой оказалась мадам из «Одуванчика», явно потеряла самообладание?

— Разве не ты вчера вся бледная от злости ворвалась в «Одуванчик» и закатила там сцену из-за своего мужа? Не ты вцепилась в хозяйку? Между прочим, при этом Кавамура-сан присутствовала! Да когда ты ушла, мадам вся тряслась с перепуга! А теперь труп ее валяется прямо напротив твоей квартиры — почему бы это?

— Ки… Киёми… Это правда? Мадам… убили?..

Дзюнко с трудом выталкивала из себя слова, они словно застревали где-то глубоко в горле.

— Пойди да взгляни, правда или вранье! Лица-то не разобрать, а вот одежду ее ты прекрасно знаешь!

Выпалив последнюю фразу, Киёми передернула плечиками и тронулась было с места, но тут с веранды ее окликнул Киндаити:

— Минутку! Что значит — «лица не разобрать»?

— Сами сходите и взгляните — вот и поймете. А я ни смотреть, ни расспрашивать про такой кошмар не стала.

Она метнула быстрый взгляд в сторону корпуса 20 и чуть не бегом скрылась за углом дома.

— Дзюнко, кто это — мадам из «Одуванчика»?

— Хозяйка ателье.

— Ты вчера вечером была у нее и поскандалила?

— Ага…

На висках у Дзюнко проступил холодный пот.

— Ты ругалась из-за мужа?

— Да, но… я ошибалась.

— Как это — ошибалась?

— Ну-у…

Язык вдруг перестал ее слушаться.

— Дзюнко, у вас был любовный треугольник?

— Ни… ничего подобного.

— А почему ты тогда примчалась в «Одуванчик»?

В ответном взгляде Дзюнко была некоторая враждебность.

— Людям иногда случается делать абсолютно нелепые выводы. Я неправильно истолковала слова мужа. Он просто часто говорил про мадам — мол, красивая, красивая… Вот и…

— Что ж, пойдем сходим.

— Куда?

— Посмотрим на труп.

— Но ведь… я…

— Послушай, Дзюнко! Ты сейчас в очень опасном положении. Киёми тебя обвинила, так? Сказала, что в смерти мадам виновата ты. И если ты будешь продолжать делать вид, будто ничего не знаешь, подозрения только усугубятся, это точно. К тому же, — тут Киндаити заговорил жестче, — в душе у тебя бушуют подозрения, что убийство как-то связано с теми письмами. На твоем лице это написано совершенно явственно.

— Сэнсэй, а действительно…

— Пойдем.

— Только вместе с вами.

Дзюнко торопливо накинула на плечи жакет, а Киндаити тем временем положил письмо в конверт и спрятал его в карман. При этом от него не ускользнуло, что на лице Дзюнко мелькнула досада.

К месту происшествия продолжали сбегаться жители квартала. Киндаити Коскэ вновь пришла в голову мысль: какие разные судьбы собраны здесь!

Он объяснился с полицейским. Сказал, что сопровождающая его женщина, возможно, знает убитую, и их провели к месту, где лежало тело.

Ни прежде, ни потом он не сталкивался ни с чем подобным.

Под слоем вара

Спустя час Киндаити вместе с примчавшимся из полицейского управления старшим инспектором Тодороку снова разглядывал труп женщины, находившийся в самом диковинном состоянии, которое только возможно себе представить.

Не знакомый с жизнью этого квартала, Киндаити сначала просто не сообразил, в чем дело. Только с помощью Дзюнко, он наконец понял, для чего служит сооружение, в котором обнаружили тело убитой.

Оказалось, это мусоросборник. Именно сюда жители всех пяти этажей выбрасывают мусор.

На северном фасаде корпуса 20 располагалось пять подъездов. В каждом из них наверх зигзагом шла лестница, на каждом этаже по обе ее стороны находилось по пять квартир. Таким образом, на этаже проживало десять семей.

Мусоросборники размещались между подъездами, мусор туда выбрасывали и слева, и справа, а потому находившийся внизу контейнер был довольно приличных размеров. Это было прочное цементное сооружение высотой в метр и примерно такой же ширины и глубины. Наверх к пятому этажу от него шла труба, тоже цементная, с вертикальным отверстием, по которому мусор с каждого этажа попадал вниз.

В уже отстроенных домах мусоросборник закрывался железной дверью, но корпус 20 еще доделывался, потому такой двери здесь не было.

В мусоросборнике навзничь, головой к дальней стене, лежало тело женщины.

Полы ее светло-лиловой рабочей куртки из тафты раскинулись в стороны, под ней виднелась юбка из джерси темно-фиолетового цвета с узором из более светлых листьев.

Из-под куртки высовывались ноги в таких же бледно-лиловых туфлях на невысоком каблуке, украшенных пряжками с блестками.

А вот верхней части туловища видно не было. Оно было похоронено под грудой вара, громоздившегося в центре мусоросборника.

— Что же это такое?

Старший инспектор Тодороку не верил своим глазам, что, между прочим, было вполне естественно.

Киндаити Коскэ и старший инспектор Тодороку всегда ведут расследование на пару. В противоположность коротышке Киндаити с его ростом от силы метр шестьдесят, в Тодороку хорошо за метр семьдесят — это человек крепкого телосложения с мужественными манерами. Правда, у него толстая кабанья шея, из-за которой создается впечатление, что он несколько грузен.

— Да-а, труп под варом — в мировой истории преступлений аналогов, пожалуй, нет. Если это, конечно, преступление.

— Но все-таки, как такое случилось? Кто сбросил вар на труп?

— А вот это позвольте, господин Тодороку, я объясню, — вызвался стоявший рядом его помощник, инспектор Ямакава, возглавляющий розыскную группу в полицейском управлении S.

— Сегодня утром крышу корпуса промазывали варом… — При этом он указал пальцем вверх, и тут брови у него подозрительно нахмурились: на самом верху мусоросборника словно налипло черное пятно.

— Да это же ворона!

Замечание принадлежало сыщику Симуре.

Действительно, черное пятно зашевелилось, и стало ясно, что он прав. Мерзкая птица прилетела сюда на трупный запах?

— Зззараза! Вот подлая тварь!

Симура с досадой щелкнул языком, и тут черное пятно плавно взлетело, а вниз понеслось что-то белое.

— Дерьмо!

Увернувшись в сторону, они проводили ворону глазами. Противная птица, ни разу не каркнув, исчезла в направлении корпуса 18. Видимо, у нее был хозяин: упавшее оказалось повязкой с ее лапки.

— Ну так что?

— Прошу прощения, ворона нас отвлекла, — виновато усмехнулся Ямакава и принялся объяснять: — Как я уже сказал, сегодня утром крышу заливали варом. А задняя часть печи, где его разогревают, как раз пришлась на отверстие мусоросборника. Тут рабочие заметили, что вар в печи как-то подозрительно быстро убавляется, проверили, а там, оказывается, дыра. И горячий вар прямо через нее в мусоросборник сползает…

— Горячий вар?

— Вот-вот. Ну один из бригады удивился, пошел вниз посмотреть, а там труп.

— Значит, раскаленный вар падал сверху на тело, так?

— Именно так, господин старший инспектор.

Это ответил стоявший сбоку сыщик Симура. Включившись в разговор, он продолжил:

— А потому, как аккуратно ни счищай, внешность уже не восстановить. Получается, мы имеем труп без лица, а это уж точно сфера действий Киндаити-сэнсэя.

Инспектору Ямакаве и сыщику Симуре тоже случается работать вместе с Киндаити Коскэ. В силу давних приятельских отношений они временами отпускают в его адрес шуточки и поддразнивания.

— Когда примерно рабочие обнаружили тело?

— Примерно в час тридцать.

— Значит, до этого никто не заметил, что здесь находится тело?

— Рассказывают, что ноги были вон той циновкой прикрыты. Да к тому же здесь из-за стройки такая неразбериха стоит! Вон даже Киндаити-сэнсэй, и тот сказал, что незадолго до того, как тело нашли, смотрел сюда из квартиры напротив и ничего не заметил.

— Вы смотрели сюда из квартиры? — старший инспектор Тодороку с удивлением повернулся к Киндаити Коскэ, а потом перевел взгляд на окна.

Комната Дзюнко была пятой справа на первом этаже, то есть как раз напротив места происшествия. Однако участок между корпусами, который задумывался как зеленая зона, в настоящее время представлял собой сплошное грязное месиво и был загроможден строительным мусором, так что с веранды Дзюнко нельзя было разглядеть даже краешек циновки, прикрывавшей ноги жертвы.

— Сэнсэй, а как вы там оказались?

— Ох, господин старший инспектор, это я вам потом расскажу. Тут одна странная история, вот только мне не хочется, чтобы о ней сейчас узнали журналисты.

— Ааа, ну-ну.

Тодороку бросил понимающий взгляд в сторону подъехавших машин с корреспондентами и перевел разговор.

— Так, значит, Ямакава-кун, получается, что тело лежало здесь со вчерашнего вечера, так?

— Ну да, выходит так. Вряд ли кто-нибудь с утра пораньше потащил бы сюда труп.

Тодороку взглянул на обувь жертвы. Туфли были перепачканы в глине.

Перед корпусом 20 все было уже приведено в порядок, но будущий зеленый островок, как мы только что сказали, после вчерашнего дождя превратился в грязное месиво. Кое-где еще стояли лужи.

— Получается, жертва проходила здесь вчера вечером. И тут, как это часто случается последнее время, на нее напал злодей и убил. Преступник затолкал труп в мусорный контейнер и удрал. Вот такая картина складывается.

— В таком случае с варом преступнику просто повезло? Не слишком ли большое везение? — парировал сыщик Симура.

— Ты что имеешь в виду?

— А вот что, господин старший инспектор. Я же говорил, что, как вар ни отдирай, лицо все равно окажется всмятку. Кто жертва и откуда она, точно не установишь, придется рассчитывать только на одежду да вещички. Не слишком ли удачно для случайного преступника?

— То есть ты хочешь сказать, что утечка вара подстроена?

— Ну дыра в печи — это, возможно, и случайность. То, что именно эта часть печи оказалась как раз над отверстием мусоросборника — это тоже может быть случайностью. Но вот чтобы как раз под тем местом, откуда льется вар, валялся труп — тут в случайность не очень-то верится. А впрочем…

Он бросил взгляд на Киндаити Коскэ и ухмыльнулся, сверкнув белыми зубами.

— А впрочем, мы недавно с господином Киндаити вместе одно дело вели, так что не исключено, что у меня после этого фантазия чрезмерно разыгралась.

Симура носит прозвище «мартышка», но не потому, что внешностью походит на обезьяну. Просто он невысокого роста, ловок и расторопен, с живой смышленой физиономией.

— Ямакава-кун, жертва опознана?

— Ну на этот счет кое-какие соображения есть. Куртка, узор на юбке, туфли с бляшками — это все приметное.

— И кто она?

— Катагири Цунэко. Хозяйка ателье «Одуванчик», расположенного в торговых рядах по соседству.

— Кто сообщил?

— Нам так сразу сказала та женщина, знакомая Киндаити-сэнсэя.

— А потому, господин старший инспектор, это не какое-нибудь случайное или заурядное убийство, раз уж в него с самого начала Киндаити-сэнсэй вмешался, — заржал Симура, демонстрируя свои белые зубы.

Оставив его замечание без внимания, Тодороку снова заглянул в мусоросборник.

Как мы уже сказали, это был контейнер высотой в метр и примерно тех же размеров в глубину и по ширине, внутри него чернела груда вара.

Она имела форму перевернутой воронки, вздымающейся из контейнера, а ее верхняя часть чем-то напоминала торчащую ногу. Вар затвердел еще не полностью, он чернел и бугрился, словно холодное зимнее небо.

Из-под этой груды виднелись стройные, ладные ножки в нейлоновых чулках. Точнее, их нижняя часть, от колен.

Сунув голову в контейнер, Тодороку принялся разглядывать уходящий вверх мусоропровод.

Вся внутренняя часть трубы забита потоком черного вара. Из верхнего отверстия свисает черная сосулька.

— Ямакава-кун, а что эксперт? — спросил Тодороку, вытащив голову из контейнера, но тут же почувствовал нелепость своего вопроса. Труп был отнюдь не в том состоянии, чтобы к нему мог подступиться эксперт.

— Приходил Хосина-сэнсэй, увидел, что здесь творится, страшно рассердился и ушел. Сказал, тут первым делом надо труп откапывать.

Инспектор Ямакава сдержанно усмехнулся:

— Господин старший инспектор, позвольте представить. Это господин Саяма, начальник строительных работ, а это бригадир Фудзино, он отвечает за покраску крыши.

Подряд на возведение жилого массива Хинодэ получила крупная фирма Такаянаги-куми, Киндаити часто случалось видеть это название на щитах многочисленных строительных объектов. Саяма Минору протянул Тодороку свою визитку:

— Даа, хорошенькое дельце! Я с нашими ребятами пообщался, так они говорят, не могла такая чепуха случиться, глупости это.

— Чепуха? Это вы о чем?

— Понимаете, они же вчера вечером оборудование на крышу подняли и установили, чтобы сегодня можно было работать, так вот Фудзино-кун говорит, что он все проверял, и в печи не было никакой дыры.

— Да я своими глазами… — Щеки у молодого бригадира пылали. Видимо, этот вопрос постоянно обсуждался рабочими с самого момента обнаружения тела. — Мы это оборудование вчера на покраске девятнадцатого корпуса использовали, и там все в порядке было. Господин Саяма спрашивал, может, потом уже стукнули, когда краном поднимали, так вот такого просто быть не могло. Если бы с такой силой печь приложили, на здании где-нибудь непременно бы след остался. Да вон и ребята то же самое скажут.

Стоявшие у него за спиной перемазанные варом рабочие подтвердили слова бригадира. Все были озадачены.

— Господин старший инспектор! — позволил себе вмешаться Киндаити Коскэ. — Может, на крышу сходить? Надо бы взглянуть на эту пресловутую печь.

— Киндаити-сэнсэй! Вы что, хотите на крышу подняться?

— Но только после вас.

— А-а… Ну тогда…

— Я проведу, — вызвался Саяма. — Фудзино-кун, и ты тоже с нами давай.

— Что же, тогда и мне стоит воспользоваться случаем. — Ямакава двинулся первым.

Они вошли в корпус через второй слева подъезд. Корпус 20 был уже почти готов, оставалось установить в квартирах внутренние перегородки да навесить входные двери.

Поднялись наверх, внимательно огляделись. Варом было покрыто не более одной пятой поверхности. Из-за угла выглядывала стрела подъемного крана, на крыше валялось штук двадцать железных баков, перемазанных черным.

Печь, о которой шла речь, была установлена прямо над вторым мусоропроводом. Трое мужчин изучали ее внутренность. Один из них оглянулся.

— О, господин старший инспектор! Киндаити-сэнсэй!

Это сыщик Араи, он примчался сюда из полицейского управления Токио чуть раньше Тодороку.

— Дыра — результат не случайного повреждения, ее специально просверлили, это абсолютно точно.

— Ну-ка, ну-ка…

В нижней части печи располагалась цилиндрическая горловина для дров или угля, топить можно было и тем, и другим. Выше печь имела форму наклонной воронки, причем угол наклона можно было регулировать рычагом.

На внутренние стены печи налип черный вар, а в днище виднелась дыра в форме неровного круга. Совершенно очевидно, что она не могла образоваться от случайного удара, это отверстие было специально сделано инструментом, вероятно острым сверлом.

— Действительно все так, как Фудзино говорит! — воскликнул начальник строительства Саяма, утирая со лба пот.

Киндаити Коскэ заглянул в отверстие мусоросборника под днищем печи. Круглая труба шла вертикально вниз до первого этажа, внутри чернел застывший поток вара.

— Фудзино-кун! Ты говорил, вы вчера вечером эту печь здесь поставили?

Тодороку оглянулся на молодого бригадира, и тот, слегка смущаясь, пустился в объяснения.

— Вообще-то, если честно, мы этот участок тоже за вчерашний день собирались сделать, но из-за дождя пришлось отложить. Мы просто к вечеру, когда дождь поменьше стал, все сюда с крыши девятнадцатого корпуса перетащили.

— То есть вы эту печь здесь установили, а сами ушли?

— Ну да…

— Сколько времени тогда было?

— Пять часов. Мы в пять кончаем.

— Когда вы уходили, печь была в таком же самом положении?

Снизу печь крепилась на маленькой вагонетке, поэтому любой мог с легкостью ее передвинуть.

— Как вам сказать… Точно-то я не помню, но вроде она стала поближе к мусоросборнику.

Уверенности в его голосе не было.

— Таак… Значит, получается, что если эту дыру здесь кто-то просверлил, то сделано это было после того, как вы все ушли?

— Должно быть, так. Я ведь говорил уже, мы эту печь еще вчера на соседней крыше использовали.

— Что вы ее вчера должны были использовать здесь, знали только ваши ребята? Или еще кто-нибудь?

— Ну из тех, кто здесь работает, каждому ясно было. Мы же ее краном перетаскивали, так что это все видели. Да только никто из наших такую глупость бы делать не стал.

— Прошу прощения, — это в разговор снова вмешался Киндаити Коскэ, — а кроме тех, кто здесь работает, кто-нибудь знал, что на этой крыше сегодня будут класть вар?

— Жители тоже видели, как мы краном сюда печь тащили. Ааа, да еще тот мужчина…

Фудзино, припомнив, щелкнул пальцами.

— Мужчина? Что за мужчина?

— Как зовут, не знаю. Вроде из здешних жильцов. Он все с блокнотом для рисования приходил, частенько с нас наброски делал. Мы его Художником называли.

— Какого возраста?

— Где-то сорок — сорок пять. Все время с моряцкой трубкой и в берете, усики у него короткие. Жеманный такой тип. О чем ни заговорит, голосок сладенький, словно кошку гладит… Мы все его терпеть не могли.

— Эй, Фудзино-кун, поди-ка!

Следователь Араи смотрел вниз через парапет.

— Воон там, напротив, — это не тот ли, о котором ты говоришь? Видишь, вроде как художник картину рисует? Третий этаж, шестая квартира справа. Глянь-ка, вон…

Южный фасад корпуса 18. Третий этаж, шестая квартира справа — это напротив Дзюнко, через этаж выше.

Все взгляды устремились вниз. На балконе мольберт, перед ним мужчина.

Сверху лица его видно не было. Одет во что-то, вроде блузы, на голове сдвинутый набок берет. Есть ли у него маленькие усики, не разберешь, а когда человек стоит у мольберта, определить, жеманный он тип или нет, не представляется возможным.

За его спиной стояла женщина в ярко-красном свитере. Она то и дело переводила взгляд с холста на место преступления. Уж не бездыханный ли труп изображает там художник?

Киндаити подумал, не Киёми ли там, но свитер у нее другого цвета, да и формы попышнее.

Женщина, по-видимому, что-то сказала художнику: он обернулся. Над верхней губой у него чернела полоска.

— Это он!

— Отлично! Корпус восемнадцать, третий этаж, шестая справа.

Сыщик Миура из полицейского управления S вытащил из кармана записную книжку, и тут вдруг снизу раздались пронзительные звуки. Это, как сумасшедшая, разоралась ворона.

Надсадное карканье неслось с первого этажа корпуса 18, со стороны крайней правой квартиры. Там на веранде стоял какой-то ящик, — наверное, он служил клеткой для птицы. Ворону заметила приблудившаяся собака и принялась яростно облаивать, та же не осталась в долгу и голосила, в свою очередь, ничуть не меньше.

Внезапно вспыхнувшая перепалка между собакой и вороной на мгновение завладела всеобщим вниманием. Люди на крыше отвлеклись от интересующей их квартиры и переключились на шум.

Собаке, видимо, для удовлетворения боевого духа оказалось недостаточным просто полаять, и она принялась бросаться на перила. Ворона завопила еще пуще.

Из комнаты вышли двое, мужчина и женщина, и забрали ящик в комнату. При виде женщины Киндаити невольно подался вперед: ему показалось, что это Дзюнко.

— Похоже, кто-то дома ворону держит.

— А это комендант. Его Нэдзу зовут, — ответил Саяма.

Что ж, раз это квартира коменданта, то ничего удивительного, что там могла оказаться Дзюнко.

— Их здесь сколько? В каждом корпусе свой?

— Нет, пятеро. На одного коменданта четыре корпуса. У господина Нэдзу пока два, семнадцатый и восемнадцатый, а когда девятнадцатый и двадцатый сдадут, они тоже его будут.

— Что ж, спасибо. Фудзино-кун, расскажи-ка господину старшему инспектору про этого Художника.

— А-а, ну так, значит, Художник тот…

Все взгляды невольно опять переместились на его квартиру.

— В общем, он часто захаживал к нам, когда мы работали, просил разрешения наброски делать. Удовольствия нам это не доставляло — мы же тут вкалываем до седьмого пота, кому понравится, когда тебя при этом какой-то бездельник для собственного развлечения рисует? Да еще он больно любопытный, во все встревал: а вот это для чего, а потом что делать будете? Без конца с расспросами приставал. Сперва-то мы к нему с уважением, мол, художнику все знать надо, вот он и усердствует, но ведь меру тоже надо соблюдать, верно? И к тому же манера разговаривать у него противная — сам приторный и при том надменный. А еще иногда с собой девицу приводил — вот уж пыжился перед ней! Это он как раз вчера и приходил, когда мы печь устанавливали.

— Приходил вчера, когда вы печь ставили?

— Да, с девчонкой лет семнадцати. Как обычно, докапываться до всего начал: для чего, мол, эта печь нужна, как вар кладут… Нас время поджимает, мы нервничаем, а тут еще он как всегда, вежливенько да настырно, — короче, разозлились мы здорово. Только и оставалось, что отговориться от него по-быстрому, чтобы отвязался. Коли ты художник, глаза открой пошире да смотри, сам наблюдай все вокруг хорошенько. А то ишь — перед девицей красоваться вздумал! Ха-ха-ха…

— Стало быть, ты ему рассказал, как этой печью пользоваться?

— Стало быть, рассказал. А то бы он так и не отвязался, работать бы не дал.

— Ты вот говоришь, он частенько не один приходил. Девица у него постоянная была?

— Не, всегда разные. И похоже, все из здешних. А кстати! Ту вчерашнюю он называл Тамаки.

Получалось, что среди обитателей Хинодэ по крайней мере двое имели представление о том, как работает печь.

— Эй, Фудзино-кун!

Сыщик Миура держал перед собой раскрытый блокнот.

— Говоришь, Тамаки он ее называл, девушку-то свою?

— Ага.

— Это имя или фамилия?

— Что?

— Ну Тамаки — это и фамилия может быть, и имя, верно?

— Д-да, вообще-то так. Я и не сообразил… Но мне показалось, что имя. Уж больно сладко этот чертов Художник его выговаривал.

— Ладно, это мы потом у него самого выясним. Извините, пожалуйста, господин старший инспектор.

— Скажи-ка, Фудзино-кун, — поинтересовался Тодороку, — а те двое ушли, пока вы еще на крыше были, или оставались после вас?

— Вместе мы ушли. Он все приставал-приставал к нам со своими расспросами, а потом отошел туда, к южному парапету, и начал восхищаться: ах-ах, красота какая! А потом они вместе с нами и спустились.

— Но вот ночью всякий, кому захочется, сюда свободно может подняться, верно?

— Хм, действительно… Дверей и запоров здесь никаких, все нараспашку…

— Говоришь, вы сегодня перед началом работы эту дыру не заметили?

— Ну да. Посудите сами, господин старший инспектор, хоть там внутри все варом и перемазано, не могли мы не заметить, если бы там такая дырища была. И еще — была бы она с самого начала, мы бы сразу внимание обратили, что вар как-то слишком быстро убывает. И ребята наши, что сейчас внизу остались, тоже так говорят.

— Что же тогда получается?

— Во-во, мы с ребятами это как раз и обсуждали. Не иначе, как дыра чем-то забита была. Заткнули ее и варом замазали, вот никто и не заметил. Уж чем заткнули, не знаю, но затычка при нагреве от жара или сгорела, или расплавилась, тут-то дыра и появилась. Вот мы как решили.

— Ага, вот, значит, тут какая хитрость была! — Киндаити Коскэ с энтузиазмом вернулся к изучению печи.

— Кстати, вы во сколько примерно дыру заметили?

— Здесь, стало быть, так получается… Топливо мы туда загрузили часов в десять, до двенадцати никто не замечал, чтоб вар как-то необычно убавлялся. Потом перерыв был, работать мы с часа начали. Вот тут и смотрим — вроде вара здорово меньше стало. Один из наших — Эндо его зовут — говорит, мол, чудно как-то и снова огонь развел. А вар все убавляется, странно же! Мы внутрь заглянули, а там — вон что! Мы к мусоропроводу, а там… Мы просто остолбенели, Каваками вниз послали взглянуть, а там труп! Вот как все было. Прямо вокруг пальца нас обвели!

— Значит, где-то в половине второго это обнаружилось, так?

— Ага…

— Саяма-сан! — Тодороку повернулся к начальнику объекта. — А никто из строителей не остается здесь на ночь?

— Есть такие. Разве вы не обратили внимания, там у входа стоит рабочая времянка, в ней некоторые ночуют. Послушайте, господин старший инспектор, неужели это кто-то из наших?

— Трудно сказать… Чтобы сделать такое отверстие в этой печи, нужны определенные профессиональные навыки, поэтому сотрудников вашей фирмы расследование тоже, вероятно, коснется. Мы очень рассчитываем на ваше содействие.

— Разумеется! Тут репутация фирмы под угрозой, так что, пожалуйста, выясняйте все, что потребуется.

Киндаити Коскэ отделился от группы мужчин и медленно двинулся по крыше вдоль парапета.

Новый жилой квартал сверху смотрелся великолепно. С восточной стороны разворачивались абсолютно одинаковые парные секции жилых домов, вместе с достраивающимся корпусом их было десять; эти стройные ряды словно двигались на смотрящего.

На западе под прямым углом к зданиям ровной линией тянулась крыша длинной двухэтажной постройки. В сравнении с внушительным видом жилого комплекса она выглядела скромно, — видимо, это и были местные торговые ряды.

Внизу сейчас лежит труп, — предположительно, это хозяйка ателье «Одуванчик». Жила она, видимо, там же, и у одной из дверей этого длинного здания сейчас толпятся любопытствующие.

За торговыми рядами расстилались поля и смешанный лес, но и в тех краях уже виднелись вкрапления начавшегося строительства: появление жилого комплекса дало толчок стремительному освоению здешних мест.

Перед кварталом — шоссе, по которому ходят автобусы, за ним видны здания киностудии Тэйто. Еще чуть дальше — невысокий холм, который торчит горбом, будто перевернутая рюмка для саке. Именно по этому пустырю четыре часа назад гулял со своей любимой собакой Капи поэт S.Y.

Киндаити Коскэ переместился по крыше дальше на южную сторону.

Плато, на котором размещался квартал Хинодэ, с южной стороны заканчивалось высоким крутым обрывом, ниже находилось озеро, окруженное лесом — тем самым, который ведет свою историю от древних лесов равнины Мусасино. Лес был смешанный, а на берегу озера широко раскинул ветви огромный развесистый дуб.

На поверхности пруда затейливым узором отражалось затянутое тучами небо, а в одном месте как будто что-то плавало…

— Киндаити-сэнсэй! На что это вы загляделись?

Рядом незаметно возник старший инспектор Тодороку.

— Да так, ничего особенного… А вот посмотрите-ка, там в пруду вроде что-то плавает — что бы это могло быть?

— Ну-ка, где?

— Да вон, прямо под ветвями деревьев. Тина, что ли?

— Так это желуди! Они с веток в воду падают.

— Ах желуди! Ха-ха-ха!..

Киндаити беззаботно рассмеялся. Но как покажут последующие события, здесь вовсе не было повода для смеха. Потому что озеро и желуди сыграют в недавно случившемся убийстве совершенно необычную роль.

Угрюмый комендант

Последнее время по всей Японии один за другим начали строиться жилые кварталы, получившие название «новых городков», а вслед за тем возникла и проблема социальной психологии их жителей.

Несомненно, изучение влияния на социальную психологию японцев новой для них среды обитания — отдельный квартал из многоквартирных домов, — а также образа жизни, складывающегося в этой среде, становится в нашем обществе все более актуальным.

Есть разные типы людей. Одни коммуникабельны, легко приспосабливаются к специфической атмосфере «новых городков», другие же, напротив, стараются не подпускать к себе посторонних и изо всех сил держатся за свою обособленность.

Исходя из того, что в «новых городках» люди живут общим коллективом, сразу приходит на ум, что индивидуалисты, принадлежащие ко второму типу, должны испытывать страдания уже от самого пребывания в тесном сообществе, но в действительности это отнюдь не обязательно. Дело в том, что, хотя такой квартал и представляет собой единое место обитания многих семей, при этом каждую из них надежно охраняет железная дверь, запирающаяся на ключ. Согласитесь, подобного жилья в Японии прежде не существовало.

Впрочем, даже при том, что здесь идет коллективная жизнь, люди зарабатывают на эту жизнь в других местах. Образно выражаясь, такой квартал для них — не более чем насест. Проснувшись поутру, большинство мужчин и какой-то процент женщин покидают его и отправляются на работу. Вернувшись же вечером домой, они имеют возможность укрыться за толстыми бетонными стенами с железными дверьми и погрузиться в собственную жизнь, изолированную от внешнего мира.

Более того, поскольку в Хинодэ строительство еще продолжалось, помещения для общих собраний здесь пока не было и вопрос о коллективных мероприятиях жильцов находился в стадии обсуждения, поэтому любители одиночества могли прятаться в свою скорлупу, сколько заблагорассудится.

«И все-таки… — зябко поеживаясь, пробормотала про себя Дзюнко, нервно запахивая на груди жакет, — редко встречаются столь угнетающе замкнутые люди, как этот Нэдзу Гоити, этот странный комендант, держащий у себя ворону…»

— Давно ли вы завели в доме птицу?

Дзюнко не испытывала особого интереса по этому поводу. Она задала вопрос только для того, чтобы как-то избавиться от чувства неловкости, а потому отсутствие ответа не могло ее огорчить.

Комендант Нэдзу был поглощен делом: он изо всех сил старался угомонить ворону. Птица, только что пережившая столкновение с собакой, все еще была страшно возбуждена и с криком металась по своему ящику.

Дзюнко рассеянным взглядом обвела комнату. Обстоятельства впервые заставили ее сегодня прийти сюда.

В отличие от ее собственного жилья обстановка здесь была полностью европейская. Пол застелен потертым ковром, у южной стены с верандой скромный рабочий стол, около него крутящийся стул.

У перегородки фусума, отделяющей эту комнату от соседней, размером четыре с половиной дзё, раскладной диван. Такой, который превращается в кровать. Кроме него — маленький круглый стол и пара стульев. На стене большой календарь киностудии Тэйто: с цветной фотографии улыбается популярная актриса.

Склевав с ладони хозяина несколько мелких сушеных рыбешек, ворона наконец-то утихомирилась. Господин Нэдзу открыл кран и вымыл руки.

— Вы о чем-то меня спросили?

Пройдя из кухни в комнату, он задвинул за собой перегородку. Оставшаяся по ту сторону ворона пару раз подала голос, но Нэдзу, уже не обращая на нее внимания, смотрел на улицу. Левую ногу он слегка приволакивал.

— Я? — переспросила Дзюнко, поскольку вопрос застал ее врасплох. Нэдзу между тем подошел к рабочему столу и принялся наводить на нем порядок. На столе стоял мимеограф и были разбросаны принадлежности для копирования: когда Дзюнко пришла, Нэдзу был занят работой.

— Да вот только что, пока я с Джо нянчился, вы вроде что-то сказали?

— Ну да… Просто хотела узнать, давно ли вы завели себе эту птицу?

— А, птицу… Ее на киностудии Тэйто держали для реквизита, а потом решили, что не нужна больше, и хотели выпустить. А ей же на свободе деваться некуда. Получалось, своего же брата и выкидывают… Вот я ее и забрал у них.

Наконец-то закончив наводить на столе порядок, Нэдзу направился к дивану в углу комнаты и вытащил из кармана рабочего халата пачку сигарет. И сам халат, и пальцы, достающие сигарету, вымазаны типографской краской для копирования. Право, характерная черта этого человека — полная безразличная отстраненность.

Дзюнко знала его плохо. На что он, в сущности, живет? Она не имела об этом никакого представления и до сих пор никогда не задумывалась. А ведь если поразмыслить, место коменданта, отвечающего за четыре жилых корпуса, не такая уж важная должность. Для общего управления делами квартала есть специальная контора, и там работают постоянные служащие, нанятые Корпорацией.

Так чем же занимаются местные коменданты, каждому из которых вверено четыре корпуса? Самое очевидное, что приходит в голову: это те же общинные старосты, что были когда-то. Раздают то, что подлежит распределению между жильцами, собирают оплату за проживание с того, кто в нужный день не оказался дома… а, есть и еще одна важная обязанность!

У здешних комендантов по четыре комплекта ключей. У Нэдзу Гоити, правда, пока два. Комплекты эти универсальные, с их помощью можно открыть любую дверь корпуса. К примеру, у Нэдзу есть комплект с бирочкой 18 — им можно открыть любую квартиру в восемнадцатом корпусе.

Глава семьи получает свои ключи, но некоторые рассеянные, — а такие встречаются и среди мужчин, и среди женщин — их где-то забывают и, вернувшись, не могут попасть домой. В таком случае они обращаются к коменданту, и тот своим ключом открывает им двери.

Ну это все равно несерьезная работа. Значит, и вознаграждение за нее несерьезное. Правда, кажется, жилье им предоставляют то ли бесплатно, то ли с какими-то скидками. В общем, в большинстве случаев мужчины-коменданты передают свои обязанности женам в качестве подработки, а сами находят себе другое занятие. Но Нэдзу Гоити одинокий.

Следовательно, у этого мужчины должно быть еще что-то… Какая-то работа, которую можно делать дома… До сих пор Дзюнко и в голову не приходило об этом задуматься.

Теперь же, придя сюда, увидев разбросанные на столе копировальные принадлежности, да еще и узнав, каким образом появилась в доме ворона, она, кажется, поняла, чем именно занимается этот человек.

Когда он провел ее в комнату, здесь еще стоял свежий запах краски, а на столе были разбросаны копии каких-то текстов. Похоже, это киносценарий!

Видно, этот человек имеет отношение к киностудии Тэйто. Зарабатывает на жизнь, делая им копии сценариев.

В тот самый момент, когда Дзюнко это сообразила, прозвучал сухой вопрос:

— У вас ко мне какое-то дело?

— У меня… Ну да…

Дзюнко опять была застигнута врасплох. От смущения у нее перехватило голос:

— Я… Я просто не знаю, как поступить, — быстро добавила она, справившись с растерянностью.

Нэдзу, не произнося ни слова, поглядывал то на Дзюнко, то за окно. Другой бы тут же принялся выяснять, что случилось, а этот не спрашивает. О нем и слава такая — молчун, лишний раз рта не откроет.

Нетерпеливой Дзюнко пришлось продолжить самой:

— Вы, наверное, и сами обратили внимание на вон того мужчину на крыше в японских штанах? Он там вместе с полицейскими.

Вместо ответа Нэдзу утвердительно кивнул.

— Вы знаете, кто это?

Вместо ответа Нэдзу отрицательно качнул головой.

Как уже упоминалось, отличительная черта этого человека — безразличная отстраненность. Лицо красивое, словно высеченное, но глубокие морщины на лбу все равно бросаются в глаза. Ведь лет-то ему не так уж и много. Сорок два, ну, может, сорок четыре — сорок пять. Кто-то вроде говорил, что он бывший профессиональный военный.

— Так вот, это — довольно известная личность. Частный сыщик Киндаити Коскэ.

Впервые в лице Нэдзу что-то, пусть даже и самую малость, изменилось. Брови немного приподнялись. Но понять, знакомо ли ему имя Киндаити Коскэ, было невозможно.

— Насколько я понимаю, это ваш знакомый?

— Да. И это я его сюда притащила. А теперь вот раскаиваюсь… — Дзюнко остановилась. Но господин Нэдзу снова погрузился в молчание, и она перешла на свою привычную скороговорку.

— Господин комендант, вы же знаете, здесь в квартале гуляют грязные письма. Ну, те самые — Ladies and Gentlemen… Которые, чтобы почерк скрыть, из слов наклеенных…

— Вы имеете в виду ту историю, когда девушка по имени Киёми чуть не покончила с собой?

Эта медленно произнесенная фраза была первым проявлением хоть какой-то активности со стороны Нэдзу. Дзюнко, словно почерпнув в ней уверенность, прямо подскочила на стуле.

— Ну да, я как раз об этом. Вы ведь тогда как поступили? Сказали, что никому про это рассказывать нельзя, чтобы у Киёми и ее дяди не вышло неприятностей, и велели мне молчать, но…

— При чем тут то письмо?

— Я про него Киндаити-сэнсэю рассказала. Нет-нет, подробно говорить у нас с ним времени не было, я только в двух словах… Ну, в общем, сказала, что мерзкое письмо было и что Киёми из-за него чуть руки на себя не наложила.

Увидев упрек в глазах собеседника, Дзюнко быстро добавила:

— Да нет, я же понимаю — про такие личные тайны нельзя налево-направо языком трепать. Но поймите, у меня просто не было выхода! Мы тоже получили анонимку — совершенно так же сделанную, и муж мой из-за нее с позавчерашнего дня дома не появлялся.

— Вы получили такое же письмо?

Взгляд пристальный, слова чеканит медленно. Голос глухой, словно откуда-то из самого нутра.

— Да. Про содержание позволю себе не говорить, но сделано оно абсолютно так же. Начинается «Ladies and Gentlemen» и вырезанные слова наклеены. Муж прочитал и, похоже, здорово рассердился — ушел утром и не вернулся. Я страшно обозлилась. Конечно, это наши семейные проблемы, но ведь по кварталу могут и другие подобные письма гулять, и, возможно, еще кто-нибудь из-за них страдает! Я со вчерашнего дня принялась искать мужа, сегодня тоже с утра пораньше все, что можно, обошла, а на Сибуя вижу — Киндаити-сэнсэй. Ну я и решила: попрошу его, вдруг он сумеет выяснить, кто эти письма мастерит. Вот и привела сюда.

— В каких вы с ним отношениях? Старые знакомые?

— Вы слышали, что я раньше работала девушкой в баре на Гинзе?

Нэдзу не ответил ни да, ни нет.

— Есть такой господин Тодороку, старший инспектор розыскного отдела полицейского управления, так вот они с Киндаити-сэнсэем одно время частенько к нам в бар заглядывали. Вот и все, больше никаких отношений. Но Киндаити-сэнсэй очень отзывчивый, а у меня ситуация — впору за соломинку хвататься. Я и решилась попросить у господина Киндаити совета. А тут… тут… это убийство…

Глаза Дзюнко превратились в две острые булавки, что, несомненно, свидетельствовало об исключительной степени ее потрясения.

— Вы думаете, между убийством и письмами есть какая-то связь?

— Я… я подумала, что, может, автор этих писем — хозяйка «Одуванчика»?

Нэдзу, казалось, удивился:

— Почему же?

Дзюнко открыла рот, чтобы объяснить, но на кухне заорала ворона, и в тот же момент в прихожей раздались шаги.

— Джо, Джо, это я, можешь не кричать.

Милый девичий голосок. Кто-то прошел в маленькую комнату и сразу же отправился на кухню.

— Папа, я пришла! — послышалось из-за перегородки. Голос почему-то напуганный.

— А, Юкико!

— Папа, это правда, что там кого-то убили?

— Дети не должны интересоваться подобными делами. Лучше сделай нам чаю, я не один. В термосе, наверное, вода горячая.

За перегородкой зазвенела посуда.

— Славная девочка! — невольно произнесла комплимент Дзюнко, но лицо Нэдзу оставалось суровым, и он никак на него не отреагировал.

— Она в каком классе? Средняя ступень, наверное?

— Средняя. В этом году пошла.

Значит, уже послевоенное дитя. Ну хорошо, а где же тогда жена Нэдзу?

По существующему положению, в этот квартал одиноких не селили. Допускались, правда, люди помолвленные, но с предъявлением официального документа, у остальных возникали сложности. У Нэдзу дочь-школьница, первый класс средней ступени, а вот никакой жены Дзюнко видеть не случалось.

— Извините, что заставила ждать!

Перегородка раздвинулась. За ней стояла Юкико с подносом в руках.

— Ах!

Увидев неожиданно для себя в комнате красивую женщину, Юкико на мгновение в замешательстве приостановилась. Лицо ее на глазах залилось краской, будто вся кровь прихлынула к голове. Девочка была в темно-синей юбке и голубом свитере, на плечах две косички — вся такая свеженькая, милая.

Дзюнко поспешила извиниться перед ней за визит.

— Вы! Меня зовут Юкико. Я и не знала… — пробормотала та и по-детски потянулась к гостье, но, заметив недовольство отца, тут же снова засмущалась.

— Папа…

— Ну?

— А что с Джо? Он какой-то взбудораженный.

— На него бродячая собака кидалась.

— Ооой!

Юкико бросила взгляд на веранду, потом с упреком посмотрела на отца, но ничего не сказала и продолжала стоять со смущенным видом.

— Юкико, ворону зовут Джо?

— Да. Старина Черный Джо.

— А сокращенно, значит, просто Джо!

— Юкико! — вмешался в их разговор господин Нэдзу. Ему, похоже, не нравилось, что дочь так непринужденно беседует с посторонним человеком. — Сегодня вторник?

— Да.

— А по вторникам ты ходишь на занятия к учителю Мидзусиме, так?

— Ваша девочка тоже учится рисованию у господина Мидзусимы?

Мидзусима Кодзо жил на одном этаже с Дзюнко. Это и есть тот самый Господин Художник с черненькими усиками.

— Да, но у меня плохо получается.

— Чем ерунду болтать, лучше отправляйся быстро. Вечером еще будешь мне с мимеографом помогать.

— Хорошо, папа. — Юкико печально опустила длинные ресницы. — А вы посидите у нас еще.

— Хорошо, счастливо тебе. Я тут немного с твоим отцом задержусь.

Первый класс средней ступени. Как раз тот возраст, когда появляется интерес к отношениям между мужчиной и женщиной. Пока девочка возилась в соседней комнате, Дзюнко, потягивая чай, на всякий случай молчала.

— Ну так я пошла, папа.

— Да-да.

Отец с дочерью попрощались через перегородку, и Юкико уже выходила из прихожей, как снаружи опять кто-то вошел в дом.

— Эй, Юкико, куда собралась?

Судя по голосу, это молодой здоровенный парень. Явно запыхавшийся.

— Похоже, к вам гость.

Дзюнко в замешательстве опустила чашку с чаем, но Нэдзу отозвался как ни в чем не бывало:

— Да, это Эномото-кун.

— Эномото?

— Парнишка из семнадцатого корпуса. Кстати, живет на том же этаже, что и Киёми, о которой мы с вами беседовали.

— Это у него мать дает уроки икебаны и чайной церемонии?

— Да.

— Он такой высоченный. Еще школьник?

— Да, но в школу почти не ходит.

— Чем же он занимается?

— Ходит в Центр актерского мастерства студии Тэйто.

— Что, кинозвезда?

— Ну, до кинозвезды еще не дошло. Так сказать, в перспективе.

Дзюнко с любопытством взглянула на Нэдзу. До сих пор на все ее вопросы он отвечал с полным безразличием, но, когда речь зашла о молодом парне по имени Эномото, в уголках глаз его вдруг появились добрые морщинки, а лицо потеплело.

До сих пор Дзюнко считала, что Нэдзу производит впечатление дурного человека. Видя его порой сидящим в отрешенной задумчивости на веранде, она не могла не ощутить плотно окутывавшую его пелену одиночества. У нее родилось подозрение, что его гнетет бремя мрачного прошлого. Но оказывается, она напридумывала лишнего, и у этого человека совершенно неожиданно тоже обнаружились симпатичные черты.

Из прихожей донеслось прощальное детское «bye-bye», а в кухне раздались чьи-то шаги.

— Простите, у вас гость?

— А, Кэн-тян, заходи.

— Не помешаю?

— Вы не против, госпожа Дзюнко?

— Нет, конечно.

Дзюнко пребывала в полном замешательстве. Вообще-то ей надо было кое о чем переговорить с Нэдзу, пока Киндаити Коскэ не спустился с крыши и не пришел к ней. Но с другой стороны, ей любопытно было пообщаться с молодым человеком, которого назвали «кинозвездой в перспективе».

Она поудобнее устроилась на стуле, перегородка раздвинулась, и появилось знакомое улыбающееся лицо. Вот уж действительно высок. Чуть ли не метр восемьдесят, мог бы потолки подпирать.

Эномото Кэнсаку взглядом поприветствовал Дзюнко и обратился к хозяину:

— Слышали, у нас там человека убили?

— Кэн-тян, ты что, специально из-за этого ко мне примчался?

— Да ну вас! Я сам об этом узнал, когда уже сюда шел.

— Да? А что ты такой взволнованный?

— Мне роль дали! Буду играть младшего брата главного героя Мисимы-сан, там и любовная сцена есть с Матидой Ёко. Правда, в конце меня убивают.

— А, «Поединок в волнах»?

— Ну да. Вы знаете?

— Я этот сценарий сам им недавно распечатывал. Что ж, роль серьезная.

— Вот именно, я так обрадовался! Ну, думаю, надо непременно вам и матери доложиться. Вскочил на велосипед и помчался!

— Простите меня за вопрос, — не удержалась Дзюнко, — а какое к вам имеет отношение господин комендант?

— Так меня на Тэйто взяли по его рекомендации.

— Ой, ну надо же! А я и не знала, что вы, господин Нэдзу, связаны с Тэйто.

— Директор Тэйто господин Ватанабэ и дядя Нэдзу — давние друзья.

— Вот как!

Дзюнко несколько удивилась и хотела было что-то сказать, но Нэдзу не дал ей такой возможности.

— Кэн-тян, ты ведь знаешь эту даму?

— Знаю. Вы госпожа Судо? Я вчера вечером видел вашего мужа.

— Как! Эномото-сан, где ты его встретил?

— У входа в квартал. Он из автобуса выходил. Выпивши был немного. Да, а у вас, дядя Нэдзу, вчера посетительница была, верно? Дама…

Брови Нэдзу удивленно шевельнулись:

— Ты это откуда знаешь?

Голос его прозвучал холодно.

— Так… это…

— Нет, вы меня простите, — взволнованно перебила Дзюнко, — но мне очень нужно спросить. Слушай, Эномото-сан, вот ты сказал, что вчера вечером встретил моего мужа у входа в квартал. Во сколько это было?

— Часов в десять, наверное. Я когда домой пришел, уже начало одиннадцатого было. — Кэнсаку с удивлением взглянул на Дзюнко. — А что, с вашим мужем что-то случилось?

— Нет, то есть… Ты лучше рассказывай, рассказывай. Он потом куда пошел от входа?

— А! Так он вчера не вернулся домой? Госпожа Дзюнко, получается, что он отправился туда в то самое время.

Нэдзу резко встал, ленивой походкой подошел к окну и задернул штору. Этот намек явно насторожил Кэнсаку, который испуганно переводил взгляд с одного собеседника на другого. Он сразу понизил голос:

— Дядя Нэдзу, а то убийство — говорят, это хозяйка «Одуванчика»?

— Подожди, скажи-ка лучше: ты что же, знаешь в лицо мужа госпожи Дзюнко?

— Знаю. Мне его как-то Киёми показывала. Сказала, вон муж той красивой дамы из восемнадцатого корпуса.

Искренний, очень прилично воспитанный юноша! Но Дзюнко сейчас было не до того.

— Эномото-сан, прости меня за настойчивость, но все-таки — что там было дальше с моим мужем? После того, как вы встретились у входа?

— Ах да! С ним была женщина. Они одним автобусом, видно, приехали. Я с ним поздоровался, а он поближе подошел и спрашивает: «Ты что, отсюда?» Вот тут-то я и заметил, что он выпивши.

— И что же?

— Я ему сказал, что в семнадцатом корпусе живу, а он спросил, нет ли у нас в квартале человека по имени Нэдзу Гоити. Говорит, имя-то знакомое, а кто, не припомню. Я ответил, что это комендант пятого участка, в восемнадцатом корпусе живет, квартира один. А он: «Ну тогда проводи-ка туда эту даму». А сам между восьмым и девятым корпусом по дорожке на запад повернул.

— На запад — это, получается, в торговые ряды, где «Одуванчик»?

— Да-да. Я его даже сзади окликнул: мол, Судо-сан, ваш корпус восемнадцать, это еще дальше прямо надо пройти. Думал, что он спьяну дорогу перепутал.

— Что мой муж ответил?

— Он сказал: «Знаю-знаю, но у меня там еще дело есть». А потом очень странную фразу добавил.

— Странную?

— Что-то вроде: ишь, ловко прикидывается хитрюга, ну да ничего, уж сегодня-то выведу на чистую воду, не будет больше никому пакостить. Ну в общем, смысл такой был… А потом как-то злобно расхохотался и пошел себе, пошатываясь.

— И было это все вчера, часов в десять вечера? — вмешался Нэдзу.

— Да.

— Но муж ваш домой так и не пришел? — обратился он теперь к Дзюнко.

Та сидела серая до самых губ.

Мрачное молчание тяжело повисло в комнате. Нэдзу из-за края шторы посматривал на улицу.

— Эномото-кун, это все, что ты знаешь о господине Судо?

— Ну я потом еще проводил сюда ту гостью. Очень красивая дама, правда ведь?

Нэдзу ничего не ответил на этот вопрос. Он продолжал смотреть на улицу в щель шторы. Может быть, не потому, что его там что-то заинтересовало, а чтобы Кэнсаку не мог видеть его лица?

— Немножко на Юки-тян похожа. Я-то слышал, что ее мама умерла, вот и подумал — может, тетка какая-нибудь. Спросил даже.

— И что она ответила?

— Да ничего…

— Слушай, Эномото-кун… нет, Кэн-тян! — Нэдзу резко повернулся. — Откровенно говоря, госпожа Судо пришла ко мне по делу. Мы его уже начали обсуждать, а тут ты ввалился. Извини, что выпроваживаю, но сейчас тебе лучше уйти.

Нэдзу не успел договорить до конца, как Кэнсаку был уже около перегородки.

— Ох, извините!

— Минутку, Кэн-тян, подожди.

— Да?

— По-моему, тебе не следует некоторое время никому рассказывать о том, что ты нам здесь сообщил о господине Судо.

— Мне-то что, я и помолчать могу, но ведь я не один его видел, рядом еще люди были — и та дама с ним, и еще несколько человек из здешних прошли с автобуса.

— Ну это ладно, ты за собой следи.

— Понял.

Когда шаги Кэнсаку затихли, Нэдзу снова вернулся на диван:

— Госпожа Дзюнко, вот вы говорили, что посчитали автором писем хозяйку «Одуванчика». У вас, вероятно, есть для этого какие-то основания?

Дзюнко в очередной раз пожалела о сказанном. Неожиданное появление письма «доброжелателя» поставило ее отношения с мужем под угрозу. В душе пылала злоба и желание отомстить создателю омерзительных анонимок.

Со вчерашнего дня она повсюду разыскивала мужа, металась в волнении по городу и наткнулась на Киндаити Коскэ.

Обратившись к нему за помощью, Дзюнко понимала, что гнев Тацуо от этого не утихнет. Просто надеялась, что сэнсэй выяснит личность автора. Именно для этого она зазвала к себе Киндаити, а тут — убийство.

Теперь она никак не могла понять, на пользу мужу ее поступок или нет. По крайней мере, услышав, что жертва убийства — мадам из «Одуванчика», она немедленно начала сожалеть о сделанном.

Между тем было уже поздно: она успела показать Киндаити письмо, да еще и приоткрыла личную тайну Киёми. Правда, чуть-чуть, просто совсем капельку.

Это необходимо было как-то загладить. За советом она пришла к коменданту. И тут снова поступила опрометчиво: взяла да и выложила ему свои подозрения насчет автора писем! После чего узнала, что муж вчера возвращался в квартал, да еще и пьяный, да еще и говорил какие-то странные вещи! Можно себе представить, как это все воспринял комендант Нэдзу.

— Госпожа Дзюнко, такими словами не бросаются. У вас есть какие-то основания для подозрений?

Нэдзу повторил свой вопрос, и Дзюнко вынуждена была отвечать.

— Ну… в общем… — Она судорожно теребила в руках носовой платок. — Например, в письме у Киёми эти слова в начале — Ladies and Gentlemen — были не по отдельности вырезаны, а целиком, верно?

— Да, кажется, так.

— Вот и в том письме, что нам пришло, тоже так было. Оно совершенно как у Киёми начиналось, и вырезаны эти слова тоже целиком.

— А-а, вот в чем дело.

— Больше того… — Но тут Дзюнко осенило: — Ой, господин комендант, а что вы сделали с тем письмом? Разорвали и выбросили?

— Подождите, мне сперва надо вас послушать.

— Да, так вот, мне кажется, эти слова — Ladies and Gentlemen — они и у Киёми, и у меня были одним шрифтом набраны. Кажется, курсив называется.

— Верно.

— Ну я и подумала, что этот человек должен получать журналы на английском. Тут-то у меня мадам в голове и всплыла. К ней в «Одуванчик» каждый месяц заграничные журналы мод приходят.

— Так вот почему вы вчера вечером туда бросились!

— Вы слышали, как на меня Киёми кричала! — Брови Дзюнко страдальчески полезли вверх. — И ведь не только вы, многие слышали!..

— А прежде всего, их слышал человек по имени Киндаити Коскэ, так?

— Так. — Дзюнко закрыла лицо руками.

— Госпожа Дзюнко, какое все-таки у вас ко мне дело?

По-прежнему бесстрастный механический голос.

— Господин комендант, я рассказала Киндаити-сэнсэю про Киёми. Сейчас я об этом ужасно сожалею. Но ведь он все равно теперь будет об этом расспрашивать. Вот я и хотела посоветоваться, как мне быть в таком случае.

— Поскольку там были написаны вещи отвратительные, то сами понимаете… Что-нибудь еще?

— А еще…

Тут Дзюнко, неожиданно обозлившись на Нэдзу за его упорную холодность, взяла себя в руки.

— Простите за причиняемое беспокойство, господин комендант, но я хотела бы вас просить засвидетельствовать мои слова, когда господин Киндаити Коскэ или господа из полиции начнут задавать вопросы по этому поводу. Засвидетельствовать, что я не глупости рассказываю.

Дзюнко полагала, что такой официальной фразой приведет в замешательство этого равнодушного человека, но он как ни в чем не бывало ответил:

— Да, конечно.

— Спасибо, господин комендант, что согласились поддержать меня.

— Ха-ха, это вы преувеличиваете, но если что, можно будет им письмо показать.

— Ой, так вы его сохранили!

— Я же как комендант отвечаю за семнадцатый и восемнадцатый корпуса.

— А-а-а…

И Дзюнко снова иными глазами посмотрела на этого человека, который когда-то с первого взгляда произвел на нее крайне дурное впечатление.

Это произошло за три недели до описываемых событий. Дзюнко отправилась навестить Киёми в корпус 17, стоящий чуть в стороне от главной улицы квартала.

Киёми вдвоем с дядей — мужем тетки — переехали сюда в начале мая. Дзюнко познакомилась с ней в «Одуванчике».

Отправив утром мужей на работу, местные хозяйки остаются практически без дела. Решив, что неплохо воспользоваться случаем и поучиться шитью, Дзюнко обратилась к владелице ателье «Одуванчик» госпоже Катагири Цунэко и стала дважды в неделю, по средам и субботам, ходить к ней на двухчасовые занятия.

Киёми тоже там занималась. Она была значительно моложе Дзюнко, но уже могла сама скроить и сшить простенькое платьице. Ее научила этому покойная тетка, которая считала, что должна дать какое-нибудь ремесло племяннице, потерявшей родителей в годы войны.

Переехав сюда, Киёми тут же пошла в ученицы к мадам и стала ходить в «Одуванчик» каждый день. Ведь в отличие от Дзюнко, для которой это занятие было наполовину развлечением, Киёми собиралась пусть немного, но подрабатывать шитьем. Мадам прониклась симпатией к такой славной ученице и опекала ее совсем по-родственному.

Она даже предлагала девочке в случае чего перебраться к ней жить: ведь Окабэ Тайдзо, ее дядя, еще не стар, да и детей у него нет, так что вполне может о новом браке задуматься.

Была суббота, 21 сентября. Дзюнко после обеда отправилась в «Одуванчик», но оказалось, что Киёми там с утра не появлялась. Забеспокоившись, не случилось ли чего, мадам попросила Дзюнко на обратном пути заглянуть к девочке. Примерно в половине четвертого Дзюнко позвонила в квартиру 1723 корпуса 17. Звонила она долго, но никто не отвечал, поэтому Дзюнко решила, что дома никого нет и собралась было уходить, как вдруг из-за двери донеслись стоны.

Дзюнко в испуге затаила дыхание, прислушалась и снова принялась изо всех сил давить на кнопку. Ответа по-прежнему не было, из квартиры слышались только тяжелые стоны.

В голове у Дзюнко смутно зашевелились нехорошие подозрения.

Как раз совсем недавно ей попалась в газете заметка: рано утром грабитель залез в дом (правда, не в этом квартале, а еще где-то), задушил молодую хозяйку и унес из квартиры все золото. Крепкий на вид, словно желудь, Тацуо был довольно пуглив, и так разволновался, что потом долго и нудно разъяснял ей меры предосторожности.

Дзюнко еще раз прислушалась к стонам за железной дверью и бросилась за комендантом.

Дзюнко была женщиной достаточно разумной.

У нее моментально вспыхнула мысль, что если сейчас она из-за ничего поднимет шум, то и Киёми доставит неприятностей, и сама себя выставит на смех.

Поэтому, звоня в квартиру 1801, она сохраняла полное самообладание. Юкико еще не вернулась из школы, двери открыл Нэдзу.

Он выслушал Дзюнко с изрядной долей сомнения. Видимо, как раз потому, что та держалась спокойно.

Дзюнко проявила настойчивость, и Нэдзу наконец согласился отправиться с ней, прихватив свой комплект ключей от корпуса 17. При этом он не проронил ни слова, но, несмотря на свою хромоту, плелся за ней, не отставая. Странный какой! — подумала тогда Дзюнко.

Киёми лежала навзничь в маленькой комнате на полу, застеленном матрасом. Лицо багрово-красное от прилива крови, тяжелое дыхание прерывалось столь же тяжелыми стонами.

Дзюнко ощутила, что силы покидают ее: в изголовье она заметила две пустые упаковки буробарина по тридцать таблеток каждая.

— Эй, держитесь! Если еще и вы здесь грохнетесь, девчонку не спасти!

Этот мужчина, которого она посчитала странным, вопреки ее предположениям неожиданно оказался очень надежным. Прикрикнув на Дзюнко, он принялся проверять у Киёми пульс и зрачки, а Дзюнко тем временем обратила внимание на странный лист бумаги, валявшийся там же в изголовье. На почтовой бумаге были тесно наклеены печатные слова, вырезанные из газет и журналов. Решив, что это предсмертное письмо, Дзюнко взяла его в руки и пробежала глазами.

— О-о-о!

Это единственное, что у нее вырвалось. Больше она не могла произнести ничего.

Ladies and Gentlemen!

— Господин комендант, смотрите…

Нэдзу прочел, высоко поднял брови.

— А конверт?

Конверта не нашлось.

— Ну это потом. Вызывайте экстренную помощь. О письме никому, ясно?

С этими словами он сунул послание в карман.

— Вы из-за этого вчера примчались в «Одуванчик»?

— Да.

— Во сколько это было?

— Около восьми. Госпожа Кавамура еще там была.

Кавамура Мацуэ, приходящая помощница хозяйки, выходила на работу в девять утра и уходила в восемь вечера.

— И вы закатили мадам сцену?

— На мой взгляд, я не орала и не ругалась. Просто сказала, что хочу поговорить о своем муже. Но, наверное, на лице у меня все-таки было что-то такое написано. Потому что я все время только и думала, что это именно мадам прислала письмо.

— Ну-ну. А дальше?

— Она велела Кавамуре идти домой, а меня провела в мастерскую. Только Кавамура, наверное, просто прикинулась, что ушла, а сама где-то подслушивала.

— Так, и что же потом?

— Я взяла да и сунула мадам под нос то письмо, а она страшно побледнела. И тогда меня еще больше подозрения одолели, я так прямо и заявила, что это ее рук дело, что она это специально затеяла, чтобы наши с мужем отношения разрушить.

— А как она держалась, что отвечала?

— Сперва растерялась, а потом понемногу успокоилась. И сказала: «глупости, что это моих рук дело, мне и самой такое письмо пришло».

— Она тоже получила такое? — Брови Нэдзу дрогнули от удивления. — И что же там было написано?

— Подробностей она не сообщила, поэтому я продолжала ее подозревать. Тогда мадам сказала: «Говорю же тебе, я тоже такое письмо получила, содержания касаться не стану, но я и сама жертва, так что пусть твое заблуждение развеется. Давай объединимся, отыщем этого подлого доносчика и накажем».

— Вы не говорили ей про журналы мод на английском?

— Сказала. Она очень удивилась. И в удивлении ее, как мне показалось, притворства не было, так что и мои подозрения немного ослабли. Похоже, у нее какие-то соображения на этот счет были. Она призадумалась немного и сказала: «Ладно, потом проверю и, если что выяснится, сообщу, а если ты что-нибудь узнаешь, то мне скажи».

— Она знала, почему Киёми пыталась покончить с собой?

— Хм, похоже, что нет. Ведь даже дядя ее ничего не знает.

По наущению Нэдзу, Дзюнко никому не рассказывала о письме. Девушку они тогда обнаружили быстро и опасность была предотвращена, а сама Киёми потом о случившемся ни словом не обмолвилась. Поэтому считалось, что та попытка самоубийства была связана с ранимым переходным возрастом, и Окабэ Тайдзо до сих пор очень переживал из-за случившегося.

— И все-таки, несмотря на все, вы считаете, что автор писем — мадам из «Одуванчика»?

— Я не знаю. Если мадам ни при чем, то почему она тогда так побледнела, почему сперва растерялась? Но с другой стороны, успокоившись, она заговорила очень убедительно. Так что мне нечего ответить, кроме как «не знаю».

— А ваш супруг тоже подозревал мадам?

— Этого я тоже не знаю. Я заметила письмо, когда он уже ушел. А вечером он не вернулся, поэтому у нас с ним не было возможности обсудить его. Муж мой по характеру не особо склонен подмечать всякие мелочи. Поэтому я никак не могу представить, что он вчера вечером отправился в «Одуванчик».

Нэдзу поднялся и медленно подошел к веранде. Поглядел на улицу в щель шторы.

— Видно, эти молодцы уже спустились. Ну что ж, особо нервничать нечего. Будут расспрашивать — отвечайте честно, вот и все. А мне нужно вернуться к своей работе. — И он с отстраненным видом принялся раскладывать на столе копировальные принадлежности.

Ателье «Одуванчик»

Торговые ряды, где находилось ателье «Одуванчик», располагались на западе Хинодэ.

Как потом узнал Киндаити, принадлежали они не Корпорации. Когда владелец окрестных земель прослышал, что здесь будет возводиться жилой комплекс, он, будучи человеком ловким, построил вплотную к его территории четыре двухэтажных блока, скромных и простеньких, как заячья ночлежка. Они тянулись одной линией вдоль западной границы жилого массива, каждый состоял из семи отсеков под общей крышей, и таким образом получились торговые ряды из двадцати восьми магазинчиков.

Ателье «Одуванчик» находилось в самой дальней части торгового квартала. К тому же еще не все двадцать восемь помещений были заняты, соседнее с ателье справа, например, еще пустовало. В следующем за ним располагалась парикмахерская.

Спустившись с крыши корпуса 20, полицейские отправились в торговые ряды и около ателье застали толпу народа.

Внутри дома, в его торцевой части, у хозяйки были выставлены образцы модных нынешней осенью тканей и разнообразных аксессуаров. Пол земляной, выбор тканей невелик, да и коробочек с жемчужными ожерельями, серьгами и брошками тоже не так уж и много. Все это наводило на мысль, что открылось ателье недавно.

В одном углу помещения размещалась примерочная. С трех сторон она была затянута шторами, в просветах которых виднелось большое, в человеческий рост, зеркало. Все было в идеальном порядке, невозможно было себе представить, что хозяйка этого дома жестоко убита. Вот только странно смотрелась здесь чопорная фигура полицейского.

— О, это ты! А остальные?

— На втором этаже чем-то занимаются.

— Ну ладно.

В глубине помещения была оборудована мастерская, перед ней размещалась лестница. Поднимаясь на второй этаж, можно было заглянуть в мастерскую, там виднелись две женские фигуры, замершие, словно каменные изваяния, — Тода Киёми и приходящая прислуга Кавамура Мацуэ.

Сняв около мастерской обувь, пришедшие стали подниматься вверх по узкой лестнице — впереди Ямакава, за ним Тодороку, последним Киндаити Коскэ. Шагая по ступеням, он до боли в спине ощущал на себе взгляд Киёми. Взгляд, полный удивления и подозрительности.

— Ну что, Эма-кун, нашли что-нибудь? — спросил Ямакава, раздвигая перегородку.

— Господин инспектор, смотрите под ноги! Сюда не наступайте.

— Что-что? — Озадаченный Ямакава даже попятился.

Это помещение в шесть дзё, судя по всему, служило Катагири Цунэко одновременно и спальней, и общей комнатой. На татами постелен ковер, вплотную друг к другу стоят кровать, платяной шкаф, небольшое трюмо… На ковре перед самым входом обведен круг.

— Что-то нашли?

— Пятно, на кровь похоже. Так что, возможно, убийство произошло именно здесь. О, господин старший инспектор, здравствуйте!

Все трое, аккуратно ступая, вошли в комнату и склонились над кругом.

Действительно, на ковре осталось пятно, похожее на кровь, и, более того, похоже, когда оно еще не засохло, кто-то умудрился наступить на него.

— Только одно?

— Пока да.

— Господин Тодороку, если убийство произошло здесь, дело сильно запутывается. Зачем надо было тащить труп в другой корпус?

— Вот именно, а потому помещение требуется обследовать со всей тщательностью, — наставлял подчиненных сыщик Эма, озабоченный поиском отпечатков пальцев.

— Кто здесь жил? Мадам и еще кто-нибудь?

— Нет, только хозяйка, Катагири Цунэко. У нее есть помощница, но она по утрам приходит и вечером часов в восемь уходит. Да вы ее видели внизу в мастерской, тетка лет пятидесяти. Это она и есть.

— Шумливая такая, — заметил кто-то из полицейских, пришедших первым.

Чтобы не мешать, Киндаити скромно остановился около перегородки и принялся разглядывать комнату.

Все здесь — от ковра до кровати, от шкафа до трельяжа — свидетельствовало о хорошем вкусе хозяйки, но Киндаити бросилось в глаза еще одно обстоятельство: все предметы в комнате были совершенно новые.

Ни одной старой вещи. Все куплено или изготовлено на заказ какие-нибудь несколько месяцев назад. Позже он понял, что это обстоятельство имело очень важное значение.

Взгляд Киндаити скользил по комнате, но на маленьком столике у изголовья кровати словно споткнулся. Настольная лампа, ваза с розами, часы модного дизайна. А еще несколько иностранных журналов.

— Если все произошло здесь, то что со снимками?

— Уже сделали. И зарисовки тоже.

— Значит, ходить можно?

— Да-да, пожалуйста.

Киндаити Коскэ внимательно осмотрел кровать. Красиво расшитое одеяло застелено аккуратно, без единой морщинки. Но из этого, пожалуй, еще не следует, что вчера вечером кроватью не пользовались. Вполне можно предположить, что если убийство произошло здесь, то постель могли привести в порядок уже после того, как тело вытащили.

— Эма-сан, с этих журналов уже сняли отпечатки?

— Да, уже сделано.

— Значит, трогать можно?

— Конечно.

Журналов всего пять, все на английском. «Фанси Бол».

Уже потом он узнал, что это не журнал дамских мод, а глянцевое издание, предназначенное как женщинам, так и мужчинам.

Киндаити Коскэ взял последний номер и принялся быстро перелистывать в поисках оглавления. Внезапно брови его резко поднялись.

«Ladies and Gentlemen…»

— Сэнсэй, что-нибудь есть?

— Да так… Потом объясню.

Подпись: Издатель.

Это заключительная колонка журнала, верстается на всю страницу. Начинается обращением к читателям, и только эта строка набрана курсивом. А впрочем, нет — эти слова не только в начале, с них начинается каждый абзац. В номере, который у него в руках, они повторяются трижды. Более того, совершенно ясно, что этот же самый шрифт и в письме, которое лежит у него в кармане.

— Господин Тодороку, господин Ямакава! Посмотрите, вот здесь колонка со словами Ladies and Gentlemen, я думаю, она и в других номерах тоже есть. Не взглянете ли?

— Сэнсэй, это что, как-то связано с убийством?

— О причине потом. Это очень важно.

Они разобрали журналы, проверили. Как и следовало ожидать, в каждом из них страница такого же формата и на каждой слова Ladies and Gentlemen повторялись три раза. Однако ни в одном журнале они не были вырезаны.

— Эма-сан, поищите в доме, нет ли еще таких журналов. Если найдутся, проверьте, не вырезаны ли где-нибудь эти слова…

— Сэнсэй, это имеет отношение к убийству?

— Господин старший инспектор, господин Ямакава, давайте-ка выйдем на балкон.

Балкон здесь служил местом сушки одежды. Под ним муравьиной кучей собралась толпа.

— Вы помните, господин старший инспектор, бар «Три Экс» на Гинзе? Вы частенько брали меня с собой туда года два-три назад.

— Да, но при чем тут это?

— Помните, там была девушка Харуми? Ее настоящее имя Огата Дзюнко, она еще как-то поздней ночью нас с вами там покормила.

— А, да-да, ладненькая такая девочка, стройная.

— Так вот та девочка вышла замуж, сменила фамилию на Судо и теперь живет в этом самом квартале. И затащила меня сюда именно она, и именно она, Дзюнко Судо, сообщила, что жертва убийства, скорее всего, владелица этого ателье.

Пристально глядя на Киндаити, Тодороку поинтересовался:

— Раз она вас сюда притащила, значит, она ваша клиентка?

— Да нет, мы совершенно случайно встретились с ней в Сибуя. Но она сказала, что здесь сейчас происходят загадочные вещи, и мне это, наверное, будет интересно. Чуть ни силой меня сюда затащила.

— Загадочные вещи? Здесь, в этом квартале?

— Да. Прежде, чем рассказать о них, Дзюнко взяла с меня обещание держать все в секрете, и я хочу об этом же попросить вас.

— Разумеется. И что это за секрет?

— Вот, смотрите! — Киндаити Коскэ вынул письмо.

Тодороку взял его в руки:

— Этот Судо Тацуо — муж Дзюнко-Харуми?

— Да. Прочитайте-ка.

Тодороку вынул письмо из конверта, развернул лист.

— Ого!

Дружный возглас крайнего изумления вырвался одновременно и у Тодороку, и у Ямакавы.

Тодороку пару раз прочел письмо с начала до конца и молча передал его Ямакаве. Ожидая, пока тот дочитает, он обратился к Киндаити:

— Сэнсэй, вы полагаете, что эта фраза вырезана из тех журналов, которые мы сейчас видели?

— Вполне возможно. Я пока передам вам это письмо, — пожалуйста, сравните внимательно.

— Но, сэнсэй, тогда получается, что автор писем — мадам? — воспрял духом Ямакава.

— Судить пока рано. Если не ошибаюсь, этот журнал бывает в книжном магазине «Марудзэн», да и еще кое-где. Я сам его встречал в «Марудзэне», в отделе западных изданий. А значит, он в любом доме может оказаться.

— Ясно, будем искать. Может, и найдем экземпляр с разрезанными страницами.

— Сэнсэй, вы полагаете, что между убийством и письмами есть какая-то связь?

— Это пока мне и самому неясно, но дело обстоит вот как. Дзюнко обнаружила письмо позавчера, когда муж ушел на работу; говорит, оно было специально прилеплено к зеркалу. С тех пор муж не возвращался. А что до содержания, — ну вы же знаете, что такие женщины не считают некоторые излишества преступлением.

— То есть в письме написана правда?

— Она сказала, да. — Смущенно улыбаясь, Киндаити продолжил: — Разумеется, она раскаивается и при этом убеждена, что, стоит ей повиниться, Тат-тян простит ее. Так что для Дзюнко здесь проблема не в ее отношениях с мужем, — она хочет, чтобы нашли того подлеца, который пытается с помощью подобных мерзких писем внести разлад в семьи. Дело в том, что здесь, в этом квартале, живет девушка, которая полмесяца-месяц назад из-за аналогичного письма — Ladies and Gentlemen — пыталась покончить с собой.

— Киндаити-сэнсэй, вы хотите сказать, что подобные письма гуляют по всему кварталу?

— Это мнение Дзюнко, но ведь, сами понимаете, получив такое, никто не будет об этом кричать.

— А кто та девушка, которая из-за письма пыталась совершить самоубийство?

— Это Киёми, и сейчас она сидит здесь внизу. Обратили внимание на молоденькую девушку в мастерской? Это она и есть.

— И на чем же она попалась?

— Ну подробностей я и сам пока не знаю, но Дзюнко сказала, что там были просто омерзительные вещи.

— Например?

— «Пусть врач проверит ее девственность».

— ???

— Ну здесь такое дело…

И Киндаити, смущаясь, рассказал все, что ему удалось выудить из Дзюнко с момента встречи и до обнаружения убийства. Тодороку и Ямакава выслушали его с удивлением.

— Киндаити-сэнсэй, но в таком случае выходит, что убийца — не просто случайно оказавшийся здесь злодей?

— Да или нет, это пока неясно, но, на мой взгляд, при расследовании не стоит упускать из виду эту историю. А вот и Дзюнко!

От прохода между корпусами 17 и 18 по направлению к «Одуванчику» шагала Дзюнко. С ней была спутница. Похоже, та самая особа в ярко-красном свитере, которую они совсем недавно видели в квартире Господина Художника.

Все трое быстро прошли с балкона в комнату, и тут же сыщик Эма обратился к Киндаити:

— Сэнсэй, вы спрашивали, нет ли где журналов с вырезанной строчкой Ladies and Gentlemen.

— Да-да, и что?

— Да тут… А вы предполагаете, что вырезанный из журнала текст как-то связан с убийством?

— Слушай, Эма-кун, — вмешался Тодороку, — я тебе потом все подробно расскажу. Что-то нашли?

— Да вот, Хомма-кун там обнаружил… Говорит, из-под постельного белья на кровати вытащил. Думал, что это неважно, но Киндаити-сэнсэй сказал про печатный текст из журналов…

И Эма вынул из кармана конверт из глянцевой бумаги. Перевернул его, потряс, и оттуда посыпались смятые обрывки почтовой бумаги. При виде наклеенных вырезок печатного текста у всех троих брови полезли вверх.

— Ну-ка, ну-ка…

Тодороку принял обрывки в ладони и пробежал глазами.

— Взгляните-ка, сэнсэй!

Киндаити и Ямакава склонились над текстом. Прочитав, Киндаити принялся теребить свою шевелюру, сжав губы в трубочку, словно для игры на флейте. Это был его привычный жест в состоянии сильного возбуждения.

Белое и черное

в отеле «…со»

и в этом квартале

так белое или

Разумеется, по одним этим словам понять содержание невозможно. Но сама находка свидетельствовала о том, что Дзюнко была права: подобные письма порхали по всему кварталу.

— Эма-кун, говоришь, это было в кровати под постельным бельем?

— Да. Кровать, как вы знаете, была аккуратно прибрана. Но раз уж пятно крови нашли, так я решил еще разок все тщательно обыскать. Вот и нашел. Оно прямо из-под подушки вывалилось.

— И больше ничего?

— Пока только это.

— Нужно поискать еще тщательнее. А это беречь, — возможно, это важная улика. Причину вам потом Ямакава-сан объяснит. И все же, сэнсэй…

— Да?

— Я что-то никак в толк не возьму, «белое и черное» — это о чем?

— Может, «решай, виновен или нет»? — вставил свое слово Ямакава.

— И еще здесь про отель какой-то, на «со» кончается. Пожалуй, маловато, чтоб установить.

— Этих отелей за последнее время видимо-невидимо понастроили, а такими, чтоб на «со» кончались, просто числа нет. Вот если бы еще хоть какой-нибудь признак был…

Тодороку с сожалением прищелкнул языком:

— И все-таки, господин старший инспектор, если допустить, что обрывки попали в постель вчера вечером, значит, кто-то вчера вечером эту постель застелил.

— Киндаити-сэнсэй, тут еще кое-что. — В разговор вступил стоявший рядом сыщик Эма. — Я про отпечатки пальцев. Ведь на ручке раздвижной перегородки должны были бы остаться отпечатки хозяйки, так? А найдены только тех двоих, что сейчас внизу, — приходящей помощницы Кавамуры Мацуэ и Тода Киёми. Причем обе они с утра искали хозяйку и неоднократно сюда заходили.

— То есть отпечатки пальцев хозяйки исчезли?

— Тот, кто вчера вечером уходил отсюда последним, стер их. Хозяйка делать бы этого не стала, поэтому можно предположить, что она покинула эту комнату уже трупом.

Похоже, все больше деталей свидетельствовало о том, что Катагири Цунэко была убита в своей комнате.

Мадам Икс

— Эй-эй! — Молодой полицейский остановил Дзюнко у входа. — Незачем сюда понапрасну лезть. Не слышала, что ли, что с хозяйкой?

— Простите. Я ее ученица. А это Миямото Тамаки, швея, — представила она держащуюся около нее молоденькую девушку в ярко-красном свитере. — Киндаити-сэнсэй и господин старший инспектор Тодороку сейчас здесь, так ведь? Они непременно захотят задать мне вопросы.

— Ты что, знакома с господином старшим инспектором?

— Он всегда был со мной очень любезен.

— А-а, ну тогда заходи.

— Ой, Дзюнко, у тебя есть знакомые среди полицейских?

— Не так много.

Дзюнко чуть усмехнулась, заметив округлившиеся глаза подруги.

Тамаки была примерно одного возраста с Киёми. В противоположность ей, фасонистой и довольно резкой по характеру, эта девушка своими формами походила на надувной шарик, а весь ее облик свидетельствовал о добросердечии: широко распахнутые глаза, сверкающие белками, и неизменная белозубая улыбка — белый цвет красит.

Не успели они войти в мастерскую, Киёми бросилась соседке на шею и расплакалась у нее на груди.

— Дзюнко, прости, выбрось из головы! Мы обе тогда были взволнованы!

Поглаживая девушку по спине, Дзюнко обвела взглядом мастерскую и заметила мужчину, с надменным видом курящего сигару. Короткая стрижка, кожаная куртка, присыпанные сединой волосы.

Увидев этого человека, Дзюнко поспешно отвела глаза, и на душе у нее стало тревожно. Итами Дайскэ, владелец этих земель, он же хозяин торгового центра.

— Ты жена господина Судо?

Обратившись к ней, Итами, продолжая сидеть на стуле около раскроечного стола, наклонился вперед. Узловатые пальцы, сжимающие сигару, блеснули толстыми золотыми перстнями.

— Д-д-а-а?..

— Тот странноватый мужчина, который сейчас на втором этаже — в японской одежде, штанах хакама, растрепанный — кто он? Киёми сказала, это твой знакомый.

Не только вид надменный, но и манеры тоже! Вон, Киёми назвал просто по имени.

— Да. Этого господина зовут Киндаити Коскэ. Он частный детектив, в своих кругах человек довольно известный. Там наверху еще старший инспектор господин Тодороку из полицейского управления, они добрые приятели.

— Как? Частный детектив?

Ее слова удивили не только Итами.

— Ох, ничего себе! И у вас, госпожа, такие знакомцы! — Взгляд Кавамуры Мацуэ, почтительно подававшей Итами чай, был преисполнен упрека.

— Мне сказали, что это ты его сюда затащила. Это так?

— Ну просто я встретила его на Сибуя…

— У тебя была какая-то конкретная причина тащить сюда детектива? Эта девушка сказала, что ты привела его еще до того, как обнаружилось убийство.

— Мне хотелось кое о чем с ним проконсультироваться. Но это не имело отношения к тому, что случилось потом.

— Черт знает что такое! Притащила с собой какого-то чудика! Да здесь и без него всяких подозрительных личностей пруд пруди!

— Фу, как невежливо, господин Итами. — Тамаки досадливо оттопырила нижнюю губку.

— Че…чего? Это что ж тут невежливого?

— Ну как же? Вот нас здесь трое — о Кавамуре-сан разговор не идет, — и все мы здешние. Значит, мы тоже «подозрительные личности», так?

— На мой взгляд, так оно и есть. Правда, именно благодаря вам мой карман и набит. Ха-ха-ха!

Итак, Итами Дайскэ.

Еще где-то двадцать — тридцать лет назад, ну уж во всяком случае в годы своей ранней молодости, он был просто заурядным владельцем сельских земель — не приносящих никакого дохода полей и лесных участков. Но города неуклонно разрастались, ширились, и наконец небеса послали этому человеку, не умеющему даже толком разговаривать, огромное богатство, а вместе с ним к нему пришло еще и полное пренебрежение к людям.

Выглядел он, как браток, собирающий дань с мелких лавочников, — вельветовые брюки с сапогами, кожаная куртка, толстые золотые перстни на пальцах. Дзюнко как-то слышала от Кавамуры Мацуэ, что Итами — завсегдатай игорных домов, время от времени открывающихся в Митаме.

Чуть выдавалось время, он непременно заявлялся в «Одуванчик», причем к явному неудовольствию хозяйки. Кстати, многие замечали, что последнее время она его почему-то стала сильно побаиваться.

— Так что это очень дурно с вашей стороны, Итами-сан.

Славная девочка Тамаки вся раскраснелась и продолжала нападать на Итами Дайскэ:

— Мы совершенно не обязаны такое выслушивать, пусть даже вы и владелец всех этих помещений. Что тогда получается, и хозяйка тоже была подозрительной личностью, да?

— Во-во, именно так и есть! Она-то тут как раз первой из первых была. Не женщина, а всем лисам лиса!

— Да это… это… Да вы просто влюбились в нее, а она вас отвергла! Вот вы теперь потому и…

Внезапно Тамаки, словно испугавшись, спряталась за Дзюнко и, прерывисто дыша, резко обернулась к Киёми:

— Киёми-тян, а ты почему молчишь, когда господин Итами такое говорит? Ведь хозяйка так тебя любила!

На губах Киёми появилась слабая улыбка:

— Я решила теперь не говорить вообще ничего. И очень раскаиваюсь, что тогда так повела себя.

— Это как ты себя повела?

— Тамаки, довольно. Замолчи!

Дзюнко заслонила спиной обеих девушек:

— Господин Итами, позвольте спросить…

— Ну-ну?

— Вы только что сказали про здешнюю хозяйку, что она всем лисам лиса, — вы что, знаете за ней дурное?

Дзюнко это действительно очень интересовало. Никому, даже своему мужу она не рассказывала о том, что сама в глубине души называла Катагири Цунэко не просто «мадам», а «мадам Икс» — для нее это была женщина-загадка.

Катагири Цунэко была очень красива. Выглядела она не намного старше Дзюнко — ей можно было дать тридцать шесть — тридцать семь, хотя скорее всего она была старше. Мадам относилась к тому типу женщин, которых лучше всего характеризуют слова «изящество» или «элегантность». Хрупкая на вид, она обладала таким характером, что самой Дзюнко до нее было далеко.

Дзюнко с начала июля дважды в неделю ходила к ней учиться швейному делу. Естественно, ее заинтриговала эта красивая, и притом одинокая женщина. При всяком удобном случае, Дзюнко пыталась как бы ненароком разузнать у нее что-нибудь о ее прошлом, но владелица ателье от этих разговоров уклонялась категорически.

В середине сентября Дзюнко, ходившая сюда уже два месяца и решившая, что отношения у них сложились достаточно теплые, снова начала свои расспросы, которые незаметно для нее самой стали слишком настойчивыми. И тогда мадам, которая прежде в таких случаях с улыбкой переводила разговор на другую тему, осадила ее с едким сарказмом.

У Дзюнко было ощущение, что в бок ей всадили кинжал. Ее ошеломило, с какой легкостью и непринужденностью из уст этой прелестной, изысканной женщины вылетели ядовитые слова. При этом мадам Катагири Цунэко не потеряла самообладания и продолжала с улыбкой строчить на машинке.

С тех пор Дзюнко начала думать, что хозяйка ателье не так проста, как кажется. Тогда-то она и стала называть про себя эту женщину «мадам Икс». Женщина с темной стороной…

— Господин Итами, вы знаете какие-нибудь подробности о жизни Катагири-сан?

— Знаю-знаю, да только таким девчонкам, как вы, рассказывать не собираюсь. Вот спустятся сверху те, из полиции, я им и выложу про нее правду. О! Легки на помине!

Скрипя ступенями плохо построенной лестницы, со второго этажа спустились все трое — Тодороку, Киндаити и Ямакава.

— Баа, Огата-кун, то есть нет, теперь Судо-кун? Вот ведь где довелось встретиться!

Тодороку остановился у мастерской, приветливо глядя на Дзюнко. В уголках его глаз собрались морщинки, и весь вид свидетельствовал о симпатии к этой молодой женщине.

Всегда приветливая, Дзюнко решила вести себя сдержанно. Она потупилась:

— Давно не встречала вас, господин старший инспектор. А теперь вот такое несчастье…

— Да-а, странное совпадение. Но знаешь, мы как раз сейчас говорили с Киндаити-сэнсэем: повезло нам, что ты здесь живешь. Может, придется за помощью обратиться, так ты уж не откажи.

— Если смогу чем-либо помочь.

— Ну, для начала представь нам этих людей. Как зовут и какое отношение имеют к хозяйке.

— Слушаюсь. — И Дзюнко начала несколько официально: — Вот господин Итами, владелец здешних земель и этих торговых рядов. Это приходящая помощница хозяйки, Кавамура Мацуэ. А эти две девушки — Тода Киёми и Миямото Тамаки, они швеи.

При имени Тамаки все трое разом невольно посмотрели на нее. Почему, Тамаки не знала и даже приосанилась от гордости.

— Что ж, теперь надо задавать вопросы. Как ты думаешь, с кого лучше начать?

— Конечно, с господина Итами. Он же владелец этих лавок, а госпожа Катагири здесь работала.

— А еще он в нее влюбился и без конца сюда шастал! — ледяным тоном проговорила Тамаки.

Итами был обескуражен:

— Ну, дуреха! — Он смутился до смешного. — Да ты же ничего не знаешь! Что вы можете понимать, дети малые!

Пристально глядя в его растерянное, типично деревенское лицо, Тодороку произнес:

— Ну, об этом мы сейчас и поговорим. А вам, девушки, зададут вопросы позже, так что попрошу пока оставить нас.

Это требование не было излишним: мало того, что мастерская была тесной, в ней буквально некуда было шагу ступить. Основную часть комнаты занимали большой раскроечный стол и две швейные машинки. На столе в беспорядке утюг, гладильная доска, мотки обрезков, мелки, подушечки с иголками. С потолка свешивались связки ниток, под ногами кучи всякого хлама.

— Ну мы тогда там подождем.

Дзюнко собралась было выйти первой, но Тодороку остановил ее:

— Подожди-ка. Нам нужна фотография хозяйки.

— Киёми, ты когда-нибудь видела хозяйкины карточки?

— Она не любила фотографироваться.

— Точно-точно! Мы когда ездили на пикник к озеру Сагами, Химэно-сан хотел было ее снять, а она рассердилась и не стала фотографироваться. — В разговор влезла Тамаки:

— Что? Даже так?

Дзюнко побледнела:

— Она сперва не заметила, что у Химэно-сан с собой фотоаппарат. А когда он его вытащил и прицелился, она та-ак рассердилась!

— Кто такой Химэно-сан?

— Он тоже здесь в Хинодэ живет, Химэно Сабухиро, будущая кинозвезда студии Тэйто. Верно, Киёми?

— Кто же это может знать? — Киёми почему-то смутилась.

— А тебя, Дзюнко, тогда с ними не было, значит?

— Ну я же здесь просто ученица.

— Ладно, потом поговорим. Так что, фотографий хозяйки нет совсем?

— Кавамура-сан, а вы не видели?

— Ну, если уж на то пошло, так в этом доме не только хозяйкиных фото нет. Я здесь вообще ничьих не видела.

Выждав, когда женщины вышли, Киндаити и Тодороку понимающе переглянулись.

Человек, чьей фотографии не существует! В наше время такое просто невообразимо. Раз в доме нет ни одной карточки хозяйки, на это должны быть причины.

— Ямакава-кун, ты все-таки поищи в доме, может найдешь. Нельзя же вести дело и не представлять себе, как выглядела жертва.

— Сложное поручение, однако!

Замечание это принадлежало Итами. Он по-прежнему сидел возле раскроечного стола с надменным видом.

— Вы ведь владелец этих лавок?

— Я — это… вот…

Итами достал из кармана портмоне невероятных размеров и извлек оттуда здоровенную визитку. На ней громоздилось масса должностей — член районного совета Хинодэ, консультант жилого квартала, директор финансового фонда сельскохозяйственной кооперации и многое-многое другое.

Тодороку назвал себя и представил своих коллег.

— Кстати, господин Итами, вот вы сейчас сказали, что найти в доме фото хозяйки — дело сложное. Что вы имели в виду?

— Да что там фото, коли даже сама личность ее неизвестна! Я вот тут только что девицам этим сказал — всем лисам лиса! И имя это, Катагири Цунэко, — еще не известно, настоящее ли оно.

— Господин Итами, — голос Тодороку звучал строго, — вы хотите сказать, что имя Катагири Цунэко — ненастоящее?

— Много причин так думать.

— И вы сдали помещение столь сомнительной личности?

— Ну так это, господин старший инспектор, невозможно же каждого через детективное агентство проверять да запросы по регистрационным книгам рассылать. Чтоб домовладельца провести, уйма способов есть!

— Но ведь, сдавая помещение, вы, наверное, внесли в контракт имя ее поручителя?

— Липовый он оказался! Поручитель-то фиктивный, ха-ха-ха!..

— Господин Итами, расскажите об этом поподробнее. Каким образом получилось, что вы сдали помещение столь подозрительному лицу?

Итами закурил сигарету и глубоко затянулся.

— Появилась она у меня где-то в конце апреля, по моему объявлению в газете пришла. Сказала — хочу ателье открыть, помещением интересуюсь. А я и сам подумывал: хорошо бы, чтобы здесь еще и ателье маленькое было. К тому же она и внешне как раз для хозяйки такого заведения подходила. Лет этак тридцать пять — тридцать шесть, — моя-то постарше будет! — и собой больно хороша: вся из себя такая, из благородных, и речь у нее складная. Ну я пару вопросов задал и согласился. Что там говорить, было малость — по-женски эта лиса меня обворожила, ха-ха-ха!

Живот его заколыхался, но смех был каким-то нарочитым.

— Значит, вы ее особенно не расспрашивали?

— Да так, в общих чертах. Но отвечала она все складно. Семья в войну умерла, осталась совсем одна, прежде держала свое ателье в очень неплохом месте, да тосковала сильно по родным краям, вот и решила вернуться в Токио. Просила очень: мол, с деньгами проблем нет, сдайте мне здесь место. Да и видно было — денег у нее прилично.

— Сказала, прежде в очень неплохом месте дело держала?

Ямакава насторожился и вытащил записную книжку.

— Ну, вот кстати, в произношении у нее этакая изысканность была. Да и родилась-то она, видать, в Токио: говорила же, что ее в родные края потянуло.

— Так. А до переезда сюда где она жила?

— В Хонго, в гостинице «Хорай-кан». Я тоже как-то в те края заезжал, бывал в этом городке. Она сказала, что прожила там недели две, а как увидела в газете мое объявление, так сюда и прикатила.

— Где она жила до того, вы не знаете?

— Того не ведаю. Если съездить-то, разузнать, пожалуй, можно… В общем, я тогда так прикинул: дело она свое держала в неплохом месте, опять же — собой отменно хороша. Вот, небось, кавалер какой-то и привязался, а она от него сбежала. Продала все подчистую и сюда… Да она и сама какие-то намеки делала: с прошлой жизнью покончить хочу, в Токио все по-новому начать… Я даже сперва с нее залог за аренду и предоплату за жилье хотел не брать, — ладно, мол! — да жена воспротивилась: как это так? Надо контракт составить! Пусть поручителя представляет! Но та, надо сказать, абсолютно спокойно отнеслась: хорошо, говорит, я попрошу людей. Забрала контракт, а потом привезла — и имя вписано, и печать личная стоит.

Итами достал из своего огромного портмоне контракт и продемонстрировал полицейским. В графе «поручитель» значилось; Одзаки Рютаро, адрес — район Эдоку, квартал Камэдо, округ 5. Стояла также личная печать поручителя.

— Этот Одзаки Рютаро и оказался фикцией?

— Ну да. Эдоку — это же как далеко, а я к ней с доверием отнесся, вот за контракт и не беспокоился, проверить и не подумал, есть такой Одзаки Рютаро или нет. А вот потом странные дела пошли.

— Какие же?

— Тетка эта, которая сейчас здесь, Кавамура Мацуэ, — это я ей помог сюда пристроиться, — так вот ее как ни спросишь, все одно: какие уж там родственники, старые знакомые, и те не появляются. Ну ладно — от мужчины она прячется, так ведь ни одного письма, ни единой открытки никогда и в помине нет! А заведешь разговор, все что-то непонятное несет. А тут у меня полгода назад случай подвернулся в те края съездить, принялся я это место искать, Камэдо, округ 5… — он выдержал паузу, — а дома-то там и не оказалось!

Тодороку и Киндаити переглянулись.

Похоже, загадочная подоплека этого убийства понемногу начала прорисовываться.

— Нечисто здесь что-то: номер дома не указан, просто Камэдо, округ пять и все. А сам округ громадный, я все ноги стер, пока этого Одзаки Рютаро искал, да так и уехал ни с чем.

— Вы говорили потом об этом с мадам?

— Ну конечно!

— И что она сказала?

— Побледнела немного, но все равно как-то вывернулась. Сказала, что человек тот вскоре перебрался на Кюсю и что, конечно, ей бы надо было меня о том предупредить, но она просто не хотела мне хлопот доставлять, так что уж нельзя ли все так и оставить, как есть. Ну, господин старший инспектор, представьте такую женщину в подобной ситуации! Эдакая тростиночка, ветром колеблемая, сама печаль, воплощение скромности, деликатности… Вот уж лиса так лиса! Аха-ха-ха-ха!..

Завершив свою высокопарную тираду, Итами снова расхохотался, тряся животом, и снова смех его прозвучал нарочито сухо и фальшиво.

— И вы решили все так и оставить?

— Ну я собирался что-нибудь потом предпринять, а тут вон что случилось, это и для меня самого неприятность страшная.

— Когда она открыла здесь свое дело?

— В начале мая уже перебралась сюда. Я ей тут мастера подыскал, еще кой-чем помог, а люди не так поняли, разговоры пошли. Да что говорить, я и вправду за ней приударял, было дело.

Итами опять раскатисто захохотал, но за этим весельем ощущалось некоторое беспокойство.

Киндаити сразу обратил внимание, что здесь, как и на втором этаже, вся обстановка была совершенно новая. Раскроечный стол и гладильная доска — это еще ладно, но ведь и обе швейные машинки ярко поблескивают металлическими деталями. Все, вплоть до ножниц и электрического утюга, новехонькое.

Тодороку тоже это заметил:

— Скажите-ка, господин Итами, эти швейные машинки, к примеру, — она их купила уже здесь?

— Да, у нее с собой из вещей было ну разве только то, что на самой надето. Все, начиная с кровати, которая на втором этаже стоит, и до последней иголки уже после переезда куплено. Машинки она в рассрочку брала, так меня их торговый агент про нее расспрашивал, мол, все ли в порядке.

— В каком смысле — все ли в порядке?

— Да был у них случай недавно: оформили кредит, заплатили один взнос — и с концами.

— И даже при этом женщина не показалась вам подозрительной?

— Странной она мне показалась. Я потому и решил ее поручителя проверить, да и вообще… Что ж у нее, совсем, что ли, раньше никаких вещей не было?

— А как вам об этом стало известно?

— Так я у Кавамуры спрашивал.

Тут Итами немного смешался: проговорился, что тетка для него шпионила.

Итак, Итами Дайскэ совершенно ничего не знал о хозяйке «Одуванчика». Именно это, по крайней мере, следовало из его ответов.

— Господин старший инспектор, может, вы зададите вопросы по тому делу, о котором я вам рассказал? — напомнил сидевший сбоку Киндаити Коскэ.

— Сэнсэй, тут уж вы сами, я не очень представляю себе, о чем спрашивать.

— Ну тогда…

Киндаити развернулся в сторону Итами, и тот настороженно сверкнул глазами.

— Скажите, пожалуйста, господин Итами, вы не получали последнее время анонимных писем?

— Каких таких анонимных?

— Писем, где не указан отправитель. И содержащих грязные наветы в адрес кого-нибудь из жителей этого квартала.

— Нет, о таком не знаю. Про кого из здешних-то?

— Ну, если говорить конкретней, то о госпоже Китагири. Не получали ли вы какого-нибудь письма о том, что за ней, к примеру, водятся такие-то и такие-то секреты?

— Нет. И самое главное, я не думаю, что в округе хоть кто-нибудь знает ее тайны. Тут даже мне самому ничего не известно.

Что же, можно ловко отвечать на вопросы и тем не менее проговориться. Так оно и вышло — Итами знал, что тайна существует.

— Ну хорошо, еще вопрос. Нет ли у вас каких-нибудь соображений о том, что могут означать слова «белое и черное»? Разумеется, в связи с госпожой Китагири.

— «Белое и черное»? Нет, не знаю. Разве что, как это у вас в полиции частенько употребляют: виновен-невиновен.

Судя по сосредоточенному виду Итами, он не прикидывался. Значит ли это, что в отношении писем он бел?

— Что ж, спасибо. У меня больше нет вопросов.

Киндаити Коскэ запустил пальцы в свою шевелюру. Тут появился сыщик Симура.

— Ох, ну наконец-то выковыряли тело из-под вара. Взгляните-ка на меня, Киндаити-сэнсэй, здорово перемазался, да?

Он растопырил руки и продемонстрировал свою перепачканную варом одежду.

— Хо-хо, вот супруга твоя наплачется!

— Что, экспертиза теперь возможна? — поторопил информацию Ямакава.

— Пока нет. Труп повезли в больницу, там будут счищать вар, и только потом уже экспертиза. Так что результаты будут не слишком скоро.

При этих словах Итами удовлетворенно провел языком по губам. Точно так же облизывается дикий зверь.

«Пусть врач проверит…»

Труп извлекли из мусоросборника в половине шестого. Вся верхняя часть тела была скрыта под густым слоем черного вара. Машина скорой помощи выехала из Хинодэ, за ней, не отставая, корреспонденты.

Труп увезли, но любопытствующие и не думали расходиться с места происшествия.

На пустыре между восемнадцатым и двадцатым корпусами стайки людей оживленно состязались в самых диковинных предположениях относительно столь загадочного убийства.

Стоя на балконе своей квартиры в корпусе 18, художник Мидзусима Кодзо пристально наблюдал за суматохой, царившей внизу.

Его тонкое лицо не было лишено мужской привлекательности, но тщательно выбритая полоска усиков на верхней губе смотрелась чересчур манерно. Ходил он в длинной блузе собственного покроя, не выпуская из зубов моряцкой трубки.

Именно так выглядит он и сейчас, наблюдая с третьего этажа суету под своими окнами. В его манере держаться странным образом сочетается несколько церемонная отстраненность от окружающего и какая-то неприятная, высокомерная насмешливость. Впрочем, это его обычная манера держаться.

Наконец Мидзусима скрылся в комнате, прикрыл за собой стеклянную дверь и задвинул шторы. Через некоторое время он появился на улице в твидовом пиджаке, наброшенном поверх блузы, и с альбомом для эскизов под мышкой. Проходя мимо квартиры 1801, он столкнулся с маленькой девочкой, выскочившей из дома.

— Ой, сэнсэй!

— Юкико? Куда это ты собралась?

— В «Одуванчик»…

— В «Одуванчик»?! Не стоит, сейчас это не самое подходящее место для ребенка!

— Меня папа послал.

— Папа? И за чем же это, интересно?

Бригадир Фудзино подметил абсолютно точно: манера речи художника действительно надменная.

— Там должна быть тетя Судо. Папа велел ей отнести вот это! — Она легонько помахала конвертом. На нем стоял фирменный оттиск «Киностудия Тэйто», и, хотя адресат не был указан, конверт был плотно запечатан.

— Папа велел тебе отнести это госпоже Судо?

Глаза художника выкатились еще сильнее, и как раз в этот момент из дверей дома показался Нэдзу Гоити.

— Юкико, ты все еще здесь?

— Прости, папа. Это я сэнсэя встретила.

— А, господин художник! Приветствую!

Голос его прозвучал напряженно. Нэдзу строго обратился к дочери:

— Юкико, я же сказал тебе: отправляйся сию минуту, нигде не задерживайся. И никому не показывай, поняла? Передашь только самой госпоже Судо, прямо из рук в руки. Ясно?

— Да, папа… Извините, сэнсэй.

Юкико поклонилась Мидзусиме и тут же со всех ног бросилась в сторону торговых рядов. В присутствии отца девочка робела и держалась, словно котенок в чужом доме, но по характеру была резвым, жизнерадостным ребенком.

Проводив ее взглядом, Мидзусима хотел было похвалить Нэдзу его дочку, но, обернувшись, обнаружил, что тот уже скрылся за железной дверью. Художник легонько пожал плечами, завернул за угол и отправился по центральной улице в южном направлении.

Это незначительное происшествие все же явно выбило местного сноба из колеи. Мидзусима погрузился в раздумья, на лице появилась озабоченность. По всему кварталу толпились группы любопытных, а также полицейских и сыщиков, но теперь это уже не занимало художника.

Потому Мидзусима не заметил, что проходивший мимо него мужчина, скользнув взглядом по его лицу, пробормотал себе под нос «ага…» и приостановился. Это был сыщик Миура.

Шагая, Мидзусима Кодзо всегда старательно выпячивал грудь. Конечно, в этой манере присутствовал блеф художника-неудачника перед толпой, но в то же время эта привычка помогала ему преодолевать внутреннюю слабость, которая привела его на грань отчаяния.

Мидзусима Кодзо… Старые поклонники, наверное, еще помнят это имя. Когда-то слава этого лирического художника, работавшего в стиле Такэхиса Юмэдзи, широко простиралась под небесами.

Он приобрел известность в 1931 году, в девятнадцать лет. Его взлет был просто феерическим. В течение десяти лет не было ни одного журнала для девочек, который хоть раз вышел бы без иллюстраций Мидзусимы, не важно, на обложке или внутри. Выполненные его рукой открытки приносили продавцам баснословные доходы.

Избалованный с молодых ногтей лестью издательств и торговцев, равно как и огромными гонорарами, он превратился в порядочного спесивца. А постоянно находясь в окружении юных поклонниц, он заимствовал от них манеру разговаривать сладким голоском («словно кошку гладит»). Вот откуда взялись и его высокомерные, снобистские замашки, и своеобразная манера речи.

Война нанесла ему удар. Впрочем, целый ряд критиков полагал, что и без войны его искусство все равно рано или поздно всем бы наскучило. Судите сами, рассуждали они: базовое образование у него отсутствовало, учиться он, озабоченный лишь собственной популярностью, ленился, претенциозность его работ просто била в глаза, так что и без всякой войны падение популярности Мидзусимы было лишь вопросом времени.

И все же решающий удар ему нанесла именно война. Высокое начальство военных и пропагандистских ведомств постановило, что его картинки разлагающе влияют на девушек воюющей державы.

После войны его надежды возродились. Действительно, какое-то время казалось, что слава возвращается к нему. Но было это, образно говоря, последней вспышкой свечи перед полным угасанием.

Итак, Мидзусима Кодзо был неудачником. Но сам он не хотел с этим смириться. Потому и ходил, гордо выпятив грудь.

— Сэнсэй, постойте! Мидзусима-сэнсэй!

Рядом с ним притормозил велосипед. Как раз наискосок от того самого двадцатого корпуса. Там, где начинается спуск вниз.

— А, Химэно-кун, ты! А я-то удивился…

Мидзусима словно очнулся от сна.

Химэно Сабухиро продолжал держать одну ногу на педали:

— Сэнсэй, вы уже слышали про Эно?

— Про Эно?.. Ах, ты имеешь в виду Эномото! Нет, ничего не знаю. А что случилось?

— Ха! Так он же роль получил!!! Классную! Обрадовался страшно, ясное дело, да вот только исчез куда-то. Ватанабэ-сан — это продюсер — велел его отыскать и привести, а Эно вроде здесь где-то, но где — непонятно. И куда только подевался?.. Я и у тетки той спрашивал, и у Нэдзу-сан… Сказали, заглянул на минутку и ушел.

— Вот как, Эномото-кун получил роль?

Мидзусима почему-то очень заинтересовался.

— Ну да, да еще классную такую! Ух, теперь в гору пойдет!

— А ты следующим будешь.

— Да бросьте! Я что, я всегда буду на комических ролях.

— Нет-нет, у тебя очень неплохие внешние данные. Я бы на месте режиссера выделил тебя, а не Эномото.

Сабухиро залился краской, что было ему совсем не свойственно, и стал краснее собственного свитера. Он отводил себе амплуа комика, поскольку был толст так, что шея тонула в плечах. Стрижка под американского солдата и полное круглое лицо делали его ужасно симпатичным.

— Да, а еще слышали, хозяйку «Одуванчика» убили.

— Да.

— Ее убили, а вы все равно на эскизы?

Мидзусима бросил на него пронзительный взгляд:

— Какая связь между ее убийством и моими эскизами?

— Ну я не в таком смысле, но… Сэнсэй, все же знают, что вы к ней интерес имели.

— Химэно-кун! — возмущенно заверещал Мидзусима. — Не говори ерунды! Кто это интересно такие глупости рассказывает?

— Ну кто… Киёми, к примеру, или Тамаки. Так это ж просто шутки!

— Я убедительно прошу тебя воздержаться от подобных легкомысленных разговоров, пусть даже и в шутку. Тут ведь такое…

Он опасливо огляделся по сторонам.

Прямо впереди, метрах в пяти-шести, спиной к ним стоял какой-то мужчина и разговаривал с рабочим. Мидзусима еще не знал, что это сыщик Миура.

— Между прочим, Химэно-кун…

— Что?

— Лично для меня то, что Эномото получил хорошую роль, куда более грандиозная новость, нежели убийство владелицы «Одуванчика».

— А почему? Вы с Эно как-то связаны?

— Да не в этом смысле. Что вы сразу все как-то примитивно понимаете!

— Тогда почему?

— Понимаешь, у молодых есть перспективы. Вот дальше твой черед, его я тоже буду ждать с нетерпением. Потому что и сам живу в мире надежд и возможностей. А умершие — что ж, у них уже никаких возможностей нет!

Его ответ звучал выспренне, но до Сабухиро это не дошло. К тому же он был человеком приземленным.

— А ведь вы все-таки ей любовное послание отправляли.

У Мидзусима просто в глазах потемнело от злости:

— Кто… Откуда ты это взял?

— Тамаки как-то рассказывала. Говорила, что от вас ей записку любовную передавала. Ну что? Ха-ха-ха!..

— Это не так! Все не так было!

Мидзусима совершенно вышел из себя. Он не учитывал, что молодежь любит поддразнивать тех, кто легко теряет самообладание.

— Мне нужны были журналы мод, чтоб делать иллюстрации к книге! Я должен всегда учиться! Я обязан быть в курсе современной моды! Мне следовало пойти в книжный, в «Марудзэн», но это дело хлопотное, вот я и попросил через Тамаки у мадам журналы! Только и всего, больше ничего!

Сабухиро ляпнул насчет любовной записочки отнюдь не со зла, а потому, чем больше Мидзусима оправдывался, тем скучнее ему самому становилось. Между тем, пока он поддразнивал художника, вдалеке появилась долговязая фигура на велосипеде.

— Ага, вот он где! Эй, Эно! Кэн-тян, подожди!

В мгновение ока он вскочил на седло и, не попрощавшись, рванул вперед по главной улице. Его здоровенная задница прыгала в такт педалям.

Потрясенный Мидзусима проводил его взглядом и мало-помалу овладел собой. Пристроив поудобнее альбом, он пошел по склону вниз.

Шел он как обычно — грудь колесом, взгляд вперед. На лице — полное безразличие к окружающей суете. И все же внимательный наблюдатель заметил бы, что к этому безразличию примешивается горечь, словно Мидзусима проглотил что-то ужасно невкусное.

Когда-то он славился красотой. Та красота вкупе с ранним богатством и славой избаловали этого человека. Жен он менял неоднократно. Сперва каждая следующая оказывалась куда лучше предшественницы. Потом картина изменилась, и каждая следующая уже стояла ступенью ниже предыдущей.

Та, с которой он в июне приехал сюда, была его то ли пятой, то ли шестой женой. С ней он тоже расстался, через неделю после переезда. Ходили даже слухи, что он специально договорился с ней отложить развод, поскольку одинокие в этот квартал не допускались. Долгие годы беспорядочной жизни плюс нынешняя неухоженность — все это, увы, подточило его красу, и в нем уже не было и следа былой привлекательности.

Склон вел к окруженному лесом озеру площадью примерно тридцать цубо.[5] Глубокие, иссиня-черные стоячие воды. То, что вчера вечером Киндаити Коскэ принял за тину — осыпавшиеся желуди.

Мидзусима пошел берегом озера, погруженный в свои размышления.

В одном месте берег мысом выдавался вперед. Здесь, широко раскинув ветви, рос могучий, чуть не в два обхвата, дуб.

Пройдясь в задумчивости вдоль берега, Мидзусима наконец уселся у подножия этого дуба. Раскрыл на коленях альбом. Между прочим, сумерки уже сгущались — вот уж не самое подходящее время для зарисовок…

Тем не менее Мидзусима цепким взглядом окинул пейзаж и взялся за уголь. В этот-то момент к нему и подошел мужчина:

— Рисуете?

Мидзусима не знал, что это сыщик, но он точно знал, что этот человек следовал за ним от самого дома. В это же самое время в «Одуванчике» продолжался опрос лиц, имевших отношение к происшествию.

После Итами Дайскэ в швейную мастерскую была вызвана приходящая помощница Кавамура Мацуэ.

Кавамура Мацуэ мужа потеряла в войну, имела трех дочерей. Все три закончили школу средней ступени и уже работали, но на жизнь все равно не хватало, так что благодаря хлопотам господина Итами она пристроилась в ателье.

— Утром дочек на работу отправлю, приберу немного и сюда, — к девяти получается. Сегодня тоже пришла утром часиков в девять, а черный ход открыт.

— Открыт? Вы хотите сказать, дверь нараспашку? — уточнил Тодороку.

— Нет, дверь прикрыта была, а вот на замок не заперто.

— Понятно. И что же?

— Ну я решила, что, раз замок уже открыли, значит, хозяйка встала. Покричала ей снизу, думала, она на втором этаже себя в порядок приводит. Она не ответила, да я внимания особо не обратила, за уборку принялась. В десять Киёми пришла и спрашивает, что это ателье до сих пор закрыто? Пока мы открылись, пока то-се, тут и Тамаки появилась.

— Так-так, а дальше?

— А хозяйка все не выходит и не выходит. Киёми говорит, — может, ей плохо? И наверх отправилась. Потом спускается и говорит: хозяйки нет, а постель прибрана. Мы обувь проверили — одной пары не хватает.

Мацуэ, видимо, заблаговременно подготовилась к разговору: в своих объяснениях она ни разу не запнулась.

Мацуэ решила, что хозяйка с утра пораньше куда-то ушла. Девочки были того же мнения.

В полдень Киёми и Тамаки отправились домой. Мацуэ приготовила себе перекусить и поела одна.

В начале второго Киёми вернулась, а хозяйка так и не появилась. Поискали, нет ли записки, но ничего не нашли. Пошли искать на втором этаже, — наверное, тогда-то отпечатки ее пальцев и остались на задвижке.

Немного позже вслед за Киёми вернулась Тамаки.

Киёми вполне могла работать и самостоятельно. Но Тамаки поступила в ученицы только этой весной и едва-едва с грехом пополам начала привыкать к швейной машинке, так что без хозяйки ей было не обойтись. Нетерпеливая, сущее веретено по характеру, Тамаки некоторое время маялась от безделья и в конце концов унеслась, решив, как она объяснила потом, позвать Господина Художника, если тот окажется дома. Поэтому она отправилась к южному фасаду корпуса 18, чтобы со стороны веранды покричать господина Мидзусиму.

Тут за спиной у нее поднялся гвалт, и она пошла взглянуть, в чем дело. В совершенно неподходящем месте лежал труп женщины, и все вокруг кричали, что это убийство.

Увидев юбку и туфли, Тамаки подумала, что это хозяйка, и со всех ног бросилась в «Одуванчик» сообщить о случившемся.

— А потом Киёми-тян тоже пошла посмотреть на тело, так? — спросил сидевший сбоку Киндаити, припомнив измученное лицо девушки.

— Я-то как услышала, до того перепугалась, прямо затряслась вся. Смелости не хватило пойти взглянуть. А она решилась. Пошла вместе с Тамаки, а потом приходит — сама, как призрак, и говорит: видно, хозяйка это, нужно полиции сообщить. Да еще, говорит, хорошо, что я Дзюнко сказала. А то ведь странно, что это прямо перед самыми ее окнами произошло, а она и внимания не обратила. К слову сказать, у нас же тут вчера такое приключилось… — Памятуя, что Дзюнко находится неподалеку, она смущенно понизила голос.

— Ну-ну, смелее! Вчера вечером сюда ворвалась Дзюнко, она была совершенно вне себя и закатила хозяйке скандал, так? Из-за своего мужа? — Задал новый вопрос Киндаити Коскэ.

— Н-нет… в общем… Не совсем…

Дальше она заговорила так, словно вопрос Киндаити не стал для нее неожиданным.

— Сейчас вот Киёми извинялась перед Дзюнко, что тогда в присутствии сэнсэя на нее набросилась. Это действительно с ней от потрясения случилось, и в голову брать не стоит. А вот мне теперь неловко: я ведь ничего такого не рассказывала, да и вообще ушла вчера раньше, чем Дзюнко…

— А, ну понятно. Тем не менее Дзюнко сюда приходила. Во сколько это было?

— Я уже домой собиралась, так что около восьми.

— Говорят, она сама не своя была?

Тодороку внимательно наблюдал за Киндаити.

— Ну чтоб прямо «сама не своя» — это, пожалуй, слишком, но, в общем, не совсем такая, как всегда. Но, может, вы об этом лучше у нее спросите?

— У нее — это само собой, но и вас тоже надо послушать. Значит, она пришла около восьми. А девочки — Киёми, Тамаки?

— Они раньше уходят. Когда есть что-то срочное, то, бывает, Киёми после ужина опять приходит, а Тамаки — она же только ученица… Да и бестолковая она.

— Бестолковая?

— Хозяйка на нее рукой махнула. Растяпа, самому основному научиться не может — на машинке как следует строчить.

— Так значит, когда вечером сюда прибежала Дзюнко, вы здесь были вдвоем с хозяйкой?

— Я на кухне была. А хозяйка в ателье. У нас уже закрыто было. Вдруг вроде вошел кто-то, и голос ее слышу: «Ах, заходите!» А потом женский крик скандальный: «Ведьма! Что ты насчет моего мужа надумала?» Я испугалась, выскочила из кухни, а там Дзюнко на хозяйку кидается.

— А что хозяйка?

— Растерянная стояла. А как меня заметила, иди, говорит, домой немедленно.

— И вы тут же ушли?

— Ну не совсем тут же. Собраться-то надо было.

Мацуэ глянула исподлобья на Тодороку, и взгляд у нее был весьма хитрый.

— Я на кухне притаилась. А хозяйка увела Дзюнко сюда в мастерскую и дверь закрыла. Я специально-то не подслушивала, просто дом здесь, сами видите, какой плохонький, вот кое-что и долетало из того, что Дзюнко кричала.

— И что же?

— Ну, Дзюнко про какое-то письмо кричала. Мол, ты этим письмом мужа моего подстрекаешь, куда он теперь делся… Что-то в этом роде.

— А что отвечала хозяйка?

— Ее я не слышала. Вот такое представление здесь приключилось. А я разнервничалась, что делать, не знаю. Тут хозяйка на кухню заглянула, меня увидела и резко так: «Ах ты здесь еще? Не твое это дело, отправляйся быстро отсюда». Я и убралась подобру-поздорову. Она меня до задней двери проводила, и, помнится, я услышала, как она замок закрыла. А я домой.

— Это во сколько было?

— Минут пять-десять девятого.

— И вы сразу отправились домой? — в ту же секунду уточнил Киндаити. Вопрос этот, судя по всему, попал в больное место.

— Я… Мне… Зайти мне надо было кое-куда по пути.

— Куда же?

Мацуэ зло глянула колючими глазками на взлохмаченную шевелюру Киндаити и сразу отвела взгляд.

— К господину Итами.

Голос ее упал. Тодороку, сообразив, в чем дело, сформулировал:

— То есть вы отправились к господину Итами сообщить ему, что примчалась Дзюнко и устроила вашей хозяйке скандал?

Мацуэ не ответила. Она глядела исподлобья, переводя взгляд с инспектора на Киндаити, и в ней сквозила та ожесточенность, которая порой встречается у женщин подобного возраста.

Расценив молчание как подтверждение, Тодороку продолжил:

— И что же, как вы ему это доложили?

— Его не было дома.

— Вы рассказали все его жене?

— Вот уж нет! Да если б я только ей проболталась…

Тут она спохватилась и захлопнула рот. Заметив многозначительную мину на лице Киндаити, она наградила его откровенно враждебным взглядом. Как и в случае с Итами, правда выплыла случайно. Мацуэ сама же проговорилась, что была в «Одуванчике» шпионкой Итами.

— Так что же? Если б вы только случайно проболтались госпоже Итами?..

Тодороку наседал на нее, но Мацуэ не проронила ни звука.

— Может, она бы вас приревновала к мужу?

Ответом было молчание.

— Так значит, — вмешался Киндаити, — вы вчера не встретились с господином Итами?

— Я… Он сам зашел ко мне.

На лице ее промелькнуло замешательство, в глубине глаз полыхнула злоба.

— Во сколько?

— Где-то полдесятого уже было, пожалуй.

— У него к вам было какое-то дело?

— Сказал, жена передала, что я заходила, вот и пришел узнать, что случилось.

— И тогда вы ему рассказали про Дзюнко?

— Да.

— Что же он ответил? Может, велел прийти сюда?

Снова молчание.

— Похоже, господин Итами здорово запал на хозяйку, так ведь?

Мацуэ сосредоточенно подумала, а потом заговорила, тщательно подбирая каждое слово:

— Мужчины в любом возрасте теряют голову от красивых женщин, не так ли? А хозяйка была действительно хороша собой, так что не он один, много таких было.

— То есть вы хотите сказать, что еще кто-то волочился за ней?

— Ну, волочился или нет, точно не скажу, а таких, что любезничали, много захаживало. Да вот этот, как его, Мидзусима-сэнсэй, тоже расстилался.

— Мидзусима-сэнсэй?

— Рисует который.

— Господин Художник!!!

Все трое быстро переглянулись.

— Ну тот господин Мидзусима, который иллюстрации для книжек делает, картинки рисует. Между прочим, Мидзусима Кодзо еще и до войны, говорят, очень среди девчонок популярен был.

— Ах вот вы о ком, — припомнил Киндаити. — Так он сейчас здесь живет?

— Да.

— И что, он часто сюда заходил?

— Разумеется. Говорил, что рисует в журналы для девочек и хотел бы у мадам проконсультироваться насчет модных фасонов. Вот только, к сожалению, ее дома не бывало, так что уж извините!

Она многозначительно расхохоталась.

— Да вы о нем у Дзюнко спросите. Они в восемнадцатом корпусе на одном этаже живут.

Тот самый мужчина!

Более того, в памяти Ямакавы четко осталось: этот человек знал, что в корпусе 20 будут заливать крышу варом.

Ничего больше выудить из Кавамуры Мацуэ не удалось.

После смерти хозяйки она, судя по всему, окажется без работы. С просьбой подыскать новое место ей придется обращаться к господину Итами. Скорее всего, этим местом будет какая-то из здешних лавок, и ей совсем не хотелось прослыть излишне болтливой.

Кавамура упорно твердила, что ничего не знает о Катагири Цунэко, и не нашлось ни одного аргумента, позволяющего опровергнуть ее утверждения.

— Хозяйка очень деловой женщиной была, ничего дурного мы за ней не замечали. Странно, конечно, было, что знакомых у нее никого, что уж там о близких говорить, но я ее ни о чем не спрашивала…

Видно, хозяйка хорошо вымуштровала ее.

— Ну и последнее, Кавамура-сан… — подвел итог Киндаити Коскэ, когда стало ясно, что полицейские исчерпали все возможности и смирились с результатом, — я в вашем ремесле плохо разбираюсь, так что скажите-ка, не употребляется ли в швейном деле в каком-нибудь специальном смысле выражение «белое и черное»?

— «Белое и черное»? — вытаращила глаза Кавамура. — Вот уж ничего подобного не слыхала! О расцветках разных здесь постоянно говорят, но вот чтобы именно «белое и черное»…

— Что ж, ладно.

— Вы идите, Кавамура-сан, и пришлите к нам из лавки Дзюнко.

Дзюнко вошла вместе с Киёми, что заставило Тодороку удивленно поднять брови:

— Судо-кун, с этой девушкой мы поговорим потом, а сейчас ты нам нужна одна.

— Я все понимаю, — Дзюнко взяла за руку явно робеющую Киёми, — но сперва хочу показать вам одну вещь, которую мне только что передали.

— И что же это?

— Вероятно, Киндаити-сэнсэй рассказал вам о письме?

— Да. Он взял с меня слово держать это в тайне.

— Так вот сейчас у меня в руках то письмо, что получила Киёми.

— Откуда оно? — Тодороку взял конверт с фирменной печатью студии Тэйто.

— Мне его передал комендант Нэдзу.

И Дзюнко принялась подробно объяснять, как обнаружилось это письмо.

— Я не знала, куда оно тогда делось, а оказалось, Нэдзу-сан как лицо официальное его сохранил. Сейчас он его мне передал, а я решила, что, раз вы будете с Киёми разговаривать, хорошо бы вам сначала взглянуть на это письмо.

Дзюнко явно перестаралась. Предположение, что за убийством стоят грязные анонимки, само по себе заслуживало внимания, но так настаивать на нем было преждевременно. Для Киёми же предать огласке адресованное ей оскорбительное письмо было, вне всякого сомнения, чревато тяжелой душевной травмой.

— Так что, Киёми, мы можем посмотреть? — уточнил Тодороку.

Тихое «да». Лицо девушки окаменело.

Содержание письма было таково:

«Ladies and Gentlemen

Нет для любви границ — ни верхних, ни нижних. И возраста это тоже касается. Что вспоминать Охантёэмона,[6] и в наше время мужчины любвеобильны, а седовласые любители молоденьких в моде. Так что любовники с большой разницей в возрасте — дело неудивительное, но все же надо и меру знать. Здесь в Хинодэ в корпусе 18, квартира 1823, живет учитель Окабэ Тайдзо с племянницей Киёми, а кровного-то родства между ними нет — это покойная супруга учителя была Киёми родной теткой. Сам учитель остался бездетным, вот и получается, что они с Киёми друг другу совсем никакие не родственники. Зародилась между ними любовь, и предаются они своей страсти тайно в ночи, а днем перед людьми таятся и держатся, как дядя с племянницей. Если кто думает, что это навет, так пусть врач проверит ее девственность. Нижайшие вам наши извинения».

Текст тоже был склеен из разных вырезок и весь, казалось, пропитался ядом.

— Что же, — добродушное лицо Ямакавы залилось краской гнева. — Распространять такие письма — занятие возмутительное. Были какие-нибудь намеки на вымогательство?

— Киёми-тян, было что-нибудь?

— Нет, совсем ничего.

Киёми стояла неподвижно. Казалось, все ее тело под кожей застыло белым воском.

— Я тоже об этом думала. — Дзюнко легко присела на краешек стула. — Вы видели то письмо, которое я отдала Киндаити-сэнсэю?

— Видел.

— Так вот, если бы подобное письмо имело целью вымогательство, его бы направили лично мне. Мол, я вот что про тебя знаю, и, если не хочешь, чтобы дошло до твоего мужа, с тебя причитается. Так ведь обычно делается?

— Да-да, именно так, — подтвердил Тодороку.

— Но ведь его как бы случайно подкинули мужу. Стало быть, дело не в деньгах, верно? Значит, автора интересует не материальная выгода. Он хочет глубоко оскорбить человека, разрушить чужое счастье, а это еще хуже, чем обычное вымогательство. Я спрашивала у Киёми, с ее письмом было то же самое. Киёми, расскажи, как оно к тебе попало.

— Письмо… — К бледно-восковым щекам девочки прилила кровь. Она собралась через силу рассказывать, но тут из-за двери раздался голос полицейского:

— Прошу прощения, тут поесть привезли.

Чья же кровь?

— Поесть?

— Ой, простите. Это я заказала. Извините, не принесете ли сюда?

При виде посыльного из магазина, нагруженного мисками с лапшой, Тодороку, предвкушая удовольствие, округлил глаза.

— До чего ты предусмотрительна, Судо-кун!

— Ну так время же подошло. К тому же Киндаити-сэнсэй мой гость.

— А мы, значит, с ним за компанию, так?

— Угощайтесь, пожалуйста. Да и на втором этаже ваши люди есть. Киёми-тян, иди к госпоже Кавамура, приготовьте чаю.

— Знаешь, Ямакава-кун, — засмеялся Тодороку, — Дзюнко всегда такая была. По характеру она хлопотливая женушка, помнишь, и прежде о нас беспокоилась. Ну что ж, коль специально о нас позаботились, придется угоститься. И тех, что на втором этаже, покормим.

— Спасибо за угощение, Дзюнко. Ничего себе ты расщедрилась, — улыбнулся Киндаити.

Перевалило за половину седьмого, и все уже ощущали пустоту в желудке. Дзюнко, широкая натура, заказала еды с лихвой. Позвали со второго этажа сыщиков, и все вместе принялись шумно уплетать лапшу.

— Судо-кун, а ты что не ешь?

— Да я сыта. Потом чаю выпью.

— Дзюнко, твой муж не вернулся?

— Я забегала взглянуть, записку оставила. Так что, если вернется, сюда придет. — Она немного помедлила. — Киндаити-сэнсэй!

— Да?

Почувствовав что-то новое в интонациях женщины, Киндаити перестал есть.

— Неизвестно, во сколько была убита хозяйка?

— Вот-вот выяснится. А что?

После некоторого замешательства Дзюнко расстроенно произнесла:

— Что уж там скрывать, если все равно станет известно. Я хочу сразу сказать: оказывается, мой муж вчера вечером возвращался в Хинодэ.

— Твой муж возвращался? — Тодороку тоже отложил палочки.

— Да. Один человек видел его, когда тот вышел из автобуса. Он был пьян. И еще… он направился именно сюда.

— Дзюнко, кто этот человек?

— Эномото. Молодой человек из Центра актерского мастерства студии Тэйто.

— Тот самый, что на озере пытался без спросу сфотографировать госпожу Катагири? — вставил вопрос Ямакава.

— Нет, Тамаки говорила про Химэно, он тоже с Тэйто.

— Эномото… Как его имя? — Ямакава полез в записную книжку.

— Дзюнко, как имя этого Эномото?

— Кэнсаку.

— Да-да, его Кэн-тян называют. Мы в одном корпусе живем. И даже на одном этаже.

— Так во сколько он его видел?

— Сказал, часов в десять. Эномото с ним парой слов перекинулся и заметил, что он выпивши. Потом мой муж свернул в эту сторону, и Эномото крикнул, что ему не туда. А он ему очень странно ответил.

— Что значит — странно?

— Что-то вроде «выведу хитрюгу на чистую воду».

Киндаити, Тодороку и Ямакава многозначительно переглянулись.

— Ты полагаешь, что под хитрюгой он подразумевал здешнюю хозяйку?

— Да.

— Но тогда получается, что твой муж хорошо знал, что за человек Катагири Цунэко.

— Да нет, вряд ли. Он только говорил, что красивая она, и все.

— А почему тогда «хитрюга»?

— Я сначала хотела бы у вас спросить: вы знаете, что вчера вечером я примчалась сюда здорово злая?

— Да, слышали только что.

— Тогда я хочу сперва рассказать об этом.

— Ну ты подожди малость, — заметил Тодороку. — Давай-ка, Ямакава-кун, быстренько прикончим лапшу, а потом уже не спеша поговорим.

Он был известен своим отменным аппетитом и в этот момент как раз приступал ко второй миске.

Чтобы сказать здесь правду о своем муже, от молодой женщины требовалось определенное мужество.

Дзюнко еще не имела никакого представления о том, какую роль он играет во всей этой истории. Но все же, рассудив, что пусть лучше это станет известно сейчас от нее, чем потом со стороны, она сделала решительный шаг и теперь сидела вся бледная.

— Ну вот теперь сыт. — Тодороку положил палочки и с удовлетворением глубоко вздохнул. — Можно и послушать, что ты нам расскажешь.

Ямакава тоже положил палочки. Другие полицейские и сыщики поблагодарили за угощение и удалились.

— Хорошо, — Дзюнко напряженно нахмурилась. — Я пришла вчера сюда, потому что считала хозяйку ателье автором этих оскорбительных писем.

— Хо-хо! Из чего же ты сделала такой вывод?

— У меня были две причины. Одна…

Здесь Дзюнко изложила то же самое, что недавно говорила господину Нэдзу, поэтому позволим себе не повторяться. К тому же это подтверждалось находкой журнала «Фанси Бол».

— Понятно. А вторая причина?

Кровь бросилась в лицо Дзюнко. Она в смущении затеребила платок.

— В том письме, которое я отдала сэнсэю, упоминался господин К.Х.

— Кто же он?

— Извините, но Киндаити-сэнсэй все про это знает.

— Ладно, не будем. Так в чем же дело?

— Я ездила вместе с господином К.Х. в одну поездку… Это было десять дней назад. И там я встретила женщину… Мне показалось, что это Катагири-сан.

Все трое невольно переглянулись. У каждого мелькнула мысль о найденных на втором этаже обрывках письма.

— Дзюнко, куда тебя возил К.Х.? Вы брали номер в отеле?

Тут Тодороку заметил ее состояние и распорядился:

— Киёми, выйди-ка отсюда. Нам нужно поговорить.

— Хорошо. — Девушка посмотрела на Дзюнко злыми глазами. — Я пока на кухне посуду помою.

Киёми собрала на поднос чашки с мисками и вышла. Ямакава тщательно задвинул за ней створку.

— Извини, Дзюнко. Так где же ты встретила мадам?

— В гостинице в Ёкогаме. Кажется, это был отель «Ринкайсо». Правда, я там только один раз была.

— Это где именно?

— Я плохо знаю Ёкогаму. К тому же мы из Токио ехали машиной.

— Но у господина К.Х. можно узнать?

— Да, конечно. Это же он меня туда привез. Прекрасный отель с видом на море.

— Это точно была Катагири Цунэко?

— Да. Ошибки быть не может. Это точно была хозяйка «Одуванчика». Она была в больших темных очках, но я именно потому и обратила на нее внимание.

— Она тоже тебя заметила?

— Тогда мне показалось, что я успела спрятаться. Но потом, когда я перечитывала письмо, то вспомнила, что в «Одуванчике» много иностранных журналов. И подумала, что она меня тогда в «Ринкайсо» заметила и решила испортить наши с мужем отношения. Потому я сюда вчера и примчалась.

— Как она на это отреагировала?

— Она очень испугалась. Мне показалось, что она не притворялась. Правда, я тоже на нее здорово набросилась. А уж когда я ей про «Ринкайсо» сообщила, так она чуть в обморок не упала.

— Там, в «Ринкайсо», мадам тоже была с клиентом?

— С ней был мужчина.

— Какой?

— Нуу… Он и сам от людей прятался. Черные очки, воротник поднят, шляпа на лоб надвинута — лица не разобрать. И к тому же…

— К тому же?

— Там коридор был буквой Т. Я шла как бы по вертикальной палочке в сторону горизонтальной, а эта пара прошла в самом торце по горизонтали. Всего мгновение. Мы тогда только что приехали, а те двое, как мне показалось, отъезжали.

— Когда это было точно?

— Третьего числа, в понедельник. Примерно в час дня.

Сегодня одиннадцатое, — значит, это произошло восемь дней назад. Дзюнко имела основания посчитать владелицу ателье автором письма.

— Ты бы узнала этого мужчину при встрече?

— Нет. Я же не видела толком его лица.

— Ну все-таки — возраст, внешность?

— В общем, если бы у нее был муж, он бы должен быть именно таким. Немного полноватый, и ростом чуть повыше нее, когда она на высоких каблуках.

— А какой у нее рост?

— Немного выше меня. Примерно метр шестьдесят.

— Значит, в мужчине чуть больше, чем метр шестьдесят четыре.

— Наверное.

— Дзюнко, а это не Итами?

— Нет, сэнсэй, не Итами. Там джентльмен был, а не эта вульгарная выскочка. Правда, похоже, что у него тоже последнее время что-то с Катагири-сан было.

— Про Итами потом. Как держала себя мадам вчера вечером? Она призналась, что была в «Ринкайсо»?

— Сперва все решительно отвергала. Тогда я увидела, что она врет, и нажала покрепче: мол, значит, я могу считать, что это ты грязные письма пишешь. И тут она не то чтобы призналась, а так… В общем, начала упрашивать, чтоб я никому про ту встречу не болтала. Короче, считайте, что призналась.

— Ты не спрашивала ее про спутника?

— Да мне до него никакого дела не было. Меня интересовало, зачем она такие письма пишет.

— И что она сказала?

— Она это категорически отвергла. И не просто отвергла — сказала, что и сама такое письмо получила.

— Какого содержания?

— Этого я не спросила. Но она сказала: я сама жертва таких писем и хочу, чтоб ты мне верила. А насчет Ladies and Gentlemen, говорит, у меня соображения имеются, дай только один вечер на размышление. Я и ушла.

— Во сколько это было?

— Примерно в полдевятого. Я понемногу убедилась в искренности мадам.

— А почему ты решила, что, когда твой муж говорил про хитрюгу, он имел в виду Катагири-сан?

— Мне казалось, что он тоже заподозрил ее.

— Но почему? Он ведь днем раньше ушел из дома и не возвращался, так?

— Да.

— Так почему? Ты же, надеюсь, не сообщала ему про «Ринкайсо»?

— Разумеется, нет. Но там, в гостинице, я рассказала про этот случай господину К.Х.

— Ах вот в чем дело! — понимающе кивнул Тодороку. — Ты сказала ему, что та женщина, которая прошла впереди по коридору, это хозяйка ателье из вашего квартала?

— Но ведь я так испугалась! Меня два момента напугали.

— Два?

— Во-первых, я испугалась, что она меня заметит. А во-вторых, меня насторожило, что она выезжает в такие места с мужчиной. Она была для меня загадочной личностью. Я ее про себя называла «мадам Икс».

— Про это потом. Итак, ты рассказала своему спутнику про «Мадам Икс», и что из этого?

— Может быть, Тат-тян… мой муж от него и узнал…

— Дзюнко, ты встречалась с К.Х.? — спросил Киндаити.

— Нет, я звонила ему по телефону и не смогла застать. Сегодня утром зашла к нему на фирму, но его не было. Я поговорила с его секретарем, и он сказал, что вчера вечером приходил какой-то человек, судя по всему, мой муж, и они долго кричали в приемной. Вот я и подумала: может, тогда и зашел разговор про хозяйку… — Дзюнко, видимо, волновалась о супруге, глаза ее наполнились слезами. — Все же я никак не могу думать, что такое совершил мой муж. Он очень нерешительный. Ему даже чтобы просто с мадам поругаться, и то выпить надо.

Что же, слабость порой толкает человека на крайние меры. А то, что Судо был пьян, только увеличивает вероятность такого поступка.

— А какие у тебя соображения по поводу того, что твой муж вчера вернулся в Хинодэ, а домой так и не пришел?

— Вот это мне непонятно. Ничего не могу придумать.

— Конечно, тяжело слышать, но что ты скажешь на такое объяснение: твой муж, пусть неумышленно, но все же убил мадам и теперь скрывается?

— Господин старший инспектор, я вчера легла во втором часу ночи. Если бы муж, считай, перед самым нашим домом встретил ее и затеял ссору, я бы не могла этого не услышать.

— А если он убил ее в другом месте, а туда притащил уже потом?

— Оо!

В широко распахнутых глазах Дзюнко вспыхнуло голубоватое пламя. Она перевела взгляд на Киндаити Коскэ:

— Сэнсэй, есть такие подозрения? Ее убили здесь, а потом?.. — Конец фразы растаял, губы ее задрожали. В глазах сгустился испуг.

— Вообще, такая возможность не исключается, но это еще не определено.

— Зачем же было мужу тащить труп в такое место?

— Нам бы тоже хотелось это знать. — Голос старшего инспектора прозвучал холодно и жестко. Дзюнко обернула к нему полный горечи взгляд:

— Мой муж никак не мог этого сделать. Если бы он убил ее здесь, самое большее, что бы он сумел, это удрать. Чего ради ему тащить отсюда труп? Да еще, почти под окна собственного дома!

В словах Дзюнко был резон. Но такой вопрос закономерен и в том случае, если преступник не Судо Тацуо. Если убийство произошло здесь, зачем убийца перетаскивал тело в мусоросборник, очень сильно при этом рискуя?

— Дзюнко, ты сейчас назвала погибшую загадочной личностью. Но ведь ты о ней ничего не знала?

— Абсолютно ничего! Но она была так хороша — из тех, кого называют словом gracious. Она меня очень интересовала. Я при всяком удобном случае пыталась у нее хоть что-нибудь разузнать о ней самой, но она ни разу не проговорилась. Что ни говори, она была очень умной женщиной.

— Тебе казалось, у нее что-то темное в прошлом?

— Вот именно. В повседневном общении она была очень любезна, но судя по тому, как она скрывала свою прежнюю жизнь, несомненно.

— Это темное прошлое, по-твоему, как-то связано с преступлением? — вставил вопрос Ямакава, продолжая делать записи.

— Да нет, не было заметно, чтобы она сильно кого-то опасалась. Господин Итами один раз высказал предположение, что она, работая на довольно высоких клиентов, попала в неприятную историю с мужчиной, а теперь от него скрывается. Ну и у меня было примерно такое же впечатление.

— Ты упомянула, что последнее время у них с Итами возникли какие-то отношения?

— Это исключительно моя интуиция, никаких доказательств у меня нет.

— Хорошо, пусть интуиция. У женщин она очень острая. На основании чего у тебя возникло такое ощущение?

Дзюнко принялась теребить платок.

— Последнее время Итами-сан вдруг начал вести себя здесь как-то уж очень по-хозяйски. Прежде он тоже захаживал, но держался скромно и перед Катагири-сан заискивал. А потом вдруг какая-то перемена. Итами стал держаться нагловато, а хозяйка, хотя ее это смущало, ничего не говорила. Такое бывает только в одном случае — если мужчина добивается определенных отношений с женщиной.

— Вот оно что. Ты имеешь в виду, что эти отношения возникли не по взаимному согласию?

— Господин старший инспектор, такой вопрос можно задать, только совершенно не зная хозяйку. Если бы она выбирала себе мужчину, Итами был бы самым последним.

Это замечание прозвучало довольно резко, и все присутствующие невольно подняли на нее глаза.

— То есть ты хочешь сказать, что Итами разузнал какие-то тайны и, воспользовавшись этим, принудил ее?

— Ничего иного и подумать не могу.

— С какого примерно времени произошли эти изменения?

— Нуу… Совсем недавно, с полмесяца назад.

Как раз совпадает с поездкой Итами в Хонго, где он разыскивал ее поручителя. Тогда он узнал, что поручитель — лицо фиктивное.

Воспользоваться этим. Что ж, при его натуре здесь нет ничего невероятного.

— И еще, Дзюнко. Есть такой художник, Мидзусима Кодзо. Он ведь с тобой в одном подъезде живет, так?

— Да.

— Кавамура Мацуэ сказала, что он тоже имел интерес к хозяйке.

Дзюнко усмехнулась:

— Да у него такой интерес к любой красивой женщине.

— И к тебе тоже?

— Ха-ха! Он такой бесцеремонный! Тат-тян все время на него злился.

— Этакий донжуан?

— Может, и так можно сказать, но скорее — неудовлетворенный тип. Он ведь холостяк. Источник тревоги для здешних мужей.

— Это в каком смысле?

— Он же дома работает. Весь день в Хинодэ сидит. А мужья на работу уходят. Вот их и жалит все время мысль: что там дома-то происходит?

— Такой любвеобильный?

— Ну не так, чтобы до назойливости. Мне-то самой такие манерные типчики очень не по душе.

— У него было что-то с Катагири-сан?

— Об этом лучше у Тамаки спросить. Прежде он часто сюда захаживал, довольно настойчив был. А потом — как ни придет, на Итами нарывается, а тот на него волком зыркает. Так что навязчивому ухажеру все труднее и трудней становилось. Тогда он сделал Тамаки почтальоном. Помните, Киндаити-сэнсэй, я вам по дороге говорила: здесь очень разные люди собрались.

В конце разговора ее спросили про «белое и черное», но ничего определенного она в этих словах найти не могла.

— Хорошо, теперь иди, а мы поговорим с Киёми.

Но Киёми категорически отказалась разговаривать одна. Девушка, которая совсем недавно фурией бросалась с обвинениями на Дзюнко, вдруг утратила весь свой гонор и превратилась в испуганного ребенка. Она упорно твердила, что без Дзюнко отвечать на вопросы не будет.

— Ну хорошо. Дзюнко, останься здесь.

Киёми успокоилась и приготовилась отвечать полиции.

— Когда ты получила это письмо?

— В ту субботу, после которой приняла лекарство, — значит, семнадцатого сентября получается. Я вернулась отсюда домой пообедать, а оно в прихожей под дверь просунуто было.

— Оно прямо так и было, без конверта?

— Да.

— Ты не знаешь, кто его подсунул?

Взгляд девочки стал злым. Некоторое время она молчала.

— Я… Сперва я вдруг подумала на Эномото.

— Эномото? — Тодороку припомнил не сразу. — А, это который рядом с тобой живет?

— Да.

— А почему ты решила, что это его рук дело?

— Потому что… Потому что он предостерегал меня, очень странные вещи говорил.

— Какие же?

— Говорил, что мне лучше съехать из этой квартиры.

— Вот как! Ты его спросила, почему он так говорит?

— Да.

— И что он ответил?

— Он сильно смутился и сказал, что у моего дяди семьи нет, а я уже взрослая. Вот почему.

— И что потом?

— Я не очень поняла и опять стала спрашивать, что он имеет в виду.

— Хм. И тогда?

— Ему очень неловко было, но он все-таки объяснил. Сказал, что мы с дядей не кровная родня. Раз тетя умерла, он мне совсем чужой получается. Сказал, что мы с дядей вдвоем живем, в маленькой квартирке за закрытыми дверьми, и люди это неправильно понять могут.

— Так-так. Что дальше?

— Я ужасно рассердилась. Сказала ему: ненавижу людей, которые могут такие гадости воображать! Если мужчина и женщина вместе живут, а ты сразу про них мерзости придумываешь, значит, ты не такой, как я считала! Сказала, что теперь вообще с ним дела иметь не буду!

— Когда это произошло? До того, как подсунули письмо?

— Гораздо раньше. Еще в середине июля. Как раз в тот вечер танцы по поводу праздника О-бон были.

— То есть больше, чем за месяц до письма?

— Да. И все же, когда я его читала… Читала, перечитывала… И поняла, что он тогда имел в виду. Подумала еще — ну точно, его рук дело! Но скоро обнаружила, что это не так.

— Как же ты это выяснила?

— Оказалось, он как раз тогда на Хоккайдо уезжал место для съемок выбирать.

Что же, алиби вполне убедительное.

— Какие-нибудь еще догадки у тебя были?

— Нет.

— А чем занимается твой дядя?

— Он учитель в старшей школе. Математику ведет.

— Ты рассказала ему?

— Нет.

— Почему?

— Он же школьный учитель. На редкость серьезный человек. Мне жалко его было.

— Дзюнко, а ты раньше видела это письмо?

— Да.

И Дзюнко подробно описала, что произошло после того, как Киёми приняла лекарство.

— Ты рассказала о письме господину Окабэ?

— Нет, я никому не рассказывала. Меня комендант Нэдзу предупредил, что об этом не надо говорить никому. Да я и сама так думала.

— Значит, дядя до сих пор не знает о причине твоей попытки самоубийства?

— Да.

— Это очень мучает его, а теперь рассказать тем более невозможно. И Киёми тоже просит, чтоб ему не говорили.

— Киёми-тян, — вступил в разговор Киндаити Коскэ. — А здешняя хозяйка знала причину?

— Нет, наверное.

Дзюнко добавила:

— Она меня очень подробно расспрашивала, а потом сама заключила, что это неуравновешенность, связанная с переходным возрастом.

— Киёми-тян, а почему ты решила покончить с собой?

Тодороку задал свой вопрос очень сердечно.

Киёми замешкалась, но потом достаточно твердым голосом принялась объяснять свое состояние:

— Я же сперва думала, что это проделка Эномото, а потом узнала, что его в тот день в Токио не было. Получалось, это кто-то другой сделал. И я решила, что Эномото меня тогда предупреждал, потому что он сам такое прочел.

— Понятно. И что?

— Выходило, что прочитавших уже как минимум двое, Эномото и тот, другой. Но ведь после того разговора больше месяца прошло, а вдруг за это время здесь уже много таких писем набросали?

— Ясно.

— Я когда до этого места додумала, мне так стыдно стало, сил нет! И тоскливо. Будто я одна-одинешенька. И тогда мне захотелось умереть.

Существует множество теорий, посвященных психологии послевоенных мальчиков и девочек. По мнению взрослых, дети без конкретных причин сами обрывают свою жизнь, чтобы сделать кому-то больно. При наличии самых правдоподобных толкований всегда находится немало примеров, когда диагноз сводится к единственному заключению: причины неясны. По сравнению с такими случаями психологические причины, толкнувшие Киёми к попытке самоубийства, вполне очевидны: девочка ощущала себя безгранично одинокой и погрузилась в черную меланхолию.

— Так ты не знаешь, кто мог сделать такую гадость?

— Нет, совершенно. Вот только…

— Только? Что — «только»?

— Эта история… То гадкое письмо и это убийство… Они, наверное, как-то связаны?

— В этом мы сейчас и разбираемся. Письмо пока оставим. А относительно убийства у тебя есть какие-то предположения?

Киёми помедлила:

— Во сколько была убита хозяйка?

— Пока точно не известно, а почему ты спрашиваешь?

— Я была здесь примерно до девяти вечера.

Все ошеломленно уставилась на Киёми. Больше всех была потрясена Дзюнко.

— Как! Значит, когда я сюда примчалась, ты была где-то здесь?

— Нет, я пришла позже, мы с тобой разминулись. Хозяйка мне ничего не рассказала, и я только потом от Кавамуры-сан узнала.

— Киёми! — в голосе Тодороку звучала строгость. — А зачем ты сюда приходила?

— Тут заказ был, жакет сшить, и заказчица меня торопила. Машинка у меня дома есть, но дядя в пять утра поднимается, чтобы к занятиям готовиться, поэтому, когда у него нет вечерних часов, он в полдевятого — девять уже ложится. А я тогда сюда прихожу строчить.

— Аа, ну-ну. Так во сколько ты пришла?

— Между половиной девятого и девятью.

— Минуточку! — вмешался Ямакава. — Ты с какого входа вошла?

— Ателье было уже закрыто, я с задней двери заходила.

— Там было открыто?

— Нет, меня хозяйка впустила.

— Как она выглядела?

— Ну, теперь-то… Хотя нет, она мне и тогда показалось странной.

— В каком смысле?

— Не знаю, как объяснить. Хотя Дзюнко меня поймет. Дело в том, что, когда у нее было дурное настроение, она это никак не показывала, вот только взгляд у нее при этом останавливался.

— Ой, точно! Мы ее тогда прямо боялись.

— Киёми, так ты именно это имела в виду?

— Да.

— А чем она занималась, когда ты пришла?

— У нее на раскроечном столе иностранные журналы мод лежали раскрытые.

Воцарилось напряженное молчание.

В глазах Дзюнко плескалось раскаяние. Если после ее ухода хозяйка бросилась изучать свои журналы, значит, автором писем была не она, она тоже была жертвой. И не стоило так на нее набрасываться…

— Киёми, ты с хозяйкой о чем-нибудь разговаривала?

— Да нет… Я же видела, что она не в духе. Просто взялась за свое дело и все. А через некоторое время мадам и говорит: я себя чувствую плохо, а тут еще машинка тарахтит, и мне еще хуже делается, так что иди-ка ты домой. Ну я и ушла.

— Сколько ты примерно за машинкой просидела?

— Минут десять-пятнадцать.

— И вы ни о чем в это время не говорили?

— Нет, она журналы листала, а я своей работой занималась.

— О том письме ты ей не рассказывала, верно?

— Да.

— Уходила ты ведь тоже через заднюю дверь? За тобой заперли?

— Меня хозяйка проводила. Я слышала, как засов щелкнул.

Дверь черного хода была сделана на японский манер, задвигающаяся. Запор там был двойной: изнутри засов, а снаружи замок.

Итак, дверь, которую накануне в девять — ну, пусть в самом начале десятого — хозяйка собственноручно заперла, утром к приходу Кавамуры была открыта. Если бы после ухода Киёми хозяйка выходила, она должна была бы запереть ее снаружи.

Значит, был кто-то, кто пришел сюда после девяти. Более того, раз хозяйка открыла засов и впустила гостя, это должен был быть ее очень близкий знакомый. Так кто же это?..

— Я теперь просто не знаю, что делать. Хозяйка-то умерла, а я как же?

— В чем дело, Киёми? Почему ее смерть тебя настолько потрясла?

— Ой, ну как же! Я ведь должна была скоро сюда совсем перебраться.

— Как это? Почему?

— Она меня давно звала. Говорила, что и ей нехорошо жить одной — сплетни ходить будут, — да и мне тоже: ведь пока я с дядей, ему трудно новую жену в дом привести. Дядя, вообще-то, обрадовался, но вот только про нее саму он ничего не знал.

— И ты тоже не знала?

— Ничегошеньки! Вот он и сомневался, можно ли меня ей доверить. Беспокоился, что это очень безответственно с его стороны получится.

— Так-так, и что же?

— В общем, все это как-то откладывалось. А потом то письмо… Я умереть хотела, но не вышло, меня спасли, и я тогда решила, что не могу жить с дядей. К счастью, хозяйка пришла меня навестить и сказала, чтобы я, как поправлюсь, наконец к ней перебиралась. Да и дядя тогда уже дал согласие. Вот только когда я поправилась, тут она сама сказала, что немного повременить надо.

— Тебе известно, почему?

В глазах Киёми внезапно вспыхнул гнев.

— Дзюнко, скажи, у мадам было что-то с Итами-сан?

— Что, тебе тоже так показалось?

— Да! Он ей что-то дурное подстроил и принудил ее…

Личико девочки раскраснелось, от бурного дыхания плечи заходили ходуном.

— Она хотела как-то уладить свои отношения с Итами, потому и велела мне подождать. На нее последнее время смотреть было жалко. Мне кажется, к ней вчера вечером он прийти должен был, вот она меня и выставила.

Предположения Киёми совпадали с догадками Дзюнко, — видимо, между Катагири и Итами действительно что-то было.

К тому же если одинокая женщина сама впустила кого-то в дом после девяти вечера, то это скорее был не пьяный Судо Тацуо, а Итами Дайскэ.

— А между прочим, тут разговор был, как на озере кто-то хотел ее сфотографировать…

— Химэно Сабухиро, — подсказал, сверившись со своими записями, Ямакава.

— Во-во. При каких обстоятельствах это было? Ты присутствовала при этом?

— Да. Но пожалуйста, пусть вам это Тамаки расскажет. Мне что-то очень нехорошо.

Действительно, выглядела девочка плохо, лоб покрылся испариной. Дзюнко шепнула: после той истории у Киёми неладно со здоровьем.

— Да, я вижу, — посочувствовал Тодороку. — Что ж, тогда отдыхай, а если что вспомнишь, сразу сообщи.

— Извините.

Дзюнко и Киёми вышли, их место заняла улыбающаяся Тамаки.

Этой девушке, похоже, все случившееся доставляло удовольствие. Такой переполох, и она сама играет в нем не последнюю роль!

— Ты Миямото Тамаки?

— Да.

Держится чинно, а круглые глазищи смеются, радуется, что до нее очередь дошла.

— Так это ты первая из тех, кто был здесь, увидела труп?

— Да.

— А зачем ты туда пошла?

— Я к Мидзусиме-сэнсэю… Вы ж его знаете, да?

— О нем мы тебя потом спросим.

— Ладно.

— Ну так что?

— Я хотела позвать его, если он дома. Подошла к веранде, чтобы покричать, а сзади какой-то гвалт поднялся. Я пошла взглянуть, а там в варе труп женщины. Ой, ужас такой! Я до того перепугалась!

Тамаки щедро снабжала свое повествование жестикуляцией, но сказать, что она выглядела сильно испуганной, было никак нельзя.

— И ты сразу поняла, что это мадам?

— Не то чтобы сразу. Но ведь узор на юбке, блестки на туфлях… Правда они очень необычные? Ну я и решила привести Киёми, чтоб она взглянула. Скажите, она очень расстроена, да?

— Почему ты так думаешь?

— Как же! Раз хозяйка умерла, значит, она не сможет больше здесь бывать.

— Послушай-ка, а у тебя, значит, с Мидзусимой-сэнсэем очень даже славные отношения?

— Хи-хи! Это не у меня. Я просто посредник.

— Между ним и кем?

— Неужели непонятно? — Тамаки плутовски ухмыльнулась. Совсем по-взрослому.

— Здешней хозяйкой?

— Э, нет, хозяйка женщина осторожная, у нее Мидзусима сразу от ворот поворот получил.

— Тогда между ним и…

— Моей мамой! Хи-хи-хи!

Тодороку просто поперхнулся от изумления. И не он один. Киндаити Коскэ и Ямакава тоже потрясенно уставились на эту чересчур бойкую девицу.

— Аа… Ну-ну, — взял себя в руки Тодороку. — И что же, твоя мама в близких отношениях с Мидзусимой?

— Ага. Но это все ерунда.

— В каком смысле?

— Она когда девчонкой была, очень в моде были всякие трогательные картиночки — звездочки, фиалочки и все такое. И ей до жути нравились сентиментальные девицы, которых изображал художник Мидзусима. Она сама рассказывала, что такой его обожательницей была — даже письма ему писала! А как узнала, что он теперь с нами рядом живет, так совсем свихнулась: ах-ах, сэнсэй!.. Вот умора!

Что ж, примерно об этом говорила Дзюнко. Художник — «источник тревоги для здешних мужей».

— А где работает твой отец?

— В кинотеатре. Управляющий в «Гораку Кинема».

— Он, наверное, ничего не знает? Про маму и художника?

— Прекрасно знает. Он все время на нее ругается. Но ведь у самого рыльце в пуху.

— Как это?

— Так он на прежнем месте в Уэно всех девчонок перелапал, его из-за скандала и убрали. Засунули теперь в дыру убогую.

— Тамаки, а сколько тебе лет?

Она захихикала:

— Вообще-то я должна ходить в последний класс старшей школы. Но отсюда ездить далеко. И не нравится мне в этой школе совсем. Скукотища жуткая.

— У тебя есть братья или сестры?

— Не-а. Я одна совсем.

— Родители не сердились, что ты бросила учиться?

— Сердились. Но они ж сами не могут.

— Что — «не могут»?

— Мне, если в школу ездить, в шесть утра вставать надо, понимаете? А отец в двенадцать ночи возвращается и с мамой ругаться начинает. А если не скандалят, так милуются да трахаются, — опять я спать не могу! Ну и сказала им: хотите, чтоб я в школу в шесть утра вставала, дайте вечером уснуть нормально. Они оба и примолкли. Плохо с родителями жить!

— Почему же?

— Самое лучшее, когда они разругаются. Тише всего в доме. Потому что не разговаривают друг с другом. А помирятся — и давай обжиматься да кувыркаться. А я не нужна никому.

В здешних квартирах толстые бетонные стены и прочные железные двери. Стоит запереться на ключ, и никто не догадается, какие сцены происходят за ними. Но внутри — внутри все по-прежнему разделено традиционными перегородками фусума. И происходящее в соседней комнате слышно так, словно разворачивается у вас на глазах.

Родители Тамаки, очевидно, еще молоды. В таком возрасте супруги заводят любовников, скандалят, снова мирятся, а подробности личной жизни не скроешь за фусума. Не потому ли вырастают такие странные, до срока созревшие девочки, как Тамаки?

— Из-за того, что я школу бросила, хуже всего маме.

— Почему?

— Она же теперь не может, когда отца нет, резвиться на свободе! Вот они и сговорились с Мидзусимой меня сюда отправлять.

— А вот говорят, Мидзусима тебя просил хозяйке письма передавать?

— Было такое, раза два-три. Она даже меня как-то отругала. А что… — Тамаки, вдруг что-то смекнув, обернулась к Киндаити: — Киндаити-сэнсэй, может статься, господин полицейский начальник подозревает Мидзусиму?

Тамаки, бесспорно, была акселераткой, но логичности мышления ей явно не хватало. В беседе она запросто перескакивала с одного на другое. Киндаити напряженно следил за ее бестолковыми ответами, пытаясь хоть за что-нибудь ухватиться, и неожиданное обращение застало его врасплох.

— Ну… как сказать… Собственно, ты к чему это?

— Так вот. Во сколько была убита мадам?

— Точно еще не известно. А что?

— Если ее убили до одиннадцати вечера, то, кажется, я знаю, кто может засвидетельствовать алиби Мидзусимы!

— И кто же? — Взгляд Тодороку был напряженно суров.

— Моя мама.

— Твоя мама провела вчерашний вечер с Мидзусимой?

— Скорее всего, да.

— Почему ты так думаешь?

— А как же! Он, когда мы встретились, хотел меня вечером в кино отправить. Я, разумеется, отказалась: у меня свои планы были. А домой вернулась — мама такая нервная суетится и накрашена красиво. Ну-ну, думаю. А она мне: я сейчас уйду, но к папиному возвращению дома буду и, если ты ничего ему не расскажешь, подарю тебе те слаксы, которые ты давно хотела. Ну я, конечно, согласилась. А потом, впрочем, это уже неважно, пошла к Сабу-тян.

— Сабу-тян — это Химэно Сабухиро?

— Ага. Мы в одном доме живем. Он все рассказывал, как Эно здорово повезло, ему главную роль в фильме дали.

— Эномото Кэнсаку?

— Ну да. Такой отличный парень! Говорят, кинозвездой будет. Он одно время с Киёми дружил, а последнее время что-то у них произошло. Не общаются больше.

Тамаки в своей обычной манере перескакивала с одного на другое.

— Стало быть, ты пошла к Сабухиро. А потом что?

— Ах да! Не умею я по порядку рассказывать, из меня прямо все само выскакивает. — Она захихикала. — Ну так вот. Вернулась я домой в половине одиннадцатого. А через полчаса мама пришла. Я как на нее глянула — ага, думаю.

— Что — «ага»?

— Так накрашена-то она была уже совсем по-другому! И брови не так подведены, и помада не так положена. Вот я и сообразила: она ванну приняла, а потом покрасилась так, как Мидзусиме по вкусу. И вообще — раз она там ванну приняла, это ж понятно, что значит!

Тамаки как будто даже рассердилась на непонятливых собеседников. Ни тени смущения не появилось на ее мордашке.

Все трое мужчин невольно переглянулись с каменными лицами. Чтобы девочка такими глазами наблюдала за матерью? Впрочем… В голове Киндаити возникли кое-какие соображения, и он снова взглянул на Тамаки.

Девочка говорит, что из нее все так само и выскакивает. А может, она ловко играет?

Обеспечить с помощью мамы алиби Мидзусимы — значит, если взглянуть с противоположной стороны, обеспечить с помощью Мидзусимы алиби своей маме. Не ловкий ли это маневр, чтобы прикрыть собственную мать?

— Тамаки, — подмигнув Тодороку, заговорил Киндаити. — Если твоя мама вчера до одиннадцати где-то была с Мидзусимой, и, допустим, Катагири-сан была убита до этого часа, то ведь это алиби не только Мидзусимы, но и твоей мамы, так?

— Моей мамы? — вытаращила свои круглые глазищи Тамаки. — Но она никакого отношения к убийству не имеет!

— Ну как же? Они же были соперницами с покойной.

— Да нет, Мидзусима, может, и хотел от хозяйки чего, но она-то с ним и знаться не желала. Просто журналы мод ему одалживала, раз уж он просил. Через меня и передавала.

— Журналы? А вот таких среди них не было? — Тодороку, перемигнувшись с Ямакавой, извлек из-под стола «Фанси Бол».

Тамаки простодушно уставилась на обложку.

— Точно не скажу. Может, и были.

— Но их же через тебя передавали?

— Через меня. Но она такая аккуратная была, всегда их в бумагу завертывала. Ну и Мидзусиме тоже приходилось их так же возвращать, завернутыми. Сейчас-сейчас… — Она быстренько перелистала страницы. — Вообще-то мне кажется, что я этот журнал у него видела. А может, и здесь смотрела.

Значит, Киёми таки видела «Фанси Бол» у художника.

— Тамаки, ты ведь поднималась вчера с Мидзусимой на крышу двадцатого корпуса?

— Да.

— Он расспрашивал, как сегодня будут покрывать крышу варом?

— Точно не помню. Но Сабу-тян всегда говорит, что Мидзусима просто типичный человек искусства.

— В каком смысле?

— Любопытный ужасно. Всегда обо всем расспрашивает, прямо как ребенок. Иногда просто надоедает. А Эномото тоже считает, что эти люди все такие.

— Ну-ну! А что это за история, когда Сабу-тян хотел на озере Катагири-сан сфотографировать, а она рассердилась?

— Мы туда без него поехали. Просто мадам никогда никуда не выходила, а мы с Киёми сговорились и все же ее вытащили.

— А он сам к вам присоединился?

— Ну да. Я маме рассказала, а она Мидзусиме. А Мидзусима посчитал, что одному ему появиться там будет неудобно, вот и подбил Эномото и Сабутян. Они втроем нас догнали.

— Понятно. А потом?

— Мы катались по озеру на лодке, и вдруг прямо на нас другая — вот-вот столкнемся! Я как заору, как подскочу — мы чуть не перевернулись! А оказалось, это Мидзусима-сэнсэй и Эномото с Сабу-тян.

— Когда он фотоаппарат достал?

— Когда мы в лесу полдничать сели, часа три было. Хотел, наверное, общее фото на память сделать, но уж как-то неожиданно прицелился, и хозяйка страшно разозлилась.

— Так ни одного снимка и не сделали?

— Потом снялись, у меня дома есть. Только она в кадр не попала.

— И когда это произошло?

— Когда? Страшно жарко тогда было… А, вспомнила! Первое воскресенье августа. У нас здесь выходные первое и третье воскресенье.

Ямакава достал ежедневник.

— Первое воскресенье августа — это шестое число.

— Тамаки, а тебе известно что-нибудь об убитой? Чем она занималась прежде, где?

— А Киёми или Дзюнко что-нибудь знают? А еще лучше — Итами-сан?

— Да нет. Мы с этим вопросом просто замучились.

— Ну так, а я-то что? Уж если кто и знает, так это Итами-сан. Он вчера вечером сюда приходил, вот!

— Почему ты так считаешь? Ты что, видела, как он отсюда выходил?

— Нет, этого я не видела. Поэтому утверждать не могу, но все же…

— Пусть хоть неточно. Давай, рассказывай все, что заметила. Может, ты встретила его вечером, когда шла домой от Сабу-тян?

— Нет, не так было. — К девочке снова вернулась присущая ей непосредственность, глаза озорно смеялись. — Ладно уж, все расскажу. Я к нему пришла, а он говорит, у меня родные дома, и утащил меня гулять. Знаете, там за двадцатым корпусом внизу озеро есть? Его Таро называют. Вот мы туда и пошли. Но только…

— Что — «только»?

— Только не думайте, мы ничем таким не занимались. Сабу-тян к девчонкам не пристает, и я тоже не хочу стать, как мама. Он все о своих мечтах рассказывал, про киностудию. Его очень вдохновило, что Эномото так повезло. Там у озера огромный дуб растет, знаете?

— Да, с крыши видели.

— Вот мы прямо под ним и сидели, к стволу прислонившись. Вдруг — с другой стороны фонарик. И в нашу сторону двигается. А потом шаги послышались. Мы под деревом затаились, смотрим — это Итами-сан берегом прошел. Нас не заметил, вверх по склону поднялся и в эту сторону направился.

— Когда примерно это было?

— Точно в девять сорок.

— Откуда такая точность?

— У Сабу-тян часы с подсветкой. Я говорю: и куда этот дядька в такое время направился, не иначе как в «Одуванчик», вот Сабу-тян и посмотрел на часы. А я беспокоилась, что мама скоро прийти должна, и тоже посмотрела — девять сорок было.

Кавамура сказала, что Итами, вернувшись из города, зашел к ней около половины десятого. Если он сразу от нее отправился сюда, то по времени все совпадает. Итак, он приходил в ателье. Но почему умолчал об этом?

— Итами-сан и Кавамура-сан живут за озером?

— Да, тот край уже давно обжит, а с этой стороны, говорят, лес был. Вообще-то из Хинодэ можно по улице на шоссе выйти и той дорогой вернуться, но мимо озера гораздо быстрее.

— Тамаки, до которого часа вы сидели под дубом?

— До десяти двадцати. А потом я сказала, что мама вот-вот вернется, и мы ушли.

— Пока вы были там, Итами-сан не проходил обратно?

— Нет. Может, по шоссе вернулся. А может, еще здесь был.

Тут в ее головке, где в беспорядке скакали мысли, как будто что-то щелкнуло, и она обвела взглядом комнату:

— Ой, что я придумала!

— Что же?

— Вы говорили, что вам недостает ее изображения?

— Да-да. А что, оно у тебя есть?

— Есть. Но не у меня. У Мидзусимы-сэнсэя!

— У него есть фото убитой?

— Не фото. Портрет!

— Мидзусима-сэнсэй написал ее портрет?

— Ну да. Правда, он будто бы разорвал его, но все считают, что это враки. Небось, хранит, как сокровище.

Выпятив нижнюю губку, Тамаки ехидно фыркнула.

Итак, по слухам, Мидзусима нарисовал портрет Катагири Цунэко. Если, как утверждает Итами, ни одной фотографии хозяйки ателье действительно не существует, этот портрет приобретал чрезвычайную ценность.

Тодороку от возбуждения выскочил из-за стола:

— Тамаки, ты видела этот рисунок?

— Видела. Он его не показывал, я случайно заметила.

— Какой он величины?

— В пол-листа.

— Ну и как, похоже?

— Да. У него вообще-то портреты не очень хорошо получаются, но тот здорово похож.

— Что же, она ему позировала? — задал вопрос Киндаити Коскэ.

— Нет, вряд ли. Небось, втихаря рисовал да радовался. Катагири-сан ужасно ругалась бы, если б узнала, так что я никому не рассказывала.

— Знаешь, Тамаки, ты нам сообщила очень важную вещь. Мы непременно попросим Мидзусиму-сэнсэя показать нам этот рисунок.

— Но он наверняка будет твердить, что порвал его.

— Тогда пусть еще раз нарисует. А мы тебе покажем, и ты скажешь, похоже или нет.

— Вот здорово! Обязательно посмотрю.

— Киндаити-сэнсэй, вы хотите еще о чем-нибудь спросить Тамаки?

Киндаити напоследок задал девочке вопрос про «белое и черное», но и у нее не оказалось никаких соображений по этому поводу.

Разговор с Тамаки завершился, и тут как раз вернулся сыщик Симура, ездивший сопровождать труп.

— О, Симура-кун! Ну что экспертиза?

— Пока еще ничего конкретного. Вар наконец-то сняли, к экспертизе приступили. Ну-ка, гляньте-ка на меня, сэнсэй! Прискорбный видок, да? — жалостливо обратился тот к Киндаити и, разведя руки, продемонстрировал перемазанную варом одежду.

Да уж, супруга слезами обольется, дома шуму будет!

— Ого! Ну спасибо тебе за труды. Так что там, как лицо?

— Да никак. Тут уже ваша область начинается — труп без лица!

— Что, действительно совсем ничего? — спросил Тодороку.

— Абсолютно. Лица вообще как такового не осталось. Сгорело напрочь, до мяса.

— А причина смерти, время?

— Причина смерти — удушение. Похоже, чем-то вроде шнура ее задушили. Тут, к счастью, следы сзади на шее сохранились, куда вар не попал. Но все подробности — только после результатов вскрытия.

— Время преступления?

— Сказали, что скорее всего где-то в районе десяти вечера плюс-минус час.

Десять вечера плюс-минус час — в это время и господин Итами приходил в Хинодэ, и сильно выпивший муж Дзюнко направлялся в «Одуванчик».

— Кстати, сэнсэй!

— Да?

— Тут одна нестыковка выходит.

— Что такое?

— Помните, там, наверху, в комнате на ковре Эма-кун пятно крови обнаружил, мы еще подумали, что это кровь жертвы? Так вот у нее оказалась группа крови А, а на ковре — группа В. Впрочем, эта нестыковка может нам добрую службу сослужить. Вероятно, это кровь преступника.

Пауза

При всем своем интересе к чемпионату «Нихон сиридзу» поэт S.Y. сумел посмотреть только первую встречу.

У поэта были каверны в легких. Стоило чуть переусердствовать, и открывалось кровотечение. Болезнь была хроническая в полном смысле этого слова: она сопровождала его уже почти тридцать лет, наиболее проявляясь в преддверии весны и в начале осени.

Этим летом он скрывался от жары в краях Синсю и полагал, что ему удалось прилично укрепить свой организм, но по возвращении в Токио последние знойные дни подорвали его здоровье и уложили в постель. Потом ему стало лучше, он начал вставать и еще через пару-тройку дней даже позволил себе выходить на улицу, ограничиваясь, впрочем, прогулками по саду, но в известное читателю утро отправился с собакой смотреть небо над Кавасаки, и вот это-то его и подвело.

Некрупная, но достаточно шустрая собачонка таскала его за собой около часа, и это значительно повредило легким. Следя по телевизору за чемпионатом, поэт почувствовал, как что-то подступило изнутри к горлу, и сплюнул на бумажку сгусток крови.

Дело было привычное, так что ни он сам, ни домашние особого беспокойства не проявили. Надо немедленно лечь в постель и сохранять полный покой. Ему прописали кровоостанавливающее, но самое лучшее лечение в такой ситуации больному было известно лучше, чем врачу. Постельный режим и покой до тех пор, пока не прекратится кровохарканье, то есть, примерно неделю.

На этот период, разумеется, запрещалось все, чреватое волнениями, — включая газеты и радио, не говоря уж о телевизоре. Короче, до полного исчезновения признаков крови во рту господин S.Y. должен был полностью изолировать себя от внешнего мира.

В тот вечер, когда поэт свалился, раздался звонок от Киндаити Коскэ. Он сообщил, что находится неподалеку в местном полицейском управлении и хотел бы зайти, но домашние объяснили ему ситуацию, и визит был отложен.

Процесс выздоровления, который обычно занимал неделю, на этот раз длился десять дней.

В то утро, когда S.Y. принялся за газеты, первые полосы были сплошь заполнены сообщениями о роспуске нижней палаты парламента.

Поэт попросил себе все газеты, начиная с первого дня болезни, то есть с двенадцатого числа, и начал просматривать по порядку первые страницы. Закончив с ними, он также по порядку приступил к изучению страниц, посвященных социальным новостям. Из них он и узнал о странном убийстве в жилом районе Хинодэ.

По рассеянности, — а господину S.Y. она всегда была свойственна, — он не обратил внимания на то, что речь идет о том самом месте, где ему совсем недавно явился мираж.

Тем не менее, это происшествие завладело вниманием поэта: труп извлечен из-под расплавленного вара, лицо жертвы уничтожено! Его остро заинтересовало то обстоятельство, что и сегодня, пятнадцатого октября, то есть спустя две недели после преступления, нельзя с абсолютной уверенностью утверждать, что жертвой является Катагири Цунэко.

Господину S.Y. случалось обсуждать с Киндаити Коскэ различные литературные приемы детективного жанра.

Одним из таких приемов, рассказывал ему Киндаити, является «труп без лица». В таких детективах фигурирует тело, которое в силу каких-то обстоятельств невозможно точно идентифицировать — либо отрезана голова, либо лицо облито серной кислотой, либо еще что-нибудь в этом роде. В подобных детективах, говорил Киндаити, как правило, в конце концов выясняется, что тот, кого с самого начала считали лишь жертвой, сам тоже был преступником.

— Но ведь постоянный читатель детективов тогда сразу сообразит, что убитый — преступник!

— Разумеется. Насколько я понимаю, мастерство писателя-детективщика в том и заключается, чтобы накрутить еще уйму всего и хорошенько заморочить голову читателю.

— А были ли у вас в реальной практике такие случаи?

— Был один. Но, между прочим, даже если оставить в стороне так называемые классические случаи, когда личность преступника подменяется личностью жертвы, достаточно часто расследование запутывается именно потому, что возникают ошибки с идентификацией убитого.

Господин S.Y. припомнил случай: какой-то злодей убил человека, замаскировал его под себя, а сам присвоил себе его личность. Таким образом он водил за нос всех, а когда появилась угроза разоблачения, убил еще кого-то и опять сменил личину.

Может, убийство в Хинодэ как раз из таких? Но там «труп без лица» принадлежит женщине. Если соотнести этот случай с детективным сюжетом, убийцей тоже должна быть женщина. Возможно ли! Ведь речь идет о столь страшном преступлении!

Рассуждая таким образом, господин S.Y. разглядывал помещенный в газете от 14-го числа рисунок, изображающий Катагири Цунэко.

Газета сообщала, что рисунок выполнен проживающим там же в Хинодэ художником М.

По мнению полиции сходство с убитой в нем было, но с точки зрения господина S.Y. никаких характерных черт лица рисунок не передавал. Изящные линии создавали лишь общий облик и наводили на мысль о том, что он делался на скорую руку, да еще и с большой претензией на красивость.

Газеты сообщали, что биография Катагири Цунэко до сих пор не выяснена. Даже если допустить, что этот портрет обладает поразительным сходством с оригиналом, вряд ли по нему можно судить, какой была эта женщина в прошлом.

Судя по всему, свою прежнюю жизнь она тщательно скрывала, а раз так, то ей не стоило большого труда радикально изменить внешность.

Даже по рисунку видно, что Катагири Цунэко пользовалась накладными ресницами — разве одно это уже не меняет лицо? И еще. На рисунке у нее волосы впереди коротко острижены и уложены на лбу челкой. Если раньше она носила прическу, открывающую ее высокий лоб, то и выглядеть она должна была совершенно по-другому.

К тому же еще… Тут господин S.Y. дал полную волю своей буйной фантазии.

Когда-то он лечился в туберкулезной клинике и познакомился там с одной пациенткой, которая из-за своей худобы походила на цаплю. Наиболее примечательным в ее внешности были некрасиво выступавшие вперед зубы. Когда же спустя несколько лет он встретил ее снова — здоровую, располневшую, похожую на кругленький мячик, — разглядеть в ней ту прежнюю женщину было крайне сложно. Даже зубы теперь торчали не так заметно, наверное, благодаря округлившемуся лицу.

А что, если исходя из этого, представить себе, как выглядела Катагири Цунэко в прошлом?

Ей тридцать пять — тридцать семь, ну пусть тридцать восемь — как раз тот возраст, когда женщина начинает полнеть. Между тем, судя по газетам, да и по рисунку тоже, она была стройна и изящна. Что, если в прошлом эта дама была склонна к полноте, а потом с помощью строжайшей диеты и изнурительных упражнений сумела изменить фигуру? Даже если рисунок увидит кто-то из ее бывших знакомых, он все равно не обратит на него никакого внимания…

Дойдя в своих мыслях до этого места, господин S.Y. невольно иронически усмехнулся собственным дурацким фантазиям.

И все же, чтение газет он не оставил. Такова была натура этого поэта: стоило ему увлечься какой-то идеей, и он погружался в нее с головой.

S.Y. с жадностью перечитал три разных газеты.

Итак, первый из наиболее явно подозреваемых — владелец помещения ателье «Одуванчик», равно как и всех торговых рядов, Итами Дайскэ.

Он приходил в «Одуванчик» в ночь убийства, более того — он был там около десяти часов, то есть как раз тогда, когда, по мнению полиции, оно произошло. Подозрения полиции усугублялись еще и тем, что Итами скрывал сей факт до тех пор, пока о нем не сообщило несколько свидетелей.

По этому поводу — то есть по поводу своего посещения «Одуванчика» — сам Итами Дайскэ сообщил следующее.

Да, именно в это время он приходил к «Одуванчику». У него было дело к мадам, он хотел войти с заднего входа. Дверь была закрыта изнутри. Стучал, несколько раз позвал хозяйку, но как только начал кричать, свет на втором этаже тут же погас. Сколько ни звал, ответа не последовало, из чего он заключил, что ему дают понять: визит сейчас не к месту. Ну он и ушел. Кстати, может, свет в комнате тогда погасил преступник?

То, что Итами Дайскэ, стоя у задней двери, звал Цунэко Катагири, засвидетельствовал F — хозяин парикмахерской, расположенной через дом от ателье. Он как раз в это время возвращался домой, но по ошибке прошел чуть дальше. Правда, он сразу повернул назад и поэтому не знал, ушел после этого Итами или нет. Не мог он также знать, была ли дверь заперта изнутри.

Видимо, Итами и хозяйка ателье состояли в интимных отношениях. Следовательно, подозрения в его адрес достаточно серьезны, а то, что полиция не пошла на арест, объясняется, скорее всего, пятном крови, которое обнаружили в комнате. Там была группа крови В, а у Итами — группа О.

Среди ныне известных лиц еще более серьезные подозрения падают на Судо Тацуо.

Несколько человек засвидетельствовали, что около десяти вечера сильно пьяный Судо вышел из автобуса около Хинодэ. Те же люди единодушно утверждают, что он нетвердой походкой оправился в сторону «Одуванчика».

Еще более точные показания дали парикмахер F и его жена. Они слышали, как часов в десять вечера пьяный мужчина около «Одуванчика» звал хозяйку и бранил ее нехорошими словами. Было это минут через десять после возвращения F.

Пьяный крыл мадам на все корки, называл ее хитрюгой и плутовкой, требовал, чтоб она вышла поговорить. Но вдруг все стихло, и когда супруги F выглянули из окна второго этажа, пьянчуга уже исчез. Было это в пять минут одиннадцатого.

По словам Дзюнко, жены Судо Тацуо, ее мужа как-то раз сильно порезали хулиганы, и его спасло тогда переливание крови, поэтому ей была известна его группа крови — В. Больше того, Судо накануне убийства мадам пропал, и до сих пор, вот уже две недели, нахождение его неизвестно.

Бегство тоже сильно свидетельствовало против него, но газеты объясняли, что ряд противоречий не позволяет объявить Судо Тацуо преступником.

Как уже говорилось, чуть раньше него к ателье приходил Итами Дайскэ. По его словам, задняя дверь была заперта изнутри. Вряд ли хозяйка открыла бы пришедшему после Итами пьяному, да еще костерящему ее на все лады Судо Тацуо. Кстати, никаких следов насильственного взлома обнаружено не было.

Итак, допустим вслед за Итами, что когда он стоял у ателье, преступник находился в доме. Положим, преступник дождался его ухода и удрал, а после этого пришел пьяный Судо.

Дверь оказалась незаперта, и Судо Тацуо вошел в дом. Затем он поднялся на второй этаж в спальню, и по какой-то случайности там осталась капля его крови. В таком случае, почему же он ничего не сообщил в полицию, а сразу скрылся?

Все вечерние выпуски от 15 октября поместили достаточно крупным планом фотографию Судо Тацуо.

Его полное круглое лицо бывшего запасного игрока студенческой команды по регби напоминало Кинтаро, его детское выражение вызывало симпатию. Он никак не производил впечатление жестокого убийцы. Рост метр семьдесят пять, вес семьдесят пять килограмм — средний для регбиста-профессионала.

Место преступления — второй этаж ателье, это, пожалуй, сомнений уже не вызывает. Экспертиза одежды убитой явственно показала, что одевалась она не сама. Более того, некоторые несуразности туалета говорили о том, что надевал одежду мужчина.

К счастью, у убитой удалось снять отпечатки пальцев. Такие же отпечатки были обнаружены в ателье повсюду, так что сомнений почти не оставалось — «труп без лица» принадлежит Катагири Цунэко. Но тогда встает вопрос: для чего потребовалось уничтожать лицо жертвы?

Газеты объясняли это следующим образом.

Происшествие в Хинодэ не является убийством с подменой личности, столь распространенным в детективной литературе. В данном случае преступник, по-видимому, опасался, что благодаря публикациям фотографии Катагири Цунэко выяснится прошлое этой женщины. Кстати, мы забыли сообщить читателю, что ни одной ее фотографии так и не было найдено.

Отпечатки пальцев убитой было разосланы для идентификации по всей стране, но, судя по нулевому результату, судимостей она не имела.

Что же это за человек, хозяйка ателье «Одуванчик» Катагири Цунэко? В этом кроется загадка преступления — то самое, что разжигает любопытство даже у таких постыдно разленившихся к старости мужчин, как господин S.Y.

И все же, немыслимо рассеянный поэт так и не сообразил, что Хинодэ — тот самый жилой массив, который открывается взору с края плато К.

Интересно, сообрази он это, припомнился бы ему мужчина, который стоял на холме и разглядывал Хинодэ в бинокль?

Водоворот

В универмаге S на улице Икэбукуро как обычно царило столпотворение. Людской водоворот делал его похожим на гигантскую центрифугу.

У прилавков словно муравьи кишмя кишели люди, в узких проходах невозможно было ступить и шагу, не продираясь сквозь людские тела. От станции Икэбукуро к универмагу, затертый в плотную людскую толпу, спокойной походкой шагал мужчина.

При росте метр семьдесят пять он на голову возвышался над толпой и был бы заметен в любой толчее.

Человек этот двигался, полностью отдавшись людскому потоку, поскольку прихрамывал на левую ногу и пользовался тростью.

Излишне уточнять, что речь идет о Нэдзу Гоити, коменданте пятого участка жилого массива Хинодэ, попавшего в последнее время на страницы всех газет.

В прошлом кадровый военный, Нэдзу неуклонно сохранял былую выправку. Сосредоточенный взгляд прямо перед собой, впалые щеки — в его облике сквозила холодная суровость одиночества.

Сегодня на нем не обычная рабочая одежда, а даже пиджак (правда, несколько потрепанный) и галстук (не из элегантных).

29 октября, суббота. Оставив дом на Юкико, он выбрался в город.

Четыре часа, в универмаге «час пик».

Рядом с главным входом отдел галантереи. На металлических кольцах висят галстуки.

Нэдзу остановился перед прилавком и принялся крутить в руках то один, то другой. Продавцы разрывались между покупателями, и никто не предложил ему своих услуг. Нэдзу это вполне устраивало, он продолжал перебирать галстуки, но внимательно проследив за его взглядом, можно было понять, что дело не в них. Просто на прилавке стояло зеркало, и комендант как бы ненароком наблюдал в нем толпу у себя за спиной.

В этой толпе его взгляд выхватил чье-то знакомое женское лицо. Дзюнко! — понял он, и на секунду в его глазах полыхнул странный огонек.

Дзюнко уехала сегодня из Хинодэ вовсе не потому, что следила за комендантом. У нее была назначена встреча в кафе с господином Хибики Кёскэ, директором фармацевтической фирмы «Квин», находящейся в районе Сибуя.

Пошел двадцатый день с тех пор, как ее муж Тацуо загадочно исчез. Единственным надежным человеком, к кому она могла в такой ситуации обратиться за советом, был ее бывший покровитель Хибики Кёскэ, господин К.Х.

После убийства в Хинодэ его отношения с Дзюнко благодаря автору анонимных писем всплыли на поверхность и частые визиты сыщиков доставляли порядочно хлопот, но тем не менее на ее просьбу о встрече седовласый любовник сразу же ответил согласием.

Они встретились в кафе, в отдельном кабинете. Лицо господина Хибики как и прежде светилось теплотой, а в уголках глаз лучились морщинки.

— А ты похудела, — сочувственно произнес он.

— Так ведь не сплю по ночам!

Дзюнко ответила намеренно резко, хотя на самом деле всей душой тянулась к этому зрелому мужчине.

— Плохо! Что, полиция замучила, наверное?

— Да. Правда, к этому-то я уже привыкла, но столько всего…

Действительно, все эти двадцать дней Дзюнко была втянута в лихорадочный водоворот событий и чувствовала себя совершенно разбитой. Сотрудники розыскного отдела без конца донимали ее расспросами о возможном местонахождении мужа. Похоже было, что ее упорное «не знаю» никого не устраивало. К тому же, ее постоянно подозревали еще и в том, что она отнюдь не случайно вовлекла в случившееся Киндаити Коскэ. Настойчивые преследования корреспондентов, косые взгляды соседей… Дзюнко была измучена до предела.

— От мужа никаких вестей?

— Никаких, — слабым голосом ответила она и тут же с отчаянием выпалила: — Да и вообще — он, может, где-то мертвый лежит!

Такую версию уже начали обсуждать газеты, аналогичное подозрение имелось и у сыщиков. Хибики знал это.

— Харуми!

Он неожиданно назвал Дзюнко тем именем, под которым она работала в баре.

В таком обращении был свой нюанс. Так он обращался к ней в то время, когда она стала его любовницей, а он ее покровителем.

Потом появился Судо Тацуо. Разумеется, он знал о существовании Хибики. Знал — и все же хотел ее. Дзюнко страшно мучалась, но, в конце концов, порвала со своим седовласым покровителем и умчалась к молодому-сексапильному (воспользуемся выражениями анонимного письма). Хибики же тогда продемонстрировал щедрость натуры и выдал ей на прощание приличную сумму.

Когда Тацуо был тяжело ранен в стычке с хулиганами и оказался между жизнью и смертью, Дзюнко, оставшись без денег, могла броситься с мольбами о помощи только к Хибики. Разумеется, взамен ему нужно было ее тело. Она убаюкала совесть старой красивой фразой: я делаю это ради спасения мужа.

Супруг поправился, начал работать, и Дзюнко следовало бы порвать с Хибики. Но ведь в тяжелые периоды жизни в отношениях между мужем и женой возникают сложности…

Тацуо работал, как сумасшедший, а ей не хватало мужского внимания. Неожиданно для себя она обнаружила, что возможность отдаваться любовным ласкам Хибики, к которым она уже так привыкла, доставляет ей радость.

Что же касается Хибики, то мужчина есть мужчина: работая в баре, Дзюнко не огрубела, не зачерствела душой, и рядом с ней он чувствовал себя уютно и спокойно.

Таким образом, отношения между ними продолжались и после выздоровления Тацуо.

— Харуми!

Хибики снова назвал ее прошлым именем и прикрыл своей ладонью ее руку, лежавшую на столе.

— Промашку я допустил.

— Вы о чем?

— Не стоило мне рассказывать твоему мужу про мадам. Впрочем…

— Что — «впрочем»?

— Он тогда специально ко мне приходил, сказал, что и без всякого письма знал, что наши прошлые отношения… что они восстановились.

— Ой!

— Ты не замечала этого?

— Совершенно!

— Вот как! Ха-ха-ха! Или он превосходный актер, или совсем слабак — не решился ситуацию обострять. Мне он сказал, что боится тебя потерять совсем.

Услышанное не оказалось для Дзюнко полной неожиданностью, у нее и самой появлялись подобные мысли. Но ей не хотелось этого признавать, более того, хотелось быть благодарной мужу за его великодушие, и она никогда не позволяла себе укрепиться в подозрениях. Скорее, она ожидала какого-нибудь тяжелого разговора. К слабости, нерешительности мужа Дзюнко относилась с материнской любовью.

— Что, может, он вас шантажировать приходил?

— Этого не было. Ты же знаешь, он не такой.

— Да, это точно.

Дзюнко устыдилась своего вопроса. Ей стало неловко и перед Тацуо.

— Извините, я что-то резковата.

— Он был здорово взвинчен тогда. Да и выпивши к тому же. Но на нас с тобой он, похоже, зла не держал. Говорил, что было — пусть быльем порастет, вот только чтоб это дальше не продолжалось. Просил, чтобы я не отнимал тебя у него. Чуть не на коленях умолял… Я из-за этого сам устыдился. Вот уж не зря говорят: слабые люди сильны, как боги….

Дзюнко захлестнула безграничная злость на мужа.

— И что же вы ему ответили?

— Ну не мог же я ему после таких слов сказать, что буду продолжать с тобой встречаться! Повинился, обещал, что с этим покончено. Правда, подумал, что обещание мое из разряда трудно выполнимых.

Дзюнко покраснела и бросила сердитый взгляд на чуть улыбающегося Хибики. Она сочла его обещание мужу откровенным обманом, но последняя фраза польстила ее тщеславию.

— И все же, почему вы заговорили с ним о мадам? — тон ее смягчился.

— Тут дело вот в чем. Твой муж по существу был зол не на нас с тобой, а на автора письма. Как супругу ему, естественно, вся эта скверная ситуация вовсе не нравилась. Похоже, она его здорово путала, поэтому он и выбрал такую позицию — терпеливо ждать, покуда мы опомнимся. А вот когда подкинули анонимку, тут уже просто ждать стало невозможно. Тут уже, как ни крути, а надо узел разрубать. Короче, его загнали в угол, потому-то он на автора письма и озлобился. С тобой разбираться у него душа не лежала, точнее, боялся он такого разговора, вот и пришел ко мне. Из-за этого я тебя и спросил, не замечала ли ты, что он про нас знает.

— Ну так про мадам-то, про мадам вы ему как сказали?

— Аа, да-да, я упомянул в разговоре о том, что ты мне тогда в гостинице в Ёкогаме сказала, и тут он вдруг как подскочит: точно, мол, говорит, так оно и получается! Сейчас-то я понимаю, вовсе не к чему мне было тогда… Зря я это.

— Что же, ничего не поделаешь. Вообще-то я и сама не уверена, что это была она. А полиции вы рассказали про гостиницу?

— Разумеется! Но раз ее личность все равно до сих пор не установлена, выходит, что они с партнером тогда под вымышленными именами зарегистрировались. А он-то как выглядел?

— Меня полицейские тоже об этом без конца спрашивают, но я ведь тогда только на нее внимание обратила. А мужчину вообще со спины видела, так что и сказать нечего!

— И все же, ерунда какая-то с ним получается, с мужчиной этим. Убита его — уж не знаю, подруга ли, любовница, — а он о себе знать не дает.

— Я тоже этому удивляюсь… Но вот Тат-тян — он-то почему прячется? Я уж и правда думаю, что его в живых нет.

— Считаешь, тот неизвестный его убил?

— С собой покончить он не мог. И не верю я, что он мадам убил.

— Это точно. Причем, даже если допустить, что твой муж все-таки в гневе это сделал, у него не было никакого резона столь диковинным способом лишать ее лица.

Тут Хибики заметил, что от этих слов Дзюнко всю передернуло.

— Ладно, давай-ка о другом. Вчера в утреннем выпуске «Майаса Ниппо» наконец-то про анонимки написали.

— Ах да! — вспомнила Дзюнко. — Я же потому сюда и пришла. Хотела узнать, не доставила ли опять папочке неудобства.

— Что ж, с неудобствами надо мириться.

У глаз его от улыбки собрались морщинки. Глядя на него, никак нельзя было сказать, что он сильно обеспокоен, казалось, все случившееся даже развлекает его.

Фармацевтическая фирма «Квин» относилась к предприятиям послевоенной эпохи, она быстро выдвинулась в ряды видных крупных корпораций, а ее полугодовые расходы на рекламу, как считалось, составляли миллиарды иен. Во главе фирмы стояла женщина, но по слухам реально всем заправлял сам Хибики.

— Скажи-ка, письмо, о котором в «Майаса Ниппо» сообщили — мол, гуляют по Хинодэ грязные анонимки, склеенные из вырезанных слов — это то, которое в твой дом подкинули? Или то, о котором ты мне раньше рассказывала, из-за которого девчонка Киёми чуть себя жизни не лишила?

— Да нет, к нам это вообще никакого отношения не имеет. Просто журналисты пронюхали, что были такие письма. Но все же…

— Что — «все же»?

— Все же коль они пронюхали, что письма с убийством связаны, значит, могут докопаться и до того письма, где про нас с вами говорилось!

— Ну и что?

— Так ведь тогда журналисты и к вам набегут!

— Набегут, конечно.

— Хотите сказать, ну и пусть? Вы так спокойны?

— А что? Придут, так придут. Поведаю им все чистосердечно и дело с концом.

— Ой, а госпожа начальница узнает — тоже «ну и пусть»?

Она спросила об этом потому, что до нее доходили слухи относительно определенных отношений между Хибики и «госпожой начальницей» — дамой, возглавлявшей фирму «Квин». Задав свой вопрос, Дзюнко отчаянно покраснела, но у самого Хибики в глазах лишь появилась игривая усмешка.

От обиды и унижения Дзюнко всю изнутри обдало жаром.

Этому человеку связь с ней не представляется ничем особенным. Он абсолютно уверен: пусть узнает весь мир, пусть дойдет до ушей госпожи начальницы — это ни на волос не повлияет на его положение в обществе или на службе.

При всей обиде у Дзюнко мелькнула мысль: а как бы повел себя в такой ситуации Тат-тян, смог бы он сохранять такое же спокойствие? И она вновь ощутила, как завладел ею этот мужчина.

— Ладно, оставим это, поговорим о том частном детективе, про которого ты рассказывала, Киндаити Коскэ. Он как, надежный?

— Почему вы об этом спрашиваете?

— Да вот думаю сам заказать ему расследование. Честно говоря, от тебя он вряд ли может рассчитывать на приличное вознаграждение. Уж прости меня за грубость.

— Как, вы…?

— Частично это и ради тебя. Ты ведь никак не успокоишься — муж пропал неизвестно куда, с убийством никак не разберутся… Но тут и еще кое-что есть.

— Что же?

— Мне это тоже нужно. Я, конечно, немного рисовался перед тобой. Понятное дело, лучше бы эти журналисты все-таки не шастали. Но журналисты-то ладно, а ведь меня тут и полиция донимает.

— Как? Почему?

— Алиби устанавливают. Требуют от меня четкого алиби на тот вечер, десятого числа.

— От вас? — Дзюнко во все глаза уставилась на собеседника. — Но ведь вы к этому убийству… к мадам из «Одуванчика»… вы же никакого отношения…

— Похоже, полиция так не считает. Во всяком случае, пока я не представлю твердое алиби.

— И вы не можете это сделать?

— Не могу и все. На то есть причина. — Он издал горловой смешок.

Пристально глядя ему в лицо, Дзюнко почувствовала, как ее щеки заливает краска.

У той женщины, госпожи начальницы, есть муж. С предвоенных времен он занимал ответственный пост в одной из крупнейших финансово-промышленных корпораций, а потому после войны попал под «чистку». Из-за этого с ним случился удар, и с тех пор он, полупарализованный, был прикован к постели. Любовная связь с женщиной, имеющей мужа, — пусть и наполовину парализованного, — это допустимо на уровне сплетен и слухов, но официально объявить о таком…

— Папочка! — Дзюнко моментально прониклась к нему сочувствием. — Конечно же можно обратиться к Киндаити. По-моему, он очень надежный человек. И, самое главное, не корыстный.

— Да, я тоже слышал о нем. Говорят, он как-то связан с полицией?

— У него очень дружеские отношения с начальником розыскного отдела господином Тодороку.

— Но ведь, ведя собственное расследование, он не обязан обо всем полностью докладывать этому, как его там, Тодороку. А значит, мои тайны — ну, если они у меня есть, — он вполне может сохранить, так?

Дзюнко ответила ему прямым взглядом:

— Несомненно. Сэнсэй и господин начальник розыскного отдела просто часто друг другу помогают, вот и все. Может быть, мне к нему прямо на обратном пути заглянуть?

— Ну смотри.

При том, что Дзюнко так загорелась этой идеей, ответ Хибики прозвучал довольно равнодушно. В дверь деликатно постучали (кабинет предназначался для особых клиентов).

По знаку Хибики вошла девушка:

— Господину звонят с фирмы.

— А! Иду-иду.

Хибики вышел, а Дзюнко принялась прокручивать в голове их разговор.

Связаны ли тайны Хибики только с этой женщиной? По его виду Дзюнко сразу сделала вывод, что вечером десятого числа он встречался с госпожой начальницей, но раз полиция столь настойчиво добивается от него алиби, несомненно есть и еще что-то другое, ей неизвестное.

Дзюнко никак не могла справиться с внезапно охватившим ее волнением, но тут вернулся Хибики. Он вошел с добродушной улыбкой:

— Глава фирмы звонит, велит возвращаться.

— Оо! — Дзюнко демонстративно быстро вскочила. — Что же насчет Киндаити?

— А, ты об этом? Тут я полностью полагаюсь на тебя. Скажи ему, пусть позвонит мне на работу.

— Слушаюсь.

Его руки внезапно обняли ее тело. Заметив, как загорелись глаза мужчины, Дзюнко обвила руками его шею.

— Хочется мне тебя куда-нибудь сводить, но какое-то время это будет невозможно.

— Гадкий! С самого начала и не собирался выполнять обещание, которое дал Тат-тяну!

— Ха-ха-ха!

— Но это действительно сейчас невозможно. Может быть, за мной следят.

— Что ж, вполне вероятно.

Он продолжал держать ее в прощальных объятиях.

— А сами-то, небось, мечтаете с госпожой начальницей полюбезничать!

— Ах ты, маленькая негодяйка!

Он еще раз жарко приник к ее губам и отпустил. Вытащил из кармана конверт, протянул Дзюнко.

— Вот, возьми.

— Что это?

— Приготовил сразу, когда ты мне позвонила.

— Но я вовсе не собиралась…

— Прекрати! — Хибики перешел на нарочито грубоватый тон. — Слушай, что я скажу. Тебя я ни за что не брошу. И очень раскаиваюсь, что передал тебя этому Судо, у которого самолюбия ни капли. Ты-то ведь сама не такая?

— Не знаю!

— Ха-ха-ха!.. Ладно, подожди здесь немного, я первым уйду.

Она проводила его взглядом. Внутри полыхал жар, кровь прихлынула к щекам.

Дзюнко убрала в сумочку полученный от Хибики конверт и вышла из кафе. В глубине души у нее тенью поселилось какое-то беспокойство.

Где провел Хибики тот вечер? Что, если он последовал за Тат-тяном и приехал в Хинодэ? А потом так возжелал ее, что…

Но тут она высмеяла себя за подобные мысли. Она для него лишь развлечение, просто игрушка, на некоторое время завладевшая его вниманием.

— Ой! — Дзюнко внезапно остановилась. Она и сама не заметила, как очутилась около станции Сибуя.

Дзюнко намеревалась сразу связаться по телефону с Киндаити, но автобус уже подошел к остановке. Тот самый номер, который идет в Хинодэ. В потоке выходящих из него пассажиров Дзюнко заметила человека с тростью, при виде которого ее сразу обуяло желание немедленно скрыться в толпе.

Не стоит уточнять для читателя, что это был комендант Нэдзу.

Он явно опасался слежки. Держался спокойно, не суетился, и все же внимательный наблюдатель сразу понял бы, что его беспокоит возможный «хвост».

Дзюнко тоже как бы ненароком оглядела выходивших за ним пассажиров. Никто из них не привлек ее внимания.

И тут она моментально приняла решение самой проследить за Нэдзу.

Этот внезапный шаг был отнюдь не простой причудой или капризом. У Дзюнко с самого начала возникли свои подозрения в отношении этого столь отчужденно державшегося человека.

Каждый комендант имеет полный комплект ключей. У Нэдзу это ключи от корпусов 17 и 18. С их помощью он может свободно зайти в любую квартиру. Больше того, обе жертвы анонимных писем, она сама и Киёми, живут именно в этих домах.

Как-то раз спустя пару дней после очередного свидания с Хибики Дзюнко обнаружила в своей сумочке фирменный спичечный коробок из гостиницы. Она поспешно избавилась от него, но ведь наверняка были и другие подобные промахи с ее стороны. Именно из-за таких мелочей Тат-тян, скорее всего, и догадался о ее отношениях с Хибики. Так может, и комендант, тайно пробравшись в их квартиру, тоже что-то пронюхал?

Кстати, задним числом у Дзюнко возникло и еще одно подозрение.

Для нее стало полной неожиданностью, что Нэдзу тайком сохранил то анонимное письмо, которое толкнуло Киёми к попытке самоубийства. Для коменданта такой поступок был, вероятно, абсолютно закономерным, а если еще и допустить, что письмо это связано с убийством мадам, его действия даже достойны похвалы.

Но почему он не отдал ей его сразу, когда она заходила к нему? Он сделал это позже, когда она ушла в «Одуванчик». Прислал с Юкико.

Дзюнко не могла не отнестись к этому настороженно. Предположив, что Нэдзу потребовалось что-то с ним проделать, она, прежде чем передать письмо Тодороку, тщательно его исследовала, но не обнаружила ничего особенного. Да и Киёми подтвердила, что письмо то самое.

Так почему же Нэдзу не отдал его ей у себя в квартире?

И еще одно тревожило Дзюнко. Женщина, которая приезжала к Нэдзу в тот вечер, когда убили мадам. По словам Эномото, она была очень похожа на Юкико, а Нэдзу, судя по всему, не рассказал об этом визите полицейским.

Увидев Дзюнко в зеркале, Нэдзу мог подумать только одно: она следит за ним. Он прикусил губу.

Ишь, стоит чуть в отдалении у прилавка с игрушками, крутит одну в руках. С чего бы бездетной женщине интересоваться игрушками…

Но все-таки, откуда она за ним шла? В автобусе, на котором он ехал из Хинодэ, ее абсолютно точно не было. Но вообще-то, он же сам часа за два до ухода оповестил всех соседей, что собирается в город.

Да и не важно это, в конце концов. Откуда бы она за ним ни шла, факт остается фактом: она за ним следит. А сейчас Нэдзу это сильно мешало.

Наконец, продавщица подошла к нему. Хочешь — не хочешь, а покупать надо. Иначе она может сообразить, почему он поглядывает в зеркало. И вообще, на один галстук можно и расщедриться. Посоветовавшись, он выбрал покупку и попросил завернуть.

Толпа выдавила его через главный вход на улицу в поток людей и круговорот машин.

Некоторое время он потоптался сбоку от дверей. Можно и не оглядываться — ясно, что Дзюнко сейчас стоит у прилавка заграничных товаров и наблюдает за ним.

Прямо около него остановилось такси и изрыгнуло из своего нутра двоих пассажирок, по виду мать и дочь. Нэдзу немедленно вскочил в машину. Как только она тронулась, он уселся поглубже и с удовлетворением подумал, что ему удалось совершенно естественным образом оторваться от Дзюнко.

Когда Дзюнко торопливо выскочила на улицу, такси с Нэдзу уже уносило потоком машин, заполонивших улицу. Пустых такси, к сожалению, рядом не оказалось, да и случись они, Дзюнко не испытывала такого азарта, чтобы, как в кино, пытаться преследовать свой объект на машине.

Смирившись, Дзюнко вернулась в универмаг с намерением осуществить свой первоначальный план: позвонить Киндаити Коскэ. Протискиваясь сквозь людские волны, она случайно бросила взгляд на встречного мужчину — и ноги ее сами остановились. Это был дядя Киёми, Окабэ Тайдзо.

Школа, где он преподает, находится в Мэгуро. Правда, у него есть еще часы в другом месте, и, возможно, это как раз где-то в этих краях. Но все же выглядит он довольно странно. Любому заметно, что нервничает. И хотя давка, конечно, приличная, идущую навстречу Дзюнко он проглядел не только из-за толчеи, а потому что озабочен происходящим у него за спиной. Явно проверяет, нет ли слежки.

Пропустив мимо себя Окабэ, Дзюнко пристроилась около прилавка. Сделав вид, что разглядывает стеклянную витрину, проводила его взглядом. Рост метр шестьдесят пять — шестьдесят шесть. Из-за невысокой, коренастой фигуры Окабэ имел прозвище Дарума-сан.[7]

Снова оглянулся. Без шляпы, с лысиной, волосы жидкие. На круглом, с мелкими чертами лице резко выделяются густые брови. Быть может, еще и из-за них он получил свою кличку, но в отличие от Учителя Дарума господин Окабэ выглядел просто как добросовестный школьный учитель.

Дарума-сан старательно прикрывал лицо воротом поношенного плаща. Возможно, он хотел таким образом хоть немного скрыть его от окружающих и не догадывался; что результат получался обратный: этим он только привлекал к себе взгляды.

Обеспокоенный вид Окабэ и его манеры зародили у Дзюнко подозрения. Она отправилась следом за ним.

Окабэ подошел к центральным дверям, и тут из толпы навстречу ему, откуда ни возьмись, появилась женщина примерно одних лет с Дзюнко. Красавицей ее назвать было трудно, но ее открытое пухленькое личико явственно выражало влюбленность. Судя по скромному костюму, тоже школьная учительница.

Пара быстро обменялась приветственными взглядами. Окабэ сухо поджал губы, дал знак глазами и тут же, отвернувшись, вышел из универмага. Женщина, забавно потряхивая задом, как гусыня, последовала за ним, держась метрах в двух.

Губы Дзюнко невольно расплылись в улыбке.

Оказывается, школьный учитель Окабэ Тайдзо сейчас наслаждается второй молодостью! И боится он не полицейского ока, а насмешек своих учеников.

Может, не произойди убийства, мадам взяла бы Киёми к себе, а господин Окабэ женился бы на этой милой женщине…

Мешать их свиданию не следовало, и Дзюнко вернулась в магазинную сутолоку.

В половине четвертого Нэдзу Гоити вышел из машины у западного входа станции Икэбукуро. Это уже было не то такси, которое он недавно поймал у той же станции на восточном входе, около универмага.

Выйдя из машины, Нэдзу зашагал в противоположную от станции сторону. Прямая спина, твердый взгляд. Левую ногу он немного подволакивал, но это не особенно портило его походку, вышколенную за армейские годы. Среди многолюдья, царившего в окрестностях метро, специфическая фигура это человека не обращала на себя внимания.

Метрах в сорока от станции находился кинотеатр «Тэйэй Палас». Он принадлежал непосредственно киностудии «Тэйто» и в здешней округе считался одним из престижных.

Нэдзу принялся лениво разглядывать рекламные киноафиши. Похоже было, что он размышляет, как убить время. Наконец, приняв решение, он взял билет и скрылся в кинотеатре.

Дежурная с маленьким фонариком провела его по залу, и он устроился на бельэтаже. Демонстрировался музыкальный фильм, который, впрочем, уже шел к концу. Места в партере были почти все заполнены, но здесь, на втором этаже, зрители занимали от силы шесть процентов кресел.

Когда кино закончилось и включили свет, Нэдзу вышел в коридор покурить. Вместе с ним вышло еще несколько человек — кто-то просто прогуливался туда-сюда, кто-то поспешил в туалет. Отзвенел звонок, и к туалету направился Нэдзу. Может, он и испытывал в том необходимость, но открыл дверь, расположенную третьей слева от этого роскошного заведения. Именно из нее только что вышел мужчина в кожаной куртке.

Спустя пять минут Нэдзу появился, а ему навстречу в то же самое помещение прошел другой мужчина, по виду сотрудник фирмы. Нэдзу зашел в туалет и вернулся на свое место в зале.

Теперь показывали напряженную драму. Нэдзу сам распечатывал для студии этот сценарий и хорошо знал развитие событий, но все же оставался в кресле до самого конца фильма, до четверти седьмого. Когда он вышел, уже смеркалось и во всем квартале ярко горели фонари.

По соседству со станцией имелась столовая. Нэдзу сунулся было туда, но тут же поспешно отпрянул в тень рекламного щита у входа. Из столовой вышли двое, мужчина и женщина. Мужчина — Окабэ Тайдзо — был слегка пьян. Парочка отошла в тень и принялась что-то тихо обсуждать, а потом Окабэ остановил проезжавшее мимо такси. Проводив его взглядом, Нэдзу направился в столовую, причем на лице его не угадывалось никакой заинтересованности увиденным.

Окабэ Тайдзо и его симпатичная подруга должны были благодарить богов за эту встречу. Не случись ее, они в будущем могли бы оказаться в очень неприятном положении для людей их профессии.

Сыщик Миура из полицейского управления S тайно следовал за Дзюнко от самого Хинодэ. Пока она, позвав Хибики в кафе неподалеку от фирмы «Квин», минут сорок беседовала с ним, Миура караулил снаружи.

Хибики вышел и отправился к себе на работу, потом появилась Дзюнко, и Миура опять пристроился следом. Над чем-то размышляя, Дзюнко вышла к площади около вокзала Сибуя. Здесь в ее поведении вдруг появилось нечто странное, и проследив за ее взглядом, Миура понял, в чем дело: она увидела Нэдзу Гоити.

Обнаружив, что Дзюнко принялась следить за Нэдзу, Миура встрепенулся: для такой слежки должны были быть определенные причины.

Вообще-то, роль коменданта Нэдзу во всей этой истории полицией до сих пор не рассматривалась. Но и особых причин заниматься им тоже не было, во всяком случае, его данные были установлены вполне определенно.

Директор киностудии «Тэйто», известный продюсер Ватанабэ Тацундо всю войну провел в Центральном Китае. Командовал его отрядом подполковник Нэдзу Гоити. Это был отважный, и к тому же внимательный к подчиненным командир. Как-то раз он уберег Ватанабэ от верной смерти на равнинах Китая.

Незадолго до конца войны его подчиненным грозило полное истребление, и Нэдзу спас их, буквально рискуя собственной жизнью. В результате он получил сквозное ранение левого бедра. Завершение войны Нэдзу встретил в госпитале, там же с ним находился Ватанабэ.

В конце 1955 года Ватанабэ принял неожиданного посетителя. Это был Нэдзу, несчастный и обломанный жизнью. Он просил посодействовать ему с устройством на работу. Любую.

Рассказ его был таков. Всю войну он не позволял себе обзавестись семьей, а в 1946 году нашел невесту в родных краях — уезде Сисо префектуры Хёго. Сам Нэдзу был вторым сыном очень состоятельного человека, который после войны оказался не у дел. Через год после свадьбы у супругов родилась дочь, а на следующий год жена умерла.

О себе самом Нэдзу особо не распространялся и чем занимался после войны, не уточнял. Сказал, что дочка Юкико сейчас живет в Сисо, оставленная на попечение его старшего брата.

Ватанабэ знал, каким горьким может быть положение честного военного после поражения в войне, и взял Нэдзу в охрану. Он опасался, что это место не устроит бывшего командира, но тот не выразил никакого недовольства и пристроился жить сторожем на киностудии вместе с вороной по кличке Джо.

В дальнейшем Ватанабэ заметил за Нэдзу одно пристрастие.

Нынешняя звезда киностудии Матида Ёко была дочерью бывшего подчиненного Нэдзу. Нэдзу сам привел ее на студию и рекомендовал Ватанабэ. Оригинальный актер Аояги Акира, не столь давно снискавший огромную популярность у зрителей, тоже появился в кино благодаря Нэдзу: он обнаружил его в распивочной на Синдзюку, где тот играл на гитаре. Третьим был Эномото Кэнсаку.

Сам господин Ватанабэ объяснял себе это так.

В отношении собственной судьбы Нэдзу, видимо, полностью отчаялся. Теперь он находит себе утешение в том, чтобы отыскивать молодых людей, подающих надежды, и наблюдать за их ростом.

Нынешней весной Нэдзу оказался перед необходимостью забрать к себе Юкико, потому что она кончала младшую ступень школы. Как раз в это время завершалось строительство жилого массива Хинодэ, а среди ответственных лиц правления у Ватанабэ были близкие друзья. Так через посредника Нэдзу получил должность коменданта в Хинодэ.

Ничто в этих данных не указывало на возможность пересечения судеб Нэдзу и хозяйки «Одуванчика». Не было никаких сведений о его визитах в ателье, никакой информации о том, что мадам питала к нему интерес. Естественно, он выпал из списка лиц, к которым розыскной отдел проявлял внимание.

То, что Дзюнко принялась следить за Нэдзу, заставляло думать только одно: она подозревает его по какой-то причине, пока не обнаруженной сыщиками.

Однако на выходе из универмага Нэдзу удалось ловко ускользнуть от преследования, а вместо него появился другой объект — Окабэ Тайдзо.

Эта случайность заинтересовала Миуру. Пока он колебался, идти ли ему за женщиной или проследить за Окабэ, Дзюнко куда-то исчезла. Естественно, в результате он отправился за господином Окабэ и его милой спутницей и вместе с ними оказался в столовой неподалеку от станции Икэбукуро.

Миура уже наполовину поднялся, чтобы следовать за покинувшей столовую парой, как вдруг от изумления у него глаза полезли на лоб: он увидел входившего Нэдзу. Сыщик поспешно плюхнулся на место, втянул голову в плечи и схватился за меню.

К счастью, Нэдзу оплачивал при входе чек и не обратил на него внимания. В столовой, как обычно в это время, было полным-полно народа.

Миура взглянул на часы. Шесть сорок. Нэдзу покинул универмаг в четыре десять, два с половиной часа назад. Что он делал все это время здесь поблизости? Его действия в районе станции Икэбукуро в этот промежуток времени остались неизвестными. Не связаны ли они каким-то образом с преступлением?

Нэдзу оплатил чек и внимательно осмотрелся. После посещения кинотеатра его обычно жесткое, словно высеченное из камня, лицо, несколько смягчилось. Он нашел свободное место, уселся и не спеша развернул вечернюю газету.

Нэдзу взял бифштекс и пиво. Просмотрел первую страницу с явным отвращением. Последнее время во всех газетах они заполнены материалами о выборах.

Покончив с первой страницей, он пробежал глазами заголовки социальных новостей и открыл раздел, посвященный искусству. В уголках губ появилась сдержанная улыбка, ее вызвала статья о съемках кинокомпанией «Тэйто» фильма «Поединок в волнах». Вот фотография Эномото Кэнсаку, которого рекомендовал Нэдзу, вот статья о нем. Беседа с режиссером: хвалят симпатичных актеров, тонкое мастерство исполнения.

Постоянно присущая Нэдзу отчужденная жесткость в подобные моменты смягчалась, и на его лице проступала теплота счастья.

Не торопясь, словно смакуя, он дочитал заметку, сложил газету и убрал в карман. Допил пиво, расправился с бифштексом и попросил риса с карри. Миура без всякого желания повторно заказал кофе.

После риса с карри Нэдзу тоже взял себе кофе.

За чашкой он со вкусом выкурил сигарету. Половина восьмого. Нэдзу взял свою трость, не спеша поднялся. Разумеется, Миура отправился следом за ним, но при этом он явственно ощущал, что его ловко переиграли.

Нэдзу вышел на станции Сибуя линии Яманотэ и оттуда автобусом поехал прямо домой. На всякий случай Миура обошел корпус 18 с южной стороны. В квартире Дзюнко горел свет, а за шторой стеклянной двери веранды двигался женский силуэт.

Итак, вопрос заключается в том, что делал Нэдзу Гоити в этот день с шестнадцати десяти до двадцати сорока.

Окабэ Тайдзо и его милая спутница по имени Сираи Сумико отправились на такси в тихий район особняков.

В машине они почти не разговаривали. Оба испытывали какую-то напряженность. Сумико время от времени беспокойно поглядывала на подвыпившего Окабэ, но тот не склонен был что-то пояснять.

На въезде в район он достал записную книжку и, глядя в нее, принялся объяснять водителю, по каким приметам искать нужный адрес. Похоже, Окабэ сам был здесь впервые. Отыскать дом удалось не сразу.

— Что на доме должно быть написано, хозяин?

— «Като». Там табличка должна быть, «Като». Друга моего дом, но сам я к нему прежде не ездил.

В последних словах прозвучали извиняющиеся нотки.

— Может, спросим у кого? Тут чуть дальше полицейский пост должен быть.

— Нет, у полицейских не надо. Так найдем.

Шофер в первый раз заинтересовался своими пассажирами и поглядел в зеркало. Женщина сидела с застывшим лицом.

— Сэнсэй, — заговорила она и тут же поспешно поправилась. — Ты… Ты не отвезешь меня до станции? Уже довольно поздно, брат волнуется.

— Помолчи! — сердито цыкнул Окабэ, а сам тихонько отыскал ее руку и пожал. Сумико залилась краской и робко, но ответила тем же.

Похоже, это удовлетворило Окабэ, и он выпустил руку спутницы.

— А, вон почтовый ящик стоит. По-моему, после него налево. Там на фонарях у ворот должно быть написано «Като».

Так и оказалось. Сразу за поворотом на фонарях у ворот особняка ясно виднелись иероглифы «Като».

Высадив пассажиров, шофер отъехал и, оценив взглядом дом, легонько пожал плечами. Для мужчины с внешностью заурядного служащего, ведущего на свидание любовницу, здесь было слишком роскошно.

От приоткрытых ворот до входа в дом было довольно далеко. В воздухе стоял приятный запах резеды.

— Ты… Послушай, что это за дом?

Голос Сумико беспокойно дрожал.

— Особняк любовницы моего школьного друга.

Надо сказать, у Окабэ голос дрожал тоже.

— Ооо!

Сумико вся сжалась, но при том было очевидно, что спутник заметно вырос в ее глазах, имея в школьных друзьях владельца такого гнездышка для любовницы. Сама она, так же, как и Окабэ, была обычной добросовестной школьной учительницей.

— Добро пожаловать! Татибана-сан звонил насчет вас, мы ждали.

Длинными запутанными коридорами их проводили в уединенную комнату размером в восемь дзё. Оба испытывали замешательство, не зная, то ли сесть, то ли продолжать стоять, но тут на смену прислуге, встретившей их у входа, появилась со вкусом одетая, энергичная женщина. Видимо, это и была Като Тамаэ, чья фамилия красовалась перед особняком.

— Прошу прощения за внезапный визит, — смущенно напрягшись, начал было Окабэ, но хозяйка с затаенной в глазах улыбкой остановила его.

— О, давайте оставим эти утомительные извинения. Пожалуйста, устраивайтесь. — И чуть ни насильно посадила Окабэ во главе большого японского столика из розового сандалового дерева, размещенного так, чтобы почетный гость оказывался спиной к нише токонома.

— И вы, пожалуйста, проходите, — продолжала она, обращаясь к Сумико. — Все замечательно, не нужно так смущаться…

— Сираи-кун! Что сделано, то сделано. Я принял решение, и мы здесь.

Конечно — он был мужчиной, да и выпитое сыграло свою роль. Застенчивый в повседневной жизни, господин Окабэ теперь, усевшись за столом на почетном месте хозяина, держался уверенно и решительно. Между прочим, Дарума-сан имел третий дан по дзюдо и был старшим в своем клубе.

— Ой, ну что вы… мне так… — присев на корточки у самой стенной перегородки сёдзи, не решалась двинуться Сумико.

— Ну, проходите же, проходите!

Подталкивая женщину, Тамаэ собственноручно усадила ее сбоку у столика и теперь сама обратилась с приветствиями к Окабэ. Из всего этого вытекало, что хозяйка и гость слышали друг о друге, но встретились впервые.

— Что вы будете пить? Пиво? Или лучше саке? Окабэ-сэнсэй предпочитает покрепче?

— Нет-нет, пожалуйста, не беспокойтесь. Мы поели.

— Ах какая досада!.. — Тамаэ изобразила легкое огорчение. — Что ж, раз так… Я во всем к вашим услугам. Ведь Татибана постоянно к вам обращается.

Она вытерла столик, положила горячие влажные салфетки о-сибори, налила гостям ароматный чай, после чего встала и прошла из комнаты на веранду.

— Можно вас сюда на минуточку, Окабэ-сэнсэй?

— Что такое?

Он поднялся и вышел к Тамаэ. Она что-то сказала ему тихим шепотом, но последнюю фразу произнесла так, чтобы донеслось до слуха Сумико:

— Непременно прошу вас об этом. Вы постоянно помогаете Татибане, позвольте хоть изредка ответить на ваше добро.

Окабэ вернулся на свое место совершенно смущенный, старательно избегая взгляда Сумико.

— Окабэ-сэнсэй! — В глазах Сумико усилилась настороженность. — Что это за особняк?

— Нуу… — он от неловкости заерзал. — Богатые люди изворотливы. Им же опасно для любовниц второй дом держать. Так что, здесь вроде гостиницы для любовников.

— Ах!..

— Сюда ходят те, кому заведения на горячих источниках противны, а открыто в гостиницу идти неловко. Здесь-то снаружи если посмотреть, обычный дом.

— Сэнсэй!!! — Сумико даже не покраснела, а побледнела. — Это ужасно! Зачем вы меня сюда привели! А вдруг узнают в школе? Меня же уволят!

— Но послушай, — протестующе глядя на нее заговорил Окабэ. — Когда мы поженимся, ты же уйдешь из школы, правда? Я сыт по горло жизнью с работающей женой. Мне этого с покойницей хватало.

Маико, жена Окабэ, умершая прошлой весной от пневмонии (тетка Киёми), была старше мужа на три года. Она работала директором той школы, где преподавала Сираи Сумико. Со всех сторон Окабэ уступал супруге. Поэтому после ее смерти он возмечтал о молодой, милой, нормальной жене, и Сираи Сумико была готова помочь ему в этом. Теперь Дарума-сан пылал юношеским огнем.

— Спасибо за такие слова, но ведь если и про вас такое узнают, вы тоже не сможете остаться в школе.

— Это да, узнают — мне это так просто не сойдет. Даже если у меня с женитьбой уже все будет решено.

— И что же вы тогда намерены делать?

— Да ладно! Татибана мне давно предлагает школу бросить и к нему пойти.

— Аа…

Сумико осмотрелась вокруг, прикидывая, что же за человек этот Татибана, который держит такой роскошный дом для любовницы. При всей своей добропорядочности она была все же женщиной, и расчетливость ей была не чужда.

— Кто он, этот Татибана-сан? Вы сказали, что в школе с ним дружили?

— Он был на два класса младше меня.

Видно, Окабэ стало жарко, и он принялся снимать пиджак, а Сумико, поднявшись с колен, пришла ему на помощь, засвидетельствовав таким образом, что она успокоилась. Окабэ, воспользовавшись моментом, потянул ее к себе на колени, но тут со стороны веранды послышались шаги.

Окабэ досадовал, что ему помешали обнять Сумико и столь удачный момент был упущен. Но при взгляде на угощения, которые под контролем Тамаэ доставили в комнату две служанки, у него округлились глаза.

— Госпожа, э… э… это зачем же?

— Вам не по вкусу? — Тамаэ ловко расставляла тарелки. — Конечно же, не полагается все сразу приносить, но сегодня гостей так много, что простите уж нам эту небрежность. Пожалуйста, Окабэ-сэнсэй, берите.

— Госпожа, это… это — нам?!

— Особого угощения у нас нет, право, даже стыдно, но вы же знаете, как говорят: намерения свидетельствуют о душе. Госпожа, и вы тоже отведайте.

— Я… нет-нет… И саке я не пью…

От того, что к ней обратились «госпожа», Сумико покраснела до корней волос и бросила на Окабэ умоляющий взгляд, но тот уже разошелся:

— Давай-давай, не робей, глоточек-то выпей. Да уж, если б знать, что вы нам тут такое роскошное угощение приготовите, не стали бы мы в столовой лапшой набиваться.

Помогавшая подавать на стол служанка невольно прыснула, но Тамаэ мягко ее остановила и ответила:

— Ну что вы, не так все роскошно, как вы говорите. По сравнению с тем, сколько вы сделали для Татибаны, и на одну десятитысячную не потянет.

— Аа, госпожа хочет показать, что мой друг Татибана щедро возвращает добро!

— Вы правильно меня поняли, так оно и есть. А вы, госпожа…

— Д-даа?

— Я слышала про вас от Татибаны, он говорил мне, что у сэнсэя есть маленькая подружка.

— Ой! Зачем так! До чего неловко…

— Но он правда так говорил, рассказывал, как сэнсэй к вам расположен.

— Ну делаа… Татибана, конечно, близкий мне человек, по школе я ему сэмпай — на два класса старше учился, да и дзюдо мы с ним вместе занимались, так что было дело, приглядывал я за ним, но вот болтать насчет «маленькой подружки» — это он, прямо скажем… Впрочем, приятель ваш всегда был «Токкан Сёдзо».

— Токкан Сёдзо? Это кто же такой?

— Была когда-то такая серия комиксов, там главный герой по имени Токкан Сёдзо — такой же искренний да отчаянный, как Татибана. Что он в молодости творил — ну точно Токкан Сёдзо, по-другому не назовешь. Правда, наш Токкан не Остров Чертей, а Ближний Восток покорять отправился, и не сокровища оттуда привез, а нефти уйму…

Дарума-сан уже почувствовал себя в своей тарелке и пребывал в великолепном настроении. У Сумико же при слове «нефть» явно что-то дрогнуло в лице.

— Да, сэнсэй, а вот о том деле… — Тамаэ отправила служанок и умелыми движениями начала наливать саке. — Я, правда, собиралась попозже это с вами обсудить, но все-таки… Татибана мне когда о вас звонил, велел напомнить. Сказал, что с нетерпением ждет благоприятного ответа.

— Спасибо. Я и сам думаю — почему бы и нет? Вот только сейчас у меня дел много незаконченных.

— Так решайте скорее!

— Как раз сегодня и хочу вот с этой женщиной все обсудить… Да, а между прочим, мы тут с Татибаной по телефону говорили, он что, сегодня в Кансай уезжает?

— По предвыборным делам.

— Свою кандидатуру выдвигает?

— Нет, не он сам. Это — вы его знаете, наверное, — Хитоцуянаги Тадахико из префектуры Хёго, он был депутатом от партии Минминто.

— Аа, знаю. Встречал его у Татибаны в Адзабу. Так Татибана едет ему поддержку обеспечивать?

— Да. Его поддерживает нефтяная корпорация Тохо Сэкию, а Татибана, насколько я знаю, назначен в руководство штаба избирательной кампании.

— Много у него хлопот. Что ж, я от этих дел совсем далек, но по моему скромному мнению, Татибана-то справится.

— Как вы его назвали, Токкан Сёдзо? Ха-ха-ха! Но сам он считает, что избирательная кампания у Хитоцуянаги будет нелегкой. Да, кстати в связи с этим — вы знали его супругу?

— Нет. Он ведь в Кобэ живет, с его женой мне встречаться не доводилось. А что такое?

— Его жена — говорят, очень красивая женщина — два года назад перевернулась на яхте в заливе Сума и просто исчезла неизвестно куда. Ни тело, ни даже какие-нибудь останки так и не обнаружены. Так что до сих пор, как это официально называется, «факт смерти неустановлен». Поэтому, как ни печально, бедный Хитоцуянаги-сэнсэй даже не может снова жениться.

— Даа, ничего себе… — Окабэ нахмурил свои густые брови, за которые и получил прозвище Дарума-сан. — Ведь если труп не обнаружен, должно сколько-то лет пройти, чтобы человека умершим признали, так?

— Говорят, да. То ли три года, то ли пять… Татибана тоже об этом очень сожалеет. Ну раз уж такой разговор пошел, то ведь вы-то, сэнсэй, в любой момент жениться можете, правда? Так что решайтесь и идите к Татибане в помощники. Он очень, просто очень рассчитывает на вас.

— Не иначе как простак ему понадобился!

— Ну что вы такое говорите… Конечно, Татибана и сам человек деловой, энергичный, но ведь за всем не усмотришь, а вы, сэнсэй, учитель математики, уж вы-то сумеете за всем тщательно проследить. Вот почему Татибана так надеется на ваше участие. Ах да, у вас же еще есть эта девочка, кажется, Киёми? Племянница вашей покойной жены?

— Ого, Татибана-кун все знает!

— Он говорит, что девочку может взять к себе хозяйка дома в Адзабу.

— Что, Ко-тян… то есть, я хотел сказать, хозяйка Адзабу тоже это предлагает?

— А почему… — Тамаэ внезапно спохватилась. — Ах, меня же дела ждут! Сэнсэй, мы еще поговорим с вами, а сейчас прошу извинить. Госпожа, саке я ставлю вот здесь, а если что-то понадобится, нажмите эту кнопку. Простите, я отойду.

Тамаэ исчезла, оставив гостям две пузатые бутылки саке, каждая не меньше двух го,[8] и пиво. Три бутылки.

Окабэ взглянул на все это слипающимися глазами.

— Столько и не выпить. Сираи-кун!

— Даа?

— Ты что палочки не берешь?

— Но я так наелась…

— Не стоило было лапшу есть, да?

— Какой же вы противный!

— А что?

— Ну как же! Такое угощение подали, а вы про лапшу разговор завели. Я прямо вся вспыхнула от стыда.

— Сираи-кун, ты грубишь.

— Почему же?

— Той лапшой не кто-нибудь тебя угощал, а я!

— Ах да! — Она поперхнулась невольным смешком. — Простите великодушно. — И все-таки расхохоталась.

Нетрудно объяснить, почему Сумико заливалась смехом, хотя прекрасно знала, в каком доме находится: Дарума-сан полностью завоевал ее сердце.

Усевшись, как положено, она с чуть шаловливым видом взяла палочки.

— Что ж, я приступаю. Можно уже?

— Ешь! От угощения отказываться здесь неприлично будет. Саке налить?

— Нет-нет, уж лучше пиво. Пива я целый стакан выпить могу.

— Да ну? Так, глядишь, мне ничего не достанется. Ну-ка, передай сюда бутылку, я сам тебе налью.

— Послушайте, сэнсэй, — ласково заговорила Сумико, принимая из его рук свой бокал.

— Ну что?

— Я собираюсь здесь за угощением задать вам много вопросов.

— Спрашивай, что угодно. Я тебя для этого сюда и привел.

— Татибана-сан, о котором шла речь — это не Татибана Рюдзи из «Тохо Сэкию»?

— Ты тоже о нем слышала?

— Как-то раз в журнале читала. Но я не знала, что у вас с ним такие теплые отношения.

— Он женился, когда у меня жена умерла. Но с его супругой я еще не особо знаком.

— Вы сказали, что Татибана зовет вас к себе. К себе — это в «Тохо Сэкию»?

— Ну да.

— И вы отказались?

— Ммм…

— Но почему? Разве это не замечательное место?

— Потому и хвастает, меня зовет, что место это теперь замечательное.

— Так почему же вы отказываетесь? Может, считаете, что ваша нынешняя профессия, должность учителя — это и есть как раз то, ради чего стоит жить?

— Эй-эй, нечего ехидничать. Не такой уж я Дон Кихот.

— Так почему же?

Сумико, наклонив голову, смотрела ему прямо в лицо. Не красавица, но в ее манерах была такая детская наивность, такая свежесть… Разница в возрасте у них была двенадцать лет — календарный цикл.

— Да просто в определенном смысле зависть меня берет.

— Аа…

Сумико скользнула взглядом по лицу мужчины, и у нее по лбу промелькнула легкая тень. Палочки, которыми она держала кусок окуня, тяжело опустились, сама она чуть напряглась.

— То есть вы завидуете успеху Татибаны?

— Я?! Я завидую успеху Татибаны?!

Глаза у него чуть не вылезли из орбит, словно он услышал самое дикое, что может быть на свете. Сумико смутилась:

— Так вы же сами сейчас так сказали.

Схватив стакан с пивом, Окабэ весело рассмеялся:

— Ну, если ты это так поняла, значит, я выразился плохо. Все-таки я не настолько примитивен, а потом — он же мой подопечный!

— Сэнсэй, простите меня, но вы сами только что сказали про зависть, вот я и…

— Да, действительно, слово «зависть» в этом случае было не очень подходящим. Не зависть это, скорее — сопротивление. Я и к покойной Маико такое чувствовал.

— Оо!

— Да. И я хочу, чтоб ты меня выслушала. Может быть, тогда мне удастся объяснить тебе свои чувства и по отношению к покойной жене, и к Татибане, и к Киёми. Ты ведь должна хорошо знать Маико?

— Вообще-то да, но ведь я только полгода под ее опекой проработала.

Сумико пришла преподавать родной язык в школу средней ступени, где директорствовала ныне покойная жена Окабэ, в позапрошлом году в начале второго триместра.

— Ну во всяком случае это лучше, чем если б ты ее не знала совсем. Короче, она воспитала меня.

— «Воспитала»?

— Хвастаться нечем, но до женитьбы я был отъявленным гулякой. Кстати, когда двумя годами позже ко мне в Токио приехал Татибана, мы хоть и учились в разных институтах, но снимали квартиру вместе. С девчонками гуляли, трахались напропалую… А потом отъявленный гуляка, то есть я, женился на Маико. И превратился в другого человека. Разумная супруженица почтенная госпожа Маико лишила меня стержня, выдернула мои когти и перекроила меня в добропорядочного школьного учителя. Была в этой женщине какая-то сила…

Сумико ничего не ответила, но чувствовалось, что она понимает, о чем ведет речь Окабэ.

— Но вот какое дело — меня, своего мужа, она подавила, превратила в тряпичную куклу, а к Татибане относилась совсем по-другому. Что бы он ни выкидывал, все находило у нее оправдание: ну просто он такой необузданный, просто условности всякие не для него! Даже когда приключались неприятности из-за женщин, она только всплескивала руками: ах, ну это же Рю-тян! Я же словно расплачивался за него, чуть что получая нагоняй. Но при всех симпатиях Маико к Татибане, когда встал вопрос о ее сестре Фусако — это мать Киёми, а тот за ней здорово начал приударять — нет, этого Маико не допустила. Она выдала сестру за… ну, словом, за такого, как я. И тоже превратила в безвольную куклу.

— То есть, сэнсэй, ваша покойная супруга стремилась очень жестко держать в руках свою родню?

— Вот именно. Из-за этого всем было тяжко, и ей самой, кстати, тоже. Ты и сама, наверное, знаешь — эта женщина была очень тщеславна, очень честолюбива. Она делала ставку на будущее Татибаны. Но хотела при этом, чтобы в случае его краха, в случае громкого скандала, ничто такое не коснулось ее окружения.

— Значит, всячески покровительствуя Татибане, она была готова взять на себя ответственность только до определенной черты?

— Во-во. У нее был совершенно очевидный расчет, и это возмущало меня. Для Татибаны я мог сделать решительно все. Когда он нуждался в деньгах, я был готов брать деньги под залог, чтобы помочь ему. Но вмешивалась Маико, и мне это было отвратительно. У Татибаны гораздо более широкие взгляды, чем у меня, он все прекрасно видел и понимал, он все равно относился к Маико тепло и продолжал называть ее старшей сестрой. Но наша дружба с ним грозила рухнуть, и я возненавидел жену.

— Господин Татибана называл вашу покойную жену старшей сестрой?

— Да.

— А вас?

— Меня? Нуу…

Дарума-сан чуть пожал плечами. Вдруг он неожиданно залился ярким румянцем и, озорно смеясь глазами, заговорил:

— Вот недавно пришел я к нему посоветоваться о тебе, а он мне и говорит; почитаемый старший брат мой, если эта Сумико так тебе мила, веди ее в мой особняк и станьте там мужем и женой. Ха-ха-ха!

Дарума-сан выпалил это легко и непринужденно, но взглядом буквально впился в женщину, стараясь понять ее реакцию. Понятное дело, Сумико страшно покраснела и, избегая взгляда Окабэ, словно он ослеплял ее, поспешно перевела разговор на другую тему.

— Так что, вы собираетесь поступать в «Тохо Сэкию»?

— Чтобы решить этот вопрос, мне надо перестать злиться и стать таким, каким я был когда-то в давние времена.

— А вы злитесь?

— Да, и очень сильно.

— Но почему?

— Так я же сказал! Это мой протест против Маико. Ее предвидение сбылось — Татибана преуспел. Это замечательно, но ведь даже решение взять в дом зятя она приняла самолично, со мной и не посоветовалась. Как на это не обозлиться? Пусть я даже и безвольная кукла!

— Значит, корнями все это уходит в те времена, когда была жива ваша жена?

— Именно. Я обозлился, а пока мы выясняли отношения, она внезапно скончалась. В этом тоже моя вина перед Маико.

— Если вы пойдете туда, это будет вполне приличная должность?

— Думаю, да. Сам Татибана так и говорит: плохую тебе не предложу.

Пять лет назад Татибана Рюдзи заставил ахнуть деловой мир, привезя нефть с Ближнего Востока. В будущем объемы ее поставок должны были постоянно нарастать. Иметь дружеские отношения с главой подобной фирмы означало возможность получить очень даже пристойное место. Уж во всяком случае, несомненно лучшее, чем должность школьного учителя.

Сумико подняла на Окабэ увлажнившиеся глаза:

— Получается, вы большой упрямец, сэнсэй.

— Мне нечего на это ответить.

— А когда вы после годовщины смерти жены отказались от собственного дома и перебрались в Хинодэ, это тоже был ваш протест против нее?

— Да, — он чуть было не сказал, что она читает его мысли. — Мне тогда все нужно было переделать по-новому. К счастью, мое сватовство прошло удачно, все благополучно шло к нашей помолвке, и я посчитал, что тебе тоже будет неуютно в доме, где столь сильны воспоминания о первой жене. Но из-за этого переезда меня настигло страшное отмщение.

— Страшное отмщение, вы сказали?

— Я про то грязное письмо, которое пришло в дом твоего брата. О том, что я с Киёми…

— Сэнсэй, так вы хотите сказать, что этим письмом кто-то мстил вам?

— Нет, сказав об отмщении, я не имел в виду месть какого-то конкретного человека. Понимаешь, мой переезд в Хинодэ был бунтом против Маико, бунтом, перешедшим разумные пределы. И наказанием за это стало то письмо. Так что я имел в виду отмщение, которое посылает судьба.

Сумико слушала Окабэ с застывшим лицом, не отводя взгляда.

Разумеется, для нее это был не первый брак. Измученная неудачным замужеством, она поселилась у старшего брата. И он, и их покойный отец учительствовали в школе средней ступени. Ту же профессию имела Сумико, она работала в школе, где директором была Маико. Через какое-то время после ее смерти Сумико и Окабэ начали встречаться, а потом он к ней посватался.

Брат Сумико отнесся к этому с одобрением.

Между тем, только успела миновать первая годовщина смерти Маико, как Окабэ с Киёми переехал в новый жилой массив Хинодэ. Пока Сумико гадала, чем это вызвано, появилось то самое письмо.

Вырезанные печатные знаки, наклеенные на бумагу, складывались в текст, смысл которого сводился к следующему: известно ли вам, что Окабэ Тайдзо после смерти своей жены вступил в постыдную связь с ее племянницей?

Брат Сумико был человеком добропорядочным, осмотрительным. Пышущее злобой письмо повергло его в смятение.

Сумико письму не поверила, но все-таки никак не могла понять, чем руководствовался Окабэ, переехав в многоквартирный дом, причем продав ради этого свой собственный (правда, на вырученные деньги он приобрел вполне приличный участок земли и отложил сумму на новое строительство).

Разумеется, Окабэ был ни в чем не виноват. И все же обойти сам факт появления подобного письма было невозможно. Окабэ утверждал, что у него нет никаких предположений на этот счет, но Сумико виделась в этом коварстве женская рука, и она подозревала о существовании женщины, которая очень сильно увлечена Окабэ.

Само собой, на сегодняшний день их разговоры о женитьбе зашли в тупик.

— Сэнсэй, я хотела спросить вас про то письмо.

— Что такое?

— Вчера в газетах писали, что в Хинодэ получают анонимные письма, и это, возможно, как-то связано с убийством той женщины из ателье. Письмо, которое пришло брату, — оно тоже имеет к ним отношение?

— Понимаешь, Сираи-кун, я ведь неслучайно попросил тебя о срочной встрече. Ты же знаешь, что в конце сентября Киёми пыталась убить себя, приняв таблетки?

— Да.

— Вы с братом тогда здорово подозревали меня, а я совершенно не представлял себе, что могло стать причиной. Те, кто ее обнаружил и спас, — женщина по имени Судо Дзюнко и наш комендант Нэдзу — сказали, что никакой предсмертной записки не было. Поэтому меня мучил вопрос, почему же Киёми так поступила. А теперь, когда произошло это убийство, я узнал, в чем было дело.

Сумико молча смотрела в лицо Окабэ. В ее взгляде появилась ожесточенность.

— Оказалось, когда ее нашли, в изголовье валялось письмо, склеенное из вырезанных слов. В нем было то же, что и в письме, пришедшем в ваш дом.

— Какой ужас!

— Письмо припрятал комендант. А поскольку по содержанию оно было крайне мерзким, они с Дзюнко договорились сохранить это в тайне — даже от меня. Кстати, я слышал от Киёми, что той женщине, Дзюнко, тоже подбросили подобное. Они с мужем заподозрили хозяйку ателье. Вечером в день убийства муж Дзюнко скандалил около «Одуванчика», а потом бесследно исчез. И тогда комендант Нэдзу, решив, что письмо может как-то пригодиться, передал его полиции. Мне дали его прочесть, и я все понял. Письмо просто омерзительное.

— Омерзительное?

— Ваше было еще куда ни шло — мол, знайте, что Окабэ с Киёми путается. И выдержано оно было в каких-то рамках. А то, что толкнуло Киёми на самоубийство — там другое. Оно начиналось Ladies and Gentlemen, содержало самые отвратительные выражения, а кончалось словами: не верите — пусть врач проверит ее девственность.

— Ооо! — Сумико потрясенно смотрела на Окабэ. Наконец, она с трудом проговорила сдавленным голосом: — Но… Но кто же?.. Кто мог пойти на такое злодейство?

— Вот я и хотел сегодня поговорить с тобой, потому что знаю лишь одно: там, в Хинодэ, есть кто-то, кому, словно дьяволу, доставляет высшее наслаждение жестоко оскорблять людей, разрушать их покой и счастье.

Сумико ахнула.

— Так вот, можно упрекнуть меня в самоуверенности, но я точно знаю, что твое сердце ко мне расположена. И все же ты вдруг заколебалась в отношении нашей помолвки. Причиной было то письмо. Я никак не хочу сказать, что ты подозреваешь меня в отношениях с Киёми. Просто тебя беспокоит, что кто-то послал столь отвратительный поклеп. Ты решила, что я скрываю связь с женщиной, и она пытается разрушить наши отношения. Вот почему ты насторожилась и начала сторониться меня. Разве не так, Сираи-кун?

— Простите меня, сэнсэй, но что еще я могла подумать?

— Так вот, думать можно только одно, то самое, что я уже сказал: есть злодей, высшая радость для которого — разрушить чужое счастье. Я же объяснил, что и супругам Судо подкинули анонимку. И как я понял, такого рода, что сеют разлад между мужем и женой.

— Сэнсэй, мне даже как-то страшно стало.

— Да, история страшноватая. Но для меня этот случай в определенном смысле оказался счастливым. Ведь благодаря ему ты, надеюсь, теперь поняла, что у меня нет никакой другой женщины, которая бы строила тебе козни.

— Да, — Сумико, чуть вжав голову в плечи, утвердительно кивнула.

— Спасибо, что поняла меня. А в связи с этим у меня к тебе есть разговор. Ты, конечно, можешь себе представить, как я изумился, узнав причину трагедии с Киёми. У меня сразу всплыло в голове то письмо, которое пришло вам. Я тогда ничего не предпринял, потому что не хотел впутывать вас с братом.

— Мы вам очень благодарны за это.

— Но прочитав вчера газеты, я подумал, что всему есть предел. Раз в Хинодэ гуляют такие письма, надо вырвать зло с корнем. Как вы с братом отнесетесь к тому, чтобы открыто рассказать о нем?

— Ну… Если это не повредит вам с Киёми… Не знаю, как брат, но я не против.

— Когда оно попало к вам?

— Вы переехали в Хинодэ 8 мая?

— Да, было воскресенье. Ты приходила нам помогать.

— Мы получили его спустя дней десять, кажется, числа двадцатого.

— Как поступил с ним твой брат? Разорвал и выбросил?

— Я видела это письмо всего раз, но ведь брат такой осмотрительный. Вполне возможно, что он его где-то припрятал.

— Это было бы хорошо.

— В этом деле я полностью доверяюсь вам, сэнсэй. Ведь если разберутся с письмами, значительно сузится круг поиска убийцы.

— Я тоже так думаю.

Некоторое время они сидели молча. Взгляды их переплелись.

— Между прочим, — голос Окабэ звучал так, словно где-то глубоко в горле у него застряла рыбная косточка. — Как ты относишься к наставлению Татибаны, которое я тебе передал: «станьте там мужем и женой…»?

— Сэнсэй…

Щеки Сумико запылали, но она застенчиво поднялась и сама села к нему на колени.

«Желудь покатился…»

Если представить себе что-то вроде «Справочника о жителях Хинодэ», то выяснится, что местные обитатели ложатся спать примерно в десять вечера. Приняв среднюю продолжительность ночного сна за восемь часов, мы обнаружим, что утренний подъем у них приходится на шесть утра.

Основная масса проживающих здесь работает в центре, и учитывая транспортный ад, воцарившийся с недавних пор в наших городах, запаздывание с подъемом неминуемо ведет к опозданию на службу.

Посему, в промежуток с семи до восьми часов утра главная улица Хинодэ в рабочие дни представляет собой чрезвычайно оживленное зрелище. Муравьиными потоками движутся по ней служащие и учащиеся. Среди них, конечно, встречаются и бодрые, выспавшиеся экземпляры, но большинство тех, кто с трудом таращит от недосыпания глаза, всем своим видом демонстрируя, что нет в жизни счастья.

Но так происходит в рабочие дни. По воскресеньям, как вы понимаете, картина полностью меняется.

По воскресеньям в семь утра главная улица Хинодэ удивительно тиха и пустынна. По воскресеньям в эти часы достопочтенные отцы семейств обычно заняты именно тем, чему сегодня самое время — они блаженно спят сладким сном.

Однако есть и исключения. Например, Миямото Торакити, отец Тамаки — он служит управляющим кинотеатра «Гораку-кинема» в районе Кэйдо, и по воскресеньям отправляется на работу наоборот раньше обычного.

Виной тому киносеанс для малышни, который начинается в девять утра. — Вот идиотка! Наплевать ей на мужа-труженика!

Это Торакити Миямото готовит себе завтрак в полусумрачной кухне.

Уроженец Осаки, он знатный обжора, и если утром не заправится от души горячим рисом, сытости не ощущает. Но последнее время между супругами идет раздор, и его жена Канако, пребывая в жестокой обиде на мужа, не встает с ним вместе по утрам, даже если уже не спит.

Впрочем, Канако до замужества прислуживала официанткой и к кулинарному делу пристрастия не имела никогда, а уж последнее время вообще старалась отделываться продуктами моментального приготовления. Недовольный таким положением вещей Торакити нередко сам стоял на кухне, вооружившись большим разделочным ножом: чего-чего, а когда речь шла о еде, проворства ему было не занимать. В зимние месяцы он даже приносил рыбу фугу, сам с ней возился и потом, причмокивая от удовольствия, ел собственноручно приготовленное блюдо, но уж тут Канако и Тамаки воротили носы и к еде не притрагивались. Честно говоря, Торакити страшно гордился тем, что до сих пор еще ни разу не отравился. Впрочем, произойди это один-единственный раз, и он бы уже был трупом.

Стеклянная дверь все еще зашторена, на кухне сумрачно, но во всем, кроме еды, Торакити отличается прижимистостью и свет из соображений экономии не включает. Он проворно двигается в полумраке, легко перемещая свое тело, которому обязан прозвищем Ширма.

Ростом Торакити не дотянул до метра шестидесяти, а весом малость зашкаливает за шестьдесят килограмм, из чего легко можно понять, что в ширину он крупнее, чем в высоту. Неуемным щеголем его не назвать, но заметно, что принарядиться он любит: поверх тонкого домашнего кимоно юката надето очень даже приличное кимоно на вате. А вот интересно, откуда у него на левой щеке свежий шрам?..

— Тамаки! Эй, Тамаки! Встанешь ты когда-нибудь? Вечно эта девка дрыхнет!

Ругает он дочку сильно, но просить помочь по хозяйству не собирается. Просто ему скучно, и он таким образом развлекается — вроде как на сямисэне играет. Беда в том, что на предыдущей работе Торакити излишне распускал руки в отношении женского пола, из-за чего был переведен в менее престижное место, из Уэно в Кэйдо. Так что теперь он и сам не мог не признавать с глубокой печалью, что его репутация мужа, равно как авторитет отца, заметно упали.

Тянувшаяся с тех пор холодная война между супругами недавно полыхнула огнем. Причиной тому стала грязная анонимка.

Торакити получил письмо во вторник на прошлой неделе, то есть 25 октября. Оно умышленно было послано ему на рабочий адрес: злодей коварно предусмотрел, чтобы донос не попал в руки Канако и не оказался уничтоженным.

Когда потом это письмо изучили полицейские, оказалось, что оно было отправлено 14 октября. В пределах одного района оно добиралось до адресата более десяти дней — видимо, задержалось на почте, такое сейчас случается постоянно.

Убийство произошло вечером 10 октября. Обнаружено на следующий день, 11-го. И вот, уже на третий день после всего этого, злодей-доносчик, не довольствуясь содеянным, вновь пускает стрелу: он подло направляет гнусную анонимку этому управляющему кинотеатром, этому, пусть бабнику, но в сущности хорошему человеку!

В одиннадцать дня 25 октября управляющий кинотеатром «Гораку Кинема» Миямото Торакити, ничего не подозревая, вскрыл ножницами злополучный конверт. При виде выскользнувшего оттуда листа бумаги с наклеенными словами, вырезанными из печатных страниц, глаза его невольно полезли на лоб.

Читать было неудобно: бумага пузырилась, шрифты разнились. Когда Торакити, наконец, добрался до конца, его круглая, как поднос, физиономия побагровела до корней волос.

Торакити поспешно вытащил из кармана пластмассовую коробочку, схватил щепоть серебристо-белых горошин и отправил все разом прямо в рот. Успокоительным он пользовался давно и с большим удовольствием. Угомонив с помощью лекарства сердцебиение, он снова опустил глаза на письмо.

По мере чтения внутри у него нарастал неукротимый гнев. Торакити сунул скомканный лист в карман и, не говоря ни слова, пулей вырвался из кинотеатра. Порядочный скряга, он тем не менее схватил такси.

На кухне квартиры 1518, корпус 15, квартал Хинодэ за столом напротив друг друга обедали Канако и Тамаки. Удивленная грозным явлением мужа, Канако поднялась, и в тот же момент взрывом прозвучала пощечина.

Вряд ли стоит в мельчайших подробностях описывать здесь, какое грандиозное сражение развернулось следом. Как всегда в порыве эмоций, оба перешли на чистый осакский говор. Это придавало особый колорит великолепному семейному скандалу, украшая простоту и неукротимый нрав супругов так, как украшает парчу положенный на нее цветок.

— Придурок, псих! Врезал — слова не сказал!..

— Еще и объяснять тебе?! Грязью меня с ног до головы замазала, подлюга!!!

— Чтооо? Это как же я тебя…

— Ты мне что плела! Ишь, поклонница она его с молодых лет! Потому и спуталась, да? Хуже ничего не придумала? Нашла себе красавчика!

— Я тебе правду говорила!

— Так я тебе и поверил!

— Ааа, убивают!!!

Если во время семейных скандалов муж — это волк, то жена в такие моменты, пожалуй, относится к семейству кошачьих. У волка есть только одно оружие — клыки, у представителей же семейства кошачьих помимо клыков имеются еще и когти.

Торакити опрокинул жену на стол и, вцепившись ей в волосы, принялся трепать туда-сюда, и вдруг…

— Ах ты!!!

Страшная боль пронзила ему левую щеку, и он невольно отпрянул назад. Брызнула кровь.

— Ну такого я не стерплю! Убью!!! Убью!!!

Зажимая одной рукой бегущие по щеке капли, он налитыми кровью глазами шарил по кухне. Недостатка в режущих инструментах здесь не наблюдалось. В руках Торакити оказался здоровенный нож для рубки мяса.

— Да ты что, всерьез меня убить хочешь?!

— А ты думала, я такую шлюху в живых оставлю?!

— Ааа! Спасите!!!

Семейные скандалы были здесь делом обычным, но сегодня хозяин что-то разошелся.

— Папа, прекрати! Прекрати! Это уж слишком!

Тамаки, пережидавшая бурю на балконе, сообразила, что с отцом неладно.

— Господин сыщик, идите скорей! Папа маму убивает!

После всех событий полиция установила в Хинодэ постоянное наблюдение. Несколько человек тщательно контролировали обстановку и следили за слухами. Один из них и положил конец побоищу между родителями Тамаки.

Когда на вопли девушки примчался сыщик Симура, блестящее сражение было завершено, и хотя обе стороны продолжали пылать друг к другу злостью, в их поведении уже чувствовалось легкое смущение.

— Так! Это что такое? Ну, хозяин, знатных дел ты натворил!

— Папа, сиди спокойно, дай я тебе помажу… — успокоенная появлением полиции, Тамаки вернулась в комнату.

— Отстань, не надо мне ничего!

— Нельзя так, вдруг микробы попадут!

— Хозяин, Тамаки дело говорит. Брось упрямиться, дай прижечь.

— Ну и натворил ты дел! Хозяйка!

— Д-даа?

Обессиленная Канако мешком притулилась в углу.

— Что здесь произошло?

— Что-что — да ничего! Явился и, слова не сказав, на меня с кулаками! Чисто псих!

— Что-о?! Ах ты…

— Ну-ну, хозяин, давай без драки. Так что скажешь?

— Да вот, господин сыщик, письмо я получил да и разозлился.

При виде извлеченного из кармана конверта глаза Симуры блеснули.

Это была уже четвертая анонимка, которую читал Симура (правда, первая ему досталась в обрывках):

«Слушайте все, слушайте все!

Как говорится, во всей округе только муж пребывает в неведении. Проживает здесь в Хинодэ в корпусе 15 красавица-толстуха по имени Канако, достопочтенная супруга Миямото Торакити. С юных лет была она поклонницей художника Мидзусимы, а теперь ей редкое счастье привалило жить с ним по соседству. Ладно бы она от восторга только глазки закатывала, но ведь Мидзусима-то тот еще артист! С давних времен идет о нем дурная слава соблазнителя-Дон Жуана, и не напрасно. Сперва-то он красавицу-толстуху вроде рисовать взялся: запрется с ней в квартире, и услаждает взор ее голыми телесами. Так это еще что! А вот вечером десятого числа нынешнего месяца они в некоем месте встретились, слились в объятиях и отдались пылкой страсти. Где это происходило, у них самих и спросите!»

Закончив чтение, Симура взглянул на штамп и удивленно нахмурился.

— Хозяин, ты когда это получил?

— Да прямо сегодня! Вот только что.

Угомонившись, Торакити вновь обретал способность изъясняться на языке токийцев.

— Не шутишь? Судя по штемпелю, его отправили 14 числа, так? А сегодня 25-е! Что ж оно, больше десяти дней шло?

— Чего-чего? — Торакити тоже проверил штамп. — Вот чудно-то! Но только, господин сыщик, его точно сегодня принесли. Не верите — можете у меня на работе спросить.

— Значит, это все почта дурит… Скажи-ка, хозяин, а супруга твоя про письмо знает?

— Да нет еще. Я до того обозлился, до того обозлился — терпеть мочи не было.

— И ничего не объясняя, с кулаками на нее бросился? Ну хорош! Шрам себе сам заработал, сам и носи теперь. Хозяйка, почитай вот!

Пышнотелая Канако, стесняясь прорех на своем пострадавшем в битве одеянии, взяла письмо и молча принялась разбирать написанное.

— Ах ты!.. — взвизгнула она, подняв злющий взгляд. — Эдакая бредятина…

— Бредятина? То есть мы должны считать, что все, здесь написанное — вранье?

— Вранье! Наглое вранье! — Она еще раз взглянула на текст. — Десятое нынешнего месяца — это ж когда мадам из «Одуванчика» ночью убили. А я в тот вечер со своей знакомой, с Минэ-сан, в театр на Симбаси ходила.

Симура захохотал:

— Да, хозяин, просчитался ты. Все действия Мидзусимы десятого вечером у нас проверены. И никаких тайных свиданий с твоей женой за ним не замечено. Уж к счастью или нет, не знаю.

— А где в тот вечер был Мидзусима-сэнсэй? — Занятая наклеиванием пластыря на боевые раны отца, Тамаки вдруг дерзко взглянула на Симуру.

— У него в тот вечер была встреча с коллегами-иллюстраторами, они собирались в закусочной «Коёкан» на Тораномон.

— Господин инспектор, это действительно так?

Тамаки выдернула письмо из рук матери и впилась в него глазами.

— А что такое, Тамаки-тян? Ты думаешь, там написана правда?

— Да нет, но ведь Мидзусима-сэнсэй за мадам ухлестывал… Я просто про его алиби подумала.

— Аа, вот что!.. Да нет, здесь все точно. Есть такая организация, «Лига художников-иллюстраторов», Мидзусима-сэнсэй входит у них в правление. Десятого октября один из членов Лиги отмечал издание своего альбома, они вечером собирались в ресторане «Коёкан» на Тораномон. Началось все в половине седьмого, закончилось в десять вечера, а потом Мидзусима и еще трое из правления отправились на Гиндзу и до двенадцати ночи шатались по питейным заведениям. Возвращался он с вокзала Синдзюку на экспрессе «Ода-кю», ехал не один, и по показаниям спутника вышел на станции S примерно в двенадцать пятьдесят. Ну что, Тамаки-тян, тебе все еще мало?

— Да нет, если так, то все нормально.

Тамаки сунула письмо инспектору, но в глубине души не угомонилась.

Полиция проверяла алиби на примерное время убийства мадам, где-то в районе десяти вечера, так? Что ж, пусть на этот отрезок времени все в порядке, но вот как насчет того, что описывается в письме?

Тораномон — это рядом с Синдзюку. Минут на тридцать с представления можно ускользнуть, никто и не заметит. Театр ведь на Симбаси. А эта Минэ-сан — у нее свой косметический салон в Уэно, с матерью они не близкие подружки.

И самое главное — если мама собиралась в театр со своей знакомой, зачем ей надо было подкупать меня слаксами? А потом, в тот вечер она явно где-то принимала ванну…

Вот как закрутились колесики в голове у этой славной и, в сущности, не шибко сообразительной девочки. Что ж, видимо, это все возраст!

Тамаки только опустила свои круглые глазищи и вслух ничего не произнесла. Торакити, по сути еще более славное существо, чем его дочка, проглотил все объяснения, не задумываясь.

— Слышь, Кана, кто же мне такое прислал? Ну-ка, подумай — это кто тебя так ненавидит?

— Ох, отец, и подумать-то не на кого.

И тут Тамаки произнесла:

— А к Киёми и Дзюнко тоже гадкие письма приходили! Правда ведь, господин полицейский?

Наконец, еда готова!

Гора редьки дайкон и густой суп о-мисо. Рыбный фарш, щедро сдобренный луком и приправами. Шесть кубиков пасты из вареной рыбы (рецепт из Тоса). Тарелка говяжьего мяса (рецепт из Кобэ). Сырое яйцо. Морская капуста в засолке. Морская капуста в жареном виде.

Все вышеперечисленное — меню воскресного завтрака Торакити 30 октября.

Малорадостная ситуация в доме продолжает сохраняться, но даже все эти неприятности не в состоянии лишить Торакити его замечательного пристрастия к еде. Навалив гору риса в здоровенную пиалу, — она, правда, для чая, но размером с хорошую миску — он щедро добавляет туда же суп о-мисо и принимается ублажать свой отменный аппетит.

Рядом с ним лежат часы. На них половина девятого.

Управляющему нет надобности являться на работу до открытия кинотеатра, но страдающий от понижения в должности Торакити мечтает непременно подняться вновь. Очень хочется работать где-нибудь в центре, в более престижном месте! А для этого нужно хоть немного отличиться там, где работаешь сейчас.

Торакити нарочито гремит посудой, громко прочищает горло. Обе комнаты погружены в тишину, реакции никакой. И дочь, и жена уже должны были бы проснуться, но они не появляются, и Торакити остро переживает такую отместку за свою былую опрометчивость.

Умяв от души три пиалы риса и оставив стол неприбранным, он вошел в полутемную комнату.

— Кана, ты не трогай ничего, я сам все приберу, — обратился он к жене, начиная переодеваться, но та зарылась лицом в ватное одеяло и ничего не ответила.

Груда постели, вздымающаяся на полу в полумраке, остро напомнила ему запах теплого тела.

После того случая супруги спали порознь.

— Кретин!!!

— Да ладно тебе, брось…

— Тамаки же за перегородкой слышит!

— Я поцелую только, только поцелую…

— Изо рта поутру воняет.

— На-ка вот тебе… — Торакити запихал жене в рот свое любимое успокоительное.

Разумеется, супруги вели диалог приглушенно-сдавленными голосами, натянув одеяло на голову, но за тонкой перегородкой несомненно все было слышно. Оттуда внезапно донесся отрывистый шум, которым обычно сопровождается вскакивание с постели, потом крадущиеся шаги, потом звук открываемой двери и, наконец, суматошный перестук сандалий, несущихся вниз по бетонной лестнице.

— Чегой-то она? — Торакити по-гусиному вытянул из-под одеяла шею. Лицо его побагровело.

— Говорила ж я! Ей все слышно.

— Брось ты, она специально подслушивала.

— Мии-ленький! — Канако обхватила мужа руками за шею. — Поостынь малость.

— Еще чего!

— Ты же меня замучаешь.

— Уж кто тут мучается, так это я!

— Не говори так. А я… мне надо повиниться перед тобой.

— Оставь ты это! Давай лучше продолжим.

— Ну подожди же, — Канако попридержала руки мужа. — Ты должен выслушать мое признание. А потом займемся.

— Признание? — Торакити испуганно заглянул жене в лицо. — Ты про Мидзусиму?

— Я такая дура! Чуть было тебе с ним не изменила.

— Чуть было, говоришь? Стало быть, пока все-таки не изменила?

— Мерзкий какой! Небось, решил, что уже?

— Ой-ой, больно же!

— Так тебе и надо за твои гадости.

— Значит, ты чиста?

— Чиста, чиста, не дошло у нас до того. Сейчас как подумаю, жуть берет. И отгадай, кто меня уберег?

— Хм, кто же?

— Господин Желудь.

— Господин Желудь? Это кто же такой?

— Не знаешь? Муж Судо Дзюнко, который пропал неизвестно куда.

— А почему «Желудь»?

— Ну он же весь из себя округленький, гладенький. Вот и прозвище у него такое. И Тамаки его всегда так называла — дядя Желудь.

— А, это тот, которого подозревают в убийстве мадам из «Одуванчика»?

— Он, он.

— И как же он тебя спас?

— Дело было вот как. Слушай.

Канако пристроилась щекой на жирной мужниной груди.

— Помнишь, я в тот вечер отправилась с Минэ-сан в театр на Симбаси? Так это все Мидзусима подстроил. Уговорил меня, чтоб я с подругой пошла, а потом с представления улизнула и к нему на свидание в дом «Тамура» пришла, в Карасу-мори.

— Карасу-мори — это же совсем рядом с Тораномон?

— Ну да. Приходи, говорит, ровно в восемь. План подробно нарисовал и даже телефончик написал.

— Хм… И что?

— Ну я в половине восьмого тихонько из театра и удрала. А Минэ наврала, что чувствую себя плохо и хочу в холле посидеть.

— Что, с ней ты не сговаривалась?

— Ей вообще доверять нельзя. И потом, у Мидзусимы поговорка такая — «хочешь обмануть чужих — сперва обмани своих».

— Сволочь он, Мидзусима этот!

— Твоя правда. А я-то, идиотка, все как он сказал, сделала. В половине восьмого вышла на улицу, а такси не останавливаются. А кто остановится, как про Карасу-мори услышат, так и след простыл.

— Еще бы, там же от театра рукой подать.

— Ну да. Я разнервничалась, понеслась до Гинзы вприпрыжку, выскочила напротив «Ямаха-холла» — а тут меня кто-то окликает: госпожа, госпожа!..

— Это кто же был?

— Да Желудь!

— Судо Тацуо?

— Мии-ленький ты мой, — заластилась Канако. Ноги ее переплелись с мужниными. — Выслушай, в каком я была состоянии!

— Хм. Ну давай, говори.

— Мне так хотелось сделать тебе назло! Ты-то сам бабник тот еще, ну я и решила — раз Мидзусима заигрывает со мной, возьму и отвечу ему тем же. Ой, не встреть я Судо-сан, так и пошла бы на Карасу-мори. Уж что там за дом этот, «Тамура», не знаю, но если пришла бы и там с Мидзусимой встретилась, тебе бы в лицо больше и посмотреть не осмелилась. Вот уж верно, боги мне этого Судо послали! Но я-то тогда просто остолбенела! Ну, когда увидела, что это наш, из Хинодэ.

— А то! Какое алиби себе с этим театром подстроила, и все даром!

— Ну я же тебе все честно рассказываю. Сделать назло хотела, а самой при том так тяжко было, так всю эту затею бросить хотелось!

— А если честно — ты с ним сговорилась, потому что тянет тебя к нему?

— Бред! Пусть я и совсем дура набитая, но ведь у нас дочь-малолетка, а тут этот хлыщ!

— Стало быть, мне назло, говоришь? Просто мне назло гульнуть решила?

— Даа, мии-лый! — Канако еще пуще обвилась вокруг мужа. — Вот и запомни на будущее. В следующий раз ударишься в загул, уж не знаю, что тогда еще выкину.

— Страсти какие говоришь!

Торакити, блаженствуя, ласкал пышные телеса супружницы. Но любопытство свое он еще не удовлетворил.

— Кана, ну-ка, расскажи мне — ты тогда с Судо просто повстречалась и все, или вы с ним говорили о чем?

— Ой, я себя так ругаю, так ругаю! От полиции-то я это скрыла.

— Кана!! — Торакити испуганно уставился на жену. — О чем вы разговаривали? Этот Судо говорил что-то насчет убийства?

— Видел тут позавчера в газетах про письма? Ну, что здесь в Хинодэ грязные анонимки ходят? Так вот теперь мне кажется, Судо из-за них тогда такой злой был.

— Во-во, помнишь, Тамаки тоже сказала, что к Дзюнко и Киёми такие подбрасывали. А Дзюнко — это же его жена.

— Ну да. А вот послушай, что я тебе расскажу дальше. Только внимательно.

— Ну слушаю, слушаю.

— Да ну тебя! Ты меня всерьез слушай.

— Всерьез я другое хочу. Ну да ладно, давай, говори.

Канако с трудом успокоила дыхание и начала:

— Судо-сан тогда был здорово выпивши. Я как этого молодца увидела, хотела быстренько поздороваться и улизнуть. А он меня схватил да так сердито, настойчиво в кафе затащил.

— Постой-ка, — Торикити продолжал ласкать роскошное тело жены. — Перед тайным свиданием еще и другому дать себя в кафе уволочь — это все-таки уже не то, в чем я перед тобой провинился.

— Ну тут же другое! Объяснила ведь я тебе, как меня эта встреча потрясла. Я прямо решила, что это боги меня от разврата удерживают.

— Во-во, смотри теперь! — Торакити такое объяснение полностью устраивало. — И что же дальше было?

— Зашли мы с ним, и тут представляешь, что он мне выдал! «Госпожа, как должен поступить муж, узнавший, что жена ему изменяет?»

— Что-о? Его жена загуляла?!

— Так он сказал. И узнал он это из какого-то письма. Сказал, будто у кого-то в нашем квартале забава такая — чужие тайны раскапывать, а потом доносы писать. Я, говорит, мадам из «Одуванчика» подозреваю, а вы, госпожа, что про это думаете?

— То-то Судо в тот вечер у «Одуванчика» скандалил!

— Ну да. А полиция-то про письма молчала, так? Да и газеты, я думаю, не про все написали. Но знаешь, я в тот вечер от него еще более жуткую вещь услышала.

— Еще более жуткую, говоришь? Это что же?

— Я за мадам словечко замолвила в оправдание — мол, ошибаетесь вы, коли уж вам такое письмо подослали, так это, верно, не она, а еще кто-то. Может, я что неловко сказала, раз он вечером к ней скандалить рвался… А Судо-сан призадумался, потом дико так на меня глянул и говорит: если не мадам, то есть тут еще один тип, так не иначе, как его рук дело!

— Это кто же — «он»?

— Я спросила. А Судо мне: художник Мидзусима, что в моем подъезде на третьем этаже живет.

— Мидзусима?!

В голосе Торакити невольно прозвучала озабоченность. Руки, ласкающие жену, замерли.

— Канако, — настойчиво заговорил он, — у Судо были какие-то основания так считать?

— Я тоже об этом спросила. А он мне объяснил, что еще до письма заметил, что у жены другой есть. Кто именно, не сказал, но как-то раз он проследил, когда она с ним в Ёкогаму ездила. Там они в гостинице устроились, а он вокруг бродил и думал, что теперь делать. И вот там-то он на Мидзусиму наткнулся.

— Что, Мидзусима тоже следил за его женой?

— Этого Судо не знал. У Мидзусимы с собой альбом был, будто он на зарисовки в Ёкогаму приехал, да и вообще он там раньше Дзюнко оказался. Но ведь мог же он ее случайно с любовником заметить, а потом и письмо написать.

— А ты что Судо ответила?

— А что я могла сказать! Ты представь, как меня это сразило: решила тебе изменить, отправилась на тайное свидание, и прямо в двух шагах от него человек меня спрашивает: как должен поступить муж, узнавший, что жена ему изменяет? Да такое любую, самую благочестивую женщину сразит.

— Так тебе и надо! — Торакити расхохотался. К нему постепенно возвращалось благостное настроение.

— Твоя правда. Можешь сколько угодно надо мной смеяться. А что до преступника, который доносы пишет, так если мадам и Мидзусиму сравнивать, тут хоть на весах взвешивай — по мне Мидзусима куда подозрительнее.

— Что это ты вдруг?

— Уж больно он ловко алиби мне придумал. Что он и себе алиби обеспечил, этого я не знала. Да и к тому же, он за мадам волочился, это я от Тамаки знаю. Такой вполне мог начать шпионить за Дзюнко, они же в одном подъезде живут.

— Слушай, так может и мне письмо тоже этот маньяк, этот Дон-Жуан состряпал?

— Может, и он. Знаешь, я этого Мидзусиму даже бояться начала.

— Да уж. А ты сказала Судо, что Мидзусима тебе подозрительнее кажется?

— Нет, побоялась. Да и кто я такая, чтоб другим советы давать. Судо-сан так пронзительно на меня смотрел — прямо в щель забиться хотелось.

— Еще бы, совесть-то нечиста была.

— Да не только это. Я ведь, чтоб с Мидзусимой встретиться, из театра сбегала. И выглядеть мне надо было соответствующе. Вот только Мидзусима этот всегда мне говорил, что крашусь я старомодно. Объяснял, что ему на женщинах яркая косметика нравится, чтоб ну прямо как у уличных девок. Я еще подумала, вот мерзкий типчик! А потом решила — ну раз так принято… И в театре перед уходом в туалете перекрасилась по его вкусу. Конечно, Судо-сан всего этого не знал, но я под его взглядом просто от стыда сгорала. Миленький, прости меня, дуру такую.

— Раз ты так раскаиваешься, мне сказать нечего… Так что, Мидзусима не пришел, что ли?

— Про это дальше слушай. Один совет я Судо все-таки дала. Напомнила ему пословицу, что нетерпеливость к беде ведет, и сказала, что сперва все проверить надо, а уж потом действовать. На том мы с ним и расстались, а времени уже было четверть девятого. Так что просрочила я сильно. Но подумала, что совсем не прийти, это уж слишком, и позвонила по телефону в этот «Тамура».

— Он уже там был?

— Э нет, он парень не промах. Он со мной сразу договорился, чтобы я пришла первая, а сам он звонить будет, и когда я уже на месте буду ждать, тогда он быстренько с Тораномон подскочит. Я этим и воспользовалась. Позвонила в «Тамура» и попросила передать ему, что не получается у меня прийти. Трубку бросила и скорей в театр вернулась.

— Минэ-сан ничего не заметила?

— Да она на этих представлениях помешана просто, людей вокруг себя не замечает!

— А Мидзусима потом ничего не говорил?

— Собирался, наверное, но ведь как раз на следующий день тот переполох поднялся, из-за убийства. Мидзусима-то тоже мадам обхаживал, так что, говорят, полиция его серьезно расспрашивала. Ну а потом мы как-то и отдалились друг от друга.

— Портрет ее у него не очень-то получился, правда?

— Ты лучше подумай, кто письмо подослал.

— Ну уж точно не мадам.

— Да и Мидзусима вряд ли.

— У тебя какие-то соображения на этот счет есть?

— Я уж думала, думала — ничего в голову не приходит. Как представлю, что здесь кто-то эдакое вытворяет, прямо жуть берет.

— Прямо не по себе делается от таких разговоров… Скажи-ка лучше, не сообщить ли тебе полиции про ту встречу с Судо? Раз он Мидзусиму тоже подозревал, так, может, в тот вечер от «Одуванчика» к нему направился?

Видно, Торакити был готов пойти на все, только чтобы досадить Мидзусиме.

— Это верно, но уж так мне не хочется с полицией разговаривать! Вот я и хотела с тобой обсудить — помнишь, я тебе как-то рассказывала про такого человека, Киндаити Коскэ?

— А, знакомый Дзюнко, частный детектив!

— Детектив он частный, но, говорят, среди полицейских у него тоже свои люди есть. Вот я и подумываю, не открыться ли ему? Ты как считаешь?

— Поступай, как знаешь. Только если к частному детективу обращаться, деньги, небось, потребуются?

— Значит, нельзя?

— Нет-нет, я не против! Лучше немного денег отдать, но зато жить спокойно.

Да, сильно пылала злоба Торакити, если он был готов заплатить из своих кровных, только чтоб прищучить Мидзусиму! Что до Канако, она теперь тоже видно очень злилась, потому что сказала:

— Ну так я прямо сегодня у Дзюнко рекомендательное письмо к Киндаити попрошу. Миленький, ты уж правда прости меня.

— Ты лучше впредь мне больше таких протестов не устраивай. А я больше на стороне шляться не буду.

— Ой, правда?

— Правда, правда.

Торакити крепко прижал к себе жену и рывком натянул одеяло на голову.

«Бедная я, несчастная…»

Твердя про себя эти привычные слова, Тамаки уныло брела по зеленому участку квартала. После долгого перерыва мать с отцом снова устроили поутру возню в постели, и не в силах слышать это, она выскочила из дома. Выскочила — и обнаружила, что идти ей некуда.

Сперва она решила вытащить на улицу Сабухиро, он как раз жил с ней в одном корпусе. Но вспомнила, что сегодня воскресенье. Отец у Сабухиро служащий, младший брат школьник — наверняка они еще спят. На всякий случай Тамаки обошла корпус 15 с южной стороны, но знакомая терраса была еще зашторена.

«Бедная я, несчастная…»

Тамаки устало поплелась по южной стороне к корпусу 17. В корпусе 17 живут Киёми и ее дядя Окабэ Тайдзо. Тамаки знала, что Окабэ встает рано, но идти к ним ей не хотелось. Она не могла объяснять этому человеку, что именно вынудило ее в столь ранний час выскочить из дома. Зато там этажом выше квартира Эномото Кэнсаку, который живет вдвоем с матерью. Она дает уроки чайной церемонии и икэбаны — в основном ради собственного удовольствия, потому что деньгами располагает.

Погода стояла хорошая. На террасе в спортивных брюках и одной футболке Дарума-сан на утреннем солнышке делал зарядку.

— Эй, дядя Окабэ! Здоровья вам!

— О, Тамаки! Куда это ты с утра пораньше?

— Да так просто… А Киёми встала уже?

— Завтрак готовит. Зайдешь?

Дарума-сан в отличном настроении. Его лицо светится бодростью, прямо-таки переполняющей этого мужчину средних лет.

— Спасибо, нет. Передавайте привет Киёми!

Тем временем на балконе четвертого этажа появилось личико — это неожиданно выглянула Юкико.

— Доброе утро, сестричка Тамаки!

На Юкико кимоно с длинными рукавами, завязанное высоко у груди широким поясом.

— Ой, Юкико! — Тамаки заморгала, словно от яркого света. — Это куда же ты так нарядилась?

— Меня тетя сегодня берет с собой на чайную церемонию.

Юкико широко развела руки, демонстрируя свой наряд во всей красе. Рядом с ней появился Кэнсаку — в пижаме, с зубной щеткой во рту.

— Тамаки, ты что там топчешься?

— Нуу…

— Что — «нуу»? Случилось чего?

— Не могу я дома! Там отец с матерью…

— А! — Кэнсаку сразу все понял и посерьезнел. — Завтракала?

— Не-а…

— Ой, Тамаки, что ж ты, не поев, убежала? — округлил глаза Окабэ Тайдзо. — Так иди к нам. Хоть хлебца с нами поешь.

— Да вы не беспокойтесь, — Кэнсаку перегнулся через перила, заглядывая на нижний балкон соседнего подъезда. — Тамаки я сам угощу. Тамаки, ты иди к озеру, а я бутербродов наделаю и принесу. Да, дядя Окабэ!

— Что, Кэн-тян?

— Скажите Киёми, пусть она тоже приходит.

— Хо-хо! С утра пораньше пикничок затеяли! Это дело хорошее. Киёми, иди сюда!

Киёми конечно же слышала весь этот разговор, но появилась на балконе с откровенно нелюбезной физиономией.

— Ну что там, Тамаки-тян? Опять папа с мамой скандалят?

Тон, прямо скажем, сварливый.

— Да уж лучше бы скандалили…

— Киёми-тян, не спрашивай у нее ничего! Скажи лучше, ты пойдешь с нами к озеру завтракать?

— Нуу… — Она нерешительно обратилась к Окабэ. — Дядя, как?..

— Иди-иди. Только мне приготовь чего-нибудь.

— Хорошо. Эномото-сан, но ведь у тебя сегодня вроде съемки?

— Мой выход позже, во второй половине дня. Да, а еще сегодня на нашем озере Таро будут ночные съемки.

— Ух, классно!!! — Тамаки словно одним духом выплеснула из себя всю тоску. — Эно-сан, и ты там тоже участвуешь?

— Я… хм, ну… Слушай, Тамаки, позови еще Сабу-тян, он наверняка до сих пор спит. Мы с ним вдвоем кучу бутербродов притащим.

Тамаки покричала снизу Сабухиро и направилась по пологому склону к озеру. Под раскидистым деревом кто-то курил. Это был комендант Нэдзу.

У подножия дуба не собирался ночной туман, а утром здесь хорошо прогревало солнце. Нэдзу валялся на расстеленном джутовом мешке, лицом вверх. Сигарета во рту торчала прямиком в небеса.

Тамаки часто видела его здесь в такой позе и знала, чем он занимается.

— Вы опять Джо выгуливаете?

Доброжелательная к людям, она не испытывала робости перед нелюдимым комендантом. Простодушно наклонив голову набок, девочка подошла к Нэдзу и присела рядом.

— Угу.

Он бросил на нее короткий взгляд и продолжал с наслаждением пускать дым.

— А он где?

— Где-то там.

Тон сухой, но без обычной жесткости.

— Да где же?..

Тамаки обвела окрестности взглядом и обнаружила птицу, примостившуюся черным пятном на крыше достраивающегося двадцатого корпуса.

— Ага, вон он! Дядя Нэдзу!

— Ну?

— Почему Джо не улетает? Ему что, лучше в этом ящике? Это ж как в клетке!

— Его сородичи гоняют.

— Ой! А почему?

— Джо у людей вырос, вот и изгнан из своего племени. Так же как и я вытолкнут из людского общества.

— Как?! Разве вы вытолкнуты?

— Ну…

— Да нет же! Вот ведь Эно-сан — он вам очень благодарен! Эно всегда говорит, что вы хороший человек. Вы просто не знаете.

— Вот как?

— Ну да! Вы просто прибедняетесь.

Нэдзу лишь печально усмехнулся и ничего не сказал.

— Извините, что не в свои дела нос сую, а вот раньше у Джо на лапке повязка была — это его тоже вороны поклевали?

Нэдзу сел, резким броском отправил окурок в озеро и уставился на девочку.

— Тамаки-тян, а ты сама-то что сюда пришла?

Слова Нэдзу не могли служить ответом на вопрос Тамаки. Но девочка таким вещам особого значения не придавала. Ее следующие слова тоже не были ответом на вопрос Нэдзу:

— А что, Юкико идет на чайную церемонию?

— Откуда ты знаешь?

— Так я ее видела только что.

— Где?

— Шла мимо семнадцатого корпуса, а Юкико меня из дома окликнула, она у Эно была. А чайная церемония где будет?

— В храме Гококудзи.

Когда речь заходила о Юкико, Нэдзу становился на редкость немногословным.

— Ух ты! Правда, сама чайная церемония — это, наверное, скукотища жуткая, но зато туда все такие нарядные приходят. А Юкико хорошо правила знает?

— Да ничего она не знает!

— Понятно — ребенок еще. Но ведь она такая миленькая, такая славная! Эно и его маме наверняка приятно такую с собой привести. А я-то, я… эх, бедная я несчастная!..

Тамаки плюхнулась было на спину, но тут же, припомнив, подскочила:

— Ой, вы же спросили, зачем я сюда пришла — так вот мы решили здесь вместе завтрак устроить!

— Мы — это кто?

— Эно-сан с Сабу, и еще Киёми придет. Эно-сан услышал, что я без завтрака из дома унеслась, и пожалел меня. Обещал, что бутербродов сюда принесет. Очень заботливый. Ну да, воспитание у него такое…

Тамаки чуть было не завела свое «а я-то, я…», но осеклась. Беспечная девчонка вдруг ощутила волну взрослой, девичьей печали, но тут же укрылась от нее за заливистым хохотом:

— Бутерброды у озера — правда, классно?! А давайте вы тоже с нами!

— Спасибо. Только я уже завтракал. Что ж, не буду мешать, пойду домой.

Нэдзу резко свистнул, хлопнул в ладоши. Джо стрелой метнулся к нему.

Нэдзу с вороной на плече, приволакивая левую ногу, пошел вверх по склону, а навстречу ему уже появился Сабухиро. При виде коменданта на лице его мелькнула досада, но он тут же овладел собой, подчеркнуто вежливо поклонился и торопливо зашагал вниз.

— Тамаки, что он здесь делал?

Сабухиро тоже с восторгом предвкушал пикник у озера, но встреча с Нэдзу охладила его энтузиазм. Он плюхнулся своим толстым задом на тот самый мешок, где только что сидел комендант, и вопросительно взглянул на девочку.

— Джо прогуливал. Слушай-ка, — она внимательно осмотрела его, — ты что, поесть ничего не принес?

— А что, мне тоже надо было?

— Ну, ловкач! Решил за счет Эно-сан и Киёми полакомиться?

— Значит, я не так понял. И вообще, у меня дома все спят еще.

— Лежебоки вы! Сейчас сколько времени?

— Почти полдесятого. Но у нас отец раньше десяти не поднимается. А мне его жалко, я встал и тихо-тихо… Он у нас трудяга, мы о нем заботимся. Слушай, Тамаки, — его явно что-то беспокоило, — а о чем ты тут с ним говорила?

— Да так… — Она поддразнивающе засмеялась. — Вот, собиралась ему твои гениальные соображения насчет убийства рассказать.

— Ты что! Не вздумай!

Сабухиро весь вспыхнул и взвился так, что тесные шорты на нем чуть не затрещали.

— А что, нельзя что ли? Интересно же получилось.

— Дура! Я же предупреждал, что это моя выдумка, детективная история! Не смей никому рассказывать!

— Почему бы и нет? Зачем же такую замечательную версию скрывать!

— Не смей говорить, что это версия!

Тут Сабу вдруг что-то припомнил и весь съежился, спрятав голову в свои могучие плечи:

— Слышишь, я сейчас встретил этого, Киндаити Коскэ. Идет себе, как всегда затрепанный такой.

— Ой, Сабу-тян, а где ты его видел?

— Да вот там прямо. Он в восемнадцатый корпус шел, к Желудю, видно.

— Может, случилось что?

— Да прямо! С тех пор уже двадцать дней прошло.

— Он один был?

— Один. Волосы всклокочены, хакама на коленках пузырятся. Брэнд у него такой.

— Плохо, что один. Если бы вправду что случилось, с ним бы еще полицейские были.

Дело обстояло именно так, как сказала Тамаки.

Вчера Дзюнко из универмага позвонила Киндаити, но не застала его дома. Дзюнко переместилась в Сибуя и полакомилась там в довольно дорогом китайском ресторанчике. Хибики вручил ей очень даже приличную сумму, и она не могла отказать себе в удовольствии пошиковать. Часов в семь Дзюнко прямо оттуда сделала еще один звонок, но Киндаити все еще не вернулся. Смирившись с тем, что на сегодня его пригласить уже не удастся, она попросила консьержа передать жильцу, что у нее возникли обстоятельства, требующие немедленной встречи. Так что если Киндаити направлялся в ее квартиру, это, скорее всего, было вызвано именно тем звонком.

— А все-таки рано он пришел. Сейчас сколько?

— Около полдесятого… Да нет, уже больше.

— Ой-ёй-ёй, как же я проголодалась!

— А что вообще случилось-то? Что это вы завтрак здесь затеяли?

— Тебе не все равно? Ой, я голодающее дитя, я сейчас умру! Где же бригада раздачи еды, идите скорее… А, вон они, пришли! Пришли!

— Во, оба здоровенные корзины волокут! Ух ты, и термос! Вот славно-то!

— Ну и наглец ты, Сабу-тян!

В их сторону по склону спешили Кэнсаку и Киёми.

— Уж извините, что долго. Тамаки, совсем оголодала, наверное?

— Сейчас сознание потеряю!

— Ха-ха-ха! Давай, открывай харчевню. Сабутян, и ты помогай.

Кэнсаку принялся расстилать принесенную под мышкой циновку, и тут взгляд его уперся в джутовый мешок.

— Это чей?

— Дяденька-комендант забыл. А может, о нас позаботился и специально оставил. Такой чудной, правда? Когда курит, как труба дымит.

— Эно, ты что? О чем задумался?

— Да нет, так просто.

Кэнсаку помотал головой, словно стряхивая, как дурной сон, набежавшую на лицо тень, и к нему опять вернулась его обычная доброжелательная улыбка.

— Ну что, сразу и приступим?

Из корзины были извлечены завернутые в виниловую пленку бутерброды, прятавшиеся под плотно закрытой крышкой. Бутербродов было вволю.

— А мои только на вид хороши, начинки там чуть. Очень уж все внезапно случилось. — Киёми гоже доставала из корзины свертки. — Химэно-сан, а ты что принес?

— Ох, у меня промашка вышла. Я Тамаки не понял.

— Ничего, ничего. Ты же все равно с нами. Хорошо, что пришел.

— А Химэно-сан всегда так. Чтоб другим протянуть, у него нет, а как самому руки протянуть — это он первый!

— Ой, не рубите мне голову! Что же поделаешь, таким негодяем уродился! — Сабухиро без стеснения потрошил свертки. Бутерброды-люкс: с ветчиной, овощами, икрой, яйцами…

— Ну, класс! Можете говорить про меня что угодно, а я жутко голодный. — Он коршуном ухватил в каждую руку по бутерброду и принялся уписывать то один, то другой.

— Тамаки, и ты ешь!

— Ем, Эно-сан, спасибо тебе.

— Тамаки-тян, и моих поешь.

— Да, сейчас… Я же не Сабу-тян, не могу все разом лопать.

— Ну и что, а я обжора. Теперь за твои, Киёми, примусь.

— Эй, не вороши в корзине, там же чай еще. Киёми, и сахар тоже есть.

— Эно, а все-таки — с чего это вы вдруг затеяли? Кто такую сумасшедшую мысль подал?

— Ладно тебе, какая разница.

— С того, что у Тамаки дома творится. И не спрашивай лишнего.

— Ой! — Сабу втянул голову в свои могучие плечи. — Простите-простите! Так вот благодаря чему я здесь очутился!

День был теплый, воздух над озером свеж. Громко распевали птицы — совсем как за городом! — и вокруг стояли такая тишина и покой, что трудно было представить себе совсем рядом жилой массив на несколько тысяч семей и фейерверки людских страстей — любви и ненависти…

Поговорка гласит, что только едой можно заткнуть рот прислуге, но в данном случае она не годилась. Молодая компания торопливо ублажала свои желудки, но при том и языкам покоя не давала.

Алюминиевый стаканчик с чаем гулял по кругу, все дружно налегали на еду и болтали без умолку — ну до чего же весело получилось! Бутерброды в момент исчезли, остался один-единственный — с ветчиной.

— Во-во, я на эту тему одну интересную байку припомнил.

— Какую?

Кэнсаку с сытым видом растянулся во весь рост на траве, беспечно закинув руки за голову.

— Как-то несколько человек — может, монахи какие, может, еще кто — ели вместе суси. Лопали-лопали, наконец осталась одна.

— А с чем осталась? С тунцом? Или с селедкой? — Тамаки простодушно наклонила голову.

— Ну это неважно. Значит, несколько человек ели вместе суси, все наелись, а на тарелке одна осталась. Так вот какое дело: кто за ней потянется, тот из них и есть самый великий.

— Нуу, ерунда какая! А я-то серьезно слушала. — Тамаки фыркнула с откровенным недовольством.

— Сабу-тян, небось, сразу скажет: этот самый великий — ваш покорный слуга.

— Точнехонько! Так оно и есть, как достопочтенная госпожа Киёми сказать изволила.

Киёми мгновенно изменилась в лице. Меж бровей молнией пролегла морщинка, в глазах, смотрящих на Сабухиро, рассыпалось пламя.

Выражение «достопочтенная госпожа Киёми» напомнило ей о том грязном письме и острым жалом вонзилось в самое сердце.

Заметил Сабухиро эту перемену или нет, но последний бутерброд он-таки ухватил и принялся, причмокивая, уминать его за обе щеки.

— Эх, погодка хороша! — Кэнсаку лежал на спине, с удовольствием растянувшись во весь рост. Между тем, чувствовалось, что свою байку он выдал неслучайно.

Небо было ясным до самых глубин, но по контрасту с этой прозрачной легкостью молодую компанию словно придавило чем-то мрачно-тяжелым. Одна лишь наивная Тамаки не понимала, в чем дело.

— Кстати, Эно-сан, ты вроде говорил, что сегодня на озере ночные съемки?

— Угу.

— Сабу-тян, а ты не снимаешься?

— Тамаки, не спрашивай, мне неловко.

— Почему?

— Да потому что Эно, то есть его герой, будет сегодня вечером топить меня в этом озере.

— Ооо…

— Слушай, Сабу-тян. — Кэнсаку по-прежнему лежал навзничь. — Мне кажется, эта твоя роль все-таки выигрышная.

— Прости, Эно, я сказал «неловко» вовсе не жалуясь. Я сам считаю, что это мой шанс. Только понимаешь, я перед нашей компанией смущаюсь.

— Ой! Как! Сабу-тян! — Тамаки вытаращила глаза. — Тебе дали такую чудесную роль?

— Это Эно за меня просил. Он вот сейчас сказал «эта твоя роль», а на самом деле не так. Знаете такого актера, Уцуми Тоору?

— Знаменитый комик! — У Киёми тоже глаза заблестели от любопытства.

— Во-во. Так это его роль, только он вчера с острым аппендицитом в больницу угодил. И Эно сказал, что на это место я подойду.

— Ой, Сабу-тян! — У Тамаки даже слезы на глазах заблестели. — А ты правда подойдешь? Получится у тебя, если на эту роль Уцуми выбрали?

— Отстань. Мне бы это самому хотелось знать.

Продолжая валяться, Кэнсаку убежденно заговорил:

— Сабу-тян не в пример мне уже несколько лет на киностудии трудится, база у него есть. Беда в том, что он только на вид нахальный, а на самом-то деле вовсе не так. Все о других заботится, а себя толком предложить не может. Вчера, когда срочно замену подбирали, с ним три эпизода сделали, и режиссер просто в восторг пришел! Как это, говорит, такой парень до сих пор себя не проявил. Так что он уже подошел.

— Ой, ну надо же! — Киёми внимательно посмотрела на Сабухиро с Тамаки. — И Сабу-тян ничего об этом Тамаки не рассказал, так?

— Ну не тот это случай, чтоб Тамаки в подробностях докладывать.

— Ты уверен?

— Что — «уверен»?

Киёми рассмеялась.

— Ну ладно. Тамаки!

— Что?

— Это же только вчера случилось, у меня времени не было тебе сообщить, так что прости великодушно. К тому же, я ужасный скромник.

— Эно, а ты знаешь, — Тамаки, уклоняясь от взгляда Киёми, явно решила перевести разговор на другую тему, — тут Сабу-тян очень нехорошо поступил.

— Что-о? Это что же я сделал такого?

— А как же? Знаешь, Эно, он придумал про нашего коменданта ужасно некрасивую историю.

— Не смей! Не смей, Тамаки! Я же говорил тебе, это детективный рассказ, это не взаправду!

— Ну-ка, ну-ка, Тамаки. — Эно улыбался. — И что же за ужасно некрасивую историю про коменданта придумал Сабу?

— Что убийца мадам из «Одуванчика» — Нэдзу-сан!

— Что-о?!!

Кэнсаку вскочил с травы, словно подброшенный.

— Дура! Дура ты, Тамаки! — На Сабухиро было жалко смотреть. Покраснели даже его кабаньи плечи.

— Эно, понимаешь, это я невзаправду, я просто сочинил детектив! Не бери в голову!

Но Кэнсаку был серьезен так, что на него было страшно смотреть.

— Сочинил, не сочинил — неважно. Выкладывай свою историю. Это почему же Нэдзу-сан убил мадам?

— Ну в общем такое дело. У меня в рассказе найденный труп — это не мадам.

— Как не мадам? А кто ж тогда?

— Эно, ты ведь почитываешь детективы?

— Все время читаю. И что?

— В детективах бывает, что обнаруживают труп без лица… ну, то есть по каким-то причинам лицо узнать невозможно. Так вот восемь-девять случаев из десяти, в конце выясняется, что жертва не тот, на кого думали, а кто-то другой.

— Вон оно что… Я такое тоже читал. И что дальше?

— Вот я эту ситуацию и примерил к тому происшествию. Но у нас в квартале нет женщины-ровесницы мадам, да еще пропавшей без вести. А была какая-то дама, которая как раз в тот вечер приезжала к Нэдзу… Эно, ну ты же сам провожал ее тогда! Она была примерно одного возраста с мадам, вот я и придумал, что труп — это она.

— Ясно. Значит, будто бы он ее убил, переодел в одежду мадам, а лицо уничтожил, верно?

— Ну да. Так я и сочинил.

— Получается, что Нэдзу-сан и мадам — соучастники?

— Получается.

— А мотив преступления?

— У мадам в прошлом была судимость. Это раскопал Итами, и она оказалась куклой в его руках. Ей избавиться от него хочется, а страшно — вдруг он ее прошлое на белый свет вытащит? Вот она ту даму собой и нарядила. Будто бы ее как раз и убили. А сама прячется.

— А кто та дама, которую для подмены выбрали?

— Ты же говорил, что она на Юкико похожа, так? Поэтому в моем рассказе она — мать Юкико, и она когда-то изменила своему мужу, Нэдзу-сан.

Кэнсаку слушал молча и становился все серьезнее.

— Ну? И что дальше?

Лицо его наполнилось страданием, голос звучал глухо, а слова давались с трудом.

Киёми и Тамаки, слушавшие затаив дыхание диалог приятелей, невольно переглянулись.

Сабухиро тоже заметил неладное:

— Эно, да брось ты! Говорю же, выдумал я это.

— Не могу бросить. Рассказывай, что там дальше про мать Юкико?

— Ну раз тебе так надо, слушай до конца, — сказал Сабухиро с некоторым вызовом в голосе и продолжил: — В общем, она раскаялась и принялась донимать Нэдзу, чтобы восстановить брак. Тот — ни в какую. И не просто ни в какую — он ее возненавидел. А с мадам они, кстати, оба выходцы из Камигаты, верно?

— Насчет мадам не скажу, а Нэдзу-сан из Харимы.

— Во! Я и придумал, что они прежде были знакомы. А потом здесь случайно встретились, и у них как бы любовная связь получилась. У меня в рассказе Нэдзу-сан ради нее зазвал к себе на тот вечер ненавистную ему женщину и подстроил, будто убита мадам. На сем позвольте завершить сие повествование.

— Вранье это! Вранье!!!

Это вдруг пронзительно закричала Киёми.

— Вздор все это!

— Конечно, вздор. Я потому и предупреждал, что это выдумка. Киёми, а ты, похоже, считаешь, что в моей истории что-то не сходится?

— Но ведь отпечатки пальцев показали, что тот труп — это точно мадам. Таких же отпечатков и в ателье много было!

— Много — это сколько?

— Ну…

— Киёми, у автора данного детектива все продумано. Мать Юкико и в мыслях не держала, что ее жизнь в опасности, и потому в тот вечер позволила Нэдзу-сан обманом привести себя в «Одуванчик». А там она прикасалась к разным предметам. Нет, я лучше сделаю так: ее вынудили прикасаться, вот!

— Но… но… — У Киёми от досады даже пот на лице выступил. — А что Судо-сан? Муж Дзюнко — он же в тот вечер пропал без вести, а сейчас считается главным подозреваемым — что с ним?

— С ним все ясно.

— Что ясно?

— Он убит. Тем же преступником, что убил ту женщину.

— Оо…

— Подожди, но газеты писали, что в ателье на втором этаже в спальне обнаружено пятно крови, и кровь эта той же группы, что у Желудя!

— А!

Кровь отхлынула от щек Киёми, в глазах затрепетал страх. Впрочем, не она одна изменилась в лице. Кэнсаку и Тамаки тоже окаменели.

— Замолчи, Сабу-тян! Прекрати свой ужасный детектив!

Тамаки не смогла удержаться от крика, а вот Киёми прекращать разговор не собиралась:

— Послушай, но если Судо-сан убили, то где же труп? Он-то куда исчез?

— Это тоже предусмотрено.

— Как?

Киёми хотелось докопаться до мелочей.

— Труп в этом озере.

Оп!

Тамаки одним прыжком очутилась рядом с Кэнсаку.

Было уже половина одиннадцатого. Солнце стояло высоко, и поверхность воды сверкала черно-синем глянцем, напоминая чешую сома. Желуди, когда-то закрывавшие чуть не половину озера, уже благополучно покоились на дне.

— Ладно, Сабу-тян, пусть Судо убили. Но почему труп в озере?

— Так он же господин Желудь, верно?

— Ну и что?

Сабухиро неожиданно для всех завел песню. Отбивая ладонями такт по своим толстым ляжкам, вздымавшимся землей словно две горы, он пропел песенку на стихи Аоки Масаеси:

— Желудь покатился,

Прямо в озеро свалился.

Вот беда!

Закончив исполнение, Сабухиро задрал нос, словно красуясь перед зрителями, и расхохотался во всю глотку, тряся пузом.

— Эно, говорил же я — это все мои выдумки!

Вся троица ошеломленно уставилась на него. Вдруг Тамаки пронзительно закричала:

— Ой, смотрите, Киндаити Коскэ идет!

По пологому склону к озеру спускался Киндаити Коскэ. Рядом, прихрамывая, шагал комендант Нэдзу. Следом за ними появились фигуры Дзюнко и Канако. Атмосфера странной напряженности окутывала эту компанию.

— А! Мама!.. — Тамаки почему-то испугалась. — Что же там стряслось?

— Разговаривают, а сами сюда показывают.

Кэнсаку тоже инстинктивно понизил голос.

Пришедшие остановились на склоне, пошептались о чем-то, показывая на озеро, а затем, ускорив шаг, направились к ребятам. Дзюнко сжимала в руке что-то, сильно похожее на конверт, и была необычайно взволнованна.

— Что же такое?

— Случилось что-то.

Кэнсаку и Тамаки обменялись взглядами, Сабухиро и Киёми молчаливо смотрели на взрослых.

— Ну доброе утро! — Киндаити Коскэ дружелюбно улыбался. — Что, пикничок здесь устроили?

— Киндаити-сэнсэй, что-то произошло?

— Минутку, минутку…

Он подошел к самому краю мыса, туда, где рос дуб, и принялся вглядываться в озеро. Вода в глубине сгущалась иссиня-черным и больше, чем на метр не просматривалась. У самой поверхности колыхались длинные нити спутанных водорослей, пугающе походившие на волосы женщины, моющей голову.

— Мам, мама, ну что стряслось?

— Я и сама толком не знаю. Пришла к Судо-сан, а там Киндаити-сэнсэй… Госпожа попросила, чтоб я тоже с ними пошла.

— Сэнсэй! — Тамаки подскочила к Киндаити. — Может, в этом озере труп мужа Дзюнко-тян?

— Тамаки!

Поспешный оклик Сабухиро запоздал.

— Тамаки-тян!

Голос Дзюнко суров.

— От кого ты это слышала? Что, кто-то говорит, будто в этом озере тело моего мужа?

В глазах Дзюнко огнем полыхала ярость.

Тамаки струхнула и ничего не ответила. Сабухиро изготовился броситься наутек.

— Тамаки-тян!

Дзюнко кричала уже надрывно, и Тамаки тоже приготовилась к бегству.

— Да нет, шутка это.

Кэнсаку успел взять себя в руки и встал между Дзюнко и девочкой.

— Шутка? Что именно — шутка?

— Понимаете, у вашего мужа прозвище — господин Желудь. Вот болван один и брякнул: раз Желудь, значит в озере. Ну знаете песенку — «Желудь покатился, прямо в озеро скатился. Вот беда!» Поэтому…

Кэнсаку прикусил язык. В глазах Дзюнко, пристально смотревшей ему в лицо, он заметил странный блеск.

— Эномото-сан!..

Дзюнко хотела было что-то спросить, но за нее это сделал Киндаити Коскэ.

— Эномото-кун, и кто же это сказал?

— Да не все ли равно, кто? Это ведь так, болтовня. Можете считать, что я, например. Простите, у вас что, нет больше никаких конкретных фактов, если вы так цепляетесь за обычную шутку?

— Эномото-сан, так значит, вот это ты мне подбросил? Ты сочинил эту анонимку?

— Что-о?

Изумленный Кэнсаку взял в руки конверт, который ткнула ему женщина. Он был адресован Судо Дзюнко. При виде четко выписанных по трафарету иероглифов Кэнсаку мгновенно изменился в лице:

— Можно прочесть?

— Можно, можно! Да тебе и читать не надо, сам ведь знаешь, что внутри. Только что доставили.

Холодный тон, слова застревают в горле.

Кэнсаку суетливо выдернул из конверта листок почтовой бумаги. Уже знакомый, вырезанный печатный шрифт. Текст совсем короткий.

Желудь покатился,

Прямо в озеро свалился.

Вот беда!

Побег

В то утро, когда к Дзюнко пришла очередная анонимка, расследование, зашедшее за двадцать дней в безнадежный тупик, внезапно получило дальнейшее развитие.

Не намекает ли куплет детской песенки, наклеенный на почтовую бумагу, что Судо Тацуо мертв и его труп покоится на дне озера Тароо?

Вопрос об очистке местного водоема уже когда-то вставал. Но работы эти требовали приличных расходов, да и никакой острой необходимости в том не было, так что до сих пор такого решения не принималось.

И вот это ошеломляющее послание. Конкретного указания очистить озеро в нем не содержалось, но оно подхлестнуло розыскное ведомство, до сих пор ходившее по замкнутому кругу, и стало достойным поводом заняться озером.

Старший инспектор полиции Тодороку отдал приказ начать подготовку к очистке озера и одновременно приступил к опросу Эномото Кэнсаку и всей молодежной компании. Местом работы полиции была выбрана мастерская ателье, которое со времени убийства стояло опечатанным.

Воспользовавшись моментом, расскажем читателям о том, как тем временем решалась будущая судьба самого ателье.

Личность мадам так и не была установлена, а следовательно, не обнаружились и наследники. В таких случаях суд по семейным делам назначает распорядителя собственности. В ситуации, подобной нашей, — то есть при отсутствии завещания, наследников и предъявленных обязательств по кредитам, — если в течение года после регистрации смерти наследники не появляются, собственность поступает в государственную казну.

Распорядителем в идеале должно быть лицо, не имеющее заинтересованности в данной собственности, но в данном конкретном случае произошло убийство, и претендентов на эту роль не нашлось, так что в силу сложившихся обстоятельств распорядителем был назначен владелец помещения Итами Дайскэ. Как лицо, некоторое время находившееся под подозрением, он не должен был бы занимать это место, но суду пришлось принять такое решение, поскольку больше вообще ни одной кандидатуры не имелось.

Зато уже была составлена подробная опись имущества и опечатано все, что должно быть опечатано.

Вот в каком состоянии находилось ателье «Одуванчик», когда его наконец вновь открыли, чтобы в мастерской провести опрос молодежи.

— Это же шутка, обычная шутка…

Вызванный первым, Эномото Кэнсаку уселся перед Тодороку и его заместителем Ямакавой, неожиданно спокойно сообщил, соблюдая формальности, свое имя и адрес, после чего, смущенно сутулясь, принялся давать объяснения:

— Мы этому Судо дали прозвище «господин Желудь». А тут это озеро, а в него как раз последнее время множество желудей нападало. Вот и выскочила такая шутка — мол, не в этом ли озере господин Желудь.

— Но послушай-ка, Эномото-кун, — это вмешался Киндаити Коскэ, присутствующий здесь в качестве наблюдателя, — …мы спрашивали у Киёми, и она сказала, что запустил эту шутку не ты, а Химэно Сабухиро.

— Да не все ли равно, кто! Киндаити-сэнсэй, пусть это и Сабу-тян — все равно шутка. Он, знаете ли, на детективных историях помешан, вот и принялся для этого происшествия всякие версии придумывать.

— Итак, это не ты, а именно Химэно Сабухиро припомнил ту детскую песенку и заявил, что тело Судо находится в озере? — настойчиво уточнил Тодороку.

— Хм, но ведь Сабу-тян ясно предупреждал, что это выдумка, его сочинение. А самое главное, по-моему, — тот, кто это письмо отправил, он же не дурак, он не стал бы такое языком трепать. Да и к тому же…

— К тому же?..

— Киндаити-сэнсэй, письмо пришло сегодня утром?

— Да, я с утра был по делам у Судо Дзюнко, а к ней зашла мать Тамаки и сказала, что внизу в ее почтовом ящике торчит письмо. Это оно и было.

В целях облегчения труда почтальона здесь в Хинодэ почтовые ящики размещались в каждом подъезде внизу. Канако шла в квартиру 1820 и, случайно бросив взгляд, заметила, что как раз из ящика с этим номером наполовину высовывается письмо. Канако не так давно получила соответствующий опыт, и выведенные по трафарету иероглифы на конверте прямо-таки обожгли ей глаз.

— Господин старший инспектор, может, это и наглость с моей стороны, но могу доказать, что ни я, ни Сабу-тян письмо не отправляли.

— Вот даже как! Ну давай.

— Я тогда посмотрел штемпель на конверте, оно было опущено в почтовый ящик в районе Тосима.

И к тому же, поступило в наше почтовое отделение двадцать восьмого октября, то есть позавчера, с двенадцати дня до шести вечера. Получается, что отправили его позавчера до полудня, так?

— Это верно. Ну и что?

— Позавчера ни у меня, ни у Сабу-тян просто никак не было времени кататься в Тосима.

— Хочешь сказать, у вас есть алиби?

Это вмешался Ямакава.

— Да, да! Понимаете, у нас на студии сейчас делают фильм, а там должен был сниматься Уцуми Тоору — знаете такого? Комический артист известный.

— Что ж, имя знакомое.

— Так вот Уцуми-сан два дня назад, то есть двадцать седьмого, часов в двенадцать дня угодил в больницу с аппендицитом, и его роль перешла к Сабу. Окончательно его утвердили двадцать седьмого в восемь вечера. Так что потом он всю ночь напролет и все утро вероятнее всего учил роль и готовился. Ну какой же чудак примется мастерить дурацкое письмо и возиться с его отправлением, наплевав при этом на такой редкостный шанс! Это же уйму времени заняло бы.

— Письмо могло быть сделано и заранее.

— Так Сабу некогда было бы его отправлять из Тосима! На утро двадцать восьмого мы оба были приглашены в студию. Отсюда ушли в восемь часов. И весь день мы с ним репетировали, можете там проверить.

— Что ж, алиби полное. — Тодороку кивнул, но продолжил. — В таком случае, версия Сабу и это письмо — случайное совпадение?

— Наверное, все-таки не совсем. Прозвище «господин Желудь» и озеро — вот что, мне кажется, случайно навело двоих людей на одну и ту же мысль.

— Тогда выходит, что составитель письма знал прозвище Судо Тацуо.

— Да.

— Кому оно известно?

— Наверное, многим.

— Кому конкретно?

— Во-первых, нам четверым. Наверное, знают родители Тамаки и дядя Киёми. Моя мать тоже. Потом, наверное, в семье Сабу… А, еще этот художник, Мидзусима Кодзо, — он тоже знал. Потом еще…

— Кто еще?

— А еще… — Кэнсаку слегка замялся. — По-моему, это прозвище у меня как-то выскакивало в разговоре с нашим комендантом, Нэдзу Гоити.

— Ага, комендант, значит…

Полицейские и Киндаити переглянулись. По результатам вчерашней слежки сыщика Миуры комендант Нэдзу Гоити неожиданно привлек к себе внимание розыска.

— Только вот, может, это прозвище знает гораздо больше людей, чем мы думаем, — сказал Кэнсаку.

— Во-во, оно даже нам было известно, — заметил Киндаити. — Эномото-кун, ты сказал, что Химэно придумывал всякие версии этого убийства. Давай-ка, расскажи нам какую-нибудь, вдруг пригодится.

В лице Кэнсаку промелькнула растерянность. Версия Сабу подставляла человека, которому он был обязан.

— Так это же он просто сочинял. Выдумка совершенно бредовая, чем она вам поможет.

— Ничего, ничего. Расскажи-ка. — Тодороку тоже принялся наседать на парня.

— Ну… Может, пусть он сам вам расскажет? Мне как-то неловко…

— Все нормально, рассказывай. У него мы потом тоже спросим, а сейчас тебя хотим послушать. Что-то ты больно мнешься, можно подумать, что Сабу в своей версии кого-то убийцей назвал. — Киндаити Коскэ был человеком упорным.

— Да эта его история — ерунда полная. Во-первых, у него задумано, что найденный труп — это не мадам из «Одуванчика».

— Ого! А кто же тогда?

— Это… Знаете, я рассказывал, что в тот вечер встретил господина Судо на автобусной остановке?

— Да, слышал про такое.

— Так вот он там не один был, с ним тем же автобусом приехала какая-то дама средних лет. Это не его знакомая была, она просто в автобусе у него спрашивала про Нэдзу-сан. А Судо был пьян и коменданта нашего не припомнил, стал у меня спрашивать. Потом он попросил меня эту даму проводить, а сам в сторону «Одуванчика» отправился. Я ту даму к Нэдзу-сан отвел, вот Сабу и придумал, что труп, найденный под варом, — это она и есть. Сами видите — вздор полный!

— И кто же у него преступник?

— Нэдзу-сан. Он придумал, будто они с мадам давние знакомые, и она ту женщину подставила, как себя, а сама скрылась. А причина в том, что этот, как его, Итами, разузнал какую-то ее тайну и ей надо исчезнуть. Вот на этом Сабу-тян свой детектив и закрутил.

— А что это была за дама? Какие у нее дела с Нэдзу?

— Я по дороге начал было спрашивать, но она особо не отвечала. А мне неудобно было слишком уж настаивать, я и перестал. Только вот…

— Что?

Решившись, потому что это все равно станет известно от Сабухиро, Кэнсаку выговорил:

— Она была похожа на Юкико-тян. Поэтому я подумал, что это ее тетя. А по версии Сабу это ее мать.

Тодороку молчал, и в его молчании было что-то жутковатое. Наконец, он заговорил.

— Считается, что мать девочки умерла.

— Да, я тоже это слышал, поэтому и подумал, что тетя, наверное.

— Как она была одета? По одежде ведь можно что-то сказать про человека.

— Уже довольно темно было… Но в общем-то, одета она была очень хорошо. В ушах серьги с брильянтами очень в глаза бросались. Может, ненастоящие…

— Возраст, внешность?

— Примерно одних лет с мадам. Стройная такая, красивая дама.

— Как тебе показалось, она впервые была в Хинодэ?

— Похоже, да.

— А Нэдзу-сан что говорил об этом?

— Я потом попробовал спросить, но он ушел от разговора.

— А сама девочка, Юкико?

Кэнсаку вздохнул. Нужно сделать выбор. Сам он был совершенно уверен, что версия Сабу — чистая фантазия. Но в душе шевелилось и беспокойство: вон как серьезно настроены полицейские. Может, и у них есть свои подозрения.

Вдруг он своим рассказом поставит Нэдзу-сан в неудобное положение?.. А, с другой стороны, промолчи он сейчас, им стоит только спросить у Сабу, и все станет известно…

— Юкико-тян говорила, что когда та дама пришла, отец сильно удивился. Но он ее сразу увел из дома, и Юкико так и не узнала, кто она.

— А Химэно-кун придумал, — Тодороку сверлил острым взглядом своего собеседника, — что Нэдзу-сан и мадам, сговорившись, убили эту женщину и представили ее труп как хозяйку ателье, так?

— Да.

— Но послушай, Эномото, — опять подключился Киндаити. — Ведь были сняты отпечатки пальцев трупа и такие же обнаружены в «Одуванчике». Что там на этот счет придумал Химэно?

— Здесь он тоже все предусмотрел. Нэдзу-сан обманом привел ту женщину в ателье. А там она, ничего не подозревая, везде оставила свои отпечатки. Это Сабу-тян так придумал для своего детектива. Правда, здорово у него получается?

— Действительно.

Киндаити Коскэ прямо расцвел от удовольствия, и Кэнсаку немного успокоился. Кажется, по крайней мере хоть этот человек воспринимает версию Сабу как детективный рассказ.

— Значит, Эномото-кун, — теперь начал расспросы Ямакава, — по версии Химэно, Судо Тацуо убит, а тело его утопили в озере, так?

— Да. Почему его убили, этого нам Сабу-тян еще не рассказывал. Просто сказал, что кровь в ателье его, а раз он «господин Желудь», значит и тело в озере. В общем, это такой рассказик забавный у него. Ха-ха-ха!..

Кэнсаку демонстративно захохотал, но смех замер на его губах. Никто не поддержал его.

— Киндаити-сэнсэй, а вот полиция готовится вычищать пруд — вы что же, считаете, что то письмо, которое подбросили госпоже Судо — это всерьез?

— Понимаешь, Эномото-кун.

Ответ перехватил Тодороку:

— Это не обязательно именно из-за письма. Киндаити-сэнсэй давно на этом настаивал.

— Но, господин старший инспектор, даже если вдруг там обнаружится труп Судо, пожалуйста, поймите, что Сабу-тян и господин комендант здесь ни при чем. Версия Сабу — с начала до конца чистая выдумка.

— Об этом мы спросим у самого Химэно. Что ж, сегодня пока на этом закончим, а если что-нибудь узнаешь насчет той дамы, сразу же сообщи нам.

— Да.

Но не успел Кэнсаку подняться со стула, его снова остановил Киндаити:

— Одну минутку. У меня еще один вопрос. Когда ты увидел тот конверт, то просто изменился в лице. Не получал ли ты раньше сам подобного?

— Простите меня, Киндаити-сэнсэй, — честно ответил Эномото, опустив голову. — В газетах писали недавно, что у нас в Хинодэ рассылают грязные письма, и они, возможно, как-то связаны с убийством. Наверное, мне тогда сразу надо было вам рассказать. Но я никак не мог подумать, что то письмо, которое подкинули мне, имеет отношение к этому делу.

— Что с тем письмом?

— Я его сжег. Оно было омерзительным.

— Ты помнишь содержание?

— Да.

— Что там было? — видя, что парень не решается сказать вслух, Киндаити продолжил сам: — Оно было оскорбительным для Киёми-тян?

— А, так вы знаете. Если честно, письмо было такое мерзкое, что я до сих пор никому не мог сказать.

— Скажи нам здесь.

Кэнсаку чуть покраснел:

— В общем, там было, что Киёми с дядей в постыдных отношениях, и написано все в самых отвратительных выражениях. Прямо как будто сексуальный маньяк сочинял.

— И начиналось с обращения «Ladies and Gentlemen»?

— Да-да, именно так.

— Там была в конце фраза «Если считаете, что это ложь, пусть проверит врач»?

— Да. Это так мерзко, что я ни с кем не мог поделиться.

— Слушай-ка, Эномото, — заговорил Тодороку. — Ты правда сжег то письмо?

— Правда. А почему вы спрашиваете?

— То есть ты его никому не передавал, никому под дверь не подсовывал?

— Нет же! Уж не знаю, почему вы так говорите, но я точно сжег его. Вдруг бы оно матери на глаза попалось!

— Эномото-кун, — опять вступил Киндаити, — а когда это произошло?

— Когда? Уже жара стояла… А, вспомнил! Я потом Киёми пытался предостеречь, это было в августе, в тот вечер, когда танцы праздника «О-бон» устраивали. Значит, получил я его еще раньше.

— Что значит — «предостеречь»?

— Мне и самому тогда было тяжело говорить. Не мог же я ей прямо сказать, что такое письмо пришло. Мне ее жаль было, да и не поверил я. А все-таки у Киёми уже возраст соответствующий, и Окабэ-сэнсэй еще не стар… К тому же, кровного родства между ними нет, так что нехорошо, что они вдвоем здесь в такой квартире. А потом, до меня разговоры доходили, что Киёми, возможно, к мадам жить переберется, вот я ей и посоветовал поторопиться — мол, нехорошо как-то… Вечером того дня, когда танцы «О-бон» были.

— Что она тогда тебе ответила?

— Рассердилась ужасно. А потом сообщила мне, что больше со мной не общается. Это тогда, наверное, неспроста было, она просто про свое письмо ничего не говорила. А сама, наверное, решила, что это я такие сплетни разношу.

— Говоришь, сказала, что больше с тобой не общается? Что, у вас до этого были какие-то отношения?

— Отношения?.. Ну, она девчонка симпатичная, стильная…

— После того, как она тебе это передала, вы отдалились друг от друга?

— Ну не так, чтоб вообще при встрече не здороваться… Она как-то сразу с Сабу-тян сблизилась. Раньше мы с ней были, а Сабу с Тамаки парочкой. Так что Тамаки из-за этого очень даже занервничала. Ха, да в таком районе, как наш, полно всяких коллизий!

В мире взрослых тоже есть свои коллизии. Возможно, две из них пересеклись?

— Эномото-кун, — после недолгого молчания опять заговорил Киндаити Коскэ. — В конце сентября Киёми пыталась покончить собой. Что ты тогда подумал? Я имею в виду, мотив?

— Я… Нехорошо я тогда подумал. Решил, что может и правда в том письме была, может, Киёми из-за этого и на самоубийство решилась. Но потом я понял, что не так это.

— Как же ты это понял?

— Окабэ-сэнсэй тогда очень взволновался и ко мне приходил, расспрашивал, не знаю ли я причины. Он так искренне переживал, что мне сразу ясно стало: не мог такой человек подобными гадостями заниматься.

— И ты до сих пор не знаешь, почему Киёми задумала самоубийство?

— Не знаю. После того, как она поправилась, мы специально избегали говорить с ней на эту тему. Да и потом, после того случая она и от Сабу тоже отдалилась. То есть, она вообще от нашей компании отошла. Какой-то одинокой стала…

— Вот оно что… — Киндаити обернулся к Тодороку. — Господин старший инспектор, у вас есть еще что-нибудь?

— Нет, вроде все. Ты скажи Химэно, пусть заходит.

Однако на смену Кэнсаку появился не Сабухиро, а сыщик Эма.

— Приветствую, Киндаити-сэнсэй! Вот ведь дела какие! Знать бы заранее, уж давно бы по вашему совету озеро прочистили.

— Эма-кун, как там, все в порядке?

— Сейчас вот договаривался, чтобы с реки Тамагава технику прислали.

— Химэно Сабухиро здесь?

— А, забыл совсем — там мать Тамаки ждет, хочет что-то важное сообщить. Торопится очень. Так что? Или сначала Химэно?

— Эх, ну конечно! — вспомнил Киндаити. — У нее же ко мне что-то было. Что ж, давайте сперва ее послушаем.

В мастерскую, где ее ждали полицейские, Канако вошла не одна. С ней была Дзюнко. Глаза у нее были измученными. С той минуты, как эта женщина сегодня утром получила письмо, они были такими все время.

— Господин старший инспектор, — крайне настойчивым тоном обратилась она к Тодороку. — Простите, что нарушаю очередь, но боюсь, он хочет сбежать.

— Сбежать? Кто хочет сбежать?

Сыщик Эма мгновенно рванулся с места.

— Мидзусима. Художник Мидзусима Кодзо.

— Что значит «сбежать»? — Ямакава выпрямился над столом.

— Понимаете, недавно, — тут Дзюнко взглянула на свои часики, — сейчас двенадцать, значит, это два часа назад было — он пришел ко мне домой и начал расспрашивать, что случилось, почему такой шум поднялся. Я и обмолвилась, что полиция собралась озеро вычищать. И тут он…

— И что он? — Тодороку тоже напрягся всем телом.

— Он прямо в лице изменился. Но это ладно, я сначала даже значения не придала. А потом вышла на улицу, хотела к озеру пойти, смотрю, — а он к выходу торопится, я его уже со спины заметила. В одной руке плащ, в другой — чемодан.

— Во сколько это было?

— Я после обеда вышла, значит, около часа.

— То есть, час назад?

— Да. Но тогда я опять особого внимания не обратила, а вот потом эта госпожа, — Дзюнко обернулась к Канако, — пришла и… ну, в общем открылась мне, поведала кое-что малоприятное и для себя, и для меня. Вот тут-то мы с ней и решили — ну точно, Мидзусима удрать решил. Потому сюда и поторопились.

Дзюнко выпалила все это на одном дыхании.

— У него есть для этого причины?

— Спросите у этой госпожи.

— Хорошо. Эма-кун!

Но Эма тем временем уже был за дверью.

— Что ж, прошу вас. — Тодороку обратился к женщинам. — Я слушаю, госпожа Миямото. Что вы хотели рассказать о Мидзусиме?

— Я… — Канако нервно теребила на своих пышных коленях носовой платок. — Уж простите, утаила от вас. Хорошо, муж меня понял. Я сказала, что у господина Киндаити хочу совета спросить, а он мне: коль уж такое натворила, пусть и полиция тоже послушает.

— Так-так, и что же произошло?

— Я в тот вечер — ну, когда убийство произошло — по случайности на Гинзе господина Судо встретила.

— В тот вечер, когда произошло убийство? — Присутствующие переглянулись. — Во сколько?

— Полвосьмого было.

— Хм, и что же?

— Господин Судо сильно выпивши был, чуть не силком меня в кафе поволок…

— А потом?

Канако смущенно повернулась к Дзюнко:

— Ничего, если я расскажу?

— Говорите, говорите. Все рассказывайте, обо мне не беспокойтесь.

— Экая вы смелая! Ну простите. — Канако наклонилась к ней поближе и добавила: — Обе мы такие, что уж там.

Она неестественно улыбнулась, обнажив десны, и снова обратилась к полицейским.

— Судо-сан меня прямо сразу и огорошил. Как, говорит, должен поступить мужчина, узнавший, что у его жены есть другой?

Все трое, вздрогнув, обменялись взглядами. В тот вечер Судо был настолько взвинчен, что подобное его поведение было неудивительным.

— Я прямо обомлела — и ответить-то нечего! А потом порасспросила его, он и рассказал, что письмо получил, там написано было… Ну, про жену его… И тут он советоваться начал: мол, кажется мне, что письмо это прислала мадам из «Одуванчика», а я вот как думаю?

— Что же было дальше?

— Я еще больше удивилась, стала за нее заступаться. Тут Судо-сан и выдал: если, говорит, не она, значит — художник Мидзусима!

— Госпожа Судо, у вашего супруга были какие-то основания подозревать Мидзусиму?

— Так я его тоже про то спросила, — заторопилась Канако. — А он сказал, что как-то за своей женой следил, когда она с одним человеком в Ёкогаму уехала.

— Госпожа Судо!

— Да.

— Вы знали про этот случай? Что муж следил за вами?

— Нет, я сама узнала это только от этой госпожи и очень удивилась. Муж утаил это даже от Хиби… то есть, от того мужчины.

— Так-так, — Тодороку снова повернулся к Канако. — Что же рассказал вам господин Судо?

— Сказал, что жена его с тем мужчиной в гостинице устроились, а он вокруг бродил да думал, что же теперь делать, и тут вдруг ему Мидзусима на глаза попался.

Ямакава наклонился к ней:

— То есть, Мидзусима тоже следил за госпожой Судо?

— Я сама сперва тоже так поняла, но Судо-сан сказал, что вроде по-другому было. Мидзусима вообще раньше них в Ёкогаму приехал, и альбом у него с собой был — похоже, рисовать он там собирался. Но ведь он у гостиницы бродил — не иначе, как госпожу приметил.

Киндаити Коскэ принялся задумчиво ворошить воронье гнездо на своей голове. Роль Мидзусимы Кодзо в этой истории становилась все более неясной.

— Госпожа Миямото! — подал он голос из своего угла. — А что, Мидзусима тогда заметил господина Судо?

— Я и про это не забыла спросить! Он считал, что нет. История-то для него самого неприятная приключилась, вот он сразу и спрятался. На глаза Мидзусиме попасться в такой ситуации — это ж еще больший позор! Так что он сразу в Токио уехал.

— Понятно.

Киндаити Коскэ удовлетворился объяснениями, и расспросы продолжил Тодороку.

— Что же было дальше?

— Ну я принялась господина Судо успокаивать, напомнила ему, что нетерпеливость ведет к беде, сказала, что все сперва хорошенько проверить нужно… На том мы с ним и расстались.

— Вы скрывали все это, чтобы не задеть репутации госпожи Судо?

— Да нет, не поэтому. — Тут Канако до корней волос залилась краской. — Если честно, я ведь сама на ухаживания Мидзусимы поддалась и в тот вечер как раз на свидание с ним шла.

Потрясенные слушатели уставились на Канако.

Губы Киндаити Коскэ невольно расползлись в улыбке. Канако это заметила:

— Нечему тут смеяться, сэнсэй!

— Нет-нет… Это я так, простите.

Пришла очередь краснеть Киндаити. Он смущенно опустил голову.

Тодороку бесстрастно продолжил:

— То есть вы уже давно поддерживали отношения с Мидзусимой?

— Ой нет, я в тот вечер первый раз к нему шла. Судо-сан меня в тот страшный час от дурного уберег, и муж меня тоже простил.

— Но ведь в тот вечер Мидзусима должен был быть в ресторане «Коёкан» на Тораномон? — уточнил сидящий сбоку Ямакава.

— Да, я это от Симуры слышала.

— Где вы договорились встретиться?

— В каком-то доме Тамура на Тораномон. Я пошла с подругой в театр — это все тоже Мидзусима придумал. Надоумил меня, чтоб я оттуда сбежала и к нему пришла на часочек, а подружка и не заметит ничего.

— И по пути вас перехватил муж госпожи Судо?

— Да, он для меня просто богом-спасителем оказался.

— Значит, в этот дом Тамура вы так и не пришли?

— Ну да, Судо-сан меня так задержал, что время уже вышло, а самое главное — у меня от того разговора так тяжко на душе стало, что я уже и идти туда не могла. Да вы сами представьте: только собралась хахаля себе завести, и прямо за минуту до того у тебя совершенно другой мужчина совета просит, мол, как поступать мужу, если у жены хахаль? Меня это напрочь сразило.

Тут уже даже Тодороку поперхнулся от смеха. Ямакава иронически ухмыльнулся. У Дзюнко увлажнились глаза.

— Так вы решили себе хахаля завести?

— А то! — К Канако вернулось присущее ей жизнелюбие, и теперь она отвечала совершенно непринужденно. — Коль уж о том речь зашла, мой-то — тот еще бабник! Вот я и решила: раз ты так, ну и я вот эдак! Правда, уж так обожглась, так обожглась…

— Так что, значит, Мидзусима все-таки исчезал из своего ресторана в Тамуру?

Беспокойство Ямакавы не было праздным. Если да, то получалось, что проверка алиби Мидзусимы проведена плохо.

— Нет. Я туда позвонила, сказала, что не приду. А он тоже перезванивал, потому как собирался прийти, когда я уже там буду… Вот ловкач, все предусмотрел!

Появился сыщик Миура:

— Господин старший инспектор! Пришел Окабэ Тайдзо, дядя Киёми. Говорит, ему надо вам кое-что сообщить. Это про письма.

— Про письма? — Киндаити и Тодороку переглянулись.

— А Химэно-кун еще здесь?

— Да. Вместе с Эномото.

— Что ж, господин старший инспектор, давайте с нашими собеседницами закончим, а Химэно-кун пусть подождет, пока мы Окабэ послушаем. Не зря же говорят — куй железо, пока горячо.

— Да, пожалуй. Ямакава-кун, у тебя еще есть здесь вопросы?

— Да нет, вроде все.

— Полагаю, я сказала все, что могла. — Канако церемонно поднялась со стула.

— Что ж, и вам, госпожа Судо, спасибо. Если что заметите, сообщите нам.

— Ах да, господин старший инспектор! Окабэ-сэнсэй с дамой. Это та самая, вчерашняя. — Сыщик Миура выразительно подмигнул одним глазом.

Тодороку и Ямакава удивленно обменялись взглядами.

— Ну давай, зови.

— Одну секунду, госпожа Миямото, — задержал Канако Киндаити. — Нет ли у вас каких-нибудь соображений, что могут означать слова «белое и черное»?

— «Белое и черное»? Да нет… Это про что?

— Ничего-ничего, это неважно.

Дзюнко вышла из мастерской вместе с Канако и при виде женщины, стоявшей возле Окабэ, невольно вытаращила глаза. Именно она вчера поджидала Окабэ в универмаге S в Икэбукуро. Дзюнко помнила, как сама разглядывала ее по-женски критично.

Сегодня Сираи Сумико была в японских одеждах и с хорошим макияжем. Вчера в памяти Дзюнко она запечатлелась серенькой мышкой, но теперь вовсе не выглядела такой.

— Проходите, Окабэ-сэнсэй.

Разговаривавший о чем-то с молодыми людьми Окабэ Тайдзо встал, и сразу же вместе с ним поднялась со стула Сумико. Избегая взгляда Дзюнко, она скользнула за штору, отделявшую мастерскую, и до слуха Дзюнко донеслось тихое: «Кто та женщина?»

Присутствие за спиной молодой невесты придавало Окабэ определенное чувство гордости. Обычно он не обращал особого внимания на одежду, за что ему часто доставалось от покойной супруги, но сегодня на нем был аккуратный саржевый костюм, а лицо тщательно выбрито. Вообще-то бриться по воскресеньям ему обычно бывало лень.

Войдя в мастерскую, он взглядом приветствовал всех присутствующих, никого конкретно не выделяя.

— Извините за неожиданное вторжение. Позвольте представить — Сираи Сумико, мы с ней помолвлены.

Чувствовалось, что сам он несколько смущен.

Сумико что-то неразборчиво пробормотала и вежливо склонила голову. Лицо ее пылало жаром (видимо потому, что она уже принадлежала Окабэ).

Тодороку как ни в чем не бывало изучающе смотрел на вошедших.

— Садитесь, пожалуйста. Вы пришли в связи с клеветническими письмами?

— Да.

Окабэ вытащил из кармана конверт. Надпись на нем заставила присутствующих переглянуться. Знакомые, аккуратно выведенные по трафарету иероглифы.

— Прежде чем показывать письмо, я хотел бы просить вас сохранить это в тайне.

— Несомненно. Раз вы этого желаете.

— Я глубоко благодарен вам за то, что вы столь тщательно хранили в тайне содержание письма, которое натолкнуло Киёми на мысль о самоубийстве. Очень прошу так же отнестись и к этому. Появление в газетах имени моей невесты было бы крайне неприятно для ее родственников.

— Можете не напоминать. Мы умеем хранить тайны. Так что же у вас?

— Спасибо. Прошу перед тем, как ознакомиться с письмом, выслушать мои краткие объяснения о моей спутнице. — Он кивнул в сторону Сумико. — Эта дама была замужем, но брак распался, и она нашла приют в доме старшего брата. Это тот человек, имя которого написано на конверте — Сираи Таданари. Он преподает в школе.

— Понятно.

— Моя спутница тоже учительница, она работает в той же школе, где директорствовала моя покойная жена. Это тем более делает нежелательным и для нее, и для ее брата огласку подобного инцидента.

— Мы вас прекрасно понимаем.

— После смерти моей жены Сумико звонила мне по всяким служебным вопросам, и мало-помалу наши отношения подошли к помолвке.

— Продолжайте.

— Помолвка состоялась успешно, и если бы все шло по-прежнему, мы бы уже сыграли свадьбу. Но буквально накануне ее брату пришло это письмо, из-за которого все расстроилось. Пожалуйста, вот оно.

Окабэ сунул конверт в руки Тодороку.

— Ага… — тот извлек уже знакомый листок почтовой бумаги, на котором черными ядовитыми букашками плясали печатные знаки.

«Посылаю с почтением это предупреждение. Говорят, что ваша сестра собралась замуж за господина Окабэ Тайдзо. Но известно ли вам, что он состоит в телесной связи со своей племянницей Киёми? На всякий случай считаю необходимым предупредить об этом. С почтением к вам».

Тодороку дважды прочел текст, молча передал письмо Киндаити, а сам принялся рассматривать конверт. Брови его удивленно поднялись.

— Окабэ-сэнсэй!

— Слушаю вас.

— Судя по штемпелю, письмо опущено в районе Сибуя в мае этого года, а вот в дате можно разобрать только первую единицу.

Действительно, часть даты на штемпеле читалась ясно, а последняя цифра числа месяца совсем расплылась и разобрать ее было невозможно.

— Сумико!

На оклик Окабэ молодая женщина взволнованно заговорила.

— Это письмо хранилось у брата, и когда он его сегодня передал мне, я проверила по своему дневнику. Мы получили его 19 мая.

— Так что мне кажется, это первое из всех таких писем, — вставил свое слово Окабэ.

— Простите, а когда вы переехали в Хинодэ?

— 8 мая. Это было воскресенье, и Сумико приходила к нам помогать.

— Получается, письмо отправили всего через десять дней после того, как вы въехали в Хинодэ?

— Да.

— Там уже кто-то проживал?

— В нашем корпусе мы были первыми. Вообще-то жильцов еще было мало, здания почти все пустовали, и Киёми ходила из-за этого очень мрачная.

— До переезда вы жили в собственном доме в прекрасном месте Китидзедзи. Что заставило вас перебраться в такой жилой квартал, как Хинодэ, да еще столь срочно?

— Что ж, ваше недоумение понятно.

Этот вопрос Окабэ, вероятно, предвидел и заговорил вполне спокойно:

— Дом в Китидзедзи был построен, когда я женился в первый раз, на Маико. Там и большой земельный участок — двести цубо. Приобрел все это не я, это сделал для нас мой отец. В том доме мы прожили с женой более двадцати лет, а когда в марте прошлого года она умерла, мне надо было начинать жизнь сначала. Я хотел изменить все, все построить по-новому. Жилье влияет на человека, и я решил, что дом мне тоже нужен новый.

— Понятно.

— Как раз в то время я услышал про строительство Хинодэ и пробы ради написал заявление в кооператив. Одновременно я занялся поисками покупателя дома и принялся подыскивать надлежащий участок земли на будущее. А потом все получилось одновременно: меня взяли в кооператив Хинодэ, появился покупатель на дом и нашелся подходящий земельный участок. Чтоб купить землю, надо было продать дом, чтоб получить все деньги за дом, его надо было освободить. Вот мы срочно и переехали. Я предполагал прожить здесь примерно полгода, а за это время на новом участке построить новое жилье, сочетаться браком со своей подругой, которая сейчас перед вами, и переехать. Таковы были мои планы — и все полетело кувырком из-за письма.

— Киёми-тян была согласна переехать в Хинодэ? — задал вопрос Киндаити.

— Нет. И то, что я продаю дом в Китидзедзи, ей тоже не понравилось. Но она же прекрасно знала, что права голоса у нее никакого нет, так что просто молча делала то, что ей скажут. Вы знаете, я страшно удивился, когда Таданари-кун получил то письмо, мне и в голову не приходило, что на нашу ситуацию можно так взглянуть.

— Стало быть, разговоры о свадьбе зашли в тупик?

— Видите те ли, эти люди добропорядочные и осмотрительные. Письмо напугало их. Разумеется, помолвка не была расторгнута. Но и сама моя подруга, и ее семья — все как-то остыли. Свадьба откладывается и откладывается. Так это тянется до сегодняшнего дня.

— Кто знает об этом письме?

— Я полагал, что таких пятеро. Двое из них перед вами, мать Сумико, ее брат и его жена. Но я только что услышал, что об этом знает еще один человек.

— Кто же?

— Сумико, расскажи сама.

— Хорошо. Я сама узнала про это только сегодня от брата. Он тоже сожалел, что помолвка затягивается. А у него есть близкий друг со школьных времен, он работает в газете. И брат попросил его заняться этим делом. Право, я и сама о том не знала.

— В какой газете он работает, как его зовут? — поинтересовался Киндаити.

— Отдел науки и искусства газеты «А». Господин Сасса Тэрухиса.

— То есть через него информация могла уйти дальше?

— Маловероятно. Я его хорошо знаю, это очень надежный человек. Он не из тех, кто будет просто так болтать в подобном случае.

— Но послушайте, госпожа, — улыбнулся Киндаити, — чтобы проводить расследование, нужно задавать людям вопросы. А в таком случае есть только один путь — хоть немного пояснять, в чем дело.

— Ну раз вы так говорите… — Сумико покорно кивнула и побледнела.

— Ямакава-сан, надо встретиться с Сассой Тэрухисой и расспросить его.

— Слушаюсь.

— Скажите, Окабэ-сан, а как вы себе мыслили жизнь Киёми после переезда в Хинодэ?

— Ну, я объяснил уже, что переезд сюда был для меня не более как решением вопроса о продаже дома. Я предполагал, что за время помолвки мы с Сумико все обсудим, и я построю дом с такой планировкой, что Киёми не будет нам помехой для семейной жизни. Дом я рассчитывал построить к осени, а там — свадьба и переезд.

— У вас были планы поселить Киёми к хозяйке «Одуванчика»?

— Не скажу, что об этом разговора совсем не было. Но я не мог согласиться. Конечно, я не думал, что все так обернется, но ведь про мадам ничего толком не было известно. И потом, у меня же долг перед покойной женой. Я не мог поступить столь безответственно.

— А что сама Киёми? Ей хотелось туда перебраться?

— Даже не знаю. Я совсем не понимаю, что у нее сейчас на душе. Но возможно, ее смущало, что при ней в этой квартирке мне жениться сложно. Может, из таких соображений ей и хотелось переехать к мадам.

— Как получилось, что она начала ходить в «Одуванчик»?

— Когда мы сюда въехали, большинство лавок в торговых рядах уже готовились к открытию. Кажется, в конце мая в Хинодэ появились объявления, что ателье набирает учениц. Киёми и заявила, что хочет туда пойти. Тут еще дело вот в чем. Она этой весной сдавала вступительные экзамены в Токийский Университет и провалилась. После этого девочка разуверилась в своих способностях, постоянно была какая-то нервная… Я ей сказал, что чем идти в ателье ученицей, лучше бы годик на свободе самостоятельно заняться учебой, но она ведь характером в мою жену покойную, очень самолюбива.

Если девочка мечтала поступить в Токийский Университет, значит, она очень сильно верила в свою головку. А то, что Киёми самолюбива, это Киндаити заметил и сам.

В деле обнаруживались все новые и новые факты.

Неожиданным поворотом для розыска стало появление в день убийства какой-то женщины, приехавшей к Нэдзу, на основании чего Сабухиро создал свою странную детективную историю. Возможно, это вообще не имеет никакого отношения к преступлению. Возможно, это просто какая-то уж совсем безудержная фантазия. Но ведь говорят же, что действительность бывает куда более удивительной, чем литература.

Далее, после вчерашних наблюдений сыщика Миуры неожиданно появился еще один человек, на которого следует обратить внимание — комендант Нэдзу. Пожалуй, необходимо разобраться, что за женщина приходила к нему.

Плюс к тому — художник Мидзусима Кодзо. Возможно, он знал тайну отношений между Дзюнко Судо и Хибики Кескэ — это тоже чрезвычайно серьезное обстоятельство, которое нельзя игнорировать. Ведь в то время, когда Дзюнко и Хибики проводили вместе время в Ёкогаме в гостинице «Ринкайсо», мадам встречалась там с неизвестным мужчиной.

Судо Тацуо говорил Канако, что Мидзусима приехал в Ёкогаму раньше, чем Дзюнко с Хибики. Значит, следил он не за ними. Может, за хозяйкой ателье? А заодно подглядел и тайну Дзюнко?

Но гораздо больше этих фактов удивило всех другое. Оказывается, уже в середине мая, когда в Хинодэ еще почти не было новоселов, там уже сочинялись клеветнические доносы! Причем, и по манере исполнения, и по содержанию эта самая первая анонимка совпадала с той, что спровоцировала Киёми на самоубийство. Правда, стиль письма был совершенно другой.

— Что ж, спасибо вам. Что-нибудь еще?

— Нет, это все, что я хотел сообщить. Возможно, это как-то пригодится вам в расследовании. Потому мы сюда и пришли.

— Окабэ-сэнсэй! — очень серьезно произнес Киндаити Коскэ. — По всей видимости, рассказанное вами даст ключ ко всему расследованию. Огромное спасибо.

— Ну что вы, не за что. Пойдем, Сумико.

На смену ушедшей пары явился Химэно Сабухиро.

— Прошу прощения.

Войдя в мастерскую, Химэно повинно склонил голову и остановился, втянув голову в плечи — ну прямо мальчишка, застигнутый за шалостями!

— Ничего-ничего, садись давай.

— Да.

Он скромно пристроился на стуле, стараясь, чтоб его неуклюжее тело заняло как можно меньше места, и запустив пятерню в шевелюру, заговорил:

— Что я к тому письму отношения не имею, это вам Эно уже говорил, я знаю. Он все точно сказал, мне и в голову бы не пришло такое отправлять. И вообще у меня руки-крюки, я бы такое изобразить никогда не смог.

— Это ладно. Давай о другом — ты ведь по тому убийству очень оригинальные наблюдения сделал.

— Сочинил я это все! Вот неловко как вышло… У меня же нет фактов, я просто как раз такой детектив читал: у трупа лицо серной кислотой облили. Ну мне понравилось, вот я и сочинил сам.

— Хорошо, допустим, что с убийством Судо Тацуо ты нафантазировал. Но вот насчет того, что его тело в озере… Пожалуй, для чистой выдумки это как-то слишком.

— Да нет же, нет, — у Сабухиро от раздражения даже колени затряслись мелкой дрожью. — Киндаити-сэнсэй, вы хоть иногда почитываете детективы?

— Иногда да.

— И разве вы не знаете, что в зарубежных детективах такое встречается — убийство связано с каким-то детским стишком или песенкой?

— Ну это не только в зарубежных детективах, это и на моем опыте было: человека убили, а ключом к преступлению оказалась давняя местная прибаутка для игры в мяч.

— Ух, класс!!! Сэнсэй, выходит, японские преступления куда больше продвинутые, чем я думал!

Что ж, детективомания — дело полезное.

— Вот видите, господин старший инспектор, Киндаити-сэнсэй тоже знает — в зарубежных детективах бывает, что человека в соответствии с сюжетом какого-нибудь стишка. Я и решил сюда чего-нибудь такое приплести. И вспомнил «желудь покатился».

Взлохмаченная шевелюра, ходящие ходуном колени — Сабухиро со всем пылом отстаивал свое литературное творение.

— И все же, Сабухиро-кун, — наклонился к нему Киндаити Коскэ. — Историю с подменой трупа ты придумал, потому что личность убитой не была точно установлена — пусть так. Но вот почему у тебя для подмены выбрана именно та женщина, которая в тот вечер приходила к господину Нэдзу?

— Так это ясно! Здесь больше других подходящих нет, а потом — и Эно, и Юкико про нее рассказывали.

— Только поэтому?

Под настойчивыми вопросами Киндаити Сабухиро-кун смешался и сжался в комок. Он смотрел на сыщика взглядом загнанного зверя. Тодороку и Ямакава непроизвольно напряглись.

— А не потому ли, что ты сам в тот вечер повстречал ее?

Сабухиро молчал. Тодороку и Ямакава посуровели. Тодороку хотел было что-то сказать, но тут…

— Простите меня, Киндаити-сэнсэй. — Сабухиро вцепился руками в край стола. — Прямо в точку. О, самый великий и самый прославленный сыщик Киндаити Коскэ, я посрамлен вашей беспредельной проницательностью!

Он шутовски склонил голову, изображая почтительный поклон, но Киндаити даже не улыбнулся:

— Во сколько это было?

— Я таких деталей не помню.

— В тот вечер ты… — Ямакава принялся судорожно листать свой блокнот. — Ты был с Тамаки у озера. Вы видели, как в девять сорок Итами Дайскэ прошел берегом и поднялся в Хинодэ. Потом в десять двадцать вы ушли оттуда и вернулись домой. Это показания Тамаки.

— Значит, это было позже, то есть примерно в десять тридцать. — Сабухиро напряженно прищурился, стараясь припомнить события. — Понимаете, у меня в тот вечер такое с головой было!

— А в чем дело?

— Ну как же, Эно ведь тогда роль получил! Поэтому я Тамаки проводил, а сам опять на улицу отправился. Хотел Эно вытащить куда-нибудь — все-таки с него причиталось! А его корпус рядом с восемнадцатым, где Нэдзу-сан живет. Я до угла дошел, и тут Нэдзу с той женщиной появились.

— Что же дальше? — Наклонился вперед Тодороку.

— Я как увидел — просто ахнул.

— Почему же?

— Мне в первую секунду показалось, что это хозяйка «Одуванчика». Правда, я сразу понял, что ошибся. Но уж больно мне это запомнилось. Вот и сложилась потом моя история.

— Что, Нэдзу-сан и мадам были в близких отношениях?

— Не знаю… По крайней мере, я их ни разу вместе не видел. Собственно, я еще и поэтому так изумился. Еще подумал — ну, Отян, парень не промах!

— Ты же сразу понял, что это не она!

— Да, но все-таки там улица довольно широкая, а они по другой стороне шли, так что лица ее я толком не видел. Просто понял, что это не мадам.

— Куда они пошли?

— Тут тоже странность одна была. Они шли прямо по главной улице, по направлению ко входу в квартал, а как меня заметили, словно передумали: Отян назад повернул и через несколько шагов они свернули и пошли вдоль северного фасада корпуса 18 на запад.

— На запад — это, получается, по направлению к торговым рядам?

— Да. Мне тогда это странным показалось, я оглянулся — а они к «Одуванчику» повернули. Вот я такой сюжет и закрутил.

— А ты сам что после этого делал?

— Дошел до подъезда, где Эно живет, и тут у меня до того настроение испортилось… Развернулся — и домой, спать.

— Что же это у тебя так настроение изменилось?

— Зависть вдруг обуяла. А мне не хотелось, чтоб он это заметил — стыдно же.

— Итак, это все, что ты знаешь о той женщине, которая приходила к Нэдзу?

— Ну да, только это. Потому и придумал.

Тодороку попытался было расспрашивать про одежду женщины и прочие подробности, но Сабухиро никаких деталей сообщить не мог. Если Кэнсаку по крайней мере сообщил, что дама была очень хорошо одета, то Сабухиро и этого не заметил.

— Кстати, у меня к тебе еще один вопрос, — заговорил сидящий сбоку Киндаити.

— Какой?

— Эно нам уже открылся, так что отвечай честно. Ты, случаем, не получал анонимного письма с оскорблениями в адрес Киёми?

У парня округлились глаза:

— Говорите, Эно открылся?.. Значит, он тоже такое получил?

— Да. Там была всякая грязь о Киёми.

— Мол, пусть врач проверит?.. — занервничал Сабухиро.

— Довольно, довольно. И так ясно, что ты знаешь, о чем речь. Так что ты с ним сделал?

— Виноват. Мне и в голову не могло прийти, что Киёми на самоубийство пойдет.

— Ты подсунул письмо под дверь их квартиры?

— Да. Я так обозлился тогда, — Сабухиро внезапно успокоился. — Анонимки… Самый подлый способ действия в нашей жизни. А еще, там же и дядя ее задет. Мне Окабэ-сэнсэй нравится. И в школе его ценят. Я сперва письмо сразу уничтожить хотел, а потом подумал — раз уж есть такой придурок, так надо бы им дать знать, хоть Киёми, хоть ее дяде… А через два-три дня она чуть с собой не покончила. Я тогда даже особо не удивился. Киндаити-сэнсэй, я очень плохо поступил?

— Что ж, наверное, у тебя другого способа предупредить их не нашлось. Слушай, а конверт?

— Сжег я его, очень противно было. Надпись на нем была совершенно так же сделана, как и на том, что у вас. Я тогда еще почему обозлился-то — понять не мог, почему его именно мне подсунули.

— Ну, Киёми же к тебе неравнодушна. — Ямакава говорил очень серьезно.

— Чепуха! Уж если она к кому и неравнодушна, так это к Эно. Он на киностудии преуспевает, образование у него, он же в университете учится. А я что? Образования нет, кандидат на комические роли… Славы мне не ухватить. Только вот что я сейчас понял…

— Что же?

— Эно тоже такое письмо получил, так? Он с ним как поступил?

— Сказал, что сжег. Но на всякий случай как бы мимоходом девушку предупредил. Намекнул, что ее ситуация может быть превратно понята и что лучше бы ей в «Одуванчик» перебраться.

— Понятно. Киёми обиделась и на меня переключилась. А этот настырный гад тогда и мне анонимку подкинул. Вот что получается.

— Видимо, так.

— Только это не по адресу. Киёми хоть и стала со мной ходить, но сердце ее все равно отдано Эно. Она просто его позлить хотела, подтолкнуть малость. Девчонки так часто делают. Она нарочно именно меня выбрала, потому как я — только второй план. Обидно…

— Кого ты считаешь автором писем?

Сабухиро растерянно взъерошил волосы:

— Не знаю. Только он очень коварный тип. Его зависть берет, когда у девчонок с парнями отношения складываются, вот он им гадости и подстраивает. Да и у родителей Тамаки тоже из-за письма какая сцена разразилась. Сволочь он.

Итак, сколько же всего было писем? Судя по дате отправления, первым получается то, которое получил брат Сумико. Следующее пришло к Эномото Кэнсаку. Оно было сразу уничтожено и никому не показывалось, а третье получил Химэно Сабухиро, и именно оно подтолкнуло Киёми к самоубийству. Четвертое — это, видимо, Дзюнко… Нет-нет, до нее письмо получила еще и мадам, значит, у Дзюнко пятое. Следующее — то, из-за которого разыгралась батальная сцена у супругов Миямото. И последнее — вот это, «желудь покатился…»

Что же объединяет эти семь посланий? И еще более важный вопрос — есть ли связь между ними и убийством?

Химэно Сабухиро отпустили, а в мастерской появился сыщик Симура.

— Господин старший инспектор, вы говорили, что художник Мидзусима может сбежать?

— Да, сейчас объясню, в чем дело.

Тодороку изложил услышанное от Канако, и глаза Симуры округлились:

— Что ж получается, автор писем — этот художник?

— Да нет, странно как-то, — усомнился Ямакава. — Ведь в том письме, что Миямото Торакити подослали, про Канако и самого Мидзусиму донос был.

— Ну, возможно, это он сам и сделал. О нем здесь такая слава идет — он и мадам обхаживал, и с Дзюнко заигрывал, и с Миямото Канако развлекался. Может, и еще с кем… А тут по кварталу анонимки гуляют, все, сами знаете, про какие дела, а о нем ни слова. Рискованно это, может подозрения вызвать. Не исключено, что он специально решил про себя написать, чтобы подозрения отвести.

— Если письма про Киёми и про Дзюнко сочинял Мидзусима, то и про Канако тоже его рук дело. Стиль там абсолютно одинаковый, — согласился Ямакава.

— А с этим как быть? — Тодороку взял письмо, которое принес Окабэ Тайдзо. — Его отправили во второй декаде мая. Мидзусима уже жил тогда в Хинодэ?

— Не знаю, о чем вы говорите, — вмешался сыщик Симура, — но из всех участников этой истории в мае в Хинодэ въехал только Окабэ. Торговые ряды дело другое, а сюда народ начал съезжаться в июне.

— Тогда что-то не сходится. И еще: именно это письмо сильно отличается от остальных. Все другие послания написаны шутовским стилем, а это — совершенно серьезно.

— Что касается стиля, — вставил Киндаити Коскэ. — Как только что указал Ямакава-сан, три письма — про Киёми, Дзюнко и Канако — действительно составлены в одном стиле, но первые два из них начинаются с обращения «Ladies and Gentlemen», а вот третье — про Канако и Мидзусиму — со слов «Слушайте все, слушайте все!» Почему бы это?

Короче говоря, необходимо было провести тщательную работу по сравнению всех семи посланий. Но прежде всего требовалось встретиться с Нэдзу Гоити и расспросить его о даме, которая приходила к нему в тот злополучный вечер.

Когда сыщик Симура появился в квартире 1801 корпуса 18, комендант Нэдзу Гоити, видно, занимался распечаткой текстов на мимеографе. Он вышел в тесную прихожую в рабочем халате, выпачканном типографской краской.

— Извините за вторжение, но у меня к вам есть вопросы.

— Ваши вопросы связаны с произошедшим убийством? — Нэдзу прочно стоял в проходе, преграждая дорогу в квартиру.

— В общем, да.

— Что ж, тогда проходите, — он посторонился. На рабочем столе в комнате были разбросаны копировальные принадлежности.

— Простите, что помешал.

— Ничего страшного, — Нэдзу быстро привел в порядок стол. — Присаживайтесь.

Он показал гостю на раскладной диван, стоящий у перегородки, за которой была соседняя, маленькая комната, а сам сел на крутящийся стул возле рабочего стола.

— Так что вы хотели у меня спросить?

— Простите за бесцеремонность, но нам стало известно, что вечером того дня, когда произошло убийство, — точнее, в десять вечера десятого числа этого месяца, — вас посетила какая-то дама.

Симура пристально наблюдал за хозяином. Когда вопрос о женщине был четко сформулирован, Нэдзу явно смешался. Но, как ни странно, заметно было, что это его успокоило.

— И что же?

— Я пришел поговорить с вами о ней. В каких вы с ней отношениях?

Теперь уже Нэдзу одарил собеседника пристальным взглядом.

— Простите, но вы только что сказали, что хотите задать мне вопросы в связи с произошедшим убийством, так?

— Совершенно верно.

— В таком случае, этот ваш вопрос совершенно лишен смысла. Та женщина… Та дама не имеет абсолютно никакого отношения к случившемуся. Прежде всего потому, что она была здесь один-единственный раз. Следовательно, я считаю, что мне нет необходимости отвечать на ваш вопрос.

— Вы совершенно правы, мы знаем, что должны воздерживаться от грубого вторжения в личную жизнь. Но дело в том, что возникли определенные обстоятельства, которые вынуждают нас проверить, жива ли эта женщина.

— Проверить, жива ли она? — Нэдзу удивленно поднял брови. — Что вы имеете в виду?

— Видите ли, один человек предложил несколько странную версию.

— Странную версию?

— Он предположил, что труп, извлеченный из-под вара, — не хозяйка «Одуванчика», а та дама, которая в тот вечер была у вас.

— Какая глупость! И кто же этот… — и тут же, словно сообразив: — ну, конечно! Неужели Эномото-кун?!

— Нет, не он. Я не могу назвать вам имени. Но при таких обстоятельствах будет лучше, если мы все-таки разберемся, кто эта дама.

— Так ведь было же установлено, что убитая — Катагири Цунэко?

— Было. Но никто не опознал ее в лицо, и больше того — не нашлось никого из ее родственников. Все, кто проходит по делу, — случайные люди, знавшие мадам менее полугода, и не исключено, что они отнеслись к этому с недостаточной ответственностью.

— А отпечатки пальцев, взятые у жертвы? Такие же были обнаружены в ателье?..

— Ну тот, кто предложил нам эту версию, объяснил, что при определенных уловках такое тоже можно подстроить. Во всяком случае, нам известно, что в тот вечер около десяти часов вы вместе с неизвестной нам дамой ушли из своей квартиры и направились в «Одуванчик».

— Вот оно что! — Нэдзу тщательно вытирал растворителем испачканные пальцы. На губах его неожиданно появилась горькая усмешка. — Понятно. Эту странную историю предложил… Впрочем, — тут он чуть склонил голову набок, как бы стараясь привести в порядок какие-то свои соображения, — время убийства установлено: десять вечера плюс-минус час?

— Да.

— Тогда есть человек, который может засвидетельствовать, что найденный труп не принадлежит посещавшей меня женщине.

— Кто же он?

— Художник Мидзусима Кодзо.

Сыщик Симура ошеломленно взглянул на коменданта. Есть подозрение, что этот самый Мидзусима Кодзо только что сбежал из Хинодэ. Может, Нэдзу в курсе случившегося и специально назвал его своим свидетелем?

— То есть вы хотите сказать, что в тот вечер встретили Мидзусиму?

— Да.

— И где же?

— На станции S.

— На станции S?.. — Симура немедленно достал свой блокнот. — В тот вечер художник Мидзусима сошел на станции S в двенадцать пятьдесят.

— Это хорошо, что вам так точно известно время. Как раз тогда мы с дамой были на станции и поднимались вверх по лестнице. Навстречу нам спускался Мидзусима, так что мы случайно встретились. Он видел мою спутницу и, вероятно, запомнил ее.

— Но послушайте, Нэдзу-сан, — Симура еще не освободился от подозрений. — Вы ушли отсюда примерно в половине одиннадцатого. Пешком до станции минут тридцать, ну сорок. А вы шли два часа двадцать минут?

— С моей больной ногой я вообще хожу в два раза медленнее, чем здоровые люди. А потом, у нас с ней были всякие непростые темы для разговора. Честно говоря, я в тот вечер собирался отправить ее домой на автобусе, но она сама сказала, что хочет еще кое-что обсудить и предложила пройтись до станции. Долго идти пешком для меня приличная нагрузка, поэтому мы еще и останавливались передохнуть.

— И где, простите?

— Примерно на полпути к станции есть школа. Там рядом луга и заросший травой холм. Прежде чем поселиться здесь, я жил на киностудии, поэтому хорошо знаю окрестности. По дороге на станцию мы присели там на холме и долго разговаривали. Оттуда виден наш квартал, видно, как один за другим гаснет свет в окнах…

Нэдзу изо всех сил старался скрывать свои эмоции, но в его речи сквозили боль и тоска. Монотонный, приглушенный голос лишь еще сильнее подчеркивал нестерпимое чувство одиночества, владевшее этим человеком.

А кстати, холм, на котором отдыхали и вели беседу Нэдзу со своей спутницей — не тот ли это, на котором в начале нашего повествования поэт S.Y. видел мужчину с биноклем?..

— И потом вы расстались со своей дамой на станции?

— Да, я проводил ее до контролеров. Я, как вы знаете, хромой, а дама той внешности, что бросается в глаза, так что я полагаю, дежурный тоже нас запомнил.

— Почему вы не можете сообщить, кто та дама и где она сейчас?

— Я непременно сделал бы это, если бы она имела хоть какое-то отношение к тому происшествию. Но она не имеет.

Сквозь ожесточение одиночества тенью мелькнуло невыразимое страдание. Это не прошло мимо внимания Симуры. Но в ремесло сыщика входит и необходимость бередить раны собеседника.

— Один из свидетелей сообщил, что та дама внешне очень похожа на вашу дочь. А по той странной версии, которую я упоминал, она ее мать. То есть, ваша жена. Она считается умершей, но на самом деле жива. Точнее, тогда была жива. Что скажете?

От гнева лицо Нэдзу стало еще более жестким:

— Не считаю нужным отвечать на подобный вопрос. Это никоим образом не связано с убийством.

Глядя на крепко сжатый рот собеседника, Симура вынужден был оставить намерения получить ответ на свой вопрос. Тогда он заговорил о другом:

— По пути на станцию вы не проходили мимо ателье?

— Проходили. Через Хинодэ наискосок до станции быстрее, поэтому я шел мимо «Одуванчика» и туда, и обратно.

— Вдоль фасада? Или сзади?

— Сзади.

— Значит, вы шли мимо черного входа?

— Да.

— Не заметили ничего необычного?

— Не заметил, — Нэдзу ответил категорично, но, подумав, поправился. — Я ведь был занят разговором со своей спутницей, так что даже если там и было что-то необычное, я бы все равно не обратил внимания.

На все остальные вопросы Нэдзу упрямо отказывался отвечать. Итак, установить личность столь важной для следствия дамы не удалось, но и убедительность версии Сабухиро определенно ослабла.

Со дна озера

В тот день со второй половины дня и допоздна вокруг озера Таро царило необычайное оживление.

Завершить все необходимые приготовления для очистки дна розыскному отделу удалось только к вечеру. Что ни говори, а произошло все внезапно, поэтому даже для того, чтобы договориться о лодках с реки Тамагава и доставить их сюда, потребовалось изрядно времени и хлопот.

К тому же, именно на эту ночь здесь были намечены съемки киностудии «Тэйто», что тоже добавило суматохи. У одного из актеров возникли неожиданные сложности, из-за которых он мог сниматься только в это время, поэтому полностью отдать озеро в распоряжение полиции не представлялось возможным.

Стороны достигли компромисса: полиция делает все возможное, чтобы не мешать съемкам, а киностудия позволяет полиции воспользоваться своей осветительной аппаратурой.

Среди дня съемочная группа прибыла к озеру. Толстые провода, извиваясь, пролегли по берегу. Тут и там поставили вышки, на них разместили прожектора. К вечеру приехали подъемники и звуковая установка.

Читатель может заинтересоваться, ради скольких актеров происходила вся эта суматоха. Так вот сниматься сегодня должны были только трое: Митида Ёко в роли героини фильма, Эномото Кэнсаку, а с ними — Химэно Сабухиро. Одно это уже позволяет понять, сколь дорогостоящее дело снимать кино.

Итак, съемочная группа занималась своими приготовлениями, а розыскной отдел — своими. В шесть вечера прибывшие с реки Тамагава лодки покачивались на поверхности озера Таро. Уже начало темнеть, и окрестности заполнились любопытствующими. Если добавить, что здесь же томились ожиданием еще и фотокорреспонденты различных агентств и изданий, то, образно говоря, царящая толчея и суета напоминали поле битвы.

К этому времени сюда примчался и Итами Дайскэ. Его с самого утра не было дома, он только что вернулся и, услышав разговоры, немедленно, даже не поев, бросился к озеру. Явно нервничая, он прокладывал себе дорогу в толпе, как вдруг увидел Дзюнко и приостановился.

— А, госпожа Судо! — хищно приветствовал он ее. — Что это тут такая суматоха поднялась?

Лицо Дзюнко при виде Итами приобрело землистый оттенок.

Одно время этот человек считался главным подозреваемым. К настоящему моменту он выпал из круга подозреваемых именно потому, что ее муж пропал без вести. Как развернутся события, если его труп будет найден в озере?

— Что, что! Непонятно, что ли! — Вместо Дзюнко ответила Тамаки. При этом тоном она ничуть не уступила Итами. — Полиция решила проверить дно озера, вот!

— Это я уже слышал. Но с чего вдруг? Там что-то есть?

— А вы, похоже, недовольны? Вас это беспокоит?

— Что-о? Чего ради мне из-за этого беспокоиться?

— А то! Полиция рассчитывает найти в озере труп господина Судо!

— Тамаки! — пронзительным криком осадила ее мать. — Это все… Это же пока неясно! Нечего болтать зря. Простите, госпожа Судо. Девчонка всегда языком мелет, такая дурная привычка!

— Труп здесь в озере?..

Теперь уже землистым стало лицо у Итами. Он трезво оценивал свое положение. Исчезновение мужа Дзюнко словно плотина сдерживало поток подозрений в его адрес. Что будет, если плотина эта рухнет? В голове у него сразу закрутились разнообразные соображения.

— Это все только предположения, — как бы про себя произнесла Киёми. — Просто письмо такое пришло, а мне, например, что-то не верится.

Она скользнула отсутствующим взглядом по водной глади.

Работы по очистке озера не предполагали спуска воды. Шлюзовые сооружения здесь были, но полное осушение было чревато наводнением в низовьях реки. Оставался только один способ: тщательно проверить дно с лодок.

В распоряжении полиции имелось три обычных лодки и одна моторная. Их спустили на воду в шесть вечера. Были еще две лодки из реквизита киностудии. В этом смысле сотрудничество со студией оказалось для полиции очень удобным. Крюки, шесты, грабли — у них имелся прекрасный реквизит, который можно было использовать для проверки дна.

В моторку сели Тодороку и Киндаити. Ямакава занял одну из лодок и возглавил поиски.

Площадь озера была примерно около трех цубо — достаточно большая, если необходимо полностью обшарить дно. К тому же, образовалось оно здесь естественным образом из-за провала пород в области тектонических сдвигов, так что и глубина была соответствующая.

На озеро вышло шесть весельных лодок и одна моторка. Разместившиеся на них полицейские и пожарная бригада с самым разнообразным инструментом в руках проверяли дно озера, скрытое под слоем водорослей и тины. Время от времени где-нибудь раздавались громогласные перекликивания, которые вновь сменялись тишиной. Народ, толпившийся на берегу, тоже на всякий случай сжимал в руках длинные палки.

В семь вечера включились прожектора. В их свете, не уступающем дневному, четко возникла вся поверхность озера. Публика на берегу разразилась радостными воплями.

Одновременно с этими работами, державшими в напряжении зрителей, в другой части озера развертывались иные события.

Режиссер Ясуда приступил к съемкам на озере сцены фильма «Поединок в волнах». На противоположном берегу — с мыса, где растет дуб, его не видно — на обрыве соорудили бутафорскую горную хижину. Сцена заключалась в том, что бандит-якудза (комичная роль в исполнении Химэно Сабухиро) выволакивает оттуда главную героиню, а примчавшийся как раз в этот момент Эномото Кэнсаку, швыряет его в озеро и спасает красавицу.

Незадолго до того, как включили софиты, Тамаки перетащила Киёми поближе к месту съемок. Ее гораздо больше интересовал Сабухиро, чем какой-то там труп.

Репетиция проходила напряженно. Режиссер раз за разом браковал сцену, где Эномото швыряет бандита в воду, и хладнокровно требовал повтора. Собственно, у Эномото было все в порядке, игра не шла у Сабухиро.

Было это неслучайно.

Алиби в отношении письма у него есть, но вот убедили ли полицейских аргументы, которые приводил Эномото? А тут еще прямо перед носом ведутся розыски трупа, на что и намекало письмо… Вдруг действительно найдут, что тогда?

На дне души Сабухиро лежала свинцовая тяжесть. Что же удивительного в том, что комическая роль сегодня никак не давалась ему?

— Эй, Химэно, что случилось? Ты сегодня совсем не такой, как вчера.

Ясуда хоть и утвердил замену, но доволен не был. С режиссерского сидения, высоко поднятого краном, его раздраженный голос зычно разносился над озером.

Свинцовая тяжесть уже заполняла Сабухиро по самое горло. Чтобы не промокла одежда, он репетировал в одних трусах, а поздний вечер в конце осени — время прохладное. Третий раз кубарем лететь в воду! — и душа, и тело его леденели при этой мысли. Что, впрочем, вполне понятно.

— Прошу прощения, сэнсэй, сейчас все будет нормально.

— В чем дело-то? Всю сцену портишь! Ладно, перекур. Эй, Эно!

— Да?

— Ты пока поговори с ним. Похоже, парень растерялся.

— Слушаюсь.

В стороне был разведен костер. Греясь у огня, Сабухиро заговорил:

— Ты прости меня. Сейчас точно получится.

— Знаешь, Сабу-тян, я не думал, что ты такой слабак. Только и поглядываешь в ту сторону.

— Так я… это…

— Дурак ты просто. Думаешь, если труп найдут, кто-нибудь на тебя подумает? Много возомнил о себе!

— То есть как это?

— Да так. Ты что, из тех, кто способен на жестокое преступление? Твое призвание — комические персонажи. А будешь из-за глупостей от страха дергаться, не войдешь в роль на съемках — останешься третьим среди третьих, понял?

— Слушай, если труп найдут, ты повторишь это полиции?

— Не только я, все остальные то же скажут. Тебя в этом заподозрить — самого себя на посмешище выставить.

— Слушай, я понял. Я действительно круглый дурак. Понимаешь, когда тебе повторяют, что это сделал ты, уже самому начинает казаться, что действительно так и было.

Эномото расхохотался:

— Вот не замечал за тобой криминальных склонностей! Нет, ты все-таки действительно слабак.

— Точно. Наверное, у меня паранойя.

— Ха-ха-ха! — Кэнсаку опять расхохотался во всю глотку. — Сабу-тян, а не перебрал ли ты с детективами? Надо бы меру знать! А то у тебя так фантазия разыграется, что точно паранойей обзаведешься.

— Ага. Это все братишка виноват. Таскает из библиотеки один за другим, ну и я заодно.

— Давай, кончай с этим. Э, гляди-ка, Киёми и Тамаки сюда смотрят. Беспокоятся!

— Киёми на тебя смотрит.

— Какая разница, на кого. Да если им кто скажет, что Сабу-тян преступник, они до коликов в животе обхохочатся. Ты же по-настоящему хороший человек.

— Спасибо тебе, Эно. Я совершенно успокоился.

— Все в порядке? Помни, это шанс. Для нас обоих.

— В порядке. Я уже завелся.

— Да? Сэнсэй! Можно начинать?

— Давайте. Еще одна проба!

Все прошло на одном дыхании.

— Что ж, молодец. И держись в этом ключе. А теперь грим.

Съемка тоже прошла с первого же раза. Сброшенный в озеро Сабухиро вынырнул с пучком водорослей на голове, словно водяной. На этом его роль сегодня была отыграна.

— О'кей! — удовлетворенно прокричал сверху режиссер. — Иди помойся и вытрись хорошенько. Смотри, не простудись, а то еще и ты у нас свалишься. Эй-эй!..

Он увидел, что Сабухиро вновь ушел с головой под воду.

— Сабу-тян, ты что?

Удивленный Кэнсаку распластался на вершине обрыва.

— Может, труп нашел? — режиссер перегнулся вниз, а тем временем на поверхности пруда возникла голова Сабухиро. Одной рукой он поднял вверх лист бумаги.

— Химэно, что там?

— Сэнсэй, здесь на дне связка иностранных журналов, ремнем перетянутая. Кажется, журналы мод. Ээй, Тамаки!

Держа высоко над водой свою добычу, он поплыл в ту сторону, где стояли девочки, и вышел на берег.

— Не знаешь такой журнал? «Фанси Бол» называется.

— «Фанси Бол»? Таких в «Одуванчике» много было. Это откуда же?

— Их там на дне штук шесть. Киёми, ты как думаешь, это имеет отношение к убийству?

— Вообще-то меня полиция про такие журналы спрашивала.

Тамаки закричала во весь голос:

— Господин старший инспектор, Киндаити-сэнсэй! Идите сюда, мы тут что нашли!

— Киёми, держи ты, а я пойду оденусь. Замерз — сил нет.

Сабухиро отправился к костру, а тем временем подошли моторка и лодка.

— Тамаки, это ты сейчас кричала? Что тут обнаружилось?

— Киёми, ты сама говори.

Тамаки немножко обиделась. Ей стало досадно, что Сабухиро отдал находку Киёми.

— Тут Сабухиро-сан сейчас в озеро прыгал, и говорит, что там на дне иностранные журналы, ремнем перетянутые. Вот, он половину обложки притащил. Держите.

Мужчина в лодке взял из рук Киёми обрывок обложки. Вы, конечно, поняли — это Ямакава-сан, заместитель Тодороку. Он взглянул на лист:

— Господин старший инспектор, Киндаити-сэнсэй, смотрите — это же тот самый «Фанси Бол».

Стопка журналов явно перетянута в середине ремнем. От обложки только верхняя часть, но и этого достаточно. Под водой они, видимо, довольно давно, но качественная виниловая обложка вполне прилично сохранилась.

Можно не напоминать, что сразу после убийства на этот журнал было обращено самое пристальное внимание. В «Одуванчике» их нашлось всего пять, и в каждом из них обращение к читателям со словами «Ladies and Gentlemen» было на месте.

Запрос в книжный магазин «Марудзэн» показал, что в Японию таких журналов поступает немало. Одни читатели получают его прямо из Америки, другие оформляют подписку в магазине. Катагири Цунэко относилась к последним. Она читала этот журнал с самого приезда в Хинодэ.

Кроме этого, примерно тридцать экземпляров ежемесячно поступает в отдел западных изданий, все они обычно распродаются. Это только в «Марудзэн», а если посчитать и другие книготорговые дома, то выходило, что в городе таких журналов довольно много. Оказалось, что читают его не только те, кто по роду занятий имеет дело с одеждой, журнал пользовался популярностью в косметических салонах, в издательствах дамских журналов — словом, у всех, кого интересовал стильный образ жизни.

Опрос в книжных магазинах позволил получить список всех подписчиков, но за исключением хозяйки «Одуванчика» не удалась обнаружить никого, кто имел бы отношение к Хинодэ.

Выявить же тех, кто приобретал этот журнал в свободной продаже, не представлялось возможным. Более того, немало старых экземпляров было еще и в книжных лавках на Канда, а уж пытаться определить тамошних покупателей занятие просто бессмысленное.

В такой ситуации расследование по линии журналов безнадежно забуксовало. И вдруг — пожалуйста, «Фанси Бол» появляется здесь, со дна озера. Ничего удивительного, что все трое — Тодороку, Киндаити Коскэ и Ямакава — тут же насторожились.

Преисполненный энтузиазма, Тодороку строго уточнил:

— Киёми, где это было?

— У того обрыва, где Эномото сейчас стоит. Видите, там кран, где режиссер? Вот прямо под ним. Верно, Тамаки?

— Я точно не помню… Сабу-тян, иди сюда!

Сабухиро уже сбросил с себя мокрую одежду и пришел, завернутый в длинный халат.

— Господин старший инспектор, эти журналы как-нибудь пригодятся?

— Не просто «как-нибудь», Сабухиро-кун — возможно, это серьезная улика. Где они затоплены?

— Садитесь в лодку, а я с вами. Все равно мокрый, можно и еще разочек нырнуть. Вот только бы съемкам не помешать. Вы поговорите с режиссером.

Сабухиро изо всех сил старался быть полезным.

С режиссером все уладили быстро.

— Эно! — закричал с лодки Сабухиро, повернувшись к обрыву. — Посмотри, я здесь выныривал?

— Да! Что ты там нашел, журналы какие-то на дне?

— Ага, говорят, серьезная улика!

Сабухиро скинул халат и остался в мокрых трусах.

— Нет ли у кого ножа? Ремень перерезать надо, просто так не вытащить.

— У меня есть. — Ямакава тут же протянул ему складной нож. Зажав его в руке, Сабухиро беззвучно скользнул под воду.

— Господин старший инспектор, я тоже нырну. Вдруг там еще что-то. — Молодой полицейский, сидевший в лодке с Ямакавой, быстро разделся и последовал за Сабухиро.

Белые обнаженные тела уходили ко дну, затянутому колыхающимися водорослями. Сверху это смотрелось, как на экране телевизора.

— Эй, свет на воду!

По приказу режиссера все лучи дружно изменили направление, и на озере стало светло, как днем.

— О, вот спасибо!

Киндаити Коскэ свесился за борт моторки и принялся вглядываться в глубину. Среди черно-зеленых шевелящихся водорослей мелькали два обнаженных тела.

Секунда, две, три… Всплыл Сабухиро.

— Нашел!

Он щелкнул ножом.

— Сабухиро-кун, ремень разрежешь, тоже захвати.

— Слушаюсь.

Он снова нырнул. Тут же из воды показалась голова молодого полицейского.

— Кажется, там что-то еще есть.

Он набрал в легкие воздух и опять последовал за Сабухиро.

Через некоторое время оба они появились вместе, таща с собой пачку журналов.

Их было шесть. Спрятавший их на дне озера преступник очевидно опасался, что яркие обложки будет легко заметить сверху, поэтому предусмотрительно завернул все в темно-синюю виниловую клеенку и перетянул ремнем.

Когда Сабухиро раз за разом репетировал сцену, он заметил среди водорослей сверток. После успешно завершенной съемки он нырнул еще раз, чтобы разглядеть свою находку. Под клеенкой оказались иностранные журналы. Сабухиро слышал от Тамаки, что полиция интересовалась журналами из «Одуванчика», и решил на всякий случай прихватить кусок обложки. Так неожиданно для самого себя он оказался в центре внимания.

Если бы злоумышленник хотел, чтоб журналы как можно скорей сгнили в озере, он не стал бы упаковывать их в клеенку. К тому же, сама обложка была с виниловым покрытием, а бумага очень качественная, мелованная. В общем, все шесть номеров сохранились даже лучше, чем мог рассчитывать преступник.

И все же, когда Тодороку взял в руки слипшийся от воды журнал, у него перехватило дыхание. Киндаити Коскэ тоже принялся осторожно перелистывать страницы. Еще одним номером занялся Ямакава, продолжавший сидеть в лодке.

— Взгляните, господин старший инспектор! — раздался тихий возглас Киндаити.

Оглянувшись, Тодороку увидел: одна из страниц разрезана острым лезвием.

— Та самая, где «Ladies and Gentlemen»?

— Да, я и без оглавления помню. Во всех номерах издательское обращение размещено на странице сто восемьдесят два.

— Сто восемьдесят два, говорите?

Тодороку крайне бережно, словно имел дело с грозящим лопнуть нарывом, перелистал журнал и нашел указанную страницу. Она была на месте. Но над ней поработали ножницы: во всех трех абзацах стоящее в начале обращение к читателю было вырезано.

— Киндаити-сэнсэй, теперь совершенно ясно: утопивший эти журналы и есть автор анонимок. Вот только кто же он?..

И в тот же самый момент из лодки, где разместился Ямакава, раздался резкий вскрик:

— Смотрите!!!

Помощник начальника отдела полиции демонстрировал всем развернутый тонкий лист бумаги, на котором с удивительной точностью была изображена владелица «Одуванчика» — то есть, мы хотим сказать, это был портрет, абсолютно передающий сходство с оригиналом, о котором когда-то просила художника Мидзусиму полиция. Более того, этот рисунок был еще и в цвете.

— Ямакава-кун, где это было?

— Вот здесь в журнал вложено.

Бумага была настолько тонка, что человек, убравший ее в журнал, вероятно и сам забыл об этом. Между листами качественной глянцевой бумаги, да еще и в клеенчатом свертке, рисунок прекрасно сохранился.

— Господин старший инспектор, так это же, наверное, тот самый портрет, про который как-то Тамаки рассказывала, что она его у того человека в комнате видела?

— Что ж, для верности у девушки и спросим.

Сабухиро уже выбрался на песок. Молодой полицейский на всякий случай еще несколько раз ушел под воду — может, и труп там? Но старания его были тщетны.

Когда лодки снова подошли к берегу, там стояла одна Киёми. Тамаки видно не было.

— Киёми, а где Тамаки-тян?

— Помогает Химэно-сан, он у костра сейчас.

— Позови-ка ее сюда.

Тамаки примчалась моментально.

— Тамаки-тян, ты нам рассказывала, что видела в комнате художника Мидзусимы портрет мадам из «Одуванчика». Не этот ли?

— Ой, этот! Точно, этот! А где он был?

Трое мужчин, не сговариваясь, обменялись взглядами.

Итак, сомнений не оставалось — шесть номеров журнала «Фанси Бол» утопил в озере художник. Это говорило, что он же — автор анонимок. Потому-то Мидзусима и сбежал, прослышав, что полиция намерена вести поиски на дне озера.

Но что ж тогда получается?

На время убийства у Мидзусимы твердое алиби. Выходит, письма никак не связаны с убийством?

— Господин старший инспектор! Господин старший инспектор!

На другом берегу вспыхнула ужасная суматоха.

Страшная находка, ожидание которой держало в трепете весь квартал, наконец-то обнаружена! Это сумел сделать осветитель киностудии «Тэйто». Он был уроженцем здешних краев и местное озеро было ему знакомо с детства.

Метрах в трех от того мыса, где рос дуб, глубина была максимальной. Дно здесь резко уходило вниз и образовывало впадину глубиной примерно пять метров. Попавшие сюда дети подчас тонули, запутавшись в длинных, тянущихся со дна водорослях.

Молодой осветитель хорошо знал об этом. Усевшись с тремя приятелями в лодку, он отправился именно туда, полагая, что если труп действительно в озере, то, скорее всего, искать его надо в районе впадины. Правда, тут же выяснилось, что обычный шест коротковат и не достает до дна.

Парень отправился на студию и вернулся оттуда с длинным канатом. Он решил нырять, обвязавшись, чтобы друзья могли вытащить его, если он вдруг запутается в коварных зарослях.

Молодой человек чувствовал себя под водой достаточно уверенно. Осторожно пробираясь сквозь густые переплетения, он опустился на дно и тут же наткнулся на страшную находку.

— Так это ты отличился?

— Да.

— В каком он состоянии?

— Там темно, точно не скажу. Я ощупал немного — похоже, он в плащ завернут и обмотан чем-то вроде проволоки. Я… я, кажется, лица коснулся…

Парень был совершенно серым.

— Господин старший инспектор, давайте я спущусь. — Молодой полицейский, нырявший вместе с Сабухиро, принялся раздеваться.

— Вы только обвяжитесь, — заволновался осветитель, — а то опасно, там водорослей полно.

— А, ну спасибо.

Полицейский, подстраховавшись канатом, нырнул за борт. Уже в следующую секунду его скрыли подводные заросли.

Вся съемочная группа и все зеваки на берегу, затаив дыхание, уставились на водную гладь. Через некоторое время полицейский вынырнул.

— Точно. Труп мужчины.

Следующий час, если не больше, ушел на то, чтобы поднять со дна труп.

Следовало предположить, что тело находилось в воде двадцать дней, и значит, уже было в плохом состоянии. Процедуру подъема необходимо было провести со всей аккуратностью, чтобы избежать дальнейших повреждений. Съемочная группа оказывала полиции всевозможное содействие, и осветительная аппаратура была полностью мобилизована на подъемные работы.

На дно спустились трое: осветитель, молодой полицейский и еще один человек из пожарной команды. Из их сообщений выяснилось, что к трупу примотано два бетонных обломка.

Сабухиро тоже хотел было помочь, но сообразил, что, возможно, сам находится под подозрением, и вынужден был держаться в стороне. Зато по поручению Киндаити Коскэ он вместе с Киёми, Тамаки и другими соседями занялся Дзюнко.

Дзюнко действительно нуждалась в помощи. Узнав, что в озере обнаружен труп мужчины, она в беспамятстве застыла на самом краю мыса. Не поддержи ее стоявшая рядом Канако, женщина рухнула бы прямо в воду. Канако увела ее к себе и заставила выпить своего любимого брэнди. Рюмка этого напитка действительна оказалась кстати и немного сняла с Дзюнко нервное напряжение.

Канако уговаривала ее пойти домой, но Дзюнко упрямо твердила, что вернется к озеру. Уговорив соседку принять еще по рюмочке, Канако вместе с ней отправилась на берег. Кроме Сабухиро, Киёми и Тамаки около Дзюнко держался и взволнованный господин Окабэ. С ним была и Сумико.

В некотором отдалении от этой группы стоял Итами Дайскэ. Возможно, он тоже принял спиртного — лицо его раскраснелось. А еще чуть дальше от Итами находился комендант Нэдзу. Совершенно измученный, он неподвижно глядел на воду.

Девять вечера. На поверхности озера появляется страшная находка.

Будет лучше, если мы воздержимся от натуралистических описаний трупа. Это может ненароком произвести крайне неприятное впечатление на наших любезных читателей, а то и, чего доброго, лишит их аппетита.

Прежде, чем загрузить тело в поджидавшую машину скорой помощи, его предварительно осмотрели прямо на берегу.

Труп был завернут в плащ и сверху обмотан проволокой. Позже выяснилось, что она была позаимствована со стройки в Хинодэ. Когда проволоку размотали и освободили от плаща верхнюю часть тела, у собравшихся вокруг перехватило дух.

Прямо в области сердца над рубашкой торчал какой-то деревянный штырь.

— Это что же? — хрипло произнес Тодороку.

— Вроде, ручка от портняжного шила, — потрогав, ответил сыщик Миура.

— До самого основания всадили. Он даже не сопротивлялся.

Неизвестно, знал ли об этом преступник, но орудие убийства, оставленное в теле, сослужило ему хорошую службу. Выдерни он его, все вокруг было бы залито кровью. Шило сыграло роль затычки, и крови из тела вышло немного.

Тодороку обернулся назад.

— Госпожа Судо, мне очень жаль, но я должен допросить вас подойти сюда.

Это было самое жестокое испытание, которое выпало на долю Дзюнко в ее жизни.

Она не плакала. Глаза ее оставались сухими. Скорее, ее обуяла злоба.

Ну кто мог умышленно пойти на убийство такого простодушного, мягкого человека! Ее муж ни за что ни про что оказался жертвой из-за убийства мадам. Ведь наверняка случайно пришел к ней как раз в то время, вот и убили заодно. До чего дурацкая история! А он-то, он… С виду здоровенный такой…

Эгоизм молодой женщины избавил ее от страданий перед телом мужа, напротив — разжег в ней злобу. Дзюнко упрекала себя за это в бессердечности. Она считала себя бесчувственной. Но разве не любовь к мужу породила в ее душе озлобление? Когда-нибудь она поймет: это чувство было сродни тому, что испытывает мать по отношению к человеку, причинившему зло ее ребенку.

Дзюнко смотрела на лежавшее перед ней тело в упор, не отводя глаз. При всех страшных переменах сомнений не было: она без колебаний подтвердила, что это труп ее мужа. Одежда и плащ тоже принадлежали ему. И ботинки те самые, в которых он ушел из дома в то утро.

— Вы уверены, что это ваш муж?

— Несомненно.

Тодороку сделал это уточнение, очевидно, потому, что здорово обжегся на выдумке Сабухиро.

— Несомненно, я же его жена. Но на всякий случай спросите еще кого-нибудь из тех, кто знает моего мужа.

Сабухиро, искупая свою вину, сделал шаг вперед. Он тоже подтвердил, что это Судо Тацуо. Еще несколько наиболее отважных, из числа тех, кто жили с семьей Судо на одном этаже засвидетельствовали показания Дзюнко и Сабухиро.

— Господин старший инспектор, господин старший инспектор!

Это подошли те, кто выполнял последние необходимые работы: поднимали со дна обломки бетона. Молодой полицейский и пожарник.

— Взгляните-ка, что здесь застряло. Может, поможет преступника вычислить?

Проволока, перетягивавшая крест-накрест два куска бетона, цеплялась к той, что была на теле. Эта конструкция предназначалась для того, чтобы труп не всплыл, поэтому, когда его принялись поднимать, груз пришлось отцепить и оставить на дне. Теперь же его тоже извлекли на берег.

Под одним из кусков бетона на дне обнаружилась застрявшая армейская рукавица.

Проволока внизу немного отогнулась и торчала острием в сторону. За это острие и зацепилась рукавица. Левая. А еще — на ней были какие-то пятна, напоминающие вар.

— Преступник, когда топил труп, был в рукавицах. Одна зацепилась за проволоку и в какой-то момент соскочила.

— Верно, Киндаити-сэнсэй, — мягкий по характеру, Ямакава был на удивление возбужден. — Преступник-то заметил, да уже поздно было. В один момент все на дно ухнуло.

— Здесь следы вара, — значит, это дело рук того же типа, что убил женщину, — Тодороку тоже был охвачен волнением. — Рукавицу прошу отправить на экспертизу. Возможно, кроме вара еще что-нибудь обнаружится.

Киндаити Коскэ что-то бормотал под нос, явно строя про себя какие-то предположения.

Итак, обнаружен труп, а вместе с ним впервые в этом деле появились и вещественные доказательства. Целых три.

Журнал «Фанси Бол» и портняжное шило, а потом еще и эта армейская рукавица.

Разоблачение

Вечером 31 октября, то есть того самого дня, когда казалось бы зашедшее в тупик расследование убийства в Хинодэ потрясло всех своим неожиданным развитием, Киндаити Коскэ встретился с господином Хибики Кёскэ.

Услышав накануне от Дзюнко просьбу Хибики, Киндаити во второй половине дня позвонил в фирму «Квин». Он выразил готовность увидеться завтра вечером, пояснив, что немедленно сделать этого не может. Связано это было с загадочным убийством Судо Тацуо.

Тем не менее, Хибики не забыл напомнить ему свои условия. Да, он придет на встречу, но содержание беседы просит не сообщать полиции. Все, сказанное им, без его особого разрешения не должно стать известным кому бы то ни было. Таковы были два его категорических требования, что основательно заинтриговало Киндаити.

Честно говоря, узнав от Дзюнко, что Хибики Кёскэ просит его о встрече, Киндаити Коскэ не ощутил большого интереса к этому любвеобильному господину, но такой телефонный разговор не мог не разжечь в нем любопытства.

Когда Киндаити твердо пообещал хранить тайну, его собеседник назначил место встречи: ночной клуб «Пон Нуф» в Акасака. Предупредил, что заранее договорится с хозяином и попросил Киндаити войти не через гостевой, а через служебный вход, назвав свое имя. Время — ровно шесть вечера.

Повесив трубку, Киндаити немедленно взялся за досье Хибики, но ничего примечательного там не обнаружил. Ничто в прошлом господина Хибики Кёскэ не давало повода заподозрить его в серьезной причастности к произошедшим событиям.

Что же такое известно этому господину, если единственное, что связывает его с делом — это отношения с Дзюнко?

Решившись, Киндаити набрал номер редакции газеты «Майаса Симбун». У него были хорошие отношения с сотрудником отдела социальных проблем Уцуги Синсаку: он иногда предоставлял Киндаити кое-какие сведения, а взамен пользовался услугами розыскного отдела.

Будь Уцуги на месте, Киндаити попросил бы его посмотреть материал на Хибики, но того, к сожалению, в редакции не оказалась.

Впрочем, может, оно и к лучшему, подумал Киндаити. Продемонстрируй я сейчас кому-либо свой особый интерес к этому господину, кто знает — не нарушу ли этим данное обещание.

Затем он связался с полицейским управлением S. Ему хотелось знать результаты вскрытия.

Когда Тодороку подозвали к телефону, голос его почему-то возбужденно дрожал.

— Сэнсэй, вы сейчас где?

— У себя дома. Вот звоню, хочу результаты вскрытия узнать.

— А! Их обещают часам к десяти вечера.

— Ясно. А что, у вас там что-то произошло?

— Да, есть кое-что. Вы не могли бы прямо сейчас подъехать? Тут один интересный факт обнаружился.

Киндаити Коскэ взглянул на часы.

Почти четыре. Встреча с Хибики ровно в шесть. Если ехать сейчас в управление, по времени не уложиться.

— Простите, но у меня не получится, я как раз сейчас должен уходить. Может, часов в восемь смогу.

— Сэнсэй, у вас тоже что-то появилось? — в голосе Тодороку появились официальные нотки.

— Нет-нет, к тому делу это никакого отношения не имеет.

Как ни прискорбно, но, связанный обязательством перед Хибики, Киндаити вынужден был пойти на ложь.

— Что-то вы, похоже, лукавите.

— Да нет, правда. Вы же знаете, я к этому расследованию накрепко привязан. Ведь с голоду помру, если мне Харуми-тян гонорар не заплатит.

Тодороку рассмеялся.

— Скажите-ка, лучше, — продолжил Киндаити, — что там у вас обнаружилось?

— Ну и хитрец вы! Своими новостями не делитесь, а наши знать хотите?

— Чувствую, вы в отличном настроении. Действительно что-то ценное?

— Во-во, говорю же — хитрите! Ха-ха-ха!.. Ну да ладно, расскажу. Помните ту рукавицу?

— Ту, что нашли на дне озера?

— Да, на ней еще черные пятна были. Вот в них-то и обнаружилось кое-что интересненькое.

— И что же?

— Типографская краска для мимеографа!

Киндаити Коскэ ошеломленно замер с трубкой в руке.

— Сэнсэй, сэнсэй!

Голос в трубке заставил его очнуться.

— Да-да, прошу прощения, — самообладание уже вернулось к нему. — Значит, владелец установлен?

— Не совсем, пока работаем. Надеюсь, к вечеру все прояснится.

— Что, там только эта краска?

— Нет, вар тоже. Потому-то все еще интереснее получается.

— Но все же, — чуть подумав, заговорил Киндаити, — если это он, так там же есть алиби.

— Только с его слов. Объявись его таинственная дама, другой разговор.

— Существование той женщины не вызывает сомнений. Оба парня видели ее своими глазами.

— Вот мы и выведем его теперь на чистую воду. При столь серьезных подозрениях все как на духу выложит.

— Только аккуратно действуйте.

— Вы как-то в нем заинтересованы?

— Нет-нет, — поспешно опроверг эти предположения Киндаити. — А что там у вас с господином Итами?

— Здесь вот какое дело. Мы собирались его сегодня вызвать на допрос, но тут как раз рукавица появилась, вот мы и решили сперва с этой стороны, аккуратно, как вы сами сейчас сказали, проверить. Все-таки на настоящий момент комендант у нас на первом плане.

— Понятно. А что Господин Художник? Вернулся?

— Еще нет. Хотим пока его квартиру проверить. Как бы не на предмет писем, а будто бы есть подозрения насчет вымогательства ценностей.

— Но раз он до сих пор не вернулся, так может, сбежал?

Похоже, из-за появления новой линии расследования Тодороку не воспринял всерьез возможное бегство художника, но Киндаити Коскэ это взволновало.

— Да, мы с этим тоже разбираемся. Но знаете, сэнсэй, анонимные письма и эти убийства между собой связаны, несомненно, — поспешно добавил Тодороку и продолжил. — Что-то между ними есть, ведь анонимка подсказала, где находится труп, но если автор писем Мидзусима, то глупо было бы с его стороны посылать Дзюнко то последнее письмо. Отправить такое, а потом сбежать, когда собираются прочесывать дно озера — здесь, по-моему, какое-то противоречие.

— Все семь писем необходимо досконально изучить и сопоставить.

— Полагаете, это даст какие-то сведения?

— Может, это, конечно, и пустые спекуляции, но у меня такое ощущение, что даст.

— Относительно убийства женщины?

— Понимаете, мне кажется, что какая-то связь здесь есть. — Тут Киндаити вспомнил еще один момент. — Сираи Сумико говорила, что ее брат, получив анонимку, обратился к сотруднику газеты «А» Сасса Тэрухиса. Вы с ним уже встречались?

— Он сейчас должен быть здесь. Скоро будут от него сведения.

— Ну ладно. — Киндаити немного помедлил. — В любом случае, часов в восемь надеюсь быть у вас. И знаете, вот на что я хочу еще обратить ваше внимание…

— Слушаю внимательно.

— Дзюнко объясняла, почему она отправилась следить за Нэдзу, следующим образом. Ей показалось странным, что он сразу не отдал ей хранившееся у него письмо, когда она была у него дома. А почему-то прислал его позже в ателье через Юкико.

— И что же?

— Я думаю, у него были причины не доставать его на глазах у Дзюнко. Впрочем, не только Дзюнко, на глазах кого бы то ни было.

— Что вы хотите этим сказать?

— Знаете, может, это тоже из области спекуляций, но по-моему, у него в комнате — той самой, куда он приводил посетительницу, — есть тайник, возможно, что-то вроде сейфа, где он и спрятал в свое время письмо. Он не мог вытащить его в присутствии гостьи.

— Сэнсэй!!!

Голос Тодороку на том конце провода задрожал от восторга.

— А почему вы так думаете? У вас есть какие-нибудь логические обоснования?

— Ну, сказать, что логические, было бы сильным преувеличением, — с долей смущения ответил Киндаити. — Скажите, вы видели, как Нэдзу курит?

— Нет. А в чем дело?

— Я пару раз видел. Он дымил при этом, как труба. А когда заметил меня, тут же перестал.

— Киндаити-сэнсэй! Вы хотите сказать, он курит наркотик?

— Думаю, да. Это героин. Курильщики героина часто насыпают его в сигареты и курят именно таким образом. Мне приходилось это видеть раньше. И еще…

— Да-да, слушаю, — осипшим голосом откликнулся Тодороку.

— По-моему, Эномото-кун это заметил. Поэтому он тогда при нашем разговоре столь заметно нервничал.

— Сэнсэй, так может, мы имеем дело с убийством в состоянии наркотического бреда?

— Ну это уж вряд ли. Нет, мне просто кажется, что этот момент тоже надо учесть.

— Сэнсэй, но тут еще и денежный вопрос. Цена разовой дозы в две сотых грамма сейчас колеблется от шестисот до тысячи иен.

— И это тоже нужно расследовать. Есть подпольный торговец в районе Икэбукуро.

— Понятно. Значит, предположительно комендант имеет тайник в большой комнате, подальше от глаз дочки, верно? Ну, сэнсэй, спасибо вам огромное. Может быть, что-нибудь еще?

— Да нет. Что ж, скоро увидимся.

Повесив трубку, Киндаити Коскэ остался сидеть в задумчивости, и взгляд его был полон мучительной боли. В подобных случаях он всегда испытывал настоящие страдания.

— О-о, давно мы с вами не виделись!

— Да уж, давненько!

Ровно шесть вечера. Отдельный кабинет ночного клуба «Пон Нуф» в Акасака. Киндаити и Хибики тепло приветствуют друг друга.

— Сэнсэй, а вы по-прежнему верны себе.

В уголках глаз у Хибики от улыбки разбежались лучики морщин.

— В каком смысле?

— Я имею в виду одежду. Японский наряд, штаны хакама… Я слышал, что вы в годы американской оккупации в знак протеста решили всегда носить только традиционные одежды.

— Да что вы? Уж не знаю, кто вам такое сказал, но это чистая выдумка!

У Киндаити не случайно выскочили эти слова — «чистая выдумка». В тот момент ему припомнился взволнованно твердивший их вчера Сабухиро.

— А вот вы, господин Хибики, действительно совсем не изменились с тех давних времен.

— Так вы меня с тех пор помните, сэнсэй? Вы видели меня когда-то в баре «Три Экс», я захаживал туда к Харуми.

— По описаниям-то я сразу подумал, что речь о вас, наверное. Но она сама только теперь призналась мне, что вы ей продолжаете покровительствовать.

— Наверное, возмутились, что я не по возрасту прыток?

— Ни в коем случае. Могу только позавидовать.

— Сигарету?

— Благодарю.

Киндаити взял предложенную ему иностранную сигарету. Господин Хибики щелкнул зажигалкой, потом прикурил сам и немедленно перешел к делу.

— Сэнсэй, честно говоря, мне ничего не оставалось другого, как только пригласить вас сюда встретиться со мной. Вероятно, Харуми вам сказала — у меня к вам большая просьба, связанная с происходящим расследованием.

— Да, я слышал это от нее.

— Вы возьметесь?

— Смогу ответить только после вашего рассказа.

— То есть вы имеете в виду, что не хотите дать втянуть себя, если я в этом деле как-то вошел в противоречие с законностью?

— В общем, да. К тому же, в этом расследовании я с самого начала сотрудничаю с полицией. Допустим, вы сообщите мне какие-то крайне важные для дела сведения. Скрывать их будет с моей стороны недопустимо.

— Я вас понимаю, — Хибики спокойно кивнул. — Сэнсэй, не толкуйте превратно наш телефонный разговор. Я не имел в виду, что прошу сохранить в полной тайне все, что собираюсь вам рассказать. Я и сам толком не понимаю, имеет это отношение к расследованию или нет. Если нет, мне не хочется понапрасну причинять кое-кому неприятности. Но если да, пожалуйста, сообщайте полиции. Я хочу просить вас расследовать одно обстоятельство, и если оно не связано с делом или же если есть возможность раскрыть дело, не привлекая это обстоятельство… Короче, я бы очень хотел, чтоб так оно и было. Говоря с вами по телефону, я имел в виду, что не хочу разглашения именно этого обстоятельства. Что же касается меня лично, я к этому делу никакого отношения не имею. Единственное — это мои отношения с Харуми.

— Что ж, понятно, — искренне согласился Киндаити. — Тогда я вас слушаю.

— Киндаити-сэнсэй, — Хибики привстал с дивана, — сразу же после первого убийства ко мне пришел сыщик, и я отказался предоставить свое алиби на тот самый вечер десятого числа. Как на это смотрит полиция?

— Полиция ваше алиби установила. Вечером десятого числа с восьми до одиннадцати вы находились в клубе «Вако» на Хибия.

Клуб «Вако» представлял собой организацию, где общались политические деятели различных объединений, возникших в послевоенное время, а также крупные предприниматели и представители финансовых кругов. Его центр размещался в районе Хибия.

— Ого, я смотрю, полиция там поработала. Но скажите, сэнсэй, — Хибики снова уселся на диван, — как они расценивают тот факт, что я не захотел сообщить им то, что легко можно было разузнать в клубе?

— Вероятно, это как-то связано с бизнесом. Например, у вас была с кем-то деловая встреча, и вы не хотели, чтоб об этом знали…

— Знаете, сэнсэй, — Хибики расплылся в загадочной улыбке, — у меня не было в тот вечер никакого делового свидания. Я полистывал журналы, выпивал в баре и просто убивал время.

Киндаити Коскэ вздрогнул и внимательно посмотрел на собеседника. Некоторое время он молча вглядывался в его лицо, а потом заговорил:

— Понятно. Значит, вы за кем-то наблюдали, так? И у вас есть подозрения в отношении этого человека — не связан ли он с нашим делом…

Хибики усмехнулся:

— И как вы в таком случае будете действовать?

— Все очень просто. Надо заняться посетителями клуба в тот вечер. В клубе действует система регистрации гостей, по ней можно установить всех, кто туда приходил. Потом тщательно поработать со списком и выловить того, кто хоть как-то может иметь отношение к делу.

— Действительно.

— Но если вы сейчас назовете имя этого человека и сообщите причину своих подозрений, это несколько убавит мне хлопот, — сухо добавил Киндаити.

Хибики опустил голову:

— Прошу меня простить. Не обижайтесь, что я начал свой рассказ в столь загадочной форме. Понимаете, сэнсэй, в жизни бывают удивительные случайности.

— То есть?

— Вы ведь знаете, что третьего октября я увез Харуми в Ёкогаму?

— Слышал.

— Там в гостинице она заметила владелицу «Одуванчика». Та была с мужчиной. Харуми заинтриговала именно женщина, на мужчину она толком не посмотрела. Впрочем, даже если бы и посмотрела — она все равно вряд ли знала его. А вот…

— А вот?..

Киндаити Коскэ понимал, что именно с таким трудом собирался произнести его собеседник, и прищурившись, пристально смотрел на него.

— А вот я наоборот: женщину не знал, зато насчет мужчины — тут у меня сразу возникло ощущение, что я его где-то видел. Правда, я сразу не смог припомнить, кто же это. Поэтому когда мы устраивались в номере, я и забыл о нем, пока Харуми не начала рассказывать про мадам. И вот тогда-то — тогда-то я и стал соображать, кто бы это мог быть? И припомнил. Я несколько раз видел его в нашем клубе.

— Так-так.

Глаза Киндаити превратились в щелочки.

— Но он не член клуба, иначе я его сразу бы вспомнил. У нас не приветствуется присутствие посторонних лиц, поэтому нужно либо прийти вместе с кем-то из членов, либо получить от кого-то из них рекомендацию. Вот я и принялся вспоминать, с кем же он был… И вспомнил. Это имя вам тоже назвать?

— Обещаю без необходимости его не разглашать.

— Постарайтесь по мере возможности. Не хочу причинять ему излишних беспокойств.

— Непременно. Итак, сперва — кто же рекомендатель?

— Вам известно имя Татибана Рюдзи из «Тохо Сэкию»? Он сейчас известная личность.

— Это имя я, разумеется, знаю.

— Он и есть рекомендатель. Так вот, когда я его вспомнил, у меня сразу и имя того господина выплыло. Хитоцуянаги Тадахико. Был депутатом парламента от партии Минминто.

Вот он, решающий момент в ходе расследования!

Разумеется, полиция самым тщательным образом старалась установить, кто же был вместе с мадам в гостинице «Ринкайсо». Приехали они туда вместе, значит, предварительно договаривались где-то встретиться. Время прибытия — половина первого. Номер не брали, заехали перекусить. Обеденным залом не воспользовались. В этой гостинице есть отдельные кабинеты для деловых встреч, там они и попросили обслужить их. Официант сообщил, что клиенты около часа провели наедине, но ничего предосудительного в их поведении не было.

Все это только усилило интерес розыскного отдела к спутнику Катагири-сан. Похоже, она убедилась в том, что Итами Дайскэ намерен ее шантажировать, и встречалась с тем господином, чтобы обсудить ситуацию. В таком случае, он определенно должен быть в курсе ее прошлого.

В гостинице мужчина появился в очках в тяжелой роговой оправе, разумеется, он хотел таким образом изменить свою внешность. Официант же не обратил на пару особого внимания именно потому, что поведение их было вполне пристойным. Даму он принял за агента по продажам автомобилей, на эту мысль его навела манера их общения.

В половине второго они вместе вышли из гостиницы, далее их передвижение неизвестно. Уехали порознь, но, видимо, не на такси. Если они воспользовались электричкой или каким-то другим общественным транспортом, то обнаружить их следы не представлялось возможным. Тем более, что никто в гостинице не запомнил их внешность точно.

Итак, по состоянию на сегодняшний день, мужчина затерялся в круговоротах большого города, и его местонахождение оставалось загадкой. И вот он неожиданно обозначился вполне определенно: депутат от партии Минминто.

— Хибики-сан, я к стыду своему в этих вопросах профан — чем сейчас занимается господин Хитоцуянаги?

— Баллотируется в парламент от своих родных краев.

— Это где?

— Кажется, город Кобэ. А Татибана родом из префектуры Хёго, он там зарегистрирован по первому избирательному округу. Вам-то, сэнсэй, такие подробности помнить ни к чему, но Хитоцуянаги на прошлых всеобщих выборах первый раз себя попробовал. Злословить, конечно, нехорошо, но только он, по-моему, просто пешка. Пока Татибана его в клуб не привел, я и не знал про такого депутата парламента. А нынче смотри-ка — в самой гуще предвыборной кампании!

Господин Хибики тяжко вздохнул.

Киндаити Коскэ теперь прекрасно понимал его переживания. Сам Хибики в общем-то совсем не дурной человек, он способный предприниматель, удачлив и в любовных связях. Естественно, ему тревожно, как скажутся его откровения на предвыборных баталиях господина Хитоцуянаги.

— Понятно. Итак, вы хотите, чтобы я проверил господина Хитоцуянаги на предмет его отношений с убитой, и если их отношения мимолетны, просто выкинул бы это из головы. Но если связь между ними серьезна и, более того, имеет отношение к нашему расследованию, то вы сознаете, что обнародование этого факта неизбежно. Я правильно вас понял?

— Совершенно верно, все именно так и есть. Честно говоря, — тут Хибики мрачно скривился, — когда я позавчера решил обратиться к вам, то и сам не думал быть настолько откровенным. Просто хотел привлечь ваше внимание к тому человеку, что десятого вечером приходил в клуб, а уж как вы дальше поступите, это от вас зависит. Вот я как рассуждал… А вчера все повернулось иначе. Харуми так несчастна… Как ни старается держаться… Нет, я здесь страшно виноват. Получается, подставил я этого беднягу.

Тут господин Хибики снова горько вздохнул и, взглянув на Киндаити, усмехнулся. Это была усмешка вконец измученного человека.

— Скажите, господин Хибики, а почему вы десятого числа в клубе принялись наблюдать за Хитоцуянаги?

— Дело вот в чем, — Хибики устало откинулся на спинку дивана. — Когда я понял, что хозяйка «Одуванчика» была в сопровождении господина Хитоцуянаги, то поначалу не придал этому особого значения. Не то, чтобы из мужской солидарности, а просто считаю недостойным совать нос в чужие любовные интрижки. Но десятого числа днем ко мне со скандалом явился муж Харуми. Я рассказывал полицейским: из-за наших с Дзюнко отношений этот тюфяк Судо не особо злился. Скорее, стыдился, что самолюбия у него ни капли. А взбесился он от того, что ему письмишко про жену подкинули. Начал меня расспрашивать, нет ли у меня каких догадок на этот счет, а я возьми да и проговорись ему про хозяйку «Одуванчика».

— Да, я слышал эту историю от сыщика Симуры.

— Теперь-то мне и самому стыдно, неосторожно я поступил тогда. Судо-кун как подпрыгнет, как закричит — знаю, кто! знаю, кто! — и опрометью вон. Вот черт, думаю, как получилось-то! Да что жалеть, поздно уже. Не предполагал, конечно, что так повернется, а вот какое-то нехорошее предчувствие у меня все-таки было. Подумал, надо бы шепнуть господину Хитоцуянаги про эту историю, да все-таки сомнения меня брали, он ли это. Ну и решил я на всякий случай сначала проверить.

— Ясно, — кивнул Киндаити. — И что же вы предприняли?

— Ну-у, — лоснящееся лицо Хибики чуть покраснело. — Ему это, конечно, не по душе пришлось: я ему позвонил. Он в центре живет, в роскошных апартаментах. Это я по телефонному справочнику выяснил. Он как раз дома был. Я себя называть не стал, а сразу выдал: приметил вас тогда-то в таком-то отеле, и даму вашу тоже знаю, хочу это дело с вами обсудить, так что приходите сегодня в восемь в клуб для приватной беседы. А для верности добавил, что пока об этом никому не рассказывал, и волноваться ему нечего. Выпалил одним махом и трубку швырнул.

Киндаити улыбнулся.

— Ваш расчет состоял в том, что если господин Хитоцуянаги придет на встречу, значит, вы не ошиблись?

— Именно так. Он ведь меня за шантажиста принял. Собственно, я специально так и разговаривал с ним.

Хибики снова немного покраснел.

— И что, пришел он?

— Пришел. Я в семь туда поесть отправился, а ровнехонько в восемь и он пришел.

— Вы разговаривали?

— Нет. Я хотел, если сложится, признаться ему и предупредить, как дело повернулось, но…

— То есть, вы этого не сделали?

— Не смог. У него такое лицо было…

— Какое же?

Хибики в задумчивости потер подбородок:

— Не то, что расстроенное, или измученное, а опасное какое-то. Я и подумал: хоть мы с ним оба в гостинице со своими подружками оказались, а у него ситуация куда как серьезнее, чем у нас, обычных ловеласов, и очень ему не нравится, что кто-то в его дела нос сунул. Потому я с ним и не заговорил.

— До которого часа он оставался в клубе?

— До одиннадцати.

— Это точно?

— Абсолютно. Я увидел, что он уходит, и сам тоже ушел.

— Господин Хитоцуянаги находился в клубе все время? Может, отлучался куда?

— Не было такого. Я, правда, не все время за ним наблюдал. Когда понял, что разговаривать с ним не буду, сам принялся то в бар захаживать, то в бильярдную — ну, я говорил вам это. А он нервничал, видно, и тоже на игру заходил посмотреть. В баре я его видел, он брэнди пил. И все время на вход поглядывал, я его даже окликнул, не ждет ли он кого.

— Что он ответил?

— Сказал, что с Татибаной договорился встретиться. Только так мы с ним и перемолвились. Если вы прикидываете, не мог ли он в тот вечер в Хинодэ наведаться, то на это у него времени никак не было. Я там, правда, не бывал, но знаю, что автобусом до Сибуя двадцать минут.

— Двадцать минут — это недолго.

— А если из Хибия ехать, то как машину не гони, сорок минут в одну сторону. В оба конца — восемьдесят, это час двадцать. Так надолго он не отлучался, это я гарантирую.

— У господина Хитоцуянаги машина?

— Он сам водит. И в тот вечер приехал на своей машине.

— Не обратили внимание, он звонил из клуба?

— Насколько я знаю, нет. Но я мог не видеть. А в ателье есть телефон?

В ателье телефона не было. Не было и в квартирах.

Подозреваемые возникали один за другим. Сначала это был Судо Тацуо, его обнаружили мертвым. Следующим был Итами Дайскэ. Далее, Мидзусима Кодзо — он почти наверняка изготовитель анонимок. Тело Судо утопил в озере по всей видимости комендант Нэдзу. И вот теперь в лице бывшего депутата парламента обнаружился тот, кого розыскной отдел считал наиболее тесно связанным с делом — спутник убитой женщины из отеля «Ринкайсо».

— Простите, сэнсэй, у меня к вам вопрос.

— Слушаю вас.

— Муж Харуми был убит с помощью портняжного шила из ателье. Что, полиция не заметила пропажу?

— Не заметила. Их там было четыре штуки, и на пропажу одного не обратили внимания.

— А что с армейской рукавицей?

— Ищут хозяина.

— Вот это точно не господин Хитоцуянаги. Слишком уж он благороден, чтобы такое надеть.

Он перетаскивал трупы

Около семи вечера Киндаити Коскэ расстался с господином Хибики и покинул клуб «Пон Нуф».

Когда разговор был завершен, Хибики предложил ему вместе поужинать, но Киндаити отказался и, выйдя на улицу, взял такси. По пути он заскочил в ресторан, попросил маленькую бутылочку пива и сделал незамысловатый заказ: суп с хлебом, пирог с цыпленком, кофе, фрукты.

Завершив трапезу, он прямо из ресторана позвонил в «Майаса Симбун». Уцуги Синсаку оказался на месте.

— А, Киндаити-сэнсэй! Вы сейчас где? Я только что звонил вам домой.

— Что-нибудь хотел узнать?

— Да нет, — как-то уклончиво ответил тот, — просто мне сказали, что вы днем звонили.

— У меня к тебе небольшая просьба.

— Что такое?

— Знаешь, это не по телефону.

— А вы где? Может, я подскочу?

— Спасибо, но сегодняшний вечер у меня занят. Я сейчас должен съездить кое-куда.

— Понимаю. Имеете отношение к расследованию двойного убийства в Хинодэ?

— Немножко влез в это дело.

— Я поэтому и хотел сегодня вас видеть.

— Что-нибудь случилось?

— Как, вы не знаете?

— Что именно?

— Ну как же! Только что задержан преступник!

Киндаити застыл в молчании, сжимая в руке телефонную трубку. От тяжелого предчувствия внутри у него похолодело.

— Сэнсэй, сэнсэй!

— Да, прошу прощения. Я слушаю, — он смущенно огляделся по сторонам. — Так кто же это?

— Комендант Нэдзу Гоити. Знаете такого?

— Знаю.

Вот и все. Киндаити ощутил на душе свинцовую тяжесть. Он не мог отделаться от тревожного чувства, вызванного этой новостью.

— Только что сообщили. Его по рукавице вычислили. А вы не знали?

— Слышал об этом. Сейчас туда и направляюсь. А с тобой по этому поводу хотел бы встретиться завтра.

— Непременно. Во сколько и где?

— В полдень, где обычно. Годится?

— Годится.

— Перекусим и побеседуем. Предупреждать излишне, — тут Киндаити понизил голос, — но разговор будет совершенно секретный.

Упоминание о совершенной секретности очевидно насторожило собеседника. Он чуть помолчал, но его краткое «понял» успокоило Киндаити.

— Сэнсэй, похоже, вы готовите грандиозный сюрприз?

— Смотря по обстоятельствам. Только смотри, меня не выдавай.

— Ну конечно. У нас же с вами джентльменское соглашение!

— Спасибо, теперь я спокоен. До завтра.

Повесив трубку, Киндаити выскочил из ресторана и схватил такси. В восемь он примчался к полицейскому управлению. Перед входом клубилась толпа.

Киндаити вышел из машины, и его тут же окликнул поспешно подскочивший Эномото. Киндаити увидел, что парень держит за руку Юкико, и у него потеплело на сердце.

— Эномото-кун, я здесь ничего не могу тебе рассказывать.

— Да нет, сэнсэй, я и не спрашиваю. Просто хочу через вас господину Нэдзу передать.

— Что именно?

— Скажите ему, чтобы он за Юкико не волновался, она у нас будет.

— А, это непременно передам.

Киндаити пробрался сквозь полчища корреспондентов, заполонивших полицейское управление. К нему торопливо подошел сыщик Симура.

— Вы как раз вовремя, сэнсэй.

— А, Симура-сан! Ну как там он?

— Сейчас допрашивать начнут, проходите.

Прокладывая плечом дорогу среди рвущихся со всех сторон с вопросами корреспондентов, Симура втащил Киндаити в мрачный кабинет для допросов. Здесь в одиночестве сидел Тодороку. При виде Киндаити его сурово напряженное лицо несколько смягчилось:

— О, сэнсэй! Спасибо за подсказку.

— Что, провели обыск в квартире?

— Да, и все вышло, как вы сказали. Вот, смотрите.

Киндаити уже и сам обратил внимание на стоявший на столе предмет. Это был переносной железный сейф.

— В большой комнате в стенном шкафу хитро припрятан был. Откройте-ка.

Внутри была маленькая пластмассовая емкость. В ней — белый порошок.

— Послушайте, сэнсэй, — Тодороку налег грудью на стол. — Я вот думаю, не это ли «белое и черное»? Белое — порошок, черное — опиум.

— Та-ак, — Киндаити склонил голову набок. — Тогда получается, что и убитая употребляла наркотики?

Но ведь в заключении экспертизы трупа об этом ничего не сообщалось. И тщательный обыск в ателье тоже не выявил никаких следов наркотиков…

— А что арестованный?

— У него как раз время подошло и, как сюда доставили, ломка началась. Сейчас врач успокоительное вводит. Скоро приведут.

— Как он вел себя при аресте?

— Против ожидания, был сговорчив. Сразу же легко признал, что рукавица его. Мы показали ордер и при обыске обнаружили вот это.

— Он ведь наблюдал за подъемом трупа из озера. Значит, должен был видеть, как рукавицу нашли. Вероятно, смирился с тем, что арест неизбежен.

— Если действительно за ним двойное убийство, это смертный приговор.

В этот момент появился Ямакава, вслед за которым вели арестованного. С обеих сторон его держали сыщики Миура и Эма.

Успокоительное возымело свое действие, но муки ломки еще не прошли. Сыщики поддерживали беспомощно обмякшее тело Нэдзу, который с трудом передвигал ноги. Его сводили судороги, а по вискам струился холодный пот.

— Садись.

Эма осторожно, словно Нэдзу вот-вот рассыплется, усадил его напротив Тодороку. Комендант обессилено ткнулся лицом в стол. Плечи, руки, ноги его дрожали.

Человек с военной выправкой, всегда державшийся с определенным достоинством, сейчас выглядел, словно побитый, и был откровенно жалок. Командир, некогда прославившийся своей заботой о подчиненных, теперь был насквозь пропитан страшным наркотиком.

Мучительное одиночество и полное отсутствие будущего — не это ли превратило в наркомана бывшего командира, потерявшего всяческую надежду в жизни?..

— Тяжко? — В голосе Тодороку крылось сочувствие.

— Что ж, — холодно отрезал Нэдзу. — Что посеешь, то и пожнешь.

Он явно изо всех сил боролся с физическими страданиями, терзающими его тело. Стиснутые зубы кривили лицо в страшной гримасе. Все это выглядело уродливо трагическим и вызывало чисто физиологическое отвращение.

— Приношу свои извинения, — с трудом выдавил из себя Нэдзу. — Заварил вам кашу.

— Хотите сказать этим, — Тодороку навалился грудью на стол, — что убийство мадам и Судо Тацуо — ваших рук дело?

— Нет! Не так это! Тех… тех двоих не я убил.

— А кто же?

— Не знаю. Кто их убил, мне неизвестно.

На лице Тодороку отразилось презрение. Взгляд мгновенно посуровел, лишь тон остался спокойным.

— Послушайте, Нэдзу-сан, — он ткнул в лежавшую на столе рукавицу со следами вара и краски для мимеографа, — это ведь ваша? Вы сами ее опознали.

— Да, моя. Никаких сомнений.

— Нэдзу-сан! — напористо заговорил Тодороку. — Вы же должны знать, где нашлась эта рукавица. Ее достали со дна озера вместе с грузом, привязанным к трупу! К тому же, на ней остался вар. И вы будете утверждать, что убийца — не вы?

— Я… я… — Нэдзу трясся всем телом, стиснув зубы, превозмогая физические и психологические муки, терзающие его. Он с трудом выдавливал из себя слово за словом: — …только трупы… только трупы перетащил. Когда я заглянул в комнату на втором этаже, они оба уже мертвы были… Убиты…

Тодороку и Ямакава недоуменно переглянулись. Тодороку с возмущением в голосе уточнил:

— Так это вы с телами такое сотворили?

— Минуточку, господин старший инспектор, — вмешался в разговор Киндаити Коскэ. — Может быть, Нэдзу-сан сам расскажет, как ему удобнее? Пусть начнет с того, зачем он поднялся на второй этаж.

— Спасибо вам, Киндаити-сэнсэй. Я и сам так собирался все объяснить.

— Что ж, давайте. Пусть говорит, как сам хочет.

Тодороку дал знак взглядом, и Эма с Миурой приготовились записывать показания.

Нэдзу прикрыл глаза. Изможденность его стала еще более заметной. Лицо непрерывно дергалось в конвульсиях, по нему струился пот.

— В тот вечер я, как всегда, работал на мимеографе. Юкико уже спала в маленькой комнате. Примерно пять минут одиннадцатого позвонили в дверь, и я пошел открыть. На пороге стояла та женщина.

— Кто же она? Раз так сложилось, наверное, можно сказать?

— Нет! — Нэдзу опять стал резок. — Господин старший инспектор, не спрашивайте меня об этом. Я всеми богами клянусь, что она здесь совершенно не при чем.

Тодороку вопросительно взглянул на Киндаити и, видя, что тот молча кивнул, сказал:

— Ладно. Продолжайте, как знаете.

— Спасибо вам. — Плечи Нэдзу резко двигались, выталкивая из легких воздух. — Я провел ее в большую комнату, и мы немного поговорили, но я боялся разбудить Юкико и увел гостью из дома. Сколько было времени, точно не знаю, но примерно где-то половина одиннадцатого. Она сказала, что хочет поговорить еще, и я пошел провожать ее до станции, а по пути мы проходили мимо заднего входа в ателье. Так вот… — тут Нэдзу опустил голову, — я виноват перед вами: когда меня вчера спрашивали, не было ли там чего необычного, я ответил, что был занят разговором и ничего не заметил. А там дверь была сантиметров на пятнадцать приоткрыта. Я не обратил на это особого внимания, только почему-то взглянул на второй этаж и заметил свет. Но тогда, как я вам объяснил, мы шли на электричку, задерживаться не могли, вот и прошли просто мимо, не полюбопытствовав. А возвращался я той же дорогой.

— И что же было тогда?

— Дверь была точно так же приоткрыта. И на втором этаже по-прежнему горел свет. Все было совершенно так же, как когда мы проходили в половине одиннадцатого. Я взглянул на часы — было уже без двадцати два. Тут ведь любой удивится, верно?

— Несомненно. И как вы поступили?

— Позвал хозяйку. Разумеется, мне не ответили. На душе у меня стало неспокойно. Я же знал, что она живет одна. Вдруг грабитель забрался? Я вошел, ее позвал. Внизу тьма кромешная, я и пошел на свет, на второй этаж. А там…

Лицо Нэдзу кривилось от боли, пот капал на стол.

— А там?

Размазывая капли пота, Нэдзу продолжил:

— Наверху навзничь лежал мужчина. Верхняя часть тела в комнате, нижняя в тесном коридорчике. Поэтому фусума не была задвинута до конца, и я мог заглянуть в комнату.

Страдальческая гримаса на лице Нэдзу и его прерывистая речь объяснялись, вероятно, не только физическими муками. В этот момент его, несомненно, пронзило воспоминание об увиденном.

— Ну-ну, что же дальше? — поторопил Тодороку.

— Там на кровати лежала женщина… мадам…

Торопливо произнеся эту фразу, Нэдзу опять смолк. По лицу его было видно, что многого он не хочет говорить. Киндаити заметил это его нежелание и вступил в разговор.

— Нэдзу-сан, опишите подробно, в каком она была состоянии. Это чрезвычайно важно для следствия. Как она выглядела?

Нэдзу метнул на Киндаити быстрый взгляд. Лицо его, искаженное муками, чуть порозовело от прихлынувшей крови. Воспоминания явно повергли его в пучину острого стыда.

Все в комнате смотрели на Нэдзу выжидающе.

— Мадам лежала на спине совершенно голая. — Он заговорил быстро, словно торопясь избавиться от чего-то мерзкого. — На шее у нее было намотана нейлоновая комбинация. Ноги широко раздвинуты и…

Он покраснел еще сильнее и смолк.

— Ну так и? — Не сдержал нетерпения Тодороку.

— Уфф!.. Там еще пусть немного, но видны были следы совокупления.

— То есть все выглядело так, будто она была в постели с мужчиной?

— Вот этого не знаю. Может, с мужчиной… Я не видел, чтоб там были следы спермы.

В результатах вскрытия на это указывалось. Свидетельств того, что жертва прямо перед убийством подверглась изнасилованию со стороны мужчины, не было, но в заключении отмечалось, что ее гениталии испытали прилив крови.

— А как по вашему впечатлению? Вот вы сказали про ноги — можно было по этой позе судить, что она была в постели не одна?

Этот вопрос задал Киндаити Коскэ.

— Ну, не думаю, чтоб женщина раздевалась догола, когда спит одна. А по виду получалось, что задушили ее как раз в тот момент, когда она с кем-то занималась любовью.

— Так-так…

Киндаити кивнул и принял сказанное без комментариев. Тодороку продолжил выяснения:

— Что вы делали дальше?

— Проверил у нее пульс, убедился, что уже поздно, и приподнял тело мужчины. Я только тут понял, что это господин Судо. Прямо из сердца у него торчало глубоко всаженное шило — я знал, что здесь тоже уже ничего не поможет. Тогда я осторожно, чтоб не хлынула кровь, положил тело на спину. А потом…

— Что ж потом?

— Расстегнул ему брюки и проверил…

Слушающие невольно замерли, глядя в лицо Нэдзу.

— Каков результат?

— Если она и была с кем-то в постели, то не с Судо-сан.

— Ваши дальнейшие действия?

— Я тут же ушел домой. Юкико спокойно спала, я закурил сигарету с наркотиком. И тут у меня разыгрались странные фантазии.

— Какие же?

— Будто я известным вам диким способом расправляюсь с трупами. Ха-ха-ха!..

Он зашелся нехорошим горловым смехом.

— То есть, что вы затаскиваете тело женщины в мусоросборник, проделываете дыру в печи с варом и уродуете ее лицо до неузнаваемости? А труп Судо Тацуо топите в озере? — Пристально глядя в лицо допрашиваемого, четко и выразительно произнес Тодороку.

Содрогаясь всем телом, Нэдзу в смущении тихо ответил:

— Да.

— Но почему вдруг именно так?

— Считайте происшедшее результатом наркотических фантазий. Сейчас я и сам не пойму, с чего сотворил такое.

— Нэдзу-сан! — голос Тодороку звучал жестко. — И вы думаете, мы обойдемся этим объяснением? Вы дослужились в имперской армии до подполковника и не могли сделать такое беспричинно, как бы ни ссылались сейчас на действие наркотиков. Так в чем дело? Почему было необходимо уничтожить лицо?

Нэдзу не отвечал.

Лицо его было искажено страданиями, и объяснялись они не только наркотической ломкой — это были и моральные муки. Но он не отвечал.

— Вы знали хозяйку, то есть женщину по имени Катагири Цунэко, и вам не надо было, чтобы в связи со смертью ее лицо появилось в прессе. Вас больше всего тревожило, что ее прошлое будет раскрыто. Вот почему вы пошли на такие ухищрения и уничтожили ее внешность, так?

Тодороку сформулировал это с убийственной откровенностью.

Тягостное молчание висело в комнате. Было очевидно, что Нэдзу принял решение не произносить ни слова в ответ ни при каких обстоятельствах.

— Нэдзу-сан, прошу отвечать.

— Я не могу ответить на этот вопрос. Считайте, что задавать его бесполезно. Но зато… — плечи его поникли — зато я совершенно честно отвечу на любой вопрос о моих собственных действиях в тот вечер. Киндаити-сэнсэй!

— Да?

— Я слабовольный человек. Из-за этого я не смог избежать соблазна наркотиков. Более того, однажды познав их, испытав муки и ужасы ломки, я все равно продолжал их употреблять. Я утопил один труп. Изуродовал другой. Я пойду в тюрьму. Для меня это единственный путь спастись от наркотиков.

Из глаз его внезапно потекли слезы.

Этот человек готов был принять тюремное заключение. Но откровенно говоря, в таком случае речь будет идти только о надругательстве над трупами. Не пытается ли он увильнуть таким образом? Нет ли здесь расчета отвести внимание следствия от самого убийства? Э нет, так дело не пойдет! И Киндаити взглядом приостановил Тодороку, который уже было удовлетворенно откинулся на спинку стула.

— Господин старший инспектор, давайте сделаем по-другому. Почему Нэдзу-сан так поступил и что им двигало, спросим у него потом, а сейчас пусть расскажет по порядку о своих действиях в тот вечер. Мне кажется, это сэкономит нам время.

Тодороку согласился, и Нэдзу, с благодарностью взглянув на Киндаити, начал рассказывать о том, что ему пришлось пережить в тот страшный вечер.

— Я решил представить дело так, будто мадам задушил на улице какой-то случайно повстречавшийся бандит. Почему-то мне пришло в голову подстроить все таким образом, чтоб лицо ее было полностью изуродовано. Как это сделать, я придумал, пока курил наркотик. Голова моя пылала, я открыл дверь на террасу и до меня донесся запах вара. Правда, сейчас я не могу определенно сказать, был этот запах в действительности или я ощутил его под воздействием дьявольского зелья. Но почувствовал я его совершенно явственно. И тут вдруг мне пришел в голову этот невероятный способ. Понимаете, — Нэдзу тяжело вздохнул, — когда строился этот район, я часто захаживал сюда с киностудии, и как-то раз здесь произошла такая история. Уж не помню, в каком корпусе крыли крышу, но из-за дыры в днище печи вар залил мусоросборник. Я вспомнил этот случай и решил воспользоваться им. В тот день я как раз видел, как печь для вара перетаскивали на крышу двадцатого корпуса. Может, кстати, это тоже повлияло на мои фантазии. Надел свои рукавицы, вышел из комнаты. Юкико крепко спала. Взял зубило, захватил какое-то тряпье, чтоб дыру заткнуть. Поднялся на крышу. К счастью, печь была установлена лишь чуть в стороне от мусоросборника, ее надо было просто немного передвинуть. Я проделал дыру, заткнул тряпьем, сверху замаскировал остатками вара. А потом отправился в «Одуванчик».

В этом месте Нэдзу прервался, вытер струящийся пот и снова продолжил свое жуткое повествование:

— Теперь я был в рукавицах и не боялся оставить отпечатки пальцев. Заодно постарался стереть те, которые могли сохраниться с прошлого раза. Поднялся на второй этаж. Сам одел ее… Киндаити-сэнсэй, вы вроде говорили, там что-то не так было?

— Трусики задом наперед.

На страдальческом лице Нэдзу мелькнула горькая усмешка:

— Да уж, роковая ошибка!

— Что вы сделали затем?

Вопрос Тодороку вернул его к рассказу.

— Вынес тело, перетащил в мусоросборник, засунул его туда головой вверх. Хочу подчеркнуть: место оказалось прямо перед квартирой семьи Судо случайно, просто потому, что именно на крыше этого дома стояла печь для вара. У меня совершенно не было замысла намекнуть на виновность Судо-сан.

Нэдзу снова прервался, снова тяжело вздохнул, снова принялся за свое страшное повествование.

— Потом я стал искать какой-нибудь обломок бетона, чтобы утопить в озере труп Судо. Заодно наткнулся на отличную вещь — тачку.

Он имел в виду тачку с одним колесом, которую использовали на строительных работах.

— Минутку, — осадил его Киндаити. — Что навело вас на мысль утопить труп в озере?

— Ну я же не хотел, чтоб стало известно место преступления. У меня ведь был замысел представить это как случайное убийство где-то на улице. Когда я ликвидировал труп Судо, я вовсе не собирался выставить его убийцей. Киндаити-сэнсэй!

— Слушаю.

— Поймите, мозг, одурманенный наркотиком, совершенно не в состоянии четко анализировать такие подробности. Сейчас я сознаю, что действия мои были ужасны, и моя вина перед госпожой Судо неизмерима.

Тут бывший военный, доведенный до сумасшествия наркотиками, в тоске склонил голову.

— Итак, вы наткнулись на тачку. Что дальше? — Тодороку вернул Нэдзу к его рассказу.

— Отвез на ней к озеру пару кусков бетона. Зашел в строительную кладовку, взял проволоку. Там заодно и кусачки были, чтобы проволоку резать. Я все приготовил на берегу и пошел за трупом. Тачку толкал перед собой, но потом подумал, что около «Одуванчика» останется след, и пристроил ее у южного фасада корпуса. Пришел в ателье. Как бывший военный я имел дело с трупами и знал, что если выдернуть из тела орудие убийства, хлынет кровь. Поэтому я оставил все как есть и потащил на себе мертвого Судо к тачке. Тут я помучился, он был гораздо тяжелее мадам.

Нэдзу горько усмехнулся, набрал в грудь воздуха и продолжил:

— К счастью, шило вошло по самую рукоять и мне удалось благополучно дотащить на себе труп до тачки. Дальше я отвез его к озеру, а что случилось потом, вы сами видели. Я все-таки человек не совсем здоровый, и в последний момент рукавицу зацепило проволокой и мгновенно уволокло на дно — досадный промах! Идеальное преступление осуществить нелегко.

Нэдзу говорил совершенно обыденным тоном.

— Об остальном можно и не рассказывать. Привел в порядок тачку, вместе с кусачками вернул на место. Снова пошел в ателье, прибрал постель, все проверил. Думал, что никаких следов не осталось, а вот каплю крови на пестром ковре просмотрел. Это второй досадный промах.

Он закончил. Плечи его еще сильнее поникли. Действие успокоительного, видно, начало проходить, судороги сводили тело все сильнее.

Тодороку смотрел на него со смесью жалости и отвращения.

— Нэдзу-сан, — он повысил голос, — вы не рвали обнаруженное в комнате анонимное послание?

— Что? — Нэдзу удивленно поднял голову. — Там тоже было такое письмо?

Тодороку недоверчиво уточнил:

— Вы действительно об этом ничего не знаете?

— Не знаю. Если там были обнаружены какие-то обрывки, это дело рук убийцы. Что же там могло быть написано, какие-нибудь тайны мадам?

В его взгляде отчетливо промелькнуло беспокойство.

Такие письма всегда содержат какую-то тайну жертвы. Если мадам получила подобное послание, значит, кто-то разнюхал ее секреты. Это, видимо, и напугало Нэдзу.

— Скажите-ка, — заговорил Киндаити, — вам ничего не приходит на ум в связи со словами «белое и черное»? Это должно касаться убитой.

— Белое и черное?

Судя по выражению его лица и широко раскрытым глазам, эти слова ему ничего не говорили.

— Не беспокойтесь, Нэдзу-сан, нет так нет.

Белое и черное. Эти слова странным образом не давали Киндаити покоя.

Подлый сочинитель анонимок говорил о тайнах жертвы в самых непристойных выражениях. Фраза «пусть врач проверит ее девственность» толкнула Киёми к самоубийству. Не играли ли ту же роль слова «белое и черное» в письме к мадам?

— Слушайте, Нэдзу-сан! — Тодороку бросил на коменданта острый взгляд. — Вы ведь кого-то выгораживаете! Почему вы не хотите сказать, кого?

Нэдзу уже извивался в судорогах, но ответил категорически:

— Если вы имеете в виду, что я выгораживаю преступника, то ошибаетесь. Я и сам не знаю, кто убил этих двоих. На такой вопрос я отвечать не буду. Все прочее — пожалуйста, спрашивайте. Я отвечу.

Тут ему стало совсем плохо, и продолжать разбирательство было уже невозможно.

События разворачиваются

Отправив Нэдзу в камеру предварительного заключения, команда принялась обсуждать его показания.

— Правда ли все это? Не мутит ли он воду, сводя свою роль только к действиям с трупами?

Сыщик Симура был явно не удовлетворен результатами:

— Киндаити-сэнсэй, а вы как думаете?

— Мне кажется, верить здесь можно. Алиби-то у него есть, пусть и не абсолютное.

— Алиби — это то, что он был во время убийства с женщиной, чья личность не установлена?

Во взгляде Симуры сквозил вызов.

— Ну, даже если отбросить его собственные показания, эту женщину повстречал Эномото-кун. Она приехала вместе с Судо, который в то время был еще жив. Судо после этого направился в «Одуванчик», а дама в сопровождении Эномото пошла к Нэдзу. Примерно через полчаса он с той самой дамой вышел из восемнадцатого корпуса, что засвидетельствовал Химэно-кун. При том, что злодеяние свершилось именно в этот отрезок времени, алиби можно признать хоть и не стопроцентным, но вполне убедительным.

— Пожалуй. Но согласитесь, Киндаити-сэнсэй, этот человек явно хорошо знает мадам.

— Да, несомненно.

Из глубин памяти у Киндаити всплыло имя депутата парламента от партии Минминто — Хитоцуянаги Тадахико. Но произносить его здесь не следовало. А между тем, Нэдзу, так же, как и Тадахико, был родом из префектуры Хёго.

— Вы, господин старший инспектор, замечательно разобрались в той безумной истории, что он нам рассказал. Как вы и сформулировали, существуют обстоятельства, из-за которых фотография убитой не должна была появиться в газетах и на экране.

— Что же это за обстоятельства? Ее прошлое?

— Судя по лицу Нэдзу, выжать из него ответ вряд ли удастся, — Киндаити Коскэ вздохнул. В глазах его появилось боль. — Короче, он совершенно определенно кого-то прикрывает. Пожалуй, его показания следует понимать так: он выгораживает не убийцу, а человека, для которого огласка прошлого погибшей чревата крупными неприятностями.

— А если за этим типом числится что-то криминальное? В таком случае все равно получается, что Нэдзу прикрывает преступника.

Скептицизм Симуры поколебать было трудно.

— Между прочим, куда делся художник Мидзусима? — вспомнил Киндаити Коскэ.

Исчезновение художника странным образом беспокоило частного сыщика.

Несомненно, читатель понял: если автор писем Мидзусима, то он должен знать смысл выражения «белое и черное»! Вот одна из причин, почему Киндаити так хотелось встретиться с ним.

— Кстати, кто-нибудь встречался с журналистом Сассой Тэрухисой из газеты «А»?

— Я с ним говорил, — приподнялся сыщик Эма. — Как вы, сэнсэй, и предполагали, информация ушла на сторону. Более того, она попала к человеку, живущему в Хинодэ.

— Кто же это?

— В корпусе пятнадцать проживает сотрудник отдела этой газеты Хосода Тосидзо. В начале июня Сасса рассказал супругам Хосода о письме и попросил коллегу навести справки. Но учтите, — тут Эма заулыбался, — по слухам, жена этого Хосода — ее зовут Аико — одно время частенько уходила в компании художника. Потом у них там что-то произошло, и отношения резко прервались.

— Вы с этой Аико разговаривали?

— Разумеется, но дело в том, что она о Мидзусиме и слышать ничего не хочет, он явно как-то нехорошо с ней обошелся. А вообще, судя по ее лицу можно смело предполагать, что она ему проговорилась.

Ямакава достал из рабочего стола папку для бумаг и вытащил оттуда те самые шесть писем. На каждом был наклеен ярлычок с порядковым номером.

№ 1 — письмо, полученное Сираи Таданари.

№ 2 — письмо, которое получил Химэно Сабухиро, и которое толкнуло Киёми на попытку самоубийства.

№ 3 — письмо, полученное Судо Тацуо.

№ 4 — обрывки письма, найденные в спальне мадам.

№ 5 — письмо, полученное отцом Тамаки.

№ 6 — «Желудь покатился…» — письмо, содержащее намек о местонахождении тела Судо Тацуо.

— Киндаити-сэнсэй! — заговорил Ямакава.

— Да?

— Письмо номер один по исполнению абсолютно такое же, как и остальные — текст склеен из вырезанных слов, адрес прописан по трафарету. А вот по стилю оно совсем другое.

— Согласен.

— Насколько я понимаю, — осторожно продолжил Ямакава, — вы полагаете, что у него другой автор. Первое письмо было отправлено брату Сираи Сумико с целью разорвать ее помолвку с Окабэ Тайдзо. Это стало известно Мидзусиме — Эма нам сейчас сообщил, что Хосода Аико ему проговорилась. И тогда Мидзусима сам начал рассылать аналогичные письма. Я правильно понял ваш ход мысли?

— Да.

— Но Киндаити-сэнсэй! — засомневался Тодороку. — Мидзусима ведь уже в приличном возрасте, зачем ему заниматься подобными глупостями?

— С ним-то все ясно, — прищелкнул языком сыщик Симура. — Это неудовлетворенный тип. Смотрите, как по всему Хинодэ шарил, а ведь реально ни одной добычи. Вон и с матерью Тамаки та же история вышла — в последний момент все накрылось. Естественно, у него физиологическая неудовлетворенность, а отсюда интерес к сексуальной жизни других, болезненно-постыдное желание калечить им эту жизнь. По-моему, вполне правдоподобно.

— Я согласен с версией Симуры, — подтвердил Киндаити.

— Позвольте, а как же вот это? — Тодороку ткнул пальцем в письмо № 5. — Получается, он сам себя разоблачил?

— Ну, об этом мы уже говорили. В Хинодэ у Мидзусимы слава Дон Жуана, и было бы подозрительно, не появись о нем анонимки. К тому же, один из получателей таких писем уже убит, поэтому следствие могло заинтересоваться автором. Вот почему он так поступил. Письмо номер пять было состряпано уже после убийства.

— И начинается оно не со слов Ladies and Gentlemen, а «слушайте все, слушайте все!» — он ведь к тому времени уже утопил журналы!!! — воскликнул Ямакава.

— Ну хорошо, сэнсэй, а как же последнее? Уж это-то точно не Мидзу…

Киндаити Коскэ встал и отвесил почтительнейший поклон всем присутствующим.

— Сэнсэй, в чем дело? — выразил всеобщее недоумение Ямакава.

В ту же секунду Тодороку изменился в лице и заорал:

— Дьявол!!!

После чего добавил:

— Прошу прощения.

И уперся взглядом в Киндаити в совершенном потрясении:

— Так «желудь покатился» — это вы?

— Ка-ак? — Тут уж в лице изменились все остальные и дружно уставились на Киндаити.

Он, правда, был сильно сконфужен, но ответил:

— Нет-нет, извиняться должен я. Что ж, я не обладаю талантом Мидзусимы. Просто услышал прозвище Судо и воспользовался куплетом из детской песенки, а оказалось, люди мыслят одинаково. Я очень забеспокоился, когда Химэно-кун вызвал у вас подозрение из-за того же куплета.

Ошеломленные присутствующие не сводили с Киндаити глаз, а Симура с возмущением сказал:

— Господи, сэнсэй! Ну зачем надо было тратить столько трудов и времени, вместо того, чтобы прямо сказать нам?

— Э нет, Симура-кун, — Ямакава уже пришел в себя, и к нему вернулось его обычное добродушие. — Сэнсэй и так довольно настойчиво предупреждал нас насчет пруда, а мы все никак не могли решиться. Вот он нас и разыграл.

— К тому же, Симура-кун, — Киндаити продолжал страдать от чувства неловкости, — я ведь сам не был абсолютно уверен, что тело там.

— Но подозрение у вас все-таки было на этот счет? — Симура тоже продолжал страдать, но от чувства досады.

— Подозрение у меня возникло сразу после того, как нашли первый труп. Помните, мы поднялись на крышу двадцатого корпуса? Когда мы с господином Тодороку смотрели сверху на озеро, я обратил внимание, что сырая земля в самом конце мыса вся истоптана, да к тому же заметил след от колеи. А потом это просто ожило в памяти.

— Ну в таком случае, — сыщик Миура смущенно втянул голову в плечи, — мне тоже следовало кое-что заметить. В тот вечер я разговаривал с Мидзусимой, который пришел к дубу делать зарисовки. Теперь-то ясно, что он присматривал место, чтоб утопить журналы, а вот на следы на земле я и внимания не обратил.

— Ладно, оставим. — Тодороку жестом прекратил обсуждение. — Киндаити-сэнсэй, что же у нас в итоге? Убийца мадам и Судо Тацуо — одно лицо, человек, расправившийся с трупами, — другое. И есть еще кто-то, распространявший анонимные письма, которые переполошили Хинодэ. Так?

— Да, выходит так.

Киндаити горько вздохнул. Взгляд его был печален.

— Но послушайте, сэнсэй, — с недоумением заговорил Ямакава. — Что же, те трое, кого сейчас назвал господин старший инспектор, заранее договорились: мол, я вот это сделаю, а ты вот то?

— Вас интересует, не имеем ли мы дело с преднамеренным преступным сговором?

— Ну да.

— Если здесь сговор, то дальнейший ход расследования понятен. Имя преступника знает господин Нэдзу, хотя и скрывает это… Кроме того, убийцу знает исчезнувший художник Мидзусима… Но следует предусмотреть и другой вариант.

— Все три происшествия просто случайно совпали?

— Такое тоже нельзя исключать. Не это ли столь запутало всю ситуацию? Если бы художник Мидзусима не стряпал письма, если бы господин Нэдзу не проделал дикости с трупами, все решалось бы гораздо проще, не так ли?

— Вы имеете в виду Итами Дайскэ? — встрепенулся сыщик Симура.

— Вот именно. Господин старший инспектор! — Киндаити Коскэ что-то припомнил. — Итами признал, что имел связь с мадам?

— Нам удалось вытрясти из служащего ресторана «Ханаикада» в Футю, что Итами трижды тайком встречался с ней там в отдельном кабинете для любовных свиданий. После этого ему деваться было некуда, и он выложил все. Так вот есть один интересный момент.

— Какой же?

Тодороку усмехнулся:

— По словам Итами, как он ни изощрялся с мадам, она никогда не отдавалась страсти. Просто подчинялась ему, как кукла. При этом сам Итами в итоге начисто выдыхался, на чем все и прекращалось. И так было каждый раз. То есть она выматывала из мужика все силы, а сама при этом совершенно не возбуждалась. Верно он про нее сказал — всем лисам лиса!

Очевидно, для Киндаити Коскэ эта информация была новой, потому что он проявил к ней повышенный интерес:

— Что же, Катагири Цунэко была физиологически фригидна?

— Я и сам прежде всего об этом подумал, но из откровений Итами такого не следует. Он поведал, что отвечать-то она ему в какой-то степени отвечала, но вот до конца с ней дойти у него никак не получалось: она всегда его выматывала раньше. В общем, похоже, что в постели мадам совершенно сознательно себя сдерживала.

— Однако, — Киндаити Коскэ страдальчески отвел взгляд на окно, — возможно ли такое с точки зрения физиологии? Сколько раз Итами с ней встречался, говорите?

— В «Ханаикада» три раза.

— Ну, первый раз — ладно, но ведь потом-то он старался ее завести всякими штучками?

— Разумеется. Набрасывался на нее со всей страстью. И всегда первым же и капитулировал. А она при этом оставалась холодна. Повторялось это каждый раз. Теперь он говорит, что в конце концов совершенно потерял к ней интерес, о чем ничуть не сожалеет.

— Вот это вранье, — вступил в разговор сыщик Симура. — Если уж мужчина запал на женщину, то чем холоднее она его принимает, тем больше он распаляется. Конечно, если они вместе живут и подобное каждую ночь месяцами повторяется, тут уж, конечно, он плюнет и уйдет. Но чтоб после двух-трех раз потерять всякий интерес — как-то это не убедительно.

— Нэдзу показал, что в тот вечер убитая совершенно определенно была в постели с мужчиной, — спокойно напомнил Ямакава. — Им мог быть только Итами. Он занимался с ней любовью, она, как всегда, оставалась холодна, он рассвирепел и убил ее. Как вам такая версия?

— Как говорится, чрезмерная любовь удесятеряет ненависть. Возможно даже, он ее непреднамеренно убил, а потом испугался, что придется отвечать, и сбежал. Господин старший инспектор, Киндаити-сэнсэй, по такой версии все концы сходятся! — Сыщик Симура рвался немедленно арестовать Итами Дайскэ.

Итак, подозрения в адрес Итами неожиданно резко усилились.

Он приходил к ателье в то самое время, когда мадам была убита. Он единственный из причастных к делу, у кого нет алиби.

Итами говорил, что задняя дверь была заперта изнутри. Он начал звать хозяйку, тут свет на втором этаже погас, и он ушел ни с чем. Но никаких подтверждений его словам нет.

Итами не был арестован сразу только по одной причине: всех занимало исчезновение Судо Тацуо.

Но и обнаружив тело пропавшего, вопреки нетерпению сыщика Симуры полиция не стала торопиться с задержанием Итами. У всех оставались сильные сомнения в отношении искренности Нэдзу Гоити.

Чтобы убедиться в правдивости его слов, необходимо было установить даму, приезжавшую к нему десятого вечером. Только ее свидетельства могли подкрепить его показания. И все же несмотря на это Нэдзу упрямо отказывался назвать свою гостью. Вот что заставляло полицию сомневаться в словах Нэдзу, и именно этим объяснялось, почему Итами Дайскэ не арестовывали.

Кто преступник — Итами или Нэдзу?

В таких сомнениях завершился октябрь, и на календаре открылся очередной лист.

В первый же день ноября Итами вызвали для допроса в полицейское управление, но он продолжал стоять на своем и единственное, в чем удалось продвинуться вперед, — это добиться его признания в том, что его отношения с убитой в значительной степени строились на принуждении с его стороны.

В тот день Киндаити Коскэ встречался с сотрудником газеты «Майаса Симбун» Уцуги Синсаку.

Время от времени Киндаити прибегал к услугам этого молодого человека и через него к помощи отдела сбора информации. Взамен Уцуги Синсаку иногда получал от Киндаити великолепные эксклюзивные сведения.

В наше время журналисты уделяют большое внимание своей внешности. Особенно молодые. Уцуги Синсаку было лет тридцать, он семь-восемь лет назад благополучно поступил по конкурсу в редакцию газеты и сейчас уверенно шел в гору. Чистый, ясный взгляд придавал ему юный вид, но в работе ему были свойственны четкость позиции и формулировок.

— Понимаешь, мне надо, чтобы ты, ничего не оформляя официально, исчез из редакции денька на три, а то и больше.

— Понял. Если это по вашему распоряжению, мое начальство только обрадуется такому прогулу. Дело Хинодэ?

— Уцуги-кун! — Киндаити сделал строгое лицо. — Вопрос непозволительный! К тому же, — тут он вдруг заулыбался, — пусть я и не очень популярный сыщик, но позволить себе держаться только за дело Хинодэ не могу. Эдак я себе на еду не заработаю.

— Простите за бестактный вопрос. Так чем я должен заняться?

— Мне нужны сведения вот об этом человеке. У вас в отделе на него, конечно, досье имеется, но ты поезжай и собери данные прямо на месте. Но чтоб там никто ничего не заподозрил, — ну, это ты сам понимаешь.

Уцуги бросил взгляд на переданный ему листок, и на его лице мелькнуло удивление.

— Этот господин сейчас баллотируется на выборах по первому округу префектуры Хёго!

— Да, и мне нужно, чтобы твоя работа не навредила его избирательной кампании. И ему самому тоже.

Глядя на Киндаити ясными глазами, Уцуги уточнил:

— На что обратить особое внимание? Самые общие сведения должны быть в редакции.

— Это понятно. Но мне нужны данные о его отношениях с женщинами. Человек он известный, так что я думаю, это не слишком сложно.

— Понял. И что бы я ни накопал, без вашего разрешения в газете не помещать, так?

Судя по всему, молодой журналист быстро сориентировался в ситуации.

Спустя час Уцуги уже ехал в поезде «Кодама-2».

Киндаити Коскэ в свою очередь отправился пешком на Нихонбаси в универмаг S. Он знал из газет, что там на восьмом этаже проходит выставка современной французской живописи.

Вообще современная живопись была для Киндаити за пределами понимания. Но кое-какие вещи радовали ему глаз цветовой гаммой, и, проведя здесь целый час, ему удалось, наконец, заставить себя забыть дело Хинодэ.

Он вышел на улицу в три часа и взял такси. Дорожные пробки основательно задержали его, до полицейского управления он добирался более полутора часов. На входе Киндаити столкнулся с Тамико, матерью Эномото, которая вместе с Юкико выходила из здания. Наверное, они приносили передачу. Глаза девочки опухли от слез.

Тамико лет пятьдесят, она из тех женщин, которым удивительно идет благородное шелковое кимоно. При виде Киндаити она склонила в поклоне голову, при этом всем своим видом выражая негодование в его адрес. Девочка взглянула на него умоляюще. У Киндаити стало жарко в груди.

Внутри все так же толпились журналисты. Киндаити пробился сквозь них в помещение для допросов и застал Тодороку в тот момент, когда тот обсуждал с подчиненными дальнейший план действий.

— О, сэнсэй! А мы только что закончили с Итами.

— Ну и как, есть какая-нибудь новая ниточка?

— Да в общем нет. Единственное — он признал, что их отношения с погибшей возникли не по обоюдному согласию, а по принуждению с его стороны.

— Пожалуй, это самая подозрительная личность. И по времени, и с точки зрения мотива, — заметил кто-то из присутствующих.

Но Киндаити Коскэ с этим не согласился. Задушить мадам из-за того, что она не испытывала безумной страсти в постели — мотивация слабоватая. Годится разве что для маньяка какого-нибудь.

— Как там господин Нэдзу?

— Ему колют успокоительное и кардиостимуляторы, но смотреть на него сил нет, так он мучается. Хотя и понятно, что сам же свой урожай и пожинает, — мрачно пробурчал Ямакава.

— А что насчет Мидзусимы?

— В настоящий момент ничего. Сбежал он в воскресенье, следовательно, получить свои деньги в тот день нигде не мог, а в кошельке у него должно быть негусто. Так что сейчас проверяем его заказчиков.

— Вы полагаете, Киндаити-сэнсэй, что Мидзусима располагает какой-то информацией?

Киндаити собрался было что-то ответить, но тут появился сыщик Симура. Глаза его блестели.

— Господин старший инспектор, вас хочет видеть какая-то женщина. Говорит, в связи с нашим делом. — И протянул визитку.

Цудзимура Акико. Проживает в городе Асия префектуры Хёго.

Она вошла, и в тот же момент Киндаити ощутил резкий толчок в груди.

Женщина была удивительно хороша собой. Точнее, просто восхитительно красива. Сколько ей — тридцать пять, тридцать шесть? Красота скрывала возраст. И что-то в ее облике неуловимо напоминало Юкико.

Видя, что она в замешательстве остановилась у дверей, Тодороку привстал:

— Проходите, пожалуйста. Вы хотите что-то сообщить в связи с происшествием в Хинодэ?

Он быстрым взглядом оценил ее туалет. Одета богато. Учитывая, что эта дама проживает в небольшом городке, можно заключить, что в средствах она явно не нуждается. И лицо, и весь ее облик говорили о том, что перед ним женщина состоятельная.

— Да, я… Это вы ведете дело?

— Да. Моя фамилия Тодороку. Садитесь, пожалуйста.

Женщина, пошатываясь, подошла к столу и села лицом к старшему инспектору. Выглядела она очень усталой.

— Я выехала из Осаки как только прочла утренние газеты. Где Нэдзу?

— Вы ему кто?

— Жена. Мы с ним расстались. Для Юкико я умерла.

Она деланно улыбнулась, но улыбка эта была страдальческой. Женщина тут же стерла ее с лица и нервно огляделась.

— Его, видимо, держат в камере? У него же наверняка ломка…

Тодороку внимательно посмотрел ей в лицо.

— Значит, вам известно, что он принимал наркотики?

— Да. Именно поэтому мы и расстались.

Она ответила прямым взглядом, в котором явственно читалось страдание.

— Правда, потом я слышала, что он избавился от них, но когда приехала к нему в Хинодэ вечером десятого октября, то поняла, что это снова продолжается.

Присутствующие в комнате переглянулись.

Версия Сабухиро рухнула окончательно.

— Итак, вечером десятого октября вы были у Нэдзу в Хинодэ?

— Да, я как раз в тот день приезжала в Токио и заодно навестила его.

— По какому делу?

— Ничего особенного. Просто я знала, что он весной забрал к себе Юкико, и хотела посмотреть, как они живут.

— Во сколько вы к нему приехали?

— Вечером, чуть позже десяти. По-моему, было минут десять одиннадцатого.

— Довольно странное время для визита. Почему так?

Акико помолчала. Затем решительно подняла на собеседника увлажнившиеся от слез глаза.

— Расскажу откровенно. Я живу в Асия с мужчиной. Это китаец, из Тайваня. Он безумно ревнив, и когда я уезжаю в Токио, всегда организовывает за мной слежку. Ускользнуть от соглядатая мне удалось только к вечеру.

Так она на содержании этого китайца, сообразил Тодороку, теперь совсем другими глазами оценив ее наряд.

— Что же, расскажите подробно про тот вечер. Насколько нам известно, вы приехали автобусом?

— Да, выезжая из Осаки я выяснила, что есть автобусная остановка «Квартал Хинодэ», и решила, что так будет проще найти адрес, чем на такси.

— В автобусе вы спрашивали про Нэдзу у человека по имени Судо Тацуо?

— Так это был он… — Акико с остановившимся взглядом судорожно глотнула воздуха. — Нет, как его зовут, я не знала. Хорошо сложенный мужчина лет тридцати.

— Что было дальше?

— Имя Нэдзу было ему знакомо, но точно он припомнить не мог. Когда мы вышли из автобуса, на входе в квартал он обратился к молодому высокому парню. Тот юноша знал Нэдзу и проводил меня.

— Вы пришли к мужу примерно в десять минут одиннадцатого?

— Да. Я взглянула на часы, когда выходила из автобуса. Было пять минут.

— А потом?

— Увидев меня, Нэдзу очень удивился, а мне стоило лишь взглянуть на него, чтоб ощутить безграничное отчаяние.

— Что вы хотите этим сказать?

— У меня уже был горький опыт, и я с первого взгляда поняла, что он продолжает принимать наркотики. Таким людям ни до чего нет дела. А я… Меня никак не устраивает мое нынешнее положение, я так надеялась, что можно будет все начать сначала, жить мирно и спокойно своей семьей, пусть даже в бедности. Вот почему столь велико было мое отчаяние.

— Ясно. До которого часа вы у него находились?

Тодороку ненавидел себя за эти сухие вопросы. Но он полицейский, и для него в первую очередь важно убедиться в алиби Нэдзу.

— Выставить меня сразу он не мог. Боялся, наверное, что я подниму крик, и Юкико узнает, что мы от нее скрываем. Провел меня в большую комнату. Юкико была в соседней. По-моему, она не спала, но он так и не дал нам встретиться. Я пробыла там минут пятнадцать-двадцать, а потом Нэдзу принялся меня выпроваживать, и мы с ним ушли.

— Значит, это было примерно в половине одиннадцатого?

— Я не следила за временем, но примерно так.

— Рассказывайте дальше.

— Нэдзу хотел отправить меня автобусом, но мне нужно было многое у него разузнать, и я предложила пройтись до станции. Мы пошли через Хинодэ наискосок, чтобы срезать путь. Потом…

— Прошу прощения, — остановил ее Тодороку. — Вы слышали об убийстве хозяйки ателье «Одуванчик»?

— Разумеется.

— В тот вечер вы проходили мимо этого ателье. Вам ничего не бросилось в глаза?

— Абсолютно ничего. Я была так занята своими проблемами… Даже не помню, где мы с ним шли.

— Так. Продолжайте.

— Потом мы вышли напротив киностудии. А там — огромный луг… И я уговорила его, буквально силком затащила туда…

Ее нежное лицо пошло красными пятнами.

— Там есть такой склон, весь заросший травой…

Щеки ее покрылись румянцем, глаза затуманились.

— Мы уселись рядом, не глядя друг на друга. А за разговором обнялись и повалились на траву. Впрочем, нет, — она поспешно поправилась, — я не так сказала, вы ведь неправильно поймете. Не «мы повалились» — это я, я сама повалила его! Я… — и после небольшой паузы продолжила. — Конечно, тело мое пылало, я хотела его любви. Но было еще и большее: я хотела, чтоб он был мужчиной. Мужчиной, который не может в такой ситуации не взять женщину. Но — напрасно!

Произнеся это на одном дыхании, Акико закрыла лицо руками. Послышались тихие всхлипывания, между тонких пальцев просочились слезинки.

— Наркотики разъели его тело, лишили интереса к сексу. Нет, он не протестовал, он полностью подчинился мне. А сам при этом бормотал, что все равно ничего не получится. Так оно и вышло… Что ж, такое мне было знакомо, и я сделала все, чтобы разбудить в нем мужчину. Да, сама я снова зажглась, а он так и остался безучастным. Когда стало ясно, что опять ничего не вышло, я обхватила его за шею и разрыдалась. Его несчастье — это мое несчастье. А он только молча гладил меня по спине. Плакала я долго. Потом он сказал: я конченый человек, смирись с этим. И еще: пойдем, а то опоздаешь на последнюю электричку. В полном отчаянии я поднялась, и мы пошли к станции. Пришли мы туда около часа ночи.

Акико вытерла слезы и подняла на Тодороку прямой взгляд. Истерзанное мукой лицо было бледным.

— Я специально приехала из Осаки, чтобы рассказать вам это. Не знаю, что говорил он. Но если человек, к которому я обратилась в автобусе, — это Судо, то Нэдзу просто по времени не мог убить его. Газеты пишут, что Катагири Цунэко и Судо Тацуо убиты одним и тем же человеком. Значит, Нэдзу невиновен в этих преступлениях, не так ли?

Что ж, показания Нэдзу получили подтверждение. Пусть даже Сабухиро не видел толком спутницу коменданта — все-таки, он был далеко, и уже стемнело, — но Кэнсаку должен помнить эту женщину. Если он засвидетельствует, что именно ее он провожал к Нэдзу десятого вечером, у того будет абсолютное алиби. Пусть даже и остается вопрос, зачем ему было так необходимо изувечить до неузнаваемости лицо мадам.

— А кстати, госпожа…

— Слушаю вас.

— Если вы давно знали, что господин Нэдзу сидит на наркотиках, вы, должно быть, представляете себе, насколько это дорого?

— Да. Я потому и вынуждена была уйти от него.

— Так откуда он брал деньги? У него было какое-то состояние?

— Оно было у него давно. Он второй сын богатого землевладельца и получил от отца значительную долю. Но вы же знаете, как получилось после войны — поля и земли обесценились. Правда, у него оставались лесные угодья, но их он спустил на наркотики.

— В таком случае, из каких средств он черпал деньги на наркотики последнее время?

— Что?

Акико ошеломленно взглянула на Тодороку, словно такой вопрос никогда не приходил ей в голову.

— Он сам не сказал вам?

— Нет. Как мы ни спрашивали.

— Но… — Акико, словно подыскивая слова, некоторое время смотрела в лицо Тодороку, а потом убежденно заговорила. — Он не способен на дурное. Он всегда был очень порядочным человеком. Он очень отзывчивый, очень честный. Он всю войну заботился о своих подчиненных. Он и разочаровался в обществе после войны, потому что уж слишком был прям и чист душой. Это и подтолкнуло его к наркотикам. Ах, если б не они!..

— Может, он кого-то шантажировал?

Глаза Акико полыхнули гневом.

— Такого не может быть! Шантаж — это игра на человеческих слабостях, а он абсолютно на такое не способен! Абсолютно! Да Нэдзу скорее мог бы убить, но воспользоваться слабостью человека — на такую подлость он не способен. Категорически!

— Скажите, госпожа, — заговорил молчавший до сих пор Киндаити. — А почему вы расстались с господином Нэдзу? Вот вы сказали — из-за наркотиков. То есть, из-за них ушло ваше чувство к нему?

На лице Акико внезапно отразилась боль. Она с горечью посмотрела на Киндаити и, почти срываясь на рыдания, заговорила.

— Не знаю, кто вы, но слушали меня внимательно. Дело было вот как. — Она перевела дыхание. — Он служил в Центральном Китае и демобилизовался довольно быстро. В сорок шестом году мы поженились. Для нас обоих это был первый брак. Я сразу забеременела и в сорок седьмом родила Юкико. Вот тогда-то с ним и началось неладное. Мы жили в наших родных краях, в уезде Сисо префектуры Хёго, и он принялся раз в неделю ездить в Кобэ. Я-то думала, что муж ищет работу, а он — ну кто мог подумать! — попробовал там наркотики и стал ездить туда запасаться.

Акико тяжело вздохнула:

— Я отчаянно пыталась его спасти, но сама же отступалась, видя его мучения при ломке. В одночасье мы потеряли то немногое, что имели. Кто-то из нас должен был начать работать. Мне по наивности казалось, что уж я-то, во всяком случае, смогу уберечь себя, и несмотря на все его протесты отправилась в Кобэ. Но не прошло и месяца, как возвращение домой стало для меня невозможным.

— Что вы хотите этим сказать?

— Есть в этой жизни то, от чего у женщины просто не хватит физических сил уберечься — мужское насилие. Меня изнасиловал китаец, державший под контролем черный рынок в Кобэ. Нет, он не издевался надо мной, даже чуть не извинялся за то, что из-за наркотиков ослаб и долго не мог взять. Я не могла такой вернуться к мужу. С тех пор я так и перехожу из рук в руки от китайца к китайцу.

Акико закрыла лицо руками и горько заплакала. Классический пример пути к пропасти, который проходили японские женщины послевоенных лет.

Дождавшись, когда Акико успокоилась, Тодороку рассказал ей, в чем суть показаний Нэдзу. Она слушала его с изумлением, молча переводя вопрошающий взгляд с инспектора на частного сыщика, а в конце рассказа опять остановила взгляд на Тодороку с вопросом:

— Но почему же все-таки он сотворил такую дикость?

— Вот это мы и хотим узнать. Господин Нэдзу искренне признается в том, что один труп он изуродовал, а другой утопил, но как только заходит речь о причине подобных действий, он тут же категорически отказывается говорить. У вас есть какие-нибудь догадки на этот счет?

— Совершенно никаких.

— Вы ничего не знаете о женщине по имени Катагири Цунэко?

— Нет. Мы давно живем с ним порознь, и в тот вечер он о ней тоже не упоминал. Только…

— Что — «только»?

— Только если у него и были с ней какие-то отношения, то не как с женщиной. Он совершенно бессилен по мужской части.

— Да мы тоже не думаем, что здесь плотская связь. Видимо, кто-то не желал, чтобы прошлое мадам стало известно, и Нэдзу сделал все, чтобы прикрыть того человека. Вас это не наводит ни на какие мысли?

Нет, ей ничего не приходило в голову. Но она согласилась, что такой поступок как раз в характере Нэдзу.

— Значит, — вздохнула печально Акико, — наказание неизбежно?

— А знаете, — подал голос Киндаити Коскэ, — он и сам хочет этого. Хочет сесть в тюрьму.

— Почему вы так думаете?

— Он надеется таким образом порвать с наркотиками. Что же, тюрьма для этого идеальное место. А потом все будет так, как вы сами хотели там, на лугу — он станет таким, каким был прежде.

Акико, не произнося ни слова, внимательно посмотрела на Киндаити, потом перевела взгляд на Тодороку. Он ободряюще кивнул ей, и глаза ее снова увлажнились. Она благодарно склонила голову.

— Спасибо. Позвольте мне встретиться с Нэдзу. Раз он принял такое решение, я тоже должна как можно скорее начать другую жизнь.

Прежде, чем допустить Акико к мужу, было проведено опознание. Эномото Кэнсаку подтвердил, что это и есть та самая женщина, которую он провожал к Нэдзу. Алиби коменданта было установлено.

На следующий день Итами Дайскэ арестовали.

Ворона

Юкико вот уже четвертый день не ходила в школу. Отец был арестован вечером в понедельник 31 октября. Первого ноября утренние газеты взахлеб сообщили эту новость, расписывая дело так, будто именно он был виновен в двойном убийстве в Хинодэ. Эномото Тамико взяла девочку к себе и, сочувствуя ее страданиям, позволила ей некоторое время не ходить в школу.

Во вторник вечером Кэнсаку вернулся домой с женщиной. При виде ее Юкико обомлела. Это была дама, которая 10 октября, в тот вечер, когда произошло убийство, приходила к отцу.

Юкико тогда уже лежала в постели, и взрослые разговаривали очень тихо, но сквозь фусума девочка услышала свое имя и невольно навострила уши. Она также поняла, что женщина всхлипывает. Очень скоро отец увел гостью из квартиры. Когда они уходили, Юкико тихонько посмотрела в щель и была поражена красотой этой дамы. В ту ночь она ждала отца часов до двенадцати, но так и не дождавшись, уснула.

Утром она надеялась, что отец заведет с ней разговор, но он ничего не сказал. Сама она спрашивать не стала. Хотела, но не могла — такие уж у них были отношения. Маленьким ребенком ее оставили в доме дяди и только этой весной отец забрал ее к себе, так что настоящей близости между ними еще не возникло.

Итак, во вторник та самая дама в сопровождении Кэнсаку пришла к Тамико. Когда она внимательно посмотрела на Юкико, девочка почувствовала, как закипела ее кровь и поняла, что краснеет. Ей показалось, что в глазах у женщины стоят слезы. Но тут Кэнсаку послал ее за сигаретами, и по какому делу приходила дама, Юкико так и не узнала. В лавку она неслась со всех ног, но когда вернулась, той уже не было. Ни Тамико, ни Кэнсаку ничего не сказали.

Второго ноября до Юкико дошли разговоры, что по подозрению в убийстве арестован Итами Дайскэ. Она решила, что теперь подозрения в адрес отца рассеялись и он вернется домой, но этого не произошло, и страдания Юкико продолжались.

Утром третьего ноября девочка прочитала в газете, что преступник, скорее всего, — это Итами Дайскэ, а Нэдзу Гоити учинил расправу над трупами. Тут она совсем перестала понимать, что к чему. Тамико и Кэнсаку хранили полное молчание и ничего ей не сообщали.

В пятницу четвертого ноября около девяти утра девочка отправилась к себе домой покормить ворону.

Джо остался в квартире 1801. Юкико постеснялась просить чистюлю Тамико взять к себе еще и птицу, поэтому просто сама заходила кормить ее.

Юкико вставила ключ в железную дверь и начала греметь замком. Из квартиры раздалось громкое карканье. Когда хозяйка вошла, ворона в своем ящике била крыльями, как сумасшедшая и орала, требуя еды. Посторонних эта птица не жаловала, но к девочке успела с весны привязаться, словно ребенок.

— Ах ты, неугомонный! Подожди минутку, я тут все открою, а то вонь стоит.

Юкико отдернула шторы, распахнула стеклянную дверь на веранду, и в комнату ворвался утренний ноябрьский воздух. Теперь можно дышать полной грудью.

Девочка поменяла птице воду, протянула на ладони вареную сухую рыбку нибоси и сухарики. Джо сперва принялся за рыбку. Нибоси он проглотил в один момент, а вот сухарики поклевал немного и бросил, а сам беспокойно скривил набок шею и уставился на хозяйку.

— Ишь ты, лакомка! Понятно, что нибоси вкуснее. Надо поэкономнее быть.

Юкико положила на ладошку еще несколько рыбешек, и они одна за другой тут же исчезли в крючковатом клюве. На сухари ворона теперь и смотреть не стала. Она явно насытилась и принялась за воду.

— Беспечный ты, не грустно тебе, что папы с нами нет. Неблагодарный!

Джо в этот момент приводил в порядок свои перья, но, услышав упрек, поднял голову и, чуть склонив ее набок, серьезно посмотрел на Юкико.

— Ой, ну надо же, будто понял что!

Пристроившись на низенькой круглой табуретке, Юкико смотрела в темные глаза птицы, и мало-помалу ее взгляд затуманился. Она крепко обхватила руками колени, сжалась и дала волю слезам, которые тут же обозначили мокрые следы на ее щеках. Юкико захлюпала носом…

Горькие рыдания были прерваны возмущенными воплями Джо и треском крыльев. Юкико тщательно стерла слезы.

— Неблагодарный! Только о самом себе и беспокоишься. Не хочешь понять, как твоей сестричке плохо. Ну да ладно, пойдем на прогулку.

Она открыла ящик, и Джо моментально взлетел ей на плечо.

Последнее время Юкико всячески избегала встречаться с людьми. Кто бы ни обращал на нее внимание, девочка непременно читала во взгляде бессердечное любопытство.

Она боязливо приоткрыла дверь. К счастью, никого не было видно. Юкико поспешно выскочила на улицу, свернула за угол и торопливо зашагала к перекрестку. И вдруг замерла на месте, как пришпиленная.

— Юки-тян! Юки-тян!

Кажется, там позади кричит Сабухиро. Придерживая на плече ворону, Юкико нехотя обернулась. Приятель догонял ее на велосипеде. На углу корпуса 15 стояла мать Тамаки.

— Юки-тян, ты Тамаки не видела?

— Тамаки-тян? — Юкико быстро замотала головой.

— А вчера вечером она тебе не попадалась?

— Не-а. — Голова закрутилась снова.

— Черт! — Сабухиро вскочил на седло и помчался назад к корпусу 15.

— Что же там с Тамаки-тян? — пробормотала себе под нос девочка, заметившая озабоченность Сабухиро. У него даже взгляд был остановившийся…

Но Юкико тут же об этом забыла. По пути к озеру ей опять повезло и она никого не встретила. Спустившись вниз, девочка отпустила птицу. Громко каркая, Джо поднялся в небо.

Юкико уселась под дубом. Некоторое время она следила глазами за питомцем. Тот по своей привычке устремился на крышу корпуса 20.

Юкико обхватила руками колени и спрятала лицо в ладонях. Юбка тут же намокла от хлынувших слез. Нет, она не думала о чем-то печальном. Просто ее детскую душу терзало ощущение жестокого одиночества. Оно было столь сильным, что участливость посторонних — к примеру, Тамико или Кэнсаку, — не могла избавить от него девочку.

Начал накрапывать дождь, но укрытая густой листвой дуба Юкико не обратила на это внимания и продолжала сидеть неподвижно.

Прошло минут тридцать, и вдруг она резко подняла голову.

Вчера часов в девять вечера Тамико пожаловалась на зубную боль. Кэнсаку тогда еще не вернулся с работы. Аптеки в торговых рядах не было, и Юкико пошла на другую сторону шоссе за лекарством. Когда она на обратном пути проходила мимо телефонной будки, поставленной для жителей Хинодэ, там звонила девочка в красном свитере…

— Ой, а не Тамаки ли это была!

Юкико стала припоминать. Точно, Тамаки! Толстенькая — это у нее от мамы, она как раз сейчас стояла там на углу корпуса 15. И ярко-красный свитер, Тамаки его очень любит.

— Что же там такое с Тамаки-тян?

Юкико подняла глаза и посмотрела на лесные заросли по ту сторону озера. Джо, оказывается, покинул крышу корпуса 20 и теперь с криком носился над лесом.

Девочка попыталась разобраться в своих мыслях, но у нее ничего не получилось, и она снова опустила голову.

Дождь, по-видимому, усиливался — стало слышно, как он стучит по листьям. Холодные капли ударили по щекам, скользнули за шиворот. Но Юкико даже не пошевелилась.

Она больше не плакала. Слезы иссякли. Девочка крепко обняла колени, спрятала в них голову, и замерев, представляла себе, что делается все меньше, меньше, меньше… и превращается в маковое зернышко… А еще лучше было бы просто — раз, и исчезнуть из этой жизни!

Вдруг она подняла лицо. Послышались приближающиеся шаги и чей-то разговор.

При виде Киндаити Коскэ, возглавлявшего процессию, в глазах Юкико промелькнул испуг. Рядом с Киндаити волочит велосипед Сабухиро. Канако тоже с ними. И Киёми. И Дзюнко. Девочка поискала взглядом Кэнсаку, но его не было. Вид у всех был явно встревоженный, и Юкико, забеспокоившись, поднялась им навстречу.

Первой к ней вприпрыжку бросилась Киёми.

— Юки-тян, ты что это в таком месте делаешь? — Она сурово сверлила взглядом девочку. — В таком месте и одна! Здесь же недавно труп нашли!

Но Юкико, даже не посмотрев на Киёми, обратилась к стоявшему у нее за спиной Сабухиро:

— Химэно-сан, а я видела Тамаки вчера вечером.

— Что?! Где? — моментально прозвучал вопрос. Но задал его не Сабухиро. Это была Киёми.

— Юки-тян, где ты ее углядела?

Девочка рассказала все, что ей сейчас припомнилось под дубом.

— Во сколько это было?

— Минут пятнадцать-двадцать десятого. Я из дома выходила часов в девять. Еще тетя Тамико сказала, что аптека, наверное, уже закрылась.

— Киндаити-сэнсэй, — от слез лицо у Канако распухло, и говорила она в нос, — это Тамаки вам звонила. Рассказывала, что кое-что обнаружила.

— Юкико-тян, — встревоженно заговорила Дзюнко, — там не было никого подозрительного рядом с будкой?

Суровость взрослых напугала Юкико, ведь она была совсем ребенок. Личико ее задрожало, она отступила назад.

— Подожди-ка, Дзюнко, — спокойным тоном остановил расспросы Киндаити. — Если Юкико-тян что и знает, не надо ей это здесь рассказывать.

— Химэно-сан! — девочка умоляюще подняла глаза на приятеля. — Что случилось? Что-то с Тамаки?

— Она вчера вечером не пришла домой. Около девяти пошла звонить и не вернулась. — Сабухиро чуть не плакал.

— Получается, что ее могли убить. А потом тоже в озеро… — Киёми мрачно показала глазами на темную воду.

— Юки-тян! — Канако в истерике вцепилась в девочку и принялась ее трясти. — Ты вправду не знаешь, что с Тамаки? Не знаешь, куда она из будки пошла?

Голова девочки беспомощно болталась из стороны в сторону.

— Прекратите немедленно! — вмешался Киндаити. — В конце концов, еще не установлено, что девочка убита.

— Но сэнсэй! — по лицу женщины текли крупные слезы. — Почему же она тогда не вернулась? Почему сразу после звонка вам не пришла домой?

Киндаити Коскэ не ответил. Он внимательно смотрел на лес по ту сторону озера. Промокший от дождя Джо надсадно кричал над деревьями.

Сабухиро заметил, куда смотрит частный сыщик. Парень был без шапки, поднятый воротник не спасал от дождя, и его растрепанная шевелюра совершенно вымокла, но он, не обращая ни на что внимания, впился взглядом в птицу. Руки его все крепче сжимали руль, тело напряглось.

— Сэнсэй… — у Дзюнко слова застряли в горле. Она тоже обратила внимание на кружащуюся на одном месте ворону. — Госпожа… — и задохнулась на полуслове.

Канако и Киёми обернулись в сторону леса. Освободившаяся из цепких рук несчастной матери, Юкико принялась тереть свои пострадавшие плечи, но и она тоже уставилась на лес.

По ту сторону озера, похоже, как и здесь, моросил дождь. В десять часов утра было сумрачно, как под вечер.

Карр! Карр! — периодически доносилось со стороны леса, и эти зловещие звуки заставили людей покрыться холодным потом.

— Сэ… Сэнсэй… — лицо Канако скривилось и задрожало.

Джо внезапно ринулся вниз, в лесную чащу, и пропал из вида. Может, сел где-то на ветке?

Карр! Карр! Карр!

Тяжкое предчувствие сжало сердца людей.

— Сэнсэй, я быстренько сгоняю туда. — Сабухиро взлетел на велосипед и рванул вперед. Киёми решительно крикнула ему в спину:

— Подожди, я тоже!

— И я!.. — но Киндаити задержал измученную мать.

— Госпожа, подождите здесь. Дзюнко, присмотри за ней.

— Сэнсэй, а куда Джо подевался? — наивно удивилась Юкико, но испуг, дрожащий в ее вытаращенных глазах, говорил о том, что она тоже поняла причину всеобщей тревоги.

На пути к лесу часть озера была отгорожена плотиной, велосипедом там было не проехать. Киёми и Сабухиро, соскочивший на землю, перебрались на ту сторону и скрылись в чаще.

Карр! Карр! Карр!

Джо с надсадным криком вырвался из леса.

Воцарилась тишина.

Ее вспорол пронзительный крик Сабухиро:

— Киндаити-сэнсэй, сюда! Она… Она…

Тамаки лежала навзничь, лицом в небо. В пожухлой траве до боли резал глаз ярко-красный свитер. Тот самый, который вчера вечером Юкико видела в телефонной будке. Очевидно, девочку задушили чем-то вроде шнура или веревки. Запрокинутая голова открывала взгляду страшный фиолетовый след вокруг шеи.

Мало того — преступник был настоящим извергом! Голова жертвы была раскроена, словно спелый гранат, изнутри наружу выпирало что-то тошнотворное. Рядом валялся обломок бетона. Залитый кровью, с парой налипших волосков.

Никаких следов борьбы не наблюдалось. Преступник, очевидно, нанес удар сзади, вложив всю силу. Позже это было подтверждено вскрытием.

Зачем убийце потребовалось такое зверство? Удар изуродовал лицо Тамаки, но не настолько, чтобы ее невозможно было узнать, поэтому причина здесь была явно не та, как при убийстве мадам из «Одуванчика».

Может, преступник питал какую-то особую злобу к Тамаки? А может, задушив ее, не был уверен, что дыхание не восстановится, и для верности еще и раскроил ей голову?

Подол юбки завернут, крепкие белые ноги раскинуты в стороны, но следов изнасилования нет. Это тоже подтвердит экспертиза. Свитер и юбка особых повреждений не имели и даже не были особо запачканы, из чего следовало, что Тамаки застали врасплох.

Значит, произошло все потому, что из телефонной будки девочка отправилась в это уединенное место. Несомненно, привел ее сюда кто-то знакомый. Беспечность Тамаки объясняется тем, что она доверяла этому человеку.

Квартал Хинодэ вновь швырнуло в пучину страха.

— Итак, что же получается, сэнсэй… — щуплый Симура нервно подергивался от волнения. Еще бы — три жестоких убийства одно за другим! Нельзя терять ни минуты. Общий сбор происходил в мастерской ателье, которое превратилось в штаб розыскных работ.

— …вчера вечером Тамаки позвонила вам часов в девять из телефона-автомата, так?

— Да. Юкико мельком видела ее в будке. По ее словам, это было примерно минут десять десятого, то есть по времени как раз получается, что Тамаки звонила именно мне. Сам я не успел ее спросить, где она находится.

— Что она вам рассказала?

— Звонила она вот почему. Тамаки сказала, что обнаружила нечто важное, имеющее отношение к нашим событиям. Как и все девочки ее возраста, к сути она подбиралась долго. Разумеется, я человек привыкший, — такая манера вообще свойственна моим клиентам, — и терпеливо ждал, когда она перейдет к делу. Теперь понятно, что в этом-то и была моя ошибка.

Заметив, что Киндаити помрачнел, Тодороку поднял на него вопрошающий взгляд:

— То есть?

— Тамаки была явно взбудоражена. И при том откровенно радовалась. Радовалась, что может меня подразнить. Следовательно, разговор у нас получился довольно долгий. Очевидно, поэтому ее и заметил преступник.

— Понятно.

Сидящий рядом с Тодороку сыщик Симура нервно уточнил:

— Сэнсэй, давайте лучше по сути. Тамаки в конце концов объяснила, в чем дело?

— Вот-вот, именно так стремительно мне и следовало тогда действовать… Надразнившись всласть, Тамаки наконец сказала, что знает смысл слов, о которых я ее как-то спрашивал.

— О каких словах вы ее спрашивали?

— «Белое и черное».

— Белое и черное?..

Все взгляды обратились на Киндаити.

— Киндаити-сэнсэй! — Тодороку навалился грудью на раскроечный стол. — Так что же они значат, эти слова?

— Вот этого-то я и не услышал. Она ничего конкретного так и не сказала. Заявила, что по телефону объяснить не может, но похоже, жалко ей было прямо так взять и все выложить. Судя по тому, как девочка при этом хихикала, либо эти слова означают что-то не очень приличное, либо она о них узнала при несколько необычных обстоятельствах. Мне показалось, что здесь и то, и другое.

— Говорите, хихикала? — Ямакава досадливо поморщился. — Значит, ее не напугало то, что она узнала тайну преступника?

— По телефону я не очень разобрался, но, видимо, она не считала, что эти слова напрямую связаны с преступником. Что-то здесь очень странное, она весь разговор посмеивалась.

— Белое и черное? — сыщик Симура принялся раздраженно теребить волосы. — Что же она имела в виду? Ну вот мы, например, говорим между собой — он черный или он белый. А что еще? Я уж много чего думал. В сумо, например, победитель — белая звезда, проигравший — черная звезда. В сёги фишки тоже — есть белые, есть черные. Я даже выражение «глаза выпучить», и то припомнил.

— А я про Мидзусиму думал — живопись есть такая, черно-белая, — грустно усмехнулся Ямакава. — Сэнсэй, так чем же этот разговор закончился?

— В общем, она сказала, что по телефону объяснить не может и хочет встретиться. Я предложил сделать это сразу в тот же вечер, но она ответила, что можно и завтра — значит, не считала, что это срочно. А только я собрался спросить, откуда она звонит, она тут трубку и повесила. Минут десять мы с ней проговорили, вполне достаточно, чтобы преступник учуял, — с горечью закончил Киндаити.

Чуть раньше на улице зазвучала флейта. Кто-то наигрывал мелодию «Старина Черный Джо». Киндаити понял, что пришел Уцуги Синсаку.

Приезд медэксперта и скорой помощи довел жителей Хинодэ чуть ли не до судорог. День был рабочий, и народу было не так много, как в то воскресенье, когда обнаружили тело Судо Тацуо, но потрясение оказалось несравнимо сильнее.

Убийство Судо произошло одновременно с убийством Катагири Цунэко, его тело нашли с опозданием. Само преступление было совершено двадцатью днями раньше. Мысль о том, что преступник, скорее всего, бежал и теперь уже где-то далеко, действовала успокаивающе.

Теперь же ситуация была совсем иная.

Еще вчера в девять вечера Миямото Тамаки жила здесь в Хинодэ, а сегодня утром ее нашли жестоко убитой. Значит, преступник еще где-то поблизости. Более того — это не Нэдзу Гоити и не Итами Дайскэ, ведь оба они сидят в камере предварительного заключения.

Да уж, вечерние выпуски наверняка все как один возьмут под прицел это происшествие! Тодороку представлял себе, что они понапишут, и голова у него шла кругом.

— Черт побери!

Под моросящим дождем они направлялись вместе с медэкспертом к месту происшествия. Тодороку обернулся, собираясь что-то сказать Киндаити, и обнаружил, что того нет.

— Э? А где же сэнсэй?

— Его тут журналист сцапал и теперь мучает.

— Ну-ну, — Тодороку досадливо прищелкнул языком. Пройдя берегом, они углубились в лес.

Киндаити Коскэ в это самое время прятался от дождя в компании Уцуги Синсаку в импровизированном укрытии на пустыре рядом с Хинодэ.

По всей видимости, здесь тоже собирались что-то строить. Стройматериал уже завезли, и он грудой лежал на пустыре. Укрывшись за ним от людских глаз, Киндаити просматривал записи, которые передал ему журналист.

— Значит Хитоцуянаги Тадахико в конце войны служил в Центральном Китае?

— Да. Больше того — у меня там отмечено, что его командиром был именно Нэдзу Гоити.

— Так. А связи с женщинами?

— Посмотрите на эти фото.

Уцуги протянул ему три карточки, и при взгляде на них у Киндаити екнуло сердце.

На каждой из трех фотографий была женщина тридцати двух-тридцати пяти лет: скромно причесанная дама, по виду из достойного семейства среднего класса.

Она была сфотографирована по пояс, и о фигуре судить было невозможно, но что-то в ней проскальзывало знакомое, напоминающее портрет хозяйки «Одуванчика», выполненный художником Мидзусимой.

— Это кто?

— Ёко, бывшая супруга господина Хитоцуянаги. Умерла три года назад… Нет, скажем точнее — считается, что умерла. Единственное, что удалось раздобыть.

— Что значит — «считается, что умерла»?

— А вот…

Уцуги Синсаку достал из портфеля лист старой газеты. Взгляд Киндаити выхватил обведенную красным карандашом заметку в разделе социальных новостей.

«Яхта с супругой адвоката потерпела крушение.

Тело съедено акулами?»

«Осака Майаса Симбун» от 26 июля 1957 года, местный выпуск города Кобэ. Содержание крайне лаконичное. Дававший информацию корреспондент и представить себе не мог, что несколько лет спустя это происшествие получит свое продолжение где-то на окраине Токио и будет связано с тройным убийством.

Адвокат Хитоцуянаги Тадахико имел виллу на берегу залива Сума (сам он тогда еще не был депутатом парламента, иначе случай этот освещался бы, вероятно, более широко).

25 июля 1957 года часов в пять вечера супруга адвоката Ёко, живущая в жаркое время года на вилле, вместе с двумя своими приятельницами каталась на яхте. С судном что-то произошло, и оно перевернулось довольно далеко от берега. Подруг Ёко удалось благополучно спасти, сама же она исчезла. Поскольку в тех местах водятся акулы, в заметке высказывалось опасение, что тело пропавшей могло быть съедено.

— То есть факт смерти так и не был установлен?

— Да. Вот еще газеты с более поздними публикациями, но в них ничего существенного. А я переговорил с ребятами из местного отделения газеты и выяснил: яхта была неисправна. В связи с этим ходили определенные подозрения, не было ли все это подстроено. И не сам ли Хитоцуянаги это подстроил — такие разговоры тоже ходили.

— У них что, было не все гладко в супружеских отношениях?

— Не то, чтоб они не ладили, но по слухам Ёко частенько, ссылаясь на слабое здоровье, уезжала из города и жила безвылазно в Сума, то есть супруги много времени проводили порознь.

— У них есть общие дети?

— В 1942 году родилась девочка, назвали Катико. Единственный ребенок. Вскоре после ее рождения Хитоцуянаги был призван в армию и уже до конца войны не возвращался.

— Если она 1942 года, — прикинул Киндаити, — то ей сейчас по традиционному счету девятнадцать, а в то время было шестнадцать, верно?

— Выходит, так. А что, она тоже как-то замешана в это дело?

— Да нет, я просто так спросил. Что же, значит Хитоцуянаги был под подозрением?

— Да, но ему повезло. Он за три дня до происшествия уехал в Токио, и все его действия в течение этих трех дней установлены точно.

— То есть, алиби у него полное, да?

— Да. В итоге произошедшее признали несчастным случаем, до сих пор так и считается.

— В таком случае, 25 июля этого года Ёко была официально признана умершей?

— Совершенно верно. И поскольку, наконец, все утряслось, в сентябре господин Хитоцуянаги снова женился. Его избранница Сигэко — дочь Ацуми Тосимаса, который заправляет в политических кругах префектуры Хёго.

Это имя было знакомо Киндаити. Ацуми Тосимаса был не просто первым лицом в местных политических кругах — сразу после войны этот человек формально отошел от политической жизни, но до сих пор вел закулисные игры в партии Минминто, где пользовался огромным скрытым влиянием.

— Когда Хитоцуянаги баллотировался еще в первый раз, он сразу же умудрился блестяще преуспеть в предвыборных баталиях. Произошло это благодаря покровительству Ацуми, и, по слухам, именно тогда у него завязались отношения с Сигэко.

— У нее это первый брак?

— Второй, разумеется. Ее первый муж тоже зависел от Ацуми, но сильно пил, поэтому она с ним развелась. Сигэко была у отца вроде личного секретаря, вот они с Хитоцуянаги и встретились.

— А Ёко тоже из этой префектуры?

— Да, дочь крупного землевладельца из Сумы. Закончила школу для девочек в Кобэ, а потом женский колледж в Токио. Так что во время учебы три года жила в Токио. — Уцуги Синсаку, наблюдая за лицом Киндаити, продолжил. — Вышла замуж весной 1941 года. В марте окончила колледж, вернулась в Кобэ, а в апреле состоялась свадьба. На следующий год родилась Катико, а сразу после этого мужа призвали в армию.

— Сколько ей сейчас должно быть?

— Она родилась в 1919 году. Значит, по традиционному счету сорок два, а если точно — сорок лет и несколько месяцев.

Хозяйка «Одуванчика» выглядела на тридцать пять — тридцать восемь. При ее красоте, пожалуй, можно годков пять накинуть.

— Послушайте, сэнсэй, эта Хитоцуянаги Ёко наверняка и есть та самая мадам. Как бы она не изменяла свою внешность, очевидцы по этим фотографиям ее точно признают. Ну что?

— Уцуги-кун! — строго ответил Киндаити. — Об этом никому нельзя проболтаться.

— Понятное дело, сэнсэй! Но все-таки…

— Понимаю. Мы дадим возможность твоей газете сообщить новость раньше других.

Похоже, все предосторожности Хибики Кёскэ пошли прахом…

Белое и черное

В субботу 5 ноября 1960 года газета «Майаса Симбун» в вечернем выпуске поместила сенсационную новость: по делу о тройном убийстве в Хинодэ предполагается пригласить в качестве свидетеля бывшего депутата парламента Хитоцуянаги Тадахико. Сообщение потрясло всех, в том числе и корреспондентов других изданий.

Фотографии, которые привез из Кобэ Уцуги Синсаку, были предъявлены сначала Дзюнко. Она засвидетельствовала, что на них несомненно владелица «Одуванчика», хотя с другой прической и совсем по-другому одета.

Следующей стала Киёми.

При виде фотографий девушка явно испытала настоящий шок. Тем не менее, она слабым голосом подтвердила, что это Катагири Цунэко.

И наконец, снимки с многозначительным видом изучила Кавамура Мацуэ, которая тоже заключила, что на них бесспорно изображена хозяйка ателье.

Киндаити Коскэ нанес визит господину Хибики. Тот вынужден был предоставить частному сыщику возможность действовать по своему усмотрению. Таким образом, факты были доложены старшему инспектору Тодороку.

Сыщик Симура отправился в Кобэ и вернулся вместе с бывшим депутатом парламента от партии Минминто Хитоцуянаги Тадахико. Этот новый важный свидетель по делу о тройном убийстве в Хинодэ появился в полицейском управлении S в три часа дня шестого ноября.

Мы не будем описывать здесь, какой ажиотаж вызвало в прессе появление в расследовании нового лица и насколько эта новость взбудоражила общественное мнение. Скажем лишь, что господин Хитоцуянаги явился в полицейское управление бледным и измученным.

Позже он поведал своим соратникам, что как только прочитал в газетах об аресте Нэдзу Гоити, тут же принял решение снять свою кандидатуру на выборах.

— Господин Хитоцуянаги Тадахико?

Снятием показаний в данном случае занялся сам Тодороку.

При взгляде на измученного Хитоцуянаги инспектор полиции не смог подавить в себе определенного сочувствия.

Тодороку ожидал увидеть высокомерного, спесивого типа. Между тем, тихо сидевший перед ним мужчина выглядел скромным и искренним. Внешностью он скорее походил на университетского профессора, нежели на политика.

— Да, — Хитоцуянаги спокойно кивнул и продолжил. — Мне неловко, что я доставил вам столько хлопот. Следовало заявить о себе раньше. Но понимаете, мои обстоятельства… И вообще все получилось не так, как я предполагал… Хотя, конечно, это не служит оправданием, не так ли?

— Пожалуй, да. Итак, признаете ли вы, что хозяйка ателье «Одуванчик», называвшая себя Катагири Цунэко — это ваша бывшая жена Ёко, которая три года назад исчезла после крушения яхты в заливе Сума?

— Да, дело обстоит именно так, как вам сообщил господин Нэдзу. Если женщина, убитая вечером десятого октября, — владелица ателье «Одуванчик» Катагири Цунэко, то это вне сомнений моя бывшая жена Ёко.

Тодороку метнул быстрый взгляд на Киндаити. Он сомневался, стоит ли раскрывать карты, но все же решился.

— Ясно. Только господин Нэдзу нам этого не сообщал. Он признался, что изуродовал труп женщины, но не сказал, кто она.

Хитоцуянаги ошеломленно поднял на него глаза. И тут же широко улыбнулся:

— Ну-ну, вы меня успокоили. Значит, Нэдзу остался мне предан? Что же, тогда я тем более должен был объявиться раньше.

— Вы знали, что ваша супруга жива?

— Знал. А еще точнее — я сам сознательно принял участие в этом представлении.

— Вы сами?..

Присутствующие моментально напряглись.

На лице Ямакавы, наблюдавшего за бывшим депутатом, появилось откровенное изумление. У Миуры, делавшего пометки, замер в руке карандаш. Развалившийся на стуле Симура весь подобрался и выпрямился.

— Господин Хитоцуянаги! — в голосе Тодороку появилась суровость. — То есть крушение яхты не было случайностью? Это была спланированная мистификация по сговору супругов?

— Да.

— Но какой смысл? Зачем вам понадобился этот абсурдный розыгрыш?

— Причина проста. Мы оба пришли к выводу, что больше не можем продолжать совместную супружескую жизнь.

— Позвольте, но для этого существует развод!

— Разумеется. Я и сам настаивал на разводе, но Ёко и слышать не хотела. Она категорически уперлась, что для Катико — это наша дочь, единственный ребенок — что для нее лучше знать, что мать умерла, чем думать о том, что она где-то живет разведенной.

— Но… простите, с точки зрения здравого смысла с этим никак нельзя согласиться.

— Вы совершенно правы, — искренне подтвердил господин Хитоцуянаги. — Полностью признаю разумность ваших суждений. Но Ёко — знаете, она всегда была несколько эксцентричной женщиной. То есть, в общем характер у нее был покладистый, но если ей что-то вдруг ударяло в голову, — тут она шла напролом до конца. Считайте, что это страх перед общественным мнением. Она боялась развода.

— Ну хорошо, пусть так. И все-таки, в чем причина? Затеять такое, чтобы расстаться с супругом — для этого, видимо, имелись какие-то чрезвычайно серьезные основания?

— Поймите, несходство характеров и ничего более. Никакой иной причины не было.

— То… то есть, — Тодороку даже весь покраснел, — просто из-за несходства характеров вы пошли на такую аферу?

— Простите, господин старший инспектор, — заговорил Киндаити. — Причина, повод — может, об этом позже? Давайте сначала узнаем, как это конкретно происходило.

Тодороку заметил выражение глаз Киндаити и сухо обратился к господину Хитоцуянаги:

— Пожалуй, да. Рассказывайте.

Тот бодро заговорил:

— Мы долго говорили с ней, обсуждали и, наконец, оба согласились, что так будет лучше. Правда, я ее сразу предупредил, что в этом отвратительном деле не помощник. Но она сообщила, что вовсе на это и не рассчитывает. Сказала, что и не намеревалась обращаться ко мне за помощью, что мне просто надо закрыть на все глаза и дать ей возможность провернуть дело самой. Прежде всего, она принялась прятать свое состояние. У нее был капитал, на который она могла благополучно существовать и без моей поддержки. Получила она его от родителей, а то, что к тому времени из ее близких родственников уже никого не осталось, было ей только на руку. Чтобы спрятать капитал, ушло около полугода. Как она это сделала, я не спрашивал, а она сама не рассказывала, так что подробностей не знаю. Наконец, все было готово, и она велела мне уехать куда-нибудь по делам — ну хотя бы в Токио, чтобы на меня не пало подозрение. Я уехал 23 июля 1957 года, а через пару дней Ёко все осуществила.

Удивительно складное повествование. При наличии подозрений оно оставляло достаточно места для вопросов. Тем не менее, внимательные слушатели не могли не почувствовать его правдивость.

Из показаний Дзюнко и Киёми было известно, что мадам из «Одуванчика» производила впечатление женщины чем-то неприятной, зловещей: при всем ее внешнем спокойствии никогда нельзя было знать, что она вдруг выкинет. Это подтверждалось также и свидетельствами Итами Дайскэ. Образ женщины, о которой говорил Хитоцуянаги, оставлял точно такое же ощущение.

— Двадцать пятого поздно вечером мне в гостиницу позвонили из Кобэ. Вот и все — эта мысль не давала мне уснуть в ту ночь. Но на следующий день я вернулся в Кобэ уже совершенно спокойным. Видимо, мне удалось как-то подготовить себя к этому. Я должен был сыграть роль страдальца-мужа, потерявшего жену в результате несчастного случая. У меня это получилось вполне прилично. Какие-то подозрения на мой счет полиция все-таки имела, но алиби у меня было твердое, да и никаких дурных слухов на наш счет не ходило. Странно слышать это из моих уст, но у меня как у мужчины всегда была достойная репутация. Наши с Ёко супружеские отношения всегда были безупречны…

Кстати, в отчете, представленном журналистом Уцуги Синсаку, отмечалось, что господин Хитоцуянаги христианин.

— Дела шли отлично. Все оказалось даже проще, чем я ожидал. Я вновь и вновь восхищался находчивостью Ёко. Все кругом сразу поверили в ее смерть. Да нет, больше того — я сам на какое-то время решил, что план Ёко в чем-то не удался и она действительно погибла. Но примерно через месяц узнал, что часть ее припрятанного капитала куда-то ушла, и понял, что она жива…

— Одну минуточку, — остановил его Тодороку. — Вы сказали, что из родных у вашей жены почти никого не осталось, но наверняка достаточно многие знали, что у нее есть свой капитал?

— Да.

— Значит, кто-то должен был бы удивиться, что ее состояние вдруг в одночасье словно исчезло? Если ваша супруга могла спокойно прожить на него всю оставшуюся жизнь, значит, это состояние было очень даже приличным. К тому же, часть его должна была перейти вашей дочери?

Господин Хитоцуянаги скупо улыбнулся:

— Ёко это предусмотрела. Какую-то часть капитала она оставила. Знаете, часто говорят: состояние — это такая штука, которая вроде бы и есть, а глядь — и нет ничего. Вот она и оставила ровно столько, чтобы можно было пошуметь: мол, надо же — после смерти-то выяснилось, что не так много у нее было!

— А как вы договорились с супругой о дальнейших отношениях? — подозрительно спросил Тодороку.

— Она велела мне не беспокоиться за нее. Сказала, что прекрасно сможет жить самостоятельно, и потому хочет, чтобы я считал, будто она действительно умерла. Выразила надежду, что никогда в жизни не побеспокоит меня. И даже сказала, что если ей, неровен час, предстоит погибнуть от несчастного случая, то она и собственную смерть сумеет обставить так, что никто ни о чем не догадается. А потому, сказала она, я хочу, чтобы через три года, когда моя смерть будет подтверждена официально, ты женился. Я полностью ей доверился. Как я уже сказал, эта на вид скромная тихая женщина обладала исключительным упорством.

— Так зачем это все… — Тодороку с досадой вынужден был проглотить конец вопроса. По лицу Хитоцуянаги он понял, что это единственный пункт, на который он явно не получит вразумительного ответа.

Инспектор сменил тему:

— Когда вы впервые услышали о своей жене после ее исчезновения?

— В июне этого года. Господин Нэдзу появился у меня на квартире в Токио и сообщил, что в Хинодэ живет женщина, очень похожая на мою жену.

— Значит, Нэдзу знал вашу супругу?

— Да, — спокойно кивнул Хитоцуянаги. — Он родом из нашей префектуры. Больше того, во время войны я служил под его началом. После войны, году в сорок седьмом — сорок восьмом, он частенько приезжал в Кобэ и тогда заходил к нам. Как-то раз он попросил меня помочь ему устроиться на работу, да я и сам считал, что должен для него что-то сделать — ведь на войне Нэдзу многое сделал для меня. Но пока суть да дело, он успел — тут Хитоцуянаги помрачнел — пристраститься к дурному.

— Героин?

— Да. Так что в итоге место, которое я ему-таки раздобыл, не подошло. Вот, собственно говоря, в силу каких обстоятельств он знал мою жену.

— Нэдзу знал, что в конце июля пятьдесят седьмого года ваша супруга пропала после крушения яхты в Сума?

Этот вопрос задал Киндаити Коскэ.

Хитоцуянаги бросил в его сторону настороженный взгляд, но ответил кротко и без всякого промедления:

— Нэдзу еще раньше уехал в Токио, но когда в конце июля это произошло, он был у себя на родине — поехал навестить могилы родных. Там и узнал из газет. Я помню, что он приходил ко мне с соболезнованиями.

— Когда он в последний раз видел вашу супругу?

— По его словам, прямо накануне происшествия. Да-да, я просто сам забыл: он тогда по пути в родные края заехал к нам в Кобэ. Вот тогда они и виделись, а через неделю несчастный случай. Он пришел ко мне совершенно растерянный.

— Значит, Нэдзу видел вашу жену сравнительно недавно?

— Да, поэтому-то когда встретил ее в Хинодэ, сразу узнал.

— Вы с Ёко не знали, что Нэдзу работает на студии «Тэйто»?

— Нет, он не рассказывал. Сказал только, что сейчас живет в Токио. Так что пока он не пришел ко мне со своим открытием, я и знать не знал, что бывший армейский друг Ватанабэ устроил его на «Тэйто». Будь Ёко в курсе, она бы не стала искать себе прибежище в Хинодэ.

— Что ж, спасибо. Извините за вмешательство, господин старший инспектор.

— Так, ясно. Значит… — Тодороку немного подумал. — И что, Нэдзу решил вас этим шантажировать?

— Ничего подобного, — голос Хитоцуянаги звучал твердо. — Господин Нэдзу человек очень отзывчивый, и пришел он только для того, чтобы предупредить меня. Он не представлял себе, что его медвежья услуга имела для меня роковое значение. Представьте, какой удар на меня обрушился! Да, то крушение было инсценировано, но не имея никаких сведений о Ёко, я мог утешаться тем, что, может быть, она и в самом деле где-то умерла. А двадцать пятого июля этого года я должен был официально перестать быть ее мужем. И тут прямо накануне узнаю, что она жива!

— Ожидая этого официального решения, вы сделали предложение дочери Ацуми Тосимасы, не так ли?

— Да.

— Вы тогда уже были с ней близки? — спросил напрямую сыщик Симура, и лицо Хитоцуянаги мгновенно помрачнело от гнева.

Разумеется, он сразу справился со своими чувствами и с прежней печальной сдержанностью ответил:

— Я все же христианин. К тому же, Сигэко не из таких женщин. Но мы действительно еще раньше приняли решение пожениться после того, как в соответствии с законом спустя три года после несчастного случая смерть Ёко будет признана официально. И то, что я в качестве аванса этому браку получал политическую поддержку со стороны Ацуми Тосимаса, это тоже факт. Посему только что высказанные здесь в мой адрес подозрения возможно и неизбежны, но в отношении Сигэко они оскорбительны.

— Она не знала, что инцидент с яхтой был подстроен?

— Нет, конечно. Если бы ей это стало известно, наша помолвка бы не состоялась.

Стоило зайти речи о его нынешней супруге, и тон Хитоцуянаги моментально стал официальным.

— Что ж, давайте вернемся к теме нашего разговора. Итак, в июне к вам пришел Нэдзу. Он сообщил, что ваша первая жена сейчас проживает в Хинодэ. Что было дальше?

— По выражению моего лица Нэдзу сразу понял, что за всем этим что-то стоит. Да, забыл сказать: когда он бывал у нас в пятьдесят седьмом году, мне показалось, что с героином покончено. И в тот день, в июне, у меня тоже осталось такое впечатление. Он здорово соображает, когда свободен от наркотиков. Увидев мое крайнее замешательство, Нэдзу из тактичности тут же собрался уходить. А я — я был в отчаянии. В тот самый момент, когда еще какой-то месяц — и я обрету право жениться на Сигэко, вдруг… В общем, я поехал с Нэдзу в Хинодэ. Там я осторожно, тайком, посмотрел на хозяйку «Одуванчика», то есть на женщину, которая называла себя Катагири Цунэко, и убедился, что это Ёко.

В этом месте господин Хитоцуянаги в первый раз схватился за голову и почти что застонал, во всяком случае, так показалось окружающим. Видно было, что смятение и муки совести терзают его сердце.

Он на секунду поднял искаженное страданиями лицо.

— Вероятно, это выглядит эгоистичным с моей стороны, но учтите: прошло три года после ее бегства, и за все это время до меня ниоткуда не доходило вестей о ее существовании. Может, Ёко уже умерла? Может, где-то далеко отсюда ушла в мир иной в полном одиночестве, никому неизвестной? Я мучался, как в дурном сне, но в то же время, честно говоря, в тайне лелеял надежду на это. При виде владелицы «Одуванчика» эта надежда мгновенно исчезла.

Тут он опять поднял голову и в полном отчаянии заговорил:

— Удар был для меня тем более силен, что произошло все буквально накануне моего брака с Сигэко. На этот брак я ставил свое политическое будущее. Видя мое потрясение, Нэдзу явно пожалел, что вмешался в ситуацию. Он ни о чем не спрашивал, я сам рассказал все. У нас нет с ним даже небольшой разницы в возрасте, но на войне он был моим командиром, командиром прекрасным. Я думаю, это и заставило меня открыться ему без утайки — то самое чувство родственной благодарности и надежды на защиту, которое я как его подчиненный питал на войне к своему заботливому командиру. Конечно, Нэдзу удивился. Но ни слова упрека в мой адрес не произнес. Может, я вообразил себе из самоуверенности, но, мне показалось, что он сочувствует моему положению: ведь от него тоже сбежала жена. Сказал он мне вот что. Такая тайна — тяжкий груз для души. Но будьте спокойны — от меня этого никто не узнает.

— Так. И что дальше?

— Раз Нэдзу обещал хранить тайну, мне можно было не волноваться. Я предложил, что буду выплачивать ему ежемесячно пятьдесят тысяч иен. Клянусь — сам он ничего с меня не требовал. Больше того, дал понять, что мое предложение его задело. Но в такой ситуации мне нужен был человек, который бы тайно оберегал Ёко, а в случае чего защитил бы ее. Об этом я и попросил Нэдзу. Правда, он и тогда не соглашался брать деньги, но я, не желая слушать, оставил ему пятьдесят тысяч и уехал домой. Мне и в голову не могло прийти, что эти деньги снова заманят его в наркотики.

Позже Нэдзу признался, что у него не было намерения тянуть деньги с господина Хитоцуянаги, но по сути результат получился именно такой. Эти душевные мучения и вернули его к наркотикам. Что ж, сложная штука жизнь…

— Итак, в сентябре состоялась ваша свадьба?

— Шестнадцатого сентября.

— Ну да, в сентябре понятно стало, что парламент вот-вот распустят, значит готовиться надо было, вот и женитьба потребовалась.

Это ядовитое замечание принадлежало сыщику Симура.

По лицу Хитоцуянаги промелькнуло недовольство, но он продолжал свой рассказ прежним тоном.

— Любовь между людьми — я имею в виду любовь между мужчиной и женщиной — не существует в абсолютно чистом виде. Потому что все мы не росой питаемся. Наличие в том или ином поступке доли корыстного расчета, на мой взгляд, не обязательно означает, что за ним стоят одни лишь неблаговидные помыслы. Если же видеть только один расчет, особенно если подходить к делу предвзято, то тогда, конечно, все получается именно так, как сказал ваш сотрудник.

Симура несколько растерялся, поняв, что получил щелчок, но ухмыльнулся и промолчал. На лице у него было написано: ну, я тебе еще прищемлю хвост!

— И что же было дальше? — направил разговор Тодороку.

— Это была какая-то поспешная свадьба. Было в ней что-то не то. Потом трехдневное свадебное путешествие, потом я приехал в Токио. И вдруг через каких-нибудь десять дней, вечером первого октября, раздался звонок от Ёко. Она сказала, что нам необходимо срочно встретиться.

Господин Хитоцуянаги с трудом сглотнул.

— Можно и не объяснять, какой шок я испытал. Боюсь, что понес что-то невразумительное — мы договаривались на других условиях, я только что женился, мне неудобно с тобой встречаться… Она ответила, что ее совершенно не интересует, на ком я женился, но ей самой сейчас угрожает опасность, и эта ситуация может затронуть и меня, и мою супругу. Сказала: если ты дорожишь своей женой, то должен немедленно со мной встретиться.

— Чистый шантаж! — мрачно пробормотал Тодороку.

Но Хитоцуянаги поправил:

— Да нет, шантажом это не назовешь. Просто Ёко такая женщина — вроде тихая-смирная, а в критический момент — сразу командовать.

— Во-во, всем лисам лиса!

Услышав ехидное замечание сыщика Симуры, господин Хитоцуянаги нахмурился:

— Что это значит?

Понимая, что разговор сейчас может уйти в сторону, Тодороку с горячностью вмешался:

— Нет-нет, не обращайте внимания. Симура-кун, будь любезен, помолчи! Так что было дальше?

— Она велела выбрать место и время встречи. Мои доводы она не слушала, так всегда бывало с ней в командирском угаре. Я сам, разволновавшись, не мог сразу назвать ничего подходящего. Сказал, что подумаю до завтра, пусть перезвонит. Она тут же повесила трубку. А я после этого как бы невзначай порасспрашивал приятелей и, когда утром следующего дня раздался звонок, назвал ей отель «Ринкайсо» в Ёкогаме. Предложил ей обсудить все за обедом.

— Так. И в соответствии с этой договоренностью вы третьего октября встретились с ней в «Ринкайсо»?

— Я вышел из такси у гостиницы, и она тут же подошла ко мне. В отель мы вошли вместе.

— Как она вам показалась после долгой разлуки?

Неожиданный вопрос Киндаити явно застал рассказчика врасплох, он испуганно оглянулся на частного сыщика. Некоторое время Хитоцуянаги с беспокойством изучал его лицо, а потом ответил, старательно сдерживая эмоции.

— Я же видел ее раньше в Хинодэ… Ну, она мне показалась очень симпатичной.

— Наверно, невольно пожалели, что так сложилось, да? Впрочем, простите. Пожалуйста, господин старший инспектор, продолжайте.

Тодороку, подозрительно следивший за их диалогом, немного замешкался:

— Значит… Ну, так какое же у нее было к вам дело?

Хитоцуянаги, продолжая беспокойно поглядывать в сторону Киндаити, заговорил:

— Она сказала, что один мужчина — да-да, судя по всему, мужчина, хотя имени она не назвала — принялся ее шантажировать. Он еще не знал ничего о ее прежней жизни, но пронюхал, что Катагири Цунэко — это вымышленное имя, и решил, что она скрывает истинное из-за каких-то темных делишек в прошлом. Вот он и пытается теперь что-то выяснить. Сказала, что если все так и оставить, неприятности неизбежно коснутся меня. Она уже разговаривала с тем человеком, и он обещал за кругленькую сумму оставить ее в покое, поэтому Ёко просила вернуть ей ту часть ее капитала, которую она не тронула перед исчезновением.

Сомнений нет, этот шантажист — Итами Дайскэ!

Раз он принялся вымогать деньги, значит, от притязаний на плотскую связь с Ёко отказался. А уж взамен физической близости требовать деньги — это верх непристойности! Более того, Итами Дайскэ человек достаточно состоятельный, и столь омерзительное поведение было просто за пределами понимания.

— И как вы отреагировали?

— Ответил, что шантажисту стоит заплатить раз, и дальше придется платить без конца. Ёко прекрасно понимала это, но хотела заткнуть ему рот немедленно. Если вспомнить ту встречу с учетом последующих событий, выглядела она тогда на редкость обеспокоенной. А ведь я несколько раз уже упоминал, что эта женщина при всей своей внешней кротости была внутренне удивительно сильной, и ей не свойственно было впадать в панику.

Может быть, такое состояние Ёко объяснялось крайней разнузданностью Итами Дайскэ в постели? Может, она была готова в качестве компромисса расстаться с приличной суммой, только чтобы избавить себя от него?

— Что было дальше?

— Ёко сообщила, что ей немедленно требуется сто тысяч иен. Сказала, что с наличными у нее сейчас трудности и поэтому она просит меня раздобыть ей эту сумму. О дальнейшем, сказала она, поговорим потом. Выяснять подробности у меня не было времени, но по моему впечатлению, раз она смирилась с такими финансовыми затратами, то, очевидно, намеревалась скрываться и дальше. Для этого ей и нужен был остаток ее состояния.

— Как вы поступили?

— У меня ситуация тоже была экстренной. Я отдал ей ту сумму, которая была у меня с собой — пятьдесят тысяч, и мы расстались.

— А вторая половина?

— Я передал ей деньги через три дня, вечером седьмого октября в кинотеатре в Сибуя. Мы договорились об этом в Ёкогаме. Это была моя последняя встреча с Ёко.

— Но позвольте… — начал было Тодороку, однако Киндаити Коскэ перебил его своим вопросом:

— Вы рассказали ей о господине Нэдзу?

— Нет. Вместо этого я написал Нэдзу письмо, в котором сообщил, что Ёко кто-то шантажирует, и попросил выяснить, кто именно.

Видимо, именно поэтому Нэдзу не мог оставить без внимания приоткрытую дверь в «Одуванчике», когда десятого вечером проходил мимо черного хода.

— Нэдзу сообщил вам что-нибудь об этом человеке?

— Нет, ведь сразу произошло убийство.

— Понятно. Что ж, извините, но попрошу вас рассказать о своих передвижениях в вечер убийства, то есть десятого октября. Вы же помните их?

— Помню. Дело в том, что с тем вечером у меня связана одна странная история, которая, как теперь получается, обеспечивает мое алиби.

— Что вы хотите этим сказать?

— Это произошло десятого октября часов в пять дня. У меня дома раздался телефонный звонок. Звонил мужчина. Сообщил скороговоркой, явно измененным голосом, что видел меня в Ёкогаме в отеле «Ринкайсо». Сказал, что знает мою спутницу, и если я хочу обсудить с ним эту ситуацию приватно, то должен прийти в восемь вечера в клуб «Вако» на Хибия. Выпалил это как по-писаному, в один момент, и тут же повесил трубку.

— Клуб «Вако»? — оторопело переспросил Ямакава.

— Вы не знаете? Это организация для контактов послевоенных политиков и предпринимателей, ее центр расположен на Хибия. Я не являюсь ее членом, но мой приятель — не знаю, слышали ли вы это имя, Татибана Рюдзи, нефтяной концерн «Тохо сэкию» — он пару-тройку раз приводил меня туда, поэтому я имею право посещать этот клуб.

— Ясно. И вы пришли, как вам было назначено?

— Пришел. Чуть раньше восьми.

— А он?

— Он не пришел. Хотя я прождал до одиннадцати.

— До одиннадцати?

Инспектор Тодороку взглянул на собеседника, успев при этом метнуть взгляд в сторону Киндаити Коскэ. Поняв, что тот знает об этих событиях, он досадливо нахмурился:

— Это, видимо, можно подтвердить через клуб?

— Думаю, можно. Я нервничал и не сидел на месте — выпивал в баре, погонял шары в бильярдной, — но в клубе существует система регистрации посетителей, и там отмечается дата и время посещения. В бар я заходил дважды, второй раз был там с половины одиннадцатого до одиннадцати и прямо оттуда ушел из клуба.

— За все это время вы не покидали клуб?

— Ни разу, — Хитоцуянаги вяло улыбнулся. — Если вы проверите записи регистрации, то поймете, что у меня не было времени съездить из Хибия в Хинодэ и вернуться обратно. Я как на иголках ждал вымогателя.

— Вы думали, что звонивший вам мужчина и человек, шантажирующий вашу супругу, одно лицо?

— По-другому я и думать не мог. Тот тип, вероятно, следил за Ёко, когда мы встречались в Ёкогаме. Увидев меня, он наверняка понял, кто такая Катагири Цунэко, и решил, что ему выгоднее выжимать деньги из меня, чем из нее.

Киндаити расплылся в улыбке: что же, все совпало!

Видимо, с тех пор господин Хитоцуянаги не знал ни минуты покоя, так что Хибики тоже натворил дел. Правда, если учесть, что именно благодаря ему Хитоцуянаги получил полное алиби, это, пожалуй, уравновешивалось.

— Что вы делали после того, как в одиннадцать ушли из клуба?

— Сразу пошел домой и лег спать. Правда, заснуть мне так и не удалось.

— Значит, о том, что ваша жена умерла, то есть, я хочу сказать, убита, вы ничего не знали до тех пор, пока не прочитали в газетах?

— Нет, это не так.

— То есть?..

— Когда рассвело, я решил, что нужно съездить к Нэдзу. Но вдруг он позвонил сам. Это было часов в восемь утра.

— Что он сказал?

— Сообщил об убийстве.

— И все? Сообщил только то, что ваша жена убита?

— Разумеется, не только, — его лицо наполнилось страданием. — Когда я открылся Нэдзу, то рассказал ему о словах Ёко: человек не может знать, когда и от какой стихии он умрет, но я сделаю так, чтоб в случае моей смерти никто не проведал, что я была женой Хитоцуянаги Тадахико. Вот только подготовиться к собственному убийству она никак не могла. Поэтому Нэдзу сообщил мне, что вместо моей жены сам сделал с трупом то-то и то-то.

— То есть он рассказал вам, что его стараниями лицо убитой залито раскаленным варом и обезображено до неузнаваемости?

— Да.

— И как вы выслушали это?

Тон старшего инспектора был столь суров, что присутствующие не могли не переглянуться.

Хитоцуянаги забормотал:

— Я… Этого не сказать в двух словах… Но не могу отрицать, что очень сильна была мысль — вот оно!

— В каком смысле «вот оно»?

— Понимаете, у меня с того самого пятьдесят седьмого года уже было предчувствие, что Ёко умрет не обычной смертью. Потому-то…

— А почему вы так думали?

— Да потому… потому… — прерывистым голосом начал Хитоцуянаги, но взял себя в руки и продолжил. — Считайте, что это дурное предчувствие возникло у меня из-за ее характера, из-за ее взбалмошности.

Плечи его безвольно поникли, на лбу выступил пот.

— Хорошо, пусть так. Что вы делали после телефонного звонка?

— Нэдзу сказал, что к полудню убедится, удался ли его трюк, и предложил мне, если я хочу знать результат, подъехать на поле перед киностудией. Оттуда в бинокль хорошо виден весь район Хинодэ. Нэдзу сказал, что если все в порядке, он выпустит полетать свою ворону с белой повязкой на лапе.

— Черт!.. Ох, прошу прощения…

Сыщик Симура глядел на Хитоцуянаги с откровенной злостью.

Когда обнаружился труп, все видели эту ворону. И на лапе у нее действительно была белая повязка.

Так вот что она означала!

Киндаити Коскэ почувствовал, как губы его невольно расползаются в улыбке. Серьезные люди порой ведут себя ну просто как сущие дети.

— Как вы поступили? Поехали в назначенное место?

— Да, для меня это было крайне важно. — Хитоцуянаги вытирал мокрый от пота лоб. — Приехал в начале первого. Был там один небольшой холм с площадкой наверху, словно перевернутая рюмка для саке, я взобрался на него и стал рассматривать в бинокль Хинодэ.

— Ну и что, увидели ворону с белой повязкой?

Насмешка на лице Киндаити заставила Хитоцуянаги покраснеть.

— Птицу я увидел. Но повязку было не разглядеть.

Ему было явно ужасно стыдно за такую ребяческую выходку. Но ведь когда он стоял там с биноклем, это были отнюдь не детские шалости.

Воцарилось молчание.

— Но все же, — вернулся к делу Тодороку, — почему вы с Ёко, будучи супругами, пошли на такую рискованную аферу? Пусть вы даже и предчувствовали, что ей суждена необычная смерть, почему позволили своей жене столь безрассудный шаг?

Хитоцуянаги молчал. Похоже, именно на этот вопрос данный господин не желал давать вразумительного ответа.

— Господин Хитоцуянаги, — заговорил сидевший в стороне Киндаити Коскэ, — если я ошибусь, то прошу меня извинить. А не была ли случайно Ёко-сан сторонницей однополой любви? Ведь она именно поэтому питала такую ненависть к обычным супружеским отношениям?

Хитоцуянаги окаменел, упершись безжизненным взглядом в лицо частного сыщика. Челюсть его отвисла. Казалось, он вот-вот упадет со стула.

Так вот в чем дело!!! Сыщик Симура чуть не лопнул от злости на самого себя.

Белое и черное… Ведь есть же у этих слов такое значение! Ведь должен был он знать, что в определенных кругах лесбиянок называют «белыми», а геев «черными»!

Больше того — автор омерзительных анонимок всегда выискивал у жертвы какую-то тайну, касающуюся личной жизни.

Мидзусима Кодзо мучился от собственной неудовлетворенности. С упорством, свойственным таким мужчинам его возраста, он принялся следить за тайной жизнью Катагири Цунэко. Он знал, что у нее есть подружка. И когда случайно увидел ее в Ёкогаме в обществе мужчины, послал ей анонимку с намеком: кого же ты все-таки предпочитаешь?

Киндаити Коскэ несомненно обратил на это внимание. Вот почему он так беспокоился, куда девался художник. Киндаити рассчитывал именно от него узнать имя подружки мадам.

— Если мне простят дикие фантазии, — Киндаити Коскэ заговорил тихо, отстраненно монотонным тоном. Так читают буддийскую молитву. — Одна дама по имени Ёко-сан была подвержена лесбийской страсти. Другой секс не давал ее удовлетворения. А еще она боялась, что об этом узнает ее дочь. Развод? Убедить дочь, что тому есть причина, она бы не смогла. Вот почему она решила разыграть собственную смерть, стать человеком без рода без племени и жить в свое удовольствие, отдаваясь страсти. Да-да, в ином случае жизнь просто не имела смысла для этой несчастной женщины.

— У Ёко… у нее… — наконец, господин Хитоцуянаги взял себя в руки и пробормотал. — В Хинодэ у нее тоже была, с позволения сказать, эдакая «подружка».

Черт!!! — снова завопил сыщик Симура, но теперь уже мысленно.

При такой связи ведь тоже теряют девственность.

Последний раунд

В лесочке, где было найдено тело Тамаки, на пожухлой траве между двух пней установили небольшой камень. Вот то самое место, где она лежала. У камня в стеклянном стакане несколько диких хризантем — наверное, от матери? По камню, по цветам, между деревьями все сильнее и сильнее стучат капли — дождь расходится не на шутку.

Ясная погода держалась довольно долго, но с той пятницы, когда обнаружили убитую девушку, небо стало хмуриться, а уж последние два-три дня было просто как во время июньских сливовых дождей.

Обхватив голову руками, на пеньке перед могильным камнем уже давно неподвижно сидит молодой парень.

Это Химэно Сабухиро.

Вчера в воскресенье у него закончилась работа над ролью, которая столь неожиданно ему выпала. Сабухиро справился отлично. Его хвалил режиссер, хвалил продюсер. Впереди перспективы новых съемок в роли комических персонажей.

И все равно, несмотря на это, сердце его не радовалось. Может, даже точнее сказать — именно потому и не радовалось?

Разгулявшийся над лесом нешуточный дождь насквозь промочил джемпер, а он сидит, спрятав лицо, и всхлипывает.

Так и слышен душевный стон: «Ну почему, почему? Кто убил тебя, Тамаки?»

Да, именно об этом беспрестанно кричит сейчас его душа. Кричит, не замечая холодного осеннего дождя, насквозь пронизывающего грудь…

Вдруг Сабухиро поднял голову. Кто-то вошел в лес, шурша опавшей листвой.

Сабухиро поспешно вытер слезы и, как загнанный зверь, обернулся на звук шагов. Лицо его кривилось от потаенных рыданий.

Эномото Кэнсаку ушел из дома, даже не прихватив зонта. Он был просто в плаще, и на кончиках длинных растрепанных волос блестели капли дождя.

Эномото встал около Сабухиро и совершил молчаливую молитву перед маленьким надгробьем. Потом посмотрел в лицо сидящему другу.

— Сабу-тян! — заговорил он глухим голосом. — У тебя было что-нибудь с Тамаки?

Лицо Сабухиро внезапно сморщилось. Его словно прорвало:

— Эно, в тот вечер я впервые обладал девушкой. В тот вечер мы с Тамаки в первый раз вступили в близость.

— В тот вечер — это когда?

— В тот самый вечер, когда ее убили. Мы стали близки с ней, а через какие-то полчаса ее убили.

Сабухиро разрыдался.

— Сабу-тян! — Эномото попробовал остановить его суровым взглядом, но не выдержал и просто сел на пенек напротив. — Расскажи поподробнее. Значит, ты встречался с Тамаки в четверг вечером?

— Ага, — Сабухиро мотнул головой, словно его встряхнули. Одной рукой он продолжал тереть глаза.

— И где же?

— Я пришел к ней домой… До чего стыдно, что я реву! Эно, выслушай меня, я расскажу тебе про тот вечер.

Сабухиро, наконец, вытер слезы, высморкался и, глядя куда-то в сторону, запинаясь, начал:

— В тот день мои съемки закончились в пять часов. Режиссер хвалил меня, я был страшно доволен и, приехав в Хинодэ, отправился прямо к Тамаки. Было уже часов семь. Она была одна, валялась на постели какая-то унылая. Меня прямо распирало от радости, я уселся рядом, начал болтать без умолку, а она становилась все грустнее и грустнее. Я спросил ее, в чем дело, а она ответила, что хочет умереть.

— Хочет умереть? Тамаки?

— Да. Но это так, ерунда. Сказала, что между родителями последнее время все уж слишком заладилась. После того письма у них прямо как в поговорке — от дождя земля тверже. Оба друг перед другом так и стараются, так и стараются. Видеть, говорит, не могу. То есть слышать. Понимаешь, у нее отец с матерью уж чересчур этим делом бесцеремонно занимаются. Поэтому девчонке в таком возрасте тяжело с ними. Вот она и говорила, что умереть хочет. Тут мне ее так жалко стало, так жалко — и я сделал ей предложение.

— И что?

— Тамаки тут же развеселилась. Позвала меня вместе принять ванну.

Я забеспокоился, вдруг мать вернется, а она сказала: да нет, мама сегодня в кинотеатре отцу помогает, а потом они всегда вместе после работы куда-нибудь заходят, так что до девяти-то уж точно нам никто не помешает. И мы пошли. А ванна-то маленькая — ну, мы с ней оба разгорелись и соединились.

— В ванне?

В вопросе Эномото не было ни насмешки, ни скабрезного любопытства. Сабухиро встречался с Тамаки прямо накануне ее смерти, и судя по суровому выражению лица Эномото, тот пытался нащупать в разговоре с приятелем хоть какой-то намек на возможную причину убийства.

— А что делать! Мы же там с ней и были.

— Что потом?

— Что-что! Пошли и как были голые, так в постель и нырнули. Я размечтался, планы на будущее начал строить. Расхвастался — я, говорю, конечно не Эно, главных героев играть не буду, но и на своих ролях успеха добьюсь. И Тамаки тоже подтвердила, что меня ждет успех. Я… У меня… — тут Сабухиро немного замялся. — У меня это в первый раз было, понимаешь? И у Тамаки тоже. А потом мы опять… Эно, а у тебя уже было с девчонкой?

Вопрос прозвучал внезапно, но Эномото ничуть не смутился и все тем же суровым тоном ответил:

— Это не важно. Говори, что было дальше.

— Да не скрывай ты. Было у тебя с Киёми?

— Нет. Мне вообще такие девицы не особо нравятся. Чокнутая она малость.

Сабухиро фыркнул и пристально посмотрел на приятеля:

— Вот оно как! А ей тебя терять не хотелось!

— Оставь это, рассказывай дальше.

— Ну, в общем все было просто замечательно — из койки в ванну, из ванны в койку… А потом спохватились — уже девять скоро. Мы еще разочек с ней в ванну — и я ушел.

Сабухиро опять чуть не ревел.

— Слушай, Сабу-тян, — Эномото строго смотрел ему в глаза. — Я не из дурацкого любопытства тебя о таких вещах спрашиваю. Когда вы с ней разговаривали, не проскакивало ли что-нибудь, связанное с теми убийствами?

— Ах да! — припомнил Сабухиро. — Тамаки забавный вопросик мне задала. Спросила, не знаю ли я, что может значить «белое-черное». Сказала, что ее об этом Киндаити Коскэ спрашивал, и что это страшно важно для расследования. Ну я и начал перечислять то, что знаю. И тут она вдруг как расхохочется!

— Что ты ей назвал тогда?

— Ну что-что, знаешь ведь: если женщина с женщиной — белое, мужчина с мужчиной — черное!

Взгляд Эномото внезапно стал устрашающе грозен.

Только половина пятого, но окрестности уже погрузились в сумеречный мрак. Седьмое ноября. Конечно, в такое время года уже на глаз заметно, что дни стали короче, но сегодня не только этим объясняется ранняя темень. Над Хинодэ словно во время июньских сливовых дождей низко нависло серое небо и беспрестанно моросит мелкий-мелкий дождь — такой мелкий, что его и не видно. Вот только дождь этот совсем не июньский. Холодный.

В красном виниловом плащике, натянув на голову капюшон, Юкико, избегая чужих глаз, вышла из квартиры Кэнсаку. Тамико дома не было, она ушла за покупками. Девочка вышла на улицу. Весь квартал затянуло серой пеленой, даже другого конца не видно. Наименее терпеливые уже зажгли дома свет. Народ с работы еще не пошел, вокруг никого.

Вжав голову в плечи, Юкико направилась к корпусу 18.

Последнее время девочка не могла избавиться от странного ощущения. Нет, скажем точнее, — ей было неспокойно. Она понимала, что Тамико и Кэнсаку заботятся о ней, но не слишком ли они ограничивают ее свободу? Одна на улицу не выходи, незнакомых в квартиру не впускай… Что это все значит, в конце концов?

Был и еще один совершенно неожиданный для нее момент событий.

В четверг вечером Юкико видела в телефонной будке Тамаки. Кроме этого она не видела больше ничего. Ничто больше не осталось у нее в памяти. И все-таки Киндаити Коскэ считал, что Юкико что-то известно и поэтому ее надо оберегать от опасности как лицо, которое знает лишнее.

По традиционному счету возраста Юкико было четырнадцать, но нелегкая жизнь сделала ее старше. Головка у нее тоже была сообразительная. Она прекрасно понимала — если допускать, что она что-то видела в тот вечер, значит, ей должна грозить опасность. У себя в деревне она даже видела такой заграничный фильм — «Убей свидетеля».

(«Но я же ничего не видела. Значит, ничего мне и не угрожает!»)

Остановившись перед квартирой 1801, Юкико вставила в скважину ключ, и тут же за дверью раздалось суматошное хлопанье крыльев и отчаянное карканье.

— Подожди, Джо! До чего ты неугомонный!

Она распахнула дверь. В прихожей стояла кромешная тьма. Юкико прошла в кухню и повернула выключатель.

— Прости, Джо. Заперли тебя одного в темноте, тут кто угодно рассердится.

Юкико прекрасно понимала, почему Джо не в духе. Она подняла боковую дверцу ящика, чтобы протянуть птице ее любимую сушеную рыбку, и вдруг почувствовала, что за спиной у нее кто-то стоит.

Обернулась — и увидела Киёми. Та улыбалась:

— Пришла Джо покормить? Вот заботливая!

Юкико оторопела. Пальцы ее продолжали сжимать птичий корм, взгляд уперся в лицо Киёми. Лицо это улыбалось, но инстинкт самосохранения подсказывал девочке, что улыбка ненастоящая. Что-то опасное крылось за ней.

Джо возмущенно заорал в своем ящике.

Юкико, не реагируя на его вопли, продолжала неподвижно стоять, не сводя глаз с лица Киёми. Сушеные рыбки в ее руке размякли от пота.

В отличие от Тамаки, Киёми всегда держалась с Юкико высокомерно. Встречая девочку на улице, она не удостаивала ее даже взглядом. Всем своим видом Киёми давала понять, что ей нет дела до какой-то там дочки хромого коменданта. Естественно, в этой квартире ноги ее никогда не было.

— Что это с тобой, Юкико-тян? Почему ты так на меня смотришь?

Киёми отпустила ручку кухонной двери у себя за спиной и, довольно посмеиваясь, пошла к Юкико. Та инстинктивно отступила назад.

— Что такое? Ты боишься меня?

Внезапно голос ее сорвался:

— А может, есть причина, по которой ты должна меня бояться?

Юкико молча вглядывалась в глаза Киёми. Казалось, от этого столкновения двух пар глаз холодные огни фейерверка рассыплются сейчас вокруг.

Джо тыкал клювом в руку Юкико, которую та спрятала за спину, и буйствовал, не умолкая ни на секунду.

— Смотри, как ворона тебя торопит. Давай-ка, покорми его. А потом у меня к тебе разговор будет.

Юкико почувствовала, что тело ее как-то обмякло.

— Хорошо.

Она медленно повернулась и наклонилась над ящиком. Киёми подошла сзади.

— Ворона — это ведь хищник? Надо же, а какой ручной стала!

Правая рука Киёми коснулась плеча девочки. Юкико невольно вздрогнула. Тонкий шнур, наброшенный из-за спины, перехватил ее шею. Так быстро, что она не успела вскрикнуть. Так крепко, что невозможно сопротивляться.

Юкико ощутила, как силы покидают ее тело. Но в тот же самый момент сознание ярко вспыхнуло, и она вспомнила.

Когда в четверг вечером в начале десятого она вернулась с лекарством в квартиру Кэнсаку, дверь на террасу была открыта. Закрывая ее, она бросила взгляд на улицу и увидела две фигуры, направляющиеся по главной улице в сторону склона.

Тогда она не придала этому значения и просто забыла, но в этот самый миг из глубин сознания четко всплыло: там шли Киёми и Тамаки.

Киёми убивала человека в четвертый раз. Двоих задушила, одного заколола шилом. На каком-то этапе своей жизни она ощутила в себе готовность к убийству. Она уже лишила жизни троих, и при этом не придумывала никаких ухищрений, чтобы скрыть трупы. Убив троих, она просто оставляла свои жертвы. Остальное делал за нее кто-то другой. Поэтому до сих пор ее словно прикрывал плащ-невидимка. А это вселило в Киёми удивительную уверенность в себе.

С холодностью искушенного профессионала она с наслаждением ощущала, как в сжимающейся петле шнура рушится на пол тело Юкико, становясь тяжелым, словно обломок скалы. По предыдущему опыту ей было уже хорошо известно: теряя силы для отпора, человеческое тело взамен обретает невероятную тяжесть.

Тело Юкико бесформенной грудой рухнуло у ящика с птицей. Все произошло достаточно быстро, без всякого подозрительного шума. Все шло так, как рассчитывала Киёми.

Когда тело под собственной тяжестью распласталось на полу, Киёми бесшумно встала на колени и, сохраняя полное спокойствие, сняла с шеи жертвы шнур. Аккуратно сматывая его кольцом, она обвела взглядом кухню.

На глаза ей попался большой нож для мяса с тонким острым лезвием. Это тоже входило в ее расчет. Ведь на кухне непременно должен быть такой нож.

Задушив мадам из «Одуванчика», Киёми потом всю ночь мучалась от кошмара — а вдруг ее кто-то откачал? Это стало уроком.

Она сняла с крючка тряпку и обернула ручку ножа. Что ж, это тоже предусмотрительно: важно не оставить отпечатков пальцев. Держа нож в правой руке, левой перевернула тело. Расстегнула пуговицы на красном плаще, откинула полы в стороны. На девочке был толстый шерстяной свитер.

Киёми с досадой щелкнула языком и резко задрала его вверх. Под нижней рубашкой трогательно приподнимались округлости, еще не превратившиеся в настоящие женские груди.

Киёми коснулась этих выпуклостей и решила, что опасность возрождения жизни еще очень даже велика.

Она перехватила нож поудобнее. Прицелившись в трогательный бугорок, замахнулась. И в тот самый миг, когда нож уже был готов опуститься…

— Ииии…

С губ Киёми сорвался пронзительный вопль.

Она отшатнулась, зажимая рукой левый глаз. Из-под пальцев брызнула темно-красная кровь.

Утверждать, что Джо рискуя жизнью кинулся спасать свою несчастную, горячо любимую хозяйку, было бы слишком смело.

Просто голод и долгое сидение взаперти привели ворону в чрезвычайно дурное настроение. Неудивительно, что в ее глазах человек с острым ножом в руке воспринимался как опасность.

Одним ударом острого клюва Джо удалось ослепить Киёми на левый глаз. Но и тут он не успокоился. Гневно взъерошив перья, он с яростной настойчивостью продолжал атаковать Киёми, норовя ударить клювом с другой стороны.

— Иииии…

Прикрывая обеими руками лицо, Киёми повалилась на пол.

Такая засада оказалась для нее совершенной неожиданностью. Она полагала, что рассчитала все до последней мелочи. По ее прикидкам, именно это время и именно это место наиболее подходили для того, чтоб заставить Юкико замолчать навсегда. Больше того, ее план уже удался почти на сто процентов. Все было прекрасно. За исключением того, что она недооценила ворону.

Хищные острые когти и клюв рвали в клочья упавшее тело Киёми. В тесной кухне летали черные перья, Киёми верещала без передышки.

Ей все же удалось нащупать оброненный нож. Схватившись за рукоять, она вскочила с пола, переполненная дикой злобой. Она готова сразиться с этой мерзкой птицей!

Джо продолжал бросаться на нее, целясь в правый глаз.

— Иииии…

С большим трудом ей удалось уберечься от очередной атаки, но, растеряв самоуверенность, она опять уронила нож и застыла, прикрывая лицо руками.

— Джо, Джо! Ну-ка, успокойся!

Когда Киёми узнала в ворвавшемся из комнаты в кухню человеке сыщика Симуру, у нее еще сработал инстинкт спасения. Зажимая рукой кровоточащий глаз, она бросилась в прихожую. Но при виде еще двух фигур, влетевших в квартиру со стороны лестницы, она в ощущении собственного позора лишилась последних сил. Киёми обреченно замерла на месте. Перед ней грозно высился мокрый от дождя Эномото Кэнсаку.

Сыщик Симура надел на Киёми наручники. Ее безжалостно искалеченный глаз заставил Кэнсаку и Сабухиро содрогнуться. Джо на удивление быстро угомонился.

До Киёми, словно во сне, донеслось ворчанье сыщика Симуры:

— Предвидел я что-то подобное, устроился в комнате караулить, да вот незадача — прямо в шкафу и задремал.

Что же, если все так и было, то свой последний раунд Киёми проиграла вороне.

Эпилог

Стояла поздняя осень.

На пустыре, где в самом начале нашего повествования поэт S.Y. обнаружил мираж, трудились бульдозеры и экскаваторы. Начиналось очередное строительство.

Живущий отшельником на краю города поэт еще не знал, что именно здесь появится. Но он несомненно печалился, потеряв уголок, где можно свободно гулять в одиночестве.

Однако отшельникам тоже свойственно любопытство. Услыхав от Киндаити Коскэ, что виднеющийся отсюда жилой массив и есть тот самый Хинодэ, так взбудораживший недавно общественность, поэт от удивления широко открыл глаза.

— Я и сам, — неуверенно начал он, — с большим вниманием читал в газетах про то дело. Но мне и в голову не приходило, что Хинодэ — это тот самый район, который виден отсюда. А уж тем более, что вы имеете к этому происшествию отношение.

Такое с ним случалось всегда, и Киндаити Коскэ не мог не улыбнуться рассеянности своего друга.

— Я звонил вам из полицейского управления прямо в тот вечер, когда все закрутилось. Но у вас как раз тогда открылось горловое кровотечение…

— Да-да, в тот день был первый матч «Нихон сиридзу». Я сидел у телевизора, и вдруг началось.

Для старого поэта не существовало понятия возраста — он всегда увлекался, как ребенок. Киндаити Коскэ это было известно.

— Да уж, — S.Y. виновато улыбнулся. — А кстати, я слышал, что нашелся художник Мидзусима. Кажется, он в очень тяжелом состоянии?

Художник был обнаружен вечером 7 ноября, в тот же день, когда арестовали Киёми. На станции Акабанэ он неудачно соскочил вниз с платформы, напоролся на железный прут, который страшно разворотил ему живот, и в бессознательном состоянии был доставлен в больницу. Только там выяснилось, что это Мидзусима.

— Его тоже можно пожалеть, — серьезно заговорил Киндаити. — Сотрудник полиции, отвечавший за расследование, считает, что это неудовлетворенный тип. Потому он и проявлял такой интерес к личной жизни других. Точнее, излишний интерес. Занялся сочинительством анонимок, а тем временем вон что вышло! Перепугался, решил скрыться… Да и несчастье на станции с ним произошло потому, что он с перепугу принял какого-то пассажира за полицейского. Рванул с платформы вниз, полетел кубарем, и вот результат. Говорят, выживет, но останется калекой.

К счастью, тот самый холм, который облюбовал когда-то поэт, еще не сровняли с землей. S.Y. побрел вверх, Киндаити следом за ним. Семена травы густо липли к его хакама.

— Я вот не очень понял из газет, — добравшись до вершины, поэт присел на пожухлую траву, видно, хотел перевести дух. Сегодня с ним не было любимицы Капи. Прогулки с собакой ему строго-настрого запретили. — Самую первую анонимку написала та девушка Киёми?

— Да, — Киндаити Коскэ уселся рядом. Прямо перед ними виднелся квартал Хинодэ. — Ей не понравилось, что муж ее покойной тети женится на молодой женщине. Жить в маленькой квартирке с новобрачными тяжко. В какой-то степени она, затевая разорвать их помолвку, защищала себя — боялась, не выбросят ли ее из дома. Но ее подстегивало еще и что-то сродни ревности. Тетя была старше своего мужа, а теперь его избранница оказалась на двенадцать лет моложе. Мне кажется, те чувства, которые испытала бы тетка, будь она жива, приняла на себя ее племянница.

— А все-таки, зачем она и себя облила грязью?

— Как говориться, режешь шкуру — порежешь и мясо. Это был наиболее эффективный прием, чтобы разорвать помолвку, да еще и надеялась, наверное, что если представить себя жертвой, то на нее не падет подозрение.

— Какая страшная девушка, не так ли?

— Страшная, — мрачно отозвался Киндаити, и оба помолчали. Поэт какое-то время рассеянно сбивал тростью осеннюю траву, а потом снова заговорил:

— А ведь то самое письмо в итоге ударило и по ней самой, так?

— Вот именно. Поговорку можно и не напоминать: не плюй в небеса… Так и вышло.

Извинившись, Киндаити закурил и продолжил:

— Мидзусима узнал о том письме от одной местной дамы. Этот случай навел его на мысль заняться развлечением, вполне подходящим для столь неудовлетворенного типа. Пообтрепавшийся Дон Жуан завидовал личной жизни других. Проклинал всех и вся. К тому же, будучи по складу довольно женоподобным, Мидзусима испытывал особое удовольствие, поливая людей грязью. И вот, для начала он послал Эномото Кэнсаку анонимку, оскорбляющую Киёми. Но тот как воспитанный молодой человек уничтожил письмо. Первый выстрел художника угодил в небо. Тогда свой следующий залп он направил на Химэно Сабухиро. Это-то и повлекло за собой дальнейшие события.

— Что вы хотите сказать?

— Киёми совершила ошибку, решила, что письмо дело рук мадам — ее любовницы, которая задумала разрушить их отношения с Эномото.

— То есть в конечном счете, в основе всех этих преступлений лежал разрыв лесбийских отношений?

— Вот именно, — Киндаити Коскэ с горечью поглядывал на Хинодэ. — На первый взгляд, дело казалось таинственно загадочным, но когда слой за слоем с него был снят, осталось ядрышко: молодая девушка, вовлеченная в противоестественную лесбийскую связь, решила вернуться к нормальным отношениям со сверстником и вообразила, что партнерша не хочет этого допустить. Вот предельно простое объяснение всей этой криминальной истории.

— Но все же, какая дикая жестокость для девушки, чуть достигшей восемнадцати!

— Некоторые психологи считают, — взгляд Киндаити еще больше помрачнел, — что для нынешней молодежи принадлежность к компании сверстников носит характер фатальной необходимости. Собственно говоря, это и есть тот самый, страшно усилившийся разрыв между поколениями, который возник после войны. Молодые не доверяют взрослым и ищут доверия только у своих ровесников. А это порождает панический страх перед возможностью оказаться отвергнутым своей группой. В нашем случае такая группа молодых сверстников — четверка: Эномото Кэнсаку и Химэно Сабухиро, Тода Киёми и Миямото Тамаки. Но вдруг Кэнсаку внезапно охладевает к Киёми. А Киёми, решив, что причиной является анонимка, впадает в отчаяние: группа отвергает ее!

— Та-ак…

Не знаем, понял или нет S.Y. эти несколько сложные объяснения Киндаити, но кивнул он с готовностью и заметил:

— К тому же, пусть письмо и было лживым, она, наверное, испытала страшный шок — ведь в нем приводилась та самая версия, которую она как-то сама же и выдумала.

— Да. И еще, — тут Киндаити несколько запнулся, — эти слова… ну, в конце… «пусть врач проверит ее девственность»… они были крайне болезненны для Киёми. Вероятно, она любила Кэнсаку. А в таком случае эту фразу можно назвать просто роковой. В крайнем отчаянии Киёми идет на самоубийство.

— И не умирает.

— Да. Но в силу ее отношений с мадам у нее нет возможности опровергнуть письмо, поэтому несомненно ее гнев и злоба на Катагири Цунэко были очень велики.

— К тому же, она наверное полагала, что именно хозяйка ателье автор письма?

— В тот вечер мадам устроилась потихоньку просматривать свои иностранные журналы. Киёми заметила эти слова — Ladies and Gentlemen, — и ее обуяла ярость. Она завлекла партнершу в постель. Та не могла устоять перед соблазном. А потом…

Разговор на некоторое время прервался.

— Скажите, — заговорил S.Y., — какую роль играет в этом деле Судо Тацуо?

— А, Судо Тацуо! — голос Киндаити погрустнел. — Похоже, он появляется в этой истории только для того, чтобы быть убитым. По показаниям Киёми, убив мадам, она обнаружила в журналах аналогичную анонимку на ее имя. Что-то вроде: так кого же ты предпочитаешь, мужчин или все-таки женщин? Давай решай — белое так белое, черное так черное. Тут Киёми сообразила, что мадам и сама была жертвой негодяя, но сделанного не воротишь. Она порвала письмо в клочья, потом передумала, принялась собирать обрывки, и тут вдруг с улицы донесся голос Итами. Это ее показания.

— Понятно.

— В страшном смятении она погасила свет и выглянула в окно, но на ее счастье Итами убрался восвояси. Киёми срочно собралась уходить, приоткрыла заднюю дверь, но теперь явился Судо. Не в пример Итами он, видимо спьяну, зашел в дом. Киёми прокралась в мастерскую, схватила лежавшее там портняжное шило и затаилась в спальне. Вообще-то она надеялась, что он не станет туда подниматься. Но Судо — то ли по пьяной бесшабашности, то ли что заподозрил — пошел на второй этаж. Взялся рукой за фусума, отодвинул ее — и распрощался с этим миром: он тут же получил удар, рухнул навзничь, и шило вошло по самую ручку. Вот и все, преступление из разряда самых обычных.

Окраску мистической необъяснимости это заурядное преступление получило в силу удивительного переплетения человеческих судеб, а также из-за постыдного пристрастия женщины по имени Ёко.

Это пристрастие выросло в ней, когда в студенческие годы она жила в Токио в общежитии. Правда, позже Ёко в браке с господином Хитоцуянаги родила дочь, и это позволяет предположить, что на какое-то время ей удалось одолеть свою противоестественную склонность. Вспыхнула она в ней вновь из-за войны: мужа призвали в армию, и женщина опять предалась пагубному пристрастию. Далее это пристрастие оказалось для нее роковым. Во всяком случае, именно так объясняли газеты.

S.Y. на время потерял нить разговора. Вдруг он припомнил:

— А знаете, Киндаити-сэнсэй, ведь это точно было одиннадцатого октября в полдень! Я стоял здесь на холме и заметил человека, разглядывавшего в бинокль Хинодэ. Тот мужчина — он что, тоже имел отношение к случившемуся?

Киндаити Коскэ оторопело уставился на поэта. Ну как не любить такого человека!

Примечания

1

В дальнейшем все даты указываются по европейскому летоисчислению. (Здесь и далее прим. перев.)

2

В Японии школа делится на три ступени: младшая (6 лет), средняя (3 года) и старшая (3 года).

3

Мера площади комнат (1,8 кв. м.).

4

Традиционный японский счет возраста с прибавлением утробного года.

5

Цубо — 3,3 кв.м.

6

Персонаж пьес театра Кабуки, известный своими любовными похождениями.

7

Дарума (Учитель Дарума) — буддийский монах, принесший в Японию учение Дзэн. Обычно изображается в виде фигурки, напоминающей по форме игрушку-неваляшку.

8

1 го — 0,18 л.

Content

Сэйси Ёкомидзо
Белое и черное

Пролог

Ladies and Gentlemen

Под слоем вара

Угрюмый комендант

Ателье «Одуванчик»

Мадам Икс

«Пусть врач проверит…»

Чья же кровь?

Пауза

Водоворот

«Желудь покатился…»

Побег

Со дна озера

Разоблачение

Он перетаскивал трупы

События разворачиваются

Ворона

Белое и черное

Последний раунд

Эпилог

Примечания