Розмэри Сатклиф

Песнь меча

Меч в наследство сыну

Одиссей возвратился,

пространством и временем полный.

Осип Мандельштам

Жанр этого романа — исторический, приключенческий, рассчитанный на тот возраст, когда ребенок уже не ребенок, но еще и не подросток, немножко моложе главного героя, каким мы его видим на первых страницах книги. Место действия — сначала поселение викингов, откуда Бьярни шестнадцатилетним мальчиком изгоняют за случайное убийство монаха, а потом весь мыслимый молодому викингу мир, его Ойкумена — бороздящие моря корабли, Дублин, Гебриды, Фареры, Шетленды, Оркнейские и многие другие острова, королевство пиктов, земли кельтов и саксов.

Автор этой истории — Розмэри Сатклиф (1920–1992), знаменитая британская писательница, опубликовавшая множество исторических романов для детей и взрослых, действие которых происходит в разные эпохи европейской истории — от Римской империи до короля Артура, от легендарных времен Робин Гуда до правления королевы Елизаветы. В 1974 году Сатклиф была награждена Золотой медалью Ханса Кристиана Андерсена, а 1975 году получила за свой вклад в детскую литературу орден Британской империи. На русский язык переведены несколько ее произведений: трилогия «Орел Девятого легиона», «Серебряная ветка» и «Факелоносцы», романы «Алый знак воина» и «Меч на закате».

Главному герою «Песни меча», Бьярни, наивному и доверчивому подростку-сироте, приходится скитаться с места на место в надежде устроиться на службу к какому-нибудь правителю, нуждающемуся в воинах. Нелегкое взросление героя протекает в грохоте морских бурь и крови жестоких битв. В том мире, где живет Бьярни, ненависть встречается гораздо чаще любви. Но у мальчика есть преданный друг, главная привязанность в его лишенной тепла жизни — пес Хунин, сопровождает Бьярни в походах, и молодой викинг всеми силами пытается защитить своего единственного друга. Удивительные отношения с собакой, бессловесным созданием, окрашивают теплым светом всю эту историю, полную пота и крови нелегкой жизни воина-наемника.

Состоя на службе у Рыжего Торштена и его матери-христианки леди Од, юноша попадает на Айону, Святой остров, населенный монахами-христианами. В этих северных странах Иисуса называли Белым Христом и в те времена не слишком много о Нем знали. Но Бьярни отправляется в Пасхальное плавание, и в Светлую ночь «к нему пришло странное чувство, как будто он приплыл туда, куда давно хотел попасть». На этом острове, получив прощение невольного греха, Бьярни находит Христа, вернее, Христос находит Бьярни.

Вожди, купцы, монахи-служители Белого Христа, воины и землепашцы проходят длинной чередой перед изумленными глазами юноши. Бьярни служит разным господам, сражается, отправляется в плавания и узнает, что на свете существует куда больше диковинных мест, чем ему когда-либо представлялось. Так проходит пять лет. Бьярни не раз выручал его добрый меч, ведь «одного меча достаточно тому, кому придется заботиться только о себе».

Он уже не мальчик, и теперь ему хочется вернуться на родину. Однако и этот путь оказывается нелегким, корабль терпит крушение, и Бьярни попадает в незнакомую, чужую страну. Там он — мужчина, готовый осесть на земле и построить свой дом — находит себе спутницу жизни. Теперь ему, как и предсказала мудрая леди Од, понадобится второй меч, «один — для себя, а другой — для сына».

Но нам, читателям, уже ясно — в наследство сыну он оставит не только меч.

Ольга Бухина

Глава 1. В Дублин на рассвете

Посреди Каминного зала мальчик и мужчина смотрели друг другу в глаза.

Мужчина сидел, наклонившись вперед, опираясь на резные подлокотники скамьи. Мальчик стоял напротив, устремив на него осуждающий взгляд голубых глаз, ярко горящих из-под копны бледно-желтых волос.

Бьярни Сигурдсону было немногим больше шестнадцати; высокий, худощавый юноша, со все еще резковатым голосом, который сломался всего несколько лет назад.

— Он ударил мою собаку, — сказал Бьярни Сигурдсон.

— Потому что она напала на него.

— Ее щенкам всего три дня от роду, вот она и нервничает.

— И ты убил его.

— Я не хотел убивать… просто озеро оказалось рядом, а он был таким слабым, что утонул в два счета.

Наступила тишина. В дальнем конце зала женщины хлопотали над ужином, бросая тревожные взгляды в сторону скамьи. Снаружи доносился скрежет металла по дереву и голоса работников — звуки молодого поселения, а высоко в небе кричали чайки. Рядом с торфяным огнем в очаге одна из охотничьих собак выискивала блох у себя в боку. Бьярни прекрасно слышал все это, но ему казалось, что тишина длится целую вечность.

Когда ему приказали явиться к вождю Рафну вместо того, чтобы предстать перед собранием старейшин по обвинению в убийстве человека, он надеялся, что все обойдется. Он совсем не хотел убивать того старика в длинной коричневой сутане, который пришел в поселение, чтобы рассказать им о своем Боге, как будто у них мало своих богов. Каждый может совершить ошибку. Но, вглядываясь в неумолимое лицо Рафна Седриксона, он терял надежду с каждой минутой.

— Давно ты приплыл к нам на запад? — наконец спросил вождь.

— Полгода назад, — угрюмо ответил Бьярни.

Полгода. Казалось, намного больше, и он уже прижился в этом поселении. Полгода назад его дед, слишком старый, чтобы самому покинуть родные места, решил, что его внукам не место в Норвегии (где при конунге Харальде Прекрасноволосом[1] людям, ценящим свободу, стало невыносимо жить), и отправил его к старшему брату Грэму в поселение Рафнглас[2], которое основал брат их собственного вождя на северо-западном побережье земли англов[3].

— За это время ты мог бы усвоить, что на моей земле служителям Белого Христа[4] ничто не должно угрожать.

— Я не подумал… я забыл…

— Тогда слушай, — сказал вождь, — и я освежу твою память. Когда я был еще ребенком, друг моего отца воспитывал меня по местным обычаям. Я рос вместе с его сыном, и мы были неразлучны, как кровные братья. Став юношей, он — неважно как — попал под влияние людей, которые поклоняются Белому Христу. Он покинул своих богов и обратился к их Богу и со временем надел на себя сутану[5], обрил голову[6] и стал одним из их святых отцов. И я потерял своего брата; он больше не сидел рядом со мной у очага и не сражался со мной щитом к щиту. Но ради него я поклялся на молоте Тора[7], что на моей земле и среди моих людей такие, как он, всегда будут в безопасности.

Вновь наступила тишина. Бьярни не произнес ни слова. Ему нечего было сказать.

— Из-за тебя я нарушил клятву, а этого я не смогу тебе простить, — продолжил вождь. — Но это касается только тебя и меня, и мы не будем обсуждать это на собрании.

Тут Бьярни понял, что сейчас ему вынесут приговор, как будто он стоял перед собранием.

Рафн нервно сжал подлокотники с резными изображениями Одина[8] и Фригг[9], которые в любом зале превращали скамью в священное место.

— Крака даст тебе меч из оружейного сундука. Бери его и убирайся с глаз моих. Не возвращайся в наше поселение, пока не поймешь, что значит клятва. Хериольф Купец отплывает рано утром.

Бьярни стоял неподвижно, пытаясь понять смысл сказанного.

— Просто уйти? — спросил он наконец, и горло у него пересохло.

— Просто уйти! Мужчина с мечом всегда найдет себе пропитание — или смерть. Если через пять лет ты все еще будешь жив и сможешь вернуться, чтобы занять свое место в общине, возможно, я смогу вынести твое присутствие.

— Если через пять лет я все еще буду жив, может, мне и не захочется возвращаться на этот берег, — сказал Бьярни.

Вождь раздраженно вздохнул.

— Что ж, моря широки, и ты можешь бороздить их, пока не упадешь с края земли, если пожелаешь.

Крака, верный боевой товарищ вождя, всегда на первых веслах, когда его судно отправлялось в море для набегов или торговли, дал ему меч из огромного оружейного сундука, стоящего среди прочих у стены в зале. Славное оружие, с рукояткой из потемневшей от времени моржовой кости. Сам он выбрал бы не такой меч, но и этот сгодится. До сих пор у него не было своего меча, но тренировки с другими юношами научили его чувствовать клинок. И вскоре, привязав меч к поясу, он направился через поселение к дому своего брата.

Грэм, который, видимо, ждал на крыльце, подбежал к нему.

«Если он станет расспрашивать меня сейчас, перед всеми, — подумал Бьярни, — я убью его».

Но Грэм, окинув взглядом его новый меч, сказал только:

— Он должен висеть с другой стороны.

— Я левша, — проскрежетал Бьярни. Грэм застыл в удивлении. Как странно, что правши никогда не задумываются о таких вещах.

Они молча шли по поселению, вверх по деревянному мосту, перекинутому через речку, и полмили вдоль нее, пока не вышли к долине, где располагалась небольшая усадьба — единственное место, которое Бьярни все еще мог называть своим домом. Запах ужина доносился из открытой двери, но это пока подождет. По молчаливому согласию они повернули в сторону и скользнули в низкую дверь амбара. Там были сундуки и котомки, земледельческие орудия труда, запах сухой ячменной пыли прошлогоднего урожая. Было тихо, даже мышь не шелохнулась. Собака в углу подняла морду и завиляла хвостом, но не могла подбежать к хозяину, не потревожив слепых, похожих на крысят щенков, которые сосали молоко.

Грэм схватил его за плечо и резко повернул к себе.

— Ну, выкладывай, о чем с тобой говорил вождь?

— Он дал мне меч и приказал покинуть поселение. Хериольф Купец отплывает рано утром.

— Навсегда?

— Пока не пойму, что значит клятва. Он сказал, пять лет.

Грэм тихо выругался.

— Могло быть и хуже. Одни боги знают, что скажет дед.

— Он никогда не узнает, — ответил Бьярни и, произнося эти слова, почувствовал, как далеко он оказался от места, где родился и вырос.

Грэм начал кусать нижнюю губу, как он делал обычно, когда пытался собраться с мыслями.

— Я поеду с тобой…

— Зачем? — спросил Бьярни.

— Ты слишком молод, чтобы плыть одному.

— Мне уже шестнадцать. Некоторые отправлялись в свое первое плаванье, прожив всего двенадцать зим. Я справлюсь.

Грэм все еще кусал нижнюю губу.

— Придется, — сказал он наконец, — я не могу оставить землю и Ингибьюрг на пять лет, особенно сейчас, когда она беременна.

— Тебя никто и не просит, — ответил Бьярни и, видя, что брат все еще тревожится, добавил: — Оставайся здесь и сохрани эту усадьбу для нас. Через пять лет я стану императором Византии или умру, а если не случится ни того ни другого, я вернусь домой.

Он все еще был потрясен случившимся: день начался как многие другие, а к вечеру разбил вдребезги всю его жизнь. Но если ему суждено отправиться в неизведанные моря и найти там свое счастье, ему уж точно не нужен старший брат, который только все портит.

Собака, как будто почуяв беду, вскочила на ноги и, стряхнув с себя щенков, подошла к хозяину, тяжело ступая после пинка святого отца, и уткнулась в него косматой головой. Но когда он нагнулся, чтобы погладить ее морду, она повернулась и побрела обратно к тявкающим щенкам.

— Я не могу взять ее с собой, она нужна щенкам, — сказал Бьярни, наблюдая, как щенки окружили ее и принялись сосать молоко. — Ты позаботишься о ней? Особенно о щенках.

У него комок застрял в горле. Астрид приплыла с ним сюда. Он не очень-то умел любить, но был неприятно удивлен, обнаружив, что любит эту лохматую собаку. Она немолода. Даже если он вернется через пять, ее, скорее всего, уже не будет…

— Я позабочусь о ней, пока я здесь. — Грэм любил говорить торжественно. — А летнее плаванье она прекрасно проживет с остальной сворой на берегу.

Бьярни кивнул.

— Тогда я соберу свои вещи и уйду.

— Сначала тебе надо поужинать. Ингибьюрг приготовила для всех троих.

Бьярни недолюбливал новую жену брата. У нее было маленькое жадное лицо, но готовила она хорошо. Его желудок настоятельно требовал подкрепления, а есть вместе с челядью вождя в Каминном зале он уж точно не собирался.

Он последовал за Грэмом в дом и сел на свое место рядом с очагом.

Ингибьюрг взглянула на них, когда они вошли.

— Ну что? — спросила она, накладывая тушеного угря в три деревянные тарелки.

Пришлось рассказывать все заново.

Она сказала то, что надо было сказать: что ему лучше усмирить свой характер, что пять лет пройдут быстро, что они будут ждать его возвращения. Но по ее лицу было видно, что она рада его уходу.

Когда ужин закончился — безмолвный ужин, с редкими попытками поддержать разговор, которые гасли, как пламя в сырых поленьях, — Бьярни поднялся на чердак, где он спал над стойлами коров, и собрал свои пожитки: запасную пару башмаков, праздничную рубашку и маленького дельфина из голубого стекла, которого он нашел среди руин крепости Редкрест, возвышавшейся некогда над поселением. Он завязал все это в выцветшую накидку из грубого сукна, привязал к поясу свой новый меч и проверил, на месте ли охотничий нож, надежно воткнутый за тот же широкий кожаный ремень.

Спустившись в комнату, он увидел, что Грэм снимал серебряный браслет, который он носил на левой руке, а Ингибьюрг гневно кусала нижнюю губу.

— Возьми его с собой, — сказал Грэм. — Тебе понадобится серебро в дороге.

Ингибьюрг перебила его, продолжая спор, который, видимо, шел между ними, пока Бьярни был на чердаке:

— Это принадлежало твоему деду! Ты обещал мне, что передашь его своему сыну! — Она положила руку на живот, который начинал уже раздуваться, как парус корабля от легкого бриза.

Грэм не обратил на ее слова внимания. Он протянул браслет Бьярни.

Бьярни хотел отказаться, но здравый смысл подсказывал, что деньги в дороге действительно могут понадобиться. Он взял браслет, бормоча слова благодарности, отчасти потому, что ему доставляло удовольствие злить Ингибьюрг, которая разрыдалась, и надел его на руку.

— Счастливого пути, мне еще нужно закончить кое-какую работу, пока не стемнело, — сказал Грэм, выходя из дома. Он был прав. Спустя год-полтора в поселение привезут рабов, если летнее плаванье окажется успешным, и они помогут собирать урожай и пасти скот; но до тех пор жители работали каждый сам за себя. К тому же Грэму совсем не хотелось видеть слезы Ингибьюрг.

Как бы то ни было, но он, Бьярни Сигурдсон, уж точно этого избежит.

Он схватил свой узелок и отправился в путь, через двор и вниз вдоль речки, оставляя прежнюю жизнь позади и насвистывая, как соловей, стараясь показать всем окружающим, и себе в первую очередь, как мало все это его волнует. Но на полпути к мосту и поселению он замедлил шаг. Затем остановился и, сам не понимая почему, свернул на узкую тропинку, которая вела в сторону от главной дороги и заворачивала к холмам. Там никто еще не строил жилищ, хотя земля казалась Бьярни хорошей, к тому же по ней протекал небольшой ручей, впадавший в речку. Он вырыл ножом ямку в мягкой почве посреди долины и закопал там своего голубого дельфина. Может, через пять лет здесь все еще никто не поселится, и дельфин дождется его.

«Это похоже на обещание», — думал он, возвращаясь на главную дорогу, чтобы спуститься к поселению.

Их община поселилась здесь совсем недавно, и некоторые хижины еще были покрыты парусиной, хотя на других уже успели сделать прочные вересковые крыши; а храм богов, недавно построенный, стоял среди молодых ясеней, которые через много лет превратятся в священную рощу.

То там, то тут люди, поужинав, торопились закончить работу до темноты. Они смотрели на Бьярни дружелюбно, не осуждая за то, что он нарушил клятву вождя, но с тревогой. Никто не осуждает дуб за то, что он притягивает молнию, но люди все же сторонятся его во время грозы. Нарушивший клятву может накликать беду, и он знал, что они радуются его уходу.

На берегу пахло рыбой и соленой водой, канатами, древесиной и смолой, а рыбацкие лодки лежали, склонившись набок, как спящие котики. Ладью вождя вытащили из-под корабельного навеса на катки, где ее весь день смолили и готовили к летнему плаванью. Бьярни прошел мимо нее, направляясь к широкобокому торговому судну, ожидавшему в мелководье, пока команда погрузит последние тюки и свертки.

На носу корабля «Морская корова» стоял Хериольф Купец, укутавшись в старый плащ и наблюдая за погрузкой товаров.

Бьярни перекинул свой узелок через плечо и направился к кораблю. Благодаря серебряному браслету ему было чем заплатить за проезд — куда бы корабль ни направлялся. Но он не видел смысла платить, если есть другой выход. Зайдя по пояс в воду, он остановился и посмотрел на Хериольфа поверх темного борта корабля, как смотрит пеший на всадника.

— Куда направляетесь? — спросил он.

— В Дублин, с восходом солнца.

Дублин. Не так уж и плохо.

— Мне с вами по пути, — ответил Бьярни.

— Деньги есть? — спросил купец. Он наверняка знал, как и все жители поселения, о святом отце и озере, но ни словом об этом не обмолвился.

— Я плачу не золотом или товаром, — ответил Бьярни, — а службой.

— И какая же это служба? — Хериольф наклонился через фальшборт, ухмыляясь. — На моряка ты не похож.

— Пока нет, — сказал Бьярни, усмехнувшись в ответ, — но с веслами я уж как-нибудь справлюсь. Хотя вот это мне больше по душе, — и он положил руку на меч.

— Надо же! Телохранитель? Для меня, мирного торговца? Неужели конунги викингов[10] отреклись от своей клятвы нападать только на тех, кто живет на суше и бороздит моря, а торговцев отпускать с миром?

— Всегда найдутся люди, готовые нарушить чужой уговор, — ответил Бьярни с надеждой в голосе.

— Или чужую клятву, — капитан пожал плечами. — Ничего, все мы совершаем ошибки. Скажи мне, что ты собираешься делать в Дублине?

У Бьярни не было времени подумать об этом. Он знал только, что Дублин — богатый город, куда стекается весь мир от Исландии до Византии. Там наверняка много возможностей.

— Вступлю в войско конунга Хальфдана[11], — ответил он, не задумываясь. Он сомневался, что Хериольф слушает его, потому что тот следил за погрузкой какого-то особенно ценного груза. Но тут он повернулся к Бьярни и сказал:

— Человек, который продает свои услуги, должен тщательно выбирать хозяина. Хальфдан не похож на Олафа Белого[12]. Он свиреп, как волк, но непрочно сидит на троне, с которого его уже однажды свергли.

— Значит, судьба того, кто последует за ним, будет весьма интересной, — сказал Бьярни.

— Или короткой.

Бьярни стало невыносимо холодно в воде.

— Начнем с Дублина, а потом посмотрим, куда поведет меня ветер и прилив. Можно мне подняться на борт?

Купец засмеялся:

— Кидай сюда свой узелок.

Бьярни закинул узелок, Хериольф поймал его и протянул ему руку. Бьярни схватил ее, выпрыгнул, как лосось, из воды и перебрался через борт, очутившись на раскачивающейся палубе торгового судна.

Когда с утренними сумерками начался прилив, сопровождаемая криками чаек «Морская корова» вышла в море, и команда налегла на весла в такт напевного «Навались! Навались!» Хериольфа, стоявшего у рулевого весла. А Бьярни примостился у ног купца, положив обнаженный меч на колени.

Глава 2. На улицах Дублина

Бьярни и не представлял себе, что где-то в мире мог существовать такой город, как Дублин. Даже Миклагард[13], который одни называли Византием, а другие Константинополем, и чьи улицы, как он слышал, были вымощены золотом, вряд ли превосходил красоту Дублина, хотя узкие, извилистые улочки города, казалось, были покрыты лишь обломками брусчатки, утопавшей в весенней слякоти. Но город был таким большим, а домов так много, а толпа такая пестрая…

Почти весь день он провел во дворе конунга среди толпившихся воинов и торговцев, ремесленников, менестрелей и морских капитанов, чтобы поговорить с начальником телохранителей Хальфдана. И когда он рассказал ему, зачем пришел, тот рассмеялся, упершись руками в бока.

— С чего ты взял, что Хальфдану Рагнарсону нужен такой желторотый юнец? Сначала отрасти бороду, а потом уж возвращайся — года через два.

— Я отращу бороду, но тогда я найду себе занятие поинтереснее, чем возвращаться сюда! — гневно ответил Бьярни.

Кто-то из зевак рассмеялся:

— Послушайте-ка, как поет этот петушок!

Итак, он был свободен и одинок, как собака, сорвавшаяся с привязи, на извилистых улицах Дублина. День клонился к закату и укутывал прохожих в тени, а он не знал, куда податься, и гнев на пару с голодом, все еще терзал его. Что ж, по крайней мере, с голодом он уж как-нибудь справится. Хериольф обменял ему серебряный браслет на монеты, обломки драгоценного металла и несколько колец из разорванной серебряной цепи, так что у него были деньги, позвякивавшие в засаленном кожаном мешочке, висевшем на поясе. А улицы были усеяны винными лавками и пивными, как осенними листьями.

Из одной открытой двери доносился особенно вкусный запах тушеного угря, и он решил войти.

Внутри пахло торфом, дымчатый свет струился от двух факелов, а чумазый мальчуган прислуживал нескольким посетителям.

Бьярни придвинул стул и сел за другим концом стола, поближе к двери. Он не удосужился запомнить советы, которые Хериольф дал ему утром — разве он ребенок, чтобы нуждаться в наставлениях! — но все же запомнил, что в незнакомой пивной лучше всего садиться у самого выхода. Он заказал эль[14] и ужин. Мальчик принес эль в кожаной кружке, тушеного угря, плавающего в жире, и толстый ломоть черствого пшеничного хлеба. Люди с другого конца стола взглянули на него, а затем вернулись к игре в кости среди тарелок и пивных кружек, оставшихся после их ужина.

Бьярни догадался, что это ирландцы, по клетчатым курткам и непонятному языку, и потерял к ним всякий интерес.

Ему и без того было о чем подумать, например, чем заняться после ужина. На столе он заметил старое пятно от эля, похожее на причудливое лицо, которое как будто смотрело на него, усмехаясь, и спрашивало: «Ну, что теперь, Бьярни Сигурдсон? Вернуться к Хериольфу и пожаловаться, что тебя не взяли? Попроситься на борт до следующего порта?»

Он мог бы это сделать. Хериольф намеревался отправиться вверх вдоль берега с дорогими мехами, янтарем и прекрасным заморским седлом для Эйвинда с Востока, который охранял берега Северной Ирландии от набегов викингов из своего укрепления в заливе Белфаст-Лох. Может, Эйвинд возьмет его в дружину, даже без бороды. В худшем случае он мог бы поработать корабельным плотником год или два, пока она не отрастет. Но как же они будут смеяться над ним, на «Морской корове»! От этой мысли у него все сжалось внутри. Он сделал большой глоток кислого эля и ударил кружкой прямо по злобному лицу на столе так, что несколько капель вылились на него, чтобы превратиться в новые пятна.

Бродячий пес, забредший в пивную с темной улицы, отскочил в сторону, испугавшись внезапного хлопка. Краем глаза Бьярни заметил порывистое движение, оглянулся и увидел пару испуганных, но полных надежды янтарных глаз. Черная дворняжка, еще совсем щенок, худая, как волк под конец голодной зимы, смотрела на него, сжавшись в комок, готовая отскочить при первой же опасности, но со слабой надеждой на кончике облезлого хвоста. Бьярни бросил ему кусок хлеба, он проглотил и подошел ближе; тогда Бьярни кинул ему остатки хряща из своей тарелки, и вот пес оказался совсем рядом, обнюхивая протянутую руку. Это было первое существо во всем Дублине, проявившее к нему дружелюбие, и почти неосознанно Бьярни стал трепать пса за подрезанные уши, как нравилось Астрид. Пес прижался к его руке и закрыл глаза от удовольствия.

В конце концов он получил достойную долю ужина Бьярни и, когда есть было уже нечего, зевнул и лег под столом. А Бьярни, занятый своими мыслями, забыл про него.

Вскоре он встал, заплатил за ужин, поторговавшись о двух кольцах разорванной серебряной цепи, и, перекинув свой узел через плечо, вышел в темный переулок.

Теперь надо было где-то переночевать. Может, на пристани, под корабельными навесами — хотя он не хотел подходить слишком близко к «Морской корове». И он пошел вниз по холму в бледный туман, поднимавшийся с реки. Он не заметил, как черный пес, чей сон был очень чуток, поднялся и бесшумно последовал за ним. И еще он не заметил, что один из игроков в кости встал из-за стола и, сделав безмолвный знак своим товарищам, тоже направился за ним.

Суматоха дня постепенно стихала в Дублине. Из каждой пивной доносились веселые голоса, и компании гуляк с кораблей и из гарнизона бродили от одного кабака к другому, предаваясь шумному разгулу. Тем временем улицы между толпами наполнились безмолвными прохожими, словно тенями. В одном из таких тихих переулков между кабаками Бьярни услышал легкий шорох за спиной и, обернувшись, увидел в свете почти что полной майской луны черного пса, который семенил за ним. Он выругался, и пес попятился было, но как только Бьярни продолжил путь, вновь послышался топот четырех лап.

Несколько теней проскользнули мимо него, а когда они скрылись, топот все еще не утихал. Черт бы побрал эту собаку! Как будто у него мало своих забот! Он остановился, поднял щебень с дороги и швырнул его в пса, чтобы он знал, что ему тут не место. Пес увернулся и подошел ближе. Может, если не обращать на него внимания и спокойно идти, пока не найдется ночлег, он отстанет…

И он пошел дальше, не оглядываясь. Ближе к пристани улицы стали многолюдней, и вскоре Бьярни уже не слышал семенящих лап в гуле голосов и шагов, плеске волн и скрипе кораблей. Не слышал он и легких, крадущихся шагов игрока в кости.

Но вдруг почувствовал, как кто-то дернул его за пояс, и, резко обернувшись, оказался лицом к лицу с темной фигурой, которая почти вплотную прижалась к нему. Он заметил, как ее рука взметнулась вверх и бросила что-то в лунном свете в гущу шумной толпы гуляк, которая внезапно появилась на боковой дорожке, распевая песни, и чья-то рука поймала это. В ту же секунду в бледном свете луны блеснул нож, и в мгновение ока Бьярни выхватил свой. Он услышал звонкий удар одного лезвия о другое и почувствовал острую боль в руке.

Никто в пестрой уличной толпе не обратил внимания на ожесточенную драку, которая вспыхнула на их глазах. Ничего необычного в этом не было, и, если это вас не касается, лучше держаться подальше. Кулачный бой — другое дело…

Неожиданное нападение показалось Бьярни кошмаром. Его рука стала скользкой от собственной крови или от крови нападавшего, и, стараясь увернуться от удара, он вдруг испугался, что умрет здесь, на темной улице незнакомого города, и никто из родных никогда не узнает, что с ним случилось.

И тут рычащий черный зверь, словно молния Тора, набросился на его противника. Схватка, до того безмолвная, вспыхнула криками, руганью и проклятиями. А затем все стихло, так же внезапно, как и началось, и нападавший убежал, преследуемый лающим псом.

Бьярни перевел дух и погнался за ними: он не заботился о том человеке, но прекрасно помнил блеск ножа в лунном свете. Он попытался свистнуть, но во рту пересохло; тогда он решил позвать глупого пса, чтобы тот прекратил преследование, но не знал, как его назвать…

Вдруг вместо лая послышалось жалобное тявканье, и он увидел черную массу, которая стремительно приближалась к нему из гущи теней, столпившихся впереди; через секунду пес был у его ног, скуля и дрожа. Бьярни нагнулся, чтобы погладить и успокоить его, и почувствовал что-то влажное на своей руке. Он повернул собаку к свету, падавшему сквозь открытую дверь ближайшего кабака, и увидел длинную тонкую рану на ее плече; видимо, удар не попал в цель и не причинил особого вреда, но крови все-таки было много.

«Почему я?» — подумал он, взяв пса за морду свободной рукой. Ведь наверняка он не первый, кто бросил ему кусок хлеба. Может, он первый, кто почесал его за ухом. Ясно, что у него нет хозяина, как и у Бьярни, и он принял удар ради него, и теперь Бьярни не мог бросить пса одного на пустынных и опасных улицах Дублина. Что ж, у него хватит денег, чтобы прокормить их обоих какое-то время. Он убрал нож, и его рука потянулась к кожаному мешочку, висевшему рядом. Но его там не оказалось. Взглянув на пояс, он увидел, что ремешки кошелька аккуратно перерезаны, и вспомнил, как его дернули за пояс и кинули что-то человеку в толпе. Нож предназначался не для него, а только для того, чтобы отобрать у него деньги. Драки бы не было, не почувствуй он рывок и не повернись до того, как вор успел скрыться.

Что теперь? Он потерял не только серебро, но и время, которое можно было на него купить. Время, чтобы обдумать следующий шаг, найти хозяина, который взял бы его на службу. Меньше всего на свете ему хотелось возвращаться к Хериольфу на «Морскую корову» и рассказывать о том, что с ним случилось на дворе у конунга.

«Начальник охраны конунга велел мне отрастить бороду».

И теперь ему придется еще добавить:

«И какой-то чертов воришка украл мой кошелек».

Вряд ли ему хватит смелости.

Пес посмотрел на него с надеждой в глазах и завилял хвостом.

— У меня больше ничего нет, — сказал Бьярни.

Он уже представил себе, как над ним смеются и отпускают грубые шуточки. Что ж, придется заплатить и эту цену; ведь обычно за все надо платить.

— Идем, — позвал он, хлопнув себя по бедру, и пес, подпрыгнув, последовал за ним, полный желания и нетерпения. Бьярни сделал бы ему ошейник, будь у него запасной ремешок, но у него остался только пояс, на котором держались меч и штаны. Но когда, обмотав окровавленные пальцы краем накидки, он зашагал по дороге, пес засеменил у его ног с гордым видом породистой собаки.

Весь портовый берег был усеян пивными, и в одной их них Бьярни нашел Хериольфа с несколькими матросами с «Морской коровы».

Когда они вошли, купец оглянулся со скамьи, на которой он удобно развалился, и поднял кружку эля в знак приветствия.

Бьярни протиснулся сквозь пьяную толпу, пес не отставал от него ни на шаг.

— Что привело тебя сюда из дома всемогущего конунга? — спросил Хериольф.

— Я подумал, вам понадобится телохранитель на северных берегах земли Эйвинда, — ответил Бьярни.

— Неужели? А в дружину конунга ты уже не хочешь?

— Я передумал! У меня нет никакого желания вступать в дружину конунга или оставаться в его городе, — ухмыльнулся Бьярни, стоя с широко расставленными ногами.

— Который, значит, облегчил твою ношу и забрал все серебро. — Хериольф поднял брови, и его маленькие темные глаза весело заблестели, скользнув по поясу Бьярни, где раньше висел кошелек.

— Я обменял серебро на собаку, — сказал Бьярни ему и всем ухмыляющимся, обожженным на солнце лицам за столом. В каком-то смысле это было правдой.

В ответ он услышал взрыв добродушного хохота, и все взгляды обратились на нескладное черное существо, прижавшееся к его ноге.

— Что? — произнес Хериольф. — За этого тощего, грязного щенка?

От их смеха у Бьярни все сжалось внутри. Но он ответил спокойно:

— Из него выйдет славный пес, если его накормить и подождать, пока он подрастет.

— И ты так торопился заплатить за него, что перерезал ремешки кошелька, вместо того чтобы развязать их? — Хериольф показал на обрывки завязанных узлом ремешков, все еще висевших на поясе Бьярни.

— Да, — ответил Бьярни и посмотрел ему прямо в глаза, понимая, что тот не верит ни единому слову из всей этой истории, но все же продолжал настаивать на своем.

— А узелок с твоими вещами? Он тоже стал частью сделки?

Бьярни совсем забыл об узелке, который наверняка бросил на землю, чтобы освободить руки. Да и что такое старый плащ и башмаки?

— Да, — повторил он.

— И, уплатив за него такую королевскую цену, ты, конечно же, не захочешь оставить его в Дублине.

Бьярни покачал головой, во рту у него вдруг пересохло.

— Что ж… — Хериольф сделал большой глоток эля из кружки и протянул ее Бьярни.

— Выпей-ка, тебе это не повредит… Я не впервые везу собак на «Морской корове». А теперь лучше отправляйся на корабль. Я оставил охрану на борту. Скажи, что это я тебя послал, и ложись спать. Утром придется грузить новые товары.

Глава 3. Меч на продажу

Гигантский морской залив уходил вглубь страны на целый день пути, а на его северном берегу, достаточно далеко от открытого моря, чтобы спрятаться в горах, и достаточно близко, чтобы при первой же необходимости спустить на воду свои длинные ладьи, под лучами взошедшего солнца, которое мелькало сквозь нависшие облака, раскинулся флот Эйвинда с Востока.

— Погода шепчет, — сказал Хериольф, нюхая ветер, как гончая, одним глазом поглядывая на грозное облако, пока матросы с треском спускали парус и вытаскивали весла из воды; а «Морская корова», послушная его руке, шла на рулевом весле вдоль длинного берега. — Что ж, мы укроемся подальше от бури.

Бьярни, примостившись у ног хозяина с мечом на коленях и ухватившись за кусок старой веревки, привязанной к шее Хунина, — черному псу дали имя одного из воронов Одина — смотрел на напряженные спины гребцов и дальше, вдоль взмывавшего в небо носа корабля, приближавшегося к берегу.

Он увидел длинные торфяные жилища, остроконечные корабельные сараи — словно греющиеся на солнце темные котики, и ладьи, лежащие на катках или прямо на берегу. Все это смешивалось с запахом земли, теплой травы и вереска, и с морскими запахами смолы, веревок и бруса[15], которые уловил его пытливый нос.

Люди на берегу ставили укрепления, готовясь к надвигавшейся грозе, и некоторые вошли в воду, чтобы помочь команде «Морской коровы», уже спрыгнувшей на отмель. Они вытащили корабль на берег и оттащили подальше от линии прилива, где принялись натягивать штормовые навесы и вбивать клинья, чтобы судно удержалось под порывами ветра.

На расстоянии не более двух весел вдоль берега люди подтягивали на бревна две узкобокие военные ладьи, чтобы поднять их к ближайшему сараю. Бьярни, спрыгнув на берег и не выпуская из руки самодельный ошейник Хунина, оторвал взгляд от веревки, которую кто-то всучил ему, приказав держать, и посмотрел на высоченный нос ближайшего корабля, украшенный головой дракона, который вздымался навстречу штормовым тучам и парящим чайкам.

Его народ издревле занимался мореплаванием, и Бьярни видел множество корабельных носов, высеченных в виде драконьей головы, но ни один из них не мог сравниться с этим по красоте и зловещему блеску, от которого волосы становились дыбом. Как и в большинстве изображений, в нем смешивались черты не только дракона, но и другого зверя, и, проследив взглядом по длинным, рассекавшим волны изгибам борта, украшенного резными цветами и листьями, Бьярни понял, что это, скорее всего, лисица с длинной шеей, гибкая и дикая, — тот же подбородок, те же отведенные назад уши, тот же оскал…

— Это «Морская ведьма». Правда, красавица? — услышал он голос Хериольфа за спиной. — Говорят, она скулит, как лисица, завидев своего хозяина.

— Хозяина?

— Онунда Деревянную ногу. Следи-ка лучше за веревкой.

И Бьярни вернулся к работе, про которую чуть не забыл. «Морскую корову» укрепили и капитан устроил большую часть команды в один из длинных домов для моряков — эти дома стояли на берегу среди корабельных сараев. С остальными он направился по песчаной тропинке, петляющей среди дроковых зарослей, вглубь острова, а Бьярни, шедший за ним, снова заговорил об Онунде:

— Почему его прозвали Деревянной ногой?

— Почему? — удивился кто-то его невежеству.

— Странное имя.

— Он потерял ногу в сражении с Харальдом Прекрасноволосым, — ответил Хериольф. — Кажется, с тех пор прошло шесть или семь лет.

— И он все еще выходит в море? — какой необычный образ жизни для одноногого человека.

— Да, с ногой из прочного дуба.

— Наверное, ему сложно удержаться на раскачивающейся палубе, — задумался Бьярни.

Хериольф рассмеялся:

— Всегда найдется плечо, на которое можно опереться.

Тропинка вела вверх по горному кряжу, заросшему дроком, и прямо перед ними открылась усадьба Эйвинда с Востока, на ее высокие стены, украшенные рогами, падали последние лучи солнца перед бурей, а северный склон горы и разбросанные по нему жилища поселения, уже поглотила наступавшая ночь.

После ужина, отдохнув при свете факелов и наслушавшись песен гусляров[16], Бьярни сидел с Хериольфом и его людьми на скамье для гостей в огромном Каминном зале и был вполне доволен жизнью. Скоро, может быть, утром, он предложит свои услуги Эйвинду с Востока. Наверняка среди моряков и воинов, защищавших берега Северной Ирландии от набегов викингов, найдется место и для него.

Он посмотрел на могучего темноволосого воина, с внушительным брюшком, который сидел на скамье в центре зала, и задумался, какой он хозяин. Щедрый на золото? Да, наверняка стоит только посмотреть на его лицо и блеск желтого металла на добротном оружии и браслетах его людей. Двое из них, сидевшие рядом с ним тоже вызывали любопытство. Первый, моложе и тоньше Эйвинда, но одной с ним крови, был Тронд, его брат, капитан еще одной ладьи на берегу. Второй — с более тонкими чертами лица и волосами, как лисий мех, низко росшими надо лбом. У него были густые, вздернутые, словно в насмешке, брови и губы, которые, как заметил Бьярни, выражали доброту или жестокость в зависимости от настроения.

«Похож на Локи», — подумал он. Локи — бог огня, мог согреть дом или спалить крышу над головой человека только из прихоти[17]. Дымчатая тень под столом скрывала ноги, но Бьярни сразу узнал его по сходству с драконьей головой ладьи.

— Они всегда охотятся вместе, эти двое — Тронд и Онунд, — сказал Эрик из команды «Морской коровы», когда он и Бьярни склонились над блюдом со свининой. — Трудно представить себе — когда старый лис вышел на эти берега, десять лет тому назад, Эйвинд хотел прогнать его обратно в море.

— Почему же?

— Жена Эйвинда — дочь ирландского короля. Барра, один из Гебридских островов[18], принадлежал ему, пока Онунд с дружками не выгнал его оттуда и обосновался на его земле. Так что Эйвинд не очень-то любил Онунда, пока Тронд, как говорят, не помирил брата со своим хитрым другом.

— Хватит сплетничать, как старая баба, — сказал Хериольф, услышав их разговор. — Это старая история, и я думаю, Эйвинд с Востока многое потерял бы, если бы не смог призвать на помощь этого пирата из Барры с его кораблями.

С ужином было покончено, и в другом конце зала огненноволосая жена Эйвинда, дочь ирландского короля, поднялась со скамьи и направилась в свои покои, а за ней и остальные женщины. Столы сняли с козел, и многие молодые воины растянулись прямо на полу среди псов у длинного очага. Достали доски для игры в волка и овец; одни уселись зашивать свои штаны, другие меняли перевязь на копьях; а гусли ходили по рукам, и один за другим воины играли, как могли, теша слушателей загадками, песнями и сказаниями, — пестрое покрывало звуков, которое защищало от надвигавшейся бури, уже бушевавшей в заливе и готовой наброситься на поселение из ночной тьмы. Рассказывали захватывающие дух легенды северных народов о морских лошадях, грозных призраках и женщинах-троллях[19], которые зимними ночами усаживались верхом на коньки крыш.

Бьярни, заворожено слушая, вдруг заметил, что о женщинах-троллях рассказывают уж слишком часто. В зале стали проявлять нетерпение, кто-то даже фыркнул в неподходящем месте. Затем несколько молодых воинов, которые вместе пили в углу, встали, ухмыляясь, вышли за дверь на крыльцо и исчезли в предгрозовой тьме, незамеченные в общей кутерьме.

Порывистый ветер с дождем ворвались в зал, чуть не погасив огонь в очаге, и Бьярни послышался смех снаружи, из бушующей непогоды. Потом неожиданно, когда все стихло между порывами ветра, наверху, на самом высоком гребне крыши, рядом с дымоходом послышалась возня; топот ног и хриплые крики, и что-то маленькое и темное упало сквозь дыру в потолке прямо в огонь. Послышался запах паленой шерсти и пронзительный визг — крыса пыталась выбраться из горячей золы. Тут по всему залу вскочили собаки и бросились на нее, и визг прекратился. Люди тоже поднялись со своих мест, науськивая собак, а гусляр бросил гусли, не допев песню.

Среди общего гама молодой рыжеволосый верзила встал на ноги, раскачиваясь из стороны в сторону, с высоко поднятой кружкой эля в руке.

— Хватит про троллей, а то эти россказни привлекают всякую нечисть, — загремел он весело. — А такой гадости Свен Гуннарсон не потерпит ни на одной крыше, под которой он пьет!

И ударив кружкой по голове проходящего мимо товарища, шатающейся походкой направился к крыльцу. Вслед ему послышалось хихиканье и улюлюканье, и собаки побежали за ним в надежде на крысиную охоту. Бьярни и Эрик тоже последовали за ними, Бьярни все еще держал Хунина за ошейник, чтобы тот не носился со своими сородичами, пока рана не плече не заживет.

На улице бушевал ветер, и земля то высвечивалась, то погружалась во мрак, когда мчащиеся тучи высвобождали луну и снова глотали ее в неистовом беге, гонимые порывами ветра и дождя. На коньке крыши виднелись темные фигуры, которые изредка освещала луна. А внизу, во дворе, люди казались гораздо пьянее в танцующем на ветру пламени соснового факела, который кто-то принес из зала. В его красновато-коричневом свете Бьярни увидел Свена Гуннарсона, взбиравшегося по спинам друзей на крышу — с этой стороны дома она спускалась чуть выше человеческого роста. В следующее мгновение он залез на вересковое покрытие и, держась за туго натянутые веревки, сдерживающие солому во время бури, вскарабкался на конек крыши.

Высоко на фоне лунного неба навстречу ему поднялась одна из темных фигур, немного наклонилась и протянула руку.

Бьярни так и не узнал, был ли Свен Гуннарсон настолько пьян, что на самом деле представил себе троллей на крыше, или же прекрасно понимал, что это его товарищи, которые поймали крысу в амбаре и бросили ее в дымоход, чтобы оживить вечер.

Кажется, выпив, любую причину он считал подходящей для драки. С неистовыми криками он карабкался по крутому склону крыши к поджидавшей его фигуре и, оттолкнувшись что есть мочи, кинулся к ее ногам, пытаясь повалить. Фигура стала брыкаться с дикими воплями; Бьярни показалось, что кто-то рассмеялся. Свен ухватился за лягавшую его ногу, и две фигуры слились в один темный клубок ног и рук, а потом вновь распались, упав на колени по обе стороны конька, опустив головы и не размыкая рук.

С крыши и с освещенного факелом двора товарищи подбадривали их криками. С очередным шквальным порывом ветра и дождя луна скрылась в ночной тьме, и, когда она вновь появилась на небе, они стояли на ногах, пытаясь скинуть друг друга вниз, словно два борющихся медведя, раскачиваясь из стороны в сторону. Вдруг Свен упал на колени, но смог увернуться от удара противника и вскочить на ноги, пока тот сообразил, что к чему.

Это была славная драка, но продлилась она недолго и закончилась совершенно неожиданно, когда порыв ветра взметнул огромный столб дыма и искр из дымохода, который заволок всю крышу и драчунов. Даже зрители во дворе закашлялись и стали отплевываться; а Свен, ослепнув от удушливого дымного облака, потерял равновесие и, поскользнувшись на вересковой крыше, влажной от дождя, скатился вниз, отчаянно пытаясь уцепиться за что-нибудь.

До земли было невысоко, но, неуклюже падая с растопыренными ногами и руками, он сильно ударился локтем. Бьярни, стоявший ближе всех, услышал резкий, неестественный треск сломанной кости.

Вдруг наступила тишина, и посреди нее, в свете соснового факела, Свен Гуннарсон лежал на правой руке, странно согнутой между локтем и плечом. Когда товарищи обступили его, он сел и медленно встал на колени, а потом и на ноги, держась левой рукой за правую. Его противник соскользнул с крыши и подошел, все еще кашляя и отплевываясь от дыма. Кто-то хотел поддержать Свена, но тот отстранился — вроде бы он вполне уверенно держался на ногах и совсем протрезвел.

— Если кто-то дотронется до меня, — проскрипел он сквозь зубы, — убью.

И он направился к яркому свету, падавшему из двери на крыльцо.

Он вернулся в зал, остальные не отходили от него ни на шаг, но не смели протянуть ему руку, пока он не подошел к своему месту на скамье и резко сел, как будто ноги подкосились.

Кто-то шел сквозь толпу, покачиваясь из стороны в сторону; Бьярни показалось, будто все отхлынули назад, чтобы пропустить его, хотя никто не промолвил ни слова.

— Что за глупые игры вы тут затеяли? — спросил голос, порывистый и решительный, как и сам говоривший. Онунд Деревянная нога стоял посреди почтительно расступившейся толпы, вперив лисий взгляд желтых глаз в неподвижную фигуру на скамье.

— Не игры, а битву с троллями. Их шерсть до сих пор торчит у меня в глазу, — ответил Свен.

— Он упал с крыши и сломал руку, — вмешались другие.

— Ясно, — сказал Онунд Деревянная нога, — к тому же руку, которой он держит меч. Видно, богиня ненастной погоды позаботилась об этом… Что ж, сделаем все возможное…

Эйвинд с Востока, увидев, что пострадал не его человек, вернулся к игре в шашки со своим братом Трондом. Все стали звать Хогни Костоправа, и словно из-под земли возник волосатый, уродливый, как тролль, человек с короткими руками, а за ним мальчик с плоскими деревяшками и полосками чистой ткани.

Онунд сел на скамью рядом со своим воином, выставив перед собой деревянную ногу, и ухватил его за плечи — Бьярни показалось, что совсем легонько, пока не увидел, как напряженные мышцы, словно натянутые веревки, выступили на руках капитана, когда костоправ принялся за работу.

Хогни, слегка нахмурившись, выпрямил поврежденную руку, потягивая и поворачивая ее в разные стороны. Свен не то что побледнел, а стал грязно-желтого цвета, он плотно сжал рот и со свистом выпускал воздух из расширенных ноздрей. Бьярни слышал, как скрипели кости. Он никогда еще не видел близко, как вправляют кость, и ему было интересно. Казалось, целую вечность Хогни Костоправ ощупывал перелом, пытаясь увидеть и почувствовать его своими руками. Наконец, одно резкое движение, и все закончилось; пот, струившийся по лицам всех троих, блестел в свете факелов, а рука Свена вновь стала более-менее прямой. Не выпуская ее, человек-тролль взял деревяшки у мальчика и наложил их на руку, крепко перевязав полосками ткани. Проступили капли крови, совсем немного, кость почти не разорвала кожу. Когда с этим было покончено, и Онунд расслабил руки, костоправ скрутил из полосок петлю и завязал ее вокруг толстой шеи Свена, чтобы перенести на нее вес руки.

Онунд встал и сурово посмотрел на рыжеволосого верзилу:

— Эх ты! — упрекнул он. — Теперь нам все лето будет не хватать одного человека на веслах и в дружине! — Но голос его был не таким резким, как слова.

Остальным членам команды «Морской ведьмы» он сказал:

— Напоите-ка его хорошенько и уложите спать в коровнике.

И Эйвинду, только что взявшему шашку с доски:

— Он не годится ни для боя, ни для охоты, пока рука не заживет. Ты дашь ему место у своего очага до конца лета, пока я не вернусь?

Товарищи заставили Свена Гуннарсона выпить полную кружку эля, прежде чем отнести его в хлев. Если б его внесли в зал, словно девицу в обмороке, это бы его опозорило, но нет ничего постыдного в том, чтобы напиться до полусмерти и позволить другим вынести себя из зала. И все вернулись к своим прежним занятиям.

Бьярни не двигался с места, напряженно и быстро обдумывая случившееся: «Нам все лето будет не хватать одного человека на веслах и в дружине», — сказал Онунд. Не хватать человека! Вот оно! Но какой смысл наниматься на службу к одноногому капитану, не лучше ли поискать более достойного хозяина, на двух здоровых ногах…

Он направился через переполненный зал к резной скамье, где Эйвинд с Востока играл в шашки[20]; Хунин не отставал от него ни на шаг.

Но неожиданно для себя Бьярни остановился там, где сидел Онунд — выставив вперед деревянную ногу и прислонившись к увешанной оружием стене, он смотрел на воробьев, свивших гнезда в вереске крыши.

— Онунд Деревянная нога, — начал Бьярни торжественно, с блеском в глазах. — У меня нет господина. Я умею грести, и мой меч к твоим услугам. Я тот, кто тебе нужен.

Глава 4. Жатва в Барре[21]

Бьярни лежал на животе в невысокой горной траве, подперев подбородок рукой, и смотрел в ветреную пустоту. Отсюда, с холма Греан Хед, виднелось множество островов, которые составляли Барру и тянулись на север, мимо Эрискея и Уиста[22], вдоль стаи Гебридских островов.

Он ходил в одну из рыбацких деревень на южном берегу за новой парой башмаков из тюленьей кожи. Там жил маленький черноглазый горбун, который утверждал, что искусству шить башмаки его научили сами эльфы, и брал соответствующую плату. Башмаки обошлись Бьярни в целую серебряную монету с изображением короля и трех пшеничных колосьев, но он знал, что они того стоят; это его вторая пара.

Теперь он направлялся обратно в поселение, привязав башмаки к поясу. Но ему некуда спешить. Здесь наверху так хорошо. Хунин вилял хвостом рядом с ним, тревожно принюхиваясь к ветру. Прошел уже год с тех пор, как он последовал за Бьярни из Дублина, и успел превратиться в большого сильного пса, черного, как ночь, не считая белого пятна под подбородком и удивительно ярких янтарных глаз.

Бьярни, почесывая навостренные черные уши пса, вспоминал прошлое — Каминный зал Эйвинда с Востока. «У меня нет господина. Я могу грести, и мой меч к твоим услугам. Я тот, кто тебе нужен».

Онунд Деревянная нога осмотрел его с ног до головы, как коня на продажу, и согласился: «Хорошо, я беру тебя».

Это значило, что придется оставить Хунина вместе со Свеном Гуннарсоном на три месяца летнего плаванья. Но когда в конце лета они вернулись за Свеном, чья рука срослась не совсем правильно, но была такой же сильной, как раньше, они забрали и Хунина из собачьей своры. Бьярни заслужил это, и доказательством тому были его руки — покрывшиеся волдырями от долгой гребли и огрубевшие, когда волдыри лопнули и зажили, превратившись в толстую, мозолистую кожу, которой отличались опытные моряки.

С тех пор было еще одно летнее плаванье, торговое — не длинный морской поход до самой Испании за рабами и специями, которыми торговали сарацины[23], а вдоль береговой линии, за солью и шкурами. Только однажды они поплыли на север до самых Оркнейских островов[24] за рабами для полей ярла[25] Сигурда. Он вспомнил, как они метались в море у Большой головы, ожидая прилива, который помог бы им проскочить в пролив Пентленд-Ферт[26], мимо рокочущего, затягивающего все живое водоворота — пожирателя кораблей, оставлявшего жен вдовами. Он вспомнил быстрое течение между островами, штормы и редкие затишья; сухопутный поход с Эйвиндом, чтобы подавить восстания трех местных ирландских королей и датских войск, которые они призвали на помощь; набеги на датские поселения на побережье Уэльса.

Онунд и Тронд, Афлег и Тормод Шафф иногда охотились вместе, но чаще бороздили моря на своих ладьях, составляя целый флот. Трое из них пришли в западные моря, чтобы покончить с конунгом Харальдом Прекрасноволосым, а четвертый, Афлег — житель Барры, их давний морской товарищ, старше остальных, смешанного происхождения, так что эти острова уже были в его крови. Возможно, поэтому земельными вопросами занимался именно он, и, сидя на резной скамье в Каминном зале перед общиной, решал, когда сеять ячмень или охотиться на тюленей, а Онунд Деревянная нога был, без всяких сомнений, повелителем морей, их морским вождем.

Вдали среди островов море изменило цвет с наступлением отлива, и желудок подсказывал Бьярни, что пора возвращаться на ужин. Он перевернулся на спину, сел и несколько мгновений смотрел на блестящую поверхность воды, тянувшейся до самого запада. Там уже не было островов, только пустота и край земли или те острова, о которых иногда рассказывает гусляр Афлега, — острова за заходом солнца, земля вечной молодости…

Тем временем волны стихали, бледный изгиб новой луны виднелся на небе, и Бьярни хотелось есть. Он согнул колени и встал, Хунин весело запрыгал вокруг него. Вместе они направились в поселение. Вниз по склону высокой голой скалы и покрытому травой горному выступу, в долину холмов и вересковых пустошей, которые сменялись плодородными пастбищами за белыми песками — они опоясывали все западные земли Барры. Там с холмов спускался ручей, протекая по узкой долине, заросшей березами, рябинами, ивами и боярышником.

Наслаждаясь восхитительным видом, Бьярни увидел кончик торфяной крыши, чуть видневшейся среди могучих деревьев — плотных, побитых ветром насаждений ясеня, и почувствовал, как долину покрыла тьма и прохлада. Озноб прошел по его спине, и он посмеялся над собственной глупостью. Это всего лишь храм богов, такой же, как в Рафнгласе. Но там в жертву приносились только волосы из конского хвоста, а кровь проливалась редко, лишь по необходимости. Здесь же в священной роще с деревьев свисали кости, которые когда-то принадлежали живым существам. Иногда запах этого места можно было учуять издалека…

Насвистывая, он направился вниз, вдоль вересковой пустоши, к долине, где ручей выходил из тени деревьев, и можно было перейти его вброд. Но недалеко от брода в зарослях ежевики, усеявших весь берег, он увидел девушку.

Она сидела одиноко, как неоперившийся птенец, выпавший из гнезда, в домотканой юбке, поднятой до колен, и терла ногу, а рядом лежала полная корзина ежевики, и несколько ягод скатились в траву. Бьярни хорошо знал ее, это была дочь местного жреца Одина. Он остановился, посмотрев на нее сверху вниз:

— Тара, что случилось?

— Я поскользнулась на камнях, когда переходила речку, и вывихнула ногу.

Он присел на корточки, чтобы рассмотреть получше. Она была босая, и он видел, что ее щиколотка успела распухнуть и покраснеть.

— Больно, — хныкнула Тара.

— Да уж, наверняка. Идти сможешь?

— Нет — очень больно.

— Ты уже говорила, — он посмотрел на нее оценивающе.

Она была пухлой, но маленькой. Скорее всего, не тяжелая.

— Лучше, я понесу тебя, — сказал он неохотно и встал, оттолкнув любопытный нос Хунина.

— Оставь это, — добавил он, увидев, что она потянулась к корзине. — Пошлешь потом кого-нибудь за ней. К тому же ежевика еще не созрела.

Она оставила корзину и протянула к нему руки, и, когда он поднял ее, у него закралось подозрение, что, несмотря на боль в ноге, она прекрасно себя чувствует.

— Обхвати меня за шею, — велел он. — Вот так, молодец.

Было не так-то легко перейти через ручей, ноги скользили по камням, и, когда он покачнулся, девушка весело засмеялась и вытянула шею, чтобы разглядеть, насколько близко вода.

— Не дергайся, а то уроню, — сказал Бьярни, и она притихла.

Наконец он добрался до противоположного берега, Хунин выскочил из воды следом за ним и обрызгал обоих, стряхивая с себя воду. Бьярни скомандовал «за мной» и направился к поселению.

— Какой ты сильный, — сказала Тара, вернувшись к разговору во время переправы. — Ты бы никогда меня не уронил. — Она сказала это, словно гордилась его силой, как своей собственностью.

Он посмотрел на нее и увидел голубые глаза, окаймленные прозрачными ресницами цвета позолоченного серебра, и впервые заметил, что она мила, как кокетливая кошечка. Он еще никогда не нес на руках девушку, и ему нравилось прикосновение ее рук к шее — теплое, мягкое и приятное. Но она оказалась тяжелее, чем он думал, а идти еще было далеко, и ему пришлось два или три раза останавливаться, чтобы подтянуть ее повыше, когда она начинала сползать вниз.

— Я видела, как Онунд опирается на тебя вместо костыля. Ты такой сильный…

Так оно и было. Обычно Онунд легко и проворно передвигался на своей деревянной ноге, как будто она стала его частью, но временами обрубок краснел и начинал ныть так, что он не мог ступить на ногу. Для таких случаев у него был костыль, но чаще всего он пользовался услугами того, кто оказывался неподалеку. А Бьярни был как раз подходящего роста. И к тому же левша…

— Из нас вышел бы славный воин с двумя мечами, — сказал однажды Онунд, и они тренировались, то ли в шутку, то ли всерьез, а другие члены команды нападали на них. На самом деле Онунд был не таким уж и тяжелым. Но Бьярни не отказался бы поддерживать его, даже если бы капитан весил как морской лев.

Но ему совсем не хотелось говорить об этом, особенно с девушкой. Он ворчал, что она стала слишком тяжелой, пока они не подошли к краю поселения, где стоял прекрасный длинный дом Асмунда, жреца Одина. Жрец, с его амбарами, полными приношений, был обычно самым богатым человеком в общине после вождя.

Там Бьярни опустил ее на землю, у порога, и оставил на попечении недовольной служанки, которая вышла на его зов, а сам направился дальше, расправив уставшие плечи, через поля к Каминному залу.

На одном поле ячмень был уже собран и сложен в стога; на других он все еще белел под порывами ветра в ожидании серпа. В Барре основной работой на полях и скотном дворе занимались рабы, но во время жатвы, когда корабли возвращались из летнего плавания, все жители помогали друг другу. Завтра, подумал Бьярни, он займет свое место с серпом в руке среди высушенного солнцем, мирно покачивающегося моря зерна.

О Таре, дочери жреца, он уже забыл.

В тот вечер в Каминном зале были гости, команда небольшого торгового судна из Кинтайра[27]. Но в этом не было ничего удивительного, учитывая оживленные морские пути между островами. Бьярни не проявил к ним особого интереса, усевшись у огромных подносов с овсяными лепешками и соленой рыбой, жареными водорослями и овечьим сыром. Снаружи поднялся ветер, один из великих западных ветров, который гнал бурные морские волны с края земли, обрушивая их на эти берега. Плетеные ивовые ставни были прочно прибиты к узким высоким окнам, чтобы удержать затягивавшие их занавеси, готовые разорваться, как барабанная перепонка, под порывами штормового ветра. Но ветер проскальзывал сквозь каждую щель и трещину, вздымая шкуры и раскрашенную парусину, висевшие на стенах, — и, в мерцании факелов и огня в длинном очаге, украшавшие их пестрые драконы, казалось, шевелились, готовые пробудиться к жизни.

Что-то — возможно пук соломы, оторвавшийся от одного из домов, — билось о крышу, и это опять напомнило Бьярни то, что было в Каминном зале Эйвинда год назад.

«Наверное, еще одна женщина-тролль уселась на коньке крыши», — подумал он.

Он чуть не сказал это Свену Гуннарсону, сидевшему рядом; его рука стала как новенькая, только кость выступала над локтем, как напоминание о той ночи. Но сосед Свена с другой стороны опередил его и получил горсть вареной рыбы и водорослей в лицо, чтобы знал, как надоела всем эта шутка.

Еще мгновение, и дело дошло бы до драки — одной из тех бранчливых склок, которые затеваются в зале между людьми на скамьях или собаками под столом, и Бьярни готовился принять в ней участие. Но в эту секунду женский голос, дрожащий от смеха и гнева, произнес:

— Соленую рыбу нужно запивать добрым элем, — и тонкая желтая струя потекла по голове Свена и его соседа.

Они отпрянули друг от друга, как псы, которых окатили ведром ледяной воды, мотая головами и отплевываясь. Подняв голову, Бьярни увидел, что девушка, стоявшая над ними с кувшином в руке, была Эса, дочь повелителя Афлега.

Как всегда, он почувствовал неприязнь — не к самой девушке, а к тому, что она была обручена с Онундом Деревянной ногой; свадьбу назначили на эту осень, сразу же после жатвы. Наверняка Онунд по-другому станет относиться к своей дружине, когда дома его будет ждать жена — которая ему в дочери годится — хотя, конечно же, все знали, что главной целью свадьбы было объединить флот Барры. Но, увидев ее там, со смеющимся, но решительным лицом, он должен был признать, что не многим девушкам, сидящим на скамьях или разливающим эль, хватило бы смелости направиться прямо в гущу воинов, затевавших драку, и вовремя разрядить обстановку.

Эса вернулась к своим делам. Сосед Свена стянул с головы темно-зеленые водоросли под дружный смех товарищей, и ужин продолжился.

Когда с едой было покончено и гости вдоволь насытились, Афлег, сидящий на троне, поднял огромный серебряный рог, чтобы выпить за них, и обратился к капитану:

— Что нового на свете?

Обычный вопрос, который задают всем чужеземцам, хотя прошло всего несколько дней, с тех пор как ладьи Барры вернулись из летнего плаванья.

Капитан поднял в ответ свой кубок и произнес через весь зал:

— Так вы не слышали?

— Что именно?

— Что Вигибьюрд и Вестнор появились в этих водах.

В зале наступила тишина, все вытянули шеи, прислушиваясь к гостю, и в этом безмолвии рев моря казался оглушительным.

— Неужели, — опустив рог с элем, тихо сказал Афлег в свою седеющую бороду, — это точно? Может, пустые сплетни?

— На это могу сказать, — с чувством пожаловался купец, — что они напали на Финдхорн[28] и разграбили храм богов, а людей, собравшихся на праздник в честь своего бога, увели в рабство. И по всему побережью, с юга и до здешних мест говорят, что это их рук дело. Мы чудом ушли от них у Колонсея[29]. Нам повезло, что их корабли были доверху нагружены добычей и рыдающими пленниками и не смогли бы за нами угнаться.

Онунд, безмолвно уставившись в глубину своего рога, поднял голову и тихо спросил голосом, какого Бьярни никогда у него не слышал, — мягким, но от этого не менее грозным:

— Вигибьюрд и Вестнор?

— Да, оба брата, — ответил купец.

— Сколько кораблей?

— Говорят, восемь, когда они собираются вместе.

— Как в старые времена, — ухмыльнулся Онунд, и словно морские огни замерцали на кончиках его губ. Он осушил и поднял свой рог.

— Еще эля! Мое горло пересохло, как соленая треска.

Эса принесла кувшин и налила ему. И тут все голоса загремели; одни жаждали погони, призывали осенью отправиться в плаванье, другие утверждали, что корабли невозможно подготовить так быстро; один старый слепой воин, живший в самом теплом углу зала, возвысил свой дрожащий голос и спросил, почему этим опять должен заниматься флот Барры, и почему бы Рыжему Торштену с Малла[30] или другим вождям не вывести свои корабли в море. Но это был всего лишь Седой Фреди, и все знали, что годы лишили его рассудка, так что никто ему не ответил.

Под шум их голосов Бьярни повернулся к сидевшему рядом Орлигу Андерсону, самому старому и мудрому воину Онунда, чье лицо заслоняла кружка эля, которую они делили между собой, и спросил:

— Кто они?

Орлиг поднял голову:

— Ты про кого?

— Вигибьюрд и Вестнор?

— Старые враги. Они раньше частенько наведывались к ирландским берегам, пока Эйвинд с Востока не отбил у них охоту.

— Давно это было?

— Да, давненько, тогда Онунд еще стоял на здоровых ногах, в дни наших морских набегов.

Он вытер рот рукой и протянул кружку Бьярни.

— Им троим было тесно в этих водах, и, сдается мне, с тех пор мало что изменилось.

Бьярни задумчиво выпил эля и вернул кружку протянутой за ней руке.

— Мне показалось — по голосу Онунда — что дело не только в этом. Как будто между ними идет бой не на жизнь, а на смерть.

— А ты не такой глупый, каким кажешься, — добродушно сказал Орлиг. — Что ж, они никогда не соблюдали обычай, защищающий купцов в море, эти красавцы. Однажды они взяли в плен мелкого торговца; прослышали, что на борту есть золото, а когда нашли только соль и шкуры, утопили корабль и оставили команду погибать в море… Одним из них был младший брат Онунда — моложе тебя.

— И что же он сделал, Онунд?

— Он погнался за ними, конечно же, когда узнал. Думал, что расквитается, но, кажется, ему это так и не удалось. — Орлиг высоко поднял кружку. — Еще эля!

Вскоре Тронд, а затем и Тормод, призванные из их поселений, вошли в зал со своими людьми и скинули мокрые от дождя плащи, чтобы осушить их у огня. Четыре морских капитана, вместе с купцом и молодым Раудом, который вел пятую ладью Баррского флота, сошлись между скамьей вождя и очагом.

Совет длился недолго, потому что их мысли были едины; Онунд встал и, высоко подняв рог, посмотрел вокруг на переполненные скамьи, а команды кораблей Барры — «Морской ведьмы», «Наездника волн», «Северного оленя», «Красного волка» и «Звездного медведя» — смотрели на него, зная, что, если речь идет о морской битве, значит, предводителем будет он.

— Скорее всего, они повезут своих пленников на рынок рабов в Дублин, — сказал кто-то.

Буря, немного притихшая, опять разыгралась не на шутку, погрузив ночь в пучину темных ветров, и Онунд возвысил голос, пытаясь перекричать ее, чтобы его было слышно в самом дальнем углу зала.

— Оставим жатву женщинам, детям и слугам, пусть они собирают снопы и относят их домой — если эта буря не перебьет весь урожай. А корабли Барры ждет славная охота в море около Дублина, а может, и добыча.

И запрокинув голову, он осушил серебряный рог до дна, как пьют, давая клятву.

Воины на скамьях загудели в ответ и застучали кружками по столам, и схватили оружие со стен, как будто отправлялись в путь со следующей волной. Клинки блеснули из ножен, все хлопали друг друга по плечам, и четыре морских капитана вместе с ними.

— Разве я не говорил, что эти воды слишком тесны для всех нас? — весело загремел Орлиг.

— Почему Дублин? — спросил Бьярни.

— А ты не знал, что живых пленников не держат на борту дольше одного дня? Сейчас они плывут на юг, на невольничий рынок Дублина.

Глава 5. Морская битва

Гроза бушевала три дня, и западный ветер гнал бурные волны на берега Барры. Но нельзя было терять время, и ладьи, стоявшие на катках в ожидании зимней починки, спешно готовились к отплытию. Надо было заменить порванную парусину, наполнить водой бочонки, и в каждом доме женщины пекли овсяные лепешки, которые никогда не черствели. Снасти и весла вынесли из-под корабельных навесов и тщательно осмотрели, прежде чем вновь погрузить их на борт; провиант и запасное оружие поместили в узкие проходы под палубой; драконьи головы, все еще покрытые морской солью, водрузили на нос кораблей.

Но даже теперь, спустя три дня, когда все было готово и на ладьях царил образцовый порядок, а буря сменилась холодным бризом, Арнальф Гримсон, штурман «Морской ведьмы», нашел, к чему придраться, — трещине, проделанной, наверное, червем-точильщиком в руле, и хотел отложить отплытие еще на день, пока корабль не починят.

Онунд, учуяв в ветре запах своего старого врага, ни за что не хотел соглашаться:

— Мы потеряли десять лет, и еще один день может лишить нас добычи. Этот корабль выдержал летнее плаванье, и уж как-нибудь продержится еще пару дней.

Арнальф пожал плечами:

— Или подведет нас завтра же. Хорошо же ты будешь смотреться, утопая в море.

— Ты всегда ворчишь, как старая баба. Мы возьмем с собой бревна для починки, если понадобится.

И вот по деревянным балкам, хранящимся под палубой, они спустили пять кораблей на воду и вышли в море.

Бьярни, усевшись за свое весло, бросил прощальный взгляд через высокий изгиб кормы на берег, который они покидали, и увидел толпу, собравшуюся проводить их в путь; старики — их было немного, — женщины, дети и собаки, среди которых виднелась черная фигура Хунина. В первое лето он бросился в море за «Морской ведьмой», и Бьярни пришлось спрыгнуть за борт и оттащить его на берег и наказать, но теперь Хунин научился вести себя так, как подобает верному псу: следовать повсюду за хозяином, пока корабли зимуют в сараях, и носиться в своре или бегать за женщинами и детьми во время летнего плавания. Так что сейчас он отчаянно лаял, но даже не пытался последовать за ним. Но еще кое-кто пришел попрощаться с Бьярни. Тара, дочь жреца, все еще прихрамывая, вышла на берег посмотреть на отплытие кораблей. Но он ее так и не заметил.

— Навались! Навались! — послышалась команда Онунда у рулевого весла.

Штурманом «Морской ведьмы» был Арнальф, его второй помощник, но Онунд всегда сам выводил корабль в море и приводил в порт.

— Навались! Навались! — и под предводительством «Морской ведьмы» флот Барры вышел в открытые воды.

В предрассветных сумерках Бьярни лежал в редких зарослях орешника и ивняка на южной части Дарк Айлит — Эйлин Даб[31], как его называли древние народы, — и смотрел на юг, с обнаженным мечом у бедра — так ему было легче не заснуть на посту, чем если бы он оставил его в старых ножнах из волчьей шкуры, висевших у него на поясе. За ним сбегала с гор река Лох-Руэл, а впереди, темный и косматый, как затаившийся зверь, лежал Бьют[32] — там, где вода распадалась на русла проливов Ист-Кайл и Вест-Кайл[33], огибавших остров с разных сторон и впадавших в море. На небе все еще виднелась луна, и в ее свете, который то и дело скрывался за плывущими облаками, Бьярни мог разглядеть далеко внизу рассеянные островки и мелкую рябь отмелей. Они расставили свои ловушки по всему Ист-Кайлу, даже между мордой притаившегося зверя и острого выступа, где Вест-Кайл менял направление и терялся из виду. Это были руины тех причудливых башен, которые, говорят, построили древние народы, чтобы защититься от викингов, но наверняка никто не знал.

Онунд оказался прав насчет рынка рабов. Они напали на след пиратов, когда те направились на север от Дублина, избавившись от пленников. Но в открытом море пятеро против восьми — слишком опасный бой, на который даже Онунд не пошел бы без особых причин. Лучше следовать за ними, словно тень, между островами. Скорее всего, Вигибьюрд и Вестнор скоро догадаются, что корабли-призраки, которые то мелькнут вдали, то скроются, как стая волков, выжидающая подходящий миг для нападения, уступают им по числу, но даже и тогда от них надо избавиться, кем бы они ни были, прежде чем спокойно заняться своей охотой. Тем временем Онунд гнал их на север в выбранное им место, где их возможности могли сравняться.

Флот Барры вошел в Вест-Кайл на закате, когда последние лучи солнца нехотя исчезли во тьме, и теперь бесшумно притаился за Эйлин Дабом в ожидании противника. Если повезет, дозорная ладья, которую они видели прошлым вечером, сообщит Вигибьюрду, что флот состоит всего из пяти кораблей. Если бы их капитаны хорошо разбирались в этих водах, они бы знали, что в проливах сильные приливные течения, которые сходятся в устье Лох-Руэл. Но даже если бы они поднялись по Ист-Кайлу, лавируя между отмелями и водоворотами, чтобы подкрасться к флоту Барры сзади, дозорные, которых Онунд послал прошлой ночью на самый высокий холм Бьюта, подадут сигнал, и у них будет достаточно времени, чтобы вернуться в Лох-Руэл и опередить противника. А в Лох-Руэл, как и в проливах, могла уместиться только шеренга из пяти кораблей, плывущих на боевой скорости.

Однако Вигибьюрд и Вестнор, казалось, плохо разбирались в этих водах, а для неопытного взгляда Вест-Кайл казался морским заливом, потому что земля почти перекрывала его там, где он огибал выступ Бьюта и менял направление. Возможно, они подумали, что флотилия призраков, решившая переночевать в этом месте, попала в ловушку.

Это было бы большой удачей, потому что там можно сразиться с противником под стенами древней башни, куда Онунд направил метателей камней с приказом собрать упавшие камни и выломать их из стен, и отнести как можно выше…

Прошлой ночью — кажется, с тех пор прошла целая вечность — один из дозорных вернулся на корабль и рассказал, что противник действительно последовал за ними по Вест-Кайлу до выступа Бьюта и, обнаружив, что пролив тянется дальше, остановился там на ночь, разжег несколько костров на берегу и расставил собственных дозорных. Некоторые капитаны хотели напасть на них прямо там, но Онунд заметил, что тогда они потеряют всякое преимущество и столкнутся лицом к лицу с войском, почти вдвое большим, чем они. Так что решили держаться первоначального плана.

Именно тогда Бьярни приказали нести одиночный дозор на южном выступе Эйлин Даб и следить за всем, что происходит на Бьюте. Он гордился этим, ведь возможно — кто знает? — безопасность всего флота в его руках. Но он прекрасно понимал, что на самом деле его выбрали потому, что он умел плавать, в отличие от большинства моряков: по верованиям древних мореходов, если корабль потонет, вся команда уйдет вместе с ним под воду, а тонуть быстрее и легче, если не умеешь плавать.

Бьярни задумчиво водил пальцем по лезвию меча. Он терпеть не мог это безмолвие и одиночество перед битвой. Так неестественно и необычно. Он мог быть с остальной дружиной, среди шума и гама, военных песен и грохота щитов, блеска огня и факелов, которые горячили кровь еще до начала битвы. Но необычной казалась не только тишина. Бьярни уже достаточно давно жил среди воинов Барры и знал, что у Деревянной ноги странные представления о бое и что вряд ли их ждет привычное сражение викингов, которое велось почти по тем же правилам, что и дуэль, — корабли выстраивались в некое подобие боевой площадки, на которую нападал противник, — как сухопутные армии на уменьшенном поле боя. Онунд любил маневрировать флотом и превращал каждый корабль в отдельное боевое орудие. Рискованная тактика: нет никаких правил, и все зависит только от решения капитана, которое может измениться в любое мгновение, судя по обстоятельствам.

Луна скрылась, но бледный рассвет, холодный и бесцветный, уже пробирался за горами на востоке; и вновь послышались крики чаек между скалистыми рифами. Отлив, до этого стремительно уносящийся на юг, готовился сменить направление. Неторопливо первые краски утра возвращались в мир, окаймляя плывущие облака бледным пурпуром, хотя в горах и на берегу все еще было темно. Бьярни напряженно всматривался в малейшее движение на берегу Бьюта, и воды пролива, в тусклом свете восходящего солнца, казались совсем безжизненными, если бы не парящие над ними чайки. Вдруг что-то темное — голова человека — появилось в предрассветных лучах, и, не успел Бьярни вскочить на ноги, сжав рукоять меча, как Лиф Юхансон вскарабкался на скалу, словно выдра, и очутился прямо рядом с ним, мотая мокрой головой.

— Что случилось? — спросил Бьярни.

— Они гасят костры, — ответил Лиф, — и спускают корабли на воду.

И исчез, с треском пробираясь сквозь ивовые прутья на другой конец острова, где ждал флот.

Бьярни с минуту обдумывал, стоит ли продолжать дозор, но раз противник двинулся дальше, нечего оставаться на Эйлин Дабе и лучше вернуться на «Морскую ведьму». К тому же он надеялся, что ему оставили несколько овсяных лепешек от завтрака, потому что теперь, когда кончилось одинокое ожидание и началась подготовка к бою, он скинул с себя оцепенение и был голоден, как волк.

Он встал и последовал за Лифом. Но хотя Эйлин Даб был не длиннее полета одной стрелы, тут водились морские выдры и другие звери, которые, как говорят, ведут ночной образ жизни. И вдруг он споткнулся о норку, ведущую в логово какого-то зверька, земля ушла у него из-под ног, и он стремглав покатился вниз. Раздался оглушительный треск, искры посыпались у него из глаз, и на несколько мгновений небо, земля и вода закружились вокруг.

Когда Бьярни пришел в себя, оказалось, что он ударился головой о каменистый выступ скалы. Он продолжал лежать, удивляясь, где он и как тут очутился, пока не решил, что хорошо бы встать. Он перевернулся на бок и сел, чувствуя тошноту и головокружение; дневной свет, прибавивший за это время, осветил обнаженный меч, который он сжимал в левой руке, и, увидев его, он сразу все вспомнил. «Морская ведьма». Он должен вернуться на «Морскую ведьму»…

Бьярни вскарабкался на ноги. Все плыло перед глазами, но он взял себя в руки и направился вслед за Лифом к северной стороне Эйлин Даба. Все еще оглушенный после удара, он не сообразил, что Лиф наверняка уже добрался до «Морской ведьмы», и флот, скорее всего, снялся с якоря и был сейчас в пути, и он не заметил гула голосов, скрежета палубы и плеска опускавшихся весел плывущих кораблей. А когда наконец он услышал их и выбрался из ивняка на берег, «Морская ведьма» была уже у южной части острова, а «Наездник волн» проплывал мимо него с Трондом у рулевого весла.

Разумнее было бы направиться к «Звездному медведю», который следовал за «Наездником волн», но единственной мыслью в мутной голове Бьярни было добраться как можно ближе к Онунду и «Морской ведьме». Он вложил меч в ножны, прыгнул в воду и поплыл за «Наездником волн», крича: «Я здесь, подождите меня!»

К счастью, корабль еще не разогнался, и он быстро оказался у весел, рискуя получить еще один удар по голове. Но вот руки товарищей втащили его через корму, и он стоял там, встряхиваясь, как собака.

— Да это Бьярни Сигурдсон, — удивился кто-то. — Что с твоей головой?

Бьярни провел рукой по лбу и увидел в полумраке темную кровь на пальцах.

— Я боролся со скалой, она хотела преградить мне дорогу, — произнес он с достоинством. Ему совсем не хотелось, чтобы команда «Наездника волн» смеялась над ним из-за того, что он упал и ударился головой, как трехлетний ребенок.

Но все расхохотались, и Тронд вместе с ними. Продолжая смеяться, капитан, сказал:

— Что ж, теперь ты на борту и можешь идти на нос корабля, к воинам.

Бьярни тихо ответил:

— Хорошо, но при первой возможности я перейду на «Морскую ведьму», потому что я служу Онунду.

— Будем считать, что в такой наглости виновата рана, — решил Тронд, всматриваясь в водную гладь впереди, — так что, возможно, я не потребую твоей головы у Онунда, когда кончится битва. Как бы то ни было, сегодня ты будешь сражаться на «Наезднике волн». Сейчас не время плавать с одного корабля на другой. Если, конечно, тебе не вышибут оставшиеся мозги мечом или веслом. А теперь вперед.

И, пробираясь на нос корабля, Бьярни услышал протяжное:

— Навались! Навались!

Последний корабль Барры обогнул южный выступ Эйлин Даба, и флот, вытянувшись клином по обе стороны от «Морской ведьмы», направился вниз по проливу, постепенно выравниваясь в шеренгу, борт к борту. И вдруг, обогнув оконечность Бьюта, появились ладьи противника.

Бьярни показалось, что «Наездник волн» на миг замешкался, а затем устремился вперед, вслед за остальными кораблями, которые словно сорвались с цепи, как свора псов. Капитан возвысил голос, и гребцы усерднее налегли на весла.

Течение и ветер мешали им, а враг был еще далеко, и, следуя приказу калеки, стоявшего у рулевого весла «Морской ведьмы», пришлось плыть как можно быстрее, чтобы догнать Вигибьюрда и Вестнора, прежде чем те поравняются с древней башней на берегу. Как только начнется битва, ветер и течение, которые сейчас, казалось бы, играли на руку пиратам, помешают им отплыть назад.

Бьярни, стоя среди воинов, благодарил всех богов войны и мореплавания за то, что, хоть и на чужом корабле, он не сидел среди гребцов, спиной к битве, и видел, как два грозных флота надвигались друг на друга в бурных водах пролива, сужающихся между ними. Он видел, как драконьи носы кораблей вздымались все выше и выше, словно головы могучих чудовищ, жаждущих крови, лезли из воды, чтобы лучше разглядеть врага и оценить его силу.

Солнце ярко блестело на веслах, щитах и шлемах. Чайки кричали вокруг руин башни на берегу, когда флот Барры проплыл мимо нее, взлетая на волнах.

— Навались! Навались, мои богатыри! — пропел капитан чуть ли не с нежностью в голосе.

Башня с кричащими чайками осталась за кормой. Противник уже совсем близко. Они успели как раз вовремя.

Несколько мгновений казалось, что битва пойдет по старому обычаю и противники сойдутся нос к носу в узком проливе, где места хватало только для пяти кораблей, а трем остальным приходилось держаться позади. Но на абордаж никто не решался, так что можно было свободно маневрировать. Достаточно долго два флота стояли друг против друга, на расстоянии полета стрелы, и как будто приветствовали друг друга перед битвой, стараясь удержаться на месте. Тишину нарушали только плеск воды и чайки, нырявшие за рыбой.

Затем воин, стоящий высоко на носу главной ладьи противников, взметнул руки высоко в небо, первый солнечный луч скользнул по верху его разукрашенного щита, и послышался крик:

— Кто вы, что осмелились встать на нашем пути?

С кормы «Морской ведьмы», подобно охотничьему рогу, ответил звонкий голос Онунда, стоявшего у рулевого весла:

— Ты не узнаешь меня, Вигибьюрд? Я Онунд Деревянная нога, и вряд ли ты забыл меня. Со мной Тронд, брат Эйвинда с Востока, который давным-давно изгнал тебя из этих вод. И Тормод и Афлег — все мы морские вожди Барры.

Вигибьюрд рассмеялся, и его звонкий смех отозвался эхом в береговых скалах.

— Никогда не видел, чтобы человек шел в бой, еле держась на ногах!

Онунд рассмеялся в ответ, и ветер подхватил его вызов:

— Неужели? Что ж, все когда-то бывает в первый раз — и в последний! Лучше разворачивай свои корабли и убирайся отсюда, а то это будет последняя битва — для тебя и твоей шайки.

На кораблях противника послышались неистовые крики. И гребцы, еле удерживавшие их на месте, налегли на весла, и ладьи полетели вперед по волнам.

— Стоять на месте, — раздался приказ с кормы «Морской ведьмы», подхваченный на «Наезднике волн», «Красном волке», «Северном олене» и «Звездном медведе».

— Навались, — и опять, — стоять на месте.

Два флота сошлись с оглушительным грохотом, нос к носу, корма к корме, как животные в стаде, пытающиеся оттолкнуть друг друга боком; и тут же первые ряды воинов бросились друг на друга. Бьярни, с нетерпением ожидавший своей очереди среди менее опытных бойцов «Наездника волн», с обнаженным мечом в левой руке, пытался что-то разглядеть в этом водовороте людей. Одной ногой он упирался в фальшборт, и лучи взошедшего солнца блестели на лезвии его меча и секире.

Все вокруг наполнилось криками и звоном оружия. Но острее всего он чувствовал то, что происходило за спиной: Онунд, оставшись со своей деревянной ногой у рулевого весла «Морской ведьмы», прищурившись, смотрел на битву, выжидая миг, чтобы отозвать своих воинов — как кузнец следит за остывающим клинком, ожидая, когда сменится цвет, чтобы окунуть его в воду. Сумеет ли он вовремя отдать кораблям Барры приказ об отступлении — чтобы хорошенько разгорячить врага, пока его люди не забыли, что нужно только заманить противника в ловушку, а главный бой еще впереди? Ждать оставалось недолго. Как это случилось, Бьярни не знал; приказа в грохоте битвы он не слышал, но увидел, как, не дав ему омочить меч в крови, боевая линия распалась, и гребцы неистово принялись отводить корабли назад.

Одна за другой ладьи Барры задрожали и отступили, как будто почувствовали превосходство противника, и постыдно бежали.

На мгновение вода между кораблями вспенилась. Затем, с победным воплем, гребцы Вигибьюрда устремили свою ладью в погоню, и остальные пираты последовали за ней.

Казалось, что они отступали в беспорядке, не имея возможности даже развернуться, прижавшись к самому берегу Бьюта, и Бьярни каждую минуту ждал, что их корабль ударится об отмель и с грохотом наскочит на скалы. Они как раз приблизились к руинам башни. Еще два-три удара весел, и они миновали осыпающиеся стены, а противник, с криками преследовавший их, оказался как раз под ними. И в это мгновение зубчатый гребень башни ожил, на фоне неба показались головы и плечи людей, и камни со свистом полетели на врага.

Это были небольшие камни — хотя один из них пробил насквозь борт ладьи, и вода тут же наполнила ее — но, учитывая высоту и силу броска, даже они сеяли хаос среди гребцов, обрушиваясь на весла и головы людей, и на узких боевых палубах воины падали один за другим, преграждая путь своим товарищам. А гребцы Барры отдыхали, наблюдая за происходящим.

Не имея возможности отступить — из-за течения и собственных кораблей, столпившихся сзади, — или пробраться вперед, поскольку флот Барры преграждал дорогу, пираты попались, как дикий зверь в охотничью сеть. А камни все летели, и слышались гневные выкрики, и отчаянные вопли, и проклятия, отдававшиеся эхом в горах Бьюта.

Потом град камней прекратился.

— Весла на воду, — раздался приказ по всему флоту Барры. — Навались! Навались!

На корме «Морской ведьмы» штурман Арнальф занял место Онунда у рулевого весла. Стоя среди воинов «Наездника волн», Бьярни увидел сквозь смешение людей и щитов худощавую фигуру Онунда Деревянной ноги, который, шатаясь из стороны в сторону, с мечом в руке пробирался сквозь толпу, чтобы возглавить свою дружину на боевой палубе «Морской ведьмы».

Бьярни не собирался подчиняться приказам Тронда. Он знал, что его место рядом с хозяином, чтобы сразиться с врагом как зверь с двумя мечами. Он вложил клинок в ножны, даже в такую напряженную минуту понимая, что плыть с мечом в зубах под падающими камнями — верная гибель. Он устремился мимо гребцов к корме. Крики и проклятия посыпались ему вслед, но он не слышал их и прыгнул за борт. Он нырнул в бурные волны, под медленные удары весел, и поплыл к «Морской ведьме». До нее было недалеко, но он чуть не погиб дважды: когда получил веслом удар по голове и когда попал в руки команды «Морской ведьмы», которая чуть было не приняла его за врага. Но дружественные голоса со скамьи гребцов заглушили шум и крики:

— Да это же наш дурачок Бьярни Сигурдсон! — Руки товарищей подняли его на борт, и он растянулся прямо у ног штурмана.

Почти в то же мгновение палуба затряслась под ним и раздались оглушительные крики дружины, когда два флота вновь столкнулись друг с другом. Он вскочил на ноги, по-собачьи стряхнул с себя воду и кинулся между скамьями гребцов, которые подняли весла из воды и достали свои мечи и секиры. Обнажив на ходу свой меч, Бьярни стал продираться сквозь толпу, не замечая, что кого-то сбил с ног и чуть не скинул за борт. Ему казалось, что прошла целая вечность, а он добрался лишь до середины корабля, когда кто-то впереди закричал:

— Онунд ранен!

У него перехватило дыхание.

«Он мог дождаться меня! Он должен был дождаться меня!»

Бьярни не помнил, как добрался до самой гущи сражения на боевой палубе. Но, оказавшись там, он совершенно неожиданно услышал торжествующий вопль, жаждущий мести, и раскаты неистового хохота.

По обеим сторонам «Морской ведьмы» корабли Барры вступили в бой.

— Не та нога! — крикнул кто-то, и Бьярни узнал голос Онунда.

Капитан уже был на ногах, окруженный своими воинами, опираясь на чье-то плечо, с непокрытой головой и взъерошенными рыжими волосами, а на губах — смех, словно молния, озарившая его мрачное лицо. Несколько человек сомкнули щиты и закрыли его от врага. Бьярни взглянул на рану и понял, откуда смех: деревянная нога Онунда была отрублена чуть ниже колена, а легкая секира, которую метнули в него, лежала неподалеку на палубе. Бьярни отбросил ее ногой в сторону, растолкал людей и занял свое место у плеча Онунда.

— Где моя подставка?! — загремел капитан.

Тут же принесли деревянную балку, с резными изображениями драконов, и подставили под колено Онунда.

— Руки прочь, вы, неповоротливые тюлени, — велел Онунд, и Бьярни почувствовал, как капитан перенес свой вес на ногу, и отпустил его руку. Онунд вновь стал хозяином самому себе и взял в руки свой меч, Лоборуб. Все это заняло не больше нескольких мгновений.

Щиты разомкнулись, и дружина «Морской ведьмы», которую сдерживали, как рвущихся с цепей псов, кинулась в бой.

Бьярни не раз участвовал в морских сражениях, но ничего подобного он никогда не видел. Пробоины в кораблях, с грохотом бившихся друг о друга; гребцы, падавшие замертво на своих скамьях; воины, на которых смерть со свистом обрушивались с неба, не давая даже добраться до врага. Бьярни не знал, что происходило на остальных кораблях, он видел только «Морскую ведьму», ее противников и бой, который шел то на одном судне, то на другом, когда люди Вигибьюрда с отчаянной смелостью попытались забраться на палубу. Закричав вместе с остальными, Бьярни ринулся на них.

Он видел искаженные яростью лица, дикие глаза, словно в кошмарном сне, и блеск оружия в утреннем свете. Левой рукой он вонзил свой меч под чей-то щит, почувствовал, как глубоко вошло лезвие, и выдернул его, наполовину окровавленное, а хозяин щита, не ожидавший удара, попятился назад и свалился за борт. Бой шел по всей палубе, вопли воинов обрушивались на противников под крики чаек, как штормовые волны. И посреди этой бури Онунд Деревянная нога стоял, как скала, омываемая грозным морем, — он наносил мощные удары мечом, расчищая пространство вокруг себя.

Бьярни, безжалостно сражаясь в первом ряду воинов, почувствовал, как вздымающаяся палуба заскользила под ногами. Новая волна головорезов Вигибьюрда набросилась на них — они вскарабкались на борт корабля, заменив мертвых и раненых. Неожиданно впереди них вырос настоящий великан, его рогатый шлем возвышался на фоне неба и солнце блистало на лезвии секиры, когда он прокладывал путь к ожидавшему его Онунду Деревянной ноге — как будто они уже давно условились об этой встрече.

Секира с шумом рухнула вниз. Ни один меч не отразил бы такой удар, но каким-то образом — никто, даже Онунд, не знал как — он смог выстоять: одноногий капитан отклонился в сторону на единственной здоровой ноге, не потеряв равновесие, а секира вонзилась глубоко в деревянный чурбан под его коленом.

На мгновение противник остался безоружным, пытаясь высвободить секиру, и Онунд взмахнул своим Лоборубом и со всей силы ударил его между шеей и плечом, отрубив руку, которая повисла на обрывке плоти под гигантской раной, окрасившейся в красный цвет. Вигибьюрд упал навзничь, закричав от боли так визгливо и жалко, что это никак не вязалось с его могучей воловьей глоткой, — словно писк зайца, угодившего в ловушку.

Онунд стоял, облокотившись на меч, и хладнокровно смотрел на человека, бившегося в конвульсиях у его ног.

— Так ты никогда не видел, чтобы человек шел в бой, еле держась на ногах? — сказал он твердым, высоким голосом. Однако он прекрасно справился с делом и рассмеялся, презрительно ткнув огромное тело мечом. — По крайней мере, лучше воевать с одной здоровой ногой, чем с одной рукой.

Но судорожное, хриплое дыхание прекратилось.

Предводитель был повержен, и его воины стали отступать по палубе, скользкой от крови, а дружина «Морской ведьмы» погналась за ними со свирепыми криками.

На кораблях справа и слева происходило то же самое, но Бьярни не смотрел туда: нос «Морской ведьмы», облепленный врагами, был его единственной заботой. Рука Онунда опустилась на его плечо, и знакомый голос раздался у самого уха:

— Что ж, мой герой, настало время для зверя с двумя мечами!

И Бьярни встал поближе к хозяину, у самой его подмышки, чувствуя руку Онунда на шее, и они пошли вперед, расчищая дорогу мечами. Может быть, одной здоровой ноги достаточно для боя, но не для погони за врагом, в отчаянии убегавшим по доскам палубы, покрытым кровью и мерзостями битвы. А три ноги и два меча, жалящих насмерть, — как раз то, что нужно.

Враг отчаянно противостоял им, но, окруженные воинами Барры, как бурными волнами, они очистили судно от пиратов от носа до кормы, и их боевые возгласы сменились пением — прекрасным и грозным пением викингов, одержавших победу.

Наступил вечер, и пять кораблей Барры лежали на берегу, выше линии прилива, под скалистым выступом Бьюта, где прошлой ночью отдыхали пиратские корабли Вигибьюрда, и с ними три захваченных судна, отмытые от крови и мерзостей битвы. Две пиратские ладьи затонули, а одну они потопили сами, с грузом убитых, лежащих среди весел и обломков палубы, — она слишком сильно пострадала и уже не представляла никакой ценности. Двум вражеским кораблям, державшимся во время боя позади, удалось бежать вместе с Вестнором — когда его корабль потопил Тронд и дружина «Наездника волн» — и выжившими пиратами, которые смогли доплыть до них и вскарабкаться на борт.

Воины Барры не стали преследовать беглецов.

— Вестнор лишился брата и большей части флота, так что он заплатил мне сполна. Пусть убирается восвояси и зализывает раны, — сказал Онунд, призывая своих людей к миру; он сидел на подставке, с мечом у бедра, и с таким видом, будто только что вернулся с бойни.

Они захватили пленных — немного, для рынка рабов в Дублине, и теперь они лежали поодаль, связанные, как скотина. Несколько выживших выбрались на берег и исчезли в глубине Бьюта. С ранеными пиратами они поступили по обычаю викингов — сбросили их за борт. Так что следующий прилив покроет весь берег мертвыми телами.

У них были и свои убитые, которых они тоже сбросили в воду, хотя и с большими почестями, и во всем боевом облачении, чтобы они не всплыли на поверхность. Своим раненым они оказали помощь, насколько могли, и самые слабые лежали неподалеку от кораблей под навесом из парусины, защищавшим от холодного тумана, покрывшего землю с наступлением сумерек. По всему берегу среди скал воины Барры разожгли костры из обломков кораблей и досыта поужинали захваченным провиантом и полусырым мясом — на пустошах Бьюта можно было поохотиться на оленей.

И сидя у костра на подставке, которую его люди принесли на берег, Онунд мастерил себе новую деревянную ногу, заменив отрубленный конец древком весла с одного из захваченных кораблей. Чьей-то секирой Бьярни обрезал древко до нужной длины и примостился у ног Онунда, держа за один конец, пока его хозяин вставлял другой в чашку из вареной кожи и обвязывал прочными ремнями из тюленьей шкуры.

— Думаю, продержится до нашего возвращения в Барру, а там мне смастерят что-нибудь получше, — сказал он, закончив работу, и надел деревянную ногу, словно боевое облачение. Он туго затянул последний ремешок вокруг пояса, под мечом, и встал на ноги под приветственные возгласы дружины.

— А вот и деревянный человек!

Он обернулся к Бьярни, который поднялся с таким чувством, будто про него забыли, и на его губах скользнула мимолетная горькая улыбка.

— Будет напоминать мне о славной битве в славной компании.

Глава 6. Свадьба в Барре

Три дня они провели под выступом Бьюта за починкой своих кораблей и захваченных пиратских ладей, прежде чем опустили весла на воду и отплыли в Барру. За островом Арран[34] их встретил шквалистый ветер, но на третье утро очертания южных островов Барры выступили, словно призрачное облако, из моря, и до наступления вечера они, обогнув Ветерсей[35], подплыли к главной гавани Барры.

Паруса были спущены, команда села на весла, и Бьярни, гребя бок о бок с товарищами, видел только изящный изгиб старнпоста[36] и за ним — «Наездника волн», «Красного волка», «Северного оленя» и «Звездного медведя», и три захваченных корабля с пленниками, следовавшие один за другим, а дальше — пустынные воды, из которых они возвращались. Онунд стоял на новой деревянной ноге у рулевого весла, ведя «Морскую ведьму» и весь флот домой.

Гребцы бросали взгляд через плечо, когда ладьи проплывали мимо родных берегов. И Бьярни, тоже обернувшись, увидел остроконечные крыши корабельных сараев над серым каменистым берегом, который был чужим, когда он впервые приплыл сюда, но со временем стал ему домом.

Затем он увидел весь берег и за ним — склоны, поросшие ковылем и усеянные людьми. Видно, их заметили еще издали — возможно, с Ветерсея — и все поселение вышло, чтобы приветствовать их победоносное возвращение — восемь боевых кораблей, вместо пяти.

Онунд торопил гребцов: «Навались! Навались!», и «Морская ведьма» подпрыгнула на волнах, как кобыла, учуявшая свое стойло и рвущаяся домой. Онунд налег на рулевое весло, корабль развернулся, как морская чайка, и другие ладьи шли по пенистому следу ее кормы. Вода на отмели стала зеленой, и они направились прямо в буруны, где выступал обросший водорослями причал — спасение от шторма и бурных приливов.

— Суши весла! Доставай бревна! Закатывай на берег!

Они убрали весла, втащили их на борт, и достали из-под скамеек катки. Люди спрыгнули за борт, очутившись по пояс в ледяной воде, и направили корабль по мелководью.

Жители поселения помогали, упершись плечами в бока корабля, покуда другие вытаскивали его на каменистый берег, подбадривая друг друга криками.

Собралась чуть ли не вся община — старики, мальчишки, женщины и дети, и шумная свора собак. Бьярни стоял по колено в воде, когда Хунин с радостными визгами бросился к нему, пытаясь запрыгнуть и оглушив всех громогласными раскатами лая. Бьярни отпихнул его ногой, но несколько мгновений спустя, когда «Морская ведьма» уже была на берегу, присел на корточки, позволив лохматому черному псу проявить всю свою неистовую любовь.

Вокруг них мужчины обнимали жен и детей, и по всему берегу счастливые люди встречали своих родных, кроме нескольких женщин, которые тщетно искали мужей или сыновей, не вернувшихся домой. Невдалеке стояли девушки — они, подоткнув юбки, тоже прибежали на берег, чтобы встретить корабли; среди них была и Тара, дочь жреца. Она прошла совсем близко от Бьярни, бросив на него украдкой взгляд из-под опущенных ресниц и выпрямив спину, чтобы ее маленькие, круглые, как яблоки, груди казались больше. Но он не заметил ее, потому что зарылся лицом в шерсть Хунина, почесывая его огромные теплые уши.

Позже, когда ладьи вытащили на берег и заботливо поставили в сараи, как славно потрудившихся лошадей в конюшни, и радостные встречи закончились, а ужин был съеден, добычу вынесли на широкий двор перед Каминным залом, и команды кораблей собрались на дележ, а остальные жители наблюдали за ними. Урожай, собранный рабами и женщинами, оказался небогатым — тонкие колоски, побитые бурей, — но эта морская жатва поможет им пережить долгую, скудную зиму. Смеркалось, люди зажгли факелы, и сквозь облако пыли блеснуло разноцветное содержимое плетеных сундуков и парусиновых свертков, вываленное на обессиленную землю.

Бьярни, пристроившись среди команды «Морской ведьмы», смотрел на освещенную факелами добычу летнего плавания; клинки из бивней нарвалов[37], которые можно продать на юге как рога единорогов, шкуры, эмалевые украшения и прочные медные кастрюли для кухни. Он увидел толстую бурую шерстяную накидку — видимо, лучшую одежду какого-нибудь зажиточного крестьянина — и испорченный морской водой полосатый шелк из заморских стран; гладкий серебряный крест и портрет женщины с золотистой шапкой на голове и ребенком на руках[38], тоже поврежденный водой; наверняка его украли из церкви Белого Христа.

Были еще завесы, украшенные извивающимися драконами, которые пираты, наверное, сорвали в зале какого-нибудь вождя; конская сбруя и пять кожаных ремней; сумки, набитые золотыми, серебряными и медными монетами, и кусочками разбитого металла, стоимость которых, как и монет, определялась по весу. Была даже деревянная кукла в мокрых лохмотьях и с ниткой синих бусинок на шее — когда-то симпатичная детская игрушка, пока один из пиратов не положил на нее глаз, может, решив отвезти в подарок своей дочке.

Раздел добычи проходил в заранее известном порядке и занимал много времени, так что давно уже наступила осенняя ночь, окрасившая в темно-грязный цвет весь мир за дымящимися на ветру факелами. Сначала отложили законную долю Эйвинда с Востока. Тут была большая часть церковных сокровищ — хотя сам он не был последователем Белого Христа, его супруга и многие домочадцы поклонялись Ему. Затем выбрали себе награду капитаны кораблей. Онунд взял только прекрасную шкуру белого медведя, желтую, как старая слоновая кость, и положил ее к ногам Эсы, вышедшей вместе с другими девушками посмотреть на морскую жатву, которую привезли домой мужчины.

— Вот прекрасное украшение для нашего свадебного ложа, оно согреет тебя, когда «Морская ведьма» выйдет в море.

Поднялся веселый гул голосов, и девушка, покраснев, наклонилась, чтобы поднять тяжелую шкуру.

Оставшуюся добычу разделили на пять частей — по одной на каждого капитана, — и они стали раздаривать это богатство членам своих команд.

Большую часть добычи решили продать: какой толк в кубке с серебряной оправой, когда нужно зерно, чтобы засеять поле, или пара новых башмаков! Но некоторые вещи воины получили в дар от своих господ: например, браслет, покрытый эмалью, меч искусной работы, серебряную цепочку с бирюзой для невесты или жены.

Бьярни, наемник, продавший свои услуги одноногому капитану на одно летнее плавание, а затем и на второе, за регулярную плату, ничего еще не получал из общей добычи, и на этот раз тоже не ждал подарков. Но под конец он услышал свое имя, и, когда вскочил на ноги и отозвался, Онунд ухмыльнулся и сказал:

— За славную битву в славной компании, — и кинул ему что-то блестящее.

Бьярни схватил подарок и, почувствовав в руке что-то круглое, легкое и теплое, увидел, что держит нить крупных янтарных бусин, блестящих в свете факелов, как шарики из темного меда.

— Славная битва в славной компании, — согласился он и улыбнулся Онунду в ответ.

Повернувшись, он увидел горящие глаза Тары, дочери жреца, стоявшей неподалеку среди щебечущих о чем-то девушек. Он быстро отвел взгляд, притворившись, что не заметил ее и не понял, как она хотела, чтобы он преподнес это янтарное ожерелье ей. Многие моряки дарили часть своей добычи понравившимся девушкам. В отблеске факелов он видел, как Свен Гуннарсон очень аккуратно и сосредоточенно вставлял тяжелые коралловые серьги в серебряной оправе в уши своей жены и смачно поцеловал ее, прежде чем они скрылись в темноте. Бьярни ухмыльнулся и повесил хрупкую красоту себе на шею — он разглядывая ее и не замечал, как девушка, гневно взмахнув юбкой, резко отвернулась от него и обратила все свое внимание на кого-то другого.

Несколько дней спустя отложенные приготовления к свадьбе Онунда возобновились. Готовили угощения, варили эль; лучшие одежды достали из сундуков, чтобы починить их и проветрить на воздухе; из стада жениха выбрали черного барана и молочно-белого ягненка для жертвы Одину, повелителю всех богов, и Фрейе, его жене, покровительнице свадеб и домашнего очага. Стали приезжать и торговцы, потому что слух о готовящемся празднестве в Барре облетел все острова и берега Альбы[39] и Эрина[40], а свадебное вино вождя всегда считалось залогом славной торговли.

В тот день, когда Эса под руководством опытных женщин пекла огромный свадебный пирог, широкобокая «Морская корова», всем своим видом выражая услужливость, появились в гавани Барры, обдаваемая осенним ветром и дождем. И ближе к вечеру, когда Бьярни отправился на берег по своим делам, он встретил Хериольфа Купца, шедшего по дороге к поселению. Они приветствовали друг друга радостным похлопыванием по плечу и укрылись от ветра под торфяным навесом, чтобы обменяться парой слов.

— Смотри-ка, какую бороду ты себе отрастил, — сказал Хериольф.

Бьярни рассмеялся в ответ, но покраснел до кончиков волос: его борода была не длиннее, чем у молодого петушка, и он прекрасно знал это. Он не думал, что Хериольф угадал его мысли, но хитрый торговец всегда понимал больше, чем от него ожидали.

— Говорят, Славный Кушулан красит бороду соком черной смородины.

— Ну, тебе это не нужно, — ответил Хериольф ободряюще. — Ты стал настоящим мужчиной.

— Два лета на веслах, — сообщил Бьярни.

— Два лета? А, кажется, будто только вчера ты нанялся к Деревянной ноге… Хорошие были плавания, да?

— Да, ничего.

Хунин, бродивший по своим делам, прибежал к хозяину, распространяя вокруг себя резкий запах рыбьих кишок, и ласково уткнулся носом в его руку.

— Значит, решил остаться?

Бьярни кивнул.

— Пока да, хотя я еще три с лишним года не смогу вернуться домой, и, может, меня потянет в дальние моря.

Порыв ветра залетел под навес и брызнул ему в лицо холодными каплями дождя.

Три дня спустя Онунд Деревянная нога должен был забрать Эсу из дома ее отца. Еще до рассвета все поселение собралось на широком дворе перед Каминным залом. Солнце засияло яркими золотыми лучами — неожиданно тень огромных грозовых облаков чуть не испортила погоду; но урожай был собран, и корабли вернулись домой, так что волноваться было нечего.

Вместе с командой «Морской ведьмы» Бьярни провел ночь в доме Онунда, и рано утром, нарядившись в свои лучшие одежды, они отправились за невестой; Онунд шел своей обычной раскачивающейся походкой на новой деревянной ноге, которую корабельные плотники смастерили из древка весла, захваченного у берегов Бьюта.

Женщины вывели к нему Эсу, одетую в оранжевое платье, купленное у заморских купцов, с поднятыми волосами, украшенными тяжелой серебряной короной невесты, захваченной в одном из давнишних набегов. Афлег соединил их руки над огнем в очаге, трижды перевязав их шнурком из тюленьей кожи. Затем они выпили из одной чаши перед лицом всех жителей поселения.

— Я забираю эту женщину из дома ее отца, — произнес Онунд. — Отныне я ее муж.

Эса торжественно подняла голову, пытаясь удержать тяжелую корону, и улыбнулась ему.

— Я пойду за ним из дома моего отца, — ответила она. — Отныне я его жена.

На этом обряд закончился.

Затем жених с невестой и ближайшие родственники, выпив священный нектар, который вызывал божественные видения у жрецов во время жертвоприношений, направились к храму богов в священную рощу, где Асмунд ждал их с черным барашком и белым ягненком. А когда они вернулись, шествуя позади Асмунда, в забрызганной кровью одежде, у Онунда и Эсы на лбу были полоски крови. Так они просили богов благословить их брак.

И вот настало время пира. Вынесли бочки свадебного эля, а огромный пирог невесты поделили между всеми гостями. Весь день они провели пируя и играя на гуслях; жених и невеста, жрец и вожди поселения сидели у очага в Каминном зале, а юноши состязались в борьбе и беге, прерываясь, чтобы отведать мясо горного барашка и тюленя, треску и пресные лепешки на огромных подносах, творог из овечьего молока и мед.

Наступил вечер, и золотистый свет праздничных огней осветил лица гостей в сгустившемся сумраке, а шум моря стал громче — как всегда перед заходом солнца. Бьярни, приятно утомленный после славно проведенного дня, насытившись вкусными кушаньями и немного опьянев от свадебного эля, примостился рядом с Хериольфом подальше от шумного веселья, у стены хлева.

— Надвигается буря, — сказал торговец, принюхиваясь к ветру, как ищейка. — Ничего, к утру прояснится. — Плохая погода спутала бы все его планы, потому что, славно поторговав за эти несколько дней, утром он хотел выйти в море.

— Куда поплывешь на этот раз? Или думаешь перезимовать в какой-нибудь гавани?

Хериольф пожал плечами:

— Может, к Мисти Айл[41] или дальше к югу, на Малл. Стоит посетить Рыжего Торштена до наступления зимы.

— Там тоже намечаются свадьбы? — лениво спросил Бьярни.

— У него три дочери, но они еще слишком маленькие для свадеб. У меня есть кубок с эмалью, украшенный речным жемчугом, который может понравиться его матери. Леди Од знает цену красивым вещам и может за них заплатить.

— Это ее называют Мудрой Од? — спустя пару минут спросил Бьярни.

Купец рассмеялся:

— Да, ее. Но у нее хватает ума не показывать свою мудрость…

Где-то посреди двора заиграли на свирели, и несколько мужчин и женщин постарше закружились в танце, притопывая и хлопая в ладоши. Полная луна появилась на небе — широкая, как щит, и желтая, как пшеничные снопы, то прячась за облаками, то освещая землю, она примешивала свой холодный свет к яркому пламени костров и факелов. Привлеченные музыкой девушки пробрались сквозь толпу и встали в круг для танца, лицом к гостям. Смеясь, они взяли друг друга за руки, легко и изящно ступая в такт.

Молодые люди подошли ближе и праздно смотрели на них, притворяясь, что им не очень-то интересно и передавая кувшин с элем из рук в руки. Хлопавшие женщины подхватили мелодию и стали петь без слов, но так задорно, что ноги сами пускались в пляс, а кровь ударяла в голову, и юноши забыли об эле.

Бьярни увидел среди девушек симпатичное, глупое лицо Тары, ее светлые волосы были перевиты лентами из разноцветного шелка. Трижды она проходила в танце мимо него. Затем, все еще кружа перед гостями, девушки отпустили руки, делая широкие, свободные шаги, и одна за другой стали выбегать из круга, чтобы ухватить понравившегося юношу и вовлечь его в танец. Тара, раскрасневшаяся и безрассудная, очутилась лицом к лицу с Бьярни и вдруг прижалась к его груди, обхватила руками, смеясь и пытаясь поцеловать влажными губами, и потянула в круг.

Если бы он был трезв, он никогда бы не решился на такое. У него хватило бы разума или, скорее, доброты. Но свадебный эль ударил ему в голову, и он не хотел иметь ничего общего с Тарой, дочерью жреца, которая все время вертится вокруг него. Он разомкнул ее руки и весело толкнул в объятия стоявшего рядом парня, а сам схватил другую девушку и закружился с ней в танце, подняв высоко над землей. Он едва знал ее, но она с радостью последовала за ним, заливаясь смехом, вращаясь в кругу вместе с остальными. Сама ночь кружилась и плыла перед глазами в бледном свете луны в такт музыке, в парах эля и запахе приближающейся грозы.

Кружась в танце, на мгновенье он увидел Тару — она повернула голову, чтобы посмотреть на него, — ее лицо потеряло всякую миловидность, и большие голубые глаза были словно осколки льда. Они обдали его таким взглядом, что он обжег Бьярни, несмотря на весь выпитый эль, и на мгновение чуть не отрезвил. Потом танцующие загородили Тару, и он почти забыл об этом — почти, но не совсем.

Грозовые облака бежали против ветра, предвещая бурю, и густой пеленой нависли над холмами, готовые поглотить луну. Команда «Морской ведьмы», дружинники и товарищи Онунда, стали собираться, зная, что хозяин захочет укрыть жену под своей крышей до начала грозы.

Вдруг Бьярни заметил, что Хунина нигде нет. Он свистнул — пронзительный свист на две ноты обычно заставлял пса возвращаться, где бы он ни был. Но на сей раз на зов никто не ответил. Когда «Морская ведьма» стояла в гавани, Хунин всегда спал у его ног, и какая-то странная тревога — возможно, всего лишь низкие раскаты надвигающейся бури — не позволила ему оставить пса на улице и отправиться к Онунду без него. Бьярни знал, что Хунин завел себе приятелей среди прислуги на кухне, и направился туда, уверенный, что найдет у них своего пса.

Под кухонным навесом он вдруг скорее почувствовал, чем увидел, присутствие двух невидимых фигур, одна из которых прижималась к другой. Этой ночью в поселении будет много таких парочек. Он решил не обращать внимания, тем более что среди общего гама в своих самых легких башмаках для танцев он ступал почти бесшумно, и они его не заметили. И тут мужчина заговорил:

— Так ты для этого привела меня сюда?

И девушка ответила:

— Отец, я не могла говорить об этом в доме Афлега.

Бьярни узнал голоса жреца Асмунда и его дочери. И какое-то непостижимое предчувствие опасности заставило его замереть на месте и прислушаться.

— Но это женские дела, обратись к богине, покровительнице женщин, самой Фригг, — сказал Асмунд. — Она будет благосклонна к тебе, ведь сегодня мы принесли ей жертву.

Тара почти рыдала:

— Нет, ты не понимаешь, мне нужна не благосклонность…

— Да, ты права. Ты жаждешь мести, так ведь, дочь моя?

— А разве я не могу отомстить? Опозорить меня перед всем поселением, — простонала Тара. — Он так жестоко со мной обошелся… видишь синяки на руках?..

Значит, она говорит не о нем. Он не мог оставить ей даже крохотный синяк.

Вновь послышались раскаты грома, на этот раз ближе, и девушка ухватилась за них с неистовой торжественностью:

— Разве ты не слышишь? Тор! Бог грома, разгневанный тем, что мы давно не приносили жертву на его алтарь. Скажи это вождям поселения и жителям, они не посмеют тебе возражать…

Гром подобрался ближе, заглушив ее последние слова, и когда раскаты стихли, тени исчезли.

Несколько мгновений Бьярни оставался неподвижным. Он не понял почти ничего из услышанного, кроме того, что Тара хочет отомстить кому-то, кто грубо с ней обошелся, и просит отца о помощи. Так или иначе, она наверняка добьется своего. Он был рад, что речь шла не о нем.

И он направился дальше, пнув камень с дороги и громко выругавшись, чтобы никто не подумал, что он подслушивает, и снова позвал Хунина.

Почти сразу же у выгребной ямы рядом с кухней послышался топот лап, и огромная морда пса уткнулась ему в руку.

— Пойдем, обжора, — сказал Бьярни, взяв его за ошейник, и они направились к Каминному залу.

Опять послышался гром, блеснула молния; буря двигалась к северу и, видимо, подошла совсем близко к поселению, когда они присоединились к остальным гостям, веселой, шумной толпой собравшимся перед Каминным залом. Онунд вышел к ним, и Эса стояла на просторном крыльце, укутанная в складки толстой шерстяной накидки, а ее мать и вся женская половина суетились вокруг нее.

— Останься, пока не пройдет гроза, — сказали вожди Онунду, но тот ответил:

— Нет, похоже, она разразится только к середине ночи. — И, рассмеявшись, притянул к себе Эсу. — А мне надо успеть отвести жену домой.

Эса молчала.

Они отправились в путь, освещая дорогу факелами, они вели невесту домой, распевая песни и немного покачиваясь от выпитого эля. Но в прибрежной и холмистой местности нелегко угадать, быстро ли движется гроза, а Онунд, хотя и бодро держался на своей деревянной ноге, был уже не так проворен, как в дни молодости, когда обе ноги были целы. Он всегда об этом забывал.

Им пришлось поторопиться, и не успели они добраться до края его усадьбы, как разразилась буря с оглушительными раскатами грома, который эхом отдавался в холмах — и бесконечные удары молнии озарили небо. Затем, в порывах ветра, который налетел на них, словно несущаяся во всю прыть лошадь, полил дождь.

Он со свистом ударил им в лицо, потушив факелы. Онунд накинул свой плащ на Эсу, и Бьярни услышал ее смех, резкий и пронзительный, как крик кулика, когда Онунд притянул ее к себе. Впереди, сквозь стену дождя, поблескивали костры поселения, они росли на глазах по мере приближения.

Наконец все ворвались в дом, смеясь и ругаясь, тяжело дыша и насквозь мокрые. Внутри было тепло и светло. Слуги зажгли факелы на стенах, а в очаге посреди зала высоко взвивалось пламя. Принесли последнюю свадебную чашу, и Онунд и Эса выпили из нее вместе, голова к голове, с двух сторон позолоченного кубка, а затем исчезли за тяжелой разноцветной завесой, отделявшей спальню новобрачных, под веселые крики команды «Морской ведьмы» и пожелания родить много сыновей.

Когда они ушли, Бьярни и остальные скинули с себя мокрые плащи и пристроились среди неугомонных собак у огня, запасшись кувшином эля, чтобы весело провести ночь, а гроза бушевала на крыше, и бледно-голубые молнии мелькали сквозь щели в ивовых ставнях.

Бьярни уже засыпал, вытянув ноги к огню, чувствуя теплый бок Хунина, ласково прижавшегося к нему, когда кто-то отдернул завесу на крыльце, защищавшую от бури. Гроза как будто прокралась в зал, и на пороге появились три фигуры, освещенные мерцающими факелами. Собаки вскочили с глухим рычанием, и встревоженная толпа увидела жреца Асмунда с двумя прислужниками-великанами из храма богов, прикрытыми только запачканными кровью кожаными фартуками.

Люди вокруг очага медленно поднялись на ноги, и Бьярни с ними, ухватив Хунина за ошейник. Вокруг него воцарилось безмолвие — островок тишины среди бушующей непогоды. Он смотрел на высокую промокшую фигуру, освещенную огнем, — Асмунд, отец Тары, точнее Асмунд — жрец Высших богов. Он видел расширившиеся зрачки его глаз и пятна слюны на бороде, и понял, что он опять пил священный нектар, который вызывал видения. Он взглянул в эти широко раскрытые глаза, и внезапная мысль пронеслась в его голове, подобно удару молнии; Бьярни понял смысл недавно подслушанного разговора. Они говорили о нем, и Тара вполне могла сама наставить себе синяков. Какой же он глупец, что не подумал об этом…

— Схватить черного пса, — приказал Асмунд. — Тор требует его в жертву! И слуги ринулись вперед, чтобы исполнить приказ.

В то же мгновение Бьярни выпустил ошейник Хунина и дал ему хорошего пинка, крикнув: «Беги!»

Дверь была открыта настежь, и, если бы пес поторопился, он успел бы спастись. Но Хунин растерялся, чуя только, что его хозяин попал в беду, и припал к земле, не понимая, что ему делать, и тут прислужники храма богов набросили на него веревки. Он заметался, как безумный, пытаясь высвободиться, и на его черной морде появился волчий оскал.

— Отпустите его! Освободите мою собаку! — Бьярни набросился на них с ножом в руке.

Все это походило на кошмарный сон.

Его схватили чьи-то руки — руки товарищей, которые гребли с ним бок о бок в двух летних плаваниях, но теперь пытались оттащить его и вырвать нож. Ему кричали не глупить, не призывать на свою голову гнев Повелителя грома.

Тем временем Хунину удалось освободиться, до крови разодрав руку одному из прислужников, но его вновь поймали, и тут Бьярни, вырвавшись из сжимавших его рук, безоружный, бросился в бой. Запах крови ударил ему в голову, и мерцающий огонь факелов заволок глаза красным туманом. Он не замечал толпу, ринувшуюся за ним, и руки, пытавшиеся схватить его, — только лица людей, тащивших Хунина…

Завеса на внутренней двери отдернулась, и появился Онунд, в одной рубашке и штанах, с обнаженным мечом в руке. Его голос зазвучал резко, как взмах бича, заглушив рев толпы:

— Что значит эта драка на моем свадебном пиру?

И все неприглядное действо замерло под затихающие удары грома. Бьярни стоял, задыхаясь в крепких руках Свена Гуннарсона и еще одного члена команды «Морской ведьмы», а Хунин рычал и пытался высвободиться из веревок, которые чуть не задушили его, хотя прислужники ослабили их на мгновение, когда замерли у двери.

— Они забирают моего пса, — сказал Бьярни, переводя дыхание. — Они тащат его в священную рощу.

Но голос Асмунда заглушил его слова:

— Тор Громовержец разгневался за то, что сегодня на его алтаре не было праздничных жертв. Он требует жизнь этого черного пса!

— На свадебных пирах не приносят жертву Тору, — ответил Онунд.

Слюна текла по бороде жреца, и вновь ударил гром, хотя не так сильно, как раньше.

— Слышишь в небе его молот? Кто мы, чтобы сомневаться в требованиях Повелителя грома?

— Если это требование его, а не жреца, — вкрадчиво сказал Онунд. Они смотрели друг другу в глаза, оценивая, чья воля окажется сильнее.

Еще один раскат грома унесся к западу, в открытое море.

И Асмунд, чувствуя, как теряет власть, удивленно возопил:

— Бог говорит устами жреца, это надо сделать и немедленно, чтобы умилостивить его…

И вдруг его правая рука, скрытая в складках накидки, взметнулась вверх, сжимая священный кинжал. Он указал им на плоский печной камень у очага.

Бьярни, со скрученными за спиной руками, отчаянно кричал:

— Жертва должна быть добровольной! А он этого не хочет — посмотрите на него — и я тоже! Я убью вас за него. Я убью любого за него…

— А с Тором ты тоже готов сразиться? — пронзительно крикнул Асмунд.

— Этого хочет не Тор, а ты, выпив слишком много священного нектара, и ты знаешь почему…

Бьярни испугался, что гнев Повелителя грома испепелит его на месте, но все же он был уверен в своей правоте: ему противостоит только Асмунд, со слюнявой бородой, полный злобы, которую разожгла его дочь.

Голос Онунда вновь заставил их умолкнуть.

— Есть один способ быстро положить этому конец, — и он направился своей жесткой, раскачивающейся походкой через зал туда, где Хунин, полузадушенный веревками, все еще бился в руках прислужников. Бьярни видел, как пламя осветило клинок в руке Онунда, и, не веря своим глазам, почувствовал, как ужас сжал сердце.

Кто-то взревел:

— Нет! Нет!

Это был его голос — жуткий вопль. А потом, сквозь смятение и ужас, до него донеслись слова Онунда:

— Все кончено! Отпустите его, отпустите их обоих!

В одно мгновение Бьярни и Хунин припали друг к другу; пес вдруг затих, уткнувшись мордой в хозяина, и кровь шла из его левой лапы, на которой не хватало двух средних пальцев.

— Ты искалечил моего пса! — закричал Бьярни, метнув свирепый взгляд на капитана, который вытирал меч сухим тростником.

Хунин скулил на груди Бьярни, заливая пол красными каплями.

— Ты лишил Громовержца его жертвы! — завизжал Асмунд. — Как я принесу на алтарь изувеченное животное?

— Действительно, как? — невозмутимо спросил Онунд, и Бьярни начал понимать.

Вождь и жрец стояли друг против друга. Ветер стихал с каждой минутой, густая синяя тьма за дверью просветлела, и гром прекратился.

— Кажется, Повелитель грома злится не так уж и сильно, как ты боялся. Нам повезло, — произнес Онунд среди внезапной тишины. — Луна осветит тебе дорогу домой.

Асмунд пытался сказать что-то, но в конце концов пошел к двери, так и не проронив ни слова, в сопровождении двух прислужников, как верных псов.

Когда они ушли и Бьярни, крепко держа Хунина за ошейник, встал на ноги, Онунд сказал ему:

— Есть время для битвы, и есть время для мира, а на борту «Морской ведьмы» нет места человеку, который не может отличить одно от другого.

— Они хотели принести моего пса в жертву, — ответил Бьярни, подумав в отчаянии, что капитан ничего не понял.

Но Онунд Деревянная нога все прекрасно понял.

— Ты не первый, кто теряет собаку таким образом. А теперь забирай его и уходи из Барры.

Бьярни не верил своим ушам. Неужели все это потому, что он затеял драку в неподходящий момент?! Ни один капитан корабля не мог быть таким щепетильным. А, может, потому, что он поднял руку на жреца, защищая Хунина — но ведь Онунд сам искалечил пса, чтобы не приносить его в жертву…

Он было задумался, но, взглянув на лицо Онунда, сказал только:

— Я два года верно служил тебе, Онунд Деревянная нога.

— И теперь я с честью освобождаю тебя от службы, — ответил Онунд. — Найди себе другого хозяина.

Глава 7. Рыжий Торштен

Море бурлило, и «Морская корова» барахталась в волнах, словно неповоротливая свинья. Бьярни успел забыть, как сильно отличалось это широкобокое торговое судно от стройных ладей Барры, к которым он привык за последние два года, но после вчерашнего пира и неожиданных событий, разразившихся, как гром среди ясного неба, его подташнивало, и голова раскалывались, хотя он винил во всем только эль. Он примостился у фальшборта, Хунин растянулся рядом с ним, его левая лапа была обмотана грязными тряпками и походила на кровавый пудинг. Время от времени Хунин пытался укусить себя за лапу, но Бьярни отталкивал его морду ногой.

Он обдумывал события прошлой ночи, но многое спуталось в парах эля, пламени факелов, темноте и ударах молнии. Лица кружили вокруг него — Онунд, Тара и жрец, опьяненный нектаром; лица людей, пытавшихся уволочь Хунина, и лица его товарищей, превратившиеся в тревожные лица незнакомцев. И вновь лицо Онунда, вытиравшего лезвие своего меча. Холодные брызги морской воды ударили Бьярни в лицо, он очнулся, и тошнота подступила к самому горлу. Он заставил себя встать, наклонился за борт, и тут его стошнило, как самую настоящую сухопутную крысу, впервые вышедшую в море.

Придя немного в себя и вытерев рот рукой, он обнаружил янтарное ожерелье, свисающее из ворота кожаной куртки, и, засовывая его обратно, он пожалел, что не бросил его к ногам — ноге — Онунда. То ли он стал неуклюжим от этих мыслей, то ли случайно, но нить порвалась, и медовые шарики посыпались сквозь пальцы прямо в бурные зеленые волны. Исчезли, как годы, проведенные на Барре рядом с Онундом. Он раскрыл ладонь — одна-единственная бусинка застряла между пальцами, и он бросил ее вслед за остальными.

Кто-то, раскачиваясь по палубе, подошел и встал рядом. Некоторое время они смотрели на вздымавшийся горизонт. Затем Хериольф Купец сказал:

— Это уже второй раз. И опять из-за собаки. Смотри, чтобы такое больше не повторялось, а то твоя жизнь превратится в замкнутый круг и ни к чему хорошему это не приведет.

Хериольф сказал это в шутку, но что-то в его словах задело Бьярни за живое. У него были такие мечты! Глупые, детские мечты — вымостить себе дорогу мечом. С тем же успехом можно было мечтать о византийской короне. Оказалось, что другие всегда направляли его судьбу. Дублин и охранник конунга, Хериольф, стоявший рядом. Наверно, впервые он сделал свободный выбор в ту ночь, когда продал свои услуги Онунду Деревянной ноге. А теперь Онунд прогнал его.

— Почему он это сделал? — спросил Бьярни.

— Сделал, что?

— Всё — не знаю — искалечил Хунина — вышвырнул меня вон.

— Хунина, — ответил Хериольф, — только так можно было спасти от Асмунда. Когда рана заживет, он будет, как новенький, только не такой проворный, как раньше. В некоторых землях так поступают с собаками, чтобы отучить их гоняться за королевским оленем. Это же лучше, чем если бы он висел на дереве богов, и вороны и чайки разрывали его на куски. А если говорить о тебе, то Онунду и так надо будет потрудиться, чтобы помириться со жрецом, а ты бы только всё осложнил. Кстати, по-твоему, ты долго прожил бы в Барре, пока смерть в обличье гнева богов не настигла бы тебя?

— Об этом я не подумал, — сказал Бьярни, помолчав минуту. Он прислушался к звукам корабля и моря — слова торговца странным образом успокоили его, заглушив чувство обиды на то, что его отвергли.

— Нет, — согласился Хериольф, — конечно же, не думал. — Его рот растянулся в знакомую задумчивую улыбку. — Может, тебе стоит наняться к Рыжему Торштену.

Погода портилась, и три дня им пришлось укрываться от шторма в бухте острова Колл[42], так что прошло немало времени, прежде чем «Морская корова» проплыла мимо Кальфа[43] и вошла в укрепленную гавань Малла. Хунину стало хуже. На тряпках, кое-как прикрывавших рану, появились пятна коричневого гноя с резким запахом, пес беспокойно метался, его глаза стали мутными, а нос — сухим и теплым.

— В поселении наверняка найдется знахарка, — сказал Бьярни в ответ на вопрос Хериольфа: «Ты куда?».

Он спрыгнул в воду и направился к берегу, потянув огромного пса за собой, как только они привязали корабль к деревянному причалу.

— Да, найдется, — ответил торговец, отвлекаясь от приказаний, которые он раздавал команде. — Подожди, пока мы не перенесем груз; а потом вместе пойдем в дом Торштена и там разыщем ее.

— Нет, — ответил Бьярни, чувствуя под рукой горячий лоб Хунина, который облизывал его пальцы. — Сначала я найду знахарку. Торштен подождет.

Хериольф смотрел на него, изо всех сил пытаясь сохранять спокойствие:

— Что ж, поступай, как знаешь. Но все-таки сходи к дому вождя, за ним стоят женские хоромы. Леди Од построила себе жилище в стороне от главного дома усадьбы, и туда может прийти любой желающий. Думаю, там кто-нибудь из женщин поможет тебе.

И Бьярни, привязав кусок веревки, который всегда носил с собой, к ошейнику Хунина, отправился в путь, а пес прихрамывал на трех лапах рядом с ним. Они миновали берег, с его высокими корабельными сараями, бревнами, канатными лестницами, кузницами и древесиной, и пошли к уютно жавшимся друг к другу жилищам поселения. Запахи воды, провонявшей рыбой, соли, смолы и дерева сменились теплыми запахами усадьбы — навоза, печного дыма, сытного ужина, и слабым ароматом папоротника и вереска, который вечерний бриз доносил с пустошей. Впереди, высоко в долине, Бьярни разглядел укрепленную усадьбу вождя, возвышавщуюся, подобно бдительному стражу, над всем поселением. Несколько любопытных жителей посмотрели ему вслед: мужчины чинили сбруи, женщины пряли на крылечках, дети гнали свиней с выпаса. Но незнакомцы, приплывшие по морю, не были диковиной в поселении Рыжего Торштена.

Вопреки обычаям плетеные двери живой изгороди, окружавшей усадьбу вождя, стояли открытые настежь, охраны нигде не было, и Бьярни заглянул внутрь. Мужчина, зашивавший кожаную куртку на скамье перед островерхим домом, показал пальцем через плечо, когда незнакомец с черным псом спросил, где найти Леди Од.

— Женские хоромы там наверху, за яблоней возле кухни. Ты их не пропустишь.

Бьярни обогнул усадьбу и оказался среди привычного скопления домов, конюшен и коровников, кухонь, амбаров и жилищ для гостей, и тут он увидел женские хоромы, оседавшие под тяжестью толстой вересковой крыши, а рядом — потрепанную ветром яблоню, высокую, до самого конька крыши, с маленькими желтовато-коричневыми яблоками, которые ловили лучи заходящего солнца между выжженными солью листьями. На ковыле под яблоней три рыжие девочки собрались вокруг корзины свежевыкрашенной шерсти. Две старшие, двенадцати и десяти лет, развешивали влажные коричневые мотки на веревку, протянутую между нижними ветвями яблони, а младшая сидела неподалеку и напевала песенку рыжему полосатому котенку у нее на руках. Они взглянули на Бьярни, когда он проходил мимо, и вернулись к своим делам.

Входная дверь была открыта, вся в тенях от очага и отблесках факелов. Бьярни остановился у порога и заглянул внутрь.

Лучи заходящего солнца, пробивались сквозь узкие роговые окна под крышей, смешивались с пламенем очага и освещали комнату. Все в ней было неторопливо, без суеты. Одна женщина работала за ткацким станком у окна, где было еще светло, и две девочки пряли неподалеку. Другая переворачивала плоские овсяные лепешки на печном камне, и волосы падали на ее разгоряченное лицо. А самая старшая женщина, с более крупными и красивыми чертами лица, чем у остальных, сидела на низком резном стуле у огня и зашивала прореху на плече огромной красной накидки на подкладке из волчьей шкуры. Сама она была одета в богатое темно-зеленое, почти черное платье, украшенное вышитым золотом воротником, и две прекрасные пятнистые гончие лежали у ее ног, в складках платья. Она склонила голову над работой; волосы ее, собранные в пучок, как у поселянок, наверное, в молодости были иссиня-черными, а теперь будто кто-то осыпал их пеплом.

Несложно угадать, кто из них леди Од; Мудрая Од, которая когда-то была супругой короля Олафа Белого из Дублина. Ее выдавало богатое платье и то, что она сидела на единственном стуле в комнате. Но Бьярни, стоя на пороге и заглядывая внутрь, почувствовал, что узнал бы ее среди множества женщин в таких же платьях и на таких же стульях.

Стрекот веретена и ленивый разговор женщин смолкли, и собаки глухо заворчали. В ответ Бьярни почувствовал почти беззвучное рычание у своей ноги и легонько дернул Хунина за поводок. Только собачьего боя ему сейчас не хватало.

— Тихо, Виг! Тихо, Аса! — произнес голос, слишком низкий для женского. Леди Од подняла голову, и Бьярни встретился взглядом с самыми темными глазами, какие он когда-либо видел, немного раскосыми, на состарившемся и все еще прекрасном широком лице. Говорили, что в жилах леди Од течет кровь народов с дальнего севера, и, наверное, в этом источник ее мудрости…

— Заходи, чужестранец, и скажи, что привело тебя.

И, удерживая Хунина за ошейник, Бьярни вошел в просторную комнату и встал рядом с очагом.

— Госпожа, я Бьярни с корабля Хериольфа Купца, который стоит сейчас в вашей гавани. Мне сказали, что здесь я найду того, кто владеет знаниями и настолько добр, чтобы вылечить рану на лапе моего пса, которую он получил пять дней назад, — он с тревогой посмотрел на нее. — Это хороший пес, он дорог мне.

— Как и большинство собак тем, кто их любит, — ответила леди Од и погладила голову пятнистой гончей. Затем она повернулась к женщине за ткацким станком:

— Мергуд, оставь работу, тут понадобится твое врачевание.

Женщина выпустила из рук челнок и подошла к очагу, опустившись на колени рядом с Хунином.

— Покажи-ка мне, — сказала она с легким напевным акцентом, выдававшим чужестранку.

Бьярни держал Хунина за ошейник, с тревогой наблюдая, как она достала из-за пояса небольшой нож и разрезала перепачканные тряпки на лапе пса. Хунин заскулил и хотел отдернуть лапу, но даже не пытался укусить, словно зная, что ему не причинят вреда.

Когда последние тряпки были сняты, Мергуд глубоко вздохнула при виде изуродованной лапы, красной и опухшей, с отвратительным мокрым месивом вместо двух средних пальцев. Она взяла Хунина за подбородок и притянула к себе, чтобы посмотреть ему в глаза:

— Боже мой, как тебе не повезло, — сказала она псу, а потом Бьярни, — держи его крепче, я принесу мазь.

Поднявшись, она исчезла за дверью, под разноцветной завесой, украшавшей стены комнаты.

К ее возвращению все остальные подошли ближе, чтобы посмотреть на пса. Трое детей тоже вошли в комнату, младшая все еще прижимала к себе полосатого котенка; и даже леди Од отложила шитье и наклонилась вперед, чтобы лучше видеть.

— Кто это сделал? — спросила она, когда Мергуд снова опустилась на колени, положив на пол целебные снадобья. Она взяла кувшин с водой, и стала промывать ноющую рану Хунина.

— Онунд Деревянная нога, — ответил Бьярни.

— Неужели? Онунд Деревянная нога? Пес гнался за его оленем?

— В Барре мало оленей.

— Тогда почему?

Минуту Бьярни молчал, а потом стал объяснять подробно:

— Там была девушка…

— Она тебе нравилась? — спросила леди Од, нахмурившись.

— Нет. Я ей нравился, и мне надоело делать вид, будто я этого не замечаю… Был свадебный пир Онунда, и мы танцевали…

Он задумался, почему, ради всех богов Асгарда[44], он решил рассказать эту запутанную и неприглядную историю незнакомой женщине. Неужели только потому, что она попросила? Но он продолжил, пытаясь расставить все по местам и быть честным.

— Она выбежала ко мне из круга танцующих девушек и хотела увлечь за собой. Я был пьян, наверное. Я оттолкнул ее к стоявшему рядом парню, а сам схватил другую девушку и стал с ней танцевать. А та девушка была дочерью жреца Одина. Потом, как мне кажется, она оклеветала меня перед своим отцом. Была гроза, и, по-моему, она внушила ему, что Повелитель грома разгневался, потому что мы не принесли ему жертву — Одину и Фригг достались черный баран и белый ягненок, как и полагается на свадьбе, — и он потребовал себе черного пса.

Тут Бьярни запнулся и умолк; дальше история становилась совсем запутанной, но, начав, он должен был довести рассказ до конца.

Мергуд закончила промывать лапу Хунина и втирала в рану вонючую зеленую мазь.

— Плохая девушка, — сказал ребенок, обращаясь к рыжему котенку у него на руках. Казалось, она прекрасно понимала, о чем идет речь.

Бьярни глубоко вздохнул и продолжил:

— Затем, когда мы проводили невесту к Онунду, жрец пришел за Хунином — моей собакой — чтобы принести его в жертву. Началась драка. Онунд вышел с мечом, чтобы во всем разобраться. Он сделал это с Хунином, чтобы побыстрее разрешить спор.

— Да, Онунд Деревянная нога никогда не тратил время на раздумья, — сказала леди Од, как будто размышляя вслух, и обратилась к Бьярни:

— А что потом?

— Ничего, госпожа. Вы спросили меня, почему он это сделал, и я рассказал.

— А теперь я спрашиваю тебя, что случилось потом. Расскажи, как вы двое, грязные и вымокшие, очутились у моего порога.

— Онунд велел мне покинуть Барру. Я верно служил ему два года. Он сам так сказал, и с честью освободил меня от службы, чтобы я нашел себе другого хозяина. Хериольф Купец был тогда в нашей гавани.

Он махнул рукой в знак того, что закончил рассказ. А потом добавил:

— Хериольф сказал, что после той ночи мне недолго оставалось бы жить на Барре.

— Думаю, Хериольф Купец прав, — тихо сказала Од.

Мергуд перевязывала лапу Хунина чистыми льняными полосками.

— Гроа, — позвала она старшую из трех девочек, — принеси немного молока и склянку с зелеными каплями от жара.

Девочка встала и проскользнула во внутреннюю дверь. Когда она вернулась, Мергуд прочно закрепила повязку. Она вытащила деревянную пробку из склянки и принюхалась, потом налила несколько капель в молоко и поставила под нос Хунина.

— Пей, темный брат.

Хунин помедлил с минуту, потом тронул молоко языком и, почувствовав его вкус, окунул морду в миску и вылакал все дочиста.

— Это собьет жар, — объяснила женщина, положив руку на голову псу. — Приведи его ко мне завтра.

Потом, как будто вспомнив что-то, она посмотрела на леди Од, которая вновь принялась зашивать накидку.

— Вы разрешите?

— Разве я не все тебе разрешаю? — сказала госпожа. — Как одна королева другой.

Очевидно, это старая шутка, и Бьярни задумался, что бы она могла значить.

Мужчины часто обменивались шуточками, понятными только им, но он не знал, что и у женщин такое бывает.

Во дворе послышались тяжелые шаги, и кто-то ввалился в комнату, как медведь. Обернувшись, Бьярни увидел высокого человека, с широкими плечами и небольшим брюшком и, хотя сложно было разглядеть сквозь бьющий в глаза свет заходящего солнца, с грубыми чертами лица и уродливым, сломанным носом, на который свисала копна огненно-рыжих волос — не таких темных, как у Онунда, а яркого, горячего цвета расплавленного железа.

Бьярни понял, что перед ним Рыжий Торштен, предводитель великого флота и хозяин многих островов, наводящий ужас на жителей материка.

Он переступил порог и заворчал:

— Этот сукин сын Кадир опять выпустил племенную кобылу.

Его матушка обрезала нитку маленьким ножом, висящим у нее на поясе, и подняла тяжелые складки волчьей шкуры, крытой толстой красной тканью.

— Неужели? Не сомневаюсь, что Эрп все уладит… Смотри, я зашила твою накидку.

Тяжело ступая, он подошел к очагу, чтобы взять накидку, и его рука, словно молот Тора, опустилась ей на плечо в знак благодарности.

А Гроа, старшая из трех девочек, стоя с пустой миской из-под молока в руках, подумала, что о незнакомце все забыли, и затараторила:

— Отец, смотри, у нас гость. Он служил Онунду Деревянной ноге, пока его собака…

Бьярни, тихо стоял неподалеку, держа Хунина за ошейник. Он думал, как бы поблагодарить госпожу и уйти — или даже улизнуть без благодарностей, но тут замер на месте. Какой же он глупец, что рассказал! Теперь придется повторять все сначала, и у него было дурное предчувствие, что Од, в своей доброте, предложит его услуги своему сыну-богатырю, как будто он заблудшее дитя, которому нужно помочь. И если она это сделает и Торштен согласится взять его, ему придется отказаться. Хочет он того или нет, он должен будет отказаться или смириться с тем, что опять его судьбу решают другие…

Но Леди Од уронила катушку с нитками на пол и велела:

— Гроа, помоги мне перемотать нитки, у тебя такие тонкие пальчики.

А потом обратилась к Торштену:

— Хериольф Купец стоит в нашей гавани, может, ты его видел? А это Бьярни Сигурдсон; его пес повредил лапу, и он привел его сюда, чтобы Мергуд его вылечила.

Волна облегчения и благодарности растеклась по сердцу Бьярни благодатной прохладой.

Торштен посмотрел на него своими рыжевато-карими глазами, которые приковывали к себе взгляд каждого, кто осмелился взглянуть на него:

— Ты не похож на торговца.

Бьярни покачал головой:

— Этим занимается Хериольф. У него прекрасные шелка и прочные веревки — обычные товары. Да и украшенный драгоценностями кубок с крестом, который, он сказал, может заинтересовать леди Од. — Бьярни бросил взгляд на хозяйку дома, которая, оторвавшись от внучки и катушки ниток, улыбнулась ему в ответ.

— А у меня только один товар на продажу — верная служба.

Глава 8. Пасхальное плавание

Бьярни стал служить Торштену, как раньше Онунду, и был вполне доволен, хотя в глубине души еще оставалась боль — словно рана, ноющая, как только ветер подует с востока.

С Хунином тоже все было хорошо. Благодаря мазям Мергуд, его лапа зажила, и, прежде чем следующая луна пошла на убыль и стали опадать желтые березовые листья, он вновь забегал на всех четырех лапах и прихрамывал, только когда вспоминал о ране.

Подули западные ветра, близилась зима. На полях, подальше от берега, крестьяне пахали землю на волах и сеяли озимую пшеницу. Пчел прогоняли из ульев, потому что они не пережили бы холодные месяцы, а леса звенели от ударов топоров, валящих деревья для постройки и укрепления домов и стройных ладей на берегу.

Большую часть хозяйственных работ делали слуги, а свободные жители общины, гребцы и дружинники вместе с корабельными плотниками охотились за оленями и дикими кабанами — не для удовольствия, а чтобы добыть мясо, которое вместе с забитым скотом можно засолить на зиму. Но иногда — во время сбора урожая, стрижки овец, выпаса лошадей на летних пастбищах — рабы и свободные, крестьяне, моряки и воины (в основном одни и те же люди) работали плечом к плечу.

В один из таких вечеров, когда летящие по небу облака бросали тени на Бен-Мор[45] — Великую гору, как ее называл гэльский народ, — чьи лощины и покрытые щебнем склоны то освещались солнцем, то исчезали под мрачным небом и грозовыми тучами, Бьярни стоял, облокотившись о длинную стену загона для лошадей, и смотрел на диких, стройных двухлетних жеребят, которых он помог пригнать сюда для объездки. Хунин прижимался к его ноге, высунув язык, и дремал на солнышке. Неподалеку от них, также наблюдая за жеребятами, к торфяной стене прислонился юноша, которого Бьярни часто видел с лошадьми, но никогда не заговаривал с ним и до сего дня не встречался взглядом. Это был высокий молодой человек со спокойным лицом, похожий на коня — сквозь ворот его рубахи из грубого сукна проглядывало железное кольцо раба.

Жеребята нервничали, ветер взвивал их гривы и хвосты, когда они брыкались и вертелись, широко раскрыв глаза и высоко запрокинув головы. Юноша сказал что-то одному из жеребят, с белой мордой, — на языке, который вряд ли можно было назвать человеческим, и тот мотнул головой, взглянул на него и тихо заржал, словно приветствовал собрата, а потом вдруг вспомнил свой страх и, выгнувшись, отпрыгнул в сторону.

— Видно, ты родился в конюшне и там научился лошадиному языку, — спросил Бьярни, — а матерью тебе была кобыла, которая сбрасывала шкуру, как женщина-тюлень?

— Ну уж точно не в конюшне Рыжего Торштена, — ответил тот и, отвернувшись от жеребят, взглянул на юго-восток, вдоль туманной, голубой линии материка, и казалось, он видит куда больше, чем простые смертные.

— Ты оттуда? — спросил Бьярни.

Юноша кивнул.

— Из Аргайла[46], земли наездников. Но это было давно. И моя мать тоже — Мергуд, служанка леди Од.

Бьярни удивленно взглянул на него:

— Я ее знаю. Она вылечила лапу Хунина.

— Да, это она умеет.

— Но я не заметил на ее шее кольца рабыни.

— Его уже давно сняли. Остался только след; его скрывает серебряная цепочка, которую подарила ей леди Од.

— Значит, вас купили вместе? Или была война? — спросил Бьярни чуть погодя просто из дружеского интереса: совать нос в чужие дела ему не хотелось.

— Война, — ответил тот, по-видимому верно поняв намерения Бьярни.

Он перестал вглядываться в даль.

— Ты не знаешь? Никто тебе не рассказал? — и вдруг горько рассмеялся: — Вот и замечательно, полезно для души — осознавать собственное ничтожество. Десять-двенадцать лет назад ярл Сигурд с Оркни[47] напал на наши берега, и мой отец-король призвал своих воинов, чтобы прогнать его войско, но они были слишком сильны. Они убили отца и всю его дружину, а мою мать и меня — я был слишком юн, чтобы умереть рядом с отцом, — забрали в рабство. Других тоже — их продали на рынке в Дублине, а меня с матерью ярл оставил себе. Год мы прожили на Оркни, а потом он подарил нас обоих, вместе со славным жеребцом и золотым кубком, Рыжему Торштену в знак дружбы.

Бьярни задумался, вспоминая ту женщину в доме леди Од, а Хунин, соскучившись от безделья, обнюхивал его руку.

— Ты не веришь мне? — спросил молодой человек, приподняв бровь.

— Зачем тебе рассказывать такую историю, если это неправда? — ответил Бьярни. — Нет, я думал, как это странно. Бьярни Сигурдсон, ты привел своего пса к королеве, чтобы вылечить его, а она смазала рану мазью, как простая торговка целебными травами.

— Многие принцессы Эрина разбираются в травах, — ответил молодой человек. — Была одна по имени Изольда[48]. Моя матушка Мергуд знала все о травах и лечении до того, как стала королевой. — Он отошел от торфяной стены. — Уже поздно; не знаю, как ты, а я проголодался.

И когда Бьярни повернулся к нему, он добавил:

— Теперь я знаю твое имя, Бьярни Сигурдсон. И ты должен узнать мое, так будет справедливо. Я Эрп Мак-Мелдин из Аргайла.

И раскачивающейся походкой он направился к себе, а Бьярни свистнул Хунина и пошел в Каминный зал на ужин. Теперь он понял, что значили слова леди Од и ее служанки; наверное, они очень сдружились за эти годы, если могут так шутить без горечи и ожесточения.

Зимними вечерами в зале Торштена затевались веселые, увлекательные разговоры — между пением гусляров и шумными играми, когда женщины покидали свои скамьи. Путешественники рассказывали о странах на краю земли. Среди дружины Торштена было несколько опытных наемников; они, как дикие гуси, облетели множество земель и морей, и для них плаванье в Исландию или утомительный путь вокруг Северных островов[49] и в Норвегию были сродни переправе через реку.

Эндрид плавал далеко на юг, к Раскаленной земле[50], и заходил в устья великих рек, торгуя с племенами, чью кожу солнце опалило до черноты, как мореный дуб; а еще он рассказывал о людях, покрытых волосами по всему телу, как шерстью, они висели на ветках гигантских деревьев и скидывали оттуда диковинные плоды.

Одноглазый Ликнен знал Средиземное море, как свои пять пальцев, и ходил по улицам Миклагарда, и клялся, что они вымощены золотом. Когда же наступала очередь Бьярни взять в руки гусли, он мог наравне с ними рассказать свою историю, несмотря на то что самым длинным плаванием в его жизни был путь до поселения Рафна Седриксона. Но никто в этой компании не плавал с Онундом Деревянной ногой по узким проливам Бьюта, когда огромные камни сыпались с неба.

Они работали, спали, воевали и пировали вместе, и, когда миновали мрачные месяцы зимы, Бьярни сдружился с ними, хотя такая дружба немногого стоила. Его единственным истинным другом на Малле стал угрюмый Эрп Мак-Мелдин — с того самого дня, как они пригнали лошадей с летних пастбищ.

Прошла зима, с холодными ветрами, ледяным дождем и свирепыми волнами, бившимися о берег. Вопреки суровой непогоде вдруг появились признаки весны: длинные сережки на орешниках у речки, щебетанье пурпурных птичек среди березовых ветвей. Одной холодной ночью первая стая диких гусей, которые всю зиму паслись на острове, улетела на Север, галдя сквозь штормовые облака высоко в небе, как свора гончих.

А внизу, на берегу, закипела работа: легкие боевые корабли вытащили из сараев и принялись смолить их бока и готовить мачты, снасти и паруса к летнему плаванию. И первой среди них, покинув островерхое укрытие, где она провела зиму, обвязанная канатами, на катках красовалась ладья леди Од. Эту ладью готовили к плаванью раньше ее собратьев, потому что госпожа выходила в море накануне Пасхи, чтобы провести дни поста и великого праздника с братьями святого острова Айона[51].

Бьярни, возвращаясь с горшком смолы от костра, горевшего неподалеку, увидел в лучах раннего весеннего солнца корабль, почти готовый к спуску на воду, хотя мачты и снасти еще дожидались своего часа в тенистом сарае — и восторг охватил его при виде такого великолепия. Ладья была прекрасна, с нежными изгибами от носа до вздымающейся кормы. Вместо драконьей головы ее резной и свежевыкрашенный старнпост был закруглен, как пастуший посох или изогнутая шея лебедя. Говорили, что имя ладьи, «Фионула», как-то связано с лебедем, в которого давным-давно превратилась одна ирландская девушка[52].

Несмотря на отличия, эта ладья потрясла Бьярни не меньше, чем «Морская ведьма», и он протянул руку, чтобы коснуться изгибов ее носа. Он думал, как хорошо было бы сесть за весла среди ее гребцов в этом весеннем плавании в честь Белого Христа.

С прошлой осени Бьярни кое-что узнал о Белом Христе — в поселении было много Его последователей. Сам Торштен был рожден и воспитан христианином, но, повзрослев, стал сочетать старую и новую веру и позволять себе некоторые вольности. Он решил, что достаточно поставить алтарь Белого Христа рядом с древними изображениями Тора и Одина в храме богов, где на алтаре Тора хранилось его кольцо и от земли поднимался мрачный запах пролитой крови.

Леди Од горевала об этом, молилась за него каждый день и никогда не теряла надежды, что по ее молитвам с ним произойдут перемены, а пока любила его таким, каким он был. У нее была небольшая каменная часовня в долине, куда она ходила каждое воскресенье со служанками и несколькими поселенцами. Остальные жители верили по-своему — если вообще верили, — разрываясь между церковью и храмом богов.

Бьярни не интересовался ни тем ни другим. Он потерял своих богов, как и они его, в ту ночь, когда их жрец потребовал смерти Хунина, но при этом он не испытывал никакого желания следовать за Богом леди Од. И сейчас он отнюдь не стремился попасть на Святой остров, чтобы отпраздновать Пасху; его влекло непостижимое желание — быть на «Фионуле», когда она выйдет в море…

— Эй, — рявкнул голос за его спиной, — что уставился, словно она твоя первая любовь? Иди-ка засмоли вон ту трещину!

Придя в себя, Бьярни оглянулся и увидел старого Гродни, старшего корабельного плотника, а с ним леди Од, которая пришла посмотреть на подготовку своей ладьи, закутавшись от холодного ветра в накидку из тюленьей кожи. Она не сказала ни слова работникам у изогнутых боков корабля, но глаза ее на мгновение встретились с глазами Бьярни, и, когда он вернулся к своему горшку со смолой и трещинам на «Фионуле», ему казалось, что он все еще чувствует на себе ее задумчивый взгляд, до тех пор, пока, закончив беседу со старшим плотником, она не удалилась.

Согласно обычаю поселения, давным-давно введенному Рыжим Торштеном, леди Од могла сама выбирать на Пасхальное плавание гребцов — они же служили ей охраной. Год за годом она, как правило, выбирала одних и тех же людей, но три дня спустя, когда Верланд Оттарсон, ее неизменный капитан, назвал имена избранных, Бьярни оказался среди них.

Сначала он не мог поверить.

— Вы, наверное, ошиблись. Я не единственный Бьярни на Малле.

— Но ты единственный воин-левша, который нанялся к нашему вождю в конце прошлогодней жатвы, и только у тебя есть черный пес, хромой на одну лапу.

Бьярни посмотрел вокруг на команду корабля, он знал их: христианская команда для христианского плавания.

— Я не разделяю веру госпожи, — сказал он. — Скажите ей, она, наверное, забыла.

— Сам скажи, — рявкнул Верланд. — У меня дела поважнее.

Он нашел леди Од на небольшой полянке за домом; она сидела на дерновой скамье и смотрела на первых пчел, круживших среди целебных трав, за которыми ухаживала Мергуд, а две пятнистые гончие лежали у ее ног.

— Госпожа, — начал он, подойдя к ней, но запнулся, не зная, как продолжить.

Она посмотрела на него, ее прекрасные морщинистые руки спокойно лежали на коленях.

— Бьярни Сигурдсон. Ты хотел мне что-то сказать?

— Верланд, ваш капитан, назвал мое имя среди тех, кто поведет ваш корабль в Пасхальное плавание.

Она кивнула, склонив голову набок, и чуть улыбнулась.

— Да, я попросила его.

— Но, госпожа, вы забыли.

— Забыла о чем?

— Госпожа, все остальные гребцы христиане — христианская команда для христианского плавания.

— Да, на этот раз так, — сказала леди Од. — Нет железного правила, высеченного как руны на камнях, гласящего, что гребцом на моем корабле не может быть последователь старых богов. Разумеется, тот, кто помогал готовить «Фионулу» к плаванию, должен занять свое место среди команды, когда ладью спустят на воду.

Бьярни проглотил слюну. Он должен был уточнить, убедиться, что она его верно поняла.

— Госпожа, у меня нет никакого желания поклоняться вашему Богу.

— Пока нет, — согласилась леди Од. — Время меняет многое, но выбор всегда за тобой. — Ее лицо в тени капюшона из тюленьей шкуры осветилось удивительной, тихой улыбкой. — Я никогда никому не приказывала грести на моем корабле. До сих пор в этом не было нужды. Теперь я прошу — будь одним из моих гребцов в этом плавании.

На следующее утро они спустили «Фионулу» на воду, чтобы проверить, все ли в порядке. А два дня спустя, в дождливую и ветреную погоду они покинули гавань и направились к Айоне по прибрежным водам между Маллом и материком, чтобы уберечь женщин, укрывшихся под навесом, от ветра и соленых брызг. Но, несмотря на это, Мергуд невыносимо страдала от морской болезни, да и леди Од тоже, и только Гроа, старшая внучка, которую впервые взяли в это путешествие, казалось, даже не замечала, как ладья раскачивается в бурных морских волнах; она вышла на палубу, подоткнув юбки до колен, спрятав волосы под голубым с желто-коричневыми полосками покрывалом, и, пошатываясь, прошла между гребцами на нос корабля.

Она остановилась рядом с Бьярни, держась за мачту, чтобы не упасть.

— Где твоя собака? — спросила она и опустила взор, словно ожидая увидеть Хунина у его ног.

Он посмотрел на нее сквозь копну волос, на ветру застилавшую ему глаза:

— Я оставил его на берегу, пусть побегает с остальными. За два года на Барре он привык к такой жизни.

Гроа молчала, всматриваясь в суровую даль.

— Так хорошо, — произнесла она наконец. — Вот бы плыли мы и плыли — вокруг Айоны и между островами — в открытое море, вдоль Ирландии, а может и Исландии…

— Осторожнее, — предупредил Бьярни. — Никто не знает, что там: мы можем упасть с края земли.

— А если нет никакого края? — размышляла вслух Гроа. — Может быть, это похоже на Средиземное море, о котором рассказывал Одноглазый Ликнен, только намного, намного больше, с просторными землями по краям, и еще одним великим городом, как Миклагард, который ждет, чтобы его открыли — и плодородной землей…

Она не впервые заговаривала с Бьярни с тех пор, как он привел Хунина к хоромам леди Од, но он никогда не слышал, чтобы она болтала такие глупости. Может, качка на нее так действует. Тогда уж лучше сидела бы с остальными женщинами и страдала от морской болезни; такие разговоры на борту корабля — к беде.

— Говорят, там, далеко, есть другие острова — остров Святого Брендана[53], с деревьями, которые покрыты белыми птицами вместо цветов, и каждая поет, словно вечерняя звезда. Если бы я была мужчиной, я бы построила корабль и отправилась туда.

— Если бы ты была мужчиной, я бы последовал за тобой, — неожиданно сказал Бьярни, уже не заботясь о том, сулят такие разговоры беду или нет. Какое странное это Пасхальное плаванье, не похожее ни на одно другое.

— Навались! Навались! — послышался голос Верланда у рулевого весла.

Они переночевали в одной из рыбацких деревушек на берегу, а на следующий день, с попутным ветром, подняли парус и, обогнув Малл, направились к пологим зеленым берегам Айоны.

Глава 9. Бухта рыбацких лодок

Леди Од с внучкой и Мергуд расположились в улье серокаменных построек для гостей, чуть в стороне от святых братьев, а команда «Фионулы» разбила лагерь под корабельными навесами, в тени белых песчаных дюн, окаймлявших берег. Там они провели первую из четырех ночей на острове святого Колумбы[54]. Следующий день был посвящен покою перед скорбной пятницей[55], когда будут оплакивать Белого Христа. Леди Од уединилась для молитвы, а ее команда отдыхала, растянувшись в высокой траве дюн, или бродила вокруг корабля, рассказывая друг другу истории, или играла в волка и овец голышами[56] по расчерченному песку. В полдень они поели соленой рыбы и перловой каши с монастырской кухни, запив все парой кружек легкого эля.

— Лучше подкрепиться как следует. — Верланд взглянул на Бьярни. — Сегодня больше ничего не предвидится, а завтра будет еще меньше.

А другой парень, с набитым ртом, добавил, ухмыляясь:

— Несправедливо, да, что приходится ходить с пустым брюхом из-за чужого Бога, висящего на дереве.

И все рассмеялись.

Это было сказано вполне добродушно; воины и жители поселений Торштена уже давно привыкли смешивать две веры, и во времена, когда норманны расхищали христианские святыни не потому, что те были христианскими, а просто из-за богатой добычи, в этом было не принято проявлять особую щепетильность.

Но Бьярни не разделял их веселья.

— Один провисел на дереве девять дней[57], — сказал он, обращаясь ко всем.

Положив в рот последний кусок сухой соленой рыбы, он встал и побрел прочь, чтобы побыть одному.

Он шел к югу вдоль берега, пока не оказался у бухты, видимо, на самом южном крае острова. И там, без всякой причины — он миновал другие бухты и заливы, с таким же белым песком и теплыми камнями — он решил присесть. Маленькие темные овцы, пятнистые и в крапинку, паслись в полях. Он слышал звонкий голосок ягненка и глухое блеяние его матери в ответ. Дюны за спиной защищали от ветра, и на солнце было тепло. Он знал, что такая погода тут бывает не часто; на Айоне тоже бушуют ветры.

Хаки, который греб рядом с ним, рассказывал, что пару лет назад, как только они покинули Малл, налетел шквалистый ветер с дождем, и волны грозились потопить корабль, когда они подплыли к земле, но им удалось благополучно высадиться на берег, живым, хоть и промокшим до нитки. А сегодня прилив мирно ворковал и пенился среди скал, лаская песок на берегу; вода на мелководье была зеленой и прозрачной, а глубже становилась темно-голубой. А такого яркого солнца он еще никогда не видел. Наверно, похожие лучи освещают Острова Блаженных[58] — далеко, у самого заката, куда, как верили древние, их души попадают после смерти. Может, и остров, о котором говорила Гроа, с деревьями, усеянными белыми птицами, поющими как вечерняя звезда…

Он почти задремал, как вдруг послышался шум шагов и шелест песка на склонах дюн, и кто-то в коричневом облачении устало сел рядом с ним. Повернувшись, Бьярни увидел коренастого мужчину средних лет, с широким, худощавым лицом и лысой головой — лицом воина, а не монаха, но во взгляде его голубых глаз было что-то невероятно умиротворяющее.

— Я видел, как ты шел сюда, — сказал незнакомец, — но не мог бросить овец. Теперь они и без меня справятся. У тебя такой вид, словно тебе многое надо обдумать. Но ты уже давно тут сидишь и, наверное, не против, если я составлю тебе компанию.

— Это ваша бухта, а не моя, — ответил Бьярни. Он не хотел грубить, просто у него не было никакого желания разговаривать.

— Она ничья, и принадлежит всему миру, — отозвался незнакомец, устремив взгляд далеко в море. — Это бухта рыбачьих лодок, где святой Колумба и несколько монахов вышли на берег, когда впервые приплыли сюда из Ирландии.

Бьярни слышал о святом, который привез нового Бога в Шотландию, но никогда толком не прислушивался к рассказам. Теперь, в этом тихом, светлом месте ему вдруг показалось, что стоит поднять голову, и он увидит монахов, высаживающихся на песчаный берег, и ему стало интересно. Чтобы человек в коричневом одеянии правильно его понял, он сказал:

— Я поклоняюсь Тору и Одину, но на Малле я много слышал об этом святом и о поселении, которое он основал. Наверное, это было давно?

— Больше трехсот лет назад.

— И после него тут всегда жили святые братья?

— Почти: раньше сюда часто наведывались пираты и оставляли после себя лишь морских птиц. Однажды, целую вечность назад, останки святого Колумбы, который покоился здесь со дня своей смерти, отвезли обратно в Ирландию, потому что мы не смогли бы уберечь их тут, и поместили в нашем главном аббатстве в Келсе[59]. Но потом мы вернули его домой. Сейчас у нас тут тихо, ведь мы под защитой Торштена Олафсона. Но между островами дует тревожный ветер, беспокойство чувствуется даже здесь, на плодородных землях, которые несложно захватить. Северные народы всегда стремились к дальним берегам. — Минуту он сидел молча, просеивая белый песок сквозь пальцы. — Однажды Торштен нас покинет, так или иначе, и тогда вновь заявятся пираты.

— Что же вы будете делать? — спросил Бьярни, думая о подводном частоколе и, может, даже наемниках, как он. Все говорили, что аббатство богато, несмотря на скромную жизнь братьев.

— Умрем, как наши братья до нас, — сказал монах с лицом воина.

Бьярни раскрыл рот, как будто хотел что-то сказать, но передумал.

А монах стряхнул песок с пальцев и повернулся к нему с усталой улыбкой:

— Тебе это, скорее всего, неинтересно. Расскажи о себе; как получилось, что ты, поклоняясь Тору и Одину, стал гребцом леди Од в это Пасхальное плавание?

Обычно Бьярни раздражало подобное любопытство, но этот человек, казалось, и правда интересовался им, и он ответил как можно правдивее:

— Думаю, леди Од надеется, что вы, братья, и это место сделаете меня христианином.

Монах задумался на мгновение и спросил:

— И что ты думаешь об этом?

— Не знаю, — ответил Бьярни. — Я запутался. Иногда я все еще чувствую, что принадлежу Тору и Одину, а иногда мне кажется, что они отвернулись от меня, а я от них.

Пытаясь объяснить, он начал рассказывать свою историю еще одному совершенно незнакомому человеку, и, когда закончил, положив руки на колени и уставившись на желтый цветочек в песке, пожалел об этом. Потому что теперь, конечно же, монах примется уверять, что его старые боги не стоят поклонения, и постарается перетянуть его в веру Белого Христа, и внутри что-то противилось, как вторжению, перед которым он оказался совсем безоружным.

Но, видимо, монах понял его мысли, потому что после долгой паузы только сказал:

— Помни, не Тор потребовал жизни твоей собаки, а жрец. Жрецы всего лишь люди. А у этого человека есть дочь, глупая и мстительная, но, видимо, горячо любимая.

И в его голосе послышалась улыбка, хотя лицо оставалось серьезным, когда Бьярни взглянул на него.

— Ты, наверное, сильно отличаешься от остальных монахов. Я думал, вы должны ненавидеть старых богов, а не защищать их.

Человек посмотрел на него, и глаза его засветились улыбкой.

— Все не так просто. Я молился Тору в храме богов, когда был мальчиком, прежде чем отправился со своим названым братом в западные моря. Мы напали на эту землю и решили тут задержаться, как это обычно бывает. Я заболел, и меня отвели к святому отшельнику, который обладал даром врачевания… Я надеялся, что мой брат тоже останется, но он вернулся в Норвегию, к своим соплеменникам и богам, переставшим быть моими. А когда мы расставались, он поклялся мне защищать всех последователей Белого Христа на своих землях. Хоть что-то хорошее…

У Бьярни возникло странное чувство, словно что-то кольнуло в сердце. Но он нисколько не удивился. Над этой землей струился такой ясный свет, что ни одно чудо не могло удивить.

— Как его звали, твоего названого брата? — спросил он.

— Рафн, Рафн Седриксон. Хотелось бы мне знать, что с ним стало.

Бьярни молчал, сцепив руки и уставившись на них. А потом сказал:

— Об этом я могу тебе рассказать. Два года назад, когда я в последний раз видел его, он был вождем поселения далеко на юге, где три великие реки Лейкланда[60] впадают в море.

Человек рядом с ним неожиданно замер, но Бьярни не обернулся, решив, что это не его дело.

— Твое поселение, — тихо произнес монах, и не сказал больше ни слова.

— Да, — ответил Бьярни и замолчал.

Тишина стояла до тех пор, пока Бьярни не решил, что надо рассказать и эту историю.

— Два года назад, — начал он в конце концов, — там был святой отец. Не такой, как ты. Он ударил мою собаку — другую собаку — и я потащил его в озеро и окунул в воду, чтобы проучить. Но он был стар, и, наверное, я продержал его слишком долго.

— И он захлебнулся, — сказал монах.

Бьярни кивнул.

— Я прожил там всего несколько месяцев и не знал или забыл — неважно — о клятве вождя. Так что из-за меня он нарушил свое слово. Он дал мне меч и велел уйти из поселения на пять лет, пока не утихнет его гнев.

Чайка пролетела почти над их головами, греясь на солнце, и они смотрели, как она развернулась и высоко взмыла над бухтой.

— Когда пройдет пять лет, и ты вернешься, скажи своему вождю, что Гисли, его названый брат, прощает его, — спокойно сказал монах.

— Я передам, — ответил Бьярни и к собственному удивлению спросил: — А что же будет со мной? — сам не понимая, что имеет в виду.

— С тобой? За пять лет изгнания ты искупишь свой грех.

Издалека ветер донес глухие удары церковного колокола, призывавшего свою паству, и Гисли встал.

— Звонят ко всенощной. Я должен идти.

Когда он ушел, Бьярни продолжал сидеть, сцепив руки на коленях, устремив взгляд вдаль, поверх белого песка и пенистой отмели, и задумавшись так глубоко, как никогда раньше. Он отправился в Пасхальное плавание со смутным предчувствием, что мог бы исполнить желание леди Од. Теперь он обдумывал это еще раз, но не знал, как поступить. Было бы разумно, конечно. Хотя бы креститься; многие торговцы и наемники так делали. После крещения христианским священником тебя признавали последователем Белого Христа, что намного облегчало жизнь, если, например, ты хотел служить вождю-христианину. Но при этом у тебя оставалось право при необходимости обращаться к своим богам. Ничего сложного нет. По крайней мере, он так думал. Но теперь вдруг почувствовал, что все не так просто. Решить, каким богам поклоняться… Он представил себе, как Рафн и Гисли с болью в сердце расставались друг с другом. Настолько это было важно…

Через какое-то время он встал и, все еще размышляя, направился обратно к лагерю.

Он много думал в оставшиеся дни — в день поста и печали, в день ожидания, в день ликования[61]. Он не молился, но голодал вместе со всеми в скорбную пятницу, потому что никто ничего не готовил, а потом, в Пасхальное утро, вместе с командой «Фионулы» он стоял перед раскрытыми дверями каменной церквушки, обнесенной плетнем, и заглядывал внутрь, туда, где горели восковые свечи. Наблюдая и прислушиваясь, он узнал много нового о Белом Христе вдобавок к тому, что слышал на Малле.

А потом, в ночь после Пасхи, в последнюю ночь на Айоне, он проснулся, внезапно и бесшумно, как просыпается человек от щелчка над ухом, но рядом никого не оказалось. Он выбрался из-под навеса и, лежа на песке, смотрел на пестрые, перламутровые облака, плывущие на фоне луны, вслушивался в мирный плеск волн и храп товарищей. К нему пришло странное чувство, как будто он приплыл туда, куда давно хотел попасть. Словно во сне его путаные мысли встали на свои места, и теперь он спокойно ждал, что будет дальше.

Он прекрасно понимал — несмотря на то что в ту ночь жрец потребовал смерти Хунина от имени Тора, он не готов отречься от своих богов. И, наверное, никогда не сможет. И все же сердце его откликнулось на призыв нового Бога — Бога брата Гисли, Эрпа и леди Од. Но нельзя поклоняться и тому и другому. Брат Гисли это показал. Значит, весь путь он не осилит. Но сможет пройти половину… Теперь он думал о крещении не просто как о разумном поступке, но как о преддверии: конечно же, Белый Христос, Который знал человеческое сердце, потому что Сам был человеком и умер ради людей, поймет его.

С первыми бледными лучами солнца и криками чаек он отправился искать брата Гисли и нашел его на пастбище за складом зерна; присев на корточки, он держал ягненка между колен и кормил его молоком из кожаного бурдюка. Бьярни сел рядом с ним и ждал, пока малыш не наелся и, выпустив ольховую соску из перепачканного молоком рта, ускакал прочь. Тогда брат Гисли посмотрел на него с тихой улыбкой.

— Прекрасное утро и попутный ветер для обратного плавания.

Бьярни сразу перешел к делу:

— Я хочу креститься, до того как мы покинем Айону.

— Правда? — брат Гисли стряхнул на траву последние капли молока. — Осталось не так уж много времени.

— Мне надо было подумать, — объяснил Бьярни. — Чтобы не было сомнений.

— И теперь ты уверен?

— Да. Я хочу креститься, прежде чем мы поплывем обратно.

Брат Гисли посмотрел на него с безграничной добротой и легкой грустью.

— Что ж, — сказал он, — это начало.

Бьярни взглянул на него честными глазами:

— Пока это все, что я могу.

— Думаю, Христос подождет.

Он встал:

— Что ж…

— Мне преклонить колени здесь?

Монах покачал головой.

— Этим займется отец Феамейл, наш аббат, и за тебя должны поручиться два свидетеля.

— Ты поручишься за меня, названый брат моего вождя?

— Я — и еще кое-кто. Идем, а то скоро прилив, надо поторопиться.

И вскоре Бьярни Сигурдсон опустился на колени перед отцом аббатом у входа в церквушку, а брат Гисли и сама леди Од стояли рядом с ним, в присутствии братии в коричневых одеяниях и команды «Фионулы». Обошлись без приготовлений и вопросов. Креститься можно было и так.

Аббат склонился над ним, произнося слова, похожие на приветствие, хотя Бьярни плохо понимал его, и перекрестил его лоб ледяной водой, которая потекла между глаз.

Он встал и почувствовал нежные объятия леди Од, а потом крепкое пожатие брата Гисли. На этом все и кончилось, очень быстро, потому что близился прилив.

Глава 10. Совет на Оркни

У южных берегов Хоя[62] три боевых корабля стояли на якоре, ожидая прилива, чтобы пробраться вдоль западного края пролива Пентленд-Ферт и вверх к плавучим льдинам, которые защищали флот оркнейских ярлов, — могучий «Морской змей» Торштена Олафсона, «Дикий конь» и «Звездный волк». Их команды отдыхали перед последним, долгим рывком до самого берега ярла Сигурда[63].

На пятом весле с правого борта «Морского змея» сидел Бьярни, уперев локти в колени и задумчиво жуя кусок пресной лепешки, которой запасся, не успев толком позавтракать.

Прошло полтора года с тех пор, как он крестился, стоя на коленях в дверях серенькой церквушки на Айоне, перед самым отливом. Когда он оглядывался назад, ему казались странными те напряженные раздумья перед принятием решения. В конце концов это не так уж и важно. Леди Од была довольна, и он почувствовал себя своим среди товарищей-христиан; на праздники он чаще всего приходил к алтарю Белого Христа, который Торштен поставил рядом с древними алтарями знакомых темных богов. Вот и все. Может, для Бьярни это имело бы гораздо большее значение, ходи брат Гисли по земле людей; но когда «Фионула» покинула Айону этой весной, он отошел в мир иной, оставив после себя небольшой серый камень на монастырском кладбище и нового брата, ухаживающего за ягнятами.

Набив рот сухой лепешкой рядом с Лифом Кетисоном, который стучал костяшками пальцев правой руки о левую, Бьярни стал вспоминать последние четыре года с того дня, как Рафн вручил ему меч и изгнал из поселения. Четыре лета плаваний превратили его в опытного моряка, умеющего править кораблем в любую погоду и в любом море. Четыре лета плаваний, за которые у него наконец-то отросла борода — короткая, все еще юношеская, но густая, так что капитан Дублинского гарнизона вряд ли нашел бы в ней изъяны. Но лучше уж служить Онунду и Торштену и плавать между островами.

Это были славные годы. Он вдруг понял, что вспоминает их как пройденную часть жизни, и, рассердившись, мотнул головой, словно желая отогнать дурную мысль, которая пришла из ниоткуда — хотя нет, причина у нее все же была. Между островами подул новый ветер, как сказал брат Гисли, — тревожный. Многие вожди, даже Афлег — повелитель Барры и отец Эсы, уже подняли якорь и направились в Исландию; говорили, там много плодородной земли, которая только и ждет своего хозяина.

Холодный ветер доносил слухи о волнениях в Норвегии; король Харальд Прекрасноволосый вновь вышел в море. Многие слишком хорошо помнили, как в прошлый раз он приплыл в западные моря, чтобы покорить острова. И сам Онунд, как говорили, вернулся в Норвегию вместе с Трондом, своим боевым товарищем, чей отец недавно скончался — началась неразбериха с наследством, и Харальд заявил свое право на земли конунга. Старое поселение Барры разваливалось на части, и не только оно.

Может, поэтому, из-за раскола и брожения среди вождей, самые могущественные повелители — Рыжий Торштен и ярл Сигурд с Оркни — созвали совет.

Стоя высоко на носу «Морского змея», Торштен поднял руку: якорь вытянули из воды, и огромный парус с голубыми и красными полосками с треском взмыл по мачте, а за ним, за кормой, паруса «Звездного волка» и «Дикого коня». Бьярни, тянущий якорную цепь, не замечал особой разницы между блестящей на солнце водой сию секунду и минуту назад. Но Торштен — как и Онунд — мог вести корабль в густом тумане, ориентируясь по волнам и шуму моря, угадывая по ним очертания морского дна, которые знал не хуже, чем рифы и утесы над водой. Оба они чувствовали таинственные морские глубины глазами, ушами и подошвами ног.

Ветер надул паруса, и три ладьи заскользили вперед, подгоняемые юго-западным бризом, в опасные воды пролива Пентленд-Ферт. Вскоре они приблизились к пенистой полоске воды и повернули на север, лавируя между Хоем и Саут-Роналдсеем[64]. Ненадолго Хой заслонил от них ветер, волны стихли и стали темно-зелеными. Гребцы спустили паруса и вновь сели за весла, чтобы ввести небольшой флот в гавань вотчины ярлов. Четыре дня ярл Сигурд, его сын Гутторм, Рыжий Торштен и мудрейшие, могущественные вожди совещались друг с другом на открытых высотах пустошей, куда ни один человек не мог прокрасться незамеченным, чтобы подслушать их разговор. Не на Мут-хилл, окруженном зарослями ивняка, а на Стоячих камнях[65], оставленных здесь еще древними народами, потому что это был не совет общины, а собрание чужеземцев, среди которых были люди с материка, не похожие на викингов и жителей Вест-Коста[66], — суровые племена, с голубыми отметинами на груди и лбу; они прекрасно изъяснялись по-норвежски с ярлом и его людьми, но между собой говорили на родном языке, который звучал таинственно и мрачно, напоминая Бьярни брызги грозового дождя на сочной летней листве.

И пока великие держали совет среди покрытых вереском камней древних народов, простой люд — жители поселения и команды кораблей продолжали трудиться на полях, скотных дворах и на берегу, и временами развлекались, кто как мог. Намечалась небольшая охота на пологих, пустынных Оркнейских островах, продуваемых всеми ветрами, где не было лесов для оленей и кабанов, а только тюлени, на которых охотились ради мяса и шкуры, рискуя жизнью и без всякого удовольствия. Еще развлекались соколиной охотой на тетеревов и куропаток — вот и все.

Но вот между разбросанными хижинами поселения и гаванью устроили нечто вроде ярмарки, как обычно бывает у северных народов во время собраний — место для встречи торговцев и ремесленников. Мужчины состязались друг с другом в беге, борьбе, метании копья и разрубании толстых бревен одним ударом секиры; пировали и пили эль, который можно было купить тут же в пивных, и проигрывали серебро на петушиных боях за корабельными сараями, где высокие торфяные стены хоть как-то защищали от бесконечных ветров.

Но вместе с ветром до поселения долетали слухи о том, что решили вожди. Бьярни, возвращаясь с берега, чтобы потратить на кружку эля серебро, которое утром выиграл для него красный петух, заметил, что народ собирается у кузницы, с мечами у пояса.

— Так значит, военный поход? — спросил он стоящих рядом людей, усевшись на скамейку у пивной. — А я думал, поплывем в Исландию.

Человек, точивший нож на каменном пороге дома, посмотрел на него, пробуя лезвие пальцем.

— Даже если поплывем в Исландию, острый клинок всегда пригодится.

— Так значит, в Исландию? — настаивал Бьярни, взмахнув рукой, чтобы привлечь внимание чумазого мальчишки, прислуживающего в трактире. — Налей-ка мне!

Человек пожал плечами:

— Кто знает, — только ветер, который дует там, на вересковой пустоши.

А человек, сидевший неподалеку с молодым ястребом на руке, вставил:

— Судя по этим разукрашенным пиктским[67] вождям, прибывшим на совет, думаю, в Кейтнесс[68], а может, и дальше, на юг.

— Значит, все-таки военный поход. — Бьярни взял кувшин с элем из рук мальчика и сделал большой глоток.

Человек с ястребом, казавшийся старше и разумнее других, задумчиво гладил птицу по шее:

— Вряд ли, раз пожаловали их послы. В Кейтнессе много земли для охоты и выпаса скота, бескрайние плодородные пустоши, — слишком много для этих разукрашенных племен. А нам она нужна…

— Ты бывал там? — спросил Бьярни, всматриваясь в зеленые поля Роналдсея и голубые горы материка на юге.

— Каждую осень. Ярл охотится там и уже считает эти земли своими. Видят боги, на Оркни только одна добыча — тюлени.

— Точно, — вставил кто-то, — в Кейтнессе много земли, и тамошние жители наверняка обрадуются нашим мечам, ведь Харальд Прекрасноволосый готовит свои корабли по всему побережью Норвегии, чтобы напасть на шотландские берега.

Человек, точивший нож на каменном пороге, наконец закончил работу и, заткнув клинок за пояс, взглянул на остальных:

— А вот еще одна причина как можно скорее отправиться в Кейтнесс. Харальд в два счета доплывет туда по проливу Пентленд-Ферт и вдоль Грейт-Глена[69]. Так что лучше нам поторопиться.

— Все это разумно, но…

Вдруг ястреб с пронзительным криком расправил крылья и яростно забил ими на руке хозяина. Тот успокоил его и вынес на улицу, подальше от паров эля и толпы.

А Бьярни, посмотрев им вслед, увидел горы Кейтнесса — тонкие, как тень, в бледном морском тумане, который размывал берега.

К закату туман стал гуще и расползся по земле тяжелым, пахнущим морем сумраком, в котором растворялись звуки, и добрался до самого Каминного зала ярла, смешавшись с дымом торфяных костров и оставив размытые пятна света вокруг факелов.

А вместе с туманом вошел один из береговых стражей, ведя за собой незнакомца в потертом морском плаще. Бьярни сидел среди команды «Морского змея» на скамье для гостей и видел его, когда тот проходил мимо, на расстоянии вытянутой руки. Бьярни затаил дыхание, неожиданно узнав пришельца. Свен Гуннарсон! Сначала он подумал, что ошибся: он часто вспоминал о Барре, а из-за этого проклятого тумана можно было вообразить неизвестно что. Но это действительно был Свен Гуннарсон!

Вместе со стражником он прошел через весь зал к ярлу Сигурду, сидевшему на скамье с резными подлокотниками в виде драконьих голов. Стражник, опираясь на дубину, сообщил:

— Посол с трех кораблей, только что вошедших в гавань.

— В такой туман? — удивился ярл Сигурд, почесывая уши огромного пса, прижавшегося к его колену.

— Ярл Сигурд не единственный опытный моряк в западных водах.

— Да, есть и другие, но их немного. Кто же из них стоит в моей гавани?

— Онунд Деревянная нога с «Морской ведьмы».

— Так… И что он хочет?

— Он просит разрешения наполнить бочонки водой из твоих колодцев.

Густые брови ярла вздернулись вверх, а его плоская голова на длинной шее наклонилась вперед, отчего еще больше стала походить на нос корабля.

— С каких это пор Онунд Деревянная нога нуждается в пресной воде с чужих земель? Обычно он не просит разрешения.

Свен по привычке дернул плечом:

— Мы направляемся на северо-запад, в Исландию. Это мирное плавание. У нас женщины и дети на борту, и скот. Мы не хотим проливать кровь.

Бьярни понимал, как тяжело ему говорить это.

— Если бы мы взяли с собой достаточно воды, пришлось бы оставить часть скота, зерна и семян для посева.

— И вы решили наполнить свои бочонки моей водой.

— Оркни — последний берег на пути в Исландию, — сказал Свен.

— Есть еще остров Льюис[70], — напомнил ярл Сигурд.

— Да, но Барра и Льюис враждуют уже многие годы.

Эта история, прекрасно известная каждому в зале, началась с того, что вождь Льюиса напал на Барру, когда ее флот отплыл к другим берегам.

Ярл кивнул.

— А друзья и братья должны делиться водой.

Ярл ухмыльнулся в непроницаемое лицо Свена Гуннарсона.

— Между Баррой и Оркни никогда не было дружбы.

У Свена пересохло во рту.

— Это твой ответ?

— Да. Но еще ни один человек не уходил голодным от моего очага. Раз уж ты здесь, поешь, прежде чем вернуться на корабль.

— Я не стану есть под этой крышей, — ответил Свен и повернулся, взмахнув краем просоленного плаща.

Когда он проходил мимо Бьярни, их взгляды встретились, и глаза Свена на миг стали круглыми от удивления. Но он прошел дальше, не обмолвившись с ним ни словом.

Бьярни взял лепешку с подноса и уставился на нее, вдруг потеряв аппетит. Теперь нет сомнений, что между островами подул новый ветер, и Онунд Деревянная нога наполнил им паруса, направив корабли со всеми жителями своих земель в Исландию… Онунд там, в гавани, покрытой туманом, в двух шагах от него. И сейчас он уплывет…

Бьярни гневно откусил лепешку и опустил свою роговую ложку в огромную общую миску копченого угря. Какое ему дело до Онунда Деревянной ноги, что он, ждет теперь, как пес, когда же хозяин позовет его?

Долго ждать ему не пришлось. Он съел угря и печеное тюленье мясо, и жевал лепешки с творогом, а кувшин с элем ходил по рукам. Госпожа и другие женщины все еще сидели на своих скамьях, а гусляр взял первые аккорды «Битвы при Финнсбурге»[71], когда в дверях появился второй незнакомец; туман окутал серебряным сиянием его богатую накидку и капюшон, закрывавший лицо, и, казалось, что-то в его руках, под плащом.

Темные мокрые складки почти волочились по полу, закрывая ноги гостя, но по знакомой раскачивающейся походке Бьярни сразу же узнал его и мгновенно заметил, что старая рана жестоко мучит его.

Как, во имя Тора, он смог добраться сюда из гавани незамеченным? Что ж, туман достаточно густой, и говорят, что Онунд может стать невидимым, когда ему вздумается…

Гусляр прервал свой рассказ, рука его замерла над струнами; люди оторвались от эля, кулачного боя или игры в волка и овец, чтобы проводить взглядом закутанную в плащ фигуру, гордо шествовавшую через весь зал к скамье ярла, окруженной сыновьями и гостями. Рука Гутторма потянулась к кинжалу, а за ним и другие воины схватились за мечи, но замерли в ожидании. В темной фигуре не чувствовалось никакой угрозы, по крайней мере, такой, которая устояла бы перед их оружием. Незнакомец остановился у скамьи. В это мгновение то, что он прятал под плащом, зашевелилось, словно пробудившись, когда прекратилось движение, и заблеяло, как ягненок.

Онунд Деревянная нога откинул складки плаща и, нагнувшись, положил что-то на колени ярла, сказав при этом:

— Сигурд с Оркни, Онунд с Барры просит тебя стать названым отцом его сыну.

Существо — ему было не больше года, но его уже одели в курточку из тюленьей кожи и красные штанишки — только что проснулось. Оно оглянулось вокруг, на незнакомое место и лица столпившихся людей в свете огня, и вдруг закрыло глаза, открыло рот и разревелось.

Сигурд холодно взглянул на него и протянул руку, чтобы малыш не упал. На пальце ярла было кольцо с огромным янтарем в золотой оправе; ребенок увидел его, прекратил крики и ухватился за него ручкой с мокрым от сосания пальчиком. Рыдания сменились довольным посапыванием.

Гневно и удивленно ярл переводил взгляд с ребенка на отца. На мгновение показалось, что он уберет руку и позволит малышу упасть. Но было слишком поздно. Ребенка посадили ему на колени и при всех попросили стать его названым отцом, и тут уже ничего не поделаешь, даже если его родной отец — злейший враг.

Онунд смотрел, с коварным выражением на худощавом бледном лице, которое Бьярни так хорошо помнил.

— Что ж! Теперь Барру и Оркни связывают родственные узы. А братья должны делиться друг с другом водой, — сказал Онунд. — Так что я требую разрешения наполнить мои бочонки из твоих колодцев.

Глава 11. Названые братья

Лицо ярла помрачнело, как грозовая туча. На скамье почетного гостя напротив него Торштен Олафсон почесывал огненные заросли бороды и смотрел на обоих сквозь туманную дымку, словно оценивая ретивость двух жеребцов перед скачками. Послы пиктов с любопытством наблюдали за происходящим, как за незнакомым обычаем чужого племени, но не вмешивались. Весь зал застыл в напряжении, как будто ударила молния, и все ждали, когда же грянет гром.

Тишина длилась целую вечность, и тут ярл Сигурд вскинул голову с диким хохотом — буря миновала.

— Клянусь Тором и Одином, этот человек мне по сердцу!

Он покачивался взад и вперед, забыв о ребенке у себя на коленях — тот скатился бы на пол, если бы Гутторм, сидевший рядом с отцом, не протянул руку и не схватил его, как щенка, за шиворот, а потом передал одной из прислужниц госпожи, которая вышла из тени, чтобы забрать малыша. Ярл стукнул себя кулаком по колену, все еще хохоча, и его смех, как морская волна, пронесся по всем скамьям.

— Нехорошо отказывать брату в воде! Наполни свои бочонки завтра. А теперь я пошлю за твоими людьми: в такую дождливую ночь грех ютиться под парусиной. А ты пока садись и ешь!

Он рявкнул так громко, что ласточка, испугавшись, выпорхнула из гнезда в соломенной крыше:

— Еды! Принесите нашему гостю еды!

Онунд не двинулся с места.

— Моим людям не привыкать, а вот женщин и детей хорошо бы укрыть от дождя.

— Садись же, — повторил ярл. — Тут, рядом со мной, пока я пошлю за ними.

— Я сяду и с радостью поужинаю под твоей крышей, но сперва я должен сам привести своих людей; вряд ли они пойдут за чужаками, — ответил Онунд. — Ребенка, твоего названого сына, я оставлю пока здесь.

Он повернулся и заковылял по залу, подбирая складки плаща и не обращая никакого внимания на смех и позвякивание кружек с элем, и на плач сына, оставленного среди незнакомцев.

Бьярни, не отрывавший от Онунда взгляда, все еще преданный ему до глубины души, вскочил со скамьи и последовал за ним. Туман ударил ему в лицо сыростью, когда он вышел на крыльцо, и впереди в темно-оранжевой дымке факелов он увидел размытые очертания фигуры и знакомую раскачивающуюся походку.

На краю двора он догнал его. Онунд обернулся на шум шагов. И по резкому движению под плащом Бьярни понял, что он схватился за кинжал.

— Дорога к гавани стала такой скользкой в эту дьявольскую погоду, — произнес Бьярни. — Мое плечо к твоим услугам, как и раньше.

Укутанная в плащ фигура расслабилась; невидимая рука выпустила невидимый кинжал, и Онунд Деревянная нога откинул накидку с плеча.

— Теперь оно стало шире, — сказал он, оперевшись на Бьярни, совсем как прежде. И больше ни слова — ни тени отчужденности или удивления, как будто они расстались только вчера.

Они пошли по каменистой тропинке, петляющей между зарослями дрока и ковыля, к берегу, где призрачные очертания сараев и пристани выплыли им навстречу из полумрака. У берега плескалась вода, такая же тусклая и темная, как туман, а вдоль причала виднелись желтые отблески грозовых фонарей на верхушках мачт двух военных кораблей и между ними — громоздкие бока торгового судна.

Там было особенно шумно, и, взглянув на него, Бьярни увидел сквозь мглу прижимавшихся друг к другу женщин и детей — один из них плакал, — связанный скот, лающих собак, лица, словно вышедшие из мрака; они тревожно прислушивались к глухим звукам их шагов по деревянной пристани. В свете факелов поблескивали кинжалы окружавших их мужчин.

— Ведите женщин и детей на берег, — крикнул Онунд. — Ярл дам нам слово. Утром наполним водой корабли.

Притаившиеся на борту люди осмелели, кое-кто вскарабкался на пристань, другие стали передавать им женщин и детей, и стражники ярла, следящие за флотом чужеземцев, подошли, чтобы помочь. Вскоре Онунд направился к «Морской ведьме», чтобы с кем-то переговорить, а старые друзья похлопывали Бьярни по плечу, среди них и Свен Гуннарсон.

— Я было подумал, что ты привидение, если бы твой рот не был набит лепешками, — ухмыльнулся Свен, хлопнув его по плечу с такой силой, что Бьярни чуть не отлетел прямо на купца, стоявшего позади около скота.

Женщин высадили на пристань. Одна осталась на носу корабля и крикнула резким голосом, полным страха и гнева:

— Где мой ребенок?

Онунд повернулся, чтобы ответить ей:

— С ребенком все хорошо, как я и обещал. Ты получишь его обратно еще до прилива.

Она обиженно всхлипнула и подошла к борту корабля; Бьярни склонился, чтобы помочь ей подняться на пристань, и увидел по ее бледному, утомленному лицу, что она все еще злится, хотя страх уже прошел. Она узнала его, как и Свен, но мысли ее были далеко, и она тут же отвернулась, расталкивая женщин, чтобы добраться до своего господина.

— Откуда мне знать, что ты не врешь?

— Женщина, — сказал Онунд, — я не часто даю обещания, но разве я когда-нибудь обманывал тебя?

И он отошел от нее, занявшись другими делами.

«Наверное, нелегко быть женой Онунда Деревянной ноги», — подумал вдруг Бьярни.

Скоро все было готово, и женщины, неся на руках уставших детей, направились по извилистой тропинке к усадьбе ярла; несколько мужчин сопровождали их, а остальные, оставшись на берегу, сооружали на ночь укрытия из корабельных навесов.

Береговой страж ярла указывал дорогу, а Онунд замыкал шествие, опираясь на плечо Бьярни, который чувствовал знакомую тяжесть и раскачивание, словно и не было этих двух лет.

В залитом светом зале их поджидал ужин, тепло и запоздалое гостеприимство; лепешки, творог и жареные водоросли, сырая соленая рыба и каша, заправленная сотовым медом, — все, что можно было приготовить на скорую руку, пока варится тюленье мясо.

Их усадили рядом с остальными женщинами. Сын Онунда опять заснул, посасывая большой палец и свернувшись калачиком на руках госпожи, как будто знал ее всю жизнь. Эса, его мать, увидела малыша и направилась было к нему с протянутыми руками, но встретилась взглядом с хозяйкой дома, которая чуть заметно покачала головой, предупреждая, чтобы она не подходила. Эса вопросительно оглянулась на Онунда и он тоже предостерег ее. Она уронила пустые руки и позволила усадить себя на место, приготовленное для нее неподалеку.

Поскольку Рыжий Торштен уже занял скамью почетного гостя напротив ярла, Онунда посадили рядом с хозяином, и Бьярни, не найдя скамейки поблизости, уселся на полу, среди собак.

— Ходили слухи, что ты отправился в Норвегию, — сказал Торштен из-за очага, когда вновь прибывшие утолили голод.

К этому времени женщин и детей отвели в дом, а мужчины, оставшись одни, передавали друг другу кувшины с элем, и когда Онунд поднял свой рог, чтобы его наполнили, Бьярни, привстал и, дотянувшись до ближайшего кувшина, налил ему, словно своему вождю. Онунд сделал большой глоток и положил рог на колени.

— Долго рассказывать.

— Впереди целая ночь, — ярл тоже выпил. — Начинай.

И Онунд стал рассказывать, возвысив голос, как гусляр, чтобы слышали все собравшиеся, и у него получилась настоящая сага — длинная, полная ружейного звона и пылающих крыш. И весь зал с удовольствием слушал, радуясь новому сказанию. Отец Тронда скончался в Норвегии, и Харальд Прекрасноволосый заявил свое право на его земли, потому что Тронд поднял якорь и отправился на запад. Дед Тронда, с сердцем воина, все еще бьющемся в его ветхом теле, тоже решил захватить наследство, дело дошло до боя, и старик сообщил об этом внуку. Поэтому Тронд и Онунд вывели свои боевые ладьи в море и с попутным ветром достигли берегов Норвегии и дедовского дома прежде, чем воины конунга заметили их появление. С конунгом удалось заключить соглашение, Тронд забрал свою долю наследства оружием и другим добром и направил свои паруса в Исландию. Это было прошлой весной.

— Он просил меня отправиться с ним, но у меня были товарищи и родичи на юге, — продолжал Онунд, — и мне захотелось поохотиться в их лесах. Я тайно отплыл в Рогаланд[72] и остановился ненадолго у старого морского товарища, с которым не раз бороздил Средиземное море в дни молодости. Пока я гостил у него, мне донесли, что Харальд, зная, что я был с Трондом, захватил мою землю — которую я оставил на время своему родичу — и передал ее одному из своих людей, по имени Харда. Я собрал дружину и нескольких воинов, с которыми мы вместе росли, и отправился в дом Харда и убил его и забрал его добро и оружие и сжег его усадьбу дотла. Но прежде чем на небо взошла новая луна, один из людей конунга пришел в дом моего деда и обошелся с ним так, что старик умер. Одно следует за другим… Мы напали на дом того человека и подожгли крышу, убив его и три десятка его людей. У них был великий пир, и это облегчило нам задачу, — вздохнул он. — Было даже слишком легко. Затем пришел ярл Андерш со своими воинами, и мы собрали всех людей и устроили сражение — что-то вроде того — и захватили его в плен. Я устал убивать и потребовал выкуп за смерть моего деда — приставив ему кинжал к горлу. Он оказался щедр, отдал мне пару славных лошадей, три золотых браслета и бархатную накидку со своего плеча, и мы отпустили его. Но после этого я решил, что Норвегию лучше покинуть.

Все закивали в знак согласия.

— Я направился обратно в Барру, собрал женщин и детей, и тех, кто хотел последовать за мной. И теперь наш путь лежит в Исландию, вслед за Трондом и остальным братством Барры.

— Я слышал, в Исландии много хорошей земли, — заметил ярл. — Я видел плодородные пастбища и горячие источники, вырывающиеся из самых недр; в некоторых местах они сдерживают морозы.

— К тому же она далеко от Харальда Прекрасноволосого, и там можно жить спокойно, не чувствуя, как норвежский конунг дышит тебе в спину, — добавил Онунд.

— А Барра? Она слишком далеко от Исландии, ты не сможешь удержать ее, — сказал Торштен, всматриваясь в глубину своей кружки с элем.

— Все ирландские короли могут охотиться на оленей Барры, как они делали до меня. — Приподняв брови, Онунд перевел взгляд с Торштена на ярла. — Если, конечно, кто-то из вас не захочет отправиться туда.

— Что касается меня, — произнес ярл, — то мои леса гораздо ближе. Каждую осень я переплываю Пентленд-Ферт и прекрасно охочусь на тамошних землях.

Он задумался, почесывая уши пса, лежащего у его ноги, бросил взгляд на пиктских послов и обратился к ним:

— Там славная земля и слишком мало людей, чтобы удержать ее, если Прекрасноволосый направит туда свои корабли и войско. А, скорее всего, так оно и будет.

На миг все затихли, Онунд перевел взгляд с одного на другого, и на его губах мелькнула улыбка.

— Вот оно что! А я все думал, что привело Оркни и Малл под одну крышу этим летом, не говоря уже о вождях разукрашенных племен.

Снова повисла тишина, и Онунд сел поудобнее, чтобы искалеченная нога не так сильно болела. Бьярни знал, что происходит. Три морских повелителя, казалось, понимали друг друга без слов, а их людям оставалось только ждать… Тишину наполняли звуки моря и призрачный вой тюленей, которые всегда пели в тумане.

— Мне даже захотелось отправиться с вами в это плавание, — сказал Онунд; затем тряхнул головой, как конь, отгоняющий надоедливую муху. — Нет! Меня и моих людей ждет дальний север, и запад, и новая жизнь.

Наступила глубокая ночь, и воины с трех островов и трех морских флотов, которые раньше сражались друг против друга и охотно подняли бы меч вновь, будь они в открытом море, спокойно спали друг возле друга, под защитой закона родства и гостеприимства, расстелив пледы на скамейках и папоротниках на полу.

Ярл Сигурд спал в зале среди своих гостей и дружины, вместо того чтобы лечь в женских покоях, что, по мнению Бьярни, было бы разумнее.

Рано утром, когда холодный восточный ветер разогнал остатки тумана и ясные лучи солнца осветили остров, Онунд отправил свою команду наполнять водой бочонки.

Женщины вышли из своих покоев, Эса все еще с пустыми руками, а одна из прислужниц госпожи несла за ней ребенка, вполне счастливого в ее объятиях. Но, может, он провел эту ночь рядом с матерью, потому что на шейке у него появился ремешок с бирюзовым камнем.

Когда бочки наполнили пресной водой и погрузили на борт вместе с другими запасами, подаренными ярлом, они разделили утреннюю трапезу в Каминном зале, и ребенок копошился среди псов у ног ярла Сигурда. Когда с завтраком было покончено, Онунд и его люди поднялись, чтобы отправиться к кораблям. Женщины стали прощаться, а Эса не отрывала взгляд от малыша, до которого все еще не могла дотронуться.

В последнюю минуту — казалось, его сын стал заложником во имя мира — Онунд сказал ярлу:

— Желаю тебе удачной охоты… Теперь я заберу малыша, чтобы его визг не свел с ума твоих женщин — не в этот раз. Но если когда-нибудь прилив приведет его к тебе, не забудь, что он твой названый сын.

Вместо ответа ярл Сигурд наклонился и подхватил ребенка из лохматой темной своры.

— Я не забуду.

На миг он посадил малыша себе на колено, а потом с поспешностью передал отцу — на его шафрановых штанах остался мокрый след.

— Надеюсь, к тому времени он научится держать в руках меч и сдерживать свои желания.

Онунд взял сына и с той же поспешностью передал его Эсе, которая подошла к нему.

Она нежно поцеловалась с госпожой на прощанье; но, выйдя из зала и укрыв младенца плащом от сильного ветра, холодно прошептала своему господину:

— Надеюсь, вода того стоит.

— Ты поймешь это прежде, чем мы доплывем до Исландии, — бросил Онунд Деревянная нога, свернув на тропинку, ведущую к берегу.

Бьярни решил проводить их до пристани, в последний раз подставив плечо Онунду.

— А как твоя собака? — спросил Онунд на берегу, прежде чем подняться на борт «Морской ведьмы».

— Хорошо, — ответил Бьярни, — хотя теперь она не такая проворная, как раньше.

Больше они не говорили об этом, и старая обида осталась позади.

— Тару выдали замуж за земледельца с материка, а Асмунд, ее отец, живет в священной роще с другими поселенцами Барры, которые решили остаться, — сообщил Онунд после паузы, тишину которой нарушали лишь крики моряков и чаек.

— Пойдем с нами.

На мгновенье сердце Бьярни замерло, разрываясь от сомнений. Но он покачал головой:

— Если бы я решил идти за тобой, я бы пошел, несмотря на Асмунда. Но мой меч принадлежит Рыжему Торштену, по крайней мере, до конца следующего лета.

— Что ж, путь в Исландию открыт для всех и в любое время, — сказал Онунд.

Он перепрыгнул через борт «Морской ведьмы», и Свен помог ему дойти до кормы, чтобы занять место у рулевого весла.

Стоя на омытом солью деревянном причале, Бьярни смотрел, как отплывает «Морская ведьма», как поднимаются и опускаются весла, а за ней — огромное торговое судно, с низким брюхом, на котором плыли женщины, дети и скот, а «Звездный медведь» замыкал шествие. Он видел, как море приняло их среди плавучих льдин, и как поднялись паруса на мачтах. И как ладьи чуть накренились от ветра…

Он повернулся и пошел обратно по извилистой тропинке к поселению и усадьбе ярла.

— Не думал снова увидеть тебя, — проворчал Торштен в рыжую бороду на склоне того дня. Он спустился к гавани, где его команды готовили «Морского змея» к отплытию домой.

— Мой меч принадлежит тебе, по крайней мере, до следующей осени, — сказал Бьярни, не отрывая взгляда от веревки, которую сматывал.

Глава 12. Летнее плавание

Малл и мелкие острова, входившие во владения Торштена, загудели, как пчелиный рой. Кузнечные молоты звенели с утра до вечера, а в корабельных сараях главного поселения стояла на бревнах новая военная ладья, и остальные судна флота готовились к выходу в море; отовсюду доносился запах смолы и краски, раскаленного металла и сырой древесины.

Так бывало каждый год, когда набухали почки на березах, а люди грезили о плаваниях днем и видели их во сне ночью. Но в этом году разговоры начались еще зимой, и во всем чувствовалась поспешность — корабли предстояло спустить на воду очень скоро. Заменили потрепанные паруса и оснастку, засушили и засолили рыбу, и во всех печах поселения женщины пекли круглые морские лепешки, которые никогда не портились.

Говорили, что в женских покоях леди Од и ее прислужницы сшили новый флаг из алого шелка, купленного в заморских странах, и украсили его огромным вороном с распростертыми крыльями и вплели семь черных волос с головы самой госпожи, произнеся древние заклинания, сулящие победу.

Заклинания всегда пригодятся — хотя Торштен и заключил соглашение с пиктскими послами, ни один посол не мог ручаться за все племя.

В разгар весны, когда серые гуси отправились на северные гнездовья, птички суетились на опушках леса, а ягнята блеяли на пастбищах, настало время спустить корабли на воду.

В последнюю ночь перед плаванием собрались все команды — одни у небольшой каменной часовни леди Од, а другие в храме богов, где алтарь Белого Христа соседствовал с алтарями знакомых богов. И там, в освещенном факелами мраке, закололи молодого вепря, и жрец, обмакнув священную кисть в кровь, окропил собравшихся воинов и помазал алтари — все, чтобы Белый Христос не чувствовал себя обделенным.

Затем воины поклялись в верности Рыжему Торштену на кольце Тора — гигантском браслете, лежащем возле молота на самом высоком алтаре; великая братская клятва воинов, которая освящает фальшборты кораблей и щиты, загривки лошадей и острия мечей.

Бьярни принес клятву вместе с остальными, но сердце его переполняли обида и гнев. И в этом он был не одинок: вместе с несколькими достойными воинами, включая команду «Фионулы», он не отплывал с остальными, а должен был остаться на Малле и охранять поселение, леди Од и ее внучек от набегов чужеземцев, пока повелитель острова занят другими делами.

— Я не для этого нанимался к нему еще на год, — жаловался он Эрпу, подпирая стену конюшни и с ожесточением теребя уши Хунина, пока пес не зарычал от возмущения.

Эрп взглянул на него, оторвавшись от сломанной уздечки, которую чинил.

— А я думал, твой меч в полном распоряжении хозяина — куда бы он его ни направил.

— Если он так плохо думает обо мне, зачем он тратит на меня свое серебро?

— Кажется, ты кое-чего не заметил, — сказал Эрп. — Ты ведь не единственный, кто остается; тут есть и его лучшие воины. Неужели ты думаешь, Рыжий Торштен доверит своих женщин каким-то отрепьям?

— Да, ты прав, — согласился Бьярни, а затем с внезапным гневом и отчаянием выпалил: — Тебе легко рассуждать, как седовласому старику, чьи боевые дни давно миновали, потому что ты… — он услышал, что говорит, и смолк.

— Не воин? И никогда им не был, потому что еще не мог держать меч, когда напали пираты.

— Я забыл, — смутился Бьярни.

И, взглянув на Эрпа, добавил:

— Ты никогда не думал сбежать?

— Куда бежать человеку с кольцом раба на шее? Моя земля потеряна для меня, и я совсем не похож на викингов, которые устраивают себе дом где угодно, была бы только рядом соленая вода. Да и как я могу оставить Мергуд, мою матушку в рабстве?

Бьярни вновь принялся почесывать уши Хунина, натягивая их, как пару печаток, но на этот раз нежнее. Он уловил боль в голосе Эрпа, но сказать ему было нечего.

Эрп дохнул на бронзовую пряжку уздечки и протер ее тряпкой.

— Думай о том, что, возможно, тебе придется отбивать нападение, пока повелитель Малла воюет в других землях.

Лето шло, и люди, оставшиеся на острове в тревоге и страхе, охотились, проигрывали друг другу все свое добро до последней рубашки, затевали драки, — все равно заняться больше было нечем. Опасались, что жители рыбацких деревень взбунтуются, но ничего не произошло. Однажды появились пираты, но береговая стража вовремя подала сигнал, и скот успели увести вглубь острова, прежде чем пираты высадились на берег. Так что им ничем и не удалось поживиться на этих землях, и, потеряв в бою нескольких человек, они покинули остров, и к концу лета все соломенные крыши поселения оставались в целости и сохранности.

Когда же собрали поздний на севере урожай, «Дикий конь» вошел в гавань с долгожданными новостями. Хаки, капитан корабля, отправился в женские покои, чтобы переговорить с леди Од, и, прежде чем сели ужинать, его известие, словно пламя костра, облетело все поселения.

Торштен и ярл Сигурд приплыли в Кейтнесс одновременно, один — через Грейт-Глен, другой — по проливу Пентленд-Ферт и затем на юг. В Кейтнессе была битва, как и предполагалось, несмотря на прошлогодний совет северян и пиктов на Оркни. Но теперь там воцарился мир, и Торштен остался, чтобы удержать завоеванную землю, а ярл Сигурд направился на юг, чтобы оттеснить пиктов, которые преследовали их по пятам. К тому же посланник передал леди Од повеление Рыжего Торштена — привезти Гроа, его дочь, которую он намерен выдать замуж за Дангадра из Данкансби[73], одного из северных пиктских вождей Кейтнесса, — этот союз поможет сохранить мир и даст северянам время и место, чтобы отстроить свои поселения.

О чем говорили Од и ее внучка, никто, кроме ближайших домочадцев, не знал. Те, кто видел ее потом, говорили, что Гроа была вся заплаканная. Но когда три дня спустя «Дикого коня» и «Фионулу» спустили на воду — Од, которую недаром прозвали Мудрой, готовилась все лето и теперь не было причин откладывать плавание, — она поднялась вслед за бабушкой на борт с гордо поднятой головой и с таким видом, словно знала, что ей пятнадцать и она готова к замужеству, что она внучка конунга и должна исполнить свой долг.

Бьярни, наблюдая за ней, вспомнил, каким ребенком она была три года назад и мечтала плыть и плыть без конца на запад и найти новый мир или остров Святого Брендана, где на деревьях живут белые птицы, поющие, как вечерняя звезда.

Младшие сестры Гроа, с распахнутыми от любопытства глазами, тоже плыли с ними: было слишком опасно оставлять их дома, в поселении, которое в ближайшие месяцы почти некому будет охранять.

— А плыть в неизвестные земли пиктов для них не опасно? — спросила Мергуд госпожу, тревожась о детях, которых воспитывала с самого их рождения.

— По крайней мере, что бы ни случилось, они будут при мне. Да и ты рядом, — успокоила ее леди Од и затем весело добавила, заметив, что малышки слушают: — Кто знает, может, мы найдем там храбрых женихов, хотя они пока еще слишком маленькие.

Все вещи, включая свадебные наряды, были уложены в сундуки и плетеные корзины, и заняли все небольшое пространство под навесом и кормой «Фионулы», а Эрп, которому госпожа разрешила плыть, как домашнему слуге, сидел у входа, охраняя груз, как сторожевой пес.

Когда полосатый парус взметнулся ввысь, Бьярни, вцепившись в канат, ощутил, после целого лета на берегу, вкус соли и холодной воды на губах, почувствовал, как «Фионула» накренилась под порывами ветра и воспрял духом.

Они не поплыли к Грейт-Глен, как другие корабли, потому что оказались бы слишком далеко на юге от того места, где разместился Торштен — им пришлось бы пробираться через неспокойные земли пиктов, где, возможно, еще лилась кровь.

Вместо этого они направились на север, как можно дольше оставаясь в спокойных водах ради женщин, петляя между ущельями острова Скай[74] и материком, прежде чем выйти в открытое море, когда от края земли их отделяла лишь призрачная голубая дымка Гебридских островов.

По крайней мере, с женщинами на борту и зеленым венком на верхушке мачты в знак того, что невесту везут в ее новый дом, ни они, ни «Дикий конь», следовавший за ними, не опасались нападения викингов, если, конечно, они не встретятся с такими же, как Вигибьюрд и Веснор.

Но их плавание нельзя было назвать безмятежным: у Вест-Коста море бурлило, как всегда, и погода ухудшилась, когда они пробирались на север к великому мысу Рат[75] — поворотному мысу, как его называли, — где берега устремлялись на север. И хотя «Фионула» была крепким маленьким судном, ее строили для плавания во внутренних водах, и теперь ее мотало из стороны в сторону в бурных западных волнах, и большинство пассажиров оказалось в печальном состоянии.

«Лучше бы они гребли вместе с нами или натягивали паруса, — думал Бьярни. — У них не осталось бы времени на морскую болезнь».

И вот на пятый день отплытия с Малла они заметили три известняковых утеса — устье Пентленд-Ферт, и вскоре капитан ввел корабли в быстрое течение широкого пролива. Он был окружен скалами, такими же высокими, как и утесы, где тоже было шумно от криков чаек. Корабли стали подниматься вверх по устью реки, берущей начало на бескрайних болотистых пустошах и петляющей между выступами скал и рифовыми отмелями. По обе стороны тянулась широкая, туманная земля, полная криков прибрежных птиц, — земля извилистых рек, гладких, словно зеркало, заводей, ковыля, а за линией облаков — далекого леса, похожего на другой берег. Бьярни показалось, что над этой землей, как и над морем, слишком много неба, чтобы чувствовать себя здесь в безопасности.

Глава 13. Свадьба в Кейтнессе

Лагерь Торштена раскинулся в глубине острова и ничем не отличался от привычных укрепленных зимовок викингов, расположенных на возвышенности. Это был не морской утес, а невысокий выступ холма, окруженный с трех сторон петляющей рекой, а с четвертой, где он выдавался вперед, — рвом и наспех сооруженной торфяной стеной. Внутри растерянно жались друг к дружке хижины с плетеными стенами, все еще покрытые корабельными навесами вместо крыш. Сами корабли лежали на болотистых берегах, словно отдыхающие морские чудовища, и над ними носился голубой дым очагов.

Дозорные заметили «Фионулу» и «Дикого коня» в устье реки, и весь оставшийся путь сопровождали их вдоль берега верхом на лохматых лошадках[76], а вестники поскакали вперед, чтобы сообщить об их прибытии вождю. И когда они подплыли к пристани, Торштен, с огромным ястребом, вытянувшимся, как стрела, на его руке, и свитой верных воинов, встретил их на берегу.

Они подняли весла и бросили якорь под приветственные крики дружины, ожидавшей на мелководье. «Фионула» глухо ударилась о пристань и заскрипела, а команда с веревками в руках спрыгнула на берег, чтобы привязать ее. Женщины и дети вышли на палубу, чтобы осмотреться, и когда «Фионула» столкнулась с пристанью, Лила, младшая девочка, потеряла равновесие и упала на спину, ударившись головой, и разрыдалась, но Мергуд, с добрым лошадиным лицом, тут же взяла ее на руки и принялась успокаивать.

Детям и женщинам помогали сойти на берег. Эрп поднял леди Од, а Бьярни взял на руки Гроа и выбрался на берег, держа ее как можно выше над водой; ее руки обвивали его шею — холодные, как лопасти весел, как морская вода. Наверное, точно такой же показалось бы женщина-тюлень смертному, укравшему ее шкуру…

На мгновение, опуская Гроа на землю, он почувствовал, как ее руки сжались вокруг его шеи, и увидел испуганный взгляд, обращенный мимо отца, к кому-то или чему-то за ним. Повернувшись, он увидел незнакомцев, которые пришли на берег с Рыжим Торштеном и его дружиной. Они были похожи на прошлогодних послов на Оркни, с голубыми отметинами на лбу и длинными, узкими бородами.

Впереди стоял высокий, худощавый человек, в богатой накидке из меха рыжей рыси и штанах в черную клеточку, с темными, широко расставленными глазами и острым носом. Этот нос вместе с жесткими бурыми волосами, торчавшими надо лбом, как взъерошенные перья, придавали ему сходство с огромным кречетом, которого он держал на кулаке.

По крайней мере, он еще молод. Бьярни вздохнул с облегчением. Намного старше Гроа, чего следовало ожидать, но гораздо младше Торштена Олафсона. Бьярни удивился, что для него это так важно.

— Ты быстро приплыла, матушка, — приветствовал Торштен леди Од. — Вот Дангадр из Данкансби, повелитель множества воинов, мой друг, который жаждет увидеть свою невесту.

Леди Од стояла на обросшей водорослями пристани — королева Дублина, с мокрых ног до заплетенных волос на голове.

— Гроа пока не готова предстать перед женихом, она промокла и устала после такого дальнего плавания. Я думала, даже ты, с твоей дубовой головой, поймешь это!

Торштен нахмурился. Он боялся, что на этом она не успокоится.

— Тише, матушка. Сюда часто заходят торговцы, и он немного понимает наш язык.

Но леди Од, несмотря на возраст, усталость и морскую болезнь, наградила пиктского вождя прекрасной, тихой улыбкой, которая не раз убеждала мужчин в ее правоте.

— Значит, он понял, что я сказала тебе.

Пикт склонил голову в знак уважения и ответил на прекрасном норвежском, хотя и с необычным певучим акцентом:

— Госпожа, я не буду смотреть на девицу; я не увижу ее, пока не получу вашего разрешения. — И подняв свободную руку, он закрыл лицо краем накидки.

— Прекрасно сделано и прекрасно сказано, — одобрила леди Од. — Хотя у нас так не принято.

Смеясь и теряя терпение, Торштен сказал:

— Да будет так, но не стоит слишком тянуть до того счастливого дня, когда наши народы заключат союз благодаря этой свадьбе.

— Я скажу, когда придет время. А пока я, моя внучка и прислужницы нуждаемся в тепле, ужине и покое, чтобы привести себя в порядок.

Для них приготовили длинный дом с вересковой крышей, и когда сундуки с драгоценностями леди Од и свадебными нарядами, которые они привезли с собой, доставили с кораблей, они расположились там, чтобы прийти в себя после бурного плавания и подготовиться к свадебному пиру Гроа.

А пока разукрашенные племена и северяне пили и ели вместе и охотились на свежее мясо, надобное для праздника. Они возвращались из леса только к вечеру с тушами оленей и грозных кабанов, перекинутыми через спины пони. Это было славное время для Бьярни — встречи со старыми товарищами и обмен летними новостями — о воинах, еще сражавшихся с пиктами, о перемирии, о ярле Сигурде, который в Сатерленде[77] вел переговоры с Мелбригдой Волчьим клыком, правителем тех краев.

Команда «Фионулы» привезла мирные и не такие важные новости: о жатве и охоте на тюленей, о рождении детей, о смерти одного старика после славной пирушки, об отломившейся верхушке утеса, о ссоре между соседями, о том, как у чьей-то любимой собаки родились щенки…

Наконец, спустя четыре дня, в канун новой луны: это было важно для пиктов, а Бьярни задумался, знала ли леди Од, что новая луна для них — время свадеб и всех начинаний, из амбаров принесли припасы и мед и свежее молоко темных низкорослых коров, которые паслись на холмах. В женских покоях развели огонь, и вскоре ароматы готовящихся кушаний разнеслись по всему лагерю, возвещая ожидавшим мужчинам, что Гроа, дочь Рыжего Торштена, готовит свой свадебный пирог, и Дангадру сообщили в охотничий лагерь, что пора возвращаться.

На следующее утро, когда длинные тени еще окутывали лагерь и болота, Гроа вступила в Каминный зал, в платье из некогда блестящего полосатого восточного шелка, которое носила еще королева Дублина, и с убранными волосами[78] под свадебной короной из позолоченного серебра. Она шла рядом с бабушкой к недавно разожженному огню в очаге, где ее ждали отец и Дангадр, с дружками и христианским священником в коричневом одеянии.

Торштен соединил их руки над языками пламени перед пестрым собранием пиктов и северян, наполнившим задымленный зал. А Гроа и Дангадр, видевшиеся лишь однажды, да и то мельком, сквозь дым костра не сводили друг с друга глаз, пока их руки перевязали шнурком из тюленьей кожи, и капли яркой жертвенной крови упали в огонь.

Затем священник подошел, чтобы в знак благословения перекрестить их лбы. Хорошо, что Белый Христос тоже участвовал в церемонии, хотя все знали, что настоящий брачный союз — когда соединяют руки над огнем и забирают невесту домой, к ее новому очагу…

Огромный свадебный пирог разделили на множество кусков и заполнили ими щиты, чтобы обойти всех собравшихся; и толпа вышла на широкий двор усадьбы, где из ям для жарки уже плыл запах мяса. Как обычно, юноши состязались в беге и борьбе, показывали свое умение владеть оружием — пикт против пикта, северянин против северянина, северянин против пикта; и между развлечениями проголодавшиеся гости угощались поджаренным мясом кабана и олениной, диким медом и овсяными лепешками с огромных подносов.

Бьярни улегся рядом с одним из костров, набил рот кровяной колбасой, которую выиграл в рукопашном поединке и стал вспоминать свадебный пир на Барре несколько лет назад и чем это для него кончилось. На этот раз Хунин в безопасности… В безопасности? Он резко сел; в безопасности от чего? Но тут же успокоился; Хунину ничего не грозит. С тех пор многое изменилось. Не о чем беспокоиться. Он посмеялся над собой, запихнул в рот последний кусок кровяной колбасы, и тревога утихла. Но не исчезла совсем.

День клонился к вечеру, солнечный и безоблачный день — большая редкость в этих краях. Внутри недавно выстроенного зала Торштен сидел с Дангадром, а между ними — леди Гроа. Она уже спрятала свой свадебный наряд для младших сестер, чтобы те надели его, когда придет время. Она попрощалась с ними, и с бабушкой, и с Мергуд, которая нянчила ее с детства, и они все удалились в женские покои. Теперь она была единственной женщиной среди собравшихся и ждала, как и все, следующего обряда.

Свадебный эль еще ходил по рукам, и воины в свое удовольствие развалились у костров, поднимая кружки за все на свете, откусывали последние, сладкие кусочки мяса с костей и бросали остатки псам, загадывали длинные, сложные загадки, а гусляр Торштена бродил между ними, рассказывая бесконечную легенду о Волшебном кузнеце каждому, кто хотел послушать.

Не успело солнце скрыться за краем пустошей, оставив яркие отблески на северо-западной стороне неба, как кто-то крикнул, указывая вверх, и, обернувшись, все увидели бледный осколок новой луны, плывущий в огненных лучах заката.

Мгновенно возникла суета — пикты, разбредшиеся кто куда, пока шел пир, уже бежали мимо гостей, на ходу вскакивая на лохматых лошадок, которые ждали их в глубине зала. Среди них мчался конь вождя, и в ту же секунду Дангадр со смехом поднялся на ноги. Он подхватил Гроа, взметнул ее на нетерпеливое животное, вскочил на него сам и понесся к воротам в торфяной стене лагеря, в окружении своих воинов, которые смехом и дикими криками приветствовали новую луну. Все знали, что так и будет, но произошло это неожиданно, словно во сне.

Мимо Бьярни, из-под изгиба сильной руки ее нового господина, промелькнуло лицо Гроа с опущенными глазами, бледное и испуганное. Бьярни бросился вместе с другими членами команды «Фионулы» к ожидавшим их коням. По традиции братья невесты должны пуститься в погоню, но у Гроа не было братьев и эту обязанность взяли на себя самые молодые воины, которые привели ее на пир. Помня бледное, испуганное лицо, Бьярни отвязал ближайшего коня, взлетел на него и устремился к воротам с таким пылом, словно на самом деле был ее братом, а ритуал — настоящим похищением.

Пикты уже добрались до пустоши, пока Бьярни и его товарищи миновали ворота лагеря, крича, как дикие гуси, и направили коней вслед за всадниками, видневшимися на северо-западе. Они скакали что есть мочи и вскоре догнали «похитителей». Согласно обычаям пиктов теперь они должны были драться за невесту.

Оба вождя велели обойтись без кровопролития — ведь даже мнимый бой между недавними врагами мог вновь ожесточить их сердца. И когда первый викинг догнал одного из разукрашенных воинов, и тот развернул навстречу ему коня, между ними завязался не слишком яростный бой: сначала посыпались беспорядочные удары, потом наездники, смеясь, пробовали сбросить друг друга наземь, скача по вересковой пустоши и белым завиткам болотной травы навстречу полумесяцу.

Это был славный бой, от души; лишь немногие остались невредимы. Бьярни мог похвастаться разбитым в кровь кулаком и синяком под глазом, когда они въехали на холм к крепости Дангадра — она возвышалась на отвесном песчаном утесе, высоко над проливом Пентленд-Ферт. Ворота в неприступном торфяном валу сверкали пламенем факелов, которые гостеприимно освещали путь и приглашали внутрь, как думал Бьярни, но, оказалось, в крепость въезжать рано. Должно было произойти еще кое-что. Факелоносцы спустились с крепостного вала им навстречу, неся накидки для жениха и невесты и корону с вызолоченными орлиными перьями для Дангадра.

Всадники спешились, и пикты взяли лошадей под узды.

— Что теперь? — крикнул Бьярни человеку, который принял его коня.

Тот покачал головой.

— Не бойтесь, — сказал он, — не бойтесь.

Видимо, это были единственные норвежские слова, которые он выучил к сегодняшнему вечеру. Они вошли в узкую расщелину, заросшую дроком, которая спускалась с самой вершины утеса; сначала шли факелоносцы, затем Дангадр, ведя за собой Гроа, и остальные гости свадебного пира, пикты и северяне. Бьярни оказался рядом с капитаном «Фионулы» и спросил:

— Куда они ведут ее? Что происходит?

Тот пожал плечами.

— Не знаю. Наверное, они проведут брачную ночь в каком-то особом месте.

Ущелье выходило на самую вершину утеса и превращалось в тропинку, петлявшую с другой стороны вниз, по крутому склону, до серой галечной отмели выше линии прилива. И там, на расстоянии всего в несколько ладей, возвышался один из трех утесов устья Пентленд-Ферт, и холмы острова Хой на севере.

Утес круто поднимался из моря, усеянный птичьими гнездами с самого подножья, где бил прибой, и до зарослей ковыля на вершине. Здесь же, в глубине острова, тропинка, похожая на ту, по которой они только что шли, блуждала в свете факелов, заранее расставленных по всему пути, между выступами и крутыми травянистыми склонами. А легкая, как лепесток, рыбацкая лодка ожидала у воды, покачиваясь на гальке.

Все было так странно, что потом Бьярни вспоминал этот день, как сон. Желтые пятна дрока на темном ковре кустов, горячий, смолянистый запах факелов вперемешку с холодными парами морского тумана — где-то высоко над ними забили барабаны, когда Дангадр усадил леди Гроа в лодку, и гребцы взялись за весла.

Всю короткую летнюю ночь на вершине холма били в кожаные барабаны, вплетая в их пульсирующий ритм нежные напевы свирели, и гости брачного пира удобно расположились на каменистом склоне, следя за тем, чтобы никто не приблизился к гребню утеса под сиянием новой луны. На рассвете лодка вернулась, выплыв из колец тумана, который начал подниматься с моря. Вождь высадил свою жену на берег, и они двинулись в обратный путь по тропинке. Тогда барабанный бой прекратился, и утро показалось удивительно бледным и опустошенным.

На этот раз в воротах их встречала целая толпа жителей, в основном женщин. И в усадьбе Дангадра в тот день устроили пир, как вчера у Рыжего Торштена, — все ради укрепления союза между двумя народами. А Бьярни уже начал подумывать, что довольно пировать и веселиться, и пора возвращаться в лагерь.

Женщины разукрашенного народа не ели на пиру вместе с мужчинами, они садились за стол позже, в отдельном зале. А пока они прислуживали гостям, разносили кувшины с медом и вересковым элем, чтобы рога не пустели. Гроа не было весь день, и вот она появилась среди женщин, с тяжелыми серебряными украшениями на концах убранных волос, в темно-зеленом платье; она налила своему новому господину мед, а затем прошлась между небольшими столами, чтобы наполнить кружки пирующих.

Бьярни, увидев, что она направляется к нему, поднял свою кружку и сквозь шум бурного застолья, спросил:

— Что передать вашей бабушке? Все ли в порядке, леди Гроа?

Она наполнила его кружку, стараясь не пролить ни капли, и подняла на него глаза. Это была уже не та Гроа, которую он знал. Интересно, помнит ли она еще остров Святого Брендана? У нее был вид человека, который, возможно, слишком серьезно относится к своему долгу и к жизни; но она не выглядела ни несчастной, ни испуганной.

— Скажи бабушке, что у меня все хорошо. Скажи, что мне хотелось бы вернуться домой, но я помню, что она рассказывала — о том, как скучала по дому, когда стала королевой Дублина, и утешилась только с появлением первенца, моего отца.

На мгновенье она улыбнулась ему и пошла дальше, с кувшином меда, к очередной пустой кружке.

Утром их небольшой отряд отправился назад в лагерь. Они были довольны. С разукрашенными племенами утвердился мир. Скоро настанет время заменить корабельные навесы соломенными крышами, привезти жен и детей, расчистить землю для пахоты, сеять ячмень и пасти скот, который будут охранять собаки, на пастбищах суровой пустоши.

Лошади бежали неторопливой трусцой, совсем не так, как два дня назад, и Бьярни задумался: как бы привезти Хунина с Малла — если, конечно, ему не придется вернуться на Малл самому, тогда лучше не забирать пса. Как же хорошо было бы вновь почувствовать в своей руке большие черные трепещущие уши…

В начале лета уже была одна драка — Йон Оттарсон, который ехал рядом с ним, получил тогда незаживающую рану чуть ниже плеча, — но на сей раз все прошло на редкость мирно, о чем они почти жалели.

Наконец они подъехали к лагерю, которому суждено было стать главным поселением северян на Кейтнессе…

— Что-то не так, — сказал Йон и схватился за руку, которая все еще беспокоила его.

Весь склон холма пришел в движение, дрожа, как натянутая кожа барабана. Лошадей пригнали с пастбищ, одни мужчины собрались у кузницы — из нее вырывались отблески пламени, слышался звон и грохот молота по наковальне, другие ждали своей очереди у оружейного хранилища посреди лагеря, откуда к конюшне несли мечи и секиры, и узелки с припасами, чтобы навьючить ими животных.

— Что происходит? — спросил Орм Эриксон гребца «Морского змея», который примостился у ворот и до блеска начищал свой шлем куском замасленной тряпки.

— Вести от ярла Сигурда, вот, что… — сказал он. — Мирные переговоры ни к чему не привели, и снова будет бой. Торштен собирает свою дружину — команды трех кораблей; с восходом солнца выступаем на юг.

Никто не удивился; такое часто случалось.

— Каких кораблей? — поинтересовался кто-то.

— «Морского змея», конечно, «Моржа» и «Фионулы».

У Бьярни перехватило дыхание. Он привязал своего коня вместе с остальными. Как прекрасна жизнь — его не оставят снова в лагере с детьми.

Позже, достав свой походный мешок из сундука и обнаружив, что истрепался один из ремешков горна, он направился к складу в поисках вощеной нити и по дороге столкнулся с леди Од — она смотрела за приготовлением лепешек и сушеного мяса для дружины, пока Мергуд и две внучки готовили целебные мази и полоски ткани.

Леди Од позвала Эрпа, чтобы тот заменил ее на минуту, и отошла в сторону. Видимо, Бьярни был первым, кого она увидела после возвращения кораблей со свадьбы.

— С девочкой все в порядке? — спросила она.

Бьярни кивнул.

— У леди Гроа все хорошо. Мне удалось переговорить с ней до отъезда, и она просила передать, что хотела бы вернуться домой, к вам, но она помнит, о чем вы рассказывали ей — как скучали по дому, когда стали королевой Дублина, и утешились только с рождением вашего первенца, ее отца.

— Моего первенца… — сказала Од, и взглянула туда, где Рыжий Торштен стоял посреди лагеря с секирой на плече, и его медная борода горела пламенем в лучах заходящего солнца.

Леди Од снова обернулась к Бьярни.

— Она справится, моя девочка, если то, ради чего они устроили этот союз, не рассыпется прахом.

Глава 14. Перемирие

В бледном свете раннего утра, под зов чибисов на пустошах, дружина выехала из ворот в торфяном валу лагеря — тьма мужчин и лошадей — и направилась на юг. Торштен Олафсон, в сопровождении вчерашнего посланника и дружины, а за ним — воины трех ладей, с навьюченными лошадьми. Рядом с Бьярни, что удивительно, ехал Эрп, их конюх и лазутчик.

— Конюх вам точно понадобится, а еще надо разведывать дорогу, — сказал он Торштену прошлой ночью.

— А если ты заведешь нас в ловушку? — Как один разумный человек другого, спросил Торштен.

— Если бы это был Аргайл и моя земля, я бы, скорее всего, так и поступил, — искренне ответил Эрп. — Но это не мои горы и не мой народ, хотя я похож на них больше, чем ты. И у нас схожие языки, хотя и не совсем. Разве раньше, когда возникала нужда, я не был тебе верным переводчиком?

Рыжий Торштен задумался на миг, поглаживая свою огненную бороду, а затем сказал:

— Хорошо, поезжай с нами, и если заслужишь и останешься жив, по возвращении кузнец Грим прежде всего разрубит кольцо на твоей тощей шее.

Они с поспешностью продвигались на юг, три дня были в пути, останавливаясь ненадолго, чтобы накормить коней и дать им отдохнуть; сами же почти не смыкали глаз. И держали мечи наготове.

Несколько раз они делали привал, пока Эрп разведывал дальнейший путь — за изгибом реки, крутым спуском в долину или пустынным холмом могла скрываться засада. Но до самого Дорнох-Ферта[79] и пределов Сатерленда было пустынно и удивительно тихо для земли, которую разрывала война. Кое-где виднелись сожженные дома и убитый скот, но нигде не было следов воинов, живых или мертвых, или женщин и детей у разгромленных поселений; наверное, они скрылись в диких лесах.

— Здесь была битва, но, кажется, она закончилась, — сказал Эрп на третий день пути, сидя с Бьярни около лошадей и обедая пресными лепешками.

К тому времени они стали находить трупы — тела своих соратников и разукрашенного народа, распростертые среди вереска или у переправы через реку и лошади шарахались от них, выпучив глаза и похрапывая.

Вскоре, на верхушке горного кряжа, они увидели лагерь ярла Сигурда, знакомое скопление торфяных хижин и корабельных навесов, местами — следы пожара, а дальше — сероватые отблески залива и холмистые горы на юге. Теперь они ехали по полю боя, усеянному воронами и чернобокими чайками[80], которые взлетали прямо из-под копыт их коней; повсюду чувствовался запах смерти.

Но когда Торштен приложил огромный резной воловий рог ко рту и подал длинный гулкий сигнал, на него ответили из лагеря, и два зова разнеслись эхом по берегу.

— Хоть кто-то живой, — крикнул Торштен своим людям, когда они подъезжали к воротам. Множество людей в темном вышло им навстречу.

Что бы здесь ни произошло, могучие воины ярла смогли выжить и, кажется, не запятнали своей чести.

Но самому ярлу это не удалось.

Сигурд с Оркни лежал на своем плаще из медвежьей шкуры; его нос, словно нос корабля, был устремлен к полосатому сукну — навесу с собственного корабля, служившему крышей торфяной хижины, которую воины построили, когда четыре дня назад лихорадка убила их вождя, и тонкие кровяные нити, несущие смерть, поползли от небольшой раны над коленом вверх, к самому сердцу. Его богатырский меч лежал рядом с ним, и у входа в хижину, на древке копья висела отрубленная, лохматая и уже чернеющая голова пиктского вождя, с огромным волчьим клыком, торчащим изо рта, которому повелитель Сатерленда и был обязан своим прозвищем — Мелбригда Волчий клык.

Внутри хижины стоял Гутторм, в браслетах оркнейского ярла, украшенных извивающимися драконами, и тяжелым янтарным, великоватым ему кольцом на пальце правой руки.

— Это была славная битва, — сказал он в ответ на мрачные расспросы Торштена. — Думаю, пожаров в этих местах больше не будет. По крайней мере, какое-то время. Отец вернулся из боя с головой Волчьего клыка, за волосы привязанной к седлу. Рана на его ноге тогда казалась царапиной.

Он посмотрел на лохматый трофей на древке копья и ухмыльнулся:

— Наверняка скажут, что отрубленная голова Мелбригды укусила его, и рана воспалилась из-за попавшего туда яда.

— Может быть, может быть. Тут часто рассказывают странные истории о смерти героев. — И Торштен сочувственно положил руку на твердое плечо юноши.

Жители Оркни уже готовили высокий погребальный костер для ярла Сигурда — из сучьев, собранных в дремучих лесах острова, древесины и веток старой сосны, в которую много лет назад ударила молния. Костер разложили там, где земля возвышалась над проливом, чтобы курган, возведенный на этом месте, стал знаком для плывущих мимо кораблей.

В бледных сумерках позднего лета они вынесли своего вождя из хижины и отнесли к костру; за ними следовала вся дружина, а Гутторм поддерживал голову и плечи вождя, как и подобает сыну. Перед ними несли сосновые факелы, и легкий бриз с моря колыхал их дымное пламя, а позади шли все остальные воины, кроме тех, что остались на страже.

В ту ночь на небе не было луны, только размытое свечение в проплывающих облаках, а шумные волны глухо ударялись о берег.

Они положили его тело, завернутое в плащ из медвежьей шкуры, на вершину костра, а голову Мелбригды — у его ног. Двум жертвенным быкам перерезали горло, содрали с них шкуры, покрытые жиром, и разложили вокруг костра, оставив мясо для погребального пиршества (оно слишком дорого ценилось, чтобы безрассудно отдавать его огню).

Затем Гутторм, с факелом в одной руке и мечом почившего вождя в другой, взошел на костер, положил клинок рядом с хозяином и, спрыгнув вниз, глубоко воткнул в основание костра истекающий смолой факел.

Раздался оглушительный крик, и факелы воинов полетели на хворост и ветки. Огонь красной нитью пронесся по всему костру, вспыхнул языками пламени, склонившимися под порывами морского ветра. Не было женщин, чтобы оплакать покойного. Это будет позже, у очагов, далеко на севере. А пока воины запели неторопливую печальную погребальную песнь — они стояли вокруг костра, опершись на свои копья. И отсвет пламени покрыл золотистыми чешуйками волны прилива.

Огонь поднялся уже высоко, когда послышались крики и топот, и на краю толпы из ночного сумрака возникли двое дозорных, таща за собой человека. Погребальная песнь оборвалась, и когда пленника выволокли на багровый свет пламени, где стояли новый ярл с Торштеном, со всех сторон поднялся ропот.

— Неужели это не может подождать, пока мы не погребли моего отца? — спросил Гутторм, и его ледяной голос пробирал до костей, словно восточный ветер — странный голос для молодого человека.

— Может и нет, — сказал один из стражей. — Мы нашли его за сараем с дровами, и нам не понравилась отметина у него на лбу. Эй ты, встань! — Он дернул человека за плечо и приставил кинжал к его горлу.

Бьярни стоял неподалеку и видел в свете факелов, что это совсем еще юноша — со знаками в виде наконечников стрел на лбу, которые выкрасят синим, когда он станет мужчиной; с гладким, как у девушки, вытянутым овалом лица и со спутанной гривой темных волос.

— Ты понимаешь меня? — спросил Гутторм.

— Немного, — ответил юноша. Он тяжело дышал, как олень после долгого бега, но удлиненные темные глаза, смотрели прямо в лицо новому ярлу.

— Почему ты прятался в лагере?

— Я пришел за головой моего отца, — ответил юноша.

На мгновенье все замерло; люди подошли ближе, чтобы лучше слышать и видеть происходящее.

— Ты опоздал, — сказал Гутторм. — Голова твоего отца уже исчезла в огне.

Все случившееся после этого было настолько стремительно, что заняло не более пяти секунд. Юноша издал нечеловеческий вопль и обвис на руках дозорных, а спустя мгновение, когда они, сбитые с толку, опустили его на землю, он рванулся как змея, наносящая удар, рука его метнулась к разорванной на груди рубахе из куницы и выхватила что-то маленькое, блестящее, несущее смерть. Грозно рыча, он потянулся к горлу ярла Гутторма.

Молодой ярл не спал четыре ночи, и внимание его притупилось, но кинжал Торштена остановил нападавшего в прыжке. Другие, и Бьярни среди них, накинулись на него со всех сторон. В отблесках огня засверкали обнаженные клинки, и молодой пикт упал у их ног, истекая кровью из множества ран. Но первый удар нанес Торштен, и небольшая, глубокая рана на его плече подтверждала это.

Несколько воинов наклонились, чтобы унести тело.

— В огонь или с утеса? — спросил кто-то.

Торштен стоял, сжимая рукой плечо, и капли крови струились между пальцами. Пусть решает ярл.

Гутторм, быстро дыша, покачал головой.

— Нет. Отнесите его к палатке и оставьте там. Наверняка его сородичи явятся за телом и захотят обговорить другие дела, еще до того как мы погребем моего отца.

И правда, на следующее утро, когда огонь потух и зола остывала, а воины, собрав камни на горном кряже и на берегу, строили длинный курган в виде лодки, группа всадников, с зеленой ветвью мира, подъехали к воротам, чтобы возобновить переговоры, прерванные битвой.

Гутторм вышел им навстречу, откинув складки плаща, чтобы над локтями были видны браслеты ярла. Его лицо под кованым шлемом Сигурда было сурово и спокойно, а Эрп стоял рядом с ним, чтобы переводить.

— Последний раз мирные переговоры закончились смертью многих людей, среди них и моего отца, — сказал он им. — Но мы выиграли битву и захватили ваши охотничьи земли. Так зачем же нам вновь говорить о мире?

— Если стрела не попала в цель, разве не стоит пустить еще одну? — ответил глава прибывших, старик в накидке из оленьей шкуры и с золотой цепью вождя, украшенной янтарями. — Вы приплыли в Кейтнесс и Сатерленд в поисках земли для поселений, и, действительно, здесь хватит места нашим народам — только если мы поклянемся жить в мире друг с другом. Иначе, хоть мы и лишимся свободы, вам тоже будет грозить опасность. Неужели вы не хотите спокойно охотиться на своих землях и не ждать удара в спину; спать по ночам и не бояться, что сожгут ваши дома; оставлять жен и детей, которых вы привезете сюда, чтобы они поддерживали огонь в очагах?

— Ты прав, — подумав минуту, сказал Гутторм. И, внезапно приняв решение, добавил:

— Что ж, садитесь, поговорим. Будем надеяться на лучшее.

И вскоре, когда увели лошадей, вожди и старейшины разукрашенного народа, в сопровождении молодых храбрых воинов, с одной стороны, и ярл Гуторм и Торштен Олафсон со своими воинами — с другой, сели у вновь зажженного мирного огня посреди лагеря. И там они привязали зеленую ветвь мира к древку копья и во второй раз принялись обсуждать договор между своими народами.

Торштен, завершив собственные переговоры на свадебном пиру, говорил редко, но сидел, поглаживая густую бороду, и слушал, переводя взгляд своих рыжих глаз с одного лица на другое, пока переговорщики разрешали споры и недоразумения, настойчиво согласовывали подробности и требования, и дело близилось к завершению.

Наконец они обговорили все — даже то, что будут отдавать своих сыновей друг другу на воспитание. На обнаженном мече, ячменном хлебе и соли они поклялись хранить мир — договор был заключен вновь — и на этот раз надежды на его силу было больше.

А затем, когда солнце закатилось и наступил вечер, принесли ужин и огромные кувшины коричневого мутного верескового эля. Но прежде чем пировать, старый вождь в плаще из оленьей шкуры, говоривший от имени своего народа, поднял взгляд от огня и сказал:

— Есть еще кое-что.

— Да, — ответил ярл Гутторм, — я так и думал. — И в его голосе послышалась настороженность.

— Теперь, когда мы поклялись в родстве и заключили дружеский союз между нашими народами, отдайте голову нашего повелителя Мелбригды.

— Вы опоздали с просьбой, — сказал ярл. — Голову Мелбригды Волчьего клыка уже поглотил огонь, и мы погребли останки со всеми почестями.

На мгновенье воцарилось грозное молчание.

И в полной тишине ярл Гутторм добавил:

— Но мы можем вернуть вам тело его сына, который пришел за ним раньше вас.

Тишину прерывали крики чаек и глухие удары прилива; где-то лошадь била копытом в ограду.

— Что ж, — сказал наконец старый вождь, — на эту охоту он отправился один.

Понизив голос, Эрп перевел.

— Кто его убил? — спросил старый вождь.

И Рыжий Торштен, кажется, впервые возвысив голос, спокойно ответил:

— Я.

Вождь посмотрел на него:

— Почему?

— Он хотел убить ярла Гутторма, а мой кинжал оказался ближе остальных.

— Понятно. Это веская причина, — сказал старик, с видом беспристрастного судьи.

Потом нагнулся и взял кусок остывающего мяса с тарелки.

— Я рад, что мы поклялись в дружбе прежде, чем это выяснилось, потому что мои молодые смельчаки, могли не так понять. — И он взял к мясу кусок ячменной лепешки.

Бьярни, ставя еще одно блюдо на раскаленные угли костра, догадался, что старик намеренно дождался клятвы, прежде чем заговорить о голове своего повелителя.

Глава 15. Тени среди деревьев

Старейшины разукрашенного народа вернулись восвояси, забрав тело своего принца, завернутое в шкуры и привязанное к настилу, который тащила одна из лошадей. А на следующее утро, оставив молодого ярла и новый курган, Рыжий Торштен со своими воинами направился обратно на север.

В полдень на второй день пути они спустились с холмистых пустошей в небольшую лесистую долину, по которой цепью заводей, соединенных нитью быстро бегущей воды, протекала река. И там они сделали привал, как и раньше, чтобы напоить и накормить лошадей.

У реки росли не густолистые дубы и темные шепчущие сосны диких лесов, а березы, рябины и ольха, чьи тонкие листья наполняли тусклый конец лета ослепительным солнечным светом и пестрыми тенями, а под ногами было много травы, так что лошади смогли вдоволь наесться.

В воздухе мерцали тучи мошкары, и искусанный Бьярни, почесываясь, побрел вдоль речки к заводи, где они поили лошадей, мечтая охладить зудящую кожу. Но, подойдя к воде и нагнувшись, чтобы окунуть в нее голову, он увидел то, что заставило его забыть про укусы. Крупная озерная форель лежала у самого берега, носом против течения, которое волнистыми струйками обдавало ее бока. Прекрасное дополнение к лепешкам на ужин!

Стараясь, чтобы его тень не упала на воду, он растянулся на берегу и с невероятной осторожностью окунул ладонь, а потом и всю руку в холодную, мутную воду. Не торопясь, он повел рукой против течения, пока его пальцы не оказались под рыбой. Еще немного, совсем чуть-чуть… Ничто не нарушало тишины, кроме жужжания мошкары, о которой он успел позабыть, и плеска ручейка. На один лишь миг ему показалось, что между деревьями скользнула беззвучная тень, но видение тут же исчезло. Наверное, это всего лишь прозрачная паутина блеснула на солнце. Он не шелохнулся: его пальцы уже чувствовали трепещущие бока форели. Он затаил дыхание. Еще мгновение…

И вдруг где-то внизу, у лагеря, тишину пронзил звенящий свист тетивы.

Бьярни выдернул руку из воды, форель, ударив хвостом, исчезла, а он вскочил на ноги и помчался обратно к лагерю. Лес оставался безмолвным, тишина оглушала и спустя минуту, когда он добежал до прогалины, взорвалась криками людей, рычащей волной голосов и звоном мечей, а посреди всего этого — Торштен Олафсон, пронзенный стрелой с красным оперением, лежал, кашляя кровью, в ковыле у ручья.

После мирного плеска форели в заводи это нахлынуло на Бьярни, как страшный сон. Все бежали, словно во сне, и Бьярни с ними, туда, откуда прилетела стрела — к темному мерцанию среди деревьев. Он сжимал в руке нож, хотя и не помнил, когда выхватил его из-за пояса. Шум и крики прекратились, и они бежали в тишине, рассредоточившись и принюхиваясь, как ищейки, к призрачным следам.

Бьярни не знал, сколько длился этот сон, но потом ему казалось, что совсем недолго. В темных тенях и густых зарослях дикого леса стрелку наверняка удалось бы скрыться, но здесь, на открытом месте, среди редких берез, рябин и ольхи, было сложнее. И позже Бьярни задумался: а действительно ли стрелок хотел скрыться, совершив то, ради чего пришел…

В воздухе послышался новый запах — отсыревших корней; деревья редели, а долина ширилась, и окружавшие ее холмы исчезли. Вдруг он оказался на прогалине, покрытой травой и дроком, за ней блестела сочная зелень с белыми завитками болотной травы. А впереди, на расстоянии выпущенной стрелы, — добыча.

Бьярни закричал, набрав в уставшие легкие как можно больше воздуха, чтобы собрать рассеявшихся охотников, выбрался из леса и побежал быстрее.

Стрелок замешкался, не зная куда бежать. Он петлял по долине, облегчая задачу охотникам — наверняка он плохо знал эти земли и не ожидал наткнуться на болото. Все еще словно во сне, Бьярни видел, как собрались остальные, услышав крик, и выбежали со всех сторон из леса, но он все еще был впереди. Вокруг раздавались глухие возгласы — так кричит стая, завидевшая добычу. Стрелок неожиданно обернулся — Бьярни увидел, как он схватил лук, и успел уклониться от стрелы, просвистевшей мимо его щеки.

Для другого выстрела не осталось времени, или в колчане закончились стрелы. Он отбросил лук в сторону и приготовился к нападению — с кинжалом в руке, спиной к болоту, а Бьярни рванулся вперед, в два прыжка преодолев разделявшее их расстояние.

Земля под ногами стала мягкой и сухой, но Бьярни этого не заметил; сейчас для него существовал только человек, ждущий его с кинжалом в руке, и собственный нож, и жажда крови, бьющая в голову. В его сне их было только двое, остальные охотники исчезли в тумане. На мгновенье, уклоняясь от молниеносного пиктского кинжала, он увидел оскаленные зубы и широко раскрытые глаза убийцы Рыжего Торштена, его господина. Затем услышал глухой удар и скрежет лезвия по кости, когда его нож вонзился над ключицей в упругую шею. Этот удар развеял сон и вернул его к действительности. Прохладный ветер дул с болота, ворон пронзительно вскрикнул над его головой, а человек все еще стоял перед ним, покачиваясь, прежде чем его колени подкосились, и он упал лицом вверх в болотную траву.

И это было лицо молодого пикта, которого он видел три дня назад, мертвого, у погребального костра ярла Сигурда. Бьярни уставился на него и почувствовал, как волосы встают дыбом, он вспомнил древние легенды об убитых воинах, восставших из мертвых, которые рассказывали бесконечными зимними вечерами. То же вытянутое, узкое лицо, еще совсем безбородое, те же темные волосы, откинутые со лба, украшенного знаком воина, тот же взгляд широко раскрытых глаз и оскаленные зубы.

Вдруг он заметил изогнутый серебряный браслет над правым локтем — такой же, но на другой руке, а на левой не было никакого следа, который остался бы, сними он браслет с этой руки. Братья; возможно, даже близнецы! Сыновья Мелбригды Волчьего клыка. И то, что мгновенье назад казалось сном, превратилось в кровную месть.

Кровь хлестала из глубокой раны на его шее, из других ран — на груди, животе, боках, когда подбежали остальные охотники, жаждущие участвовать в убийстве. Бьярни, нагнувшись, чтобы вытереть нож о траву, увидел, что ноги его почти погрузились в болотную тину, и торопливо вытащил сначала одну, затем другую.

— Лучше перетащить его на твердую землю, пока мы все не застряли в этой вонючей жиже, — сказал он спокойно, как будто они завалили оленя; но теперь, когда чары сна рассеялись, его сердце сильно забилось и тошнота подступила к горлу.

Они вытащили тело молодого пикта из болотистой земли, связали щиколотки ремнем его собственного колчана, чтобы легче было тащить, — никому не нужно, чтобы это выглядело как бойня, — и направились обратно, волоча его за собой.

Когда они вернулись, воины уже сворачивали лагерь и готовились отправиться в путь, оседлали коней, собрали оружие и снаряжение, и в воздухе висела зловещая ярость, словно буря, готовая разразиться в любую минуту, а посреди всего — лежал Торштен Олафсон, завернутый в свой полосатый блестящий плащ, и Эрп примостился возле него, все еще держа в руке обломки стрелы, которую ему удалось вытащить. Неподалеку стоял Эджил, предводитель дружины Торштена, наблюдая, как плели носилки из прутьев и веток.

Он обернулся, когда охотники швырнули тело молодого пикта к его ногам, и сказал:

— Славная была охота?

— Славная, — согласились они, тяжело дыша.

— Кажется, в ней участвовали многие.

Бьярни не собирался приписывать убийство себе. Он совсем не был уверен, что хочет этого.

Но Оттар Эриксон, всегда отдававший должное тем, кто заслуживал, сказал:

— Бьярни Сигурдсон первым вонзил нож.

— Кажется, он похож на того, который приходил за головой Мелбригды и хотел убить ярла Гутторма, — сказал Бьярни, как будто были нужны какие-то оправдания.

— Да, — согласился Эджил, посмотрев на израненное тело у своих ног, — значит, это кровная месть.

Бьярни воскликнул без тени сомнения:

— Тогда мы вернемся на юг, чтобы отомстить, — и услышал одобрительные возгласы молодых воинов вокруг.

— Кажется, ты уже это сделал. Но даже если бы ты не убил его… — устало заворчал Эджил, словно говорил уже в который раз, — мы воины Торштена Олафсона, и наша задача — идти на север и защитить леди Од, его матушку, если возникнет необходимость, а в дальнейшем следовать ее приказаниям.

Тут Бьярни понял, почему в лагере ощущалось угрюмое негодование, еле сдерживаемый бунт.

— Она всего лишь женщина, — не выдержал Оттар Эриксон. — Не ей решать….

И его возмущение подхватили все охотники.

Остальные воины собрались вокруг них, держа своих коней под уздцы, с горящими глазами, угрюмые, нетерпеливо вертя в руках мечи — то, что недавно было улажено, всколыхнулось с новой силой, как будто лопнула заплата на старом плаще.

Эджил взревел, как горный медведь.

— Во имя грома! Она госпожа флота, армии и поселений Рыжего Торштена, которую называют Мудрой за ее проницательность!

Он сделал глубокий вдох и продолжил спокойнее:

— Неужели вы забыли, что мы приплыли на Кейтнесс не как пираты, чтобы спалить усадьбы и разграбить церковное золото. Мы хотим, когда кончится вражда, построить здесь свой дом, новые поселения, а это касается женщин не меньше, чем мужчин! Поэтому, что бы ни случилось потом, мы едем на север.

И вскоре они направились на север, везя на носилках богатырское тело Рыжего Торштена, Торштена Олафсона, и оставив труп молодого пикта на съеденье волкам и серым воронам.

А Эрп и Бьярни, верхом на двух самых быстрых конях, поскакали вперед, чтобы первыми добраться до зимнего лагеря и принести горестные вести Мудрой Од.

Они гнали коней нещадно, останавливаясь лишь на несколько часов во мраке ночи, чтобы дать им отдохнуть. Однажды, когда они грызли сухие лепешки, Бьярни задал вопрос, который мучил его весь день:

— Должно быть, он шел за нами все время. Помнишь, лошади волновались… Зачем он зашел так далеко? Ведь не ждал же он подходящего случая: их и раньше было много. Это не его земля, он ее плохо знал, поэтому мы и поймали его на краю болота, о котором он не подозревал.

— Если это кровная месть, — задумчиво сказал Эрп, — она касается только Рыжего Торштена, а не его людей, и вряд ли он хотел снова разжигать войну на вересковых пустошах. Лучше было убить врага подальше от земель своего племени.

Поднялся легкий ветер, покачивая вереск, и брызги дождя ударили им в лицо.

— Ты поступил бы так же? — спросил наконец Бьярни.

— Да, если бы был свободен и мстил за убийство своего брата.

Задолго до рассвета они оседлали коней и вновь пустились в путь. Солнце висело низко, и погода портилась; к полудню с северо-запада налетел шквалистый ветер, и стена дождя прошлась по холмам, когда они поднялись по склону над болотом, въехали в ворота лагеря и во дворе спрыгнули с измученных коней.

— Где госпожа? — спросил Бьярни человека, который вышел им навстречу.

— Какие новости? — поинтересовался тот вместо ответа.

— Никаких, — ответил Бьярни, — пока она не услышит их первой.

Но голос его прозвучал красноречивее всяких слов.

— В доме, — сказал им кто-то из сбежавшейся толпы.

Всем хотелось узнать, что случилось, но вопросов больше не задавал никто. В них не было нужды.

В женских покоях леди Од сидела у торфяного огня и зашивала накидку из темно-зеленой шерсти, Мергуд с работой устроилась рядом с ней, а у их ног примостились две внучки — они с весьма серьезным видом пряли нить, которая получалась неровной, шероховатой, и Лила, младшая, даже высунула кончик языка от напряжения. Услышав чьи-то шаги, они подняли головы, и на мгновенье остановившись на пороге, Бьярни увидел, как они безмолвно застыли, словно мухи в окаменелой смоле. Затем Мергуд прошептала, дрожа:

— Я же говорила, что слышала его голос в морском ветре. Вот и он!..

Прялка выпала из рук девочек, и они испуганно захныкали.

— Мергуд, отведи детей в опочивальню, — очень тихо сказала Од, почти не двигая губами. И когда они ушли, она только спросила:

— Убит?

— Убит, — мрачным голосом ответил Бьярни.

Мгновенье они молчали, дождь барабанил по крыше.

Потом она спросила:

— В сражении? Ну, конечно, в сражении.

Бьярни покачал головой.

— Нет, битва закончилась, прежде чем мы добрались до лагеря ярла. Стрелой из-за деревьев на пути домой.

Од вздрогнула и сделала глубокий вдох. Но она так привыкла заботиться о людях, что минуту спустя сказала:

— Вы промокли до нитки. Подойдите к огню.

И когда они подошли, добавила:

— Садитесь и расскажите мне все.

Они повиновались, тепло горящего торфа приятно согревало их намокшие, уставшие тела. И вместе с Эрпом, который никогда за свою рабскую жизнь не сидел в присутствии госпожи, а сейчас только изредка вставлял слово, Бьярни, запинаясь, рассказал эту мрачную историю — о смерти ярла Сигурда, погребальном костре, мирных переговорах, голове Мелбригды и двух молодых пиктах, его сыновьях. И о стреле, выпущенной из-за берез у ручья.

— Это все, — закончил он. — Они везут его сюда — завтра в полдень уже должны быть здесь. Предводитель дружины приказал нам поехать вперед, чтобы принести вам вести.

Порыв ветра забил по крыше, словно крылья гигантской птицы, и шквал дождя залил шипящий огонь. Леди Од, не сводившая глаз с Бьярни, вдруг вздрогнула.

— Как безрадостно ему будет этой ночью, — прошептала она.

— Его обязательно где-нибудь укроют, — ответил Бьярни.

Это прозвучало ужасно глупо, но что еще он мог сказать?

А Эрп, с неуклюжей заботой в голосе, добавил:

— Многие с радостью отдадут свои плащи, чтобы укрыть его от дождя.

Леди Од скомкала зеленую накидку, которую она зашивала, и встала.

— Идите, поешьте и выспитесь, — сказала она, когда они поднялись вслед за ней. И ни слова больше.

Бьярни часто потом вспоминал, как в ту минуту она стояла, с накидкой в руках, и смотрела на темно-зеленые складки, словно держала ребенка и вглядывалась в его крошечное личико у своей груди… Затем она повернулась и направилась в опочивальню, откуда из-за завесы доносились испуганные, горькие всхлипывания.

Эрп и Бьярни взглянули друг на друга и вышли в дикий серый мир, чтобы поесть и поспать, как она приказала, и ответить на расспросы столпившихся вокруг них людей.

К вечеру следующего дня дружина вернулась, привезя Рыжего Торштена на плетеных носилках.

Голая земля в Каминном зале была устлана свежими листьями папоротника, с желтеющими кончиками — ведь близилась осень, и леди Од встретила его на пороге без слезинки на глазах. И вот, при свете факелов, прогоняющих тьму, и буре, все еще грохочущей по крыше, она и Мергуд, единственные взрослые женщины в лагере, подготовили тело для погребального костра по древнему обряду.

И до захода солнца он лежал при факелах, укрытый блестящим плащом и медвежьей шкурой, среди воинов, которые по очереди несли стражу, а на склоне холма, над лагерем, откуда виднелось море, возводился погребальный костер.

Дождь перестал, но сухих веток почти не осталось, и не было сваленного молнией дерева, как шесть дней назад, когда погребали ярла Сигурда. Они нашли немного хвороста в устье реки, прочесали опушку леса в поисках веток и собрали дрок на холмах. Смолу принесли с берега. И в ночной тьме Дангадр с несколькими своими людьми прискакал с мыса, с парой повозок, полных сухого торфа, и огромными кувшинами огненной, ржаной воды. Новости быстро расходятся по этой дикой земле.

Всю ночь и следующей день готовились к отпеванию вождя, а Торштен лежал в своем доме с тарелкой соли на безмятежной груди и горящими факелами у ног и головы. Высокий погребальный костер виднелся на склоне горы, охотники отправились в лес за оленями и кабанами, чтобы приготовить их в накалившихся ямах для жарки, за усадьбой вождя.

К вечеру третьего дня они вынесли Торштена из зала и понесли вверх по холму, где его ждал костер. Когда его поднимали на вершину костра, ветер с моря загибал его рыжую бороду набок и бороздил мех черного медведя. На этот раз животных не приносили в жертву, вместо этого брат Ниниан[81], капеллан леди Од, стоя рядом с усопшим в своем привычном коричневом одеянии с колоколом и посохом в руках, совершил христианский обряд погребения. Бьярни не слышал слов, он думал:

«Два костра за девять дней. Недобрая жатва».

Факелы вонзились глубоко в основание костра, и пламя красными нитями пронеслось по собранному торфу. Бьярни смотрел, как огненные языки облизывали смолянистые ветки — осторожно, как будто пробуя их на вкус, а затем вспыхнули алчным порывистым пламенем. Стал потрескивать хворост, объятый огнем, и запах горящей смолы разнесся удушливым облаком, пестревшим летящими искрами. Кто-то закричал и указал рукой поверх бурных вод Пентленд-Ферта, где виднелся огонь на высоком мысе острова Хой, зажженный в ответ на их костер, и все поняли, что Оркни, покинутый своим ярлом, безмолвно сочувствуют их горю.

В сером рассвете, когда высоко в небе кричали береговые птицы, погребальный костер обрушился в свое пылающее сердце. А когда сердце потухло, они сгребли раскаленную золу и стали строить курган из камней и торфа над огненным рубцом на склоне холма, чтобы и здесь, как и над тем проливом на юге, был знак для будущих кораблей.

С наступлением длинных северных сумерек на открытом дворе зимнего лагеря зажгли и другие костры. Весь день продолжалось отпевание, и люди, строившие курган, возвращались к дому, чтобы выпить кружку эля и подкрепиться, а затем уходили обратно — добавить еще несколько камней к растущей горке. И вот курган был готов, и воины собрались перед усадьбой вождя. Ямы для жарки стояли открытыми, и воздух наполнился жирным ароматом готового мяса. Перед входом в Каминный зал соорудили для леди Од скамью из торфа, и она сидела там на разостланной серебристой тюленьей шкуре. Лила и Сигни примостились у ее ног, а Мергуд, которая некогда сама была королевой, — стояла, как обычно, в тени, за госпожой.

Дангадр со свитой вернулся в свою крепость к молодой жене. Бьярни думал, что найдет ее среди сестер, но ее место теперь у очага мужа, а не в усадьбе отца. Хотя Дангадр мог бы проявить больше сочувствия — и к ней, и к леди Од, и это было бы важнее повозок с торфом и выпивкой.

Он сказал об этом Эрпу, но тот ответил:

— Другие люди, другие обычаи. На Аргайле поступили бы так же.

Близилось утро, пиршество закончилось, глаза горели ярче, а языки стали развязнее от выпитого эля. То тут, то там в толпе раздавался смех, вперемешку с хвастливыми клятвами отомстить и рассказами о прошлых или будущих геройствах — кое-где вспыхивали драки, но почти все они затухали так же быстро, как разгорались. Временами кто-то брал в руки гусли, когда его одолевало желание спеть песню, — неважно, хотели его слушать или нет, главное — дать волю языку.

Предводитель дружины Эджил поднялся со своего места, с рогом, полным эля; и люди, сидевшие неподалеку, подтянулись поближе, чтобы послушать, а потом и другие и дальние, пока весь лагерь и воины, достаточно трезвые, чтобы понимать происходящее, не окружили его в освещенной факелами тьме.

Эджил огляделся вокруг, осушил свой рог и стряхнул последние капли на землю. Затем громким напевным голосом, как гусляр, начал рассказывать о смерти Рыжего Торштена Олафсона. Он уже рассказывал об этом леди Од, коротко и спокойно, но теперь другое дело — это была песнь о гибели, без которой не может быть погребен ни один вождь, песнь, которую позже подхватят и дополнят гусляры, и она станет частью истории его народа.

Лучше, чтобы Торштен погиб в бою, а не от стрелы, выпущенной из засады, но Эджил постарался на славу. И леди Од слушала его, не отрывая глаз, как слушала Бьярни четыре дня назад.

Когда Эджил закончил, она сказала:

— Прекрасный рассказ, Эджил, благодарю тебя от всего сердца.

Но среди столпившихся воинов поднялся ропот, и их предводитель, все еще стоя с пустым рогом в руке, сказал:

— Госпожа, есть еще кое-что.

— Говори, — произнесла леди Од; она выпрямилась на скамье, и лицо ее стало каменным, как будто знала — все четыре дня — о чем пойдет речь.

— Некоторые из нас, особенно молодые воины, — начал Эджил, — хотели сразу же повернуть на юг, чтобы отомстить за Торштена Олафсона раздробленными черепами и сожженными жилищами.

— И все же вы направились на север, — сказала госпожа, — мудрое решение.

— Мы вернулись, чтобы привезти тело повелителя для погребения и защитить его матушку и детей, если понадобится. И мы вернулись, госпожа, чтобы услышать твое приказание.

В толпе послышался недовольный ропот. Леди Од была матерью своего народа, но это дело касается мужчин, а она всего лишь женщина.

Госпожа услышала их возмущение и поднялась, холодно и напряженно взглянув на лица, освещенные факелами — мало-помалу гул стих.

Когда воцарилась тишина, она заговорила так, словно сама была мужчиной, — она всегда отличалась мужским взглядом и мужской способностью взвешивать все «за» и «против» — и при этом была для них матерью.

— Из всего, что я услышала за эти четыре дня, два события не вызывают сомнений: во-первых, смерть вашего повелителя, моего сына, была не гибелью в бою, а убийством, совершенным из кровной мести, как рассказал предводитель Эджил, и вы уже возвратили долг. Большего наши обычаи не требуют!

Минуту она молчала, приковав их внимание взглядом. Затем продолжила:

— Во-вторых, вы приплыли сюда вслед за своим повелителем, как и люди с Оркни вслед за своим, не для того чтобы разграбить поселения, вырезать скот, забрать золото и рабов и отправиться домой, оставив позади дым пожарищ. Да, отчасти это был военный поход, но только чтобы закрепиться на новой земле, заключить мир со здешними племенами и создать поселения. Теперь с враждой покончено — по большей части — и пришло время строить дома; мир легче укрепить свадьбами и родством — мне сказали, что на юге уже шли разговоры о том, чтобы отдавать друг другу на воспитание своих сыновей — чем убийствами, которые никогда не прекратятся.

— Викингам не пристало выслушивать такое, — заворчал старый моряк, — мне это надоело.

Но леди Од улыбнулась ему, как старому другу:

— Возможно, ты прав, Ранальф Ормсон, но все же тебе лучше выслушать меня и запомнить мои слова — ради поселений, которые вы построите в устье реки, ради женщин и детей, которых привезете к новым очагам — вы еще не зажгли их, чтобы печь лепешки из ячменя, который только предстоит собрать. Во имя Белого Христа, выслушай и запомни мои слова, когда меня не будет рядом, чтобы напомнить их тебе.

Тревожные возгласы пронеслись по толпе. Она столько лет была частью их жизни… Эджил взволнованно сказал:

— Госпожа, вы совсем еще не старая!

Она посмотрела на него, затем на испуганные лица в свете погребальных факелов и рассмеялась, очень ласково, над их простотой и наивностью.

— Нет, нет, я не об этом. Хотя я вдруг действительно почувствовала себя слишком старой, у меня нет сил, чтобы строить мир заново. На Кейтнессе у меня нет ни дома, ни родни, как и там, на островах; но в Исландии все еще живет моя семья, мои братья, которых я не видела много лет. Поэтому весной, когда можно будет выйти в море, и здесь будет покончено со всеми делами, я отправлюсь к ним.

И все поняли, что говорить больше не о чем.

Глава 16. Корабль и темный лес

Кейтнесский лес в глубине острова не был похож ни на один лес, который когда-либо доводилось видеть Бьярни: темный ворс шепчущих сосен, покачивающихся на ветру, в окружении карликовых дубов, ясеней и кустов боярышника. Живые деревья подпирали засохшие, а под ними покоились стволы поверженных гигантов, которые упали и прогнили насквозь, так что один неверный шаг — и можно было провалиться в муравейник. И ни на минуту не покидало чувство, что лес живет собственной жизнью, наблюдает тысячью глаз, таит среди деревьев невидимую опасность.

По лесу, до каменистого берега под крепостью Дангадра петляла мутная торфяная река, достаточно глубокая, чтобы спустить по ней торговое судно, но слишком узкая, чтобы кораблю плыть самому — его пришлось бы тянуть на веревках. На западном берегу деревья уступали место неровной полянке, и там, как только последние тени позднего лета сменились пышной осенью, появился лагерь, обнесенный частоколом, — с торфяными и деревянными жилищами, притулившимися вокруг низкого длинного дома в виде лодки, который должен был стать зимним убежищем леди Од и ее домочадцев.

Никто не понимал, почему корабль, которого жаждало ее сердце, нельзя строить на берегу, у главного поселения, где госпожа осталась бы под защитой воинов Малла. Но нет, на следующий день после отпевания она приказала, чтобы «Деву-тюленя» строили в лесу, где деревья были под рукой; к тому же она сама хотела провести всю зиму с работниками, наблюдая за рождением своего корабля.

Как неразумно! Бьярни поделился своими мыслями с Эрпом, когда они работали бок о бок, перевязывая веревками торфяную крышу длинного дома, чтобы укрепить ее перед зимними бурями.

Эрп поплевал на ладони, чтобы лучше ухватиться за веревку.

— Неразумно, да, скорее всего, — сказал он задумчиво. — Но ее легко понять. Наверное, она ненавидит и даже боится поселения, которое пахнет смертью ее сына, и хочет укрыться в прохладной тьме дикого леса, как раненый зверь, — чтобы достойно уединиться в своем горе.

Бьярни удивленно взглянул на него и вернулся к работе, не сказав больше ни слова.

Когда лагерь обнесли частоколом и закончили строительство длинного дома, чтобы леди Од могла там укрыться, спешить больше было некуда. Кое-какие детали судна изготовляли в сараях корабельных плотников, но основная работа развернулась у реки, под лагерем, где берег, очищенный от зарослей кустарника, превратился в морское побережье, в лесу с раннего утра до позднего вечера стучали топоры, люди искали и валили изогнутые стволы и ветви, которые подошли бы для дугообразных боков и краспиц[82] корабля. А посреди этого шума и гама, у берега, на укрепленных сваях, лежал гигантский обтесанный ствол дуба — будущий киль судна, которое весной повезет леди Од в Исландию. Вскоре установили изогнутый нос и корму, и «Дева-тюлень» стала принимать свой облик — гордый и изящный, который покажет себя во всей красе, когда ее спустят на воду.

Осень вступила в свои права, и река окрасилась в золотистый цвет от опавших березовых листьев, и по всему берегу люди со стругами[83] и резцами разрубали и обтесывали доски, и выпаривали их над ямами с горячими камнями, и скрепляли на боках корабля, а кузнец ковал железные болты, на которых будет держаться корабль во время путешествия по северным морям.

Основную работу, под неусыпным надзором пары опытных корабельных плотников, делали те, кто вскоре поплывет на новом корабле, и команда «Фионулы», стоявшей дальше, вниз по реке, на отмели, с людьми на борту, готовыми выполнить любой приказ госпожи.

Днем звуки из лагеря и с берега заглушали шорохи леса, но ночью, когда воины засыпали, среди деревьев пробуждались голоса, и лес, казалось, надвигался на лагерь в темноте. Близилась мрачная, холодная пора года, и волки выли совсем близко, за частоколом, так что по углам лагеря стояли горящие факелы и люди, с топорами наготове, охраняли около загонов своих пони.

Зима подкралась, словно белый зверь между деревьев, с бурями и дождем, которые сменились морозным оцепенением, а затем и метелями. Строительство корабля продолжалось как только позволяла погода, и леди Од выходила из своих покоев, укутавшись по самые глаза в теплую накидку из тюленьей шкуры с капюшоном, чтобы посмотреть, как продвигается работа. Зима пришла суровая, но изменчивая — иногда река покрывалась льдом, а натоптанная грязь в лагере превращалась в гололедицу. Охотиться стало тяжело, и, несмотря на овес и соленое мясо в амбаре, к концу зимы все ходили исхудавшие и голодные. Порой выглядывало солнышко, и морские пути расчищались.

Дважды «Фионулу» спускали на воду, и время от времени вестники плавали между Оркни и Шетлендами[84], до самой прогалины в Кейтнесском лесу, где изящные очертания «Девы-тюленя» с каждым днем все больше походили на корабль. А к концу зимы леди Од, не любившая откладывать важные дела, заключила брачные соглашения для Лилы и Сигни — одно на Оркни, другое на Фарерских островах[85]. Род Торштена Олафсона не прервется еще многие годы.

Когда лед окончательно сошел с реки, и стали расти темные сережки ольховника «Дева-тюлень» была почти готова к плаванию — широкобокое судно для перевозки в Исландию женщин и детей с их добром, глубокое и массивное, как и полагалось, но не лишенное изящества военной ладьи, с тюленьей головой на носу, изогнутом так, будто она вытянула шею, чтобы разглядеть за верхушками деревьев ожидавшие ее морские пути.

Пять лет изгнания Бьярни близились к концу.

Долгими зимними ночами, пока «Дева-тюлень» возводилась на бревнах среди леса, Бьярни совсем не думал о мире за пределами острова, о проходящем времени. Казалось, нет ничего кроме зимы и деревьев, но теперь, с первыми проблесками пока еще далекой весны, с новым запахом ветра, пением птиц в кустарниках у реки, его охватило нетерпение, словно с пробуждением леса воскресли его собственные жизненные силы, — так дикие гуси нетерпеливо готовятся к полету на север. Но в отличие от них он не знал, куда направиться.

Настал день, когда «Дева-тюлень», покрашенная и засмоленная, была готова к спуску на воду. Под нее просунули катки и, упершись плечами ей в бока, покатили вниз по берегу и радостно закричали, когда река приняла ее, ожившую и повеселевшую. Паруса и канаты уже принесли из главного лагеря, и вскоре вместе с припасами и женскими сундуками их погрузят на волокуши, на которых таскали древесину всю зиму, и команда баграми спустит ладью вниз по реке, переправив через отмели, где уже плескался лосось, в просторные, спокойные воды, и там подготовят к выходу в море.

Волки уже не выли так близко от лагеря, как в зимние ночи, но все еще бродили неподалеку, так что лучше было не рисковать лошадьми. Сигнальные костры по краям лагеря горели всю ночь. На следующий вечер после спуска корабля на воду Бьярни и Эрп несли стражу, как и много дней назад, неподалеку от конюшни, у самого берега реки, где красовалось новое судно, которое прошлой ночью было лишь черной грудой древесины на подпорках, а теперь ожило, ожидая своей мачты и огромного паруса, который распустится над бледной водой.

На коленях у Эрпа лежала сломанная упряжь и кусок крепкой веревки, чтобы починить ее. За эти месяцы он стал чем-то вроде управляющего у леди Од; не то чтобы у нее было такое обширное хозяйство, требующее присмотра, но Эрпу поручали все, что касалось лошадей.

Бьярни показалось, что волки подошли слишком близко, и в их вое слышалось что-то новое — почти торжественное. В загоне за его спиной маленькие лошадки нетерпеливо сопели.

— Как будто они знают, — сказал он.

Эрп оторвался от веревки, которую плел в свете факелов.

— Ты про что?

— Про волков — скоро все это снова будет принадлежать им. И дикий лес покроет рубцы от костров, и торфяные стены исчезнут, как будто нас никогда тут и не было.

— Говоришь прямо как гусляр, — улыбнулся Эрп. — И, кажется, с сожалением. Неужели тебе так нравится жить посреди леса?

— Нет, нет, не в этом дело. Подошли к концу пять лет моего изгнания.

— Так радуйся, что можешь вернуться в свое поселение, к своему повелителю.

Бьярни кинул еще одну ветку в костер и неуверенно мотнул головой.

— Да. Но как же это малодушно, словно я все пять лет ждал, когда можно будет приползти обратно.

— Да уж, а ты хотел стать византийским императором, — сказал Эрп серьезно. Он отложил наполовину сплетенную веревку, чтобы все внимание уделить Бьярни. — Перед тобой столько путей. Я уверен, ты мог бы отправиться с леди Од в Исландию, или остаться в новом поселении на Кейтнессе, или вернуться на Малл — или просто взять свой меч и найти себе нового господина. Надежный клинок сейчас высоко ценится.

Бьярни молчал, уставившись на огонь. Далеко в лесу, в темноте опять завыл волк. Почему-то ни одно предложение Эрпа его не радовало, даже последнее, точнее, он никак не мог решить, какое из них верное.

— Я думал снова податься в гарнизон Дублина. Капитан велел мне сначала отрастить бороду. — Он почесал щетину на подбородке. — Не знаю, как будто я жду, когда подует попутный ветер…

Эрп молча плел веревку.

— Я скажу тебе только одно, — произнес он наконец так серьезно, что Бьярни, который сидел, обхватив руками колени и уставившись на пламя, выпрямился и посмотрел на него, переменившись в лице. — На самом деле ты не похож на остальных наемников. Они продают свои услуги, как новое седло или сноп сена, — заключают выгодную сделку и соблюдают ее до самой смерти, и больше им ничего не надо. А ты другой. Ты жаждешь иной верности. Ты один из тех глупцов, которые следуют зову сердца и предков. Пять лет прошли. Возвращайся в свое поселение.

Бьярни изумленно уставился на него.

— Три летних месяца торговать или грабить, а оставшийся год потеть на земле, чтобы она принесла урожай?

— Почему бы и нет? — сказал Эрп. — Ведь эта жизнь ждала тебя, пока ты не утопил того святого.

Гнев послышался в голосе Бьярни, хотя он знал, что Эрп прав:

— Такой совет может дать только раб!

Слова сорвались с языка, казалось, без его ведома. Он слышал, как они повисли в воздухе, и отдал бы все то немногое, что у него было, чтобы вернуть их.

Эрп непонятно взглянул на него.

Затем, все еще злясь, хотя не зная, на что, Бьярни схватил его за грудки.

— Я этого не говорил! Слышишь? Я этого не говорил.

Он стал трясти его, чтобы подчеркнуть свои слова, так что застежка на плече Эрпа оторвалась, и накидка раскрылась. Не хватало чего-то, что всегда было там… Железное кольцо раба! Свет сигнального костра упал на полоску огрубевшей кожи на шее Эрпа, где оно было раньше. Бьярни поднял на него глаза, и минуту они безмолвно смотрели друг на друга, пока гнев Бьярни не утих от удивления.

— Когда? — спросил он.

— Сегодня вечером, после ужина, — по виду спокойно и с полным безразличием сказал Эрп. — Когда «Деву-тюленя» спустили на воду.

— Значит, ты можешь не плыть в Исландию, — обдумывал Бьярни новую мысль. — И твоя матушка тоже?

— Она никогда не покинет леди Од.

— Но ты, — настаивал Бьярни, — ты свободен; мы могли бы вместе отправиться в Дублин, если хочешь.

Эрп покачал головой:

— Возможно, когда-нибудь… Но, пока я нужен леди Од, я буду служить ей, свободный или нет.

И пристально глядя на него в свете сигнального костра, Бьярни вдруг понял почему, и на его губах появилась улыбка.

— А ты еще один из тех глупцов, которые следуют зову сердца! — сказал он.

И подумал про себя:

«Все-таки к тебе стоит прислушаться!»

Несколько дней Бьярни раздумывал о совете Эрпа, хотя по-прежнему не чувствовал попутного ветра. Но поразмыслить все же стоило.

Он все еще не принял решения, когда пару дней спустя шел по прогалине к лагерю. Леди Од хотела передать на «Фионулу» какое-то послание, как и много раз зимой, когда теплая погода позволяла пробраться по лесу, и, как и раньше, брат Ниниан, ее капеллан, брался доставить это послание под охраной двух воинов.

На этот раз с ним пошли Бьярни и Орм Андерсон. Уже стемнело, когда они возвращались, потому что у брата Ниниана появилось непреодолимое желание помолиться с командой «Фионулы», а когда у него возникало такое желание, он терял всякое чувство времени. День быстро клонился к закату, по-зимнему ранние сумерки лежали между деревьев, словно дым, и на пенистых волнах там, где лосось выпрыгивал из воды, блестели слабые отсветы заходящего солнца. Они шли друг за другом, брат Ниниан впереди, склонив голову и по привычке спрятав руки под накидку; наверное, он все еще молится, подумал Бьярни, идя в нескольких шагах за ним; последним шел Орм, самый высокий и сильный из них, прикрывая тыл. Надо было, конечно, поставить брата Ниниана в середину, но, как сказал капеллан, он не привык следовать за людьми, а только за Божьим светом. Что ж, главное, чтобы он не упал в муравейник и не скатился в реку…

Сумерки плотно окружили их, и в лесу проснулись ночные голоса. Бьярни надеялся, что это обычные лесные шорохи; в лагере, за надежной стеной они казались совсем другими. Могучий Кейтнесский лес — неподходящее место для ночных прогулок: здесь, среди деревьев, скрывалось то, что пострашнее, чем дикие звери…

Лагерь был уже совсем близко; ему даже показалось, что он слышал лай собак, но он больше не повторился, чтобы отогнать тревожные лесные звуки. Слава Богу, он хотя бы слышал тяжелые шаги Орма за спиной и чувствовал его присутствие. Вдруг ему пришла в голову ужасная мысль, и волосы на голове встали дыбом. Откуда он знает, что это все еще Орм, а не какое-то безымянное чудище, занявшее его место? Ругая себя за трусость, он бросил взгляд через плечо. В полумраке, среди кустарников почти ничего не было видно, но фигура, шагающая за ним, своими огромными, неуклюжими очертаниями очень походила на Орма Андерсона.

Вздохнув с облегчением, Бьярни снова взглянул вперед. И почти в то же мгновение услышал, как человек сзади споткнулся и выругался.

— Что случилось? — крикнул он.

— Порвался ремень на сапоге. Идите, я вас догоню…

Бьярни помедлил минуту. Человек, завязывающий ремень на сапоге, подвергал себя в этом лесу множеству опасностей. Но Орм вполне мог позаботиться о себе, а его задача — проводить до лагеря капеллана.

Бьярни продолжил путь за темной фигурой в капюшоне, которая расплывалась в сумраке, и прислушивался, не идет ли за ними Орм. Но слышал лишь чье-то тяжелое дыхание — возможно, леса или собственного страха.

И вдруг, хрипло рыча, гигантская темная масса выросла из-под земли прямо перед ним. На мгновенье она показалась расплывчатой тьмой, как тролль — ужас диких лесов, поедающий людей и их души. Затем она вытянулась во весь рост, выше человека, и в лунном свете Бьярни разглядел могучего лесного медведя, недавно пробудившегося от зимней спячки, голодного и обезумевшего, готового растерзать все, что попадется на пути; наверное, он направлялся к реке, где плескался лосось, прежде чем почуял человеческий запах.

Бьярни увидел огромную запрокинутую голову и взмах могучей лапы. Брат Ниниан вскинул руки в тщетной попытке защититься. Бьярни не помнил, как выхватил нож, который блеснул в его руке, когда он кинулся вперед. Он оттолкнул капеллана в сторону, в куст орешника, и замахнулся на зверя.

Огромная голова с раскрытой пастью склонилась над ним, обдавая зловонным дыханием. Грохочущий рев потряс весь лес, когда Бьярни воткнул нож, и в то же мгновенье удар гигантской лапы по голове оглушил его, и изогнутые когти прошлись по щеке и плечу. Инстинктивно втянув голову, чтобы защитить место, где по венам течет кровь, сквозь яростный рык медведя и собственные крики Бьярни услышал голос Орма и других людей, продирающихся сквозь лес.

И тут могучие лапы обхватили его и придавили к горячему косматому телу, и жизнь стала покидать его. Чудом ему удалось высвободить руку, все еще сжимавшую нож, и нанести второй удар. Рев зверя перешел в хриплое рычание — и кровь полилась из его открытой пасти; затем рядом с его ножом вонзился кинжал, хватка, сжимавшая ребра, ослабла, и вся косматая масса наклонилась вперед, словно падающая гора.

Бьярни оказался под рухнувшей горой, и ее тьма покрыла его. Повсюду был запах крови, горячий и зловонный, его собственной или медведя — он не знал. Он вообще плохо понимал, что происходит. Наконец огромную, судорожно дергающуюся тяжесть подняли и вытащили его на свободу. Он не помнил, сколько времени прошло, и как все происходило, но слышал голоса Орма и капеллана, хотя и не понимал слов. Он почувствовал, как его обмыли прохладной речной водой и перемотали плечо кусками ткани, оторванной от чьей-то рубашки, — наверное, его собственной.

Затем он оказался на ногах, и земля под ним вздымалась и проваливалась, как палуба корабля во время качки, его руки лежали на плечах товарищей, они почти несли его на себе, и это что-то напомнило, но что — он никак не мог вспомнить. Голова шумела, как целый рой пчел, и думать в таком грохоте он не мог.

— Медведь, — бормотал он, — всего лишь медведь.

— Он мертв, — сказал кто-то. — Мы вернемся за ним, если волки не доберутся до него раньше. Главное, отнести тебя в лагерь.

Он не помнил, как его несли в лагерь; наконец он очутился за оградой, и в свете факелов его окружили лица товарищей и гул голосов. Вот среди них послышался ясный голос леди Од, приказывающий внести его в амбар за ее домом.

Затем он лежал на наваленных шкурах посреди горящих факелов, и Мергуд, склонив над ним свое терпеливое лошадиное лицо, обрабатывала раны на его шее, щеке и плече, а Эрп, стоя на коленях рядом с ней, держал его руки, чтобы легче было промывать раны. Его онемевшее от боли плечо заныло так, будто его жгут раскаленным железом, и вдруг гудение пчел в голове превратилось в оглушительную тьму, которая заволокла свет факелов…

Следующее, что он увидел, — пепельный рассвет сквозь дверь амбара. Голова раскалывалась, как после бурной попойки, и было такое чувство, словно по груди, ребрам и плечу прошелся корабль. Свободной рукой он нащупал перевязку и вспомнил о медведе, брате Ниниане, с его вскинутыми руками перед гигантской рычащей тьмой.

Кто-то зашевелился рядом с ним, и на мгновенье сердце ушло в пятки. Но это была всего лишь Мергуд со свежими полосками ткани в руках.

— Брат Ниниан? — захрипел он.

Леди Од, стоявшая за ней, ответила:

— С ним все хорошо, и он до сих пор благодарит Бога за свое спасение.

В ее голосе послышались веселые нотки:

— Я тоже благодарю Бога за жизнь моего капеллана, но, сдается мне, часть благодарности причитается и тебе.

Бьярни пробормотал что-то в ответ, но вряд ли понял, что она сказала, оставив это на потом.

Позже, в середине дня, когда Мергуд перевязала его разодранное тело и накормила ячменной кашей с чем-то горьким, и он немного поспал, он вдруг проснулся с ощущением удивительной тишины и покоя, как тогда, в последнее утро на Айоне. Маленький светильник с тюленьим жиром горел в углу амбара, а сквозь дверной проем виднелся голубой закат и первая звезда, висящая над темными очертаниями дикого леса. Плотная, ярко-голубая, но при этом прозрачная, как будто свет падал на нее с другой стороны. Бьярни никогда не видел такой голубизны, но это напомнило ему… Как давно это было…

Он задумался и вдруг вспомнил дельфина из голубого стекла, которого закопал в долине пять лет назад. Он вспомнил всю долину, с березами и плеском бурной речки. Пять лет, и два святых человека — один, убитый им, другой спасенный. И теперь этот покой, и голубой закат за дверью амбара…

Потом он думал, может, эта умиротворенность и ощущение близости другой жизни возникло, потому что недавно он был на волосок от смерти, и теперь мог передохнуть немного, прежде чем начать жить заново. Но воины не раз встречаются со смертью: скорее всего, Мергуд подмешала что-то в кашу. Он решил не думать, а просто принять это как должное.

Сон одолел его, и когда он вновь открыл глаза, мир опять стал таким, как прежде. Но он ничего не забыл…

Он пролежал в амбаре четыре дня, много спал, а Мергуд и Эрп ухаживали за ним, пока шли последние приготовления к отплытию в Исландию. Он окреп, раны от когтей на щеке и плече заживали, а от дикой головной боли, с которой он просыпался, остался лишь неприятный отголосок. На пятое утро он стал нетерпеливо требовать рубашку, чтобы встать.

— Еще рано, — сказала Мергуд. — Полежи еще денек.

И Бьярни ворчливо уступил. Скоро он останется один и встанет, закутается в тюленью шкуру и пойдет искать рубашку. Но, может, Мергуд, которая раньше ухаживала и за другими юношами, поняла, что значит эта неожиданная покорность. Как бы то ни было, Бьярни очень редко оставался один.

После полудня приехали воины из поселения Торштена, и леди Од вышла к ним, чтобы обсудить дела, пока Мергуд накрывала на стол, а Эрп занимался лошадьми. Бьярни решил воспользоваться этим, но вдруг маленькие фигурки Лилы и Сигни появились в дверях и присели на корточки в ногах его самодельной постели. Они и раньше заходили несколько раз, приносили еду и держали лечебные мази, когда Мергуд обрабатывала его плечо: они уже достигли того возраста, когда к такому надо было привыкать. Но на этот раз они не собирались уходить быстро.

Бьярни сверкнул глазами:

— И зачем вы пришли, интересно?

— Мергуд и бабушка попросили нас посидеть с тобой, — добродушно объяснила Сигни, старшая. — Мы должны оставаться здесь, пока кто-нибудь не придет, чтобы ты не встал с постели. Мергуд сказала, тебе надо полежать еще один день.

— А если я все-таки встану?

— Но ты же не встанешь, правда? — сказала Сигни.

А Лила добавила умоляюще:

— Пожалуйста, не вставай, ведь нам поручили заботиться о тебе.

Бьярни подтянул колени к подбородку под одеялом из тюленьей шкуры, сел и уставился на них, а они смотрели на него. Одно мгновенье он все-таки собирался встать. Но если бы он это сделал, дети почувствовали бы себя маленькими и глупыми, потому что не справились даже с таким пустяковым заданием. Несмотря на все свое безрассудство, он не мог так поступить с ними — на это и рассчитывали леди Од и ее служанка.

Лила откинула полы накидки и достала гусли.

— Мы принесли это. Мы подумали, ты расскажешь нам что-нибудь интересное или споешь песню, и время пройдет незаметно. — Она наклонилась и положила гусли ему на колени.

«Это лучше, — подумал Бьярни, — чем сидеть и смотреть друг на друга, пока не придет помощь».

Он взял маленький потертый инструмент и устроился поудобнее, облокотившись на здоровое плечо. Он играл не хуже других и даже с больной рукой мог бренчать довольно сносно. Но все песни и рассказы, которые он знал, они слышали уже сотни раз.

— Расскажи о троллях, — попросила Лила.

— Расскажи о себе, когда ты был маленьким, — сказала Сигни, почувствовав, что он в затруднении и желая помочь.

И вот, извлекая из расстроенных гуслей странный рой звуков, когда надо было усилить впечатление, Бьярни стал рассказывать о том времени, когда он был мальчишкой в Норвегии, задолго до того, как приплыл на запад; о том, как он и его друг Арва решили разбогатеть и вломились в древнее захоронение на пустошах, прямо над поселением, где, как говорили, покоился конунг, а вокруг него — золотые драгоценности и прекрасное оружие. На самом деле приключение было не такое уж веселое, потому что, спрятавшись за кустами дрока, копали они долго, но нашли только горшок обуглившихся костей и древний кинжал, весь изъеденный ржавчиной.

Увидев восторженные лица Лилы и Сигни, он решил приукрасить рассказ. Он добавил битву с троллихой для Лилы, и грозу, наполнившую небо биением темных крыл, а кости и ржавый кинжал превратились в скелет конунга в кольчуге — блестящей, как чешуя лосося, и шлеме с темно-красным медным забралом, а вокруг него — кубки, и мечи, и лошадиные сбруи из чистого золота — столько, что им пришлось сходить за корабельным навесом, чтобы унести все это богатство. Рассказ все больше обрастал невероятными подробностями, и Бьярни обнаружил в себе дар рассказчика, о котором не подозревал.

— А что стало с сокровищами? — спросила Сигни, когда он закончил.

— С сокровищами? — сказал он медленно, чтобы потянуть время.

И ответ возник сам собой.

— Конунг Харальд Прекрасноволосый прослышал о них — и они исчезли.

Девочки грустно закивали головами. Они знали как отзываются о Харальде Прекрасноволосом те, кто приплывал в западные моря, чтобы одолеть его. И Лила сказала:

— Даже дельфин из голубого стекла?

Бьярни забыл, что упоминал о дельфине, когда перечислял сокровища. Наверное, он сделал это неосознанно, просто потому что никогда не забывал о нем, хотя за последние пять лет почти и не думал.

— Вовсе нет, — сказал он, — я спрятал дельфина и, когда поплыл на запад, взял его с собой.

— Он все еще у тебя? — сказала Лила, а Сигни тут же попросила:

— Покажи нам!

Бьярни покачал головой; он устал, и очарование вымысла больше не радовало его. Он вернулся к правде:

— У меня его нет. Когда я взял свой меч и покинул Рафнглас, я закопал его в укромном местечке, о котором никогда не забуду, — в маленькой долине под пустошью, со славной землей.

— Но ты же вернешься за ним когда-нибудь?

— Возможно, — сказал Бьярни, задумчиво перебирая струны.

Незаметное движение в дверях заставило его обернуться. Эрп стоял со сбруей в руках и прислушивался, слегка склонив голову набок.

В последний вечер перед спуском «Девы-тюленя» на воду, когда уже разложили бревна, а западный ветер с дождем покачивал верхушки деревьев, Бьярни пришел в покои леди Од, чтобы поговорить с ней. Плечо еще ныло, и его не покидало чувство, будто по нему проехалась целая ладья, но земля уже не уходила из-под ног, и он мог стоять перед своей госпожой, не раскачиваясь из стороны в сторону.

Она сидела у очага, среди сундуков и узелков, ожидавших утреннего плавания. Мергуд и Сигни с Лилой готовились к отплытию в глубине комнаты, а леди Од смотрела в огонь, и руки ее лежали на коленях ладонями вверх. Кажется, впервые он видел ее, сидящую у очага без работы в руках.

Несколько минут он простоял в ожидании, и наконец она взглянула на него.

— Бьярни Сигурдсон, ты хотел мне что-то сказать?

— Госпожа, — начал Бьярни, — я был вам верным слугой и останусь им до того дня, как мы спустимся на берег, но когда вы отплывете в Исландию, верните мне мою свободу.

Леди Од посмотрела на него, слегка приподняв резко очерченные брови.

— Тебя тянет в неведомые моря?

— Нет, домой — в родную землю.

— В Исландии много хорошей земли, или ты хочешь остаться на Кейтнессе?

— Пять лет моего изгнания прошли, и я могу вернуться в свое поселение, — сказал Бьярни.

— Вот оно что. Тоскуешь по дому. Многих гложет эта тоска — временами.

— К тому же на Малле ждет мой пес, и вот уже три года я обещал доставить одно послание.

— Веские причины, — кивнула леди Од. — Что ж, приди ко мне перед отплытием «Девы-тюленя», и ты получишь свою свободу и плату.

Несколько дней спустя на берегу под крепостью Дангадра, где расположились леди Од и ее прислужницы, пока на «Деву-тюленя» и «Фионулу» грузили провиант и готовили их к отплытию, собралась целая толпа — пиктов и северян. Сам Дангадр спустился из своей крепости с боевой дружиной, чтобы попрощаться, а с ним и Гроа, и другие женщины. Гроа, в расстегнутой накидке, несмотря на легкий весенний ветер, несла себя гордо, как корабль, чей парус надувал бриз. До конца лета в доме вождя появится новый житель.

И вот в последний раз Бьярни стоял перед леди Од — она отозвала его в сторону, чтобы вернуть свободу.

— Ты не передумал? — спросила она.

— Нет, госпожа.

— Что ж, вот твоя плата.

Она дала ему мешочек из мягкой темно-красной кожи, который приятно зазвенел в его руках.

— Спасибо, госпожа, — сказал он и хотел заткнуть его за пояс, но она остановила его, улыбнувшись:

— Открой и проверь. Никогда не бери деньги, не глядя.

Бьярни открыл мешочек и высыпал содержимое на ладонь. Там оказались три золотые монеты — на одной была изображена голова, покрытая лавровым венком, серебряная цепочка и несколько маленьких монет и камней. Не слишком щедрая, но справедливая плата для наемника. От Рыжего Торштена он получил бы примерно столько же.

— Справедливо? — спросила она.

— Справедливо, — согласился он, засунув монеты обратно в мешочек и заткнув его за пояс.

— А теперь подарок, — сказала леди Од, — воину, который верно служил своему господину.

И из складок своей тяжелой накидки она достала свернутую промасленную овечью шкуру. Она развернула ее и вложила в его руку меч: железная рукоятка, обвитая серебряными нитями, и навершие из огромного желтого янтаря; а когда Бьярни вынул его из потертых кожаных ножен, клинок, выкованный по древним магическим обрядам, зазвенел, скользнув по их железной оправе — мастерская работа кузнеца.

Бьярни взглянул на него с восхищением. Он вдруг почувствовал укоры совести и перевел взгляд на свой добрый меч, висящий на ремне.

— У меня уже есть хороший меч, — сказал он. — Одного меча достаточно тому, кому придется заботиться только о себе.

— Да, но когда он построит себе дом и задумается о будущем, возможно, ему понадобится и второй, — сказала леди Од. — Один — для себя, а другой — для сына.

Бьярни вложил новый меч в ножны. Ремни немного поистерлись и нуждались в починке, прежде чем вешать меч на пояс. Он стоял, держа меч в руке, и смотрел на нее с мрачной серьезностью, и вдруг его лицо просветлело.

— Благодарю тебя, госпожа, — я и мой будущий сын.

Позже, днем, когда брат Ниниан благословил плавание, и женщины вместе с оставшимся грузом уже были на борту, и весла подняты, Бьярни стоял среди тех, кто делил с ними зимние месяцы в лесу, но покидал их в этом путешествии, и смотрел, как они ушли с мелководья — «Дева-тюлень» впереди, а «Фионула» следом за ней — на мгновенье он пожалел о своем выборе, и чувство утраты больно кольнуло сердце.

Вдруг чья-то рука опустилась на его плечо, и сначала он подумал, что это Эрп. Но ведь они только что попрощались. Бьярни обернулся и оказалось, что это просто один из корабельных плотников.

— Пойдем, парень, нас ждет бочонок эля; выпьем за спокойное море и попутный ветер для старой госпожи. Бьюсь об заклад, Исландия и не подозревает, что ее ждет, — усмехнулся он.

Бьярни подошел к откупоренному бочонку эля с ощущением, будто стоит на пороге чего-то нового, и когда он опять взглянул в море, «Дева-тюлень» и «Фионула» почти исчезли в утреннем тумане, который обволакивал волнующиеся воды Пентленд-Ферта.

Глава 17. Морская буря

Спустя несколько дней после отплытия леди Од в Исландию небольшая команда из нового поселения направилась вдоль Грейт-Глена к Маллу, чтобы привезти женщин, детей и скот. И с ними, собрав свое небогатое имущество и повесив меч на плечо, отправился Бьярни Сигурдсон.

Скоро люди освоят путь между новым поселением на Кейтнессе и островами — смогут свободно бороздить длинную цепь заливов, а потом перебираться по суше, через лес и пустоши. Но сейчас дорога была тяжелой и опасной, и продвигались они медленно. Трое воинов погибли, и лето сменило весну, когда в воздухе появился знакомый мягкий запах Вест-Коста, и они наконец-то подошли к синим водам пролива Ферт-оф-Лорн[86].

В рыбацкой деревушке ниже по берегу им удалось раздобыть несколько обшитых шкурами лодок, на которых они добрались до родной бухты Малла. Первое, что заметил Бьярни на берегу, когда, покачиваясь на волнах, они миновали остров Кальф и вошли в спокойные воды, — знакомые широкобокие очертания «Морской коровы».

А затем — дикий и радостный лай, и черная фигура, подняв брызги, вбежала на мелководье навстречу лодке. Бьярни выпрыгнул за борт вместе со всеми, чтобы вытащить легкое суденышко на берег, а Хунин то бросался на него, то кружил вокруг, как черный тюлень. Бьярни отошел от лодки — остальные могли легко управиться с ней — и позволил, чтобы пес изо всех сил приветствовал его, чуть не утопив от радости.

Он уселся прямо в воде, среди водорослей, закрыл глаза и обнял вертлявое, восторженное существо, а Хунин бросился на него и облизал ему лицо. А когда радость пса немного поутихла, и Бьярни открыл глаза, он увидел над собой капитана «Морской коровы», он стоял широко расставив ноги и ухмылялся.

— Хериольф! Какая встреча! Не знал, что увижу тебя еще до заката дня.

— Зато я знал, — отозвался торговец, — этот твой черный дьявол с самого рассвета сидел на берегу и смотрел в море.

К этому времени на берег вытащили все остальные лодки, и собралась толпа, где были почти одни женщины — они расспрашивали о сыновьях и мужьях, потому что не получали почти никаких известий после смерти повелителя. Бьярни отвечал, как мог, на нетерпеливые и тревожные вопросы. Но заботы поселения на Кейтнессе его больше не касались; он взял дорожный сундук, перекинул через плечо свое небогатое имущество и направился с Хериольфом в пивную на дальний конец берега.

Позже, когда остальные моряки разбрелись по своим хижинам или ужинали в усадьбе вождя — люди еще собирались там, передавая друг другу гусли, и Эджил, бывший предводитель дружины Торштена, сидел теперь на резной скамье — и весть об их возвращении уже пронеслась до самых отдаленных поселений Малла, Бьярни отдыхал с командой «Морской коровы» в пивной возле горящих поленьев, а Хунин спал у его ног.

Некоторые лица в свете факелов казались ему чужими, но большинство он знал и был весьма доволен тем, что его старая жизнь протягивала дружескую руку новой жизни, в которую он вступил.

Они передавали друг другу кувшин с элем и обменивались новостями за последние три года. Так, Бьярни узнал об утомительном плавании «Морской коровы» на юг и восток, в Средиземное море за темнокожими рабами для дублинского рынка, и рассказал о том, как Онунд Деревянная нога приходил к ярлу Сигурду с Оркни, и как заполучил право наполнить свой корабль пресной водой из его колодцев, и о смерти двух вождей еще до того, как они устроили поселение на Кейтнессе, и об отплытии леди Од в Исландию. Но они уже много раз слышали об этом и больше интересовались его собственными подвигами.

— Какую же награду ты получил от леди Од за убийство того, кто лишил жизни ее сына? — спросил один моряк, подавшись вперед в свете факелов.

— Нет-нет, я просто первым вонзил нож, — поспешно ответил Бьярни. Он слишком хорошо помнил лицо молодого пикта, и ему было не по себе. — Когда я сказал ей, что прошу вернуть мне свободу, она заплатила мне столько же, сколько заплатил бы вождь.

Он помедлил, бросив взгляд на меч в кожаных ножнах, висящий на боку.

— А еще она дала мне меч. Так что теперь у меня их два.

Он вынул его наполовину из ножен, радуясь звону клинка по железу, и свет заструился по мастерски выкованному лезвию.

— Ну что ж… Один для тебя, а второй для сына. Теперь у тебя целое состояние, — дружески усмехнулся Хериольф и нагнулся, чтобы получше рассмотреть меч.

— Славный клинок. И куда, интересно, ты с ним направишься? Опять в Дублин? — его маленькие темные глаза сузились в улыбке. — Борода у тебя — что надо.

Бьярни покачал головой.

— Прошли пять лет моего изгнания, и долг я отплатил. Хочу вернуться в Рафнглас со своим черным дьяволом. Ты случайно не туда направляешься?

Он и не надеялся на это, но Хериольф, разглядывая языки пламени, произнес не спеша:

— Знаешь, я думал, не отправиться ли мне на юг, к островам, перед тем как моя старушка вновь поплывет в дальние моря. Скорее всего, на Рафнгласе можно хорошо поторговаться….

Бьярни хлопнул по мешочку на поясе.

— На этот раз я смогу тебе заплатить.

Хериольф отпил из кувшина и передал его дальше.

— Не стоит! Ты уже дважды охранял меня в плавании, и, похоже, Норны, плетущие судьбу человека, замыслили это и третий раз. Так что давай не будем нарушать традицию!

«Морская корова» отплыла два дня спустя. Обычно Хериольф гораздо дольше оставался на Малле, потому что в здешнем поселении было выгодно торговать шкурами и драгоценностями, но теперь весь остров был в нетерпении, готовясь взлететь, словно дикие гуси весной, и жители были слишком увлечены ожидавшей их новой жизнью, чтобы уделять внимание великолепной бронзе и янтарю, диковинным украшениям с восточных базаров или толстым шкурам белых медведей.

— Когда Эджил наведет тут порядок, торговля вернется, — заметил Бьярни.

Но Хериольф сомневался.

— Может быть, со временем. Если Эджил удержит поселение и защитит его от пиратов…

«Морская корова» вышла в залив и, минуя остров Кальф, направилась на юг. Погода была спокойная, и они держались поближе к берегу, потом бросили якорь у белых берегов Айлея[87] и торговали там целый день, а затем направились на юго-запад, к Аргайлу, чтобы закупить превосходные шкуры диких кошек с лесистых земель. Потом на Арран, а когда острова остались позади, они вышли в открытое море — с пустынными водами залива Солуэй-Ферт[88] на востоке и голубоватой дымкой ирландских берегов, окаймлявших мир с запада.

А дальше, на юго-востоке, еще невидимые — но Бьярни учуял их, как лошадь родную конюшню, — тянулись побережье и поселения Лейкланда. За пять лет своего изгнания он плавал и этими путями, но теперь все было по-другому — он плыл к родному поселению, домой — если вообще какое-то место на земле можно считать домом — к небольшой укромной долине над Эскдейлом[89], где он построит себе домик и его жена будет прясть у камина, и родится сын, которому он везет новый меч. Славное будущее, и все же, подплывая к родным берегам, он не чувствовал, как ожидал, бурной радости.

Рафнглас был самым северным поселением Лейкланда. Осталось совсем немного, они успеют доплыть задолго до темноты…

И тут их настигла буря. Сначала это были внезапные порывы ветра, которые кружили следом за ними и временами утихали до мертвого штиля. Но как только они вышли из пустынных вод Солуэй-Ферта в открытое море, с северо-запада, под рваными грозовыми облаками, бегущими низко над волнами, на них обрушилась буря.

Море изменилось на глазах.

После пяти лет плавания среди островов Бьярни достаточно хорошо угадывал погоду по облакам и крикам птиц, чувствовал таинственный запах надвигающейся бури, но это был один из тех редких штормов, которые возникают без предупреждения, застигая врасплох даже самых опытных моряков, как будто боги грозы неожиданно разжали руки и выпустили ветры — просто от скуки.

— Отведи собаку вниз и привяжи ее, — сказал Хериольф. — Не нравится мне эта погода.

Бьярни схватил Хунина за ошейник и потащил его, лающего и упирающегося, вниз, под дощатую обшивку палубы, и привязал к мачте на короткой веревке — чтобы не придавило грузом во время качки. Корабль раскачивался все сильнее, и когда Бьярни вернулся на палубу, он увидел, как сильно изменилась погода всего за пару минут. Небо стало темным и грозным, море помутнело, а косматые волны покрылись пеной. Команда убирала паруса, ветер протяжно выл в снастях, паруса бились, как громадные неуклюжие крылья, а соленая вода заливала вздымавшуюся палубу.

— Не доплыть нам сегодня до Рафнгласа, — крикнул кто-то.

Вскоре стемнело, хотя до заката было еще далеко. И фигура Хериольфа — он привязал себя к рулевому веслу и стоял широко расставив ноги — растворилась во мгле. Из темноты доносился только голос, выкрикивавший приказы. Наконец они свернули паруса, и теперь ветер гнал корабль с голыми мачтами.

Наступила глубокая ночь, а они все еще сражались с морем. Хериольф нащупывал путь между гребнями волн, которые, будь у него меньше опыта, давно потопили бы их. Целые горы воды, с великими долинами между ними, обрушивались на палубу. Временами «Морская корова» неуклюже покачивалась на подъеме, но всегда достигала вершины, замирала там на мгновение и подхваченная ветром, запертым между волнами, скользила вниз по склону.

Так они и плыли по могучим волнам, доверившись невидимому человеку у рулевого весла. Однажды, когда из-за облаков появилась луна, далеко на западе что-то мелькнуло — видимо, южный выступ острова Мэн[90], а потом все опять погрузилось во мрак очередной волны, и еще одной, и еще…

Они не знали, сколько плывут и куда, им оставалось только вычерпывать воду, припав к палубе и подставив согнутые спины под удары волн. Они всматривались в грозную пучину в поисках малейших признаков берега и верили, что человек у рулевого весла не даст очередной волне, несущейся, словно табун диких лошадей, разбить корабль в щепки. Они напрягали последние силы, чтобы быть готовыми ко всему и молились Белому Христу и Тору, чтобы они вывели их к берегам Уэльса, а грозу направили в открытое море.

Вскоре появились новые звуки — глухой рев, который мог значить только одно — волны ударялись о берег. Бьярни, примостившись на своем месте у кормы чувствовал, как Хериольф навалился всем телом на рулевое весло, пытаясь направить корабль на запад. Напряжение все усиливалось, и вдруг, почти одновременно произошло два события. Хунин выкарабкался из укрытия: с его ошейника свисала перегрызенная веревка — он словно предчувствовал, говорил потом Бьярни, вспоминая об этой ужасной ночи, — и, разъезжаясь лапами по скользкой палубе, уткнулся в ноги хозяина; а луна, внезапно выплыв из-за облаков на клочковатое озеро расчистившегося неба, осветила гигантские волны, бившиеся о каменистый берег — огромный мыс, который вытянулся, чтобы поймать их словно ловушка.

— Весла на воду, — пытаясь перекричать ветер, велел Хериольф. — Если сможем удержать ее подальше от скал, доберемся до западного мыса, там спокойные воды!

Но прежде чем все бросились исполнять приказ, на них обрушились исполинские волны, смыв с корабля все, что не было привязано и всех, кто не успел ни за что зацепиться. На миг перед Бьярни мелькнула темная фигура Хунина, отчаянно пытавшегося плыть против могучей волны, подбросившей его в воздух, потом волна схлынула, чуть не утопив «Морскую корову». А Хунин исчез.

Послышался крик, — вычерпывайте воду! — и люди отчаянно принялись за дело, еле удерживаясь на вздымавшейся палубе. Но Бьярни видел только темную, как у тюленя, голову Хунина в бурных, блестевших под луной волнах. В мгновенье ока он оказался у борта корабля.

— Забудь о собаке, глупец! — закричал ему вслед Хериольф.

Бьярни спрыгнул. Мокрый до нитки, он почти не чувствовал холодных объятий моря, только безудержную силу огромных волн. Он пытался позвать:

— Хунин! Хунин! — Но его рот наполнился соленой водой.

Хунин изо всех сил пытался не отставать от корабля. И Бьярни поплыл за ним. Вскоре он дотянулся до дрожащей собаки и ухватился за обгрызенный конец веревки.

— За мной! — крикнул он и потянул пса в обратном направлении, туда, где волны ударялись о берег. Может, в такую погоду на каменистом берегу их ждала страшная смерть — но другого выбора у них не было. Корабль им ничем не мог помочь.

Держась одной рукой за ошейник Хунина, Бьярни пытался доплыть до опасного берега. Но штормовое течение подхватило их и унесло на восток, далеко от мыса, к пологим берегам. И когда, целую вечность спустя, Бьярни вдруг почувствовал дно под ногами, большая волна вынесла его и пса на берег, и он рухнул без сил на мягкий песок.

Глава 18. Ангарад[91]

Очередная волна чуть не унесла его обратно в море, но прежде чем накатила следующая, ему удалось встать на ноги и выйти за уровень прилива, волоча за собой Хунина. Только что начался отлив, и за ним тянулись янтарные морские водоросли, а песок под ногами был сухим и мягким. Он смутно видел огромные дюны, поднимавшиеся ему навстречу. Но вдруг он упал, и его стошнило. Хунин лежал, вытянувшись во всю длину рядом с ним, обмякший, холодный и неподвижный, словно куча водорослей. Бьярни подумал, что пес захлебнулся, но тут все вокруг закружилось и потемнело, и холодная соленая вода — целый океан — вылилась у него изо рта, и ему показалось, что он умирает. Он лежал на животе, положив руку на мокрое тело собаки. И тут он перестал сопротивляться, и тьма поглотила его.

Когда он снова открыл глаза, то увидел, что лежит на спине, а Хунин стоит над ним и облизывает лицо. Ветер немного поутих, и шел дождь, но дюны кое-как защищали от холода, и он лежал и смотрел на высокие холмы, покрытые песчаным тростником, побитым грозой. Он не знал, день сейчас или вечер, потому что солнце скрылось за летящими облаками. Но, судя по отблескам, скоро стемнеет, так что им с Хунином нечего разлеживаться на берегу, надо искать укрытие и пищу.

Пока он лежал, то чувствовал, что силы вернулись к нему, но как только сел, каждая мышца в теле заныла, и дюны поплыли перед глазами, и на мгновенье нежно-желтые маки на склонах показались единственным, что имело смысл в этом мире.

Он замотал головой, чтобы прийти в себя, и с трудом поднялся на ноги. Все расплывалось перед глазами, но идти он мог, а Хунин встряхнулся так, что песок и морская вода полетели во все стороны. И он побрел вглубь острова, плохо понимая, что делает: главное — подальше отойти от волн.

За дюнами росли ковыль и дрок, а дальше начиналась возвышенность — край холмов и равнин. Впереди, на западе, еле видимые сквозь ливень — за дюнами долгими заунывными порывами все еще дул сильный ветер, — высились могучие горы, покрытые сумраком и белыми полосами последнего зимнего снега. Но Бьярни, склонив голову под дождем и еле передвигая ноги, ничего не замечал, а черный пес жалко волочился за ним.

Сколько он брел в поисках хоть каких-нибудь признаков жизни — он не знал. Он понимал только, что идет по лесу и что вокруг много поваленных деревьев. Вдруг он споткнулся о ветку и упал, стукнулся головой, опять встал на ноги — кровь заливала глаза. Он был словно в дурмане или во сне и даже не выругался. Вскоре он вышел из тонкой полоски леса на опушку и, вытерев кровь тыльной стороной ладони, увидел перед собой небольшую долину, а в начале нее — усадьбу, где можно было укрыться.

Между порывами ветра по-прежнему шел дождь, но небо над западным склоном горы расчищалось, и длинный бледно-желтый луч света проникал сквозь облака. Спустившись с холма, Бьярни направился к дому в надежде обсохнуть и утолить жажду. Есть ему не хотелось, но иссушенное солью горло не отказалось бы от сладкого, нежного молока. Подойдя ближе, он увидел, что усадьба совсем заброшена. На пастбище не было ни овец, ни иного скота. Никаких признаков жизни; только над крышей дома стелилась под порывами ветра тонкая струйка дыма. Значит, кто-то есть, раз в камине горит огонь. Он поплелся к дому.

Когда Бьярни добрался до ворот в терновой изгороди, окружавшей двор, из-за угла дома появился человек и направился к полуразвалившемуся коровнику. Мальчик со связкой сена на плече и ковшом в руке, в вязаном колпаке, низко надвинутом на лоб, чтобы защититься от дождя.

Он остановился, заметив Бьярни в воротах, и уставился на него, подозрительно, как дикий зверь. Когда же Бьярни медленно подошел, мальчик что-то спросил.

Но Бьярни не понял его. Он покачал головой и с мукой во взгляде указал на ковш.

— Пить, — сказал он.

Мальчик протянул ему ковш и повторил:

— Пить.

Бьярни взял его и отхлебнул. Это было вода, а не молоко, но чистая и сладкая, и он жадно пил, а потом вернул обратно. Мальчик положил ковш и сено в дверях конюшни, что-то сказал теням внутри — оттуда донесся топот нетерпеливых копыт и знакомый лошадиный запах. Затем повернулся к Бьярни и осмотрел его с ног до головы, нахмурив брови. Внезапно он словно принял решение, и складки у него на лбу разгладились; указав на дверь дома, он сказал:

— Идем.

Бьярни поплелся за ним. Внутри было тепло от света факелов, и он вдохнул торфяной дым, заволакивающий комнату. Бьярни закашлялся и, пошатнувшись, потерял равновесие, и, если бы мальчик не поддержал его, упал бы прямо в гудящую, кружащуюся темноту.

Когда Бьярни открыл глаза, он лежал у огня, и кто-то склонялся над ним с чашкой. Прищурившись, он увидел, что это тот самый мальчик. Он сунул ему руку под спину и приподнял, поднеся чашку ко рту, а после заботливо, хоть и резко, сказал:

— Пей, а потом спи и набирайся сил; не смей умирать под моей крышей. У меня и без тебя забот хватает.

Бьярни плохо соображал, что ему говорили, но он понял первое требование и послушно проглотил то, что ему предлагали. Это было похоже на теплую, водянистую овсянку с ложкой меда и горьким привкусом трав. Неподалеку Хунин чавкал над миской такой же овсянки с объедками от ужина. Они закончили свою трапезу почти одновременно, огромный пес поднял вымазанную в каше морду и тревожно заскулил.

Мальчик протянул руку, чтобы почесать его за ухом:

— Все хорошо, — сказал он.

Бьярни пробормотал:

— Осторожно, он не любит чужих.

Хунин потерся головой об руку и замахал хвостом.

— Все звери любят меня, — сказал мальчик. — Именно поэтому… — Он не закончил. — Спи теперь, — повелительно сказал он.

Теплая каша и травы погрузили Бьярни в сладостный туман, и он заснул.

Когда он проснулся, уже рассвело; сил у него было не больше, чем у захлебнувшегося щенка, но чувствовал он себя бодрее, и голова, казалось, просветлела, по сравнению с прошлой ночью. И сразу же он обратил внимание на то, что лежит совсем без одежды под теплой, потертой накидкой, а его рваные штаны и рубашка дымятся над остатками вчерашнего огня. Наверное, мальчик раздел его, пока он спал, и повесил одежду сушиться. А меч? В тревоге он отдернул накидку и обнаружил его у своей руки — левой. Он сжал рукоятку и облегченно вздохнул. Но тут заметил и другое: за ним наблюдают.

Хунин сидел рядом и смотрел на него, нетерпеливо помахивая хвостом, но был еще кто-то, чье присутствие он ощутил. Бьярни огляделся вокруг и в дальнем углу, где прошлой ночью смог различить только тени, увидел старика, неподвижно лежавшего на вересковом настиле под одеялом, натянутым до самого подбородка, словно на погребальном костре. Старик повернул голову к Бьярни и уставился на него блестящими, все еще полными жизни глазами.

Бьярни чуть не вскрикнул от неожиданности, но ответа не последовало. А несколько минут спустя мальчик появился в дверях, и утренний свет залил комнату.

— Это Гвин, мой пастух, — объяснил он. — Он очень болен и не может говорить, но понимает, что происходит.

Мальчик говорил медленно, четко выговаривая слова, похожие на норвежские, но с диковинным акцентом, понять который было трудно.

Он подошел к огню, взял греющуюся на торфяных углях миску и пристроился рядом с ним. И, взглянув на него, Бьярни обнаружил, что это вовсе не мальчик, а девушка, в штанах и рубашке вместо платья, с туго завязанными в узел волосами, — когда буря кончилась, она сняла колпак — как завязывают конский хвост, чтобы не мешал.

— Ты девушка! — сказал он.

— Да, я знаю, — ответила она серьезно, но ему показалось, что она посмеивается.

— А почему в штанах?

— Мужскую работу легче делать в мужской одежде, — сказала она.

— Ты здесь одна? — нахмурился Бьярни.

— Да, если не считать Гвина. А теперь ешь.

Она помогла ему приподняться. В миске была роговая ложка, и она стала кормить его сама. Он ел с жадностью; это была уже не вчерашняя водянистая каша, и, кажется, туда добавили еще что-то — может, яйцо.

Потом, она стала расспрашивать, решив — раз ему хватает сил задавать вопросы, он сможет и отвечать на них:

— Кто ты? Как ты здесь оказался?

— Бьярни Сигурдсон. Из моря.

— С корабля? — спросила она.

Он подумал, что это не такой уж глупый вопрос, как могло показаться, ведь он очутился на пороге ее дома в самую страшную бурю за последние годы — он, левша, да еще с огромной черной собакой.

— С корабля, — кивнул он.

— Кораблекрушение?

До сих пор он не вспоминал о Хериольфе и «Морской корове» — что с ними стало.

— Думаю, да, — сказал он и отодвинул миску, вдруг потеряв аппетит.

— У Драконьей головы многие терпят крушение, хотя в это время года реже, — сказала девушка. — Но иногда кораблям удается спастись в большой бухте, ближе к Англси[92].

Он понял не все, но угадал по голосу, что она хочет утешить, и ему стало чуть теплее в его холодном одиночестве.

Она отложила миску в сторону, и он был ей благодарен, что она не трещит без умолку, как другие женщины, и не заставляет его есть, когда у него нет ни желания, ни настроения.

Он собрался с силами и сказал:

— Я встаю, где моя одежда….

Она уложила его обратно.

— Лохмотья, которые оставило тебе море, не прикроют наготы. Лежи смирно. Спи и набирайся сил, а вечером, если я решу, что ты готов, мы найдем тебе одежду, и ты встанешь, и посидишь у огня, и поешь мяса, и почистишь свой меч, пока соленая вода не испортила его.

— Сию минуту? — заворчал он.

— Нет, не сию минуту, — возразила девушка. — У меня нет времени искать одежду. Лежи смирно, вечер уже скоро.

И она ушла, а он задумался: неужели она всегда так обращается с мужчинами, которые попадают ей в руки?

Почти весь оставшийся день он дремал, не замечая, как девушка входила и выходила, занимаясь своими делами или ухаживая за стариком; и постепенно он набрался сил.

Наступил вечер, и ему не терпелось встать с кровати; девушка достала из резного сундука у дальней стены домотканые штаны и ярко-красную шерстяную рубашку.

— Это принадлежало моему брату, — сказала она, кинув одежду рядом с ним, отвернулась и стала готовить ужин.

Он надел штаны и рубашку — они оказались впору — и обвязался своим поясом с мешочком, в котором лежали три золотые монеты. Когда с ужином было покончено, он, наевшись вкусным тушеным угрем, уселся поудобнее у огня и вновь почувствовал себя живым человеком. Положив меч на колено, он очищал его, чтобы рифленое лезвие не проржавело от соленой морской воды. Хунин растянулся неподалеку, грызя свиную кость, а с другой стороны очага за пряжей сидела девушка. Было странно видеть, как она прядет в мужских штанах и рубашке.

Иногда они разговаривали, и им это неплохо удавалось, ведь она слегка понимала по-норвежски. К этим берегам часто приплывали торговцы с севера, и большинство поселенцев знали несколько слов на их языке. Помогал и язык бриттов[93], хотя и не совсем похожий на тот, который за три года общения с Эрпом выучил Бьярни, приходилось пользоваться и жестами. Иногда они сидели молча, и тишину нарушали лишь потрескивание дров, стрекот веретена, чавканье собаки и шарканье тряпки по мечу.

Жаль, что он опять остался с одним мечом, с двумя было лучше: один для него, чтобы охранять свою землю, а другой — для сына. Он вспомнил, как Од сказала это, когда дарила меч, и ему стало тепло и приятно от воспоминания, как будто земля и сын уже стали частью его жизни. Но старый меч, меч его сына, лежит где-то среди скал Драконьей головы, обломков «Морской коровы» и тел его товарищей, и он снова почувствовал себя одиноким — человеком без места и дома, только с мечом, чтобы предложить его новому господину.

Отвлекаясь от этих дум, он взглянул сквозь легкую пелену торфяного дыма на девушку у другого конца очага. Лучи заходящего солнца, проникшие сквозь дверь, осветили ее лицо.

Ее можно было бы назвать красавицей, подумал он, если бы она не была так напряжена, словно туго натянутая струна, с поднятыми волосами на маленькой голове, — такими черными, что на свету они отливали синевой. У нее были темные глаза и брови, как тонкие черные крылья, шелковистая кожа, которую было видно в изношенном вороте рубашки — она еще не успела загореть и обветриться, как лицо. На белой шее ярко выступало красное пятно, как будто… как будто… кто-то дотронулся до нее красным от вина пальцем. Раньше он не замечал этой отметины, потому что никогда не разглядывал ее.

Девушка подняла голову, увидела, куда он смотрит, и, уронив веретено, быстро схватилась за ворот рубашки, чтобы прикрыть шею, но передумала и с полным презрением на лице подняла веретено с пола.

«Гордая, — подумал Бьярни — в мужской одежде, а ведет себя, как королева».

— Ты знаешь мое имя с самого утра, — сказал он. — Но еще не назвала своего. Так нечестно.

Она вдруг стала серьезной, потому что обмен именами — важный шаг.

— Меня зовут Ангарад, мой отец — Йован, сын Нектана из рода Эринов.

Она и говорила, как королева. Затем криво усмехнулась, как самый настоящий сорванец.

— Эльфы не открывают своих имен смертным — теперь ты знаешь, что я родилась не на Полых холмах[94], несмотря на волшебный знак на моей шее.

Глава 19. Ведьмин знак

Той ночью Бьярни заснул у огня, не раздеваясь, а на следующее утро проснулся вполне бодрым, и встал, когда Ангарад начала возиться за занавеской, отделявшей дальний угол комнаты.

Он подумал, не отправиться ли им с Хунином в путь до захода солнца. Только куда? Может, на северо-восток, пешком до Рафнгласа, но что ему там делать? Или, может, через Англси, где, как он слышал, Анаранд, повелитель Гвинеда[95], собрал огромное войско норвежцев и датчан и хочет покорить южные земли…

А тем временем он сделал кое-что для Ангарад — нарубил дров, отвел на пастбище старую серую лошадку, которая, вместе с пятью утками, была единственной скотиной в хозяйстве, и вычистил конюшню. Ангарад накормила его завтраком, а, когда она занялась своими делами, Бьярни достал меч, который хранился под старой накидкой между его постелью и стеной. Он как раз собирался повесить его на пояс, но вдруг вспомнил, что одежда на нем ему не принадлежит. Он не сомневался, что Ангарад отдаст ее. Он мог заплатить даже тройную цену, но она ни за что не согласится взять с него деньги. И он знал, что предлагать плату за гостеприимство — верх неблагодарности.

Он все еще раздумывал, как вдруг услышал тихое кряхтенье и обернувшись, понял, что это старик в углу. Гвин чего-то хотел, а Ангарад не было в доме. Он подошел к неподвижной, как мешок, фигуре.

— Что случилось, отец? — спросил он, забыв на мгновенье, что Гвин не может говорить.

Затем, проследив за взглядом его старых, невероятно блестящих глаз, он увидел на стуле неподалеку кружку с водой. Он нагнулся и взял ее.

— Это?

Старик чуть кивнул.

Бьярни приподнял рукой голову Гвина и поднес кружку к посиневшим губам. От старика исходил отвратительный кислый запах. Он отпил немного воды, намочив подбородок.

— В следующий раз получится лучше, — бездумно сказал Бьярни и опустил его на плетеную соломенную подушку. Жалость — кажется, он чувствовал ее впервые — комком подступила к горлу.

За спиной послышался шорох, и, обернувшись, он увидел в дверях Ангарад.

— Кажется, он обделался, — сказал он. — Тебе помочь?

Когда они вымыли и переодели старика, а все грязное вынесли на помойку за домом, Ангарад сказала:

— Останься хотя бы на эту ночь. Ты еще даже не обсох как следует. И тебе рано бродить по пустошам — куда бы ты ни направился со своим псом.

Бьярни же показалось, что она просит его остаться не только из-за его здоровья, но и ради себя: сильный мужчина с мечом в доме, видимо, защищал ее от какой-то опасности, возможно, от страха.

Он остался еще на одну ночь — спал на куче папоротника в конюшне, с мечом на боку, Хунином и старой лошадкой за компанию; а потом и на следующую. Днем он помогал ей управляться с делами. Пора было косить траву на лугу около речки — они собрали ее и разложили серебряными полосами, чтобы высушить. И он помогал ей ухаживать за стариком.

— Он был моим пастухом, — сказала она, но в усадьбе не было никакого скота, ничего живого, кроме лошади и пяти уток, которые повсюду следовали за Ангарад. Везде царило запустение; просторный дом, полуразвалившиеся конюшни и амбары говорили, что когда-то здесь было богатое хозяйство, земли которого простирались по всей долине.

И вот осталась одна девушка, в мужских штанах и с повадками королевы — она работала, чтобы прокормить себя, больного старика и лошадь. Наверняка за этим крылась целая история…

На четвертое утро ветер подул с запада, достаточно сильный, чтобы посеребрить молодой зеленый ячмень на маленьком поле, склонив его своими порывами. И Бьярни, вернувшись с пастбища, услышал вдалеке колокольный звон. Со дня бури это был первый признак жизни в долине.

— Ты слышишь колокола? — спросил он Ангарад, которая собирала утиные яйца.

— Да, это из церкви, звон призывает жителей долины восславить Бога. Он слышен, когда ветер дует оттуда.

Она сунула руку в торфяную кучу за другим яйцом.

— Тогда поторопись, — сказал Бьярни.

— Я не могу оставить Гвина.

— Я позабочусь о нем.

Она бережно положила последнее яйцо в корзину.

— Ты не христианин?

— Я крещен, — ответил Бьярни, — но я останусь с Гвином.

Она сказала спокойно:

— Думаю, меня совсем не ждут там, где звонят колокола, да и люди вряд ли обрадуются моему приходу.

В тот вечер, за ужином, она спросила:

— Куда ты пойдешь отсюда?

— Куда глаза глядят, — сказал Бьярни. — Я хотел вернуться в родное поселение, в Рафнглас, где реки Лейкланда впадают в море. Так было до бури, которая сбила нас с курса. А теперь — не знаю.

Теперь они с Ангарад вполне сносно объяснялись на смеси норвежского и языка бриттов, но он сомневался, что сможет рассказать ей о втором мече так, чтобы она поняла.

— Меня не было там пять лет, и я сомневаюсь, стоит ли туда возвращаться.

— Пять лет на торговом судне. Наверное, разучился управляться с мечом?

Бьярни покачал головой, кинул кость с остатками мяса Хунину.

— Не на торговом судне, хотя «Морская корова» была торговым кораблем, а ее капитан — моим другом. Когда вождь приказал мне покинуть поселение — я совершил ужасное — он дал мне меч, не этот, которым я служил Онунду Деревянной ноге на Барре, на Гебридских островах, а потом Рыжему Торштену с Малла. Я был с ним, когда он погиб на Кейтнессе прошлой осенью, а теперь я сам себе господин. Говорят, конунг Анаранд собирает в свое войско на Англси датчан и норвежцев.

Минуту девушка безмолвно смотрела на него сквозь торфяной дым, а потом сказала:

— Может, когда-нибудь ты туда и отправишься. А пока останься здесь со мной.

Он взглянул на нее удивленно и спросил:

— И кем я буду? Тебе ведь не нужен пастух.

— Будешь моим наемником, — сказала Ангарад. — Конечно, не пастухом….

Сначала ему показалось, что это шутка, но он заметил, с какой отчаянной серьезностью она говорила, и вновь почувствовал, что она чего-то боится. Он протянул ей руку — ладонью вверх — над огнем. Она протянула свою, и они пожали друг другу руки, как было принято при заключении сделки.

И вот Бьярни Сигурдсон, который служил Онунду Деревянной ноге и Торштену Олафсону, теперь стал наемником хозяйки разорившейся усадьбы. И, как ни удивительно, он был вполне доволен своей судьбой. Он помогал ей по дому и занимался хозяйством, как в последние три дня, — это была работа слуги или хозяина дома.

Он охотился и ловил рыбу, так что еды им хватало. К такой жизни он привык с детства, в отличие от бурных событий последних пяти лет, но было в ней и кое-что особенное — он никогда не снимал с себя меч.

Бывало, Ангарад исчезала, уходила в леса или в холмистые пустоши с большой плетеной корзиной, а возвращалась с травами, которые развешивала сушиться над огнем, или перемалывала с гусиным жиром из огромного кувшина в амбаре, или смешивала с водой из речки, отмеряя время заклинаниями на странном величественном языке, не похожем ни на британский, ни на норвежский.

И Бьярни вскоре понял, что, несмотря на молодость — она была не старше его — она разбиралась в травах, как старая деревенская знахарка, а может, знала и еще больше…

— Зачем ты все это делаешь? Ведь никто не приходит за твоими мазями, — спросил он однажды, когда она связывала высушенные травы в пучки.

— Приходят — иногда, — сказала она. — И когда придут, у меня уже все будет готово.

Действительно, однажды, когда закончился сезон стрижки овец, если бы они у них были, из долины пришел мужчина, держа правую руку в левой, с ужасной раной на запястье, которая успела нагноиться, прежде чем он решил обратиться за помощью.

Ангарад промыла рану, смазала ее и перевязала чистыми полосками ткани. И дала ему выпить что-то темное, пахучее, и завернула с собой все необходимое.

— Возвращайтесь через три дня, — сказала она.

Но когда он исчез за краем долины, она заметила:

— Он не придет, если, конечно, ему не станет так плохо, что я уже не смогу помочь.

— Почему? — спросил Бьярни.

— Потому что он боится. Разве ты не почувствовал его страх?

— Но он же пришел…

— Потому что больше боялся за свою руку.

— Чего же он боится?

— Того же, чего и все, — меня, — сказала Ангарад.

Она взглянула на него, а потом посмотрела на безмятежную долину.

— Когда мой отец понял, что умирает, он отправил меня в дальнюю обитель… Думал, наверное, что там я буду в безопасности.

Ее рука поднялась к красному пятну на шее, словно оно было связано с тем, о чем она говорила.

— Я не создана для затворничества, но там была одна престарелая сестра — ее звали Аннис, — которая умела исцелять болезни. Меня отправили помогать ей, потому что я немного разбиралась в травах, и она передала мне все свои знания — некоторые, в тайне от матушки-настоятельницы, она черпала из древних книг, которые удалось спасти, когда император Феодосий[96] сжег великую Александрийскую библиотеку[97]. Эти знания запрещены нам, потому что появились в древнем мире, еще до Рождества Христова. Но сестра Аннис считала, что любые знания, избавляющие человека от страданий, — благо, и научила меня всему, что помнила. Мой отец умер, я готовилась принести обеты, но, когда три года назад, охотясь на вепря, погиб и мой брат, я решила уйти из обители и вернуться домой, чтобы заботиться о хозяйстве. Сначала жители долины обрадовались моему появлению, потому что у них не было знахарки. Однако последние годы выдались неурожайными, а в прошлом году погибло много скота. И когда они приносили ко мне больных, молитвы сестры Аннис на латыни пугали их, хотя я объяснила им, что это всего лишь «Отче наш» и слова, обладающие силой исцеления.

Она говорила ровным, торопливым голосом, как будто никогда никому об этом не рассказывала, и ей надо было выговориться. Но вот поток ее слов утих.

— А ты не можешь читать молитвы, к которым они привыкли? — спросил Бьярни.

Она покачала головой.

— Молитвы, мази и настои неотделимы друг от друга. Нельзя изменить одно, не изменив остальное. Мне передали эти целительные знания, и я не предам их. К тому же я не могу защитить их от неурожая. И не умею колдовать. — И она опять дотронулась до необычной отметины на своей шее.

Тот человек не вернулся, но через несколько дней пришла девочка лет десяти, сжимая в руке пучок увядших шелковистых маков, и протянула ей левую руку с огромным волдырем на указательном пальце и еще двумя у основания большого. Обычно, если люди приходили за исцелением к Ангарад, они приносили плату: горшок свиного жира, несколько яиц, немного шерсти, расчесанной и готовой для пряжи. Но даже если они не приносили ничего, Ангарад это было все равно. Она взяла цветы и положила в кувшин с водой, который поставила рядом с кроватью Гвина. Затем вернулась к девочке, все еще стоявшей в дверях, и взяла ее за руку.

— Ой, ты ударилась пальчиком, у тебя кровь идет, — сказала она и достала что-то из-за пазухи, Бьярни не разглядел, что это было — всегда висевшее у нее на шее, на шелковой нитке, и, присев на колени, потерла этим волдырь.

Девочка стояла молча, но Бьярни видел, что она дрожала и другой рукой, за спиной, делала знак рогов, защищавший от сглаза.

Ангарад потерла каждый волдырь по очереди и спрятала вещь за пазухой. Затем она взяла лицо девочки в ладони и заглянула ей глубоко в глаза.

— Морской зверь заберет их еще до новой луны, — сказала она.

Девочка замерла на мгновенье, а потом вырвалась из ее рук и убежала.

— Она выставляла пальцы рогами за спиной, — сказал Бьярни.

— Я знаю. Ничего, волдыри скоро пройдут.

Глава 20. Урожайная погода

Однажды, почти в самом конце лета, Бьярни возвращался вверх по течению реки с рыбалки на озере с парой жирных пятнистых форелей. Дул слабый, но холодный порывистый ветер с дождем, и он беспокойно следил за погодой, потому что скоро предстояло собирать ячмень. Из хижины донесся жалобный звук, как будто больной ягненок пытался блеять и задыхался. И другой звук, глухое ритмичное бормотание — это Ангарад занималась врачеванием, отмеряя что-то своими диковинными латинскими молитвами.

Он остановился в дверях, потому что Ангарад не любила, когда за ней наблюдали в такие минуты. Но она, кажется, не заметила его, как и женщина, которая сидела у огня, склонившись над ребенком, лежавшим у нее на руках, словно хотела снова укрыть его в себе. Комнату наполнял густой и едкий запах, кастрюля тихо кипела на огне, а рядом стоял горшок с чем-то темным и жирным.

— Pater noster[98]… — бормотала Ангарад, следя за кастрюлей. Она сняла кастрюлю с огня, когда та вскипела, и опять начала: «Pater noster…».

Женщина раскачивалась, будто уже горевала по покойнику.

Ангарад закончила молитву и отодвинула кастрюлю в сторону.

— Не нужно так, — сказала она. — Если сделаете то, что я скажу, ребенок не умрет.

Как только кастрюля немного остыла, она вынула оттуда мокрый пучок листьев.

— Теперь снимите с него накидку и держите его.

Она разложила горячие листья на грудке ребенка, который еле дышал, и он перестал хныкать, чихнув от испарений. Она перевязала его чистыми полосками ткани и укрыла полами накидки из оленьей шкуры, в которую он был завернут. Затем налила что-то в небольшую склянку, закупорила ее деревянной пробкой и дала женщине. К этому времени они уже стояли на пороге, и Бьярни отодвинулся, чтобы дать женщине выйти.

— Давайте ему настой как можно чаще, — сказала Ангарад. — Это собьет жар. Ему нужно тепло и покой. А завтра я приду. Не приносите его сюда в такой ветер. Я сама приду.

Женщина молча кивнула и, укутав ребенка своей накидкой, ушла.

— Может, им лучше заночевать у нас? — спросил Бьярни, войдя в дом и положив свой улов.

— Конечно, но она ни за что не согласится быть здесь после захода солнца. Так она спасет его бессмертную душу, даже если погубит тело.

И невыразимая горечь, с которой она это сказала, вдруг разозлила его так, что ему захотелось кого-то ударить.

— Не ходи, — сказал он на следующее утро, когда она собрала вещи и накинула на себя плащ.

— Я должна, — ответила она. — Иначе ребенок может умереть.

— Тогда я пойду с тобой.

— Нет! Не уходи далеко от дома, ты можешь понадобиться Гвину. Он совсем ослаб за эти дни.

Бьярни стоял на просеке и смотрел ей вслед, удивляясь, почему он должен повиноваться этой девчонке в штанах, как будто она леди Од. И когда она скрылась из виду, он услышал глухое мычанье — Гвину что-то понадобилось. Нахмурившись, он вернулся в дом.

Старик уже позавтракал овсянкой и, скорее всего, хотел пить, или у него скомкалась подстилка, или он опять обделался; но оказалось другое. Его лихорадочный взгляд перебегал с Бьярни на дверь и обратно. Он замычал, пытаясь что-то сказать, и так старался выговорить слово, что его мычание больше, чем когда-либо, походило на речь.

— Иди.

— Успокойся, отец, — сказал он. — Я пойду. Хунин останется с тобой.

И обернувшись к огромному псу, который стоял рядом, тихо виляя хвостом, велел:

— Сиди здесь и жди.

Выходя из дома, он услышал недовольное скуление. Пес привстал, умоляя его взглядом и хвостом.

— Сторожи, — сказал он, и Хунин уселся обратно, недовольно вздохнув.

Бьярни вышел за ворота и пошел вниз, вдоль посевов ячменя, к краю долины. Он никогда еще не был в долине, но, охотясь, часто бродил вокруг нее и дорогу знал хорошо. Вскоре, спускаясь с холма над ольховником, он увидел неподалеку Ангарад и замедлил шаг. Пока что он не хотел тревожить ее. Главное, не упускать из виду…

Он нагнал ее уже на краю деревни. Нахмурившись, она мгновенно обернулась, заслышав его шаги по торфяному лугу.

— Я просила тебя остаться с Гвином, — сказала она.

— Гвин сам просил меня пойти за тобой, — отрезал он. — Я оставил с ним Хунина. — Он вдруг усмехнулся. — Где же быть твоему наемнику, как не рядом с тобой?

Гнев миновал, и они вместе пошли по тропинке — Бьярни держался на пару шагов позади. Как и полагается охране.

Деревня была обычным скоплением хижин, крытых торфом и утёсником, и нескольких домов побольше, только не хватало усадьбы вождя, но Бьярни знал, что у валлийцев[99] принято, чтобы простой народ жил в деревушках, а усадьбы вождей и другой знати располагались в отдалении от них. Хозяйство Ангарад в достославном прошлом наверняка было одной из таких усадеб.

Тропинка перешла в деревенскую улицу, ведущую вниз, мимо хижин, коровников и амбаров. Везде кипела работа. Мужчины трудились в мастерских и кузницах, кто-то тащил поросенка по каменистой улице, женщины, закутавшись от моросящего дождя в накидки, суетились между домами и коровниками, наполняли бадьи водой из колодезя, а дети и собаки возились во дворах.

Когда они появились на улице, все стихло, детей позвали домой, а мужчины и женщины исчезли или обходили их как можно дальше. Только собаки подошли, дружелюбно виляя хвостами, и кузнец — могучий человек, которому повиновалось холодное железо, не боялся ведьм и другой нечисти, — не обратил на них внимания. Но Бьярни чувствовал, что за ними наблюдают, даже когда никого не было видно.

У хижины, где старая кошка дремала на куче мусора, Ангарад остановилась и нырнула в дверь, Бьярни последовал за ней, щурясь от торфяного дыма. Женщина, приходившая вчера, сидела у огня, держа на руках больного ребенка. Когда Ангарад вошла, она подняла голову, на мгновенье отпрянула в испуге, но овладела собой и подвинулась, чтобы дать ей место и показать ребенка. Они заговорили шепотом, не сводя глаз с малыша. У огня был приготовлен кувшин с водой.

— Жар спадает, — сказала Ангарад, положив руку на лоб ребенка. Она налила немного воды в чашку, которую принесла с собой, и, поставив ее греться на огне, развязала полоски ткани, сняла с ребенка листья, ставшие сухими и ломкими, и укутала его оленьей шкурой.

Затем она достала из узелка такие же листья и бросила их в воду. Послышалось шипенье, едкий пар заполнил комнату, и она вновь принялась бормотать молитвы, которые Бьярни уже слышал не раз: «Pater noster…».

Бьярни стоял у двери, прислушиваясь к шорохам на улице, и ему казалось, что все это тянется целую вечность. Но вот Ангарад положила ребенку свежие припарки, дала матери еще одну склянку и, сделав все необходимое, собрала узелок и встала.

Женщина в отчаянии схватила ее за руку:

— Он выживет?

— Думаю, да, — сказала Ангарад. — Жар спал, и дышать ему легче. Если станет хуже, пошли Анила за мной, и я приду.

Она мягко высвободила руку, вышла мимо Бьярни на улицу и направилась обратно к холму.

По пути в деревню казалось, что Ангарад думает только о больном ребенке, но теперь, благополучно завершив дело, она задумалась о другом. Там, где тропинка вела мимо первых посевов, она остановилась и взглянула через ограждение на ячменное поле, кое-где украшенное алыми маками. Дождь перестал, и бледные лучи солнца проникали сквозь ветер.

— По милости Богородицы погода улучшилась; в этом году будет добрый урожай, — сказала она и продолжила путь по крутой тропинке.

Навстречу шел человек с собакой и тюком овечьей шерсти на плече. Когда они подошли, он остановился, резко развернулся и исчез за оградой из боярышника. Ангарад посмотрела ему вслед, не замедлив шага.

— Он был одним из работников в нашей усадьбе, пока не ушел в прошлом году.

— Одним из? Значит, были и другие?

— Нельзя работать в таком большом хозяйстве, как Гвин Кед — каким оно было раньше — без помощников. Было еще двое, и служанка в доме.

— И все ушли?

— Наверное, они боялись однажды ночью повстречать рогатого у моего очага.

Она говорила так, будто ей безразлично, но в голосе он почувствовал такую горечь и боль, что взглянул на нее. Она не ответила на взгляд и шла с поднятой головой, любуясь долинами, простиравшимися до самого подножья снежных холмов.

— Хотя нет, мне кажется, за всем этим стоит Ривеллан, мой родственник.

— Хороший же он родственник.

— Он любит только одно, — сказала Ангарад спокойно, — землю… Он хочет отнять ее у меня. Он предложил мне за нее золото.

— А своей земли у него нет?

— Полно, — сказала Ангарад, все еще глядя на долины. — Вон там его земли. Он вождь и господин в трех долинах и пастбищах на Англси, которые король пожаловал ему как своему сокольничему. И еще он хочет мою землю, а король во всем ему потакает.

Они спустились в Гвин Кед через густые заросли дуба, боярышника и диких яблонь, оставив за собой высокий холм, закрывавший долину. А внизу, по землям усадьбы, бежал ручеек.

— Ты бы взяла золото за Гвин Кед?

— Я бы скорее умерла.

— Знаешь, — сказал вдруг Бьярни, остановившись на берегу, — мне кажется, тебе стоит отдать ему Гвин Кед, пожелать счастья и пойти со мной. Я отведу тебя в наше поселение. — Он слышал свои слова, не веря, что и правда произносит их.

— Нет, — сказала Ангарад.

— Тут опасно. И ты это знаешь. Ты же боишься. Пойдем со мной.

— Конечно, боюсь. Иначе зачем я, по-твоему, вцепилась в тебя, когда ты появился из моря, со своим огромным мечом, поражающим врагов? Я не оставлю землю, которая принадлежала моему отцу и его предкам.

Бьярни покачал головой в недоумении.

— Мой народ может строить себе дома и очаги в любом месте, куда направит его попутный ветер.

— Но я не такая, как вы. К тому же я не могу оставить Гвина.

И он понял, что переубедить ее невозможно.

Когда они вернулись в дом, все было как и до их ухода: старик лежал, уставившись блестящими глазами на дверь, а черный пес сидел рядом с ним — теперь же он вскочил и, виляя хвостом, уткнулся головой в колени Бьярни, приветствуя хозяина. И на мгновенье Бьярни показалось, что Ангарад все выдумала и заставила его поверить — ведь она так долго жила здесь одна. Но тут он вспомнил пустынную деревенскую улицу, и как люди делали знаки против сглаза, когда она проходила мимо… и схватился за меч, висевший у пояса.

Глава 21. Зловещая жатва

Солнечная погода продержалась достаточно долго, и вскоре ячмень на полях созрел к жатве.

— Умеешь обращаться с серпом? — спросила Ангарад резко, и Бьярни, как ни странно, раздосадованный предположением, будто он умеет только рубить мечом, грубо ответил:

— Конечно! Сезон плаваний заканчивается с началом жатвы.

Они работали на удивление слаженно: Бьярни шел впереди с серпом, а Ангарад за ним, собирая снопы. Привычный сбор урожая — на широких полях, когда все жители поселения помогали друг другу, был немного иным, но эта небольшая жатва — только он, и Ангарад, и Хунин, который охотился за полевыми мышами среди снопов, — неожиданно показалась ему самой прекрасной на свете, и он знал, что никогда не забудет ее.

Они собрали урожай, сложили высокую гору снопов на волокуши, которые тащила лошадь, Ласточка, и уложили в амбар для молотьбы. Последний сноп с порослевыми побегами они привязали высоко под крышей для жатвы в будущем году. И в тот вечер Ангарад устроила пир — самые вкусные кушанья, какие только можно приготовить из ячменной муки и мяса, медовые пироги и вересковый эль, припрятанный в длинногорлых красных глиняных кувшинах, украшенных рельефными сценами охоты. Но главное, что отличало этот вечер, когда они, уставшие, садились ужинать, было то, что Ангарад сменила штаны и рубашку на платье шафранового цвета, вымыла волосы и расчесала их до блеска, и свила себе корону из полевых цветов — маргариток и васильков.

— Я никогда не видел тебя в женской одежде, — заметил Бьярни, сидя напротив и разглядывая ее сквозь дым очага.

— Богатое платье не годится для чистки конюшни, — сказала Ангарад спокойно. И улыбнувшись, встала, чтобы отнести медовый пирог, размоченный в эле, старику. Гвин слабел с каждым днем и почти всегда спал, все меньше понимая, что происходит вокруг. Но пир в честь сбора урожая был устроен и для него. Бьярни смотрел, как она опустилась на колени рядом со стариком и стала кормить его ложкой, что-то тихо рассказывая.

Затем она вернулась к огню. У Бьярни появилось странное чувство, что он не только впервые видит Ангарад в платье, но и вообще только сейчас разглядел ее. И дело было не только в одежде: казалось, сегодня вечером она сняла с плеч какое-то бремя и отложила его в сторону, как оружие. Струна, всегда натянутая слишком туго, расслабилась, и зазвучала приятно и нежно… Хороший урожай после двух голодных лет, возможно, заставит крестьян усомниться в ее колдовских чарах или злом глазе.

Бьярни не привык к таким мыслям. Он удивился самому себе и чуть не поперхнулся элем, но Ангарад наклонилась к нему и похлопала по спине, и все вновь стало на свои места.

Вырез ее шафранового платья был гораздо глубже, чем ворот рубашки, и, когда она нагнулась, то, что висело на шелковой нити, выпало из-за пазухи, и он увидел кольцо — массивное золотое кольцо, сильно потертое, с темно-зеленым камнем. Она протянула руку, как будто хотела поймать его и спрятать на груди, но передумала и оставила висеть на виду, и Бьярни решил, что она не будет возражать, если он спросит о кольце.

— Ты потерла им волдыри на руке того ребенка?

— Золотое кольцо лучше всего отводит волдыри, как и хвост черной кошки, но его у меня нет.

Она вдруг сняла с себя нить и протянула ему.

Он помедлил минуту, прежде чем взять.

— Оно волшебное?

— Только для ребенка, у которого пошли волдыри. Я пользуюсь им, потому что оно мне дорого. Оно принадлежало моему отцу, а до него — его отцу, и так до древних времен, когда римские солдаты построили большую крепость, чтобы защитить бухты Англси.

Бьярни повернул кольцо, и зеленый камень заблестел в свете пламени. На нем было что-то высечено — какая-то рыба… он нагнулся поближе к огню и увидел, что это дельфин.

— Моряки говорят, что, если дельфины следуют за кораблем, плаванье будет удачным.

Он вернул ей кольцо, она повесила его на шею и спрятала на груди.

— Оно велико для моей руки, — сказала она. — Но в доме не осталось мужчин, чтобы носить его…

Этим вечером она была мила и спокойна, они сидели у торфяного огня, под ячменным снопом, а Хунин, растянувшись неподалеку, гнался во сне за зайцами. Они болтали, как никогда раньше, по очереди рассказывая друг другу обо всем на свете, словно дети, поклявшиеся в вечной дружбе. Бьярни рассказал о своем детстве в Норвегии, до того как приплыл на запад к своему брату в Рафнглас; он редко вспоминал об этом в последние пять лет и даже не думал, что это так важно для него. Ангарад же рассказала о тех временах, когда полуразрушенное ныне хозяйство кипело жизнью, об отце и брате, пока их не постигли беды. И тут она упомянула Ривеллана.

Бьярни нахмурился.

— Да, он тоже был частью той жизни, — сказала Ангарад. — Он рос здесь, в доме моего отца, и дружил с моим братом. Но уже тогда он был алчным — хотел заполучить землю и все, чего только ни пожелает; его отец был главным королевским сокольничим, и ему ото всего полагалась львиная доля.

— Разве королевский сокольничий — такой важный человек? — удивился Бьярни. — Он же только ухаживает за охотничьими птицами короля?

Она рассмеялась.

— Королевский сокольничий не ухаживает за птицами, это делают его подчиненные. Например, королевский факелоносец несет перед королем факел только в праздничные дни, а королевский лесоруб не таскает сам дрова и торф, чтобы разжечь огонь в Каминном зале. Только королевский гусляр, королевский капеллан и первый рыцарь всегда должны быть рядом с королем, чтобы исполнять свои обязанности. Остальные просто носят титул как знак власти и почета и почти ничего не должны делать. Когда Ривеллан стал королевским сокольничим после своего отца, он еще больше уверился в том, что любое его желание должно быть исполнено. И он пожелал меня — мне тогда было двенадцать лет, и в этом возрасте уже можно вступать в брак, хотя он был на десять лет старше. Он пришел к моему отцу, но тот отказался отдать меня против моей воли. Между ними вспыхнула вражда. А мой отец уже был болен. Думаю, он отослал меня в обитель, когда почувствовал, что умирает, чтобы защитить от того, что могло случиться после его смерти.

— Ты не возражала? — спросил Бьярни. Он не представлял себе Ангарад в затворничестве, среди святых сестер.

— Это лучше, чем выйти замуж за Ривеллана, — спокойно ответила Ангарад.

За окнами поднялся ветер, он подхватил дым и заволок дальний угол комнаты голубоватой дымкой. Старик закашлялся, и Ангарад встала, чтобы принести ему воды, а затем вернулась к огню. Они заговорили о другом, и она рассказала, как ей жилось в монастыре, о сестре Аннис, научившей ее врачевать, о сестре Гарнифлейт, настолько жадной, что она украла медовые пироги, которые матушка-настоятельница отложила для гостей, и пыталась свалить все на Мусис, монастырскую кошку…

Вдруг Хунин поднял голову и замер, глухо рыча. Бьярни взглянул на Ангарад и прислушался, но ничего не услышал в неторопливых порывах ветра. Он положил руку на шею пса и почувствовал, как у того шерсть встала дыбом. Спустя несколько мгновений в тишине долины раздался топот конских копыт.

— Кто может нестись сюда, словно Дикий Охотник[100], да еще в такую погоду? — спросил Бьярни и поднялся, сжав рукоять меча.

— Только один человек, — Ангарад встала и направилась к двери. — Мы как раз говорили о нем…

Снаружи было светло, почти как днем, все под огромной полной луной отбрасывало на землю острые тени, и облака с серебряной бахромой бежали по небу. Не успели они выйти на крыльцо, как человек верхом на коне с дикими воплями ворвался сквозь ворота в терновнике, будто сам сатана, и две собаки, белые, как лунный свет, бежали перед ним; мгновенье спустя он круто осадил коня у самого порога, так что тот взвился на дыбы.

— Ривеллан! — сказала Ангарад, но Бьярни уже узнал его. — Что привело тебя в такой час?

— Прекрасная ночь для охоты, — сказал тот. Пламя факелов сквозь открытую дверь осветило нервное, храпящее животное красно-гнедой масти и багряный плащ наездника — в лучах солнца они пылали бы, как огонь, но при свете луны казались темными, как нечисть из Полых холмов, пока Ангарад не подошла к ним с факелом, который сняла со стены.

— Я был неподалеку, решил заехать к тебе и спросить про урожай.

— Урожай хороший, — сказала Ангарад с тихим торжеством. — Хороший урожай после двух тяжелых лет. Может, неудачи наконец покинут нас.

Бьярни уловил в ее голосе вызов.

— Теперь я вижу сам, о чем говорит вся деревня: прекрасный незнакомец с черным псом, который явился к тебе из моря в ночь, когда бушевала гроза.

Он хлестнул взглядом по Бьярни с любопытством, насмешкой и — самое опасное — страхом. Бьярни выдержал взгляд, не проронив ни слова и чувствуя, как замер Хунин у его ноги.

Ангарад охотно ответила, все еще радуясь хорошему урожаю:

— Что ж, теперь ты видишь сам: это Бьярни Сигурдсон, моряк, потерпевший крушение той ночью вместе со своим псом. Буря стала для меня большой удачей, ведь, когда Гвин слег, мне пришлось работать в усадьбе одной.

Мужчина засмеялся.

— Выдумаешь тоже! Или он тебе наговорил?

— Это правда, — сказала Ангарад.

— Значит, правда, — в голосе Ривеллана проскочила насмешка, — значит, в честь жатвы ты надела лучшее платье и украсила волосы полевыми цветами?

Бьярни видел, как его взгляд скользил по ней с самодовольным наслаждением, и понял, что он тоже очарован ее видом в женской одежде. При этом он выставлял рогами пальцы руки, которой держал поводья, скрыв ее в складках плаща.

— Вся деревня, должно быть, пирует этой ночью.

— Что ж не пригласишь гостя выпить кружку эля в честь жатвы?

— Я принесу тебе эль, коли желаешь, но пригласить в дом не могу. Гвин умирает, не будем его беспокоить.

— Понятно, — его лицо внезапно изменилось. — Не надо эля. Лучше не есть и не пить в этом доме. А что касается жатвы — забудь о ней. Олень забрался на посевы два дня назад. Этой зимой амбары будут пусты.

У Ангарад перехватило дыхание, и Бьярни почувствовал, как она напряглась всеми струнами души.

— Ячмень был цел, когда мы проходили там три дня назад.

— Да, кое-кто видел, как ты стояла и смотрела на него, и он с тобой. Той же ночью появился олень.

— Я тут не при чем, — сказала Ангарад ровным и четким голосом, как будто стояла перед судом.

— Неужели? Но крестьяне считают по-другому, а страх — опасный зверь, стоит ему вырваться наружу. Советую тебе отправиться назад в монастырь. Я заплачу золотом за твое второе приданое, если ты лишилась первого, так безрассудно вернувшись в мир[101].

Ангарад ответила тем же четким, спокойным голосом:

— Я не продам тебе землю за приданое на Небесах, даже если ад разверзнется у моих ног!

Ривеллан не подал виду, что эти слова задели его за живое, но конь, которому не терпелось сорваться с места, задрожал и забил копытами, вскинул голову и фыркнул, как будто его резко дернули за узду.

Хунин, который все время тихо ворчал, грозно зарычал, предупреждая врага держаться подальше. Ривеллан свистнул, и в тот же миг собаки, готовые броситься вперед по мановению руки хозяина, ощетинившись, кинулись на Хунина.

Хунин совсем не был бойцом, но никогда не убежал бы от опасности, поджав хвост. Он радостно прыгнул навстречу двойной угрозе, и в следующую минуту у самого порога завязался дикий, суматошный бой.

Ривеллан отдернул испуганного коня в сторону и с любопытством наблюдал, но бой продлился недолго — двое против одного, не приученного быть убийцей.

Ангарад крикнула:

— Отзови собак!

Бьярни кинулся в безобразный клубок царапавших друг друга когтей и грозных челюстей, готовых разодрать все на своем пути. Хунин лежал на земле, и одна собака схватила его за горло. Бьярни вцепился в косматую шею, пытаясь оттащить ее, но как только он стал разжимать крепко стиснутые челюсти, вторая собака накинулась на него, свалив с ног, и он почувствовал, как ее зубы вонзились в плечо. Хунин еще боролся, но силы покидали его. Не долго думая, Бьярни выхватил из-за пояса нож, который словно сам вырвался из чехла, и вонзил в горло нападавшего. Теплая кровь выхлестнула на руку, и собака захрипев, упала. Он схватился за ошейник Хунина, когда пес еле встал на ноги, задыхаясь и хватая ртом воздух, и попытался отбиться от второй собаки. Но тут над его плечом появился огонь, брызжущий воском и искрами, — факел, который Ангарад, сунула в рычащую морду. И собака Ривеллана отпрянула, мотая головой и визжа, как щенок.

Бой закончился неожиданно и все стихло. Одна собака все еще пыталась, задыхаясь, рычать, другая скулила и терла лапой обожженную морду. А третья дергалась на земле, и кровь била из ее горла красным фонтаном. Вскоре она затихла.

— Ты убил моего лучшего пса, — прошипел Ривеллан.

— Который со своим братом хотел убить моего — по твоему приказу, — возразил Бьярни.

На мгновенье ему показалось, что Ривеллан потребует Хунина взамен своей мертвой собаки, и он задумался, как поступить.

Но Ривеллан, казалось, угадал его мысли, и его толстые губы искривились усмешкой:

— Думаешь, я взял бы такого пса в свою свору?

И снова зазвучал голос Ангарад, спокойный, мелодичный и острый, как наточенный меч:

— Ривеллан, брат мой, ты увидел то, за чем приходил, и сказал то, что хотел; теперь уезжай, пока полная луна еще высоко и осветит тебе обратный путь.

Мужчина повернулся в седле, чтобы посмотреть на нее, стоящую с высоко поднятым факелом.

— Да, я увидел то, что хотел, — о чем говорит вся деревня: тебя с твоим левшой, морским бесом и черным призраком. Как тебе удавалось околдовывать меня все эти годы, пока ты не укрылась у святых сестер?

Он говорил тихо, почти нараспев, но вдруг пронзительно закричал:

— Да, я видел тебя с полевыми цветами в волосах, когда посевы в долине побиты и растоптаны. Помни об этом — ты, с ведьминым клеймом на длинной белой шее!

Глава 22. Охота на ведьм

Выкрикнув последние слова, Ривеллан дернул коня за узду, вонзил шпоры в бока, и несчастное животное ринулось к долине, а оставшаяся в живых собака понеслась следом.

Спустя несколько мгновений они уже вынеслись из ворот в терновой ограде, оставив за собой истоптанный, взбудораженный двор — ожесточенный стук копыт донесся с тропинки, — словно это опять мчался Дикий Охотник — затем по торфяному склону долины и исчез вдали. Наступила тишина, и только ветер завывал под луной. Бьярни тяжело вздохнул и протянул руку, чтобы отдернуть Хунина, который, тихо рыча разодранным горлом, подкрался понюхать мертвого пса, лежавшего у порога.

— Я унесу отсюда собаку, — сказал он.

Ангарад покачала головой.

— Сначала я перевяжу твои раны и Хунина. В дом, оба.

Бьярни только теперь почувствовал боль в укушенном плече и увидел кровь, которая испачкала порванную рубашку и нож.

Когда он разделся до пояса и уселся у очага, где было больше света, она засучила рукава и поставила воду разогреваться на углях, а сама достала чистые полоски ткани и мази из сундука в спальне, промыла и осмотрела раны, закапав туда какую-то жгучую жидкость и смазала укус темной вонючей мазью, которая жгла, как огонь.

Посмотрев на ее хмурое, сосредоточенное лицо и руки, грубо обрабатывавшие рану, Бьярни сказал, не жалуясь, а просто к слову:

— Ты делаешь мне больно… Обычно ты бываешь поласковее с теми, кто обращается к тебе за помощью. Это из-за твоего родича?

— Из-за того, что я злюсь или испугалась? Нет! — сказала Ангарад, взяв полоску ткани. — На зубах у собак много заразы, которую надо вымыть из раны, пока она не успела отравить кровь. — Она принялась перевязывать плечо и руку.

Бьярни смотрел на нее. Она не отрицала, что разозлилась и испугалась, и он знал, что она дрожит от страха, который чувствовался в ней все лето; и причиной ее страха был молодой человек на красно-гнедом коне, оставивший мертвого пса на пороге ее дома.

— Жаль, что пришлось убить собаку, — сказал он. — Я нажил тебе врага или еще больше разозлил его.

Ангарад завязала полоску ткани.

— Завтра надо будет проветрить рану, а пока лучше прикрыть мазь.

— Если я служу тебе, лучше расскажи, с какой напастью придется бороться. Твой родич сказал, что хотел тебя много лет назад, и все еще хочет — я видел по его взгляду. Но все же он советовал тебе вернуться к святым сестрам. Я не понимаю.

— Все очень просто, — сказала Ангарад. — Я тебе говорила, что он жаден и хочет отобрать у меня землю. Раньше он готов был взять меня даже без земли, но потом умер мой брат, и я вернулась в усадьбу, и он решил, что сможет получить все вместе, а когда понял, что ничего не выйдет, желание еще сильнее распалило его сердце — задолго до того, как ты и Хунин появились в ту грозовую ночь. Он все еще хочет и то и другое, но, если ему удастся упрятать меня за стены монастыря, он, по крайней мере, завладеет землей, — она нервно рассмеялась, схватившись за горло. — А силой он меня не возьмет, если у меня на шее и правда ведьмин знак.

Она повернулась к черному псу, который лежал у огня и тер лапой изодранную морду.

— Теперь твоя очередь, мой черный друг.

И пока Бьярни держал собаку у колена, она промыла и смазала мазью его раны, которых было немало, потому что кроме морды и обкусанного горла, у него была длинная глубокая рана на боку, и одно ухо висело, как стяг, вынесенный из жестокой битвы.

Когда она закончила, Бьярни вышел наружу, чтобы бросить тело собаки в помойную яму за домом и почистить свой нож, вонзив его несколько раз в торфяной стог. Сломанной терновой ограде придется подождать до утра.

Но этой ночью случилось еще кое-что. Когда он вернулся на крыльцо, то услышал в доме хриплое дыхание, которого не слышал раньше. Ангарад опустилась на колени рядом с Гвином, с факелом в руке и приложила пальцы к горлу старика, как будто слушала через них.

Она подняла голову, когда Бьярни подошел к ней, оттолкнув ногой любопытную морду Хунина.

— Он понял, что произошло сегодня, — сказала она. — Думаю, он отходит в мир иной.

Лицо старца потемнело. Он лежал, уставившись вверх, но глаза его уже не видели стропила крыши; открытый рот покосился, и из него доносилось свистящее дыхание.

— Неужели ты ничем не можешь помочь? — спросил Бьярни.

Она покачала головой.

— Только быть рядом: он будет знать, что не один, если придет в себя.

Старик Гвин умер на рассвете, когда над долиной запели чибисы.

Ангарад, опустившись на колени, совершила древний обряд своего народа, приготовив умершего к погребению. Все это время Бьярни, сам не зная почему, стоял в дверях, вынув меч и всматриваясь в долину, как будто на страже.

Когда Ангарад закончила и они одели старика в его лучшие одежды, Бьярни сказал:

— Я схожу за священником, если скажешь, где его найти…

Она гневно покачала головой:

— Он не придет в этот дом. А я не отдам тело Гвина жителям деревни, которые наверняка откажут ему в христианском погребении: ведь он был моим слугой.

— Тогда как мы поступим? — спросил Бьярни.

— В сумерках отнесем его к Кресту и похороним там, — она говорила так, словно решение было принято давно. — Он любил это место, еще когда пас наши стада, и, думаю, Крест освятит землю.

Когда наступил вечер, Бьярни привязал к Ласточке волокуши, и они положили на них тело старика, завернутое в одеяло, под которым он пролежал столько месяцев. С последними лучами заката они отправились вверх по долине, Ангарад шла впереди, ведя за собой лошадь, Бьярни — сзади, с лопатой на плече, следя, чтобы неподвижная ноша не свалилась с волокуш на ухабистой дороге, а Хунин следовал за ним.

В начале долины, на диком пастбище, покрытом вереском и утёсником, на границе усадьбы уже много поколений возвышался древний кельтский Крест[102], и рядом с ним Ангарад остановила Ласточку. Отсюда лучи заходящего солнца еще тянулись темно-золотой струей далеко за Англси. Но уже появилась луна и пролила на них свой бледный свет. Бьярни снял лопату с плеча и принялся копать.

Было тяжело продираться сквозь плотную поверхность, пронизанную старыми вересковыми корнями, но под ней почва оказалась мягче. Монотонный звук падавших комьев земли заглушал шелест ветра по вересковому склону, и только резкий звон лопаты, иногда ударявшейся о камень, нарушал тишину. Вскоре он вырыл глубокую яму и стоял в ней, выбрасывая землю через плечо.

Запах почвы ударил ему в нос, и он слышал, как за спиной падали тяжелые комья. Хунин хотел прыгнуть к нему, и его пришлось оттолкнуть.

— Кажется, достаточно, — сказала Ангарад.

Бьярни выпрямился, измерил взглядом глубину могилы и кивнул:

— Да, волкам сюда не добраться.

Он вылез из ямы, они подняли тело Гвина с волокуш и, как можно бережнее, спустили вниз, в могилу. В последнюю минуту Ангарад, бродившая среди вереска, пока Бьярни рыл, склонилась над покойным и положила ему на грудь целую охапку колокольчиков. Затем лопатой и руками они закопали яму, хорошо утрамбовали землю и сверху прикрыли вереском. Тело старика настолько высохло, что земля почти не возвышалась над ним. Днем будут видны следы. Да разве кто придет сюда? Никто не знает, что старик умер, и никому, кроме них двоих, до этого нет дела.

Стало совсем тихо, только дул ветер и в лесу закричала сова, но небольшой холм у Креста оставался безмолвным.

И в этой тишине Ангарад произносила слова на диковинном, величественном языке, на котором она отмеряла лечебные снадобья.

Она подошла к старой лошадке, развернула ее и направилась вниз по долине. Над западным склоном пустоши, окутанном вечерними тенями, небо казалось светлее, чем обычно, и горело красным заревом. Бьярни заметил это мгновением раньше Ангарад и остановился, положив ей руку на плечо.

— Что… — начала было она, а потом вскрикнула:

— О нет! Пресвятая Богородица, нет!

— Подожди здесь с Ласточкой, — сказал Бьярни и направился по мягкому изгибу холма к яркому пятну, разраставшемуся в небе.

Вместо ответа она кинула поводья Ласточки на ветку ободранного боярышника и мигом догнала его. Он не стал спорить, ее все равно не переубедишь, к тому же сейчас не стоило тратить время на ругань — и они пошли вместе.

— Пригнись! — шепнул он, когда они добрались до вершины холма, и остаток пути они проползли по земле. Потом они тихо лежали на краю выступа и смотрели вниз. Бьярни держал Хунина за ошейник, не позволяя ему издать ни звука. Под ними, за пастбищем, были видны усадьба и все хозяйственные постройки, ярко освещенные танцующими языками пламени. Горели амбар и конюшня, и прямо на их глазах огонь перекинулся на крышу дома, извиваясь под порывами ветра. Виднелись и люди, темные, озаренные пламенем, бегающие с горящей соломой от одного строения к другому, чтобы поджечь всю усадьбу, а на краю двора выделялась фигура в багряном плаще на красно-гнедом коне; и ветер донес до них безумные вопли:

— Сжечь ее! Сжечь ведьму!

Бьярни со свистом втянул воздух ноздрями, и на мгновенье потянулся к рукоятке меча в яростном стремлении броситься вниз по пастбищу в самую гущу этих людей, и убивать, убивать, убивать, начиная с наездника. Он поверг бы многих, прежде чем они остановили бы его.

Но если он умрет, какой толк для Ангарад? Он подавил гнев, а рука его потянулась к руке девушки и сжала ее.

— Пойдем отсюда, — сказал он.

Она вздрогнула от его прикосновения, как будто забыла о нем, но затем, не говоря ни слова, позволила ему увести себя от края холма.

Когда они отползли достаточно далеко, он встал на ноги и, крепко держа ее руку, повел за собой. Она шла, не сопротивляясь, без страха, не пытаясь убежать и даже не осознавая, что навсегда покидает свой дом.

А когда они вернулись к боярышнику, она стояла неподвижно рядом с деревом, пока он нашел лопату, вонзил ее глубоко в вереск и отвязал Ласточку от волокуш.

— Ты можешь идти? — спросил он. — Без надобности лучше не утомлять Ласточку.

Она не ответила, но пошла рядом с ним, когда он повернул на восток, ведя за собой лошадь, а Хунин брел следом.

Незадолго до рассвета они вышли на старую мощеную дорогу, от которой теперь остались лишь канавы по сторонам и щебень, покрытый вереском. Возможно, это одна из тех дорог, которую выложили римские солдаты. Бьярни слышал об этом. Нет смысла спрашивать Ангарад, которая брела всю ночь, словно околдованная темными духами с Полых холмов.

Как бы то ни было, шли они, кажется, в верном направлении. На рассвете дорога привела их к крепости у небольшого ручейка, текущего с холмистых пустошей, с берегами, заросшими орешником и рябиной. Свернув с дороги, они пошли вниз по течению ручья к заводи, переходящей в небольшое озеро, в котором отражалось небо.

Хорошее место для отдыха, вдали от дороги, хотя вряд ли по ней кто-то ходил за последнюю сотню лет. Здесь Бьярни устроил привал для своего маленького отряда, и Ангарад, как только перестала идти, опустилась на колени и села. Бьярни оставил ее между корнями рябины — обхватив руками колени, она смотрела прямо перед собой — и отвел Ласточку к озеру, чтобы дать напиться, снял с нее уздечку и пустил пастись.

В озере могла водиться рыба. Но прежде Бьярни вернулся, чтобы хоть чем-то помочь Ангарад. Он очень беспокоился — когда же она перестанет вести себя, как призрак, и очнется.

А может, ей лучше пока оставаться так… Но когда он подошел к ней, Ангарад озиралась вокруг, словно только что пробудилась от глубокого сна. Первые лучи солнца проникали сквозь ветви рябины и освещали ее лицо.

— Значит, это не сон, — произнесла она, увидев его.

Бьярни покачал головой и, неожиданно почувствовав усталость, сел рядом с ней.

— Нет, не сон.

— Я должна вернуться.

— Ты не можешь вернуться, — сурово сказал он.

— Я должна. Я не могу оставить всё Ривеллану.

— Думаю, у тебя нет выбора, — прямо сказал ей Бьярни. — Теперь ты не можешь даже выйти за него замуж.

— Я никогда не могла — и не хотела, — отрезала Ангарад. — Но я должна вернуться. Гвин Кед принадлежал моему отцу и его предкам.

Теряя терпение, он понял, что ему не удалось поколебать ее решимость. Он был встревожен и голос его зазвучал грубо:

— Земля — всего лишь земля, и где-то есть другая земля, на которой можно жить. Гвин умер, и твоему родичу не достанется оттуда ни одного живого существа.

— Кроме уток, — то ли засмеялась, то ли заплакала Ангарад.

— Мне жаль, что мы не спасли твоих уток. Зато спасли Ласточку. — К своему удивлению он, немного неуклюже, взял ее за руку. — Я отведу тебя в обитель к святым сестрам, если хочешь. А если нет, тебе остается только пойти со мной в Рафнглас.

До этой минуты он не задумывался, что будет делать с Ангарад и куда отведет ее, — он знал только, что должен увести ее от горящей усадьбы; теперь он слышал свои слова, как чужие, и удивился не меньше нее. Она убрала руку и взглянула на него, приподняв брови.

— С чего ты взял, что я выйду замуж за голубоглазого варвара?

Гнев и обида кольнули сердце Бьярни.

— Кто говорит о свадьбе? У тебя даже приданого нет!

С минуту они смотрели друг на друга, готовые разругаться навсегда. Потом Ангарад сказала, привычным жестом коснувшись отметины на шее:

— И красоты вместо него.

Напряжение спало, и Бьярни проглотил боль и ярость, чтобы успокоить девушку.

— По-моему, ты хорошенькая, — пробормотал он неуклюже.

И вдруг понял то, что не понимал раньше: его народу ничего не стоило покинуть свой надел, и море было таким же домом, как земля — а она другая. И кроме лет, проведенных в обители, у нее был только один дом, одно родное место — долина и усадьба, которые теперь стали пеплом. Ее вытолкнули в незнакомый мир, где она ничего не знала, — холодное, пустынное место; Бьярни чувствовал в ней этот холод. И он, единственный родной ей человек, все же оставался чужим, хотя они трудились вместе все лето и многое узнали друг о друге.

Несмотря на усталость, он отчаянно думал, как лучше поступить, что лучше сказать. Он не умел объясняться в любви, но руки вдруг обняли ее и он прижался лицом к шее, рядом с красным пятном, и тихо сказал:

— Я сделал то, чего не делал никогда раньше. Прошлой ночью я не стал драться ради тебя. Потому что не позволю им убить тебя.

На этот раз она не отстранилась, а обвила его шею руками, и он почувствовал, как возвращаются к ней тепло и жизнь.

— У меня есть приданое, — грустно рассмеялась она. — Лошадь и кольцо, которое исцеляет от волдырей.

— Прекрасное приданое, — согласился Бьярни, и они соскользнули в теплую траву у ручья.

Глава 23. Возвращение

Наступила поздняя осень, когда Бьярни привел их в Эксдейл и они повернули к морю по длинной тропе, лежащей в низине между старыми поселениями Рафнгласа. Их путь был не таким уж долгим, но они не спешили, поднимаясь по холмистым пустошам и прошли через лес, такой густой, что, когда они почувствовали под ногами твердую римскую дорогу, казалось, ни один смертный не ходил здесь до них.

Они шли неторопливо, расставляли ловушки для дичи и ловили форель, иногда останавливались на целый день, чтобы дать Ласточке отдохнуть; однажды, в плохую погоду их приютил святой отшельник — он, кажется, даже забыл, какой он веры. А один раз косолапый бурый медведь слишком близко подошел к костру их маленького лагеря — Хунин залился лаем, и им пришлось отгонять медведя пылающими ветками. Не раз они поворачивали на восток из-за гор и непреодолимых рек и теряли из виду море — единственный ориентир по дороге в Рафнглас, — которое всегда должно было находиться слева. Бьярни даже стал сомневаться, сможет ли он добраться до дома.

Наконец, когда день клонился к закату, по небу плыли облака, и ветер ревел в лесах — вдоль ручья, желтевшего опавшими березовыми листьями, они пришли в Эскдейл.

Большую часть пути они шли пешком, ведя за собой Ласточку, и лишь изредка верхом, и только по очереди. Но у первой межи поселения Бьярни сел на лошадь и усадил Ангарад перед собой, чтобы возвратиться домой, как и следует мужчине, который пять лет бороздил неведомые моря. Ему казалось, что Ангарад все поняла и посмеивается над ним, но, когда он взглянул на нее, лицо ее было совершенно серьезным.

С той же серьезностью она сняла старый вязаный колпак и распустила волосы, смахнув их с плеч. Ей тоже хотелось произвести впечатление.

Так они и въехали в Рафнглас.

Народа на улице в это время было немного — мужчины еще не вернулись с полей, а женщины готовили ужин. Но иногда старуха за прялкой у входа в дом, ребенок, играющий в пыли, мужчина с вязанкой хвороста, кузнец с лемехом в дверях кузницы смотрели вслед молодому человеку в оборванной, запылившейся одежде, верхом на старой кобыле, девушке в мужских штанах и рубашке, сидящей впереди него, и громадному черному псу, хромающему на одну лапу.

За пять лет поселение выросло, появились новые лица, а знакомые сильно изменились, и Бьярни никто не узнал. Он чувствовал себя призраком, вернувшимся туда, где жил много лет назад. Ему не хотелось сразу окликать своих прежних друзей, этому еще придет время.

Рябина с раздвоенным стволом все также росла у крыльца братниного дома, и под ее ветвями Грэм натирал жиром свежую бычью шкуру. Он поднял голову, когда Бьярни остановил лошадь рядом с ним, и с минуту они смотрели друг на друга.

— Не узнаешь? — спросил Бьярни.

И увидел, как глаза брата потихоньку просветлели.

— Борода тебя изменила, — ответил Грэм.

Он встал, вытирая жирные руки о штаны, и, когда Бьярни спрыгнул с Ласточки, воскликнул:

— Бьярни! Столько лет прошло!

Они обнялись, похлопали друг друга по плечу.

— Пять лет! Целых пять лет, а мы думали, ты утонул!

— Однажды мне тоже так показалось, — сказал Бьярни. — Но я вернулся. Как я рад тебя видеть, старший брат, — хотя теперь он был выше Грэма.

Ангарад тоже спрыгнула на землю и смотрела на них, держа Ласточку за поводья.

Бьярни подошел к ней и притянул к себе.

— Я вернулся не один; это Ангарад, моя жена.

Он почувствовал, как она напряглась, и вспомнил, что для здешних жителей она пока не стала его женой — что ж, через несколько дней это можно исправить. Он крепко сжал ее руку.

Слуга увел Ласточку на конюшню, и они всей толпой зашли в дом — родное место, изменившееся за пять лет так же, как и Ингибьюрг, которая испуганно подняла голову от кипящей на огне кастрюли — ее лицо отяжелело, и около рта появились морщины. И дети — один лежал в люльке, а другой сидел у огня и играл маленькой деревянной лошадкой, которая скакала по теплому полу рядом с очагом. И собаки. Он поискал среди них Астрид, но ее не было. Что ж, прошло пять лет, даже больше; она, наверное, уже умерла.

— Ингибьюрг! Смотри, что вынес к нам прилив, — сказал Грэм.

— Вижу, — ответила Ингибьюрг сквозь пар из кастрюли, которую она помешивала. — Да благословят боги твой приход, Бьярни, брат моего мужа. И кого это вынес прилив вместе с тобой?

Ангарад ответила сама, старательно выговаривая норвежские слова:

— Я его жена, меня зовут Ангарад.

— Ангарад, уж точно не норвежское имя.

— Нет, — сказала Ангарад, — мой народ древнее, чем норвежский.

— Она еще плохо говорит по-нашему, — вставил Бьярни.

— Так, значит, она из бриттов?

— Да, из Уэльса. Датчане сожгли ее дом.

Ему все равно пришлось бы врать про Ангарад, и потому можно было придумать что-нибудь интересное и правдоподобное.

Женщины оглядели друг друга с ног до головы, прицениваясь, как Хунин и два пса, которые встали у очага, слегка ощетинившись.

— Ингибьюрг, принеси нашим гостям попить.

И когда она поднялась и ушла во внутреннюю комнату, Грэм подвинул стулья к огню, и они сели, поглядывая друг на друга и не находя, что сказать, после пятилетнего молчания.

— Мы не чаяли увидеть тебя снова, — наконец сказал Грэм. — Хериольф решил, что ты утонул.

Бьярни оживился.

— Хериольф? Он был здесь?

— Да, в начале лета. Он рассказал, как «Морская корова» чуть не погибла в бурю у Ормсхеда[103]. Он сказал, что ты плыл с ними в Рафнглас, и черный пес с тобой. Этот?

— Да.

— И как собака упала за борт, в смертоносные волны, а ты бросился за ней. А он и его команда ничем не могли помочь, и только пытались увести корабль от скал…

— Значит, они выбрались? — обрадовался Бьярни.

— Их долго носило ветром, пока им удалось укрыться в бухте Конуэй[104], чтобы починить корабль. Они думали, что ты утонул, и не искали тебя, хотя оставили здесь твой меч и сундук — если каким-то чудом, ты придешь за ними.

Бьярни огляделся вокруг, как будто ожидая увидеть их тут же, у стены.

— Мой меч? Мне надо было догадаться, что Хериольф позаботится о нем. А я оплакивал его смерть, как и он мою. Меч у тебя?

— Нет, он оставил меч и сундук у вождя.

Ингибьюрг вернулась с кожаным мехом жирного молока и поднесла его сначала Бьярни, затем Ангарад, сказав, как требует обычай:

— Пейте, и пусть ваш приход будет счастливым.

Она принесла, кроме того, сушеное мясо и овсянку, добавила их в кипящую кастрюлю и спросила, чуть помедлив:

— Вы ведь поужинаете с нами? Скоро все будет готово.

— Они не только поужинают с нами, — сказал Грэм и повернулся к Бьярни. — Этот дом был твоим прежде, чем ты отправился в странствование; и теперь он — твой и твоей жены. Оставайся с нами, младший брат, пока мы не сделаем для тебя пристройку и не расширим усадьбу.

Но Бьярни видел тревогу в его взгляде, и видел, как сжались губы Ингибьюрг. И обрадовался, что думал устроиться иначе.

— Нет, брат, спасибо за гостеприимство, но я хочу жить на своей земле и построить дом для себя и жены где-нибудь на склоне долины.

Облегчение блеснуло в глазах Грэма — он никогда не умел скрывать свои чувства; и Бьярни помрачнел.

— Мы с радостью вернемся к ужину. А ночь я проведу в Каминном зале. Только приютите Ангарад, пока она будет готовить свадебный пирог, и дайте ей подвенечное платье. Вот все, о чем я прошу.

Они попытались было возразить, но Бьярни встал.

— Теперь мне надо найти Рафна, забрать у него меч и передать послание, которому он обрадуется.

Он повернулся к Ангарад. Старший ребенок уже забрался к ней на колени, и прежде чем она успела снять его, сказал;

— Нет-нет, пусть сидит.

Он приподнял прядь ее волос и склонился, чтобы поцеловать ее, как бы заявляя свои права пред семьей.

Прощаясь, он ласково положил руку на плечо Грэма:

— Надеюсь, ужин не остынет до моего возвращения.

Он свистнул Хунина, хотя в этом не было необходимости — пес уже вскочил и побежал за ним, и они вместе вошли в меркнущий свет заходящего солнца.

Он нашел вождя Рафна на берегу. Вождь наблюдал, за починкой драконьей головы на носу корабля, видимо, пострадавшего в одну из летних бурь.

По дороге к берегу его уже узнавали, послышались приветствия, и весть о его возвращении побежала далеко вперед — когда он вышел на берег, могучий рыжий с проседью человек, сидевший на бревнах у входа в корабельный сарай, оторвался от работы и без всякого удивления произнес:

— Бьярни Сигурдсон! Надо же, Бьярни Сигурдсон, а не обросший морскими водорослями призрак. Не думали мы увидеть тебя снова в наших краях.

— Я сразу зашел к брату, — объяснил Бьярни. — Он сказал, что Хериольф Купец был здесь летом — он думал, что я утонул, — и я думал, что он утонул вместе с командой «Морской коровы».

— А когда пять лет назад, ты отправился в Дублин, ты ведь не думал, что вернешься?

— Сначала я хотел разбогатеть и прославиться, — ответил Бьярни. — Но многое изменилось за эти годы; теперь у меня жена, для которой я должен построить дом, когда она испечет свой свадебный пирог.

Вождь задумчиво кивнул и улыбнулся юноше.

— Нет лучшей причины для возвращения домой. А богатство?

— Что ж, я вернулся богаче, чем уходил, — ухмыльнулся Бьярни. — У меня теперь есть пес, который следовал за мной с темных улиц Дублина, и прекрасная лошадь, и три золотые монеты. И меч, и сундук, которые ты хранишь для меня.

— И, думаю, тебе есть что рассказать в Каминном зале после ужина.

— Да, и это тоже. Я обещал отужинать с братом и его женой — с нашими женами, — но потом я приду, расскажу тебе обо всем и заберу сундук и меч, которые оставил Хериольф.

— Этот меч лучше того, что я тебе дал, — заметил Рафн, глядя на прекрасный клинок, который Бьярни бережно положил на колени.

— Да, — согласился Бьярни. — И я его заслужил. Но даритель велел отложить другой меч для моего первенца.

Рафн от души рассмеялся.

— Что ж, не будем обирать твоего первенца.

До сих пор они разговаривали вполне дружески, в окружении людей, которые чинили корабль и теперь, на ночь глядя, собирали свои инструменты. Они ни словом не обмолвились, почему Бьярни пришлось покинуть дом, и он не мог сказать о послании, которое нес столько лет.

— Рафн Седриксон, — сказал он тихо и неожиданно серьезно, — мне нужно кое-что передать тебе — я три года нес это послание.

Рафн встал, и они обогнули корабельный сарай, стоявший среди ветреных дюн, окаймленных тростником.

— Какое послание? — спросил Рафн, остановившись в тени сарая. — От кого?

— Три года назад на Айоне меня крестили во имя Белого Христа, и святой отец, который поручился за меня, просил передать тебе послание.

Бьярни смотрел на берег и извилистую водную гладь в тусклом блеске серебристого заката — и вдруг почувствовал, как замер стоящий рядом с ним человек.

— Я рассказал ему о том, что сделал в поселении, и, выслушав меня, он сказал: «Когда закончатся годы твоего изгнания, и ты вернешься домой, передай Рафну, твоему господину, что Гисли, его названый брат, прощает ему нарушенную клятву…» Вот и все.

— Этого более чем достаточно, — сказал повелитель Рафн.

Бьярни взглянул на него — Рафн тоже смотрел на море, и на лице его появилось что-то… — возможно отблески заката, а может быть и нечто большее.

— Достаточно, — повторил Рафн и посмотрел на Бьярни, выйдя из задумчивости.

— Да, достаточно.

Они пошли обратно, к высоким крышам усадеб, которые возвышались над скоплением домов, и остановились у мельничного колеса, неторопливо плескавшегося в воде.

— Хорошо, что ты вернулся, — сказал повелитель, не очень-то привычный к душевным излияниям. — Иди к своей жене, которую ты оставил в доме брата. Потом приходи за сундуком и мечом для твоего сына — расскажешь нам о своих странствованиях. Нет сомнений, это будет прекрасный рассказ — песнь меча Бьярни Сигурдсона.

Могучая рука вождя опустилась на плечо Бьярни.

— Поселение выросло, с тех пор, как ты покинул его, но там, на склоне долины, еще много хорошей земли.

Примечания

1

ХАРАЛЬД I ПРЕКРАСНОВОЛОСЫЙ ХОРФАГЕР — норвежский конунг (король), царствовал на рубеже 9 и 10 вв.

2

РАФНГЛАС — вероятно, на месте Ravenglass — небольшого прибрежного городка в графстве Камбрия на северо-западе Англии, еще во 2-м в. бывшем важной военно-морской базой римлян.

3

АНГЛЫ (лат. Anglii) — древнегерманское племя, жили на юге полуострова Ютландия. В 5–6 вв. участвовали в англо-саксонском завоевании Британии, по их имени названа Англия.

4

БЕЛЫЙ ХРИСТОС — так на заре распространения христианства называли Иисуса язычники Европы, подчеркивая тем самым Его причастность к миру мертвых.

5

СУТАНА (фр. Soutane) — вид повседневной одежды священнослужителей в Римско-католической Церкви начиная с 6 в.

6

Сначала так делали в знак покаяния и обращения к Богу. Но, начиная с 6 в. более распространена была тонзура — выбритое место на макушке, как знак принадлежности к духовенству католической Церкви.

7

ТОР — в германо-скандинавской мифологии бог грома и молнии, старший сын Одина.

8

ОДИН — верховный бог скандинавского пантеона.

9

ФРИГГ — в германо-скандинавской мифологии жена Одина, верховная богиня, покровительница любви, брака, домашнего очага, деторождения.

10

ВИКИНГИ — морские разбойники, выходцы из Скандинавии, совершавшие в 9–11 вв. походы протяженностью до 8000 км и более. Эти дерзкие и бесстрашные люди на востоке достигали границ Персии, а на западе — Нового Света.

11

Речь скорее всего идет о ХАЛЬФДАНЕ РАГНАРСОНЕ, он упоминается в Дублинской летописи под 868 г.

12

ОЛАФ БЕЛЫЙ (СЕДОЙ) — сын норвежского конунга, в 853 г. возглавил поход викингов в Ирландию и сделал Дублин ее столицей.

13

МИКЛАГАРД — Великий Город: так скандинавы называли Константинополь (Царьград), столицу Византийской империи, основанную Константином I в 324–330 на месте города Византий.

14

ЭЛЬ — пиво с травяными экстрактами, известно в Северной Европе с 7 в. н. э.

15

БРУС — бревно, опиленное или обтесанное на четыре грани.

16

ГУСЛИ — один из первых струнных музыкальных инструментов, известный с библейских времен — изобретение гуслей приписывается Иувалу, сыну Ламеха. См. Книга Бытия, глава 4, стих 21.

17

ЛОКИ был известен своим коварством, а также хитростью и изворотливостью.

18

ГЕБРИДСКИЕ ОСТРОВА, Гебриды (Hebrides) — архипелаг в Атлантическом океане, у западных берегов Шотландии.

19

ТРОЛЛИ — в германо-скандинавской мифологии уродливые, очень сильные и глупые великаны, враждебные человеку.

20

ШАШКИ — древняя восточная игра, завезена в Европу в раннем Средневековье.

21

БАРРА, Баррские острова — часть Гебридских островов неподалеку от Шотландии.

22

ЭРИСКЕЙ, УИСТ — острова в составе Внешних и Внутренних Гебридов.

23

САРАЦИНЫ — так европейцы в раннем Средневековье называли всех арабов.

24

ОРКНЕЙСКИЕ ОСТРОВА находятся у северной оконечности Шотландии.

25

ЯРЛ — наместник, второй после конунга правитель.

26

ПЕНТЛЕНД-ФЕРТ — пролив между северным берегом Шотландии и Оркнейскими островами, соединяет Северное море с Атлантическим океаном.

27

КИНТАЙР (вершина земли) — полуостров и область на западе Шотландии, между заливом Ферт-оф-Клайд и проливом Северный канал.

28

ФИНДХОРН — селение на берегу моря в Северной Шотландии.

29

КОЛОНСЕЙ — один из Внутренних Гебридских островов, названный в честь св. Колумбы, построившего там в 6 в. монастырь.

30

МАЛЛ — один из Внутренних Гебридских островов.

31

ЭЙЛИН ДАБ (Eilean Dubh Mor) — необитаемый остров во Внутренних Гебридах, расположен в устье реки Ферт-оф-Лорн.

32

БЬЮТ — остров на западе Шотландии в заливе Ферт-оф-Клайд.

33

КАЙЛ — историческая область на юго-западе Шотландии на побережье залива Ферт-оф-Клайд и в долине реки Эйр.

34

АРРАН — крупнейший остров залива Ферт-оф-Клайд на западе Шотландии.

35

ВЕТЕРСЕЙ — один из Баррских островов Внешних Гебридов.

36

СТАРНПОСТ — передняя часть ахтерштевня (нижней кормовой части судна в виде рамы, служащей продолжением киля) с отверстием для трубы, через которую пропускается гребной вал.

37

НАРВАЛ, единорог (Monodon monoceros) — млекопитающее семейства дельфиновых со спирально закрученным бивнем длиной до 3 м. Обитает в водах Гренландии и Северной Канады.

38

…портрет женщины с золотистой шапкой на голове и ребенком на руках — икона Богородицы с Младенцем Иисусом, золотистая шапка — нимб над головой Девы Марии.

39

АЛЬБА — раннесредневековое королевство, которое объединяло Пиктское королевство и гэльское королевство Дал Риада и включало в себя север и западное побережье Шотландии и север Ирландии.

40

ЭРИН — древнее кельтское название Ирландии.

41

МИСТИ АЙЛ (Misty Isle, Isle of Skye) — самый большой северный остров Внутренних Гебридов.

42

КОЛЛ — один из островов Внутренних Гебридов.

43

КАЛЬФ (Calf Island — Телячий остров) — так называются небольшие острова, лежащие рядом с более крупными.

44

АСГАРД (древне-исланд. «ограда асов») — в скандинавской мифологии место обитания богов-асов, небесная крепость, построенная великаном.

45

БЕН-МОР — гора на севере графства Перт в Шотландии.

46

АРГАЙЛ (восточно-гэльский) — историческая область на западе Шотландии, в горах на побережье залива Ферт-оф-Лорн, заселенная в V в. скоттами из Ирландии.

47

ОРКНИ — один из Оркнейских островов у северного побережья Шотландии.

48

Речь идет об Изольде Белокурой, дочери короля Ангена (Ангуина, Хангуина) Ирландского, героине известной легенды «Тристан и Изольда».

49

Речь идет об Оркнейских островах.

50

В те времена европейцы были довольно частыми гостями на средиземноморском побережье Северной Африки.

51

АЙОНА — остров в составе Внутренних Гебридов. На этом острове св. Колумба построил в 6 в. монастырь, откуда началось обращение в христианство Северной Шотландии. Слава об острове как об оплоте христианского учения разнеслась по всем уголкам Европы, и вскоре Айона стала центром паломничества.

52

ФИОНУЛА — старшая дочь легендарного ирландского короля Лира, которую вместе с младшими братьями злая мачеха почти на тысячу лет превратила в лебедей.

53

СВЯТОЙ БРЕНДАН Клонфертский (ок. 484 — ок. 578), прозванный «Мореплавателем» или «Путешественником» — один из ранних ирландских святых монахов, известен главным образом своим плаванием к Острову Блаженных, описанному в «Путешествии св. Брендана Мореплавателя» в 9 веке.

54

ОСТРОВ СВЯТОГО КОЛУМБЫ — гэльское название острова Айона.

55

СКОРБНАЯ ПЯТНИЦА — Страстная пятница, день, когда перед Пасхой вспоминают о распятии и смерти Иисуса Христа.

56

ГОЛЫШ — небольшой круглый гладкий камень, обкатанный и оглаженный водою.

57

В «Старшей Эдде» описывается жертвоприношение Одина — он совершает его сам, когда, пронзенный собственным копьем, девять дней висит на древе Иггдрасиль, а затем его дед, великан Бельторн, приносит ему мед для утоления жажды и вручает руны — символ мудрости.

58

ОСТРОВА БЛАЖЕННЫХ — мифическая, простирающаяся на западном краю земли страна, где обитают души смертных, чья жизнь была признана судьями загробного мира праведной и благочестивой. На Островах Блаженных царит вечная весна. Души праведников проводят время в беседах и гуляют по прекрасному лугу неувядающих цветов, окруженному сказочно красивым лесом.

59

После христианизации Ирландии в 5 в. в маленьком городке Келсе графства Мет строились монастыри с часовнями и кельями и высокие сторожевые башни-колокольни.

60

ЛЕЙКЛАНД — озерный край на северо-западе Англии, на границе с Шотландией.

61

ДЕНЬ ПОСТА И ПЕЧАЛИ — Страстная пятница; ДЕНЬ ОЖИДАНИЯ — Великая (Страстная) суббота, когда вспоминают о пребывании Иисуса Христа во гробе и сошествии Его во ад для избавления душ умерших, а также готовятся к Пасхе, которую празднуют в ночь с субботы на воскресенье; ДЕНЬ ЛИКОВАНИЯ — Пасха, древнейший христианский праздник, день Воскресения Иисуса Христа.

62

ХОЙ — второй по величине и самый высокий из Оркнейских островов.

63

БЕРЕГ ЯРЛА СИГУРДА — в то время Оркнейскими островами правил Сигурд I Могучий, сын Эйстейна Грома, первый оркнейский ярл.

64

САУТ-РОНАЛДСЕЙ — один из Оркнейских островов, третий по величине.

65

МУТ-ХИЛЛ — холм или курган, в раннем Средневековье на нем собирались местные жители, чтобы улаживать различные споры. СТОЯЧИЕ КАМНИ (мегалиты) — одиночные или расположенные кругами, врытые в землю вертикальные каменные глыбы.

66

ВЕСТ-КОСТ — западное побережье Шотландии.

67

ПИКТЫ — древнейший из известных народов, населявших Шотландию, в 6 в. объединились в Королевство пиктов, тогда же были обращены в христианство св. Колумбой. В дальнейшем пикты вместе со скоттами образовали Королевство Шотландию и в результате ассимиляции прекратили свое существование как отдельный народ.

68

КЕЙТНЕСС — историческая область на крайнем севере Шотландии на побережье пролива Пентланд-Ферт и Северного моря.

69

ГРЕЙТ-ГЛЕН (Великая долина) — геологический разлом, проходящий с севера на юг Шотландии от Инвернесса до Форт-Вильяма. В Грейт-Глене находится озеро Лох-Несс.

70

ЛЬЮИС — самый большой и северный из Внешних Гебридских островов.

71

БИТВА ПРИ ФИННСБУРГЕ — героическая песнь о распре данов и фризов, известная лишь по отрывку в 48 строк (Финнсбургский отрывок).

72

РОГАЛАНД — историческая область на юго-западном побережье Норвегии.

73

ДАНКАНСБИ — мыс Данкансби-Хед на северо-восточном побережье Шотландии.

74

КРЫЛАТЫЙ ОСТРОВ — так на языке шотландских кельтов называется остров Скай — самый крупный и самый северный из Внутренних Гебридских островов.

75

МЫС РАТ расположен на северо-западном побережье Шотландии.

76

ЛОХМАТЫЕ ЛОШАДКИ — на северо-востоке Шотландии в древности встречались табуны приземистых и лохматых диких лошадей. По всей вероятности, пикты завезли их на Шетлендские острова к северу от Шотландии, и там они стали родоначальниками ШЕТЛЕНДСКИХ ПОНИ, которых использовали как вьючных животных и на сельскохозяйственных работах, потому что они очень послушные, сильные и выносливые.

77

САТЕРЛЕНД (Сазерленд) — историческая область на восточном побережье Северной Шотландии.

78

…УБРАННЫМИ ВОЛОСАМИ — девушки из семей викингов распускали волосы по спине и плечам; после выхода замуж волосы убирали в пучок.

79

ДОРНОХ-ФЕРТ — залив Северного моря, у северо-восточных берегов Шотландии.

80

ЧЕРНОБОКИЕ ЧАЙКИ — морские, тихоокеанские чайки.

81

БРАТ НИНИАН — назван в честь святого Ниниана (ок. 360–432) — первого прибывшего в Шотландию христианского епископа. По преданию св. Ниниан появился на свет в Камбрии (Уэльсе) на северо-западном побережье Англии. Еще юношей он отправился в Рим, чтобы постичь там основы христианского учения. В Риме он был посвящен в сан епископа, а затем получил от римского папы Сириция поручение обратить в христианство языческие племена пиктов.

82

КРАСПИЦЫ — длинные поперечные брусья, на которые ставится решетка, для удобства при маневрах с парусами.

83

СТРУГ — ручной инструмент для грубой обработки древесины строганием.

84

ШЕТЛЕНДЫ — Шетлендские острова, на русских картах — Шетландские острова, расположены в Атлантическом океане к северу от Шотландии.

85

ФАРЕРСКИЕ ОСТРОВА (Фареры) расположены на северо-востоке Атлантического океана в Норвежском море.

86

ФЕРТ-ОФ-ЛОРН — один их проливов, отделяющих остров Малл от Шотландии.

87

АЙЛЕЙ — самый южный из Гебридских осровов у берегов Шотландии.

88

СОЛУЭЙ-ФЕРТ — залив Ирландского моря у западного побережья Англии и Шотландии, на границе между ними.

89

ЭСКДЕЙЛ — историческая область Шотландии, один из регионов Приграничья, где в те времена селились викинги.

90

ОСТРОВ МЭН — расположен в Ирландском море на равном расстоянии от Англии, Ирландии, Шотландии и Уэльса.

91

АНГАРАД — героиня названа в честь Ангарад Золоторукой (Law Eurawc), которая упоминается в повести «Передур, сын Эвраука» из цикла валлийских повестей «Мабиногион» (Истории для юношества), восходящих к древним временам.

92

АНГЛСИ — остров у северо-западных берегов Уэльса.

93

БРИТТЫ — кельтские племена, составлявшие основное население Британии с 8 в. до н. э. до 5 в. н. э. При завоевания Британии англо-саксами (5–6 вв.) часть бриттов была истреблена, часть вытеснена в Уэльс, Шотландию и на полуостров Арморику (современная Бретань).

94

ПОЛЫЕ ХОЛМЫ — в кельтской и ирландской мифологии одно из традиционных мест обитания эльфов.

95

ГВИНЕД — одно из кельтских королевств на северо-западе Уэльса, включало в себя и остров Англси.

96

ФЕОДОСИЙ I, ИЛИ ВЕЛИКИЙ (лат. Флавий Феодосий, Flavius Theodosius, около 346–395) — римский император с 379. В 380 утвердил господство ортодоксального христианства, преследовал ариан и приверженцев язычества. При нем отменены Олимпийские игры (как языческие), сожжены Александрийская библиотека и многие языческие храмы.

97

АЛЕКСАНДРИЙСКАЯ БИБЛИОТЕКА — наиболее известная в древности библиотека, основана в Александрии при Александрийском мусейоне (музее) в начале 3-го в. до н. э. при первых Птолемеях. Ее возглавляли крупнейшие ученые: Эратосфен, Зенодот, Аристарх Самосский, Каллимах и другие. Древние ученые насчитывали в ней от 100 до 700 тысяч томов. Кроме произведений древнегреческой литературы и науки, в ней были книги на восточных языках. Часть библиотеки погибла во время пожара в 47 до нашей эры во время Александрийской войны, но позднее библиотека была восстановлена и пополнена за счет Пергамской библиотеки. В 391 г. н. э. при императоре Феодосии I часть библиотеки, находившаяся в храме Сераписа, была уничтожена христианами-фанатиками; последние остатки ее погибли, видимо, при господстве арабов в 7–8 вв.

98

«PATER NOSTER…» — начало молитвы «Отче наш…» на латыни.

99

ВАЛЛИЙЦЫ — кельтский народ, живущий в Уэльсе на юго-западе Великобритании.

100

ДИКИЙ ОХОТНИК — предводитель Дикой Охоты — кавалькады призрачных существ со сворой собак — которого в норвежской мифологии нередко отождествляли с Одином.

101

В давние времена девушка, уходя в монашескую обитель, отдавала туда и свое приданое.

102

КЕЛЬТСКИЙ КРЕСТ — крест с кругом, символ кельтской Церкви, которая в 6 в., будучи долгое время отрезанной от своих собратьев на континенте, распространила христианство от Ирландии до Северной Британии. По одному из церковных преданий, кельтский крест появился в Ирландии благодаря св. Патрику, миссионеру, обратившему эту страну в христианство. Согласно преданию, кельтский крест объединяет христианский символ с символом солнца, чтобы обращенные язычники поняли важность креста, связав его с языческим солнечным божеством. По другому преданию круг на кельтском кресте представляет собой «Солнце Веры» — свет веры в Бога, который невозможно затмить. Кроме того, круг обозначает еще и Самого Господа, «ибо, — как учит Священное Писание, — Господь Бог есть солнце» (Псалом. 83, стих 12).

103

ОРМСХЕД — мыс на северном побережье Уэльса.

104

КОНУЭЙ — бухта в Ирландском море между островом Англси и северным побережьем Уэльса.

Content

Розмэри Сатклиф
Песнь меча

Меч в наследство сыну

Глава 1. В Дублин на рассвете

Глава 2. На улицах Дублина

Глава 3. Меч на продажу

Глава 4. Жатва в Барре

Глава 5. Морская битва

Глава 6. Свадьба в Барре

Глава 7. Рыжий Торштен

Глава 8. Пасхальное плавание

Глава 9. Бухта рыбацких лодок

Глава 10. Совет на Оркни

Глава 11. Названые братья

Глава 12. Летнее плавание

Глава 13. Свадьба в Кейтнессе

Глава 14. Перемирие

Глава 15. Тени среди деревьев

Глава 16. Корабль и темный лес

Глава 17. Морская буря

Глава 18. Ангарад

Глава 19. Ведьмин знак

Глава 20. Урожайная погода

Глава 21. Зловещая жатва

Глава 22. Охота на ведьм

Глава 23. Возвращение

Примечания