Наталья Александрова

Козел и бумажная капуста

Я захлопнула за собой дверь туалетной кабинки и перевела дух. Ну и вечерок у меня сегодня выдался! Врагу не пожелаешь... Самое главное — непонятно, с чего все это началось, еще часа два назад все было прекрасно. Хотя нет, два часа назад мы уже торчали в этом ресторане, и Пашка стал вдруг выкаблучиваться...

Павлик — это мой хахаль или бойфренд, как сейчас говорят. Знакомы мы с ним почти полгода, а в близких отношениях состоим... дай бог памяти... февраль, март, апрель, май... что у нас сегодня... ага, двадцатое июня, значит, чуть больше четырех месяцев. По нынешним временам вполне достаточный срок, чтобы хорошо узнать человека, но таким я его не видела никогда.

— Анна, ты там не утонула? — Это моя новая приятельница, Ульяна, сделала вид, что забеспокоилась.

— Не жди, я еще долго, — буркнула я, уж очень не хотелось снова глядеть на ее выпученные глаза и обильно намазанные гелем волосы.

Вот уж кому не подходит собственное имя! Ульяна должна быть высокой, статной девицей, с толстой соломенной косой, перекинутой на грудь, а эта хоть и не маленького роста, но худа, груди, кажется, нет вообще, нос длинный, глаза слегка выпученные, а волосы мало того, что торчат во все стороны, так еще и смазаны гелем, так что голова Ульяны напоминает резинового ежика. Хотя что это я? Ульяна — единственная во всей этой компании, которая отнеслась ко мне сколько-нибудь приветливо и по-дружески. Больше того, я случайно заметила, что, когда мой ненаглядный Павлуша попробовал залезть к ней под юбку — вроде бы просто так, для смеха, — она тут же двинула его по руке и сказала пару «ласковых» слов. Так что я должна быть ей благодарна, потому что две другие девицы из нашей компании совершенно беззастенчиво вешались на моего Павлика.

А начиналось все очень здорово...

Павел пригласил меня в ресторан заранее, за три дня, чтобы я могла как следует подготовиться. Компания, сказал он, будет очень приличная, все с его работы, коллеги, значит. Работает мой Павлуша в небольшой архитектурной мастерской, и уж не знаю, как там мужчины, но, что девки у них все поголовно шалавы и дряни, это я теперь могу сказать с уверенностью.

Сами посудите: станет приличная девушка усаживаться на колени к мужчине и чуть ли не расстегивать на нем брюки в публичном месте, то есть в ресторане, да еще в присутствии его подруги? Я, во всяком случае, такого бы точно не стала делать.

Внезапно я осознала себя стоящей в кабинке туалета. Что за черт, так и буду отсиживаться здесь до конца вечера? Я резко распахнула дверь кабинки, выскочила оттуда и подошла к раковине и зеркалу. Никого не было рядом, кроме старухи уборщицы в синем рабочем халате, которая поглядела на меня очень подозрительно — небось думала, что я кололась в кабинке.

Мелькнула мысль дать бабке денег и попросить, чтобы вывела меня отсюда через черный ход, потому что уйти открыто я не могла без скандала — Пашка завелся прилично. Но бабка посчитает, что я хочу скрыться, не заплатив за еду, и не станет мне помогать.

Нужно было линять отсюда с самого начала — ведь видела же я, что что-то не так. Но упустила момент, а потом, когда захотела уйти, Пашка меня не пускал.

Я причесалась и поглядела на себя в зеркало. Черт, что же мне сегодня так не везет? Я столько готовилась к этому вечеру — хотела произвести впечатление на Пашкиных коллег и друзей. Будучи первый раз в незнакомой компании, нужно выглядеть безупречно, это аксиома, так что я проторчала два часа в парикмахерской, сделала тщательный макияж и надела дорогущее итальянское платье, которое купила месяц назад в бутике на Литейном. Я увидела его в витрине и влюбилась в него, хотя на первый взгляд в нем не было ничего особенного. Фасон очень простой: длина чуть ниже колена, коротенький рукав. Но материал был изумительный — темно-синего глубокого тона, с искрой... в общем, описать его невозможно, нужно видеть. Скромный вырез по горло отделан какими-то штуками, отдающими синим блеском. И все.

К такому платью не надо никаких украшений, оно говорит само за себя. Платье мое, решила я, и на другой день притащила в бутик Алену. Она оглядела платье, потом перевела глаза на меня. «Ну, не знаю», — протянула, склонив набок голову.

Девушкам в бутике страшно не хотелось снимать платье с витрины, они предлагали мне кучу других вещей, но я была непреклонна.

Сидело на мне платье как влитое, как будто это не одежда, а моя собственная кожа. Алена вынуждена была согласиться, что платье мне очень идет и что в глазах моих, по ее выражению, плещется нестерпимый темно-синий блеск.

Н-да, сейчас в моих глазах плескалась только злость и грозила перелиться через край. Выглядела я отлично, но ни одна сволочь за весь вечер не удосужилась сказать хоть малюсенький комплимент!

Сначала все было очень славно. Ресторан показался мне вполне приличным, вместо разухабистой кабацкой музыки на сцене сидел дядька средних лет с одутловатым нездоровым лицом и меланхолично наигрывал на фортепиано какие-то ностальгические мелодии. И Пашкины сослуживцы сперва вели себя более или менее пристойно. Но мой любезный дружок начал как-то удивительно быстро наливаться спиртным, чего раньше я за ним не замечала, и сразу сделался наглым и развязным.

Обстановка в ресторане тоже начала меняться. На сцену развинченной походкой вышла долговязая девица с белыми волосами, уложенными в узел на затылке, и начала извиваться возле пианиста. Он чуточку оживился, начал играть что-то более жизнерадостное, а девица в такт его импровизации начала неторопливо раздеваться.

Опять все то же!

Оказывается, я сказала это вслух, и Павлик, маслено поблескивая глазками, проблеял:

— Нет, она очень даже ничего! Вот ведь козел!

Девица уже освободилась от платья и, плавно покачиваясь под музыку, возилась с застежкой бюстгальтера.

— Помочь? — радостно выкрикнул Павлик и, не дожидаясь ответа, вскарабкался на сцену.

Стриптизерша весьма благосклонно ему улыбнулась, этот скот помог ей расстегнуть лифчик и, честное слово, запихнул за резинку трусиков какую-то купюру. Я готова была провалиться сквозь землю!

Девица распустила свои белые патлы, обвилась вокруг шеста и под ностальгические звуки фортепиано освобождалась от последних остатков одежды, а Паша вернулся к столику, надувшись как индюк и горделиво поглядывая на окружающих.

— Какого черта ты меня-то сюда пригласил? — спросила я его вполголоса. А он в ответ только нахально расхохотался и потащил к себе на колени кривоногую темноволосую мымру, которая давно уже внаглую с ним заигрывала.

Я постаралась сдержаться и сделала вид, что слушаю анекдот, который рассказывал Андрей, Пашкин сослуживец, но эта кривоногая крокодилица бросала на меня такие победоносные взгляды, что я рассмеялась совершенно не вовремя, так что Андрей удивленно на меня покосился и предложил минеральной воды.

Девица на сцене тем временем сняла решительно все, кроме туфель, и лениво наматывалась на шест, демонстрируя публике свои сомнительные прелести. Пианист снова заскучал, и лившиеся из-под его пальцев мелодии стали совсем унылыми.

Мой наглый дружок подхватил свою кривоногую швабру и потащил ее на площадку для танцев. Там они слились под медленную ритмичную музыку в непристойных телодвижениях, весьма отдаленно напоминающих танец и гораздо больше — прилюдно совершаемый половой акт.

Публика в ресторане, по-моему, решила, что это часть шоу, и явно смотрела на сладкую парочку с большим интересом, чем на стриптизершу. Беловолосая дива попыталась вернуть себе внимание посетителей, но снимать ей было больше нечего, и она гордо удалилась, виляя бедрами, освободив сцену для следующей танцовщицы — смуглой особы в полупрозрачных шелковых одеяниях и закрывающей пол-лица чадре. Эта смуглая леди, по-видимому, изображала свободную женщину Востока, и пианист старательно заиграл что-то тягуче арабское и приторно слащавое, как пахлава. Танцовщица закружилась вокруг шеста, торопливо сбрасывая свои шелковые покровы, но публика по-прежнему с большим интересом наблюдала за «эротическим танцем», который исполнял окончательно оборзевший Паша со своей кривоногой пассией. Вот тут-то я и вскочила и понеслась в туалет.

Вернувшись обратно за наш столик, я застала там такую картину. Пашка сидел, облапив сразу двух девиц — ту самую кривоногую каракатицу, с которой перед моим уходом он устроил представление на площадке для танцев, и завитую, как овца, блондинку, напоминающую сильно растолстевшую Барби. Этот козел тискал своих соседок, а они пьяно хохотали и по очереди кормили его клубникой из стоявшей перед ними тарелки. Я не смогла сдержаться, схватила со стола полупустую бутылку шампанского, заткнула горлышко пальцем, встряхнула, взбив пену, и выпустила шипящую струю прямо в наглую Пашкину физиономию.

И этот мерзавец нисколько не расстроился: он довольно захихикал и громко сказал:

— Золотко, ну что ты такая ревнивая? Присоединяйся к нам! Поехали все вчетвером к тебе домой, отлично повеселимся! Меня хватит на всех, не сомневайся!

Мне этого оказалось более чем достаточно. Я подхватила со стула свою сумочку и стремглав выскочила на улицу — благо лето, и гардероб был без надобности.

Возле ресторана дремали ночные водилы — «извозчики». При моем появлении они оживились и первый распахнул дверцу:

— Куда едем, красавица?

Я хотела было сесть в машину, но в это время на пороге кабака возник собственной персоной его величество Павел первый и последний, орлиным взором углядел меня и подскочил, собравшись сесть в ту же машину. Я захлопнула дверцу и побежала вперед по улице. Водилы проводили меня разочарованным свистом.

Днем была жуткая жара, и сейчас асфальт отдавал накопленное днем тепло. Ночь не была душной, да, в общем-то, это была и не совсем ночь. Я на бегу взглянула на часы — четверть первого. Конец июня, в нашем городе в самом разгаре белые ночи. Я перебежала улицу, мигом отмахала еще два квартала, несмотря на высокие каблуки, и выскочила на проспект. Там потянуло прохладным ветерком, и я вздрогнула: хоть и лето у нас, но все-таки северное, долго я в таком открытом платьице не прохожу. Выбрав машину поскромнее, я подняла руку. Тут же «девятка» притормозила, и водитель высунулся из окна:

— Куда вам?

— На Черную Речку, — выдохнула я.

— По пути, — кивнул он, и я поняла: этот не левак, просто едет человек по своему делу.

Мне было, в общем-то, все равно, даже лучше — меньше денег возьмет, но, когда я, не глядя, пыталась захлопнуть за собой дверцу, она не поддалась, и я увидела паршивца Пашку. Оказывается, он всю дорогу бежал за мной до самого проспекта, а я и не заметила.

— Чего смотришь, подвинься, — буркнул он.

Водитель обернулся, удивленно уставился на нас и спросил:

— Девушка, это — с вами?

— С вами, с вами, — ответил за меня Павел и, захлопнув дверцу, назвал адрес. Мой адрес, между прочим.

Я в доступных выражениях посоветовала Павлу проваливать к черту, но он сделал вид, что ничего не понял, а водитель успокоился и поехал: чужие люди не будут так между собой собачиться, тут наблюдалась типичная семейная сцена.

— Интересно, какого черта ты едешь ко мне, — поинтересовалась я, стараясь сохранить хотя бы видимость спокойствия, — после такого милого вечерочка?

— Хотя бы вещи соберу, — невозмутимо ответила эта скотина, — а то потом можно кое-чего недосчитаться. У меня там, между прочим, довольно много ценных вещей. Одна бритва чего стоит!

— Можешь не волноваться о своих драгоценных вещах, — я постаралась придать своему голосу как можно больше высокомерия, — все твое барахло я заверну в старую занавеску и выброшу в окно, так что тебе и подниматься в квартиру не придется, можешь внизу подобрать.

— От тебя всего можно ожидать! — Павел покосился на меня с наигранным испугом. — И как это меня угораздило связаться с такой стервой!

— На ошибках учатся, — ответила я, — вот мне же, например, выпало счастье встретиться с таким редкостным козлом, я сделаю из этого выводы и в следующий раз буду умнее...

Водителю, видимо, надоело нас слушать, и он включил музыку — какой-то веселенький старый рок-н-ролл, самое то после безнадежно испорченного вечера в ресторане.

Под музыку я чуть-чуть успокоилась и обрела способность рассуждать здраво, тем более что Пашка тихо сопел рядом и не делал попытки поддерживать разговор. Я взглянула на скотину искоса и задала себе вопрос: с чего это он так сегодня завелся? Спьяну? За все шесть месяцев, что мы знакомы, я ни разу не видела его сильно пьяным. Но, как говорится, все когда-то случается в первый раз...

Это так, но сегодня Пашка тоже не так уж и пьян, иначе не сумел бы догнать меня и плюхнуться в эту машину. Бегаю я довольно прилично — когда-то в школе занималась легкой атлетикой. С удовольствием бегала бы по утрам в парке, но зимой уж больно противно, а летом всякие козлы норовят если не пристать к порядочной девушке, то прокомментировать то, как я бегу, в доступной им форме. Так что если я когда-нибудь разбогатею, то первым делом куплю себе шикарный тренажер и буду тренироваться дома.

При мысли о тренажере я повеселела, но машину тряхнуло на повороте, меня прижало к Пашке, и он тут же принялся меня лапать.

— Ты что, рехнулся? — спокойно спросила я. — Хочешь, чтобы я расквасила тебе морду прямо здесь?

— Э, ребята, — забеспокоился водитель, — насчет мордобоя мы не договаривались... Еще чехлы мне испачкаете...

— Молчи, козел! — рявкнул Пашка. — Твои чехлы давно на половую тряпку пустить пора! А саму машину — в утиль!

Так, вот сейчас нас высадят. Во всяком случае, я бы на месте водителя так и сделала. Он тоже решил, видно, что уже хватит. Остановил машину и спокойно сказал:

— Вот что, ребята, выходите-ка вы по-хорошему. На улице ругаться сподручнее.

— Езжай давай! — Пашка даже добавил матерную фразу.

Водитель не спеша вытащил ключи из зажигания, потом открыл дверцу и собрался уже выйти, чтобы самому дать Пашке в морду и выбросить из машины. Но в самый последний момент он поймал в зеркальце мой отчаянно умоляющий взгляд. Просто я представила себе, как они сейчас будут драться, а если еще, не дай бог, милиция нагрянет, неприятностей не оберешься... Либо же меня высадит вместе с Пашкой. Придется снова ловить машину, и неизвестно, на кого попадешь...

Водитель уловил мои опасения и заколебался — может, просто пожалел. Очевидно, Пашка тоже малость очухался, потому что вдруг забормотал: «Все понял, понял, шеф, молчу, рта не раскрываю...»

Машина двинулась дальше. Вот и мой дом.

— Спасибо. — Я протянула водителю сотню: — Этого хватит?

— Вполне, — согласился он и открыл дверцу с моей стороны.

Я посмотрела ему в лицо на прощание и тяжело вздохнула про себя. Нормальный мужик, спокойный, без выкрутасов. А у меня вот фрукт так фрукт! И что за невезуха такая...

Только не подумайте, что я жалуюсь. Нет у меня в характере такой черты, чтобы вздыхать, что я невезучая и за что мне это все... Все мелкие неприятности я воспринимаю довольно спокойно — без них ведь не обойдешься... Алена говорит, что я слишком пассивна, но я сама так не считаю. И сейчас я злилась на Пашку прежде всего потому, что он поставил меня в неприятное положение перед малознакомыми людьми.

Конечно, на всех этих его друзей и сотрудников мне, по большому счету, глубоко плевать, поскольку теперь ясно, что больше я их никогда не увижу. Но все-таки подлец Пашка испортил мне вечер, обманул все ожидания и развеял в прах мечты о том, какая я буду обворожительная в новом платье и как все будут мной восхищаться и говорить комплименты.

Я очнулась от невеселых мыслей перед дверью своей квартиры. Пашка, топавший все время сзади, вдруг догнал меня, вырвал ключи и сам открыл дверь. Я тут же разъярилась, но не стала вырывать ключи назад, а просто отпихнула его и прошла в квартиру первой.

— Собирай свои манатки и убирайся вон из моей квартиры! — прошипела я, помня о позднем времени и о соседях.

Внизу живет зловреднейшая старушенция, которая пытается превратить мою жизнь в ад. Иногда ей это почти удается.

Эту однокомнатную квартиру я купила год назад — после раздела с родителями, поэтому соседей знаю плохо. Здороваюсь с теми, кого встречаю по утрам на площадке, да еще со старухами, которые вечно торчат у парадной на лавочке. Кстати, они мне никогда не отвечают, а только оглядывают, поджав губы, и шепчутся. Вот интересно, за что старухи нас, молодых, так ненавидят? Но это, разумеется, вопрос чисто риторический.

Нижняя соседка сильно нервная старуха. Она впадает в ярость даже от моего негромко работающего телевизора. Музыка же приводит ее в состояние неописуемое. Она начинает бесноваться и стучать в потолок ручкой от швабры. У меня такое впечатление, что и ночью она специально не спит и прислушивается. Как услышит малейший шорох из моей квартиры, так сразу начинает стучать.

Помня о бабке, я разговаривала с Пашкой вполголоса. Этот же негодяй стал нарочно громко топать и орать, хотя прекрасно знал про мои проблемы, потому что за последние четыре месяца очень часто тут ночевал, да что там — считай, жил!

— Где мои вещи? — кричал он. — Никогда ничего не найти в этом бардаке! Вечно все куда-то засовываешь!

— Ты чего это раскомандовался в чужом доме? — Я не выдержала и тоже заорала в полный голос. — Ты здесь вообще никто, и звать никак! И за барахлом своим сам следи. Нужны мне твои вонючие носки!

— Да уж, носки мужику постирать — это тебя не допросишься! — заявил этот мерзавец, что, в общем, соответствовало действительности — на кой черт мне стирать его носки? Он мне не муж! Есть, в конце концов, стиральная машина, самому нужно — так и стирай!

— Отвали из моего дома немедленно! — рявкнула я, не стесняясь больше соседей. — Чтобы духу твоего здесь не было через пять минут! Видеть тебя не желаю больше никогда!

— И не увидишь! — процедил он неожиданно спокойным тоном, повернулся на каблуках, причем его мерзкие ботинки оставили на светлом линолеуме в кухне отвратительную черную полосу, и ушел в комнату, хлопнув дверью.

Я немедленно рванула за ним, потому что мне вовсе не улыбалось, что эта скотина сейчас начнет рыться в моем шкафу. Терпеть не могу, когда трогают мои вещи!

И, разумеется, он уже вовсю орудовал в платяном шкафу! Господи, говорила же мне Алена: нечего их баловать! Нечего пускать их в квартиру! Пришел, поужинали, провели время приятно — и, пожалуйста, домой, к мамочке. Мама и завтрак утром в постель принесет, и носки постирает! Так нет же, мне, видите ли, его, Пашеньку, было жалко — куда это он пойдет среди ночи! Да сел в машину и поехал! Или уж если выпивши и за руль не сесть, то левака возьми! А если денег на левака нету, то тогда на фига вообще такой хахаль нужен! Это все Алена говорила. А я с ней не спорила, но, как только дело доходило до того, чтобы выставить ночью Пашку за дверь, мне становилось его жалко. Вот, теперь пожинаю плоды своего мягкосердечия.

И тут мне в голову пришла еще одна мысль. Черт с ним, с бельем, потом уберу все и постираю. Но именно там, в платяном шкафу, я хранила свои небольшие сбережения — чуть больше тысячи долларов. Больше отложить никак не удавалось, потому что зарабатываю я, в общем, для женщины прилично, но и соблазны на каждом шагу нас, девушек, подстерегают огромные. Взять хотя бы это самое синее платье. Положа руку на сердце, я спокойно могла бы без него обойтись, но не стала отказывать себе в удовольствии. Так что эти доллары — единственные деньги на черный день. И если Пашка их найдет, то черт его знает, может, захочет прихватить на память о нашем романе? Раз уж он оказался такой скотиной, то я во все поверю. И что я тогда, интересно, буду делать? Драться с ним, что ли? В честной борьбе он меня мигом одолеет — мужик все-таки.

Я решила сменить тактику.

— Послушай, — обратилась я к Пашкиной спине, — если ты хочешь поскорее уйти, то позволь я тебе помогу собраться. А то до утра провозишься, а я спать хочу.

Он повернулся и взглянул на свои часы. В глазах его блеснуло какое-то странное выражение, слегка меня насторожившее, но тут же я выбросила это из головы.

— Иди в ванную за своей драгоценной бритвой и туалетную воду не забудь, там еще полфлакона осталось. «Пако Рабанн» все-таки, денег стоит, — ехидно сказала я.

Неожиданно он согласился и молча вышел.

Прежде всего я проверила деньги. Они были на месте. Я скинула платье и натянула джинсы и тонкий свитер, после чего спрятала деньги в карман джинсов. Почувствовав себя гораздо увереннее, я выложила на диван все Пашкины трусы, рубашки и даже носовые платки — мне они, во всяком случае, ни к чему.

Этот козел побросал в сумку кучу каких-то косметических средств, а еще куртку, пиджак и даже клетчатые домашние тапочки — кстати, мой подарок.

— Ты что — совсем уже рехнулся? — не выдержала я. — Тапочки-то тебе зачем?

Мне не было их жалко, просто я очень удивилась.

— Как ты меня достала! — заорал он. — Видеть тебя не могу! Ты на себя-то посмотри — ни рожи, ни кожи, ни ж...

Он хотел сказать жилплощади, но тут сообразил, что жилплощадь-то у меня как раз есть и он на ней сейчас находится. А вот у него своей квартиры нету, живет он с мамочкой в обычной двухкомнатной, которую разменять к взаимной выгоде никак невозможно.

Я, разумеется, знала, что он врет насчет меня, врет безобразно и глупо. Все у меня есть — и внешность довольно приличная, и работа неплохо оплачиваемая, и эта квартира, и в голове кое-что. Правда, как выяснилось, в голове у меня чего-то не хватает, раз не разобралась, с каким связалась мерзавцем. И я снова дико разозлилась.

— Если сейчас же не уберешься, я тебя задушу собственными руками! — закричала я. — Или прирежу! Чего тебе еще тут?

— Где мой мобильник, дура? — заорал он в ответ. — Куда ты его дела?

Господи, да я его мобильник в глаза не видела!

И, конечно, терпение у бабки снизу лопнуло, она начала стучать в потолок и кричать. Я разобрала несколько слов, в том числе «хулиганство» и «милиция». Вот еще милиции мне только не хватало, хотя в глубине души я понимала, что старуха права — на часах четверть третьего, орать все же так громко среди ночи нельзя...

Нужно было срочно успокоиться, и я потянулась за сигаретами. Но нашла в сумочке только пустую пачку — ага, в ресторане эта Ульяна норовила курить мои, вот они и кончились... Если сейчас не закурю, могу и вправду метнуть в Пашку чем-нибудь тяжелым.

Я схватила ключи со столика в прихожей, сунула ноги в тапочки и решила спуститься вниз за сигаретами. Ларек на углу работает круглосуточно, я даже знаю, как зовут мальчишку-продавца.

Я взяла кошелек и вышла, ничего не сказав Пашке. Если он соберет наконец свои манатки и уйдет, я это увижу от ларька.

На улице были сумерки. Народу никого — все уже угомонились, даже подростки, которые летом белыми ночами вообще не спят. Я вдохнула полной грудью прохладный воздух и побрела к ларьку. Окошечко было закрыто, но там, внутри, виднелся слабый свет. Я постучала, ничего не изменилось, только внутри слышалась какая-то возня, потом шепот и взвизги.

— Эй, Димка, — позвала я, — открой, а то умру без сигарет!

Возня усилилась, потом прекратилась, и в открытое окошко высунулась всклокоченная Димкина голова.

— Чего тебе? — неприветливо спросил он.

— Сигарет, вот чего. — Я заглянула за его спину и заметила там, в тесном пространстве ларька, совершенно голую девчонку.

— Уж извини, — смутилась я, — не хотела вам мешать.

— В самый момент угодила, — грустно сообщил Димка, — пять минут подождать не могла...

— Да ладно, у тебя еще вся ночь впереди! — сказала я, протягивая полтинник. — Спасибо за сигареты, сдачи не надо.

Я не торопилась возвращаться домой: представила себе гнусную Пашкину рожу, и меня замутило. Я достала из пачки сигарету и закурила. После третьей затяжки нервное состояние прошло, переплавившись в простую злость, кроме того, я озябла и решила не валять больше дурака, вернуться домой и выгнать Пашку к чертовой матери. В конце концов, он сам напросился, я еще проявила уйму терпения.

Подойдя к своей двери, я не стала звонить — ключи лежали у меня в кармане, я открыла дверь и вошла в квартиру.

В квартире было удивительно тихо. Никто по ней не шатался, хлопая дверьми и чертыхаясь, никто не орал, что я куда-то задевала его драгоценную бритву, никто не ронял рюмки и тарелки... Словом, я не услышала привычных звуков Пашкиной жизнедеятельности.

В первый момент я очень обрадовалась. Я решила, что этот козел успел собрать вещи и убраться восвояси, пока я ходила за сигаретами. Тем самым я была избавлена от финальной сцены нашего непродолжительного романа с взаимными оскорблениями и битьем посуды. Но по здравом размышлении я поняла, что ждать от Павлика такого благородства не приходится, а, скорее всего, он замыслил на прощание какую-нибудь гадость, и мне пока что нельзя расслабляться.

Я обошла квартиру — благо она была невелика, чтобы найти затаившегося мерзавца и выпроводить его вон.

Нашла я его на кухне.

Павлик лежал на полу вниз лицом и не подавал никаких признаков жизни.

Я наклонилась к нему и позвала по имени — я подумала в первый момент, что он придуривается, хотя уже почувствовала первый приступ животной паники. Нагнувшись, я увидела две вещи.

Во-первых, лужицу темно-красной жидкости, в которую он уткнулся лицом. И, во-вторых, ручку ножа.

Моего собственного кухонного ножа, которым я разделывала мясо. Очень хороший немецкий нож лазерной заточки с темной деревянной ручкой. И эта самая деревянная ручка торчала из Пашкиного затылка. Или скорее из шеи — немного сбоку, за ухом.

Я вскочила и дико завизжала.

В следующую секунду я сама себе зажала рот — только не хватало, чтобы кто-нибудь из соседей прибежал на мой визг и увидел меня над Пашкиным трупом. Конечно, вряд ли соседи выбегут ночью на чей-то крик, но при моей феноменальной везучести и невозможное случается.

Я в ужасе огляделась. На кухне никого, кроме меня, не было, и в квартире никого не было — я только что ее обошла, а моя квартирка не так велика, чтобы кто-то мог в ней спрятаться...

На глаза мне попался чайник, я трясущимися руками налила в стакан тепловатой кипяченой воды и выпила ее одним глотком. При этом я услышала какое-то странное дребезжание, но не сразу поняла, что это мои собственные зубы дребезжат о край стакана.

Я выпила еще один стакан противной теплой воды и постаралась хоть немного взять себя в руки. Еще раз нагнулась над Пашкой — или над тем, что совсем недавно было Пашкой, — и окончательно убедилась, что он мертв. То есть очень трудно было представить себе, что человек может быть жив, если у него за ухом торчит огромный нож для разделки мяса, но у меня голова совсем плохо работала.

«Это он нарочно, — подумала я, — чтобы напоследок устроить мне кучу неприятностей».

Но тут же мне пришлось признать, что при всей его подлости Пашка никак не смог бы вонзить нож себе в затылок. Куда-нибудь в другое место — это еще может быть, но уж в затылок...

Отсюда следовал еще один вывод.

Поскольку на самоубийство это совершенно не похоже, а никого, кроме меня и самого покойника, в квартире не было, то меня и обвинят в убийстве милого дружка.

Тем более что мы с ним весь вечер ссорились на глазах у его многочисленных сослуживцев. И у случайного ночного водителя, которого наверняка тоже быстро найдут. А старуха соседка охотно сообщит, что мы и дома продолжали скандалить, да так, что ей пришлось стучать в потолок своей клюкой или шваброй, черт там ее разберет.

Мало того — на орудии убийства, на этом проклятом мясном ноже лазерной немецкой заточки, видимо-невидимо моих отпечатков. Что совершенно неудивительно — я каждый день пользуюсь этим ножом.

Короче, я четко осознала, что моя песенка спета.

И в эту секунду зазвонил телефон.

Я уставилась на телефон, как, наверное, уставилась бы на ядовитую змею, если бы она внезапно появилась на моей подушке, или на бомбу с тикающим часовым механизмом. Мне казалось, что телефон, как живое существо, злорадно смотрит на меня, перепуганную и растерянную, и злобно трезвонит: «Вижу, вижу, вижу, вижу!»

Я стояла и смотрела на телефон, как парализованная, но тут мне пришло в голову, что соседи тоже услышат эти звонки. Лучше уж снять трубку, чтобы проклятый телефон замолчал. В конце концов, кто может звонить мне посреди ночи? Скорее всего, кто-то просто ошибся номером.

Я сняла трубку и хрипло проговорила:

— Алло!

— Анька? Что с тобой? Что у тебя за голос?

Я перевела дыхание: звонила моя лучшая подруга Алена, единственный человек, на которого я могла положиться в своем безвыходном положении. Конечно, это было малодушием, но под влиянием страха, растерянности и безысходности я сказала, скорее прорыдала:

— Алена! Приезжай ко мне!

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас. Случилось такое... я не могу сказать тебе по телефону, но это просто ужас!

— А где Павел?

— Павел... в этом-то все и дело!

— Он у тебя?

— Да...

— Дай ему трубку!

— Не могу... Вернее, он не может...

Видимо, в моем голосе прозвучало такое отчаяние, что Алена не стала больше ни о чем расспрашивать, а коротко ответила:

— Еду! — И повесила трубку.

Я сидела, тупо уставившись в пол, и в голове у меня вместо мыслей был какой-то фруктовый коктейль, причем из гнилых фруктов. Я совершенно ничего не понимала. Кто мог убить Пашку в моей собственной квартире, посреди ночи моим собственным кухонным ножом? Конечно, только я.

Если даже я сама не видела более подходящей кандидатуры в подозреваемые — то что же говорить о следователе, о милиции? Понятно, что меня тут же обвинят в этом убийстве. Я бы сама себя обвинила! Но ведь я же действительно не убивала этого мерзавца... Хотя говорят, что о мертвых — или ничего, или только хорошее, но сегодня я на него так разозлилась, что готова была его убить...

Вот! Все одно к одному! Так, может, я его и убила в помрачении сознания, как это бывает в американских фильмах?

Нет, я еще не сошла с ума и прекрасно все помню. Когда я уходила за сигаретами, он был живехонек. А когда вернулась — он уже лежал без признаков жизни, уткнувшись мордой в лужу собственной крови...

Меня передернуло. И тут раздался звонок в дверь.

Хотя я и ждала Алену, но в первый момент звонок меня ужасно испугал. Почему-то я решила, что это уже приехала милиция по мою душу. Я заметалась по квартире, думая, куда бы спрятать труп.

Звонок зазвонил еще раз, и это подействовало на меня отрезвляюще, как холодный душ. Я поняла, что милиция никаким образом не могла узнать о том, что произошло, а звонит в дверь Алена, которую я сама же и вызвала. Кстати, может быть, я сделала это зря — в конце концов, почему Алена должна впутываться в мои собственные нешуточные неприятности? Но бороться с ними в одиночку я просто не в состоянии, мне необходимо с кем-то поделить этот груз...

И я пошла к двери. Выглянув в глазок, убедилась, что на лестнице стоит именно Алена, и открыла дверь.

— Ты одна? — спросила я, когда подруга переступила порог моей квартиры, и на всякий случай выглянула на лестницу, прежде чем закрыть за ней дверь.

— Что за глупые вопросы? — Она посмотрела на меня как на идиотку. — Интересно, с кем я могу приехать к тебе посреди ночи? А вот ты-то одна? Где Павел?

Алена вытянула шею, заглядывая через мое плечо в глубину квартиры.

— Павел... — Я потупилась и, с трудом справившись со своим голосом, проговорила: — Только ты... ты не подумай... и не пугайся... он здесь, но только...

— Что ты заладила — «только, только»! — передразнила Алена. — Где он, черт возьми? — И, не дождавшись моего ответа, она окликнула: — Павел!

— Тише! — Я очень испугалась ее громкого голоса, который показался мне оглушительным в ночной тишине.

Кроме того, я подумала, что окликать вот так запросто мертвого человека — это как-то невежливо. Я взяла Алену за руку и повела ее на кухню, время от времени оборачиваясь и прижимая палец к губам.

— Тише! Не надо так кричать!

Алена шла за мной, от удивления широко раскрыв глаза. Я подвела ее к открытой кухонной двери, показала пальцем на распростертое перед нами тело и с какой-то странной гордостью сказала:

— Вот!

Наверное, с такой гордой интонацией гиды и экскурсоводы показывают туристам знаменитые достопримечательности — Эйфелеву башню, или римский Колизей, или египетские пирамиды — как будто они сами причастны к их созданию. Хотя в данном случае на меня вполне могло пасть подозрение в причастности.

Алена не закричала и не хлопнулась в обморок. Она долго смотрела на труп, а потом перевела взгляд на меня и шепотом спросила:

— За что ты его?

— Нет! — взвизгнула я, пораженная тем, что даже лучшая подруга сразу заподозрила меня в убийстве. — Нет! Я его не убивала!

— Тише ты! — шикнула на меня Алена. — Мне говоришь — не кричи, а сама орешь как резаная. Не убивала, так не убивала. Как скажешь. А кто же его — он сам, что ли? Знаешь, в затылок — это как-то несподручно!

— Я не знаю. — Я прижалась к Алене и совершенно по-детски заплакала, продолжая говорить сквозь слезы: — Мы с ним ссорились, потом я ушла за сигаретами, а он собирал свои вещи, а когда я вернулась — он был уже... ну вот такой.

— Как скажешь, — повторила Алена, но голос у нее был весьма недоверчивый. — А у тебя в доме водка есть?

— Зачем? — недоуменно спросила я. — Есть коньяк.

— Где?

— В комнате, в баре, — я махнула рукой в нужном направлении, — а зачем тебе?

— Не мне, а тебе, — ответила Алена и пошла в комнату.

Я потащилась за ней — мне страшно было оставаться один на один с трупом.

— Тебе нужно, — продолжала Алена, доставая из бара бутылку коньяка, — чтобы истерика прошла. Нам сейчас придется действовать быстро и решительно.

Я послушно выпила из протянутого Аленой стакана приличную порцию коньяка, стуча зубами о стекло и совершенно не чувствуя вкуса. Однако в желудке стало горячо, и какая-то пружина во мне разжалась. Я заговорила громко и суетливо:

— Он сегодня был просто невыносим, мерзко себя вел! Я его готова была убить, но не убила! Правда! Я ему сказала, чтобы проваливал из моего дома, и он стал собирать вещи, а я выбежала за сигаретами — у меня кончились, и еще немножко прошлась по улице и покурила, чтобы успокоиться, а когда вернулась — он уже был...

— Ты это уже говорила, — хладнокровно остановила меня Алена, — говоришь, у тебя сигареты кончились? А это что? — Алена показала на пачку «Вог», которая лежала в баре, откуда она доставала коньяк. — Ну да неважно. Ты как — получше?

— Да, — я энергично кивнула, — а что нужно делать?

— От трупа избавляться, — хладнокровно ответила моя подруга, как будто это было обычное, житейское дело — вроде как сварить кофе или запустить стиральную машину.

Я снова кивнула: меня очень устраивало, что Алена взяла командование на себя. Выполнять чьи-то команды я еще могла, но принимать самостоятельные решения...

— У тебя есть большие полиэтиленовые мешки? Или просто пленка, чтобы его завернуть?

Я побежала на кухню и, стараясь не смотреть на то страшное, что там лежало, достала из-под мойки упаковку хозяйственных мешков для мусора. Алена оценивающе посмотрела на них.

— Побольше ничего нету?

— Нет, — я помотала головой, — разве только скатерть клеенчатая...

— Скатерть тоже давай.

Она наклонилась над трупом и осторожно надела ему на голову мешок для мусора.

— Это... зачем? — нерешительно спросила я.

— Чтобы кровью все не запачкать, — терпеливо ответила Алена, как учительница, объясняющая сложную математическую задачу особенно тупому ученику.

— А... нож? — робко поинтересовалась я.

— Да, действительно, — Алена отвернула край мешка, решительно схватилась за рукоятку ножа и дернула. Нож не поддался. Она покосилась на меня. Прочитав то, что было в ее взгляде, я повторила:

— Не убивала я его! Не убивала!

Алена дернула посильнее, вытащила нож и протянула мне:

— Вымой.

Я взяла нож с ужасом, двумя пальцами и бросила его в раковину. Пустив сильную струю горячей воды, я тупо уставилась на расплывающееся в мойке розовое пятно.

— Помогай мне! — недовольно окликнула меня через некоторое время Алена, пыхтя от усилия.

Она закатывала труп с надетым на голову мешком в клетчатую клеенчатую скатерть.

Я склонилась к ней и приподняла тело, чтобы заправить под него клеенку. Прикасаться к нему было страшно и удивительно противно. Этот холодный тяжелый предмет как будто уже не имел никакого отношения к Павлу — ни к тому мужчине, с которым я познакомилась полгода назад и была несколько месяцев близка, ни даже к тому отвратительному типу, с которым ссорилась этой ночью... Всего какой-нибудь час назад, а мне казалось, что с тех пор прошли годы, целая жизнь, и я сама за это время стала совсем другим человеком!

— Ты что? — окликнула меня Алена. — У тебя опять истерика? Может быть, еще коньяку?

— Нет, — я помотала головой, — я в порядке...

Мы завернули труп в клеенку, но из нее торчали Пашкины ноги. Тогда поверх клеенки мы обмотали его большой белой скатертью, которую я нашла у себя в шкафу, — все равно никогда этой скатертью не пользуюсь. Теперь Павел превратился в длинный тюк.

Я уставилась на этот тюк, и вдруг у меня как будто спала с глаз пелена. Я повернулась к Алене и спросила ее:

— Зачем мы все это делаем? Мы что — с ума сошли? Почему мы не вызываем милицию, не рассказываем все как было?

— Слушай, подруга, — Алена устало провела рукой по глазам и села на табуретку, — я специально приехала к тебе посреди ночи, чтобы посмотреть, что с тобой стряслось, потому что твой голос по телефону мне очень не понравился. Увидев, что здесь произошло, я взяла все в свои руки, чтобы ты не наделала глупостей. Я только об одном тебя прошу: не создавай ты сама себе проблем! Делай, что я говорю, — и все будет в порядке!

— Но мы как раз и создаем себе проблемы. Мы его не убивали, а будем прятать труп, как преступники...

— Ох, и трудно же с тобой! — простонала Алена. — Ты хоть понимаешь, что будет, если мы вызовем милицию? Труп у тебя в квартире, убит он твоим ножом... Нет, у тебя определенно от стресса мозги напрочь отшибло! Ну скажи, поверит кто-нибудь в твою байку про неизвестного убийцу, который таинственным образом проник в твою квартиру, пока ты бегала за сигаретами? Кстати, дай-ка сигаретку, а то я уже еле на ногах стою от всех этих приключений!

Я достала из пачки две сигареты, мы закурили.

— Ну хоть ты-то мне веришь? — спросила я Алену, глядя на нее сквозь облачко дыма.

— Честно? — Она посмотрела на меня задумчиво. — Даже не знаю. Ты, конечно, девушка мягкая, тихая, нерешительная, но мужчины — такие козлы... Кого угодно могут достать. Ты не подумай, Анюта, я тебя ни в чем не виню...

— Да, если уж лучшая подруга мне не верит, то о милиции нечего и говорить!

— Вот именно! — Алена решительно погасила окурок в чайном блюдечке и встала: — Пора двигаться! У нас еще дел по горло, а ночь не бесконечная. Нужно с этим управиться, пока не рассвело.

Мы за два конца подняли тюк, который мне даже мысленно не хотелось называть Павлом, и, едва дыша, поволокли его на улицу. Тяжелый он был невероятно. Говорят, покойники вообще становятся гораздо тяжелее, чем были при жизни. Во всяком случае, Пашка был не толстый, а сейчас мне казалось, что мы тащим штангиста-тяжеловеса.

— А что мы скажем, если встретим кого-нибудь из соседей? — прошептала я, когда мы на секунду остановились, чтобы перевести дыхание.

Алена посмотрела на меня зверем и прошипела в ответ:

— Скажем, что барашка на шашлык несем! Да заткнешься ты, наконец? Будем надеяться, что соседи в отличие от тебя нормальные люди и по ночам спят!

Действительно, мы никого не встретили на лестнице, кроме пары котов, выяснявших отношения, но коты, по нашему законодательству, не могут выступать в суде как свидетели.

Аленина машина стояла возле самого подъезда, и мы, тяжело дыша и шепотом ругаясь, свалили злополучный тюк в багажник.

— Теперь молись, чтобы нас на улице никто не остановил! — прошипела Алена и села за руль.

Мы проехали по пустым ночным улицам, миновали буддийский храм и выбрались на Приморское шоссе. Одинокий полусонный дорожный инспектор проводил нашу машину равнодушным взглядом. По сторонам шоссе промелькнули последние городские дома, побежали аккуратные коттеджи недавней постройки и бревенчатые домики пригородов. Алена прибавила скорость и внимательно поглядывала по сторонам. Дома остались позади, мы выехали на пустынный участок шоссе. Алена поехала медленнее и наконец свернула с шоссе на грунтовую дорогу, которая по плавной кривой уходила в березовую рощу. Проехав по этой дороге километра три, она свернула прямо в лес. Машина подпрыгивала на кочках и лавировала среди светящихся в полутьме березовых стволов.

— Мы здесь не застрянем? — испуганно прошептала я.

— Типун тебе на язык! — громко ответила Алена. — А чего ты шепчешь-то? Голос, что ли, от страха потеряла?

— Да нет... А куда мы едем?

— Все равно, — Алена пожала плечами, — куда-нибудь подальше. Вот, например, овражек подходящий...

Она остановила машину и заглушила мотор. Наступила удивительная звенящая тишина. Я огляделась по сторонам. Рядом с машиной действительно круто уходил вниз склон небольшого оврага, на краю которого росла огромная старая береза с расщепленной пополам вершиной. Старый корявый ствол покрылся свежими молодыми побегами и густо зеленел.

— Эй, ты что, природой залюбовалась? — окликнула меня Алена. — Некогда, сначала давай дело сделаем. Одной мне не управиться, твой дружок, по-моему, целый центнер весит. Зря ты его так хорошо кормила!

Она стояла над раскрытым багажником и пыталась вытащить оттуда туго упакованного покойника. Я поспешила ей на помощь, и прежним методом — взявшись за два конца свертка — мы вытащили его на землю и подтащили к краю оврага.

— Постой! — сказала Алена, увидев, что я собираюсь столкнуть его в овраг. — Давай мы его распакуем.

— Это еще зачем? — удивленно спросила я. — Чтобы сразу было видно, что лежит труп?

— Нет, я думаю, не надо оставлять здесь скатерти.

— Да ты что? — я даже обиделась, — неужели ты думаешь, что я смогу после всего пользоваться этими скатертями? Да я при одном взгляде на них концы отдам!

— Нет, с тобой явно не все в порядке, — Алена покачала головой, — разве я предлагаю тебе везти скатерти домой? Просто их нужно выбросить в другом месте, где-нибудь по дороге. А то найдут их на трупе и сразу выйдут на тебя... то есть на нас.

До меня наконец дошло, и я принялась торопливо и испуганно распаковывать покойника. Надо сказать, занятие это было не из приятных. Самое главное, когда мы его наконец развернули, он снова стал тем, чем был вначале, — мертвым человеком. Мертвым Павлом, а не просто длинным и тяжелым свертком... Меня опять затрясло, и я толкнула труп ногой, чтобы больше его не видеть...

Он покатился по склону, но овраг был неглубокий, и труп очень скоро остановился. С края оврага его было отлично видно. Я растерянно посмотрела на Алену, ожидая распоряжений, — похоже, действовать самостоятельно я сегодня была совершенно не способна.

И распоряжение последовало:

— Спустись, хоть листьями его закидай, а то сразу в глаза бросается!

Я послушно спустилась в овраг, растерянно огляделась вокруг. Никаких листьев на земле не было, дно оврага покрывала густая свежая трава. Тогда я наломала зеленых веток с низкорослого кустарника и кое-как забросала ими труп.

— Ну как? — крикнула я Алене, которая наблюдала за мной с края обрыва. — Видно?

— Ладно, — она махнула рукой, — сойдет, выбирайся.

Я вскарабкалась наверх и еще раз оценила Аленину предусмотрительность: оказывается, она взяла с собой бутылку с остатками коньяка и сейчас протянула ее мне. Я поняла, что именно это сейчас необходимо. Отпила прямо из горлышка, и сразу как-то полегчало. В жизни не пила столько коньяку, как этой ночью, но без него было бы совсем плохо. И пьяной я себя совершенно не чувствовала. Интересно, ведь говорят, что женщины спиваются особенно быстро...

— А тебе нельзя? — из самых лучших побуждений я протянула Алене бутылку.

— Издеваешься? — Подруга повертела пальцем у виска. — Нам только еще не хватало, чтобы меня задержали за управление машиной в пьяном виде и составили протокол! Потом найдут труп, сопоставят с протоколом — и все, можно сушить сухари.

— Ну прости, — я снова приложилась к бутылке, — что-то я сегодня плохо соображаю.

— Да уж, — Алена села на водительское место. — Поехали скорее, а то уже вот-вот рассветет.

Обратно мы добрались без приключений. Когда подъезжали к городу, действительно начало светать и на улицах появились первые машины. Алена довезла меня до самого подъезда, и, к счастью, никто не встретился ни возле подъезда, ни на лестнице.

Возможно, я аморальная и бесчувственная, но, когда я оказалась в собственной квартире, я закрылась на все замки, потом напилась воды из чайника, затем плюхнулась прямо на неразобранный диван и заснула, не раздеваясь. Меня не беспокоили никакие страхи и не мучили угрызения совести, мертвый Павел не стоял перед глазами.

Наверное, сработал наконец тот самый стакан коньяка, который Алена чуть не силой влила в меня, когда появилась в моей квартире. Она всегда говорила, что до меня все доходит как до жирафа, очевидно, к спиртному это тоже относится.

Разбудил меня жуткий трезвон. Казалось, тяжелый колокол бьет по больной голове, и она сплющивается под ударами, как рыба камбала. Не открывая глаз, я села на кровати и попыталась определить источник звука. Несомненно, это был телефон, но вот где завалялась проклятая трубка? После вчерашнего в квартире ничего не найдешь...

Я попыталась открыть глаза, но их тут же больно резануло светом из окна. Судя по солнышку, заглядывавшему в окно, было очень позднее утро, а может, ранний день...

Телефон звонил и звонил. Я подумала, что если это Алена, то она не отстанет — она точно знает, что я дома. И если я не отвечу, она может притащиться сюда. А я сейчас просто не в состоянии кого-нибудь видеть, а тем более говорить о том, что произошло ночью. Хоть голова и болела невыносимо, я прекрасно помнила, что случилось прошлой ночью, вернее, не забывала об этом даже во сне. Кошмары не снились, но все случившееся было со мной. Такое, знаете ли, не забывается. И я не хотела ни с кем этого обсуждать, пока сама не переварю все случившееся.

Однако где же эта проклятая трубка? Только не на своем месте! Не открывая глаз, я сползла с дивана, мимоходом отметив, что спала одетая и без простыней, и побрела по комнате. Трубка нашлась на журнальном столике под кучей газет и какими-то тряпками. Что-то не так было в комнате, как-то я ее не узнавала, но через несколько секунд я поняла, что не так было не только в комнате, не так было во всей моей жизни. И отмахнуться от этого не было никакой возможности.

— Да! — Я схватила вопивший телефон. — Я слушаю!

— Слушаешь? — спросил в трубке незнакомый мужской голос. — Это хорошо, что слушаешь. Слушай внимательно: ты — убийца!

Сердце мое глухо ухнуло вниз и остановилось где-то в районе кишечника, потому что именно там я ощутила неровные толчки и удары.

— Вы не туда попали! — пискнула я, собрав последние силы, и нажала отбой.

А Алена еще говорит, что я теряюсь в критической ситуации! По-моему, сейчас реакция моя была очень быстра. Да, но чего я этим добилась? Ровным счетом ничего, потому что проклятый телефон тут же затрезвонил снова. Я обреченно вздохнула и снова ответила.

— Ты, такая-сякая, не смей вешать трубку! — заорал тот же голос.

— Сам такой, — немедленно отозвалась я, — за телефонное хулиганство можно, между прочим, и в милицию угодить.

Про милицию я, конечно, зря сказала, потому что голос в трубке противно заржал:

— Давай звони в милицию! Расскажешь там, как прирезала своего хахаля собственным же кухонным ножом!

— Что вы такое говорите? — пролепетала я. — Кто вы?

— Это неважно...

— Нет, важно! — закричала я. — Очень живо вы все описываете, вы что, видели все собственными глазами?

Я очень старалась, чтобы голос мой не дрожал от страха. Этот тип в телефоне все знал про Пашку. Но если он видел все собственными глазами, значит, он и есть убийца. И что же от меня надо этому убийце? Я решила быть осторожной и не проговориться по телефону.

— Пока я хочу немногого, — начал голос.

«Много у меня и нету!» — подумала я, вспомнив о несчастной тысяче долларов в кармане своих джинсов. Ужасно не хотелось с ней расставаться. Что, так и выложу последние деньги какому-то типу, который пугает меня по телефону? Да пошел он подальше! В милицию-то уж он точно обращаться не станет!

И я проговорила вполголоса в трубку несколько слов, без которых наш великий и могучий русский язык был бы бедным и слишком правильным, после чего бросила трубку и совсем отключилась от звонков.

Нужно было что-то делать, и самое первое — посоветоваться с Аленой. Но сначала я должна принять душ и выпить чашку кофе, потому что оттого, что спала в одежде, во всем теле было какое-то колотье и зуд. На улице, похоже, снова была вчерашняя жара, и в комнате у менябыло душно. Распахнув балкон, я отдернула занавески и тут остановилась на месте, с изумлением оглядываясь по сторонам.

В комнате был жуткий беспорядок, просто-таки ужасающий кавардак. Как это в детских стихах... «и вся королевская конница, и вся королевская рать...» Нет, кажется, это по другому поводу, но, судя по всему, эта самая конница, королевская там или батьки Махно, или даже татаро-монгольские полчища во главе со своим Чингисханом, пронеслась по моей квартире, сметая все на своем пути. Все вещи из шкафа были выброшены на пол и валялись теперь, мятые и грязные, вместе с разными дамскими мелочами и косметикой. В коридоре обувь вперемешку с сумками и шарфами гнездилась под стулом и тумбочкой.

На кухне меня ожидал еще более жуткий разгром. Мало того, что на полу засохла лужа Пашкиной крови, в ней еще застыли осколки битых стекол, — судя по всему, разбилось несколько рюмок и один хрустальный стакан. Заглянув для порядка в ванную комнату и удостоверившись, что там тоже полный разгром — бутылки с шампунем и баночки с кремами разбиты и разбросаны в самой ванне и по полу, я, пораженная, присела в прихожей на тумбочку.

Когда я такое успела устроить? Неужели это мы с Аленой, когда возились с Пашкиным трупом, так изгадили квартиру? Но нет, я точно помню, что находились мы в основном в кухне, где лежал труп, шкаф, конечно, был разрыт Пашкой, да и я сама изрядно добавила беспорядка, когда искала скатерть, но не до такой же степени! И посуду никто не бил, чего не было, того не было. Да от грохота бьющейся посуды бабка снизу уж точно забила бы тревогу!

А когда я умывалась в ванной комнате, там было все в порядке. Значит... значит, кто-то забрался в мою квартиру и устроил такое безобразие в то время, пока мы с Аленой отсутствовали несколько часов ночью. Потому что, когда я вернулась, то, не зажигая света, просто повалилась на диван и уснула. Спокойно могла не заметить беспорядка!

Так, это уже наводит на нехорошие мысли. Кто-то в мое отсутствие проник в квартиру и убил Пашку. Кто-то в мое отсутствие проник в квартиру и устроил весь этот кошмар. И теперь кто-то звонит мне и угрожает.

Смело могу предположить, что все эти кто-то — один человек. Что делать? Звонить Алене.

Я рванулась в комнату, но по дороге наступила босой ногой на стекло и сильно разрезала пятку. Кое-как залепив ногу пластырем, дохромала до телефона, но как только нажала на кнопку включения, трубка сама залилась неистовым звоном. Я мгновенно пришла в ярость.

— Ты, подонок вонючий! — закричала я. — Что тебе нужно, козел? Какого черта ты звонишь?

— Простите, — вклинился в мой монолог неуверенный мужской голос, — мне нужна Анна Сергеевна Соколова.

— А вы кто? — невежливо спросила я в ответ.

— Я... видите ли, я нашел ваш пропуск... ведь это вы — Анна Сергеевна Соколова?

— С чего вы взяли? — буркнула я. — Может, я ее мама?

Голос не был похож на тот, ненавистный, который называл меня убийцей, поэтому я не стала посылать неизвестного человека подальше. Кроме того, голос почему-то был мне знаком.

— А я вас по голосу узнал, — сообщил мой собеседник, — у вас голос сердитый, такой же, как вчера.

Опять про вчера! Да что же это такое!

— Откуда вы меня знаете? — спросила я, решив расставить все точки над «i».

— Я вас не знаю, — терпеливо ответил он, — просто я нашел в машине ваш пропуск, прочитал вашу фамилию и имя, а потом по базе данных выяснил ваш домашний телефон. Вот, звоню.

Он замолчал в ожидании.

— Постойте... — что-то забрезжило в моем измученном мозгу, — вы говорите — вчера, то есть вчера ночью?

— Ну да, я подвозил вас с... вашим знакомым, а сегодня утром нашел на заднем сиденье пропуск, очевидно, он выпал.

Я поняла, отчего его голос показался мне знакомым, — ведь я же разговаривала с ним вчера, пока мы ехали. Такой приличный мужчина, подвез нас, и денег взял по-божески... Только лучше бы он этого не делал, может, тогда Пашка остался бы жив... И я бы не тряслась сейчас, не вздрагивала от каждого шороха.

— Так что вы хотите? — нарушила я затянувшееся молчание.

— Я? — удивился он. — Я думал, это вы хотите получить назад пропуск. Завтра-то выходной, а вот в понедельник всем на работу. Или вам пропуск не нужен? — Теперь в голосе его слышалось легкое недоумение, переходящее в обиду.

Еще бы, человек звонит, чтобы возвратить владельцу потерянные документы, а вместо ожидаемых слов благодарности слышит холодную отповедь.

Я усовестилась. В конце концов, даже если он хочет получить вознаграждение за свою заботу, это вполне естественно. Но больше пятидесяти баксов я не дам — у самой мало.

— Может, вы сомневаетесь? — продолжал мужчина. — Но ведь у вас пропал пропуск?

— Да черт его знает, я еще не проверяла, — ляпнула я.

— Так проверьте! — Кажется, он уже пожалел, что влез в эту историю с пропуском, ведь говорят же, что ни одно доброе дело не остается безнаказанным.

Я вышла с трубкой в коридор и вытряхнула сумку прямо на пол. Пропуска не было. Я на всякий случай проверила еще кармашки — там тоже ничего.

— Действительно его нет, странно как-то, — протянула я.

Мы условились встретиться через два часа у памятника Барклаю де Толли возле Казанского собора. Мне Барклай всегда нравился больше, чем стоящий с другой стороны собора фельдмаршал Кутузов. Но это мое личное мнение, и относится оно только к памятникам, а не к самим великим полководцам.

Я подумала, что следует решать стоящие передо мной задачи по мере их поступления, то есть в данный момент сосредоточиться на возвращении пропуска, а потом уж буду думать, как жить дальше. Телефон я снова на всякий случай отключила.

Полчаса я мокла под душем, потом пыталась что-то сделать с сильно помятым лицом. Алена всегда говорит, что на моем лице неприятности отражаются в троекратном размере. В конце концов я махнула рукой на красоту, только чуть подмазала ресницы и подкрасила губы. Свидание у меня чисто деловое, так что нечего стараться. Платье тоже надела темненькое, скромненькое — пусть этот тип считает, что девушка я небогатая и баксами разбрасываться не стану.

Я опоздала всего на десять минут и сразу узнала мужчину, стоявшего у памятника. Это был вчерашний водитель «девятки».

А он, между прочим, вполне ничего. Выглядит, во всяком случае, весьма прилично. По жаркому времени легкая светлая рубашка и бежевые брюки. Чистый и аккуратный, причем сразу видно, что аккуратность эта постоянная, а не просто побрился и почистился перед тем, как к девушке на свидание идти. Я даже пожалела, что так скромно прикинулась, но тут же одумалась — до того ли мне теперь? Сейчас нужно получить от него пропуск и звонить Алене, а там уж вместе с ней будем решать очередные проблемы...

— Здравствуйте! — Я неслышно подкралась к незнакомцу и встала рядом. — Думаю, что вы ждете именно меня.

Он повернулся, внимательно оглядел меня всю с ног до головы, и в глазах у него я успела заметить легкое разочарование — ночью-то в его машину села шикарная девица: ноги — до плеч, прическа — отпад, духами небось в машине до сих пор еще пахнет. А сегодня он встречает этакое непонятное существо — глазки опущены, платьице бордовенькое в цветочек, на пуговки застегивается...

Я подняла глаза и поглядела на него в упор. Мужчина оказался к тому же еще и воспитанным — сразу же стер в глазах неуместное выражение разочарования и приветливо улыбнулся. Улыбка у него была хорошая, лицо будто осветилось.

— Здравствуйте, Аня... вы позволите вас так называть?

— Конечно, раз уж вы все про меня знаете, — я не удержалась, чтобы не подпустить шпильку.

— Вот ваш пропуск, — он протянул мне картонный квадратик, запаянный в прозрачный пластик.

Я поглядела: действительно, Соколова Анна Сергеевна, код — какие-то странные значки и буквы, я никогда не задумывалась над их происхождением. И еще моя фотография и большая лиловая печать.

— Где вы его нашли?

— В машине, на заднем сиденье.

— Да-да, — рассеянно сказала я.

Мне вдруг стало трудно дышать. День из яркого солнечного превратился в серый, как будто свинцовая туча нависла над землей. Уши заложило так плотно, что я совершенно не слышала криков детей и говора многочисленных туристов, что вечно торчат в садике у Казанского собора.

Совсем рядом я увидела встревоженное лицо своего нового знакомого. Он что-то спрашивал меня, я видела, как шевелятся его губы, но не могла разобрать ни слова.

Потом я поняла, что он тянет меня куда-то, и мы оказались в прохладной тени собора. От каменных стен тянуло приятным холодком. У меня на теле выступила испарина, и день снова стал солнечным, а уши обрели способность слышать.

— Простите, — хрипло проговорила я, — сама не знаю, что со мной случилось.

— Ничего страшного, это от жары, такое бывает, — ободряюще улыбнулся он и протянул мне носовой платок. Платок был удивительно чистым, что, несомненно, говорило в пользу моего нового знакомого. Кстати, знакомым-то он еще не был, да и нужно ли мне с ним знакомиться?

Я вытерла лицо и отдала платок обратно.

— Спасибо, мне лучше. Я хотела бы поблагодарить вас за пропуск, — нерешительно завела я.

— Вы мне ничего не должны! — резко ответил он.

— Но... вы тратили время...

— Сегодня выходной, — он успокоился и снова приветливо улыбался.

— Тогда... — меня осенило, — давайте хоть посидим и выпьем чего-нибудь холодненького, потому что иначе я не дойду до дому.

В кафе было тихо и, как ни странно, не жарко. Мы заказали сок и мороженое и наконец познакомились. Его звали Романов Вадим Романович, и был он по специальности врачом-кардиологом, о чем говорилось в визитке, которую мне дал новый знакомый. Фамилия, должность, два телефона — рабочий и домашний, а также номер электронной почты, как у всякого делового человека.

Мы посидели немного в кафе — не хотелось выбираться в эту адову жару. Вадим рассказывал что-то смешное; я больше помалкивала, только сказала, что работаю в фирме, которая называется «Латона», — мы занимаемся вывозом из страны произведений искусства. Но не антиквариата, а современного искусства — на вернисажи там, или просто какая-нибудь западная галерея хочет выставить один или два экспоната. Хорошо, если это картины или статуэтки небольшого размера, тогда у автора нет с ними проблем, а вот если какой-нибудь скульптор изваял, к примеру, «Композицию номер девять», — а это, извиняюсь, орясина размером три с половиной на пять метров, — вот тогда на помощь этому скульптору приходит наша фирма. Берется специальный фургон, ценный груз осторожненько запаковывается, чтобы, не дай бог, от «Композиции» ничего не отвалилось по дороге, а то неприятностей от автора не оберешься.

— Интересная у вас работа, — сказал Вадим.

— Да ничего в ней нет интересного! Нервов много нужно на это, а так...

Офис нашей фирмы находится в большом здании, где таких офисов сотни. Называется бизнес-центр. Вот администрация и выдумала пропуска, которые сотрудники должны предъявлять охраннику, сидящему внизу, чтобы меньше посторонних толклось в здании. У фирм посолиднее, которые занимают целые этажи, там и охрана своя. А нашей фирме дядечки внизу вполне достаточно. Но вредный такой дядька, без пропуска ни за что не пропустит.

Я еще раз сердечно поблагодарила Вадима за найденный пропуск и собралась заплатить за мороженое, но он, улыбаясь, повертел передо мной сотенной бумажкой.

— Ваш вчерашний сувенир...

Ну и ладно, можно считать, что инцидент исчерпан.

Он довез меня до дома и вел себя весьма прилично, только один раз поинтересовался, помирились ли мы с приятелем. Я вздрогнула и пробормотала, что мы крупно поссорились.

— У вас есть мои телефоны, — сказал он на прощание, и я кивнула. Если на то пошло, мой телефон у него тоже есть.

Дома все было то же самое. Я набрала номер Алены, но там вместо живой Алены ответил ее же равнодушный механический голос:

— Меня сейчас нет дома. Если хотите оставить сообщение, то говорите после сигнала... привет.

— Позвони мне немедленно! — проговорила я сердито. — Ты сама знаешь, как это важно.

Я набрала еще номер ее мобильника, но тот был выключен. Я с грустью оглядела разоренную квартиру, подвигая себя на уборку.

И тут зазвонил телефон. Я схватила трубку, как утопающий хватает спасательный круг, и радостно крикнула в нее:

— Алена, ну наконец-то!

Но вместо Алены мне ответил тот противный наглый голос, который запугивал меня минувшим утром:

— Ты, дрянь подзаборная, почему трубку не берешь?

У меня возникло такое чувство, как будто я получила сильный удар в солнечное сплетение. Перехватило дыхание, и перед глазами замелькали цветные пятна. Собравшись с силами и набрав полную грудь воздуха, я рявкнула:

— Ты, козел паршивый, только попробуй еще раз мне позвонить!

— А что будет? — спросил он с отчетливо слышимой издевкой. — Ты что, в милицию пойдешь? И расскажешь, что сегодня ночью между делом убила своего любовника, а теперь какие-то злые дядьки тебе действуют на нервы? Учти, что нож, которым его убили, у нас! С твоими, между прочим, пальчиками! И если ты думаешь, что кровь с него отмыла, могу тебя огорчить: небольшие частицы всегда остаются около рукоятки, и для лабораторного анализа этого хватит!

Я швырнула трубку и бросилась на кухню. Прекрасно помню, как мыла этот проклятый нож... Он остался в раковине, потом мы повезли труп... В раковине ножа, конечно, не было. Не было его и на сушилке, и в ящиках стола, где у меня хранятся ножи и вилки. Я трясущимися руками выдвигала ящики один за другим, но проклятый нож как сквозь землю провалился.

А телефон снова затрезвонил.

Мне уже хотелось разбить проклятый аппарат вдребезги, но оставалась еще надежда, что звонит Алена, и я все-таки ответила.

— Ну что? — проскрипел в трубке тот же самый мерзкий голос, — убедилась? Перерыла всю кухню?

Я чувствовала себя подопытным животным, морской свинкой или крысой, которая бегает по клетке под пристальными взглядами безжалостных ученых. Этот паразит, кажется, видел каждое мое движение и злорадно смеялся надо мной.

— Что вам от меня нужно? — простонала я. — Почему вы не оставите меня в покое?

— Отдай блокнот, — голос моего собеседника проскрежетал, как будто он царапнул гвоздем по стеклу, — отдашь блокнот и живи спокойно.

— Какой еще блокнот? — растерянно спросила я, не понимая, чего от меня хотят.

— Его блокнот, хахаля твоего блокнот, — повторил он дважды, как для глухой или для слабоумной.

— Я не знаю... какой блокнот? Я не видела никакого блокнота!

— Тебе же хуже, — в его голосе прозвучало садистское равнодушие палача. — Значит, собирай вещи.

— Какие вещи? — Я действительно не поняла, что он имеет в виду.

— Самые необходимые. Для тюрьмы. И помни: много тебе взять не позволят.

— Какой вам нужен блокнот? — закричала я, боясь, что он снова повесит трубку.

— Не придуривайся, — проскрипел он, — прекрасно знаешь, какой. Коричневый кожаный блокнот.

Я уставилась в стенку. Действительно, я видела как-то у Павла такой блокнот — небольшой, светло-коричневой кожи. На нем было вытиснено какое-то средневековое здание — кажется, Рижский Домский собор.

— Даю тебе один день сроку, — проскрежетал милый голос в трубке, и зазвучали сигналы отбоя.

Я встала и огляделась по сторонам. В квартире по-прежнему царил чудовищный разгром, как после махновского налета. Я начала понемногу наводить порядок, одновременно просматривая вещи в поисках проклятого блокнота. Правда, мне не давала покоя одна мысль. Если человек, который звонит мне чуть не каждые пять минут, говорит, что злополучный нож у него, — значит, именно он был в моей квартире, пока мы с Аленой занимались сокрытием трупа. И именно он устроил разгром, с которым я сейчас безуспешно борюсь. И наверняка он перевернул все мои вещи как раз в поисках того самого блокнота. И не нашел его — иначе не стал бы мне звонить. А если он не нашел, то почему найду я?

Но порядок в квартире навести нужно было так или иначе, и эта несложная монотонная работа хороша хотя бы тем, что помогает немного успокоиться.

Кое-как прибравшись и приведя квартиру в более или менее сносный вид, я, конечно, не нашла никакого блокнота.

Тут мне стукнула в голову запоздалая идея: ведь Павел собирал свои вещи, чтобы покинуть мою квартиру, и наверняка свой блокнот он тоже не собирался оставлять мне на добрую память, тем более что блокнот оказался таким важным. Поэтому я плюнула на завершение уборки, вытащила на середину комнаты Пашкин чемодан и спортивную сумку, расстегнула их и вывалила на ковер все содержимое.

Говорят, «покажи мне, что у тебя в чемодане, и я скажу, кто ты». Вещи, которые я вытряхнула из Пашкиного чемодана и из сумки, говорили о нем довольно много.

Два отличных свитера ирландской ручной вязки, несколько французских рубашек, две пары итальянских ботинок мягкой кожи, чертова прорва галстуков, шелковых носков и прочего белья, его обожаемая безумно дорогая швейцарская электрическая бритва, куча флаконов и тюбиков со всякими косметическими и парфюмерными средствами... Я — женщина, но у меня, наверное, и то меньше всякой парфюмерии... И ведь большая часть его вещей, естественно, хранится не у меня, а у его мамочки... Впрочем, его мамочка — это отдельная тема.

Конечно, никакого блокнота я ни в чемодане, ни в сумке не нашла. И тут меня снова осенило. Видимо, я сегодня как-то особенно плохо соображала, и мысли меня посещали по одной.

Так вот, мысль меня посетила такая. Вчера ночью мы с Аленой запаковали Павла, не проверив его карманы. Честно говоря, мне это было даже трудно себе представить — обшаривать карманы покойника, как настоящие мародеры, да и особенной надобности в этом я в тот момент не видела. А ведь проклятый коричневый блокнот наверняка лежал у него именно в кармане. Только поэтому его и не нашел тот — или те, кто устроил ночью обыск у меня в квартире.

Мне и сейчас было жутко представить, что придется прикасаться к трупу, шарить у него в карманах, но страшный человек, который звонит мне каждые несколько минут по телефону, похоже, не оставил мне выбора. Придется поехать за город, найти Пашкин труп и взять у него из кармана блокнот... Бр-р!

К счастью, несмотря на ужасное состояние, в каком я вчера находилась, дорогу, по которой Алена ехала, я запомнила очень хорошо. Сама этому удивилась: видимо, накануне все мои чувства обострились от перенесенного стресса.

Надела джинсы, удобные кроссовки и отправилась из дому, перед выходом еще раз набрав наудачу Аленин телефон. Алены по-прежнему дома не было.

На пригородном автобусе я доехала до того места на Приморском шоссе, где Алена ночью свернула на проселок. Грунтовая дорога плавной неторопливой дугой уходила в березовую рощу. Место было на редкость красивое и спокойное, и эта красота совершенно не вязалась с тем, что творилось в моей душе.

Я шагала и шагала по дороге, но все еще не узнавала место своего ночного приключения. Одно дело ехать на машине, а когда идешь пешком, расстояние тогда кажется совсем другим. Мне уже начало казаться, что я пропустила нужный поворот и забрела в лес гораздо дальше, чем мы заехали ночью, как вдруг среди молодой поросли мелькнула знакомая береза с расколотой надвое вершиной.

Свернув к огромной березе, я через минуту подошла к краю того самого овражка.

Я облегченно вздохнула: сейчас спущусь в овраг, возьму блокнот и вернусь в город... Правда, блокнот придется искать в карманах трупа, но уж как-нибудь справлюсь со своими страхами. При ярком свете дня я чувствовала себя гораздо увереннее.

Склонившись над краем оврага, я искала глазами забросанный ветками труп, но его не было видно. Надо же, как хорошо я его спрятала!

Спустившись вниз, прошла по дну оврага. Никакого трупа не было! Может быть, он где-то в стороне?

Я обошла довольно большую площадку, внимательно вглядываясь в траву. Да нет, это то самое место. Вот валяются ветки, которые я сломала ночью, чтобы забросать ими труп. Я была именно здесь, без всяких сомнений. Все было точно таким же, как ночью, и только покойник куда-то подевался. Бесследно исчез.

Жарким летним днем я почувствовала леденящий озноб. Что же это творится? Первой моей мыслью было, что Павел на самом деле был жив, от ночного холода пришел в себя и выбрался из оврага. Но я вспомнила торчащий у него из затылка нож и поняла, что с такими страшными ранами не живут.

Тогда чем же объяснить его исчезновение?

Может быть, я все-таки ошиблась, и мы спрятали труп в другом месте?

Выбравшись из оврага, я внимательно огляделась. Береза была та самая, старая, с расколотой надвое вершиной, и росла в точности так... Но одно дело — видеть дерево ночью, и совсем другое — днем. Наверное, я ошиблась...

Но тут, наклонившись, я заметила на краю оврага следы колес, а совсем рядом в траве — окурок. Окурок сигареты «Вог» со следами бледно-розовой помады. Точно такой, какой пользуется Алена.

Никакой ошибки не было. Именно здесь стояла ночью Аленина машина, и Алена выкурила тут сигарету, пока я на дне оврага ломала ветки и забрасывала ими мертвого Павла.

А если так, то куда же делся труп?

Участковый уполномоченный Иван Васильевич Кочетков шел нога за ногу к четвертому подъезду. Идти туда ему очень не хотелось: Люська Кипяткова снова вызвала его в целях устрашения своего мужа Георгия. Георгий, конечно, был не ангел, но с такой женой, как Люська, запил бы всякий. По части способностей к пилежу упомянутая гражданка Кипяткова дала бы сто очков вперед как популярной бензопиле «Дружба», так и обыкновенной двуручной пиле, известной в народе как «Дружба-2».

Поэтому Иван Васильевич испытывал по отношению к Георгию Кипяткову чувство сострадания и даже некоторой мужской солидарности, но по долгу службы ему приходилось реагировать на Люськины заявления и проводить с ее несчастным мужем ни к чему не обязывающие душеспасительные беседы. Радости это не доставляло ни тому ни другому, поэтому участковый так неохотно брел сейчас по направлению к жилищу Кипятковых.

— Иван Василич! — послышался у него за спиной запыхавшийся женский голос. — Иван Василич, постой!

Участковый остановился и повернулся всем корпусом на голос. Его догоняла тетка из второго подъезда, он помнил ее по беспородному кобельку Тарасу, которого эта тетка ежедневно выгуливала, и по седым аккуратно завитым волосам, подкрашенным фиолетовыми чернилами из старых запасов.

— Что случилось, э... Ангелина Васильевна? — вспомнил он имя-отчество тетки с фиолетовыми волосами.

— Власьевна, — поправила его пенсионерка, поджав губы, — Ангелина Власьевна.

— Да-да, — Кочетков смущенно кивнул, — так что случилось?

— С соседкой моей что-то неладно, — проговорила пенсионерка вполголоса, испуганно оглядевшись по сторонам, — с Ольгой Павловной.

— Что значит — неладно? — осторожно осведомился участковый. Ему совершенно не улыбалось разбираться под конец рабочего дня с бабкиными фантазиями.

— Она ко мне обыкновенно или заходит, или хоть позвонит, а сегодня — ни гугу!

— Так, может, ушла куда-нибудь ваша соседка, — предположил Иван Васильевич.

— Ни боже мой! — воскликнула бабка. — Раньше чем уйти, она всегда ко мне заходит и говорит. Так у нас с ней договорено — на всякий случай. Когда она уходит — мне говорит, когда я ухожу — ей говорю... на всякий, значит, случай.

— Это на какой же случай? — поинтересовался Кочетков.

— На всякий, — повторила Ангелина Власьевна, выразительно поджав губы, — взрослый человек, мол, сам должен понимать.

— А сегодня, значит, не заходила? — поощрил участковый тетку, не дождавшись продолжения ее волнующего рассказа.

— Не заходила, — подтвердила Ангелина Власьевна после драматической паузы, — и я ей позвонила, а у нее занято.

— Так, может, по телефону ваша соседка разговаривает? — предположил Кочетков.

— Ага, — тетка посмотрела на него, как на недоразвитого, — разговаривает. С десяти часов утра.

Иван Васильевич взглянул на свои наручные командирские часы и подумал, что, во-первых, телефонный разговор, пожалуй, действительно затянулся, и во-вторых, сегодня он, скорее всего, опять здорово опоздает к ужину.

— Так и чего же вы хотите? — спросил он активную пенсионерку, догадываясь уже, каким будет ответ.

— Чтоб вы со мной к ней сходили.

— К Ольге Павловне?

— К Ольге Павловне.

— А где же мы ключи возьмем? Двери, что ли, ломать? Она нам спасибо не скажет!

— Зачем ломать? — Ангелина Власьевна удивленно посмотрела на Кочеткова. — У меня ключи есть. Она мне дала.

— На всякий случай? — с пониманием спросил участковый.

— На всякий случай, — удовлетворенно подтвердила пенсионерка. Милиционер, кажется, начал ее понимать.

— А если у вас есть ключи от ее квартиры, — спросил он в недоумении, — так что же вы, Ангелина Власьевна, не зашли к ней да не проверили, что там да как?

— А я не какая-нибудь, — обиженно ответила пенсионерка, — чтобы в чужую квартиру заходить!

— А зачем же тогда ключи? — поразился участковый.

— На всякий случай! — возмущенно ответила женщина.

Затем она приблизилась к участковому и доверительно, чуть ли не шепотом проговорила:

— А честно сказать — боюсь я одна к ней заходить... Как-то страшно мне отчего-то... как-то отчего-то страшно...

— Ну ладно, — решился Иван Васильевич, — пойдемте, проведаем вашу соседку. Раз уж у вас ключи есть.

Грешным делом он подумал, что эта неожиданно подвернувшаяся забота позволит ему отложить посещение семьи Кипятковых, которое было для него хуже горькой редьки.

Подойдя к дверям своей соседки Ольги Павловны, активная пенсионерка пару раз позвонила в квартиру (на всякий случай, как уточнил догадливый участковый). Ответа не последовало, и Ангелина Власьевна достала связку ключей.

— Это — мои, — бормотала она, перебирая связку, — это — от дачи... это — от кладовки... это — от сарая... а-а-а, вот же они, от Ольгиной квартиры!

Ключи подошли, и участковый с соседкой вошли в квартиру.

В квартире Ольги Павловны действительно было «неладно», как вполне справедливо высказалась Ангелина Власьевна. Уже в коридоре виден был царящий повсюду разгром — все вещи из шкафов вывалены и разбросаны, сами шкафы распахнуты. Впечатление было такое, как будто в квартире пошуровала шайка грабителей... впрочем, подумал Иван Васильевич, возможно, так оно и было на самом деле.

Из спальни послышался вдруг тихий сдавленный стон. Ангелина Власьевна всплеснула руками и бросилась в том направлении. Участковый двинулся следом, стараясь при этом по возможности не исказить картину предполагаемого преступления и вместе с тем как можно лучше ее, эту картину, запомнить.

Войдя в спальню, он увидел следующее: Ангелина Власьевна склонилась над немолодой, весьма полной женщиной в махровом халате поверх ситцевой ночной рубахи, которая лежала почему-то не на кровати, а на ковре и время от времени тихо стонала. В первый момент участковый предположил, что женщина пала жертвой инфаркта, инсульта или другой подобной напасти, но, приглядевшись, он увидел на ее лице и волосах подсохшую кровь, что в сочетании с царящим в квартире разгромом говорило о криминальном характере случившегося с Ольгой Павловной несчастья и о том, что к Ивану Васильевичу и его служебным обязанностям все это имеет самое непосредственное отношение.

В этом был один плюс и один минус: к Кипятковым он сегодня точно не пойдет, но на ужин попадет очень не скоро.

Тем временем Ангелина Власьевна принесла из кухни воды, обтерла соседке лицо влажным платком и еще побрызгала. Усилия ее не пропали даром, Ольга Павловна приоткрыла глаза и, увидев склоненную над собой соседку, испустила еще более жалобный стон.

— Ольга Павловна, — осведомилась соседка голосом, полным сострадания, — кто ж это так тебя, сердешную?

— Откуда ж я знаю! — слабым голосом ответила пострадавшая. — Позвонили в дверь, сказали, что выигрыш мне принесли, ну я и открыла... а они меня сразу — по голове... больше ничего не помню. Видно, они меня после уж сюда притащили, ударили-то прямо возле двери.

— А какой выигрыш-то? — заинтересовалась соседка. — Откуда бы это выигрыш?

— Кофеварка, — жалобно поведала Ольга Павловна. — Они сначала по телефону позвонили, сказали, что я кофеварку выиграла, хорошую, немецкую, а потом уж в дверь звонят...

— Сколько же раз вам говорили, — менторским голосом произнес участковый, выглянув из-за плеча Ангелины Власьевны, — не пускайте в квартиру незнакомых людей! Требуйте предъявления документов!

— А это кто такой? — испуганно спросила Ольга Павловна, покосившись на незнакомого мужчину.

— Участковый наш, Иван Васильевич, — представила милиционера Ангелина Власьевна.

— Иван Васильевич Кочетков, — представился сам участковый.

— Документы предъявите! — проговорила слабым голосом лежащая на полу женщина.

«Научил на свою голову», — подумал участковый, однако признал совершенную правоту пострадавшей и предъявил свое служебное удостоверение.

Пострадавшая не смогла рассмотреть красные корочки из своего неудобного положения, неловко приподняла голову... Тут же лицо ее покрылось мертвенной бледностью, глаза закатились, и Ольга Павловна потеряла сознание.

Сердобольная соседка переполошилась, принялась снова брызгать водой, но участковый, которому не раз доводилось наблюдать симптомы сотрясения мозга, сказал Ангелине Власьевне, чтобы она оставила в покое несчастную жертву неизвестных злоумышленников, нашел телефон и вызвал сперва «Скорую помощь», а затем дежурных оперативников из ближайшего отделения милиции.

В ожидании врачей и своих коллег он расспросил Ангелину Власьевну: не слышала ли она ночью подозрительных звуков из соседней квартиры, на чем основывался ее страх и нежелание одной идти к соседке, а самое главное — не знает ли она, Ангелина Власьевна, какие ценности могли храниться в доме у Ольги Павловны, из-за чего ее скромной особой могли заинтересоваться грабители?

Ангелина Власьевна последовательно отвечала, что страх ее не был основан ни на чем конкретном, а вызван просто каким-то нехорошим предчувствием, что ночью подозрительных звуков она, слава богу, не слышала, а то бы вовсе со страху умерла, а насчет ценностей ничего не знает и вообще приучена с детства чужими ценностями не интересоваться и в чужие дела нос не совать.

В последнем Иван Васильевич несколько усомнился, однако вслух свои сомнения не высказал. Тут как раз подоспела «Скорая помощь», и все дальнейшие вопросы отложились на потом.

Окончательно убедившись в том, что труп исчез, я в ужасе подумала, что его уже обнаружили, сообщили в милицию и увезли для опознания. Учитывая, что насильственный характер смерти не вызывает сомнений, по делу об убийстве ведется следствие, и первый, на кого падут подозрения, безусловно, я...

Не успела я как следует испугаться, как тут же опровергла собственные предположения.

Я представила, как на место обнаружения трупа приехала следственная бригада — несколько машин, куча народу, эксперты с фотоаппаратурой и прочим оборудованием, может быть, проводник с розыскной собакой, лишние люди, без которых не обходится ни одно серьезное дело и которые ходят вокруг, курят и подают дурацкие советы...

После такого нашествия здесь была бы пропасть следов — и машин, и людей, валялись бы окурки, вся трава затоптана. Ничего этого не было, единственный окурок, который я нашла, — вчерашний Аленин «Вог»... Кстати, если бы тут побывала милиция, они бы этот окурок нашли раньше меня.

Короче, милиции здесь еще не было.

С одной стороны, это меня немного успокоило, с другой — всякое неизвестное зло пугает еще больше известного и понятного. Если тут не было милиции, то куда девался труп? Может быть, это все же не то место? Да нет, ерунда. Кроме того, что я прекрасно узнала овражек и расщепленную березу, вот ведь следы Алениной машины, да еще и окурок... Сомнений не оставалось, это был тот самый овражек, где мы с Аленой оставили вчера труп. Но куда же он подевался?

Я походила вокруг, но не нашла больше ничего, проливающего свет на исчезновение покойника. Пора было возвращаться, и я, уныло ссутулившись, двинулась обратно к Приморскому шоссе.

Кроме того, что исчезновение трупа испугало меня само по себе, оставалась нерешенной еще одна проблема: где мне взять блокнот, который требует телефонный шантажист?

До города я добралась без особенных проблем, но устала ужасно. Залезла под душ и долго стояла под горячими струями, понемногу приходя в себя.

И тут сквозь шум воды расслышала требовательный звонок в дверь.

Сердце у меня ушло в пятки. Неужели шантажист, не дозвонившись до меня, решил нанести личный визит?

Я выскочила из-под душа, набросила на мокрое тело махровый халат и побежала к дверям. Звонок заливался как сумасшедший. Кроме того, из-за двери решительный мужской голос сурово произнес:

— Откройте, милиция!

Я схватилась за сердце. Значит, они все-таки нашли труп в лесу и опознали его! И, как и следовало ожидать, я оказалась у них на подозрении самой первой.

Выглянув в глазок, я увидела искаженного выпуклым стеклом усатого мужчину с устрашающей физиономией.

— Покажите документ, — проговорила я, кое-как справившись со своим голосом.

Усатый сунул под глазок книжечку. Конечно, я не смогла ничего прочитать, но делать было нечего — за запертой дверью не отсидишься, и пришлось открывать.

На пороге появились двое — один из них действительно усатый, хотя и гораздо более привлекательный, чем сквозь глазок, голубоглазый блондин лет тридцати. Второй — постарше, повыше ростом и более мрачный, с темными редеющими волосами.

— Капитан Овечкин, — представился блондин.

— Капитан Быков, — проговорил сипловатым голосом его напарник и неприязненно добавил: — Вы почему дверь милиции не открываете?

— А я в душе была, — испуганно ответила я. Впрочем, мой вид и мокрые следы босых ног на полу говорили сами за себя.

— Вы — Соколова Анна Сергеевна? — строго осведомился блондин.

Я молча кивнула.

— Оденьтесь, — проговорил он, окинув меня взглядом.

— А что? — спросила я. — Мне надо будет с вами уехать?

— Нет, зачем же! — Овечкин с интересом огляделся по сторонам. — Для начала мы с вами здесь поговорим. Но все-таки оденьтесь. А то, знаете, сквозняки... еще простудитесь... вот ведь какие дела.

«Все ясно, — подумала я, — известный прием. Один следователь добрый и симпатичный, второй — злой и неприятный. Они будут действовать методом кнута и пряника и запросто меня расколют».

Тем не менее никаких вариантов избежать допроса не было. Я прошла в ванную комнату, оделась и осмотрела себя в зеркале. Вид испуганный, лицо бледное, губы трясутся. Сразу видно — настоящая преступница. Что делать, что делать? Отрицать то, что вчера Павел был у меня, бесполезно. В ресторане нас видела толпа народу, водителя, который привез нас домой, тоже запросто найдут, и соседка-грымза с удовольствием расскажет, как мы ссорились. В общем, моя песенка спета.

Я решительно вышла из ванной. Оба капитана стояли посреди моей комнаты и с любопытством ее разглядывали.

— Присаживайтесь, — робко пискнула я, изображая напоследок гостеприимную хозяйку.

Капитаны уселись на самые неудобные стулья, и Быков, откашлявшись, заговорил:

— Мы вам сегодня весь день звонили, а никто не отвечает...

— Я гуляла, — торопливо ответила я, не дождавшись конца его фразы.

Он кивнул и закончил:

— Вот мы и приехали к вам. Мало ли, думаем, у вас просто телефон выключен.

— Может быть, и выключен, — поспешила я, — я его часто выключаю, чтобы меня не беспокоили, а потом забываю включить.

— Понятно, — кивнул Быков.

Это его «понятно» прозвучало так зловеще, как будто он уже убедился в моей виновности, и теперь обвинительный приговор — только вопрос времени.

— Вы хорошо знакомы с Павлом Алексеевичем Елисеевым?

Вот оно. Наконец-то он подошел к настоящей причине своего визита. Значит, они все-таки нашли тело и опознали его.

Запираться было бессмысленно, и я, совершенно потеряв голову от страха, созналась, что да, с Павлом Алексеевичем Елисеевым я знакома хорошо.

— А где он сейчас? — подал реплику симпатичный Овечкин.

— Не знаю, — я испуганно переводила глаза с одного капитана на другого. То, что я сказала, было совершенной правдой: я действительно не знала, где сейчас Павел... или то, что недавно было им. Во всяком случае, там, где мы с Аленой его оставили, Павла больше не было.

— Почему же вы этого не знаете, — прокурорским тоном спросил суровый капитан Быков, — если вы с ним так хорошо знакомы?

Я уже готова была разрыдаться, но тут мне на помощь пришел капитан Овечкин:

— Ну что ты, Слава, совсем девушку запугал! Мало ли куда Павел Алексеевич отправился? Она же все-таки не жена.

Я перевела дыхание. Судя по его словам, они считают Павла живым. Кроме того, капитана Быкова звали Славой, и это сделало его не таким страшным. Согласитесь, человек, про которого вы знаете только то, что он капитан милиции Быков, кажется куда опаснее, чем обыкновенный Слава. Но если эти два капитана не знают, что Павел мертв, какого черта им вообще от меня надо?

Овечкин как будто прочел мои мысли и начал объяснять:

— Видите ли, Анна Сергеевна, минувшей ночью неизвестные злоумышленники проникли в квартиру пенсионерки Ольги Павловны Елисеевой... Вот ведь какие дела...

Все понятно! Точнее, конечно, совершенно ничего не понятно, но дело, по крайней мере, касается Пашиной маменьки, и это хоть как-то объясняет визит милиции.

— Мы хотели разыскать сына пострадавшей, Павла Алексеевича, и нашли в квартире ваш адрес...

— А что с Ольгой Павловной? — спросила я, изобразив приличествующее случаю волнение. Я не хочу сказать, что меня совершенно не трогало состояние Пашиной матери, но в настоящий момент гораздо больше меня волновали другие проблемы.

— Она в больнице. У нее сотрясение мозга, но серьезной опасности для жизни нет.

— И все-таки, — снова включился в разговор мрачный капитан Быков, — неужели у вас нет никаких предположений, где сейчас может находиться Павел Алексеевич?

Я пожала плечами:

— Совершенно никаких.

— А когда вы видели его в последний раз? Теперь капитан Быков, сам того не подозревая, затронул очень опасную тему. Руки у меня мгновенно вспотели, и я, стараясь выглядеть по возможности спокойно, ответила:

— В пятницу. Мы ходили в ресторан с его сослуживцами.

— А после ресторана вы что же — разъехались в разные стороны?

— Нет, отчего же. Мы приехали вместе с ним сюда.

— Вот как! — Быков оживился. — Значит, Павел Алексеевич ночевал здесь? Почему же вы говорите, что последний раз видели его в пятницу?

— Потому что так оно и есть. Павел здесь не ночевал. Мы с ним поссорились, и он уехал. Куда — я не знаю.

Два капитана переглянулись, и симпатичный Овечкин, пожав плечами, поднялся:

— Ну что же, раз вы не знаете, где найти Павла Алексеевича, мы не будем больше вам надоедать.

— Скажите, — остановила я его, — а эти... злоумышленники, которые вломились к Пашиной матери, к Ольге Павловне, что им было нужно? Это были грабители?

— Наверное, грабители, — Овечкин ответил не очень уверенно, — во всяком случае, они перевернули ее квартиру вверх дном. Выбросили все вещи из шкафов...

— Анатолий Иванович! — строго прервал коллегу Быков. — Анатолий Иванович!

Я догадалась, что он остановил Овечкина, чтобы тот не разглашал перед посторонними (то есть передо мной) тайны следствия.

— Короче, следствие ведется, вот ведь какие дела, — закончил Овечкин свою фразу.

— А если вам станет известно местонахождение Елисеева, попрошу вас немедленно сообщить нам, — сурово проговорил несгибаемый капитан Быков и протянул мне визитную карточку с отпечатанными на ней телефонами.

Меня разбудил звонок будильника. Просто удивительно, что при таких стрессах я так крепко сплю, что просыпаюсь только от будильника. Поистине резервы человеческого организма неисчерпаемы!

Я потащилась в душ, по дороге включив кофеварку. Продуктов в холодильнике не было никаких, но есть не хотелось — попью себе кофейку, а после побреду на работу. Телефон включать не стану ни за что, Алене позвоню с работы.

На улице сегодня с утра было пасмурно. Низкие тучи висели над крышами домов. Ясно: будет дождь, а потом похолодает. И так жара стояла почти неделю — для нашего северного лета это очень много!

Только вот вопрос: как скоро похолодает? Сегодня к вечеру или завтра к утру? Как одеваться перед выходом из дома?

Не подумайте, что я без дела стояла посреди комнаты и тупо пялилась на одежду в шкафу. Нет, привычные вопросы не мешали мне на автопилоте делать все то, что делаю я каждое утро: причесываться, накладывать макияж и пить кофе.

Поразмыслив, я решила надеть брючный костюм из легкой материи — вдруг все же не так быстро похолодает? Костюм был темно-синий, если брюки намокнут от дождя, не так видно будет. В который раз я задала себе вопрос: почему бы мне не купить машину? Я вполне могу себе позволить что-нибудь подержанное. Слов нет, это решило бы часть проблем, но зато появилось бы множество других... Нет, лучше пока оставить все как есть.

Костюм очень подходил к глазам, я вообще неравнодушна к синему цвету, потому что считаю свои глаза синими. Алена же утверждает, что у меня ярко выраженный дальтонизм, потому что мои глаза совсем не синие. «Где ты видела чисто зеленые глаза? — спрашивает она. — Только у кошки. А у женщин зелеными называют глаза цвета болотной тины. То же самое и с синими глазами».

Я никогда не спорю с Аленой, но знаю, что если встать прямо напротив света, то глаза мои будут казаться синими, как небо.

Поиски зонтика не увенчались успехом. Я вздохнула и схватила сумку. Она была засунута вчера в шкаф. Я выбрала черную, довольно объемистую. Туда войдут косметичка, кошелек, детектив, в который я с пятницы так и не заглянула, даже забыла, в чем же там дело. Еще записная книжка, ручка и много всякой нужной и ненужной ерунды, которую женщины обязательно носят в сумке.

И вот, когда я взяла эту сумку, я увидела, что она пуста. Это и понятно, потому что в пятницу была страшная жара...

И вот тут-то меня вдруг озарила такая мысль, от которой я словно окаменела на месте, не успев ничего положить в сумку.

Наша фирма, как я уже говорила, небольшая, работает в ней шесть человек. Но офис мы снимаем в очень престижном здании, где также арендуют офисы крупные солидные фирмы. Поэтому администрация требует, чтобы все было на высшем уровне. Внизу стоит «вертушка», в стеклянной будочке сидит охранник, и все мы, проходя, обязаны предъявлять пропуска. На этажах, например, не встретишь бабулю с тряпкой, в синем сатиновом халате и галошах. Нет, уборку производят шустрые молодые девицы в зеленой форме с яркими зелеными же метелочками.

От персонала требуется также приходить на работу в приличном виде. Это означает, что если на улице жарко, боже вас упаси притащиться в офис в открытом сарафанчике или, паче чаяния, в футболочке с надписью: «Наф-наф» на груди. Сотрудники обязаны приходить на работу в деловых костюмах, летом разрешаются короткие рукавчики и материя потоньше. Хорошо еще, не заставляют женщин надевать колготки, как в некоторых банках. И на том, как говорится, спасибо.

Так вот, в ту пятницу я пошла на работу в летнем костюме цвета дикого шиповника. Короткая юбка и коротенький жакетик в талию. К костюму полагалась бледно-розовая сумочка и такие же босоножки. Вот она, сумка, торчит из шкафа. И в ней все мое барахло. Я точно помнила, что в пятницу ушла с работы немного пораньше и сразу же отправилась в парикмахерскую — ведь вечером меня ждал ресторан (чтоб он провалился!).

Пропуск лежал вот в этой розовой сумке, ее я оставила дома, когда заскочила переодеться. И с собой в ресторан я взяла крошечную синюю сумочку, она и только она подходила к моему вечернему платью. Туда поместились лишь носовой платок, пудреница и тюбик помады. А еще ключи и немного денег — больше мне ничего в ресторане не было нужно.

И как, скажите на милость, мой пропуск мог оказаться в машине того типа, как его там зовут, Вадима, что ли, если он лежал себе спокойно в розовой сумке и ждал понедельника? Выходит, не лежал.

Не будем пороть горячку, сказала я себе. Как говорится в одном старом анекдоте, возможны два варианта. Во-первых, я могла случайно, в припадке рассеянности сунуть пропуск в сумочку и пойти в ресторан. Но нет, потому что на меня редко находит такая глубокая рассеянность, к тому же в ресторане я подкрашивала губы не раз и заметила бы в сумочке пропуск. Тогда переходим ко второму варианту, а именно: этот самый Вадим — самый натуральный жулик, а на визитной карточке можно что угодно написать. Учитывая все происшедшие со мной события, он даже не жулик, а бандит. Может, это он и есть убийца? Когда был в моей квартире, он прихватил пропуск, а потом позвонил, чтобы отдать и влезть ко мне в доверие. Мороженым угощал, подлец!

Тут я взглянула на часы и обнаружила, что катастрофически опаздываю на работу. Этого еще не хватало, и так неприятностей по горло! Я захлопнула дверь и как сумасшедшая понеслась по лестнице.

Разумеется, ни о каком метро не могло быть и речи. Я села в первую попавшуюся машину, но дурак-водитель повез по набережной, хотя я и просила его этого не делать. Я говорила ему про пробки, но он проигнорировал все мои слова. И разумеется, мы застряли надолго, в результате я опоздала на десять минут. Не смертельно, но неприятно, потому что шеф в последнее время отчего-то стал смотреть на меня косо и придираться по мелочам.

— Привет! — бросила я охраннику Юре, что пялился на меня из своей будки.

— Приве-ет, — протянул он с какой-то странной интонацией и ничего больше не сказал.

Взбегая по лестнице, я оглянулась и заметила, что Юра говорит что-то в трубку телефона и вид у него озабоченный. Он перехватил мой взгляд и поспешно отвернулся. Стучит шефу про мое опоздание? Да ему-то до этого какое дело!

В общем, я влетела в офис взмыленная, растрепанная и злая на весь мир, и Ленка, наш секретарь, тут же оторвалась от компьютера и сделала страшные глаза:

— Слушай, Олешек с утра такой вздрюченный, икру мечет, что твой лосось на нересте! Тебя требует, до зарезу ты ему понадобилась, прямо невтерпеж!

— Соколова! — донеслось из кабинета начальника. — Живо ко мне!

— Иду! — буркнула я и добавила тише, для Ленки: — Вечно у него с утра пораньше пожар, ни тебе причесаться, ни тебе подкраситься, ни тебе сигаретку выкурить...

Шеф сидел в кабинете и потел, несмотря на включенный кондиционер. Впрочем, это его всегдашнее состояние, так что я не очень удивилась. Но он был неестественно бледен, и глазки налились кровью, а это уже говорило о волнении.

— Соколова! — рявкнул он. — Закрой дверь.

— Задохнемся же, — удивилась я, — никогда дверь не закрываем.

— Я тебе что сказал? — Он понизил голос на полтона, но взглядом метал молнии.

Я послушно закрыла дверь и уселась на стул с другой стороны стола. Даже вылупила глаза и преданно уставилась на шефа — пусть думает, что я сейчас лопну от усердия и от желания ему угодить.

— Куда ты отправила машину? — Шеф сразу же взял быка за рога, но я-то только что пришла на работу после «веселеньких» выходных и понятия не имела, о чем идет речь.

— Какую машину? — осведомилась я холодно, чтобы показать шефу, что я ни капли не волнуюсь.

— С работами Козлятьева, — процедил шеф.

Козлятьев — это наш постоянный клиент. Он скульптор и все время возит в Европу какие-то глиняные и гипсовые фигуры — на мой взгляд, совершеннейшие монстры. То у него кто-то с козлиной головой и с человеческими ногами, то, наоборот, ноги с копытами, а голова женская. То две русалки сплелись хвостами в неприличной позе, то змея пытается откусить собственный хвост. Но больше всего Козлятьев любит изображать копытных — очевидно, это фамильное. Все мы, сотрудники фирмы, включая шефа, находимся в недоумении по поводу того, кто может покупать за границей работы нашего клиента. Я бы, например, ни в жизнь этого не сделала, даром бы не взяла, даже если бы приплатили, и то бы подумала... Но меня никто не спрашивает, и Козлятьев утверждает, что его работы пользуются большим спросом. Во всяком случае, привозит обратно он гораздо меньше, стало быть, козлы остаются там.

С некоторых пор Козлятьева курирую только я, то есть я отвечаю за то, чтобы работы были запакованы, погружены в машину, оформлены все документы, в том числе таможенные, и машина пересекла границу. Там, в Европе, у них свои порядки, а нам, главное, проследить, чтобы на территории России с грузом ничего не случилось.

— Так куда ты ее дела? — зловещим голосом переспросил шеф.

— Никуда я ее не отправляла! — ответила я удивленно. — Работы остались на складе.

— Вот как? — Шеф внезапно налил полный стакан минеральной воды и жадно выпил.

Я с тоской поглядела на бутылку — мне самой стало жарко и захотелось пить, но он воды мне не предложил, а сама я решила ничего не просить, чтобы шеф еще больше не разозлился. А что он злится, было видно за версту. Но ведь я совершенно не чувствовала себя виноватой и оттого заговорила увереннее:

— Да, машина должна была уйти в пятницу, но во второй половине дня со склада позвонили, что у них ничего не готово, потому что Козлятьев, видите ли, в последний момент решил заменить какого-то козлика на барашка. Или наоборот. Художественные натуры — это же такой народ... да вы и сами знаете. Короче, там надо было заново утверждать все в комиссии, он провозился, а в пятницу при такой жаре в комиссии, естественно, никого не оказалось. То есть вопрос автоматически сам собой перенесся на понедельник.

Я не сказала шефу, что очень по этому поводу обрадовалась, потому что мне тоже нужно было уйти пораньше. Все дела я отложила на понедельник и со спокойным сердцем умотала в парикмахерскую. Самого шефа на рабочем месте не было — он ушел с обеда и повез жену на дачу, а нам сказал, что у него срочное дело. У кого летом в пятницу нет срочных дел вне работы, хотела бы я знать?

В общем, я смотрела на шефа удивленно, а он медленно багровел на моих глазах. Я даже начала беспокоиться за его здоровье, потому что Олешком мы зовем его с легкой руки его жены Вероники, это она вечно воркует по телефону: «Олешек, Олешек...» На самом деле шеф весит больше ста килограммов, не олешек, а настоящий лось. Но вообще-то он больше напоминает бегемота.

При такой комплекции с давлением у шефа нелады, так что я всерьез обеспокоилась.

— Олег Викторович, да что случилось-то? Объясните нормально.

— Нормально? — проскрипел он. — Машина с работами Козлятьева ушла в пятницу со склада и пропала.

— То есть как? — не веря собственным ушам, спросила я. — Как это она могла уйти, если все документы у меня в столе?

— Да? А ты погляди, — ласково предложил шеф.

Ласка его была обманчива. Я выскочила из кабинета и побежала к своему столу. Папка с документами лежала в верхнем ящике, я точно помнила, что положила ее туда.

— Вот! — я бегом вернулась к шефу.

Он открыл папку. В ней не оказалось накладных, доверенности и еще кое-чего.

— Куда ты отправила машину? — прошипел шеф.

— Да с чего вы решили, что это я? Спрашивайте на складе! — закричала я, чувствуя, что на меня с неотвратимостью курьерского поезда надвигается еще одна неприятность.

— Спрашивали, — кивнул шеф, — и там сказали, что ты приехала без пяти пять с машиной и уговорила их срочно отправить груз. Дескать, на нас наехали зарубежные партнеры, потому что в Турку, в галерее Левенфельда, в понедельник должна открыться экспозиция. И там должны обязательно быть работы этого Козлятьева, черт бы его взял совсем!

— Так и сказала? — прервала я шефа.

— Что? — осекся он на полуслове, достал клетчатый платок и обтер мокрую лысину.

— Про Козлятьева — так и сказала? Этими же самыми словами?

— Слушай, — угрожающе начал шеф, — ты меня не зли. — Вид у него был хуже некуда, просто Дракула и людоед в одном флаконе.

— Это вы меня не злите! — рассвирепела в свою очередь я. — Говорю же русским языком, что не отправляла я никакой машины! Да вы у Витьки спросите, он-то где?

— В том-то и дело, — зловеще проскрипел шеф, — в том-то и дело, что Вити нету. Ни дома, ни на работе. И жена говорит, что он уехал в пятницу по служебной надобности. Он сам ей так сказал.

— Не было у него никакой служебной надобности! — закричала я. — Я сама ему звонила и сказала, чтобы был свободен до понедельника! Он еще обрадовался — вот, говорит, пруха подвалила — погода отличная, отдохну, как человек...

Виктор — это водитель той самой машины, пикапчика, который должен был везти работы Козлятьева в Финляндию.

— Бред какой-то, — вздохнула я, — я точно знаю, что в пять часов не могло меня быть на складе!

— А где ты была?

— В парикмахерской, тут, недалеко!

Шеф был так расстроен, что даже не стал мне выговаривать, что я ушла раньше и в рабочее время занималась личными делами.

— Едем сейчас на склад! — он вдруг суетливо засобирался. — На месте разбираться будем. Если что не так — за все мнеответишь!

— Да что вы так волнуетесь, Олег Викторович! — я махнула рукой. — Ну кому эти дурацкие козлы и русалки понадобились? Ну, перепились в пятницу работяги на складе и засунули их куда-нибудь! Протрезвеют — вспомнят... Ведь мы-то с вами знаем, что эти парнокопытные ценности никакой не представляют!

— Это ты самому Козлятьеву скажи, когда он явится права качать! — рявкнул шеф, безуспешно пытаясь застегнуть на обширном животе разошедшиеся пуговицы от рубашки.

— Давайте я помогу! — подхалимски предложила я.

— Да отстань ты! — он махнул рукой на пуговицы и на меня. — Вчера еще из Турку звонили. Если, говорят, к понедельнику работы не будут в галерее Левенфельда, такую неустойку с нас стребуют!

На улице шел дождь — мелкий, противный, не приносящий свежести. Все равно было душно и сыро. Мы сели в роскошную синюю «Тойоту», цвет которой очень подходил к моим глазам и костюму. Такую машину я бы не отказалась иметь. Но на нее мне не заработать, уж это точно. Тем более раз пошли такие серьезные неприятности, то вполне может случиться, что я и эту работу потеряю.

Тогда, утром в понедельник, я никак не хотела вникнуть в проблему. Мне казалось, что после того, что случилось в пятницу ночью и потом, в субботу, вся история с машиной не стоит и выеденного яйца. Во всяком случае, не из-за машины мне нужно сейчас переживать. Тогда я не обратила внимания на такой очевидный факт, что шеф, в общем-то довольно спокойный и не вредный мужик, так взбеленился. Теперь-то, задним числом, я понимаю, что шеф нутром чуял огромные неприятности, как лягушки предчувствуют землетрясение.

В машине мы ехали в полной тишине — шеф следил за дорогой и угрюмо молчал, потея, как всегда, а я была занята своими безрадостными мыслями и тоже молчала.

На складе встретил нас хамский мужик, которого я раньше в глаза не видела — они там все время меняются.

— Кто отправлял машину в пятницу? — начала я, не дав шефу вставить слово.

— Мария! — крикнул мужик зычно.

Пришла Мария — разбитная тетенька средних лет.

— А Таня где? — спросила я, до сих пор я имела дело с Татьяной, иногда даже мы пили чай у нее в закуточке.

— Татьяна в отпуске! — внушительно припечатала тетка. — Какие ко мне вопросы?

— Кто отправлял в пятницу вечером машину с работами скульптора Козлятьева? — Шеф вспомнил, что он начальство, и решил взять следствие в свои руки.

— Постойте, — меня осенило, — сначала скажите, кто звонил мне около четырех часов и сказал, что работы не готовы к отправке из-за самого Козлятьева, что он что-то там меняет и отправлять машину можно будет только в понедельник?

Тетка вылупилась на меня в удивлении, а мужик глядел с подозрением.

— В пятницу утром все готово было, и никакой Козлятьев не приходил... — вымолвила тетка.

— Значит, никто к нам в фирму не звонил? — шеф покосился на меня и даже чуть толкнул плечом. — Пожалуйста, Мария, расскажите подробно, как дело было.

— Ну что, сидим это мы, вдруг приезжают эти, как оглашенные, — ах, простите, извините, срочно нужно работы отправлять! В выходные-то мы, конечно, не работаем, а к понедельнику груз в Турку должен быть — кровь из носу!

— Кто приехал-то? — заикнулась я.

— Да ты и приехала! — вызверилась тетка. — Или не помнишь ничего? Я постарше тебя буду, а память еще не потеряла!

— Тише! — вступил мужик, теткино непосредственное начальство. — Мария, говори толком, с чего ты взяла, что это была она? Документ она тебе показала?

— А как же! Пропуск...

— Этот? — Шеф вырвал у меня из рук сумочку и показал тетке пропуск.

— Ну да, Соколова Анна Сергеевна, я отлично помню, — уверенно ответила Мария.

— Ой. — Я почувствовала слабость в ногах и облокотилась на шефа.

— Она самая, только костюм не тот, — продолжала тетка вколачивать гвозди в мой гроб, — в пятницу на ней такой был... темно-розовый...

— Точно, розовый, — крикнул мужик, — теперь и я вспомнил!

— Что дальше было? — процедил шеф и отошел от меня в сторонку, как от зачумленной.

— Погрузили в машину...

— Какую машину, номер какой? — Я пыталась бороться.

Мужик притащил огромный журнал и показал нужную строчку. Номер машины был тот самый, наш, и подпись стояла Витькина.

— Документы неси! — приказал Марии начальник.

Та мигом притащила документы — накладные, доверенность и счет-фактуру.

— Все в порядке? — спросил мужик моего шефа.

— Но позвольте, — я выхватила листки, — это же факс! Это не те документы, которые были в папке!

— Да елки-палки! — заорала тетка. — Сделаешь людям добро, а оно к тебе дерьмом вернется!

— Мария, — гаркнул начальник, — прекрати истерику! Говори толком, а на нее, — он махнул рукой в мою сторону, — не реагируй.

Вот как, оказывается, я у них пустое место.

— Значит, так, — начала тетка, тяжело вздохнув, — времени было около пяти, а эта тут и приперлась — срочно, видите ли, нужно... Якобы только сейчас узнала, а чего раньше думала? И документы, говорит, в офисе остались, пока она машину с шофером искала, если бы, говорит, я в офис за документами заехала, то этого Витьки и след давно простыл бы, поминай как звали! И уговорила она меня машину сейчас отправить, а документы она по факсу пришлет. Я и согласилась.

— Мария, — угрожающе начал мужик, но тетка сделала ему неуловимый знак глазами, и он заткнулся.

— Как же это вы так, ведь не положено... — заикнулся было мой шеф, но тетка не дала ему договорить:

— Вот я и говорю: сделаешь людям добро и только себе неприятности наживешь. Она сказала, что по факсу пришлет, и верно, не обманула. А оригиналы, говорит, в понедельник подвезу, но вот, теперь от всего отпирается. Интересное дело, — тетка понемногу набирала обороты, — что я, сама эти статуи (она произнесла слово «статуя» с ударением на втором слоге), сама я их, что ли, куда-то дела? Да на фига попу гармонь! Была бы вещь стоящая, а так — козлы какие-то глиняные!

— Это точно, — поддакнул начальник, — козлы эти простому человеку без надобности.

Я в это время рассматривала документы. Факс был действительно отправлен из нашего офиса в пятницу, двадцатого июня в восемнадцать часов пятнадцать минут. Но я точно знала, что в это время как раз выходила из парикмахерской. Что это — мистика? Или у меня поехала крыша?

— Что скажешь? — буркнул шеф.

— Это не я, — продолжала я повторять одно и то же.

Тетка негодующе сплюнула, шеф пробормотал сквозь зубы какое-то ругательство.

— Не было меня ни здесь, ни в офисе, не отправляла я этого факса! — крикнула я. — А документы лежали в папке, и если бы вы, — я повернулась к тетке, — не нарушали своих служебных обязанностей, то ничего бы этого не случилось.

— На себя-то посмотри! — рявкнула она в ответ, и я поняла: та женщина, что была тут в пятницу вместо меня, очевидно, сунула тетке денег, чтобы та пошла на нарушение обычной процедуры.

— Еще раз повторяю, что в прошлую пятницу ушла с работы в четыре часа, да Ленка может это подтвердить, и два часа просидела в парикмахерской.

— В парикмахерской? — зловеще переспросил шеф. — Два часа просидела? Значит, в парикмахерской твое алиби могут подтвердить?

Очень мне не понравилось, что он употребил слово «алиби». Значит, шеф считает меня преступницей? Мало мне убийства Пашки, мало звонков шантажиста, мало исчезнувшего трупа, так тут еще такая дурацкая петрушка с пропавшей машиной получается! Ну кому могли понадобиться эти чертовы козлы?

— Да, конечно, — упавшим голосом ответила я шефу и тут же поняла, что никто в парикмахерской ничего подтверждать не будет.

Дело в том, что позвонила я парикмахерше Люсе в самый последний момент, когда выяснилось, что мне не нужно возиться с машиной, вернее, позвонила не я, а Алена по моей просьбе. Люська — знакомая Алены, у которой есть свой парикмахер, своя косметичка и массажистка. А также стоматолог и гинеколог. У меня же нет никого, я пользуюсь знакомствами Алены, когда срочно нужно. Именно так случилось в пятницу. Люся согласилась заняться моей головой только после долгих уговоров, потому что у нее было много клиентов — сами понимаете, вечер пятницы. Парикмахерская частная, а Люська спокойно положила мои деньги себе в карман, утаив от хозяйки. Так что если начнется разбирательство, Люська будет все отрицать, у нее и так с хозяйкой напряженные отношения. Работу сейчас найти непросто даже такому классному мастеру, как она. Нет, Люська в таком раскладе мне не поможет...

— Значит, говоришь — факс? — скрипучим голосом спросил шеф. — Это мы тоже проверим, заходила ли ты в офис в шесть часов или нет...

Всю обратную дорогу до офиса Олешек молчал, наливаясь тяжелой чугунной злостью, и старался не встречаться со мной глазами.

На вахте, внизу нашего бизнес-центра вместо Юрика сидел сухонький подслеповатый старичок в толстых очках, нацеленных на посетителей, как два оптических прицела, и с профессионально поджатыми губами, узкими, как щель монетоприемника.

Наклонившись к нему, Олешек с тяжелой гипертонической одышкой проговорил:

— Извините... вас как по имени-отчеству?

— Иван Игнатьевич мы, — ответил бдительный старичок и тут же насторожился: — А почему вас, собственно, наше имя-отчество интересует? Это до вас никак не касательно. Ваше дело какое? Предъявить и пройти. А наше дело — не допустить проникновения посторонних лиц.

— Иван Игнатьевич, — нетерпеливо перебил его Олег, снова наливаясь багровой краснотой, — а кто на этом посту в пятницу дежурил, в конце рабочего дня?

— В пятницу? — переспросил охранник. — В пятницу мы же и дежурили лично. А почему вас, собственно, эти вопросы интересуют?

— Производственную дисциплину проверяю во вверенном мне коллективе, — ответил Олешек, быстро сообразив, какой ключик подходит к сердцу охранника.

И он оказался совершенно прав. Старый вохровец сразу же расцвел, в глазах его появилось теплое, отеческое выражение закоренелого убежденного стукача.

— Производственная дисциплина — это хорошо! — одобрил он.

— Так вот я и хотел уточнить: если вы лично дежурили в пятницу, может быть, вы случайно помните, когда ушла домой вот эта сотрудница? — И Олешек предъявил меня для опознания.

Старикан обежал меня злорадным взглядом, в котором явственно читалось: что, попалась, голубушка? Попалась, так отвечай!

— Почему же случайно? — ответил он, еще сильнее поджав губы. — В нашей работе случайностей нет! Мы пока что из ума не выжили! Эта, конкретно, сотрудница в пятницу покинула вверенный объект в пятнадцать часов пятьдесят минут.

Я облегченно вздохнула, но, как выяснилось, радость моя была преждевременной. Отвратительный старикан на сказанном не остановился. Он продолжил:

— А потом в восемнадцать часов ноль пять минут она вернулась. Чем привлекла наше внимание. Но поскольку был предъявлен пропуск установленного образца за номером семьсот восемьдесят семь бе-пе, чинить препятствий мы не стали и на объект допустили. А в восемнадцать тридцать объект покинула окончательно.

Олешек посмотрел на меня так, как будто хотел этим взглядом испепелить на месте и немедленно развеять мой пепел в окрестностях бизнес-центра.

Я всплеснула руками и приблизилась к охраннику:

— Иван Игнатьевич, миленький, ну вспомните хорошенько, ведь я как ушла без десяти четыре, так больше не возвращалась! Не была я здесь вечером! Вы меня с кем-то путаете!

— Мы пока что из ума не выжили, — повторил старик свою любимую фразу, — и мы вам никакой не миленький! И махинации ваши покрывать не намерены! Если мы говорим, что сотрудница была допущена на объект — значит, так оно и было. Был предъявлен пропуск за номером семьсот восемьдесят семь бе-пе...

У меня закружилась голова, перед глазами поплыли цветные пятна. Что же это такое происходит? Я сошла с ума? Хожу, как лунатик, делаю что-то, не помня потом об этом?

Да чушь собачья! Ведь я была в парикмахерской, потом дома, а оттуда отправилась в этот чертов ресторан, чтоб ему пусто было! Значит, старикан-охранник врет, ему кто-то заплатил, чтобы он дал ложные показания! Но зачем? Кому понадобилась та машина? И где, черт побери, Витька? Должен же он объявиться?

Я развернулась на каблуках и бросилась назад, не обращая внимания на грозный окрик шефа. Я решила поехать в гараж и расспросить там про Витьку и машину. Но перед этим все же нужно заскочить в парикмахерскую и попытаться уговорить Люсю.

Однако мне не повезло. Народу в первой половине дня в понедельник в салоне почти не было, Люськи на месте тоже. А когда я поинтересовалась, ее соседка по рабочему месту поджала губы и кивнула мне на дверь кабинета хозяйки салона.

— Наша с утра раздрай устроила! Что-то там у нее с деньгами не сошлось, сейчас с Люськи стружку снимает.

— Часто она так? — поинтересовалась я, только чтобы что-нибудь сказать.

— Каждый понедельник по плану, но сегодня что-то сильно разоралась, кто-то на Люську стукнул, что она от клиентов деньги берет, а в кассу их не кладет.

Я вздохнула, сообразив, что от Люси мне помощи не дождаться, и поехала в гараж. Там все оказалось одновременно и просто и сложно. На мой прямой вопрос, куда делась машина за номером таким-то, начальник гаража Виктор Степаныч отвечал твердо: где эта машина, он понятия не имеет. Он лично Витьку никуда не посылал и документов никаких предоставить не может.

— Это как же? — я даже оторопела. — Ну и порядочки у вас!

— Нормальные порядки, как и везде! — буркнул он.

Я прижала его к стенке, тогда он признался, что подлец Витька, видно, брал машину на выходные для собственной надобности. Бывало так и раньше, но всегда в понедельник утром машина стояла в гараже, чистая и неповрежденная.

— А сейчас уже второй час, машины нету, и вы понятия не имеете, где она и шофер!

Тот только рукой махнул, и я поняла, что Степаныч потихоньку мухлюет с рейсами и накладными, что он покрывает водителей, а они — его, и ничто не заставит их признаться в своих маленьких грехах.

Я рассердилась и пообещала Степанычу кучу неприятностей. Он поверил, потому что и сам понял, что с машиной что-то нечисто. Виктор Степаныч тяжко вздохнул и вышел из кабинета. Я поплелась за ним.

В процессе разбирательства, для которого пригласили сторожа Михалыча и двух работяг, делающих вид, что чинят грузовик, выяснилось, что Витька в пятницу был приятно обрадован моим звонком и решил использовать его на всю катушку. Начальства не было, Виктор Степаныч тоже отлучился на дачу в пятницу вечером (с ума они все посходили с этими дачами!).

Работяги долго мялись и чесали в затылке, сторож тоже молчал, отворачивая лицо в сторону, но Виктор Степаныч был неумолим, а я призвала на помощь все свое терпение. В конце концов сторож сдался и сообщил, что Витьку уговорил поехать на ночную рыбалку Кешка Воскобойников. Собрались прямо из гаража, не заезжая домой, чтобы жены не пронюхали и не упекли на дачу. Удочки и все, что нужно, у Кешки были припрятаны тут же. Собирались вернуться в субботу вечером или в крайнем случае в воскресенье утром. И вот... — Михалыч развел руками.

— В какое место поехали? — вступил Степаныч.

— А Кешке этому домой звонили? — вторила ему я.

Сторож отвечал обстоятельно, что ехать собирались по Выборгскому шоссе, а на какое озеро конкретно, он не знает. Мой вопрос он проигнорировал.

Степаныч пробормотал под нос какое-то ругательство и крупными шагами устремился в кабинет.

У Кешки Воскобойникова дома ответила жена, что сам Кешка приполз домой утром в субботу жутко избитый, на лице синяк, и все тело болит. Провалялся два дня, и в понедельник на работу не пошел, а ей ничего не рассказывает.

— Сейчас что делает? — рявкнул Степаныч.

— Спит, что же еще...

— Будить!

Испуганная жена побежала будить. Степаныч глянул в мои умоляющие глаза и включил громкую связь.

— Рассказывай, — строго предложил он разбуженному Кешке, — лучше по-хорошему...

— Степаныч, — заныл было тот, но Степаныч был настроен решительно:

— Ты меня лучше не зли!

— Ну... — покорно вздохнул Кешка, — это, значит... ехали мы, ехали...

— В аварию, что ли, попали? — не выдержала я.

— Ой, а кто это? — удивился Кешка, но Виктор Степаныч так зарычал, что Кешка согласился: — Влипли, на семнадцатом километре... Там один «чайник» вывернулся — хотел проскочить... А Витька и говорит — хрен, мол, ты у меня проскочишь... Ну и...

— Ну? — деревянным голосом спросил Степаныч.

— Вот тебе и ну! — вздохнул Кешка.

— Что с Витькой? — вклинилась я.

— Слушай, что она все время влезает? — возмутился Кешка. — Слово сказать не дает!

Степаныч глянул на меня искоса:

— Помолчи пока, очень прошу.

И пока я обиженно молчала, он вытащил из Кешки клещами следующие сведения. Машина попала в аварию на семнадцатом километре Выборгского шоссе. Было это где-то в шестом часу вечера. Тот чайник тоже пострадал, а «Жигули» его всмятку. Витькин же пикап, конечно, починки требует, но он, Кешка, готов работать сверхурочно и бесплатно, и Витька тоже. Как только его выпишут из больницы.

— Ну? — поощрил Степаныч.

— Его в больницу увезли, в Белоостров. Нога сломана и два ребра. А так — ничего.

— А какого же черта ты на работу не вышел?

— Боялся, — признался Кешка.

Степаныч стал звонить в ГИБДД и выяснил, что, да, авария была в пятницу в полшестого, водитель пикапа отправлен в больницу в Белоостров, а покореженную машину оттащили на стоянку.

— Вот тебе и здрасьте! — вздохнул он, положив трубку.

Я в это время писала цифры на листочке бумаги.

Стало быть, раз Витька поехал на рыбалку, то никак не мог вывезти работы Козлятьева со склада. Эта Мария со склада сказала, что машина пришла без пяти пять, пока погрузили, допустим, минут двадцать шестого выехали. И никак не могла машина оказаться в половине шестого на семнадцатом километре Выборгского шоссе. А уж милиция врать не станет! То есть, может, и станет, но не по такому поводу. Раз отмечено у них, что авария в полшестого, значит, так оно и есть.

Да, но на склад приезжал тот самый пикап, с этими номерами, и подпись Витькина...

Номера те же, и подпись... И подпись, и номер можно подделать. Витьку они как следует не разглядели, то есть ясно теперь, что это был не Витька. А вот про меня все точно говорят, что на складе и вечером в офисе была именно я. В лицо они меня, видите ли, запомнили...

Нужно все рассказать шефу, пускай разбирается.

Не успела я войти в офис, как из кабинета шефа выскочила Ленка с красными пятнами на щеках. Увидев меня, она перевела дух и, без сил плюхнувшись на стул, сказала:

— Слава богу, ты пришла. Иди к Олешку, там тебя давно ждут.

— Кто еще? — испуганно спросила я. Ничего хорошего от жизни я уже не ждала.

— Увидишь. — Ленка махнула рукой.

Я вошла в кабинет шефа и не столько увидела, сколько почувствовала своего старого знакомого, Афанасия Козлятьева.

Афанасий, на протяжении многих лет ваяя козлов и прочую парнокопытную живность, так проникся сущностью своих излюбленных персонажей, что стал похож на них внешне, а самое главное — приобрел совершенно невыносимый специфический запах. Попросту говоря, он зверски вонял козлом.

Находиться с ним в одной комнате больше получаса было опасно для жизни. За время нашего сотрудничества я выработала кое-какие приемы, которые позволяли мне оставаться в живых даже при довольно длительном непосредственном контакте — например, затыкала ноздри ватными шариками, пропитанными французскими духами, или делала вид, что у меня простуда, и закрывала лицо носовым платком.

Бедный Олешек не так часто имел дело с Козлятьевым, и сейчас на него было просто жалко смотреть. Он разевал рот как выброшенная на берег рыба, обмахивался картонной папкой-скоросшивателем и пытался отгородиться от клиента грудой деловых бумаг и рекламных буклетов.

Вспомнив, как шеф наорал на меня утром, я в зачатке затоптала ростки жалости в своей душе и взглянула на Олешка с плохо скрытым злорадством.

— Вызывали, Олег Викторович?

Задыхаясь и вытирая бумажной салфеткой слезящиеся глаза, Олешек указал рукой на Козлятьева и с трудом проговорил:

— Вот... Соколова... разберись с клиентом... твоя вина, ты и оправдывайся.

Козлятьев, увидев меня, исполнился свежих сил и бросился в атаку, которую смело можно было назвать газовой. Тряся длинной редкой бороденкой, он возопил блеющим голоском:

— Где-е? Где-е, ээт-та, мои шеде-евры? Где, эт-та, мои бе-ессмертные произведе-ения?

Я чихнула, прикрыла нос платочком и вытянула вперед руку, чтобы не позволить Афанасию приблизиться на критическое расстояние, где концентрация запаха могла превысить предельно допустимую норму, рассчитанную для работников зоопарка.

— Афанасий Леонтьевич, мы ведь с вами работаем не первый год?

— Не первый, — вынужден был признать творец парнокопытных.

— У нас с вами были когда-нибудь проблемы?

Козлятьев задумался, мелко тряся бородой, и наконец выдал результат этого мысленного напряжения.

— Не-ет, эт-та, пробле-ем не было...

— Ну так и не волнуйтесь, мы найдем вашу... э, продукцию.

Последнее слово было моей ошибкой. Усталость и нервное напряжение последних дней дали себя знать, и я допустила очевидный промах.

— Продукцию? — взвизгнул творец. — Вы называете мои ге-ениальные, эт-та, бе-есценные творения продукцией?

Я перевела испуганный взгляд на шефа в надежде на моральную поддержку, но Олешек, похоже, был уже на грани удушья, его лицо побагровело, а сам он понемногу сползал с кресла. Рассчитывать на его помощь не приходилось, нужно было отбиваться самостоятельно.

— Афанасий Леонтьевич, — взмолилась я, закрыв пол-лица платком и мечтая об обычном армейском противогазе, — не сердитесь, это у нас профессиональная терминология. Все, что мы перевозим, мы на своем языке называем грузом или продукцией. Это ни в коей мере не значит, что мы недооцениваем ваши... шедевры.

— То-то, — Афанасий успокоился, гордо поднял свою бороденку и расчесал ее пятерней, распространив новую волну непереносимого парнокопытного аромата.

Олешек бешено жестикулировал, давая мне понять, чтобы я увела дремучего творца прочь из кабинета.

— Афанасий Леонтьевич, — снова заговорила я, — не волнуйтесь, я все найду в ближайшее же время...

— То-то! — повторил творец. — Эт-та, понимать должны, культура, эт-та, великое искусство!

Я передала его Ленке, у которой наготове была уже чашка кофе и коробка печенья. Может, его нужно кормить сеном? Надо бы обсудить с шефом этот вопрос.

Но шеф был невменяем, да еще и кондиционер в кабинете внезапно перестал работать.

Шеф дополз до раскрытого окна и рухнул на подоконник. Я встревожилась, как бы он не вывалился — все же офис находится на восьмом этаже.

— Ну и денек сегодня! — простонал он, повернувшись. — Правду говорят — понедельник день тяжелый...

«Ага, — мысленно поддакнула я, — в моем случае это еще и пятница, суббота, воскресенье... и вообще, следует признать, что для меня настала полоса неудач».

Но я не собиралась так просто сдаваться и поэтому выложила шефу все подробности про аварию, про Витьку и про больницу.

— Точно можно доказать, что машина была не наша! — втолковывала я шефу. — Нашей машины вообще там быть не могло! И Витьки...

— Витьки там не было, но ты-то была! — протянул шеф с каким-то странным выражением. — Тебя видели...

— Да сколько же вам говорить, что не было меня там! — разозлилась по-настоящему я. — Не было и быть не могло! Ведь машина...

— Что — машина? — шеф тоже повысил голос. — Кто еще знал про то, как выглядит наша машина, про то, как зовут шофера и какие на машине номера?

— Тогда, может быть, вы скажете: за каким чертом мне все это понадобилось?

— Это я тебя хотел спросить, — неожиданно спокойно ответил Олешек. — Объясни мне, пожалуйста...

— Да идите вы к черту! — Я хлопнула дверью и выскочила из кабинета, пролетела мимо Козлятьева, распивающего кофе возле Ленкиного стола, и вдохнула полной грудью только на улице. Загазованный городской воздух показался мне удивительно чистым и свежим после того, что творилось у нас в офисе.

Хватит бегать как оглашенная, требуется посидеть и поразмыслить над всем случившимся. Хорошо бы успокоиться и съездить еще раз на склад, потолковать с той вредной теткой Марией в тихой обстановке. При начальстве она ничего не скажет, а наедине, может, и проговорится.

Но перед тем как ехать на склад, нужно перекусить и вообще немного отдохнуть. Ноги сами пронесли меня два квартала и остановились перед вегетарианским бистро. В такую жару мяса совсем не хочется. Наши, из офиса, обычно ходят в кафе, что напротив, так что здесь я никого не встречу и спокойно поем.

Я жевала казавшийся безвкусным салат и думала, с чего начать. Шеф помогать мне не собирается, это ясно. С тем старым вохровцем говорить мне не о чем. Он будет стоять на своем до конца, хоть расстреливай его прямо в будке. Думаю, он на лица и не смотрит, а только на пропуск. А пропуск ему предъявили именно мой — семьсот восемьдесят семь бе-пе, как выразился старый хрыч.

Пропуск... что-то не то с этим пропуском... ах да, я же его потеряла в машине у того типа, Вадима. Потеряла ночью, в пятницу, когда мы с Пашкой, еще живым, ехали из ресторана.

Но, позвольте, ведь если старику охраннику предъявили мой пропуск в шесть часов, то у меня его быть не могло. Вот интересное дело, как я могла его оставить в машине Вадима, если его не могло у меня быть. Значит, когда я вышла без десяти четыре и предъявила вахтеру пропуск, он был у меня. Потом я торчала в парикмахерской, и сумка валялась на подоконнике. В принципе там все свои, но, когда я выходила из зала, чтобы высушить волосы, я на всякий случай брала из сумки кошелек — больше красть у меня нечего. Как оказалось, есть чего. Кто-то вытащил пропуск из сумки и проник в офис.

Бред какой-то, ведь помещение уже было заперто и поставлено на сигнализацию. Значит, этот кто-то знал, как отключить сигнализацию. И про машину он, вернее, она все знала. И еще сумела выдать себя за меня. Но кто мог знать, что я проторчу два часа в парикмахерской?

В это время зазвонил мобильник. Я обрадовалась — наконец-то Алена дала о себе знать! Мне просто необходимо с ней поговорить!

Но это была не Алена. В трубке раздался взволнованный шепот секретарши Ленки.

После ухода Афанасия Козлятьева секретарша Леночка открыла в офисе все окна, чтобы поскорее выветрить отчетливые следы пребывания скульптора.

Сквозняк перелистал страницы детективного романа, который Лена читала без отрыва от трудовой деятельности.

В этот момент дверь офиса широко распахнулась, и на пороге один за другим появились трое посетителей.

При виде этих троих Леночка широко распахнула свои круглые, как блюдца, бледно-голубые глаза и временно потеряла дар речи. В их приличной фирме, занимавшейся перевозками произведений искусства, таких отродясь не бывало. Конечно, попадались иной раз пренеприятные типы — взять, например, того же Козлятьева, после которого приходится проветривать офис, но бандитов до сих пор видеть не приходилось. А в том, что трое посетителей — самые настоящие бандиты, Лена не сомневалась ни секунды. Она была девушка современная и регулярно смотрела телесериалы.

Возглавлял тройку молодой человек довольно приличного вида. И костюм на нем, и рубашка, и ботиночки начищенные — в общем, совсем бы приличный был молодой человек, да только глазки как-то беспокойно бегают, да нижняя губа гнусно оттопырена, и на шее толстенная золотая цепь красуется, и в тон этой цепи во рту зуб золотой нет-нет да блеснет. И на лице у этого молодчика выражение такое скверное, сразу ясно, что под мышкой прячет он огромный черный пистолет.

Следом за ним шел вперевалку толстый и неповоротливый с виду субъект с замашками бывшего борца — тут тебе и шея толщиной в фонарный столб, и бритый затылок в жирных складках, и пудовые кулаки, и маленькие тупые свинячьи глазки, теряющиеся в толще румяных щек, и внушительный живот, свисающий поверх спортивных штанов.

Замыкал шествие подвижный и дерганый человек очень небольшого роста, с узким и неприятно бледным лицом и с пронзительными холодными глазами, которыми он вдруг взглядывал на встречного человека — и казалось, что от такого взгляда должны оставаться глубокие порезы.

Этот-то третий посетитель более всего напугал несчастную Леночку.

Если первый из тройки представлял собою, надо полагать, руководство, лицо, ответственное за переговоры и принятие решений, второй был носителем грубой физической силы, то третий казался посланцем самой смерти, и от него даже в этот жаркий день веяло ледяным могильным холодом.

— Вы к кому? — испуганно пискнула Леночка, вжавшись спиной в мягкую спинку своего вращающегося кресла.

— К твоему шефу, — уверенно и без лишнего хамства ответил лидер тройки, подходя к кабинету и берясь за дверную ручку, — докладывать ему не надо.

— Не надо, ты слышала? — подал голос замыкающий, и этот голос оказался таким же холодным и страшным, как его глаза.

А толстяк в спортивных штанах приблизился к Леночкиному столу, сально усмехнулся и пообещал:

— Жди меня, мандаринчик, я к твоему шефу ненадолго, а потом мы с тобой пообщаемся!

Все трое без приглашения втянулись в кабинет Олега Викторовича, и замыкающий плотно закрыл за собой дверь.

Несмотря на ясно выраженный запрет, Леночка включила переговорное устройство, чтобы слышать происходящее в кабинете — мало ли шефу понадобится срочная помощь... Правда, она не знала, чем сможет ему в таком случае помочь.

Первое, что Леночка услышала из кабинета, был удивленный возглас Олешка:

— Господа, вы ко мне?

— К тебе, к тебе, не сомневайся, — последовал уверенный и жизнерадостный ответ — должно быть, лидера группы.

— Чему обязан? — несколько испуганно спросил Олег Викторович, не привыкший к посетителям такого рода.

— Ты, козья рожа, куда машину дел? — ласково поинтересовался посетитель. — Тебе, блин, что, голова надоела? Хочешь фасон поменять? Так это мы запросто!

— Вы, извиняюсь, про какую машину говорите?

— Ты мне дурочку-то не валяй! — угроза в голосе бандита стала гораздо явственнее. — Я к тебе не шутки шутить пришел!

— Вы про машину со скульптурой, что ли, интересуетесь? — такого заискивающего и холопского голоса Леночка никогда не слышала от своего сурового шефа. — Про машину с керамическими работами скульптора Козлятьева?

— Ты только послушай, Костик, что этот сморчок говорит, — вступил в разговор третий голос, холодный и страшный, — про козла какого-то... Это он что — тебя козлом обозвал?

— Не волнуйся, Рахим, не волнуйся, — примирительно проговорил бригадир, — это он не про нас. А ты, блин, фильтруй базар! Видишь, Рахим уже нервничает, а он когда нервный — это не дай бог... Он уже три дня ни в одном глазу... В том, значит, смысле, что за три дня не замочил никого. А это на него очень плохо влияет. Так что ты нас не нервируй, а лучше сразу колись!

— Нет, Костик, — не унимался страшный Рахим, — а все-таки он что-то про козла говорил!

Снова раздался заискивающий, смертельно испуганный голос Олега Викторовича:

— Это вы, значит, от финской стороны? Представляете интересы устроителей выставки?

— Нет, Костик, он меня достал! Он меня просто конкретно достал! — перебил Олега страшный Рахим. — Что он за пургу метет? Он нас за кого, реально, держит?

— Тише, тише, Рахим, не волнуйся, — бригадир и сам, похоже, начал нервничать, — ты видишь, глист кошачий, до чего ты Рахима довел? У человека уже руки трясутся! А это при его профессии знаешь как опасно? Он ведь может через эту дрожь не того завалить, кого заказали! Я тебя конкретно спрашиваю — куда ты дел машину с нашим грузом? Там, блин, товара на лимон баксов без малого!

— Товара? — вскрикнул Олешек, и Леночка даже по голосу почувствовала, как он побледнел. — Какого товара... это что же... в машине с этими козлами и баранами был еще какой-то товар?

— Нет, Костик, ну ты слышал? — Рахим уже кричал так громко, что его слова долетали не только через переговорное устройство, но и сквозь плотно закрытую дверь кабинета. — Ты слышал? Он конкретно нас козлами понес! Ты, лох недорезанный, за козлов реально ответишь!

— Тише, Рахим, тише! Мы с ним разберемся, ты не думай! Это он не про нас! Ты ведь, блин, не про нас?

— Что вы! — Олешек чуть не плакал. — Конечно, не про вас, как можно! Там, в этой машине, там просто эти... животные... ну которые с рогами... они глиняные... на выставку в Финляндию...

— Ну! — бригадир услышал знакомое слово и начал понемногу успокаиваться. — Точно, в Финляндию товар должен был попасть, а его нету! Где машина, колись?

— А вы... — Лена поняла, что шеф опомнился и решил взять себя в руки, — вы, простите, какое отношение... наша фирма... мы всегда имели дело с самим Коз... ох, простите, автором работ...

— Не суетись, — доброжелательно посоветовал бригадир, — не суетись и не заикайся. Водички вон выпей. А потом четко расскажи, куда делась машина с товаром... почему она до Финляндии не дошла.

На глупый вопрос Олешка, какое отношение вся троица имеет к работам Козлятьева, бригадир не счел нужным ответить. Олешек и сам понял, что не стоит настаивать.

— Дело в том, — залебезил он пуще прежнего, — что у нас машина... пропала...

— То есть как это пропала? — заново наливаясь злобой, осведомился бригадир. — Что значит пропала? Ты что же, рыло собачье, наш товар налево пустил?

— Нет, Костик, я больше не могу на эту аскариду свиную спокойно смотреть! — включился в беседу темпераментный Рахим. — Дай мне с ним поговорить! Я ему оторву все конечности!

— Ты, блин, слышал, что с тобой будет?

— Нет, нет! — истерично взвизгнул Олешек. — Я тут абсолютно ни при чем! Это наша сотрудница Соколова! Она курировала Коз... отправку этих работ! Это она неизвестно куда машину со скульптурами отправила, а теперь отпирается!

— Вот ведь дерьмо какое, — с тоскливой злостью проговорил Рахим. — Теперь на какую-то бабу стрелку переводит! Ну, Костик, позволь, я ему оторву конечности, у меня на него просто душа горит!

— Подожди, Рахим, подожди! — бригадир прервал своего нервного подручного. — Подожди, он все сейчас объяснит. Ты, умник, говори толком, что за баба, при чем тут она?

— Она в пятницу на склад приехала, машину куда-то отправила, а теперь не признается... А машина пропала, и шофер как сквозь землю провалился — ни слуху от него, ни духу... А она говорит, что не была на складе, когда ее там видели...

В сильном волнении Олешек забыл, что Анна только что вот тут в его кабинете сообщила ему, что шофер Витька лежит в больнице с переломами, а машина после аварии отогнана на стоянку. Потом он вспомнил, но решил не запутывать свои показания. Если он будет все отрицать, может быть, удастся выпутаться.

Олег Викторович никогда не думал, что он такой трус. Все когда-то познается впервые...

— Ладно, — с пугающим спокойствием проговорил бригадир, — это тебе она, баба эта, могла в уши туфту капать, нам она все скажет. Рахим у нас специалист, каких поискать. Лучше всякого детектора лжи.

— А как же! — вклинился Рахим повеселевшим голосом. — Ты мне только дай человека, а я уж из него все выжму!

«Сволочь какая Олешек, — в бессильной злобе подумала Лена, — сдал Аньку этим бандитам. Может, она и не виновата, а у этих виновата, не виновата — один разговор. Будут пытать, а потом убьют. Сволочь какая шеф наш оказался, а с виду и не подумаешь...»

— Ладно, — резюмировал бригадир, — где эта твоя Соколова?

— Она вот-вот должна сюда вернуться, — угодливо ответил Олешек, — может быть, вы ее подождете?

Леночка в ужасе покосилась на закрытую дверь кабинета. Аньку надо было спасать. Торопливо выключив щелчком переговорное устройство, она набрала номер мобильника Соколовой. Услышав ее ответ, вполголоса проговорила:

— Аня, ни в коем случае не появляйся на работе. И вообще, куда-нибудь исчезни. Здесь тебя такие бандиты караулят — просто ужас! А Олешек, паразит, заложил тебя со всеми потрохами.

— Что такое? — испуганно спросила Аня. — Какие еще бандиты, что им нужно?

— Это из-за той пропавшей машины... у них там такое, такое... — последние слова Леночка почти прошептала испуганным голосом и поспешно повесила трубку телефона, потому что дверь кабинета начала медленно открываться.

После Ленкиного звонка кусок непрожеванной спаржи колом встал в горле. Мало было мне неприятностей! Что творится вокруг этой несчастной козлятьевской машины? Почему она интересует бандитов? Неужели эти дурацкие уродливые глиняные козлы могут представлять собой какую-то ценность? То есть, конечно, пропавшая машина с выставочными экспонатами — это большая неприятность и ущерб для репутации нашей фирмы, тем более что машина пропала при таких загадочных обстоятельствах, но я надеялась, что все как-то уладится и окажется простым недоразумением, машина найдется и все встанет на свои места. В общем, даже Олешек не так уж сильно на меня наезжал — и все потому, что дурацкая керамика Козлятьева ни для кого не представляет настоящей ценности... Но если к нам в офис нагрянули бандиты — значит, все гораздо серьезнее. Из-за грошовых глиняных зверюшек они не стали бы поднимать шум! Как только что сказала Ленка — «у них там такое...». Жаль, она не договорила фразу, но это, скорее всего, не телефонный разговор. Позвонить ей еще раз, расспросить ее подробнее? Нельзя, наверняка нарвусь на бандитов или на разъяренного Олешка, а она при них все равно не сможет ничего сказать... Ладно, подождем, как только будет благоприятный момент, Ленка обязательно перезвонит, знает, что я мучаюсь неизвестностью.

И тут у меня возникла более плодотворная идея: отправиться в мастерскую Козлятьева и попробовать расколоть самого скульптора. Если вокруг его «шедевров» имеет место такая подозрительная возня, должен же он сам хоть что-то знать?

Тем более что мне все равно совершенно некуда было деваться. В офисе меня поджидали бандиты, домой ко мне они могли нагрянуть с таким же успехом...

Я еще раз набрала телефон Алены, но у нее по-прежнему никто не отвечал. Тогда я остановила частника и назвала адрес козлятьевской мастерской.

Водитель попался разговорчивый и всю дорогу пытался развлекать меня байками из своей богатой приключениями жизни. Мне было не до того, но, слушая его, я почему-то вспомнила того шофера, который подвозил нас с Павлом в роковую ночь — Вадима.

Расплатившись с частником, я поднялась на верхний этаж сталинского дома, где размещалась мастерская Афанасия Козлятьева.

Дверь мастерской была не заперта. Я пару раз стукнула в нее, поскольку электрический звонок был оборван, и вошла внутрь. В большом полутемном коридоре громоздились огромные картонные коробки из-под импортной техники. Издалека доносился жизнерадостный блеющий тенорок Афанасия Козлятьева:

— ... бе-ешено, бе-ешено популярны! Просто бе-е-зумно! Их покупает вся Финляндия, и даже в Бе-ель-гию увозят!

Услышав мои шаги, Козлятьев, сидевший посреди просторной мастерской в глубоком кожаном кресле и важно беседовавший по телефону, тряся реденькой бороденкой, прикрыл трубку ладонью и деловито распорядился:

— В коридоре, эт-та, в коридоре пока поставь, мне после куда надо занесут!

— Что ставить, Афанасий Леонтьевич? — удивилась я.

— Как что? Это ведь факс с ксероксом доставили? Тут он наконец разглядел меня, поперхнулся, моргнул и проблеял в трубку:

— Ну, мы с тобой поздне-е побе-еседуем, тут ко мне люди по де-елу пришли!

Я остановилась в дверях мастерской и огляделась. За то время, что я у него не была, благосостояние Козлятьева ощутимо возросло. На возвышении возле левой стены, как и прежде, торчало впечатляющее чучело огромного черного козла — Афанасий утверждал, что это чучело вдохновляет его на создание новых шедевров и создает в мастерской особую творческую атмосферу. Если считать творческой атмосферой запах в мастерской, то он был прав.

Теперь рядом с историческим чучелом красовались огромный телевизор «Сони» и отличный японский музыкальный центр. Напротив телевизора стояли пара антикварных позолоченных кресел и низкий столик, инкрустированный ценными породами дерева. В центре столика гордо возвышалась бутылка виски «Джонни Уокер» — самый дорогой сорт, с черной этикеткой.

Все остальное пространство мастерской было заставлено керамическими и деревянными парнокопытными, находящимися в разной степени завершенности, но, несомненно, носящими черты удивительного портретного сходства со своим создателем.

И еще, конечно, мастерская была наполнена густой козлиной вонью — так сказать, воплощенным творческим духом Козлятьева.

Прижав к носу заблаговременно пропитанный «Паломой Пикассо» платочек, я решительно вторглась в козлиный заповедник и подошла к скульптору, который повесил телефонную трубку и уставился на меня с надеждой:

— Ну, что, эт-та, нашла мои шеде-евры?

— Нет еще, Афанасий Леонтьевич. Но вот чтобы облегчить поиски, не могли бы вы ответить на несколько вопросов?

— Бе-езобразие! — проблеял Козлятьев, тряся бородой. — Я тебе-е доверил самое це-енное! Свои шеде-евры! А ты не убе-ерегла!

Я продолжала невозмутимо осматривать мастерскую. Возле окна стоял дорогой шведский холодильник, на самих окнах установлены стеклопакеты... Скульптор явно процветал. Неужели в благополучной Европе такой бешеный спрос на козлов?

И тут я увидела одну очень странную вещь. На полу возле шведского холодильника лежал на боку очередной керамический козел. Обыкновенный невзрачный глиняный козлик с отчетливо выраженными признаками наследственного слабоумия на бородатой морде — Козлятьев, как всякий подлинный художник, во все свои работы вносил долю собственной индивидуальности.

Самый обыкновенный козлик, за одним только незначительным исключением.

Этого козлика здесь не должно было быть. Я сама, лично оформляла этому козлу разрешение на выезд за границу. Можно сказать, загранпаспорт. Я его очень хорошо запомнила, потому что при очередной перевозке больно ушибла об него коленку.

Не обращая внимания на хозяина мастерской, я уверенно прошла к окну и наклонилась над злополучным козлом.

Сомнений быть не могло: я отлично помнила его рахитично подвернутые, типично козлятьевские ножки и глубокую царапину на левом заднем копыте.

— Эй, ты че-его? — подозрительно проблеял мне в спину Козлятьев. — Ты, эт-та, поосторожней с шеде-евром!

Я перевернула козла и увидела на подставке хорошо запомнившуюся мне вмятину. Это был тот самый козел.

И он сейчас должен был находиться в машине, которая в пятницу вечером пропала вместе с партией козлов и с шофером. В той самой машине, из-за которой у меня такие неприятности, в машине, из-за которой в офисе фирмы сидят бандиты, поджидая меня...

Я отставила знакомого козла в сторону и начала осматривать все остальное поголовье.

В мастерской их было не меньше сотни, и все как на подбор — один другого уродливее. Но знакомых мне больше не попадалось.

— Эт-та, ты чего ищешь-то? — подозрительно блеял Козлятьев, двигаясь вплотную за мной.

— Афанасий Леонтьевич! — повернулась я к нему и уставилась прямо в душу суровым следовательским взглядом, позаимствованным в каком-то телесериале. — Откуда у вас этот козел? — и подвела скульптора к тому злосчастному парнокопытному, которое, по моим представлениям, должно было сейчас находиться в пропавшей машине.

Козлятьев не побледнел и не затрясся, как уличенный следователем преступник. Он воззрился на меня с полным непониманием и с детской обидой во взоре.

— Это не козе-ел, — проблеял он, — это шеде-евр, это произведе-ение искусства... Это воплоще-ение моих подсознательных настрое-ений и глубинных фантазий...

— Афанасий Леонтьевич! — рявкнула я, почувствовав, что он может нести такую чушь очень долго. — Я не о том! Откуда этот... шедевр здесь, в мастерской? Ведь вы отобрали его для выставки, и он должен был находиться на складе, а потом в машине?..

— ...Которая бе-ез вести пропала! — мстительно продолжил Козлятьев.

— Да-да. — Я не позволила ему уклониться от интересующей меня темы. — Так как же, интересно, это... произведение искусства снова оказалось здесь, в мастерской?

Козлятьев недоуменно пожал плечами. В его блекло-голубых, невыразительных, близко посаженных глазках не возникло и тени беспокойства или сомнений:

— А кто же его знает... Шеде-евры, они живут собственной жизнью... сами по себе...

— И размножаются сами, так, что ли?

Скульптор посмотрел на меня подозрительно — не издеваюсь ли я над ним? — и на всякий случай ничего не ответил. А я задумалась. Больно красиво излагал кондовый Козлятьев теорию насчет воплощения подсознательных настроений. Для его домотканых мозгов это слишком гладко и складно. Явно чувствуется, что он поет с чужого голоса. Опять же кто-то должен организовывать сбыт его сомнительных произведений в Европе?

— Афанасий Леонтьевич, — сменила я направление своих расспросов, — а кто ведет все переговоры о ваших выставках и о продаже ваших произведений за границей? Или вы сами этим занимаетесь?

— Нет, — не задумываясь, ответил скульптор, — я творец, мое дело самовыражаться, — и он горделиво обвел взглядом окружающие нас стада парнокопытных, — а всеми практическими вопросами занимается Ге-ена...

— Кто такой Гена? — ухватилась я за новое имя.

— Ме-енеджер мой, аге-ент. Геннадий Андреевич. Он — человек де-ела, но он поверил в мой талант и оказался прав. Он понял, что в моих шедеврах воплощены подсознательные впечатления.

Я поразилась тому, как гладко Козлятьев начал говорить и даже перестал блеять. В том, что он говорил, было кое-что. Если этот загадочный Гена занимается переговорами с иностранными фирмами и организациями, почему он ни разу не появлялся у нас в офисе? Почему я его никогда не видела? Наверное, потому, что он этого не хотел, не хотел светиться лишний раз. С другой стороны, я сама по вполне понятным причинам старалась как можно реже сталкиваться с Афанасием Козлятьевым и почти не бывала в его мастерской.

Внезапно у меня в сумочке запищал мобильник. На всякий случай я отошла в дальний угол мастерской и поднесла телефон к уху.

— Анька, они ушли! — выдохнула Ленка в трубку. — Шеф в предынфарктном состоянии, растекся по стулу, как пирожок с повидлом. Что ему дать — корвалол или валидол?

— По морде ему дать! — прошипела я. — Да плюнь ты на него, рассказывай, чего бандиты хотели?

— Оказывается, у них в машине был какой-то товар! — нервно заговорила Ленка. — Так и сказали: там, в машине, было на лимон баксов товару! А какого — не объяснили. И теперь они волнуются, куда же машина делась, потому что в Финляндии ее нет. Нашего Олешка пугнули, он тебя и сдал. Так что не вздумай на работу соваться. И домой тоже не ходи, потому что они адрес твой домашний у меня взяли.

— Вот спасибо!

— Это ты шефа благодари, — огрызнулась Ленка, — а я тут ни при чем. Но, Анька, если бы ты видела, какие они страшные!

— Что у них там было, в машине-то?

— Не знаю, они сказали товар. Ты не думай, я все отлично слышала, не пропустила бы...

— Ладно, спасибо тебе, созвонимся, если что! — Я отключила мобильник и задумалась.

С одной стороны, появление бандитов приводило в ужас, но, с другой, оно многое объясняло. Если раньше непонятно было, кому могла понадобиться машина, набитая дурацкими козлами, то при наличии в ней товара на миллион долларов этот вопрос автоматически снимался. Желающие на такую сумму всегда найдутся!

И в этот момент я почувствовала на себе чей-то взгляд. Как это иногда бывает — неприятное физическое ощущение, когда кто-то пристально смотрит тебе в спину.

Я обернулась и увидела в дверях мастерской невысокого рыжеватого молодого человека с редкими неаккуратными усиками и слащавой неискренней улыбкой.

— Афанасий, — обернулся молодой человек к скульптору, — у тебя никак гости? Познакомь, мон шер! У тебя — и вдруг дама! Это просто чудо какое-то! А что ты, мон шер, дверей вовсе не запираешь? Этак к тебе кто угодно войти может.

— Это, Гена, — Анна, я тебе о ней как-то говорил, — представил меня Козлятьев.

Интересно, что он такое обо мне говорил?

— А насчет двери — извини, дорогой, ты же знаешь, я натура творческая. Меня все земное мало заботит.

Я невольно бросила взгляд на дорогущий японский телевизор, инкрустированный столик с бутылкой виски на нем и усомнилась в непрактичности Афанасия. Впрочем, только про себя.

— А это — как раз Геннадий Андреевич... Он искусствовед и менеджер. Ну в общем, я о нем только что говорил...

— Надеюсь, ничего плохого? — с улыбочкой осведомился рыжеволосый Гена.

Эта улыбка была обозначена лишь у него на губах, глаза же оставались холодными, настороженными и очень неприятными.

— Так вы и есть та самая Анна? — протянул он, окинув меня внимательным взглядом.

— Что значит — та самая? — спросила я довольно невежливо.

— Не беспокойтесь, Афанасий говорил о вас только хорошее... правда, мон шер?

Козлятьев невразумительно кивнул, видимо, пытаясь понять причины явно возникшей между нами настороженности.

— А вот мы с вами сейчас и... за знакомство, как говорится. — Гена суетливо потер руки, подошел к столику и с живейшей симпатией оглядел бутылку «Джонни Уокера».

— Да я, извините, стараюсь крепкие напитки не употреблять, — сказала я, изобразив в тон своему новому знакомому неискреннюю улыбку.

«Особенно в компании незнакомых и малосимпатичных мужчин», — добавила я мысленно.

— Нет, ну мы просто непременно обязаны отметить такое замечательное знакомство! — Гена явно юлил и суетился. Что-то ему было очень нужно сделать.

— А я сейчас найду что-нибудь полегче... у Афанасия должна быть бутылка «Мартини»...

Он выскользнул в коридор. Где он, интересно, собирается «Мартини» искать — в ванной, что ли, или в туалете?

Я бросила взгляд на стену. Там висело пыльное зеркало в резной деревянной раме. Оно было повешено криво и неаккуратно, и под определенным углом в нем можно было увидеть часть коридора. Я немного переместилась и увидела в зеркале Гену. «Искусствовед» стоял в самом дальнем от мастерской конце коридора, прижав к уху плоскую трубку мобильного телефона, и с кем-то вполголоса разговаривал. Мне это чрезвычайно не понравилось.

— Афанасий Леонтьевич, — я повернулась к Козлятьеву, — я пойду, пожалуй, у меня еще очень много дел. Нужно ведь обязательно машину найти с вашими скульптурами.

— Да, эт-та, машину бы надо... — начал Козлятьев, но тут же его перебил появившийся на пороге Гена:

— Афанасий, мон шер, как же ты отпускаешь нашу гостью? Нет, это никуда не годится, мы должны отметить такое приятное знакомство!

В руке у него действительно появилась литровая бутылка белого «Мартини».

— Нет-нет, Геннадий Андреевич. — Я попыталась обойти его и прорваться к дверям, но он стоял твердо. Его кривая скользкая улыбочка стала угрожающей, а бутылкой с вермутом он размахивал так, как будто это была резиновая полицейская дубинка.

Я оглянулась на удивленно наблюдавшего за нами Козлятьева и решила не церемониться. Вспомнив недавние годы своей юности и начальные приемы девичьей самообороны, я сделала вид, что споткнулась и будто бы неловким, но чрезвычайно точно рассчитанным движением ноги ударила Гену в наиболее уязвимое место.

Он застыл, и лицо его резко побледнело. Пока он хватал воздух ртом, как выброшенная на берег рыба, и пытался преодолеть болевой шок, я с милой улыбкой помахала Козлятьеву рукой и проскользнула к двери.

Выскочив на лестницу, я услышала за спиной громкие ругательства — Гена обрел наконец дар речи.

Выбежав из козлятьевского подъезда, я огляделась по сторонам. Подъезд выходил во двор, и на первый взгляд ничего подозрительного я не увидела. Малыши в песочнице занимались земляными работами, молодые мамаши с колясками бурно обсуждали чей-то моральный облик, группа физически крепких пенсионеров забивала козла... Бр-р! Я больше даже слышать не могла про этих парнокопытных!

На всякий случай я пересекла двор наискосок и вышла на улицу не в те ворота, в которые в свое время входила, хотя, конечно, понимала, что эта детская хитрость нисколько не поможет мне, если мерзавец Гена успел связаться с серьезными бандитами и сообщить им, где я в данный момент нахожусь.

Я быстро шла по улице, оглядываясь по сторонам в поисках какой-нибудь скромной машины, которую можно остановить. Но улица как будто вымерла.

Наконец из-за угла выехала красивая темно-синяя машина. Я в марках автомобилей не разбираюсь, но то, что это иномарка, и очень дорогая, поняла сразу и не стала поднимать руку — водители таких машин извозом не подрабатывают, да и связываться с ними бывает небезопасно. Но синяя иномарка, поравнявшись со мной, притормозила. Передняя дверца машины гостеприимно распахнулась, и молодой человек в приличном темном костюме, но с физиономией, совершенно не вызывающей доверия, предложил мне:

— Девушка, садитесь, подвезем!

— Нам не по дороге, — решительно и резко ответила я по уже упомянутой причине.

— Ну, вы ведь даже не знаете, куда мы едем, а уже отказываетесь! — молодой человек гнусно осклабился. По-видимому, он считал свою улыбку обворожительной.

— Да нет, спасибо, — я прибавила шагу, — нам с вами в любом случае не по дороге.

Машина снова поравнялась со мной, открылась задняя дверца, оттуда выскочил невысокий худощавый парень с узким, неестественно бледным лицом и в два шага догнал меня. Схватив за локоть, так что руку пронзила резкая боль, он прошипел:

— Тебе же сказали, сучка, — садись!

Он буквально подтащил меня к машине и закинул на заднее сиденье, как мешок с картошкой. Я вскрикнула от боли, но тощий мерзавец ткнул мне в бок что-то острое и прошипел:

— Только пикни, мигом приколю!

Надо сказать, я ему сразу как-то поверила. Видимо, у него был такой талант — вызывать доверие.

В машине нас было четверо: за рулем сидел здоровенный молчаливый качок с круглым бритым затылком, напоминающий полусонного бегемота; рядом с ним сидел тот молодой человек в темном костюме, который так гостеприимно приглашал меня в автомобиль; по его приличному обмундированию и относительно разумному взгляду я признала в нем старшего; и, наконец, на заднем сиденье располагались мы с моим худощавым другом. Располагались, можно сказать, с большим комфортом — сиденье широкое, подушки удивительно мягкие — да вот только соседство оставляло желать лучшего. Худое бледное лицо моего соседа внушало мне безотчетный, совершенно животный страх.

— Ребята, — проговорила я, когда машина отъехала от тротуара, а ко мне вернулся дар речи, — чего вам от меня нужно? Вы меня, наверное, с кем-то перепутали!

Мой бледнолицый сосед чуть скосил на меня глаза, но ничего не ответил, хотя сам его косой взгляд был красноречивее любого ответа — таким от него повеяло холодом, что в этот жаркий летний день захотелось закутаться во что-нибудь меховое.

Тем не менее я решила предпринять еще одну попытку прояснить свое положение и снова заныла:

— Нет, ну, парни, вы меня определенно с кем-то перепутали! Я не «новая русская», выкупа никто за меня не заплатит, своих денег у меня кот наплакал, никаких криминальных секретов я не знаю, а в качестве девочки для развлечений я уже немножко старовата. Так, может, вы меня отпустите по-хорошему, а?

Бледнолицый головорез снова скосил на меня холодные глаза и прошипел:

— Я сказал — заткнись!

Но старший этого криминального трио, смазливый тип в темном костюме, повернулся ко мне с переднего сиденья и с не предвещающей ничего хорошего улыбкой произнес:

— Детка, нас интересует пропавшая машина, а ты о ней знаешь явно больше всех.

— Ничего ни про какую машину не знаю, — скороговоркой пробормотала я больше для порядка — и мне, и им все было понятно.

Бригадир снова гнусно ухмыльнулся и сказал:

— Так я и думал, но мы в дороге болтать не будем, привезем тебя к шефу, а там уже ты расскажешь все, что знаешь. И то, чего не знаешь, тоже расскажешь. Правда, Рахим?

Он подмигнул моему бледному соседу, и тот в ответ также улыбнулся. Это было зрелище не для слабонервных.

У меня по спине пробежала новая порция мурашек. Думаю, они спешно эвакуировались ввиду моей скорой кончины — как крысы эвакуировались с «Титаника», заметив вдалеке громоздкий силуэт айсберга.

Тем временем наша машина покинула тихий район, где на улицах почти не было движения, и, приближаясь к центру города, выехала на забитую машинами Фонтанку. Мы попали в пробку и двигались теперь короткими рывками по три-четыре метра за раз.

— Ну, Сева, блин горелый, — повернулся бригадир к водителю, — какого черта ты на эту гребаную Фонтанку свернул? Знаешь ведь, что здесь днем вечно пробки!

Толстый флегматичный Сева пожал плечами и пробурчал:

— Думал, проскочу, да вот влипли...

— Думал, думал! — передразнил его бригадир. — Шеф тебе устроит! Думал он! Эйнштейн нашелся!

— Ты чего, — неожиданно разозлился спокойный Сева, — ты базар-то фильтруй! Эйнштейном, блин, обзывает!

— Ладно, ладно, не горячись, — бригадир пошел на попятную.

Машина медленно двигалась в плотном потоке. Прямо перед ней ехал роскошный джип, сверкающий темным лаком. Неожиданно меня посетила некая идея. Конечно, ее осуществление было связано со значительным риском, но в моем положении все было рискованно, а хуже всего — спокойно сидеть в машине и ждать, пока меня привезут к загадочному шефу и приступят к серьезному допросу.

Я скосила глаза на своего соседа, бледнолицего Рахима. Он не дремал, поочередно бросая острые внимательные взгляды то на меня, то на окружающие машины. Воспользовавшись моментом, когда он смотрел в сторону, я осторожно запустила руку под полу своего жакета. Там в подкладку была вколота английская булавка — говорят, это помогает от сглаза. В сглаз я не особенно верю, но булавка тем не менее пригодилась. Отколов ее от подкладки, я спрятала ее в кулак и стала ждать подходящего мгновения.

Машины в пробке продвинулись еще на несколько метров, и, когда Сева собрался затормозить перед задним бампером джипа, я просунула руку с булавкой между передними сиденьями и воткнула тонкое острие в жирный Севин зад.

Он матюгнулся, резко дернулся вперед и вместо тормоза нажал на газ. Раздался скрежет рвущегося металла, звон стекла... наша машина с грохотом врезалась в сверкающий джип, джип, в свою очередь, — еще в одну машину... Я откинулась на спинку сиденья и замерла с абсолютно невинным скучающим видом.

— Ты что, совсем сдурел? — развернулся бригадир к Севе.

Тот хотел начать объяснения, но из покореженного джипа уже выскочили трое здоровенных «конкретных» качков и подбежали к нашей машине с явным намерением рассчитаться со своими обидчиками раз навсегда и полностью.

— Вы, козлы, что с нашим «Крузером» сделали! — орал главный из приближающейся бригады. — Мы, блин, на стрелку ехали, как люди, а теперь, реально, только на свалку можно в таком виде пилить! Вы, конкретно, сейчас за все ответите!

— Эй, пацаны, — подал голос «наш» бригадир, — остыньте! Вы на стрелку ехали, а мы что — просто так катаемся? Что вы, блин, сразу быковать начинаете? Поговорим по-хорошему! — Он распахнул дверцу машины и выбрался навстречу разъяренным коллегам. Рахим открыл свою дверь и настороженно следил за развитием событий, готовый вмешаться в нужную минуту.

Другого такого удачного момента мне могло не представиться: бандитам было не до меня, а дверца машины с моей стороны явно не была заперта — поскольку, как я знала, в таких иномарках центральный замок открывает и закрывает все двери одновременно.

Я резко распахнула дверцу, пригнулась и выскочила наружу. Рахим выругался и бросился в погоню за мной, но ему пришлось обегать вокруг машины, к тому же я бегаю очень хорошо, и пока он бежал, я уже добралась до тротуара и припустила в сторону ближайшего проходного двора. Бросив взгляд через плечо, я увидела, что Рахиму преградил дорогу один из доблестного экипажа пострадавшего джипа — похожий на платяной шкаф субъект с редкостно тупой физиономией. Дискуссия намечалась весьма увлекательная, так что Рахиму теперь было явно не до меня, и я могла не опасаться погони.

Тем не менее я пробежала проходным двором, пересекла какой-то переулок, сделала еще несколько петель, как удирающий от охотников заяц, и наконец подбежала к какому-то подъезду, довольно запущенному, но с виду вполне безопасному.

С разбегу я заскочила в распахнутую дверь и перевела дух. Было невыносимо грязно, воняло мочой, причем не только кошачьей. Так всегда бывает в подъездах, которые не запираются на кодовый замок.

Спотыкаясь и повиснув на перилах, я поднялась на четвертый этаж, потом на пятый. На площадке пятого была только запертая дверца на чердак и маленькое пыльное окошко с непропорционально широким подоконником. На него-то я и уселась, подстелив предварительно валявшуюся тут же газету. В сумке нашлись сигареты и зажигалка. Этого как раз мне и не хватало. Затянувшись глубоко, я облокотилась на стену, отдышалась и задумалась.

Подумать было о чем. Положение у меня было аховое. Но, чтобы не расстраиваться еще больше, я решила разложить все по полочкам, подсчитать плюсы и минусы и определить, чего больше. Если больше плюсов, то нужно приободриться, держать хвост пистолетом и бороться. Если же больше минусов, то не стоит и пытаться.

Итак, приступим. К минусам своего положения я отнесла нападение бандитов, отсутствие сильного мужского плеча, на которое я могла бы опереться, и широкой спины, где я была бы как за каменной стеной. Далее, несомненно, к минусам следует отнести временную потерю жилплощади, потому что появиться в собственной квартире в данный момент было бы смерти подобно. Я могла бы еще внести в ту же графу убийство Пашки и требования неизвестного шантажиста вернуть ему Пашкин блокнот, о местонахождении которого я не имею понятия, но в свете последних событий все, что случилось в роковую ночь с пятницы на субботу, отодвинулось на второй план.

В итоге, я совершенно одна, жалкая и гонимая, мне некуда идти, и никто не поможет. Я не могу обратиться в милицию, потому что тогда вскроется убийство Пашки. Единственный человек, который мог бы мне помочь, — это Алена, но вот уже третий день я не могу до нее дозвониться. Куда она пропала? Что с ней случилось?

Но разумнее будет подумать сейчас, что же все-таки случилось со мной. Хватит подсчитывать убытки, теперь займемся прибылями.

Итак, бандиты меня похитили, но я умудрилась от них сбежать. Надолго ли, это вопрос, но пока я свободна, цела и невредима. Далее, ночевать мне, конечно, негде, но зато я, опасаясь того, что в квартиру пожалует шантажист или еще кто-то, утром забрала с собой все деньги и паспорт. Имея деньги, можно продержаться некоторое время. Я откладывала на черный день, можно сказать, что он уже наступил. Еще у меня есть работающий мобильник. Можно поговорить с Леной, она будет держать меня в курсе событий.

Я попыталась подвести итог своим подсчетам, но окончательно запуталась, чего больше — плюсов или минусов. Все это не имело ни малейшего смысла, потому что на самый главный вопрос я не могла дать ответа. А какой самый главный вопрос? Правильно — что делать? Что я должна предпринять именно сейчас? Куда мне деваться? Где сегодня переночевать и куда податься утром?

От этих бесконечных вопросов заболела голова. Я еще раз без надежды на успех достала мобильник, чтобы позвонить Алене, но тут вдруг он требовательно запищал у меня в руках. Господи, наконец-то кто-то обо мне вспомнил! Но в трубке послышался голос, который я хотела услышать в самую последнюю очередь.

— Аня, это... это Ольга Павловна.

Та-ак, это Пашкина мамаша, только ее-то мне и не хватало!

Нельзя сказать, что мы с Ольгой Павловной в бытность нашего близкого знакомства с ее сыном испытывали друг к другу нежные чувства. Откровенно говоря, я не испытывала к ней вообще никаких чувств. Виделись мы всего два раза, этого хватило нам обеим, чтобы понять: у нас нет ничего общего. Замуж выходить за ее сына я не собиралась, так что заранее задабривать будущую свекровь не входило в мои планы. Она тоже не особенно меня опасалась, недолюбливала просто так, по инерции.

В первый момент, услышав ее голос, я безумно испугалась, что выдам себя, не справившись со своим голосом. Понадобилось все оставшееся хладнокровие, чтобы вспомнить, что это не я убила ее сына, и кое-как взять себя в руки. Все же часть моей вины была — Пашку убили в моей квартире, я избавилась от его трупа...

— Аня, я звоню из больницы...

Я вспомнила, что старуху ударили по голове в собственной квартире, возможно, ограбили, и усовестилась:

— Слушаю вас, Ольга Павловна! — как можно мягче ответила я.

— Аня, я потеряла Пашу, — старуха и не подозревала, как она права, но я сжала зубы и промолчала. — Ты знаешь, что со мной произошло?

— Да, — промямлила я, — ко мне приходили из милиции, но я сказала им, что не знаю, где Паша.

— Ты точно этого не знаешь?

— Понятия не имею! — честно ответила я, ведь местонахождение Пашкиного тела мне в данный момент было неизвестно. — Мы поссорились, и он ушел, ушел ночью с пятницы на субботу.

Я внимательно следила за своими словами, чтобы не проговориться, а главное, чтобы все было так, как я рассказывала милиции. Но Ольгу Павловну не интересовали мелочи.

— Аня, сейчас не время копить обиды! Если я чем-то перед тобой виновата, то прости за все! Но скажи мне, у него другая женщина? Ты хотя бы знаешь примерно, к кому он ушел?

Мне стало ужасно жалко несчастную старуху, в конце концов, Пашка был ее единственным сыном. А теперь его нет.

— Ольга Павловна, честное слово, не знаю! Но не думаю, что тут другая женщина! — вырвалось у меня.

— Я тоже так не думаю, — воскликнула она, — потому что звонила ему на работу. Его нет, и они ничего не знают. Он не звонил и не предупреждал, что не придет. Я так волнуюсь, Аня...

Не знаю уж, что ей показалось после того, как получила удар по голове, может быть, бедная старушка решила, что мы с ней почти родственницы и жили до этого душа в душу.

— Ольга Павловна, дорогая, а вы в какой больнице находитесь? — поспешно заговорила я, чтобы уйти от скользкой темы. — Я вас навещу, и мы обо всем поговорим. А может быть, и Паша объявится, — добавила я, чувствуя себя последней скотиной.

Старуха продиктовала мне адрес двадцать шестой больницы на улице Гагарина и отключилась.

После тяжелого разговора я достала платок и вытерла пот со лба. Ни за что не пойду в больницу, я не в силах смотреть Ольге Павловне в глаза. За что такое наказание?

И тут проклятый мобильник запищал снова.

Не ожидая ничего хорошего, я ответила.

— Анька! — кричали в трубку. — Ты где находишься, черт бы тебя побрал!

Это еще кто? Я ожидала звонка Алены или Ленки, а тут кто-то незнакомый орет в трубку.

Впрочем, голос только в первый момент показался мне незнакомым. Вслушавшись в характерные южные интонации, я узнала Оксану Кондратенко, с которой училась когда-то в одном классе.

— Анька, ты скотина! — с места в карьер начала Оксанка. — Пропала на неделю, а договаривались созвониться!

Господи, о чем я с ней договаривалась? Совершенно вылетело из головы. Но Оксану не нужно было подстегивать, слова лились из нее неудержимым потоком.

— Подумать только! Нас пригласили как приличных людей, а ты даже не соизволила...

Вот теперь я вспомнила. Неделю назад Оксана позвонила мне домой и сообщила, что в нашей школе намечается юбилей — не то сто лет со дня открытия, не то сто пятьдесят. Мне, в общем-то, было все равно, но Оксанка загорелась идеей собрать всех. И взяла с меня слово, что я тоже помогу ей в этом неблагодарном деле. Естественно, я тут же обо всем забыла, да тут еще столько всего навалилось. Но от Оксанки не так легко было отвязаться.

— Ты не соизволила мне помочь, — продолжала она, — но я всегда знала, что на тебя нельзя положиться, и обзвонила всех сама. Нас ждут в школе к шести, насколько мне удалось узнать, у них там намечается что-то грандиозное. Возможно, сам губернатор будет! Или его заместитель. Что ты молчишь?

— Да понимаешь... — завела было я, но Оксанка заорала в трубку, как резаная:

— И не вздумай отказываться! Брось все и приходи! Какие такие могут быть срочные дела?

И я подумала: действительно, какие у меня дела? Что ждет меня? Вот этот пыльный подоконник? Или бездумное скитание по улицам? Что делаю я в этом загаженном подъезде? Спасаюсь от бандитов? Но здесь я никого не встречу, кроме бомжей и бездомных котов. Если пойти на юбилей школы, то я пообщаюсь там с друзьями и можно попроситься к кому-нибудь переночевать. Хотя бы к той же Оксанке. Хотя нет, у нее муж и, кажется, ребенок маленький. Но все равно кого-нибудь я там встречу. И еще: если обещал быть сам губернатор, то охраны в школу нагонят тучу! Так что моим знакомым бандитам там делать нечего.

— Анька, ты уснула, что ли? — воззвала Оксана. — Разоришься на телефонных разговорах...

Мы условились встретиться без десяти шесть и распрощались.

Я спрыгнула с подоконника и устремилась вниз. В проходном дворе никого не было. Я сжала зубы и шагнула вперед. Никто меня не преследовал, я оторвалась от бандитов и хотя бы на время освободилась.

В первом же попавшемся платном туалете я кое-как почистила костюм, умылась и наложила свежий макияж. Потом в крошечном магазинчике, торгующем всякой всячиной, я купила две пары трусиков, зубную щетку, еще кое-какие необходимые мелочи и отправилась на встречу к Оксанке.

Оксана ждала меня на троллейбусной остановке — без нее я вряд ли нашла бы школу, укрывшуюся за уродливым четырнадцатиэтажным жилым домом. Наше старое здание, простоявшее сто лет или больше, пришло в совершеннейший упадок, и школу выселили на окраину города в новую бетонную коробку.

Окинув меня удивленным взглядом, Оксана спросила:

— Ты что, Анька, прямо с работы? Даже домой переодеться не забежала?

Сама она была явно только что от парикмахера и одета так, как будто собралась в шикарный ресторан. Я вспомнила, как сама наряжалась в пятницу, когда мне еще и в страшном сне не могло привидеться все происшедшее со мной...

— Да, не успела, — кивнула я, не вдаваясь в подробности.

Тем более что эти подробности были таковы, что Оксана в них просто не поверила бы.

Мы вошли в здание школы и сразу попали в руки нарядных старшеклассников.

— У вас есть приглашения?

Когда мы объяснили, что нас пригласили по телефону, а приглашения должны были для нас оставить, нас проводили к столу, на котором лежали подписанные конверты. Мы нашли свои фамилии, достали из конвертов пригласительные билеты и прошли в актовый зал.

Зал кишел народом и гудел от сотен голосов, как птичий базар. К нам подходили разные люди, кого-то я узнавала, кого-то нет, но мне никак не удавалось заразиться царящим здесь оживлением. Я ни на секунду не забывала о своих проблемах, о том, что, выйдя отсюда, я даже не смогу поехать домой...

— Что с тобой, Анютка? — тормошила меня Оксана. — Что ты как неродная? Неприятности на работе? Да выбрось ты их из головы! Давно ведь ни с кем не виделись! Ой, смотри, Димка Селиванов! Как я была влюблена в него в десятом классе!

Оксана упорхнула, и я осталась одна посреди всеобщего оживления.

— Девушка, вы из выпуска девяносто третьего года? — спросил меня симпатичный парень.

— Нет, — я так мрачно взглянула на него, что он пожал плечами и ретировался, пробормотав:

— Ну, нет так нет...

«Что я хожу здесь такая мрачная, — зло подумала я, — только праздник людям порчу! Надо уходить. Все равно, не буду же я тут торчать до самой ночи. Да, но уходить-то некуда... И я пришла сюда в надежде встретить кого-то, кто пустит меня переночевать...»

И тут в толпе мелькнуло знакомое лицо. Я не поверила своим глазам... Я видела этого человека совсем недавно, и обстоятельства нашей встречи не могла бы назвать счастливыми.

Так-так-так... Вадим. Тот самый Вадим, который подвозил нас с Павлом роковой ночью. Якобы врач-кардиолог. Вадим, с которым я встречалась потом у Казанского собора, чтобы забрать свой пропуск, потерянный у него в машине. Якобы потерянный.

Я вспомнила все свои прежние подозрения на его счет. Я и так уже считала его жуликом или даже бандитом, потому что мой пропуск никак не мог оказаться у него в машине, а теперь он еще и следит за мной. Потому что никакой другой причины оказаться здесь, в этой школе, у него, конечно, не могло быть.

Первым моим побуждением было — немедленно отсюда убежать, просто убежать, не думая о том, что будет дальше и куда я денусь... Но потом во мне закипела злость. Я бросилась к этому Вадиму, или как там его зовут на самом деле, чтобы прижать его к стенке и заставить признаться, что ему от меня нужно и почему он меня преследует. Ведь не убьет же он меня прямо тут, в толпе!

Но пока я пробивалась сквозь толпу активно общающихся выпускников, Вадим исчез. Все ясно: маскируется. Или понял, что я его узнала. И скрылся. Интересно, сколько тут еще людей, которые за мной следят? Ведь в одиночку они не работают...

В волнении я не стала уточнять, кто такие «они» и какое отношение Вадим имеет к тем бандитам, что пытались меня похитить. Самое глупое, что я могла бы сейчас сделать, это впасть в панику. Но именно это со мной и происходило.

В это время на сцену поднялся высокий симпатичный мужчина, заместитель директора школы, и начал рассказывать, какая наша школа замечательная да какие у нее славные традиции. Оказывается, ее открыли в середине девятнадцатого века на деньги богатого купца, и первоначально в ней учились сироты купеческого сословия.

Это все было очень интересно, но меня в данный момент больше волновало, как мне выбраться живой и невредимой из кошмарной переделки, в которую я влипла неизвестно за какие грехи. Поэтому я, расталкивая толпу и односложно извиняясь, двинулась к выходу из зала.

Уже возле самых дверей я наткнулась на свою учительницу физики Татьяну Петровну.

Пожалуй, это был единственный человек, которого я действительно хотела видеть.

Татьяна Петровна, коренастая решительная женщина с громким, хрипловатым от постоянного курения голосом, обращалась со своими учениками как со взрослыми, равными ей людьми. Никаких примитивных педагогических приемов, никакого сюсюканья — всегда только на равных. Она считала нас достойными уважения, и за это мы уважали ее саму. Уважали и любили.

И вот Татьяна Петровна стояла возле дверей актового зала и разговаривала с каким-то мужчиной. Увидев меня, она улыбнулась своей открытой улыбкой, помахала рукой и окликнула:

— Аня! Аня Соколова!

Я подошла к ней, и в это время мужчина, с которым Татьяна Петровна разговаривала, обернулся. Это был Вадим.

— Анечка, познакомься. Это тоже мой ученик, только он учился на восемь лет раньше тебя. Его зовут Вадим Романов, он теперь врач-кардиолог. Вадим, это моя ученица Аня Соколова. Очень способная девушка, с отличным чувством юмора.

Насчет чувства юмора у меня в данный момент было неважно. Я стояла столбом и медленно краснела. Значит, он действительно Вадим Романов. И действительно врач. И у него есть настоящая причина находиться на этом школьном празднике. А я-то, идиотка несчастная... Хотя я не идиотка, а просто очень запугана. И нервы не в порядке. Да еще эти совпадения...

— А мы уже знакомы, — нарушил Вадим неловкое молчание и улыбнулся. Улыбка у него была очень хорошая и открытая. А какая еще улыбка могла быть у любимого ученика Татьяны Петровны? Она из всех человеческих недостатков больше всего не переносила фальшь.

Татьяна Петровна внимательно посмотрела на него, потом на меня и вдруг сказала:

— Ой, ребята, там, кажется, Лена Черникина идет! — И тут же исчезла в толпе.

А мы остались с Вадимом один на один.

— Вот это совпадение, — сказал Вадим, продолжая улыбаться.

— Таких совпадений не бывает, — я упрямо уставилась на него, — говорите быстро, откуда вы узнали, что я тоже училась в этой школе?

— Я об этом и понятия не имел, — он нахмурился, задетый моим тоном. — Я пришел на юбилей, меня заранее пригласили. Захотелось повидать бывших одноклассников и Татьяну Петровну. Вы, я так понимаю, тоже здесь именно поэтому.

Я неопределенно кивнула головой, чувствуя, что он прав, но глядя на него все еще настороженно.

— Уж не думаете ли вы, Аня, что я вас преследую и только поэтому тут оказался? — спросил вдруг Вадим.

— Честно говоря, до недавнего времени я так и думала, — призналась я, — но теперь изменила свое мнение о вас.

— Очень рад, — с иронией ответил Вадим. — Преследовать женщин — не в моих правилах. По крайней мере, против их желания.

Я вспомнила, что вел он себя во время последней нашей встречи у Казанского собора очень прилично, не пытался ко мне приставать и не настаивал на продолжении знакомства.

— И я даже предположить не мог, что увижу вас здесь, — продолжал Вадим. — Но я нашей встрече чертовски рад.

Как ни странно, я почувствовала, что тоже рада видеть его. Было в Вадиме что-то, вызывающее доверие, приводящее на память то самое сильное плечо, которого мне так недоставало. Правда, оставался непроясненным вопрос о пропуске — как он оказался в машине у Вадима. Но после того, как просто объяснилось его присутствие на школьном юбилее, мне казалось, что эта загадка тоже обязательно разъяснится. А сейчас моя бедная голова отказывалась думать о неприятном, ей нужно было отдохнуть.

Тем временем торжественная часть юбилея благополучно завершилась, и вся толпа выпускников плавно перетекла в коридоры и кабинеты, где были развешены фотографии разных запоминающихся моментов из долгой школьной истории. Оказалось, что мы с Вадимом с разрывом в несколько лет были в летнем школьном лагере в поселке Ромашкино. Мы вспоминали тамошний лес, богатый белыми грибами и черникой, речку Пустошку с изумительно прозрачной и холодной водой, развалины монастыря невдалеке от лагеря. В этих развалинах обитали якобы привидения, и наши одноклассники как-то раз напялили на себя простыни и выскочили из развалин, дико завывая... Девчонки перепугались до полусмерти!

Вадим, смеясь, рассказал, что в их время такой розыгрыш тоже был в ходу, и он тоже пугал девчонок, изображая привидение.

В коридоре появился заместитель директора и пригласил всех выпускников и преподавателей в школьную столовую, где были накрыты длинные столы, уставленные всевозможными деликатесами и батареями бутылок.

— Неужели теперь школы так богато живут? — удивленно спросила я Вадима.

Он усмехнулся и сказал вполголоса:

— Школа, конечно, живет небогато, просто один из выпускников стал депутатом городского законодательного собрания. Он-то и финансирует все это изобилие. А заодно проведет здесь предвыборное мероприятие — школа-то расположена на его участке. Я это случайно узнал, — пояснил Вадим, увидев в моих глазах невысказанный вопрос, — мой одноклассник работает его помощником.

Действительно, как только присутствующие расселись за банкетными столами, встал все тот же заместитель директора школы и от лица администрации выразил признательность господину Миндалеву, благодаря которому стало возможным...

Поднялся толстый человек с бегающими глазками, в дорогом светлом костюме и с печатью богатства на челе. Он долго раскланивался, повторял, как он рад видеть свою родную школу процветающей, громко объявил, что дарит ей сегодня ксерокс и факс, потому что именно этих аппаратов школе не хватает для полного счастья.

Заместитель директора организовал всеобщие аплодисменты и напомнил участникам банкета, что замечательный господин Миндалев — депутат городского законодательного собрания, а совсем скоро выборы, и он надеется, что все присутствующие уже догадываются, за кого на этих выборах нужно голосовать.

Присутствующие догадались.

Вадим открыл бутылку шампанского, и мы выпили с ним за здоровье бескорыстного господина Миндалева, а также за нашу неожиданную встречу.

Депутатское шампанское оказалось очень хорошим, но как-то сразу ударило мне в голову. Все вокруг закружилось, поплыло, захотелось смеяться и плакать одновременно, а Вадим показался удивительно симпатичным и надежным, и опять я вспомнила в связи с ним такое необходимое мне сильное мужское плечо... Где-то глубоко в голове звенел предупредительный колокольчик: не смей напиваться, не теряй над собой контроль, в твоем положении ты не можешь себе позволить расслабиться... Но я не внимала этому предупреждению.

— С тобой все в порядке? — спросил он, когда я неестественно громко засмеялась.

— Все, все в порядке, — подтвердила я, — просто я представила, как ты выскочил из развалин, завернувшись в простыню...

Оказывается, мы с ним уже перешли на «ты». Ну и правильно, чего еще церемониться — можно сказать, почти одноклассники!

Депутат Миндалев прохаживался по залу, подходил к людям, отечески похлопывал их по плечу, расспрашивал о житье-бытье и приговаривал с видом радушного хозяина:

— Угощайтесь, угощайтесь!

«И не забывайте, на чьи денежки гуляете!» — мысленно закончила я за депутата.

Мне стало вдруг почему-то противно, я встала из-за стола и, не оглядываясь, вышла в коридор. Вадим последовал за мной. Судя по выражению его лица и по тому, что он не задал мне никаких вопросов, он почувствовал то же самое, что я.

Мы остановились, он достал пачку «Мальборо» и предложил мне сигарету.

Я закурила и сказала неожиданно то, чего совершенно не собиралась ему говорить:

— Наверное, зря я сюда пришла. Школа уже не та, и все люди не те, детства не вернешь, да, откровенно говоря, не очень и хочется возвращаться в свое счастливое детство.

— Тебе взрослой лучше... — с улыбкой сказал Вадим, интонация у него была утвердительная.

Сигарета кончилась, мне вдруг стало грустно и тоскливо. В коридоре было душно, и я вышла на балкон.

Было так здорово стоять в темноте и смотреть на освещенный город. Разумеется, этот тип меня поцеловал. Впрочем, было бы странно, если бы он этого не сделал. Сами посудите: теплая летняя ночь, школьные воспоминания, музыка, рядом с ним молодая привлекательная женщина, слегка пьяная от шампанского...

Было очень приятно находиться в сильных мужских руках, и я сказала то, что говорить мне совсем не следовало:

— Знаешь, я сюда пришла только потому, что мне просто больше некуда идти. Я даже домой к себе не могу вернуться.

Уж не знаю, что он подумал, только посмотрел на меня внимательно, но ни о чем не спросил. Еще немножко помолчал и предложил:

— Если тебе правда некуда сейчас идти, можешь пойти ко мне. У меня есть свободный диван, и он полностью в твоем распоряжении.

— Да? — я посмотрела на него насмешливо. — А как к этому отнесется твоя жена?

— Я не женат, — ответил он совершенно спокойно, — то есть был женат, но уже два года в разводе.

— А почему же кольцо носишь? — Конечно, эта деталь не ускользнула от моего внимания.

— А оно не снимается, — он усмехнулся, — да и вопросов меньше задают. Как-то, знаешь, спокойнее...

То ли так подействовали на меня события последних дней, то ли депутатское шампанское особенно сильно влияет на голову, но только я подумала:

«А почему бы и нет? Вадим производит впечатление порядочного человека... И в конце концов — мне ведь действительно совершенно некуда деваться!»

А вслух я сказала только:

— А почему бы и нет?

На улице нас ждала та самая «девятка», на которой Вадим подвозил нас с Павлом в роковую ночь с пятницы на субботу. Когда Вадим сел за руль, я удивленно спросила:

— Как же ты поедешь? Ведь ты пил!

— На меня такое количество алкоголя не действует, — ответил он самоуверенно, как все мужчины, — а если остановят, у меня есть деньги.

Доехали мы действительно без приключений.

По дороге я несколько протрезвела и задумалась: не совершаю ли я ошибку? Еще недавно я была уверена, что Вадим не тот, за кого себя выдает, что он ведет какую-то нечестную игру, а теперь еду к нему домой, можно сказать, как глупая овечка в волчье логово...

Но какой-то внутренний голос говорил мне, что на Вадима можно положиться, ему можно верить. Он учился у Татьяны Петровны, а это — самая лучшая рекомендация...

У него была небольшая двухкомнатная квартира в Старой Деревне, на первый взгляд довольно чистая и прибранная. Во всяком случае, в моей квартире временами бывает гораздо больший беспорядок.

Вспомнив о своей квартире, я взгрустнула — когда еще туда попаду? Впрочем, грустить особо было мне недосуг — все на свете отдала бы сейчас за горячую ванну!

Вадим как будто прочитал мои мысли, потому что быстренько провел меня по квартире, показал маленькую комнатку с диваном, кухню и ванную.

— Располагайся.

Когда я вышла из ванной в длинном мужском купальном халате, Вадим сидел за компьютером и делал вид, что очень занят. На часах было около двенадцати, я безумно устала, но спать не хотелось.

— Может, я поставлю чайник? — неуверенно предложила я.

— У меня ничего нет к чаю! — не оборачиваясь, ответил он.

Тон его был так резок, что я даже обиделась. Если я ему так мешаю, то мог бы не звать к себе, я не напрашивалась. Сказал бы, что дома у него жена и семеро детей, я бы попросила пристанища у кого-нибудь другого.

— Извини, — Вадим выключил компьютер и развернулся ко мне, — кажется, я плохой хозяин.

Мы отправились на кухню и поставили чайник. Вадим с извиняющимся видом протянул мне пакет с окаменелыми сушками. На кухне у него было чисто, и даже — посуда вымыта. Я лично никогда не успеваю по утрам вымыть посуду, оставшуюся от завтрака.

За чаем я подумывала, не начать ли нам светскую беседу о погоде и о работе, как вдруг Вадим решительно отодвинул чашку.

— Ты не хочешь рассказать мне о своих неприятностях? — очень серьезно спросил он.

— С чего ты взял... — фальшиво удивилась я, но тут же замолчала.

Действительно, он видел меня в пятницу, ругающуюся с Пашкой, потом привозил мне пропуск, сегодня я заявила, что мне некуда идти... разумеется, у меня неприятности.

— Извини, я врач. Привык задавать интимные вопросы и получать на них правдивые ответы, — сказал Вадим. — Итак, ты поссорилась со своим другом, и он выгнал тебя из дому?

— Не совсем так, — пролепетала я, — ты уверен, что хочешь узнать о моих неприятностях? Видишь ли, не обижайся, но вряд ли ты сможешь мне помочь. Спасибо за то, что пустил переночевать, но если я мешаю, то уйду.

— Этого я и боялся, — вздохнул Вадим, — боялся, что ты заподозришь меня в непорядочности.

— Что еще?

— Ну, я же сказал тебе, что ты можешь переночевать у меня...

— Ну да...

— А ты ведь подумала небось, что я, как некоторые... ну в общем, что тебе придется...

Скажу честно, я ни о чем таком не думала, просто потому, что в мыслях у меня застряли более насущные проблемы. Как говорится, мне бы ваши заботы, господин кардиолог!

— Татьяна Петровна, — сказала я и поглядела на Вадима.

— Что?

— Нас познакомила Татьяна Петровна, — напомнила я, и он понял все, что я хотела этим сказать.

И сразу стало легко, исчезла неловкость. А я подумала немного и вдруг рассказала Вадиму про свои неприятности. Не про убийство Павла, нет, этого я сказать не могла — все слишком серьезно, к тому же нельзя впутывать сюда Алену. Я рассказала Вадиму про свою работу, и про Козлятьева, про то, что пропала машина с его «шедеврами», про дурацких козлов и про то, как на меня «наехали» бандиты.

— Они все считают, что это была я, — говорила я, — но я-то знаю, что меня там не было. Я проторчала в парикмахерской два часа, потом поехала домой...

Тут я заметила, что Вадим смотрит на меня с большим недоверием, и замолчала. Молчание затягивалось, он все смотрел на меня, и я с тоской думала, что придется уходить из этого дома. Вадим мне не верит. Но тут он пошевелился, протянул руку и погладил меня по щеке.

— Татьяна Петровна, — сказал он, и я поняла: физичка Татьяна Петровна была нашим гарантом доверия, так уж получилось.

— Тогда вот с пропуском, — оживилась я, — где ты его нашел?

— Завалился между сиденьем и дверцей.

Я пересказала Вадиму все мои умозаключения, почему моего пропуска в машине не должно было быть.

— Все так странно...

— Знаешь, — он встал и потянулся, — ты можешь оставаться здесь сколько хочешь. Я обязательно помогу тебе разобраться, но не сейчас. У меня завтра операция, уже поздно, я должен выспаться. И тебе нужно отдохнуть. Так что спокойной ночи.

Что ж, работа есть работа, это святое. Я вымыла чашки и отправилась спать. Свет в комнате Вадима был погашен, значит, уже лег. Приятных сновидений!

Я заснула мгновенно, как только опустила голову на подушку. Но ночью проснулась. В комнате было довольно светло — июнь месяц. Я задернула занавески, прогулялась в туалет, потом легла снова, но сон не шел. Я перебирала в уме все события последних дней и теперь, по спокойном размышлении, поняла, что ко всему случившемуся со мной Павел, несомненно, причастен.

Кто знал про то, что я в пятницу уйду с работы пораньше и отправлюсь в парикмахерскую? Он, Пашка, потому что звонил мне, и я сама ему об этом сказала. Кто вел себя нарочито безобразно, стараясь показать мне и окружающим, что мы с ним живем как кошка с собакой? Он. И если пропуск оказался в машине Вадима, то это потому, что Пашка хотел мне его подсунуть. Вот именно, у меня пропуска не могло быть, его кто-то похитил, и Пашка должен был его вернуть, подсунуть мне в сумочку. В ресторане он этого сделать не мог, потому что я держала сумку на виду, а в машине он под предлогом того, что хотел меня полапать...

Да, но в парикмахерской мужчину бы заметили. Но ведь была еще какая-то женщина! Значит, они с Пашкой действовали на пару. Для того чтобы похитить машину. Вернее, не машину, а работы Козлятьева, потому что машина-то была другая, наша машина попала в аварию. Значит, дело не в машине. А в козлах, вернее, в одном козле — том самом, мне хорошо знакомом, том, которого я видела у Козлятьева в мастерской, хотя самолично отправляла его на склад. То есть в том козле, которого подменили. И что в нем может быть? «Товара на миллион баксов...» — так сказала Ленка. Это могут быть либо наркотики, либо бриллианты, решила я и заснула.

Когда я продрала глаза, в квартире никого не было. Я взглянула на часы и поняла, почему: времени было без малого одиннадцать. Разумеется, Вадим уже ушел в свою больницу, ведь у него операция. Я встала, выпила кофе, съела кусок черствого хлеба с маслом. Продуктов ему купить, что ли, обед приготовить в благодарность за ночлег? Я поежилась: перспектива заниматься домашним хозяйством мало меня прельщала. Да и не до того теперь. Вадим, конечно, очень занят, пока я буду ждать его помощи, время пройдет, я ничего не узнаю, да еще бандиты могут выйти на мой след, и тогда я подведу хорошего человека.

Но что я могу предпринять прямо сейчас? Я вдруг вспомнила свои ночные размышления. Что-то слишком много я в последнее время стала размышлять, от этого появляются морщины, как утверждает Алена. Алена! Вот кто мне необходим как воздух.

Я снова набрала ее номер. Мобильник был отключен, а по домашнему телефону и ненавистный автоответчик молчал, и никто не брал трубку. Алена, если она слушала автоответчик, знает о моей просьбе позвонить мне. А если позвонить Алене по рабочему телефону... Но тут я поняла, что не знаю, где она работает. Что-то она говорила про то, что опять поменяла работу. Алена не засиживалась на одном месте, это ее принцип. Нужно искать где лучше, утверждает она.

Раньше мы работали вместе, в этой самой фирме у Олешка, это Алена меня туда привела. Потом она уволилась, потому что поругалась с женой шефа Вероникой. Та почему-то считает своим долгом вмешиваться во все служебные дела мужа. Как-то она налетела на Алену, когда та была в плохом настроении, и Алена ей быстренько объяснила, что к чему. Скандал был страшный, Алена уволилась, а Вероника, по утверждению шефа, слегла с повышенным давлением. К ней мы не испытывали сочувствия, но я тогда, помню, удивилась, с чего это вдруг обычно сдержанная Алена вышла из себя.

Так или иначе, она уволилась, и я очень расстраивалась по этому поводу, но потом привыкла. С тех пор Алена сменила несколько фирм, и я не знаю, где она сейчас работает.

Мысли мои перекинулись на Павла. Теперь я была уверена, что он причастен к пропаже машины. Если бы он не прокололся так с пропуском, сунул бы его мне в сумочку, тогда я могла в суматохе не обратить внимания, но сейчас я точно знала, что Пашка имеет отношение ко всем моим неприятностям. Конечно, ему-то досталось больше всех, но с этим я разберусь позже. Сначала надо спасать себя, своя рубашка ближе к телу.

Значит, если предположить, что Павел — главное лицо всей аферы, то это именно он должен был сидеть за рулем той машины, в которую погрузили работы Козлятьева. Я прикинула, можно ли его принять за нашего шофера Витьку. Ну что, если надеть такую же засаленную кепочку, да в полутьме, кто там смотрит на водителей... Ведь основные переговоры на складе вела женщина, настолько похожая на меня, что все уверены, что это я и есть. Об этом после, одернула я себя, сначала выясним с Павлом.

Значит, он был за рулем той самой треклятой машины и выехал со склада примерно в шестом часу вечера в пятницу. А в восемь он уже встречал меня у ресторана, причем опоздал на десять минут и пришел какой-то возбужденный. Тогда я не придала этому значения, но теперь понимаю, что Павел очень торопился, чуть не запыхался. Значит, времени у него на все про все было два с половиной часа. И получается, что он не мог далеко уехать на той машине. Он где-то спрятал ее, чтобы потом, ночью, продолжить задуманную аферу. Но его убили. И, наверно, машина с «товаром на миллион баксов» стоит где-нибудь в гараже и ждет, когда ее найдут. А в это время бандиты гоняются за мной с вопросом, куда я дела машину.

Так жить нельзя, подумала я. Нужно найти чертову машину и отдать бандитам товар. Возможно, тогда они оставят меня в покое, тем более что я объясню им все как было.

Я сама понимала, что в голове у меня полный бред. Если даже и удастся найти пропавшую машину, то вероятность того, что бандиты поверят мне, примут свой товар с извинениями и отпустят меня на все четыре стороны, практически равна нулю. В делах, где маячит миллион баксов, не оставляют свидетелей, это пишут во всех детективах. Но нельзя же просто так сидеть и ждать, когда тебя поймают бандиты! Я вспомнила жуткую бледную физиономию Рахима, что сидел со мной на заднем сиденье автомобиля, и поежилась. Еще одной встречи с этаким чудовищем я просто не перенесу, умру на месте от страха!

Так что нужно действовать. Просто необходимо побеседовать с мамашей Павла в больнице. Мне надо взять себя в руки и навестить ее. Наверняка она знает, есть ли у ее сына какой-нибудь гараж или еще что-то подобное, где можно на время спрятать машину.

Я быстренько собралась, купила по дороге фруктов, шоколадных конфет, печенья и пачку чая в пакетиках (все знают, какой в больнице чай, его пить невозможно) и отправилась в больницу на улицу Гагарина.

Нашла я нужное здание довольно быстро, хоть добиралась на эту улицу Гагарина черт-те сколько времени.

— Вы, девушка, куда это направились? — зловещим тоном окликнула меня необъятных размеров тетка, сидящая за столиком у вертушки.

— К Елисеевой, в двенадцатую палату, — я чарующе улыбнулась, отчего тетка, кажется, пришла в еще большую ярость.

— А вы читать умеете? — проскрежетала она и показала на объявление, под которым восседала: «Вход для посетителей с 16 до 18, кроме среды».

Сегодня был вторник, но два часа дня.

— Что же мне тут, два часа торчать? — воззвала я.

— А мне какое дело! — тетка всколыхнулась всеми своими подбородками и отвернулась.

— А нельзя ли как-нибудь? — протянула я и сделала рукой выразительный жест.

— Нельзя! — отрезала вредная тетка, и ее подбородки снова пришли в движение.

— Ну как хотите, — я пожала плечами, — вам же хуже.

Я вышла в больничный двор и очень быстро нашла там бабульку-санитарку, которая грелась на солнышке, пренебрегая своими служебными обязанностями. Сотенная бумажка перекочевала в карман застиранного бабулькиного халата, и я очутилась в палате Ольги Павловны, минуя зловредную тетку на входе.

Ольга Павловна выглядела неважно. Голова у нее была забинтована, глаза закрыты, и лицо очень бледное. Она открыла глаза, когда я позвала ее шепотом, и очень мне обрадовалась. Мне стоило больших трудов изобразить приветственную улыбку, сердце сжалось в груди.

— Анечка, дорогая, — бормотала старуха, — скажи Паше, чтобы он обязательно пришел меня навестить. Мне нужно с ним поговорить, это очень важно...

— Но, Ольга Павловна, — вклинилась я в торопливый шепот, — я сама не знаю, где он может быть.

— Да-да, — кивала старуха, — он в пятницу звонил мне, сказал, чтобы я его не искала, что он уезжает на выходные и вернется только в понедельник сразу на работу.

— Куда он должен был уехать? — спросила я слишком поспешно, так что старуха взглянула удивленно.

— Я думала, что с тобой.

Со мной он никуда не собирался ехать, это точно, со мной он собирался поссориться вдрызг, и преуспел в этом.

— Он уехал на машине, — бормотала Ольга Павловна, — мог попасть в аварию, сердце так давит, у меня нехорошее предчувствие...

Насчет предчувствий она была совершенно права, но что я могла ей сказать? Что случилось с Павлом, я знала, но вот куда делась его машина? Если ее нет возле его дома и возле моего, то где она может быть? Теперь еще и Пашкина машина пропала, что ж, будем искать обе...

— Ольга Павловна, у него есть гараж? Или какое-то место, где он чинит машину?

— Есть, — прошелестела старуха, — это возле станции Девяткино, там такой большой гаражный массив. Он владеет гаражом вместе с приятелем, и ключ они оставляют у сторожа. Аня, ты съезди туда и еще позвони всем знакомым, я вот не могу.

— Обязательно, Ольга Павловна, я еще зайду.

Я выгрузила яблоки и конфеты и поскорее удалилась, чувствуя себя последней сволочью.

Значит, гараж, думала я на бегу, довольно близко от города, там вполне можно спрятать пикапчик. Но ехать от больницы до станции Девяткино на общественном транспорте выше моих сил.

В квартире Вадима меня ждал сам хозяин, страшно взволнованный, куда это я делась. Он выкроил время, чтобы навестить меня, и принес кучу всяких продуктов. Я тут же устыдилась своего эгоизма — ведь человек после выполненной тяжелой операции вправе рассчитывать на приличный обед. Со мной ему явно не повезло, готовить-то я умею, но уж очень не люблю этого делать.

За едой я прикидывала, как бы половчее рассказать Вадиму про гараж, не вмешивая сюда Пашу и его маму. И придумала, будто бы мне позвонила секретарша Ленка и сказала, что она случайно подслушала про машину, и назывался вроде гараж в Девяткино.

Я бы на месте Вадима не поверила ни единому моему слову, он тоже глядел с сомнением, но тем не менее согласился отвезти меня в Девяткино прямо сейчас.

В машине мы молчали, потому что Вадим очень внимательно следил за дорогой. Я же удивлялась, с чего это черт дернул меня за язык соврать насчет гаража. И еще мне казалось, что Вадим наверняка догадался, что в это дело замешан Павел. Я-то знала, что Павел больше ничем не может никому повредить, но не хотела говорить про это Вадиму. Учитывая наше общение в его машине, вряд ли он поверил бы, что это не я убила Пашку.

В салоне машины потянуло холодком недоверия, и никакая Татьяна Петровна помочь не могла.

Простояв минут пятнадцать в группе машин возле перекрытого шлагбаумом железнодорожного переезда, мы перебрались через железную дорогу и поехали в направлении станции Девяткино. По левую руку промелькнула красивая церковь. Я вспомнила, как мы с Павлом ездили минувшей зимой на дачу к его приятелю в Токсово кататься на лыжах. Тогда мы проезжали по этому шоссе, и километра через три после церкви Пашка показал на боковую дорогу и пояснил:

— А здесь я гараж снимаю.

Тогда я не придала этому значения, но сейчас разговор вспомнился, и я попросила Вадима:

— Сверни налево, вот по этой дороге.

Мы проехали еще около полутора километров, и впереди показался длинный ряд бетонных гаражей. Подъезд к этим гаражам перекрывал красно-белый полосатый шлагбаум, возле него притулилась будочка с большим окном. За этим окном, как рыба в аквариуме, скучал красномордый дядька пенсионного возраста.

Вадим остановил машину перед шлагбаумом, я вышла и постучала в окно.

Сторож сидел у покрытого клетчатой клеенкой стола, на котором кипел допотопный электрический чайник и красовалась на тарелке скумбрия холодного копчения. Еще на столе я заметила початую поллитровку водки «Лапландия». Короче, пенсионер радовался жизни по полной программе и на мой стук прореагировал весьма недовольно.

— Чего надо? — спросил он, приоткрыв небольшую форточку, специально приспособленную для общения с клиентами.

— Мне бы ключик от сто семнадцатого бокса, — сказала я несвойственным мне заискивающим тоном, — Паша его у вас оставляет, я знаю...

— Паша? — недоверчиво переспросил красномордый пенсионер. — А сам-то он чего не приехал? — и он наметанным орлиным взором уставился на «девятку» возле шлагбаума. — Не его машина-то...

— Да у него мать в больницу попала, он у нее теперь дежурит, а это шурин его. Он, Павел-то, и попросил нас с шурином сюда съездить, в гараж, он в гараже тонометр оставил, а матери сейчас тонометр понадобился, он и попросил нас с шурином за ним съездить, а сам он в больнице... — я попыталась суетливым многословием замаскировать сомнительность своего положения.

Кто такой шурин, и может ли он вообще быть у неженатого Павла, я не знала, но пенсионер особенно и не вслушивался в мою торопливую речь, а только выразительно смотрел на меня, переводя взгляд с моего лица на правую руку и изредка косясь на «девятку» Вадима. До меня дошел наконец смысл этих знаков, и я пошуршала перед открытой форточкой сторублевой купюрой. Сторож ловко взмахнул толстой короткопалой рукой в рыжих волосках, и купюра исчезла, а в руке у него появился ключ.

— Раз надо — тогда держи, — он передал мне ключ с таким значительным видом, как будто это был ключ от завоеванного города, и, на всякий случай проявляя дополнительную порцию бдительности, уточнил: — А ты кто ему будешь-то?

— Знакомая, — я вылупилась на него наглым взглядом, крепко зажав в руке ключ от гаража, — а что?

— То-то, знакомая, — он начал уже обратное движение к гостеприимно ожидавшему его накрытому столу, — а то в субботу-то с ним другая баба приезжала.

— Что? — В глазах у меня потемнело, и будка сторожа поплыла куда-то в сторону. — Когда?

— В субботу, — скучающим тоном повторил красномордый отставник, — в субботу утром, раненько так.

— Вы ничего не путаете, — спросила я пересохшим от волнения ртом, — он приезжал сюда в эту субботу? Может быть, это была пятница?

— Да ты что, девонька? Я в пятницу-то и не дежурил! Зачем мне что-то путать? В субботу, говорят тебе, он приезжал, рано утром.

— И что? — Я с трудом справилась со своим голосом, но сердце билось где-то явно не на месте. — И что, вы с ним разговаривали?

— Да нет. — Пенсионеру явно надоела моя настырность, и он хотел приступить к долгожданной трапезе. — Да нет, он в машине сидел, выпивши, видно, здорово. Баба эта за рулем была, она же и ко мне подошла за ключом. Так и сказала: «Паша, мол, выпивши, а нам кое-что в гараже нужно...» Ну я смотрю — машина его, Пашка сам в ней сидит, я и дал ключи. Тоже знакомая, — подпустил он шпильку, — вроде тебя.

— А как она выглядела? — спросила я, задыхаясь от волнения.

— Как-как, обыкновенно выглядела... как вы все выглядите. Да на тебя похожа. Баба как баба. Молодые бабы — они все на одно лицо.

Больше мне из него уже, видимо, ничего не выжать. Не оспаривая его оригинальное мнение о том, что все молодые женщины на одно лицо, я вернулась к машине. Сторож поднял шлагбаум, и мы въехали на территорию гаражного кооператива.

Проезжая вдоль унылого ряда бетонных боксов, мы читали крупно написанные на них черной масляной краской номера. Вот и сто семнадцатый бокс. Вадим затормозил, я вышла из машины и вставила ключ в замочную скважину.

Внутри гаража стоял сырой и затхлый запах. Оглядевшись и привыкнув глазами к темноте, я нашла на стене выключатель и зажгла свет. Вадим зашел следом за мной, оставив «девятку» на улице.

В боксе царил жуткий беспорядок. Никакой машины здесь не было, но на полу валялись сброшенные с полок и верстаков инструменты и автомобильные детали. Все шкафчики были распахнуты и опустошены. Создавалось такое впечатление, что здесь что-то в спешке искали.

Это удивительно напоминало состояние моей квартиры утром в субботу после трагических ночных событий...

И Ольга Павловна, Пашина мать, сказала, что у нее в квартире тоже все перевернули вверх дном.

Я ходила среди разбросанных по полу вещей и пыталась найти во всем этом какую-то логику. Самым нелогичным, самым поразительным в этой истории было то, что мне сказал только что сторож, то, что Павел приезжал сюда с какой-то женщиной в субботу утром. Как это могло быть, если в ночь с пятницы на субботу я видела его мертвым? Безусловно и стопроцентно мертвым, с ножом, торчащим из шеи... и той же ночью мы с Аленой увезли его за город и бросили в лесу.

Нет, все это напоминало бред душевнобольного. И кто, интересно, та женщина, которая приезжала вместе с ним в гараж?

«Обыкновенная баба, на тебя похожа», — так сказал сторож. По крайней мере он не сказал прямо, что это была я. А охранник в нашем бизнес-центре и учетчица со склада утверждали, что это именно я возвращалась в пятницу на работу, именно я приезжала на склад за скульптурами Козлятьева...

Значит, если отбросить совершенно безумное предположение, что я страдаю раздвоением личности и совершаю в помрачении рассудка какие-то кошмарные и совершенно необъяснимые вещи, остается предположить, что у меня есть двойник, женщина, похожая на меня как две капли воды... или хотя бы не как две капли, но настолько, чтобы ввести в заблуждение малознакомых людей.

Павел был выпивши, сказал сторож. Но я-то знаю, что Павел был мертв. Стало быть, эта женщина привезла сюда мертвое тело Павла, выдавая его за живого, чтобы ее пустили в гараж. Что-то ей было в гараже нужно, скорее всего, то же, что и мне. Интересно, нашла она это? Пикапа, во всяком случае, в гараже не было, это было видно с первого взгляда.

Мертвого тела Павла тоже не было, чему я очень обрадовалась.

Перебирая валявшиеся на полу инструменты и детали, я не нашла среди них ничего интересного. То есть, конечно, я не разбираюсь в автомобильных деталях и не отличу карданный вал от коленчатого, но на первый взгляд все эти предметы имели отношение к автомобилю и их пребывание в гараже было вполне оправданным. А я смутно надеялась найти здесь что-нибудь необычное, что-то такое, что сразу говорило: эта вещь не отсюда, ей тут не место...

Единственное, что хоть как-то выбивалось из обыкновенной автомобильной тематики, была стоявшая в углу аккуратно запакованная в плотную полиэтиленовую пленку стопка железных выгнутых листов. На упаковочной пленке была наклеена желтая магазинная этикетка. Я прочла название: «Комплект водостока». Понятно. Такие железные желобки укрепляют на краю крыши, и по ним дождевая вода собирается и стекает в водосточную трубу.

Нужная вещь. Для тех, у кого есть дача. Но у Павла дачи не было. По крайней мере, он никогда мне о ней не говорил.

Больше в гараже мне нечего было делать.

— Поехали, — сказала я, плюхаясь на переднее сиденье рядом с Вадимом, — ничего тут нет.

— А что ты хотела здесь найти? — холодно спросил он. — Или кого?

Я с испугом покосилась на него — неужели Вадим догадался, что я боялась найти в гараже мертвое тело Павла? Но нет, он воспринял мой испуг по-своему.

— Ты думаешь, я не понял, что это его гараж? — недовольно спросил Вадим. — И зачем ты заставила меня сюда ехать? Что-то я не пойму, что ты ищешь — пропавшую машину или своего пропавшего любовника? Он-то тебе зачем?

Все ясно: ревнует.

— Но послушай...

— Зачем из меня идиота делать? — не успокаивался Вадим.

— Меня просила найти Павла его мать, — сказала я спокойно, — сама я не стала бы его искать. Я подозреваю, что он связан с пропажей машины, неужели ты думаешь, что я испытываю какие-либо чувства к человеку, который меня предал?

Мужчины любят красивые высокопарные выражения, до них так лучше доходит.

— Если он исчез... — ворчливо начал Вадим, но махнул рукой и тронул машину с места, — а, делай как знаешь!

На подъезде к городу я робко попросила:

— Не мог бы ты отвезти меня в больницу на Гагарина? Мне снова нужно поговорить с Ольгой Павловной.

Вадим, очевидно, решил со мной не спорить, потому что сразу согласился.

Я хотела расспросить Ольгу Павловну, нет ли у них дачи или какого-нибудь дома в деревне поблизости от города, куда можно было бы обернуться за два часа. Если и там нет проклятой машины, тогда я безоговорочно признаю свое поражение. На самом деле Павел мог спрятать ее куда угодно, может быть, несчастный пикапчик стоит себе где-нибудь в городе на платной стоянке, у всех на виду.

Ольга Павловна выглядела гораздо бодрее, она поблагодарила меня за конфеты и сообщила, что да, действительно есть у них дом в деревне Зайцево по Мурманскому шоссе, что достался он Павлу от ее покойного брата. Домик маленький, очень запущенный, они там и не живут почти, крыша совсем прохудилась.

Вадим терпеливо ждал меня в машине.

— Ну что, удалось что-нибудь выяснить?

Я вкратце передала ему свой разговор с Ольгой Павловной и предложила:

— Может быть, съездим на эту дачу?

Но он посмотрел на часы и помотал головой:

— Сейчас не могу, мне нужно заехать в свою больницу и осмотреть одного больного, у него на завтра назначена очень сложная операция. Давай я завезу тебя к себе, в Старую Деревню, а вечером спокойно обсудим дальнейшие действия.

Мне ничего не оставалось, как согласиться: работа есть работа, тем более такая серьезная, как у него, от которой зависят человеческие жизни.

По дороге в Старую Деревню мы проезжали мимо Алениного дома, и я, повинуясь внезапному импульсу, сказала:

— Знаешь, высади меня здесь, я загляну к подруге, может, она дома? Ты поезжай в свою больницу, не жди меня, я и сама доберусь отсюда до Старой Деревни.

Он снова посмотрел на часы и согласился.

Я поднялась на пятый этаж и позвонила в Аленину дверь, в общем, без всякой надежды на успех.

Но дверь неожиданно распахнулась. Алена стояла на пороге живая и невредимая.

— А, это ты, — проговорила она таким тоном, как будто ожидала увидеть кого-то другого.

— Аленка, боже мой, куда же ты пропала! — Я шагнула к ней, чуть не плача от радости, — а я тебе звонила все время...

— Я уезжала со своим шефом в командировку, — ответила она довольно сухо, — ну заходи, что мы на лестнице стоим.

Я оглянулась по сторонам и зашла в квартиру.

— Что это ты такая пуганая? — усмехнулась Алена. — Гонится кто?

— Да, у меня неприятности, — ответила я.

— Опять? — вздохнула она. — Умеешь же ты их наживать.

— Я не виновата, просто в пятницу кто-то угнал машину, а в ней оказалось что-то очень ценное и криминальное.

В глазах Алены я не увидела интереса, она вообще была какая-то задумчивая, слушала меня вполуха.

Тем не менее она сварила кофе, достала бутылку коньяка, мы выпили по рюмке. Я закурила сигарету и начала рассказывать ей о своих злоключениях последних дней — о пропавшей машине, об охотящихся за мной бандитах, о том, что все вокруг обвиняют меня в каком-то мошенничестве, в том, что это якобы я похитила машину с козлятьевскими произведениями.

Под конец я рассказала ей о поездке в гараж Павла, не упоминая только о Вадиме, и о том, как я узнала о его, Павла, деревенском доме.

— Так вот, мне кажется, — закончила я свой рассказ, — что там, скорее всего, он и спрятал эту пропавшую машину.

Тут только я заметила, что всю задумчивость с Алены как ветром сдуло, что слушает она меня, затаив дыхание, а когда я замолчала, она вскочила и заявила:

— Так вот в чем дело! Вот, оказывается, где собака зарыта! Поехали туда, прямо сейчас, в эту деревню. Дело серьезное, нельзя его откладывать.

— Но... — протянула я и замолчала.

Ведь я дала Вадиму слово, что без него не стану предпринимать никаких рискованных шагов. Да, но я же не одна, а с Аленой. Странное дело, раньше я во всем полагалась на Алену, но теперь, когда появился Вадим... Ну и что Вадим? — тут же возразила я себе. — С Аленой я дольше знакома, она помогла мне тогда с Павлом... Неизвестно, стал бы помогать мне Вадим прятать труп. То есть я точно знаю, что не стал бы.

— Что ты стоишь столбом? — прикрикнула Алена. — Время дорого, не ночью же туда тащиться.

Я встряхнулась. Вот что значит настоящая подруга, она сразу же бросает все свои дела и готова очертя голову мчаться куда угодно, чтобы только помочь мне. Как мне не хватает ее решительности!

Алена пошла в комнату переодеваться в дорогу, а я зашла в ванную причесаться.

На стиральной машине валялся светлый парик. Я подумала, что Алена изменяет своим принципам: всю жизнь она красила волосы либо в рыжий цвет, либо в разные оттенки каштанового, утверждая, что блондинкой она себя не представляет, что блондинки — это безвольные, слабые, избалованные создания...

«Я вовсе не имею в виду тебя, — добавляла она тут же, — ты — исключение из правил».

Через десять минут Алена была готова, и мы вышли из дома. Ее машина стояла прямо под окнами, Алена села за руль, и мы помчались в сторону Зайцева.

Хотя деревня эта была совсем близко от города, но как только мы свернули с Мурманского шоссе, начался совершенно жуткий, вконец раздолбанный проселок.

Машину трясло и швыряло на рытвинах, и вдруг после очередного толчка она резко накренилась на правый бок и встала. Алена чертыхнулась и открыла дверцу.

— Кажется, колесо прокололи.

Мы выбрались наружу, и Аленино оптимистичное предположение подтвердилось.

Вокруг не было видно никаких признаков человеческого жилья — только чахлая рощица и поле полузасохшей кормовой свеклы.

— Придется управляться собственными силами, — сказала Алена, она вообще всегда полагалась на собственные силы.

Она открыла багажник, мы вдвоем вытащили запасное колесо. Алена поставила домкрат и весьма решительно взялась за дело.

Через несколько минут, отдуваясь и стирая пот со лба грязной рукой, она повернулась ко мне.

— Принеси из багажника набор ключей.

Я смутно представляла себе, что это такое, но послушно направилась к багажнику.

— А здесь ничего нет! — крикнула я через несколько секунд, убедившись, что багажник совершенно пуст.

— Приподними резиновый коврик, — ответила Алена, закипая.

Я подняла коврик, которым было прикрыто днище багажника, и действительно увидела под ним кучу всяких инструментов и прочих необходимых в машине вещей. Нашла я среди этого хлама и набор ключей, если, конечно, я не ошибалась на его счет.

Достав его из багажника, я увидела на самом дне еще одну вещь.

Сначала я не поняла, что это такое — темно-розовый сверток, кусок ткани... Но, положив на землю возле машины ключи, я осторожно, как взрывное устройство с мерно тикающим часовым механизмом, взяла этот розовый сверток в руки, развернула его... и у меня закружилась голова, а свет в глазах на мгновение померк.

— Ну, скоро ты там? — окликнула меня Алена.

— Сейчас, сейчас, одну секунду... — ответила я деревянным голосом.

Положив розовый сверток на место, я прикрыла его каким-то хламом, опустила сверху резиновый коврик и пошла к Алене с проклятым набором ключей в руках.

Я действовала на автопилоте. Находка в багажнике настолько потрясла меня, настолько перевернула все мои представления, что мне просто расхотелось жить.

— Ну, что ты еле двигаешься, — напустилась на меня Алена, — тебя только за смертью посылать!

«Только за смертью», — мысленно повторила я. Эти слова приобрели совершенно новый, зловещий смысл.

Я совершенно механически выполняла Аленины команды, помогала ей как могла, но думала о находке в багажнике машины.

Эта находка объясняла все. События роковой пятницы встали на свои места.

— Что с тобой? — удивленно окликнула меня Алена. — Ты перегрелась на солнце? Или перетрудилась? Да все уже закончили, колесо в полном порядке! Сейчас поедем дальше!

Мы забросили проколотое колесо в багажник, и машина поехала дальше по рытвинам и ухабам проселочной дороги.

Через четверть часа впереди показались несколько полуразвалившихся домиков — пресловутая деревня Зайцево. Мы проехали мимо двух пустых домов с разрушенными кровлями и выбитыми окнами. Ни одной души возле них не было видно.

И вдруг около следующего домика, производившего более жилое впечатление, покрытого новым шифером и с целыми стеклами в окнах, я увидела светло-бежевый пикапчик. Точную копию нашего пикапа, на котором мы должны были перевозить козлятьевские произведения. Того пикапа, на котором Витька в пятницу уехал по своим личным делам и попал в аварию.

— Приехали, — сказала Алена, заглушив мотор.

Мы вышли из машины, и Алена прямым ходом направилась к пикапу. Теперь я уже не удивлялась ее деловитости — ведь она твердо знала, чего хочет. Я обошла машину, открыла багажник и достала оттуда самый большой и тяжелый разводной ключ. Алена забралась внутрь пикапа и несколько минут возилась там — должно быть, перебирала парнокопытных. Когда она выбралась наружу, я ждала ее с ключом в руке.

Алена удивленно посмотрела на меня. А я взглянула на козла, которого она держала в руках. И последние мои сомнения рассеялись. В руках у нее был козел, брата-близнеца которого я видела в мастерской Афанасия Козлятьева.

— Положи козла, — сказала я грустно, замахиваясь на нее разводным ключом.

Мне было очень жаль разочаровываться в своей лучшей подруге.

— Положи. Что в нем — алмазы? Наркотики?

— Наркотики, — ответила Алена абсолютно спокойно и добавила: — Дура ты. Круглая дура.

И тут же она внезапно ударила меня ногой по щиколотке. Земля ушла из-под ног, и я с размаху шлепнулась в траву. Перед глазами заплясали радужные пятна, в голове загудело, как в чугунном котле. Алена наклонилась надо мной и насмешливо спросила:

— Ну что, жива, юная натуралистка? Когда ты догадалась?

— Когда костюм увидела в багажнике. Мой костюмчик цвета дикого шиповника, тот, в котором я пришла на работу в пятницу.

— Не тот, — поправила Алена, — другой. Но очень похож, издалека не отличишь.

Я села на траве, потирая ушибленный затылок.

— Тогда у меня как глаза открылись. Все сложилось один к одному. Я вспомнила светлый парик у тебя в ванной, вспомнила, что ты раньше работала в нашей фирме и поэтому все знаешь — где находится офис, и где там что лежит, и все порядки...

— Да, — Алена снова усмехнулась, — с костюмом — это я дала маху. Когда переоделась, бросила его в багажник, чтобы внимания не привлекать, а потом совсем о нем забыла. Да это уже все равно не имеет никакого значения. В любом случае тебя отсюда нельзя выпускать.

Она сказала это таким будничным спокойным тоном, что мне стало страшно. А Алена наклонилась ко мне, положила козла на траву, заломила мои руки за спину и связала их веревкой. Я, конечно, пыталась сопротивляться, но это было совершенно бесполезно — руки у нее были сильные, как у хорошо тренированного мужчины. Она вообще сильная, решительная женщина, твердо знающая, чего хочет в жизни. Раньше я как-то не обращала внимание на ее поведение, думала, что это бравада, но теперь поняла, что все Аленины поступки в последние несколько месяцев были подчинены единой цели, и цель эта — похитить у бандитов наркотики. Во имя этой цели Алена, не задумываясь, пожертвовала Павлом и мной, и кто знает, может быть, еще какими-то людьми.

Покончив с узлом, она сильным рывком подняла меня на ноги и потащила к дому.

Дверь была заперта на висячий амбарный замок, но для Алены это не было препятствием. Она принесла из машины небольшой изогнутый ломик и сковырнула замок одним движением.

В доме пахло пылью и затхлостью, чувствовалось, что постоянно здесь не живут. Возле стены стоял старый продавленный диван. Алена толкнула меня, я не удержалась на ногах и плюхнулась на него. В зад мне тут же вонзилась торчащая из глубины дивана пружина.

— Я все понимаю, — сказала я, только для того чтобы нарушить царящую в доме напряженную тишину, — ты заранее подобрала светлый парик, купила такой же, как у меня, костюм, пока я была в парикмахерской, украла из моей сумочки пропуск. Затем встретилась с Павлом, вы приехали на склад. Кладовщица приняла тебя за меня и отдала тебе козлятьевские скульптуры — благо невелика ценность. Потом ты заехала в офис — охранник тоже принял тебя за меня, тем более что он смотрел в основном на пропуск. Это все понятно. Непонятно мне одно: зачем ты убила Павла? То есть я могла бы понять, если бы ты, чтобы не делиться с ним, убила его потом, получив этого проклятого козла с наркотиками, но ведь ты убила его, еще ничего не получив, и тебе пришлось потом потратить столько времени и сил, чтобы найти машину со скульптурами!

Алена остановилась посреди комнаты, уперев руки в бока. Глаза ее метали молнии.

— Не убивала я этого кретина! — выкрикнула она визгливым, истеричным голосом. — Все у нас было рассчитано, операция была продумана мной до мелочей. Не зря я торчала в этой занюханной фирмочке столько времени и терпела этого толстого слизняка Олешка! До сих пор без дрожи не могу вспомнить его потное пузо!

— Ах вот как? — Несмотря на свое бедственное положение, я слегка оживилась. — Значит, Олешкина жена Вероника не зря тебя так люто возненавидела?

— Вероника — дура, — бросила Алена, — и к тому же полностью предсказуема. Когда мне понадобилось уволиться, все прошло как по маслу. Она устроила скандал, и ни у кого не вызвало подозрений мое скоропалительное увольнение.

— Да, ты просчитала все до мелочей, — протянула я, — небось и Пашку проинструктировала, как ему себя вести со мной.

— Еще бы! — крикнула Алена. — И если бы ты, идиотка, не пырнула его ножом, я была бы сейчас уже за границей с деньгами! Я уверена, что это ты убила его во время ссоры, и стала помогать тебе, чтобы этим делом раньше времени не заинтересовалась милиция.

— Кто же тогда его убил, ведь я этого не делала...

— Понятия не имею, да какая теперь разница?

— Но за что, Алена, за что ты так меня подставила? — не удержавшись, спросила я, хотя уже знала ответ.

— За деньги, — ответила Алена, — за очень большие деньги. Знаешь, сколько стоит героин, спрятанный в этом козле? — она тряхнула бедного уродливого козлика.

— Знаю, — сказала я, — миллион баксов.

— Это тебе бандиты сказали? Ну, они малость преувеличили. Но тысяч семьсот я за этого козлика получу. Тем более теперь ни с кем делиться не нужно.

— Ты и раньше не собиралась ни с кем делиться! — внезапно осенило меня. — Ты и так хотела избавиться от Пашки, но только потом, когда он сделал бы свою часть работы.

— Может быть, — фыркнула Алена, — но кто-то выполнил вместо меня эту задачу. Он тоже собирался меня кинуть — мы договаривались, что он спрячет машину в гараже, а он вот решил подстраховаться. Но ты вытащила для меня каштаны из огня, отыскала место. Как говорится, что ни делается, все к лучшему. — Алена равнодушно отвернулась от меня и продолжила то дело, которым занималась.

А занималась она тем, что поливала пол и стены комнаты прозрачной жидкостью из канистры. И запах этой жидкости не оставлял никаких сомнений — это был бензин.

— Эй, подруга! — окликнула я Алену. — Ты что это, интересно, задумала? Тебя в детстве не учили, что с бензином нельзя шутить?

— У меня вообще всегда было плохо с чувством юмора, — ответила она, не поворачиваясь в мою сторону, — особенно когда дело касалось действительно серьезных вещей.

— Мы же с тобой вроде дружили... неужели ты можешь вот так запросто взять и убить свою подругу?

Неожиданно Алена резко развернулась в мою сторону и проговорила, странно растягивая слова:

— А знаешь, подруга, убить тебя — допустим, ударить ножом или выстрелить, я бы, наверное, действительно не смогла. А так — я даже не увижу твоей смерти. Сейчас я выйду из дома, выкурю сигаретку, брошу окурок в окно и уеду, пока дом как следует не разгорится... Уж, извини, оставить тебя в живых я не могу.

— Почему, подруга? — я нарочно называла ее подругой; не то чтобы надеялась пробудить в ней дружеские чувства или совесть, а скорее иронизировала, насколько это возможно в моем положении.

И Алена принимала мои правила игры, отвечая мне в том же ироническом духе.

— Почему, подруга? — повторила она за мной, как эхо. — Я тебе объясню. В этом нет ничего личного, не думай. Хотя в последнее время меня здорово раздражала твоя доходящая до тупости наивность, но не до такой степени, чтобы из-за этого убить. И не из-за Павла, не думай — этот кретин того не стоил. Конечно, мне пришлось с ним пару раз переспать — но это только для дела, чтобы прибрать его к рукам. Кстати, подруга, как любовник он слова доброго не стоил. Не понимаю, как ты выносила его столько времени. Правда, — она окинула меня пренебрежительным взглядом, — ты и сама наверняка в постели вялая и холодная, как размороженная рыба...

Алена отвернулась, будто тема нашего разговора ей наскучила.

— Эй, подруга! — окликнула я ее, чтобы хоть немного оттянуть неизбежное. — Ты ведь так и не ответила, почему не можешь оставить меня в живых.

— Из чисто деловых соображений, — отрезала Алена, — раньше или позже бандиты тебя поймают. И как только они всерьез возьмутся за тебя — они все узнают обо мне. Они умеют вытрясти из человека любую информацию, а у тебя явно нет никакого желания покрывать меня, так что ты выложишь им все в первую же минуту.

— Да уж... — вынуждена была я признать.

— А так, — продолжала Алена, — ты исчезнешь без следа — вряд ли кто-нибудь свяжет твое исчезновение с пожаром в захудалой деревеньке. А раз ты исчезнешь — и милиция, и, самое главное, бандиты окончательно уверятся, что ты стоишь за всей этой историей, что это ты украла у них партию наркотиков и сбежала в неизвестном направлении. Они, конечно, будут искать — но они будут искать тебя, а не меня, потому что ты, извини меня, работала в транспортной фирме, и есть свидетели, которые подтвердят, что именно ты увезла чертовы скульптуры... да что я тебе это рассказываю, ты и без меня все прекрасно знаешь!

— Да уж... — снова подтвердила я безнадежным тоном.

— А меня вообще никто не свяжет с этим делом, и, значит, никто не станет меня искать. Так что ты сама видишь, — Алена пожала плечами, — у меня не остается никакого выбора.

И она продолжила свое страшное занятие.

Я полулежала на диване в очень неудобной позе, и пружина впивалась в мой зад. Попробовав изменить положение, я чуть-чуть сползла вниз и вдруг увидела на полу возле самой ножки дивана темно-коричневый кожаный блокнот.

Я вспомнила загадочного шантажиста, который требовал у меня записную книжку Павла, и поняла, что речь шла именно об этом блокноте — тот человек по телефону говорил, что Пашкина записная книжка коричневая, кожаная. Конечно, мое положение было безнадежным, и сейчас меня по-настоящему волновало только одно — как остаться в живых, как избежать жуткой участи быть заживо сожженной в этом деревенском доме, однако, чтобы хоть что-нибудь делать, а не лежать, покорно ожидая неминуемой смерти, я начала понемногу сползать с дивана, двигаясь в сторону коричневого блокнота.

Я пользовалась мгновениями, когда Алена отворачивалась от меня, и понемногу сокращала расстояние, отделявшее меня от записной книжки. Алена не обращала внимания на мои маневры — ее страшная работа подходила к концу.

Наконец я придвинулась вплотную к записной книжке, с трудом ухватила ее у себя за спиной пальцами связанной руки и засунула за пояс брюк. Во время своих передвижений я изменила положение тела и поняла, что, повернувшись на бок, я смогу встать на ноги.

Тем временем Алена закончила свою работу, бросила в угол возле окна полупустую канистру, не глядя на меня, вышла из дома и плотно закрыла за собой дверь.

Через полминуты она появилась около приоткрытого окна. В руке у нее дымилась зажженная сигарета.

Стараясь не встречаться со мной глазами, Алена бросила сигарету в окно, с силой захлопнула форточку и окончательно исчезла из моего поля зрения.

От брошенного окурка пропитанный бензином пол мгновенно вспыхнул, как сухая бумага.

Я перекатилась на бок, вскочила и подбежала к двери. Навалилась на нее всем своим весом, но дверь даже не шелохнулась — наверное, Алена чем-то подперла ее снаружи.

Пламя охватило уже почти всю комнату, я задыхалась от едкого дыма и от страшного жара. С улицы донесся шум мотора отъезжающей Алениной машины и почти сразу раздались несколько последовавших один за другим выстрелов.

Но меня не волновали какие-то загадочные выстрелы, мне было не до того — вокруг меня бушевало разъяренное пламя разгорающегося пожара.

В это мгновение в комнате раздался оглушительный грохот — это взорвалась брошенная Аленой возле окна полупустая канистра. Этим взрывом вышибло наружу окно и немного сбило пламя — как на нефтяных вышках взрывами сбивают пламя страшных нефтяных пожаров. Я кинулась к окну — это был мой единственный, хотя и небольшой шанс на спасение.

Языки пламени опалили мое лицо, но я прорвалась к оконному проему и последним мучительным напряжением сил выбросилась в него.

Упав на землю, я откатилась по траве как можно дальше от горящего дома, и силы окончательно оставили меня.

Почти теряя сознание, я вдруг, как сквозь густой туман, увидела склонившиеся над собой мужские лица. Это было неестественно бледное, холодное и узкое лицо прирожденного убийцы Рахима и упитанная лоснящаяся физиономия толстого водителя Севы. Вот уж кого я меньше всего ожидала увидеть сейчас... Я подумала, что брежу, и закрыла глаза.

Подхватив за руки и за ноги, бандиты оттащили меня от горящего дома. Пламя бушевало уже с ревом дикого зверя, а через полминуты послышался грохот, и рухнула прогоревшая крыша.

Не открывая глаз, я ощупала траву вокруг. Настоящая травка, земная. От дома пахнуло жаром, но с другой стороны дул прохладный ветерок. Стало быть, я пока что не в аду. Собравшись с силами, я открыла глаза, потом приподнялась и огляделась — меньше всего мне хотелось показывать перед бандитами свою беспомощность. Что они делают здесь, в поселке Зайцево, я понятия не имела, но следует признать, что успели они вовремя.

Метрах в пятидесяти от догоравшего дома на краю проселка стояла Аленина машина. От нее шел к нам бригадир бандитской тройки — как всегда, несмотря на жару, в элегантном темном костюме. В руках он нес злополучного героинового козла.

— Ну, Рахим, — обратился он к бледному бандиту, — ты ее уложил первым же выстрелом. Наповал. Хорошо, что бензобак не взорвался, а то пропал бы наш товар. А эта коза как? Не задохнулась?

— Не задохнулась, — ответила я сама, — могли бы и руки развязать.

— А булавок у тебя больше нет? — осведомился Сева, подходя ко мне с явной опаской.

— Пускай побудет со связанными руками, — распорядился бригадир, — а то от нее всякого можно ожидать. После ее представления на Фонтанке мы еле-еле с сестрорецкими разобрались... Отвезем ее к шефу, пускай сам с ней разбирается.

— Э, ребята, — обратилась я к своим невольным спасителям, — только одна просьба: возьмите у Алены в багажнике розовый летний костюм... Он там в самом низу лежит, под ковриком.

— Ну ты даешь! — восхитился бригадир. — Чуть не сгорела, чудом в живых осталась, а уже о тряпках беспокоишься!

— Это не тряпка, — обиженно проговорила я, — это вещественное доказательство.

— Чего? — удивленно протянул бригадир. — Ты что, выходит — из ментовки, что ли?

— Что, разве похоже? — из последних сил усмехнулась я.

— Да вроде бы не похоже.

— Этот костюм — для вашего шефа доказательство, а не для ментовки. Доказательство того, что это не я у вас машину с товаром угнала. Это Алена — та, которую вы убили, — при этих словах я покосилась на стоявшую неподалеку машину, — это Алена меня подставила.

Бригадир взглянул на меня с несомненным уважением и пошел за костюмом.

Я представила, как выгляжу со стороны, и сама себе удивилась: наверняка грязная, обгорелая, растрепанная, расцарапанная, в рваной одежде, сижу на земле со связанными за спиной руками — и все еще не утратила способности логически рассуждать... Нет, прав классик: есть женщины в русских селеньях! И в его время были, и сейчас еще попадаются! Хоть изредка, но попадаются.

Бригадир вернулся от Алениной машины с розовым костюмом в руках:

— Этот, что ли?

— Этот, — я кивнула, — и еще, если можно, дайте попить — от жара горло совсем пересохло.

Мое мужественное и разумное поведение явно произвело на братков сильное впечатление, так что бригадир даже разрешил меня развязать. Толстый Сева поднес к моим губам пластиковую бутылку минеральной воды — правда, при этом держался очень настороженно и старался не поворачиваться ко мне задом, должно быть, несмотря на мои заверения, опасался, что у меня припрятана еще одна булавка.

Я жадно припала губами к горлышку бутылки и не отрываясь выпила чуть не половину. После этого жизнь показалась гораздо более сносной.

— Ладно, поехали! — объявил бригадир.

Напоследок Рахим еще раз прогулялся к Алениной машине, поколдовал над ней и вернулся, оглядываясь через плечо. Несколько секунд спустя громыхнул взрыв, и многострадальная машина превратилась в пылающий факел.

«Прощай, подруга, — подумала я, — хоть ты и оказалась стервой и без долгих раздумий приговорила меня к смерти, но все-таки мы с тобой достаточно долго дружили для того, чтобы я почтила твою память минутой молчания».

И я почтила ее память целым получасом молчания, потому что всю дорогу до города, точнее — до резиденции пресловутого бандитского шефа, мы ехали в полном молчании.

Наконец машина остановилась у ворот внушительного особняка где-то неподалеку от Павловска.

Над воротами загудела вращающаяся видеокамера, нас опознали, и ворота автоматически распахнулись.

Наши так называемые «новые русские» обычно строят себе очень дорогие, хотя и довольно безобразные дома, но почти никогда вокруг этих домов не увидишь приличного сада, нарядного цветника или хотя бы ухоженного газона.

Дом, куда меня привезли, был в этом смысле исключением. Проехав в ворота, мы оказались на аккуратной дорожке, которая пересекала красивую зеленую лужайку с расставленными там и сям шезлонгами и тентами от солнца. Посредине этой лужайки красовался декоративный каменный грот, рядом бил фонтан, а вокруг грота был разбит замечательный цветник — я не могла издали разглядеть, какие цветы его составляли, но они были прекрасно подобраны по цвету.

Возле самого дома росло несколько кустов роз, да и дом был по-настоящему красив — облицованный темным камнем, без архитектурных излишеств, обожаемых «новыми русскими», он выглядел просто и достойно — а именно это сочетание качеств обычно говорит о настоящем богатстве.

Мои сопровождающие вышли из машины, вывели меня. На высоком каменном крыльце особняка мы постояли примерно полминуты под изучающим взглядом очередной видеокамеры, и наконец с ровным басовым гудением массивная дверь распахнулась, пропустив нас в просторный холл.

Здесь нас встретил пожилой представительный мужчина, внешность которого была чем-то средним между старым английским дворецким и пиратом на пенсии. Во всяком случае, я не сомневалась, что за поясом у него спрятан крупнокалиберный револьвер.

«Мои» бандиты явно стушевались перед старым головорезом, а он высокомерным жестом отправил их куда-то под лестницу. Меня же с очень внушительным видом повел в глубь дома.

Пройдя длинным коридором, все стены которого были увешаны гравюрами с изображениями лошадей и парусников, старый пират подвел меня к высокой двери. Возле нее он остановился и произнес в небольшой настенный микрофон:

— Павел Петрович, я привел ту девушку, о которой вы сегодня спрашивали.

Дверь открылась, и я вошла в просторный, хорошо освещенный кабинет.

Стены кабинета были обшиты дубовыми панелями. На них висели темные портреты мужчин в строгих бархатных камзолах и дам в атласных платьях, отделанных кружевами. В глубине кабинета за громоздким письменным столом сидел небольшой сухонький старичок с густыми седыми бровями и глубокими, пронзительными ярко-голубыми глазами.

— Здравствуйте, Анна, — приветствовал он меня удивительно сильным, выразительным голосом, — хорошее у вас имя. Сейчас оно не очень распространено.

— Нет, отчего же, — возразила я, — сейчас как раз девочек часто называют этим именем. А вы, значит, и есть таинственный и всесильный шеф? Так сказать, Великий и Ужасный?

— Слухи о моем всемогуществе явно преувеличены, — произнес он с легкой усмешкой, — а насколько я ужасен, вы сможете оценить в процессе нашего знакомства. Подойдите поближе, я хочу показать вам кое-что очень интересное.

Движимая любопытством, я пересекла кабинет и подошла к столу. Вблизи Павел Петрович оказался еще меньше — просто добрый гном из детской сказки. Я не позволяла первому впечатлению обмануть себя, прекрасно понимая, что внешность этого гнома обманчива: если он стоит во главе преступной организации и держит ее в железных руках, значит, он жесток и силен.

— Посмотрите, Анна, не правда ли, это прелесть? — Перед ним лежал на чистом листе бумаги невзрачный серый квадратик — как я догадалась, почтовая марка, только без зубцов. Честно говоря, особой красоты я в этой марке не нашла — плохо пропечатанный портрет какого-то короля и номинал — один пенс, но Павел Петрович смотрел на марку с таким восхищением, как будто это был бриллиант чистой воды в двести карат.

— Да-да, — кисло поддержала я его восторг, — очень мило.

Шеф бросил на меня острый пронзительный взгляд и чуть заметно усмехнулся краем рта.

— Садитесь, Анна, — он указал мне на глубокое кожаное кресло возле своего стола, — я понимаю, что вам после перенесенных сегодня несчастий и опасностей хотелось бы отдохнуть, привести себя в порядок, однако мне не терпится восстановить вместе с вами некоторые важные детали этого прискорбного инцидента, поэтому я рискну показаться невежливым и задержу вас еще на полчаса... или чуть дольше. Пока, может быть, вы выпьете кофе?

Больше всего мне хотелось принять ванну, я чувствовала себя продымленной, как селедка горячего копчения, грязной как свинья и смертельно усталой, но мне не приходилось диктовать условия, и я согласилась на кофе.

Павел Петрович нажал кнопку на своем столе, и через минуту дверь отворилась, пропустив все того же старого пирата — должно быть, он выполнял при персоне шефа все должности — от камердинера и секретаря до телохранителя и горничной.

Пират принес поднос, на котором сверкал серебряный кофейник, две чашечки и почему-то металлический термос. Передо мной тут же возникла чашка прекрасного кофе, наполнившего благоуханием весь кабинет, а шефу пират налил из термоса чашку какой-то зеленоватой бурды, больше всего напоминающей болотную тину. Я вежливо промолчала, но старый гном сам с иронической усмешкой произнес:

— К сожалению, вместо кофе мне последнее время приходится пить травяные отвары. Но на вкус это не так ужасно, как на вид, и не думайте — старость имеет не только минусы, но и плюсы. Причем очень значительные плюсы.

Отпив немного зеленой дряни из своей чашки, он отставил ее на стол и сказал:

— Ну-с, давайте же удовлетворим наше любопытство. Я расскажу вам свою часть истории, вы дополните ее тем, что известно только вам. Я как хозяин начну первым.

Наша фирма, — он бросил вокруг себя красноречивый взгляд, — долгое время занимается поставками в Европу кое-какого товара, который мы, в свою очередь, получаем из Средней Азии.

«Понятно, — подумала я, — перевозят наркотики. Только зачем он мне это рассказывает?»

— Специфика деятельности такова, что время от времени приходится менять способы перевозки. И вот некоторое время назад мы нашли замечательный вариант прикрытия. Мы отправляли в Финляндию произведения вашего знакомого скульптора...

— Козлятьева, — вставила я.

— Да-да, Афанасия Козлятьева. И среди этих... гм... произведений искусства тихо и спокойно ехали некоторые выбранные заранее парнокопытные...

— Подмененные, — снова невежливо перебила я.

— Видите, вы и сами все уже знаете, — сдержанно произнес Павел Петрович.

— Нет-нет, что вы! — опомнилась я. — Я многого не знаю! Но меня беспокоит то, что вы мне так много рассказываете. Видите ли, меня сегодня один раз уже пытались убить, а когда с человеком начинают разговаривать с такой пугающей откровенностью, это наводит на ужасные подозрения...

— Что вы, Анна, со мной вам не стоит этого опасаться. А рассказываю вам я все потому, что канал наш засвечен, и придется, грубо говоря, прикрывать лавочку. Найдем какой-нибудь другой безопасный способ переправки товара в Европу, и уж про это я вам рассказывать не стану! — он разразился скрипучим смехом.

— Но Козлятьев... и этот ваш Гена...

— Геннадия я уже отозвал, а Козлятьев, кажется, так ничегошеньки не понял. Эти творческие личности... все они, знаете, немного... не от мира сего.

— Значит ли это, что все козлятьевские шеде-евры, — проблеяла я, — ничего не стоят, и там, в Европе, не имеют спроса?

— Ну разумеется! Кому они нужны! Да про Козлятьева в Европе ничего и не знают!

— Но галерея Левенфельда...

— Ее нет, то есть она есть, но... нужно было, чтобы работы Козлятьева отправлялись туда регулярно, вот мы и сообщали ему, что они хорошо продаются.

— Вы не представляете, какой камень сняли с моей души! — воскликнула я и чуть не пролила кофе. — Уже сколько времени, с тех пор как я работала с Козлятьевым, меня точил вопрос, кому нужны в Европе его парнокопытные уроды? Неужели я ничего не понимаю и это — настоящее искусство? Слава тебе господи, теперь все встало на свои места. Но ведь у Козлятьева развилась мания величия! Не могу сказать, что мне его действительно жаль, но все же...

— Ничего страшного, — ворчливо ответил Павел Петрович, — он получил достаточно денег, будет на что лечиться от разочарования. Итак, поправьте меня, если я ошибусь. Стало быть, наше дело шло своим чередом, по налаженной схеме, как вдруг в системе происходит утечка информации. Кто виноват — боюсь, теперь уже мне не узнать. Возможно, все произошло по халатности моего персонала. Так или иначе, ваша бывшая подруга Алена узнала про канал перевозки товара и решила погреть на этом руки. Смелая и решительная женщина, жаль, что в детстве мама не объяснила ей, что чужое брать нехорошо, что за это наказывают, и наказывают очень сурово.

Тут Павел Петрович замолчал, наткнувшись на мой выразительный взгляд. Тоже мне, моралист несчастный! Сам-то он кто? Обыкновенный мафиози.

— Не смотрите на меня так насмешливо, Анна, — сказал старик, — я веду свои дела честно. Никого не обманываю, и если наказываю человека, то за дело. Вот вы, повторяю, не должны опасаться за свою жизнь. Старость, знаете ли, нужно и о душе подумать. Крестовоздвиженскую церковь на Пятой линии знаете?

— Д-да, — пробормотала я неуверенно.

— На мои деньги восстановлена, — гордо сообщил он, — а также часовня Ксении Блаженной...

— Часовню — тоже вы? — глупо спросила я.

— Реставрируют часовню, — коротко ответил он и отпил своего зеленого пойла.

Я опустила глаза и рассматривала кофейную гущу.

— Так вот, ваша бывшая подруга, — завел свое Павел Петрович, — она разработала план, как обогатиться за наш и ваш счет. У меня она собиралась украсть героин, а вас подставить вместо себя, то есть вы по ее плану должны были заплатить своей жизнью. Ведь это она привела вас в ту фирму?

— Да, — пробормотала я, — я искала тогда работу и еще, идиотка, благодарила ее, в кафе пригласила с первой зарплаты.

— Стало быть, все шло своим чередом, она не торопилась, следуя мудрому правилу: поспешишь — людей насмешишь.

— Она сумела как-то за моей спиной сговориться с Павлом, — говоря это, я мрачно уставилась в пустую чашку — мне было стыдно, что я оказалась такой дурой.

— Не стоит так переживать, — мягко произнес старик, — не вы первая, не вы последняя. Ваша подруга тщательно продумывала свои действия, она была осторожна и его, конечно, предупредила об этом, а вы слишком доверяли им обоим.

— Да-да, я совершенно ничего не подозревала, мне и в голову не могло прийти ничего такого! Теперь я вспоминаю, что там в ресторане кто-то из Пашкиных сослуживцев упомянул, что идея пойти в ресторан была Павла, но тогда я не обратила на это внимания. И когда он стал вести себя так по-хамски, я разозлилась, но ничего не заподозрила. А он действовал так по наущению Алены...

— Ну-ка, расскажите все по порядку, — попросил старик, — я хочу иметь полную картину.

— Я пошла в парикмахерскую, Алена знала об этом, потому что именно она по моей просьбе договорилась с мастером Люсей. Она заранее приготовила похожий костюм, чтобы меня приняли за нее. Представьте себе, я сушусь под феном в другом зале, а в это время входит женщина, замотанная полотенцем, в моем костюме, и копается в моей сумочке. Никому и в голову не придет, что это не я!

— Вот именно, — поддакнул Павел Петрович.

— Они с Павлом едут на склад в пикапчике, который раздобыли заранее. Алена прекрасно знала нашу машину, и номера тоже знала, и шофера Витьку отлично помнила, знала, как он расписывается... На складе все происходит быстро — не иначе, она сунула тетке денег, чтобы та побыстрее отправила машину.

— Тут бы им махнуть на все рукой и уезжать из города, — подхватил Павел Петрович, — но ваша подруга хотела подстраховаться, она решила действовать наверняка. Нужно было замести следы, а для этого подставить вас еще больше. Она отправляет своего сообщника спрятать машину, а сама едет в вашу фирму, делает все, чтобы охранник запомнил ее как вас, отправляет факс с вашего аппарата...

— Потом передает пропуск Павлу, — подхватила, в свою очередь, я, — а он должен положить его незаметно мне в сумочку. Но он... — тут я сообразила, что вовсе не хочу называть старому мафиози имя Вадима, и прикусила язык. Пусть думает, что Павлу удалось подложить мне пропуск в сумку. — Павел нарочно вел себя так отвратительно, чтобы я разозлилась и выгнала его из дому. А ему только этого и нужно было, рассориться со мной, чтобы я дала ему спокойно уйти из дома и не разыскивала в субботу и воскресенье.

— Однако ваш друг не так слепо доверял своей напарнице, потому что спрятал машину не в то место, которое она знала.

— Да... — я притихла, потому что вовсе не собиралась рассказывать старому мафиози про убийство Павла. Он не усомнится в том, что я убила своего любовника в припадке ярости. И совершенно ни к чему давать против себя такой козырь!

— Что произошло, Анна? Как вы узнали про деревню Зайцево?

— Мне рассказала про нее Пашина мать, она очень беспокоилась, что сын исчез, и послала меня его искать, — выпалила я одним духом.

— Вы поссорились, и Павел ушел от вас ночью? — требовательно спрашивал старик.

— Ну да, — выдавила я из себя, ожидая, что сейчас меня выведут на чистую воду.

— Должен вам сказать, что мать вашего... друга не напрасно беспокоилась, — произнес Павел Петрович, — говорят ведь, материнское сердце — вещун.

— Что вы хотите этим сказать? — со страхом спросила я.

— Только то, что машину вашего... друга обнаружили в карьере, полусгоревшую. Там такой крутой поворот, очевидно, машину занесло, и она сорвалась с обрыва. Бензобак взорвался уже внизу.

— Значит, Алена...

Я догадалась, что Алена после посещения гаража решила избавиться от бесполезного трупа Пашки, а заодно и от его машины. Она-то и подстроила аварию.

Но Павел Петрович понял меня по-своему.

— Да, ваша подруга избавилась от своего ненадежного компаньона, ей даже в голову не могло прийти, что он попытается ее обмануть.

— Он решил подстраховаться, потому что он ей не доверял. Она, например, не сказала ему, какой козлик — героиновый, а сама была в полной уверенности, что найдет машину в гараже, достанет героин и... куда она собиралась его везти?

— В один небольшой городок под Москвой, — загадочно улыбнулся Павел Петрович, — она сама нашла покупателя и не собиралась ни с кем делиться деньгами.

Я глубоко вздохнула, и во вздохе этом было больше облегчения, чем горечи. Пусть старый мафиози думает, что это Алена прикончила Павла, ей уже ничего не повредит, а мне поможет.

— Ну хорошо, в этой истории я оказалась абсолютно предсказуемой идиоткой, я сама привела Алену в деревню Зайцево. Но где она пропадала все выходные?

— Она пыталась добиться отсрочки от того человека, которому пообещала крупную партию героина.

— Значит, она не теряла надежды его найти?

— Надежда умирает последней, — старик пожал плечами, — и как только она вернулась, тут как раз появляетесь вы со своим сообщением о деревне Зайцево. Как по заказу!

— Да уж, — пригорюнилась я. — И что было дальше? Как ваши подчиненные оказались на месте так вовремя?

— Ну, как только вы так остроумно избавились от них в пробке, — старик усмехнулся, но я смело встретила его взгляд, — я решил взяться за дело сам. Они, знаете ли, привыкли сначала действовать, а потом думать.

— Это я заметила...

— Ребята потрясли вашего шефа, подняли документацию, всплыла фамилия вашей подруги. Шеф вспомнил, как вы от всего открещивались. Я подумал, что такая умная и находчивая девушка, которая смогла вырваться от моих головорезов, вряд ли как ни в чем не бывало бы явилась на работу в понедельник, если бы в пятницу провернула операцию с машиной. К тому же работники на складе ничего определенного сказать не могли — напирали на розовый костюм и светлые волосы.

И еще тут кстати подоспела информация, что в одном подмосковном городке намечается большая партия героина, но сделка вроде бы сорвалась.

— Алену видели там? — догадалась я.

— Именно. У меня отличная организация, — горделиво заговорил Павел Петрович, — много людей. За квартирой Алены установили постоянную слежку. Представьте себе нашу радость, когда вы явились туда собственной персоной. И буквально через полчаса куда-то помчались на машине.

— Однако, — недовольно протянула я, — что-то не больно торопились ваши ребятки. Алена едва меня не убила.

— В их задачу не входило спасение вашей жизни, — спокойно напомнил старый мафиози.

— Ну что ж, — холодно произнесла я, — все получили по заслугам. Порок успешно наказан, — тут в голосе моем против воли прозвучали иронические нотки, — я вам больше не нужна, так что позвольте на этом закончить наш разговор.

— Закончить разговор или нет, решаю здесь я, — показал зубки Павел Петрович, — но я благодарен вам. Без вас было бы трудно найти товар. То есть рано или поздно мы бы его нашли, но, как говорится, дорого яичко к Христову дню.

Как видно, старик так много думал о душе, что совсем подвинулся на религии.

— Вы можете чувствовать себя здесь как дома, — продолжал он. — Примите ванну, здесь найдется все необходимое, вплоть до одежды нужного вам размера...

— Спасибо, — ответила я после секундного размышления, — но, если можно, я предпочла бы вернуться к себе домой.

— Что ж, — он пожал плечами, — я могу вас понять. Сейчас вас отвезут домой.

Он нажал кнопку на столе, и в дверях тут же появился старый пират. Выслушав распоряжение шефа, он в полном безмолвии проводил меня к выходу из особняка, где уже стоял черный «Мерседес».

За рулем сидел мой старый знакомый толстяк Сева. Я-то думала, что они поодиночке не существуют, появляются и исчезают только все втроем, так сказать, в комплекте.

Сева покосился на меня и спросил с ухмылкой:

— У тебя булавки при себе нету?

— Если надо — могу поискать, — ответила я ему в тон.

Сева не спрашивал у меня адрес — видно, и без того отлично его знал. Водитель он был первоклассный, и через полчаса мы уже остановились перед входом в мой дом.

— Спасибо тебе, Сева, — искренне поблагодарила его я, как-никак они все же спасли мне жизнь там, в деревне, — извини, если что не так.

Сева тут же отреагировал на мой дружеский тон по-своему.

— Ну, это... может, тебя до квартиры проводить?

Глазки его при этом маслено заблестели.

— Не надо, — строго сказала я, — сама дойду. Тебе велели меня до дому доставить, так и делай, что велят.

— Я же по-хорошему, — тут же стушевался Сева.

— Знаем мы вас... — протянула я.

Бабки, дежурившие возле подъезда на бессменном боевом посту, дружно отвесили челюсти, когда я появилась из черного «Мерседеса», да еще в таком виде, как будто только что вернулась из горячей точки — закопченная, растрепанная, в грязной и мятой одежде. Впрочем, злополучный домик в деревне Зайцево после сегодняшних событий вполне можно было считать горячей точкой.

С гордо поднятой головой я прошествовала мимо потрясенных старух и поднялась к себе в квартиру.

Здесь царили пыль и запустение, но я все равно рада была оказаться наконец в собственном доме.

Отложив наведение порядка на потом, я сделала наконец то, о чем мечтала уже давно, — отправилась под душ.

Горячие струи хлестали по моему телу, смывая не только грязь и копоть, — они смывали неимоверную усталость последних дней, ужас перенесенных мной испытаний, груз постоянной опасности...

Горячая вода помогла мне снять напряжение, в котором я находилась последнее время, и во мне как будто разжалась какая-то туго сжатая пружина. Я стояла под душем и плакала — оплакивала свою дружбу с Аленой, которая из-за грязных денег предала меня, подставила и готова была даже убить — я едва не сгорела заживо...

Но Алена сама же и поплатилась за это жизнью.

Слезы текли по моему лицу, и их тут же смывали горячие струи воды. Я могла выплакаться как следует, не боясь, что кто-нибудь заметит мою слабость...

Наконец я убавила напор душа... и как только шум льющейся воды стих, я услышала в комнате звонок телефона.

Набросив на мокрое тело махровый халат, я побежала к телефону, оставляя на полу мокрые следы. Схватив трубку, я уже поняла, почему так торопилась, чей голос я надеялась услышать — именно его я и услышала.

Звонил Вадим.

— Куда ты пропала? — спрашивал он взволнованным голосом. — Я так беспокоился! Зачем ты поехала к себе домой? Ведь это опасно! Я позвонил сюда на всякий случай... Где ты была?

— А ты сейчас где? — перебила я его.

Мне было очень приятно слышать его голос, и особенно приятно было сознавать, что он всерьез беспокоился обо мне. Уже очень давно обо мне никто не беспокоился.

— Я в своей больнице, часа через полтора освобожусь. Поезжай немедленно ко мне домой... У тебя опасно!

— За это время многое произошло, — отвечала я, — опасности больше нет. Все разъяснилось...

— Да? — удивленно спросил он. — А как...

В этот момент телефонная трубка выскользнула из моей мокрой руки. Я тут же подняла ее, но разговор прервался, из трубки доносились только короткие гудки. Я опустила трубку на рычаг, и телефон тут же снова зазвонил.

Я поспешно сняла трубку и проговорила на одном дыхании:

— Все это время я думала о тебе. Я так рада была сейчас услышать твой голос...

— А уж я-то как рад слышать снова твой голос! — послышался в трубке издевательский хрипловатый баритон. — Наконец-то мне удалось тебя здесь застать! Ты что же, думаешь, от меня так легко отделаться?

Я похолодела.

Это был голос того телефонного шантажиста, который после трагических событий в ночь с пятницы на субботу превратил мою жизнь в кошмар.

Последовавшее затем происшествие с машиной и преследование бандитов отодвинули эти телефонные звонки на второй план, а сегодня, после того как мне удалось чудом избежать страшной смерти в огне пылающего дома, а шеф бандитов отпустил меня безо всяких претензий, я вообразила, что все плохое в моей жизни кончилось и теперь в ней наконец наступит светлая полоса.

Но, как всегда бывает в такие моменты, жизнь преподнесла мне новый кошмарный сюрприз.

— Алло, ты чего замолчала? Ты ведь только что сказала, что рада слышать мой голос!

— Хоть бы ты провалился! — пожелала я ему от всей души.

— Размечталась! Короче, собираешься ты мне отдать записную книжку? Или предпочитаешь иметь дело с милицией?

Я вспомнила, что мне говорил Павел Петрович об Алене, о том, что она подстроила автокатастрофу, в которой тело Пашки сгорело в его машине, и мне стало немного легче.

— Павел погиб в автомобильной аварии, — сказала я как можно решительнее, — тело его обгорело, так что можешь меня не запугивать, никакой нож не изменит мнение следователя. По этому происшествию уголовное дело не возбуждено.

— Мы-то с тобой отлично знаем, что он погиб не в аварии, — хриплый баритон звучал по-прежнему насмешливо, но от этой насмешки мурашки ползли по моей спине, — и следователь поменяет свое мнение, когда в руки ему попадет парочка вещественных доказательств. Я говорю не только о ноже. Сходи-ка к двери, там тебя поджидает еще один сюрприз... он появился, пока ты плескалась в душе, — шантажист негромко засмеялся, — я не прощаюсь, мы с тобой еще не договорили, жди!

Он повесил трубку, и короткие гудки отбоя зазвучали в моих ушах, как реквием по надежде на спокойную жизнь.

Что он сказал — возле двери меня поджидает сюрприз?

Я бросилась к входной двери.

На коврике, о который, войдя в квартиру, я вытираю ноги, лежала небольшая моментальная фотография, сделанная фотоаппаратом «Полароид». На этой фотографии был Павел. Мертвый Павел, распростертый на полу моей кухни, лицом в темной луже собственной крови, и за ухом у него торчал нож. Немецкий кухонный нож лазерной заточки.

Я опустилась на пол. Ноги меня не держали.

Мои неприятности не кончились, и боюсь, они никогда не кончатся. Наверняка есть еще такие же фотографии — не послал бы он мне единственный снимок. Получив такую фотографию и нож со следами крови, следователь, конечно же, должен будет возбудить уголовное дело. И в таком случае я буду не просто подозреваемой. Я буду единственной подозреваемой. Мертвый Павел сфотографирован у меня на кухне — выяснить это не составит труда. Мы с ним ссорились — это подтвердят многочисленные свидетели. Вдобавок ко всему всплывет мой разговор с «двумя капитанами» — Быковым и Овечкиным, которым я заявила, что понятия не имею, где находится Павел, то есть дала ложные показания. Эти показания усугубят мое положение, и без того ужасное...

И едва ли не больше, чем перспектива оказаться в тюрьме за преступление, которого я не совершала, меня испугало то, как близко подбирается ко мне шантажист.

В то время, пока я, радуясь завершению своих неприятностей, стояла под душем, он подкрался к моей двери и подсунул под нее фотографию...

Я была совершенно беспомощна, уязвима, а ему наверняка ничего не стоило открыть дверь и войти в мою квартиру. Он только потому, наверное, не сделал этого, что хочет дольше насладиться моим страхом, играет со мной, как кот с мышью.

Меня передернуло от ужаса и отвращения.

Конечно, я могу отдать шантажисту записную книжку Павла — к счастью, я нашла ее в деревенском доме, едва не ставшем для меня погребальным костром, но вряд ли он на этом успокоится. Шантажисты никогда не останавливаются. Записная книжка — это только начало...

Телефон снова зазвонил — наверняка это шантажист выждал, пока я разглядела подброшенную им фотографию, дал мне время прочувствовать ужас своего положения, свою беспомощность и теперь звонит опять, чтобы выставить свои условия...

Но в моей душе произошло удивительное превращение — страх и растерянность переплавились в злость и решимость.

Я бросилась к телефону, кипя от ярости.

— Ты, жалкий трус, у тебя только и хватает смелости, чтобы запугивать беззащитную женщину! Какова смелость — подбросить под дверь фотографию! Да подотрись ты ею, ублюдок! Не боюсь я тебя, слышишь, ты, трусливый червяк, не боюсь!

Некоторое время в трубке не раздавалось ни звука, и наконец удивленный голос Вадима проговорил:

— Аня, у тебя снова какие-то неприятности? Нас разъединили, а потом я звонил, а у тебя было занято...

— Боже мой, это ты! — Я истерично рассмеялась.

Видимо, все происшедшее слишком повлияло на мою психику, и мое поведение стало не совсем нормальным.

— Послушай, надеюсь, ты не принял все это на свой счет...

— Конечно, что ты, — настороженно пробормотал Вадим, — но что у тебя опять стряслось? Ведь ты только что сказала, что все неприятности позади...

— Я ошибалась, — ответила я коротко, не решаясь по телефону вдаваться в подробности, — послушай... а ты не смог бы приехать из больницы прямо ко мне?

— Может быть, лучше встретимся у меня? На безопасной территории.

Да уж, если этот мерзавец проследит меня до квартиры Вадима, там тоже будет небезопасная территория.

— Лучше ты, — упрямо повторила я.

— Конечно, — мгновенно ответил Вадим, поняв мое состояние и догадавшись, что я боюсь одна выйти из дома, — я буду у тебя через час. Только ты запрись на все замки, никуда не выходи и никому не открывай до моего прихода.

Это предупреждение было совершенно излишним. Я была до того напугана, что и в мыслях у меня не было выходить из квартиры. Я проверила замки, закрыла дверь на допотопную задвижку — по крайней мере ее не откроешь снаружи никакой отмычкой, накинула металлическую цепочку и приготовилась ждать.

Телефон я вообще отключила — боялась снова услышать хриплый издевательский голос шантажиста.

Около получаса прошло в полной тишине. Я понемногу начала успокаиваться, сварила себе крепкого кофе, выпила чашку, высушила феном волосы.

И вдруг что-то заскрежетало в замке на входной двери.

Побледнев от ужаса, я подкралась к двери, стараясь неслышно ступать по мягкому ковру и почти не дыша. В замке явно кто-то копался ключом или отмычкой.

У Вадима ключей не было, да и не стал бы он так меня пугать — позвонил бы в дверь, подал голос, и я впустила бы его. Значит, это был он — тот человек, чьи телефонные звонки доводили меня до безумия.

Я не отрываясь смотрела на дверь и тут впервые испытала на себе то, о чем часто читала в книгах: от страха волосы зашевелились на голове. Сначала кожу головы стало покалывать, как будто она наэлектризовалась, а затем волосы действительно зашевелились.

На моих глазах замок поддался усилиям взломщика. Металлический язычок убрался в свое гнездо. Взломщик дернул дверь, но она была заперта на задвижку, и открыть ее ему не удалось. Он еще несколько минут повозился с замком, и наконец все стихло.

Я перевела дыхание, но уже не ушла от двери — так и сидела на табуретке в коридоре, в ужасе глядя на замок; наконец на лестнице послышались уверенные шаги, и дверной звонок раскатился звонкой трелью.

Я подошла вплотную к входной двери и тихим испуганным голосом спросила:

— Кто здесь?

— Это я, Вадим! — раздался хорошо знакомый голос.

Я торопливо отодвинула задвижку, впустила Вадима и сразу же снова закрыла дверь на все запоры. Вадим окинул меня удивленным взглядом — наверное, вид у меня был тот еще — бледная, перепуганная, со всклокоченными волосами...

— Что с тобой случилось? — озабоченно спросил он, проходя вслед за мной на кухню.

Я налила нам кофе, села за стол и начала подробно и обстоятельно рассказывать — все, начиная со своей встречи с Аленой, поездки в деревню Зайцево, находки в Аленином багажнике, в корне изменившей мое отношение к лучшей подруге...

Закончив рассказ о своих приключениях, я подошла к тому моменту, когда вернулась домой, считая, что все испытания позади. Теперь я должна была перейти к звонкам шантажиста, но для этого нужно было рассказать Вадиму о страшной смерти Павла.

Я посмотрела на него — лицо у Вадима было и без того ошарашенное. Его можно было понять: рассказанная история гораздо больше напоминала голливудский боевик, чем реальные события из жизни молодой питерской женщины.

— Держись, Вадим! — сказала я ему с тяжелым вздохом. — Это еще были цветочки. Сейчас я тебе расскажу кое-что похлеще.

— Как, это еще не все? — проговорил он с непритворным ужасом.

Я набрала в грудь воздуха и, как будто прыгнула с моста в ледяную воду, одним духом рассказала о том, как вышла на улицу за сигаретами и, вернувшись, нашла труп Павла, о том, как приехала Алена и мы с ней увезли покойника в лес.

— Послушай, — произнес Вадим, когда я поведала ему самую колоритную часть истории и остановилась, чтобы перевести дыхание, перед тем как приступить к рассказу о телефонном шантажисте, — послушай, а у тебя, извини, никогда раньше не было... галлюцинаций? Очень уж все это звучит неправдоподобно.

— Да? — Я даже не обиделась на него. — А это — тоже галлюцинация? — и, как козырную карту, шлепнула на стол моментальную фотографию, которую подсунул под дверь шантажист.

Вадим замолчал и долго в полном изумлении разглядывал полароидный снимок.

— Откуда это у тебя? — спросил он наконец, подняв на меня совершенно растерянный взгляд. — Это что — Алена сфотографировала?

— Нет, — и я рассказала ему о телефонных звонках, о записной книжке Павла и о сегодняшней истории с подсунутой под дверь фотографией и с попытками вломиться в квартиру. — Поэтому я так торопилась запереть за тобой дверь, — закончила я, — и вообще, у меня такое чувство, что он ходит кругами где-то совсем рядом, следит за мной и за моим домом, знает обо всем, что я делаю, и едва ли не читает мои мысли. Я чувствую себя так, будто на меня нацелена снайперская винтовка с лазерным прицелом и палец убийцы уже лежит на спусковом крючке. Я уверена, что, если я отдам ему записную книжку Павла, он на этом не остановится.

— Все действительно очень серьезно, — проговорил наконец Вадим, — и первое, что нужно сделать, — это уехать отсюда, перебраться ко мне, причем сделать это незаметно, чтобы этот чертов шантажист не заметил твоего исчезновения.

В это мгновение, несмотря на то, что меня окружали неизвестные враждебные силы и впереди могла ждать куча неприятностей, я почувствовала себя на седьмом небе: Вадим взял руководство на себя.

Я почувствовала то, о чем давно мечтала. Сильное мужское плечо, на которое можно опереться. Широкую мужскую спину, за которой можно спрятаться от всех напастей и неприятностей. Спрятаться и немножко поплакать.

Что я незамедлительно и сделала.

И Вадим, кажется, правильно все понял и не испортил мне этого удовольствия.

Выплакавшись на сильном мужском плече, я ушла в ванную комнату, умылась теплой водой и почувствовала себя гораздо лучше. Выйдя из ванной, я с удивлением увидела, что Вадим забрался в кладовку и выкидывает оттуда в коридор разный старый хлам.

Мало мне было разгрома, который учинили у меня во время ночного обыска!

Я страшно рассердилась, но тут Вадим выкарабкался из кладовки с победным видом и с огромной коробкой из-под телевизора.

— Ну-ка попробуй, сможешь ли ты влезть в эту коробку?

От удивления я даже забыла, что собиралась его отругать.

— Что еще за идиотские фантазии? — возмутилась я. — Что я — кукла, чтобы укладывать меня в коробку?

Вадим нисколько не обиделся и подробно объяснил мне свой гениальный план.

После того как мы успешно произвели примерку, он взялся за телефон и после получаса упорных звонков по разным организациям нашел наконец транспортную фирму, которая согласилась немедленно прислать машину с грузчиками.

Чтобы создать мне сносные условия, Вадим проделал сбоку в стенке отверстия для воздуха.

Я забралась внутрь, свернувшись калачиком, и затихла. Вадим закрыл коробку и заклеил крышку скотчем, чтобы она случайно не открылась по дороге.

Грузчики приехали только через час, и я в тесной и темной коробке чуть не заснула, хотя Вадим и развлекал меня разговорами. Наконец, громко топая, в квартиру ввалились грузчики.

— Чего нести-то, хозяин?

— Вот эту коробку, — показал им Вадим, — только очень, очень осторожно. Здесь ценный и хрупкий груз!

— Да чего ты, хозяин, не дрейфь, мы что — телевизоров, что ли, никогда не возили?

— И ни в коем случае не переворачивайте коробку! — причитал Вадим, бегая вокруг.

— Да чего ему будет-то, твоему телевизору? — пророкотал басом грузчик и со своим напарником подхватил коробку.

Вадим шел рядом и на всех крутых поворотах поддерживал коробку и следил, чтобы она не ударилась о какой-нибудь угол. Благодаря его заботе я вполне благополучно пережила путешествие до машины. Правда, посреди дороги грузчики решили немножко передохнуть и поставили коробку, нечаянно перевернув ее на бок и при этом приговаривая:

— Ну, хозяин, тяжелый у тебя телевизор! Сколько их таскали, а такой тяжелый первый раз попался! Надо бы доплатить.

— Доплачу, доплачу! — вскрикнул Вадим. — Только не кантуйте коробку!

— Да что ему будет-то! — пробасил грузчик, но тем не менее привел меня в исходное положение.

Наконец мою коробку поставили в кузов грузовика, и машина поехала. Такой изнурительной поездки в моей жизни еще не было. Я на собственной шкуре поняла, какие у нас в городе плохие дороги, и могла бы точно сосчитать, сколько рытвин и ухабов на пути от моего дома до жилища Вадима, если бы не сбилась со счета на второй сотне. Когда машина наконец остановилась, я была едва жива.

Грузчики снова ловко подхватили коробку и в два счета занесли в квартиру Вадима. Он рассчитался с ними под традиционное профессиональное причитание:

— Ну, хозяин, надо бы еще прибавить! Тяжесть-то какая!

Вскоре наступила тишина, и Вадим открыл крышку. Стеная и потирая ушибленные бока, я выбралась наружу.

— Ну, как все прошло? — осведомилась я, когда он весьма умело растер мои затекшие конечности.

— По-моему, нормально. Я оставил в квартире свет и включил радио. Там передавали какую-то театральную постановку, так что снаружи можно подумать, что в квартире выясняют отношения. Будем надеяться, что твой телефонный шантажист поднимает сейчас свой культурный уровень, слушая этот радиоспектакль. Во всяком случае, за нашей машиной никто не ехал, я внимательно следил всю дорогу.

Я слушала Вадима и клевала носом: за последние сутки мне пришлось столько пережить, что я была еле жива от усталости. Наконец он заметил, в каком я состоянии, и проводил меня к кровати.

Заснула я, едва только голова коснулась подушки.

Обычно я не вижу снов, но этой ночью мне снились какие-то головокружительные приключения — я все время от кого-то убегала, карабкалась по металлическим трапам и веревочным лестницам, шла по узкому карнизу над бездонной пропастью... И все время за мной неотступно шел какой-то человек, лицо которого мне никак не удавалось разглядеть. Он постепенно догонял меня, его шаги приближались, звучали все громче и громче...

Я боялась оглянуться, потому что мне казалось, если я увижу его лицо, встречусь с ним глазами — произойдет что-то страшное, что-то непоправимое...

Но он уже догнал меня, положил руку на мое плечо...

Я закричала от страха, а он тряс меня за плечо все сильнее и сильнее, пока я не проснулась.

Рядом со мной сидел Вадим и действительно тряс меня за плечо.

— Ты так кричала во сне, — проговорил он с сочувствием, — что я решил разбудить тебя. Ты видела кошмар?

Я кивнула, но не стала вдаваться в подробности. Был уже десятый час утра, с кухни доносился запах свежемолотого кофе.

Я встала, приняла душ и пришла на кухню, где Вадим уже сервировал завтрак.

Подливая в кофе молоко и отламывая кусочек от круассана, я спросила:

— Ты сегодня не на работе?

— У меня свободна первая половина дня, — ответил он, делая бутерброд, — так что я могу немножко побыть с тобой. Если, конечно, ты не возражаешь.

Я, конечно, не возражала. Я не только не возражала, я очень хотела, чтобы Вадим остался со мной, но именно это меня и насторожило.

Терпеть не могу выяснять отношения, стараюсь никогда этого не делать. До сих пор у меня был такой принцип: нравится человек — тогда встречаемся, проводим с ним время вместе; как только начинаем друг друга раздражать — как говорится, катись колбаской, скатертью дорога! Поэтому я так удивилась, когда Пашка в пятницу ни с того ни с сего вдруг начал зверски хамить. Вроде бы до этого мы с ним неплохо ладили, и тут...

Мы с Пашкой были знакомы почти полгода, жили вместе несколько месяцев, и, оказывается, я совершенно не знала этого человека.

Нет, я, конечно, знала, какой он любит чай и что он терпеть не может растворимый кофе, а также предпочитает пиджаки из мягкой ворсистой ткани и голубые рубашки. Мне не пришло бы в голову подарить ему галстук, потому что он вовремя приучил меня к мысли, что галстуки мужчина должен выбирать сам. Я знала, какую радиостанцию он предпочитает слушать, едучи в автомобиле, знала, что он мечтает поменять свою машину на «Мерседес», но что мечты его вряд ли когда-нибудь осуществятся.

Я знала, что он работает в архитектурной мастерской и заканчивал в свое время строительный институт, но могла только подозревать, что как специалист он не очень преуспевает, иначе зарабатывал бы побольше, хоть квартиру купил бы отдельную.

Все эти мелкие знания отрывочно отложились в моей памяти, и мне никогда не приходило в голову систематизировать то немногое, что я знаю о близком мужчине, и заставить его дать ответы на некоторые вопросы. Откровенно говоря, меня не очень интересовало, что там у него в душе. В конце концов, не замуж же я за него собиралась!

Так что, можно сказать, некоторым образом я и сама виновата в том, что со мной случилось.

Отставив в сторону пустую чашку, я поглядела Вадиму в глаза и спросила:

— Слушай, почему ты со мной возишься? Кто я тебе?

— Ну-у, — он замялся, — а ты сама как думаешь?

Ненавижу, когда отвечают вопросом на вопрос.

Вадим это понял и тут же поправился:

— Я и сам не знаю, для чего мне эта головная боль. Но должен же человек когда-нибудь сделать доброе дело!

— При такой работе, как у тебя, ты каждый день делаешь множество добрых дел, — упрямо возразила я.

— Это по должности, — засмеялся он, — это не считается.

Я-то ожидала каких-нибудь слов вроде того, что я понравилась ему с первого взгляда, что он верит мне и хочет помочь, а потому и спасает, и вообще той чепухи, которую мужчины говорят женщине. Но, судя по всему, такого мне не дождаться. Уж слишком серьезно он все воспринимает. Оттого и с женой развелся. Хотя что это я, какая жена? Разве он говорил мне что-нибудь про жену? Не помню, может, и говорил, просто я не слушала. Теперь буду обращать внимание на все. И кстати, почему это такого мужика сразу же никто не подхватил? Приличный, работа солидная, не бедный, и собой ничего. Что-то тут не то... Надо будет выяснить потихоньку, в чем тут загвоздка.

— Ты уверен, что, помогая мне, делаешь доброе дело? — только и спросила я.

— Уверен, что тебе нужна помощь, — серьезно ответил он.

— А может, я все вру?

— Врачу не врут, а если врут, у нас глаз наметан, сразу все поймем. И знаешь, — в его голосе я уловила недовольные нотки, — давай-ка по делу разговаривать, а то у меня времени мало.

Вот так, меня тихонечко поставили на место. Ну что ж, примем его правила. В чужой монастырь со своим уставом не суйся!

— И что это за книжка, которую так хочет получить этот шантажист? — поинтересовался Вадим.

Я нашла злополучную книжку и положила ее на стол.

Обыкновенная записная книжка в коричневой кожаной обложке, скорее всего, сделанная в Латвии — там всегда делали хорошие изделия из кожи. На обложке вытиснен собор.

Вадим раскрыл книжку. Внутри был обыкновенный алфавитный блокнот, здорово потрепанный, густо исписанный мелким неровным почерком Павла.

Если говорят, что по почерку можно определить характер человека, то что, интересно, можно сказать о покойном по этим мелким скачущим каракулям? Что он был взбалмошным, неуравновешенным, вспыльчивым, ненадежным... но я никогда не думала, что он окажется способным на предательство! Подставить меня... Впрочем, он уже сполна за это расплатился. И наверняка его подбила на эту авантюру Алена... Но она тоже расплатилась по всем счетам.

Вадим осторожно переворачивал страницы блокнота.

— Андреев, Алиханов, Ашкенази, Антоненко, — читал он фамилии на первой странице. — Что это за люди? Ты кого-нибудь из них знаешь?

Я пожала плечами:

— Гриша Ашкенази — кажется, его одноклассник, они пару раз перезванивались...

— Беличенко, Бабушкин, Богуславский...

— Ерунда, — прервала я перечень фамилий на букву «Б», — так мы ни до чего не докопаемся. Откуда мы знаем, что именно нужно в этом блокноте шантажисту?

— Скорее всего, это должна быть какая-то более свежая запись, — Вадим переворачивал страницу за страницей, внимательно рассматривая плотно исписанные листки.

Я придвинулась поближе к нему и вместе с ним склонилась над записной книжкой.

— По-моему, это пустая трата времени, — сказал Вадим, дойдя до буквы «Р», — все записи одинаково неаккуратные, торопливые, сделаны разными ручками и карандашами...

Он перевернул очередную страничку и уставился на нее с выражением полной обреченности:

— Ничего мы не поймем. В жизни не догадаться, за чем охотится шантажист.

— Нет, постой, — сказала я, вглядываясь в следующую страничку. — Вот, видишь эту надпись? — Я ткнула обломанным ногтем в лиловую строчку, торопливо нацарапанную поперек страницы, — Скавронская Лидия Андреевна, и телефон... и даже адрес есть, улица Вавилова, дом десять, квартира...

— И чем же тебя привлекла эта запись? — недоверчиво поинтересовался Вадим.

Надо сказать, что абсолютно все мужчины, даже самые лучшие из них, очень ревниво и недоверчиво относятся к мыслительным способностям женщин.

— Эта запись, — терпеливо объяснила я, — сделана поперек страницы на свободном поле, чуть ли не поверх старых строчек...

— Ну и что, о чем это говорит? Просто мало было на странице свободного места...

— А самое главное, — закончила я победно, — что он записал этот телефон буквально накануне смерти.

Вадим уставился на меня с еще большим недоверием, выждал немного, надеясь на продолжение, но я держала эффектную паузу, и наконец он спросил:

— Откуда ты это знаешь?

— Оттуда, — торжественно закончила я, — оттуда, что все записи в его книжке сделаны черт знает чем — шариковыми ручками, гелевыми, карандашами, фломастерами, и только этот телефон записан перьевой ручкой, хорошими лиловыми чернилами, а эту самую ручку я подарила Павлу за три дня до его смерти... Я тогда еще сказала ему, что в человеке все должно быть если не прекрасно, то хотя бы прилично — и лицо, и одежда, и письменные принадлежности.

Вадим посмотрел на меня не то чтобы с уважением, но с явным удивлением — наверное, так же библейский Валаам уставился на свою внезапно заговорившую ослицу.

Я испытала краткий сладостный миг торжества. Но насладиться им вполне мне помешали: внезапно в сумочке зазвонил мобильный телефон.

Я уже и забыла, когда он звонил в последний раз. Чаще всего мне звонили по мобильнику два человека — Павел и Алена, и оба они были мертвы. Я поспешно вытряхнула аккуратный телефончик из сумки и поднесла его к уху.

— Вам звонят из городской клинической больницы номер двадцать шесть, — раздался в трубке незнакомый женский голос, — по просьбе Ольги Павловны Елисеевой... Ей стало хуже... ну вот, я сейчас дам ей трубку, она сама хочет поговорить.

— Аня! — ворвался в трубку задыхающийся голос Ольги Павловны. — Аня, Павлик погиб!

— Да, я уже знаю, — осторожно, с полагающейся долей скорби в голосе ответила я.

Я не в состоянии была разыгрывать изумление и горе по полной программе, но Ольга Павловна была в таком состоянии, что не обратила внимание на мою сдержанность. Да это, в общем, было неудивительно — она только что узнала о гибели родного сына, и все остальное доходило до нее с трудом.

— Аня, Анечка, какое горе! — Ее слова прервались судорожными рыданиями.

Я терпеливо дождалась, когда она снова заговорила:

— Мне звонили с его работы... Они с тобой не смогли связаться и просили передать, что похороны послезавтра... нужно ведь что-то делать... одежду отнести... вещи какие-то, документы... свяжись с ними, Анечка, помоги...

После этого она опять зарыдала и рыдала уже не переставая, пока в трубке не послышались короткие сигналы отбоя — видимо, у нее забрали телефон.

Я передала Вадиму содержание разговора и сказала, что мне обязательно нужно ехать к Павлу на работу, принять участие в похоронных хлопотах. Я видела по его лицу, что это ему неприятно, но, скажите пожалуйста, может, мне самой это нравится?

— Слушай, это мой долг перед несчастной матерью, — от злости я стала выражаться, как в мексиканских сериалах.

— Ну, поехали, — вздохнул он, — я тебя отвезу.

Я с грустью перебрала немногие вещички, которые мне удалось протащить в коробке от телевизора. Ничего подходящего к случаю не было. Но, как ни крути, человек умер, и там, в его мастерской, все думают, что он был мне близок. То есть после того, что Пашка отмочил в ресторане, может, и не все так считают, но все-таки нужно вести себя соответственно и одеваться тоже.

Подумав, я решила остановиться на черных брюках и лиловой свободной блузке — не платье же в цветочек надевать. Этот наряд тоже не совсем траурный, но выбирать было не из чего. К похоронам придется купить черное платьице. Буду стоять у гроба и изображать безутешную вдову. Вообще все это очень неприятно, но меня поддерживала мысль, что Ольги Павловны, судя по всему, на похоронах не будет. А Пашкина мать — единственный человек, перед которым мне стыдно, что я не испытываю приличествующей случаю скорби. Не те у нас были с ее сыном отношения, чтобы я рыдала на его могиле и рвала на себе волосы.

Вадим подвез меня к недавно отреставрированному двухэтажному особнячку, где располагалась архитектурная мастерская, и уехал в больницу, договорившись встретиться со мной дома. Я не считала его квартиру своим домом, но потихоньку обживалась там. Не было времени поговорить нам с Вадимом по душам и выяснить, за что же, собственно, он меня терпит.

Н-да, особнячок ничего себе смотрится! Это вам не задрипанный офис нашей маленькой фирмочки на восьмом этаже. Кстати, вспомнила я, мне же нужно хотя бы позвонить на работу. Ведь я пропала, и в моей квартире никто не отвечает на звонки. А, да что об этом думать! В конце концов я плюну на эту работу, но перед этим скажу все же пару ласковых слов своему шефу Олешку. Сдал меня бандитам за милую душу! Совсем раскис от страха! Ей-богу, тот старый мафиози произвел на меня гораздо лучшее впечатление.

Я подошла к двойным дубовым дверям и нажала кнопку звонка.

Двери отворились, и на пороге возник охранник со шрамом на лице. Одет он был в черный костюм и белую рубашку. Имелся также и черный галстук. Все было в порядке, только вот рожа подгуляла. Лоснящаяся физиономия охранника выражала откровенную скуку и недовольство. Я отнесла его недовольство на свой счет, потому что вокруг не было больше ни души, и очень удивилась, потому что видела этого человека впервые в жизни и не успела еще сделать ему ничего плохого.

— И что? — спросил охранник вместо приветствия, и шрам у него на лице зашевелился.

— Да ничего, — я пожала плечами, — хотела вот зайти...

— Ну-ну, — хмыкнул он, — и куда же это зайти?

— Как — куда? — удивилась я. — Вот сюда, к вам.

— Будем шутки шутить? — осведомился он.

— А вы со всеми посетителями так разговариваете? — ответила я вопросом на вопрос, хоть и не люблю этого делать. — Или только для меня у вас особый тон припасен?

— По какому вопросу? — тон его стал более официальным, но остался таким же неприветливым.

— Это ведь архитектурная мастерская? — спросила я. — Фирма «Атлант»? Я не ошиблась адресом?

— Ну, — мотнул он головой.

— Слушайте, — я потеряла терпение, — могу я войти наконец или нет? У меня времени мало! Что нужно — паспорт показать? Вот, пожалуйста. — Я полезла в сумочку.

— Стоять на месте! — вдруг заорал этот ненормальный охранник. — Не двигаться!

Господи, помилуй, да он псих! Только этого мне не хватало! Я застыла на месте. Сдвинутый тип между тем взял мою сумочку и вытряхнул ее содержимое на стол у двери. За всеми этими разговорами мы с ним как-то незаметно переместились в холл, что находился прямо за дверью. Холл был большой и просторный, отделанный в сдержанных сине-серых тонах. В глубине его виднелась мраморная лестница, полого уходящая на второй этаж. В холле никого не было, кроме ненормального цербера. Кому охрану доверили! Никто не мог мне помочь.

Псих между тем тщательно и пристрастно исследовал содержимое моей сумки и немного успокоился, не найдя там ничего опасного.

Тут вдруг мой нос дико зачесался — на нервной почве, конечно, а я боюсь поднять руку. И с чего, спрашивается, я так испугалась? Потому что ненормальный охранник гаркнул на меня и отобрал сумочку?..

— В чем дело? — возмущенно крикнула я. — Ты что — рехнулся?

Я подскочила к нему и вырвала сумку. Кажется, я все-таки ошиблась адресом и попала не в архитектурную мастерскую, а в психбольницу, где психам разрешают свободно разгуливать по холлу.

— Вы к кому? — как ни в чем не бывало спросил охранник.

Я стояла к нему теперь близко и ощущала сильный запах пота. И еще я разглядела контуры пистолетной кобуры под пиджаком. Все ясно: чтобы скрыть кобуру, ему приходится париться в такую жару в плотном черном костюме. От этого парень ненавидит всех вокруг, а может быть, даже тронулся умом. А что — запросто: перегрев — тепловой удар — обморок — обезвоживание — летальный исход...

— Водички выпей, — посоветовала я, успокаиваясь.

— Так вы к кому? — Он проигнорировал мой совет и снова встал передо мной, как монумент, расставив ноги на ширину плеч.

Я призадумалась, к кому же я иду.

— Вы знаете такого — Павла Елисеева? — спросила я парня и готова была поклясться, что в глазах его мелькнул странный огонек.

— Павел Елисеев, ваш сотрудник, он погиб два дня назад, — втолковывала я.

— Ну? — буркнул охранник. — Чего же вы к нему идете, если он погиб?

Он издевается надо мной!

— По инструкции вы должны назвать имя человека, к которому идете, я позвоню ему в офис, и там скажут, пропустить вас или нет, — бубнил отвратный тип.

Хорошенькое дело, какие здесь завели порядочки! Охраняют все подступы похлеще, чем в форте Нокс! Интересно, что у них красть, в этой мастерской? Какие такие ценности?

Я испытывала сильнейшее желание плюнуть в рожу охраннику и уйти, но меня остановила мысль о несчастной Ольге Павловне. Она-то хочет, чтобы все было как полагается, сын единственный все-таки...

Я не знала фамилий ни Пашкиных сослуживцев, ни фамилии его шефа, ни даже его служебного телефона. Совершенно некстати мелькнула мысль о том, что Алена небось знала про него все. Я же первый и последний раз видела кого-то тогда в ресторане... и тут я вспомнила про Ульяну. Единственная из его сотрудниц, кто разговаривал со мной более или менее приветливо и не поддерживал Пашкиных заигрываний. Мы ведь познакомились тогда, она что-то рассказывала о работе...

— Ульяна Ломакина! — выпалила я. — Я пришла к ней по делу!

— Так бы сразу и говорила, — неохотно отступил от меня охранник и потянулся к трубке телефона.

— Ну, слава богу, — проворчала я, — наконец-то разобрались.

— Рано радуетесь, — злорадно заметил охранник, послушав гудки, — похоже, там никого нет.

Интересно, куда это они все подевались средь бела дня? В это время в холл спустился какой-то мужчина с портфелем, миновал нас, не сказав ни слова, и вышел. Охранник тоже ничего ему не сказал, даже головы не повернул. Может быть, он, в противовес немецкой овчарке, которая приучена людей впускать, но ни в коем случае не выпускать, следит за тем, чтобы никто не вошел? А выйти могут все... Да, но когда-нибудь люди кончатся, и выходить будет некому.

Охранник несколько оживился, когда на том конце сняли трубку. Терпение мое лопнуло, я подскочила к нему и вырвала трубку.

— Ульяна! — крикнула я, услышав женский голос. — Это Аня, мы встречались в ресторане в пятницу, ты помнишь? Я по поводу Пашиных похорон, меня его мать прислала!

— Господи! — ахнули на том конце. — Я сейчас спущусь.

Я победоносно поглядела на охранника. Он сделал каменную морду, но взгляд снова стал какой-то странный. Может, он все же на учете в психдиспансере? Тогда бы пистолет не доверили...

Послышался стук каблуков, и по лестнице торопливо спустилась женщина. Конечно, это была Ульяна, я сразу ее узнала. Нос, кажется, стал еще длиннее, глаза выпучены еще больше. Волосы, правда, в этот раз не были смазаны гелем, зато Ульяна выкрасилась серебристыми перьями.

Громыхая босоножками на огромных каблуках, Ульяна подбежала ко мне.

— Аня! — крикнула она, распахнув объятия. — Какое же горе! Мы все просто в шоке!

Она прижалась своей горячей щекой к моей, причем оцарапала меня замочком от сережки. Я очень натурально застонала.

— Надо держаться! — заявила Ульяна. — Пойдем наверх, я тебе валерианки дам.

Как видно, она относилась к тем людям, которые обожают плакать на чужих похоронах, причем делают это искренне. Я вспомнила, что должна исполнять роль безутешной вдовицы, и сделала приличествующее случаю выражение лица. От напора Ульяны охранник немного стушевался, во всяком случае, больше не чинил препятствий, и мы поднялись на второй этаж, причем Ульяна заботливо поддерживала меня под локоток.

В коридоре второго этажа встретилось нам несколько сотрудников, которые тихо здоровались и отводили глаза. Я их понимала — кому охота общаться с человеком, только что потерявшим близких? Помочь все равно ничем не можешь, а чувствуешь вину неизвестно за что. Хотелось крикнуть: «Ребята, я не скорблю!» — и стереть с лица постное выражение, но я взяла себя в руки.

Ульяна привела меня в большую светлую комнату с красивыми полукруглыми окнами. В комнате было пусто и прохладно — работал кондиционер. Где-то в углу я заметила двух сосредоточенных молодых людей, уткнувшихся в яркие экраны мониторов. В стене справа от входа была закрытая дверь.

— Вот Пашин стол, — благоговейно сказала Ульяна, подведя меня к обычному письменному столу. Обычная офисная мебель, у меня самой на работе такая же. На Пашкином столе даже компьютера не было. И никаких бумаг, только на краю след от чашки.

Я села за стол и подперлась рукой, как царевна Несмеяна. Я совершенно не представляла, что сейчас делать.

— Ты подожди! — засуетилась Ульяна. — Я тебе валерианочки... или, может, валидол хочешь?

— Слушай, ну ее, эту валерианку, давай покурим, что ли! — вырвалось у меня.

— А? Давай! — обрадовалась Ульяна. — Приободримся малость!

Она тут же потащила меня в закуток, который я раньше не заметила. Закуток был отгорожен от остальной комнаты тонкой перегородкой, было там даже маленькое окошко, в которое мы и стали пускать дым.

— Кошмар какой! — начала Ульяна. — Мы все как узнали — так прямо и обалдели. Ведь в пятницу только виделись!

— А когда вы узнали? — вклинилась я.

— Когда? Сегодня что у нас — среда? Ну, позавчера и узнали, в понедельник. Позвонили из милиции — так, мол, и так, попал в аварию, машина за номером таким-то, Елисеев Павел...

— Они, видно, домой звонили, — перебила я, — а там никого нет, мать-то в больнице.

— Ну, как она?

— Плохо, — честно ответила я, — а как, интересно, еще может быть в таком положении?

— Да уж, — вздохнула Ульяна, — а куда он ехал-то?

— Не знаю. — Голос мой был тверд. — Ты же помнишь, как он вел себя в ресторане? Так вот, мы после этого поругались, и он ушел. Но ушел, заметь, пешком, потому что пьян был. А в аварию попал уж после на своей машине, так ведь?

— Да, в милиции сказали, что в ночь с субботы на воскресенье, — подтвердила Ульяна.

Ай да Алена, значит, она где-то мариновала Пашкин труп целую субботу, а аварию устроила глубокой ночью, чтобы у милиции не возникло никаких подозрений. Ну, заснул человек за рулем и сверзился с обрыва, самое обычное дело!

— Такие вот дела, — протянула Ульяна, — значит, организацию похорон и оплату фирма берет на себя, так шеф распорядился.

Дальше она подробно рассказала мне, где будут хоронить и какие будут поминки.

— Слушай, а где все-то у вас? Ну, сотрудники.

— Где? — переспросила Ульяна. — Да кто где. Андрей с еще одним поехал насчет похорон, шеф — по своим делам, он мне не докладывает, а остальные — на объектах. У нас ведь работа в основном выездная — объекты контролировать. Если работяг не проверить, они такого наворотят, потом в год не расхлебаешь!

Она выбросила окурок в окошко и вышла в комнату, я за ней. Мы подошли к девственно чистому Пашиному столу.

— Может, хочешь что-то на память взять? — неуверенно спросила меня Ульяна.

Я выдвинула ящики, там валялось всякое барахло — бумажки, скотч, ломаные карандаши. Конечно, не худо было бы обыскать ящики, возможно, я нашла бы там что-нибудь важное, что в совокупности с записной книжкой дало бы возможность разобраться наконец, чего же хочет от меня загадочный шантажист, что ему нужно узнать из записной книжки Павла? Но под взглядом Ульяны я не могла рыться в ящиках.

— Наверное, еще рано, — промямлила я и отвела глаза.

— Ты что-то бледная, — встревожилась она, — давай хоть кофейку с тобой выпьем!

— Давай, — я согласилась, чтобы подольше не уходить.

На что я надеялась, непонятно.

— Придется тебе завтра созвониться с Андреем, нужно одежду завезти в морг, — деловито сказала Ульяна, заваривая кофе. — Если бы сегодня хоть чуть-чуть пораньше пришла, их бы на месте застала, сразу бы домой к нему и съездили.

— Да я полчаса там внизу с охранником разбиралась! — вскипела я. — Слушай, а он у вас случайно не псих? Не пускает, и все, чуть не обыскал прямо! Сумку вырвал...

— Да он, — Ульяна досадливо поморщилась, — он нашему шефу не то родственник, не то знакомый... делает что хочет.

— А если всех клиентов распугает таким поведением?

— Да он вообще-то нормально себя ведет, это сегодня что-то на него нашло...

Я тянула кофе крошечными глотками, чтобы хватило надольше.

— Расскажи мне о Пашиной работе, — проникновенно поглядев Ульяне в глаза, попросила я, причем голос мой дрогнул.

— Ну... он как все был, то есть...

— Что он звезд с неба не хватал, я и сама поняла, — перебила я ее, — ты рассказывай как есть, не стесняйся.

— Ну, значит, как у нас работа идет? — оживилась Ульяна. — Допустим, какая-то фирма хочет устроить себе грандиозный офис. Обращается в специальное агентство, которое находит подходящее помещение. Дальше в дело вступаем мы, но только тогда, когда помещение уже полностью выкуплено этой фирмой. Перестраиваем, делаем дизайн, ну и так далее. И Паша вот как раз курировал строительство некоторых объектов, то есть проверял, чтобы работяги не напортачили, чтобы материалы все были вовремя завезены, ничего не пропало и чтобы клиент был доволен.

Я прикинула: должность-то собачья. Для такой работы архитектором не нужно быть. Я и сама у себя в фирме занималась похожим делом — следила за бумагами и за водителями, чтобы вовремя выехали и ничего не напутали с грузом. Пашка же в свое время рассказывал, какая у него важная и ответственная работа, что он чуть ли не самый главный начальник. Ну, да что об этом теперь...

— Довольны Павлом были здесь, хорошие отношения с начальством у него были? — продолжала настырно выспрашивать я.

— Да нормальные отношения, — задумчиво отвечала Ульяна. — Если работать как следует, то шеф хорошо относится к сотрудникам. Но вот, интересно, ты спросила, а я вспомнила: как раз недавно, на той неделе, у него с Пашей случилась разборочка...

Я срочно опустила глаза в чашку и закусила губу, чтобы не выдать своей заинтересованности. Больше всего я боялась, как бы кто-нибудь не пришел и не прервал поток Ульяниных воспоминаний, хотя, возможно, они мне ничем не помогут.

— Когда же это было... в четверг, что ли, ну да, точно в четверг, — вспоминала Ульяна, — дело было днем, часа в два, весь народ обедать ушел. У нас, знаешь, все в разные места ходят — кто в кафе, кто в бистро, кто в китайский ресторан, а потом друг другу рассказывают, где лучше. И тогда уже все в то место направляемся. Так вот, все ушли, а моя очередь была тут сидеть — нельзя же офис без присмотра оставить. Сижу это я, бутерброд с колбасой ем, вдруг влетает Пашка сам не свой. Ну, говорит, там такая петрушка на объекте, прямо кино! А у него объект тогда был в Саперном переулке — это в центре, тихий переулочек, но дома там очень красивые, и постепенно обживают их «новые русские». Банк там еще на углу. И какая-то фирма откупила весь первый этаж одного дома, чтобы сделать шикарный фитнес-центр. Там квартиры были коммунальные, так агентство недвижимости расселило всех старушек по окраинам, а потом уже мы за дело принялись. Вот Пашка рассказывает, что приезжает он утром на объект, а там работяги сидят, репу чешут. Оказывается, сломали они все стены, а стены в старых домах сама понимаешь какие, и нашли замурованный сейф. И теперь боятся его открывать, потому что, во-первых, вдруг он заминирован, а во-вторых, если там какие ценности, то чтобы на них не подумали, что они украли. Тут как раз Паша приходит. Распорядился он дурака не валять, сейф вскрывать, потому что видно, что он дореволюционный, фирмы «Мозес и сын», вряд ли там бомба может быть.

— Часто такое бывает у вас?

— Бывает, — Ульяна пожала плечами, — но ценностей мало находим, больше рухлядь старую. А работягам, конечно, лишь бы перекур устроить. Ну что, вскрыли сейф автогеном и ничего ценного там не нашли. Видно, успели хозяева все вывезти в свое время. Только лежит в пыли старый, весь пожелтевший конверт с бумагами.

— Да что ты? — вскинулась я. — А что в тех бумагах было?

— А я знаю? — Ульяна снова пожала плечами. — Конверт-то я видела, а в бумаги не заглядывала, потому что Пашка бумаги забрал, а работяги сразу поскучнели и за работу принялись. Они-то думали, что в сейфе золото — бриллианты, а там письма какие-то!

— Письма? Старые письма? Кто же их в сейфе держит?

— Ну не письма, а бумаги. В общем, Павел, видно, просмотрел их наскоро, чем-то заинтересовался, потому что когда приехал тогда, в четверг, то и спрашивает меня — кто в том доме, в Саперном переулке, жил до того, как фирма его купила? А я на всякий случай все сведения в компьютере держу — мало ли что? Чтобы потом к нам не было никаких претензий. Короче, выяснила я, что раньше там было две больших коммунальных квартиры, фамилии жильцов он попросил прочитать и одной бабулей сильно заинтересовался.

— Кем же?

— Я даже фамилию запомнила, как у царицы Екатерины Первой, — Скавронская...

«Скавронская Лидия Андреевна!» — чуть не завопила я, но вовремя прикусила язык, сделав вид, что просто поперхнулась. Значит, я не ошиблась и правильно определила, для чего шантажисту нужна Пашина записная книжка. Он хотел... что он хотел? Выяснить адрес Скавронской? Но можно было это сделать другим способом, вот у Ульяны в базе данных... Да, но для этого ему нужно попасть в Ульянину базу данных...

Я все больше убеждалась, что тайна смерти Павла напрямую связана с его работой.

— Ну и что же эта Скавронская? Кто она такая оказалась? — подстегнула я Ульяну.

Нужно было действовать быстро и решительно, пока она не опомнилась и не стала спрашивать, почему меня интересует какая-то совершенно посторонняя женщина, если у меня самой недавно погиб близкий мужчина?

— Старушка — божий одуванчик! — послушно ответила Ульяна. — Она жила в той квартире, было у нее две комнаты, но сейф, как Пашка сказал, находился не в комнате, а то ли в прихожей, то ли в кладовке. В этих старых коммунальных квартирах никогда не поймешь, где что было, потому что их много раз перепланировали. Там, судя по всему, до революции была одна большая квартира на весь этаж, потом ее поделили, перестроили — перегородки там всякие, чуланы, кладовки... Короче, удалось мне вытянуть из Пашки, что на одной бумаге он прочитал фамилию «Скавронский». Хотела я в те бумаги нос сунуть, но он не дал, сказал, что там все на немецком. А одно письмо было на французском, потому что Пашка меня спросил, не знаю ли я кого-нибудь, кто это письмо может перевести?

— А что, по-немецки он разве читал? — удивилась я.

— Не знаю, спрашивал про французский. Я и говорю, что если нужно, то найду такого человека, но пусть он сначала скажет, за каким чертом ему это нужно?

— А он? — Теперь уж я не скрывала своего интереса.

— А он так заюлил — то да се, так я и не стала расспрашивать, потому что ничего серьезного там и быть не могло. Знаешь, ты уж не обижайся, но Павел твой — пустой был человек, несерьезный, и отношение к нему у нас в коллективе было соответственное... Ой! — Ульяна испуганно зажала рот ладонью. — Что же это я? Человека еще не похоронили...

— Да ладно тебе, — я махнула рукой, — а то я сама про Пашу этого не знаю! И еще много чего, так что не бойся и рассказывай дальше.

— Значит, взял он какую-то бумажку и хотел ее отксерить, может, это то самое письмо было, я не знаю. Но у нас ксерокс все время ломается, а когда не ломается, то все равно очень плохо работает. Пашка чертыхается, ногами топает, два листа испортил, а тут выходит из кабинета наш шеф Валерий Васильевич. Я как увидела, что дверь приоткрывается, так сразу — шмыг в коридор, то есть хотела-то в коридор, а потом решила пересидеть вон там, где мы курили.

— А с чего это ты так всполошилась?

— А я всегда сразу определяю по тому, как шеф дверь открывает, в каком он настроении. Если быстро дверь открывается, но не хлопает, потому что в последний момент шеф ее придерживает, значит, все в порядке, он в отличном настроении, а если и будет с кого стружку снимать, то по делу. Если ногой пинает и ручка в стенку бьется, значит, на каком-то объекте неприятности, либо же налоговая наехала или клиент претензии предъявил. Тогда шеф орет и ругается, но на всех нас вместе, то есть просто так воздух сотрясает. А вот уж если дверь тихонечко так открывается, ни стуку, ни скрипу, то тогда пиши пропало — значит, случилось самое страшное.

— Что же такое? — полюбопытствовала я.

— Значит, кто-то из конкурентов выгодный заказ у него перехватил. Тогда шеф в ярости и на пути его лучше не попадаться. Что, не веришь мне? — прищурилась Ульяна.

— Верю.

Мы с Ленкой тоже определяли настроение нашего шефа Олешка по тому, как он паркует машину по утрам.

— Значит, заметила я, что дверь тихонько приоткрывается, и спряталась — кому охота лишний раз на хамство нарываться? Ну вот, вылетает шеф из кабинета и натыкается на Пашку. Поскольку в комнате никого больше нет, он, естественно, устремляется на него, как бык на красное. И чем это, интересно знать, ты здесь, так-растак, занимаешься? И почему это все делом заняты, один ты у нас дурью маешься? Почему ты не на объекте?

Павел задергался — то да се, я на объекте был, вот нашли в сейфе бумажки. Какие еще, к чертям, бумажки, взревел шеф, когда мастерская Михайлова у нас перехватила переоборудование Лахтинского универмага? И подземную стоянку на Рижском тоже им отдали!

— Я себе представляю, — усмехнулась я, — такому на дороге не попадайся.

— Вот именно! — воскликнула Ульяна. — Но ты слушай дальше. Значит, вырывает шеф у Пашки конверт, углубился в бумаги. Тишина стоит некоторое время, потом шеф спрашивает вроде бы поспокойнее так, что Павел собирался с этими бумагами делать? Но я-то у себя в закутке и то поняла, что спокойствие это в голосе шефа — не что иное, как затишье перед бурей, а Пашке в голову не влетело!

— Точно, — поддакнула я, — мужики на такие мелочи никогда внимания не обращают.

— За то и страдают. Пашка, естественно, ничего не уловил и торопится объяснить шефу, что жила в том доме некая Скавронская, что фамилия на одной бумаге такая же, он, мол, адрес уже той бабки выяснил и так далее... Ну, как грянул шеф из всех залпов, чуть потолок не обвалился! Он вообще-то мужик приличный, но тут такого мата наслушалась я! Он-то думал, что в комнате, кроме них с Павлом, никого нет, ну и разошелся. А если на приличный человеческий язык его речь перевести, то получалось следующее: каждый должен заниматься своим делом. Его, Павла, поставили за объектом присматривать, вот пусть он этим и занимается. А то все сроки скоро пройдут. Работяги совсем распустились, а кто в этом виноват? Разумеется, Паша. Потому что всякой ерундой занят. Если такой случай произошел, то ему нужно первым делом все предъявлять шефу. Шеф сам разберется, что это за бумаги, стоят ли они того, чтобы о них думать, и куда их девать — в музей или в мусорное ведро. Тем более что так, навскидку, он видит, что никому они не нужны, разве что бабке той отдать на память. Шеф по-немецки шпрехает отлично.

Значит, сейчас развернулся, командует шеф, и на объект, большими скачками, как кенгуру! И чтобы больше ни о чем постороннем не думал! Шеф так сказал, и его надо слушаться, потому что он — начальник, а Пашка — дурак. И если Пашу такое положение дел не устраивает, то — скатертью дорога в поисках новой работы! Потому что у него, у шефа, терпение скоро лопнет, Пашка его достал, и найти человека на его место шефу — раз плюнуть!

Ульяна перевела дух и продолжала:

— Вот, такие пироги. Разумеется, это я тебе своими словами пересказываю. Но Паша все понял и понесся на объект. А шеф удалился в кабинет. Я тогда тоже тихонько выскользнула, а после уж наши пришли.

Я отвернулась, чтобы Ульяна не заметила, как я взволнована. Значит ли это, что я на верном пути? Значит ли это, что я могу разгадать убийство Павла? Но если в дело замешались те самые бумаги, то к ним имеет касательство Пашин шеф? Что было в том старом конверте?

— Слушай, Ульяна, — повинуясь неосознанному порыву, сказала я, — не рассказывай никому про этот случай. Понимаешь, раз Павел умер, а его шеф так ругал... как-то нехорошо это, и шефу неприятно будет.

— Ну, что шефу неприятно, мне плевать, — решительно высказалась Ульяна, — а вот что он мне веселую жизнь устроит, если узнает, что подслушивала, это точно. Так что не волнуйся на этот счет — буду молчать в тряпочку.

Она взяла чашки и вышла из комнаты, а я совершенно машинально подошла к ксероксу, стоящему в углу. Ксерокс как ксерокс, ничего особенного, фирмы «Панасоник». Рядом стояла переполненная корзина для мусора. Вообще было заметно, что в комнате долго не убирали — на подоконниках пыль, очевидно, уборщица уволилась по летнему времени или была в отпуске.

Я поглядела на переполненную корзину и решилась вывалить бумаги на пол. На этот противообщественный поступок меня натолкнуло одно место в рассказе Ульяны — ксерокс-де у них работает из рук вон плохо, и Паша испортил два листа. А куда он их выбросил? Разумеется, в корзину. По собственному опыту знаю, что корзина наполняется примерно дня за четыре, сегодня у нас среда, там были два выходных, стало быть, в четверг корзина была пустой, и теперь весь мусор с четверга лежит наверху той кучи, что я вывалила на пол. Я порылась в бумажках и, разумеется, ничего не нашла — то есть были какие-то чертежи, планы зданий, калькуляции, разграфленные листы, схемы, служебные записки.

В коридоре послышались голоса, и я срочно начала запихивать мусор обратно в корзину, и вот тогда-то на глаза мне и попалась смятая бумага с французским текстом. Правда, текстом назвать это было нельзя — копируемый документ был сильно смазан, можно разобрать только отдельные слова. То есть я-то как раз не могла этого сделать, потому что в школе изучала английский. Я запихнула бумагу в карман, а корзину с мусором поставила на место.

Шаги в коридоре удалились, в комнате по-прежнему никого не было. Я решила дождаться Ульяну и ретироваться, взяв у нее все телефоны и оставив номер моего мобильника.

Ульяна что-то здорово задерживалась, видно, заболталась с кем-то, и в это время неожиданно зазвонил светло-бежевый телефон на ее столе. Поскольку больше некому было ответить на звонок, я сняла трубку.

— Что же ты думаешь — от меня так просто спрятаться? — прозвучал в трубке слишком хорошо знакомый мне голос, тот голос, который я теперь слышала даже в кошмарных снах — хрипловатый баритон телефонного шантажиста. — Не надейся, дорогая, ты от меня так легко не отделаешься. Если хочешь, чтобы тебя оставили в покое — отдай записную книжку. Это только для начала...

Вот, именно этого я и боялась. Телефонная книжка Павла — это только первый шаг, первое требование. На этом шантажист, конечно, не остановится.

— Пошел ты к черту! — рявкнула я и бросила трубку на рычаг.

И уставилась на телефон.

Когда мне нужно было позвонить в похоронное бюро, Ульяна показала на другой телефонный аппарат — черный, стоящий на отдельном столе. А этот, бежевый, по которому я сейчас разговаривала, — местный телефон.

Значит, этот шантажист сейчас находится где-то здесь, поблизости, может быть, в соседней комнате...

Я зябко передернулась. Мне показалось, что прямо в спину кто-то смотрит холодным насмешливым взглядом.

Хотя, может быть, я и преувеличиваю. Возможно, он звонил снизу, от охранника, там тоже есть местный телефон. Вспомнив про охранника, я рассердилась. Меня мариновал чуть не сорок минут, а сам пускает всяких преступников! Нужно срочно уносить отсюда ноги, но перед этим я решила сделать еще кое-что.

В комнате по-прежнему никого не было, тогда я придвинула к себе городской телефон и набрала номер из записной книжки Павла, номер Лидии Андреевны Скавронской, о которой так много узнала интересного из разговора с Ульяной. Вернее, про нее саму я ничего особенного не узнала, но вот от нее надеялась кое-что узнать. Может быть, Павел звонил ей и успел договориться о встрече?

Трубку сняли почти сразу, но вместо голоса тихой интеллигентной старушки, который я ожидала услышать, раздался бодрый и энергичный мужской голос.

— Слушаю вас! — пророкотало в трубке.

— Могу я попросить Лидию Андреевну? — осведомилась я неожиданно заискивающим тоном.

— А кто ее спрашивает? — вежливо, но непреклонно поинтересовался мой собеседник.

Голос его показался мне смутно знакомым.

— Это... — я хотела ответить уклончиво, но подумала, что тогда и собеседник ничего мне не скажет, и, оглядевшись по сторонам, решительно заявила: — Вас беспокоят из архитектурно-строительной фирмы «Атлант». Лидия Андреевна имела дела с нашей фирмой, и у нас возник к ней небольшой вопрос, поэтому мне нужно поговорить с ней.

— Вот ведь какие дела... — мой собеседник замялся, — Лидия Андреевна не сможет подойти к телефону, она скончалась.

И тут я вспомнила этот голос. Не столько даже голос, сколько эту присказку: «вот ведь какие дела». Это был не кто иной, как капитан Овечкин, один из двух капитанов, которые нанесли мне визит на следующий день после ужасной гибели Павла.

Я сбивчиво извинилась и повесила трубку, пока капитан Овечкин тоже не узнал меня — иначе у него может возникнуть ко мне целый ряд неизбежных вопросов. А так... пусть он проверяет, откуда ему звонили, пусть прослеживает звонок — ему подтвердят, что звонили действительно из архитектурно-строительной фирмы «Атлант»...

Но что же означает присутствие капитана Овечкина в квартире Лидии Андреевны Скавронской? Он сказал, что Лидия Андреевна скончалась. Однако, если умирает своей смертью тихая одинокая старушка, милиция обычно не проявляет к такому событию интереса. Значит, Лидия Андреевна умерла не своей смертью? Ее убили? Тогда запись в блокноте Павла приобретает особый смысл...

Я схватила сумку, сунула в нее записную книжку и выскочила в коридор, где столкнулась с Ульяной. Пробормотав слова прощания, я устремилась к лестнице, крича, что позвоню ей завтра.

Охранник чуть в стороне от двери читал иллюстрированную газету и не обратил на меня ни малейшего внимания. Как видно, я правильно поняла его сущность: он опасается только входящих людей, выходящие его мало интересуют.

Оглядываясь по сторонам, я припустила по улице. Никто меня не преследовал. На улице было жарко и душно, видно, собиралась гроза. Почувствовав, что если не выпью немедленно чего-нибудь холодненького, то свалюсь тут же на месте, я заскочила в первое попавшееся кафе и попросила апельсинового сока со льдом. Народу в кафе было мало, я села так, чтобы наблюдать за входной дверью, хотя, что мне это даст, и сама не знала. Если даже войдет шантажист, как я узнаю его в лицо? Но мне надоело бояться и убегать, следовало сесть и спокойно подумать.

Если принять как гипотезу, что Пашина смерть связана с тем самым конвертом, который работяги нашли в старом сейфе (а мне ничего больше и не остается), то в дело вмешивается таинственный шеф — как его там? Валерий Васильевич. Пока точно известно, что именно он забрал конверт с бумагами.

Теперь, если я не ошиблась, а я ручаюсь в том, что узнала по телефону голос капитана Овечкина, то смерть Лидии Андреевны Скавронской произошла не случайно. Не естественная была смерть у бедной старушки, иначе капитан Овечкин не торчал бы у нее в квартире. Тогда возникает множество вопросов. Когда умерла бабулька — до или после Павла? А может быть, она уже была мертва в тот четверг? А если нет, звонил ей Павел или нет? Звонил ли ей шеф и куда он вообще дел бумаги? Что было в этих бумагах?

Насчет последнего вопроса я могу только апеллировать к остаткам французского письма, отдельные слова, возможно, удастся разобрать. К шефу пока лучше не соваться, а вот выяснить, когда умерла старушка Скавронская, можно путем расспрашивания соседей — надежный проверенный способ. Я приободрилась и в это время в моей сумочке запищал мобильник.

— Дорогая, с тобой ничего не случилось? — спрашивал взволнованным голосом Вадим. — Ты вдруг пропадаешь надолго и совершенно не даешь о себе знать.

— Ты очень кстати! Ты мне нужен! Вернее, не ты, а машина! — выпалила я и тут же опомнилась. — Извини...

— Куда на этот раз? — холодно осведомился он.

— К Скавронской, — чтобы не тратить времени даром, быстро ответила я, — улица Вавилова, дом десять.

О том, что старуха мертва и там с утра была милиция, я решила пока не упоминать, а то Вадим ни за что меня туда не повезет. Расскажу ему по дороге. Почему-то мне казалось, что мы и так потеряли очень много времени, что, если сейчас не раскроется загадка смерти Павла, шантажист никогда от меня не отстанет.

Мы заехали во двор, проехали между двух подъездов и остановились возле того, где была нужная нам квартира. Вадим заглушил мотор и посмотрел на меня.

— Ну, что дальше?

— Не знаю, — промямлила я.

В квартире никого не было, это мы выяснили, позвонив туда по мобильному. Позвонить в соседние квартиры и представиться милицейскими сотрудниками мы не могли — соседи только что видели других милиционеров. На лавочке у подъезда прочно обосновались две старухи. Я сразу же отбросила мысль попробовать разжиться информацией у них — уж слишком скандальные и вредные физиономии. У меня плохие отношения со старухами, не любят они меня.

— Может быть, ты попробуешь? — умоляюще спросила я Вадима. — У тебя вид располагающий...

Он неохотно открыл дверцу и вдруг замер, вглядываясь в проходящую мимо женщину. Я ревниво взглянула на нее, но тут же успокоилась: замотанная, бедно одетая, изможденная женщина средних лет...

— Елена Вячеславовна! — окликнул ее Вадим.

Женщина застыла на месте, оглянулась и подошла к машине, робко улыбаясь:

— Вадим Романович, надо же, вы меня признали!

— У меня память профессиональная, — Вадим в ответ тоже улыбнулся, — я своих больных не забываю. Это — Елена Вячеславовна Подберезкина, я несколько лет назад лечил ее больное сердце... — пояснил он мне, — как вы себя чувствуете, Елена Вячеславовна?

— Ничего... — протянула она, пряча глаза, но при этом инстинктивно прикоснулась рукой к груди.

— Надо бы вам операцию... — озабоченно проговорил Вадим.

— Ну, это мне не по средствам, — отмахнулась Елена Вячеславовна, — вы же знаете...

— А вы разве здесь живете? Вроде вы тогда жили в Сосновой Поляне?

— Там и живу. А здесь тетя моя жила, Лидия Андреевна, да вот несчастье с ней...

— Лидия Андреевна? — вклинилась я в разговор, услышав знакомое имя. — Скавронская?

— Да, — удивленно повернулась ко мне Елена Вячеславовна, — а что, вы были знакомы с тетей Лидой?

— А что с ней случилось? — ответила я вопросом на вопрос. — Я ей позвонила, а там милиция.

— Такое несчастье! — Женщина всхлипнула и снова привычно прижала руку к больному сердцу. — Тетю Лиду убили... может быть, только ударили, но много ли старухе надо! И не взяли ведь ничего, да у нее ничего и не было, но сейчас наркоманы готовы за грош убить. Перевернули все в доме вверх дном, видно, искали что-то ценное, да откуда у нее... Если что и было, давно уже продано.

Я вспомнила свою перевернутую вверх дном квартиру, вспомнила, как капитан Овечкин рассказывал о разгроме в доме Ольги Павловны — которую, кстати, тоже ударили, только она помоложе и покрепче старухи Скавронской и отделалась сотрясением мозга. Во всем этом чувствовался один стиль, одна рука.

Елена Вячеславовна заметно побледнела. Вадим подскочил к ней, подхватил под локоть:

— Я же говорил, вам совершенно нельзя волноваться! У вас в любую минуту может начаться приступ! Давайте поднимемся в квартиру вашей тети, вы приляжете, а я послушаю ваше сердце и, может быть, подберу лекарство, а в крайнем случае вызову транспорт и госпитализирую...

— Нельзя мне в больницу! — ахнула женщина. — Вы же знаете, дети, муж... они без меня пропадут...

— Ничего не случится! Ваш муж — здоровый человек...

— Но он такой беспомощный!

— В любом случае пойдемте в дом, ехать вам сейчас никуда нельзя.

Я поддержала ее под другой локоть, и мы осторожно повели Елену Вячеславовну к подъезду. Она тяжело, с сипением дышала, лицо ее на глазах бледнело.

К счастью, лифт работал. Мы поднялись на четвертый этаж. Женщина дрожащими руками достала из сумочки ключи от квартиры, Вадим помог ей открыть дверь.

Самая обычная крошечная двухкомнатная квартирка. Видно, очень уж нужны были той фирме, что собиралась устроить фитнес-центр, те две коммуналки на Саперном, раз старухе дали аж двухкомнатную! Но Ульяна говорила, что комнаты там были огромные, потолки высоченные — четыре метра, что ли. Представляю, каково было несчастной Лидии Андреевне Скавронской очутиться в этой двухкомнатной собачьей будке после тех потолков!

В квартире действительно царил беспорядок, немыслимый для жилища аккуратной одинокой старушки. Мы помогли Елене Вячеславовне дойти до дивана, уложили ее. Вадим нашел аптечку, дал больной таблетку нитроглицерина, прослушал ее сердце, вместо стетоскопа воспользовавшись тонким стаканом.

Полежав и приняв лекарство, женщина немного приободрилась и порозовела.

— Ничего страшного, — сказал наконец Вадим, — госпитализация необязательна. Но только прошу вас — избегайте любых переживаний! Это может быть для вас очень опасно!

Отдышавшись, Елена Вячеславовна начала рассказывать:

— Я два дня звонила тете Лиде, а у нее телефон не отвечает. А ведь она давно уже самостоятельно никуда не выходила, тем более когда переехала, сами понимаете, вокруг все незнакомое. Я тогда позвонила на телефонную станцию — хотела узнать, исправен ли телефон. Они сказали, что с телефоном все в порядке. Тогда я все бросила и поехала сюда, а здесь... — Женщина снова громко всхлипнула, а Вадим осторожно взял ее за запястье и сказал:

— Никаких волнений! Вы меня не поняли? Никаких волнений! О детях своих подумайте!

— Да, конечно, — Елена Вячеславовна снова всхлипнула, но дыхание ее понемногу становилось ровнее, — а я все думаю — может, если бы я сразу сюда приехала, как только почувствовала неладное, тетя Лида еще была жива и я могла бы ей помочь...

— А когда это случилось? — довольно невежливо вклинилась я, чем заслужила неодобрительный взгляд Вадима.

— Что случилось? — Елена Вячеславовна остановилась на полуслове.

— С какого дня никто не подходил к телефону? И когда вы приехали и нашли Лидию Андреевну мертвой? — спросила я.

Вадим из-за плеча больной показал мне кулак, но Елена Вячеславовна не вскрикнула, не потеряла сознание, а довольно внятно ответила, что звонить она начала с четверга, но звонила вечером, так что очень может быть, что тетя Лида не слышала звонка, потому что по вечерам у нее громко работает телевизор.

Старуха была глуховата, поняла я.

Забеспокоилась Елена Вячеславовна с пятницы, но только в субботу позвонила на телефонную станцию, а поехать смогла лишь в воскресенье.

— А что говорит милиция, когда она умерла?

— Возможно, в пятницу... — Елена Вячеславовна вытерла глаза платочком и снова принялась сетовать на то, что не придала значения вначале своему беспокойству и не проведала тетю в пятницу или даже в четверг вечером.

Я вполуха прислушивалась к ее словам и внимательно оглядывалась вокруг.

Милиция оставила в квартире все в том виде, как в момент убийства, только увезли сам труп старушки. Безусловно, убийца устроил здесь настоящий обыск, точно такой же, как у меня дома, — поспешный, неаккуратный, но очень дотошный — все вывалили на пол из шкафов и полок, разворошили устоявшийся быт одинокой старой женщины. Это выглядело так же, как у меня, и так же, как у Ольги Павловны.

За одним исключением. Меня не застали дома и поэтому не оглушили, как мою несостоявшуюся свекровь, и не убили, как бедную старушку Скавронскую.

Но вот что еще важно: у меня в квартире искали Пашкину записную книжку, во всяком случае, так я считала. То же самое — у Ольги Павловны. Но что же искали здесь?

Коричневого блокнота в кожаной обложке в этой квартире никак не могло быть, да и блокнот этот имело смысл искать только из-за телефона Скавронской, который был там записан. Что же в таком случае убийца искал в этой квартире?

Я вспомнила разговор с Ульяной, вспомнила, как она говорила о найденных в старом сейфе документах. Скавронская раньше жила как раз в той самой квартире, где был замурован сейф. Что-то за всем этим определенно маячило...

— Аня! — окликнул меня Вадим. — Я схожу в аптеку. Елене Вячеславовне обязательно нужно сделать инъекцию, а здесь в аптечке нет даже одноразового шприца. Посиди с ней полчасика, если станет хуже, дай еще таблетку нитроглицерина.

Я подсела к больной женщине. Вадим хлопнул входной дверью. В квартире наступила тишина. Елена Вячеславовна прикрыла глаза и задремала. Лицо ее было покрыто нездоровой сероватой бледностью, на лбу выступили мелкие капли пота. Неожиданно она широко открыла глаза и медленно, задумчиво проговорила:

— А ведь моя тетя Лида происходила из старинной и очень богатой семьи...

— Из какой семьи? — заинтересовалась я.

Но в это мгновение раздался звонок.

Я поспешила к двери — должно быть, Вадим вернулся быстрее, чем обещал.

Но на пороге стояли те, кого я меньше всего ожидала увидеть, — два капитана, Овечкин и Быков. Я-то думала, что они уже сделали все, что хотели сделать в квартире убитой Скавронской, а они, оказывается, просто вышли перекусить. Или погулять. Или покурить. Или не знаю еще что. Во всяком случае, сейчас два капитана приперлись в квартиру в самый неподходящий для меня момент.

Похоже, они тоже были удивлены.

— Гражданка Соколова? — изумленно проговорил Быков.

— Анна Сергеевна? — повторил вслед за ним Овечкин. — А вы-то здесь какими судьбами?

— Действительно! — Быков сверлил меня пронзительным, недоверчивым следовательским взором. — Что вы здесь, интересно, делаете в отсутствие хозяев? И как вы сюда попали?

— И ничего не в отсутствие! — возмутилась я. — Елена Вячеславовна здесь, племянница покойной Скавронской! Ей плохо, у нее больное сердце, а мой друг доктор Романов — ее лечащий врач...

— Кто там? — донесся из комнаты встревоженный голос Елены Вячеславовны.

Капитан Быков устремился на этот голос, как гончий пес на крик раненой лани. Не знаю, что он там рассчитывал увидеть — связанную по рукам и ногам жертву с утюгом на животе или груду золотых монет царской чеканки посреди комнаты, — во всяком случае, вид скромно лежащей на диване больной женщины явно его разочаровал.

Однако он тут же попытался проявить свой скверный нрав и с порога рявкнул на Елену Вячеславовну:

— А вы что делаете в помещении? Здесь еще не закончены следственные действия!

Я зашикала на злобного капитана:

— Тише вы, говорят же — у человека плохо с сердцем!

— Ну, Слава, ты перегибаешь! — подоспел мне на помощь «добрый следователь», мягкосердечный капитан Овечкин. — Елена Вячеславовна — законный владелец квартиры, ты же знаешь, ей разрешили посещать... Основные следственные действия закончены, а она обещала не нарушать пока картину преступления...

Я хотела вклиниться и сама спросить, что они-то делают в квартире? Если бы Елене Вячеславовне запретили пока появляться в квартире покойной тети, то должны были опечатать дверь. Они этого не сделали, значит, надо было перед тем, как посетить квартиру, созвониться с наследницей, чтобы она была здесь. Они прекрасно знали, что Елена Вячеславовна тут не живет, и приезжать может не часто — у нее муж, дети, работа, болезнь, и живет она далеко... Ведь у них ключей нет. А в таком случае как эти шустрые два капитана попали в квартиру утром? Небось открыли дверь отмычкой для удобства. Нарушают закон капитаны. Допускаю, что они честные люди и ничего из квартиры не прихватят — что у старухи красть-то, но все же...

По зрелом размышлении я решила промолчать.

Быков, разглядев наконец землистую бледность Елены Вячеславовны и ее больной вид, устыдился и пошел на попятную. Однако я по-прежнему казалась ему весьма подозрительной. Он выманил меня на кухню и, стараясь не слишком кричать, повел наступление по всем правилам военной науки, сменяя яростный штурм ложными тактическими отступлениями.

— Так как же вы, Соколова, объясните свое присутствие в этой квартире?

— Я же сказала вам: мой друг, доктор Романов, — лечащий врач Елены Вячеславовны, а я зашла вместе с ним...

— И где же этот доктор Романов? — издевательским тоном проговорил Быков, оглядываясь по сторонам. — Что-то я его не вижу!

— Он пошел в аптеку купить кое-что из лекарств, а меня он просил присмотреть пока за больной. Кстати, вы меня увели от нее, а ей может понадобиться помощь.

— Сейчас, сейчас, я надолго вас не задержу, — в голосе Быкова послышалось наигранное смирение. — Допустим, про вашего знакомого врача вы говорите правду, и мы вам поверим — особенно если нам удастся дождаться этого доктора Романова и увидеть его собственными глазами. Но согласитесь, Анна...

— Сергеевна, — подсказала я.

Мне вовсе не хотелось, чтобы этот наглый самоуверенный тип обращался ко мне по имени.

— Сергеевна, — повторил он за мной, — согласитесь, что это все-таки выглядит странно.

— Что именно? — сухо спросила я.

— То, что вы оказываетесь здесь, в этой квартире, на месте совершения преступления.

— Но, извините, я оказалась здесь не в момент преступления, а значительно позднее!

— А это еще надо проверить, — капитан Быков показал зубы, — а где вы были в момент преступления?

— А когда это произошло? — поинтересовалась я с самым невинным видом.

— А вы не знаете? — с таким же невинным видом ответил он вопросом на вопрос.

Я не переношу такую манеру.

— Нет, не знаю.

— Ну, допустим... вообще-то, это тайна следствия.

— Тогда — извините, никак не могу удовлетворить ваше любопытство. Как я могу сказать, где я была неизвестно когда?

— Тем не менее очень странно. У вас в квартире, когда мы с коллегой нанесли вам визит, тоже был... м-м... некоторый беспорядок. Мать вашего знакомого, Павла Елисеева, находится в больнице вследствие нападения на нее неизвестных лиц, и у нее в квартире тоже все перевернуто вверх дном. Сам Павел Елисеев погибает в дорожно-транспортном происшествии... И все эти удивительные события происходят в какие-то несколько дней! Вам это не кажется странным?

Я пожала плечами:

— Мне это, может быть, и кажется странным, но еще более странным является то, что вы, вместо того чтобы искать настоящего виновника, пытаетесь давить на меня.

— А вот это только потому, что вы снова оказались на пути следствия!

— Может быть, вы все-таки позволите мне пройти к больной женщине? Я хочу убедиться, не стало ли ей хуже.

— Я вас не задерживаю, — мрачно ответил Быков.

Я прошла в комнату к Елене Вячеславовне и посмотрела на нее. Она полулежала на диване и беспокойно следила за капитаном Овечкиным, который внимательно осматривал разбросанные по комнате вещи. А я-то удивлялась, почему он не вмешивался в наш разговор с Быковым!

— Как вы, Елена Вячеславовна? — я подсела к женщине и взяла ее за запястье.

Конечно, я не специалист, но, на мой взгляд, пульс у нее был слабый, но ровный.

— Ничего, — ответила она и добавила вполголоса: — Что они все ищут и ищут? Ну что такого могло быть у тети Лиды?

Капитан Овечкин имел весьма жалкий вид. Присев на корточки, он перебирал разноцветные шелковые лоскутки, заштопанные кофточки, клубки пряжи, вышитые платочки и прочие незамысловатые принадлежности старушечьего рукоделия. Он расслышал вопрос Елены Вячеславовны и проговорил:

— Именно это я и хочу выяснить — что могло быть у вашей тети настолько ценное или настолько важное, чтобы из-за этого ее могли убить? И вы могли бы помочь нам. Может быть, в вашей семье хранились какие-то художественные ценности?

— Ничего такого я не знаю, — сухо ответила женщина.

— Но ведь вы же не хотите, чтобы убийца вашей тети остался безнаказанным?

— Естественно, не хочу! — возмутилась Елена Вячеславовна. — Но никаких особенных ценностей у нас в семье не было. Тетя Лида жила очень бедно. До революции, конечно, кое-что было, дед тети Лиды Федор Алексеевич Скавронский был богатый хлеботорговец, но он разорился, а то, что осталось, пропало в двадцатые годы. А уже самые последние крохи продали в блокаду, обменивали на хлеб. Тем только и выжили...

Я, конечно, знаю об этом лишь с маминых и тетиных слов, — уточнила Елена Вячеславовна, чтобы мы, не дай бог, не подумали, что она так стара.

— Значит, от прежних богатств совершенно ничего не осталось? — протянул Овечкин, задумчиво рассматривая вышитую подушечку для иголок.

— Ничего, — твердо ответила женщина, — тетя жила очень бедно. Да и у нас... обстоятельства неважные, если бы что-нибудь осталось, тетя постаралась бы помочь...

— Понятно, — кивнул Овечкин, не дослушав фразу, — ладно, не буду вас утомлять. Слава! — окликнул он Быкова, хозяйничавшего на кухне. — У тебя там все?

Ответить коллеге Быков не успел, потому что в дверь квартиры позвонили.

Быков, как коршун, бросился к дверям, застыл сбоку от входа с пистолетом в руке и страшным шепотом приказал мне:

— Откройте дверь!

Я посмотрела на него, как на идиота, и только что не повертела пальцем у виска. Спокойно открыла входную дверь. Как я и ожидала, на пороге стоял Вадим.

— Вадим, не пугайся, — поторопилась я предупредить его, и тут же из-за моей спины выскочил капитан Быков с яростным криком:

— Стоять на месте! Руки вверх! Милиция! Немедленно предъявить документы!

— Это капитан Быков, — представила я милиционера, — я предупреждала тебя, не пугайся. Он немножко нервный.

— Так что мне все-таки делать? — удивленно спросил Вадим. — Поднять руки или предъявить вам документы? Одновременно сделать то и другое я не смогу.

— Не разговаривать! — рявкнул Быков. — Кто вы такой?

— Это доктор Романов, — пояснила я, — про которого я вам говорила. Он лечащий врач Елены Вячеславовны.

— Что же тогда он молчит? — Быков сбавил тон и убрал пистолет, но выглядел чрезвычайно сурово.

— Потому что вы сами ему только что приказали не разговаривать, — ответила я за Вадима, который в полном изумлении смотрел на истеричного капитана.

— Слава, опять ты перегибаешь, — в коридоре появился Овечкин, — вот ведь какие дела, доктор... да вы проходите. Что вы на пороге остановились... Мы тут с вашей пациенткой разговариваем...

— Да меня ваш коллега так темпераментно встретил, — Вадим опасливо покосился на капитана Быкова и прошел в квартиру, а я захлопнула за ним дверь. — Только я очень прошу вас, будьте осторожны с Еленой Вячеславовной, у нее больное сердце, ей нельзя волноваться...

— Документы предъявите! — вклинился в разговор Быков, по-прежнему с недоверием взиравший на Вадима.

— Да ради бога! Водительские права вас устроят?

Вадим протянул суровому капитану документ. Быков посмотрел на права, отдал их хозяину и недовольно пробурчал:

— Лучше бы паспорт. В правах прописка не указана.

— Вот паспорта, извините, с собой не ношу, — Вадим развел руками, — вдруг потеряю? А потом восстанавливать очень хлопотно, вы знаете, как ваши коллеги работают?

— Ну ладно, Слава, — Овечкин потеснил своего коллегу к дверям, — доктору нужно заняться своей пациенткой. Пойдем, пожалуй. Я в комнате все вещи осмотрел...

Быков явно был недоволен тем, что не смог разоблачить преступный заговор, но тем не менее сделал под конец лицо сурового следователя и проговорил сквозь зубы, повернувшись в мою сторону, но упорно не глядя в глаза:

— А с вами, Соколова, мы еще встретимся. Мне положительно не нравится, что вы постоянно оказываетесь у нас на пути. Положительно не нравится!

Дверь за двумя капитанами захлопнулась, Вадим подсел к Елене Вячеславовне, осторожно обломил верхушку ампулы и подготовил шприц для инъекции.

Я ходила по комнате, разглядывая в беспорядке разбросанные вещи. Как у всякой старушки, у покойной Скавронской накопилась прорва совершенно ненужного хлама, который ей было просто жалко или недосуг выкинуть.

Теперь новые хозяева квартиры быстро решат эту проблему, и большая часть старушкиных вещей отправится на помойку.

На стенах комнаты были развешаны выцветшие фотографии в скромных деревянных и картонных рамочках — коричневатые дореволюционные снимки, на которых все люди выглядели удивительно значительными и интересными.

Больше всего было парных семейных фотографий — внушительный бородатый мужчина сидит в глубоком кресле, рядом стройная дама в шляпке с вуалью...

Были здесь и блеклые, выгоревшие предвоенные фотографии — мужчины почти наголо обриты, с торчащими ушами, в грубых толстовках или гимнастерках с кубиками в петлицах, женщины с короткими спортивными стрижками...

Тени прошлых лет, осколки минувшей жизни, от которой не осталось уже ничего.

Среди этих фотографий висел на стене большой красивый документ на дорогой гладкой бумаге с золотым тиснением и гравированным изображением мчащихся по белому полю борзых.

Я из любопытства прочла сделанную от руки каллиграфическим почерком надпись:

«Удостоверяется сим происхождение чистопородной суки именем Элеонора Дузе, породою швейцарский сенбернар, происходящей от родителей:

Отец — кобель Вольфганг фон Ротгаузен.

Мать — сука Амелия Людендорф.

Заверено в канцелярии Императорского общества собаководов...»

Ниже стояла дата и размашистая подпись какого-то главного дореволюционного собаковода.

«Интересно, — подумала я, — почему у покойной старушки собачий сертификат висел на видном месте среди фотографий предков и родственников? Конечно, занятный документ, но все же...»

— Я вижу, вы заинтересовались Норочкиным дипломом? — послышался голос Елены Вячеславовны.

Я обернулась. Женщина заметно порозовела, в глазах ее появился живой блеск. Вадим сидел рядом с ней, держа двумя пальцами запястье и вслушиваясь в ее пульс.

— Норочки? — удивленно переспросила я. — Какой Норочки?

— Это собака, полное имя ее — Элеонора Дузе, но сокращенно ее звали Норой, Норочкой. В нашей семье о ней ходили настоящие легенды, она была просто членом семьи.

— Но ведь это было очень давно.

— Конечно. В самом начале двадцатого века... Я обязательно вам расскажу...

— Подождите, Елена Вячеславовна, — прервал ее Вадим, — я плохо слышу тоны...

Женщина замолчала, и на несколько минут в комнате наступила полная тишина.

Наконец Вадим встал и сказал с явным облегчением:

— Ну, теперь опасность миновала. Минут через десять вы уже сможете встать. Я отвезу вас домой на машине, но сегодня вы обязательно должны полежать. Обещайте мне, что ни в коем случае не станете сегодня никуда выходить и отдохнете.

— Да, я постараюсь, — ответила женщина, пряча глаза.

— Не постараетесь, а в точности выполните мое предписание! — строго проговорил Вадим. — Ваш муж должен наконец понять, что вы серьезно больны, и взять на себя большую часть домашних дел!

— Но он совершенно ничего не умеет...

— Пора бы уже и научиться — как-никак взрослый и даже немолодой человек, отец двоих детей, между прочим...

— Но он такой беспомощный, такой неприспособленный... — тихо проговорила женщина.

— Это очень удобная позиция, — взорвался Вадим, — делать вид, что ты беспомощен, неприспособлен к жизни и совершенно ни на что серьезное не способен, — тебя оставляют в покое, от тебя ничего не требуют, ты можешь жить в свое удовольствие... Но надо же и совесть иметь! В конце концов, он должен понять, что у каждого человека есть обязанности перед своими близкими, и если, не дай бог, с вами что-нибудь случится, то ему же придется гораздо тяжелее...

— Да, да, хорошо, я поговорю с ним сегодня же, — робко пообещала Елена Вячеславовна.

— Или я сам с ним поговорю, — пригрозил Вадим.

Вскоре Елена Вячеславовна заторопилась домой.

— Веня скоро из института придет, а Леня — из школы... Их покормить надо...

Вадим снова сурово посмотрел на нее:

— Сами поедят, не маленькие. Привыкайте больше думать о собственном здоровье.

Тем не менее мы собрались и поехали — Вадим обещал отвезти ее домой.

Елена Вячеславовна жила на проспекте Матроса Бодуна. Ехали черт знает сколько времени жуткими спальными районами по разбитому асфальту, подпрыгивая на рытвинах и ухабах. Вадим всю дорогу косился на Елену — не стало ли ей хуже. От такой тряски не то что сердечнице, и мне-то уже небо показалось с овчинку, а она опять побледнела и выглядела неважно.

Наконец мы остановились возле унылой и облезлой хрущевской пятиэтажки. Подниматься нужно было на четвертый этаж, естественно, без лифта, поэтому мы с Вадимом решили проводить Елену Вячеславовну до самой квартиры и чуть ли не несли ее на руках.

На наш звонок дверь распахнулась мгновенно, как будто человек стоял прямо за дверью и ждал нас. Открыл нам тощий лысый мужичок с блеклыми глазками прирожденного борца за справедливость или, если угодно, сутяги и анонимщика.

— Елена! — набросился он с порога на жену. — Где ты пропадала? В доме двое голодных детей, — как бы в подтверждение его слов в коридоре мелькнули два круглолицых и румяных великовозрастных качка, — я уж не говорю о муже, муж, конечно, никого не интересует, чем он питается — это дело десятое и не играет совершенно никакой роли, но о детях ты могла бы подумать!

— Сенечка, Сенечка! — Елена Вячеславовна сделалась суетлива и запуганна, даже как будто стала меньше ростом. — Сенечка, я же оставила в холодильнике котлетки и макароны... Только разогреть...

— Откуда я знаю, что там у тебя в холодильнике? — продолжал нагнетать праведное возмущение муж. — Может быть, это предназначено вовсе не для нас с детьми, а совершенно для других целей! Может, ты собиралась кого-нибудь принимать и кормить их этими котлетками! Вот ведь ты привела каких-то людей, — он наконец заметил нас и окинул недоброжелательным взглядом.

Вадим тем временем опомнился от растерянности, в которую повергло его немотивированное хамство Елениного мужа, и сильным, хорошо поставленным голосом проговорил:

— Вы... вы хоть понимаете, что у вашей жены больное сердце и ее необходимо беречь? Вы понимаете, что с нее нужно пылинки сдувать, лелеять ее и по утрам приносить ей завтрак в постель, если не хотите преждевременно загнать ее в могилу?

Блеклый мужичок вытаращил на Вадима свои тусклые глазки и заорал:

— Елена! Кто эти люди? Кого ты притащила в семейный дом? Почему они смеют поносить меня и обливать грязью в моей собственной квартире? Елена! Твоего мужа оскорбляют, а ты молчишь!

Два мордатых качка снова возникли в коридоре и замерли, с интересом наблюдая за происходящим. Елена Вячеславовна засуетилась пуще прежнего, перебегая взглядом с мужа на Вадима и обратно и попыталась внести нотку примирения.

— Сенечка, не волнуйся, только не волнуйся, это доктор Романов, Вадим Романович, ты должен его помнить...

— Где уж мне упомнить всех твоих бесчисленных знакомых! — выпустил муж очередную порцию яда.

Вадим окинул его взглядом, полным ярости и презрения, и гаркнул, забыв уже о всякой корректности:

— Ты, пустое место! Если будешь так обращаться с женой, мне придется ее госпитализировать всерьез и надолго. И тогда ты должен будешь сам заботиться о самом себе и своих великовозрастных оболтусах. Она при своем состоянии здоровья не может вечно кормить толпу здоровенных мужиков!

— Я не виноват, что такую страну развалили! — истерично взвизгнул муж, явно переходя в глухую оборону. — Я не виноват, что никому больше не нужны настоящие высококвалифицированные специалисты, что промышленность и наука в упадке!

— Работать не хочешь и не умеешь! — развивал наступление Вадим. — А все у тебя виноваты. Страну, видите ли, развалили — поэтому ты не хочешь палец о палец ударить, чтобы обеспечить собственную семью. За работу нужно держаться, делать любое дело, и делать его хорошо, а не искать виноватых!

— Я требую уважения в собственном доме! — верещал муж.

— А ты чем-нибудь заслужил это уважение? — рычал на него Вадим, как лев.

Я с восхищением наблюдала за ним: так смять этого законченного хама — это было непросто и внушало почтение. Не знаю, право, поможет ли это его больной жене с ее сердцем, ведь даже мне, человеку, далекому от медицины, известно, что таких больных нельзя волновать.

Елена Вячеславовна во время скандала молчала, но на лице у нее отражалось страдание. Правда, есть такие люди, на лицах которых вечно отражается страдание. Это свое страдание они просто обожают! Их хлебом не корми, а только дай немножко пострадать!

Как в романах Достоевского: героиня все время страдает, все ее обижают и мучают, но среди всех обязательно находится один, благородный, который возится с ней, причем совершенно бескорыстно, а она принимает его помощь как должное, и вот с ним-то и ведет себя по-хамски, вместо того чтобы одернуть тех, кто оскорбляет и мучает ее.

В лице Елены Вячеславовны явно было что-то «достоевское» — бледное и изможденное, оно годилось для «Преступления и наказания» или, допустим, для «Идиота».

Я тут же устыдилась своих мыслей: Вадим — врач, и уж он-то точно знает о состоянии ее сердца. Не стал бы он носиться с ней, если бы его пациентка действительно не была серьезно больна. Но, как говорится, «спасение утопающих — дело рук самих утопающих». Если она действительно больна, то почему не думает о своем сердце? Кто бы помог ей сегодня, если бы не подвернулся Вадим?

А Вадим перевел взгляд на жавшихся к стенке сыновей и переключился на них:

— И вы должны беречь свою мать, если не хотите потерять ее!

Мне внезапно все надоело, надоела патетика, звучащая в голосе Вадима, надоел сам скандал, бессмысленный и глупый.

— Всего хорошего, — скороговоркой пробормотала я, хватая Вадима за руку, — нам уже пора. Елена Вячеславовна, мы вам позвоним, и вы тоже звоните, если что, телефон Вадима у вас есть.

Дверь за нами захлопнулась, и Вадим, недовольно сопя, стал спускаться по лестнице.

— Извини, что прервала вашу беседу, — ехидно сказала я, — но у нас мало времени, а с этим типом ты мог бы ругаться сколь угодно долго без всякого положительного результата.

— Я, конечно, вышел из себя, но он кого угодно достанет! Самый натуральный козел! Ты же его видела! — кипятился Вадим, заводя машину и трогаясь с места.

— Все равно посторонний человек не может повлиять на отношения в семье.

— Может быть, ты и права, — Вадим скосил на меня глаза.

Меня всегда очень нервирует, когда человек за рулем отвлекается от дороги, особенно если я нахожусь в машине. Я не преминула сообщить об этом Вадиму.

— Не беспокойся, — ответил он, — я уже пятнадцать лет за рулем, и ни одной аварии.

— Постучи по дереву, — посоветовала я, — а то сглазишь.

Словно в ответ на мои слова, впереди по курсу появился дорожный инспектор и сделал Вадиму знак остановиться.

— Вот видишь, — язвительно заметила я, — сглазил.

— Все равно здесь нет ничего деревянного, — оглядел он салон машины, — разве что по лбу себя постучать.

Инспектор подошел к машине и представился:

— Сержант Французов. Ваши документы, пожалуйста.

Вадим полез в карман за бумажником и протянул милиционеру права и все остальные бумаги. Сержант внимательно перебрал их и вежливо осведомился:

— А почему на лобовом стекле нет талона техосмотра?

— Падает все время, — Вадим протянул руку и достал талон, свалившийся со своего законного места, — все равно ведь у вас в компьютере все данные отмечены...

— Положено, чтобы талон техосмотра всегда был на виду. Закрепите его чем-нибудь, — посоветовал сержант и приложил руку к козырьку фуражки, — можете ехать.

— Каких только фамилий не попадается! — сказал Вадим, отъехав на приличное расстояние от поста. — Надо же — сержант Французов! Отличное сочетание!

— Кстати, — вспомнила я, — у тебя нет какого-нибудь знакомого, который понимает по-французски?

— А что? — Вадим снова повернулся ко мне.

— Да письмо одно нужно перевести, — я не стала сейчас вдаваться в подробности, но после встречи с Еленой Вячеславовной и визита в квартиру ее тети Лиды злополучное французское письмо почему-то все не шло у меня из головы.

— Я сам проходил французский язык в институте, — скромно сообщил Вадим.

Я вспомнила, как в свое время «проходила» английский в школе и в институте и как мало от этих занятий осталось в памяти, и покачала головой с некоторым сомнением. С другой стороны, Вадим — человек упорный и трудолюбивый до занудства, может быть, он больше вынес из своих институтских занятий...

Я полезла в сумочку и, как всегда только с третьей попытки попав в нужное отделение, достала скомканный листок, который извлекла из корзины рядом с ксероксом в архитектурной мастерской. Чем черт не шутит, может быть, Вадим действительно разберет письмо, все-таки это не какой-нибудь философский трактат.

Машины перед нами остановились — впереди пробка.

— Ну, что там у тебя? — Вадим протянул руку. — Все равно стоим...

Разгладив листок, он внимательно уставился на него.

— Ну и почерк! — протянул он недовольно.

— Красивый почерк! — обиделась я за какого-то неизвестного человека, которого и в живых-то давно уже нет.

— Красивый-то он красивый, да очень непонятный, — ответил Вадим, — одни виньетки и завитушки. Еще и ксерокопия плохая, где-то смазано, где-то двоится...

«Потому и выбросили, что плохая», — подумала я, но вслух сказала совсем другое:

— Сказал бы, что забыл французский... Ну что, совсем ничего не разобрать? Вначале, по-моему, написано «мой мальчик». Это даже я поняла, ведь «гарсон» — это значит «мальчик», правда?

— Правда, правда, — кивнул Вадим, — и ничего я не забыл, я вообще ничего не забываю. Здесь вот что написано:

«Мой мальчик, если тебе будут говорить, что я совершенно разорен, не очень этому верь. Это не совсем так, кое-какие ценности мне удалось сохранить, и поскольку я считаю, что здесь, в России...» Дальше ничего не разобрать, — виновато проговорил Вадим, — все смазано. Потом, ниже, опять понятно: «...Чтобы получить этот вклад, ты должен будешь...» Снова неразборчиво... И вот еще: «...Тебе поможет в этом наш добрый ангел, Ванечкина спасительница...»

Я пожала плечами. Ничего особенно интересного в письме не было сказано. Какая-то спасительница... наверное, родственница или подруга Скавронских, которой давно уже нет в живых. Как она теперь-то может кому-нибудь помочь?

Вывел меня из задумчивости пристальный, внимательный взгляд Вадима.

— Ну и? — проговорил он, убедившись, что я снова вернулась в реальный мир.

— Что — «ну и»? — переспросила я.

— Что это за письмо? Расскажи мне все!

Я уже открыла рот и набрала полную грудь воздуха, но в это время машины перед нами тронулись, и вокруг раздались остервенелые автомобильные сигналы: нервные водители, нарушая правила, надеялись вырваться из пробки.

— Это серьезный разговор, — пробормотала я, — его нельзя заводить будучи за рулем. Может быть... может быть, поедем куда-нибудь пообедаем? Тебе больше не нужно на работу?

— С тобой я скоро вообще работу брошу, — пробормотал Вадим, но я не обиделась, я поняла, что ворчит он для порядка.

В сумрачном полуподвальном помещении кафе было пусто. Мы устроились в уголке и сделали заказ. Вадим налил воды в высокие бокалы и выжидающе уставился мне в глаза.

— Может быть, ты мне скажешь наконец, почему я должен тащить из тебя информацию клещами? — процедил он.

— А может быть, ты скажешь мне наконец, зачем ты со мной возишься? — вырвалось у меня совершенно непроизвольно.

И тут меня понесло:

— Тебе все время некогда, я мешаю тебе отдыхать, ты из-за меня не можешь уделять должного внимания своей работе, страдают больные...

— Ну, больные, положим, не страдают, — усмехнулся он, — от них я время не отнимаю.

— А, значит, ты тратишь на меня свое личное время? Весьма польщена, но зачем тебе это нужно?

Тут я заметила, что он смущен и смотрит на меня растерянно.

— Я еще не решил, — неуверенно пробормотал он, — я еще не готов объяснить.

Господи, что тут такого сложного, что нужно как-то особо объяснять? Я терялась в догадках, но, однако, в данный момент надо было думать о другом.

Я рассказала ему про письмо — все, что знала. Как я нашла его в мусорной корзине.

— Ты умница, что догадалась поискать там, — неожиданно похвалил Вадим, и похвала эта была мне приятна.

— Что за человек эта Елена Вячеславовна? — спросила я Вадима, только чтобы он не заметил моего очевидного смущения. — Она действительно очень больна?

— Да, — он кивнул, помрачнев, и взгляд его затуманился, углубляясь в воспоминания, — она лежала в моем отделении года три назад. Мы провели тогда клиническое обследование, и я рекомендовал операцию, но она отказалась — на платную денег нет, а на бесплатную очередь на сто лет вперед уже расписана. И я ничем в этой ситуации помочь не в состоянии. Подлечил ее немножко — уколы, капельницы... все-таки немного получше. Женщина она работящая, все тянет на себе, но много ли может учительница?

— Слушай, а я сразу поняла, что она учительница! — оживилась я. — Какой-то у них у всех вид такой...

— Какой? — заинтересовался Вадим.

— Ну, благонравный, что ли. Эта, Елена Вячеславовна, небось русский и литературу преподает?

— Кажется, — неуверенно сказал Вадим, — я не помню, но скорее всего ты права. В общем, работает она в школе на две ставки, при ее-то сердце это совершенно недопустимо!

— А муж что, — вспомнила я потертого скандального типа, — должен же он хоть что-то в дом приносить!

— Муж как раз и есть главная ее проблема, — вздохнул Вадим, — причем, заметь, она никогда на него не жаловалась — знаешь, есть такие женщины, все у них плохо, вечно они ноют, вечно жалуются. Так вот Елена Вячеславовна совсем не из таких, но от того, что она рассказывала, у меня просто волосы вставали дыбом!

— Может, он пьет? — с сомнением спросила я — хотя видно было, что муж Елены Вячеславовны не пил.

— Да нет, — Вадим грустно улыбнулся, — в том-то и дело, что он не пьет, не курит, не гуляет, — придраться совершенно не к чему, но — форменный козел!

— Не ожидала от тебя таких выражений, — усмехнулась я.

— Это не ругательство, а точная формулировка. Он действительно самый настоящий козел. Взрослый мужчина, уже немолодой, отец двоих детей, казалось бы, пора поумнеть, а он ведет себя, как обидчивый ребенок. Приходит вечером домой и заявляет: «Я написал заявление!» Жена хватается за сердце: «Как — опять?» А для нее такие стрессы чрезвычайно опасны, но этот козел о жене не думает, он думает только о собственной персоне. Он начинает объяснять: «Меня на работе совершенно не ценят, мне поручают мелкие, второстепенные вопросы, я вынужден заискивать перед пожарным инспектором, от которого, видите ли, многое зависит. Конечно, я высказал этому идиоту пожарному все, что я о нем думаю, а шеф, мерзавец, на меня накричал. Он должен понимать, что я специалист с огромным опытом, что сам он, шеф, мне в подметки не годится и должен прислушиваться к моему мнению и ценить такого специалиста...»

Жена держится за сердце и думает, на какие деньги она купит зимнюю обувь для детей и как ей теперь придется извиняться перед матерью своего ученика-двоечника, которая пристроила мужа в очень хорошую фирму. Елена Вячеславовна занималась с этим двоечником вечерами, подтянула его и решилась поговорить с его матерью, женой владельца строительной фирмы. Женщина пошла ей навстречу и в благодарность за четверки своего малолетнего оболтуса пристроила взрослого оболтуса на хорошее место, а этот козел, видите ли, недоволен тем, как к нему относятся! И она снова ищет для него работу, а семья перебивается на нищенскую учительскую зарплату...

— Тяжелый случай, — согласилась я.

— И ведь сам он и пальцем не шевельнет, чтобы куда-то устроиться — он, видите ли, считает, что за специалистами его уровня фирмы должны бегать и уговаривать: ах, придите к нам, пожалуйста, мы без вас не можем жить! А он чтобы только выбирал — пойти ли на тысячу долларов в месяц или на полторы...

— Ты как-то уж больно взволнованно об этом говоришь, — сказала я с подозрением. — Почему это так тебя волнует?

Действительно, почему его так волнует чужой муж? И эта Елена Вячеславовна — самая заурядная замотанная работой тетка. Никаких особенных качеств я в ней не заметила. Ну, тянет на себе семейный воз, так не вытянула же! Все равно нищенствуют. И почему Вадим принимает в ней такое участие? Ведь больных-то через его руки ой как много прошло, и что же, всех помнить?

— Да на самом деле возмутительно, — Вадим придвинул к себе тарелку, которую поставила перед ним официантка, и начал есть, кажется, совершенно не замечая, что, — понимаешь, сама она никогда на него не жаловалась, эта тягостная картина сложилась из каких-то деталей, из обмолвок, из разговоров... и потом, когда ее выписывали, этот козел пришел ее встречать и прямо в больнице снова огорошил: «Я, — говорит, — написал заявление».

Жена опять хватается за сердце.

Я уже сам на него прикрикнул: «Вы думаете, что говорите? Ваша жена только-только выкарабкалась, у нее больное сердце, ее ни в коем случае нельзя волновать!»

— Я представляю, — тихонько сказала я, но Вадим не расслышал и продолжал:

— А он смотрит, абсолютно не понимая, чего от него хотят, и начинает рассказывать: «Они усадили меня за составление смет! Меня, специалиста с таким колоссальным опытом! Ну, я, конечно, высказал этому начальнику все, что я о нем думаю, а после этого, естественно, положил на стол заявление... Неужели ты хочешь, чтобы я совершенно не уважал самого себя и после стольких лет высококвалифицированной работы сделался рядовым сметчиком?»

А жена думает о том, что рядовой сметчик в строительной организации зарабатывает втрое больше учительницы, и о том, что ей снова придется подтягивать какого-нибудь двоечника, чтобы пристроить своего высококвалифицированного идиота на работу, с которой он убежит, не отработав и месяца...

В общем, наверное, лучше бы этот недоумок действительно пил, но зарабатывал бы хоть какие-нибудь деньги и помогал жене тащить весь этот воз.

— Что мы все про них говорим? — не выдержала я. — Неужели так интересно?

— Ты же сама спросила, — Вадим оторвался от тарелки и удивленно поглядел на меня.

— Меня интересует Елена Вячеславовна постольку, поскольку она связана с делом, — я решила поставить все точки над «i», — поскольку она — племянница убитой старушки Скавронской. Так что давай оставим в покое ее мужа-неудачника, в конце концов они сами как-нибудь разберутся в своих семейных проблемах.

— Ты считаешь, что я лезу не в свое дело? — наконец-то он правильно отреагировал.

— Да, так, — твердо сказала я, — я считаю, что раз она живет такой жизнью, то сама хочет так жить. Может быть, женщине нравится, чтобы ее жалели...

— Как раз ее-то никто не жалеет! — пылко вступился Вадим, слишком пылко, на мой взгляд.

— Но ты же вот пожалел, — кротко заметила я.

— Но она никогда не просила жалости!

— А может, это только тебе так кажется?

— Что ты от меня хочешь? — Он надулся. — Елена Вячеславовна — моя пациентка.

— Уже нет. Она перестала ею быть, когда выписалась из клиники. Жизнь, дорогой мой, — это не больница. Это только в больнице все обязаны доктора слушаться.

— Ты говоришь совсем как моя жена! — высказался он и тут же пожалел об этом, я поняла это по его глазам.

— Вот и к делу подошли! — обрадовалась я. — Расскажи-ка о своей жене подробнее!

— Это неинтересно, — он отвернулся. — Тем более что жена — бывшая, мы разошлись.

Внезапно меня осенило.

— А хочешь, я скажу, где вы с ней познакомились, с твоей бывшей женой? — весело спросила я и продолжала, не дожидаясь его ответа: — Вы познакомились в больнице, она была твоей пациенткой. Ты так заботился о ней, что ей показалось, что ты ее любишь. А в доктора, да еще такого симпатичного, все больные влюблены. Но в жизни все не так, как в больнице, это мы с твоей бывшей женой точно подметили, а ты продолжал относиться к ней как к пациентке. Это значит — доктор командует, что делать, а больная должна все это беспрекословно выполнять, да еще и быть благодарной доктору по гроб жизни.

— Хватит! — Он отодвинул стул и привстал с места. — Если тебе нечего больше сказать, то давай расстанемся. У меня дел много.

— Больные? — не удержалась я. — Больные ждут?

— Никто меня не ждет, — устало сказал он, — дежурство мое только завтра...

— Извини, — я погладила его по руке, — кажется, теперь я влезла не в свое дело.

— Давай лучше про убийство Скавронской и про то, как тебе отвязаться от шантажиста.

— Давай, — согласилась я, — давно пора перейти к делу! Итак, что ты, как непредвзятый человек, можешь сказать по этому поводу?

— Что тут можно сказать? Все сходится на шефе твоего Павла, этом, как его...

— Валерии Васильевиче Пересвете. Фамилия у него такая — Пересвет, — пояснила я.

— Хорошая фамилия. Но фамилия его от подозрений не освобождает. Бумаги он у Павла взял? Взял. После этого все и случилось.

— Что случилось? Старуха умерла? Ты думаешь, он и убил старуху Скавронскую? — спросила я.

— Я ничего не думаю. Чтобы на человека убийство вешать, надо точно знать, что это он, — недовольно сказал Вадим.

— Казалось бы, чего проще... — задумчиво произнесла я. — Прихожу я к капитану Овечкину и рассказываю ему все подробно. Овечкин — это тебе не Быков, Овечкин дослушает меня до конца и кое-что, может, и поймет. Значит, рассказываю я ему про ссору Павла с Валерием Васильевичем, призываю в свидетели Ульяну, разговор заходит о найденных бумагах, его вызывают в милицию...

— Если даже его и вызовут в милицию, то он от всего запросто отопрется в течение пяти минут! — Вадим произнес это так громко, что официантка, скучавшая у стойки, оглянулась и взглядом спросила, не пришло ли уже время для кофе.

Вадим успокоил ее, что это время еще не настало, и продолжал тоном ниже:

— Сейчас я тебе объясню, почему мы не можем пойти по такому простому пути.

Я и сама прекрасно понимала, почему нельзя привлекать к этому делу милицию, то есть действовать официальным путем, но решила дать Вадиму возможность все подробно и досконально мне объяснить. Пусть ему будет приятно, пусть порадуется!

— У нас на Валерия Васильевича Пересвета ничего нет. В самом деле, кто видел те проклятые бумаги? Павел, но его нет в живых. Погиб Павел в аварии, и на первый взгляд нет в его смерти ничего подозрительного.

— Да уж, — хмыкнула я.

— Дальше, девушка эта, Ульяна. Не станет она ничего подтверждать, что ей — работа своя надоела, что ли? Шеф от всего отопрется, но ей в этой фирме больше не работать. А фирма хорошая, платят небось прилично. Кто еще видел те бумаги?

— Работяги на объекте, которые этот чертов сейф открывали, — подала я реплику.

— Работяги видели только конверт, а может, там были вырезки из дореволюционных газет или любовные письма дедушки Лидии Андреевны Скавронской к ее же бабушке? Или как раз не к бабушке, что, несомненно, интереснее, но к нашему делу никакого касательства не имеет. И потом, где те работяги? Ты знаешь, кто они, как их звали, где их найти? Да шеф наверняка давно уже перевел их на другой объект или вообще уволил, чтобы не болтали.

— Все верно, — заметила я, улыбаясь.

— Чему ты смеешься? — нахмурился Вадим.

— Таким ты мне больше нравишься, — честно ответила я.

— Да? Ну ладно, — довольно равнодушно ответил он, — значит, в милиции будет его слово против твоего, и ему, конечно, поверят больше.

— Да я вовсе не собираюсь обращаться с этим в милицию! — возмутилась я. — Ты что же думаешь — я сама себе враг? И так уже капитан Быков имеет на меня огромный зуб и глядит с подозрением!

— Ну, положим, он на всех глядит с подозрением, у него работа такая — всех подозревать, — подначил Вадим.

— А если еще признаться, что Павла убили в моей квартире, то он меня точно из милиции не выпустит, сразу в камеру определит! Будешь передачи носить?

— Буду, — не задумываясь, ответил Вадим, — буду обязательно, но лучше не надо.

— Ну, и что делать? Ждать, когда тот тип снова позвонит, и отдать ему записную книжку? Мне ведь она больше не нужна, адрес Скавронской мы и так знаем.

— Постой! — воскликнул Вадим снова слишком громко, так что официантка без вопросов решила принести нам кофе. — Он, этот тип, как раз и хочет получить записную книжку, чтобы никто не увидел там адреса Лидии Андреевны Скавронской! Да он и Павла-то убил только за то, что тот об этом знал!

— Чего там он! Говори уж — шеф! — сказала я. — Ну да, ты прав, сначала он убил Скавронскую, потом, испугавшись, что Павел может его выдать, он убил Павла. Но совершенно случайно того блокнота, где был записан адрес Скавронской, у Павла не оказалось, он выронил его в деревенском доме в поселке Зайцево. И тогда он решил шантажировать меня убийством Павла, чтобы я отдала блокнот. Знаешь, как-то глупо он действует! Да еще позвонил мне туда, в архитектурную мастерскую, по местному телефону! Он-то хотел, чтобы я испугалась, что он все про меня знает и держит под колпаком, а я как раз не испугалась, а подумала, что либо он звонил снизу, от охранника, либо он — сотрудник фирмы. Постороннему человеку от тамошнего охранника позвонить невозможно — это такой мерзкий тип, он людей вообще не впускает, а не то что позвонить даст. Таким образом, шантажист сам подвел меня к мысли, что он — шеф. Как-то странно все это...

— А может, он не глупый, а просто очень наглый, уверен в своей безнаказанности, вот и не обращает внимания на такие мелочи. Сама же сказала, что сдавать его милиции тебе нет никакого резона. Он тоже прекрасно это понимает!

— Что будем делать? — спросила я, отпивая горячий кофе.

— У меня такое впечатление, что он очень торопится, оттого и не следит за конспирацией, — продолжал Вадим, не слыша вопроса. — Что-то должно в ближайшее время случиться помимо того, что случилось с тобой. Это может быть связано только с теми найденными бумагами... Вот бы узнать, что там такое было, в этом старом конверте...

— Совершенно ясно, что так переполошиться можно только из-за денег, — сказала я, стараясь дать понять Вадиму, что я тоже умею думать. — Шеф неплохо владеет немецким. И он мигом въехал, что ценного может быть в тех бумагах. Может, дедушка покойной Лидии Андреевны Скавронской закопал где-нибудь сокровища?

— Скорее, положил деньги в какой-нибудь банк, — протянул с сомнением Вадим.

— Ну да, ведь говорила же Елена Вячеславовна, что Федор Скавронский был богатым человеком!

— Когда она это говорила? — встрепенулся Вадим.

— Как — когда? Тогда, в квартире своей тети, когда ты суетился вокруг нее с лекарствами...

— Надо бы еще с ней поговорить... Может быть, она вспомнит что-нибудь интересное...

— Только не сегодня, — испугалась я, — на сегодня мне этой семейки более чем достаточно. Да и они пускай от нас отдохнут маленько... И вообще, завтра у меня тяжелый день — надо готовиться к похоронам Павла, а послезавтра и того труднее.

— Я могу помочь? — после некоторых колебаний осведомился Вадим.

— Думаю, что нет, — просто ответила я. — Есть люди из фирмы, они этим занимаются. Не нужно, чтобы нас видели вместе.

Мы поехали домой, там я долго висела на телефоне, разговаривая с разными людьми, среди которых оказались какие-то родственники Ольги Павловны, приехавшие из провинции. Они благородно взяли на себя все хлопоты по поводу поминок, а мне оставили только общение с сотрудниками фирмы. Вадим только раз попросился к телефону, чтобы позвонить Елене Вячеславовне. Потом я легла и тут же заснула, как провалилась. Но через некоторое время меня разбудили. Кто-то легонько поглаживал меня по щеке и звал:

— Аня, Аня, проснись!

Вынырнув из тяжелого сна, я по голосу узнала Вадима. Ну наконец-то его проняло! Не открывая глаз, я попыталась сообразить, хочу ли немедленной с ним близости или нет. Получалось, что ничего я не хочу, а дико хочу спать. Но, как, однако, объяснить ему это, чтобы не обиделся? Все-таки я уже несколько дней торчу в его квартире, человек помогает мне в моих делах в ущерб своим... И вообще, он отнесся ко мне со вниманием, и даже заботится...

— Анна, открой глаза! — прозвучал требовательный голос.

— Да, дорогой, — я сделала вид, что только что проснулась, — что случилось?

— Я вот тут думал... мы должны устроить ему ловушку! Застать на месте преступления и сфотографировать! Тогда у нас появится против него компромат!

— Всего-то, — я откровенно зевнула.

— Нужно бить врага его же оружием!

— Совершенно с тобой согласна. Только давай сделаем это завтра утром. — Я повернулась на бок.

— Извини... я совсем не спал, все думал...

— А ты спи, — я сделала над собой усилие и села, потом обняла его за шею и поцеловала в обе щеки: — Спокойной ночи, дорогой, приятных сновидений!

Он сказал что-то ласковое, но я уже не слышала, что именно.

— У вас есть молоко «Митя»? — мрачно спросил Семен Петрович у завитой блондинки средних лет, величественно возвышавшейся за прилавком.

— Что? — удивленно спросила продавщица. — Какое молоко? «Митя»? Такого нет!

И недовольно отвернулась от мрачного покупателя. Семен Петрович надулся, побагровел и вышел из гастронома. Это был уже третий магазин, в котором он спрашивал молоко «Митя», и везде ему отказывали. Правда, с первым магазином он немного оплошал, по ошибке зашел в хозяйственный, но зачем же было хамить...

Семену Петровичу давно не случалось ходить по магазинам, и он совершенно разучился это делать. Сегодня, после гнусного скандала, который учинил ему этот сомнительный врач, он решил принести себя в жертву и спросил у жены, что нужно купить. Эта пошлая мещанка очень смущалась, понимая, что покупки — не его дело, но тем не менее с кислой миной, держась за сердце, перечислила продукты, которые нужны были в хозяйстве. Первым пунктом она назвала молоко «Митя». Или не «Митя», а «Витя»? Или «Вася»? Или «Петя»? Или «Тема»? Черт его упомнит, это проклятое молоко! У их младшего, Лени, была аллергия на молоко, и только этого «Митю» его организм принимал...

Но это совершенно недостойно крупного специалиста, уважаемого человека, каким искренне считал себя Семен Петрович, — таскаться по продуктовым магазинам и выискивать какое-то дурацкое молоко, выслушивая хамские ответы продавщиц!

Семен Петрович вошел в следующую дверь и уже внутри понял, что это не магазин, а что-то вроде бара или простенького кафе — короче, самая вульгарная забегаловка.

Семен Петрович никогда не посещал таких заведений. Но сейчас его переполняла такая обида на весь мир, а в первую очередь — на собственную жену, эту грубую мещанку, не умеющую ценить доставшееся ей счастье, что он захотел немедленно выпить водки.

«Выпью, — подумал он, — и пропади оно все пропадом! «Митю» ей, видите ли, подавай! Или «Витю»... Да пошла она!»

Он полез в кошелек. Там были деньги, выданные женой на продукты, — совсем немного, но на сто пятьдесят граммов водки и скромную закуску должно было хватить.

— Сто пятьдесят граммов, — немного стесняясь, сказал Семен Петрович женщине за стойкой, — и пирожок.

И эта женщина, хотя была похожа на продавщицу из гастронома, как младшая сестра, не стала хамить Семену Петровичу, не стала задавать ему дурацких вопросов насчет зрения, как наглая девица из хозяйственного магазина. Она молча, вежливо и с полным пониманием важности момента налила ему водки и придвинула по влажной стойке тарелку с пирожком.

Семен Петрович устроился за угловым столиком и медленно, смакуя свое одинокое унижение, выпил водку. Полутемное помещение немного покачнулось, но вскоре снова встало на прежнее место, только краски стали чуть ярче и звуки чуть громче, а Семену Петровичу захотелось то ли петь, то ли плакать.

И тут рядом с ним появилась потрясающая женщина.

Женщина была молодая, сильно накрашенная, с длинными, очень светлыми волосами, переброшенными на правое плечо, — в общем, обворожительная.

— У вас свободно? — спросила она Семена Петровича чарующим, немного хрипловатым голосом.

— Свободно, свободно, — засуетился он, сдвигая в сторону тарелку с вульгарным, непритязательно надкушенным пирожком, — садитесь, пожалуйста!

— Вы позволите, я угощу вас? — спросила эта Лорелея.

— Как же... это так неудобно, — застыдился Семен Петрович, — это я вас угощу... Это я вас должен угостить... Как же так... — Он зашуршал своим тощим кошельком и с ужасом убедился, что пошлая мещанка жена дала ему постыдно мало денег и они уже кончились к этому волнующему и судьбоносному моменту.

— Нет-нет, я сама хочу вас угостить, — ворковала светловолосая красавица, — чтобы вы не подумали, что я какая-нибудь корыстная дрянь...

— Как вы могли подумать, что я могу так подумать? — бормотал Семен Петрович, окончательно смущенный.

А перед ним уже стояли стаканчик с водкой, тарелка с бутербродами и даже маленькая вазочка с маслинами, которые Семен Петрович пробовал один раз, в тысяча девятьсот восемьдесят втором году, на банкете по поводу успешного закрытия одной очень серьезной и секретной темы. Тогда они ему, честно говоря, совершенно не понравились, но теперь маслины символизировали новую жизнь, красивую и удивительную, как эта молодая женщина, и Семен Петрович мстительно съел маслину, подумав при этом, что жена, эта грубая мещанка, ничего не понимает в жизни и даже не покупает мужу маслин.

— Я увидела вас, — говорила загадочная красавица, подсаживаясь поближе к Семену Петровичу, — и сразу же почувствовала, каким от вас веет первобытным одиночеством, какой печалью и какой вы, должно быть, интересный человек.

— Это одеколон «Леопард», — смущенно и не совсем к месту пробормотал Семен Петрович.

— Вы пейте, пейте! Это хорошая водка. Должно быть, я ждала этой встречи всю жизнь. Вы такой значительный, такой удивительный, такой необыкновенный!

Барменша Александра перетирала за стойкой бокалы и скучающим взглядом наблюдала за угловым столиком. Чего она только не повидала на своем боевом посту, но эта сцена была ей не совсем понятна. Казалось бы, клофелинщица обхаживает старого козла; но козел-то совершенно нищий, Александра видела, как он вытряхивал из кошелька жалкие гроши, да и одет он так, что на улице встретишь — подашь пятачок; а девка, сразу видно, богатая и ухоженная, одни колготки стоят больше, чем весь этот старый хрыч. Однако надо же — обхаживает, подпаивает его... Неисповедимы, господи, пути твои!

— Вы пейте, пейте, — мурлыкала златовласка, — я еще возьму... за знакомство!

— За знакомство? Это обязательно, — заплетающимся языком проговорил Семен Петрович.

Судьба наконец-то повернулась к нему лицом, восстановив историческую справедливость. Он, такой замечательный, такой бесподобный, был достоин всего самого лучшего, и вот наконец нашлась женщина, которая его оценила!

— Вы такой необыкновенный, — ворковала Лорелея, — такой... ранимый! У вас такие умные глаза! Вы наверняка очень одиноки, вас не понимают, не ценят...

— Не ценят, — как эхо, подтвердил Семен Петрович, — совершенно не ценят.

— Вы достойны большего, гораздо большего! Просто удивительно, как правильно эта еще совсем молодая женщина сумела разгадать его тонкую ранимую душу, проникнуть в самую сокровенную ее глубину.

— Вы пейте, пейте, я возьму еще!

Стены непритязательного полутемного помещения плавно покачивались, как борта океанской яхты, и все вокруг было таким ярким, звучным, замечательным...

В какой-то момент перед внутренним взором Семена Петровича мелькнуло бледное болезненное лицо жены, повторяющей ему перечень продуктов и лекарств, которые надо купить, и Семен Петрович громко расхохотался, расхохотался и протянул этой привидевшейся жене две смачные выразительные фиги:

— Вот тебе, мещанка!

Елена Вячеславовна снова посмотрела на часы.

Прошло уже четыре часа с тех пор, как муж отправился в магазин, и до сих пор от него не было ни слуху ни духу. Неужели с ним что-нибудь случилось? Он такой беспомощный, неприспособленный к жизни... но в конце концов она просила его всего лишь зайти в аптеку и в молочный, разве это так уж сложно?

А все этот Вадим Романович с его дурацкими воспитательными идеями. Она, конечно, очень уважала его, врач он замечательный и относился к ней всегда хорошо, но только вот зачем он постоянно без спросу лезет в чужую жизнь?

Неожиданно зазвонил телефон. Елена Вячеславовна бросилась к нему, схватила трубку и взволнованно вскрикнула:

— Сеня! Это ты?

Но это был вовсе не Сеня. Это был Вадим Романович — он как будто подслушал ее мысли, как будто почувствовал, что она думала сейчас именно о нем...

— Елена Вячеславовна, — начал доктор, как всегда, недовольным тоном, — вы опять волнуетесь? Я же много раз повторял — вам совершенно нельзя волноваться!

— Да-да, — отмахнулась женщина, — я не буду волноваться...

— И опять, конечно, вас заставляет нервничать муж... ну ладно, я звоню вам по другому поводу. Скажите, за последнее время, в самые последние дни не было с вами каких-нибудь необычных происшествий, каких-то неожиданных и странных разговоров?

— Что вы имеете в виду? — удивилась Елена Вячеславовна.

— Ну, может быть, кто-то с вами заводил разговор о вашей тете, Лидии Андреевне, и вообще о семье Скавронских.

— Да нет, — Елена Вячеславовна пожала плечами, хотя ее собеседник не мог видеть этого жеста, — никто со мной об этом не разговаривал... кроме милиции, конечно. Милиция, естественно, задавала вопросы, да вы и сами слышали...

— Ну, это понятно, — Вадим Романович говорил быстро и решительно, поэтому его слова показались даже невежливыми, — но я очень прошу вас, Елена Вячеславовна, если хоть что-то покажется вам необычным, странным... все, что угодно, если просто случится то, чего раньше не происходило, — позвоните мне, пожалуйста.

— Хорошо, — удивленно ответила женщина, — а что, собственно, происходит? Почему я должна ждать чего-то необычного?

— И еще раз напоминаю — вам ни в коем случае нельзя волноваться! — вместо ответа произнес врач и повесил трубку.

«Странный разговор, — подумала Елена Вячеславовна, — что он имел в виду?»

Но она тут же забыла об этом разговоре, потому что в дверь квартиры позвонили.

Елена Вячеславовна бросилась на звонок, как Александр Матросов на амбразуру, — это мог быть только он, только ее пропавший муж, хотя звонок был не его. Сеня обычно давал два коротких звонка и один длинный, а сейчас раздалась мерная и требовательная трель, но все равно это мог быть только он, только Сеня.

И на пороге стоял действительно он.

Но в каком виде!

Лицо его, обычно уныло-бледное, горело лихорадочным румянцем, причем на левой щеке отчетливо виднелся еще более яркий след губной помады.

Редкие бесцветные волосенки, обычно расчетливо уложенные венчиком вокруг тускло отсвечивающей лысины, были сейчас растрепаны и торчали в разные стороны с таким разнузданным видом, будто Семен Петрович подался на старости лет в панки.

Скромная летняя рубашечка Семена Петровича, несколько поношенная, но совсем недавно аккуратно выстиранная и отутюженная Еленой Вячеславовной, была измята и украшена пятнами томатного соуса и, что гораздо хуже, той же самой яркой губной помадой. Более того, эта рубашечка, которую Елена Вячеславовна обычно называла устаревшим, но очень уютным и домашним словом «бобочка», совершенно безобразным образом выбивалась местами из-под пояса летних чехословацких брюк, созданных еще в незабвенные времена социалистической хозяйственной интеграции, а что самое ужасное — она, эта бобочка, была неправильно застегнута, то есть не на те пуговицы, что могло бы любую другую женщину, в сочетании со следами вульгарной помады, привести в состояние ярости, переходящей в аффект.

Любую другую женщину — но только не Елену Вячеславовну. Потому что Елена Вячеславовна очень верила в своего мужа.

Она не столько верила в его высокие моральные качества, находящиеся на грани патологии и приближающиеся к известному некогда «моральному кодексу строителя коммунизма», сколько верила в то, что ни одна находящаяся в здравом уме женщина не может заинтересоваться таким представителем мужского поголовья.

Елена Вячеславовна скорее готова была объяснить пятна помады на лице и одежде своего мужа взрывом в парфюмерном магазине, мимо которого по случайности проходил Семен Петрович, чем его неожиданными успехами на амурном фронте.

Но в любом случае все это: пятна, пуговицы, невероятно долгое отсутствие, необычный звонок и, главное, совершенно невменяемый вид Семена Петровича — все это требовало немедленного и удовлетворительного объяснения.

— Сеня, Сенечка, — проговорила Елена Вячеславовна, вплотную приближаясь к своему суровому мужу и повелителю, — Сенечка, где же ты был так долго?

Оказавшись в непосредственной близости к мужу, она сделала еще одно открытие: от мужа пахло алкоголем. Несло дешевой водкой.

Может быть, для какой-нибудь другой женщины такое открытие было бы в порядке вещей, но только не для нее. Семен Петрович, при всех его недостатках, пьяным домой не приходил никогда.

— Семен! — воскликнула Елена Вячеславовна, в очередной раз хватаясь за сердце. — Семен, что это? Ты пьян?

Необыкновенный этот факт настолько не умещался в ее сознании, что она готова была принять любое, самое фантастическое объяснение мужа, лишь бы оно хоть как-то, хоть приблизительно вписывалось в вышеупомянутый моральный кодекс.

Но муж не оставил ей ни малейшей надежды.

— Да, я пьян! — сладострастно и с явным удовольствием сделал он это кошмарное признание. — Я напился! И нисколько этого не стыжусь!

— Семен, как ты можешь! — Елена Вячеславовна, бледнея и дрожа, отступила к двери кухни, которая, по-видимому, казалась ей более безопасной территорией.

— А вот могу! — орал блудный муж, надвигаясь на перепуганную жену с неотвратимостью айсберга, заприметившего на горизонте свой «Титаник». — А вот я теперь, может быть, вообще буду пить! Ты мещанка! Что ты понимаешь в жизни! Ты со своими болезнями заела мою жизнь! Ты никогда меня по-настоящему не понимала! Да кто ты такая? Ты... да ты просто... учительница!

Последнее слово показалось ему наиболее унижающим и выражающим всю меру его презрения к жене. И Елена Вячеславовна почувствовала это, поняла, как оскорбительно в устах мужа прозвучала ее профессия, профессия, которой она отдала не то что лучшие годы, потому что лучших лет в ее жизни попросту не было — профессия, которой она отдала всю свою жизнь...

Елена Вячеславовна закрылась на кухне, уткнулась лицом в милую ее сердцу клетчатую клеенку и горько зарыдала.

А Семен Петрович, гордо задрав голову в реденьких растрепанных волосиках и нетвердо ставя ноги на сильно выношенный венгерский линолеум, удалился в семейную спальню, рухнул на кровать, в чем был — в перемазанной соусом и помадой бобочке, в чехословацких сильно помятых брюках и в дешевых отечественных кроссовках «Динамо», — и мгновенно заснул, оглашая всю квартиру несоответствующим его тщедушной комплекции богатырским храпом.

Наутро Вадим был со мной сух и за завтраком глядел в сторону, но я решила не обращать на такие мелочи внимания. К тому же времени было мало, меня ждали дела.

Вадим уехал в больницу, а я выяснила интересную вещь: оказывается, хоронить Павла должны были на Охтинском кладбище. Кладбище очень старое, и теперь там не хоронят, потому что нет места — город подступил со всех сторон и некуда расширяться. Но родственники добились разрешения хоронить в старую семейную могилу. Какие-то там были сложные подсчеты — через сколько лет можно хоронить, через сколько нельзя, и сколько денег нужно заплатить. В общем, хлопоты их увенчались успехом, и похороны состоятся на Охтинском кладбище.

Это навело меня на мысль о ловушке. Ее надо устроить на кладбище. Я была как-то с Павлом на могиле его деда и обратила внимание, что там совсем рядом самая старая часть кладбища. Много заброшенных могил, но место не запущенное — то ли делали раньше на совесть все, особенно памятники и склепы, то ли какой-никакой уход все же за этой частью кладбища и теперь есть.

Вадим прав, нужно устроить ловушку, чтобы понять наконец, кто же такой этот самый шантажист и убийца Павла. Его не очень логичные поступки меня начинали нервировать. Кладбище — самое удобное место для такой ловушки.

Выдалась свободная минутка, и я позвонила Вадиму.

— Слушай, вечером я пойду ночевать в свою квартиру.

— С чего это? — не очень вежливо поинтересовался он. — Разве я тебе мешаю? Что вчера разбудил — извини, больше не повторится. И вообще, ты меня не так поняла.

— Я совершенно правильно тебе поняла! — окончательно вскипела я. — И ты не думай, пожалуйста, будто я подозреваю, что ты хотел покуситься на мою добродетель.

Я сама утомилась от такой длинной и запутанной фразы, Вадим же угрюмо молчал.

— Я и не думаю, — наконец буркнул он.

— Нет, думаешь, и вообще ты слишком много думаешь! Нужно действовать!

Я бросила трубку и начала действовать, то есть сорвалась с места и устремилась в свою собственную квартиру. Блокнот Павла я на всякий случай оставила у Вадима, надеясь на то, что если шантажист решит укокошить и меня, то не станет наступать дважды на одни и те же грабли, а убедится сначала, что записная книжка действительно в моей квартире. Если же он ее не найдет, а это, естественно, так и будет, то я начну торговаться, и тогда Вадим придет мне на помощь.

Возле моего дома все было по-старому, старухи все так же сидели на скамейке, и музыка неслась из окон. Я поздоровалась с бабушками и даже удостоилась ответного приветствия, чего не случалось раньше. Я удивилась, но потом решила, что все пережитое за последнее время наложило на мое лицо печать серьезности и ответственности, поэтому бабули прониклись ко мне если не уважением, то добрыми чувствами.

Дома по-прежнему царил кавардак, к которому прибавился еще и толстый слой пыли на мебели. Чтобы не расслабляться, я принялась за уборку. Я рассчитывала, что шантажист непременно позвонит. Вот она я — сама пришла в квартиру, так что милости просим, запугивайте на здоровье! Но он что-то медлил.

Когда я уже полностью привела квартиру в порядок, сменила постельное белье и даже выбила подушки на балконе, я спохватилась, что не выбрала одежду к завтрашнему печальному событию. Как-никак я буду на виду, должна выглядеть соответственно. После долгих поисков я обнаружила в шкафу темно-серое, почти черное платье, которое не носила уже лет пять. Платье было куплено в те времена, когда я еще училась и жила случайными заработками. Странно, тогда мне казалось, что смотрелось оно вполне прилично, теперь же, примерив платье, я выглядела в зеркале уныло. Что ж, очень подходяще для роли безутешной вдовицы, хоть и соломенной. Я отыскала даже черную газовую косыночку, чтобы повязать ее на голову и полностью войти в образ.

И в это время раздался звонок в дверь. В ту же секунду меня прошиб холодный пот, и я горько пожалела о том, что не осталась у Вадима. На цыпочках я подкралась к двери, прихватив на всякий случай утюг, которым гладила платье к завтрашним похоронам. Хоть он и не чугунный, а электрический, но достаточно тяжелый, можно оглушить мерзавца, да еще и ожог он получит!

Я с ужасом ждала поворота ключа в замке, но вместо этого снова раздался звонок.

— Кто там? — спросила я, потеряв терпение.

— Я, — ответили из-за двери.

— Кто — я? Говори толком!

— Я это, Вадим...

Тут только я сообразила поглядеть в глазок. Действительно, там стоял Вадим с большим пакетом в руках.

— Здрасьте! — весьма неприветливо сказала я, открывая дверь. — Давно не виделись. И позволь спросить, зачем ты пришел?

— Вот, еды принес. Ты ведь небось про еду забыла? — он протянул мне пакет.

Точно, я совершенно забыла купить хоть что-то на ужин и на завтрак.

— Ну заходи, только напугал ты меня до смерти.

— Я не хотел...

— Верю, тогда давай ужинать. Но если этот паразит не позвонит, я не знаю, что с ним сделаю!

— Ты его сначала поймай, — посмеивался Вадим.

Вообще он был какой-то не такой, как обычно, задумчивый и тихий. Мы поужинали, болтая о пустяках, и наконец, когда уже потеряли всякую надежду, этот тип позвонил.

— Что, соскучилась по мне? — раздался в трубке знакомый противный голос, явно измененный.

— Ой, что-то тебя очень долго не было слышно! — Я ему почти обрадовалась.

— Думаешь, погуляешь где-то несколько дней, я и отстану? Не тут-то было! — злорадно продолжал он. — Так просто ты от меня не отделаешься! Помни, у меня есть на тебя управа, да еще какая, ты же своими глазами видела фотографии.

— Слушай, все это я уже слышала! — прервала его я. — В общем, так — тебе нужен Пашин блокнот, я его тебе, так и быть, отдам, мне-то он совершенно без надобности. Павла завтра хоронят, меня больше ничто с ним не связывает. Отдам я тебе эту чертову записную книжку, но только завтра прямо на кладбище.

— Еще чего захотела — у всех на виду! — буркнул он.

Мне понравилось, что тон его стал менее агрессивным. Это правильно, что я перехватила инициативу.

— Не у всех на виду, а положу заранее там в одно место. Пока все будут Павла хоронить, можешь пойти и взять. У тебя фотографии мертвого Павла и пленку не прошу — все равно не отдашь. Но думаю, ты и сам не станешь эти фотки в милицию посылать — а вдруг да они с перепугу что-нибудь накопают? Я ведь тоже молчать не стану, мне терять нечего. Так что давай разойдемся красиво!

— Там посмотрим! — пообещал голос.

— Ну, смотри, смотри... А пока запоминай, как то место найти, где книжка будет лежать. Значит, от той могилы, где Павла хоронить будут, выберешься на главную дорожку, пройдешь по ней до ручья, перейдешь мостик, потом еще метров сто, пока справа не увидишь склеп на возвышении. На нем написано: «Купец первой гильдии Ферапонт Выпендрютый». Надпись старая, но разобрать можно.

— Ты... это, смотри, — тон был почти растерянный, — если пургу мне гонишь, мало не покажется...

— Как угодно, — сухо сказала я, — не хочешь — не бери. Да не вздумай ночью на кладбище переться — книжки там нет, я ее завтра положу, перед похоронами. И сюда не приходи, тут ее тоже нету. Так что прощай, век бы тебя не видеть и не слышать, — не дожидаясь ответа, я бросила трубку и отключила телефон.

— Ловко ты с ним! — похвалил Вадим. — Кажется, совсем перестала бояться.

— Это потому что ты со мной, — честно ответила я. — Ну что, время позднее, все дела на сегодня, я так понимаю, закончились, давай ложиться?

— М-м-м...

Все понятно, квартира у меня однокомнатная, диван хоть и широкий, но один, и в кухне тоже нет ничего подходящего. Этот малахольный тип глядел на диван и даже, кажется, покраснел.

— Так, — медленно произнесла я, — в чем дело? Что я опять не так сказала? Ты, мой дорогой, хуже, чем свекровь, хотя, надо признаться, ее у меня никогда не было...

— При чем тут свекровь? — искренне изумился Вадим. — И вообще, если ты хочешь, я уйду!

— А сам-то ты чего хочешь? — разозлилась я. — Если не хотел оставаться, зачем тогда вообще приходил? Ты же прекрасно знаешь, что у меня один диван и даже раскладушки нет!

— Но тебе нужно выспаться, завтра тяжелый день.

— Ну-ну, — усмехнулась я, — позволь тебе напомнить, что я здорова, — чтобы не сглазить, я постучала по деревянному подоконнику. — Так что не надо выдавать мне предписания, никто не собирается их выполнять. И вообще, что мы тут выговариваем друг другу? Делай как знаешь... можешь остаться, можешь уйти, я не держу.

— Неужели ты выгонишь меня посреди ночи? — задал он традиционный вопрос.

Спрашивается, где у этого человека логика? Впрочем, у мужчин ее никогда и не было...

Я злобно захлопнула за собой дверь ванной, приняла душ, вернулась в комнату и разобрала диван. Вадим все это время пребывал на кухне, потом тоже удалился в ванную — стало быть, решил остаться. Вслушиваясь в шум воды из ванной, я незаметно задремала — усталость навалилась. Проснулась я от его нежных прикосновений.

— Аня, давай мириться, — бормотал он, — что мы как ненормальные, все время ругаемся.

Знал бы он, как я умею ругаться, тогда бы понял, что с ним я веду себя более чем корректно.

— Я что — тебе совсем не нравлюсь?

— Нравишься, — честно ответила я, спросонья не выбирая выражений, — но какой-то ты... слишком положительный, что ли... Может, это и не плохо, но не в постели...

Целую вечность мы выясняли отношения, и только потом он соизволил меня поцеловать. Дальше все пошло, в общем-то, нормально, без отклонений, доктор не подкачал. В результате заснули где-то после трех ночи, чтобы вскочить по будильнику в шесть утра. Из зеркала на меня смотрела жуткая физиономия с темными кругами под глазами. Оно и к лучшему — пусть все думают, что я скорблю.

Один раз я была вместе с Павлом на могиле его деда — Павлу нужно было приклеить на памятник новую фотографию взамен отвалившейся. Пока он возился с овальным эмалевым портретом деда, я побродила вокруг и ознакомилась с окрестностями.

Эта старая запущенная часть Охтинского кладбища была очень живописна — над крутым берегом заросшего ручья стояли покосившиеся каменные кресты девятнадцатого века, надгробья с рыдающими мраморными ангелами и богатые склепы петербургских купцов.

Поэтому сейчас я легко нашла нужное место. Могила купца Выпендрютого представляла собой квадратное каменное возвышение, обнесенное высокой ажурной металлической решеткой. В центре возвышения, между двумя замшелыми каменными скамьями, узкая лесенка уходила вниз в склеп, где был похоронен сам купец первой гильдии Ферапонт Выпендрютый. Здесь, на этих самых ступенях, я должна была оставить коричневую записную книжку Павла.

Мы с Вадимом поднялись ко входу в ажурную клетку. Ржавая металлическая дверца была прикрыта, но не заперта, а держалась только за счет просунутой в проушины замка палочки. Отворив дверцу, мы поднялись на каменную площадку. Здесь было чисто — должно быть, потомки Выпендрютого следили за прадедушкиной могилой.

Подойдя к ступеням, я с любопытством заглянула внутрь. Полуразрушенная каменная лестница вела вниз, в темную таинственную глубину склепа, откуда тянуло сыростью и могильным холодом. Меня невольно передернуло, но я справилась с этим неприятным чувством: ну, действительно, склеп — он и есть склеп, могила — она и есть могила, и холод в ней должен быть могильный, а какой же еще?

Вход в сам склеп был приоткрыт, небольшая железная дверца имела также проушины для навесного замка, но сам замок отсутствовал. Я подумала, что наверняка сюда наведываются бомжи и хулиганы и из молодечества выпивают в склепе рядом с бренными останками купца первой гильдии, так что, если заглянуть туда, возможно, найдешь пустые бутылки и прочий современный мусор, но проверять это совершенно не хотелось, а перед глазами вставали ожившие трупы, поднимающиеся из гробов, вампиры и прочие веселенькие кадры из фильмов ужасов.

— Чем ты так залюбовалась? — окликнул меня Вадим.

Я сбросила с себя тягостное оцепенение, положила на нижнюю ступеньку лестницы коричневую записную книжку и поспешно выбралась наружу.

Теперь мы должны были подготовить наблюдательный пункт для Вадима.

Благодаря тому, что эта часть кладбища располагалась на крутом берегу ручья, следующие ряды могил амфитеатром поднимались все выше и выше. Поблизости от склепа Выпендрютого была могила некоего статского советника Романовского, украшенная традиционным печальным ангелом, пригорюнившимся на живописной каменной горке. В этой горке зиял таинственный грот. Этот-то грот и показался мне подходящим убежищем для наблюдения за купеческой могилой.

Вадим нагнулся, юркнул в пещеру. Снаружи его можно было заметить только подойдя вплотную, уже в нескольких шагах от могилы он становился совершенно незаметен в глубокой тени искусственного грота.

— Ну как, удобно? — участливо спросила я.

— Как тебе сказать, — послышался из грота глухой полузадушенный голос, — бывало и хуже.

— Но ты сможешь выдержать там два часа?

— Постараюсь, — ответил Вадим с вымученным оптимизмом, — главное, чтобы никто на эту могилу не пришел, а то с перепугу и помереть могут.

— Тебе могилу Выпендрютого хорошо видно?

— Нормально, — мрачно ответил Вадим.

Оставив его на боевом посту, я поспешила к выходу с кладбища, чтобы успеть к месту встречи прежде сослуживцев Павла и прочих участников похорон и чтобы никто из них не заметил, что я уже заранее побывала на кладбище.

Переждать оставшееся до назначенного часа время в окрестностях кладбища было совершенно негде — ни одного захудалого кафе, из магазинов имелся только непонятно из каких соображений помещенный в таком месте секс-шоп с традиционно-лицемерным названием «Интим», да еще обязательный магазин похоронных принадлежностей.

В итоге мне пришлось убивать оставшееся время, прогуливаясь между расставленными по длинному залу гробами, венками и фрагментами кованых могильных оград.

Через час администратор начал на меня нервно коситься, и я сочла за благо выйти наружу и оставшийся час проторчать на солнцепеке напротив кладбищенских ворот.

Наконец с небольшим опозданием подъехал автобус похоронной службы и еще один — с толпой Пашкиных сослуживцев. Прикладывая платочек к сухим глазам, я устремилась навстречу высыпавшей из двух автобусов массовке.

Меня тут же подхватила под руку Ульяна. По случаю похорон она надела черное платье, но это платье было такой длины, что издали его можно было принять за закрытый купальник. Видимо, Ульяна услышала в свое время фразу Коко Шанель, что у каждой уважающей себя женщины должно быть маленькое черное платье, только не совсем правильно поняла, что Коко имела в виду под словом «маленькое». Волосы Ульяны на этот раз были выкрашены в темно-бордовый цвет без всяких парикмахерских излишеств, очевидно, из-за траура.

Она тут же начала нашептывать мне на ухо какие-то последние архитектурные сплетни, но я не слишком вслушивалась в ее трескотню — я следила за Валерием Васильевичем Пересветом.

Шеф архитектурной мастерской, энергичный плотный мужчина среднего роста, был мрачен.

Его угрюмый вид в общем-то вполне соответствовал обстоятельствам и в сочетании с хорошо пошитым черным костюмом составлял пристойный похоронный гарнитур, но внутренний голос подсказывал мне, что мрачность Пересвета вызвана вовсе не скорбью по поводу безвременной кончины ценного сотрудника, а другими, куда более материальными и существенными причинами.

Гроб Павла вытащили из автобуса, и рослые молодые архитекторы, поочередно сменяясь, понесли его по узким дорожкам кладбища к месту вечного упокоения. Вся остальная толпа, негромко переговариваясь, двинулась следом.

На берегу заросшего ручья дорожка пошла в гору и стала похожа своими крутыми изгибами на Военно-Грузинскую дорогу. Архитекторы кряхтели, спотыкались, оскальзывались на поворотах и наконец едва не уронили гроб в ручей.

Проходя мимо грота, украшавшего могилу статского советника Романовского, я искоса бросила взгляд на темное устье пещеры. Вадима не было видно с дорожки, но его присутствие незримо ощущалось, и я была уверена, что он не дремлет на своем посту: этот человек тверд, как доллар, и надежен, как швейцарский банк, и если он пообещал наблюдать за событиями из этого грота, он будет наблюдать за ними, что бы ни случилось, — даже если рядом с ним начнется извержение вулкана или на соседней могиле приземлится корабль инопланетян.

Наконец процессия добралась до могилы Пашкиного деда. Там, возле свежевырытой ямы, дожидались нас бравые жизнерадостные могильщики. Утомившиеся архитекторы со вздохом облегчения опустили гроб на подготовленные козлы и тут же улизнули в сторону, за громоздкий памятник купчихи Растудыкиной, где срочно разлили по пятьдесят граммов, чтобы снять стресс. Тем временем началась официальная церемония прощания. Поскольку тело Павла обгорело до такой степени, что даже специалисты-чудотворцы из морга не могли привести его в пристойный вид, гроб не открывали — к большому моему облегчению: я не знаю, как подействовала бы на меня необходимость подойти к Павлу и приложиться к его холодной щеке... Бр-р! А так — я первой приблизилась к аккуратному дорогому гробу, прикоснулась к нему рукой и отошла в сторонку, изображая скорбь и следя за присутствующими, в особенности — за Валерием Васильевичем.

Ульяна преданно сопровождала меня, по-прежнему что-то нашептывая. Я совершенно ее не слушала, и в конце концов она начала посматривать в мою сторону с обиженным недоумением — видимо, я пропустила момент, когда должна была поддакнуть или выразить вежливое изумление.

А Валерий Васильевич вел себя вполне пристойно, уверенно дирижировал процессом и не делал никаких попыток ускользнуть в сторону и нанести визит могиле купца Выпендрютого. Он объявил открытой гражданскую панихиду и первым произнес краткую сдержанную речь, в которой охарактеризовал покойного как общительного и отзывчивого человека, всегда готового прийти на помощь своим сослуживцам (и особенно сослуживицам, мысленно добавила я, но тут же себя и одернула: ведь Павел как-никак умер, а о мертвых, как известно, говорят или хорошо, или ничего...).

Других достоинств, кроме безусловной общительности и отзывчивости, шеф, наверное, у покойника не нашел и посему передал слово толстой тетке, которая ведала в архитектурной мастерской разными хозяйственными вопросами.

Тетка, громко высморкавшись в мужской носовой платок и всхлипнув, начала простуженным от слез, гнусавым голосом говорить о том, как много потеряла вся их мастерская и она лично со смертью товарища Елисеева (она так и говорила — товарищ Елисеев, причем обращалась непосредственно к стоявшему перед ней закрытому гробу).

Молодые архитекторы, уютно примостившиеся за широкой мраморной спиной купчихи Растудыкиной, разливали уже то ли третью, то ли четвертую бутылку. Они заметно порозовели и говорили уже так громко, что начали заглушать гнусавые причитания заплаканной тетки. Остальные участники панихиды посматривали на них то ли с неодобрением, то ли с завистью, а через некоторое время еще несколько человек, крадучись, перебрались за купчихин памятник.

Бегство за памятник могло бы стать повальным, но Пересвет прошелся по рядам сотрудников суровым начальственным взором, и все оставшиеся замерли на местах.

Я не сводила взгляда с шефа, но он не делал никаких попыток удалиться. Правда, приблизительно на пятнадцатой минуте панихиды Валерий Васильевич начал беспокойно посматривать по сторонам, но мне казалось, что он не выбирает момент для того, чтобы незаметно удалиться, а скорее чего-то ждет или кого-то ищет глазами.

И вдруг в сумочке у меня запищал мобильный телефон. Я шепотом извинилась перед Ульяной и тихонько отошла в сторону, заняв такую позицию, чтобы по-прежнему видеть Валерия Васильевича, но самой быть не слишком на виду.

Прикрыв мобильник платочком, я поднесла его к уху. Звонил, как я и думала, Вадим.

— Я его запер, — проговорил он слегка запыхавшимся приглушенным голосом.

— Кого запер? — удивленно спросила я. — Он здесь!

— Как здесь? — в голосе Вадима явственно послышалась обида. — Как — здесь? То есть как — там, когда он точно здесь? Он пришел за записной книжкой...

— Ладно, подожди, я сейчас приду.

Я отключила мобильник и, плюнув на все условности, бросилась между могилами к месту назначенной встречи — к усыпальнице купца первой гильдии Выпендрютого.

Вадим поджидал меня возле замшелых ступенек, ведущих на каменную площадку.

— Ну, что произошло? — нетерпеливо спросила я, оглядевшись по сторонам и никого больше не увидев.

— Я там ждал-ждал, — начал Вадим, — поза ужасно неудобная, и холодно от камней... в общем, совершенно все тело затекло...

Я посмотрела на него с сочувствием, но не позволила отвлекаться на свое состояние и потребовала продолжать.

— Наконец услышал, что вы мимо идете, всей толпой и с гробом. Услышал и увидел. Ну, приободрился — значит, недолго ждать осталось. И правда, смотрю — идет...

— Кто идет-то? — в волнении осведомилась я. — Шеф, Пересвет то есть, никуда не отходил...

— Ну я не знаю... парень молодой такой... мордатый, волосы светлые и коротко подстрижены, ежиком... и шрам еще на щеке, я хорошо его разглядел.

— Охранник! — вскрикнула я. — Это охранник из архитектурной мастерской, который стоит там на вахте и никого внутрь не пропускает! Редкостный козел!

— Ну, значит, этот козел подошел, нисколько не задумываясь, безо всяких колебаний поднялся по этой лесенке на площадку, вот где мы с тобой стоим, и полез по ступенькам вниз, за книжкой. Пока он спускался, я крадучись к нему сзади подобрался и, как только он наклонился, чтобы книжку поднять, подскочил и пнул его ногой в задницу.

При этих словах глаза Вадима заблестели, я у него такой блеск видела первый раз за все время нашего знакомства. И этот блеск открыл мне глаза на моего скучноватого друга: наши полукриминальные приключения внесли в его однообразную одинокую жизнь свежесть и новизну, влили в его жилы горячую кровь.

— Он от моего пинка покатился кувырком вниз по лестнице и свалился прямо в склеп, а я захлопнул за ним дверцу и заложил болтом. Он тут рядом валялся, наверное, как раз для этого — дверь закрывать...

Действительно, железная дверь склепа была закрыта, и в проушины вместо замка вставлен здоровенный ржавый болт. Из склепа не доносилось ни звука.

— Так он и сейчас там сидит? — удивленно спросила я, невольно понизив голос.

— А куда же ему деться! — удовлетворенно ухмыльнулся Вадим. — Сидит, голубчик!

— А что же так тихо? Может, он шею сломал, когда падал?

— Да нет, он сначала там шуршал и дверь дергал, а потом затих — думает, мы удивимся, что тихо, и полезем проверять, тут-то он на нас и нападет... Ищи дураков! — последние слова Вадим произнес громко, явно адресуя их узнику подземелья.

— Понятно, — я снова понизила голос, — значит, они работают на пару с Пересветом. То-то я во всех действиях и словах шантажиста чувствовала удивительную нелогичность, граничащую с натуральным идиотизмом. Пересвет-то, тот поумнее будет, а этот — круглый дурак, это у него на физиономии написано, и при этом пытается, наверное, самостоятельность проявлять...

— Ну и что мы с ним будем делать? — Вадим задумчиво покосился на дверь склепа.

— А ничего, — громко ответила я, — оставим его там. Пусть посидит, поразмышляет... Ему это будет только полезно. Глядишь, поумнеет немного... Хотя это, конечно, маловероятно.

— А он там от голода не помрет?

— Не думаю. Выберется как-нибудь... со временем. Или кто-нибудь его услышит. А если похудеет немного — так это тоже полезно. Видел, какую он морду наел?

На этой мажорной ноте мы с Вадимом расстались, наскоро поцеловавшись и договорившись встретиться позднее и обсудить наши дальнейшие шаги. Мне нужно было возвращаться к могиле Павла, поскольку столь долгое отсутствие на панихиде могло вызвать горячее неодобрение общественности.

А у гроба Павла речи все еще продолжались. В данный момент выступал представитель родственников покойного, бравый шестидесятилетний дядечка с загорелым обветренным лицом. Дядечка называл покойного Павла «племяш» и с чувством рассказывал, как они с племяшом на пару крыли какую-то крышу. Я сразу же вспомнила светлой памяти домик в деревне Зайцево.

От этих родственных воспоминаний затосковали решительно все, а большая часть архитектурной мастерской уже в открытую устремилась за купчиху Растудыкину.

Валерий Васильевич подозрительно и с некоторым испугом покосился на меня — думаю, он дорого бы дал, чтобы узнать, куда я уходила. Он явно был не в своей тарелке и даже не принимал никаких мер по восстановлению дисциплины в архитектурных рядах и по пресечению массового бегства подчиненных за купчихин памятник.

Наконец все закончилось, родственники и сослуживцы потихоньку потянулись к выходу. Уже за оградой, перед тем как сесть в автобус, ко мне подошла родственница Павла, кажется, жена того самого дяди, и, неприязненно поглядывая на веселых архитекторов, сообщила, что квартира Ольги Павловны этакую прорвищу народу не вместит, тем более что эти уже помянули слишком здорово. Так что родственники решили собраться только своей семьей, а я, если хочу, могу к ним присоединиться. Я вежливо поблагодарила и отказалась. Тетка не очень настаивала, по ее представлениям, я была Павлу никто. Вот если бы жена, а то так — подруга... да, может, у него их десять было!

Вадима уже не было, нас с Ульяной подвез до метро один непьющий архитектор. Шефа я как-то упустила из вида.

Пройдя со всей толпой родных и знакомых покойного до ворот кладбища, Валерий Васильевич Пересвет отошел в сторонку, дождался, пока все расселись по автобусам и машинам, и наконец достал из кармана мобильный телефон, который уже больше получаса трясся в его кармане в истерических судорогах вибро-вызова. Поднеся телефон к уху, он услышал отчаянный истошный вопль:

— Шеф, шеф! Что вы не отвечаете?

— Я слушаю! — злым и недовольным голосом ответил Пересвет. — Что у тебя стряслось? Куда ты провалился?

— Вот именно, провалился, — верещал голос в трубке, — вернее, меня столкнули! Столкнули и заперли!

— Что ты болтаешь? — устало изумился Пересвет. — Кто тебя столкнул? Где тебя заперли? Можешь ты по-человечески говорить?

— Шеф! Освободите меня! Я вам все объясню!

— Да где ты, черт бы тебя побрал!

— В могиле!

— Как — уже? Ну, оттуда освободить трудно!

— То есть не в могиле, а в склепе! По дороге, как к той могиле идти, где сегодня Елисеева хоронили, недалеко от мостика, клетка такая, типа беседки решетчатой, и там склеп купца Выпендрютого, так вот меня в этом склепе заперли... Помогите, шеф! Мне отсюда не выбраться!

— Оставить бы тебя там совсем... из воспитательных соображений! — недовольно проворчал Пересвет. — Ну как тебя угораздило в этот склеп забраться?

— Приходите, шеф! Я все вам здесь расскажу!

Валерий Васильевич убрал мобильник в карман, огляделся по сторонам и, убедившись, что за ним никто не наблюдает, двинулся в обратный путь по кладбищенским дорожкам. Перейдя по узкому мостику ручей, он увидел невдалеке от дорожки ажурную решетку и внушительное надгробье купца первой гильдии Выпендрютого. Пересвет поднялся по ступенькам на площадку, затем спустился ко входу в склеп и прислушался. За металлической дверцей с круглым сквозным окошком царила тишина.

— Эй, ты здесь, что ли? — вполголоса окликнул Валерий Васильевич безмолвного узника.

— Это вы, шеф? — раздался из склепа глухой негромкий голос, и в круглом окошечке появилась упитанная обиженная физиономия неподкупного охранника архитектурной мастерской. — Шеф, выпустите меня скорее отсюда, я тут от холода совсем уже окоченел!

— Какой холод? — удивился Пересвет. — Лето на дворе, жара!

— Это снаружи жара, — охранник демонстративно постучал зубами, — а здесь, в склепе, колотун! Выпустите меня скорее!

— Ты сперва мне объясни, соколик, как ты там оказался! — в голосе Пересвета прозвучала недвусмысленная угроза.

— За книжкой... за книжкой я пришел... — ответил охранник, смущенно потупив взор.

— За книжкой? За какой еще книжкой? — Валерий Васильевич удивленно поднял брови.

— За записной книжкой Павла Елисеева... она мне обещала ее здесь передать... и вот книжка — вот она, — в окошке появилась коричневая кожаная книжица, — а только когда я за этой книжкой нагнулся, меня кто-то сзади пнул, а потом за мной дверь заперли...

— И этому человеку мы доверяем безопасность своей мастерской! — с деланым пафосом произнес Валерий Васильевич и ловким движением выхватил из окошечка коричневый блокнот.

— А теперь рассказывай.

— Что рассказывать, шеф?

— Все рассказывай. Что это за книжка, откуда она взялась и какой самодеятельностью ты занимаешься за моей спиной?

— Вы... выпустите меня, шеф, а то я здесь от холода совсем околею, выпустите, я вам снаружи все расскажу!

— Потерпишь! — Пересвет был непреклонен. — Рассказывай, если хочешь на свободу!

Охранник пригорюнился и начал рассказывать, периодически прерывая повествование, чтобы немного подвигаться, и стуча зубами от могильного холода.

— Значит, вы меня послали в ту пятницу это... с Пашкой Елисеевым разобраться... ну чтобы под ногами, типа, не путался...

— Дальше, — сурово проговорил Пересвет, — то, что я и так знаю, можешь пропускать.

— Ну, я проследил за ним до дома той девки... Они здорово с ней ссорились. Ну, думаю, хорошо — все на нее и спишут. Обычное, мол, бытовое убийство на почве ревности... или как там у них, у ментов, называется...

— Свои мысли скудоумные тоже можешь пропускать! — рявкнул Пересвет. — Они никому не интересны.

— Ну, короче, — продолжил охранник обиженным тоном, — я на лестнице у них притаился, вдруг смотрю — девка выбежала, и на улицу — за сигаретами, что ли. Вот, думаю, везет! Открыл отмычкой дверь, тихонько захожу... а Пашка-то на кухне стоял, но шаги все-таки услыхал. «Что, — говорит, — вернулась?» — и начал ее по-всякому костерить. Видно, достала его девка окончательно. Я на кухню зашел — здравствуй, говорю, Павлик, как дела, как здоровье? Он, конечно, обалдел: «Ты, — говорит, — как здесь оказался? Да чего тебе тут надо?» Ну, в общем, погнал пургу. А я, как вы велели, огляделся, нашел ножик подходящий, сбоку к Павлику подошел и — хрясь его ножом за ухо! Он только ухнул, будто филин, и повалился. А я в окно выглянул, смотрю — девка его уже возвращается, ну и выскочил из квартиры, пока она меня не застала...

— А про записную книжку, конечно, забыл? — с притворным спокойствием проговорил Валерий Васильевич.

— Ну... — охранник явно смутился, — я как из квартиры вышел, так сразу и вспомнил про книжку... на лестнице снова спрятался, подожду, думаю... тут эта девка вернулась, а потом вскорости подруга ее приехала. Я сижу, жду... Потом гляжу — они труп потащили, видно, прятать куда-нибудь повезли. Ну, думаю, настоящая удача — сейчас без них спокойно поищу в квартире. Дождался, пока они уехали, дверь снова тихонько открыл и всю квартиру вверх дном перевернул...

— Я представляю! — вставил реплику Пересвет.

— ...Перевернул, но книжки не нашел, — продолжал охранник свою исповедь. — Тогда я подумал, что книжка была у Павла в кармане...

— А ты, конечно, его не обыскал? — тоскливо протянул шеф. — Побоялся покойничка обшарить?

— Да не то что побоялся, — охранник был явно смущен, — но как-то... не подумал.

— Да, насчет «подумать» — с этим у тебя напряженно!

— Потом я решил проверить — может, он эту книжку у матери прятал... Адресок у меня был, и я к ней на следующий день наведался. Тетку саму маленько оглушил, квартиру обыскал — и ничего!

— Идиот! — прошипел Пересвет. — Ну какой же ты идиот! Ведь ты же мне доложил, что все выполнил чисто, записную книжку уничтожил, следов не оставил...

— Я надеялся все закончить самостоятельно, — надувшись, пробубнил охранник.

— Самостоятельно? — взвился Пересвет. — Да ты самостоятельно шнурки на ботинках завязать не сможешь! Господи, ну зачем я с тобой связался? Зачем вообще взял тебя на работу? Ради матери твоей, как-никак мы родственники, хоть и дальние... Просила она за тебя... Ну, рассказывай дальше, недоумок чертов!

Пропустив ругань мимо ушей, охранник продолжил:

— Ну, я хотел все аккуратно закончить, думаю, раз книжки нет ни в той квартире, ни в другой — значит, она у этой девки... Позвонил ей и говорю: «Отдай книжку, или заложу тебя ментам, что ты Павла убила... Я все знаю, мол, и улики у меня есть...»

— Какие еще улики? — насторожился Пересвет.

— Фотографии... я Павла мертвого на всякий случай «Полароидом» сфотографировал.

Пересвет позеленел.

— Ты, я погляжу, совсем слаб на головку? — проговорил он тихим безнадежным голосом. — И где же теперь эти фотографии?

— Одну я ей под дверь подсунул, чтобы припугнуть, а вторая фотография у меня...

— Дай мне сейчас же эту фотографию! Ты хоть понимаешь, что это против тебя самого стопроцентная улика?

— Почему это? — обиженно проговорил охранник, но тем не менее фотографию протянул в окошко.

— Потому что твоим аппаратом сделана, идиот несчастный!

Валерий Васильевич спрятал снимок в карман и усталым голосом проговорил:

— Ну, валяй, рассказывай дальше про свою художественную самодеятельность!

— Ну что тут рассказывать, — пробормотал охранник, — я же хотел как лучше...

— А получилось как всегда!

— Потом я ей, девке этой, еще несколько раз звонил и приезжал в тот дом, чтобы ее припугнуть... но вы не думайте, я ей на глаза ни разу не попадался!

— Ей, может быть, и не попадался, а кто-нибудь другой тебя вполне мог увидеть... Дальше!

— Ну что дальше... Потом она куда-то пропала, а когда снова появилась, пообещала эту книжку отдать сегодня на похоронах. То есть была у нее эта книжка, я правильно догадался! А только когда я сюда пришел и за книжкой наклонился, меня сзади кто-то толкнул, я упал и отключился, а когда от холода пришел в себя — смотрю, дверь заперта...

— Да-а, — констатировал Пересвет, — правильно говорят, глупость не лечится. Ты хоть понимаешь, что попался в самую примитивную ловушку? Тебя вычислили, сфотографировали. Она у нас в мастерской была, так что знает теперь точно, кто ты такой. Так что извини, дорогой, ты сам себе могилу выкопал.

С этими словами Валерий Васильевич достал из кармана небольшой плоский пистолет, вскинул руку и выстрелил в круглое окошечко. На лбу охранника раскрылся черный цветок пулевого отверстия. Его откормленное тупое лицо на мгновение застыло в глубоком изумлении и тут же пропало в темноте. С глухим стуком охранник рухнул на холодный каменный пол склепа.

Валерий Васильевич Пересвет огляделся по сторонам, убедился, что его никто не видел, и торопливо зашагал к выходу с кладбища.

Вечером того же дня, когда Вадим вернулся из больницы и мы мирно, совершенно по-семейному пили чай, зазвонил телефон.

Это была Елена Вячеславовна, чрезвычайно растерянная и взволнованная.

— Вадим Романович, — начала она, когда услышала в трубке хорошо знакомый и внушающий доверие голос своего лечащего врача, — помните, вы просили меня позвонить, если со мной произойдет что-то необычное?

— Да, конечно, — коротко ответил Вадим.

— Так вот, оно произошло.

— И что же это?

— Вадим Романович, — голос ее стал еще более смущенным, — я не хотела бы говорить об этом по телефону.

— Понял, — мгновенно отреагировал Вадим, — хорошо, выходите из дома через полчаса, мы подъедем к вам на машине.

Мы еле успели к назначенному времени приехать на улицу Матроса Бодуна. Елена Вячеславовна уже прогуливалась возле своего дома, нервно поглядывая на часы. Вадим открыл дверцу и усадил ее на переднее сиденье машины.

— И что же необычного с вами произошло? — подтолкнул он ее, видя, что женщина не решается начать.

Елена Вячеславовна покосилась на меня, и Вадим успокоил ее:

— Вы можете спокойно говорить при Ане, она в курсе вопроса и очень помогает мне...

Вот как оно оказывается! Это я ему помогаю! Я до сих пор почему-то думала, что все обстоит совершенно наоборот. Однако из тактических соображений я промолчала, а Елена Вячеславовна наконец решилась и начала рассказывать:

— Самое необычное, что со мной произошло, — мне подменили собственного мужа.

— Вот как? — Вадим явно обрадовался. — Он стал более внимателен к вам, заботлив? Я ведь говорил, что...

— Более внимателен? — Елена Вячеславовна желчно рассмеялась. — Да он стал приходить домой пьяным! При всех его недостатках такого с ним никогда не бывало! Ни разу в жизни! И даже... — Елена Вячеславовна понизила голос и оглянулась, будто проверяя, не подслушивает ли ее кто-нибудь посторонний, — я заметила на его щеке след губной помады! Если бы я не знала Сеню так хорошо, как я его знаю, я могла бы подумать, что у него появилась женщина!

«Интересно, а какое еще объяснение ты нашла этой помаде?» — подумала я в свою очередь.

— Но я, собственно, хотела рассказать вам не об этом... Самое удивительное — это то, что Сеня вдруг проявил необыкновенный интерес к моей родне.

На какое-то время она замолчала, и Вадим негромко кашлянул, как бы напоминая ей, что он по-прежнему здесь и что он — весь внимание.

— Так вот... сначала он пришел пьяный, пьяный и отвратительный, и вел себя ужасно, просто невыносимо хамски, всячески старался оскорбить и унизить меня... А потом, на следующий день, его как подменили — он принес коробку конфет, был ко мне подчеркнуто внимателен... но как-то очень назойливо, неприятно внимателен, как будто ему от меня что-то нужно. И все время заговаривал со мной, наводя разговор на покойную тетю Лиду и ее родственников — кто были ее родители, да кто были ее деды, и так далее... А ведь до сих пор он ни разу в жизни не поинтересовался никем из моей родни, а саму тетю Лиду на дух не выносил, даже слышать о ней не хотел, не то что когда-нибудь ее навестить! И вот, после этого, такой неожиданный интерес... Согласитесь, это более чем странно!

— Да, конечно, — подтвердил Вадим и переглянулся со мной.

— Ну, вот я вам и позвонила, — закончила Елена Вячеславовна в своей обычной неуверенной, как бы извиняющейся манере.

И тогда мы с Вадимом, то дополняя, то перебивая друг друга, рассказали ей всю историю — по крайней мере, как мы ее понимали. И про находку в старом сейфе, и про то, что именно из-за этого погибла ее тетя Лида... Конечно, об убийстве Павла мы говорить не стали — и без того для бедной женщины всего этого оказалось более чем достаточно. И фрагменты французского письма, найденного в корзине, Вадим подробно ей пересказал. На этом месте она особенно разволновалась:

— Ванечка — это наверняка дядя Лидии Андреевны, младший брат ее отца. И представьте, Сеня именно про него упорно расспрашивал! А ведь раньше он никогда не слышал о его существовании!

Вадим завел свою обычную песню:

— Елена Вячеславовна, успокойтесь, вам совершенно нельзя волноваться! — и начал считать ее пульс.

Она от него отмахнулась:

— Не до того! Как вы можете объяснить этот странный Сенин интерес?

Вадим посмотрел на нее испытующе — выдержит ли она горькую правду — и выпалил:

— Мне кажется, что ваш муж каким-то образом связан со злоумышленниками... с теми, кто убил вашу тетю Лидию Андреевну, и они поручили ему выяснить, о ком говорится в этом французском письме, кого в вашей семье могли называть «добрым ангелом» и «спасительницей Ванечки». Это он и пытается выспросить у вас...

Елена Вячеславовна слушала его с явным недоверием.

— Не знаю... — проговорила она наконец, — конечно, Сеня удивляет меня последнее время, стал совершенно другим человеком, но чтобы он связался с преступниками, убийцами...

— А все-таки, кого, действительно, имеет в виду ваш предок, когда пишет о «добром ангеле»? Ведь, насколько я вас понял, Ваня погиб во время Гражданской войны, никто его не спас... С другой стороны, это письмо написано до революции, значит, Федор Алексеевич подразумевал какой-то другой, гораздо более ранний случай, тем более что он называет сына «Ванечкой», как ребенка...

— Действительно, — ответила Елена Вячеславовна после минутного раздумья, — тетя Лида как-то рассказывала мне, что в детстве с ее дядей Ваней случился несчастный случай. Он с родителями и старшим братом жил летом на даче, в Териоках, и играл на берегу озера. Няня зазевалась, маленький Ванечка упал в воду и начал уже тонуть, но тут, к счастью, собака, сенбернар, бросилась вслед за ним в озеро и вытащила из воды, ухватив за рубашонку. Так вот, на эту собаку Ванечкины родители потом чуть ли не молились...

— Норочка! — воскликнула я, потрясенная собственной догадкой. — Элеонора Дузе!

— Совершенно правильно, — улыбнулась Елена Вячеславовна, — Норочка и была спасительницей и добрым ангелом.

— Поэтому ее диплом и висел у вашей тети на видном месте, рядом с семейными фотографиями!

— И вполне логично, — вступил в разговор Вадим, — что, когда Федору Алексеевичу понадобился пароль, который легко вспомнил бы каждый член семьи, но и в голову не пришел бы никому из посторонних — он вспомнил про эту замечательную собаку, про Элеонору Дузе.

— И вы считаете, что именно это хотел узнать у меня Сеня? — в голосе Елены Вячеславовны по-прежнему звучало легкое недоверие.

— По крайней мере, если он снова будет спрашивать вас об этом, я советую вам придумать какую-нибудь другую трогательную историю и назвать другое имя спасительницы... И самое главное, я очень прошу вас ни в коем случае не волноваться!

Утром Вадим уехал к себе в больницу, и я тоже решила пойти на свою работу. Не работать — упаси бог! — а порвать всяческие отношения с этой фирмой, высказать поганцу Олешку, своему распрекрасному шефу, все, что я думаю о людях, которые способны сдать женщину, свою сотрудницу, бандитам, да заодно и забрать у него свою трудовую книжку.

Когда я появилась в офисе «Латоны», секретарша Ленка вытаращила на меня глаза:

— Анюта, ты где же пропадала? Я уже не знала, что и думать! Домой звоню — не подходишь, на мобильник звоню — отключен...

— «Сам» на месте? — вместо ответа спросила я, мотнув головой в сторону директорского кабинета. — Хочу ему напоследок морду расцарапать, давно руки чешутся.

— Ой! — восхитилась Ленка. — Жаль, посмотреть нельзя. Подожди, у него сейчас какая-то шишка сидит.

Я подумала — не устроить ли скандал при «шишке», но решила, что это уже будет перебор и лучше подождать. Ленка по традиции налила мне растворимого кофейку, достала пачку сигарет, и в это время в офис вошел новый посетитель.

В первый момент я его даже не узнала и, только когда он поздоровался с нами высоким блеющим голоском, с удивлением поняла, что передо мной — пресловутый скульптор Афанасий Козлятьев, автор бесчисленных парнокопытных изваяний.

Но как он неузнаваемо изменился!

Вместо длинного грязно-серого свитера из козьей шерсти на скульпторе был аккуратный, хотя и не новый, светло-бежевый пиджачок в розовую клеточку; лицо его, хотя казалось грустным и растерянным, несколько округлилось и порозовело, а самое главное — он лишился основного своего украшения, реденькой козлиной бороденки, которой прежде невероятно гордился.

И еще одно, не менее важное изменение произошло с Афанасием Леонтьевичем: он утратил свой знаменитый, непередаваемый и непереносимый козлиный запах. Правда, от него несло теперь чем-то другим, неуловимо знакомым, но я не сразу поняла, что мне напоминает этот новый козлятьевский парфюм.

— Девочки, дорогие! — расплылся скульптор в улыбке. — Как я рад снова вас видеть!

— Садитесь, Афанасий Леонтьевич, — прощебетала вежливая Ленка, пошире открывая на всякий случай окно, — я вам сейчас тоже кофейку приготовлю.

— Спасибо, спасибо, — Козлятьев устроился рядом со мной, — а у меня-то, девочки, какие неприятности... охладели пошлые европейцы к настоящему искусству, перестали ценить мои шедевры, не покупают больше парнокопытных! Не поймешь их, некультурных конъюнктурщиков: то нравились мои козлики, а то вдруг — смотреть не хотят! Все, что наваял, вернули, всю партию!

— Да что вы говорите? — сочувственно пропела я, в душе переживая тихую тайную радость: справедливость восторжествовала, и Козлятьев больше не будет похваляться на каждом углу, что наводнил живописную Скандинавию своими рогатыми-бородатыми уродцами... Хотя, насколько я понимаю, он и раньше поставлял их исключительно на финские свалки, служа прикрытием для перевозки наркотиков... Тьфу! Я совершенно запуталась в этой скульптурно-криминальной эпопее.

А Козлятьев тем временем продолжал ныть:

— И ведь как покупали! Как покупали моих рогатеньких! Только и повторяли — еще, еще привозите! И вдруг — как отрезало! Видно, чьи-то происки, чьи-то интриги... Не иначе, Васька Баранов подсуетился... И Гена, менеджер мой, тут же исчез, будто его козел языком слизнул. Пока был успех — Гену из моей мастерской не выгнать, а как успех прошел — так пропал, даже телефона не оставил...

Козлятьев пригорюнился, отхлебнул остывший кофе и вдруг, жизнерадостно встрепенувшись, полез во внутренний карман своего клетчатого пиджака:

— А у меня, девочки, гениальная идея. Если эти паразиты козликами пресытились, так, может, начать новый период в своем творчестве?

И Козлятьев протянул нам на ладони керамическую статуэтку, изображавшую розовую толстенькую свинку с лихо закрученным крючком маленького хвостика и румяным девичьим личиком.

И тут я поняла, что мне напоминает новый «аромат» Афанасия Леонтьевича. Как-то в деревне я проходила мимо свинарника, и оттуда пахло приблизительно так же...

Дверь Олешкиного кабинета распахнулась, и из него вышла импозантная внушительная дама приблизительно пятьдесят шестого размера. Дама хранила на лице величие, соответствующее как минимум владелице казино или сети антикварных магазинов. Олешек бежал за ней, как цирковая собачка за цирковым же слоном, что при его комплекции выглядело смешно, и, искательно заглядывая в лицо сиятельной посетительницы, подобострастно мурлыкал:

— Ну, мы можем надеяться?

В дверях офиса дама повернулась к Олешку и неожиданным для женщины густым басом изрекла:

— Надеяться можно всегда!

Как только дверь за посетительницей захлопнулась, Олешек сразу сделался выше и крупнее: из робкого просителя он превратился в грозного начальника. Увидев же меня, он вырос еще вдвое и зарокотал, как июльская гроза:

— Соколова! Ты почему здесь? Ты что тут делаешь? Кто тебя пустил? Да я тебя немедленно уволю! Да ты сколько же это дней прогуляла? Немедленно уволю!

— Очень хорошо! — ответила я гордо и независимо. — Только это не ты меня уволишь, а это я сама уволюсь! Потому что я и дня не хочу работать с человеком, который подставляет своих сотрудников!

— Кто подставляет, кого подставляет, как подставляет? — Олешек несколько сбавил тон и чуть отступил перед моим молодым напором. — А машина-то пропала! А подпись-то твоя!

— Бандитам сдал? Сдал! — развивала я наступление. — Машина как пропала, так и нашлась, Витька-паразит в аварию на ней попал, и ты это прекрасно знаешь, а подпись мою подделали... И вообще ты знаешь, что эти бандиты через твою фирму вывозили? То-то! А если стукнуть? И про твои шашни с Аленой тоже все знаю! А про это могу жене стукнуть! И вообще тебе давно на диету пора садиться, а то скоро ни в одну дверь не пролезешь! Короче, сию секунду отдавай мне трудовую книжку и выходное пособие! Ноги моей больше не будет в этом свинарнике, — и я злорадно оглянулась на Козлятьева, который с растерянным видом переводил взгляд с меня на Олешка.

При упоминании имени Алены Олешка как подменили — ведь все в фирме отлично знали, как он боится свою жену Веронику. Он побледнел, вытер ладонью обильный пот, струившийся со лба, и кивком пригласил меня в кабинет.

— Прошу!

Я вошла, пожелав на прощание Афанасию Козлятьеву новых творческих успехов на поприще ваяния.

— Послушай, Анна, — нервно заговорил Олешек, плюхаясь в кресло, — ну чего ты от меня хочешь? Ты пойми: явились трое сюда в кабинет, стали угрожать, а я же ничего не знал, что там творилось с этими проклятыми скульптурами!

— Должен был знать, — наставительно произнесла я, — ты же как-никак начальник.

— Я думал, может, ты действительно за моей спиной проворачиваешь свои делишки...

— Это не я проворачивала, а твоя бывшая любовница Алена! — крикнула я, страшно разозлившись.

— Тише, — он с испугом покосился на стены, как будто они имели уши.

— Раньше надо было думать, когда ты с ней спал, — не успокаивалась я, — вообще-то мне все равно, с твоей женой я не дружу, мне до нее дела нет, но Алена лично мне устроила грандиозные неприятности, и именно ты ей в этом помогал!

— Я же не знал... — промямлил Олешек.

— Незнание не освобождает от ответственности! — изрекла я злорадно. — Так что жди, возможно, твоей персоной вплотную заинтересуется милиция... или бандиты.

Он был мне ужасно противен — толстый, потный, трясущийся от страха. Пускай теперь мучается и сидит со своей Вероникой — тоже, доложу я вам, то еще наказание...

На прощание расцеловавшись с Ленкой, я закрыла за собой дверь офиса и вздохнула с облегчением.

К вечеру я заскучала. Вадим позвонил и сказал, что скоро приедет, в квартире у него я навела относительный порядок, по телевизору ничего интересного не показывали, я изучила уже три газеты с объявлениями на предмет поиска новой работы и теперь совершенно не представляла, чем еще заняться.

И тут очень кстати раздался телефонный звонок.

— Аня? — голос у Елены Вячеславовны был не то нервный, не то испуганный. — Аня, это я... а дома Вадим Романович?

— Он недавно звонил, сказал, что скоро придет, а что случилось? — забеспокоилась я.

— Да, случилось... — она замолчала, — но... я не уверена.

— Господи, да говорите, Елена Вячеславовна, тут не до сомнений, — взмолилась я, — все это очень серьезно...

— Действительно, тетю Лиду убили из-за этого... — тихо, убеждая саму себя, проговорила Елена Вячеславовна.

— Ну так что?

— Он пришел, — со вздохом начала она, и я сразу поняла, что «он» — это ее ненаглядный Сенечка-козел, кому же еще и быть-то, — он пришел, такой... вежливый, ласковый... давай, говорит, проведем сегодня тихий, семейный вечер... поужинаем при свечах...

— Так-так, при свечах, — протянула я, — у вас что — электричество отключили?

— Вот и я говорю — зачем свечи жечь, когда белые ночи и так все хорошо видно? — при этих словах Елена Вячеславовна издала не то всхлип, не то смешок.

— Да бросьте вы про свечи-то! — не выдержала я.

— Простите, никак сосредоточиться не могу. Ну, значит, сели за стол, он бутылку шампанского даже купил.

— С какой такой радости?

— Семейный вечер, — теперь уже я ясно слышала сарказм в голосе своей собеседницы, — тем более что дети в поход ушли, мы дома одни были. Короче, стал он меня расспрашивать снова о предках. И кем у тети Лиды отец был, да из какой он семьи, да куда делись дед с бабкой, да куда делся брат отца Иван Скавронский?

— А вы что?

— А что я? Как договаривались — тяну резину, притворяюсь, что ничего не помню, что маразм у меня и склероз. Семен еще шампанского мне подливает... редкостная гадость, скажу я вам, видно, он бутылку в ларьке купил, там шампанским настоящим и не пахнет!

Я несколько удивилась таким речам Елены Вячеславовны, но отнесла их за счет выпитого шампанского...

— Дальше...

— Дальше он все настойчивее становится, а я притворилась, что опьянела. Рассказываю ему всякие случаи из семейной хроники, причем те, что с моей мамой происходили и с тетей Лидой уже после войны. А ему-то, видно, нужно знать, что было до революции! Наконец терпение у него, видно, лопнуло, он напрямую уже спрашивает: кто, мол, спас Ванечку? А я-то откуда знаю, говорю, я его, Ванечку этого, в жизни не видела, сгинул Ванечка в Гражданскую войну. Тогда он рассердился и говорит: какую женщину в вашей семье называли добрым ангелом, спасительницей Ванечки? От чего она его спасла и как ее зовут?

— Круто! — вставила я. — Совсем муженек вас за дуру держит!

— Ага, а меня будто стукнуло — вот как оно обернулось! Я ведь вам с Вадимом Романовичем не очень поверила: чтобы Сеня с бандитами связался, думаю, да ни за что! И вот когда он прямо процитировал то место из письма, про которое вы рассказывали, я все поняла.

«Наконец-то, — подумала я, — лучше поздно, чем никогда».

— И что вы ему сказали? — забеспокоилась я.

— Я говорю, что слышала, как мама как-то рассказывала о том, что в детстве Ванечку чуть не переехала карета. И гувернантка его в самый последний момент из-под колес выхватить успела. Тут Семен прямо затрясся весь. «Как ту гувернантку звали, — кричит, — забыла небось?» Я еще посидела немножко, вроде вспоминаю, а потом и говорю: звали ее мадемуазель Бонасье, я точно вспомнила. Вот с тех пор в нашей семье и считается, что добрый ангел, кто спас Ванечку, — это мадемуазель Бонасье.

— Почему Бонасье? — удивилась, в свою очередь, я.

— Сама не знаю, — призналась Елена Вячеславовна, — ляпнула первое, что в голову пришло, вспомнились «Три мушкетера»...

— Это все? Или еще что-нибудь было? — требовательно спросила я.

— Да что было? — с неожиданной злобой ответила Елена Вячеславовна, — как услышал он все это, так сразу засуетился и заспешил. Мне, говорит, тут надо на минутку отлучиться, я, говорит, скоро... Я кричу — как же тихий семейный вечер при свечах? А он только рукой на бегу махнул — и был таков!

— Давно? Давно слинял-то? — спросила я.

— Да уж с час будет...

— Как же вы за ним не проследили, Елена Вячеславовна, — огорчилась я, — может быть, что-то нужное узнали бы. Ведь он небось побежал Пересвету докладывать про пароль...

— Да знаю я, куда он пошел! — с досадой ответила она. — В ту, теткину квартиру. Потому что у меня ключи от нее пропали из сумочки. Но если вы думаете, что это так важно, то можно туда сейчас поехать и поймать их с поличным.

— У вас же ключей нет!

— Так это тех нет, теткиных, а она мне еще раньше давала второй комплект, запасной.

— Едем! Вот как раз Вадим пришел.

Я быстренько обрисовала ему ситуацию, и Вадим согласился, что поехать надо хотя бы для того, чтобы понаблюдать за домом.

— Что там наблюдать! — решительно высказалась при встрече Елена Вячеславовна. — Надо раз и навсегда выяснить все!

Мы с Вадимом переглянулись за ее спиной.

— Елена Вячеславовна, вы уверены, что это не будет вам во вред, — засуетился он, — может быть, мы сами...

— Нет уж! — она решительно тряхнула головой. — Едем!

И мы поехали на квартиру ее покойной тети Лидии Андреевны. Елена Вячеславовна всю дорогу молчала. Я тоже помалкивала. Что-то подсказывало мне, что очень скоро так или иначе дело наше решится.

Мы не стали подниматься на лифте, хоть Вадим и пытался возражать. Елена Вячеславовна просто чуть запыхалась.

На площадке было тихо. Я приложила ухо к дверям квартиры и прислушалась. Вдалеке слышались голоса, мужской и женский, но, возможно, — это у соседей работал телевизор.

Елена Вячеславовна достала из сумочки ключи и решительно отперла дверь. Вадим попытался отодвинуть ее в сторону и войти первым. Я тоже не хотела остаться последней, поэтому мы все трое ввалились в прихожую одновременно.

В тетиной квартире прихожая была маленькая, так что мы пролетели ее без труда и оказались в комнате. И застали там такую картину.

У окна стояла высокая девица с длинными светлыми, почти белыми волосами. На девушке была униформа девицы легкого поведения, как выразилась бы Елена Вячеславовна, а говоря по-простому, самый шлюшистый комплектик: черный кружевной лифчик, черный кружевной пояс и черные чулки. Девица лениво курила, выпуская дым в форточку.

Сам виновник торжества — муж Елены Вячеславовны Сеня — половой гигант и любимец женщин — возлежал на диване в самой соблазнительной позе, а именно: скрестив тощие бледные ноги и далеко отставив в сторону руку с банкой пива. Реденькие волосики, ранее тщательно уложенные, чтобы прикрывать плешь, теперь были растрепаны, и она, эта самая плешь, вызывающе блестела под лучами заходящего солнца. Сеня был здорово пьян и почти гол, в сатиновых трусах в трогательных голубеньких цветочках.

Завидев наше трио, Сеня выпучил глаза и разинул рот, потом громко сглотнул и вымолвил:

— Ляля! Какими судьбами?

— Елена Вячеславовна! — тут же сказал Вадим. — Помните о своем сердце! Никаких волнений! Помните, сердце — это главное...

— Отвали! — процедила Елена Вячеславовна.

Она вырвала у него свою руку, прошла вперед и этой самой рукой залепила своему мужу Сене здоровенную пощечину. Сеня клацнул зубами и выронил банку с пивом.

— Мразь! — прошипела жена прямо в Сенину морду.

— Елена Вячеславовна! — Вадим все порывался схватить ее за руку, чтобы посчитать пульс.

— Да отвали ты! — крикнула она, и Вадим на время отстал.

— Ляля! — Сеня прижал руки к сердцу и встал на диване во весь свой небольшой рост. — Ляля! Ты все не так поняла!

— Что-о? — протянули мы хором. — Не так поняла?

Даже меня проняло от такой наглости. Он еще будет отпираться! Попался — так отвечай! Очевидно, Елена Вячеславовна тоже так считала, потому что схватила своего Сеню за плечи и начала трясти, как грушу. Сеня пытался возражать, он что-то говорил быстро и неразборчиво, потом упал на колени тут же, на диване.

И за всеми этими увлекательными событиями мы как-то ослабили контроль и упустили девицу. Она тихонько просочилась в прихожую и улизнула из квартиры, прихватив сумочку и одежду. Ловкая бестия, доложу я вам!

Опомнились мы только, когда в прихожей хлопнула дверь. Вадим кинулся было на лестницу, но девки и след простыл.

— Ляля! — между тем восклицал Сеня. — Ты не понимаешь! Я старался для семьи, для тебя и для наших детей... это все гораздо серьезнее, чем ты думаешь...

Елена Вячеславовна подошла к окну, взяла сигарету из пачки, брошенной девицей, и взглядом поискала зажигалку.

— Елена Вячеславовна, — тут же взвился Вадим, — при вашем состоянии это гроб!..

— Слушай, иди ты куда подальше! Кончай лечить! — закричали мы хором, после чего я нашла в сумочке зажигалку и дала ей прикурить.

Сеня спрыгнул с дивана и отважился подойти поближе, бормоча что-то. Вид у него — голого, трусы в цветочек — был столь мерзок, что мы с Еленой отвернулись, а Вадим подошел и двинул его по скуле, так что он отлетел к двери.

— Хорошо! — прокомментировал Вадим. — Давно руки чесались это сделать!

— Вот! — обрадовалась я. — И ты на что-то сгодился. А то придумал — пульс считать... нашел, понимаешь, время.

Вадим тоже обрадовался и двинул Сеню по другой скуле. Елена Вячеславовна прошла мимо, даже не взглянув на мужа. На кухне она с сосредоточенным выражением лица стала рыскать по шкафам.

— Ты чего? — как-то незаметно мы перешли на «ты».

— Тут вроде бы где-то у тетки водка была, для компрессов, — раздалось из шкафа.

Она начинала мне нравиться. Водка вскоре нашлась, и мы распили ее вдвоем, потому что Вадим за рулем и ему нельзя. Сеню он больше не бил, но тихо и сердито втолковывал ему что-то в комнате, мы особенно не прислушивались.

— И на эту сволочь я потратила всю молодость! — констатировала Елена, затягиваясь очередной сигаретой. — Можешь себе представить?

— Так он же всегда такой был, ты разве не замечала? — осмелилась предположить я. — Только случая ему не представлялось.

— Я-то думала, ни одна баба на него не посмотрит, он и мне-то до смерти надоел, — вздыхала Елена.

— Ты что думаешь — эта шлюха на него запала по любви, что ли? Он им был нужен, вот и послали ее!

— Да мне-то от этого не легче!

— А ты плюнь на него совсем! — кричала я, кажется, мы порядочно напились.

— Девочки, — Вадим заглянул на кухню, — что-то вы расшумелись. Там Сеня интересные вещи рассказывает, может, послушаем?

Мы двинулись в комнату. Сеня успел натянуть на себя брюки и рубашечку и выглядел не так мерзко. Правда, на левой щеке у него багровел кровоподтек, а под правым глазом спелой сливой красовался здоровенный синяк, но на такие мелочи мы с Еленой решили не обращать внимание.

— Ну, ты, жертва неземных страстей, — обратился Вадим к нему, — говори уж, да гляди, не врать, а то опять вмажу.

— Лялечка, это заговор! Это гнусная интрига! — заторопился Сеня, выплевывая слова. — Но я все разгадал! Они, эти люди, хотят разбогатеть за наш счет!

— Конкретнее! — приказала Елена Вячеславовна.

— Насколько я понял, это связано с твоими предками. Что-то нашлось, какое-то огромное наследство, и для того, чтобы его получить, требуется ключевое слово, пароль...

— Тоже мне, новости, — усмехнулась я, — все это мы и сами знали...

— И ты ей сказал это слово? — с интересом спросила Елена Вячеславовна. — Ты ей назвал пароль? Ведь ты его знаешь...

— Меня... она меня вынудила... — Сеня наклонил повинную голову.

— Интересно, каким же способом? — ехидно спросила я. — Сверху или снизу?

Тут Вадим двинул меня кулаком в бок — ему неудобно было перед Еленой Вячеславовной. Но та держалась удивительно спокойно.

— Ты выдал этой шлюхе нашу семейную тайну? — спросила она проникновенно. — Семен, как же ты мог!

— Ляля! Прости меня! — он молитвенно сложил ручки на груди и устремил на жену жалостный взгляд.

— Нет тебе прощения! — прорыдала она, получая, по моим наблюдениям, немалое удовольствие от всей сцены. — Между нами все кончено! Дети меня поймут!

— Ляля! — Сеня готов был целовать ее ноги. — Я, конечно, очень виноват, но я искуплю! Я рассказал про пароль, но зато я подслушал их разговор по телефону.

— Кого — их? — насторожилась я. — Давай, дядя, по порядку.

— Она думала, что я сплю, — заторопился Сеня, — но я не спал. Она позвонила и сказала, что знает пароль. А тот ей говорит, видно, чтобы сказала ему. А она сказала, что, мол, нашел дуру, она не такая идиотка, как этот ко... то есть, как я, и что пароль она скажет только тому типу, который приедет завтра.

— Какому типу?

— Она не сказала, только послушала, что ей там скажут, усмехнулась и говорит: «До встречи завтра в двенадцать в гостинице «Пальмира».

— Не врешь? — подступила к Сене Елена Вячеславовна.

Тот в ответ молитвенно прижал руки к груди и преданно поглядел на жену.

— Тогда слушай внимательно, — приказала она. — Будешь сидеть тут и носа не показывать домой. Потом решу, что с тобой делать, а пока чтобы я тебя и близко от дома не видела! Все, пошли! — Она развернулась и направилась к двери.

На прощание я оглядела квартиру Лидии Андреевны и, повинуясь неосознанному порыву, кое-что оттуда прихватила на всякий случай.

— Что будем делать? — спросил Вадим в машине.

— Завтра к двенадцати идем в эту самую гостиницу «Пальмира» и берем их тепленькими! — хором ответили мы с Еленой.

— Да, только нужно так сделать, чтобы раньше времени нас никто не узнал...

— Едем сейчас ко мне, — предложила я Елене, — там разберемся.

Вадим, кажется, обиделся, но мы не обратили на него внимания.

Мы заехали еще в магазин, купили там еды и множество нужных вещей и только потом отпустили Вадима восвояси.

— Кажется, доктор обиделся, — заметила Елена.

— Ничего, ему полезно, а то привык командовать, как у себя в больнице. Жизнь — не госпиталь!

— Это точно, — согласилась она.

Дома мы перетрясли все мои тряпки и выработали имидж. Нужно было изменить внешность, иначе нас узнают и дело может сорваться.

От парика Елена категорически отказалась — никогда, мол, не носила, как бы в критический момент он не соскочил с головы. Я слегка подкоротила ее волосы — кстати, при ближайшем рассмотрении оказавшиеся довольно густыми, — и выкрасила их в рыжий цвет. Даже при легком макияже лицо Елены совершенно изменилось — стало ярче, глаза светились.

Она перемерила все мои тряпки, и я с удивлением обнаружила, что они ей впору. Елена была худа, а это главное, остальное приложится.

— Что ты на меня так смотришь? — не выдержала она. — Как ты думаешь, сколько мне лет?

— Ну-у... — я помедлила, чтобы не обидеть.

— Тридцать семь!

Ну надо же! Вчера я думала, что ей гораздо больше, а сегодня не знала, что и сказать.

— Из-за этого козла я выглядела как старуха! — расстроилась Елена.

— Зато теперь ты займешься своей внешностью, — утешила я, — как говорится, нет худа без добра!

— Точно, — она повеселела, — ты даже не представляешь, как мне надоел этот зануда Сенечка! Только сейчас поняла... Не зря Вадим так на него злился. Кстати, ты уж не обижайся, Анна, но доктор наш — тоже порядочный зануда...

— А то я сама не вижу! — расстроилась, в свою очередь, я. — Но он хороший... как думаешь, может, я его перевоспитаю?

— Думаю, у тебя получится, — великодушно сказала Елена.

Угомонились мы глубокой ночью и встали пораньше, чтобы как следует подготовиться к встрече.

— Слушай, — за утренним кофе сказала мне Елена, — я вот тут все думаю... выходит, этот Пересвет так и избежит наказания? Ведь это он убил тетю Лиду, больше некому! Он пришел к ней, чтобы расспросить про пароль, может быть, она стала что-то подозревать, вот он и стукнул ее по голове... И ведь никто его не видел...

— А может, и видел, — медленно произнесла я, — может быть, если его фото предъявить соседям или дворнику, кто-то и вспомнит. Главное — чтобы он был под подозрением, тогда милиция начнет копать...

— Постой-ка! — Елена показала мне золотой медальон, который носила на шее. — Это тетин подарок, фамильная вещь...

И у нас созрел план.

Перед выходом из дома я позвонила своему знакомому капитану Овечкину. Мы очень мило поговорили.

Неподалеку от входа в гостиницу «Пальмира» на лавочке томился Вадим. Он был в черных очках, да еще прикрывался газетой, и все равно я сразу поняла, что это он.

Нас с Еленой он не узнал.

— Эй! — Я села рядом на скамейку. — Молодой человек, вы не нас ждете?

— Ой! — Он выронил газету. — Дамы! С ума сойти! Что вы с собой сделали?

— А что — не нравится? — кокетливо спросила Елена.

— Нравится, — он сглотнул.

Елена взяла его под руку и даже ткнулась в щеку.

— Вадим Романович, милый, извините за вчерашнее, нервничала я очень...

— Да что вы, я понимаю...

Поцелуй в щеку мне не понравился, поцелуй был уже лишним.

— Может, о деле поговорим? — вклинилась я сердито.

— Тут они, — спохватился Вадим, — и Пересвет, и девица его... Без десяти двенадцать пришли, сейчас в баре сидят...

Войдя в холл гостиницы, я бросила взгляд в огромное, во всю стену, зеркало, и осталась весьма довольна нашей маскировкой. Полдня было потрачено не зря. Меня трудно было узнать в суровой брюнетке с короткой стрижкой, в черных очках и в брючном костюме. Но кто изменился неузнаваемо, кардинально и бесповоротно — это Елена Вячеславовна. Грымза-учительница с бесцветными волосами и в бесформенной одежде исчезла без следа. Из глубины зеркала выглядывала эффектная молодая женщина с огненно-рыжими волосами, в темно-зеленом деловом костюме с юбкой, не прикрывающей круглые колени, и в туфлях на высоком каблуке.

Елена взглянула на себя в зеркало, кокетливо поправила густую рыжую гриву и, гордо улыбнувшись собственному отражению, двинулась навстречу судьбе.

Мы свернули в сторону бара, провожаемые заинтересованными мужскими взглядами. Вадим шагал между нами, явно польщенный таким вниманием.

На пороге бара мы остановились и произвели первичный осмотр местности. В этот час бар был почти пуст, только за одним столиком две немолодые дамы вполголоса по-английски выясняли отношения, да за другим столиком, в самой глубине помещения, пожилой представительный, судя по всему, немец негромко разговаривал с парочкой русских, в ком нетрудно было узнать Валерия Васильевича Пересвета и девицу, которую мы застали накануне в чрезвычайно пикантном виде в компании никчемного Елениного мужа.

На этот раз девица была одета и выглядела несколько пристойнее, чем при нашей последней встрече. Зато Валерий Васильевич имел совершенно жалкий вид. Лицо его покрывали красные пятна, губы тряслись, и казалось, что этот солидный деловой человек сейчас разрыдается. Немец сказал ему что-то, по-прежнему негромко, и Пересвет вскочил, с грохотом опрокинув стул, и, не разбирая дороги, двинулся к дверям бара. Неудивительно, что наши траектории при этом пересеклись.

Елена Вячеславовна налетела на Пересвета, извинилась перед ним и чуть заметно прикоснулась рукой к его пиджаку. Валерий Васильевич был настолько подавлен, что только пробурчал в ответ что-то нечленораздельно. Я столкнулась с девицей, подручной Пересвета, и с невинным выражением лица осведомилась у нее:

— Девушка, простите, это не вы трусики потеряли? Девица взглянула на меня удивленно, но в следующий миг она меня узнала и ускорила шаг.

А когда Пересвет подошел к выходу из бара, навстречу ему вошли двое мужчин — хорошо знакомые мне два капитана, Быков и Овечкин.

— Гражданин Пересвет? — вежливо осведомился капитан Овечкин.

— Да, что еще? — проворчал Валерий Васильевич.

И тут Быков в свойственной ему грубой манере набросился на Пересвета и заломил его руки за спину.

— В чем дело? — завопил тот полузадушенным голосом.

— Слава, не перегибай! — поморщился Овечкин и помахал перед носом Пересвета какой-то бумагой: — Ознакомьтесь, это ордер на ваш обыск!

— По какому праву? По какому поводу? С какой стати? — надрывался Пересвет. — Вы что же — прямо здесь будете меня обыскивать?

— Нет, конечно, — ответил вежливый Овечкин, — да это и не понадобится! — И он с торжествующим видом вытащил у Пересвета из кармана небольшой блестящий предмет.

— Что это? — произнес капитан, разглядывая золотую вещицу. — По-моему, золотой медальон! А что на нем за надпись, интересно? — Он приблизил медальон к глазам и с выражением прочитал: — Федор Алексеевич Скавронский! Ах, как интересно! Как же попал к вам этот медальончик? Не из квартиры ли убитой вами Лидии Андреевны Скавронской?

— Я первый раз вижу этот медальон! — истерично завопил Валерий Васильевич, на глазах багровея, как переспелый помидор. — Вы мне его сами подсунули!

— Что? — заревел взбешенный Быков. — Он меня оскорбляет при исполнении!

— Слава, не перегибай! — успокоил его Овечкин. — Гражданин Пересвет не хотел тебя оскорбить. Он волнуется. Его можно понять. Ведь его сейчас арестуют. Гражданин Пересвет, вы арестованы по обвинению в убийстве Лидии Андреевны Скавронской!

Валерий Васильевич побледнел, как белокочанная капуста, и под руки с двумя капитанами покинул гостиницу.

С интересом наблюдая за этой захватывающей сценой, я как-то совсем упустила из виду белокурую девицу, ассистентку Пересвета. Когда же я вспомнила о ней, девицы и след простыл. Это у нее явно было в крови — умение тихо и незаметно исчезать в решающий момент.

Насладившись сценой ареста Пересвета, мы решительно двинулись к столику респектабельного немца.

— Шпрехен зи дойч? — решительно обратилась я к нему, выдав за один раз все свои скудные познания в немецком языке.

— Естественно, — усмехнулся немец, — но я и по-русски тоже немножко говорю.

Это было не совсем точно — говорил он по-русски отлично, безо всякого акцента.

— В чем дело? — спросил он, окинув нашу троицу осторожным взглядом, — я могу вам быть чем-то полезен?

— Я — Елена Вячеславовна Подберезкина, — решительно начала Елена, — племянница недавно скончавшейся Лидии Андреевны Скавронской.

И она выложила на стол свой паспорт и еще разные бумаги — в частности, завещание своей тети, где было черным по белому — точнее, фиолетовым по желтоватому — написано, что Лидия Андреевна Скавронская завещает все свое имущество племяннице, Подберезкиной Елене Вячеславовне.

Немец надел очки и внимательно ознакомился со всеми документами. Затем он поднял на Елену глаза и по-прежнему осторожно спросил:

— И вы, Елена Вячеславовна, хотите мне что-то сообщить?

— Я хочу вам назвать одно имя, — решительно заявила она, — Элеонора Дузе.

— Была такая актриса, — с улыбкой проговорил немец.

— И не только актриса, — Елена Вячеславовна, не дожидаясь приглашения, села за столик напротив немца, — еще была такая собака, сенбернар. Сука Элеонора Дузе. Эта собака спасла жизнь моего двоюродного прадеда Ивана Скавронского, когда он был ребенком... Вытащила его из воды. Поэтому в семье называли ее ангелом-хранителем...

Немец смотрел на Елену Вячеславовну с доброжелательной улыбкой и как будто еще чего-то ждал.

И тогда я, повинуясь неосознанному внутреннему порыву, положила на стол, поверх документов Елены Вячеславовны, то, что накануне, повинуясь такому же неосознанному порыву, прихватила в квартире покойной старушки Скавронской.

Изящно гравированный диплом Императорского общества собаководов. Диплом суки Элеоноры Дузе.

Я положила этот диплом поверх остальных документов, как кладут козырную карту поверх простых, и, как положено козырю, собачий диплом сыграл.

Немец улыбнулся еще шире и сказал, немного привстав, как бы приветствуя свою клиентку:

— Это именно то, чего я ожидал. Предъявив этот диплом, вы подтвердили свои права.

— Права на что? — стараясь не показывать свое волнение, спросила Елена Вячеславовна.

Немец откинулся на спинку стула и начал:

— Простите, что я только сейчас представляюсь вам. Меня зовут Дитер Гейнце, я сотрудник швейцарской адвокатской конторы «Блюменталь и Блюменталь». Эта контора расположена в Берне и уже свыше ста пятидесяти лет известна в Швейцарии и во всей Европе своей безупречной и весьма успешной деятельностью. Приблизительно девяносто лет назад в контору «Блюменталь и Блюменталь» обратился русский промышленник Федор Алексеевич Скавронский. Господин Скавронский считал, что Россия в то время находилась на грани серьезного политического кризиса, и хотел в связи с этим хранить часть своего капитала в Швейцарии. Время показало, что господин Скавронский был прав. Он оставил Блюменталям распоряжение управлять своим вкладом и передать его впоследствии тому из своих родственников, кто предъявит в качестве пароля диплом Императорского общества собаководов на имя суки сенбернара Элеоноры Дузе, поскольку эта собака сыграла важную роль в истории семейства Скавронских. Блюментали весьма успешно управляли вкладом, и к настоящему времени он значительно возрос...

— Насколько он возрос? — в волнении осведомилась Елена Вячеславовна.

Господин Гейнце вопросительно взглянул на нас с Вадимом.

— Это мои друзья, — успокоила его Елена, — они очень помогли мне, и вы можете при них все говорить...

— Хорошо, — Гейнце кивнул, — я не могу сейчас точно назвать общую сумму всех акций и ценных бумаг, но думаю, не ошибусь, если скажу, что приблизительно сумма активов вашего вклада на сегодня не меньше двадцати миллионов долларов.

Елена Вячеславовна ахнула, но я с удовлетворением отметила, что за сердце она не схватилась, и Вадим воздержался от своей обязательной фразы: «Только не волнуйтесь!»

Швейцарец доброжелательно кивнул и продолжил:

— Несколько дней назад в офисе конторы «Блюменталь и Блюменталь» получили факс, отправленный из Санкт-Петербурга. По факсу были переданы копии некоторых документов, составленных покойным господином Скавронским и адвокатской конторой, а также письмо некоего господина Пересвета, который извещал контору о том, что намеревается вступить в права владения упомянутым вкладом. Владельцы конторы направили меня сюда, в Санкт-Петербург, для того, чтобы на месте ознакомиться с правами господина Пересвета и принять решение от лица фирмы. Выбор пал именно на меня, — скромно пояснил господин Гейнце, — поскольку я в какой-то мере владею русским языком...

— Не скромничайте, — вставила я, — вы говорите по-русски прекрасно.

Швейцарец слегка зарделся от моего комплимента, но, поскольку мой статус был не вполне определен и я, во всяком случае, не являлась клиентом фирмы «Блюменталь и Блюменталь», он не повернул головы в мою сторону и продолжил, обращаясь исключительно к Елене Вячеславовне.

— Прибыв в Санкт-Петербург, я связался с господином Пересветом и назначил ему встречу для того, чтобы ознакомиться с его полномочиями. Господин Пересвет пришел сегодня на эту встречу в сопровождении... м-м-м... дамы.

Швейцарец чуть помолчал и продолжил:

— Господин Пересвет предъявил мне оригиналы тех документов, которые прежде были присланы в Берн по факсу. Я уведомил его, что эти документы ничего не значат без пароля, и тогда господин Пересвет назвал мне почему-то фамилию Бонасье, — Гейнце слегка поднял брови, продемонстрировав нам вежливое удивление, — точнее, даже не сам господин Пересвет, а сопровождавшая его дама. И еще она рассказала странную историю о гувернантке, якобы спасшей вашего двоюродного прадеда из-под колес кареты. Когда же я уведомил их о том, что пароль назван ими неверно, господин Пересвет повел себя совершенно недопустимым образом, употребив целый ряд непечатных русских выражений применительно к своей спутнице, ко мне, к адвокатской конторе «Блюменталь и Блюменталь», а также к покойному господину Скавронскому и всем его потомкам. Я призвал господина Пересвета к порядку и пообещал обратиться к гостиничной охране. Тогда он удалился, нисколько не заботясь о сохранении достоинства, а в дверях бара, как я понял, был арестован вашей полицией. Впрочем, это вы уже видели.

Завершив свой увлекательный рассказ, господин Гейнце снова приподнялся, демонстрируя почтение к уважаемой клиентке, и сообщил Елене Вячеславовне, что от имени адвокатской конторы «Блюменталь и Блюменталь», Берн, Швейцария, он извещает ее о том, что она, Елена Вячеславовна Подберезкина, официально признана наследницей вклада, переданного в управление упомянутой адвокатской конторе ее родственником, Федором Алексеевичем Скавронским, и в любое удобное ей время может вступить во владение этим вкладом и сделать по нему любые распоряжения.

Конечно, моя работа над внешностью Елены изменила ее радикально. Но сообщение господина Гейнце еще более благотворно сказалось на ее внешности — она просто расцвела на глазах, а учитывая то время, которое затратил на это швейцарский адвокат, это можно было признать просто чудом неоперативной косметологии.

Правда, я думаю, любая женщина расцветет, если узнает, что неожиданно стала владелицей двадцати миллионов долларов...

— Скажите, — робко обратилась Елена к адвокату, — а могу я получить немного денег... так сказать, в виде аванса? Ведь мне, честно говоря, даже не на что доехать до Швейцарии...

— Да, конечно, — скромно улыбнулся богатой клиентке господин Гейнце, — я немедленно выпишу вам чек на любую необходимую вам сумму.

— Ну что, историю можно считать законченной? — сказал Вадим, улыбаясь.

Мы сидели у него дома на кухне. Вадим сказал, что в больницу ему сегодня не нужно, так что мы можем провести вечер дома и спокойно обо всем поговорить. Я согласилась, хотя как-то не представляла, о чем еще тут надо разговаривать. У Елены все будет хорошо, она и без его забот теперь проживет. Мы с ней расстались по-дружески, она заторопилась домой — наводить порядок в семье. До Вадима наконец дошло, что опекать Елену больше не нужно, и он по этому поводу выглядел несколько разочарованным.

— Как хорошо! — я откинулась на стуле. — Теперь можно расслабиться. Никто не будет пугать телефонными звонками, милиция не станет смотреть косо... Можно вернуться в свою квартиру...

— Тебе так плохо здесь? — немедленно отреагировал Вадим.

— Нет, почему же...

— А что бы ты сказала, если бы я предложил тебе остаться у меня насовсем? — Голос его очень натурально дрогнул.

— Ты серьезно? — я чуть не свалилась со стула. — Как это понимать?

— А что тут понимать? — он мгновенно завелся. — Тебе предлагают жить вместе, что тут обидного?

— Да я ничуть не обиделась, — я пожала плечами. — Просто удивилась, с чего это ты.

— А ты мне нравишься. Я хочу быть с тобой. Чтобы ты сидела вот тут напротив меня и шила там или вязала...

— А я не умею... то есть умею, но не люблю.

— Ну что тебе стоит? — заговорил он просительно. — Ты попробуй, а вдруг понравится? Тихо, спокойно... Это лучше, чем метаться по городу в поисках работы, а потом угождать какому-нибудь негодяю-шефу...

Ах, вот как... Он меня жалеет. И оберегает. Ему больше некого защищать...

— Дорогой, я не больна, — мягко заговорила я, — я полна сил. Все наши приключения только закалили меня. Энергия переполняет меня, я хочу работать, общаться с людьми. Я с удовольствием провожу с тобой время, но сидеть целыми днями в четырех стенах — уж, извини, не стану. Да я и не могу этого сделать, потому что с завтрашнего дня нужно выходить на работу.

— Ты нашла работу? — всполошился Вадим. — Когда же ты успела?

— А мне позвонил Павел Петрович, помнишь, я тебе рассказывала о таком симпатичном старом мафиози? Оказывается, я произвела на него очень сильное впечатление. И он предложил мне работу.

— Работать на мафию? Ты с ума сошла! Наркотиками, что ли, торговать?

— Обижаешь. Павлу Петровичу принадлежит в городе несколько картинных галерей, и он предложил мне руководить одной из них. Зарплата очень приличная, я о такой и не мечтала.

— У тебя же нет специального образования! Как же ты сможешь работать в галерее?

— Я то же самое сказала Павлу Петровичу. А он мне ответил, что у него полно людей со специальным образованием, но у них нет моей энергии и моего вкуса. Учись делать женщинам комплименты! Самое сильное впечатление на него произвела моя короткая, но выразительная и правдивая характеристика творчества скульптора Козлятьева. Так что не нужно говорить, что я ничего не понимаю в искусстве! И, дорогой мой, тебе придется привыкнуть, что рядом сильная, уверенная в себе женщина. Если ты, конечно, этого хочешь.

— Я постараюсь, — вздохнул Вадим.

Елена Вячеславовна поблагодарила шофера такси, который донес сумки аж до лифта, и нажала кнопку. Слава тебе господи, лифт работал, иначе никаких сил не хватит донести сумки. Опять же чужие туфли натерли ногу, ну, на такие мелочи она сегодня не станет обращать внимания.

Она открыла дверь своим ключом и остановилась на пороге. Прихожая была завалена огромными рюкзаками, там были еще палатка, закопченный котел и топор.

— Ребята, — обрадовалась Елена Вячеславовна, — вы уже дома? А я-то сумки тяжеленные тащила...

Из комнаты сыновей доносилась музыка. Елена Вячеславовна бросила сумки прямо на пол и, осторожно лавируя среди туристского снаряжения, двинулась в комнату. Леня сидел за компьютером, играя в очередную стрелялку-догонялку. Веня валялся на кровати, поставив магнитофон на живот. Увидев на пороге незнакомую молодую женщину, он привстал с кровати, магнитофон упал на пол и замолчал.

— Вам кого? — испуганно спросил Веня, а Леня оторвался от экрана и уставился на вошедшую.

— Ребята, — засмеялась Елена Вячеславовна, — это же я...

— Мать? — заорал Веня. — Ну, круто!

— Отпад! — вторил ему Леня. — Выглядишь потрясно!

Елена Вячеславовна сбросила туфли и направилась на кухню.

— Вот хорошо, что вы вернулись пораньше, — говорила она на ходу, — поможете мне разобраться с делами.

— Да что случилось-то? — Сыновья шли за ней с абсолютно обалдевшими лицами.

— Много всего случилось. Прежде всего должна вам сказать, что я развожусь с вашим отцом.

— С чего вдруг? — заикнулся Леня.

— С того, что он мне изменил! — спокойно ответила Елена Вячеславовна.

— Он? — Старший, Веня, выпучил глаза и с размаху плюхнулся на стул, от чего тот жалобно скрипнул. — Он — тебе? Мать, ты что-то путаешь! Чтобы кто-то на нашего польстился?

— Не суетись! — коротко ответила Елена Вячеславовна, нахватавшись разных словечек от своих учеников. — Я его на месте застукала...

— Ой! — Леня схватился за живот и тоже с размаху сел на стул.

— И хватит об этом! — строго сказала Елена Вячеславовна. — А теперь о приятном...

И в это время раздался звук открываемого замка. Семен Петрович вошел в квартиру и сразу же споткнулся о Венин рюкзак. А может быть, рюкзак был Ленин, это неважно, потому что, падая, Семен Петрович задел за котел и тот ответил ему негодующим гулом. Семен Петрович чертыхнулся тихонько и возник на пороге кухни, одергивая рубашечку и почесывая ушибленное место.

— Оба-на! — хором воскликнули сыновья, разглядев на папашином лице вчерашние синяки. — Это же надо!

— Елена! — громким голосом заявил Семен Петрович. — Я должен с тобой серьезно поговорить.

— Вот еще навязался на мою голову, — вздохнула Елена Вячеславовна, влезая в туфли.

— Не думай, что ты так просто можешь от меня отделаться! — продолжал Семен Петрович, набирая обороты. — Если ты получишь наследство, я тоже, как муж, имею право на свою часть! Я проконсультируюсь с адвокатом! Я не дам себя обобрать! Не на такого напала!

— Ничего себе! — ахнула Елена Вячеславовна. — Ну и ну! Ай да Сенечка!

Она шагнула к нему ближе, и тут Семен Петрович обратил внимание на ее внешность.

— Ты... — он попятился, но быстро взял себя в руки, — ах вот как, сударыня! Стало быть, вас можно поздравить? Но знай, этот номер у тебя не пройдет!

Он так разозлился, что забыл об осторожности, он был полон праведного негодования, ему казалось, что это он сделал все, чтобы неблагодарная жена получила наследство, и вот теперь его отпихивают от пирога!

Забывшись, Семен Петрович подошел слишком близко к жене и агрессивно взмахнул рукой. И тут по бокам Елены Вячеславовны возникли сыновья. Они стояли, рослые и плечистые, и теперь, когда Елена Вячеславовна на каблуках была почти им вровень, стало видно, как они на нее похожи.

— Ты... — тихо проговорил Веня, — ты не трогай маму!

— А лучше иди отсюда по-хорошему, пока мы тебя с лестницы не спустили, — добавил Леня.

Они начали потихоньку надвигаться на Семена Петровича и теснить его в прихожую. Двигаясь спиной вперед, Семен Петрович споткнулся о топор, и топор полетел Вене под ноги. Леня поднял топор, и Семен Петрович заторопился к выходу. Веня закрыл за ним дверь и спросил:

— Мать, а что он тут про наследство бормотал? Совсем, что ли, рехнулся?

— Господи! — закричала Елена Вячеславовна. — Да запри ты дверь и телефон отключи! С детьми поговорить не дадут!

Content

Наталья Александрова
Козел и бумажная капуста