Наталья Александрова

Страсти ниже плинтуса

На ночной улице не было ни души. Где-нибудь на Невском сейчас полно народу, музыка, шум, веселье, а здесь, хоть и считается центр, кажется, что город просто вымер. Мои шаги гулко отдавались от мрачных каменных стен. Хорошо хоть не холодно, разогретый асфальт отдает накопленное за день тепло, да и достаточно светло, летом у нас в городе всю ночь без света читать можно, но все равно как-то неуютно. А самое главное — непонятно, что делать дальше, куда теперь податься. После скандала с благоверным и его мамочкой, вылитой жабой, я вылетела из дома на всех парусах, злость меня подгоняла, и никаких мыслей в голове не осталось... Впрочем, тетя Галя говорит, что я всегда так — сначала сделаю, а потом подумаю. Кроме того, у меня в руках был ключ от той квартиры, и я решила, что смогу там переночевать.

Но с той квартирой случился облом, еле ноги оттуда унесла, и теперь совершенно непонятно, куда идти.

Впереди показались башенки Калинкина моста. В этом районе я выросла, помню каждую подворотню, но от этого нисколько не легче. За сегодняшний день столько всего произошло, начиная со ссоры с заведующей аптекой, где я работаю... точнее, где я работала, потому что после нашего душевного разговора Лариса Ивановна заявила, чтобы больше моей ноги в аптеке не было. И я, честно говоря, этому даже обрадовалась. Осточертел этот тошнотворный запах лекарств, злобные старухи, норовящие сказать какую-нибудь гадость, алкаши, выклянчивающие настойку боярышника и опрокидывающие пузырек в глотку прямо тут же, перед прилавком, наркоманы с трясущимися руками и пустыми глазами...

Так что, если бы дело было только в аптеке, я бы не слишком переживала. Но потом муженек подкинул мне подлянку, а когда я не выдержала и начала разговор, влезла его драгоценная мамаша...

В итоге к концу дня у меня не осталось ни семьи, ни жилья, ни работы.

Я прислушалась. Уже несколько минут за моей спиной раздавались чьи-то шаги — тихие, неровные, крадущиеся. Я остановилась — затихли и эти шаги, снова пошла — и шаги за спиной зазвучали опять. Только этого не хватало!

Я вспомнила всякие жуткие истории, которые рассказывали девчонки в той же аптеке, и прибавила шагу. Хоть бы добраться до какого-нибудь более оживленного места...

Шаги за спиной тоже ускорились. Я украдкой оглянулась и заметила краем глаза какое-то движение, прижавшуюся к стене дома тень, пытающуюся слиться с этой стеной...

Только не впадать в панику! Эти сволочи, подстерегающие на ночных улицах свою жертву, чувствуют твой страх и бегут на него, как охотничьи собаки бегут по следу раненого зверя.

Как я уже говорила, я выросла в этом районе, знала здесь все переулки, все подворотни, все проходные дворы и надеялась, что это мне поможет. Свернув к знакомой арке, хотела пробежать двором на Старо-Петергофский проспект, где могли еще попасться поздние прохожие, но навстречу мне выскочил тощий отвратительный тип с прилипшими к шишковатому черепу жидкими сальными волосами. Я разглядела в полутьме подворотни его пустые стеклянные глаза и поняла, что дело плохо. Это наркоман, я таких в аптеке немало навидалась, ему за дозу ничего не стоит человека убить...

Шарахнувшись от него, бросилась назад, и тут мне заступил дорогу второй, тот самый, который крался следом. Такой же тощий, с впалыми щеками и серым безжизненным лицом.

— Стой! — прошипел он, задыхаясь от быстрой ходьбы. — Стой, стерва, все равно не уйдешь!

Меня вдруг охватила злость, и еще презрение. Жалкие, исколотые, до времени состарившиеся, полуживые... да неужели я не справлюсь с такими? После всего, что мне пришлось пережить за сегодняшний день, двое наркоманов показались не заслуживающими внимания.

Я вспомнила бурные подростковые годы, прошедшие на этих же улицах, подскочила к запыхавшемуся уроду, сделала обманное движение и изо всех сил пнула его между ног.

Наркоман вскрикнул, лицо его еще больше посерело, он согнулся и попятился, ловя ртом воздух. Я рассмеялась, настолько жалким он мне показался.

И это было моей ошибкой. Я забыла о втором, том, который остался у меня за спиной. Он, похоже, обладал неожиданной для наркомана прытью, потому что серое ночное небо вдруг стадо черным и упало на меня.

Мне ничего не снилось. И никто меня не будил. Просто что-то щелкнуло в мозгу, и я осознала, что лежу на узком продавленном диване. Пахло пылью и затхлостью, но, странное дело, запах этот не только не был противен, но даже ощущалось в нем нечто удивительно знакомое. Не открывая глаз, я прислушалась. Рядом со мной никого не было, а за стеной слышался ровный и мощный гул. И снова меня кольнуло смутное воспоминание — этот гул я уже слышала раньше. И много раз.

Голова была как чугунная. Я попыталась перевернуться на бок, все тело отозвалось глухой болью. Пора открывать глаза и определяться, где я нахожусь и как дошла до жизни такой.

Ничего не случилось. Глаза открылись довольно легко. Я лежала на спине, перед глазами был низкий, давно не крашенный потолок в желтых подтеках. Снова ожило неясное воспоминание — я уже видела этот потолок, только подтеков тогда было меньше.

Я пошевелила руками, подняла их к глазам. Руки мои, это точно. Надо вставать. С огромным трудом я села, и потолок сразу же резко качнуло. Губы отчего-то присохли друг к другу, как будто их склеили «Моментом». Я осторожно спустила ноги с дивана, что-то упало, и за дверью раздалось деликатное покашливание.

— Кто там? — спросила я.

Вернее, хотела спросить. Вместо этого сумела исторгнуть из себя странные звуки, какие в нашей старой коммунальной квартире издавал иногда унитаз, — шипенье и кваканье. И никакой воды. Дверь открылась, и в комнатку заглянул странного вида мужичок. Весь он был какой-то несуразный — жидкая клочковатая бороденка, волосы пегие от пробивающейся седины, глаза скрыты под очками.

— Оклемалась? — ласково спросил дядечка. — Давай встать помогу...

Но я чего-то испугалась и шарахнулась от него. Точнее, только попыталась это сделать, но вместо этого дернула резко головой, отчего перед глазами заплясали красные мухи.

— Ну-ну, ты не волнуйся, — дядечка отступил к двери. — Хочешь — полежи еще...

Мне безумно хотелось пить, но сказать об этом никак не получалось. Я подняла руку к лицу и коснулась губ. Дядечка пожал плечами, потом просветлел лицом и принес мне полкружки холодного несладкого чая. Кружка была большая, на пол-литра, с отбитой ручкой, с нарисованной на ней пестрой курицей с цыплятами. После питья стало чуть лучше. Неверной рукой я повернула кружку. Так и есть, три цыпленка отираются возле мамы-наседки, а четвертый все время убегает. Вон он загляделся на симпатичную мохнатую гусеницу. Определенно я уже видела эту кружку. И даже пила из нее чай. Хотя, говорят, после удара по голове у людей бывает такое состояние — кажется, что все это уже было... А меня, судя по всему, недавно ударили по голове, причем очень сильно.

— Кто вы? — спросила я дядечку, отдавая ему пустую кружку.

Голос был совершенно не мой — хриплый и больной, но слова понять можно.

— А сама-то ты кто? — обиделся он. — Я же тебя не спрашиваю, а ты сразу личность выяснять начинаешь!

— Как я сюда попала? — настаивала я.

— Ну, как попала, — вздохнул дядечка, — обыкновенно попала. Напали на тебя, ограбили, вещи-деньги отняли да по голове дали. Голова-то болит?

Я кивнула, и простое это движение отозвалось в голове сильнейшей болью.

— То-то, — снова вздохнул дядечка. — Поздно ходишь одна. Беспечные вы, девчонки. Хорошо, что не до смерти... Черепушка-то заживет.

В бедной больной моей голове зашевелились обрывки воспоминаний. Вот я бегу по совершенно пустой улице, меня преследуют чьи-то шаги, затем я, кажется, кого-то ударила... Очевидно, потом ударили меня.

— Я уж к шапочному разбору подоспел, — рассказывал дядечка, — когда те подонки убежали. Иду себе, гляжу — ты лежишь. Поднял я тебя и повел сюда, ты сказала, что идти тебе некуда.

— Ничего не помню, — потупилась я.

— Да ну? — удивился мой спаситель. — А всю дорогу со мной разговаривала... Сказала, что муж из дому выгнал...

— Муж? — Я удивленно поглядела на дядечку. — Чей муж?

— Вот тебе и здрасти! — дядечка развел руками. — Ну не мой же! У меня, милая, свои заморочки, дома две мегеры — жена с тещей, мне чужого мужа не надо!

Я прислушалась к себе и поняла, что ничегошеньки не помню. Кто я такая? Зачем таскалась глубокой ночью по улицам? И самое главное — что теперь делать?

Дядечка поглядел на мое расстроенное лицо и, надо думать, проникся жалостью.

— Ты не переживай, — он подошел ближе и погладил меня по голове, — это бывает после удара. Со временем все вспомнишь.

Рука его нащупала огромную шишку на моем затылке и застыла, чтобы не причинить лишнюю боль.

— С утра Семеныча позову, — сообщил он, — он по этому делу, по голове то есть, очень хорошо все понимает. Раньше невропатологом был...

Снова совершенно машинально память отметила знакомое имя — Семеныч. Я знала человека с таким именем.

— Ты не думай, он специалист хороший, — заговорил дядечка, неправильно поняв мое молчание, — запросто может сотрясение мозга определить или там что. Когда не пьяный, конечно. Но с утра он не пьяный, у них в морге с этим делом строго. Покойникам-то, конечно, все равно, но родственники запросто могут и жалобу накатать... Да не смотри ты так, ну санитаром он в морге работает.

— Да я ничего, — вздохнула я.

Мы посидели немного молча. Гул за стенкой прекратился, вместо этого слышались теперь такие звуки, как будто какое-то огромное животное ворочалось и тяжко вздыхало, отходя ко сну.

— Это ведь котельная? — внезапно спросила я.

— Точно! — заулыбался мой спаситель. — А говоришь — не помнишь ничего... Я тут работаю оператором. Вышел за сигаретами на минутку, вот тебя и нашел.

— Спасибо, — я ухватилась за его руку, — а туалет у вас здесь есть?

— А как же! — дядечка возмутился даже. — Все у нас есть, как положено! Даже душ имеется!

Он помог мне подняться и повел в нужном направлении. Выйдя из каморки, мы попали в комнату побольше. Там стоял обшарпанный стол, застеленный когда-то белой бумагой. На столе гордо высился ярко-синий электрический чайник и еще кое-какая посуда, прикрытая полотенцем. Над столом висела полочка, изъеденная жучком. На полочке очень аккуратно были расставлены несколько книжек и тетрадки. На другом конце стола стояла старинная настольная лампа на бронзовой подставке, но с самодельным абажуром, и лежала пачка исписанных листов бумаги. Я видела когда-то и эту лампу, только абажур был настоящий — темно-зеленого стекла, и всю комнату я тоже видела.

— Что, милая, нехорошо тебе? — заботливо спросил дядечка.

Я рассеянно обвела взглядом комнату и шагнула в сторону. Вот оно — то самое, что я искала! В простенке между столом и входной дверью висела картина. Изначально в ней не было ничего особенного — репродукция картины Шишкина «Утро в сосновом лесу». Такие репродукции раньше висели в детских садах и поликлиниках, а теперь картинку с тремя медвежатами можно встретить только на шоколадных конфетах. Но вот сколько себя помню, эта картина висела здесь. Ошибиться я не могла, да и никто не смог бы. Потому что над картиной потрудился не только художник Шишкин. То есть изначально это была скромная, совершенно обыкновенная репродукция в дешевой раме, но понемногу к ней пририсовывали новые, не предусмотренные Шишкиным, детали. Поскольку сам обитатель котельной и его многочисленные гости были художники, никто из них не мог спокойно пройти мимо репродукции. Кто-то очень реалистично изобразил на первом плане пустую бутылку из-под пива, кто-то — пачку сигарет, кто-то — смятую газету, и так постепенно в сосновом лесу образовалась целая груда всевозможного бытового мусора, на которую бедные медвежата взирали с глубокой недетской грустью.

— Дядя Витя, — неуверенно проговорила я.

— Чего, девонька? — переспросил мой спаситель.

— Здесь раньше был другой человек, — я напрягла память, отчего голова взорвалась болью. — Я бывала у него... его звали дядя Витя.

— Точно, — дядечка обрадовался, — работал здесь до меня Виктор. Художник. Только помер он...

— Помер... — автоматически повторила я, прикоснувшись рукой к такой знакомой картине.

Вернувшись на диван, я снова улеглась, натянула до подбородка одеяло и закрыла глаза. Перед моими закрытыми глазами побежали разноцветные картинки, как бывает перед сном, только на этот раз я не заснула.

Я лежала, понемногу вспоминая свою жизнь. Вспомнила, как мы жили с тетей Галей в коммунальной квартире. У нас был всего один сосед, тот самый художник Виктор. Я называла его «дядя Витя» и часто приходила в его комнату. У него было очень интересно: по стенам приколоты кнопками репродукции картин, на шкафу стояли красивые кувшины и разные необычные вещи, среди них даже желтоватый череп. На одной стене висела длинная узкая картинка с китайскими иероглифами и страшно оскалившимся тигром. Еще у него было много кистей и карандашей в глиняных горшках. Когда дядя Витя был занят, он давал мне кусок бумаги и карандаши и усаживал в уголке, за маленьким столиком, и я часами рисовала все, что приходило в голову. А иногда он усаживался рядом со мной и показывал, как держать карандаш и кисточку, как правильно рисовать дерево, лошадь, человека.

Хотя Виктор был художником, работал он — оператором в котельной Седьмой городской больницы, совсем недалеко от нашего дома. Именно в этой котельной, где я сейчас лежала. Я часто бывала тут у него. Здесь он делал то же самое, что дома, — рисовал, разглядывал чужие рисунки, разговаривал о них с другими художниками, которые приходили к нему в котельную. Время от времени он проверял показания приборов, но это не отнимало много времени. Иногда он выпивал со своими гостями, при этом Виктор посматривал на меня смущенно, как будто извиняясь за то, что пьет при мне.

— Это Седьмая городская больница? — спросила я своего хозяина, не открывая глаз.

— Ну да, — подтвердил тот удивленно, — больница Святой Агриппины, бывшая имени наркома Кошкиса...

Все точно, это та самая котельная, один раз дядя Витя по моей просьбе даже нарисовал портрет красного комиссара Кошкиса. Это было давно, лет пятнадцать назад. На картинке был здоровый такой дядька на вороном коне, с саблей и «маузером». Еще у него была фуражка со звездой и пушистые кошачьи усы. Теперь, значит, больницу переименовали. Интересно, как выглядит святая Агриппина? И за что ее сделали святой?

Я тут же рассердилась на себя за то, что думаю о совершенно посторонних вещах, вместо того чтобы вспоминать, кто я такая и что со мной произошло.

— Если тебе получше, — напомнил о себе мой спаситель, — то я пойду поработаю. А ты поспи, сон от всего лечит... Если надо чего, то крикни, я принесу. Меня Мишей зовут, Михал Михалыч то есть...

Он приосанился и выпятил бороду вперед. Мне стало смешно, и губы сами собой выговорили:

— А я Таня. Таня Королькова.

— Вот и ладненько, — обрадовался Миша, — раз имя свое вспомнила, стало быть, дело на поправку пошло.

Он ушел и закрыл за собой дверь, а я продолжала вспоминать, лежа без сна.

Родителей своих я не помню. Мать умерла при родах, а отца у меня не было. То есть, конечно, где-то он был, думаю, и сейчас есть, но никогда мы с ним не встречались. Мы жили вдвоем с теткой, старшей сестрой матери. Тетя Галя работала операционной медсестрой в этой самой Седьмой больнице, и жили мы в коммунальной квартире недалеко отсюда. Жили бедновато — сами понимаете, на зарплату медсестры не разбежишься. Тетка все время подрабатывала — вечно таскалась по больным с уколами, оставалась дежурить в больнице. Но это потом, когда я подросла и не боялась ночевать одна. Еще платило государство мне какое-то пособие, как сироте. Никаких денег от отца я не получала никогда, собственно, и слова-то такого — «отец» — не было в моем лексиконе. Тетка на все детские вопросы отмалчивалась, но лет с десяти я уже знала всю историю моей матери — соседки просветили. Мама была красавицей, это признавали все. Несколько сохранившихся любительских фотографий не дают полного представления о ее внешности, утверждала тетя Галя, в жизни ее сестра была еще лучше. «Но не родись красив, а родись счастлив», — тут же добавляла тетка и тяжко вздыхала. В двадцать лет мама влюбилась в одного типа — он был сыном высокопоставленного чиновника, не то его папочка в горкоме работал, не то в исполкоме. Все это для меня пустые слова теперь. Этот тип мамой, несомненно, увлекся, разгорелся серьезный роман. Но до тех пор, пока не пронюхали про любовь своего сыночка его высокопоставленные родители. Им невестка из простой семьи оказалась не нужна, о чем тетя Галя маму неоднократно предупреждала. Но мамочка слушала только голос своего сердца и не обращала внимания на советы умных людей.

— Что делать, такая уж она уродилась, — грустно говорила мне тетя Галя, когда мы с ней обсуждали историю моего появления на свет.

Я все-таки прижала ее к стенке и заставила рассказать все, как есть. Короче, когда мама забеременела, тот тип отказался на ней жениться. Он говорил, что это из-за родителей, но на самом деле просто она ему надоела. И мама решила сама вырастить ребенка, ни у кого не прося помощи. Даже я в двенадцать лет понимала, что дело это почти безнадежное. У матери в двадцать лет не было ни образования, ни специальности. Не было у нее и никаких особенных талантов. Короче, она молчала как партизан, пока тетя Галя сама не догадалась, что с ней не все в порядке. Но было уже поздно.

В этом месте рассказа тетя Галя спохватилась и обняла меня крепко-крепко, как бы прося прощения за свои слова. Рассказать все моему будущему отцу мать категорически отказалась. И пообещала, что уйдет из дома, если тетя Галя сама попробует о чем-то договориться с той семейкой. Вообще, это был единственный случай, когда мать проявила несвойственные ей решительность и упорство. Предвижу, что кто-то может меня упрекнуть в том, что говорю о моей умершей матери не слишком уважительно. Но я ее никогда не видела, трудно отождествлять со словом «мама» несколько не очень удачных любительских фотографий.

Тем не менее я очень на нее похожа. И не только внешне. С этим-то все прекрасно. Но кроме красоты, мамочка передала мне в наследство свою несобранность, неумение разбираться в людях, полную безответственность, как утверждала тетя Галя, и вообще ветер в голове. Сейчас, лежа на старом продавленном диване, я думала, что, если бы не мой дурацкий характер, ничего бы не случилось. Потому что кое-какие воспоминания ожили в мозгу, но лучше бы они этого не делали.

Итак, мамы не стало при родах — у нее не выдержало сердце. И тетя Галя осталась со мной один на один. Она никогда не жаловалась, и я поняла, как ей было трудно, только повзрослев. Родственников у нас с ней больше не было, и меня помогал воспитывать сосед дядя Витя. Он вечно торчал дома, и тетка подсовывала ему меня, когда нужно было сбегать в магазин или на молочную кухню. Потом он приводил меня из садика, затем — забирал из школы. Дядя Витя был непризнанным художником, он нигде не выставлял свои работы и вечно ругал власти. Работал он в котельной, тем и жил. Вечно у нас в квартире толклись такие же бородатые неопрятные личности, спорили об искусстве и выпивали. Со временем разговоров об искусстве становилось все меньше, а пьянок — все больше, так что тетя Галя даже пару раз выгоняла живописные сборища, а один раз, когда у нее из сумочки пропали деньги, даже грозилась вызвать милицию. И хоть угрозу свою она, разумеется, не выполнила, потому что характер у моей тетки очень отходчивый и вообще золотой она человек, но то ли кто-то из соседей потерял терпение, или же начальство котельной проявило бдительность, но заявился как-то к нам в отсутствие дяди Вити один такой неприятный тип с глазами, как два буравчика. Этими самыми буравчиками он внимательно оглядел квартиру и предъявил тетке красную книжечку. После чего они выгнали меня из комнаты и предались беседе. Собственно, беседовал-то в основном противный тип из органов, он задавал вопросы, часто ли собираются у дяди Вити компании и о чем они говорят. Тетя Галя отвечала односложно, что ничего не знает. Все это я подслушала под дверью.

Время шло, после перестройки многие друзья-художники уехали за границу, кто-то вышел из подполья и стал знаменитым, но дядя Витя по-прежнему работал в котельной и потихоньку спивался. Шумные компании к нему теперь не ходили, соображали они на троих с тихим алкоголиком Петей и с Генкой-инвалидом. Генка ходит в «пятне» и утверждает, что потерял ногу в Афганистане, хотя весь двор знает, что семь лет назад он по пьяному делу попал под электричку.

Я за это время закончила школу, а потом — фармацевтический колледж, тетя Галя настояла. Она сказала, что медсестрой я работать не смогу — да и доверить больного такой безответственной личности, как я, будет преступлением. А лекарство — что ж, все в рецепте да на коробочке написано, ничего не перепутаешь... Не то чтобы мне очень хотелось работать в аптеке, просто было все равно. Как уже говорила, мозгов при рождении мне особо не отсыпали, так что о высшем образовании я без содрогания и думать не могла.

Я заканчивала последний курс, когда дядя Витя заболел. Он все ходил и ходил в поликлинику и жаловался на врачей. Когда же он попросил достать ему некоторые лекарства, мы с теткой все поняли: онкология.

Он протянул месяца два, последние недели тетя Галя не пускала меня в больницу, говорила, что смотреть на это в юном возрасте не рекомендуется, можно на всю жизнь психику покалечить. Странно было слышать от нее такие речи, видно, и впрямь дяде Вите стало совсем плохо.

После смерти соседа выяснилось, что он вовсе не был одинок. Тут же набежали какие-то дальние родственники и принялись рыскать по комнате. Брать у дяди Вити было нечего, это они поняли сразу — полупустая комната, поношенные вещи... К этому времени исчезли репродукции, кисти с красками, красивые кувшины со шкафа, и даже желтый череп тихий алкоголик Петя продал как-то по просьбе дяди Вити за двадцать рублей на толкучке. Немногочисленные же рисунки самого дяди Вити и его друзей сосед перед уходом в больницу собрал в большую папку и отдал мне, велев сохранить, не уточнив для кого. Я решила сохранить их для себя, потому что мне очень нравились некоторые картины. Дядя Витя отвернулся и буркнул, что если с ним что случится, то пускай это все будет мое. И еще добавил, что больше ничего не может мне оставить на память.

Тетя Галя неоднократно удивлялась моей выдержке. Так, например, еще с детства я никогда не плакала в очереди на анализ крови, не боялась уколов и зубного врача. Я вообще никогда не плачу, и тетка как-то в сердцах назвала меня бесчувственной личностью. Возможно, она права, но в тот день, перед уходом дяди Вити в больницу, я прорыдала в подушку весь вечер.

Сначала родственников было трое. Две завитые крашеные тетки, одна приходилась дяде Вите двоюродной сестрой, другая — троюродной племянницей, или наоборот, я не слишком вникала. Еще была там ужасающих размеров старуха с бородавкой на носу и с усами. Говорила она густым басом и называла дядю Витю племяшом. Позже присоединился к теткам коренастый широкоплечий мужик с руками толстыми, как ноги. Пальцы на руках были корявые, как корни у дерева, и такие же черные. Этими корявыми пальцами мужик все время пытался достать из пачки сигареты и рассыпал их по полу. Мужик принес с собой бутылки, тетки — кастрюлю винегрета и палку полукопченой колбасы. Перерыв всю комнату, родственники устроили поминки. Не позвали ни нас с тетей Галей, ни других соседей. Мы с теткой только плечами пожали — не больно-то и хотелось.

Но самое интересное случилось потом, когда родственнички напились и стали буянить. Раздался звонок в дверь, я открыла. На пороге стояла довольно молодая, лет тридцати баба, очень худая и жуткая стерва. Вот ей-богу, она и слова не успела сказать, а я уже сразу все про нее поняла. Бывают такие люди — с первого взгляда всю их сущность видно. Девица прищурила ярко накрашенные глаза и спросила, не утруждая себя приветствием:

— К Семушкину как пройти?

Я даже не сразу сообразила, что Семушкин — это дядя Витя, потом мотнула головой в сторону закрытой двери, из-за которой раздавалось нестройное пение — что-то про Хасбулата удалого и про его бедную саклю. Девица рванула на себя дверь и вошла в комнату. Мне стало интересно, что сейчас будет, но было плохо слышно. Девица тихо-тихо сказала что-то, но родственники по инерции продолжали петь.

— Золотою казной... — пели тетки хором удивительно визгливыми голосами.

— Я осыплю тебя-а... — вторила старуха густым басом.

Мужик молчал, по моим наблюдениям, он вообще не умел говорить.

Девица снова что-то прошипела, а дальше начался форменный цирк. За дверью заорали все, кроме мужика, слышался шум и треск ломаемой мебели.

Тетя Галя появилась в коридоре и взялась за трубку коммунального телефона, чтобы вызвать милицию.

— Подожди пока, — прошептала я, — интересно, что дальше будет.

— Как бы они нам еще под горячую руку не накостыляли, — опасливо прошептала тетка, — этот мужику них уж больно страшный. Руки как грабли...

Насчет мужика она оказалась не права, потому что за все время скандала он не вымолвил ни слова и тихо курил в уголке. Орали бабы, все четверо. Как мне удалось разобрать, вновь пришедшая девица оказалась ни больше ни меньше как родной дочкой нашего дяди Вити. Ну дела! А мы ничего и не знали!

Надо отдать должное девице — она одна успешно выстояла против троих, мужик не в счет, он не вмешивался. Через двадцать минут родственнички, отругиваясь на ходу, покинули нашу квартиру с пустыми руками — брать у дяди Вити, как я уже говорила, было нечего. Я забеспокоилась было, что отберут у меня папку с его картинами, но, как видно, родственники не считали это чем-то стоящим, а скорей всего, вообще не знали, что дядя Витя — художник. Так что я малость успокоилась по этому поводу.

— Теперь с вами! — сказала девица и показала нам бумагу, из коей следовало, что комната по завещанию отходит ей. — Это чтобы вы ни на что не рассчитывали, — усмехнулась фурия, — губенки чтобы не раскатывали на чужую жилплощадь...

Могу прозакладывать собственную больную голову, что у нас с тетей Галей и в мыслях не было ничего про комнату — просто еще опомниться не успели, ведь только-только соседа похоронили... Тетка не выдержала и пробормотала что-то о некоторых родственниках, которым в больницу сходить лень, и вспоминают они о человеке лишь тогда, когда можно что-то урвать...

— Мои отношения с отцом вас совершенно не касаются, — спокойно сказала девица, вздернув выщипанные брови.

Я пожала плечами и пошла в нашу с теткой комнату — как ни противно это признавать, но зараза полностью права.

Однако на этом наше общение не закончилось, потому что примерно через неделю девица явилась снова в сопровождении агента по недвижимости — маленького роста, кругленького такого мужичка. Он был лысый, с бегающими глазками, в удивительно широких клоунских брюках. Квартира неплохая, сказал он, комнаты большие, если с приплатой, то можно попробовать выменять две однокомнатные. Вот Мариночка уже согласна...

Так мы выяснили, что эту стерву зовут Мариночка. Агент углубился в какие-то сложные подсчеты и обмеры, долго бегал по квартире, потом стоял в прихожей, глядя в потолок и шевеля губами, после чего испарился вместе с Мариночкой. Однако не навсегда, потому что вскоре явился уже с какими-то бумагами и сообщил нам как о величайшей радости, что он все устроил и что нам, чтобы въехать в однокомнатную квартиру, нужно доплатить всего лишь пять тысяч долларов. Мы с теткой рассмеялись и ответили, что у нас таких денег нет. Это была чистая правда, поскольку у тети Гали все накопления лежали в ящике комода под бельем и составляли двести пятьдесят долларов. Агент очень удивился, у него даже глазки бегать перестали. Очень жаль, что вы не хотите по-хорошему, сказал он и пригорюнился. Мариночка-то, конечно, комнату продаст, но на эту квартиру у него уже есть покупатель, и теперь сделка сорвется. И раз мы такие несговорчивые, то по просьбе Мариночки он расстарается и вселит нам какого-нибудь хронического алкоголика.

— Ну, испугал! — засмеялась тетя Галя. — Да мы, почитай, всю жизнь с алкоголиком прожили, уж не тем Виктор покойный будь помянут!

— Это не тот случай, — улыбнулся агент, — бывает все гораздо хуже. А не хотите алкаша — семейство многодетное можно устроить. Мама, папа и трое детей — от семи до десяти лет, самый возраст подходящий. Вы подумайте, конечно, над перспективой, только недолго, я зайду вскорости...

Ночью тетя Галя не спала, она ворочалась и вздыхала. Утром она не пошла на работу, долго звонила куда-то по телефону, говорила с кем-то, понизив голос, после чего нарядилась в темно-синий костюм и ушла.

Явилась тетка через несколько часов, уже к вечеру. В глазах у нее стояла нечеловеческая усталость и пустота, я даже испугалась, не заболела ли она. Не ответив на мои расспросы, тетка вытащила из сумки бутылку водки. У меня отвисла челюсть — никогда в жизни такого с моей теткой не случалось. Даже в гостях или за праздничным столом она рюмку едва пригубит...

Тетя Галя велела мне позвать тихого Петю и Генку-инвалида, после чего они втроем уединились на кухне и принялись квасить, поминая дядю Витю. Петя два раза бегал за водкой, пока мне все это не надоело и я не уложила тетку в постель совершенно пьяную. Она плакала и между делом обмолвилась, что была сегодня у моего отца и просила у него денег. Он богатый, денег у него куры не клюют, но один бог знает, чего это ей стоило, и чтобы я ни под каким видом не смела к нему обращаться, разве что уж совсем край придет... Да я и не собиралась этого делать, нужен он мне...

В результате теткиного героического поведения мы заплатили агенту пять тысяч долларов и переехали в однокомнатную квартиру на окраине.

Я очнулась от воспоминаний и удивилась, как я, оказывается, быстро все восстановила в памяти. Было так хорошо лежать в тишине, перебирая события моей жизни, голова почти не болела. Мне показалось, что я вернулась в детство, провожу время в этой котельной, пока тетка на дежурстве в больнице...

Проснулась я оттого, что кто-то взял меня за руку. Спросонья мне показалось, что я дома, то есть еще в старой нашей коммунальной квартире, что мне десять лет, я заболела гриппом и не пошла в школу, и тетя Галя сидит рядом со мной, держит меня за руку и спрашивает, чего я хочу на завтрак...

— Хочу чаю с лимоном... — пробормотала я полусонным голосом и открыла глаза.

Рядом со мной сидела вовсе не тетя Галя. На краю дивана пристроился худой немолодой дядечка в несвежем белом халате. Круглые старомодные очки были сдвинуты на лоб, дядечка держал меня за руку и к чему-то внимательно прислушивался.

— А я вас знаю, — сказала я, разглядев его как следует. — Вы к дяде Вите часто приходили.

— Тс-с! — дядечка поднес палец к губам, еще немножко послушал и отпустил мою руку, проговорив: — Восемьдесят. Это точно.

— Что — восемьдесят? — не поняла я.

— Пульс. Чаю я тебе сейчас принесу, а насчет лимона надо у Миши спросить. Михалыч! — крикнул он куда-то за занавеску. — У тебя лимон есть?

— Лимон? — из-за занавески высунулось знакомое уже лицо с пегой бороденкой. — А на фига тебе лимон?

— Да вот девушка хочет чаю с лимоном.

— Можно на угол сгонять!

— Не стоит! — Я улыбнулась, почувствовав себя удивительно спокойно, и повторила: — А я вас знаю.

— Ну-ну, — дядечка в халате спустил очки на нос, — да я тебя тоже признал. Только ты тогда маленькая совсем была, а сейчас вон какая красавица! Встать-то сможешь?

Вставать мне совсем не хотелось. Хотелось лежать, бездумно смотреть на потолок с потеками и слушать ровное убаюкивающее гудение за стеной.

Словно прочитав мои мысли, дядечка в халате добавил:

— Не хочешь — не вставай, я только хотел рефлексы у тебя проверить, нет ли сотряса...

— Чего? — удивилась я.

— Сотрясения мозга.

Он наклонился надо мной, вгляделся внимательно в глаза и удовлетворенно отстранился:

— Да нет, вроде порядок. Зрачки в норме. Так что ты просто отлежись несколько дней, и будешь как новенькая. Голова — это такая вещь, что никогда не угадаешь, как повернется. Одному ломом по черепушке приложат, и хоть бы что, встанет да отряхнется, а другого чуть заденет, а он на всю жизнь парализованный...

Занавеска отодвинулась, появился дядя Миша.

— Семеныч, ты зря-то девушку не пугай! Ей и так уж досталось... А вообще-то, — он повернулся ко мне и проговорил уважительно: — Семеныч в этих делах понимает! Семеныч, он по жизни очень хороший доктор.

— Да какой я доктор! — смутился тот. — В морге санитаром состою! Только покойников мне теперь доверяют!

— Так это сейчас! — не уступал дядя Миша. — А раньше ты настоящим доктором был, невропатологом. А мастерство-то, все знают, его не пропьешь...

— Что было раньше, то никому не интересно! — отмахнулся Семеныч. — И пропить, друг сердечный, все можно, и мастерство тоже. А вот мы с гостьей твоей и правда раньше встречались. Виктор ее сюда еще совсем пацанкой приводил...

— Давайте-ка завтракать. — Дядя Миша поставил на колченогий столик пыхтящий чайник, три кружки и снова ушел за занавеску.

Я приподнялась на диване. Потолок снова слегка качнулся, но на этот раз остановился гораздо быстрее. В комнате запахло полукопченой колбасой, и я внезапно почувствовала, что ужасно хочу есть. Дядя Миша опять появился, разложил на столе хлеб, колбасу, помидоры, покосился на меня и проговорил:

— А ты, девонька, можешь не вставать, я тебе туда все принесу.

— Да нет, — я виновато улыбнулась, — я лучше сама...

Я встала и, держась за стенку, вползла в комнату. Подсела к столу, взяла ту самую кружку с курицей и цыплятами, дядя Миша налил ее до половины крепчайшей заваркой, разбавил кипятком, протянул мне ломоть хлеба с колбасой.

— Я вам хлопот устроила... — пробормотала я с полным ртом.

— Ты глупостей-то не болтай, — обиделся он, — ешь лучше! Хлопот она устроила! Что же мне тебя — на улице надо было оставить?

Я была очень голодной, но смогла съесть только один бутерброд и помидор. Снова навалилась усталость, я чуть не заснула за столом, и Семеныч перетащил меня на диванчик. Они с Мишей пили чай, думая, что я сплю. Но сон не шел. Диван не казался теперь таким уж удобным, котел утробно гудел за стеной, и я подумала: а что, собственно, я тут делаю? Ну, допустим, еще день у меня есть оправдание — не могу встать с постели. Но не валяться же мне тут вечно, нельзя злоупотреблять добротой посторонних людей. Хватит того, что Миша подобрал меня и привел сюда, а то так бы и валялась до утра на улице, пока ранние прохожие не пойдут...

«Бестолочь ты, Танька, — услышала я теткин голос, — ну как же так можно... Одна, ночью... Совсем в голове мозгов нету!»

Все же я не полная дура и, конечно, не стала бы лезть на рожон, если бы не было у меня причины. Вернее, если бы не сложились так ужасно обстоятельства. Похоже, что именно сейчас наступила для меня полоса невезения. Чтобы отвлечься от грустных мыслей, я снова стала вспоминать всю свою жизнь.

В новой квартире мы зажили вначале отлично, только тете Гале далеко было ездить на работу. Я закончила потихоньку свой колледж и устроилась по теткиной рекомендации в аптеку здесь же, рядом с Седьмой городской больницей имени наркома Кошкиса. Мы с теткой прожили тут много-много лет, все кругом были знакомые.

Квартирка была маленькая, но зато никаких соседей. Тетя Галя оклеила кухню веселенькими обоями в цветочек, повесила яркие занавески, и получилась у нас столовая. А в комнате было просторно, потому что барахла особого мы с теткой не нажили. На работе я старалась сильно не перетруждаться, в основном напирала на развлечения, благо от парней отбою не было еще со школы. В любой момент находился очередной поклонник, который согласен был повести меня в ресторан или в ночной клуб. Со временем я научилась выбирать из них тех немногих, кто не требовал после ночного клуба немедленного доказательства моей любви. Нет, разумеется, я не монашка, но считаю, что при моей внешности могу позволить себе некоторую разборчивость. Тетя Галя обычно относилась к таким вещам строго, она все время вспоминала мою мать и заклинала меня, чтобы я не повторяла ее судьбу. Но потом тетка как-то ослабила контроль, и вскоре я поняла почему.

Как ни бесшабашна я от природы — ведь я никогда не думаю о серьезных вещах и не вижу, что делается у меня под носом, — все же хоть и с опозданием, но стала я замечать, что с теткой творится что-то не то. Она стала молчаливой, надолго застывала на одном месте, уставившись в одну точку, однажды сильно обожглась утюгом, другой раз чуть не своротила на себя кипящую кастрюлю с супом. Она тяжко вздыхала и ворочалась во сне, и вставала утром с опухшими красными глазами и головной болью. Она приходила с работы гораздо позже обычного, страшно измученная, ела без всякого аппетита и ложилась на диван лицом к стене или глядела пустыми глазами в экран телевизора. Я ненастойчиво интересовалась, все ли у нее в порядке, тетя Галя отвечала, что все нормально, и я отступилась. Но однажды я проснулась ночью от странных звуков — тетка рыдала в подушку. Что-то мне подсказало, что она будет недовольна, если обнаружит, что я не сплю. Тетя Галя стонала и кусала подушку, чтобы сдержаться, а потом стала биться головой о стенку, как-то боком, очевидно, так было ей больнее.

Тут молния сверкнула у меня в мозгу, я поняла, что тетя Галя тяжело больна и скоро уйдет, как сосед дядя Витя. И я останусь одна как перст. В жизни не испытывала такого страха, просто какой-то мистический ужас. Чувствуя, что сейчас сойду с ума, я вскочила с кровати, зажгла свет и заорала что-то несусветное. Тотчас зловредная бабка с третьего этажа стала стучать в потолок шваброй. От знакомых привычных звуков тетя Галя очнулась и перестала биться головой о стену. Тут же я налетела на нее коршуном и заставила рассказать все как есть. И тетка рассказала, что уже десять лет — десять лет! — у нее любовь с заведующим их, хирургическим, отделением больницы и что сначала он считал их роман чем-то несерьезным, поэтому ждал, что все пройдет, а потом не мог оставить семью из-за детей. Она же, тетя Галя, всегда знала, что у нее ничего не пройдет, что это на всю жизнь. Теперь дети у ее доктора давно выросли, переженились, даже внуки народились, и доктор тянул всю семью. А месяц назад он свалился с инфарктом, и тут выяснилось, что больной своей семейке совершенно не нужен. А тетя Галя не может без него жить и даже дала себе слово, что если с ним что случится, то она наложит на себя руки.

— Господи! — вскричала я, видя, что тетка говорит совершенно серьезно.

Руки у нее были ледяные, лоб же, наоборот, горел как в лихорадке. Она все твердила, что ее любимый доктор нужен ей любой, только бы живой, что она вытащит его из болезни. Я гладила ее по голове и молчала.

Бедная моя тетка! За что ей все эти мучения? Как говорил дядя Витя, «в чужом пиру похмелье». Достался ей в двадцать пять лет новорожденный ребенок, и личная жизнь кончилась, не успев начаться. Я прикинула: мне сейчас двадцать один, стало быть, тете Гале — сорок шесть. Мне, конечно, трудно представить, что в таком возрасте человек способен испытывать такие сильные чувства, но в жизни все бывает. Во всяком случае, тетя Галя не врет и не преувеличивает, она жить без своего доктора действительно не может. И многого недоговаривает, но все и так ясно: если было бы куда забрать ей доктора после больницы, то не рыдала бы она в подушку, а сейчас белила бы потолок и переклеивала обои в этой вот комнате, чтобы человек из больницы пришел в чистый уютный дом. А так получается как в песне, что пел дядя Витя, будучи в подпитии: «Пришел домой — там ты сидишь!» Вот именно, как же тетя Галя может обрести личное счастье, когда тут, в этой крошечной однокомнатной квартирке, все время торчу я? А ей ждать некогда, десять лет ждала. А на самом деле и больше, с моего рождения.

Тетя Галя, выговорив самое трудное, малость успокоилась и теперь рассказывала мне, какой ее любимый доктор замечательный человек и талантливый хирург. И что если он не сможет оперировать, то тоже не беда, потому что он — потрясающий диагност, просто от бога, может без всякого оборудования определить, какой орган у человека не в порядке. Я машинально кивала, напряженно размышляя. Процесс этот с непривычки отнял у меня много сил, даже пот прошиб, как будто в горку бежала. И вот до чего я додумалась.

Я просто обязана отплатить тетке добром, потому что свой долг она выполнила передо мной на всю оставшуюся жизнь. Что им с доктором необходимо для счастья? Жилплощадь, остальное приложится. Здесь, наедине, тетя Галя обеспечит своему милому такой уход, что он про больное сердце и не вспомнит! Уж я-то знаю свою тетку, она мертвого на ноги поднимет!

Стало быть, нужно мне выметаться из этой квартиры, и как можно скорее. Но куда? Снимать квартиру? Да мне с моей аптечной зарплатой даже комната не по карману! Пойти в содержанки к какому-нибудь богатому папику? Само по себе это, может, и неплохо, во всяком случае, квартирный вопрос это снимет, но есть два «но». Первое: ужасно не хочется угождать какому-нибудь жирному борову — небось потеет в постели, храпит по ночам и вообще противный. И тетя Галя устроит грандиозный скандал. Она-то сразу поймет, зачем я связалась с папиком, знает, как я к ним отношусь. Второе, и самое главное: где этого папика взять. Потому что в аптеку наведываются только молодые папаши за детским питанием или братки за презервативами. Эти-то меня прямо съесть готовы, вечером на машинах встречают, но вряд ли среди них найдется кто-то, кто снимет мне квартиру на долгий срок. Осознав такой факт, я несколько приуныла.

Тетя Галя наконец заснула, я же долго мучилась без сна, пила воду и даже покурила на кухне, хотя тетка не любила запаха дыма в квартире. И только под утро меня осенило: нужно выйти замуж! Причем как можно скорее!

Вероятно, кто-то мне возразит, что если папика быстро не найти, то уж мужа-то и подавно. Процесс этот сложный, выбираешь, мол, спутника жизни надолго, если не навсегда... Но вот как раз один кандидат в мужья у меня был — Кирюша Корольков. Мы с ним учились в параллельных классах, потом я ушла в колледж, а он остался в школе. Когда же я закончила колледж, то встретила его в аптеке совершенно случайно. Он покупал лекарство для мамы и сначала меня не узнал. Я сама его окликнула, тогда он поразился, какая же я стала красавица, и надолго замолчал. Девчонки долго потом веселились, уж очень уморительный вид был у Кирюши, когда он уходил — как будто его канатом тянуло назад.

Он приходил часто, пару раз мы были с ним в кафе, как-то он затащил меня в кино и обнимался на последнем ряду. Жили они вдвоем с мамой, он где-то учился и работал, но в целом денег, конечно, было маловато. Я его всерьез не воспринимала, хоть внешне он выглядел неплохо, особенно если приодеть и постричь в дорогом салоне. Он приглашал меня на дачу к приятелю, звал домой, когда мать его была в отъезде. Кирюшины планы ясно читались на его лице — затащить меня в постель и как можно дольше оттуда не выпускать. Но мало ли кому чего хочется... Я вот, к примеру, давно хочу «Мерседес», но почему-то никто мне его не покупает. Стало быть, перетерпится... Однако Кирюша даже похудел от неудовлетворенных желаний. В глазах у него появилось такое несчастное выражение, что моя сменщица Ленка Выдрина не выдержала и сказала, чтобы я пожалела парня и переспала с ним по-быстрому. От меня, мол, не убудет, а человеку здоровье поправить можно... Я пожала плечами и сказала, что если Ленке парня жалко, то сама пускай с ним и спит. Ленка весит без малого девяносто кило, вряд ли Кирюша согласился бы на такую замену.

И утром я всерьез задумалась: а что, если мне выйти замуж за Кирюшу? Хоть живут они вдвоем с матерью небогато, но квартира все же трехкомнатная, правда, очень запущенная. Разместились бы как-нибудь... Я девушка небалованная, все делать умею. Кирюша вежливый, меня любит. Нужно только подвести его к мысли о женитьбе. Надо дать ему понять, что в постель он получит меня только после свадьбы, думаю, он согласится. Существует еще препятствие в лице его мамы, она-то явно будет не в восторге от моих планов, но тут уже ничего не поделаешь...

Дверь котельной громко хлопнула, и послышался жизнерадостный голос отставного невропатолога Семеныча:

— Танюха, глянь, что я нашел!

Семеныч протянул мне бежевую сумку с оторванным ремешком.

— Твоя?

— Вроде моя... — неуверенно ответила я, взяв у него из рук сумку.

— В мусорке валялась! — Семеныч просто лучился довольством. — Видать, деньги и другое что забрали, а сумку выкинули, потому что она им без надобности — рваная, не продать.

— Это я вчера одного из них сумкой приложила, вот ремешок и оторвался, — ответила я машинально.

— Глянь, может, они документы какие оставили... я-то не смотрел...

Однако не успела я открыть сумку, как дверь котельной снова с грохотом распахнулась.

На пороге стояла крепенькая тетка небольшого роста с круглыми кирпично-красными щеками и маленькими бесцветными глазками.

— Табачищем-то несет! Опять дымили! — рявкнула тетка, подозрительно поведя широким приплюснутым носом. — Скоко тебе говорено, чтобы здесь ни в коем разе не курить! И дух стоит прям как в покойницкой! Опять алкашей, дружков закадычных своих, принимаешь? Ох, Мишка, разберусь я с тобой!

— Ты все же потише, — забубнил Михалыч, — орешь как резаная. Ничего страшного не случилось...

И вдруг тетка заметила меня.

С ней произошло что-то несусветное.

Если раньше она ругалась на Михалыча как-то без энтузиазма, без настоящей страсти, просто по многолетней привычке, для порядка, то тут она по-настоящему разъярилась. Маленькие глазки загорелись огнем, от щек, казалось, можно было прикуривать.

— Эт-то что такое? — проговорила тетка тихим, многообещающим голосом.

— Это Таня, Вити покойного племяшка... — испуганно проговорил Михаил, резко уменьшившись ростом. — А это, значит, Раиса, сменщица моя...

— Ах племяшка! — звенящим от гнева голосом выкрикнула Раиса, уперев руки в крепкие бока. — Это, значит, так теперь называется! Я тебе щас такую племяшку покажу, до конца жизни на костылях шкандыбать будешь! Это надо так оборзеть — шалаву уличную на объект приволочь!

— Рая, Рая, ты это не того! — попытался сопротивляться Михаил. — Ты это так не говори! Она девушка приличная... Вити племяшка... помнишь Витю, покойника? Ты зачем к ней такие слова применяешь?

— Слышали уже про племяшку! Я щас не только слова, я щас к вам тут действие применю! Тебе бороденку твою паршивую по волоску выдеру, дружку твоему санитарному такой фонарь на морде засвечу, что никакой рентген ему не понадобится, а этой подзаборной ваще ноги поотрываю! Неизвестно, какую она заразу на объект занесет! Покойника еще какого-то приплел! Вы у меня все щас натурально покойниками будете!

— Рая, Рая, ты не заводись! — Михаил заслонил нас с Семенычем от своей грозной сменщицы и пытался подтолкнуть к выходу из котельной, но тетка стояла как раз на пути к свободе и полыхала яростью, как лесной пожар третьей степени.

— Это на какой же помойке вы эту дрянь инфекционную подобрали! — продолжала она, еще больше свирепея. — На ней небось болезней больше, чем во всей больнице имени Кошкиса! Теперь придется всю котельную с хлоркой мыть! Но только сперва я с вами туточки разберусь...

— Рая, глянь, — подал голос испуганно молчавший до того санитар Семеныч. — Глянь, вон он, покойник! — Он указал корявым обкуренным пальцем на что-то, якобы находящееся прямо за спиной у Раисы, в слабой надежде отвлечь ее и выскользнуть наружу.

Однако тетка была тертая и на такой простой известный фокус не поддалась. Она отмахнулась от санитара, как от назойливой мухи, и двинулась на нас, угрожающе приговаривая:

— Щас и правда тут будут покойники! Отправишься прямиком к себе в морг с биркой на пальце!

Неожиданно во мне проснулась злость, придавшая сил и энергии. Я шагнула навстречу тетке и проговорила с угрозой:

— Подзаборная, говоришь? Все болезни у меня, говоришь? Ну, все — не все, а СПИД точно имеется! И сейчас я тебя в два счета заражу! — Я потянулась к Раисе, делая вид, что собираюсь ее обхватить.

— Ой, мамочки! — Та мгновенно перетрусила и отскочила в угол. — Ой, мамочки, правда ведь заразит, сучка трепаная!

Семеныч проскользнул к выходу, подхватив меня под локоть, и через несколько секунд мы оказались на улице.

Дверь котельной захлопнулась за нами, изнутри доносились отголоски затихающего скандала.

— Ну, ничего, Мишка как-нибудь отобьется, ему не впервой... — проговорил Семеныч, отдышавшись. — Это же надо, какая баба вреднейшая! Просто редкостной вредности баба!

Я ничего не ответила и стояла, прислонившись к кирпичной стене. Взрыв эмоций, благодаря которому мы прорвались на свободу, отнял у меня последние силы, и я почувствовала, что еще немного — и просто упаду.

— Ой, да на тебе, Танюха, лица нет! — переполошился санитар. — Пойдем, я тебя в морге пристрою, полежишь маленько!

— Вроде для морга я еще не совсем созрела, — проговорила я, усмехнувшись из последних сил.

— Ну, шутишь, значит, еще ничего! — Семеныч подхватил меня под руку и потащил куда-то между больничными корпусами. — Я же тебя не в прозекторскую и не в холодильник, прости, господи, у меня там при морге каптерочка махонькая имеется, все чин-чинарем, и коечка, и тумбочка, живи — не хочу!

Выражение «живи — не хочу» применительно к моргу показалось мне сомнительным, но сил на препирательства больше никаких не было, и я послушно двинулась за санитаром. Мы подошли к одноэтажному кирпичному домику. Семеныч приложил палец к губам и прошептал:

— Мы, это, Танюха, через парадный ход не пойдем, у меня тут свой, отдельный имеется, чтоб никого не потревожить!

Он подвел меня к окошку, изнутри замазанному белой масляной краской, подцепил обшарпанную раму корявым, желтым от никотина ногтем и распахнул створку.

— Ну, полезай, Танюха, аккурат в мою каптерочку и попадешь!

Окно было невысоко, и, несмотря на слабость, с помощью Семеныча я кое-как через него перебралась, оказавшись в крошечной комнатке, где и правда имелась узкая койка, аккуратно застеленная вытертым байковым одеялом, кособокая деревянная тумбочка и трехногий стул. Я прилегла на койку и прикрыла глаза.

Определенно жизнь моя дала трещину, причем не сегодня и не вчера, а гораздо раньше. Но поняла я это только сейчас. Даже вчера еще казалось, что я смогу самостоятельно преодолеть все свои неприятности. Я была слишком самонадеянна, это точно.

А начался мой проект с замужеством очень даже неплохо. Кирюша шел в расставленные силки доверчиво, как куропатка. Я велела ему приходить в аптеку каждый день, сказала, что очень скучаю. Иногда мы сидели в кафе, иногда гуляли по улицам. Но была зима, а я не белый медведь, чтобы целоваться на морозе. На всякие провокационные приглашения типа зайти к одинокому приятелю домой я отвечала решительным отказом. Зимой мама его никуда не уезжала, она и вообще-то мало куда ходила, кроме работы. Работала моя будущая свекровь в районной библиотеке неподалеку и часто прибегала домой то чаю попить, то проверить, как там ее ненаглядный Кирюшенька. Так что Кирюша очень быстро дошел до кондиции. Потом я продинамила его пару раз, сбежала из аптеки пораньше с Вовчиком. Вовчик брился наголо, носил на пальце золотую «гайку» и ездил на черной «бээмвэшке». Собой он очень гордился, потому что занимал в бандитской группировке нашего района не последнее место. Меня Вовчик выбрал за красоту и приличные манеры. Он так и признался — не люблю, мол, когда девка матом ругается и нажирается в ресторане, как свинья. Другому, может, это все равно, а у него фишка такая. Я отнеслась к его признанию с пониманием — Вовчик был росту метр восемьдесят и шириной почти столько же, у такого великого человека могут быть маленькие слабости.

Ленка Выдрина рассказала мне, что Кирюша, узнав про Вовчика, так изменился в лице, что она уже хотела «Скорую» вызывать. Ну, потом своими силами обошлись — аптека все-таки, лекарств навалом...

Дальше все прошло как по маслу. Я легко выдержала душераздирающую сцену ревности и удачно заплакала, когда Кирюша осыпал меня упреками. По моему глубокому убеждению, женские слезы запросто растопили бы айсберг, который погубил «Титаник», так что у Кирюши не было никаких шансов. Оказывается, он сам давно хотел на мне жениться, но беспокоился, как на это посмотрит мама. Мама, конечно, посмотрит плохо, это-то я понимала. Но с другой стороны, Кирюшино слово тоже кое-что значило. Итак, мы обо всем договорились, и в ближайшую субботу меня пригласили к ним домой.

Приблизительный портрет моей будущей свекрови я составила со слов Кирюши, поэтому надела самое свое длинное и закрытое платье, причесала волосы гладко и накрасила ногти бесцветным лаком. И можете себе представить, она сказала сыну, что я вульгарная и малообразованная особа, что я одеваюсь ужасно и злоупотребляю косметикой!

Все это дурачок Кирюша честно рассказал мне на следующий день. Я не очень удивилась, потому что свекровь не понравилась мне с первого взгляда. Разумеется, со мной она была преувеличенно любезна, все время улыбалась и звала Танечкой. Но улыбалась она фальшиво, да еще зубы у нее были слишком крупные, как клавиши у рояля. Случись такое двумя неделями раньше, я, не задумываясь, послала бы Кирюшу с его мамочкой куда-нибудь подальше. Но сейчас, кажется впервые в жизни, у меня была вполне определенная цель — срочно освободить жилплощадь. Поэтому я проглотила все выразительные эпитеты, которыми собиралась наградить Кирюшину мамашу, и постаралась вести себя, как потерпевшая сторона. Как уж там прошли у них переговоры, не знаю, но результат не замедлил сказаться. Кирюша приструнил свою родительницу, и меня снова вызвали на смотрины. В этот раз я надела брюки, а про косметику вообще забыла. Мамочка сменила гнев на милость и разрешила нам с Кирюшей встречаться. Я едва удержалась, чтобы не прыснуть, но Кирюша, видно, дошел до ручки, потому что рявкнул на мамашу, что свадьба будет через неделю. Кажется, она подумала, что вскорости станет бабушкой, и присмирела.

Тетя Галя смотрела на меня с подозрением, но я делала такие честные и невинные глаза и так долго распиналась, как я люблю Кирюшу, что тетка отступилась. Некогда ей было со мной разбираться, ее доктору стало лучше, его готовили на выписку.

Мы расписались в загсе, очень скромно. С моей стороны свидетельницей была Ленка Выдрина, с его — дальний родственник Сергей, постарше и побогаче. Во всяком случае, он привез нас всех домой на своем «мерсе».

В моей семейной жизни не было ничего интересного. Надо сказать, что я ничего хорошего и не ждала. Но вовсе не заслужила тех слов, которыми наградила меня свекровь, когда узнала, что я не беременна. Она заявила, что я обманом проникла к ним в дом и обманом женила на себе ее сына. Вовсе я никого не обманывала! Кирюша хотел заполучить меня в постель — вот она я, со всем содержимым. Я честно исполняла свои супружеские обязанности, хотя надо сказать, что Кирюша в этом смысле оставлял желать лучшего. Нет, все у него было в порядке, но мне сразу же стало с ним в постели невыносимо скучно. Когда у него прошел первый ажиотаж, я ограничила наше общение двумя разами в неделю, как советуют в книжках. Меньше, мол, нельзя — для здоровья вредно. Так что Кирюшиному здоровью ничего не угрожало. В общем, мы помаленьку притерпелись друг к другу, так как старались поменьше общаться. Я очень удачно внушила мужу мысль, что, раз он теперь семейный человек, следует ему зарабатывать побольше, и Кирюша устроился на дополнительную халтуру. Я по природе своей человек нескандальный, могу сорваться и накричать, но зато быстро отхожу. А вообще-то меня трудно вывести из себя, не зря тетя Галя упрекала когда-то свою племянницу в излишнем бесчувствии.

Все было бы прекрасно, живи мы с Кирюшей одни. Но, сами понимаете, счастье никогда не бывает безоблачным. Судьба вечно норовит разбавить контейнер шоколада ложкой дегтя. В моем случае речь шла не о ложке, а о тонне.

Моя свекровь Вера Анатольевна была вездесуща. Иногда мне казалось, что она, как господь бог, едина в трех лицах. Да простят мне верующие люди это сравнение!

Ну, сами посудите, я, к примеру, решила сварить себе и мужу кофе. Свекровь тут же материализуется возле плиты и начинает зудеть, что кофе вреден для здоровья и что я неправильно его завариваю. И что если мне наплевать на свое здоровье, то здоровьем своего сына она мне рисковать не позволит. Разумеется, я отвлекаюсь, кофе убегает, Кирюша заявляет, что он не станет пить оставшуюся бурду, в результате чего мамочка с сыном утешают друг друга, а я остаюсь отмывать загаженную плиту.

Или я принимаю душ. Свекровь тут же начинает ломиться в ванную и кричать, что я не одна в квартире и что ей срочно нужно постирать. Районная библиотека работает с двенадцати. Какого черта свекровь не затеяла постирушку с утра, когда мы с Кирюшей на работе? На мой прямой вопрос она отвечает, что с утра бегала по магазинам и готовила нам обед. Как будто сама его не ест! Кстати, есть то, что она готовит, абсолютно невозможно, потому что все пресное и без масла. Свекровь помешана на здоровом образе жизни, то есть она так говорит. Я все же работаю в аптеке и примерно представляю себе, что такое здоровое питание. Это фрукты, овощи, орехи и молочные продукты. Еще рыба и куриные грудки, а мясо — это кому как совесть велит. Свекровь по утрам пыталась всунуть в нас овсянку на воде и без масла, на обед — протертый супчик и пюре с паровой котлетой, как в детском садике. У меня сильное подозрение, что она начала изгаляться только после того, как ее сын женился, в противном случае он давно бы сбежал из дома, как любой мужчина на его месте. Но нет, Кирюша при знакомстве со мной выглядел вполне упитанным, в глазах не было голодного затравленного выражения.

Так что я по дороге домой покупала полуфабрикаты и жарила их наскоро, а свекровь стояла рядом и ныла, что я хочу погубить ее сына, приводя в пример слова известного специалиста по здоровому питанию Поля Брэгга насчет того, что на «сковородках ваших кипит ваша смерть!». Так что, в конце концов, я мысленно пожелала свекрови на том свете жариться на тефлоновой сковородке без масла в компании с ее ненаглядным Полем Брэггом.

Фрукты свекровь моет с мылом, а потом еще полощет в слабом растворе марганцовки, чтобы убить все бактерии. Вместе с несчастными бактериями она убивает и весь вкус, я, например, есть фрукты после ее обработки не могу. Посуду после каждого мытья свекровь ошпаривает крутым кипятком, так что тарелки часто лопаются. Поэтому посуда у них в доме самая дешевая — серого фаянса в жутких голубых васильках. В воду для мытья полов свекровь насыпает хлорамина — вы небось и понятия не имеете, что это такое. Я бы тоже не знала, но тетя Галя много лет работает в больнице, там пользуются этим самым хлорамином для дезинфекции. В больнице так делают из бедности, а свекровь — исключительно из вредности. Воняет пол после такого мытья просто ужасно, даже микробы не выдерживают, а с ними вместе и я.

Короче, через некоторое время я почувствовала, что видеть свекровь физически не могу, у меня сразу же поднимается давление и начинается нервная почесуха. Я постаралась свести наше, с позволения сказать, общение до минимума, но тут-то и выяснилось, что свекровь едина в трех лицах.

Я прихожу с работы, усталая и голодная. Кирюша, накормленный паровыми котлетками, валяется в нашей комнате на диване и слушает музыку. Сунувшись в ванную, чтобы принять душ и снять усталость, я застаю там свекровь, которая намазала ванну каким-то ядовитым воняющим средством от ржавчины, и теперь нельзя пускать воду, потому что средство подействует только через сорок минут. Кое-как сполоснув руки в раковине, я ползу на кухню, готовая съесть что угодно, хоть кашу, хоть пустую картошку, потому что паровые котлетки съел Кирюша, по нечаянности и мою порцию. Я разбиваю на сковородку два яйца, и тут же на кухне как из-под земли появляется свекровь и плюхает на плиту огромный бак с бельем. Стиральной машины у них отродясь не водилось, так что свекровь кипятила белье по старинке в эмалированном баке, добавляя персоль (такая штука, что отъедает грязь и опять-таки противно пахнет). Яичница жарится неравномерно, чтобы не брызнуло из бака, я сдвигаю сковородку на самый край, а эта жаба стоит рядом, помешивая свое варево, как злая волшебница из сказки, и бухтит о том, что порядочные женщины не приходят домой позже мужа, это неприлично и вообще может навести мужа на разные нехорошие мысли. Как будто не знает, что аптека работает до девяти, да пока еще закроем, да пока я доберусь до дома...

После замужества я перешла на другое место работы, в частную аптеку. Там платили больше, и еще Вовчик, тот самый тип на «БМВ» и с золотой «гайкой» на пальце, отчего-то очень обиделся, что я вышла замуж, а с ним посоветоваться забыла. Он стал слишком часто являться в аптеку и отпугивать своим видом бедных старушек. Пришлось увольняться. До новой аптеки нужно ехать полчаса на маршрутке, так что домой я прихожу не раньше половины десятого. Свекрови прекрасно об этом известно, но непременно надо испортить мне пищеварение, наговорив гадостей. И вот я, торопливо запихав в себя горячую яичницу, ухожу в гостиную с чашкой чая, надеясь посмотреть сериал про ментов или еще какую-нибудь ерунду, чтобы отвлечься, а самое главное — чтобы не видеть больше выпученных глаз дорогой свекровушки. Пускай она себе мешает белье хоть до утра! И кого я вижу в гостиной на диване? Правильно догадались: свекровь расселась перед телевизором и собирается смотреть по каналу «Культура» какой-то доисторический советский фильм! Кажется, даже черно-белый... А из кухни доносятся звуки мешаемого белья. Поневоле поверишь во всякую мистику!

Снова я задремала, а когда открыла глаза, то первое, что увидела, была бежевая сумка с оторванным ремешком. Никого не было в каптерке, Семеныч занимался своими делами. Я взяла сумку в руки и удивленно осмотрела.

Сейчас я чувствовала себя гораздо лучше, и перед глазами не мелькали цветные пятна, мешавшие раньше как следует разглядеть эту сумку.

Сумка была не моя.

То есть именно этой сумкой я вчера пыталась отбиваться от напавших на меня наркоманов, я помнила, как ударила одного из них, и при этом оторвался ремешок, именно в этом месте... но это все же была не моя сумка, хоть и очень похожая. И тут до меня дошло: когда я пришла в ту квартиру, я повесила свою сумку на вешалку в прихожей, а после, заметив в спальне тех двоих и бросившись прочь, схватила со столика... другую сумку. Но нужно разобраться во всем по порядку.

Наша с Кирюшей семейная жизнь давно уже пошла наперекосяк. Он оказался ужасно противным и избалованным типом. Про его мамочку я уж не говорю — от одного ее вида по утрам у меня начиналась зубная боль. Я старалась поменьше бывать дома, чтобы не оставаться со свекровью наедине, она тотчас начинала цепляться. Правда, в последнее время с Кириллом стало еще хуже — мамочка чувствовала поддержку и налетала на меня, как старая ворона. Нервы мои были на пределе, и пару раз мы крупно поскандалили. В результате этих скандалов свекровь устраивала себе сердечный приступ или повышенное давление, кажется, она сама путалась, когда и чем болеет. Врача не вызывали, но Кирюша трясся над ней и отпаивал лекарствами. Они как-то выпустили из виду, что я работаю в аптеке и, стало быть, прекрасно разбираюсь в лекарствах. Так вот, Кирюша давал ей только легкое успокоительное, а вовсе не те лекарства, что принимают от ишемической болезни сердца или при стенокардии. Так что насчет мамочкиного здоровья сыночек мог бы не волноваться, но попробовала бы я раскрыть ему глаза! Нет уж, пускай они оба оставят меня в покое хоть на ближайший вечер...

Но, как пел дядя Витя опять-таки в сильнейшем подпитии: «Если я чего решил — так выпью обязательно. Но к этим шуткам отношусь я очень отрицательно!»

Я держалась, крепко сжав зубы, отчего-то на меня накатила гордость.

Думаю, вы уже поняли, что наша семейная жизнь не прерывалась только оттого, что мне было некуда уйти. Тетя Галя со своим доктором жили душа в душу в той самой однокомнатной квартире, и у меня язык не поворачивался сказать тетке, что сил больше нет терпеть свекровь и муженька.

В новой аптеке платили лучше, но зато заведующая была ужасная стерва. Не скажу, что она плохо относилась только ко мне, девчонкам тоже доставалось. Лариса Ивановна, как она велела себя называть, была довольно молодая — едва за тридцать — баба, яркая блондинка — всегда загорелая, даже зимой, и сильно накрашенная. В целом она производила неплохое впечатление, если бы не голос. Голос у Ларисы был низкий, но без сексуальной хрипотцы, а грубый и невыразительный. Когда Лариса орала на подчиненных, в голосе проскальзывали визгливые нотки, как будто электрической пиле попал очень крепкий сучок. Меня она возненавидела за красоту, но не сразу, а по прошествии некоторого времени.

Все девчонки знали, что аптеку Ларисе купил любовник. Он иногда заезжал за ней после работы, тогда свой красный «Фольксваген» она оставляла на стоянке за домом, а утром приезжала на такси. Любовник этот был сильно немолод, лыс, как чернобыльский еж, но с нами всегда здоровался вежливо и на Восьмое марта даже подарил всем по коробке конфет. Что уж там почудилось Ларисе, когда я слишком громко рассмеялась его шутке, возможно, она решила, что я хочу переманить богатого любовника к себе. После того случая она перестала со мной нормально разговаривать, только шипела и орала. Непонятно, отчего она сразу меня не уволила, очевидно, хотела доказать любовнику, что ревновать к простой аптекарше ниже ее достоинства. Мерзкая баба решила взять меня измором, создать такую обстановку на работе, чтобы я сама немедля сбежала из аптеки куда глаза глядят и еще радовалась, что легко отделалась.

И вот вчера такой день наступил. Причем ничто не предвещало грядущих неприятностей. С утра я, как обычно, вышла на работу, и никто не устраивал скандалов, и ничего не пропало и не разбилось. Лариса явилась к одиннадцати, как всегда, обозвала нас всех лентяйками и идиотками — все как обычно, только в этот раз я отчего-то решила ей ответить. И ответила. Да так здорово, что начальницу чуть удар не хватил. Детство мое прошло на улице и в котельной у дяди Вити. Просто удивительно, сколько всяких слов оседает в памяти маленького ребенка и вспоминается в нужный момент!

Итак, Лариса сказала мне, чтобы я убиралась вон. Я даже обрадовалась — осточертело глядеть на ее физию. Наложит на морду килограмм штукатурки и думает, что может всем хамить!

И вот, когда я ползла домой нога за ногу, с тоской думая о встрече со свекровью и о поисках новой работы, я вдруг увидела своего мужа Кирюшу.

Мы, то есть они с мамашей живут на Старо-Петергофском проспекте, почти напротив кинотеатра «Москва». Недалеко проживает их дальний родственник Сергей, тот самый, что был свидетелем на нашей свадьбе. Скажу сразу, прожив в этой семейке больше полутора лет, я так и не узнала степень их родства, да и не слишком, честно говоря, этим вопросом интересовалась. По непонятным причинам Сергей опекал Кирюшу и его мамашу. Возможности у него были — он работал в какой-то крупной фирме, зарабатывал неплохие деньги. Жил он с семьей — женой и сыном — в квартире на Рижском проспекте, которая осталась ему от рано умерших родителей. От нас до него было рукой подать — немного пройти по Курляндской улице, потом под арку и через проходной двор мимо детского садика выйти на Рижский. А там уж совсем близко.

Домами мы не дружили, потому что жена Сергея Лида очень не любила мою свекровь. В глубине души я ее понимала, но Лидка сама имела отвратительный характер, она чуть не в глаза называла нас всех бедными родственниками и приживалами, которые так и норовят присосаться к Сергею. Может, про свекровь это и правда, но я-то тут при чем? В общем, мы не дружили, к себе Сергей нас не приглашал, но сам иногда забегал на огонек.

И вот сейчас я увидела, как Кирюша выходит из дома Сергея. То есть я-то у него никогда не была, но Кирилл показывал мне сам этот дом и угловой подъезд. Еще я знала номер квартиры — седьмой, на четвертом этаже. Вот из этого самого углового подъезда и выходил сейчас мой муженек.

Первым побуждением было его окликнуть, уж очень тошно мне стало после скандала с Ларисой, хотелось простого человеческого участия. Вряд ли я получила бы его от Кирюши, но все же отвлеклась бы на болтовню с ним и малость отошла. Я задержалась на долю секунды и тут увидела, что следом за ним из подъезда выскочила крепенькая такая девица в розовом платьице и розовых босоножках. Девица подскочила к моему мужу и обняла его за талию. Он тоже обнял ее, но рука его спустилась гораздо ниже талии и ущипнула девицу за крепкую попу. Эта дрянь счастливо завизжала, и они пошагали прямо мне навстречу, она — заглядывая ему в глаза и повизгивая от удовольствия, а он — прилепившись к ее толстой заднице, как будто там медом намазано.

В глазах у меня потемнело, и опомнилась я только за водосточной трубой. Женщина впереди изумленно оглядывалась — ее поразил мой прыжок. Как пума на охоте! Никогда не подозревала у себя таких способностей.

Сейчас я думаю, что инстинкт самосохранения сыграл со мной злую шутку. Нужно было не отпрыгивать в сторону, а встать на пути у сладкой парочки и сразу же расставить все точки над i. Даже если бы мы разодрались, прохожие не дали бы нам друг друга изувечить. Вызвали бы милицию, отволокли в отделение — все лучше, чем мое положение сейчас — лежу в морге с больной головой и понятия не имею, что теперь делать.

Платье на девице было слишком коротким, оно все время собиралось на упитанной заднице в гармошку. Глядя вслед мужу и его любовнице, я невольно задала себе вопрос, который волнует всех женщин в моей ситуации: «Что он в ней нашел?» Девица была самая обыкновенная, ничего собой не представляла, как говорил все тот же дядя Витя: «Такие на рынке пять копеек пучок!» Разве что задница немного выпадала из общей картины — слишком толстая. Так, может, это и привлекло Кирюшу?

Тут я заметила, как муженек поднял свободную от девкиной задницы руку и помахал неказистой «пятерке». Они погрузились на заднее сиденье, и девица тут же впилась моему благоверному в губы жарким поцелуем. Он был явно не против. Не намиловались, значит!

Насчет того, чем они занимались у Сергея, у меня не было ни малейших сомнений. Лида с сыном на все лето уехали к ее матери в Ейск, они проводят там каждое лето, так что дома никого не было. Нет, если бы я засекла их на месте, Кирюша стоял бы насмерть. Он уверял бы меня, что Сергею вдруг стало плохо и он вызвал родственника, чтобы ему помогли, а эта девушка — квалифицированная медсестра или вообще доктор! Непонятно только, какое место она лечит! То есть как раз понятно!

Но я точно знала, что Сергея не может быть дома. Вчера он позвонил и попросил передать свекрови, что он уезжает в командировку на несколько дней. Значит, мой благоверный взял у него ключ от квартиры, чтобы поливать там цветы, а девица — специалист по комнатным растениям.

Машина давно уехала, а я все продолжала стоять за водосточной трубой, как дура. Впрочем, я и есть полная дура. Осталась при пиковом интересе, как говорит тетя Галя, то есть без работы, без квартиры, без денег и без мужа. Впрочем, это-то как раз небольшая потеря.

— Девушка, вам плохо? — У тротуара остановилась серебристая «Ауди», и оттуда выглянул волосатый тип в черной рубашке. — Вас подвезти?

Знаю я, куда ты меня подвезешь, очнулась я от столбняка, небось, если бы старушка упала на дороге, фиг бы остановился!

— Отвали, — сдержанно посоветовала я волосатому типу, — езжай, куда ехал.

Мужик разочарованно матернулся и ударил по газам. Я же побрела домой, потому что больше не было сил куда-то тащиться. Да и некуда. Грузить тетку своими проблемами я не собиралась. Тем более что помочь тетя Галя ничем не сможет, только расстроится.

Итак, я потащилась домой, в этот гадюшник, в это жабье болото.

Свекрови не было дома, кажется, вчера она лопотала насчет какой-то очередной инвентаризации в своей библиотеке и грозилась прийти попозже. Я беспрепятственно проникла в ванную и уставилась на свое отражение в старом мутноватом зеркале.

Все было при мне — темные пышные волосы, глаза, которые мужчины называют зелеными, когда хотят сделать мне комплимент. И лицо, и фигура были в полном порядке. Но не зря тетя Галя вздыхала по этому поводу — не родись красив, а родись счастлив...

Нельзя сказать, что я слишком расстроилась, узнав, что муженек подцепил себе толстозадую девку в жутком розовом платье. Откровенно говоря, Кирюша надоел мне хуже горькой редьки. А уж про его мамочку и говорить нечего. Однако я все же соблюдала приличия — не подливала ей дихлофоса в чай и не изменяла ее сыну. Сколько раз в той же аптеке мужчины, привлеченные моей яркой внешностью, приглашали меня в ресторан или в клуб. Я всегда отказывалась, заявляя, что меня дома ждет муж. И что я получила в результате? Никакой радости ни днем, ни ночью!

Я, конечно, ничего такого и не ждала, но все же девушке с моей внешностью можно было выбрать себе мужа и получше... То есть побогаче и без свекрови в качестве нагрузки...

Усилием воли я прекратила себя жалеть и сосредоточилась на мысли, что же сейчас делать. Выходило, что делать нечего. Нужно промолчать о том, что видела, и с завтрашнего дня заняться поисками новой работы. А также бросить клич по знакомым, не сдает ли кто недорого квартиру. Или хотя бы комнату. После свекрови мне не страшны никакие соседи, лишь бы тараканов в квартире не разводили. В нашей с Кирюшей комнате за батареей парового отопления у меня лежат накопленные с величайшим трудом пятьсот долларов. Хватит, чтобы заплатить за квартиру месяца на три. Если повезет, конечно. А там что-нибудь наладится. При мысли, что я никогда больше не увижу свекрови и не услышу ее скрипучего голоса, в душе расцвел первомайский салют.

И тут в замке заскрежетал ключ, и я выскочила в прихожую. При виде довольной морды своего муженька все мои благие намерения пошли прахом. Я уперла руки в боки и встала на его пути в классической позе обиженной жены.

За те полтора года, что мы вместе, я неплохо изучила характер своего мужа. Как я уже говорила, мне мозгов при рождении отсыпали немного.

Но и его не слишком ими наградили. Во всяком случае, удалось же мне женить его на себе. В общем, мой благоверный был не слишком умен, робок и застенчив, предпочитал во всем полагаться на мнение своей мамаши. Причем прекрасно понимал, что она не всегда права, просто так ему было удобнее жить. Но, взглянув мне в глаза, муженек сразу же понял, что мне все известно и что сейчас ему мало не покажется. Сдерживаясь из последних сил, я наблюдала за ним. Выражение полного удовольствия сползло с его лица, и Кирюша скривился, как будто съел лимон без сахара. Он облизнул губы и растерянно завертел головой в поисках мамочки. Но обнаружил, что ее нет. Сообразив, что ему никто не поможет, муженек отступил назад, тем более что я начала надвигаться на него, как девятый вал на картине Айвазовского. Дядя Витя отчего-то сильно не любил этого художника.

Муж отступил еще, но дальше уже была входная дверь. И тогда Кирюша решил дорого отдать свою жизнь.

— В чем дело? — фальшивым голосом спросил он. — Что это на тебя нашло? И почему ты не на работе? Пораньше отпустили?

— Угу, — процедила я.

— А ужинать мы будем? — осмелел Кирюша. — Или ты опять ничего не приготовила?

Как прикажете реагировать на такую провокацию? Какая женщина на моем месте сдержалась бы? Только святая Агриппина, та, чьим именем названа теперь Седьмая городская больница. Впрочем, я с ней лично не знакома и ничего наверняка утверждать не могу.

До этого у меня были намерения разобраться с муженьком по-быстрому. Назвать подлецом, сообщить, что я в курсе его любовных похождений и что завтра же я подаю на развод. Но, услышав про ужин, бешенство застило мне глаза, я схватила со столика в прихожей стеклянную вазу и метнула ее в муженька. Он уклонился весьма ловко, и ваза, ударившись о дверь, разбилась на множество кусков.

Кирюша понял, что я не шучу, и растерялся. Как я уже говорила, было пару раз, когда мы с ним скандалили, но до рукоприкладства никогда не доходило. И вазы я ему в голову до сих пор не швыряла. Муж решил, что от меня всего можно ожидать, и со страху осмелел.

— Ты что — сдурела? — заорал он. — Что себе позволяешь? Убить могла!

— И убила бы, — с ненавистью процедила я, — да только рук марать неохота. Ты скотина! Нашел какую-то корову в розовом платье! Как ты посмел?

— Да ты что? — завопил Кирюша в праведном негодовании. — Да с чего ты это взяла? Никого у меня нет!

— Я вас видела! — заорала я, полностью съехав с тормозов. — Ты с ней выходил из дома Сергея!

— Да быть того не может! — стоял на своем Кирюша. — Это был не я! Я вообще полных женщин не люблю, ты же знаешь! И у Сергея не был, он же в командировке.

Как видно, он твердо усвоил истину, что в семейных ссорах главное — это все отрицать.

— Да? — Я выхватила у него из рук барсетку и потрясла ее.

На пол вывалились ключи. Естественно, не от дома. У нас старая, хоть и дубовая, дверь, которая страшно скрипит, когда открывается. И замок самый простой и тоже старый. Свекровь утверждает, что у них в доме нечего красть, и тут я с ней абсолютно согласна, потому что мои кровные доллары надежно спрятаны за батареей.

Эти ключи были, несомненно, от квартиры Сергея, от дорогих немецких замков.

— А это что? — я зажала ключи в руках.

Кирюша понял, что отпираться бессмысленно, и нагло рассмеялся мне в лицо.

— Ну и что? Подумаешь, дело какое... А ты что, за мной шпионила?

— Паразит! — Я замахнулась и влепила ему здоровенную пощечину.

И в это самое время открылась дверь и на пороге показалась свекровь, как всегда, очень кстати.

— Что, что здесь происходит? — заквакала она. — Отчего вы так кричите в коридоре?

— Мама! — муженек зажимал щеку. — Она меня бьет!

Невозможно представить, что сделалось со свекровью, когда она увидела своего ушибленного сыночка. Глаза ее засверкали праведным негодованием и еще больше вылезли из орбит. Сходство с жабой стало поразительным. Хотя до недавнего времени я ничего не имела против этих земноводных. И совершенно их не боялась. Впрочем, свекрови я тоже не испугалась, ее появление только придало мне еще больше здоровой спортивной злости. Она хлопотала над Кирюшей, он наконец отнял руки от лица, и стало видно, что на скуле синяк и ссадина. Я даже удивилась — как это у меня получилось так сильно ему смазать? Но потом заметила, что все еще сжимаю в кулаке ключи от квартиры Сергея. Стало быть, я действовала ими вместо кастета. Так и надо этому паразиту!

Свекровь же, увидев ссадину, поглядела на меня таким взглядом, что я даже попятилась. Ведь убьет, не моргнет, голыми руками придушит!

Но нас тоже не возьмешь за рупь двадцать, как говаривал дядя Витя, играя со мной в шашки в котельной. Я ощутила за собой стену и приготовилась к бою.

Кирюша же малость ошалел от удара по морде, к тому же пришла дорогая мамочка, и он вверил ей свое спасение. Теперь он усиленно изображал из себя потерпевшую сторону.

— Мама, она дерется, — ныл он.

— А я тебе всегда говорила! — заявила свекровь, убедившись, что ее ненаглядный сыночек не при смерти и даже может пока самостоятельно передвигаться и говорить. — Я тебя предупреждала, когда ты привел в дом эту... эту приблудную девку! Я говорила, что она не нашего круга и ты никогда не найдешь с ней общего языка!

Нет, ну как вам это понравится? Ее круг? Да кто она такая, в конце концов! Подумаешь — родовая аристократия, районная библиотека! Ее круг!

— Твой круг — жабье болото! — прямо сказала я свекрови. — Или канализационный отстойник, выбирай, что больше нравится!

В конце концов, я долго сдерживалась, хотя давно стоило выложить этой жабе все. Теперь, похоже, настал подходящий момент. Свекровь, видимо, тоже съехала с катушек, потому что вся ее интеллигентность мигом слетела, и она начала орать, как на базаре.

— Мерзавка! — визжала она. — Что ты себе позволяешь в моем доме?

— Сама такая! — не уступала я.

— Говорила я тебе! — это относилось к Кирюше. — Раскаешься потом, да поздно будет! Привел в дом девку без роду без племени! Без отца, без матери росла, неизвестно от кого прижитая!

Вот какие слова, оказывается, знает! А с виду и не скажешь! Культурная вся из себя, в библиотеке работает, умные книжки читает! Что ж, у меня теперь развязаны руки.

— От тебя самой муж сбежал через месяц после свадьбы! — злорадно сообщила я свекрови.

Это была чистая правда, мне рассказала всю историю баба Зина с первого этажа. Как-то раз я забыла ключи и проторчала с ней на скамеечке целых два часа. Время я провела с пользой, потому что словоохотливая баба Зина отлично просветила меня насчет личной жизни свекрови.

— Верка — дура малахольная, — говорила баба Зина, — всегда такой была. Мать у нее — ух была женщина, кого хочешь в бараний рог согнет, ни один мужик у нее не задерживался, характер свой она преодолеть не могла. Правда, и было их, мужиков-то, немного, врать не буду... А Верка вроде тихая, в библиотеке работала, а тоже мужиков не было. Уже вроде и тридцатник ей стукнул, а все одна. И тут вдруг появился у нее один такой, все чай ходил пить и цветы носил. Лучше бы пальто ей купил. Или хоть кофту теплую. Ну, переехал он к ним, тихо живут, как мышки, а только через месяц — гляжу я из окна, такси подъехало, этот, Веркин-то, вещички из парадной выносит, и только его и видели! Месяц только продержался, да еще и книжку сберегательную на предъявителя с собой прихватил. Уж как Веркина мамаша во дворе по этому поводу разорялась, не передать!

Вспомнив красочный рассказ бабы Зины, я добавила еще и про утянутую сберкнижку. Свекровь еще больше выпучила глаза и вдруг начала заваливаться на бок прямо в прихожей. Кирюша испугался, потому что она не орала, что умирает, и не просила вызвать «Скорую». Похоже, действительно ноги ее не держали. Свекровь улеглась на полу и вдруг начала дергаться. Ее зубы, огромные, как клавиши у рояля, застучали друг о друга. Я малость отошла от злости и слегка встревожилась — а ну как свекровушку и вправду хватит кондрашка? Еще, чего доброго, мамаша отбросит лыжи, а на меня потом скажут...

Поскольку Кирюша бестолково суетился над мамочкой и только заламывал руки, я притащила с кухни ковшик холодной воды и выплеснула свекрови в лицо. Она чихнула, проморгалась, потом села и слабым голосом сказала, что умирает.

— Ну, все в порядке, — бодро сказала я Кирюше, — можешь дать ей успокоительного и уложить.

Вместо того чтобы поблагодарить, этот паршивец вдруг разъярился и набросился на меня чуть не с кулаками.

— Ты! — выдохнул он. — Все из-за тебя!

— Выгони ее из нашего дома, — сказала свекровь, причем голос ее окреп на глазах, — иначе я не встану. Ой, плохо, сердце колет!

Притвора несчастная! Знала бы — не приводила ее в чувство, пускай бы валялась на полу и стучала зубами.

— Убирайся вон! — заорал этот негодяй, мой муж, теперь уж точно могу сказать, что бывший. — Чуть маму до смерти не довела!

Ой, я вас умоляю! Да эту жабу об асфальт не расшибешь! Я нисколько не преувеличиваю, потому что свекровь начала приподниматься с пола, оперлась на тумбочку и простерла в мою сторону руку.

— Или я, или она! — заговорила она трагическим голосом. — Выбирай, кто тебе дороже — мать или эта!

Хорошо, что она не добавила никакого ругательного слова, я могла бы снова завестись. А так внезапно всплыл вопрос: что я, собственно, тут делаю? Ну, высказали мы со свекровью все, что думаем друг о дружке, ясно, что семейная моя жизнь на этом кончилась, так что нужно уходить. И только было я хотела уйти в комнату собирать вещи, как этот ненормальный, мой муженек, вдруг схватил меня и вытолкал за дверь. Я и опомниться не успела, как оказалась на лестничной площадке, а он выбросил мне сумочку и жакет.

— Открой! — я застучала в дверь. — Открой немедленно!

— Умираю! — слышалось из квартиры, видно, свекровь снова принялась за старое.

Я собралась открыть дверь своими ключами, но не тут-то было, муженек защелкнул замок на собачку. Я начала колотить в дверь ногами, тогда он крикнул мне, что уже вызвал милицию и что они скоро приедут. Сначала я не поверила — дурак он совсем, что ли, потом подумала, а вдруг и правда? От этой семейки всего можно ожидать. Скажут ментам, что я буянила, предъявят Кирюшин синяк, я тут не прописана, еще заберут меня менты для выяснения. А там накостыляют и запрут в «обезьянник» до утра. А вызволить меня может только тетя Галя. Но ей проблемы мои совсем не к месту.

И тут я заметила, что сжимаю в руках ключи от квартиры Сергея. Как схватила их тогда, так и не бросила. Я отошла от дверей и присела на подоконник. В сумочке нашлись сигареты. Еще там было малое количество денег — подрасчетные, что мне выдали в аптеке, паспорт и трудовая книжка. Я разозлилась на этих гадов — надо же, выгнали на ночь глядя в чем есть. Вот тебе и интеллигенция! Ладно, завтра я приду за вещами. А самое главное — вытащу из заначки свои кровные пятьсот баксов. Подгадаю, чтобы их никого не было. А если не пустят — я участкового позову. И бабу Зину в свидетели. На весь дом их ославлю. Я бабе Зине столько лекарств перетаскала, она на моей стороне будет. В конце концов я этому подлецу пока еще законная жена, а он меня — в ночь, одну... Я девушка приличная, ни в чем предосудительном не замечена, пускай-ка участковый этих в оборот возьмет! Ишь что выдумали — вещи даже не отдали! Жабы! Сигарета закончилась, но я решила не расслабляться и не рассиживаться тут под дверью. Не дождутся они, чтобы я плакала и умоляла впустить! Я снова повертела ключи от квартиры Сергея и решила, что смогу переночевать там. Если Кирюша спокойно водит туда своих девок, то я-то уж как-нибудь одну ночь перекантуюсь. Грязи после себя не оставлю, музыку громко включать не буду, рано утром уйду. А если соседи Сергею настучат, что меня видели, — что ж, объясню все как есть. Еще посмотрим, кому стыдно будет — тоже мне, сводник нашелся! Я ему ничего плохого не сделала, а он мне такую свинью подложил!

Я выскочила из парадной и с независимым видом отправилась на Рижский проспект. Было за полночь, но в проходном дворе на скамеечке сидели подростки. Они проводили меня наглыми взглядами и что-то крикнули вслед. Я прижала сумку к груди и убыстрила шаг. Обошлось.

На Рижском проспекте встречались еще поздние прохожие — в основном парочки или потертого вида мужички с озабоченными взглядами. С этими все ясно — водки не хватило, бегут в магазин на углу. Вот и нужный мне дом за номером тридцать два. На одном углу булочная, сейчас она, конечно, закрыта. В витрине была оформлена целая панорама. Был там и пряничный домик, и санки из белого теста, и выпеченные лошадки. В санках сидел Дед Мороз, шапка его была украшена сахарной глазурью. Не очень своевременно, конечно — все-таки лето на дворе, но очень красиво. Я загляделась на витрину и почувствовала, что ужасно хочу есть. В последний раз ела сегодня утром — девчонки пили чай в подсобке и налили мне кружечку. У Кати мама печет замечательные пироги, а Катька все приносит на работу, чтобы не толстеть.

От голода и от всего сегодняшнего ужасного дня мне вдруг стало так плохо и так себя жалко!.. Никто не заботится обо мне, никто не заворачивает с собой домашние пирожки, никто не ожидает с работы, поглядывая в окно и грея на плите остывший ужин. Единственный близкий человек — тетя Галя, но у нее своя жизнь. Так что никому я не нужна.

Я решила взять себя в руки и остановилась у двери углового подъезда. Она тут же распахнулась, и выскочил парень в шортах и тапочках на босу ногу — за сигаретами небось побежал. Я не дала двери закрыться и зашла в подъезд. На четвертый этаж я взлетела одним махом, едва касаясь ступенек. Дверь седьмой квартиры была добротная, кажется, стальная. Сергей обеспеченный человек, это я и раньше знала. Внезапно напал страх: а вдруг у него сигнализация, и через несколько минут примчатся менты и возьмут меня в квартире тепленькую? Но что-то мне подсказывало, что такого не может быть. В противном случае Сергей ни за что не дал бы ключей моему паразиту-муженьку. Тот очень рассеянный, может забыть про сигнализацию, менты застанут его в квартире. Начнется разбирательство, и все узнают, что Кирюша встречается в его квартире с любовницей. Я-то еще ладно, меня Сергей может не опасаться, что, в конце концов, я могу ему сделать? Но вот его женушка устроит грандиозный скандал, от нее достанется всем. Кому приятно, когда в твоей квартире в твое отсутствие устраивают дом свиданий! Да еще пускай Сергей докажет, что он не такой, как его родственничек, что он не водит баб...

Я осмелела и сунула ключ в замочную скважину. Ничего не случилось. Гром не грянул. Меня не разразило молнией. Очень осторожно, стараясь не дышать, я повернула ключ. Дверь отворилась бесшумно. Я тенью проскользнула внутрь и аккуратно прикрыла дверь за собой.

Прихожая была небольшая, но очень красивая — круглое зеркало, вешалка интересной формы, стеклянный столик. На нем валялись какие-то вещи. Вообще в прихожей был легкий беспорядок — понятное дело, хозяйка-то в отъезде. В прихожую выходила всего одна дверь. Я повесила сумку на крючок, сбросила босоножки и отправилась изучать квартиру. Открыв дверь, я попала в помещение, размерами похожее на зал ожидания какого-нибудь не очень большого вокзала.

Квартира у Сергея изначально была трехкомнатной, и я вспомнила, как Лидка рассказывала, что она при ремонте сломала все стены. В доме, мол, должно быть светло и просторно. Сейчас в помещении было темновато, но я не отважилась включать свет. Я прокралась на кухню. Даже в полумраке было видно, как сверкают хромированные поверхности. В раковине стояла неубранная посуда, на столе — два бокала с недопитым вином. Ну ничего себе, муженек мой обнаглел! Даже посуду свою девку не заставил убрать! Я решила, что потом обязательно пошарю в холодильнике, авось найду, чем перекусить. А в случае чего свалю все на Кирюшу.

В ванной я отважилась включить свет и остановилась на пороге, ошеломленная. Ванная тоже была огромная, вся в золотистых тонах. Чего там только не было — джакузи, душевая кабинка... Я поняла, отчего Лидка не пускала бедных родственников в свою квартиру — чтобы мы ей не завидовали. Ну да ладно, сейчас мне на это наплевать.

Я вышла из ванной, чтобы осмотреть еще спальню, как вдруг услышала тихие голоса. Я помотала головой, голоса не пропали — женский и мужской, о чем-то лениво переговаривались. Глюки? Вполне возможно, что после сегодняшнего дня я от стресса малость сбрендила, но не до такой же степени. Нет, голоса явно существуют на самом деле... И тут же я рассмеялась чуть не в голос. Ну конечно, это радио! Забыли выключить или нарочно оставили. Однако так можно и в действительности сбрендить. Я пошла на голоса и оказалась у дверей спальни.

— Ну котик, — лениво растягивал слова женский голос, — ну принеси выпить...

— Ой, как лень вставать! — честно ответил мужчина, и волосы у меня на голове мгновенно встали дыбом.

Я узнала голос Сергея. Какое там, к черту, радио — это был он собственной персоной. В собственной спальне. С посторонней бабой. Значит, родственнички друг друга стоят. Значит, Сергей не только дает Кирюше ключи, но еще и сам в отсутствие жены привел в квартиру любовницу. Что ж, дело житейское... Он-то в своем праве, он хозяин, а вот что я делаю в его квартире?

Из спальни слышался скрип пружин — либо голубки решили снова заняться любовью, либо дама все-таки уговорила своего кавалера сходить за вином на кухню. Вознеся молитвы господу богу за то, что надоумил меня снять босоножки, я на цыпочках бросилась в прихожую. Черт бы побрал эти огромные квартиры! Вот нашу с тетей Галей однокомнатную квартирку можно было проскочить всю одним прыжком!

Если Сергей меня увидит, все пропало. Подумает, что я все подстроила нарочно и теперь заложу его жене. Да мне-то что за дело, мне со своими бы проблемами разобраться!

В прихожей я всунула ноги в босоножки и схватила со столика сумочку, после чего выскользнула на лестницу, оставив ключи от квартиры Сергея валяться на полу.

Только внизу я перевела дух. Никто не встретился мне по дороге. Я почти бежала, стараясь уйти как можно дальше от злополучного дома на Рижском, машинально припустив обратно к дому свекрови, свернула под арку, и там-то и настигли меня двое наркоманов.

Есть такой фильм — «Вспомнить все». Это про меня. Вот сейчас я вспомнила наконец все, что со мной случилось. И не слишком-то этому обрадовалась.

Но разберемся с сумкой. Сумка не моя, это точно, теперь воспоминания ко мне вернулись, и могу с уверенностью сказать, что эту вещь я никогда не покупала.

Значит, это сумка той девицы, что трахалась с Сергеем. Сумки и правда похожи, а я была не в себе, вот и не разглядела... схватила сумку со столика, а моя висела на вешалке. Значит, наркоманы отобрали у меня чужую сумку, а моя, с документами и кое-какими деньгами, наверное, оказалась у той девицы.

Я открыла сумку — вдруг там есть что-нибудь, что поможет мне ее найти и вернуть хотя бы мои документы... правда, после того, как сумка побывала в руках у ночных грабителей, не стоило слишком на что-то рассчитывать.

И правда, сумка была пуста.

Никаких документов, никаких денег, даже косметички в ней не было.

На всякий случай я перевернула сумку над тумбочкой и как следует потрясла ее.

На тумбочку выпала какая-то сложенная вчетверо бумажка. Развернув ее, увидела квитанцию из химчистки. Это была большая удача: на квитанции аккуратным ученическим почерком приемщицы было написано, что дубленка турецкого производства принята в чистку у Сережкиной О.Л., проживающей по адресу: проспект Римского-Корсакова, дом четырнадцать, квартира двадцать шесть. Проспект Римского-Корсакова совсем недалеко, можно пойти и попробовать забрать у Сережкиной О.Л. свою сумку. Правда, ее собственную торбочку я ей верну не в лучшем состоянии и без содержимого, но в этом, в конце концов, моей вины нет...

Когда я трясла сумку, мне показалось, что в ней что-то брякало. Кроме квитанции, из нее ничего не выпало, но я решила прощупать как следует, не завалилось ли что-нибудь за подкладку. У меня, во всяком случае, десятки раз проваливались туда разные нужные мелочи.

Действительно, я нащупала под подкладкой что-то твердое, нашла дырку и без труда извлекла сначала жетон для метро, а потом — небольшой плоский ключ. Ну вот, хорошо хоть ключ верну этой самой О.Л. Сережкиной... Интересно, как ее зовут — скорее всего, Ольга.

В любом случае я не собиралась долго здесь находиться: морг — не самое приятное местечко для привлекательной молодой девушки, уж лучше прогуляться до жилища Сережкиной. Санитар Семеныч куда-то пропал, так что можно было уйти по-английски, не прощаясь. Вылезать через окно совершенно не хотелось, я еще не слишком хорошо себя чувствовала и боялась подвернуть ногу, поэтому толкнула дверь и оказалась в большом холодном помещении, заставленном металлическими столами.

Почти на каждом столе лежало что-то, закрытое простыней. Я предпочитала не думать, что это такое — хотя я девушка современная и не робкая, но к покойникам отношусь... как бы это сказать... без симпатии, поэтому торопилась скорее пройти через этот зал и выйти на свежий воздух. Кстати, насчет воздуха. Здесь, в этом ужасном месте, пахло препротивно: к какому-то острому химическому запаху примешивался еще более неприятный сладковатый запах, от которого меня тут же замутило. Я подумала, что так, наверное, пахнет смерть, и еще прибавила шагу.

И вдруг, когда до выхода из покойницкой оставалось всего несколько шагов, рядом со мной раздался негромкий хриплый голос:

— Стой!

Мне бы броситься к двери, выскочить скорее из морга и оставить все эти ужасы позади, но от этого окрика мои ноги приросли к полу, и я застыла на месте, как громом пораженная.

И тут произошла еще более страшная вещь. На ближайшем ко мне металлическом столе что-то зашевелилось, приподнялся край простыни, из-под нее высунулась человеческая рука и схватила меня за плечо. Я чуть было не упала в обморок от страха. От этого удержало меня лишь то, что я представила, как буду лежать на холодном кафельном полу морга среди всех этих оживающих мертвецов... бр! Лучше уж оставаться на ногах!

Я скосила глаза и увидела, что беспокойный мертвец сбросил простыню и приподнялся, У него было синюшное, опухшее лицо хронического алкоголика и крупный нос в красных прожилках. На вид покойнику было лет шестьдесят, причем наверняка пятьдесят из них он пил не просыхая.

Покойник остановил на мне взгляд маленьких красных глазок и мучительно застонал. От этого стона кровь у меня в жилах заледенела. Я часто читала эту фразу в книгах о привидениях и прочей средневековой мистике, но только сейчас поняла, что это такое — когда кровь леденеет в жилах... Надо сказать, ощущение ужасное!

Во всех фильмах ужасов поднимающиеся из гроба мертвецы страшно стонут, но по сравнению с тем, что я услышала сейчас, все эти киношные стоны — просто веселое детское пение на лужайке! В этом стоне была такая непереносимая мука, что мне, честное слово, стало жалко этого покойника, при том, что я, само собой, не чувствовала к нему никакой симпатии.

Я попыталась вырваться из его руки, но он сжимал меня с нечеловеческой силой. Рука его, как и положено руке мертвеца, была ледяной.

— Помираю! — простонал мертвец.

Надо сказать, что трудно представить более глупое заявление в устах покойника. Я хотела ему возразить, что он уже и так умер и умереть второй раз у него вряд ли получится, но язык у меня от страха примерз к гортани, или присох... в общем, я не смогла издать ни звука.

— Помираю! Помоги, дочка!

Интересно, чем я могу ему помочь? Побрызгать на него святой водой? Отслужить по нему панихиду?

Словно поняв, что мне необходимо какое-то уточнение, оживший мертвец едва слышно простонал:

— Пива! Пивка бы бутылочку!

Эта просьба повергла меня в еще большее удивление. Ни в одном рассказе о привидениях, оборотнях и живых трупах мне не приходилось слышать, чтобы они пили пиво. Человеческую кровь — это пожалуйста, но оживший мертвец с банкой «Невского классического», «Туборга» или «Балтики номер пять» — согласитесь, это удивит кого угодно!

И вот, когда я одновременно тряслась от страха и удивлялась, входная дверь морга открылась, и на пороге появился Семеныч.

Увидев ожившего покойника, санитар нисколько не испугался и даже не удивился, как будто ему приходилось наблюдать такое зрелище ежедневно, и укоризненно проговорил:

— Кузя, ну чего ж ты, блин горелый, делаешь? Ты же девушку напугал, а она и так едва живая! Ты зачем ее схватил?

— Помираю! — снова начал «покойник» прежнюю песню. — Помираю! Пивка бы!

— Понятное дело — помираешь! — согласился покладистый санитар. — А нечего было настойку овса растворителем запивать! Выпил бы настоечки — и хорош, самое милое дело, так ты еще этим растворителем усугубил...

— Так не хватило же... — простонал Кузя. — Душа требовала...

— То-то, требовала! — Семеныч укоризненно покачал головой. — А теперь вот маешься! Да еще и девушку напугал!

Кузя наконец отпустил мою руку, и я отскочила подальше от него, все еще трясясь от страха.

— Так он... не покойник? — наконец смогла я задать Семенычу мучивший меня вопрос.

— Кузя-то? Нет, пока что не покойник, хотя я его уж раза четыре с того света вытаскивал! Потому как пьет что ни попадя... а что на столе тут кемарил, так то понятно: устал человек и вздремнул где пришлось. А тут даже культурно: места свободного сколько хочешь, простыночкой накрыться можно...

— Тебе хорошо говорить! — плаксивым голосом проговорил Кузя, спустив ноги с металлического стола. — Тебе тут и родственники, которые понимающие, завсегда угощение принесут, и доктора иногда плеснут спиртика медицинского... буржуй, одно слово!

Я не стала дожидаться, чем закончится эта увлекательная беседа, и скорее выскочила на улицу.

От спертого, удушливого воздуха покойницкой и от перенесенного стресса мне снова стало хуже, но свежий воздух и движение помогли справиться с дурнотой.

Через четверть часа я уже шла по проспекту Римского-Корсакова.

Дом номер четырнадцать когда-то был красивый, шестиэтажный, с лепным фасадом и статуями, поддерживающими многочисленные балконы. Шестиэтажным он, конечно, остался, но вот от былой красоты остались одни воспоминания. Большая часть лепнины с фасада обвалилась, балконы тоже находились в угрожающем состоянии, у статуй недоставало где руки, а где и головы. Я отыскала нужный подъезд и поднялась на четвертый этаж, где находилась двадцать шестая квартира. Лифт, точнее, тесный гроб, подвешенный в решетчатой шахте, не работал, да я бы и побоялась им пользоваться.

На четвертом этаже находились всего две квартиры — нужная мне двадцать шестая и почему-то одиннадцатая. Такой странный порядок очень распространен в старом фонде, тут иногда вообще невозможно найти то, что ищешь, и я порадовалась, что так быстро нашла квартиру О. Л. Сережкиной.

Как выяснилось, радовалась я зря. На мои звонки никто не торопился выйти, хотя я отчетливо слышала, как трель разливается по квартире. Судя по всему, дома просто никого не было.

Следовало развернуться и уйти прочь, но я далеко не всегда делаю то, что следует. Точнее, почти всегда я сначала делаю, а потом думаю. Вот и сейчас, повинуясь неожиданному порыву, я достала из сумки Сережкиной завалившийся за подкладку плоский ключ и вставила его в замочную скважину. Инстинкт самосохранения кричал мне, что этого делать не следует, но я не послушалась. Хоть в результате тяжелейших усилий я и вспомнила все, что произошло со мной за минувшие сутки, видно, от удара в голове что-то сдвинулось, и я стала совершать неадекватные поступки. К тому же мне совершенно нечего было делать. Самое умное было бы подождать эту Сережкину, но на лестнице неудобно — соседи могут возмутиться. В морг мне идти не хотелось, а куда-то ехать — не было денег.

Ключ вошел в замок идеально. Как говорится — лиха беда начало... Но вчера ночью я лезла в знакомую квартиру. Сегодня же все обстояло совсем не так.

Тут во мне все же возобладало приличное теткино воспитание, я спохватилась, что чуть не вошла в чужую квартиру, собралась вытащить ключ и уйти...

Но этому не суждено было случиться.

Скрипнул замок соседней, одиннадцатой, квартиры, и дверь ее начала медленно открываться. Я представила, что меня сейчас застанут возле чужой двери с ключом в руке и явно посчитают квартирной воровкой. И как всегда, я поступила самым идиотским образом. Вместо того чтобы вытащить ключ и спокойно уйти, я повернула его в замке, открыла дверь и юркнула в квартиру.

Беззвучно затворив за собой дверь, я замерла, прислушиваясь к звукам, доносящимся с лестничной площадки.

— И хлеба не забудь, столового, — монотонно бубнила старуха, — который по шестнадцать копеек...

— Зюка, какие шестнадцать копеек! — раздраженно отозвался второй голос, такой же старый, но несколько более бодрый. — Вспомнила про копейки! Ты бы еще на «керенки» пересчитала!

Судя по всему, одна старуха собралась в магазин, а вторая ее провожала и в дверях квартиры давала последние инструкции.

— И еще яичек, которые по девяносто...

— Зюка, да иди ты... в комнату! Я все знаю, что нужно... надо же, по девяносто! Ты еще на царские деньги посчитай! Иди лучше чайник поставь да пригляди за ним, чтобы не выкипел...

— Знаешь! Как же! — недовольно проворчала невидимая Зюка. — А прошлый раз ходила и молоко не то взяла...

Этот разговор мог затянуться надолго. Чтобы не слушать старческую болтовню, я прошла в комнату.

Здесь было очень уютно и красиво. Диванчик, обитый светло-серым холстом, перед ним — низкий стеклянный столик, в углу еще один стол, с компьютером, рядом с ним — белый стеллаж с книгами. На стене небольшая картина — ромашки в глиняном кувшине. Все предметы обстановки очень подходили друг к другу. Я подумала, что никогда у меня не будет такой уютной квартиры... и сразу же мысли перескочили на то, что в данный момент у меня нет вообще никакого угла, мне просто совершенно некуда податься...

Я грустно вздохнула и опустилась на диван.

И тут же подскочила, потому что на столике передо мной зазвонил телефон.

Он звонил резко и тревожно, как будто хотел о чем-то предупредить, сообщить что-то важное...

И снова я поступила глупее некуда. Я схватила трубку и поднесла ее к уху.

Нет чтобы тихонько сидеть, не обращая внимания на звонки. Ведь меня они совершенно не касаются! Хозяйки нет дома, я с ней даже не знакома, и вообще никто не должен знать, что я нахожусь в этой квартире!

Короче, как последняя идиотка, я поднесла телефонную трубку к уху и пробормотала:

— Да!

— Оксана, ты дома? — удивленно и даже растерянно проговорил низкий мужской голос.

Он был очень усталый и испуганный и говорил очень быстро, как будто много должен успеть сказать, но при этом очень тихо, словно боялся, что его кто-то подслушает.

— Я звонил на твой мобильный, он не отвечает. Почему ты дома? Это очень опасно. Уходи оттуда немедленно!

Я попыталась вклиниться в речь незнакомца, объяснить, что я не Оксана, но он не давал мне вставить ни слова, торопливо продолжая:

— Постой, раз уж ты дома, привези мне медведя! Пожалуйста! Это очень важно... вопрос жизни и смерти! Я буду в саду «Олимпия», справа от входа, на самой дальней скамейке... скорее!

Я снова попыталась объясниться, но в трубке уже звучали сигналы отбоя.

Бред какой-то! Видите ли, ему срочно нужно привезти медведя! Какого еще медведя? Эта Оксана что — работает в цирке или зоопарке? Но, впрочем, меня это совершенно не касается!

Я встала с твердым намерением немедленно уйти из этой квартиры.

И тут же увидела медведя. Медведь был игрушечный, очень симпатичный. Он был одет в клетчатые штанишки и красную шапочку с помпоном. Он сидел на полке книжного стеллажа и смотрел прямо на меня с явной симпатией.

А рядом с ним стояла фотография в красивой деревянной рамочке.

Моя фотография.

Я захлопала глазами. Откуда здесь может взяться мое фото? Я в этом доме впервые, хозяйку не знаю...

В несколько шагов перейдя комнату, я взяла фотографию в руку и как следует рассмотрела ее. Стройная девушка в оливковом платье, уверенно улыбаясь, смотрела прямо в объектив. Конечно, это была не я. У меня никогда не было такого дорогого платья, и такой косметики, и такого самоуверенного вида. Но волосы очень похожи и глаза... Хотя на самом деле, пожалуй, я выгляжу получше этой девицы. Природа меня наделила неплохой внешностью. И все-таки девушка на снимке была здорово на меня похожа. Если издалека, да не очень всматриваться, то нас запросто можно перепутать.

Так вот, значит, как она выглядит — Оксана Сережкина, с которой я случайно поменялась сумками! Не Ольга, как я сначала подумала, а Оксана... интересно, даже сумки у нас оказались похожие, только ее, конечно, дорогой фирмы, из хорошей кожи...

Я одернула себя. Нечего думать про эту Оксану. Она не имеет ко мне никакого отношения. Нужно немедленно уйти из ее квартиры и постараться забыть, что я здесь была!

Да, но ведь у нее, наверное, моя сумка! Сумка — черт с ней, но там документы и немного денег...

Я села на диван и заставила себя успокоиться. Самое умное, что я могу сейчас сделать, — это позвонить тете Гале. Раз уж сижу у телефона. Я набрала номер нашей квартиры, но там никто не отвечал. На кухне у Оксаны висел календарь, и я знала, что сегодня суббота, стало быть, тетка не может быть на работе. Да она вообще сейчас в отпуске, лето ведь! И тут в голове сверкнуло, и я вспомнила, что тетка с мужем действительно в отпуске и сегодня утром должны были уехать в санаторий. Доктору дали путевку со скидкой, а тетке он купил за полную стоимость. И они уехали, у них уже и билеты были. И я осталась в полном одиночестве.

Что же теперь делать?

Может быть, поехать в «Олимпию» к этому странному мужику, отвезти ему медведя и спросить, как мне найти Оксану? Он знает номер ее мобильного...

Опять я действовала раньше, чем успевала подумать.

Вместо того чтобы уйти, забыть про Оксану, попытаться жить собственной жизнью и заняться своими проблемами, я схватила с полки игрушечного медведя и бросилась к выходу, прикидывая, как скорее добраться до сада «Олимпия». Может быть, большую роль здесь сыграло то, что как раз своей собственной жизни у меня не осталось. Одним махом я потеряла и жилье, и семью... впрочем, можно ли считать семьей моего восхитительного муженька и его мамашу, эту жабу?

При воспоминании о ней и о нашей последней, судьбоносной беседе меня передернуло. Я выскользнула из квартиры, убедилась, что на лестнице никого нет, и помчалась прочь.

Выбежав на улицу, я едва не налетела на сутулую старушку, катившую перед собой хозяйственную сумку на колесиках.

— Здравствуй, Оксаночка! — окликнула меня бабка. Я узнала голос: это была соседка Оксаны из одиннадцатой квартиры, это она препиралась на лестничной площадке со своей сестрой Зюкой, когда я не дыша стояла в прихожей!

Ответив что-то неразборчивое, я пролетела мимо старухи. Да, значит, мы с Оксаной действительно очень похожи!

Я подняла руку, и тут же рядом затормозили старенькие бежевые «Жигули».

— Куда едем, красавица? — проговорил, выглянув в окошко, тщедушный дядька средних лет.

— Дяденька, — завела я жалостным голосом, — мне надо к саду «Олимпия», очень срочно, только у меня денег нету! Вообще нету!

Водила окинул меня удивленным взглядом, задержавшись на медведе, громко вздохнул и распахнул дверцу:

— Ладно, садись, мне все равно в ту сторону!

Я устроилась рядом с ним на переднем сиденье.

Не знаю, что на него подействовало — то ли медведь, то ли моя привлекательная внешность, то ли этот дядечка — последний бойскаут и ему положено каждый день совершать хотя бы один благородный поступок, во всяком случае, он очень быстро и совершенно бесплатно довез меня до «Олимпии».

Сад «Олимпия» на Московском проспекте — крошечный зеленый оазис в этом пыльном и душном центральном районе. Сюда сползаются в хорошую погоду молодые мамы с колясками, пенсионеры, владельцы собак из окрестных домов. Собаки радостно носятся по дорожкам, дети в упоении копаются в грязном песке, пенсионеры, в зависимости от пола, сплетничают или играют в домино.

Я выскочила из «Жигулей» перед входом в сад, поблагодарила бескорыстного водителя, свернула в правую аллею и медленно пошла по ней, вглядываясь в людей на скамейках.

Только теперь я осознала всю нелепость своего поведения. Зачем я сюда приехала по просьбе совершенно незнакомого человека? Этот мужик — явно со странностями, если ему вдруг срочно понадобился игрушечный медведь и он называет это делом жизни и смерти...

Кстати, я осознала еще одну вещь. С этим самым медведем что-то было явно не так. Он, конечно, был очень симпатичный, но для своего размера казался чересчур тяжелым.

Я не успела додумать эту мысль, потому что дошла почти до конца аллеи. По крайней мере, я поравнялась с последней скамейкой и увидела сидящего на ней человека. Это был мужчина лет тридцати пяти, очень коротко стриженный, с густыми, сросшимися на переносице бровями. Он сидел, слегка откинувшись на спинку скамьи, полуприкрыв глаза, и никак не реагировал на мое появление. Больше того, он совершенно ни на что не реагировал. Я заметила, что на его щеку села муха, но мужик даже не шелохнулся, чтобы ее согнать.

— Эй! — окликнула я его. — Я пришла! Тебе нужен этот медведь?

Он не пошевелился. Он даже не открыл глаза.

Я не сомневалась, что это именно он, тот, кто двадцать минут назад звонил в Оксанину квартиру. Во всяком случае, никого, кроме него, на этой скамье не было. Что он, заснул, что ли?

И тут я заметила у него на шее, чуть выше ворота черной футболки, маленькое ровное отверстие.

Мне стало страшно. Я попятилась, почему-то спрятав игрушечного медведя за спину. Наверно, я решила, что медведю рано видеть такие вещи. Хотя я и сама такое видела только в кино, во всяких боевиках и детективах. Честно говоря, до сих пор я не верила, что такое бывает в нашей обыкновенной жизни...

Вокруг все было как обычно — дети, собаки, старики, и лишь эта скамейка была словно окружена стеклянной стеной, за которую не проникали звуки и краски окружающего мира.

Я еще попятилась. Проще, конечно, было бы броситься отсюда бегом, но для этого мне пришлось бы повернуться спиной к человеку на скамейке, к человеку с неживыми, полузакрытыми глазами и страшной дыркой на шее, а это просто невозможно.

И вдруг в мой замерший, стеклянный мир ворвался резкий, оглушительный звук — треск, грохот, рычание... раньше, чем я поняла, что это за звук, ко мне по садовой дорожке подлетело рокочущее, огнедышащее чудовище, оказавшееся мощным мотоциклом. Мотоциклист, облаченный в черный кожаный костюм и сверкающий зеркальный шлем, из-за которого он казался инопланетянином, схватил меня за талию, посадил на сиденье позади себя, мотоцикл рыкнул, развернулся и помчался прочь, вызвав панику среди мамаш и пенсионеров и бурное оживление среди детей и собак.

Круглоголовое создание полуобернулось, и из-под шлема раздался глухой голос:

— Держись!

Он мог бы этого и не говорить: я и так вцепилась изо всех сил в его кожаные бока, чтобы не слететь с мотоцикла. От страха я забыла все — и собственные невзгоды, и лицо мертвого человека на скамейке, я думала только, как бы не сорваться с летящего по пустой улице мотоцикла. Он сделал несколько головокружительных виражей, вылетел на набережную Обводного канала, проскочил среди зажатых в многочасовой пробке машин, снова свернул в тихий переулок, резко накренился, так что я едва не коснулась ногой тротуара, ворвался в тихий маленький двор и встал как вкопанный.

— Ты кто? — спросила я, переведя дыхание, поскольку мотоциклист сидел передо мной, как каменное, точнее, как металлическое изваяние.

Он обернулся, и из-под шлема снова глухо пророкотало:

— Ты что — не видела, что его только что убили? Киллер был еще поблизости, и если бы он заметил тебя...

— В общем, я поняла, что обязана тебе жизнью. Но все равно повторяю свой вопрос — кто ты такой?

Кажется, этот невинный вопрос привел мотоциклиста в смущение. Он еще секунду помолчал, потом расстегнул крепление шлема и стащил с головы зеркальный металлический шар.

Под инопланетным шлемом обнаружилась вполне человеческая голова с растрепанными, очень светлыми волосами. Глаза у моего спасителя были тоже удивительно светлые и какие-то бесшабашные.

— Я Андрей, — ответил он наконец. — Мы с Артемом сто лет дружим... дружили. Еще в школе вместе учились.

Так. Надо думать, что Артем — это тот мужчина со сросшимися бровями, который сидел мертвый на скамейке в саду. Тот, который звонил мне... то есть Оксане, и просил срочно приехать и привезти игрушечного медведя. Как он сказал? Это вопрос жизни и смерти. Я еще подумала, что это полный бред. Но, судя по тому, что с ним произошло, это был не бред. Скорее кошмар.

Еще из слов мотоциклиста следовало, что они с тем мертвецом со скамейки школьные друзья, а значит — ровесники. А на первый взгляд мне показалось, что Андрей гораздо моложе, ему нет и тридцати. Впрочем, его одноклассник Артем теперь уже никогда не постареет.

— Слушай, — продолжил Андрей, как-то по-детски набычившись, — в какую дрянь вляпался Темка?

Вот те на! Я думала, что он мне сейчас все объяснит, поставит все на свои места, и вдруг — такой вопрос! Хотела бы я это сама знать! Только я немножко по-другому поставила бы вопрос — во что вляпалась я? Однако мне совершенно не хотелось объяснять, что я оказалась в саду совершенно случайно. Вряд ли Андрей в это поверит. Поэтому я стала оглядываться по сторонам, чтобы как-то оттянуть время. Андрей понял это по-своему и неожиданно кивнул:

— Ты права, что это мы на улице о таких вещах разговариваем! Пойдем ко мне...

Он слез с мотоцикла, прихватил его цепью к вбитой в землю ржавой железной загогулине и, слегка переваливаясь, как кавалерист после долгого похода, направился вглубь двора. Я торопливо засеменила следом, обнимая своего медведя. Вот интересно, я только сейчас вспомнила о нем! И ведь не выронила, когда мчалась по улицам на мотоцикле!

Мы вошли в грязный полутемный подъезд. В нос ударил кошачий запах, и сами кошки не замедлили показаться — одна кинулась при нашем появлении в подвал, другая понеслась вверх по лестнице.

— Осторожно, — бросил Андрей через плечо, — тут ступеньки разбитые!

Предупреждение немного запоздало: я уже споткнулась и еле удержалась на ногах, вцепившись в перила.

— Я же говорил... — проворчал Андрей.

Я не стала вступать в дискуссию.

Мы поднялись на пятый этаж, Андрей остановился перед дверью и прежде, чем открыть ее, наклонился и внимательно осмотрел замок. Потом он вытащил из скважины половинку спички и только тогда достал ключ, удовлетворенно проговорив:

— Кажется, никого не было...

— А кого ты ждешь? — не удержалась я от вопроса.

Вместо ответа Андрей только пожал плечами.

Мы вошли в темную прихожую, Андрей повернулся к двери и стал что-то с ней делать, проговорив себе под нос:

— Стой на месте!

Я не отнесла эту хамскую фразу к себе. Кроме того, мне порядочно надоели его манеры — хватает, увозит, ничего не объясняет, тащит в какую-то грязную дыру да еще и командует, как сверхсрочник первогодком...

Я фыркнула, на ощупь пересекла прихожую и толкнула смутно белевшую передо мной дверь.

И тут же меня отбросило к стене.

В первый момент я вообще не поняла, что со мной произошло. На меня навалилось что-то огромное, страшное, невероятно сильное. Меня придавило спиной к стенке, а на плечи опустилась какая-то жуткая тяжесть. Я сморгнула, вытаращила глаза и тут же снова их зажмурила. Прямо мне в лицо смотрела совершенно ужасная морда с выпученными красными глазами, огромной клыкастой пастью и свисающей из нее ниткой слюны. На плечах у меня лежали огромные лапы. Я не могла ни пошевелиться, ни вздохнуть, ни вскрикнуть. Я была уверена, что пришел мой смертный час. И когда уже почти смирилась с этим, рядом раздался окрик Андрея:

— Рэй, фу!

Чудовище громко, разочарованно вздохнуло, сглотнуло слюну и не слишком поспешно выпустило меня из своих объятий.

— Я же тебе сказал — стой на месте! — недовольно проговорил Андрей, на этот раз обращаясь явно ко мне.

Я встряхнула головой, протерла глаза и разглядела огромную золотисто-коричневую собаку с массивной круглой головой и страшными клыками, выглядывающими из полуоткрытой пасти. Собака прижималась к Андрею и заглядывала ему в глаза.

— Сейчас, Рэюшка, сейчас! — ласково проговорил Андрей, потрепав зверюгу по загривку. — Соскучился?

— Соскучился! Да он меня чуть не загрыз! — обиженно проговорила я, снова обретя дар речи.

— Ничего он тебе не сделал! — Андрей поморщился. — Он просто тебя задержал. Рэй — охранная собака, он свое дело знает, и ругать его за это нельзя. Молодец, хороший мальчик! — Он снова потрепал пса. — Но больше ты ее не трогай, она своя.

Пес утробно уркнул, как будто признавая меня своей.

— Кто он такой? — спросила я, удивленно разглядывая зверюгу.

— Бордоский дог, — с гордостью сообщил Андрей. — Самая лучшая в мире собака. И самая голодная, — добавил он, проходя на кухню. — Хозяин совершенно не заботится о Рэе, пропустил законное время кормежки...

Андрей подошел к холодильнику, вытащил из него кастрюлю и выложил в огромную миску приличную порцию каши с мясом. Рэй наклонился к миске, удовлетворенно заурчал, разинул пасть и принялся чавкать. При этом миска медленно поехала по кафельному полу.

— Давай, что ли, и мы кофейку выпьем... — проговорил Андрей, открыв подвесной кухонный шкафчик.

Только сейчас я почувствовала, как хочу есть.

Он заправил сверкающую кофеварку, достал из холодильника масло, упаковку нарезанной колбасы. Я не стала дожидаться приглашения, нашла на столе хлеб и смастерила себе огромный бутерброд.

— Кто ты такой, что так заботишься о своей безопасности? — спросила я с набитым ртом. — Собаку охранную завел, дверь проверяешь... Ты что, мафиози? Или, может быть, подпольный миллионер? Но они, по-моему, давно вышли из подполья и завели себе охрану...

Не могу сказать, что меня это так уж интересовало, просто я хотела отвлечь Андрея, чтобы он сам не стал задавать мне вопросы. Вопросы, на которые у меня не было ответа.

Андрей перевел взгляд с Рэя, который уже докатил миску до окна, на меня и проворчал:

— Интересно, кто это в наше время не заботится о своей безопасности? Ну, вообще-то, конечно, есть причины... Вон, Темка вроде и заботился, а это ему не помогло... Да ты ешь, ешь...

Он понурился, вспомнив о погибшем друге, и отвернулся, сделав вид, что занялся приготовлением кофе.

Бутерброд как-то быстро кончился, и я приготовила второй. Кофеварка запыхтела, Андрей налил две чашки и сел напротив меня.

— Вообще-то я программер... — начал он, — ну, программист.

— И что — разве это такая опасная профессия? — я взглянула на него недоуменно. — У меня были знакомые программисты, тихие ребята, сидят весь день перед своей машиной, ни с кем не заедаются, не заводят домашних людоедов, не засовывают спички в замок, пьют себе пиво и стучат по клавиатуре...

— Это кому как повезет. Ну, я столкнулся не с теми людьми, так что теперь приходится оглядываться.

Рэй расправился со своей порцией и теперь недоуменно смотрел на хозяина — а не забыл ли тот вообще положить собаке еду?

— Ладно, ладно, обжора, хватит с тебя! Ты ведь настоящая собака, значит, должен поддерживать спортивную форму.

Рэй выразительным взглядом и недовольным рыком выразил свое несогласие с хозяином.

Андрей подлил нам кофе и продолжил:

— Заказала мне одна коммерческая фирма большую программную систему. Двойная бухгалтерия, черные деньги, белые деньги и все такое... Ну, я все сделал вовремя и на достойном уровне, а эти умники решили, что с меня хватит и половины денег. Я им по-хорошему попытался объяснить, что в приличном обществе так не делают, но они меня не поняли, да еще и послали в грубой форме. Ну что делать? Спускать такое нельзя... А я, когда для них программу писал, на всякий случай в ту систему сделал хитрую закладочку вроде радиоуправляемой мины. Когда они так грубо со мной обошлись, я эту закладочку через Интернет активизировал, и она аккуратно скачала все их данные и отправила по электронной почте прямо в налоговую инспекцию. Ну, сама понимаешь, началась у ребят веселая жизнь. Конечно, в конце концов откупились, но заплатили, само собой, в десять раз больше, чем на мне сэкономили, да еще и нервов массу угробили. Самое смешное, что они потом долго выяснить пытались, кто их заложил, весь свой персонал перешерстили. Но затем нашелся какой-то умный человек, или в налоговой им объяснили, откуда информация. За отдельные деньги, конечно. Короче, вышли они на мой след... Вот с тех пор мне и приходится принимать повышенные меры безопасности.

Он замолчал и допил свой кофе. Рэй подошел к хозяину и положил голову ему на колени, при этом он печально вздохнул, как чувствительная девушка над сентиментальным романом. Это так тетка моя говорит, сейчас таких девушек, само собой, в природе не осталось, а сентиментальные романы читают только дамы прилично за сорок.

Андрей потрепал своего зверя по загривку и поднял на меня глаза:

— Ну, я о своих проблемах вкратце рассказал, теперь твоя очередь.

— Ну, понимаешь... — Я замялась, не зная, как выпутаться из сложной ситуации. Может быть, честно сказать, что я — вовсе не Оксана и не имею никакого представления о том, во что влез его старый друг и из-за чего погиб? Но тогда Андрей, чего доброго, подумает, что меня подослали его враги, та самая криминальная фирма, с которой он находится в состоянии войны...

Почувствовав мое замешательство, Андрей пришел на помощь.

— Я знаю, — начал он, — что Темка работал на какую-то секретную контору. Можешь мне все эти тайны мадридского двора не выдавать, мне это на фиг не нужно. Мне только важно понять, из-за чего он погиб... он мне за полчаса до... всех этих событий позвонил и попросил срочно приехать в «Олимпию», а я был далеко, за городом. Хоть и очень торопился, пока доехал, оказалось поздно... и еще он мне сказал, что ты тоже там будешь, и просил, если что, о тебе позаботиться...

— Мне он тоже позвонил, — осторожно проговорила я, — и попросил срочно привезти одну вещь. Сказал, что это очень важно.

— Что за вещь? — Андрей насторожился.

— Ты не поверишь... он попросил привезти ему вот этого медведя.

— Медведя? — удивленно переспросил Андрей. — Зачем?

Вместо ответа я недоуменно пожала плечами.

— Ну-ка, дай мне твоего медведя, — он протянул руку и взял у меня игрушку.

— Он слишком тяжелый. Наверняка Темка что-то в нем спрятал...

Андрей потряс мишку, осторожно прощупал его, потом взял со стола острый столовый нож с узким лезвием и аккуратно подпорол шов на боку. У медведя при этом сделался недовольный и обиженный вид.

— Извини, что без наркоза... — на полном серьезе проговорил Андрей, обращаясь к медведю. — Придется тебе потерпеть... Ну вот, — он вытряхнул на стол черную плоскую коробочку, — что и требовалось доказать. У тебя в животе спрятан диктофон.

— В сундуке заяц, в зайце утка, в утке яйцо, в яйце игла, а на кончике иглы смерть Кощеева... — пробормотала я вполголоса.

— Примерно так, — отозвался Андрей, нажав на маленькую кнопочку. — Выходит, что Кощей Бессмертный был самым первым наркоманом. Когда еще сидел на игле... И теперь этот самый Кащей за иглу готов поубивать полгорода...

Из диктофона донеслось ровное шипение пленки, потом послышался негромкий мужской голос:

— Это я. Узнаете?

Но продолжение записи мы не дослушали, потому что из прихожей донесся резкий звон разбившегося стекла. Рэй вскочил на ноги и зарычал.

— Кажется, у нас гости, — произнес Андрей. Он выключил диктофон, спрятал его в карман и выглянул в коридор. На полу валялась разбитая пивная бутылка.

— В одном фильме идею позаимствовал, — пояснил он. — Пристраиваешь бутылку на замок... как только кто-то пытается его открыть — дзынь! — срабатывает лучше любой сигнализации.

— И что теперь делать?

— Не волноваться. — Андрей накинул на дверь огромный железный крюк, задвинул толстенный засов и сделал мне и Рэю знак следовать за ним. — Несколько минут у нас точно есть!

Мы прошли по коридору и остановились перед глухой стеной. Андрей нажал какую-то незаметную кнопку, стена отъехала, и мы оказались в небольшой захламленной комнатке. В ней стояли маленький холодильник, стол с компьютером и стойка с компакт-дисками, все остальное место было завалено мятыми рубашками, джинсами, свитерами и прочими вещами, которыми заваливает свое жилье всякий холостяк.

Андрей снова что-то нажал, и стена за нами беззвучно закрылась. Рэй испуганно заскулил. Видимо, ему не нравились слишком тесные помещения.

— Здесь у меня все самое необходимое, — проговорил Андрей, обводя взглядом комнату. — В случае чего можно переждать осаду, но Рэю это не понравится, так что мы лучше уйдем.

Он отдернул занавеску и открыл окно. Перед нами раскинулось море городских крыш.

— У тебя что — пропеллер в спине, как у Карлсона, — поинтересовалась я, — или вертолет спрятан под окном?

— Все гораздо проще. — Андрей вытащил из-под стола свернутую веревочную лестницу, прикрепил ее к подоконнику и выбросил свободный конец за окно. — Мы сейчас спустимся на крышу соседнего дома. Ты не боишься высоты?

— Я-то не боюсь, а как быть с Рэем? Или он тоже умеет спускаться по веревочным лестницам?

— С Рэем немножко сложнее.

Андрей наклонился и надел на своего пса сложную упряжку из кожаных ремней, к которой крепилась толстая крученая веревка. Конец этой веревки был намотан на металлический барабан, вроде огромной катушки от спиннинга. Рэй недовольно заскулил и начал беспокойно переступать лапами. Изо рта у него сбежала струйка слюны.

— И нечего трусить! — строго обратился к нему хозяин. — Ты это уже делал! И вообще, ты взрослая серьезная собака, а не глупый щенок!

Рэй устыдился, сглотнул слюну и уставился на хозяина преданным взглядом.

Андрей подвел его к окну, подтолкнул и скомандовал:

— Вперед!

Огромный пес вскарабкался на подоконник, оглянулся на хозяина. При этом его глаза, казалось, говорили:

«Конечно, ради тебя я готов на что угодно, но, может быть, ты все же передумаешь?»

— Вперед! — решительно повторил Андрей.

Рэй заскулил и бросился в пустоту. Веревка натянулась, Андрей начал проворачивать барабан, спуская пса. Через минуту веревка провисла.

— Надеюсь, надо мной ты не собираешься проводить таких экспериментов? — поинтересовалась я, покосившись на «катушку для спиннинга».

— Надеюсь, не придется. Ты ведь умеешь пользоваться веревочными лестницами?

— Только после тебя, — проговорила я, выглянув в окно и поежившись.

— Нет, я должен спускаться последним, чтобы убрать все за нами.

Я вздохнула и полезла на подоконник.

Честно говоря, спускаться пришлось не слишком долго, до крыши соседнего дома было не больше трех метров. Я довольно ловко спрыгнула на гремучую жестяную крышу. Внизу меня ожидал Рэй. Он обрадовался мне, как родной, и принялся скулить и облизывать.

— Эй, эй! — я отпихнула его. — Ты меня всю обслюнявишь! Надо же! А кто полчаса назад чуть меня не загрыз?

Рэй сделал невинные глаза.

Спустя полминуты к нам присоединился Андрей. Он сдернул лестницу с подоконника, свернул ее и спрятал в спортивную сумку.

— Еще пригодится. Ну, пошли!

На этот раз он шел впереди нашей маленькой группы, Рэй, которому явно не нравилось путешествие по крышам, следовал за ним, я была замыкающей. Крыша была наклонная, идти по ней неудобно, я то и дело спотыкалась. Мы прошли метров сорок и оказались возле узкой железной лесенки, прикрепленной к глухой кирпичной стене более высокого дома. Лесенка подходила к чердачному окну.

— Рэй, вперед! — снова скомандовал Андрей.

Такого мне никогда не приходилось видеть. Пес вскарабкался по железным ступенькам в считаные минуты и исчез в окошке.

— Моя дрессировка! — гордо сообщил Андрей.

— Ну, теперь ты полезай первым! — решительно заявила я.

Он кивнул и быстро взобрался наверх. Потом выглянул в окошко и протянул мне руку.

Мы оказались на чердаке. Здесь было пыльно, тихо и полутемно. Из дальнего конца помещения доносилось ровное урчание.

— Что это? — шепотом спросила я.

— Голуби! — Андрей усмехнулся.

Вдруг Рэй зарычал и бросился в сторону странных звуков. В дальнем конце чердака раздалось громкое хлопанье крыльев и разочарованный взлай Рэя.

— Рэй, фу! — с некоторым опозданием крикнул Андрей. — Все равно ты их не поймаешь!

Но пес не отозвался на окрик хозяина. Видимо, в нем проснулся первобытный охотничий инстинкт, который оказался сильнее воспитания и дрессировки.

— Бессовестная собака! — Андрей не на шутку рассердился и зашагал за своим непослушным псом, бросив мне через плечо:

— Подожди здесь, сейчас я с ним разберусь...

Я посмотрела вслед Андрею и задумалась.

Почему я, собственно, должна его ждать? Конечно, он выручил меня в саду «Олимпия», но теперь впутал в собственные неприятности с какой-то криминальной фирмой, да еще строит из себя крутого супермена и всю дорогу командует, как своей собакой... Пускай он дрессирует своего Рэя, а у меня собственная голова на плечах!

Такому повороту мыслей способствовали два обстоятельства.

Во-первых, я не сомневалась, что рано или поздно Андрей пристанет ко мне с расспросами, а что я ему скажу? Что я вовсе не та, кем он меня считает, и впервые увидела его друга Артема уже мертвым? Трудно предсказать его реакцию. До сих пор мне удавалось уходить от его вопросов, этому способствовали бурно развивающиеся события, но когда-то это прекратится!

И во-вторых, посмотрев вслед Андрею, я кое-что увидела. Я увидела дверь. Это была самая обыкновенная дверь, через которую наверняка можно выйти с этого чердака.

Андрей скрылся в полутьме, и до меня донесся его приглушенный голос: он пытался приструнить своего непослушного пса. Не дожидаясь конца переговоров, я тихонько подошла к двери. Сначала она не поддалась, видимо, здорово рассохлась, но я навалилась на нее плечом, дверь скрипнула и распахнулась.

Я едва удержалась на ногах: за дверью была узкая металлическая лесенка, которая вела на площадку верхнего этажа. Тихонько притворив за собой дверь, я спустилась по этой лесенке, а потом торопливо сбежала с пятого этажа и выскочила на улицу.

Здесь я огляделась и поняла, что оказалась неподалеку от Юсуповского сада, в двух шагах от проспекта Римского-Корсакова.

Тут у меня мелькнула мысль, что неплохо бы еще раз зайти к Оксане Сережкиной — вдруг я застану ее дома и смогу получить обратно свои документы? Я прошла мимо сада, свернула в переулок и вышла прямиком к Оксаниному дому.

Пройдя под угрожающе накренившимся балконом, я свернула в нужный подъезд. Но если первый раз я взбежала по лестнице одним махом, то сейчас поднималась медленно, словно у меня к каждой ноге была привязана пудовая гиря.

У меня было какое-то скверное предчувствие.

Раньше я никогда не замечала за собой таких странностей и посмеивалась над теми, кто увлеченно читал гороскопы в газетах или с загадочным видом сообщал, что заранее чувствует грядущие неприятности. Но то ли события последних дней обострили мою интуицию, то ли они просто расшатали мою психику, во всяком случае, меня охватила какая-то тревога.

Поднявшись на четвертый этаж, я на секунду задержалась перед Оксаниной дверью, и вдруг до меня дошло, откуда возникло это тревожное чувство.

Запах! Когда я первый раз поднималась по этой лестнице, на ней, как и на всякой лестнице в старом доме, пахло едой, готовящейся в кухнях, хлоркой, кошками и еще чем-то неуловимым, накопившимся за долгие десятилетия. Теперь же здесь преобладал отчетливый запах сигарет. На лестнице кто-то долго курил. А кто долго курит на лестнице? Или тот, кого выгоняют с сигаретами из квартиры домашние, не переносящие дыма, или тот, кто кого-то караулит. Первый вариант отпадал: тогда этот запах был бы тут постоянно. Значит, здесь кто-то притаился в ожидании...

Я скосила глаза и увидела окно. Оно было давно не мыто, но тем не менее в нем отразилась мелькнувшая этажом выше человеческая фигура. Я даже сумела разглядеть высокого мужчину с густой шапкой волос.

Сделав вид, что ошиблась дверью, я отошла от двадцать шестой квартиры и позвонила в соседнюю, одиннадцатую. За дверью раздались шаркающие шаги, и старческий голос прошелестел:

— Иду, иду, уже открываю!

Брякнули запоры, дверь распахнулась, и на пороге появилась крошечная бабулька с круглым жизнерадостным личиком и розовым бантиком в седых волосах.

— Ты ко мне, деточка? — осведомилась, старушка. — Заходи, заходи! Ты, наверное, из собеса?

— Нет, бабушка, — я на ходу придумывала причину своего визита, — я провожу общественный опрос. Какие телевизионные сериалы вы предпочитаете — отечественные или латиноамериканские?

— Сериалы? — старушка захлопала глазами. — Я люблю про Мануэлу, как она вышла замуж за Луиса Альберто...

Она обернулась и крикнула в глубину квартиры:

— Люка! Тут девушка пришла, спрашивает, ты какие сериалы смотришь?

— Какие сериалы? Какая девушка? — В коридоре появилась вторая старушка, та, с которой я прошлый раз столкнулась на улице. — Зюка, сколько раз я тебе говорила, не открывай дверь незнакомым людям! А лучше вообще никому! Забыла, как Анну Леонидовну из четвертой квартиры обнесли? Зашла девушка, сказала, что из собеса, по поводу подарков к празднику. Пока Анна Леонидовна пенсионное удостоверение искала, холодильник и телевизор вынесли!

Тут она заметила меня, прищурилась, напрягая зрение, и неуверенно проговорила:

— Оксаночка, это никак ты?

— Вы ошиблись, — холодно проговорила я.

— А тогда чего вам надо? — Люка строго взглянула на меня, уперла руки в бока и проговорила: — Покиньте помещение, или я милицию вызову! Мы не какие-нибудь! Мы законы знаем!

— Зачем милицию? — я попятилась. — Не нужно милицию. Если не хотите участвовать в опросе — не надо, это ваше право!

Я вышла из одиннадцатой квартиры и припустила вниз.

И следом за мной загрохотали шаги бегущего человека.

Мне не удалось его обмануть.

Выскочив на улицу, я юркнула в ближайшую подворотню, пробежала двором и оказалась на Садовой. Здесь, среди многочисленного людского потока гораздо легче было затеряться, и в первый момент я вздохнула с облегчением. Однако, приостановившись на углу и осторожно оглянувшись, я увидела высокого черноволосого мужчину, который шел за мной, как гончая идет по следу загнанного зайца.

Я села в остановившийся рядом троллейбус и краем глаза заметила, как мой преследователь на ходу впрыгнул в заднюю дверь. На следующей остановке выскочила — и он сделал то же самое.

Мы находились в моем родном районе, здесь прошло мое детство, и я знала все здешние переулки и проходные дворы как свои пять пальцев. Неужели я не смогу уйти от преследования? Говорят же, что дома и стены помогают!

Я нарочно замедлила шаг. Мой преследователь тоже притормозил, делая вид, что разглядывает витрины магазинов. Это подсказало мне еще одну идею. Я вошла в магазин женской одежды, пошла вдоль стойки с платьями. Две продавщицы увлеченно болтали о своем, о девичьем. Одна из них бросила на меня оценивающий взгляд и отвернулась, поняв по моему внешнему виду, что я ничего у них не куплю. Я взяла со стойки платье, зашла в примерочную кабинку. Платье было так себе, да и сидело на мне не слишком хорошо, но я все равно несколько минут повертелась перед зеркалом. Продавщица, видимо, обеспокоенная, заглянула в кабинку, оглядела меня с ног до головы и мрачно сообщила:

— Тебе очень идет. Надо брать.

Я через ее плечо посмотрела на улицу и увидела черноволосого мужчину. Он спокойно прохаживался по тротуару перед входом в магазин. Придвинувшись к продавщице, я зашептала:

— Видишь того мужика? Таскается за мной больше часа, куда я, туда и он! Наверное, маньяк! У вас есть второй выход?

Девица обернулась в сторону окна, с некоторым сомнением взглянула на отсвечивающего перед дверью брюнета, перевела глаза на меня.

— Платье-то будешь брать?

— Ну ты же сама видишь — полный отстой! Себе такое бы небось не взяла!

— Вообще-то да... Ладно, давай мне это платье, а сама иди сюда! — Она показала мне дверь в глубине торгового зала. Я благодарно улыбнулась ей и юркнула в короткий коридорчик. В конце его была закрытая на задвижку дверь. Я дернула задвижку, открыла дверь и оказалась во дворе. Перебежав этот двор, выскочила в тихий безлюдный переулок, прошла по нему метров десять и вошла в подъезд. Этот подъезд был сквозной, вторым выходом открытый на большой, заросший бурьяном пустырь, заставленный гаражами. На пустыре стояла провинциальная тишина, только двое перемазанных машинным маслом мужиков возились с полуразобранными допотопными «Жигулями». Казалось, из двадцать первого века я перенеслась в восьмидесятые годы прошлого, двадцатого. Скользнув в узкий проем между двух гаражей, чуть не наступила на спокойно дремавшую кошку, прошла еще несколько шагов и оказалась перед высоким забором. В заборе была щель, я легко протиснулась в нее и наконец остановилась. Теперь я не сомневалась, что оторвалась от преследования. Более того, я оказалась в хорошо знакомом месте.

Я находилась на территории больницы имени наркома Кошкиса, а точнее — возле морга, откуда совсем недавно началось мое путешествие.

Из полуоткрытого окна доносились голоса.

— А я тебе скажу, Захарьевна, что все болезни исключительно на нервной почве. Беспокоятся люди, из-за службы там или из-за денег, ночей не спят, от этого все недомогания. Я тебе это как врач говорю...

— Какой ты врач! Ты, Семеныч, санитар при морге, а это не одно и то же...

Я привычным уже путем пролезла в окно и оказалась в каптерке Семеныча. Сам хозяин покойницкой сидел на шатком трехногом стуле перед тумбочкой, на которой красовались половина селедки и два стакана с коричневатой подозрительной жидкостью. Напротив него, на низенькой табуретке, сидела тетка пенсионного возраста в грязно-сером халате.

— Это я сейчас при морге санитаром состою, а было время, когда я невропатологом работал, всеобщим уважением пользовался! — громогласно вещал подвыпивший Семеныч.

Тут он заметил меня и без особого удивления проговорил:

— А вот и Танюха! А мы тут с Захарьевной о медицине беседуем. Я вот считаю, что все болезни от нервов, а она не соглашается! Она того мнения придерживается, что все исключительно от питания...

Захарьевна покосилась на меня, на всякий случай придвинула поближе свой стакан и ехидно проговорила:

— И которых сегодня привезли — тоже от нервов?

— Ну, Захарьевна, это уж ты перегибаешь! Тут, понятно, другое дело, несчастный случай. Хотя, если разобраться, может, и оно от нервов. Нервничали люди, через это газ закрутить забыли, потом закурили, опять же от нервов — и бабах! — Семеныч повернулся ко мне и сообщил:

— Привезли тут двоих, мужика и бабу. Газ в квартире взорвался, обгорели так, что мама родная не узнает! Хорошо, пожарные быстро приехали, одна только квартира выгорела, а то никакого морга бы не хватило! Дом большой, шестиэтажный, на Рижском, а дело ночью было...

— Шестиэтажный дом на Рижском? — машинально переспросила я, почувствовав какое-то смутное беспокойство. — А номер-то какой?

— Номер тридцать второй, где булочная. Знаешь этот дом?

— Еще бы не знать... — проговорила я, еще больше насторожившись. — А квартира? Не знаете, какая квартира?

— Седьмая, на четвертом этаже... а что, у тебя там знакомые?

— Знакомые, — механически повторила я, опустившись на узкую койку.

Что же это получается?

Сгорела квартира Сергея, та самая, куда я пришла ночью, поссорившись с мужем и свекровью. Причем пожар случился этой же ночью, может быть, почти сразу после моего ухода. Погибли двое людей, мужчина и женщина. Мужчина — это хозяин квартиры, Сергей, женщина — Оксана Сережкина... Боже мой, понятно, почему я не застала ее дома! Но что сказал Семеныч — несчастный случай, взрыв газа? Какой взрыв? Взрыв бывает, когда трубы старые или плита, а у Сергея был сделан отличный ремонт — и все новое — плита, газовый водогрей... Я же была у него в ванной. И потом, чтобы газ взорвался, должна быть утечка. Я же была там ночью и точно помню, что газом совсем не пахло. И эти двое не спали, а занимались любовью, так что почувствовали бы, если что не так...

Что-то я не очень верю в несчастный случай после того, что увидела и узнала за сегодняшний бесконечно длинный день! Я вспомнила лицо мертвого человека в саду «Олимпия» и подумала, что больше верю в убийство...

Но тогда... убийца пришел в ту квартиру сразу после меня... а может, он был там одновременно со мной, просто прятался где-то.

Но это все — догадки, предположения. Одно можно сказать точно: моя сумка и все ее содержимое наверняка сгорели...

Меня передернуло: погибли двое людей, а я думаю о какой-то сумке, о своих документах... Стало жалко Сергея. И Лиду тоже — приезжает человек из отпуска и узнает, что квартира полностью сгорела. А почему? Да потому что муж забыл газ закрыть. А почему забыл? Потому что не до того ему было, торопился к любовнице под бочок. Вот она, любовница-то, рядом с ним, тоже сгорела... Ужас какой! Как в песне — а в остальном, прекрасная маркиза, все хорошо, все хорошо!

Впрочем, мое положение тоже незавидно. Куда мне теперь податься? Тетка со своим доктором уехала, а я даже не успела встретиться с ней перед отъездом, чтобы проститься, да еще она говорила, что они замок поменяли, так что попасть в ее квартиру не смогу при всем желании... Возвращаться к мужу и свекрови? Бр-р, об этом противно даже подумать... хотя, наверное, придется туда зайти, хотя бы для того, чтобы взять кое-какие свои вещи. Но как это сделать? Ключей от дома у меня нет, они остались все в той же сумке, сгоревшей вместе с квартирой номер семь. Значит, волей-неволей придется встречаться... только не со свекровью! Мужа я еще как-нибудь перенесу, но его замечательную маменьку... благодарю покорно! Значит, нужно как-то подловить момент, когда ее не будет...

Вдруг, прервав мои мысли, раздался телефонный звонок. А я сначала и не заметила, что здесь, в каптерке Семеныча, имеется телефон!

Санитар вытер о газету жирную от селедки руку и снял трубку.

— Морг! — произнес он солидно.

Выслушав собеседника, откашлялся и проговорил:

— Одежду принесите, ту, в которой хотите хоронить... ну, насчет внешности мы позаботимся... ага, ага, ну, само собой...

Он повесил трубку, и я тут же потянулась к ней.

— Захарьевна, — проговорила я, повернувшись к тетке, — я вас очень попрошу, позвоните ко мне домой! Я номер наберу, а вы послушайте. Если голос мужской, вы мне трубку дайте, а если женский...

— Свекровь? — спросила догадливая женщина.

— Свекровь... — я кивнула, опустив глаза.

— Известное дело! — Захарьевна взглянула на меня с пониманием. — Ничего нету хуже, чем со свекровью жить! Я свою-то уж давно схоронила, а как вспомню — мороз по коже! Когда мы с Ванечкой поженились, тоже все вместе жили. А нам на свадьбу телевизор подарили, черно-белый, конечно, тогда цветных не было, но хороший, экран большой. Так вот вечером мы только в комнате у себя закроемся, дело-то молодое, тут свекровь в дверь стучится. Ваня спрашивает: «Мама, ты чего?» А она отвечает: «Телевизор хочу посмотреть!» Войдет и сидит, смотрит, пока программа не кончится. И на другой день так же, и на третий... Потом уж Ваня ей говорит: мама, да ведь у тебя же свой телевизор есть! А она — у вас экран больше!

Я посмеялась и набрала номер. Захарьевна вытерла руки о несвежий халат и поднесла трубку к уху.

Как назло, трубку сняла свекровь.

— Можно Татьяну? — спросила, растерявшись, Захарьевна.

Выслушав ответ, она перевела на меня взгляд. Глаза ее округлились.

— Что такое? — поинтересовалась я, когда она повесила трубку.

— Ну и ну! — протянула Захарьевна. — Семеныч, налей-ка мне еще того портвейна, мне необходимо срочно этот... стресс снять, а то, сам ведь говоришь, у меня от нервов какая-нибудь болезнь приключится!

— Да что случилось-то? — безуспешно допытывалась я, но вредная тетка ждала, пока санитар нальет ей порцию пойла, потом закусила портвейн селедкой и только тогда повернулась ко мне и заговорила:

— Ну, значит, отвечает мне твоя свекровь. Я, это, растерялась, известное дело, и спросила Татьяну, тебя то есть...

— Ну? — нетерпеливо проговорила я. — Это я слышала. Дальше-то что?

— А ты не перебивай! Значит, спросила я Татьяну, а свекровь-то твоя и говорит: «Нету Танечки!»

— Танечки? — недоверчиво переспросила я. — В жизни эта мегера меня Танечкой не называла! Только первый раз, когда к ней знакомиться пришла!

— Вот именно — в жизни! — отозвалась Захарьевна. — Опять ты меня перебиваешь! Нету, говорит, Танечки, трагически скончалась! Несчастный случай в виде взрыва этого... бытового газа! Умерла наша Танечка от большого числа ожогов! И всхлипывает, будто горе у нее!

— Наша Таня громко плачет... — не к месту продекламировал Семеныч.

— То есть как это умерла? — растерянно переспросила я. — Я вроде пока что живая...

И тут у меня словно пелена спала с глаз. Я все поняла.

Там, в седьмой квартире, нашли два обгоревших трупа — мужской и женский. Обгорели они до такой степени, что узнать их не представляется возможным. Семеныч сразу сказал — мама родная не узнает. Но по поводу мужского трупа все вроде бы ясно: это хозяин квартиры, Сергей. С женщиной сложнее. Мало ли кого привел к себе Сергей, воспользовавшись отсутствием семейства! А тут в коридоре нашли сумку. Наверное, она не до конца сгорела. И по этой сумке, точнее, по найденным в ней документам, определили личность покойной. А сумка-то моя! Ведь я, убегая из квартиры, схватила сумку Оксаны Сережкиной, а свою оставила на тумбочке! Так что теперь обгоревший труп, доставленный в этот самый морг, считается моим трупом. И моя свекровь разыгрывает безутешное горе и рассказывает всем, как она меня любила. Вот ведь жаба!

А я, выходит, вообще не существую.

— Танюха, ты не расстраивайся! — подал голос Семеныч. — Хочешь, я тебе тоже портвешку плесну? А то чего-то ты с лица побледнела! Надо тебе, это, тоже стресс снять, ведь все болезни, натурально, от нервов!

— Что мне эти болезни, — задумчиво проговорила я, — что мне болезни, когда я уже померла?

Капитан Костиков выдвинул ящик стола и задумчиво уставился на его содержимое. В ящике были четыре штопора, градусник, ключ от давно проданного гаража, две отвертки, колода карт, в которой, как он помнил, не хватало дамы пик, сломанные карманные часы, календарь за двухтысячный год, несколько пальчиковых батареек «Энерджайзер», крупная перламутровая пуговица, упаковка витаминов для кастрированных котов и еще множество нужных и полезных вещей. Там не было только одного — импортного растворимого аспирина. А сейчас именно он был необходим измученной душе капитана.

Накануне Костиков вместе с судмедэкспертом Печенкиным зашел в рюмочную «Встреча». Они собирались обсудить последний матч «Зенита», а говорить на такие волнующие темы всухую как-то не принято. К разговору присоединился очень симпатичный отставной майор и еще несколько человек. В результате Костиков добрался до дома на автопилоте, в коридоре его встретил голодный и возмущенный поведением хозяина кот Валтасар — тот самый, для которого витамины, — и высказал все, что о нем думает. Костиков невероятным напряжением воли заставил себя добраться до холодильника и выложил в миску Валтасара полбанки кошачьих консервов. Что было дальше — он не помнил, но утром проснулся в ужасном состоянии. Голова раскалывалась, во рту было сухо, как летом в пустыне Сахара, да еще и Валтасар приставал с возмущенными воплями.

— Неблагодарное ты животное! — заявил Костиков, выкладывая коту остатки консервов. — Я себе никакой еды не купил, а у тебя, между прочим, еще четыре банки в запасе... ну, три, — поправился он, заглянув в холодильник.

Валтасар мяукнул особенно выразительно, дав хозяину понять, что, будь на то его воля, он бы ни минуты не остался с таким ужасным хозяином, который бросает несчастное животное в одиночестве на целые сутки, пропадает неизвестно где и приходит глубокой ночью в состоянии, оскорбляющем не только человеческое, но и кошачье достоинство...

— Ну вот, опять завел! — обиделся капитан. — Мало мне жены...

Тут он вспомнил, что жена от него ушла уже год назад к сотруднику телефонной компании, и тяжело вздохнул. Впрочем, подумал он, кот никуда не денется. К счастью, еще не дошло до того, чтобы домашним животным давали развод с хозяевами по причине несоответствия характеров.

До работы Костиков добрался, согреваемый мыслью о растворимом аспирине, который лежал у него в верхнем ящике стола. И вот теперь выяснилось, что аспирин кто-то у него спер.

— Димыч! — окликнул он вошедшего в кабинет капитана Сивцева. — У тебя таблетки от головы нет?

— Тебе от головы поможет только табельное оружие! — отозвался безжалостный коллега. — Собирайся, два трупа на Рижском.

— Ох! — застонал Костиков, схватившись за голову. — Только этого не хватало! Что там — бытовуха?

Сивцев пожал плечами.

Впрочем, в квартире на Рижском проспекте все было более-менее ясно.

Два трупа, мужской и женский, обгорели до такой степени, что опознать их не представлялось возможным. Костиков быстренько выяснил, кто прописан в этой квартире, и предположил, что потерпевшие — это хозяин и его жена, однако дотошный Сивцев отыскал соседку, любознательную тетку лет шестидесяти, которая тут же сообщила, что хозяйки в городе нету.

— Лидочка с Игорьком в Ейск уехали, к маме ее, — выпалила соседка. — А этот не иначе бабу к себе привел! Все мужики козлы! — Выдав эту выстраданную мысль, она приподнялась на цыпочки, пытаясь через головы милиционеров заглянуть в комнату, и добавила с лицемерным вздохом: — Ужас какой!

Таким образом, женский труп автоматически переходил в разряд неопознанных, что значительно осложняло ситуацию.

Костиков, преодолевая дурноту, записал показания соседки и спросил, нет ли у нее аспирина.

В это время появился судмедэксперт Печенкин. Он выглядел гораздо лучше Костикова, хотя, казалось бы, вчера они вместе обсуждали проблемы отечественного футбола. Вот что значит доступность медикаментов!

Костиков вздохнул, пожалев, что в свое время не поступил в медицинский институт, но появилась соседка с аспирином, и жить стало легче.

Печенкин осмотрел тела и подтвердил, что явных следов насилия на трупах не имеется, смерть обоих потерпевших наступила, по-видимому, в результате отравления продуктами горения, хотя окончательный ответ можно будет дать только после вскрытия.

Хотя головная боль несколько притупилась, Костиков чувствовал себя отвратительно. Запах горелого мяса вызывал у него тошноту. Он вышел в прихожую и присел на полуобгоревшую тумбочку. Неожиданно на глаза ему попался какой-то бесформенный обугленный предмет неправильной формы. С трудом наклонившись, капитан поднял этот предмет с пола и в удивлении уставился на него.

— Что это за дрянь? — спросил появившийся рядом Сивцев, брезгливо прикоснувшись к находке своего коллеги...

— Кажется, женская сумка, — отозвался Костиков. — По крайней мере, до пожара это было сумкой...

— Ну и какая нам от нее радость?

Вместо ответа Костиков раскрыл обгорелую сумку и заглянул внутрь.

Каким-то чудом внутри сумки уцелели документы: паспорт и трудовая книжка. Конечно, они были сильно покороблены от жара, и многие страницы обуглились, но все же удалось прочитать, что оба документа принадлежат Татьяне Борисовне Корольковой, одна тысяча девятьсот восемьдесят первого года рождения. В паспорте удалось даже прочитать страничку с регистрацией, при этом выяснилось, что гражданка Королькова проживает не в этом районе, а далеко на окраине. Костиков удалился к отзывчивой соседке, той, что не пожалела аспирина, и мигом выяснил телефон нужной квартиры. Однако там никто не отвечал. Удалось в паспорте прочесть отметку о регистрации брака с Корольковым Кириллом Петровичем. Наконец, сохранилась даже фотография, на ней была изображена симпатичная темноволосая девушка с большими красивыми глазами.

— Ну вот и ладушки, — жизнерадостно проговорил Сивцев. — Кажется, и второй труп удалось опознать!

Костиков не разделял этого энтузиазма.

Он поднял на коллегу красные, в прожилках глаза и поинтересовался:

— Ну и чего ты радуешься?

— Как чего? Личности потерпевших установлены, дело можно будет закрыть...

— Да погоди ты — закрыть! Сперва нужно выяснить, что эта Королькова действительно пропала. А для этого расспросить родственников, мужа вон... Муж, кстати, проживает на Старо-Петергофском, тут рядышком, это я выяснил только что.

— Да за фигом тебе это нужно? — завел было Сивцев.

— А ты помнишь, какой нам нагоняй устроили за Балакяна?

Действительно, примерно год назад на их участке произошел неприятный инцидент. Некая пенсионерка вызвала мастера из жилконторы, поскольку из верхней квартиры на нее лилась вода. Квартиру вскрыли и обнаружили в ванне труп мужчины. Немедленно вызвали милицию. Прибывший в составе опергруппы медэксперт определил смерть от передозировки наркотика. В квартире были явные следы попойки, присутствия, как выразился Сивцев, продажных женщин.

В общем, картина была ясная. Картина, как сказали бы раньше, морального разложения, закономерно приведшего к трагическому финалу.

Та самая соседка, от которой поступил сигнал, сообщила, что покойный эту квартиру снимал, появлялся в ней не часто, но зато в каждое свое появление приводил многочисленные компании, где непременно присутствовали вульгарные, вызывающе одетые и накрашенные особы женского пола, из квартиры доносились звуки громкой музыки и пьяные крики. Можно было сделать вывод, что он снимал жилплощадь именно для того, чтобы морально разлагаться и вести антиобщественный образ жизни.

— И кто мне теперь ремонт оплатит? — вздыхала соседка через слово. — Только что обои новые поклеила, такие веселенькие, в цветочек, и все как есть лоскутьями отвалились! А потолок весь пятнами пошел!

Тщательно обследовав квартиру, оперативники обнаружили в кармане пиджака кожаный бумажник с некоторой суммой денег и документами на имя Аветика Акоповича Балакяна.

Выяснив адрес покойного Балакяна, доблестные представители милиции, а именно бравые капитаны Сивцев и Костиков, отправились по месту прописки. Они обнаружили прекрасно обставленную квартиру, наполненную антикварной мебелью, картинами и прочими предметами, демонстрирующими высокие материальные доходы хозяев. В этой квартире их встретили ухоженная брюнетка средних лет, представившаяся супругой Аветика Акоповича, и столь же ухоженная блондинка средних лет, представившаяся ее близкой подругой.

— А где сейчас находится ваш муж? — осведомился капитан Костиков с самым невинным видом.

— Аветик Акопович в командировке, — ответила ничего не подозревающая мадам Балакян, — а вы к нему, собственно, по какому вопросу?

Тем временем капитан Костиков, по обыкновению маявшийся похмельем, оглядел роскошную квартиру Балакянов и преисполнился чувством глубокой социальной несправедливости.

«Понимаешь, — объяснял он позднее Сивцеву, — смотрю я на эту хату и думаю, что вот так живет этот наркоман и разложенец, а мы с тобой, круглые сутки доблестно защищая покой граждан, не имеем на что опохмелиться!»

Короче, под действием то ли праведного возмущения, то ли обыкновенного похмелья капитан Костиков уставился на мадам Балакян проникновенным взором и спросил: известно ли ей, что ее покойный муж снимал квартиру по такому-то адресу, куда регулярно приводил продажных женщин и где устраивал гнусные попойки с употреблением наркотиков?

— Как — покойный? — воскликнула мадам, схватившись за сердце.

— Продажных женщин? — воскликнула ее близкая подруга, и глаза ее в восторге загорелись.

Костиков, все еще находясь под совместным действием тяжелого похмелья и социального гнева, протянул хозяйке квартиры фотографию мертвого мужчины в ванне и спросил, узнает ли она своего мужа. Мадам Балакян тихо ахнула и упала без чувств на шведский наборный паркет. Ее подруга бросилась на кухню за успокоительными каплями, но по дороге задержалась у телефона. Она успела обзвонить всех своих знакомых, даже не очень близких, и сообщить им сенсационную новость — что муж Карины Балакян, как выяснилось, содержал подпольный притон с наркотиками и проститутками и что он найден во время облавы мертвым в постели с тремя голыми женщинами.

— А мы-то думали, откуда у Кариночки такие роскошные бриллианты! — говорила она очередной приятельнице, на всякий случай ладонью прикрыв трубку. — У каких это академиков в наше время есть деньги? Теперь-то, конечно, все становится на свои места! Бедная Кариночка, она так переживает!

Ей пришлось прервать увлекательный разговор, потому что телефон понадобился представителям милиции.

В самый разгар описываемых событий дверь квартиры Балакянов беззвучно открылась, и на пороге появился смуглый, хорошо одетый мужчина с небольшим чемоданом.

— Что здесь происходит? — удивленно осведомился он, увидев в прихожей посторонних людей. Тут он заметил хозяйку квартиры, лежащую на полу без чувств, и бросился к ней.

— А вы кто такой? — удивленно спросил Сивцев у пришельца.

— Я хозяин этой квартиры, — ответил тот, растирая виски женщины. — А вот вы кто и что здесь делаете?

— Хозяин? — растерянно переспросил капитан. — Но вы же скончались от передозировки наркотиков!

Реакция мужчины была бурной.

В ходе разбирательства выяснилось следующее.

Аветик Акопович Балакян, профессор и академик, член целого ряда международных организаций, незадолго до того был обокраден. У него на улице родного города мужчина, выдававший себя за глухонемого, вытащил бумажник, в котором находились деньги и документы. Балакян сообщил о краже в милицию и уехал на конференцию в Брюссель. Вор, известный в криминальных кругах как Жора Марафет, действительно снимал квартиру для культурного отдыха. Там, на этой квартире, он и загнулся от передозировки. По странному стечению обстоятельств вор был немного похож на обокраденного академика. Не слишком, но некоторое отдаленное сходство имелось, поэтому Каринэ Нарсесовна на некачественной фотографии действительно приняла мертвого мужчину за своего мужа.

Результатом событий стал и появившийся у нее нервный тик, и совершенно испорченная репутация академика Балакяна. К Аветику Акоповичу до сих пор с заговорщицким видом подходят его коллеги по научному сообществу и вполголоса спрашивают, не может ли он по сходной цене достать дозу кокаина. Академик отчего-то вздрагивает и бледнеет.

Капитан Костиков отделался легче всех — он получил от начальства всего лишь выговор. Однако после этого эпизода он более внимательно стал относиться к установлению личности потерпевших.

— Непременно нужно сходить на Старо-Петергофский! — повторил он, мучительно скривившись и потирая виски.

Вера Анатольевна Королькова всегда считала себя справедливой женщиной. Она была строга лишь с теми читателями, которые портили или теряли библиотечные книги. Этих Вера Анатольевна преследовала упорно. Впрочем, за тридцать без малого лет ее работы в районной библиотеке все читатели были приучены ценить печатное слово и любить книгу — источник знаний. Читатели воспитали это качество в своих детях, а те — в своих.

Итак, Вера Анатольевна была строга, но справедлива, а также считала себя неисправимой оптимисткой. В самом деле, судьба не слишком баловала Веру Анатольевну, Долгая жизнь с властной грубой матерью, предательство мужа — ушел из дома тайком, оставив ее беременной на втором месяце, — не ожесточили Веру Анатольевну, она всегда была рада помочь людям, никогда не унывала. И та же судьба вознаградила ее сторицей, послав ей сына Кирюшу. Сын рос, окутанный материнской любовью, как ватой, но не сделался эгоистом, боже упаси, не связался с дурной компанией, не начал пить и употреблять наркотики, не проводил время в этих ужасных ночных клубах... Вера Анатольевна нарадоваться не могла на свое чадо — умный, красивый, к ней относится замечательно, это ли не счастье...

Все рухнуло в один момент. Вера Анатольевна простить себе не могла, что ее материнское чувство вульгарно проспало, не дало знать заранее, что с Кирюшей случилась беда. Она тогда отвлеклась на работу. Заведующая библиотекой отпраздновала свое шестидесятилетие и в очередной раз собиралась на пенсию. Она даже начала передавать дела Вере Анатольевне, но потом передумала и решила поработать еще годик. Вера Анатольевна, настроившись уже на заведование, с честью приняла этот удар, утешая себя тем, что в личной жизни зато у нее все хорошо — замечательный сын, отдельная квартира...

Как жестоко она ошибалась! Именно с этого боку злодейка-судьба и нанесла удар — по самому больному. Кирюша влюбился. Пока Вера Анатольевна пыталась убедить заведующую библиотекой, что на пенсии ей будет гораздо лучше, она проглядела начало влюбленности сына, а потом было уже поздно купировать это чувство. Сын похудел, осунулся, начал пропускать занятия в институте. Теперь по утрам он сидел с мечтательной улыбкой и царапал что-то на скатерти кончиком вилки. Вера Анатольевна без труда разобрала, что он пишет имя Таня. Ей стало нехорошо, потому что туманная угроза обрела ясные очертания. И даже имя — Татьяна. Вера Анатольевна пыталась как могла отвлечь сына от несвоевременных мыслей — приносила ему из библиотеки книги о разных героических личностях, проводила воспитательную беседу, брала билеты в театр. Ничего не помогало. Кирюша худел и бледнел, а также вскрикивал во сне.

Если раньше Вера Анатольевна терпеть не могла неизвестную Татьяну за то, что та посмела положить глаз на ее сына, то теперь она ненавидела ее за то, что она Кирюшей пренебрегает. Наконец Кирюша привел девицу в их дом. Вера Анатольевна подозревала, что все плохо, но действительность превзошла самые худшие ее ожидания. Девица оказалась вульгарна, малообразованна, из нищей семьи. Да какая там семья — у нее даже родителей не было. Хуже всего оказалось то, что девчонка была красива. Наедине с собой Вера Анатольевна не могла не признать этот факт. Но что значит красота без внутреннего содержания!

Вера Анатольевна высказала сыну все без обиняков. Он не стал с ней спорить, но к мнению матери не прислушался. Ночью, лежа без сна, Вера Анатольевна чувствовала, что беда приближается, что она уже на пороге. Но ничего не могла сделать.

Кирюша стал резок и груб, он огрызался на ее замечания и поздно приходил домой. Вера Анатольевна дала слабину, почувствовав, что теряет сына. Кирюша так торопился со свадьбой, что Вера Анатольевна испугалась. Это конец, думала она, девица со своим ребенком поселится в их квартире на всю оставшуюся жизнь. Никаких чувств к будущему внуку Вера Анатольевна не испытывала. Да полно, ее ли это внук? Кирюша такой доверчивый, его ничего не стоит обмануть.

Невестка щурила бесстыжие зеленые глаза, расхаживала по дому в возмутительном коротеньком халатике и совершенно не казалась беременной. Вера Анатольевна не постеснялась спросить об этом прямо. Та подняла тонкую черную бровь и усмехнулась. Вера Анатольевна была оскорблена в лучших чувствах и высказала невестке все, что она думает о ее нечестном поведении. Та только дернула плечом и снова усмехнулась.

Для Веры Анатольевны настала полоса испытаний. Иногда она чувствовала, что руки ее опускаются, что сил больше нет бороться с ненавистной невесткой, с этой злодейкой и прожженной авантюристкой, которая сумела отобрать у нее сына. Впрочем, все оказалось не так плохо. Кирюша никуда не ушел, он был здесь, рядом, и все чаще в ссорах с невесткой стал принимать сторону матери. Еще бы — мать есть мать, а кровь — не водица. Вера Анатольевна понемногу обрела силы и изводила невестку с утроенной энергией.

Нынче утром Вера Анатольевна проснулась по ее понятиям поздно — в десятом часу утра. Не открывая глаз, она почувствовала, что жизнь прекрасна. Все в душе ее пело о счастье. Вера Анатольевна открыла глаза и села на постели. Все было как всегда — большой портрет Кирюши на стене — тот, где он держит на руках плюшевого медведя, и еще один в красивой рамочке стоит на письменном столе. Здесь Кирюша в возрасте десяти лет играет на трубе в школьном оркестре. Еще одна замечательная фотография стояла у нее на рабочем месте. Там Кирюша снялся на выпускном вечере — очень аккуратный, в костюме и при галстуке.

Все же Веру Анатольевну не покидало ощущение счастья — глубокого и всеобъемлющего. Смутно помнила она, что вчера случилось в ее жизни что-то хорошее. Неужели заведующая библиотекой все же решилась уйти на пенсию? Нет, не то... И тут Вера Анатольевна счастливо рассмеялась. Как же это она могла забыть? Ведь вчера поздно вечером они окончательно рассорились с невесткой. Эта отвратительная особа совершенно распоясалась, она посмела поднять руку на святая святых — на Кирюшу! Разумеется, сын бросился за защитой к ней, Вере Анатольевне, а кто еще поможет в трудную минуту, кроме родной матери? Невестка вела себя нагло, и Вере Анатольевне очень кстати стало плохо — в глазах потемнело от ярости, в ушах зазвенело... Откровенно говоря, она даже сама испугалась своего состояния — очень неприятно, когда зубы стучат, как будто кастаньеты в руках народной артистки Елены Образцовой в опере Бизе «Кармен». И Кирюша, разумеется, был полностью на ее стороне. Впервые после долгого перерыва мать с сыном выступали единым фронтом.

Теперь все позади. Невестка ушла. Главное — это удержаться на отвоеванных позициях, ни в коем случае не допустить возвращения наглой девки. Не зря говорится: милые бранятся — только тешатся. Ну уж она, Вера Анатольевна, не допустит, чтобы народная мудрость восторжествовала! Если понадобится, она ляжет костьми у двери, но не пустит невестку на порог. А сейчас главное — это доказать Кирюше, что с матерью ему будет гораздо лучше...

Тут Вера Анатольевна осознала, что в мысли ее пытается пробиться какой-то посторонний звук, как будто комар зудит. Она прислушалась и поняла, что это заливается звонок на входной двери — у них в старом фонде были длинные коридоры и толстые стены. Вера Анатольевна накинула халат и пошла открывать.

— Кто там? — спросила она, услышав за дверью мужские голоса.

— Милиция! — гаркнули с лестницы. — Королькова Татьяна Борисовна здесь проживает?

— Нет, — ответила Вера Анатольевна, приоткрыв дверь на цепочку, — такая тут больше не живет.

— Вы двери-то откройте, — сурово посоветовал один из мужчин, — не на лестнице же разговаривать.

Вера Анатольевна сняла цепочку, отчего-то очень испугавшись. На пороге возникли двое мужчин примерно одинаковой внешности — среднего роста, среднего телосложения, только один глядел сурово, а второй время от времени морщился, встряхивал головой и страдальчески поднимал глаза к потолку.

— Что случилось? — спросил полусонный сын, выползая в прихожую в одних трусах.

— Вы — Корольков Кирилл Петрович, так? — спросил суровый милиционер и сунул Кирюше под нос удостоверение. — Капитан Сивцев, сорок первое отделение милиции. Королькова Татьяна Борисовна вам кем приходится?

«Никем!» — хотела всунуться Вера Анатольевна, но вовремя спохватилась, что милиции никак нельзя врать.

— Женой, — ответила она вместо Кирюши, — но они фактически развелись, так что если она что-то натворила, то мы ничего не знаем.

— Не знаете, значит? — капитан посмотрел с подозрением. — И знать не хотите? Так придется!

— Да что случилось? — одновременно спросили мать с сыном.

Второй капитан, по фамилии Костиков, встрепенулся и скучным голосом, тщательно отворачивая физиономию, сообщил, что труп названной гражданки Корольковой найден сегодня рано утром в сгоревшей квартире по адресу Рижский проспект, дом тридцать два, квартира семь.

— Ой! — Вера Анатольевна схватилась за сердце, но на капитана Сивцева это не произвело ни малейшего впечатления.

— Узнаете адресок? — спросил он мрачно. — Там, кстати, еще один труп имеется, хозяина квартиры.

— Сережи? — всполошилась Вера Анатольевна и снова схватилась за сердце.

В этот раз капитаны ей поверили.

— Он же в командировке был... — тупо сообщил Кирюша.

— С командировкой мы разберемся, — кивнул капитан Сивцев, — а вы не подскажете ли, как ваша законная жена очутилась в квартире вашего родственника?

— Ну... — Кирюша мучительно покраснел.

— И где вы сами находились всю ночь?

— Я...

— Особенно после скандала, — поддакнул капитан Костиков, болезненно морщась и потирая затылок.

— Соседи слышали, что у вас вчера поздно вечером был скандал. Надо думать, с мордобоем... — поддакнул догадливый капитан Сивцев, указывая на скулу Кирюши, где лиловел огромный синяк, по форме напоминающий географическую карту Австралии.

Вера Анатольевна почувствовала, что настал ее час. Она обязана вмешаться, чтобы защитить самое дорогое, что у нее есть, — своего сына.

— Выслушайте меня, товарищи! — воскликнула она тем голосом, которым красные комиссары звали рабочих на баррикады. — И ты, сын, тоже послушай! Я давно все знала, только берегла его чистую незамутненную душу! Кирилл — жертва, он попался в сети авантюристки. Я сразу подозревала в ней непорядочную женщину. Но разве когда-нибудь сыновья слушают материнское сердце?

В этом месте Вера Анатольевна воздела руки к потолку и потрясла ими, как Медея перед тем, как зарезать собственных детей, чтобы отомстить Язону.

— Ближе к делу, гражданочка, — поморщившись, сказал суровый капитан Сивцев.

— Мне нечего скрывать! — заявила Вера Анатольевна, войдя в раж. — Моя жизнь вся на виду!

— Вы лучше про невестку расскажите, — посоветовал Сивцев.

Эта тетка ему не нравилась — уж очень многословна. И сыночек какой-то недоделанный, ни рыба ни мясо. Ему сообщили, что жена погибла, а он ни мычит, ни телится...

— Я давно знала, что моя невестка Королькова Татьяна Борисовна изменяет моему сыну с моим же двоюродным племянником Сергеем Лапиковым, — протокольным голосом начала Вера Анатольевна, — и молчала, потому что не хотела травмировать нежную душу сына. Он очень любил жену. И вообще он очень ранимый. И у Сергея семья, маленький ребенок... — Тут Вера Анатольевна поднесла к глазам кружевной платочек, очень кстати оказавшийся в кармане халата.

Кирюша смотрел на нее, вылупив глаза, но ничего не пытался сказать.

— Она хищница, беспринципная особа, для которой нет ничего святого, и она решила пойти ва-банк! — вдохновенно врала Вера Анатольевна. — Она потеряла всякую совесть и решила уйти к любовнику ночевать. Разумеется, Кирилл не выдержал, он стал просить ее одуматься. Она же как с цепи сорвалась, ударила моего сына, — театральным жестом Вера Анатольевна указала на Кирюшин синяк, — и ушла! Прямо к своему любовнику!

— Да-а, — протянул, помолчав, капитан Костиков, — то есть вы допускаете, что Королькова Татьяна Борисовна действительно могла прошлой ночью находиться в сгоревшей квартире?

Вера Анатольевна энергично закивала головой.

— Ну, тогда ладно, — капитан повеселел на глазах, — тогда у нас больше нет вопросов. Дело ясное. Тела отвезли в морг при больнице имени комиссара Кошкиса. То есть, тьфу, Святой Агриппины. Сразу предупреждаю — зрелище не для слабонервных.

Кирюша побледнел и схватился за горло.

На сем представители милиции удалились.

— Как тебе эта тетка? — спросил капитан Сивцев у капитана Костикова.

— Артистка, — буркнул тот, — та еще ведьма! На мою тещу как две капли воды похожа!

— У тебя тещи уж больше года нет, — подначил приятеля Сивцев, — а ты все ее забыть не можешь.

— Такое не забывается, — серьезно ответил Костиков, — а в общем, дело ясное. Думаю, начальство распорядится его закрыть. Не повезло девке, а вроде красивая была... Ну, зато у нас одной головной болью меньше!

Вспомнив о больной голове, Костиков помрачнел и стал думать, как бы склонить напарника выпить в рабочее время пивка, а то так тошно на душе, что и жить невозможно...

Капитан милиции Сивцев шел по улице в скверном настроении. Как будто ему было мало всех больших и мелких неприятностей, служебных и домашних, его подруга Милка вдруг совершенно сбрендила. Видите ли, она захотела шубу!

«Ну зачем тебе сейчас шуба? — пытался уговорить ее капитан. — Лето же на дворе! Люди купальники покупают, сарафаны легкие, а тебе, блин, шуба понадобилась!»

Но Милка стояла на своем. Видите ли, ее приятельнице Кристинке любовник купил шубу, потому что летом это гораздо дешевле. Но у Кристинки любовник — бизнесмен, торгует куриными окорочками, он может себе такое позволить, а Сивцев — всего лишь капитан милиции...

«Нет шубы — нет любви!» — заявила подлая Милка и выпроводила Сивцева из своей квартиры. А лейтенант уже так настроился на эту самую любовь! Нет, все-таки женщины — ужасно меркантильные существа! Самое главное, что Милка была очень удобная любовница. Она жила рядом с отделением милиции и почти все время находилась дома, так что Сивцев мог посещать ее во время дежурства, без отрыва, так сказать, от исполнения служебного долга...

Грустные мысли капитана были неожиданно прерваны. Рядом с ним остановилась черная машина с тонированными стеклами.

— Здорово, капитан! — раздался из машины удивительно знакомый голос. — Садись, подвезу!

Капитан вздохнул и сел рядом с человеком в хорошо пошитом сером костюме. Человека этого он немного побаивался, но, с другой стороны, от него иногда перепадали Сивцеву кое-какие деньги. Глядишь, и удастся наскрести Милке на шубу...

— Что там за пожар у тебя приключился? — осведомился человек в сером, когда они отъехали от тротуара. — Жертвы были?

Сивцев еще раз вздохнул и приступил к подробному отчету.

Несколько позже двое мужчин в одинаковых, хорошо сшитых серых костюмах сидели за столиком в кафе на улице Некрасова. Несмотря на то что эти двое были одинаково одеты, всякий сторонний наблюдатель сразу же определил бы, что один из них — начальник, а другой — подчиненный. Причем начальник, грузный, несколько одутловатый мужчина лет сорока пяти, был явно недоволен, а подчиненный, более молодой и подтянутый, пытался оправдаться.

— Ведь ты написал в своем отчете, что проследил за ними до самой квартиры! — голос начальника был тихим, но злым и раздраженным.

— Проследил, — подчиненный опустил глаза, но тут же снова поднял их на шефа, чтобы тот не заподозрил его в нечестности, — проследил до самой двери, потом выждал полчаса, чтобы дать им время... расположиться, и вошел к ним в квартиру.

— Что ты застал?

— Шеф, в моем отчете все точно изложено! Ее сумка валялась в прихожей на столике, я обыскал ее и вот... — Он протянул начальнику небольшую записную книжку в кожаном переплете.

Книжечка закрывалась на крошечный крючок, парень ловко поддел его и пролистал книжку, после чего вытащил из-за переплета обычный сложенный листок бумаги. Шеф жадно схватил его и просмотрел. Листок был весь покрыт цифрами.

— Дальше рассказывай, — приказал он подчиненному подобревшим голосом.

— Они находились в спальне, — зачастил тот, — я подготовил взрывное устройство и ушел из квартиры...

— После этого ты снял наблюдение?

— Что вы, шеф! Я следил за подъездом до самого взрыва... и некоторое время после, пока не приехали пожарные... только потом ушел, скрытно, не привлекая к себе внимания...

— И никто не входил в подъезд за это время?

— Никто! — подчиненный ударил себя кулаком в грудь и сделал честные глаза.

Он очень не хотел рассказывать шефу о том, как, выйдя из той квартиры, вдруг до колик в животе захотел есть и, прежде чем занять позицию напротив подъезда, заскочил в круглосуточный магазин и купил там несколько пирожков с сосисками. Пирожки оказались черствыми, но он в минуту умял их и только тогда устроился на подоконнике в подъезде, откуда прекрасно просматривалась ночная улица.

— А когда ты вел их до той квартиры... ты абсолютно уверен, что это была именно она?

— Да, шеф! Я принял объект от номера четвертого, сверился с фотографией... это точно была она! И я не сводил с нее глаз, так что подменить ее никак не могли!

— Так какого же черта! — Шеф не удержался и раздраженно повысил голос, так что на него удивленно оглянулась полноватая блондинка, сидящая за соседним столиком. — Четвертый вел ее, ты ее принял, наблюдение не снимал, а в итоге найдена совсем другая женщина!

— Не может быть, шеф! — Подчиненный тоже повысил голос, но совсем немного, в пределах, допустимых служебной субординацией. — Не может быть, шеф! Я отвечаю за свои слова! Это точно была она!

— Отвечаешь! — прошипел шеф. — Именно отвечаешь! И ты в этом деле непременно разберешься! Потому что, по данным милиции, в квартире сгорела совершенно другая женщина, — он сверился с блокнотом в тисненом кожаном переплете, — Королькова Татьяна Борисовна!

— Не может быть, шеф! — не сдавался подчиненный. — Как они опознали труп? По зубам?

— Да по каким зубам! — шеф задыхался от бешенства. — Детективов начитался? Это у них там, на Западе, каждые полгода люди ходят к стоматологу и на каждого пациента ведется подробная зубная карта! А у нас люди стоматологов боятся как огня... а та, сгоревшая, вообще была девица молодая, здоровая, все зубы свои, и ни одной пломбы... да какая, к черту, зубная карта! Все гораздо проще! По паспорту ее опознали!

— По паспорту? — удивленно переспросил подчиненный. — У нее что, был с собой паспорт?

— Был! И не только паспорт, но еще и трудовая книжка! Специально, чтобы легче было опознать!

— Но там же все сгорело!

— Значит, не все! Сумка пострадавшей найдена в прихожей, обгорела лишь частично, так что документы вполне можно было прочитать.

— Но в сумочке не было никаких документов, я бы заметил! Так, может, это подстава? — В голосе подчиненного появилась надежда. — Может, она нарочно потом положила в свою сумку чужие документы?

— Ага, чтобы мы не смогли опознать ее труп! Ты иногда хоть думаешь, что говоришь? Боже мой, с какими законченными идиотами мне приходится работать! — И человек в сером огляделся, словно призывая всех посетителей кафе в свидетели. — В общем, так. Выяснишь все, что возможно, про эту Татьяну Королькову. Кто она такая, где могла пересечься с нашим объектом, где находится, если она жива. Проследишь все связи, все знакомства, узнаешь, что она ела, с кем встречалась, на каком боку спала! Ты должен про нее знать больше, чем про самого себя! Даю тебе на это двадцать четыре часа! Все.

И шеф углубился в газету, тем самым дав понять своему подчиненному, что разговор закончен.

Однако, выждав минут пятнадцать, шеф достал из кармана мобильный телефон и проговорил в него:

— Подъезжай на Некрасова!

Еще через десять минут неподалеку от кафе остановился темно-синий микроавтобус с крупной оранжевой надписью на борту «Линия — телеком. Телефония и коммуникации».

Увидев в окне этот автобус, человек в сером расплатился и вышел из кафе. Он подошел к синему автобусу, постучал условным стуком, после чего открыл заднюю дверцу и забрался внутрь.

Внутри синего микроавтобуса была оборудована небольшая подвижная лаборатория. В принципе, надпись на борту автобуса не обманывала. Здесь была установлена аппаратура для радиоперехвата, для прослушивания телефонных линий и для многих других полезных и жизненно необходимых занятий. Кроме того, тут же стояло два мощных компьютера, за одним из которых трудился бледный растрепанный молодой человек в очках с толстыми выпуклыми стеклами.

При появлении шефа компьютерный гений изобразил спиной и свободной рукой приветствие и даже приподнялся со стула, но при этом не оторвал взгляда от экрана монитора и продолжал что-то печатать правой рукой.

— Сиди, Билл Гейтс! — усмехнулся начальник. — Я тебе тут, кстати, кое-какую халтурку принес.

— Что еще? — пробормотал компьютерщик, продолжая неистово щелкать клавишами. — У меня работы чертова прорва, совершенно зашиваюсь!

— Да так, шифровка одна... боюсь, тебе она будет не по зубам! — И шеф снова едва заметно усмехнулся.

— Почему это? — Компьютерщик оттолкнул клавиатуру, резко развернулся и уставился на шефа поверх очков. — Как это — не по зубам? А ну-ка, дайте сюда вашу шифровку!

«Как легко управлять людьми! — подумал шеф. — Кому-то нужно платить, кому-то — льстить, а этого ботаника легче всего заставить работать, усомнившись в его гениальности!»

Он достал из кармана записную книжку, вытряхнул из нее покрытый цифрами листок и протянул компьютерщику. Тот вцепился в листок, согнулся над ним, как скупой рыцарь над своими сокровищами, и возбужденно забормотал:

— И с чего вы взяли, что это мне не по зубам? Обыкновенный цифровой циклический шифр... подождите пять минут, сейчас мы его расщелкаем, как миленького... как маленького... это как ебенка ограбить...

Он забарабанил по клавишам, потом уставился на тускло мерцающий экран, по которому побежали, сменяя друг друга, длинные ряды цифр. Шеф заинтересованно смотрел через плечо программиста, хотя все происходящее на экране было для него китайской грамотой.

— Ну да, как я и думал, циклический шифр с периодической заменой ключевого слова... еще одну минуту... да ерунда, ничего сложного! Подумаешь, простая двоичная замена...

Ряды цифр на экране замелькали с удвоенной скоростью, программист схватил компьютерную мышь, навел курсор на какой-то значок в углу экрана и дважды кликнул.

— Ну вот, — проговорил он, удовлетворенно откинувшись. — Я же говорил — плевое дело! Вы что — проверку мне решили устроить или так просто прикалываетесь?

— Прикалываюсь? — неодобрительно переспросил начальник. — С чего ты взял?

— Ну как же! — программист набрал в грудь воздуха и с выражением продекламировал:

Маленькая рыбка,

Жареный карась,

Где ж ваша улыбка,

Что цвела вчерась?

Дорогая рыба,

Жареный карась,

Вы бы жить могли бы,

Если бы не страсть!

Помню вас ребенком,

Хохотали вы,

Хохотали звонко

Над волной Невы...

По-моему, очень прикольный стишок! Так вы что — правда меня проверяли?

— Проверял, — мрачно проговорил шеф и добавил вполголоса:

— Ах она, зараза, все-таки перехитрила нас! Подсунула вместо списка какой-то бред!

— Почему бред? — программист пожал плечами. — Мне кажется, очень позитивный стишок!

...Едва закрылась дверь за представителями доблестной милиции, как Кирилл подошел к матери и спросил, сжимая кулаки:

— Ну и зачем ты это сделала?

— Что? — холодно отозвалась Вера Анатольевна. — Что я такого сделала?

— Зачем ты наговорила гадостей про Татьяну? Ты же знаешь, что это неправда!

— Что неправда? — прищурилась Вера Анатольевна, так что Кирилл даже отшатнулся, он никогда не замечал у матери такого злобного выражения лица.

— Прекрати переспрашивать, как попугай! — закричал он.

— Не ори, — коротко приказала мать, — соседи услышат. Мало нам вчерашнего скандала! Вон уже милиция интересуется...

— Милиция интересуется, потому что Таня погибла! — Сын не обратил никакого внимания на ее слова и продолжал на повышенных тонах: — Это трагическая случайность, а ты представила ее чуть ли не шлюхой!

«Она такая и есть», — хотела было сказать Вера Анатольевна по инерции, так как уже давно привыкла думать и говорить о невестке только плохое, но вовремя опомнилась, потому что Кирюша смотрел на нее с ненавистью и подступал ближе, сжимая кулаки.

— Если бы мы вчера не выгнали ее из дома, она бы не погибла! — упрямо твердил сын, и Вера Анатольевна поняла, что он, как всегда, ищет виноватого, ищет, на кого переложить собственное прегрешение, ему хочется избавиться от тяжкого груза вины.

Что ж, ради сына она готова принять на себя этот груз. Хотя... если бы он в свое время послушался бы ее и не привел в дом эту девицу сомнительного поведения... Снова Вера Анатольевна опомнилась и мысленно прикусила язычок. Но ее сын, этот глупый мальчишка, никак не хотел остановиться.

— Ты всегда ее ненавидела! — Он даже топнул ногой от злости.

— Но позволь, дорогой мой, — в отличие от сына Вера Анатольевна была абсолютно спокойна, — не ты ли вчера кричал, что она тебя избивает, и требовал принять меры? Она вела себя ужасно, оскорбляла меня и тебя в нашем доме...

— Но ведь она была права... — Кирюша понизил голос и смотрел в пол. — Она так рассердилась из-за того, что приревновала...

— Что ты хочешь этим сказать? — опешила Вера Анатольевна.

— Да, я встречался в квартире Сергея с девушкой... Она...

— Молчи! — Вера Анатольевна подскочила к сыну и дернула его за руку.

Потом она протащила этого недотепу через весь длинный коридор в свою комнату и захлопнула дверь.

— Молчи! — страшным шепотом приказала она. — Молчи, если не хочешь, чтобы тебя обвинили во всем! Милиции нужен виноватый, если они узнают, что ты бывал в той квартире... Моли бога, чтобы тебя соседи не увидели!

— Да, но как же Таня...

— Да никак! — безжалостно ответила мать. — Твоей Тане уже все равно! И вообще, — Вера Анатольевна подвела черту в дискуссии. — Я твоя мать, и я лучше знаю, что для тебя хорошо и что плохо! Так что изволь меня слушаться, если не хочешь неприятностей!

Против такого аргумента возразить было совершенно нечего, и Кирилл отправился по делам.

Вера Анатольевна закрыла за сыном дверь и занялась хозяйством. На душе у нее было необыкновенно светло, пели птицы и переливалась всеми своими цветами радуга. Они снова остались вдвоем с дорогим сыночком! Эта ужасная особа, эта порочная девица, обманом женившая на себе ее дорогого Кирюшу, втершаяся в их дом, разлучившая ее с сыном, наконец оставила их семью в покое, оставила окончательно и бесповоротно. Она больше не будет крутиться в этой с детства знакомой и любимой квартире, не будет заводить здесь свои порядки, не будет строить из себя хозяйку, не будет на каждом шагу попадаться Вере Анатольевне, не будет портить ей настроение. Можно больше не волноваться, возвращаясь по вечерам из библиотеки, из этого очага культуры...

Вера Анатольевна вздохнула. Сегодня она не пошла на работу, отговорившись нездоровьем, поскольку не могла же она сказать заведующей, что к ней приходили из милиции... Конечно, это нехорошо, обманывать вообще нехорошо, а обманывать начальство — вдвойне, но в каждом событии можно найти и плохие, и хорошие стороны. Раз уж она не пошла в библиотеку, можно кое-что постирать. Она сложила белье в эмалированный таз, засыпала стиральным порошком, повернула кран... но в это время снова зазвонил дверной звонок. Он звонил так строго, требовательно и официально, что Вера Анатольевна подумала — вернулись люди из милиции, и бросилась открывать.

Однако это были совсем другие люди. Эти выглядели куда солиднее. Двое мужчин в одинаковых, хорошо сшитых серых костюмах стояли на пороге и сверлили Веру Анатольевну одинаковыми серыми глазами.

— Вы... вы из милиции? — спросила Вера Анатольевна, несколько оробев.

— Нет, — отозвался один из мужчин, вероятно, старший. — Нет, Вера Анатольевна, мы не из милиции.

— А... а откуда вы? — Вера Анатольевна попятилась, еще больше испугавшись.

— Мы из более серьезной организации, — мужчина махнул перед ней красной книжечкой, но сделал это так быстро, что женщина не успела разглядеть не только фотографию и имя внутри удостоверения, но даже название организации, золотом вытисненное на обложке.

— Про... проходите, пожалуйста! — Вера Анатольевна отступила в сторону, пропуская мужчин в свою квартиру. — У меня, правда, не прибрано... я почти все время на работе...

— Мы это знаем, — успокоил ее загадочный гость, — вы на очень хорошем счету в библиотеке.

Вера Анатольевна зарделась. Приятно, когда твои заслуги замечают. Она даже хотела сказать что-нибудь вроде «рада стараться», но не была уверена, что в данной ситуации уместна именно такая фраза.

— Надеюсь, что вы правильно понимаете свой гражданский долг, — продолжал человек в сером.

— Я... я правильно понимаю, — с готовностью подтвердила Вера Анатольевна, судорожно пытаясь сообразить, в чем этот гражданский долг заключается в данном конкретном случае.

— В данном случае ваш гражданский долг заключается, — мужчина как будто прочитал ее мысли, — в том, чтобы сообщить нам все, что вы знаете.

— Но я... я уже все сообщила людям из милиции... — растерянно пробормотала растерявшаяся женщина.

Она чувствовала, что с этими гостями ее красивая версия не пройдет.

— То, что вы рассказали им, нас не интересует, — человек в сером отмахнулся от ее слов, как от назойливой мухи. — Я же сказал вам, что мы представляем гораздо более серьезную организацию и нас интересует правда, только правда и ничего кроме правды. Поэтому мы дождались, когда уйдет ваш сын...

— Зачем? — пискнула Вера Анатольевна. Ей представились совершенно ужасные вещи.

— Ну что вы! — мужчина усмехнулся одними губами. Видимо, он все-таки действительно читал ее мысли. — Просто мы не хотели, чтобы материнские чувства помешали вам выполнить свой гражданский долг... рассказать нам правду, всю правду и только правду.

Вера Анатольевна покраснела, сложила руки на груди и рассказала таинственным гостям все, что знала. Про то, что был скандал, что ей стало плохо и что Татьяна убежала из дома ночью с ключами от квартиры Сергея. Так что она вполне могла там переночевать. Закончив свое короткое повествование, Вера Анатольевна всхлипнула и вздохнула с некоторым даже облегчением, как вздыхает, должно быть, совестливый преступник после чистосердечного признания.

— Это все... — проговорила она, ставя точку в своих показаниях.

— Я вам верю, — серьезно кивнул мужчина в сером. — Я знаю, что вы не стали бы вводить нас в заблуждение. Милицию — это куда ни шло, но нас — ни в коем случае! Еще я попрошу... если у вас есть фотография вашей покойной невестки...

— Одну минуточку, — Вера Анатольевна засуетилась.

Отдельных фотографий невестки у нее, конечно, не было, еще чего не хватало, но имелась свадебная фотография Кирюши. На этой фотографии невестка присутствовала, никак не удалось без нее обойтись. Вера Анатольевна сняла фотографию с полки, вытащила из деревянной рамочки и отдала мужчине в сером.

— Спасибо, — с чувством проговорил тот, рассмотрел снимок и выразительно переглянулся со своим напарником. — Вы исполнили свой гражданский долг. Только вот еще что...

Мужчина залез в верхний карман своего серого пиджака и достал оттуда маленький картонный прямоугольник:

— Если вдруг... совершенно случайно вы узнаете еще что-нибудь, имеющее отношение к этой истории, позвоните по этому телефону.

Произнеся эти слова, мужчина в сером сделал знак своему молчаливому спутнику, и оба загадочных визитера исчезли, оставив Веру Анатольевну в полной растерянности.

Она стояла посреди своей прихожей, наполненной стерильным запахом хлорамина, и гадала, не померещился ли ей визит людей в сером. Однако в кармане своего халата она нащупала картонный прямоугольник, на котором были напечатаны семь цифр телефонного номера. Семь цифр, и больше ничего — ни имени, ни названия организации. Но эти семь цифр неопровержимо доказывали, что визит людей в сером ей вовсе не померещился.

Из состояния глубокой задумчивости ее вывел доносящийся из-за неплотно прикрытой двери звук льющейся воды. Вера Анатольевна всплеснула руками и скрылась в ванной.

После услышанной новости по поводу своей собственной кончины я несколько прибалдела. Но, очевидно, человеческое сознание — очень сложная штука. Казалось бы, на меня столько всего свалилось за последние дни, что впору окончательно сбрендить. Ан нет, судьба все время подкидывает очередные подлянки, а я все еще кое-как держусь на плаву. Однако надо что-то делать. Ни за что не поверю, что свекровь расстроилась, узнав, что меня не стало. Скорей мерзкая баба здорово обрадовалась, как будто выиграла главный приз в лотерею. Ужасно захотелось испортить ей радость — заявиться вечером и сказать, чтобы не рассчитывала на мою скорую смерть. И поглядеть, какое у нее будет лицо...

Но по зрелом размышлении я отказалась от этой мысли. Ведь тогда придется разбираться с милицией. Ну, допустим, докажу я, что я — это я, но паспорта-то нету! Сгорел паспорт, придется новый оформлять. То есть не совсем сгорел, он сейчас у ментов. И как я объясню им, что моя сумка делала в квартире Сергея? Да еще эти люди, которые убили Артема и охотились за Оксаной Сережкиной. Они еще на мою голову навязались... Снова мысли ходят по кругу... Посидев немного, я решила, что нужно потихоньку забрать свои вещи, а главное — выцарапать из-за батареи кровные пятьсот баксов. А то вдруг свекровь с великой радости ремонт затеет, и плакали тогда мои денежки.

На этот раз я сама набрала домашний телефон. На немой вопрос Семеныча вполголоса ответила:

— Свекровь сейчас точно на работе, она за последние тридцать лет не пропустила ни одного рабочего дня, вечно этим хвасталась!

Однако дома, судя по всему, не было не только свекрови. Переждав десять длинных звонков, я повесила трубку и тяжело вздохнула:

— Мужа тоже нет. Не попасть мне домой...

— Почему не попасть? — искренне удивился Семеныч.

— Как — почему? Ключей-то у меня нету...

— Ну, ты прямо как дикая какая-то! — поразился санитар. — Как будто без ключей дверь открыть нельзя!

— Что — взламывать, что ли? — перепугалась я.

— Зачем взламывать? — переспросил Семеныч. — Зачем же имущество портить? Аккуратненько открыть можно! У Валерки-слесаря такие отмычки справные есть — любой замок откроют, а у свекрови твоей небось самый что ни на есть простой! Ты же сама сказала — она в библиотеке работает!

Я не совсем уловила связь между работой в библиотеке и замками, но меня больше беспокоило не это, а моральная сторона дела, скорее даже откровенная криминальность предлагаемого Семенычем решения. Словно почувствовав причину моих колебаний, санитар убежденно проговорил:

— Дак ничего в этом плохого нету! Если бы в чужую квартиру, так я бы ни в жисть связываться не стал, а так, к себе домой попасть — это же святое дело! Ты что же, думаешь, Валерка — взломщик, что ли? Он только для того свои отмычки держит, чтобы помочь, если у кого неприятность какая случится. Это, считай, как спасатели из МЧС. Они ведь тоже, когда человек ключи потеряет или, к примеру, замок сломается, могут и отмычками открыть, и высверлить замок, а то и через балкон или через окно пролезут... только они деньги за это большие берут. Вот, у доктора Гизенпузена с урологии сын заснул крепко, а дверь изнутри на задвижку закрыл. Роман Борисович уж и звонил в дверь, и стучал — ноль эмоций, спит сыночек, как хомяк в норе. И по телефону тоже звонили — не снимает... Жена его говорит — может, плохо стало сыночку, нужно спасателей вызывать... Вызвали спасателей, двое парней приехали, молодые, ловкие. «Если, — говорят, — ему и правда плохо стало, так мы с вас и денег не возьмем». Короче, зашли в квартиру этажом выше и оттуда на веревках к Гизенпузенам на балкон спустились, дверь балконную открыли. Тут только парень наконец проснулся, глаза протер — в квартире чужие люди! Он как заверещит — караул, грабят! А спасатели ему — будешь так крепко спать, не только вещи, тебя самого вместе с диваном из квартиры вынесут!

Семеныч ненадолго удалился и вскоре снова пришел со связкой каких-то хитрых железок. Я вздохнула и отправилась вместе с ушлым санитаром «на дело».

К счастью, ни во дворе, ни на лестнице мы никого не встретили, благополучно добрались до дверей квартиры, в которой прошла моя не слишком удачная семейная жизнь. Семеныч вытащил связку отмычек и, что-то бормоча под нос, принялся копаться в замке.

— Ну вот, я же говорил, что никчемный замок у твоей свекрухи! — удовлетворенно проговорил он, когда железка провернулась в скважине и замок благополучно открылся, — ясное дело, коли она в библиотеке работает...

Он распахнул передо мной дверь, деликатно кашлянул и закончил:

— Ну, я тебе, это, мешать не буду. Мне обратно пора возвращаться, жмурики мои небось соскучились...

Я благодарно кивнула ему, вошла в квартиру и закрыла за собой дверь. Деликатность санитара меня умилила. Мне и самой хотелось собрать вещи без свидетелей.

Дверь моей, точнее, нашей с Кириллом комнаты была полуоткрыта. Я вошла туда и поразилось: здесь уже не осталось никаких следов моего пребывания. Всюду стояли только Кирюшины вещи, как будто я никогда и не жила в этой комнате. Открыв шкаф, я удивилась еще больше: на всех полках была аккуратно разложена только мужская одежда, ни одной моей вещички не осталось! Быстро же меня списали!

Я захлопнула дверцу шкафа и огляделась. Где же все мои вещи? Согласна, их и было-то немного, но все же кое-что имелось...

И тут мне на глаза попались два больших полиэтиленовых пакета возле двери. Я заглянула в них и все поняла. Моя драгоценная свекровь уже собрала все мои вещички, чтобы одним махом вынести их на помойку. Чтобы ей уж ничто обо мне не напоминало! Нет, ну до чего милая женщина! Только услышала о моей трагической кончине и уже подсуетилась! Одно хорошо: не успела выкинуть эти пакеты. Так что мне даже лучше, не придется собирать вещи. А самое главное — вот они, мои дорогие, пятьсот долларов в конвертике лежат себе за батареей. На душе сразу полегчало.

Я подхватила пакеты и вышла в коридор.

И тут открылась дверь ванной комнаты и из нее выплыла моя обожаемая свекровь Вера Анатольевна во всей красе. Она была облачена в свой домашний халат, красный в синюю полоску, бесцветные волосы накручены на бигуди, в руках жаба несла полный таз белья, распространяющего удушливый запах дезинфекции. Свекровь выглядела необыкновенно довольной и даже вполголоса напевала популярную песню былых лет «Ландыши, ландыши...».

Видимо, на ее состоянии благотворно сказалось известие о гибели «любимой» невестки.

И тут Вера Анатольевна увидела меня.

Она отчетливо квакнула и позеленела, еще больше сделавшись похожей на жабу.

Обычно противных библиотечных теток называют «крысами», «библиотечная крыса» — устоявшееся выражение, но крыса — она такая тощая, остроносая и подвижная, чего нельзя сказать о моей свекрови. Она все-таки ужасно похожа на жабу, хотя «библиотечная жаба» как-то не звучит.

Таз с бельем выпал из ее ослабевших рук и с грохотом покатился по коридору.

Свекровь открыла рот и по инерции допела:

— Светлого мая привет...

При этом голос ее дрожал, а огромные, выступающие вперед зубы больше, чем когда-либо, напоминали рояльные клавиши.

— Здрассьте! — проговорила я с самой дружелюбной улыбкой и сделала шаг вперед.

Свекровь еще больше позеленела, попятилась, прижавшись спиной к двери ванной, и проговорила едва слышным голосом:

— Танечка, ты не думай, я по тебе панихидку отслужу и свечку в церкви поставлю! Только ты не ходи сюда!

— Вы же культурная женщина, — с укоризной проговорила я, оттолкнув ногой подкатившийся ко мне таз, — в районной библиотеке работаете... неужели вы верите в привидения?

— Не... не верю... — заикаясь, ответила свекровь, — но вот ведь ты... Танечка... ты же пришла...

— Пришла и каждый день буду приходить, — мстительно проговорила я, — чтобы тебе жизнь медом не казалась!

Напоследок я страшно расхохоталась, как панночка в замечательном старом фильме «Вий», щелкнула зубами и выскочила из квартиры.

Вера Анатольевна стояла посреди прихожей, как изваяние. Ее терзали смутные сомненья. Допустим, невестка действительно умерла и сейчас перед ней прошло привидение. Но тогда почему же это привидение не ушло сквозь стену или не вылетело в окно? И еще большая странность: привидение унесло два пакета с вещами невестки, которые Вера Анатольевна приготовила, чтобы вынести на помойку. Конечно, осторожность твердила ей, что этого делать не следует, это может вызвать подозрения, но тут Вера Анатольевна не смогла с собой совладать. Ей так хотелось, чтобы в квартире ничего не напоминало о ненавистной невестке... И вот теперь пакеты исчезли. Зачем привидению женская одежда?

В таких раздумьях Вера Анатольевна пересекла прихожую, вышла на кухню и подошла к окну. И здесь ее ожидал очередной сюрприз.

Выглянув на улицу, она увидела свою покойную невестку, торопливо удаляющуюся по тротуару с теми самыми пакетами в руках.

Это уж никак не было похоже на то, как ведут себя приличные привидения. Даже если привидение вышло из дома через дверь, оно просто обязано тут же раствориться в воздухе. А если это не привидение, значит, невестка жива и в любой момент может вернуться в дом Веры Анатольевны! Значит, радость по поводу ее гибели была преждевременной!

Что делать? Как защитить свою семью, свой дом от этой ужасной особы, которая в дополнение ко всем своим недостаткам оказалась еще и удивительно живучей?

И тут Вера Анатольевна вспомнила своих сегодняшних гостей, людей в сером. Интуиция подсказала ей, что эти загадочные посетители могут оказаться полезными, что они могут окончательно избавить ее от вредной и живучей невестки.

Вера Анатольевна достала из кармана полосатого халата картонный прямоугольник, сняла телефонную трубку, набрала номер и, дождавшись ответа, торопливо проговорила:

— Это Вера Анатольевна... вы сегодня у меня были... я по поводу своего гражданского долга. Она... вы понимаете, о ком я говорю... она только что была в моей квартире, а сейчас идет по Старо-Петергофскому проспекту в сторону Фонтанки. Да, я уверена, это она.

Ей снова хотелось сказать «рада стараться», но она и на этот раз воздержалась, усомнившись в уместности такой формулировки.

Я бодро шагала по Старо-Петергофскому проспекту, напевая про себя какую-то жизнерадостную мелодию. Впервые за последние дни у меня было хорошее настроение. Пусть мне некуда было идти, пусть у меня не было ни семьи, ни жилья, ни работы, но перед моими глазами стояла позеленевшая, оплывшая от страха жабья физиономия свекрови, ее трясущаяся нижняя губа, ее желтые, крупные, как у лошади, зубы, отбивающие кастаньетную дробь, и на моем лице расцветала довольная улыбка. Я напугала ее до дрожи, пережила минуту торжества, за которую не жалко было заплатить чем угодно!

Впереди показались каменные башенки Калинкина моста. Еще немного, и я сверну направо по набережной к зданию больницы. Немного не доходя до Фонтанки, в маленьком кафе, за расставленными на тротуаре столами гуляла компания «братков». Бритые затылки, широкие плечи, громкие голоса. Тут же рядом хозяин кафе, Тофик, толстый усатый дядька в заляпанной бараньим жиром белой куртке и высоком колпаке, жарил шашлыки. Я прибавила шагу, чтобы поскорее пройти мимо веселой компании, но вдруг меня окликнули по имени.

Невольно оглянувшись, я увидела в самом центре живописной группы своего знакомого Вовчика. Он просто лучился счастьем. Его бритая, круглая, как бильярдный шар, голова испускала во все стороны солнечные зайчики, короткопалая рука высоко держала пивную кружку.

— Танюха! — повторил Вовчик, заметив, что я приостановилась. — Сколько лет, сколько зим! Посиди с нами! Гуляю я сегодня! Повод, конкретно, имеется! — И он с довольным видом ткнул пальцем в тяжелую золотую цепь, охватывавшую его крепкую и толстую, как телеграфный столб, шею. — Видала, какую голду заслужил? Я теперь, между прочим, бригадир! Просекаешь?

Он обернулся к своим корешам и проговорил, указывая на меня:

— Танюха, знакомая моя! В аптеке, между прочим, работает, так что, если кому надо, по знакомству «колеса» может достать! — И он радостно захохотал собственной шутке.

— Поздравляю, Вовчик, — ответила я, оглядываясь и прикидывая, как бы поскорее ускользнуть, не задев его самолюбия. — Только извини, тороплюсь очень... может, как-нибудь в другой раз...

— Чего это в другой раз? — недовольно переспросил Вовчик. — Сто лет тебя не видел! А другого раза, между прочим, может не быть! Знаешь, какая у нас с пацанами опасная и героическая профессия? Нас за каждым, блин, углом может подстерегать конкретная вражеская пуля!

Друзья поддержали его одобрительными возгласами. Слова про героическую и опасную профессию нашли в их простых душах горячий отклик. Я торопливо прикидывала, как без ущерба выкрутиться из создавшегося положения, как вдруг рядом со мной притормозила длинная черная машина с затемненными стеклами. Дверцы машины распахнулись, и из нее выскочили двое мужчин в одинаковых серых костюмах. Они подлетели ко мне и схватили с двух сторон за локти, явно собираясь втащить в машину. Я резко присела и дернулась вперед, на мгновение вырвавшись из рук похитителей.

— Не понял! — прорычал Вовчик, поднимаясь из-за стола и глядя на «людей в сером». — Это еще что за мелкий рогатый скот? Танюха, они что, блин, на тебя конкретно наезжают?

Я завизжала, подтверждая этим, что да, наезжают, только у меня от страха все слова из головы вылетели.

— Эй, парень, сиди на месте, если не хочешь неприятностей! — прикрикнул на новоиспеченного бригадира один из «серых». — Гуляешь, и гуляй! Не твои проблемы!

Я в это время усиленно пыталась вырваться из цепких рук.

— Он мне что, неприятностями грозится, или мне послышалось? — Вовчик оглянулся на своих коллег, словно призывая их в свидетели. — Ты, серый козлик, фильтруй базар! Не мои проблемы, говоришь? Здесь — моя территория, значит, и проблемы мои! А Танюха мне вообще, можно сказать, как родная!

Мужчина в сером потянулся к карману. Что он хотел достать — пистолет или удостоверение какой-нибудь серьезной организации, осталось неизвестным, потому что Вовчик не стал дожидаться результатов и запустил в лицо противнику пивной кружкой. По серому костюму растеклись остатки пива. Я шарахнулась в сторону. Мужчина инстинктивно схватился за лицо, и в эту секунду один из корешей Вовчика перескочил ограждавшую столики низенькую решетку и с размаха нанес агрессору удар в солнечное сплетение. Удар достиг цели, и мужчина в сером едва удержался на ногах, ловя воздух широко открытым ртом. Его напарник не растерялся и двинул «братка» ногой. Из машины выскочил третий человек, вероятно шофер, и бросился на помощь своим соратникам. Вовчик заревел, как разъяренный бык, и налетел на врагов, бешено размахивая пудовыми кулаками. За ним поспешали его дружки.

На стороне «братков» была физическая сила, молодой задор и чувство исторической справедливости: они находились на своей собственной территории, значит, были по определению правы. Однако у их соперников тоже были сильные стороны. В их действиях чувствовались отличная подготовка и слаженность настоящих профессионалов. Я скорчилась за дальним столиком, наблюдая за сражавшимися с большим интересом.

Какое-то время исход дела был неясен, и победа переходила то на одну, то на другую сторону, но тут в потасовку вмешался хозяин кафе Тофик. Видимо, он рассудил, что «люди в сером» оказались здесь случайно, так сказать, проездом, а с «братками» ему еще долго придется иметь дело, и решил помочь им в трудную минуту. Вооружившись огромным железным шампуром, Тофик влез в самую гущу дерущихся и как следует ткнул своим самодельным оружием в бок одному из гастролеров. Человек в сером отскочил, издав крик боли, а Тофик сделал ему подножку и ловко подтолкнул, так что противник не удержался на ногах и сел прямиком в мангал, где на раскаленных углях жарились шашлыки. С жутким воплем обожженный профессионал подскочил, схватился за дымящийся зад и помчался прочь по улице, от боли забыв о своей важной миссии. Глаза его чуть не вылезали из орбит, а зад дымился, как труба допотопного колесного парохода.

Удаление с площадки одного из основных игроков команды «гостей» немедленно сказалось на ходе сражения. Вовчик и его кореша, воспользовавшись значительным численным перевесом, как следует отлупили оставшихся двоих, связали их позаимствованным у Тофика скотчем и затолкали в багажник черной машины. Как они поступили с ними в дальнейшем, я не знаю, потому что заблаговременно скрылась с поля боя, едва убедившись в исходе. Я выбежала на Фонтанку и через несколько минут добралась до больничного морга, в котором теперь чувствовала себя как дома. Впрочем, наверное, так и должно быть. Ведь официально я числюсь погибшей, значит, в морге мне самое место... Я подумала еще на бегу, что следует срочно что-то предпринять, что мне уже осточертело это место и что нужно как-то определяться, но решила порассуждать об этом в более спокойной обстановке.

Однако я не успела привычным путем, то есть через окно, пробраться в покойницкую, потому что неожиданно расступились окружавшие морг густые кусты и из них выскочила огромная золотисто-коричневая зверюга. В два прыжка чудовище подскочило ко мне и едва не свалило с ног. В первую секунду я чуть не потеряла сознание от страха, но пес только облизал меня с ног до головы и уселся рядом со мной, шумно дыша и добродушно ухмыляясь.

— Рэй, фу! — послышался знакомый окрик, и из тех же кустов, отряхиваясь, выбрался Андрей.

— Давно не виделись! — сказала я без особой радости в голосе.

— А ты соскучилась? — на полном серьезе спросил он.

— Как вы меня нашли? — спросила я, неодобрительно косясь на дога.

Рэй завалился на бок и подставил живот, чтобы почесали. Поскольку я замешкалась, он ткнул меня головой в бок — не тормози, мол, делом занимайся!

— Как нашли, — в голосе Андрея прозвучала плохо скрытая обида, — все-таки у Рэя отличное обоняние... это он меня сюда привел. Пожалуйста, не подумай, что я тебя преследую, — поспешил он добавить, — просто ты кое-что у меня забыла, вот я и решил это отдать.

С этими словами он достал из кармана плюшевого медведя. Я нехотя забрала его, потому что совершенно не представляла, что мне с ним делать.

— И вообще, — строго начал Андрей, — ты сбежала, ничего мне не объяснив.

— А зачем тебе мои объяснения? — Я решила валять дурочку, пока он не отвяжется, потому что объяснить мне было нечего.

— Я хочу знать, что случилось с Артемом, — заявил Андрей, — он просил меня помочь...

— Но ты ведь не помог, — протянула я, — и к тому же о том, что вы давние друзья, я знаю лишь с твоих слов. Сам посуди, могу я тебе доверять?

Он надулся, совсем как маленький мальчишка, когда его не пускают в кино или не покупают мороженое. А я внезапно рассердилась. Ну что они все от меня хотят? Дали бы отдохнуть хоть немножко. Я плохо спала эту ночь, да еще голова снова начала болеть. И хочется есть и поваляться в ванне, а потом улечься в мягкую постель и заснуть до утра.

Очевидно, я поглядела на Андрея очень нелюбезно, потому что он спросил с подозрением:

— А что ты здесь делаешь? Согласись, немножко странное место для молодой девушки...

— Да тут, понимаешь, — замялась я, — у меня знакомые... А домой я идти не могу, потому что...

Словно в подтверждение моих слов из двери морга выглянул Семеныч и окликнул меня:

— Ну что, Танюха, достала свои вещички? А это ктой-то? И с собачкой!

Рэй, по-видимому, обидевшись на то, что его назвали собачкой, глухо рыкнул. Но не всерьез, а так, для острастки. Но еще острее отреагировал на слова санитара Андрей. Переводя взгляд с меня на Семеныча, он проговорил:

— Таня? Так, значит, ты не Оксана? Может мне кто-нибудь объяснить, что происходит?

Семеныч молитвенно сложил руки и мгновенно ретировался. Очевидно, он решил, что мы с Андреем ссоримся на любовной почве, и посчитал, что в таких делах третий — лишний. Андрей же был настроен очень серьезно.

— Ты меня обманула! — крикнул он. — Зачем ты это сделала?

— Долго рассказывать, — огрызнулась я, — да и не обязана я тебе ничего объяснять.

Я сделала вид, что хочу встать и уйти, но этот тип схватил меня за руку.

— Имей в виду! — заявил он. — Рэй все равно тебя не выпустит.

— Ой, я тебя умоляю! — отмахнулась я. — Ты на него только погляди!

Действительно, пес валялся на спине и подмигивал мне, чтобы снова начала почесывать.

— Рэй! — чуть не в ужасе воскликнул Андрей. — Немедленно возьми себя в руки! То есть в лапы!

Рэй слегка опомнился, перевернулся на живот и неодобрительно поглядел на хозяина.

«Ну чего тебе неймется? — спрашивал его взгляд. — Хорошо так сидели, пузо чесали... Нет, надо все испортить...»

Я рассмеялась — пес явно на моей стороне.

— Вот видишь, оба вы несерьезные личности, — сказала я, — пес вместо того, чтобы набрасываться на меня, объясняется в любви, ты тоже ведешь себя странно. Какие-то у тебя дома уловки, ты ссоришься с некой фирмой, приходится удирать через окно и чужие чердаки... И еще предъявляешь мне претензии. Ходишь всюду с огромной собакой... как Нелло и Патраш...

— Это кто еще такие? — вылупился Андрей.

У дяди Вити в котельной завалялась старая и растрепанная книжка про бедного талантливого мальчика, который хотел рисовать, а вместо этого возил на тележке молоко. Ему помогала огромная собака неизвестной породы. От скуки я прочитала эту книжку и даже расстроилась, потому что в конце оба — и мальчик, и собака — погибают от голода и холода.

Рэй почувствовал, что я думаю о другой собаке, обиженно рыкнул и чуть отодвинулся.

— Хороший мальчик, — я ласково почесала его за ухом, и пес снова блаженно зажмурился.

— Ты испортила мне собаку, — с грустью констатировал Андрей, — он раньше никогда себе такого не позволял. Но все-таки, объясни мне, отчего ты выдаешь себя за Оксану и где она сама?

— Там, — вздохнула я, указывая на морг, — в холодильнике...

Дальше пришлось вкратце рассказать про мои приключения, начиная со вчерашнего вечера.

— И теперь эти люди, что убили Артема и Оксану с Сергеем, думают, что она — это я. И охотятся за ней. То есть за мной. Да мы еще похожи внешне... Но если они приходили к свекрови, то она точно меня заложит. Даже с большим удовольствием. Кстати, наверное, уже так и есть, потому что меня только что чуть не похитили, еле удалось удрать... Ты понял?

— Я понял, что тебе некуда идти. И что в этом районе оставаться нельзя, потому что тебя ищут. Так что пойдем со мной!

Я подумала, что он прав, время к вечеру, я безумно устала, Семеныч, конечно, охотно пустит меня в свою каптерку, но уж больно противно ночевать рядом с трупами.

— Только если опять придется уходить через окно и чердак — я против! — твердо сказала я. — У меня сил больше нет!

— Нет, в другое место пойдем, тут недалеко и безопасно.

Я поглядела на Рэя.

«Соглашайся!» — мигнул он.

Андрей прихватил мое барахло, благо его было немного, и мы пошли. Сначала кустами, а потом — через дырку в заборе вышли в маленький безымянный переулочек. Потом короткими перебежками добрались до улицы и пошли медленно, взяв Рэя на поводок.

— Это только для конспирации, — сказал Андрей, потому что Рэй был очень недоволен.

Мы долго шли мимо мрачных корпусов пивного завода имени Степана Разина и наконец подошли к самому обычному дому из серого кирпича. Дом был старый, но аккуратный. На каждом подъезде установлен домофон и свежепокрашенная железная дверь. Андрей открыл дверь подъезда своим ключом. Затем мы поднялись на пятый этаж пешком, потому что лифт был крошечный и у Рэя влезла бы туда одна лишь голова. Андрей позвонил в дверь квартиры. Послушал, что на его звонки никто не спешит, удовлетворенно хмыкнул и открыл дверь. Судя по тому, как свободно, не скрываясь, вел себя Андрей, мы в этой квартире находились на вполне законных основаниях, но я все же замешкалась на пороге. Рэй пихнул меня в бок и протиснулся следом.

Квартира была очень уютная. По чистоте, свежему запаху и еще некоторым признакам я догадалась, что живет здесь женщина. У самой двери с деликатным намеком расставлены были домашние тапочки разных размеров. Я выбрала темно-синие, в горошек.

В кухне низкий светильник мягким светом осветил стол. Я призадумалась немножко, чего хочу больше — есть или рухнуть в ванну, но в это время Андрей достал из духовки кострюлю с домашними голубцами. Пахли они упоительно. Сдерживаясь из последних сил, я спросила, уверен ли он, что хозяева ничего не будут иметь против, если мы съедим их ужин.

— Эта квартира моих родителей, — признался Андрей. — Отец сейчас в командировке, а мама дежурит. Она в аптеке работает.

— Да что ты говоришь? — обрадовалась я. — Коллеги, значит...

Андрей вытащил из холодильника полбатона вареной колбасы и целое блюдо селедки под шубой. Мы оставили маме голубцов, а селедку съели всю, Андрей сказал, что мама готовит это блюдо только для него, сама соленое не ест.

Я смолчала, потому что тоже с детства люблю селедку. Дядя Витя покупал в магазине на углу бочковую, чистил ее сам и отрезал мне самый лучший кусок тайком от тетки. Она ворчала и говорила, чтобы дядя Витя прекратил приучать ребенка к закуске. Сначала, мол, селедка, а потом и водочки ребенку нальет. Дядя Витя всерьез обижался на тетку, что она считает его таким подлецом. Вообще-то он очень хорошо ко мне относился.

Для Рэя была оставлена целая кастрюля гречневой каши с мясным фаршем. Этот троглодит смолотил все без стеснения. Мы напились еще чаю с домашним печеньем, что заставило меня прослезиться от умиления. Видно, что мама очень любит своего сына. Но совсем не так, как моя свекровь, тьфу, тьфу, не к ночи будь помянута. Вообще не хочу думать ни о ней, ни о моем муженьке.

После ужина я надолго застряла в ванной. У мамы Андрея нашлись и гель для душа, и пена для ванны, и ароматические соли. И пахло в ванной комнате не хлорамином, а лавандовым освежителем. Я торчала в ванне, пока не почувствовала, что сейчас засну. Андрей был настолько внимателен, что постелил мне в спальне чистое белье. Сам он ночевал в бывшей своей комнате. Рэю достали из стенного шкафа детский матрасик, на который мама сшила яркий ситцевый чехол в веселеньких собачках. Запасы умиления иссякли, но мне все больше нравилась эта женщина.

Утром Андрей едва меня добудился.

— Чего тебе надо? — спросонья не слишком вежливо поинтересовалась я.

— Нужно вставать. Мама скоро придет, — буркнул он, — так что ты хоть оденься.

Действительно, я представила, что подумает эта замечательная женщина, мама Андрея, когда, придя домой с дежурства, обнаружит в своей постели совершенно незнакомую девицу. Я мигом собралась, да еще успела вымыть посуду и вообще малость прибраться.

— Что будем делать? — спросила я Андрея на улице.

Оказалось, он уже все продумал. Пока я спала, он разработал целый план.

— Ты понимаешь, я тут прослушал диктофонную запись — ну, ту, что была в медведе... Кстати, куда он делся?

— Я вчера вечером дала его поиграть Рэю, и пес за ночь превратил несчастного медведя в кучу ошметков. Как ни жаль медведя, но я грешным делом обрадовалась, потому что он мне порядком надоел.

— И вот я бы хотел, чтобы ты тоже внимательно прослушала запись, может, ты что-то вспомнишь?

Вот интересно, что я такого могу вспомнить, если я — не Оксана и понятия не имею, чем она занималась?

— Мы что — будем это делать на улице? — холодно осведомилась я.

— Нет, на улице неудобно, — кротко согласился Андрей, — дело деликатное. Едем сейчас ко мне.

— И как поедем? — спросила я. — Эту громадину ни в один автобус не пустят. А в машину он не влезет.

— У нас все отработано, — успокоил меня Андрей, — микроавтобус поймаем.

Однако с утра все машины, очевидно, были заняты своими непосредственными делами. Либо же водители не хотели пускать в салон собаку. У меня кружилась голова — после удара никак не могу прийти в норму. Я решила взяться за дело сама. Через некоторое время рядом с нами остановился автобус с траурной черной полосой на боку.

— Куда ехать? — спросил, высунувшись, водитель.

— Ой... — попятился Андрей.

— Вам надо ехать или так развлекаетесь? — рассердился водитель. — Я, между прочим, на работе нахожусь.

После того как я провела некоторое время в морге, мне уже было море по колено, тем более что автобус пустой, без покойника. Рэя, однако, удалось втащить туда с большим трудом. Он не слушался приказов Андрея и глядел жалобно. Пришел он только на мой зов, положил голову мне на колени и всю дорогу тяжко вздыхал. Хорошо, что ехать было недалеко. Правда, в одном месте застряли в пробке. Водитель поглядел на часы и нахмурился:

— Опаздываю... Вот я вам скажу, до чего же странные некоторые люди бывают! Скорей, говорят, скорей! Куда теперь торопиться? Покойнику-то уж все равно! Нет, суетятся, все успеть хотят! На тот свет все успеем!

Мы распрощались с философом-водителем и направились в небольшое кафе, потому что я почувствовала вдруг сильные муки голода. Странно, вроде бы раньше я не страдала таким неумеренным аппетитом. Наверное, это нервное. Пока Андрей заказывал кофе у стойки, а Рэй на улице стерег мои пакеты с вещами, я заскочила в маленький продуктовый магазинчик. Выбор продуктов был там небольшой, но мне все же удалось купить килограмм сарделек.

Мы уселись за столиком на улице. С утра было свежо, но внутрь Рэя все равно бы не пустили. Кофе был крепкий и горячий, круассаны свежие. Жизнь определенно не так плоха, как кажется на первый взгляд...

— Что это ты собираешься делать? — нахмурился Андрей, увидев пакет с сардельками.

— Собаку кормить! — буркнула я, зная уже, что сейчас последует.

— С ума сошла! — всполошился Андрей. — Ему нужно давать мясо и кашу, а эти сардельки вредны!

— Вот интересно! — возмутилась я. — Значит, мы будем завтракать, а собака — слюной исходить? У него будет язва желудка!

Рэй посмотрел на хозяина удивленно, только что лапой у виска не крутил.

— Вот видишь! — обрадовалась я. — Он хочет сарделек!

— Ужасная еда! — вздохнул Андрей.

Я только плечами пожала: имея такую замечательную маму, можно позволить себе отказываться от сарделек. Его бы к моей свекрови на недельку, стал бы сардельки сырыми есть!

— Не торопись, дорогой, — заворковала я, низко наклонившись к Рэю, — тщательно пережевывай пищу.

Очень скоро сарделек не стало. Андрей ревниво поглядывал на своего пса, ему не нравилось, что тот проявлял ко мне слишком много нежности. Закончив еду, Рэй облизнулся и преданно уставился мне в глаза.

«Мы с тобой друзья до гроба!» — говорил его взгляд.

Делом мы занялись только у Андрея в квартире. Он включил диктофон и сунул мне под нос.

— Это я, — послышался из диктофона мужской голос, — узнаете?

— Ты что — рехнулся? — прошипел второй голос, тоже мужской. — Ты почему звонишь?

— Вы же говорили, что линия защищена, — буркнул первый голос, который показался мне отдаленно знакомым. — У меня срочная информация, не могу ждать до встречи.

— Что еще стряслось? — недовольно спросил второй голос, в нем слышались характерные хамско-начальственные интонации.

Но первый голос, хоть и подчиненный, не слишком боялся начальника, держался твердо.

— У нас ЧП, — сказал первый голос, — несанкционированное проникновение в файл Икс.

— И что? — угрожающе спросил начальник.

— Кто-то скачал информацию...

— И это все, что ты можешь мне сказать? — взревел второй голос раненым носорогом. — Ты для чего там поставлен? Зря деньги получаешь? Как это могло произойти? Кто это сделал?

— Да откуда же я знаю! — заорал первый голос.

Чувствовалось, что мужчина так зол, что ему даже гнев начальства больше не страшен.

— Ты говорил, что этот файл надежно защищен, что никто посторонний не может получить к нему доступ... — зловеще проговорил начальник, — но ты можешь хотя бы четко доложить, насколько ценна и конфиденциальна информация, что пропала...

— Понятия не имею, — буркнул первый голос, — удалось ли скачать список...

— Молчи! — крикнул второй голос, теперь из него исчезли начальственные нотки, понятно было, что человек страшно напуган. — Немедленно приезжай ко мне для подробного доклада! Хотя нет, встретимся на нейтральной территории в том месте, где прошлый раз...

— Понял...

Связь оборвалась, слышалось шипенье, потом диктофон выключился.

— Ну? — Андрей уставился на меня прокурорским взглядом.

— Что — ну? — спросила я. — Что ты хочешь от меня услышать?

— Что ты можешь сказать по поводу этого разговора? — Андрей был настроен очень решительно.

— Да ничего. Два мужика ругаются по телефону из-за какого-то списка...

— Кто-то у кого-то украл информацию из компьютера, — поправил меня Андрей, — судя по тому, как они переполошились, это была очень важная информация.

— Не зря этот начальник так орал на первого, зачем он звонит! — пробормотала я. — Кто-то исхитрился и записал разговор.

— Не кто-то, а вполне определенная личность... — поддакнул Андрей.

— А кто?

— Ну, не тормози, соображай быстрей! — нахмурился он. — Где ты нашла эту пленку?

— В медведе...

Заметив, как насмешливо блеснули его глаза, я рассердилась. Легко ему говорить — соображай! У меня и раньше-то с этим делом было не очень, а сейчас, после удара по голове и дружеской встречи с любимой свекровью... От злости в голове малость прояснилось.

— Все ясно! — закричала я. — Я все поняла! На пленке — голос Сергея! Это он кому-то сообщает, что у него скачали информацию! Голос в диктофоне искажен, я не сразу сообразила!

— Умница, — расцвел Андрей, — я всегда в тебя верил!

— Ты не очень-то, — обиделась я, и Рэй тоже рыкнул сердито.

— Артем не рассказывал мне в подробностях про свою работу, знаю, что в какой-то секретной конторе. Еще он сказал, что в последнее время занимался особым заданием. И что работает в паре с девушкой, Оксаной, которая выполняет совсем уж деликатные поручения, там, где мужчина пасует...

— Да уж, — вздохнула я, — в постель к Сергею твой Артем точно не смог бы влезть. Ну и работенка была у этой Оксаны, как шпионка в кино!

Тут же я вспомнила, что Оксана с Сергеем находятся сейчас в морге больницы имени Кошкиса, и примолкла. Кто же все-таки их успокоил? Потому что ни в какой взрыв газа я не верю...

— Значит, Оксана специально завела роман с Сергеем, что-то нужно было ей от него узнать... Слушай, их наверняка убили по приказу того, второго! — осенило меня.

— Теперь бы выяснить, кто он такой. Что ты знаешь про Сергея, где он работал? — наступал Андрей.

— В какой-то фирме... — я задумалась, — он никогда про работу не рассказывал. Вообще мы с ним мало общались. Это с Кирюшей они болтали. Но тоже все о пустяках. Он забегал иногда к моей свекрови, звал ее тетей Верой... Тортик к чаю принесет, ананас... А вот денег особо не давал...

— Вспоминай про его работу, больше делать нечего!

— Кажется, его фирма называлась «Сталактит», — припомнила я после минутного раздумья, — или «Сталагмит»...

— Так «Сталактит» или «Сталагмит»? — Андрей выжидательно уставился на меня.

— Постой... он как-то сказал: «С таким названием как бы нам не обвалиться»!

— Значит, «Сталактит», они свисают с потолка пещеры, поэтому могут сорваться, а сталагмиты растут снизу, им падать некуда...

— Какой ты умный... — насмешливо протянула я, но Андрей уже защелкал клавишами компьютера.

— Что это ты смотришь? — я заглянула через его плечо.

— База данных налоговой инспекции, — ответил Андреи, не поворачиваясь. — Отличная вещь. В ней есть каждая фирма, которая была зарегистрирована в нашем городе, даже если она ничего не делала. Ну вот... «Стабинг»... «Ставрос»... «Стажер»... «Сталкер»... «Сталактит», общество с ограниченной ответственностью. Записывай телефоны и адрес.

Однако ни по одному из телефонов фирмы «Сталактит» трубку не снимали. Точнее, по двум телефонам вообще никто не ответил, а по третьему автоответчик приятным женским голосом вежливо сообщил нам, что сейчас, к сожалению, в фирме никого нет, но мы можем передать факс или оставить сообщение после длинного гудка.

— Странно, — проговорил Андрей, — в разгар рабочего дня ни один телефон не отвечает. Как они надеются найти клиентов? Или они в клиентах вовсе не заинтересованы?

— Может быть, номера телефонов сменились? Стоит съездить к ним и посмотреть на месте... здесь адрес есть, — я показала на строчку в таблице.

— Адрес наверняка указан юридический, — отмахнулся Андрей. — По таким адресам иногда «прописан» не один десяток фирм. Тем более что он не соответствует номерам телефонов. Если судить по номерам, фирма расположена на Петроградской стороне, а адрес — на Гражданке.

— Но по номеру телефона тоже можно узнать адрес?

— Конечно, — Андрей снова застучал по клавиатуре. — Вот он, этот адрес. Бармалеева улица, дом двенадцать.

— Рэй, остаешься за старшего! — серьезно проговорил Андрей.

Пес выслушал его, наклонив голову набок, и разлегся на полу в прихожей, всем своим видом показывая, что в отсутствие хозяина за квартиру можно не беспокоиться.

Через полчаса мы были на Петроградской стороне.

Дом номер двенадцать по Бармалеевой улице оказался аккуратным, хорошо отремонтированным особнячком, на котором висели вывески нескольких фирм, среди них мы не нашли «Сталактита».

— Адвокатская контора «Мышкин и сын», — еще раз перечитала я названия на фасаде. — Рекламное агентство «Герострат»... Европейская клиника академического психоанализа... Школа фотомоделей «Юнона»... Мадам Занд, предсказания и пророчества... Нет никакого «Сталактита»!

— Не отчаивайся раньше времени! — Андрей толкнул тяжелую дверь с бронзовой ручкой, и мы вошли в холл.

Пол выложен узорной плиткой, кондиционер создает свежую прохладу, за небольшим столиком сидит охранник, или консьерж, или администратор — мужчина средних лет, судя по внешности, офицер в отставке.

— Нам нужна фирма «Сталактит», — обратился Андрей к отставнику.

Тот окинул нас недоброжелательным взглядом и коротко ответил:

— Нету.

— То есть как — нету? Они дали нам этот адрес!

— Нету — значит нету. Раньше были, занимали помещение, а вчера съехали.

— Только вчера? — мы с Андреем переглянулись. — Как же так — прямо за один день все вывезли?

— За один день! — подтвердил охранник. — Несколько машин подогнали и все подчистую увезли. Мы и сами-то удивились, — охранник понизил голос, — заранее не предупредили и в один день съехали... Конечно, у них еще месяц был оплачен, так что хозяева не в убытке, но все же так не делается. Лучший, можно сказать, офис, на втором этаже, комнаты большие...

В это время дверь особняка снова распахнулась, и в холл вошла дама лет шестидесяти, с ног до головы обвешанная призывно бренчащими украшениями. Взмахнув ресницами, с которых едва не сыпалась тушь, посетительница подошла к столику охранника и сказала:

— Мне нужна мадам Банд!

— Наверное, вы имеете в виду мадам Занд?

— В общем, мне все равно, как ее зовут, но я хочу заглянуть в свое будущее! Вы понимаете, в моем возрасте, когда все еще впереди, хочется точно знать, что тебя ждет...

— Но к мадам Занд предварительная запись...

— Неужели для меня нельзя сделать исключение? — И посетительница интимно понизила голос.

Андрей сделал мне знак глазами. Мы воспользовались тем, что отставник был занят, и взбежали по мраморной лестнице на второй этаж.

Справа от лестницы красовалась массивная дубовая дверь, украшенная ярко начищенной медной табличкой «Мышкин и сын. Адвокатская контора». Влево по коридору было несколько более скромных дверей, за которыми, судя по всему, и размещалась до недавнего времени неуловимая фирма «Сталактит». Мы с Андреем открыли первую из этих дверей и оказались в большой, но совершенно пустой комнате. Ни мебели, ни офисного оборудования — действительно, обитатели этой комнаты вывезли все подчистую. На стенах, оклеенных белыми стеклообоями, кое-где виднелись воткнутые кнопки и следы клея и скотча — видимо, здесь, как во всяком офисе, были приклеены или приколоты какие-то записки, планы и календари. На полу валялось несколько смятых листков бумаги, но при ближайшем рассмотрении все они оказались чистыми.

— Ничего не оставили, — разочарованно проговорил Андрей. — Такое впечатление, что они тщательно заметали следы!

Мы перешли в следующее помещение, но там была точно такая же картина.

— Похоже, мы зря сюда приехали! — сказала я, подняв с пола очередную бумажку и убедившись, что она тоже пуста.

— Нет, погоди, — Андрей направился к последней двери. — Ведь мы сегодня сюда звонили, и нам ответил автоответчик. Значит, где-то здесь должен быть телефонный аппарат, в котором этот автоответчик установлен.

Мы вошли в последнюю комнату. Судя по планировке, это был кабинет директора с маленькой комнаткой секретарши перед ним. На первый взгляд здесь тоже было пусто. Я уже хотела сложить руки и покинуть бывший офис «Сталактита», но упорный Андрей не сдавался. Он достал мобильник и набрал тот номер, по которому нам незадолго до того ответил приятный женский голос.

И тут же сбоку от нас раздался мелодичный звонок.

Я обернулась. Звонок доносился, кажется, из стены, но, присмотревшись к этой стене внимательнее, я заметила стенной шкаф, оклеенный теми же, что и везде, белыми стеклообоями и поэтому незаметный с первого взгляда. Андрей открыл дверцу. Внутри были пустые полки, только на одной из них звонил аккуратный офисный аппарат фирмы «Панасоник».

— Понятно, — проговорил Андрей, нажав на своем телефоне кнопку отбоя, — при переезде секретарша убрала телефон в шкаф, чтобы его не разбили, перетаскивая мебель, а потом просто забыла о нем.

Он нажал клавишу на корпусе телефона и вынул кассету автоответчика.

— Может быть, хоть здесь что-нибудь найдем!

Он спрятал кассету в карман, и мы покинули осиротевший офис фирмы «Сталактит».

В холле первого этажа измученный администратор все еще разбирался с любительницей предсказаний.

Мы проскользнули мимо них и выбрались на улицу.

Прямо напротив двери особняка располагался небольшой сквер. Зелень в нем была довольно чахлой, листья деревьев — пыльные и блеклые, но в центре города и таких зеленых островков мало, поэтому здесь всегда людно. Старички пободрее играли в шахматы или просто беседовали, более дряхлые просто дремали на солнышке.

Андрей, которому не терпелось скорее прослушать запись, отыскал свободную скамейку, устроился на ней и достал из кармана кассету, найденную в офисе «Сталактита». Он вставил ее в диктофон — тот, что мы извлекли из медведя, — и включил воспроизведение.

Сначала озабоченный мужской голос просил непременно связаться с Николаем Ивановичем. Потом официальный женский голос строго напоминал, что главному бухгалтеру фирмы необходимо до конца недели сдать квартальный отчет в пенсионный фонд. После этого звонкий девичий голосок предлагал первоклассные канцелярские и офисные товары по ценам производителя. Затем довольно долго раздавалось шуршание пустой пленки, и вдруг к нашей скамейке подошла молодая женщина с ребенком примерно трех лет.

— Кирюшечка! — присюсюкивая, проговорила мамаша. — Поиграй здесь немножечко, а мама отдохнет.

— Тактор дай! — потребовало дитя.

Женщина вынула из пакета большой ярко-красный трактор и вручила его своему отпрыску.

Андрей недовольно покосился на нее и выключил диктофон.

Ребенок тут же врубил свою игрушку и выпустил на садовую дорожку. Трактор, отвратительно тарахтя, поехал прямо к нам. Мамаша достала из того же пакета детектив в ярком переплете, сладко потянулась и прикрыла глаза. Я огляделась — больше свободных скамеек в обозримом пространстве не было.

Юный тракторист загнал свое транспортное средство под скамейку и сам забрался туда же. Снизу доносились тарахтение машины и жизнерадостные вопли ее владельца. Потом трактор выехал из-под скамьи и прокатился прямо по моим ногам. Мальчуган от этого зрелища пришел в бурный восторг. Мамаша дремала с новым детективом писательницы Мымриной на коленях, не обращая внимания на поведение своего чада.

Должна признаться: я не очень-то люблю детей. Может быть, еще не пришло мое время, но пока что они ужасно раздражают меня — шумные, крикливые, капризные... Этот конкретный ребенок сразу не понравился мне еще и тем, что его звали так же, как моего восхитительного мужа. Но его мамочка, вероятно, воображала, что всем окружающим доставляет удовольствие общение с этим чудом природы и мы должны быть благодарны ей за такую редкостную возможность. Это тоже удивительным образом роднило ее с моей свекровью.

Я не знала, что предпринять, но Андрей подмигнул мне и как-то странно потянулся.

— Тебя как — не ломает? — громко спросил он меня, неприятно гнусавя и растягивая слова.

— Нет, — отозвалась я, пытаясь понять, что он задумал.

— А меня вот уже повело, — пожаловался Андрей. — Видно, Фрукт последний раз паленый товар притаранил...

— Какой? — удивленно переспросила я.

— Ну, пополам с содой или с зубным порошком... поэтому и не разбирало как следует, и ломать так рано начало. Надо поскорее кольнуться... у тебя шприц есть?

Я не успела ответить. Молодая мамаша вскочила со скамейки, одной рукой подхватила своего ребенка, другой — трактор и помчалась прочь по дорожке, в ужасе оглядываясь на нас. Недогулявший ребенок визжал и отчаянно вырывался, но мать держала его железной рукой.

— Территория свободна, — заявил Андрей, удовлетворенно потирая руки, и снова включил диктофон.

Некоторое время мы слышали только ровное шуршание пленки, наконец послышался щелчок и озабоченный мужской голос проговорил:

— Срочно передайте третьему, что в Кутузовке проблемы с грузом! Передайте третьему!

После этого короткого сообщения мы больше ничего не услышали. До конца кассеты было молчание и тихий шорох.

— Кутузовка... — проговорил Андрей, — что-то знакомое. Нужно посмотреть в компьютере...

Через двадцать минут мы уже поднимались по грязной, полутемной лестнице к его квартире. Остановившись перед своей дверью, Андрей, как и в первый раз, склонился над замком.

— Черт, — проговорил он, — спички нет. У нас кто-то был... нужно уходить.

И в это время из-за двери донесся тихий вой.

— Рэй! — вскрикнул Андрей и, забыв обо всякой осторожности, ворвался в квартиру.

Рэй лежал на пороге. Золотистая шкура была залита кровью, в боку чернело пулевое отверстие, на котором ритмично вспухали и лопались кровавые пузыри. При виде хозяина пес приподнял голову, взглянул на Андрея полными муки глазами и несколько раз из последних сил стукнул по полу хвостом.

— Рэюшка! — Андрей опустился на колени и обнял собаку. — Кто же тебя так?

Тут же он вскочил, схватил телефон и набрал номер.

— Леха! — выпалил он, едва соединившись. — Приезжай немедленно, Рэя тяжело ранили! Леха — классный ветеринар, — ответил он на мой невысказанный вопрос.

После этого снова опустился на колени и до приезда ветеринара поддерживал голову Рэя и разговаривал с ним.

— Только не засыпай! Не засыпай, псина ты ненормальная! Если ты загнешься, я просто не знаю, что с тобой сделаю!

Рэй в ответ тихо поскуливал.

Наконец, минут через пятнадцать, в квартиру ввалился толстый рыжий парень с чемоданчиком в руке.

— Что тут у нас? — осведомился он, склоняясь над собакой. — Ох ты, черт! Немедленно на стол!

Вдвоем они с трудом перетащили пса на кухонный стол. Я бежала следом с чемоданчиком. Леха разложил свои инструменты, Андрей кипятил воду, я ассистировала, как заправская операционная сестра. Все-таки какое-никакое, а у меня было медицинское образование. По крайней мере, я знаю название хирургических инструментов и подавала Лехе тот, который он требовал.

После укола анестезии Рэй затих, отчего Андрей снова впал в панику.

— Да успокойся ты, — проговорил Леха, осторожно разводя края раны. — И радуйся, что мы можем твоему Рэю наркоз дать! Еще год назад с этим были бы большие проблемы. Обезболивающие для животных приравнивались к наркотикам, и за их применение сажали, как за распространение наркоты. Ловили ветеринаров, как наркодилеров! И до чего ведь, гады, доходили — вызывают врача к собаке, срочно нужна операция, и уговаривают — дайте наркоз! Ветеринар пожалеет, вколет обезболивающее — а его тут же берут с поличным. Оказывается, специально подлавливали, и квартира оперативная, а хозяин — майор из управления по борьбе с наркотиками... так что приходилось несчастных зверей резать по живому!

Проговорив это, Леха на мгновение замолчал и поднял пинцет с зажатым в нем сплющенным кусочком металла.

— Вот она, — он бросил пулю на блюдце. — Можешь сохранить на память. Калибр семь шестьдесят две, сразу видно, что профессионал работал!

Он обработал и зашил рану и отошел от стола.

Андрей достал бутылку коньяка и плеснул в три стакана. Мне налили совсем немного, но даже от этого количества я впала в странное полусонное состояние и не помнила, когда ушел ветеринар и мы остались вдвоем. Я сидела в глубоком кресле. Рядом на диване лежал Рэй. На этот раз он просто спал, его мощные бока тихо и ритмично вздымались.

— Здесь были профессионалы, — говорил Андрей, глядя на меня с горечью. — Это наверняка связано не с моими, а с твоими делами. Мои «друзья» — мелкая шпана, у них совсем другой почерк. Кроме того, я осмотрел квартиру. Они забрали все аудиокассеты. Больше их ничего не интересовало. Наверняка они ищут ту кассету, которая была в медведе.

Я тряхнула головой и села. Андрей подошел к столу с компьютером, включил машину. Замерцал экран монитора, по нему поползли ровные строчки.

— Кутузовка, — проговорил Андрей, найдя нужную запись. — Это недалеко от станции Девяткино. Когда-то в Кутузовке строили химический завод, но не достроили. Надо туда ехать. Я должен перехватить инициативу, хотя бы узнать, что за всем этим стоит. Ты останешься с Рэем...

— Ни за что! — воскликнула я. — Мы поедем вместе! Одному нельзя соваться в это осиное гнездо!

— Об этом не может быть и речи! — отрезал Андрей.

— А если они вернутся? — я решила пойти с другой карты. — Ты хочешь застать меня в коридоре, на полу, простреленную... Меня твой Леха вряд ли возьмется оперировать, он все-таки ветеринар!

Андрей скрипнул зубами, но через секунду махнул рукой:

— Ладно, что с тобой поделаешь!

Он снова позвонил Лехе и попросил через несколько часов заехать и проведать Рэя. Затем покидал кое-какие вещи в спортивную сумку и двинулся к выходу. В дверях он еще раз оглянулся на Рэя. Видно было, как ему не хочется оставлять его одного.

До Девяткина мы доехали минут за сорок. Могли бы и быстрее, но долго простояли на железнодорожном переезде. Зато теперь кружили на мотоцикле вокруг станции, безуспешно пытаясь найти Кутузовку. Той дороги, которая была обозначена на карте в компьютере, в природе не существовало, а местные жители при вопросе о Кутузовке только пожимали плечами.

Наконец, когда мы уже почти отчаялись, нам попался маленький старичок в болотных сапогах и большой, не по размеру, кепке.

— Кутузовка? — переспросил он. — А зачем вам этая самая Кутузовка запонадобилась?

— А на пиво хочешь? — поинтересовался вместо ответа Андрей.

— На пиво — это хорошо, — солидно кивнул дед, — только лучше бы на водку. А то что это пиво — пьешь его, пьешь, а проку никакого!

Получив на водку, дед очень оживился и сообщил:

— Вы вот поезжайте по этой дороге, а потом сверните направо, там через лесок похуже дорожка будет, по ней с километр проедете и попадете на бетонку. Вот эта-то бетонка как раз в Кутузовку и ведет! Я-то раньше туда за клюквой ходил и за подосиновиками, а теперь там какие-то люди объявились...

— Что за люди? — как бы невзначай поинтересовался Андрей.

— А черт их знает, что они за люди, только больно сурьезные. Все оружием обвешаны, как эти... коммандо, — старик с гордостью выговорил иностранное слово, — в общем, не пускают они никого к себе. Я им говорю, что мне за подосиновиками надо, а они целиться начали. Только я не забоялся, обошел их слева от бетонки, там болотце маленькое, а через него тропиночка есть, около сломанной елки начинается, по той тропиночке я и прошел. Правда, все равно подосиновиков не набрал, потому как рано еще, так что вы если за грибами, так зря приехали...

Андрей не стал слушать продолжение, газанул, и мы помчались в указанном дедом направлении.

Выехав на бетонку, слезли с мотоцикла и спрятали его в кустах. Дальше пошли пешком, чтобы не выдать себя звуком мотора. По бетонке мы шли еще около получаса, когда вдали показалось что-то вроде контрольно-пропускного пункта. Мы быстро спустились с дороги влево и пошли дальше лесом. Вскоре действительно началось болото, которое не показалось нам таким уж маленьким. Мы продолжали идти по его краю и наконец увидели сломанную бурей ель. От ее корней начиналась едва заметная среди белесой болотной травы тропинка. Положившись на слова старика, мы двинулись по этой тропке через болото.

Вскоре болото действительно кончилось. Выбравшись на твердую почву, мы осмотрелись. Впереди через редкие стволы деревьев было видно какое-то большое бесформенное здание. Дальше мы шли крадучись, от дерева к дереву и внимательно оглядываясь по сторонам. Перед самым зданием лес кончился, последний участок пути пришлось перебежать по открытой площадке. К счастью, людей с этой стороны здания не было заметно.

Правда, здесь не было и входа. С этой стороны была глухая стена, без дверей и без окон, только узкая металлическая лесенка прилепилась к этой стене. Осторожно, стараясь не греметь ступенями, Андрей полез вверх, я следовала за ним.

На высоте примерно четвертого этажа лесенка закончилась возле маленького, закрытого ставнями окошка, которого почти не видно было с земли. Андрей достал из своей сумки какой-то инструмент и сбил замок. Открыв ставни, он нырнул в окно. Я пробралась следом.

Мы оказались на узкой железной антресоли, опоясывающей огромное помещение, что-то вроде крытого вокзала или громадного заводского цеха. Внизу копошилось множество людей, которые окружили несколько длинных крытых грузовиков. Я не могла с такого расстояния понять, что они делают. Кажется, они грузили в машины какие-то длинные ящики.

Андрей достал из своей незаменимой сумки небольшой бинокль, поднес его к глазам и тихо присвистнул. Затем он передал бинокль мне. Сначала я ничего не смогла разглядеть, но потом подкрутила окуляры и увидела совсем рядом со мной людей в пятнистых камуфляжных комбинезонах, которые подносили к грузовикам ящики.

— Посмотри слева от машины! — прошептал Андрей.

Я повернулась и увидела открытый ящик.

В нем лежали продолговатые темно-зеленые предметы. Я сразу поняла, что это оружие. Причем какое-то страшное, незнакомое оружие.

В дальнем конце ангара разъехались ворота, в открывшийся проем хлынул дневной свет, и тут же показался черный «Мерседес». Суетившиеся внизу люди застыли, потом освободили центральную часть площадки. «Мерседес» остановился, его дверцы распахнулись, из него выскочили двое широкоплечих мужчин в зеленой полувоенной форме, с короткими автоматами на груди, а вслед за ними невысокий, до глаз заросший черной бородой человек в черной меховой папахе, явно не соответствующей времени года. Навстречу прибывшему из глубины ангара торопливой походкой вышел грузный мужчина средних лет в отлично сшитом сером костюме. Они поздоровались и вместе подошли к открытому ящику. Человек в папахе взял в руки один из тех продолговатых предметов, на которые я перед тем обратила внимание. Это было что-то вроде короткого толстого ружья, на котором крепилось несколько странных насадок угрожающего вида. Человек в папахе так ловко ухватил это оружие, что оно, казалось, стало продолжением его руки. Он переговорил с мужчиной в сером, а затем отдал своим телохранителям какую-то короткую команду. К сожалению, из-за разделявшего нас расстояния я не могла расслышать слов и мне оставалось только наблюдать за происходящим.

Один из телохранителей подошел к «Мерседесу», распахнул его багажник и вытащил оттуда связанного человека. Он поставил его на ноги, как следует встряхнул. Пленник едва держался на ногах и, когда охранник отпустил его плечо, чуть не упал. Подкрутив колесико бинокля, я разглядела его лицо. Это был человек средних лет, коротко стриженные темные волосы с сединой, все лицо в ссадинах и кровоподтеках. Один глаз не открывался — видимо, тоже следствие побоев. И еще его лицо носило отпечаток совершенного безразличия к происходящему. Наверно, перенесенные им мучения превысили человеческие возможности, в нем что-то сломалось, и теперь ему было все равно, что его ждет. Или просто этот человек многими поколениями своих предков приучен никак не показывать своих эмоций...

Охранник ткнул пленника в бок, и тот медленно пошел, как автомат, тупо уставясь перед собой и механически переставляя ноги. Подойдя к глухой бетонной стене, он остановился, равнодушно глядя перед собой.

Охранник что-то повелительно крикнул, и пленник тяжело развернулся, встав лицом к своим мучителям. Теперь в его лице что-то неуловимо изменилось. С него слетела маска равнодушия. Он нашел взглядом человека в папахе и что-то ему сказал. В эту секунду в ангаре наступила странная звенящая тишина, и в этой тишине слова пленника отчетливо прозвучали, словно он говорил в микрофон. Я не знала того хриплого, гортанного языка, на котором он говорил, но и без перевода поняла, что его слова были полны бесконечной ненависти и обещали извергам страшную, скорую и неизбежную расплату. На губах пленника выступила кровавая пена, и он плюнул в своих палачей.

Человек в папахе усмехнулся, вскинул свое необычное оружие, на долю секунды приник к прицелу, и из зеленоватого ствола вырвалась голубая слепящая молния. Ее конец вонзился в грудь пленника, и того словно перерезало пополам. Мне казалось, что я сплю. Верхняя часть человека отделилась и грохнулась на бетонный пол, а нижняя еще какую-то бесконечно долгую секунду продолжала стоять. И в эту секунду человек в папахе снова припал к прицелу своего оружия, на этот раз из ствола выплеснулся комок густого оранжевого пламени, и тело мертвого человека мгновенно вспыхнуло и испепелилось. На бетонном полу, в том месте, где он только что стоял, осталась только горстка золы.

Переложив оружие в левую руку, убийца правой похлопал по плечу своего гостеприимного хозяина, мужчину в сером костюме, и сказал ему что-то явно весьма одобрительное. Тот ответил парой вежливых фраз. Совершившееся на его глазах убийство явно не произвело на него никакого впечатления. Гость положил оружие обратно в ящик и сел в свой «Мерседес».

Только что увиденная сцена привела меня в полуобморочное состояние. Сердце колотилось где-то не на месте, на лбу выступил холодный пот. Мне казалось, что я сплю и вижу ужасный сон.

Вдруг, как продолжение этого сна, у меня за спиной раздался удивленный и насмешливый голос:

— Никак у нас гости?

Резко обернувшись, я увидела молодого парня в пятнистом камуфляжном комбинезоне. Он криво усмехался и вытаскивал из пристегнутой к поясу кобуры пистолет.

— Эй, мужик, — подал голос Андрей. — Ты чего, в самом деле? Чего тебе от нас нужно? Ну, по лесу мы ходили, забрели сюда случайно... нас эти ваши заморочки не касаются!

Голос его звучал жалобно и безвольно, как-то по-детски, и даже мне его слова показались неубедительными. И сам Андрей выглядел совершенно растерянным, слабым и испуганным. До сих пор он казался гораздо решительнее и мужественнее, видимо, его перепугала сцена, свидетелями которой мы только что стали.

— По лесу, говоришь? — Парень в камуфляже откровенно развеселился. — Это вы сейчас начальству моему расскажете!

— Леха, — проговорил Андрей, взглянув куда-то за спину нашему противнику, — скажи ему, что мы...

Парень удивленно оглянулся. Этого было достаточно: Андрей, только что казавшийся совершенно раскисшим, мгновенно собрался, как стальная пружина, и в один прыжок очутился возле врага. Он неуловимо быстрым движением ткнул того в точку чуть ниже уха. Парень охнул, выронил пистолет и обрушился на пол. Самое удивительное, что Андрей успел еще в воздухе подхватить его оружие, чтобы оно не выдало нас, загремев по железному полу.

— Уносим ноги, быстро! — приказал Андрей страшным шепотом.

Я от всего увиденного и пережитого впала в какой-то ступор. Проще говоря, не могла шевельнуть ни рукой, ни ногой. Тогда Андрей пару раз ударил меня по щекам и потянул за собой к окну, через которое мы попали на эту антресоль.

От пощечин я пришла в себя. Это было не больно, но унизительно, я хотела высказать Андрею все, что о нем думаю, но он тащил меня, как буксир, не давая времени на разговоры.

— Обязательно было по лицу? — все же выговорила я обиженно, когда мы выбрались на лестницу.

— Обязательно, — отмахнулся Андрей, — под ноги смотри, потом выскажешь мне все свои обиды...

— И выскажу! — Я всхлипнула, но чуть не сорвалась с лестницы и решила действительно оставить все переживания и выяснение отношений на потом, когда мы будем в более безопасном месте.

Взяв себя в руки, я довольно ловко спустилась по железной лесенке. Внизу меня уже дожидался Андрей, он помог мне спрыгнуть, и мы побежали через пустырь к лесу. Сзади, со стороны здания, раздались крики.

— Кажется, его уже нашли! — озабоченно проговорил на бегу Андрей. — Скорее к лесу!

Я и так бежала что было сил. Наконец мы поравнялись с первыми деревьями. Сзади донесся лай собак.

— Скверно! — выдохнул Андрей и потащил меня в сторону.

— Куда ты? — я попыталась вырвать у него руку. — Вот же она, тропинка, по которой мы пришли!

— На тропинке собаки нас быстро найдут! — отозвался Андрей, не выпуская мой локоть. — Не спорь со мной, сейчас не самое подходящее для этого время!

— А здесь болото! — испуганно проговорила я. — Утонем же!

— Это еще вопрос. А вот если нас догонят, тогда нам точно крышка! Сейчас самое главное — сбить собак со следа.

Он подобрал какую-то хворостину, прощупал ею дно широкой лужи с мутной красноватой водой и решительно вошел в нее. Я секунду колебалась, но собачий лай приближался, и пришлось последовать примеру Андрея.

Ноги по колено погрузились в холодную воду. Дно пружинило и раскачивалось, как надувной матрас, и понемногу опускалось под моей тяжестью.

— Иди быстрее, не останавливайся на месте! — прошептал Андрей, повернувшись ко мне. — А то действительно провалишься!

Мы шли так несколько минут и наконец выбрались на сухой островок. Андрей раздвинул кусты и подтолкнул меня в спину:

— Прячься сюда, быстро!

Мы скрылись за кустами, Андрей расправлял ветки, чтобы скрыть наши следы. Наступила тишина, нарушаемая только быстро приближающимся собачьим лаем. Я покосилась на Андрея и вполголоса проговорила:

— Ты что — действительно программист? Что-то не похоже! Ведешь себя, как Джеймс Бонд и Бэтмен в одном флаконе! Уж очень ты подготовленный программист!

— В стрелялки-догонялки много играю! — усмехнувшись, ответил Андрей и поднял палец: — Тише! Потом поговорим!

Едва мы замолчали, в лесу, совсем близко от нас раздался лай. Там, где мы прошли всего несколько минут назад, показались два огромных черных добермана. С хриплым лаем, пригнувшись к земле, они бежали по нашим следам. За ними едва поспевали четверо бойцов в камуфляже, с автоматами наперевес.

Вдруг собаки завертелись на месте и разочарованно завыли. Люди догнали их, остановились и огляделись по сторонам. Нас отделяло от преследователей не больше ста метров — сто метров болота.

Андрей прижал палец к губам и распластался по земле, слившись с ней, как мох или лишайник. Я последовала его примеру.

— Черт, собаки потеряли след! — проговорил один из бойцов.

Голос раздавался так отчетливо, как будто нас разделяло всего несколько шагов. Должно быть, на болоте звуки разносятся особенно далеко.

— Они где-то тут, рядом! — выкрикнул второй голос.

— Ну и что — ты полезешь в это гребаное болото? Погляжу я на тебя! Флаг в руки, барабан на шею! Лично я не собираюсь здесь сдохнуть! Другие планы имеются! И вообще, откуда ты знаешь, в какой стороне их искать? Что же, весь лес будем прочесывать?

— Если мы вернемся ни с чем, шеф с нас шкуру сдерет!

— Скажем, что они на наших глазах провалились в трясину, и дело с концом! Утонули! Нет человека — нет проблемы!

Негромко переругиваясь, бойцы двинулись по тропинке обратно к ангару.

Я приподнялась, собираясь вернуться на тропинку.

— Лежи! — прошипел Андрей. — Нужно выждать еще какое-то время, чтобы убедиться, что они не вернутся!

Мы пролежали на этом островке еще целый час. Хоть день был теплый, но я совершенно замерзла от влажной земли, да еще и с мокрыми ногами. Однако я послушно лежала. Перед моими глазами стоял разрезанный лучом человек, и очень не хотелось повторить его судьбу.

Наконец Андрей решил, что прошло достаточно времени, и поднялся. Мы снова перебрались через болото, палкой прощупывая перед собой почву, дошли до тропинки и двинулись по ней.

Обратная дорога показалась бесконечной. Мокрые кроссовки натерли ноги, и сил уже совершенно не осталось, когда мы наконец добрались до спрятанного в кустах мотоцикла. Андрей выкатил его на бетонку, включил зажигание, я устроилась у него за спиной и вздохнула с облегчением. Можно было хоть ненадолго расслабиться, дать передохнуть натертым и гудящим ногам.

Мотоцикл помчался по ровной бетонке, встречный ветер трепал мои волосы, и казалось, что мы на скорости в сто пятьдесят километров в час уносимся от всех неприятностей, но, когда до конца дороги оставалось совсем чуть-чуть, мы увидели, что она перегорожена двумя здоровенными джипами.

— Держись! — крикнул Андрей, на секунду обернувшись ко мне.

Я изо всех сил вцепилась в его куртку, так что от напряжения побелели костяшки пальцев. Мотор взревел, и мотоцикл с еще большей скоростью понесся на препятствие. Я в ужасе сжалась в комок: казалось, еще немного, и мы вдребезги разобьемся. Теперь мне уже хорошо были видны перегородившие бетонку машины и сгрудившиеся возле них люди. Они отступили за свои джипы, кто-то уже вытаскивал оружие.

Когда до заграждения оставалось метров двадцать, Андрей резко развернул руль, и мотоцикл, накренившись и едва не опрокинувшись на дорогу, слетел с бетонки. Меня резко подбросило, так что я чуть не прикусила язык, но не разжала рук и осталась в седле мотоцикла.

Съехав с дороги, мотоцикл помчался между деревьями, угрожающе кренясь и едва не налетая на стволы огромных сосен. К счастью, лес в этом месте был довольно чистый, без подлеска и бурелома. Сзади раздались разочарованные крики, хлестнула автоматная очередь, совсем рядом с нами перерубив тонкую сосенку. Мотоцикл петлял между стволами, постепенно удаляясь от дороги. Выстрелы смолкли — видимо, наши противники поняли их бесполезность. Андрей понемногу начал забирать вправо, и через несколько минут мы выехали на проселочную дорогу. Позади слышался рев автомобильных моторов.

— Они нас все еще преследуют! — выкрикнула я, стараясь перекричать мотор мотоцикла и встречный ветер.

— Знаю! — огрызнулся Андрей, снова увеличивая скорость. — Главное, держись за меня!

Проселок вывел нас на шоссе, и вскоре впереди показались постройки станции Девяткино. Сзади неумолимо приближались джипы наших преследователей.

Когда их отделяло от нас не больше ста метров, мы выехали к железнодорожному переезду. Шлагбаум был опущен, со стороны города к переезду приближался товарный состав. Андрей еще прибавил газа и понесся прямо на шлагбаум. Я в ужасе закрыла глаза, ожидая неминуемого удара.

Однако ничего не произошло, нас только подбросило на переезде. Я открыла глаза и обернулась. Мы миновали переезд, протиснувшись в просвет между краем дороги и шлагбаумом. Локомотив товарного поезда наплывал на просвет, сквозь который виднелись два едва успевших затормозить джипа и выскочившие из них матерящиеся бойцы.

— Вот теперь, кажется, оторвались, — удовлетворенно проговорил Андрей, взглянув на плывущий мимо бесконечный состав. — Вагонов сто, не меньше, пока он проедет, мы уже будем в городе!

Однако не успели мы отъехать от переезда, как в небе раздался рокот. В первый момент я не обратила на него внимания, но этот звук приближался, нарастал и через минуту стал оглушительным. Я подняла голову и увидела стремительно несущийся над нами вертолет. Он был так близко, что я могла разглядеть мелкие детали корпуса.

Дверь на боку винтокрылой машины распахнулась, на подножку выбрался человек в камуфляжном комбинезоне. Он был пристегнут за пояс страховочным тросом, в руке держал винтовку.

— Андрей, берегись! — крикнула я. — Над нами снайпер!

— Вижу, — отозвался он сквозь зубы.

Стрелок поднял винтовку, навел на нас прицел. Андрей резко повернул руль, заложив вираж. В ту же секунду винтовка в руках снайпера дернулась, справа от мотоцикла раздался хлопок, и припаркованная возле тротуара машина осела набок — у нее прострелили колесо.

— Что они себе позволяют, — проговорила я, крепче вцепившись в Андрея, — мы что, в какой-нибудь горячей точке? И где, интересно, милиция? Когда не надо, они торчат на каждом углу...

Андрей ничего не ответил: ему было не до того. Он мчался, закладывая крутые виражи, чтобы не дать стрелку прицелиться. Впереди показался бетонный мост. Стремительно изогнутой дугой он навис над дорогой, и несущиеся по нему машины словно летели по небу. Именно к этому мосту и направил Андрей свой мотоцикл.

Мы въехали под мост, и Андрей остановил мотоцикл, не глуша мотор. Вертолет пророкотал над нами и начал удаляться.

— Долго мы здесь не просидим, — озабоченно сказал Андрей. — Сейчас они свяжутся с джипами и сообщат, где мы прячемся. У нас в запасе не больше десяти минут.

Вертолет, плавно накренившись, пошел на разворот. Андрей прикинул расстояние до него и крикнул мне:

— Держись!

В ту же секунду мотор мотоцикла взревел, машина понеслась в обратную сторону — туда, откуда мы только что приехали.

— Что ты задумал? — крикнула я сквозь ветер. — Мы же сейчас встретим джипы!

Андрей ничего не ответил. Он только ниже пригнулся к рулю и прибавил газу.

А сзади нарастал рокот винта. Вертолет неумолимо приближался.

Я пыталась понять, что задумал Андрей.

Впереди показалось длинное высокое здание. Мы поехали вдоль него, возможности маневра уменьшились. Вертолет нагонял нас. Он снова опустился и летел теперь почти рядом с мотоциклом на небольшой высоте. Снайпер поднял винтовку и не торопясь навел на нас прицел. Я отчетливо видела его молодое, сосредоточенное лицо. Ствол винтовки медленно двигался. Казалось, еще секунда, и все будет кончено. Я сжалась, ожидая смертельного удара...

Тем временем мотоцикл доехал до конца здания и стал огибать его. Вертолет тоже пошел на поворот. Снайпер на подножке качнулся и замер, удерживая равновесие. Мы завернули за угол здания... и тут я поняла, что задумал Андрей.

За домом был пустырь, по которому проходила линия электропередачи. Связка толстых проводов, прогибаясь под собственной тяжестью, висела между ажурными металлическими опорами. Наверное, Андрей хорошо знал этот район и целенаправленно вел сюда наших преследователей.

Пилот вертолета увидел линию электропередачи слишком поздно. Он попытался развернуться, но громоздкая машина была слишком тяжела и не смогла погасить скорость. Я увидела лицо снайпера, перекошенное от ужаса: он смотрел на неумолимо приближающиеся к нему провода...

Андрей резко бросил мотоцикл в вираж. На этот раз он хотел уйти как можно дальше от места аварии, чтобы не попасть под падающий вертолет. Я повернулась, как зачарованная следя за происходящим, и увидела, как огромные лопасти разрубили провода. Брызнул сноп ослепительных искр, лопасти винта переломились, вертолет тяжело накренился, на какое-то время завис, как бы в раздумье, и наконец рухнул на землю. Над местом его падения вспухло круглое пыльное облако, тут же окрасившееся темно-багровым цветом пламени, и только секунду спустя раздался раскат взрыва. Куски покореженного металла разлетелись в разные стороны, один из них упал совсем рядом с нами. Я на какое-то время оглохла и никак не могла понять, что мне говорит Андрей. Мне казалось, что он просто, как рыба, беззвучно открывает рот. Я переспросила его и не услышала своего собственного голоса.

Наконец звуки прорезались, и я расслышала слова Андрея:

— Ну, теперь, я думаю, мы точно оторвались...

— Ничего себе! — проговорила я потрясенно. — Это ты называешь «оторваться»? Да уж, оторвались мы по полной! Все-таки признайся, кто ты такой? Агент десяти разведок?

— Я же тебе сказал — программер! — отмахнулся Андрей и рванул мотоцикл с места. — В любом случае надо отсюда срочно сматываться, а то скоро здесь будет слишком людно!

Действительно, из-за ближайших домов уже раздавались сирены пожарных машин.

Удалившись от места крушения вертолета, Андрей затормозил и достал свой мобильник.

Взглянув на меня, он пробормотал, как бы оправдываясь:

— Сама понимаешь, домой нам возвращаться никак нельзя, а о Рэе нужно позаботиться...

Он набрал номер и быстро проговорил:

— Леха, слушай внимательно, повторять не буду. Я на какое-то время исчезну, так фишка легла. Забери Рэя к себе, буквально на пару дней. Как только можно будет, я с тобой свяжусь. Спасибо за все, старик! — Он выключил мобильник и бросил его в мусорный контейнер.

— Ты чего? — удивленно протянула я. — Хороший телефон...

— Он засвечен, — ответил Андрей, снова набирая скорость. — Нас по нему опять могли бы вычислить...

Выбросив телефон, он резко изменил направление. На этот раз мы поехали на Петроградскую сторону.

Пожилой бомж по кличке Керосиныч не поверил своим глазам. Он открыл мусорный контейнер, рассчитывая найти там пару-тройку пустых алюминиевых банок из-под пива, в случае большой удачи могла попасться и пустая бутылка, но такого редкостного везения он никак не ожидал!

На самом виду, поверх груды мусора, красовался новенький мобильный телефон!

Керосиныч осторожно огляделся. Вдруг тот придурок, который разбрасывается телефонами, уже опомнился и бежит обратно, чтобы забрать свое имущество? Или, того хуже, дорогую игрушку подбросили нарочно, чтобы посмеяться над бедным человеком? Говорят, по телевизору показывают такую передачу, как-то она называется... скрытая камера, что ли...

Слово «камера» Керосинычу определенно не нравилось, и он еще раз внимательно осмотрелся по сторонам.

Но никого поблизости не было, и бомж осторожно вытащил свою дорогую находку, торопливо спрятал в засаленных лохмотьях и припустил прочь от мусорного бака.

Теперь нужно было срочно реализовать телефон.

Керосиныч направился к хорошо знакомой ему торговой точке — круглосуточной аптеке «Мандарин». В этой аптеке работала Нинка, добрая душа, которая иногда в долг давала старому страдальцу пузырек настойки овса или боярышника. Но сегодня, как назло, вместо Нинки за прилавком стояла ее сменщица Анфиса, худая и нервная молодая девица с выпученными по причине больной щитовидки глазами. Увидев на пороге бомжа, она завопила:

— А ну, вали отсюда, клоп помойный! После тебя аптеку на дезинфекцию закрывать придется! Сколько раз тебе говорила, чтобы ноги твоей здесь не было! Всех покупателей мне распугаешь!

— Фисочка! — проговорил Керосиныч, умоляющим жестом сложив руки на груди. — Ну чего же ты так себя, извиняюсь, изводишь? Сама же знаешь, нервные... эти... клетки, они же не восстанавливаются!

В прошлой своей жизни Керосиныч некоторое время был лаборантом в институте, нахватался у образованных коллег разных умных слов и выражений и любил иногда ввернуть их в разговоре.

— Сказано тебе — вали отсюда! — взвизгнула Анфиса. — Все равно ничего тебе даром не дам!

— А мне и не надо, — смиренно сообщил бомж.

— Так чего же ты тогда приперся? — в голосе Анфисы звучало явное недоверие, но она, по крайней мере, несколько понизила тембр. — Чего же ты сюда притащился, если тебе ничего не нужно?

— Не то чтобы мне ничего не надо... — заюлил Керосиныч, — а вот насчет того чтобы даром, это, Фисочка, можешь не беспокоиться!

— Что ж, — недоверчиво поинтересовалась аптекарша, — у тебя деньги имеются? Где это ты так разжился?

— Деньги — не деньги, — солидно проговорил бомж, — а ценная вещь действительно имеется! — И он с гордостью выложил на прилавок свою дорогую находку.

Анфиса уставилась на маленький изящный аппарат.

Ее раздирали противоречивые чувства.

С одной стороны, не хотелось связываться с бомжом — и грязь от него, и инфекция, и опять же, неизвестно, каким темным путем раздобыл он телефон.

С другой стороны, Анфиса давно мечтала о таком аппарате, а денег на новый у нее не было. Конечно, модель была скорее мужская, но кто так уж обращает на это внимание!

— Где ты это спер? — спросила недоверчивая девушка, одновременно протирая вожделенный мобильник перекисью водорода.

— Обижаешь, Фисочка! — проговорил бомж, заискивающе поглядывая на восходящую звезду фармацевтики. — Я эту... законность соблюдаю! Чтобы чего спереть — это никогда! Кого хошь спроси! Всякий тебе скажет: Керосиныч мужик честный, Керосиныч чужого не тронет!

— Так где же ты, честный, такую дорогую вещь раздобыл? — осведомилась Анфиса, любуясь модной игрушкой.

— Это мне друг подарил, — быстро сочинил Керосиныч. — На, говорит, тебе подарок на день рождения, из большого к тебе уважения дарю! Как ты, Керосиныч, есть умный и... этот... ерундированный мужик!

— Друг, говоришь? — с сомнением переспросила девушка. — И сколько же ты, ерундированный, за эту вещь хочешь?

— А это, красавица, тебе виднее, — засуетился бомж, мучительно прикидывая, как бы не продешевить и в то же время как бы не упустить покупательницу излишне высокой ценой.

— Сто рублей! — заявила Анфиса, придвигая к себе мобильник.

— Ну, Фисочка, пожалей старика! — заныл Керосиныч. — Такая вещь дорогая, а ты говоришь — сто! Хоть бы уж двести...

— Сто пятьдесят! — сказала Анфиса, зная, что бомж согласится. Тем более что больше названной суммы у нее все равно не было.

Керосиныч хотел было уже с тяжелым вздохом согласиться на предложенную сумму, как вдруг двери аптеки с грохотом распахнулись, и в тесное помещение ворвалось несколько вооруженных людей в масках и пятнистых камуфляжных комбинезонах.

— Всем стоять! — заорал возглавлявший группу коренастый широкоплечий мужчина. — Кто шевельнется, стреляю без предупреждения!

Впрочем, он тут же разглядел, что в обозримом пространстве нет никого, кроме перепуганной девчонки и грязного бомжа.

Вслед за спецназовцами в аптеку вошел человек в хорошо сшитом сером костюме. Окинув помещение цепким наблюдательным взглядом, он выхватил у Анфисы злополучный телефон, внимательно оглядел его и сунул в пустой полиэтиленовый пакет. Спрятав этот пакет в карман, он достал оттуда собственный мобильник и набрал на нем номер.

— Шеф, — вполголоса проговорил человек в сером, — пустой номер, объект выбросил тот телефон. Есть, вас понял.

Через секунду помещение опустело. Исчез человек в сером, исчезли вооруженные люди, только Анфиса и Керосиныч стояли друг против друга, удивленно хлопая глазами и думая, померещилась ли им вся предшествующая сцена.

«Надо было на сто рублей соглашаться! — мысленно сокрушался Керосиныч. — Глядишь, и успел бы деньги взять, а обратно я их ни в жизнь бы не отдал!»

— А ну, вали отсюда, урод заразный! — завопила, опомнившись, Анфиса. — Так и знала, что от тебя ничего не будет, кроме неприятностей! Топай к себе на помойку, и чтобы ноги твоей здесь больше не было!

— Не кипятись, Фисочка, — с грустным вздохом проговорил Керосиныч.

Он развернулся и побрел прочь, к знакомому мусорному баку. Там вполне можно было найти несколько алюминиевых банок из-под пива, а если повезет — то и пустых бутылок...

В Петербурге нет улицы Анны Ахматовой, нет хотя бы переулка Михаила Зощенко. Да что уж там — нет даже площади Александра Блока! Ну, что поделать — не хватило на этих писателей названий... город-то маленький, как сказал герой одного фильма! Но вот писателю Алексею Топтыгину, автору романа «Вперед, концу навстречу» и пьесы «Большой надой», повезло больше, его именем названа улица в самом центре Петроградской стороны. Улица, правда, всего на десять домов, но хорошо известная каждому жителю города, потому что именно на этой улице, в доме номер шесть издавна располагается студия нашего основного телевизионного канала. Зачастую так и говорят, вместо названия канала упоминая адрес — Топтыгина, шесть.

Когда-то этот канал был очень популярен, его транслировали на всю (или почти всю) страну, из этой студии вышли многие известные тележурналисты. Однако время прошло, популярность канала сошла на нет, журналисты разлетелись по другим, в основном московским каналам, а многие вообще сменили профессию, но студия осталась на прежнем месте.

Именно сюда, на Топтыгина, шесть, и приехали мы с Андреем на его верном мотоцикле.

Узнав, куда мы направляемся, я обрадовалась. Никогда прежде я не бывала на телевидении, а скажите, какой девушке это не интересно? Правда, подъехали мы не к главному входу, а к торцу здания, где виднелась маленькая и явно давно не открывавшаяся железная дверка. Андрей слез с мотоцикла, приковал своего коня цепью к фонарному столбу, полминуты повозился с замком, и мы благополучно прошли внутрь.

— Я здесь какое-то время работал, — ответил он на мой невысказанный вопрос.

— Кем?

— Программистом, — отозвался Андрей и дал понять, что сейчас не самое лучшее время для расспросов.

Мы поднялись по короткой железной лесенке, толкнули высокую дверь и оказались в бесконечном коридоре.

Честно говоря, я была разочарована.

Внутри этого здания все говорило о бедности — ободранные стены, прорванный линолеум, выщербленные ступени лестниц, перегоревшие лампы в полутемных коридорах... Я думала, что на телевидении все не так — яркий свет, роскошная отделка, шик, блеск, красота...

— И зачем мы сюда пришли? — поинтересовалась я, так и не дождавшись от своего спутника никаких объяснений.

— Ну, во-первых, мы здесь немножко отсидимся. У меня тут остались друзья, они нам помогут. А самое главное, нам с тобой нужно немножко заняться внешностью...

Он так на меня посмотрел, что я поежилась и спросила:

— А что с ней не так, с моей внешностью? Конечно, я давно ею не занималась, но все-таки...

— Ты меня не так поняла! Выглядишь ты отлично, но в этом-то и беда. Тебя слишком легко узнать, а мы в бегах. Ну ничего, Лизочка нам поможет! Она просто волшебница!

— Лизочка? — переспросила я, неожиданно забеспокоившись. — Что еще за Лизочка?

Нет, вы только поймите меня правильно. Я вовсе не претендую на какие-то особые отношения с Андреем. И то, что я была у него дома и спала в комнате его мамы, совершенно ничего не значит. Как говорится, постель — еще не повод для знакомства. И что он пару раз спас мне жизнь, тоже не считается. В конце концов, я его об этом не просила. Скорее у нас сильнейшая обоюдная симпатия с Рэем (как он там, бедняжка, без меня?)...

Но отчего-то при упоминании Андреем женского имени у меня резко испортилось настроение.

— Лизочка — она прелесть! — широко улыбнулся Андрей. — Вот увидишь, она тебе тоже очень понравится!

— Сомневаюсь, — проворчала я себе под нос, ощутив вдруг самую настоящую ревность.

Мне захотелось сделать неизвестной Лизочке какую-нибудь гадость. Осознав сей факт, я так удивилась, что встала на месте, так что Андрею пришлось подхватить меня за воротник и придать ускорение.

Мы еще немного прошли по коридору, миновали вывешенные в ряд крупные фотографии каких-то подозрительных личностей. Обычно над такими снимками пишут «Их разыскивает милиция», но над этими было написано «Новые лица старого канала».

Сразу за этими «новыми лицами» Андрей толкнул полуоткрытую дверь.

— Вот здесь и работает Лизочка... — проговорил он, входя внутрь.

— Вот сам с ней и общайся, — отозвалась я, но тем не менее шагнула вслед за ним.

За этой дверью была небольшая комната, одну стену которой занимали большие зеркала и яркие лампы, а вдоль другой стояли глубокие старомодные кресла с продавленными сиденьями и здорово потертой обивкой.

Перед зеркальной стеной, на вращающемся стуле, как в парикмахерской, сидел молодой мужчина с вытянутым лошадиным лицом и длинными черными волосами. Вокруг него крутилась полная добродушная тетенька лет шестидесяти.

— Ну, Лизочка, — капризным голосом тянул длинноволосый брюнет, — ты же видишь, что у меня справа морщинка! Надо с ней что-то делать! Не могу же я выйти под камеру в таком виде!

Я пригляделась к нему и поняла, что он вовсе не так молод, как показался с первого взгляда. Пожалуй, ему было уже за сорок, просто все его лицо было замазано разными кремами и прочими косметическими составами.

— Сделаем, Гоша, сделаем! — пообещала тетенька и вдруг заметила нас. — Ой, Андрюшка! — она всплеснула полными руками. — Сколько лет, сколько зим! Как же я рада тебя видеть! А это кто с тобой? Какая девочка хорошенькая!

Я сразу же прониклась к этой тетке симпатией.

— Лизочка, — проговорил Андрей как-то виновато, — надо бы эту хорошенькую девочку немножко изменить...

— Лизочка, мы сегодня будем работать или нет? — вмешался в их разговор забытый брюнет. — У меня через полчаса эфир!

— Не волнуйся, Гоша, все будет в лучшем виде! — И Лизочка снова взялась за свои кремы и пудры.

Через несколько минут она закончила работу и удовлетворенно произнесла:

— Ну вот, Гоша, сделали из тебя человека! Тебя такой образ устраивает?

Брюнет капризно пожевал губами, повертел головой и с тяжелым вздохом проговорил:

— Ну ничего, ничего... все равно что-то переделывать уже нет времени...

С этими словами он сбросил с плеч простыню, вылез из кресла и величественно удалился.

— Ну вот, теперь могу твоей девочкой заняться! Я хотела возразить, что я вовсе не «его девочка», но Лизавета уже усадила меня в кресло.

— Ну, что ты из нее хочешь сделать?

— Надо, чтобы ее никто не узнал. И меня вообще-то тоже... — неуверенно промолвил Андрей.

Что мне понравилось — так это то, что Лизавета не стала всплескивать руками, таращить глаза и громко вопрошать, что же такое с нами случилось. Она подошла к проблеме по-деловому.

— Надо, так сделаем, — сказала она решительно, — ты ступай к Славику, он тобой займется, а над девушкой я поколдую.

Лизавета, придирчиво осмотрев меня в зеркале, сказала:

— Тут недостаточно сделать из тебя блондинку и изменить разрез глаз! Ты слишком заметная... Вот разве что поменять возраст...

Я хотела спросить ее, как это можно поменять возраст, но не смогла открыть рта, потому что Лизавета чем-то его заклеила.

Надо признаться, что работала она на редкость приятно. Ее теплые, мягкие руки летали, едва ощутимо касаясь моего лица. Она вооружилась многочисленными кисточками, щеточками, тампонами и занялась мной вплотную.

— Ты не волнуйся, — говорила она между делом, — выполню тебя как полагается. В лучшем виде сдам Андрюше. Родная мама не узнает!

— У меня мамы нету, — неизвестно зачем брякнула я, так как в это время Лизавета расклеила мне рот.

— Да что ты? — непритворно огорчилась она. — Да как же это? Давно?

— Давно, — вздохнула я, — с самого рождения...

— Ну, девонька, досталось тебе, — сказала Лизавета, — но что уж тут поделаешь, зато в другом повезет...

— Пока не очень-то везет...

Я сама себя не понимала — с чего это мне вздумалось откровенничать с совершенно незнакомой женщиной? Но Лизавета смотрела так добродушно, и так умело и ласково прикасались к моему лицу ее руки...

— Эй! — завопила я, поглядев в зеркало. — Что это вы делаете?

Из зеркала на меня смотрело форменное чучело. Вроде бы гримерша не сделала ничего особенного — никаких нарочитых морщин, никаких синяков и мешков под глазами...

— Да на меня же смотреть невозможно! — возмутилась я.

— А ты не смотри, — ответила Лизавета и развернула стул так, чтобы мне ничего не было видно в зеркале, — вот закончу работу — тогда пожалуйста...

Я малость устыдилась — в конце концов, я сама пришла в гримерку и просила изменить внешность. А сейчас переживаю, что красоту мою спрятали... А если честно, то красота не принесла мне в жизни ничего хорошего. Правильно говорила тетя Галя — не родись красив, а родись счастлив...

— Ты что это пригорюнилась? — тут же уловила Лизавета мое настроение. — Не навсегда же я тебя состарю...

Чтобы отвлечься, я стала рассматривать фотографии. Все свободные места на стенах в гримерке были увешаны фотографиями. Снимки были любительские, некоторые вообще старые, черно-белые. Изображены на них были разные люди в театральных и обычных костюмах, в гриме и без. Люди смеялись, разговаривали, что-то делали, но никто из них специально не позировал.

Вот какая-то девица в купальнике и босиком стоит посреди Невского проспекта, и, только приглядевшись, можно заметить, что дома и магазины сзади нарисованы. Вот старик с седой бородой сорвал с себя парик и бросил его в воздух, как шляпу. А вот... я не поверила своим глазам.

На фотографии была компания на природе. То есть видно было, что люди не просто выехали на шашлычки, а занимались делом, и теперь просто отдыхают. Под елью присели двое — оператор с камерой и молодая женщина в джинсах и длинном желтом свитере. Рядом стоял парень в бейсболке и наливал из термоса кофе или чай. И вся троица смотрела на четвертого человека, очевидно, он что-то им говорил. Он стоял чуть в стороне, но получился отлично. Короткие темные с проседью волосы, яркие глаза, лет сорока на вид... Несмотря на то что здесь на снимке он выглядел совсем не так, как в жизни, я узнала его сразу. Я видела его, избитого и окровавленного, в ангаре, где мы недавно были с Андреем. Я видела его смерть.

— Что с тобой? — Лизавета почувствовала мое состояние. — Что ты дергаешься?

— Кто это? — Я не могла оторвать взгляд от снимка, и она тотчас все поняла.

— Вот этот, справа? Это Леня Погорельский, журналист, — в голосе Лизаветы прозвучала сильная боль. — Ты его, наверное, по телевизору видела, еще раньше... Все они тут у меня висят, все в моих руках побывали, я ведь здесь уже больше тридцати лет работаю.

Она вдруг отошла в сторонку и часто-часто заморгала, стараясь удержать набежавшие слезы.

— Ты извини, — сказала она сдавленным голосом, — как вспомню про Леню, так плакать начинаю. Пропал ведь он, два месяца назад пропал под Урус-Мартаном. Полетели они туда что-то снимать, да машину их отбили от колонны.

— И что? — спросила я, хотя прекрасно знала — ЧТО. Ведь именно сегодня я видела, ЧЕМ все закончилось.

— Да что... — голос у Лизаветы стал тверже, — шофера убили, оператора чуть живого нашли у дороги, так с тех пор в госпитале и лежит. А Леня пропал, как в воду канул. Ясное дело — в плен взяли. Искали его, обращались к этим извергам — ни слуху ни духу. Думали, выкуп потребуют, Антон Иванович хлопотал... Ничего. Держат, наверное, где-то в горах, если не убили. Если бы ты знала, какой парень был...

Теперь я вспомнила это имя — Леонид Погорельский. И верно, месяца два назад что-то такое говорили в новостях, что он пропал. И фотографию показывали, и его передачи. Свекровь вечно смотрит новости, а еще выписывает в своей библиотеке кучу газет и делает тематические подборки. Меня она прорабатывала еще и за то, что я совершенно не интересуюсь политикой. Но про Погорельского даже я слышала. Как же я сразу-то этого мужчину не узнала? Это для Лизаветы он парень, она его много лет знала...

— Веришь ли, как мимо церкви иду, всегда свечку ставлю за здравие, — говорила Лизавета, — авось поможет ему...

— Не надо за здравие... — пробормотала я едва слышно и тут же опомнилась и прикусила язык.

Но слово — не воробей.

— Ты что-то знаешь? — вскинулась Лизавета.

— Нет, ничего...

— Эй, девушка, не шути так! — вскричала она. — Я ведь с лицом работаю. Даже если ты соврешь, лицо-то всегда правду скажет.

Я вдруг сильно испугалась и закричала:

— Да что вы ко мне пристали! Не знаю я ничего! Отпустите меня!

— И куда же ты в таком виде пойдешь? — резонно возразила Лизавета. — Все равно ко мне вернешься... Ты только скажи, живой он или мертвый, чтобы уж надежды не было.

И что бы сделал на моем месте нормальный человек? Он от всего бы отпирался, стоял насмерть. Не знаю, мол, ничего и не ведаю. Впрочем, нормальный человек никогда не оказался бы на моем месте. Только я, полная идиотка без царя в голове, как говорила тетя Галя, могла вляпаться в такую историю. И вместо того чтобы послать Лизавету подальше, я ей все рассказала. Как полезли мы с Андреем в ангар, и всю ужасную сцену с испытанием оружия и убийством.

— Точно это он был? — настойчиво спрашивала Лизавета.

— На всю жизнь запомнила! — честно ответила я. — Все перед глазами стоит.

— И не похоронят его...

— Там нечего хоронить! — ляпнула я сдуру.

— Вот что, — сказала Лизавета решительно, — сейчас идем к Антону Ивановичу. Он человек влиятельный, с этим делом разберется.

— Что уж теперь разбираться, — пошла я на попятный, — когда все кончено.

— Да нельзя же все так просто оставить! — Лизавета вцепилась в меня как клещ. — Идем!

— Да вы что? — я вскочила с кресла. — Я не могу. Меня и так ищут! Вашему Погорельскому уже все равно, а мне жизнь дорога, как память! Мне и в своей-то ситуации не разобраться, и Андрей...

— Мы вот что сделаем, — Лизавета была тверда, как гранитная скала, — мы Антону скажем, что ты там случайно оказалась — ну, за грибами тетка пошла, да не на то наткнулась. Ну-ка...

Она ловко натянула мне на голову седоватый паричок, пригладила, еще немного поработала с лицом... В результате из зеркала на меня смотрела простоватая тетка прилично за сорок.

Лизавета выдала мне из своих запасов поношенный спортивный костюмчик, купленный когда-то на рынке, и голубые кеды. Поверх парика она повязала мне темный старушечий платок.

— Зовут тебя Анна Захаровна, ты соседка моя по старой квартире, — внушала Лизавета. — Малость с приветом, но соображаешь. Пройдись по комнате!

Я представила себя немолодой, уставшей от забот и безденежья. Таких теток в аптеке навидалась предостаточно, так что я быстро прониклась.

Лизавета мою походку одобрила, сказала, что у меня талант и чтобы я не забывала говорить низким усталым голосом. Она позвонила куда-то по телефону и поинтересовалась у неизвестной Леночки, на месте ли Антон Иванович. Там ответили, что на месте, и мы пошли.

Была у меня мысль сбежать по дороге, но Лизавета крепко держала меня за руку.

— Ты не бойся, — внушала она. — Антон — мужик неплохой, сам всего достиг. Они с Леней лучшие друзья были, так что за его смерть он отомстит.

Я запоздало сожалела о содеянном и кусала губы. Но делать нечего, придется беседовать с Антоном Ивановичем.

— Лишнего не болтай, — строго предупредила Лизавета, — он этого не любит. Говори по делу.

Антон Иванович оказался крепеньким мужичком с круглой, как шар, бритой головой. Он был предупрежден о нашем приходе, поэтому не очень удивился.

— Ну, что у тебя за дело? — отрывисто бросил он Лизавете. — Говори коротко.

— Я вообще говорить не буду. Вот она будет, — спокойно сказала Лизавета, — она про Леню кое-что знает.

Антон Иванович поглядел на меня с легким пренебрежением, потом перевел глаза на Лизавету и поднял брови.

— Тут такое дело... Это соседка моя бывшая, Анна. Вот утром пошла она за грибами в сторону Кутузовки, это за Девяткином.

— Знаю, где Кутузовка, — сказал Антон, — с чего это тебя туда понесло?

— Так за грибами же! — Я всплеснула руками и затараторила быстро-быстро: — За подосиновиками, там в елочках ужас до чего подосиновики крепкие! А сейчас как раз им время. Я всегда в лес одна хожу, по своим местам.

— Это точно, — подтвердила Лизавета.

— Ты помолчи пока, — велел Антон Иванович.

— Иду это я себе, а там какие-то люди с оружием дорогу перегородили и не пускают, — вдохновенно рассказывала я, — меня и развернули, только если я чего-то решила, то обязательно сделаю.

— Ну и как ты прошла?

— По тропиночке, — сообщила я, — там от бетонки тропиночка такая начинается через болото. Как увидишь сломанную елку, так, значит, тропиночка рядом. Через болото я прошла, а дальше лесом.

И я подробно рассказала, как промочила ноги, потом увидела большое здание, похожее на ангар. Решила, что смогу там немного обсушиться и зашла в боковую дверцу, чтобы меня никто не заметил.

В этом месте Антон Иванович стукнул кулаком по столу и засопел, как сопит недовольный ежик. Только еж при этом ощетинивается иголками, а Антон был наголо бритый. В процессе моего изложения событий Антон все больше мрачнел, а когда услышал про гибель Погорельского, то вскочил из-за стола и забегал по комнате.

— Как увидела я такой ужас, так чуть со страху там на месте не умерла, — продолжала я рассказывать чистую правду, — потихонечку выбралась оттуда — и деру через болото.

— И никто тебя не видел? — с сомнением спросил Антон. — Хотя что это я, если бы видели, то живой бы не выпустили. Точно это Леонид был?

— Точно, — закивала Лизавета, — она его признала.

— Ты вообще выйди из кабинета, — приказал Антон и повернулся ко мне. — Анна, говоришь? А фамилия есть у тебя?

— Конопелько, — всунулась в дверь Лизаветина голова, — Анна Захаровна Конопелько!

Антон Иванович сделал движение бровями, и Лизавета испарилась, крикнув на прощанье, чтобы он меня не обижал. Антон подумал немного, снова засопев, после чего взялся за телефонную трубку, переключив телефон на свой кабинет. Даже я, мало его зная, сообразила, что ему очень не хочется звонить.

— Эх, Ленька, — тихонько вздохнул он, — как же ты так...

Он достал записную книжку и долго звонил куда-то по телефону, причем набирал разные номера. Говорил он отвернувшись и вполголоса, я не слишком прислушивалась. Мне было очень неуютно и хотелось скорее удрать. Еще мне было страшно подумать, что скажет Андрей, когда узнает, какого я сваляла дурака.

— Может, я пойду? — тоскливо спросила я.

— Сиди! — рявкнул Антон и тут же стушевался, махнув мне рукой, чтобы замолчала.

Голос у него стал вкрадчивым и тихим, сам он еще словно уменьшился в росте.

— Александр Трофимович, — прошелестел Антон, — имеется очень интересная для вас информация... Деревня Кутузовка... да-да, а у меня есть свидетель, что именно там погиб Погорельский. И еще там многое по вашей части... Понял!

Антон Иванович бросил трубку и тут же схватил другую, с соседнего аппарата. В эту трубку он крикнул совсем другим голосом — командным, повелительным и даже хамским:

— Володя, подавай машину!

Затем он выкатился из-за стола, посмотрел на меня исподлобья, засопел рассерженным ежиком и мрачно проговорил:

— Ну, смотри у меня, Анна! К такому человеку едем... к такому... он нас с тобой обоих съест и не поморщится!

— Зачем же к такому своей волей идти? — поинтересовалась я, изображая полную наивность.

— Затем, что только такие люди что-то могут сделать! — пояснил Антон, широко открывая дверь кабинета, и засеменил короткими ножками по длинному полутемному коридору.

Если само здание телестудии давно и безнадежно просило ремонта, то машина Антона Ивановича была новенькая и просто немыслимо роскошная. Я вообще-то не очень разбираюсь в марках автомобилей, но по случайности знала, что косая полоса на морде — фирменная принадлежность «Вольво». Правда, те «Вольво», которые я видела прежде, отличались рублеными квадратными формами, а у этой были удивительно красивые закругленные обводы и еще замечательный цвет — кофе с молоком, а внутри — мягкие бежевые кожаные сиденья...

Антон перехватил мой восхищенный взгляд. Видимо, машина была его большой любовью, потому что лицо у него сразу потеплело, а когда мы уселись внутрь и я буквально утонула в кожаном великолепии, он громко засопел и ткнул пальцем в небольшой экранчик на разделявшем нас подлокотнике:

— Вот, тут у меня видео... если, мало ли, в дороге материал какой-то нужно отсмотреть...

В этом было такое милое и наивное мальчишеское хвастовство, что я невольно улыбнулась. Вот ведь, я ему совсем не должна быть интересна в своем теперешнем образе, но не может не распустить хвост...

— Куда едем, Антон Иванович? — спросил, обернувшись к нам, водитель, тяжеловесный мрачный дядька лет пятидесяти.

— В «Оружие», Володя! — распорядился Антон и откинулся на бежевую кожу сиденья.

Машина мчалась как по облаку. Мне в жизни не приходилось путешествовать с таким комфортом. Казалось, все рытвины и ухабы, которыми изобилуют улицы нашего города, куда-то подевались, как будто перед нами ехала специальная бригада дорожных рабочих, которая их спешно заделывала.

День у меня был такой долгий и трудный, я так устала, что начала засыпать, убаюканная мягким покачиванием роскошного авто. Но не успела я закрыть глаза, как мы остановились. Наша машина стояла перед железными воротами, и к ней шагал прапорщик с висящим на груди автоматом.

— Пропуск! — проговорил он не терпящим возражений голосом.

Антон опустил стекло со своей стороны, выглянул в окно и заискивающим тоном проговорил:

— К Лосеву Александру Трофимовичу. Вас не предупредили?

Я обратила внимание на то, как изменился Антон. Из него выветрилась вся начальственная вальяжность, он стал робким и неуверенным.

Прапорщик с сомнением оглядел всех нас и хотел что-то сказать, но в это время у него за спиной, возле самых ворот, под выкрашенным зеленой масляной краской защитным козырьком зазвонил телефон. В два больших шага дойдя до места, прапорщик снял трубку и гаркнул:

— Четвертый пост!

После этого довольно долго слушал и наконец, вытянувшись по стойке смирно, четко проговорил:

— Так точно! Слушаюсь!

Тем временем я огляделась. Собственно, глядеть особенно было не на что — высокая бетонная стена, железные ворота, возле них прикреплена солидная бронзовая табличка с лаконичной надписью: «Концерн «Оружие».

Повесив трубку, он вернулся к нашей машине. Увидев перемены в лице прапорщика, Антон тоже приободрился. Однако прапорщик не спешил нас пропускать. Он наклонился к окну, протянул руку и прежним требовательным тоном проговорил:

— Документы!

Антон подал ему какую-то книжечку, водитель Володя передал свои права. Очередь дошла до меня. Я пожала плечами и как могла растерянно проговорила:

— Дяденька, а у меня с собой нет документов!

Прапорщик только открыл рот, чтобы высказать, что он обо мне думает, но Антон возбужденно засопел, потянулся к нему и что-то горячо зашептал. Сверхсрочник с интересом взглянул на меня, отступил от машины и равнодушно проговорил:

— Проезжайте!

— А что вы ему такое сказали? — поинтересовалась я, когда наша машина въехала в большой зеленый двор.

— Неважно, — проговорил Антон, снова засопев, как рассерженный ежик. — Меньше знаешь, крепче спишь!

Володя остался в машине, а мы с Антоном вошли в проходную. Здесь нас встретил еще один недоверчивый прапорщик, и повторилась прежняя история с телефонным звонком и переговорами вполголоса. Наконец мы поднялись по широкой лестнице, свернули в бесконечный коридор, освещенный двумя рядами унылых мерцающих ламп, и остановились перед огромной, обитой вишневой кожей дверью. Антон повернулся ко мне, снова громко засопел и сказал то ли с угрозой, то ли с надеждой в голосе:

— Ну, Анна, смотри... не подведи!

Мы открыли дверь и оказались в приемной, где царила секретарша — надменная женщина средних лет с высокой старомодной прической и узкими поджатыми губами.

— Вы записаны? — проговорила она холодно.

— Обязательно! — подобострастно отозвался Антон Иванович, прогнувшись в пояснице. — Ломаев!

Секретарша кивнула, сняла трубку какого-то особенного телефона и что-то в нее сказала. При этом нам не было слышно ни слова, как будто на это время тетка включила специальный звукопоглощающий экран. Затем она подняла на Антона глаза, нехотя разлепила свои плотно сжатые губы и милостиво разрешила:

— Проходите!

Кабинет, в который мы вошли, был огромен, как футбольное поле, и пока мы перешли его, утопая в густом зеленом ковре, солнце за окном успело пробежать по небу заметную часть своего дневного пути. В дальнем конце этого кабинета, за большим полированным столом восседал толстый дядька с багровым насупленным лицом. Честно говоря, я думала, что сейчас уже нет ни таких кабинетов, ни таких ковров, ни таких дядек. Я ошибалась.

— Ну, Ломаев, — начал красномордый дядька без всякого предисловия, — смотри у меня! Если пургу гонишь, мало тебе не покажется!

Меня он, кажется, вообще не заметил.

Антон, уменьшившийся в размерах раза в четыре, робко проговорил:

— Здравствуйте, Александр Трофимович! Вот та женщина, о которой я вам говорил!

Дядька скользнул по мне взглядом, вслепую сорвал трубку с одного из многочисленных телефонов и хрипло крикнул в него:

— Зайди!

Я думала, принимая во внимание размеры здешних кабинетов и длину коридоров, что ждать вызванного человека придется час-другой, но не успел хозяин кабинета опустить трубку на аппарат, как за нашими спинами прошелестели почти неслышные шаги и рядом с нами возник бесцветный сутулый мужчина лет сорока с маленьким черным портфельчиком в руке. Он переглянулся с Антоном и преданно уставился на Александра Трофимовича. Тот как-то специально моргнул, и вошедший присел на краешек жесткого стула. По его примеру Антон тоже пристроился на стуле и глазами разрешил сесть мне.

— Ну, — проговорил хозяин кабинета, повернувшись к Антону.

Тот, в свою очередь, уставился на меня и скомандовал:

— Давай, Анна!

Я положила руки на колени и повторила свою историю, стараясь ни на йоту не отступать от той версии, которую излагала часом раньше в кабинете Антона.

Когда я закончила, хозяин кабинета переглянулся со своим бесцветным подчиненным.

— Кустов, — проговорил тот тоном не то чтобы вопросительным, а скорее сомневающимся.

— Кустов! — рявкнул красномордый без всякого сомнения. — Он, собака, в чужой малинник влез!

Бесцветный человек повернулся ко мне и с интересом спросил:

— Как, вы говорите, выглядели те... предметы в ящиках?

— Такие продолговатые зеленые штуки... — протянула я. — Похожие на ружья, только спереди на стволе несколько насадок... а потом из этого ружья ударила молния...

— «Соболь», — проговорил бесцветный, не дослушав меня и повернувшись к своему красномордому начальнику.

— «Соболь»! — рявкнул тот и шарахнул кулаком по столу, так что на нем подпрыгнул стаканчик с остро отточенными карандашами. — Сволочь Кустов! «Чехам» такую технику гонят!

— Почему чехам? — удивленно проговорила я. — По-моему, там были какие-то... лица кавказской национальности!

Хозяин кабинета и его невзрачный помощник не обратили на мои слова никакого внимания. Они о чем-то горячо переговаривались между собой, перебрасываясь непонятными словами, а Антон придвинулся ко мне и зашептал:

— Анна, ты сиди тихо, пока не спрашивают — ничего не говори. Но вообще-то «чехами» чеченцев называют, ты что, не слышала?

Я ничего не успела ему ответить, потому что разговор между местными боссами неожиданно прекратился, бесцветный тип повернулся ко мне и спросил:

— Вы могли бы его узнать?

— Но ведь его уже узнали, — ответила я, повернувшись к Антону. — Это Леонид Погорельский...

— Я вас не о нем спрашиваю, — мужчина слегка поморщился. — Могли бы вы узнать того... ну, как вы сказали, то лицо кавказской национальности?

— Наверное, — я неуверенно пожала плечами. — Если бы я его еще раз увидела...

— Не советую, — мужчина криво улыбнулся. — Удивительно, что вы остались живы, даже один раз его увидев...

Он открыл свой портфельчик и вытащил из него стопку фотографий. Высыпав их на стол, сделал приглашающий жест:

— Взгляните, нет ли его здесь?

Я наклонилась над россыпью фотографий и увидела десяток мрачных мужских лиц, заросших до глаз черными бородами, в косматых папахах и меховых шапках... на какой-то момент я растерялась — так они все были похожи! Как среди них можно узнать того, из ангара?

Особенно увеличивала сходство лежавшая на всех этих лицах печать беспощадной жестокости и равнодушия к своей и чужой жизни...

Но вдруг перед моими глазами встала та страшная сцена в ангаре, жестокая усмешка человека в меховой папахе, зеленое продолговатое оружие в его руках...

— Вот этот, — проговорила я, отложив в сторону одну из фотографий.

— Вы уверены? — недоверчиво переспросил бесцветный мужчина.

— Да, — я решительно кивнула.

Бесцветный повернулся к хозяину кабинета и странным, взволнованным голосом проговорил:

— Бахыт Вадуфов!

Красномордый начальник еще больше побагровел, опустил глаза, как разъяренный бык, готовящийся к смертельному поединку. Казалось, сейчас он начнет рыть песок арены копытом.

— Вадуфов! — повторил он вслед за своим подчиненным и затем выдохнул с глухой яростью: — Сволочь Кустов!

— Если эти сведения верны... — начал бесцветный, но шеф не дал ему договорить. Он снова шарахнул по столу кулаком и сам поморщился от боли.

— Ну, мы, наверное, больше вам не нужны, — подобострастно проговорил Антон, медленно вставая со стула.

— Ты, Ломаев, мне больше не нужен, — ответил хозяин кабинета, не поднимая на Антона глаз.

Антон встал и потянул меня за руку:

— Пойдем, Анна, теперь они без нас разберутся!

— Куда это ты ее ведешь? — удивленно проговорил хозяин. — Я сказал, что ты мне больше не нужен и можешь идти, а ее я неотпускал, она — источник, мои люди с ней будут работать!

Я представила, какой смысл могут вкладывать в слово «работать» обитатели этого огромного здания, и похолодела. И ведь я сама, по собственной глупости заявилась сюда! Кто меня тянул за язык? Кто заставлял рассказывать о том, что я видела?

— Александр Трофимович, — испуганно заблеял Антон, — но я за нее отвечаю... я ей обещал... давал слово...

— Кто? — удивленно спросил красномордый. — Ты? Ты обещал? Да кто ты такой, чтобы что-то обещать?

— И кому вы что-то обещали, Антон Иванович? — вступил в разговор, если происходящее можно было назвать разговором, бесцветный сутулый человек. — По нашим сведениям, вы сюда приехали один... по крайней мере, на проходной никого, кроме вас, не видели...

— Но как же... — не сдавался Антон. Его губы дрожали, он перебирал руками что-то на столе и пыхтел, как испуганный ежик.

— А вот так! — рявкнул на него хозяин кабинета. — Чтобы я тебя здесь больше не видел! Ясно? И скажи спасибо...

Антон не дослушал даже, за что он должен говорить «спасибо». Его как ветром вынесло из огромного кабинета, и дверь захлопнулась за ним со страшным стуком, как крышка гроба.

Моего гроба.

Я отчетливо поняла, что не выйду отсюда.

Не из этого кабинета, конечно, этот кабинет не предназначен для того, что меня ожидает, но из этого огромного здания. Здания, куда я попала по своей собственной глупости.

Едва за Антоном закрылась дверь, бесцветный человек встал и вопросительно посмотрел на хозяина кабинета. Тот ответил ему мрачным взглядом, выразительно нахмурив брови.

Мне показалось, что эти двое, обменявшись взглядами, прекрасно друг друга поняли. Бесцветный перевел глаза на меня и коротко бросил:

— Пойдем!

— Дяденька, — жалобно забормотала я, — как же так... мне домой надо... у меня там дел невпроворот...

Я хотела еще добавить про недоеную корову, но решила, что это будет перебор, про корову этот тип точно не поверит. Хотя, кажется, он и так не слишком-то проникся моим рассказом.

Мужчина меня не слушал. Он уже вышел из кабинета, и мне ничего не оставалось, как последовать за ним. Миновав приемную и оказавшись в коридоре, бесцветный тип повернул направо, где ряды закрытых дверей уходили в бесконечную даль. На меня он, казалось, и не смотрел. Воспользовавшись этим, я оглянулась по сторонам и припустила налево, к лестнице. Однако не успела я сделать и десяти шагов, как мой бесцветный провожатый беззвучно возник передо мной. Он стоял, как прежде, ссутулившись и равнодушно глядел сквозь меня.

— Ты что же, думаешь, — проговорил он без всякого выражения, — отсюда можно так просто уйти? Да ты без меня и шагу не сделаешь! Охрана тут через каждые десять метров, и такая натасканная — хуже цепных собак! Так что ты, Анна, лучше иди рядом со мной, не нарывайся на неприятности!

И он снова засеменил в прежнем направлении.

Мне ничего не оставалось, как послушно последовать за ним.

Через несколько минут мы остановились перед закрытой дверью. Мой провожатый набрал код, заслонив от меня замок, и мы вошли в комнату.

По сравнению с кабинетом его начальника это была самая настоящая собачья конура. Здесь помещался только обшарпанный стол с компьютером и крутящееся кресло для посетителей.

— Садись, Анна! — бесцветный тип устроился за столом и указал мне на вращающееся кресло. — Или тебя по отчеству называть? Анна Захаровна? Или по фамилии? Гражданка Конопелько?

Я устроилась в кресле и уставилась перед собой жалобным и наивным взглядом глупой деревенской тетки. Это же надо какую фамилию устроила мне Лизавета! Неужели она действительно дала все данные соседки? Теперь у совершенно посторонней женщины могут быть неприятности. Хотя пока что неприятности у меня. Это даже не неприятности, это полная катастрофа!

— Нехорошо, — проговорил бесцветный тип, выдержав драматическую паузу. — Очень нехорошо.

— Что нехорошо, дяденька? — спросила я дрожащим голосом.

— За грибами, говоришь, ходила?

— За грибами, — подтвердила я, кивнув.

— И много набрала?

— Ой, совсем ничего не набрала! Как все эти ужасти увидала, так и припустила обратно...

— И как же ты, Анна, оттуда выбралась?

— По тропиночке, — ответила я честным проникновенным голосом, — по тропиночке через болото...

— Ага, через болото... — повторил мужчина за мной голосом таким же бесцветным, как он сам, и вдруг уставился на меня холодным пронзительным взглядом.

Под этим взглядом я почувствовала себя ужасно неуютно, опустила глаза и завертелась на стуле, пытаясь отодвинуться подальше.

— И про аварию вертолета в районе проспекта Руставели ты, надо понимать, ничего не знаешь? — проговорил он с холодной насмешкой. — И про стрельбу, и про преследование неизвестного мотоцикла?

— Ничего, дяденька, ничего! — я вытаращила на него глаза и правдиво захлопала ресницами.

— А я уж думал, ты сейчас еще креститься начнешь, для большего, так сказать, правдоподобия!

— А что — могу и перекреститься!

— Ты дурочку-то не валяй! — прошипел мужчина, медленно приподнимаясь из-за стола. При этом он не сводил с меня своих бесцветных пронзительных глаз.

Мне показалось, что его взгляд затягивает меня в какую-то жуткую воронку. Во рту стало сухо, как в пустом бассейне, голова закружилась, и по всему телу разлилась отвратительная слабость.

— Нехорошо, — снова проговорил он тягучим, завораживающим голосом. — Нехорошо меня обманывать! Нехорошо и глупо, потому что в любом случае я все, что нужно, узнаю! Ты, Анна, зря думаешь, что сможешь меня перехитрить...

«Вот черт! — подумала я. — Снова влипла по собственной глупости! Ну кто, спрашивается, тянул меня за язык? Ну, узнала человека на фотографии в гримерке и промолчала бы! Нет, вечно мне надо трепать языком... да и потом, когда Лизавета сказала, кто это такой, — вполне можно было спустить все на тормозах... и Антон тоже хорош, притащил меня в это змеиное гнездо и оставил им на съедение...»

— Так что, раба божья, — снова заговорил бесцветный человек, — может, сэкономишь мне время? Расскажешь сразу, как все было на самом деле?

— Все так и было! — я прижала руки к груди. — Вот честное слово, все в точности так и было!

— Прекрати! — неожиданно рявкнул он. — Прекрати идиотничать! Игры кончились! Немедленно говори — кто был с тобой?

— Никого, дяденька! — поспешно проговорила я, может быть, слишком поспешно. — В этот раз я одна в лес пошла... вот прошлый раз, в тот четверг, мы и правда вдвоем в лес ходили...

— С кем?

— С Кузьминичной, которая на почте работает... только на этот раз Кузьминична не смогла, ей газ поменять надо было, вот я одна и отправилась...

— Ну все, — мужчина сквозь зубы втянул воздух, издав настоящее змеиное шипение. — Ну все, ты меня достала! Я ведь хотел с тобой по-хорошему разобраться, без применения спецметодов... но ты, видно, по-хорошему не понимаешь...

Я смотрела на него, не в силах оторвать взгляда, как кролик не может оторвать глаз от неотвратимо приближающегося удава, но вдруг мое внимание привлекло какое-то чуть заметное движение у него за спиной. Я вздрогнула, как будто меня разбудили, и с усилием перевела взгляд.

Бесцветный тип сидел спиной к окну. За этим окном был ясный, солнечный день, по небу бежали легкие перистые облачка. Там была обыкновенная человеческая жизнь, люди спешили по своим делам, ели мороженое, загорали, влюблялись и не имели представления о том, что творится в двух шагах, совсем рядом с ними...

Но что привлекло мое внимание?

Я напрягла зрение. За окном не было ничего особенного, кроме... кроме веревки, медленно раскачивающейся прямо посреди ограниченного рамой куска неба. Веревка туго натянулась, и по ней медленно спустилась человеческая нога. Нога в черной кроссовке.

Я отвела взгляд от окна, чтобы не выдать своего волнения, и поспешно заговорила:

— Дяденька, я вам во всем признаюсь... ваша правда, хотела вам не все сказать, потому что думала — рассердитесь... но вижу, от вас ничего не скроешь! Так что я скажу всю правду, всю как есть!

— Ну? — подозрительным тоном проговорил мужчина. — Говори, что ты там надумала!

Я покосилась на окно. Теперь там виднелись уже обе ноги, больше того — появился весь человек, одетый в черный облегающий костюм, на голове его была глухая, закрывающая лицо шапочка. В прорезях этой маски виднелись блестящие глаза. Человек за окном перехватил мой взгляд и прижал к губам палец. Я быстро затараторила:

— Так что, дяденька, не одна я в лес ходила, не одна! Твоя правда! Снова мы с Кузьминичной намылились, только она просила про нее никому не говорить, потому как больничный у нее, а сама в лес пошла, так начальница ее заругает... потому, если больничный у тебя, так сиди дома и лечись, а она больничный оформила, а сама за грибами...

Бесцветный мужчина начал наконец приобретать цвет. Он стал медленно багроветь.

— Ты что, — проревел он, приподнимаясь из-за стола, — ты издеваться надо мной вздумала?

В то же время, перекрывая его крик, за окном раздался приближающийся вой пожарной сирены. Не обращая на этот звук внимания, мужчина обошел стол и склонился надо мной, угрожающе сверкая глазами.

Но в это же мгновение раздался звон стекла, и окно его кабинета разлетелось на куски. На подоконнике появилась затянутая в черное фигура. Хозяин кабинета обернулся, изумленно открыл рот и выдохнул:

— Эт-то еще что!

Он потянулся к вделанной в крышку стола кнопке, но не успел. Человек в черном бросил ему в лицо какой-то маленький, с виду совершенно безобидный шарик, и бесцветный мужчина рухнул на пол как подкошенный. В ту же секунду черный призрак спрыгнул с подоконника, кинул на пол еще один предмет — что-то вроде консервной банки, — и из этой банки тут же повалил густой черный дым.

Вой пожарной сирены приблизился к самому окну и стал оглушительным. Человек в черном шагнул ко мне и снял маску. Я увидела смуглое лицо, наголо выбритую голову и невольно попятилась. До сих пор любые неожиданности меняли мое положение только в худшую сторону, и сейчас я подумала, не попаду ли я из огня да в полымя и не явились ли за мной люди таинственного и страшного кавказского злодея...

— Кто вы? — спросила я испуганно.

— Некогда разбираться! — ответил незнакомец удивительно знакомым голосом.

В проеме разбитого окна показалась раздвижная лестница, и тут же возник облаченный в доспехи пожарный.

— Есть жертвы? — пророкотал он голосом, искаженным респиратором.

— Вот! — крикнул мужчина в черном, подтолкнув меня в спину.

— Я не жертва! — попыталась я возражать. — Я могу сама!

— Не рыпайся! — Пожарный подхватил меня на руки и спросил «черного призрака»: — А ты?

— Сам выберусь! — ответил тот. — Главное, ее вытащите!

Пожарный стал спускаться по лестнице, неся меня на руках, как перышко. Внизу стояли три ярко-красные машины, возле них копошились люди в защитных костюмах, разматывая шланги и переговариваясь. Спустившись на землю, мой спаситель огляделся. Рядом с ним стремительно затормозила машина «Скорой помощи», из нее выскочили санитары с носилками, подхватили меня и закатили внутрь своего автомобиля.

— Я в порядке! — пыталась я вырваться из их рук. — Я здорова!

— Цыц! — прикрикнул на меня один из санитаров. — Ты женщина и, значит, должна, раз — лежать, и два — тихо!

Машина резко сорвалась с места, но, не проехав и ста метров, снова притормозила. Дверца распахнулась, в салон вскочил тот самый человек в черном.

— Ну как? — спросил санитар, захлопнув за ним дверь.

— Порядок! — отозвался тот, опустившись на свободное сиденье.

«Скорая помощь» снова резко рванула вперед.

Я зажмурилась. Неужели мои неприятности продолжаются? Эта липовая «Скорая помощь», ее экипаж в сговоре с «черным человеком» и появились только для того, чтобы забрать меня отсюда и увезти куда-нибудь в тихое уединенное место! Я снова попала в руки к очередным злодеям!

Видимо, на моем лице было очень явственно написано все то, о чем я подумала, потому что «черный человек» наклонился надо мной и проговорил:

— Эй! Тебе сейчас и вправду понадобится медицинская помощь! Ты чего? Все уже позади!

Его голос опять показался мне удивительно знакомым. Я приоткрыла один глаз и увидела бритую голову и незнакомое смуглое лицо...

— Ты кто? — спросила я с опаской.

— Молодец Славик! — проговорил тот вместо ответа. — Отлично загримировал! Если ты меня не узнаешь...

— Андрей! — воскликнула я изумленно. — Откуда ты взялся?

— С неба, — усмехнулся он, — ты же видела — я спустился с неба.

— А куда мы едем — в больницу? — всполошилась я. — Я не хочу в больницу, надоело уже...

Санитары отчего-то засмеялись.

— Ты вообще-то помолчи, — сурово сказал Андрей, — я с тобой после поговорю. А лучше бы тебе вообще язык укоротить.

Вот интересно устроен человек! Только десять минут назад я ругала себя похлеще, чем Андрей. Называла себя дурой и безмозглой идиоткой, готова была биться головой о стену и откусить собственный болтливый язык. Но сейчас, когда то же самое сообщил мне Андрей, я дико разозлилась. Какое он имеет право так со мной разговаривать?

— Как ты меня нашел? — буркнула я, чтобы перевести стрелки в разговоре.

В противном случае, если он будет продолжать разбирать мое поведение при посторонних, я не выдержу и отвечу в том же духе, а это чревато. Как бы они все вместе меня не побили. Ишь какие бравые ребята эти санитары, и посматривают на меня с интересом. Тут я вспомнила, в каком я прикиде — то есть санитары видят перед собой средних лет седоватую тетку в поношенном спортивном костюмчике, купленном на рынке. Так с чего это они мной интересуются? Ведь смотреть не на что!

Машина «Скорой помощи» притормозила на перекрестке, и тут прямо под колеса бросилась какая-то бабка.

— Сыночки! — голосила она. — Милые! Вот хорошо, что вас поймала!

— Да ты чего, бабуся! — заорал водитель. — На тот свет торопишься? Так ты бросалась бы под трупоперевозку, им по дороге! А нам не туда, мы в другую сторону!

— Родненькие! — орала бабка, бодро поднимаясь из-под колес и открывая дверцу машины. — Вы как раз мне нужны! Драка у нас во дворе! Соседа Ваську порезали ужас как!

— Так вызывай «Скорую»! — сказал водитель.

— А зачем ее вызывать, когда вы уже здесь? — удивилась бабка. — Тут близко, вот в тот переулочек заехать...

Санитары откровенно заржали.

— Ой, бабушка, ну прямо уморила! Нет, мы не можем, мы по другой части! Ты ноль три набирай, они приедут!

— Приедут они, как же! — бабка вцепилась в дверцу, как будто у нее были не руки, а металлические «кошки», как у электромонтера. — В прошлый раз, когда зять свату по пьяному делу бутылкой по голове приложил, сколько они ехали? Два с половиной часа сват на полу отдыхал, мы уж думали, помер!

— Ну и как? — поинтересовался один из санитаров. — Помер?

— Кто? — удивилась бабка.

— Да сват же!

— Сват — нет, — отрапортовала бабка, — выпустили его через недельку, свеженького как огурчик. Вот зять у меня помер...

— Это что же — ударил бутылкой свата и сам же помер?

— Кто? — удивилась бабка. — Зять? Не, он в прошлом месяце выпил чего-то некачественного и отравился насмерть. Не иначе как у Макаровны он водку брал, она только паленую продает, зато дешево. Так что зять от другого помер.

— Как раз от этого же самого, — вставил водитель и добавил просительно: — Бабуля, дверцу-то отпусти. Вон мне уже сигналят.

— Так не возьмете Ваську? — рыкнула старуха.

— Да куда же мы возьмем, когда место занято! — заорали все хором.

Тут только бабка заметила нас с Андреем. Она обвела салон цепким взглядом и выяснила, что на больных мы с Андреем не слишком похожи.

— Ясненько, — процедила она, — стало быть, используете служебную машину в личных целях? Вот почему к больному человеку «Скорая» не едет! Непременно в горздрав напишу!

— Контора пишет! — охотно отозвался шофер.

Старуха в сердцах хлопнула дверцей, и шофер от греха подальше поскорее рванул с места.

— Ну, Андрюха, из-за тебя теперь на «Скорую» телегу накатают в горздрав! — снова заржали санитары.

— А чего вы так веселитесь? — не выдержал водитель. — Между прочим, машину мне нужно вернуть, так что говорите быстрее, куда ехать.

— Нам на Топтыгина, шесть! — сказали «санитары», и я все поняла.

— Это твои штучки? — спросила я Андрея. — Ты их нанял? И пожарных тоже?

— Не, пожарные настоящие, мы их на возгорание вызвали, один только Колька переодетый, который тебя из кабинета того козла выносил. Тут, понимаешь, такое началось. Антон...

— Не говори мне про этого предателя! — взвизгнула я. — Он сдал меня с потрохами, сам привез на бойню, как...

— Как глупую овцу? — вкрадчиво подсказал Андрей. — Ты такая и есть. А Антон приехал дико злой, да тут еще Лизавета на него налетела. Пока они ругались, я суть уразумел и кинулся тебя спасать.

— Герой! — буркнула я.

Тут уж пришел его черед обижаться. В самом деле: он только и делает, что меня спасает, а я вместо того, чтобы вешаться ему на шею и проливать слезы благодарности, ругаюсь и хамлю. Но я совершенно не чувствовала себя виноватой. Мне вообще все надоело.

Водитель лихо затормозил возле здания студии на улице Топтыгина, санитары скинули белые халаты и удалились, посмеиваясь.

— А мы куда? — нелюбезно спросила я.

— Домой, — ответил Андрей, — думаю, никто нас там искать не будет, не поверят, что снова туда сунемся. Да и к тому же сейчас у них такое начнется, на них концерн «Оружие» наедет. А это, доложу я тебе, контора серьезная...

— Я заметила, — вставила я.

У него дома не было ничего интересного. Раньше нас встречал Рэй, сейчас он лежал где-то раненый. Я понадеялась, что все у него в порядке и пес скоро поправится.

Вид у меня был ужасный — в дурацком седом парике, в гриме и в копоти. Зеркало у Андрея было старое, в трещинах. Но, как говорила тетя Галя, неча на зеркало пенять, коли рожа подгуляла...

Я решительно открутила все краны в ванной и полезла под струю воды.

Через полчаса я вышла из ванной в своем обычном виде. Конечно, такая беспокойная жизнь не могла не сказаться на внешности — я осунулась, под глазами залегли тени, но все же приятно было смотреть на себя прежнюю. Голова не болела, и даже шишка на затылке рассосалась. Я перебрала свои шмотки, нашла скромные серые брючки и льняную блузочку, переоделась и навела легкий макияж.

— О! — удивился Андрей, когда оторвался от компьютера и увидел меня. — Ты куда это собралась?

— Послушай меня, — твердо сказала я, — только выслушай до конца и не кипятись.

Он отодвинулся от стола и уставился на меня, очевидно, что-то в моем тоне показалось ему заслуживающим внимания.

— Я понятия не имею, кто ты на самом деле, — продолжила я, — ты свалился мне на голову в том самом саду «Олимпия», когда...

— Когда убили Артема, — подсказал он.

— Якобы Артема. Якобы твоего друга. Я знаю это с твоих слов. Ты вцепился в меня как клещ, потому что тебе нужна была информация. Зачем? Ты сказал, что хочешь отомстить за смерть своего друга. Вы с Рэем нашли меня возле морга, и, честное слово, это был самый приятный момент за все последнее время. Вот кто у тебя настоящий, так это собака. Замечательный пес!

— И тебя любит, — вставил Андрей.

— Да, — согласилась я, — но вот чего ты ко мне привязался? Зачем я тебе нужна теперь, когда ты выяснил, что я — совершенно посторонний человек и понятия не имею, в какие игры играли твой приятель Артем и его сообщница Оксана. Больше тебе скажу: я совершенно их не знала, поэтому их смерть меня не касается. У меня, знаешь, своих заморочек хватает. Мне нужно жизнь свою устраивать. Документы выправлять, искать жилье и работу. С мужем разводиться, свекрови на прощанье в морду плюнуть... Дел хватает. А вместо этого я бегаю с тобой по городу и ввязываюсь в разные неприятности. И конца этому не предвидится!

Я не заметила, как повысила голос.

— Ты извини, конечно, — продолжала я, решив, что раз уж начала, то дальше дело пойдет легче, — но наша встреча ничем мне не помогла, а даже наоборот. Во всяком случае, я чувствую себя мухой, попавшей в паутину. Чем сильнее стараешься вырваться, тем больше запутываешься.

— А я, значит, исполняю роль комара, который спасает муху, — усмехнулся Андрей, — кажется, в детских стихах так все представлено?

— В том-то и дело, что нет! — прямо ответила я. — Я не верю, что ты наехал на меня на своем мотоцикле только для того, чтобы меня спасти. У тебя свои цели, которых я не знаю, и знать не хочу.

— И что ты собираешься теперь делать?

— Я собираюсь сердечно с тобой распрощаться и идти в милицию.

— В милицию? — Андрей так и подскочил на месте. — Да ты с ума сошла? Что тебе понадобилось в милиции?

— Новые документы! — гаркнула я. — По-твоему, может человек жить без паспорта? Мне же на работу устраиваться нужно! Расскажу там в милиции все как есть, не бойся, про тебя упоминать не буду. И не отговаривай меня, я все решила.

— Да за тобой охота идет! Я же только что тебя с трудом выцарапал! И те люди в сером тоже имеют к тебе претензии.

— Ничего, сам же говорил, что сейчас они будут заняты друг другом, им не до меня. Ладно, я пойду. — Я решила выйти налегке, чтобы ничто не отвлекало, прихватила только сумочку покойной Оксаны. Она была бежевого цвета, подходила к моей блузке. Ничего более подходящего у меня не было, сумки вообще остались в квартире у свекрови, а может, старая жаба уже успела их выбросить.

— Делай как знаешь, — буркнул Андрей и отвернулся к своему компьютеру.

— Спасибо тебе за все, — вежливо сказала я его широкой спине.

Спина молчала, хоть бы лопаткой двинул, что ли. Или шеей дернул, как капитан Овечкин. Или ушами пошевелил.

Ну и ладно, как говаривал в свое время дядя Витя, — «любовь без радости была, разлука будет без печали...».

Я прихватила еще легкую курточку, чтобы не замерзнуть вечером, и захлопнула за собой дверь квартиры с легким сердцем, подумав, правда, что если бы тут присутствовал Рэй, уйти было бы трудней. У нас с ним сильнейшая симпатия.

Капитан Костиков выдвинул ящик стола и уставился на его содержимое. Витамины для кота Валтасара... надо их наконец отнести домой, а то кто-нибудь по пьяни использует вместо закуски, а они все-таки для кастрированных котов, как бы не было каких непредвиденных последствий... четыре штопора... зачем так много? Ну да, ему коллеги на каждый профессиональный праздник дарят очередной штопор в память о позорном эпизоде в девяносто восьмом году, когда он разбил бутылку, на спор выбивая из нее пробку... перламутровая пуговица... черт его знает, откуда она взялась... колода карт без дамы пик... градусник... ключ от гаража... две отвертки, крестовая и обыкновенная...

Аспирина в ящике не было. Беспочвенная надежда на то, что он случайно завалялся среди всех этих жизненно необходимых вещей, или его подложил в ящик измученному капитану какой-нибудь неизвестный благодетель, не оправдалась.

А голова раскалывалась, как ореховая скорлупа.

Накануне они с судмедэкспертом Печенкиным обсуждали результаты последнего матча, ну и, само собой, немного перебрали. Нет, пора завязывать с этим футболом, а то никакого здоровья не хватит! А еще говорят, что спорт полезен для здоровья!

Надо будет разобраться с персоналом рюмочной «Встреча». Наверняка паленой водкой торгуют, подлецы! Иначе невозможно объяснить сегодняшнее ужасное состояние организма!

В голову били многочисленные отбойные молотки. Сосредоточившись, Костиков осознал, что в дверь кабинета кто-то стучит.

Капитан с тяжелым вздохом задвинул ящик и поднял страдальческий взгляд.

— Войдите! — проговорил он.

Дверь открылась, и на пороге появилась симпатичная темноволосая девушка. Да что там, если бы не его состояние, Костиков счел бы девушку не просто симпатичной, а настоящей красоткой. Но после вчерашнего восприятие его было неадекватным, глаза видели плохо, уши слышали как сквозь вату. Только обоняние его работало отлично, он реагировал на любые запахи, и все они казались ему отвратительными. От запаха кофе к горлу подступала дурнота, от аромата женских духов хотелось повеситься, а после того, как сегодня утром капитан достал из холодильника кастрюлю сваренного минтая для кота Валтасара, он всерьез подумывал выброситься из окна. Но потом взял себя в руки и призвал к порядку. Жалко было оставлять кота сиротой, мы ведь всегда в ответе за тех, кого приручили. Тут капитан Костиков ошибался, потому что кот Валтасар вовсе не считал, что его приручили, напротив, он полагал, что это он хозяин в доме, а капитан плохо поддается дрессировке.

К счастью, от девушки, вошедшей в кабинет, ничем не пахло — ни духами, ни лаком для волос, ни мятной жевательной резинкой. Костиков изобразил на лице привычный героизм и готовность незамедлительно прийти на помощь мирному населению.

— Чем могу быть полезен, гражданка? — осведомился он, для большей устойчивости поставив локти на стол.

Один локоть соскользнул, капитан на мгновение потерял равновесие и поморщился.

— Меня к вам направили из двенадцатого кабинета, — сообщила красотка, удивленно наблюдая за мучительными гримасами, сменяющими друг друга на лице Костикова.

— По какому вопросу?

— Моя фамилия Королькова, — ответила симпатичная посетительница несколько невпопад, как будто ее фамилия полностью объясняла причину ее прихода в кабинет Костикова.

— Очень приятно, — вежливо ответил капитан. — А я — Костиков. Капитан Костиков, — добавил он, вспомнив свои любимые фильмы про Бонда, Джеймса Бонда: — Так по какому же вы вопросу?

— Королькова, — повторила девушка с некоторым нажимом.

— Я слышал, — отозвался капитан.

И вдруг в его мучительно ноющей голове что-то забрезжило. Что-то связанное с этой фамилией... Если бы сейчас рядом с ним был бравый капитан Сивцев, он бы сразу все понял. Но Сивцев отпросился на полчасика навестить свою любовницу Милку. Накануне они с Милкой поссорились, и нужно было срочно налаживать отношения. Капитану Костикову приходилось надеяться только на себя.

— Татьяна Борисовна? — спросил он, когда сквозь царящий в голове густой туман пробились воспоминания.

Девушка кивнула.

Костиков вспомнил выгоревшую квартиру на Рижском проспекте... отвратительный запах горелого мяса... От одного воспоминания об этом запахе ему стало худо, так худо, что капитан едва справился с желанием выскочить из кабинета и стремглав броситься в конец коридора, где размещался обшарпанный милицейский туалет.

Кое-как справившись с дурнотой, он снова окинул взглядом посетительницу. Для покойницы она неплохо выглядела.

— Как же так, Татьяна Борисовна? — с мягким укором проговорил капитан. — Нехорошо вводить следствие в заблуждение!

— Я и не вводила, — отозвалась девица, одарив капитана честным взглядом красивых зеленых глаз.

— Как же не вводили, — капитан громко сглотнул и укоризненно покачал головой. Это было его ошибкой, потому что кабинет закружился и очень долго не хотел останавливаться.

— Как же не вводили, — осторожно повторил капитан, — когда вы то скончались, то вдруг оживаете... нехорошо!

— Ничего я не скончалась! — возразила упорная девица.

— Как же не скончались, — недовольно проговорил капитан, открыв лежащую на столе папку. — Вот ведь тут черным по серому написано, что личность погибшей определенно установлена, и это — Татьяна Борисовна Королькова... Мы уж и дело закрыли.

— Произошла ошибка! — воскликнула посетительница. — Я буду с вами откровенна. Понимаете... в тот вечер мы поссорились с мужем. И он выгнал меня из дома. А я женщина приличная, не могу же я ночевать на вокзале. И тогда мне пришла в голову мысль переночевать у родственника.

— Чьего родственника?

— Ну, брат мужа, поскольку он был в командировке, и квартира пустовала.

Девица оживилась и тараторила теперь быстро, капитан со своей больной головой едва за ней поспевал. Однако, как ни странно, в этой самой больной голове появились какие-то мысли, и Костиков вспомнил, что про скандал накануне в квартире Корольковых ему говорили соседи. И даже синяк на скуле у мужа этой самой девицы предстал перед его глазами. Синяк был очень живописным, напоминал своими очертаниями карту какого-то материка, кажется, Австралии.

Нельзя сказать, что у Костикова в школе были хорошие отметки, но на уроке географии он очень любил разрисовывать контурные карты.

— И там, в квартире, я обнаружила, что Сергей...

— Потерпевший Лапиков... — вспомнил капитан, сам себе удивляясь.

— Да-да, так он, оказывается, ни в какой не в командировке, а дома. И не один. Но я-то этого не знала! — девица прижала руки к щекам. — Можете себе представить мое положение? Он мог подумать, что я нарочно за ними подсматриваю, а потом жене доложу... Короче, я удрала оттуда и случайно перепутала сумки... а когда случился пожар... в сумке были документы...

— Вот как? — деревянным голосом осведомился капитан Костиков.

Это дело и раньше ему не нравилось, и он очень обрадовался, когда его закрыли. Но зудел в глубине души назойливый комар сомнения. Так оно и вышло. Отчего-то капитан поверил девушке, что она и есть Татьяна Королькова, видно, подспудно ждал подвоха.

— Но позвольте, — опомнился он, — где же вы были все это время? Ведь уже прошло несколько дней!

— Так я же вам пытаюсь рассказать! — обрадовалась посетительница, которая из разряда покойников и потерпевших перешла в разряд подозреваемых. — Дело в том, что ночью на меня напали хулиганы, ограбили и сильно избили. То есть ударили по голове, и я потеряла сознание.

— Не было такого случая в сводке, — недоверчиво протянул Костиков.

— Правильно, милиция не в курсе, потому что меня нашел санитар при морге больницы Святой Агриппины и отнес к себе...

— Куда? — оторопел капитан.

— Да в морг же! Он там работает. Оказал первую помощь и дал отлежаться.

По дороге в отделение милиции я решила говорить там правду, ничего кроме правды. Только про некоторые вещи умолчать, как будто их и вовсе не было. Чтобы не подводить моего спасителя Михаила, его имени с разрешения Семеныча я тоже решила не упоминать. Семеныч на мою просьбу ответил согласием.

— А чего мне милиции бояться? — искренне удивлялся он. — Что они мне сделают? Да я теперь вообще никого не боюсь! Дальше морга не пошлют, а я уже и так здесь нахожусь.

Так что я старалась как могла произвести на капитана хорошее впечатление. Но он что-то тормозил.

— И вот понимаете, — сказала я грустно, — от удара по голове у меня произошла частичная потеря памяти, я ничего не помню. А сегодня утром кое-что неожиданно вспомнилось, но как в тумане. То есть я помню, как муж выгнал меня из дома, как выбежала из той квартиры, перепутав сумки... Вот ее сумка! — я протянула капитану бежевую торбочку.

Ремешок был чуть порван, я завязала его узлом.

— И что, в этой сумке были документы погибшей в квартире Сергея Лапикова женщины? — с недоверием спросил капитан Костиков.

— Ну, вы уж многого хотите, — протянула я, — то есть, возможно, что-то в сумке и было, но у меня ее отобрали. А потом увидели, что ремешок порван, и выбросили, ее Семеныч нашел.

— Это санитар из морга? — оживился капитан.

— Точно! — расцвела я. — Быстро вы суть ухватили!

На самом деле капитан ужасно тормозил, и по тому, как он отворачивал лицо в сторону и держал голову осторожно, как хрупкий и бьющийся предмет, я поняла, что страдалец мается сильным похмельем. Дяде Вите в таких случаях помогал только рассол от квашеной капусты, сердобольная моя тетка осенью квасила два ведра и ставила на холод.

Капитан поморщился и мельком глянул в сумку. Ничего интересного он там не нашел, потому что я вытащила из сумки и ключ от квартиры Оксаны Сережкиной, и даже квитанцию из химчистки. Сделала я это для того, чтобы капитан не стал задавать лишних вопросов. В таком случае я вступила бы на скользкий путь. Пришлось бы врать капитану, что я понятия не имею о том, кто такая Оксана Сережкина, вряд ли он мне поверил бы, увидев адрес на квитанции. Конечно, это очень облегчило бы милиции расследование, но мне бы здорово осложнило жизнь. А так — я знать ничего не знаю, частичная потеря памяти — и все дела...

— Нехорошо... — тяжко вздохнув, сказал Костиков.

На этот раз его слова относились не к девушке, а к ситуации в целом. Несчастный капитан представил себе, что придется заново открывать злополучное дело, повторно устанавливать личность погибшей...

Но для начала придется установить личность его сегодняшней посетительницы, убедиться, что она — действительно Татьяна Борисовна Королькова, а не какая-то совершенно посторонняя девица, непонятно с какой преступной целью задумавшая окончательно запутать следствие. Хоть в глубине души капитан ей и верит, но закон есть закон.

Костиков тяжело вздохнул и снова придал своему лицу выражение безграничного героизма.

Он никогда не перекладывал работу на других, лично закрывал грудью каждую подвернувшуюся амбразуру. Особенно в состоянии сильного похмелья. Нужно установить личность — установим! И не станем ждать Сивцева, пускай себе мирится со своей Милкой!

Героический капитан внимательно перелистал страницы дела, нашел нужный номер телефона и набрал его на своем многократно разбитом и заклеенном скотчем аппарате.

— Куда вы звоните? — Девица разглядела, какой номер он набирает, и явно испугалась.

— Как — куда? — недовольно пробормотал Костиков, прикрыв трубку ладонью. — Мужу вашему, на Старо-Петергофский... он же должен вашу личность иден... тефе... цировать! Порядок такой — вначале родственники должны подтвердить, что вы — это вы, а потом уж делу ход дадим! Иденте... дефека... фикате... идентификация — великая вещь!

Справившись с таким трудным словом, Костиков загордился.

В это время на другом конце провода сняли трубку, и неприятный, квакающий женский голос осведомился:

— Вам кого?

— Королькова Кирилла... Петровича, — произнес капитан, сверившись со своей папкой.

— По какому делу? — настороженно осведомилась женщина.

— Милиция! — рявкнул капитан, которому надоела всеобщая уклончивость.

Услышав это страшное слово, Вера Анатольевна — а это была, разумеется, она — решила ни в коем случае не выдавать своего бесценного Кирюшу и принять удар на себя.

— Кирилл Петрович в командировке, — ответила она, ни на секунду не задумавшись, чтобы подозрительная пауза не разоблачила ее маленькую ложь.

— Очень плохо! А вы кто такая?

— Я его мать, — гордо ответила Вера Анатольевна.

— Тогда вы явитесь в отделение милиции по адресу... — Костиков продиктовал адрес и номер кабинета.

Вера Анатольевна внимательно выслушала его и даже не поинтересовалась, по какому поводу ее вызывают — ее беспокоило только, чтобы неприятности не коснулись дорогого Кирюшу.

Узнав, что явиться в отделение милиции нужно немедленно, она повесила трубку и засобиралась.

...Сутулый мужчина с бесцветной внешностью еще больше, чем прежде, ссутулился и совершенно выцвел. Он стоял перед столом своего грозного начальника, генерального директора концерна «Оружие», и ждал, когда на него наконец обратят внимание.

Начальник же, в виде дополнительного наказания, делал вид, что не замечает своего проштрафившегося подчиненного. Он листал ежедневник, перекладывал какие-то бумажки слева направо, а потом справа налево...

Подчиненный бледнел все больше и больше, но не смел напомнить о своем существовании, не смел даже скромно кашлянуть. Если бы мог, он даже перестал бы дышать.

Наконец шеф поднял на него разъяренный взгляд маленьких и красных, как у носорога, глаз и рявкнул:

— Трясешься? Раньше надо было трястись!

— Но кто мог ожидать... такая наглость... среди белого дня... — забормотал подчиненный, покаянно склонив голову. — Я, конечно, виноват... но и служба безопасности... они не обеспечили достаточных условий...

— С ними у меня будет отдельный разговор! — Шеф клокотал, как забытая на плите кастрюля с супом. — Но и ты не уйдешь от ответственности! Упустил важнейший источник! Не выявил все связи!

— Александр Трофимович! — проблеял подчиненный. — Я выявлю! Я восстановлю! Я проверю!

— Проверишь ты! Черта с два ты проверишь! Упустил, к чертовой матери, теперь ищи ветра в поле! Как теперь проверить полученную информацию?

Через полчаса, получив положенную порцию колотушек, бесцветный человек сидел в своем маленьком кабинете и инструктировал одного из своих собственных подчиненных.

Окно в кабинете было уже заново застеклено, более того, его успели снабдить прочной стальной решеткой, но тем не менее бесцветный человек нет-нет да и косился на него. Ему все мерещился на фоне этого окна страшный силуэт в черном облегающем костюме.

— Конопелько Анна Захаровна, — повторил он, обращаясь к крепкому подтянутому парню в футболке с надписью «Я люблю интегральное счисление». — Ничего не записывай, все запоминай! Думаю, что никакой Анны Захаровны в природе не существует, но мы должны отработать каждую версию! Если удастся ее найти — привези сюда в закрытой машине.

— В любом состоянии? — уточнил исполнительный парень, не сводя с начальника преданного взора.

— Только в живом! — рявкнул шеф. — Я тебе покажу — «в любом»! Она же источник! Мне с ней поговорить нужно!

— Как скажете, — парень пожал плечами. — В живом так в живом! Мне без разницы!

Высокий подтянутый парень в футболке с несколько странной для пригорода надписью запер свою машину и показал кулак слонявшемуся поблизости мальчишке в штанах, широких, как Днепр.

— Чего грозишься-то? — поинтересовался нахальный мальчишка, поддав ногой пустую банку из-под пива «Туборг».

— Это я не грожусь, — ответил парень, — это я тебя пока по-хорошему предупреждаю, чтобы ты и не думал к моей машине приближаться! Смотри у меня — мало не покажется!

— Поду-умае-ешь! — протянул мальчишка. — Что я — тачек не видал! Да я такие тачки видал, что рядом с ними твоя — тьфу!

Парень еще раз показал кулак и поднялся по ступенькам к двери с надписью «Почта».

Дверь была заперта, хотя висевший на ней график работы прямо указывал, что сейчас самые что ни на есть рабочие часы.

— Закрыта сегодня почта-то, — сообщил проходивший мимо мелкий мужичок в болотных сапогах, большой не по размеру кепке и с тяпкой на плече. — Анна картошку окучивает!

— Анна Захаровна? — уточнил парень.

— Захаровна, Захаровна! — согласно закивал мужичок.

— Конопелько? — на всякий случай удостоверился парень.

— Она, она... а ты ей что — не родственник ли будешь?

— Племянник. А где у нее огород?

— А ты, племянник, теткиного адреса не знаешь? — недоверчиво поджав губы, спросил мужичонка.

— Почему не знаю? Фридриха Энгельса, четырнадцать!

— Ну, коли знаешь, так хорошо... а как насчет того, чтобы мне на пиво посодействовать?

— Перебьешься! — отрезал парень. — Может, тебе еще и на водку?

— На водку — это бы неплохо, — вполголоса пробормотал мужичок и нырнул в пыльные кусты.

Знакомыми всем местным жителям тропками, огородами, задами домов мужичок в два счета добрался до дома Анны Захаровны Конопелько. Увидев, что женщина действительно движется по грядкам, ритмично взмахивая тяпкой, он окликнул ее через забор:

— Захаровна! А Захаровна! Чего скажу!

Анна Захаровна распрямилась, вытерла пот тыльной стороной руки и подошла к забору.

— Ну?

— Тут чужой какой-то приехал, — зашептал мужичок, предварительно оглядевшись по сторонам, — тебя спрашивал, говорит — племянник... ну, на племянника-то твоего он не сильно смахивает, так я и подумал — может, упредить тебя... как бы чего не вышло! Особенно как он даже на пиво пожалел!

— Чужой, говоришь? — Анна Захаровна вздохнула, вскинула тяпку на плечо и зашагала к дому.

Анна Захаровна не боялась чужих. Суть проблемы была в том, что в ее доме в данный момент отсыпался племянник Стасик, молодой человек криминальных наклонностей. Поэтому-то мужичок в огромной кепке и отнесся к городскому парню с недоверием. Племянника Захаровны хорошо знали в поселке, знали и побаивались.

Вот почему сообщение о разыскивающем ее незнакомце так обеспокоило добропорядочную работницу связи. Черт его знает, что Стасик успел натворить в последнее время и кто его особой может интересоваться!

Стасик спал богатырским сном, изредка тихонько посапывая. Тетка еле растолкала его и рассказала новости.

— Ты опять чего-то натворил? — спросила она племянника, достав платок и готовясь заплакать. — Обещал же! Клялся! Я перед матерью твоей, покойницей, за тебя отвечаю...

— Ну, завела! — поморщился племянник. — Да ничего я не натворил! Мало ли кто интересуется?

Как раз в это время на улице раздался звук мотора, и почти сразу бодрый молодой голос окликнул:

— Анна Захаровна! Вы дома?

Стасик прижал палец к губам, сделал несколько выразительных жестов и спрятался за полуоткрытой дверью соседней комнаты.

Анна Захаровна вытерла руки о передник, крикнула:

— Иду! — и открыла дверь.

На пороге стоял незнакомый парень в футболке с непонятными словами. Широко улыбаясь, он осведомился:

— Вы — Анна Захаровна Конопелько?

— Ну, я, — призналась Анна Захаровна, на всякий случай схватившись за сердце. — А что случилось?

— Ничего плохого не случилось, — ответил гость, еще шире улыбаясь. — Напротив, вы выиграли стиральную машину!

— Ой! — тихо вскрикнула Анна Захаровна, снова схватившись за сердце. — Автоматическую?

— Непременно! — радостно подтвердил незнакомец. — Бесшумную, с сорока программами!

Автоматическая стиральная машина была большой светлой мечтой Анны Захаровны. Она видела такую в городе, у своей золовки Маргариты, когда ездила к той на майские праздники, и с тех пор утратила покой и крепкий здоровый сон, которым отличалась с молодых лет. Едва она закрывала глаза, перед ее внутренним взором вставало белоснежное чудо фирмы «Аристон»...

Услышав о стиральной машине, Анна Захаровна зарделась, как юная девушка при разговорах о свадьбе, и шагнула навстречу симпатичному незнакомцу, как навстречу судьбе.

— Пройдемте к моей машине, — проговорил этот искуситель обволакивающим бархатным голосом. — У меня там все документы... вы быстренько заполните анкету, и машина — ваша...

Анна Захаровна готова была идти не только к машине доброго незнакомца. Она могла пройти пешком до Москвы, да что там — до Иркутска, до Владивостока или до Петропавловска-на-Камчатке, только бы осуществить свою голубую... точнее, белоснежную мечту!

Молодой незнакомец вышел на крыльцо и двинулся к своей машине, поглядывая через плечо на хозяйку дома, чтобы убедиться, что она заглотила наживку и послушно следует за ним. Ему нужно было усадить ее в машину, а дальше — дело техники: платок на лицо... или укол в руку... тетка в отключке, ключ в зажигании — и через час можно будет рапортовать шефу о выполненном задании!

Он уже предвкушал денежную премию или повышение по службе, как вдруг совсем рядом с ним раздался какой-то подозрительный звук. По многолетней привычке, давно превратившейся в безусловный рефлекс, правая рука потянулась к пистолету, а голова повернулась к источнику звука... но сделать он ничего не успел: на него обрушилась высоченная поленница, сбив с ног и лишив возможности передвигаться.

В ту же секунду откуда ни возьмись выскочил здоровенный бритый наголо бугай в расстегнутой клетчатой рубахе, вооруженный полуметровым осиновым поленом. Этим импровизированным оружием он принялся охаживать поверженного агента, приговаривая:

— Аферист проклятый! Жулик недорезанный! Чтоб я тебя больше не видел! Еще здесь появишься — насмерть забью!

Агент, собрав остатки сил, выкарабкался из-под дров. Удары продолжали сыпаться на него один за другим. Попытка использовать приемы восточных единоборств не увенчалась успехом — осиновое полено оказалось куда эффективнее кунфу и айкидо. Можно было, конечно, воспользоваться оружием... но как отнесется начальство, если он устроит стрельбу среди бела дня? Кроме того, в глубине души агент опасался, что этот бритый бугай может запросто отобрать у него пистолет, и тогда уж неприятностей точно не оберешься!

Все эти мысли за долю секунды пронеслись в голове агента, он взвесил варианты и бросился бежать к своей спасительной машине, спотыкаясь о рассыпанные чурбаки. Он успел вскочить в нее и включить зажигание, когда бритый тип запустил вслед ему поленом, которое вдребезги разнесло заднее стекло машины и упало на сиденье. Сорвавшись с места, машина пролетела по пыльной поселковой улице и свернула за угол, где тут же по самые уши въехала в глубокую лужу и забуксовала, разбрызгивая вокруг комья грязи.

Посрамленный агент, кряхтя и потирая многочисленные ушибы, выбрался наружу и осмотрелся.

К счастью, погони за ним не было, злобный бугай с поленом остался за поворотом... точнее, полено как раз лежало на заднем сиденье машины. Сама машина выглядела более чем жалко. Заляпанная грязью, с разбитым задним стеклам... кроме того, на капоте было крупно нацарапано матерное слово. Видимо, мальчишка, с которым агент пытался провести воспитательную беседу, успел-таки улучить удобный момент и дорвался до иномарки.

Из-за угла появился мелкий мужичок в болотных сапогах и большой не по размеру кепке. Увидев терпящего бедствие агента, он остановился и оперся на тяпку.

С последней, совсем недавней встречи и сам агент, и его средство передвижения заметно преобразились, придя в некое соответствие с окружающей средой. Агент был украшен многочисленными синяками и ссадинами, машина его утратила чистоту и свежесть и зарылась носом в непролазную грязь.

Мелкий мужичок сочувственно вздохнул и проговорил:

— Застрял?

Агент ответил ему неприязненным взглядом.

Мужичок еще раз тяжело вздохнул и продолжил:

— И кто же это тебя, парень, так отделал? Не иначе, Стасик! Он могет, у него рука тяжелая и характер боевой... он когда с Васькой Архаровым возле магазина подрался, так того вообще по частям собирали...

— Ты бы шел, дядя! У тебя что, своих дел нету? Ты, кажется, картошку шел окучивать?

— А может, я тебе помочь хочу! По-человечески!

— И чем ты мне можешь помочь? — поинтересовался агент, окинув невзрачную фигуру аборигена презрительным взглядом.

— К примеру, тракториста могу привести, — сообщил мужичок, — Димитрия... Если, конечно, на водку посодействуешь.

— Будет тебе на водку! — охотно пообещал агент, наученный горьким опытом общения с местным населением.

— И мне, и трактористу! — уточнил сообразительный мужичок.

Проводив городского хмыря цветистой матерной тирадой, Стасик повернулся к тетке. Анна Захаровна стояла на крыльце и всхлипывала, промакивая глаза краем ситцевого передника.

— Стиральная машина... — пробормотала она вполголоса.

Только что у нее на глазах развеялась в прах светлая мечта всей ее жизни.

— Тетя Аня! — с чувством проговорил Стасик. — Ты чего? Он же жулик, гад и аферист!

Стасик испытывал к жуликам и аферистам здоровую классовую ненависть честного мелкого бандюгана.

— С сорока программами... — горестно продолжила женщина.

— Ты чего! Он бы тебе сейчас такую бумагу подсунул, что ты и без дома осталась бы!

— Итальянская... — всхлипнула тетка, хотя этого ее гость, кажется, не говорил, — а ты его поленом...

— Говорят же тебе — аферист!

— Бесшумная...

— Да сейчас таких аферистов развелось! Приходят к бабке, якобы ей какая-то премия причитается или выигрыш, пока она ушами хлопает, все вещи подчистую из дому вынесут!

— Этот не такой был, — всхлипнула женщина. — Этот был честный... я сорок лет на почте работаю, научилась в людях разбираться! Сразу приличного человека вижу! Да и сам посуди, что у меня из дому выносить? Вот если бы была стиральная машина...

Стасик в сердцах плюнул, махнул рукой на упрямую тетку и отправился в дом — досыпать.

Вера Анатольевна Королькова отличалась строгим и принципиальным характером. Кроме того, она отличалась удивительной силой духа.

Эта сила в особенности проявлялась в двух случаях: когда нужно было встать на защиту библиотечного фонда или на защиту любимого сына Кирюши.

Силу ее характера почувствовали на себе многие неаккуратные читатели — те, кто задерживал книги дольше положенного срока, и те, кто возвращал эти книги пусть даже и в срок, но в неподобающем виде, с пятнами на обложке, с загнутыми или того хуже — вырванными страницами.

Когда читательница Васечкина вернула книгу «Воспитание ребенка в дошкольный период» без тринадцатой страницы, Вера Анатольевна едва не запустила в нее огромным русско-латинским словарем. Остановила ее только мысль о том, что словарь при этом непременно пострадает.

— Это Васенька вырвал, — покаянно проговорила читательница. — Мой сынок... мое золотко... я не уследила, извините меня... вот, я вам несколько книг за это принесла... новых...

— Что вырастет из вашего сына, если он уже сейчас позволяет себе портить и рвать библиотечные книги?

— Но ему только восемь месяцев... — пыталась оправдываться нерадивая читательница.

— Тем более! — возвысила голос Вера Анатольевна. — Если в восемь месяцев он рвет библиотечные книги, в восемь лет он подожжет газетный киоск, а в восемнадцать — ограбит книжный магазин!

Читательница начала всхлипывать, но Веру Анатольевну не смягчили эти слезы. Библиотечный фонд — это святое, и всякий, кто на него покусится, должен знать, что его настигнет неотвратимое возмездие!

Вот ее сын Кирюша всегда был очень аккуратен с книгами... никогда, ни в восемь, ни даже в шесть месяцев он не рвал их и не портил!

Всякого, кто посмел бы покуситься на Кирюшу, ожидало еще более неотвратимое и суровое возмездие! Вот, например, эта ужасная девица, Татьяна, которая обманом проникла в их дружную семью. Она посмела поднять на Кирюшу руку — и что с ней стало? Она умерла страшной смертью!

Правда, здесь что-то не увязывалось. Татьяна снова появилась в доме Веры Анатольевны. Хотя, возможно, это было всего лишь привидение... Как бы то ни было, после ее появления Вера Анатольевна на всякий случай позвонила по телефону, который оставили ей люди в сером. Эти люди произвели на нее очень сильное впечатление, и Вера Анатольевна была уверена, что теперь-то невестка больше ее не побеспокоит. Привидение она или не привидение, люди в сером с ней разберутся.

Сейчас Вера Анатольевна шла в отделение милиции, готовая к бою. Она решила принять на себя любые обвинения, любые нападки злобных милиционеров, лишь бы отстоять своего дорогого Кирюшу.

Войдя в кабинет капитана Костикова, она в первый момент увидела только самого милиционера. На лице у него было написано невыносимое страдание. Вера Анатольевна подумала, что капитан испытывает муки совести оттого, что вынужден беспокоить по незначительным поводам такую достойную женщину, как она. Это внушило ей определенные надежды, и Вера Анатольевна решительно проговорила:

— Молодой человек, надеюсь, вы помните, в чем заключается ваш гражданский долг?

Милиционер почему-то еще больше скривился, схватился за голову и тихо застонал.

Вера Анатольевна решила ковать железо, пока горячо, и продолжила:

— Ваш гражданский долг заключается в том, чтобы ограждать достойных членов общества, таких, как я и мой сын, от жуликов, аферистов и недостойных личностей, таких, как... как моя бывшая невестка!

В запальчивости достойная дама забыла, что милиции ничего не известно о том, что невестка приходила к ней в квартиру за своими вещами, милиция считает ее погибшей, и глупо свекрови расписывать дурной характер покойной невестки, это только наведет на подозрение.

Капитан Костиков, похоже, не обратил внимания на это легкое несоответствие и страдающим голосом проговорил:

— Гражданка Королькова, можно говорить немного тише? У меня, извиняюсь, от ваших криков голова болит!

— Можно, — удивленно проговорила Вера Анатольевна. — Так по какому поводу вы меня вызвали?

— Вот как раз по поводу упомянутой вами невестки.

Вера Анатольевна почувствовала себя несколько неуютно.

Она вспомнила свои противоречивые показания... вспомнила признание Кирюши о том, что он побывал-таки в злополучной квартире своего родственника Сергея, ныне покойного... Вспомнила визит людей в сером и свой звонок по оставленному ими телефону...

Вот это воспоминание о людях в сером снова внушило ей уверенность в своих силах. Тот человек сказал, что они куда влиятельнее милиции... они защитят ее в случае чего...

И Вера Анатольевна решительно проговорила:

— По поводу своей невестки я уже сообщила вам все, что могла. Добавить к прежним показаниям мне нечего.

— Ну что же вы так громко-то! — простонал милиционер, обхватив руками голову. — Я же просил немного потише!

Он потер виски, страдальчески поморщился и добавил:

— Мне от вас никаких показаний не нужно... Мне надо, чтобы вы свою невестку опознали!

Вера Анатольевна представила, что сейчас ее поведут в морг и предъявят обгорелые останки Татьяны. Она, конечно, отличалась завидным мужеством и решительностью, но такая перспектива ее не слишком обрадовала.

— А... никак нельзя без этого обойтись?

— Что же мне — других родственников искать? — капитан Костиков явно расстроился. — Конечно, если бы можно было пригласить ее мужа...

— Нет-нет! — воскликнула Вера Анатольевна. — Не надо мужа! Я ее сама опознаю! Ведите меня!

— А зачем вести? — удивленно переспросил капитан. — Куда вести? Она здесь! — И он указал в дальний конец кабинета.

Вера Анатольевна обернулась.

Хорошо, что она в это время сидела, иначе непременно упала бы на не слишком чистый пол кабинета.

Ее невестка, эта ужасная, невоспитанная, вульгарная девица опять выкарабкалась! Она была жива и нагло улыбалась!

Если и были у меня благие намерения вести себя прилично и не ввязываться в скандал, то при виде свекрови они мгновенно испарились.

— Здравствуйте, мама! — пропела я и пошла на свекровь, раскинув руки для объятий.

Поскольку в жизни я ее мамой никогда не называла и свекровь отлично знала, что скорей медведь в лесу сдохнет, чем это случится, моя жаба библиотечная решила, что я все-таки не живой человек, а призрак. Она вдруг отпрянула от меня и вжалась в стену.

— Ой, да никак вы мне не рады? — растерянно спросила я. — Ну, давайте же поцелуемся!

Свекровь позеленела, как настоящая жаба, хотя, кажется, они серые, глаза ее выпучились, она бочком продвигалась вдоль стены и наконец забилась в щель между железным ящиком, когда-то покрашенным зеленой масляной краской, и обшарпанным канцелярским шкафом.

— Ой, что-то вы с лица спали, — фальшиво посочувствовала я, — наверное, за завтраком чего-то не то съели...

Я шагнула ближе.

— Уйди! — вдруг истерически заорала она. — Сгинь с глаз моих!

— Па-апрашу в кабинете голос не повышать! — гаркнул малость очухавшийся капитан. — У меня голова болит, и вообще не положено!

— Правильно, товарищ капитан, — согласилась я, — давно пора ее к порядку призвать.

— Вы пока помолчите, — распорядился капитан, — посидите вон в сторонке на стульчике, поддерживая тишину. А вы, гражданка... Королькова, — обратился он к свекрови по-свойски, — кончайте Ваньку валять, вылезайте из угла, а то еще сейф мне сломаете.

По моим наблюдениям, этот допотопный железный ящик, который капитан с гордостью именовал сейфом, изничтожить нельзя, даже если применить специальные грабительские инструменты и взрывчатые вещества, да что там, не дай бог, атомная война, так все вокруг рухнет, а сейф останется стоять на прежнем месте. Но свекровь отчего-то поверила милиционеру и выползла из-за шкафа, опасливо оглядываясь на сейф.

— Что вы себе позволяете, — увещевал капитан, — вроде бы пожилая женщина, библиотечный работник...

— Простите, — лепетала свекровь, — это так неожиданно, что Татьяна оказалась жива...

— Ах, так это вы от радости в себя прийти никак не можете... — догадался капитан.

Я поглядела на него удивленно: уж слишком много человеческого чувства прозвучало в его словах. Несомненно, у капитана была сильная личная неприязнь к моей свекрови. Или она ему кого-то напоминала.

— Возьмите себя в руки, — предложил капитан свекрови, — и отвечайте толково: признаете ли, что женщина, сидящая перед вами, — ваша невестка, Королькова Татьяна Борисовна? Имейте в виду, если вы попытаетесь ввести следствие в заблуждение, это вам дорого обойдется!

— Да что с ней говорить! — не выдержала я. — Вызовите моего мужа, или уж тетку можно, Галину Сергеевну...

Тут я вспомнила, что тетя Галя с мужем в санатории и вернутся только через три недели, но свекровь, услышав, что ее обожаемого сыночка вызовут в милицию, тут же собралась с силами и мужественно ответила, что да, я являюсь ее невесткой, по документам официально, а на самом деле бывшей, поскольку мы с ее сыном разводимся.

— С чего это вы взяли? — нарочито удивилась я. — Мы заявления не подавали!

— Да вот ваша свекровь в прошлый раз рассказала нам, что вы, Татьяна Борисовна, — авантюристка и непорядочная женщина, — мерзейшим голосом сообщил капитан Костиков, — что вы изменяли ее сыну с ее же племянником Сергеем Лапиковым, что незадолго до тех трагических событий вы избили ее сына и ушли ночевать к своему любовнику...

Я вытаращила глаза и онемела. Ну это же надо такое придумать! Первой мыслью было наброситься на свекровь с кулаками. С каким наслаждением оттаскала бы ее за жидкие волосенки! Но я тут же сообразила, что нахожусь в отделении милиции и что последствием такого необдуманного поступка может быть заключение меня в «обезьянник». И вообще следовало вести себя скромнее, если я хочу привлечь капитана на свою сторону.

Я прижала руки к сердцу и очень натурально всхлипнула. Потом нашарила в сумке носовой платочек и поднесла его к глазам.

— За что? — воскликнула я трагическим голосом, сама собой восхищаясь. — Что плохого я вам сделала? За что вы опозорили меня, оклеветали, втоптали в грязь мое честное имя?

Краем глаза я уловила несомненное сочувствие, набежавшее на лицо капитана, и немного приободрилась. Определенно, этому капитану в свое время сильно портила жизнь такая же мегера, как моя свекровь. А может, у меня прорезался театральный талант?

— Ладно, граждане! — капитан рубанул воздух рукой. — Закончим пустые разговоры. Подпишите ваши показания, — велел он свекрови, — и можете быть свободны. А вы пишите заявление насчет документов, — сказал он мне, — я вас потом еще вызову. И следователь, конечно, захочет побеседовать насчет пожара в той квартире.

Свекровь быстро расписалась в бумагах и, пробормотав слова прощания, устремилась к выходу.

— Ну какая же зараза! — вздохнула я, глядя на закрывшуюся дверь.

— На тещу мою бывшую очень похожа, — сообщил капитан, — и лицом, и фигурой, и поведением.

Так я и думала, что у капитана к моей свекрови личная неприязнь.

Вера Анатольевна так торопилась вовсе не потому, что ей было стыдно перед Татьяной. Это совершенно неважно, как в милиции квалифицируют ее поведение и что подумает про нее невестка. В данном случае важно одно: следует немедленно защитить Кирюшу. Его начнут таскать в милицию, да еще невестка, эта непотопляемая нахалка, захочет вернуться в их семейный дом... Нет, этого Вера Анатольевна не допустит! У нее есть еще в запасе козырной туз в рукаве!

Внизу она увидела телефон на столе дежурного и попросила позвонить по очень срочному делу. Дежурный хотел было отказать ей в этом, но не такая женщина Вера Анатольевна, чтобы перед ней мог устоять какой-то дежурный, пусть даже и милиционер!

Как только Вера Анатольевна набрала номер, отпечатанный на картонном прямоугольнике, в другом конце города, в подвальном помещении включился громоздкий магнитофон. Медленно закрутились бобины с пленкой, фиксируя каждое слово испуганной женщины и ее заинтересованного собеседника, записывая все, включая вздохи, интонации и паузы...

В наше время цифровой обработки информации, миниатюрных электронных устройств, которые можно купить на каждом шагу, чуть ли не в газетном киоске, эта дорогая громоздкая система кому-то могла бы показаться устаревшей, неудобной, даже смешной.

Кому-то, но не профессионалу.

Профессионалы тайного наблюдения, кадровые работники спецслужб знают, что нет ничего надежнее этого громоздкого устройства, разработанного и широко применявшегося КГБ. Миниатюрная электроника китайского или корейского производства может отказать в самый неподходящий момент, запись может оказаться такой некачественной, что потребуется труд десятка квалифицированных специалистов для ее расшифровки. Громоздкий магнитофон, изготовленный в закрытом НИИ четверть века назад, работает как часы, и сделанная им запись понятна без дополнительной обработки.

Мужчина с нездоровым цветом лица, вызванным постоянной работой в помещении без окон, прислушался к разговору и, как только понял, о чем сообщает Вера Анатольевна, схватил телефонную трубку.

— Шеф, — торопливо доложил он, — активизировалась основная линия. Перехвачен звонок Второму. Разговор ведется из сорок первого отделения милиции, говорит женщина. Суть разговора... — И он вкратце пересказал своему начальнику сообщение Веры Анатольевны.

Я вышла из милиции в ужасном настроении. Не знаю, в чем дело, казалось бы, я как следует врезала своей свекрови, этой библиотечной жабе, и на душе у меня должно полегчать после этого оживляющего скандала, как воздух свежеет после летней грозы... ан нет, на душе было тошно, погано и отвратительно, и мучило какое-то скверное предчувствие.

Кроме того, раздражало чувство, какое бывает, когда кто-то пристально смотрит в спину.

Наверное, это чувство досталось мне в наследство от далекого предка, от какого-нибудь питекантропа или неандертальца, в общем, от доисторического пещерного человека, которому оно было необходимо, чтобы вовремя сообщить о подкрадывающемся сзади леопарде, или пещерном медведе, или о другом доисторическом человеке, вооруженном огромной дубиной.

Но я-то давно уже живу не в пещере, и вокруг меня не шныряют леопарды и пещерные медведи, зачем же мне это доисторическое чувство?

Очень хотелось оглянуться, убедиться, что это всего лишь очередной глюк, игра моего больного воображения, но я старалась справиться с собой и шагала вперед, не поддаваясь глупым эмоциям.

Спину буквально свело, и я не удержалась — повернулась на сто восемьдесят градусов...

И чуть не столкнулась нос к носу со своей свекровью!

Нет, лучше бы это был пещерный медведь!

Вместо того чтобы скорее уйти от отделения милиции и от меня как можно дальше, жаба кралась за мной, и на лице у нее было странное предвкушение, как будто она ждала, что сейчас, вот буквально через минуту, меня поджарят на медленном огне и подадут ей с зеленью и гарниром из тушеных овощей.

Я хотела было высказать ей все, что думаю... хотя после разговора в кабинете слова все кончились и нужно бы действовать силой, но не на улице же, да и неохота связываться с этой грымзой. Небось только этого и ждет, чтобы меня снова в милицию забрали! Так что я просто решила послать ее подальше.

Однако не успела я открыть рот, как рядом остановился темно-синий микроавтобус, его дверцы распахнулись, и на тротуар выскочили двое мужчин в хорошо сшитых серых костюмах... как же мне за последнее время надоели эти серые костюмы!

Мамочки! Где же Вовчик, который в прошлый раз так ловко избавил меня от этих «серых козликов»?

Я оглянулась; никого, кроме свекрови, поблизости не было, а ждать помощи от нее было по меньшей мере глупо. У нее на лице при виде этих серых типов возникла такая радость, что я моментально поняла, кому обязана их появлением. Значит, и в прошлый раз это она навела на меня серых злодеев!

Меня схватили за локти и потащили к автобусу. Я отбивалась изо всех сил и очень ловко наступила на ногу одному из похитителей, но это мне нисколько не помогло. Свекровь провожала меня оживленным взглядом, каким людоеды провожают аппетитного туриста, свернувшего на узкую лесную тропинку.

И вдруг произошло то, чего мы обе не ожидали.

Из автобуса выскочили еще двое мужчин и подхватили под локти Веру Анатольевну.

— За что? — удивленно взвизгнула та. — Ведь я с вами сотрудничаю... ведь я сделала то, чего вы от меня хотели, я исполнила свой гражданский долг... это я вам позвонила!

Если до этой секунды у меня еще были какие-то сомнения на этот счет, теперь они окончательно рассеялись. Я бросила на свою дорогую свекровь такой взгляд, что она должна была вспыхнуть и сгореть в долю секунды... Но этого почему-то не произошло.

Свекровь продолжала визгливо вопить и требовать справедливости.

Нас обеих втолкнули в автобус, дверь захлопнулась, и мы куда-то поехали.

В автобусе было темно. Похитители молчали, я тоже молчала, чтобы не тратить впустую нервные клетки, и только Вера Анатольевна очень громко возмущалась и билась в стенку автобуса головой. Наконец это надоело нашим сопровождающим, и один из них заклеил ее огромный жабий рот скотчем и как следует ткнул мою свекровь в бок, после чего она замолчала.

Надо сказать, я даже почувствовала некоторую симпатию к этому человеку. Конечно, бить женщин нехорошо, но моя свекровь — это все-таки совершенно особенный случай!

Автобус ехал примерно полчаса, несколько раз менял направление, так что я даже приблизительно не могла представить, где мы оказались. Наконец он остановился, мотор затих. Дверцы распахнулись, и нас вывели наружу. Свекровь принялась мычать, видимо, удар в бок показался ей недостаточно убедительным.

Я огляделась. Мы находились в просторном гараже, где стояло еще несколько таких же микроавтобусов и других машин. В дальнем конце гаража виднелся фанерный щит с мишенью на нем, много раз простреленной. Видимо, у наших гостеприимных хозяев здесь был не только гараж, но и тир.

Однако продолжить осмотр территории мне не удалось, потому что нас со свекровью повели к узкой железной лесенке.

Я поднялась по ней и оказалась в комнате, где находилось трое людей в сером. Один из них, если судить по возрасту и осанке, явно был начальником. Кроме того, здесь было несколько столов с компьютерами, металлический шкаф с картотекой и еще один — запертый.

За моей спиной раздалось возмущенное мычание — это Вера Анатольевна карабкалась по лестнице, подгоняемая тычками своего провожатого.

Наконец она выбралась наверх. По безмолвному знаку начальника сопровождающий снял скотч с ее рта, и она тут же гневно выпалила:

— Это какая-то ошибка! Я буду жаловаться на вас... я буду жаловаться вашему руководству... ведь я выполнила свой гражданский долг! Я проинформировала вас об этой... этой... — она кивком головы указала на меня, — и после этого меня хватают вместе с ней и везут принудительно, в том же самом автобусе! Я буду жаловаться вашему руководству!

— Жалуйтесь! — начальник лучезарно улыбнулся. — Причем можете начинать прямо сейчас, потому что я и есть руководство!

Затем он повернулся ко мне и мягким, отеческим голосом проговорил:

— Я очень советую не затягивать процедуру. Это будет очень неприятно и совершенно бессмысленно.

— Ка... какую процедуру? — переспросила я, хотя в глубине души уже все понимала.

— Процедуру признания, — ответил он так же ласково.

— Какого признания? В чем? — Я нервно сглотнула и попятилась. Сзади меня кто-то переступил, и я почувствовала легкий толчок в спину.

— Вы должны признаться мне, — начал этот человек медленно и внятно, как объясняет школьный учитель самым тупым ученикам. — Вы должны признаться, кто послал вас в ту квартиру... в квартиру Сергея.

— Никто... — испуганно сказала я, — мне просто некуда было податься, и у меня оказались ключи от той квартиры...

— Допустим, — проговорил он с некоторой угрозой, — допустим, что вы не врете... хотя чуть позже мы вернемся к этому вопросу... а пока... — И вдруг он злобно рявкнул: — Где список?

От неожиданности я отскочила назад и снова на кого-то наткнулась. Видимо, допрашивающий меня человек как раз и рассчитывал на элемент неожиданности, на то, что я от удивления и испуга все ему выложу.

Может, так бы оно и случилось, если бы я знала, что его интересует. Если бы я знала, о каком списке он говорит. Однако я об этом не имела ни малейшего понятия, о чем его тут же и проинформировала.

— Какой список? — возмущенно проговорила я. — Не знаю никакого списка! Я же сказала — пришла в ту квартиру, потому что мне негде было переночевать... Я не думала, что Сергей дома! Он был в командировке! А как только его увидела...

— Та-ак! — зловеще протянул здешний начальник. — Я чувствую, что разговора у нас не получится! Круглов, Степанов, организуйте нам условия для серьезного разговора!

Двое из его подчиненных тут же выволокли из угла огромное тяжелое кресло с массивными металлическими подлокотниками. На этих подлокотниках красовались широкие кожаные ремни. Такие же ремни были видны и внизу, у основания кресла. Я поняла, что сейчас меня усадят в это кресло, пристегнут руки и ноги ремнями, и дальше начнется сцена, какую мне не раз приходилось видеть в детективных фильмах... Что они будут делать — тушить об меня окурки или используют другие, более современные методы воздействия?

— Но меня-то можно избавить от этого зрелища? — подала голос моя обожаемая свекровь. Интонация у нее была примерно такая, как у герцогини, которую привели на порнофильм.

— Не волнуйтесь, с вами тоже будет отдельный разговор, — ответил ей шеф, криво улыбнувшись.

Один из подчиненных — то ли Круглов, то ли Степанов — шагнул ко мне. В руках у него появился небольшой плоский чемоданчик. Я сжалась, готовясь дорого отдать свою жизнь, как вдруг снизу, оттуда, откуда мы только что поднялись, донеслись какие-то выкрики и шум борьбы.

— В чем дело? — Шеф напрягся, его лицо странно одеревенело. — Посмотрите, что там такое!

Тот человек, который собирался подготовить меня к «разговору», скатился вниз по лесенке. Воспользовавшись этим, я отскочила в сторону и юркнула под один из столов. На меня никто не обратил внимания — всех присутствующих гораздо больше беспокоили доносящиеся снизу звуки.

Прошло не больше минуты, как вдруг из уходящего вниз проема снова показался тот человек, которого посылали на разведку. Он был бледен и держался очень странно. Разведя руки в стороны, проговорил, скривив лицо:

— Там... там все в порядке...

— Что за... — начал шеф, но договорить эту фразу он не успел: из-за спины его человека, как резиновые чертики, один за другим выскочили несколько парней, затянутых в черное, в бронежилетах и с тяжелыми круглыми шлемами на головах. Это было похоже на сцену из какого-то фантастического боевика. Кто-то из людей в сером выстрелил, но пуля попала в своего — в того, который поднялся по лестнице, служа живым щитом для нападающих...

Через секунду спецназовцы в бронежилетах и шлемах положили всех присутствующих на пол, отобрали оружие и надели на них наручники. Всех, кроме меня, как я подумала в первый момент. Я сидела под столом, сжавшись, и мечтала только об одном — чтобы меня здесь не заметили.

Вдруг совсем рядом со мной кто-то пошевелился. Я скосила глаза и увидела забившуюся под соседний стол свекровь.

Библиотечная жаба совершенно позеленела от страха и тряслась, как недоваренное крыжовенное желе. От этого стол ходил ходуном, угрожая выдать ее местонахождение. Кроме того, она пыхтела, как доисторический паровоз или как целое стадо перепуганных ежей.

Я боялась, что это пыхтение выдаст ее, а заодно и меня, и начнется новая полоса неприятностей.

Однако, на ее и на мое счастье, находившиеся в комнате мужчины совершенно нами не интересовались. Им хватало своих собственных проблем.

Поверженный на пол спецназовцами шеф, глава людей в сером, еще совсем недавно державшийся с уверенностью настоящего хозяина положения, можно даже сказать — наместника бога в этой части обитаемой суши, тяжело отдувался и пытался вернуть себе хотя бы малую часть былого достоинства. Это ему не удавалось, слишком неудобным было его положение, и наконец, кое-как отдышавшись, он сдавленно прохрипел:

— Что вы себе позволяете? Вы хоть знаете, кто я такой?

— Козел вонючий, — охотно отозвался оседлавший его спецназовец. Его коллеги, находившиеся поблизости, дружно заржали.

— Ты мне... за это... заплатишь! — прохрипел шеф. — Вы все за это ответите! Вы не представляете, во что влезли! Вы вообще-то кто такие?

— Мы — твои неприятности, — ответил один из спецназовцев, с интересом осматривавший комнату. — И зря ты думаешь, что мы тебя не знаем! Мы тебя отлично знаем!

С этими словами он ударил прикладом своего короткого автомата дверцу железного шкафа. Шкаф распахнулся, и спецназовец вытащил оттуда пакет с каким-то белым порошком. Мне такие пакеты случалось видеть в кино, и я сразу же догадалась, что это такое.

Кажется, не я одна.

Спецназовец, державший пакет в руке, воскликнул с веселым наигранным удивлением:

— Какие тут интересные вещи! Что-то мне подсказывает, что в этом пакете вовсе не мука! Может быть, это сода? У тебя, козел, изжога? Доктор соду принимать велел, и ты на всякий случай сделал запас?

— Гады! — выкрикнул обездвиженный шеф. — Вы мне это сами только что подбросили!

— Пакет с белым порошком, — задумчиво проговорил спецназовец. — Что бы это такое могло быть? Выводы делать пока не будем, передадим порошок на экспертизу... Так кто же из нас не знает, во что вляпался?

— Сволочи! — прохрипел шеф. — Вы еще об этом пожалеете! Я с вами за все рассчитаюсь!

— Серега, — произнес командир спецназовцев, обращаясь к одному из своих людей, — может, пристрелить эту гниду... при попытке побега? Он меня уже конкретно достал!

— А что? — подхватил тот. — Нам его велели доставить, а в каком виде — не уточнили... Он, гад, оказал сопротивление при задержании, вот и пришлось...

С этими словами он подошел к поверженному шефу и пнул его в бок носком тяжелого ботинка. Тот охнул от боли и замолчал.

Спецназовцы обошли помещение, собрали папки из металлического шкафа, компьютерные дискеты, подняли с пола скованных противников и один за другим, грохоча ботинками, сбежали вниз по лестнице.

Нас со свекровью никто не заметил.

Я сидела под столом еще минут десять, боясь пошевелиться. Что удивительно, свекровь тоже не издавала ни звука. Видимо, реальная опасность заставила ее взять себя в руки.

В помещении царила мертвая тишина. Наконец я собралась с духом и выползла из-под стола. Все тело ныло и плохо слушалось, видимо, сказался стресс и неудобное положение. Убедившись, что со мной ничего не случилось, из-под стола вылезла свекровь. Не скажу, чтобы я ее пожалела — все-таки это она втянула меня в сегодняшнюю историю, а то, что ей тоже досталось, было только справедливо.

Не оборачиваясь на нее, я осторожно спустилась по железной лесенке в тот самый гараж или тир, куда нас привезли всего час назад. Позади раздавались неуверенные шаги и жалостное пыхтенье, это Вера Анатольевна поспешала за мной, боясь остаться в одиночестве.

— Таня, — проговорила она, спустившись по лестнице, — я понимаю, что ты могла подумать... ты могла подумать что я...

— Эх, жалко, скотча нет! — проговорила я в пространство. — Заклеить бы ей рот, чтобы заткнулась!

Свекровь икнула и замолчала. Видимо, до нее сейчас дошло, что после всех событий последнего времени моему терпению пришел конец и испытывать его дальше небезопасно, вполне можно получить по жабьей физиономии.

Я огляделась по сторонам.

В гараже все было почти так же, как час назад, только в нескольких местах на полу и на стенах я увидела темно-красные пятна неправильной формы. Видимо, здесь произошла короткая кровопролитная схватка, но всех убитых и раненых спецназовцы увезли с собой. Единственным звуком, который нарушал царящую здесь тишину, было ровное негромкое гудение люминесцентных ламп под потолком.

Справа от лестницы в стене виднелись подъемные ворота. Я направилась к ним, увидела рядом с ними черную кнопку и решительно на нее надавила. Послышалось тихое урчание мотора, ворота медленно поползли вверх, и в гараж хлынул дневной свет. Я выбралась наружу и оказалась в заасфальтированном тупике между несколькими кирпичными корпусами без окон. Скорее всего, прежде здесь были какие-то склады. Кое-где сквозь трещины в асфальте пробивалась чахлая трава. В дальнем конце тупик выходил на улицу, по которой время от времени проезжали машины. Я решительно направилась в том направлении. Свекровь ковыляла сзади, громко вздыхая. Ее присутствие меня жутко раздражало.

Улочка, на которую мы вышли, была малолюдной и тихой, но это была обыкновенная городская улица, и это уже внушало надежду — ведь мы вполне могли оказаться где-нибудь за городом, откуда не доберешься до знакомых мест...

Тут я снова расстроилась. Хотя сейчас мне удалось вырваться на свободу, но перспективы у меня были самые безрадостные — ни жилья, ни семьи, ни работы... да еще ужасно раздражали шаркающие шаги свекрови за спиной.

Мало того, что эта ведьма отравила мне полтора года жизни — ровно столько времени, сколько я была замужем за ее сыном. Мало того, что она, думая, что я умерла, не постеснялась оговорить меня перед милицией! Так она еще сдала меня этим подонкам в сером, прекрасно зная, что живой они меня не отпустят! Это же уметь надо — так ненавидеть! Тысячи, миллионы женщин имеют свекровей, наверное, многие не ладят, но чтобы до такой степени... Повезло мне со свекровью!

Я остановилась, обернулась к ней и зло проговорила:

— Ну что ты за мной тащишься? Других дел нету? Иди своей дорогой, а меня оставь в покое! Неужели я так много прошу?

— Таня! — неожиданно воскликнула старая жаба. — Я понимаю, что ты могла подумать, но и ты меня должна понять, как мать... то есть ты, конечно, не мать, но ты женщина, и когда-нибудь станешь матерью... можешь стать... так вот, всякая мать стремится защитить своего сына... Кирюша, он такой ранимый! Он бы не выдержал допроса! Эти ужасные люди могли его убить!

— Да что вы несете-то! — заорала я, хотя вовсе не собиралась вступать со свекровью в беседу. — Кто ему угрожал? Если бы вы сами все время не названивали этим негодяям, то ничего бы не случилось! Это же надо до такого дойти — готова невестку на смерть послать, только чтобы от нее избавиться! Да по вас, Вера Анатольевна, камера давно плачет! И психушка тоже!

Свекровь пошатнулась и схватилась за мою руку.

— Я не представляла себе всех масштабов... — бормотала она, — я не думала, что все так серьезно, что эти люди такие опасные...

— Ага, вы думали, что они меня на диван посадят и будут кофе с пирожными угощать! — теперь уж я завелась не на шутку. — Врете вы! Все вы знали! И совести хватает в глаза мне смотреть?

— Таня, — свекровь еще крепче вцепилась в мою руку и жалко моргала глазами, — я пересмотрела свои позиции. Кажется, я была не права. Это все оттого, что я не могу лишиться Кирюши.

— Да кто же его у вас отнимает-то! — выкрикнула я, утратив остатки терпения. — На фига он кому-то сдался! Тоже мне, сокровище!

— Да? — свекровь недоверчиво щурила глаза. — А зачем тогда ты вышла за него замуж?

— Жить мне было негде! — ляпнула я чистую правду. — Тетке жилплощадь нужно было освободить!

— Значит, ты его совершенно не любила? — голос у свекрови малость окреп, в нем прозвучали обвиняющие нотки библиотечного работника. — Вот, я же говорила, что ты проникла в наш дом обманом!

— Как пришла, так и уйду! — буркнула я, отворачиваясь и вырвав свою руку. — Радости мне семейная жизнь не доставила! Век бы вас с сыночком не видать! Он у вас ленивый, избалованный, дурак, да еще и изменять мне начал!

— Танечка! — свекровь подкатилась ко мне и уставилась на меня с недоверчивой радостью. — Ты говоришь правду? Ты действительно оставишь Кирюшу в покое? Вы разведетесь, и ты уйдешь? А я уж тогда как-нибудь деньгами тебе помогу, чтобы квартиру снимать...

В первый раз я слышала от свекрови дельное предложение. Но сейчас я была в таком состоянии, что еще больше разозлилась.

— Не нужны мне ваши деньги! Тем более что их и нету почти! — крикнула я. — Стану я ваши гроши библиотечные брать! Оставьте себе на старость, потому что сынок ваш вряд ли много заработает! Не станет он вас содержать!

— Кирюша очень внимательный сын, — свекровь упрямо сжала губы, — просто сейчас у него трудный период.

— Да мне-то без разницы, — я неожиданно успокоилась, — живите как знаете. Все равно со временем вы превратите жизнь Кирилла в ад, так что ему за все отольется.

— Это неправда, я готова жизнь отдать за своего сына! — патетически воскликнула свекровь. — Мы прекрасно жили до того, как в доме появилась ты! Он помогал мне во всем, он был мне поддержкой!

— Ну-ну, и где же он сейчас? — усмехнулась я. — Что у него за трудный период? Жену хоронит? Так вот она я, живая и здоровая. И где же шляется ваш сын? На работе он никогда не задерживается, а занятий летом нету.

— Он сказал, что у него дела... — растерянно выдавила из себя свекровь, как видно, до этого такой простой вопрос не приходил ей в голову.

— А сказать вам? — я неожиданно развеселилась. — С девицей он сейчас трахается! Сережина квартира сгорела, так он другое место нашел! Что смотрите, я сама их видела!

— Это правда? — свекровь бледнела на глазах. — У него есть другая женщина?

— Ну, женщиной я бы ее не назвала, — хмыкнула я, — тут другое слово бы подошло, только боюсь оскорбить ваше деликатное ухо. Так что свято место пусто не бывает, и станете вы, Вера Анатольевна, скоро снова свекровью! Можете пока ремонт в комнате сделать, мебель там поменять или еще что...

Когда до свекрови дошло, что я ничего не придумываю и что ее ненаглядный сынуля вовсе не такой уж замечательный, а самое главное — налицо угроза ее материнскому счастью, она закатила глаза и попыталась упасть в обморок.

— Вот этого не надо! — рассердилась я. — Нашли, понимаешь, время... Дома будете цирк устраивать!

Но свекровь твердо решила поваляться на асфальте, я не смогла ее удержать. Я с тоской огляделась по сторонам. При всем моем отношении к Вере Анатольевне не могла же я бросить ее на улице в таком состоянии!

И тут рядом с нами притормозила большая роскошная машина. Я уже говорила, что в марках автомобилей не очень разбираюсь, но сразу поняла, что это — что-то особенное. Дверца этого чуда распахнулась, на тротуар выскочил очень представительный дядечка средних лет и подхватил мою свекровь.

— Вам плохо? — озабоченно проговорил он, помогая ей подойти к машине. И эта жаба, хотя только что чуть не отдала концы, моментально взбодрилась, даже поправила рукой свою жуткую прическу и страдальческим голосом произнесла:

— Что вы... спасибо... мне уже лучше... — причем так, чтобы всем стало ясно, что она доживает на этом свете последние минуты перед тем, как отправиться прямиком в рай.

Дядечка открыл заднюю дверь машины, помог ей устроиться на сиденье и повернулся ко мне:

— Садитесь, я отвезу вас с мамой в больницу...

— Это не моя мама, — сухо ответила я, — я к этой женщине не имею ни малейшего отношения. Можете, конечно, отвезти ее в больницу...

— Не надо в больницу, — испуганно подхватила свекровь. — Если можно, домой... я отлежусь, и все пройдет...

— Да, конечно... — проговорил дядечка, как-то растерянно уставившись на меня. Он вылупил глаза и разглядывал меня без всякого стеснения.

Я напряглась: вдруг этот старый перечник с первого взгляда запал на мою неземную красоту? Только этого мне не хватало для полного счастья!

Правда, казалось, что он внезапно увидел привидение.

— Лена? — произнес он едва слышно.

Лицо мужчины залила мертвенная бледность.

— Что? — удивленно переспросила я. — Какая Лена?

— Простите... — проговорил он, с трудом взяв себя в руки. — Конечно, я ошибся... прошло столько лет...

— Ее зовут Таня! — подала голос моя свекровь.

Как будто ее кто-то спрашивал!

— Таня! — воскликнул он, еще больше побледнев. — А вашу мать... ее звали Лена?

— Ну да, — ответила я, попятившись. У меня возникло какое-то неясное, но не слишком приятное предчувствие.

— Вот откуда это удивительное сходство! — пролепетал дядька, схватившись за сердце. — Вы так похожи на нее!

Я подумала — мало мне свекрови с ее полуобморочным состоянием, сейчас еще этот странный тип на моих глазах свалится с сердечным приступом! Что мне тогда прикажете делать? Ей-богу, брошу их вдвоем в машине и дам отсюда деру пешком!

Но мужчина взял себя в руки, наоборот, даже очень оживился и стал усаживать меня на заднее сиденье машины рядом со свекровью, суетясь и приговаривая:

— Какая встреча, какая удивительная встреча! Просто не могу поверить! А вы, наверное, Галина — Ленина сестра? — это он свекрови.

— Нет, меня зовут Вера Анатольевна, — отозвалась жаба и снова кокетливо поправила свою прическу.

Прической эту фигу на затылке называла только она сама. Но вот поди ж ты, кокетничает, как будто ей не сто лет, а семнадцать.

В одном я уверилась: в ближайшие полчаса она не собирается отдать концы.

— Может быть, вы мне объясните, что все это значит? — проговорила я, вяло сопротивляясь его заботам и удивленно глядя на оживившегося дядьку.

— Я объясню... я вам все объясню! — воскликнул он, снова схватившись за сердце. — Очень скоро вы все узнаете!

С этими словами он сел на водительское место, и мы отъехали от тротуара.

Честно говоря, все это мне очень не нравилось: не успели мы чудом избавиться от «людей в сером», как снова оказались в машине у какого-то странного типа... правда, он один, и не такой уж молодой, так что в случае чего с ним можно справиться... хотя он может быть вооружен!

Прервав все эти мои мысли, он обернулся и спросил:

— Куда вас отвезти, Вера Анатольевна?

Надо же, запомнил ее имя-отчество!

Свекровь оживилась и назвала ему свой адрес. Падать в обморок она, судя по всему, больше не собиралась.

Мы поехали на Старо-Петергофский. Я решила, что тоже пока вернусь туда. В конце концов, по закону я имею право там находиться, а свекровь после всех сегодняшних событий не боец...

Однако, остановившись возле нашего дома, новый знакомый распахнул дверцу машины и заявил:

— Вот, Вера Анатольевна, вы и дома... а с Танечкой я хотел бы еще немного поговорить...

Жаба разочарованно выползла из салона, я устремилась вслед за ней, заявив, что не сажусь одна в машины к незнакомым мужчинам. На это он снова побледнел и сказал, что должен сообщить мне очень важные вещи, но если я не хочу никуда ехать с ним в машине, то вот, пожалуйста, в двух шагах уличное кафе.

— Конечно, — добавил он, — я предпочел бы отвезти вас в более приличное место, но раз уж вы опасаетесь...

И мы пошли в кафе Тофика.

Там уже ничто не напоминало о недавнем героическом сражении Вовчика и его дружков с «людьми в сером». Все было прибрано, переломанные стулья и столы заменены новыми.

Мы сели за свободный столик, Тофик подошел к нам принять заказ. Я вдруг почувствовала, что сейчас просто умру с голоду, и заказала две порции шашлыка. Мой немолодой спутник ограничился чашкой кофе по-турецки.

Как только Тофик отошел от стола, он взял меня за руку и заявил:

— Таня, я должен сказать тебе очень важное!

— А за руки хватать обязательно? — проговорила я неодобрительно. — И почему на «ты»?

— Дело в том, — продолжил он очень торжественно, — что я — твой отец!

— Оставьте эти шутки, гражданин! — Я вырвала свою руку и собралась уже встать и уйти. — Что это вы себе позволяете? Думаете, если довезли до дому пожилую женщину (это я про свекровь), так можно издеваться?

— Но, дорогая моя девочка, это действительно так!

Он наклонил голову с самым расстроенным выражением лица, и я заметила крошечную плешку, размером с монету в пять рублей.

— У меня нет отца, — холодно произнесла я, — и никогда не было. И матери у меня тоже нет, она умерла при родах.

— Ты жила с теткой, я знаю, — поддакнул он. — Я много про тебя знаю, Таня.

Вот интересно, если он так много про меня знает и вообще в курсе, что у него была дочь, то отчего бы папочке в свое время не подбросить деньжат на воспитание ребенка, подарочек опять же на день рождения или к Новому году...

Я вспомнила, как мы с тетей Галей бедствовали, как тетки вечно не было дома, потому что после работы она как ненормальная носилась по частным уколам, как дядя Витя тайком совал мне шоколадные конфеты и булочки, потому что тетя Галя горда и никогда ничего не брала от посторонних. Еще я вспомнила жалостливые взгляды соседок и бесплатные завтраки, которые мне как сироте всегда выдавали в школе, и посмотрела на роскошную иномарку этого типа. Назвать его отцом даже в мыслях как-то не хотелось. Да полно, откуда мужик вообще свалился на мою голову? Этак каждый вдруг объявит, что он мой папа, и что с того? Прикажете лить слезы и бросаться ему на шею?

Словно прочитав мои мысли, мой, с позволения сказать, папочка понурился и виновато проговорил:

— Я понимаю, что не был для тебя настоящим отцом... то есть никаким отцом не был... но меня много лет не было в России, меня отправили с важным заданием за границу, и я никак не мог с тобой связаться...

«И денег не мог прислать?» — подумала я.

Подумав о деньгах, я вспомнила ту историю, когда нам срочно понадобились деньги на квартиру и тетя Галя отправилась за этими деньгами... Она ходила к нему, к моему папочке, и выпросила денег.

Значит, папочка врет. Во-первых, он был в России, больше того — прекрасно знал, где я живу, и знал, как у нас с теткой плохо с деньгами. И даже не собирался помогать. Тетя выцарапала у него деньги со страшным трудом и с унижением — так, что потом напилась, единственный раз на моей памяти.

И еще одно.

Он знал тетю Галю в лицо, не мог не знать. Встречался с ней хотя бы тогда, когда она пришла к нему из-за денег. Было это... так, дядя Витя умер шесть лет назад, тогда сразу и началась история с квартирой... А сегодня «папуля» назвал Веру Анатольевну Галей... якобы был с ней незнаком...

Значит, он действительно врет.

Только вот интересно — зачем? И я преодолела первое побуждение.

Побуждение это было — немедленно встать, швырнуть ему в лицо солонку или перечницу, наорать как следует и уйти. Причем совершенно не важно, сидел ли передо мной мой настоящий отец, который в свое время встречался с моей матерью и сделал ей ребенка, то есть меня, либо же какой-то посторонний мужик пудрит мне мозги с одному ему ведомой целью.

Так бы я и сделала, если бы я была такой, как прежде. Это было в моем духе — сначала действовать, а только потом думать.

Но со мной что-то произошло за последние дни, что-то во мне изменилось. Во мне проявилось что-то от тети Гали, моей рассудительной тетки. Я преодолела первый порыв и осталась сидеть, решив, что запустить в своего неожиданного папочку чем-нибудь тяжелым всегда успею, а для начала попробую выяснить, что ему от меня понадобилось.

Тем более что к нашему столу приближался Тофик с подносом, на котором красовались шашлыки, распространяющие умопомрачительный запах, и чашка кофе для моего папочки.

Так что для начала хотя бы поем.

Кстати, если уж я решу чем-нибудь в него запустить, чашка кофе по-турецки очень для этого подходит.

Я впилась зубами в шашлык и прямо застонала от удовольствия. Только теперь я почувствовала, как от голода скрутило все внутренности. Когда же я ела последний раз? До сих пор мне было не до того, столько навалилось неприятностей...

Проглотив кусок мяса, я нанизала на вилку кружочки огурцов и помидоров и скосила глаза на папочку. Он сидел рядом со мной, не притрагиваясь к своему кофе, и смотрел на меня таким настороженным и внимательным взглядом, каким кот следит за притаившейся мышью. Казалось, он караулит меня, ждет, когда я расслаблюсь и допущу ошибку, чтобы нанести неожиданный удар...

Поняв, что я смотрю на него, папочка мгновенно стер с лица это выражение и изобразил умиленную, отеческую улыбку... но я уже видела его настоящее выражение, и этой улыбкой он не смог меня обмануть.

Нет, ему определенно что-то от меня нужно! Да и вообще, я совершенно не верю, что этот тип — действительно мой отец!

Похоже, читать мои мысли вошло у него в привычку. Папочка достал из внутреннего кармана своего серого пиджака дорогой бумажник тисненой кожи, вынул из него фотографию и протянул мне.

— Я всегда ношу с собой эту фотографию... — проговорил он с такой напыщенной интонацией, с какой разговаривают актеры в старых советских фильмах. — Это самое дорогое, что у меня есть...

Как ни противно было, я взглянула на снимок.

Аппетит у меня сразу пропал.

На фотографии была моя мама — молодая, очень красивая, удивительно похожая на меня... то есть, конечно, наоборот — это я на нее похожа.

И рядом с ней стоял молодой мужчина... его я тоже сразу узнала. Конечно, это был он — мой сегодняшний собеседник, не спускающий с меня настороженного взгляда. Та же презрительная складка у губ, тот же тяжелый подбородок, то же слегка высокомерное выражение лица. Только на фотографии он, конечно, был красив, у него были яркие, выразительные глаза, мужественный рот... мужчина на фотографии так по-хозяйски обнимал мою маму, чтобы ни у кого не оставалось сомнений: это — его собственность.

Я невольно перевела взгляд на оригинал.

Он очень постарел, больше, чем должен был постареть за прошедшие годы. Глаза стали мутными, как у выброшенной на берег рыбы, — должно быть, оттого, что ему постоянно приходилось лгать, изворачиваться, играть чужую роль, прятать свой подлинный взгляд, который я только что случайно перехватила. Лицо обрюзгло, рот неприятно скривился, углы его опустились... нет, все-таки подлость не проходит бесследно!

— Что, очень постарел? — спросил он с грустной усмешкой.

На этот раз прочитать мои мысли было очень легко.

— Зато мама совсем не постарела, — ответила я, возвращая ему фотографию. — Мертвые остаются молодыми...

Возвращая снимок, я еще раз взглянула на маму.

Ее лицо было радостным, но сквозь радость просвечивал какой-то надрыв, какая-то невысказанная тоска. Может быть, она предчувствовала, чем все обернется. Или это я теперь домысливаю то, чего не было на самом деле...

— Да... — он театрально опустил глаза. — Лена — это было самое светлое, самое настоящее в моей жизни...

«Что же ты так по-свински с ней обошелся? — хотела сказать я. — И с ней, и со мной?»

Но я этого не сказала. Я хотела понять, что же ему все-таки от меня нужно. Потому что ему действительно что-то было надо, я в этом не сомневалась. Допустим, он — мой отец и фотография — не монтаж, но это не слишком проясняет ситуацию.

Я промолчала, но мое молчание было, наверное, очень красноречиво, потому что он снова начал оправдываться:

— Как раз тогда меня отправили с очень важным заданием за рубеж, у меня не было никакой информации о том, что произошло... ты понимаешь, организация, в которой я работал... да и сейчас работаю... очень серьезная организация, всех сотрудников тщательно проверяют, и любое пятно...

«Ах вот как! — подумала я. — Значит, моя мама — это пятно! Пятно на твоей биографии, пятно в твоем послужном списке! И я — тоже пятно!»

— Кроме того, я почти все время был далеко... такая уж у меня работа, и очень важная, между прочим, работа!

У нас в школе был такой мальчишка, Гена Матрехин. На родительские собрания всегда приходила только его мать, и когда кто-то из ребят (а дети всегда очень жестоки) спросил Гену, где же его отец, тот на секунду покраснел, а потом гордо выдал: «Мой отец разведчик! Он на важном задании!»

Уже тогда такие романтические легенды не проходили, и ему никто не поверил. У половины класса были такие же «отцы-разведчики» — спившиеся или просто исчезнувшие в неизвестном направлении.

А вот у меня, оказывается, действительно отец-разведчик! Ха-ха-ха. Так можно и умереть от смеха. Да за кого он меня держит, за полную дуру, что ли?

— А потом я пытался предложить твоей тете помощь, но она не захотела и слушать... Она была очень зла на меня, несправедливо зла, хотя, конечно, ее тоже можно понять...

Чтобы не выдать своих чувств, я снова принялась за шашлык. Только теперь сочное ароматное мясо показалось мне безвкусным и сухим, как прессованный картон. Я жевала его, не поднимая глаз, но не могла проглотить ни кусочка.

— Ешь, Танечка, — проговорил этот старый крокодил, жалостливо глядя на меня, — ты так проголодалась!

Еще немного — и он пустит слезу! Только этого мне не хватало! Крокодиловы слезы... Я подумала, что на самом деле он вовсе не так уж стар — наверное, его состарили постоянная ложь, притворство... И откуда он знает, что я проголодалась? Откуда он вообще свалился на мою голову? Именно сейчас, когда у меня столько хлопот! Очень некстати...

— Я знаю, — продолжал папаша тем же жалостливым тоном, — у тебя сейчас большие неприятности...

Я бросила на него взгляд. Похоже, что наш разговор наконец подходит к чему-то действительно интересному. Наверно, я была не права, когда считала появление этого типа некстати, как раз ему-то нужно было встретиться со мной именно теперь! Странное дело: как только мы со свекровью выбрались от «людей в сером» целые и невредимые, тут же появился тип, который называет себя моим отцом. Папочка по-своему понял мой взгляд и с прежней отеческой улыбкой проговорил:

— У меня сейчас большие возможности, я получаю информацию из многих источников, поэтому и узнал о твоих проблемах...

Я молчала, выжидая, что за этим последует, и предоставляя ему право самому сделать первый шаг. Похоже, папулька совсем заврался. То утверждал, что встретил меня совершенно случайно и узнал, потому что я очень похожа на свою мать. Теперь же на голубом глазу сообщает, что он в курсе всех моих проблем. И совершенно не беспокоится, что его могут поймать на вранье.

Но я не стала немедленно обзывать его и орать. Нет, со мной сегодня действительно что-то произошло, я неожиданно научилась не следовать безоглядно первому порыву и держать язык за зубами!

Подождав немного и не дождавшись моей реакции, папочка вынужден был продолжить:

— Как я уже сказал, у меня большие возможности.

Он снова сделал эффектную паузу, во время которой я успела мысленно проговорить:

«У тебя большие возможности, у меня — большие неприятности... может быть, поменяемся?»

— Я не только получаю информацию, я могу воздействовать на многих людей. Я могу сделать так, чтобы тебя оставили в покое. Больше того — я могу очень значительно улучшить твое материальное положение...

Ага! Кажется, мы добрались до самого главного! Сейчас последует какое-то условие!

Я отложила шашлык и подняла взгляд, ожидая, что же он потребует за свою помощь.

— Только, разумеется, чтобы помочь тебе, я должен точно знать все, что с тобой произошло. Ты ведь понимаешь — я не могу действовать по принципу «пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что...».

— Предупрежден — значит вооружен, — подхватила я в том же духе.

— Вот именно, — папочка посмотрел на меня с неожиданным интересом.

Я снова принялась за шашлык, хотя аппетита у меня больше не было. Просто я таким способом хотела потянуть время, заставить его еще что-то высказать, еще больше раскрыться.

И это сработало.

— Я знаю, что ты была в квартире Сергея... Тебя может удивить, откуда мне это известно, но я действительно имею очень надежные источники информации. Кроме того, Сергей работал на меня... на мою организацию. Короче, я знаю, что ты приходила в ту квартиру, еще до пожара, когда Сергей был жив. Так вот... расскажи мне все, что ты там видела. Абсолютно все!

Внезапно у меня задрожали руки. Он с ними, этот тип, который выдает себя за моего отца, или уж он и вправду мой отец, какая разница, в конце концов! Важно, что он с ними, с этими «людьми в сером», которые убили Сергея и Оксану, которые в Кутузовке продавали оружие страшному человеку в папахе. Это из-за них на моих глазах убили тележурналиста Леонида Погорельского. Это «люди в сером» превратили за последние несколько дней мою жизнь в ад. Я вынуждена бегать как заяц, скрываться от всех, у меня нет больше пристанища и нет уверенности в завтрашнем дне. И все из-за этих подлецов, которые преследуют какие-то свои цели. Правда, им тоже досталось. Мы со свекровью видели, как сильно наехал на них спецназ. Определенно не обошлось тут без концерна «Оружие»! Стало быть, это я в какой-то степени посодействовала. Вот так вот, мои дорогие, подумала я и немного успокоилась, вы получили пенку, от кого и не ждали. Меня-то вы точно не опасались, да что там — вообще в расчет не брали глупую девчонку. Но только было я вздохнула свободно — снова-здорово, как говаривал дядя Витя, появляется тип, представляется папашей и требует от меня чего-то... Нет покоя бедной девушке...

Я так расстроилась, что уронила на брюки кружок помидора. Брюки светлые, красное пятно теперь всем будет бросаться в глаза... Я тяжко вздохнула.

— Ты слышишь меня? — взывал папаша. — Расскажи, что произошло в квартире Сергея!

Я подняла на него кристально честный взгляд и проговорила:

— Но я ничего там не видела! То есть я увидела Сергея с... с женщиной и сразу убежала. Я боялась, что они меня заметят и Сергей подумает, что я сделала это нарочно... чтобы рассказать его жене... ну, в общем, я испугалась и убежала...

— Вспомни все! — неожиданно тихо проговорил папочка. — Может быть, ты видела что-то, чему не придала значения, какую-нибудь мелочь... Любая деталь может оказаться жизненно важной! Пойми, я хочу тебе помочь, но для этого я должен знать все подробности дела!

Есть такой фильм «Вспомнить все». Подумав об этом, я чуть не расхохоталась. Однако моему папочке, судя по всему, было не до смеха. Он сверлил меня рентгеновским взглядом, пригнулся, чуть не уронив конец галстука в тарелку с шашлыком, и повторял, как заклинание:

— Вспомни все!

Загипнотизировать он меня, что ли, хочет?

Ко мне подошел Тофик и сочувственно спросил:

— Я извиняюсь, у вас все в порядке?

Я поняла, что он имеет в виду: не нужна ли мне помощь, не пристает ли ко мне этот старый козел?

— Спасибо, — я улыбнулась, — все в порядке, это мой... дядя, мы с ним давно не виделись!

Тофик понимающе улыбнулся и отошел, но недалеко. Мелькнула мысль попросить его позвать Вовчика, наверняка Тофик знает, как его найти. Вспомнив о том, как Вовчик с друзьями в прошлый раз отделали «людей в сером», я невольно заулыбалась. Но решила пока не обращаться за помощью. Придется ведь расплачиваться с Вовчиком за помощь натурой, а мне не хочется. И потом, это не выход, все равно папаша меня достанет.

Я снова принялась за шашлык. Папочка, наверное, почувствовал, что пережал, и немного расслабился, откинулся на спинку стула и опять окинул меня отеческим взглядом.

— Какая ты красивая! Удивительно похожа на Лену!

Дальше подразумевалась моя реплика в лирическом тоне, но я решила промолчать: пускай сам выкручивается. Я отложила вилку и нож и не торопясь пила воду из высокого стакана.

— Как случилось, что твоя сумка оказалась в сгоревшей квартире? — вдруг спросил папаша. — Ты ее там забыла?

— Ну да, я перепутала сумки, они похожи, — нехотя созналась я, — схватила первую попавшуюся и убежала.

— Вот как? — неподдельно оживился он. — И где же та сумка? Она у тебя?

— Ты же утверждал только что, что знаешь обо мне все, — ехидно напомнила я, — стало быть, ты в курсе, что на меня ночью напали наркоманы и отобрали сумку.

Сумка была здесь, преспокойно висела на ручке стула. Именно та самая сумка Оксаны Сережкиной, которую я взяла по ошибке. И если в милиции я готова была эту сумку отдать как вещественное доказательство, то сейчас вовсе не горела этим желанием. И вообще, мне ничего не хотелось этому типу ни давать, ни объяснять. Вот уж правда: им только палец дай, они норовят всю руку откусить! Папочка определенно из таких.

Я поглядела ему в глаза и улыбнулась. Он, должно быть, решил, что для первого раза достаточно и вряд ли он из меня что-то сумеет вытащить, потому что вдруг заторопился:

— Ну ладно, Танечка, к сожалению, мне нужно ехать, ждет высокое начальство... Я очень рад, что повидал тебя... Теперь мы будем видеться гораздо чаще...

— Если вас... то есть тебя, папочка, снова не пошлют куда-нибудь далеко и надолго с важным и опасным заданием!

Он предпочел не заметить моего сарказма и ответил с мягкой, но значительной улыбкой:

— Меня, Танечка, больше никуда не посылают! Теперь я посылаю других...

— Ну да, — пробормотала я. — Так вся жизнь и проходит: сначала посылают тебя, потом посылаешь ты... и все по одному адресу.

— Если тебе что-нибудь понадобится, какая-то помощь, — проговорил он, поднимаясь из-за стола, — позвони мне! — И он положил передо мной картонный прямоугольник, на котором не было ничего, кроме семизначного номера телефона. — Да, и если ты что-нибудь вспомнишь... тоже позвони.

— Заплатить не забудь за шашлык! — крикнула я ему вслед, и Тофик сделал знак, что все, мол, в порядке, уже заплачено.

Папочка пошел не оглядываясь к своей роскошной машине, а я осталась сидеть над тарелкой с остатками шашлыка. Есть совершенно не хотелось, хотя недавно я просто умирала от голода.

Что же так неожиданно понадобилось моему дорогому папочке?

В то, что наша сегодняшняя встреча была случайной, я не поверила ни на секунду. Он прекрасно знал, как мы с теткой живем, и не пошевелил даже пальцем, чтобы нам помочь. И вдруг — такая забота, такие трогательные родительские чувства! Понятно, что этот интерес связан с событиями той ночи, когда погиб в собственной квартире Сергей. Я интересую папочку только потому, что случайно оказалась в той квартире и что-то могла там видеть... видеть или случайно взять...

У меня в голове шевельнулась смутная догадка.

Представительный мужчина средних лет сел за руль своего роскошного «Лексуса» и включил зажигание. Он включил также сигнал мобильного телефона, который был выключен во время предыдущего разговора, чтобы не мешал, не сбил с мысли. Разговор был важный и непростой, и мужчина не мог однозначно оценить — удалось ли ему должным образом обработать девчонку. Что-то в ней ему не нравилось, она все время ускользала от него, пряталась за иронию и насмешку. С этими молодыми вообще невозможно иметь дело, для них нет ничего святого, все, что угодно, готовы высмеять...

Не успел он включить сигнал, как мобильник ожил. Номер исходящего абонента на табло аппарата не высветился, что было неприятно. Мужчина брезгливо оттопырил нижнюю губу, выждал пару секунд и поднес трубку к уху.

— Слушаю, — произнес он весомо, чтобы дать понять собеседнику, с каким значительным человеком тот разговаривает.

— Борис Иванович! — выкрикнул знакомый голос в трубке. — Меня подставили, подставили по-черному!

— Кто это говорит? — неприязненно спросил мужчина в «Лексусе», хотя прекрасно узнал своего собеседника.

— Борис Иванович, вот этого не надо! — прошипел тот. — Не время выпендриваться! Ты меня прекрасно узнал!

— Мне решать, что надо, а чего не надо! — оборвал Борис Иванович собеседника. — И чего точно не надо — это истерики! Говори спокойно и внятно, чего ты от меня хочешь!

— Меня подставили, — повторил тот. — На мою базу нагрянул спецназ... мне подкинули наркотики... я не знаю, чьих это рук дело! Мне дали телефон, разрешили сделать один звонок...

— И ты не придумал ничего лучше, чем позвонить мне? — Мужчина в «Лексусе» зашелся разъяренным криком. — Да ты понимаешь, что делаешь? Тебе же специально сунули этот гребаный телефон, чтобы посмотреть, к кому ты кинешься!

— А что мне было делать? — голос собеседника задрожал. — Вытаскивай меня! Ты отлично знаешь, что мы повязаны...

— Спецназ, говоришь, нагрянул на базу? — неожиданно спокойно произнес Борис Иванович. — На какую это базу, о которой я ничего не знаю? Чем это ты балуешься у меня за спиной? Наркотиками?

— Да какими, к черту, наркотиками! — снова впал в истерику собеседник. — Они мне их подбросили! Да сами посудите — на хрена мне сдались наркотики при наших-то делах!

— А вот тут ты прав, — Борис Иванович усмехнулся одними уголками губ. — На хрена тебе наркотики при твоих-то делах? Ты такими мелочами не занимаешься, ты крысятничаешь по-крупному! Ты у меня за спиной, сучонок, «чехам» новейшее оружие загоняешь!

— Так это ты меня сдал? — неожиданно догадался собеседник. — Сторговался с этими? И что ты для себя выторговал? А что, если список у меня? Я ведь еще не вышел из игры!

— Ничего у тебя нет, иначе бы ты уже им воспользовался! — холодно проговорил Борис Иванович и, отключив телефон, закончил фразу: — А вот у меня, возможно, будет!

Я так долго сидела за столом, что Тофик, не дожидаясь заказа, сам принес две чашки кофе. Народу у него было мало, так что он сел за мой столик и, грустно поглядывая на меня, тянул свой кофе.

— Такая красивая, — наконец сказал он со вздохом, — и не везет в жизни.

— Это точно, — согласилась я.

— Этот, что тут с тобой был, — плохой человек, — сообщил Тофик, — глаза у него тухлые.

— А то я сама не вижу! — буркнула я. — Все про него знаю!

— Вовчик про тебя спрашивал, — вымолвил Тофик, глядя в сторону.

— Тофик, ты ему не говори, что меня видел! — встрепенулась я. — Вовчика мне только не хватало!

— Ладно, не скажу, ты для него слишком хороша, — согласился Тофик. — А вообще не горюй, девушка! Будет и у тебя все хорошо, красивых бог любит!

Он отошел к своим шашлыкам, а я подумала, что это, верно, только их, азербайджанский, бог красивых любит, а наш так не очень. Но все равно доброе слово было приятно.

От кофе прибавилось бодрости, и я собралась уходить, сердечно распрощавшись с Тофиком. И пошла себе, помахивая сумочкой, глазея по сторонам, поскольку торопиться мне было совершенно некуда. Хотелось подумать над тем, что случилось, хотя, как я уже говорила, это занятие всегда давалось мне с большим трудом. Прошла я совсем немного, как вдруг заметила за спиной какое-то движение. Я уронила сумочку и, присев, незаметно оглянулась. Народу на проспекте было немного, у себя за спиной я отметила троих. Старичок с сеточкой, у него там были продукты, тетка с рыжей «химией» и мужчина невысокого роста в рубашечке в полоску. Я решила, что от переживаний малость сдвинулась по фазе и теперь пугаюсь собственной тени, но убыстрила шаг. По дороге я прислушивалась к себе и вдруг ощутила пристальный взгляд в спину. Я остановилась перед витриной и внимательно оглядела проспект. Рыжая тетка свернула в переулок, вместо нее вышла старушка с пекинесом. Этих я отмела сразу, поскольку знала и бабку, и собачку — они вечно торчали на улице в любую погоду.

Чувство тревоги, однако, не проходило. Бабка отстала, потому что ее пекинес решил пообщаться с таксой. Такса бегала по улицам сама по себе, хозяин виднелся далеко сзади. Я пошла дальше, делая усилие, чтобы не спешить.

Следующим отпал старичок. Он потоптался на ступеньках магазина и вошел внутрь. Из магазина выскочил подросток в широченных штанах и кепке козырьком назад, налетел на мужичка в полосатой рубашечке, не извинился, да еще и обозвал как-то. Обычное дело, ничего особенного. Удивительным было то, что мужичок никак не отреагировал. Подросток был хиловат, такому за хамство по затылку дать — плевое дело, а этот мужчина молча проглотил оскорбление.

Тут я поймала себя на излишней мнительности и задумалась: а куда я, собственно, иду? Что я болтаюсь здесь по своему району, когда ясно, что ничего хорошего я не выхожу? Да еще это неприятное чувство, как будто спину сверлят недобрым взглядом.

Подросток обогнал меня и демонстративно осмотрел с ног до головы. Молод еще так пялиться, хотела я крикнуть, но решила не связываться. Я свернула в переулок и осторожно оглянулась назад. Тип в полосатой рубашке свернул тоже. Все ясно, я не сумасшедшая, у меня нет мании преследования, просто папаша, черт бы его побрал, приставил ко мне слежку. И ведь как нагло себя ведет, совершенно не скрывается! За дуру меня держит. Эх, Вовчика бы сюда, он бы живо ему объяснил, что девушек преследовать не рекомендуется, можно и нарваться. Но Вовчика в обозримом пространстве нету, так что обойдемся своими силами. А в общем, этот тип мне не особенно мешает, потому что пойду я сейчас ночевать к свекрови. Время позднее, я устала, столько всего за день случилось. Так что самое умное, что я теперь могу сделать, — это выпить чаю и завалиться спать. Я повеселела и убыстрила шаг. Свекровь встретила меня заискивающей улыбкой.

— Танечка... А Кирюши дома нет...

— Это ничего, — ответила я, — мне ваш Кирюша не нужен.

Выяснилось, что некоторые мои вещи свекровь все же не выбросила, не успела. Или побоялась объяснений с тетей Галей. Поэтому мне был выдан халат и старая пижама. Я застирала брюки, причем пятно от помидоров не отошло полностью, потому что у свекрови в доме не было приличного пятновыводителя, и появилась на кухне.

— Поужинаешь со мной? — вкрадчиво сказала свекровь, ставя на стол тарелку с неизменным пюре, только котлетки на этот раз были рыбные.

Есть мне после шашлыков Тофика совершенно не хотелось. А хотелось пить, потому что соус был очень острый. Я отказалась от рыбных котлеток и налила себе чаю, причем вместо заварки достала из шкафа пакетик «Липтона». Кто ее знает, эту свекровь, в глаза заглядывает, а сама добавит в чай отравы какой-нибудь. Свекровь пожевала губами, потом опустила глаза и вынесла из своей комнаты коробку шоколадных конфет с ужасающими цветами на крышке. Коробка была запечатана. Я отогнала возникшее перед глазами видение: свекровь, высунув язык от усердия, одноразовым шприцем впрыскивает в каждую конфету цианистый калий. Или мышьяк. Или сильное сердечное лекарство. А потом аккуратно заклеивает коробку.

И только когда она сама съела конфету, я тоже решилась отведать одну. Береженого бог бережет!

Чтобы в кухне не висело напряженное молчание, я включила телевизор. Передавали криминальные новости. С жизнерадостным видом, как будто сообщал очень приятные вести, мордатый ведущий произнес:

— По сообщению пресс-службы городского управления внутренних дел, сегодня в ходе проведения операции «Перехват» сотрудниками милиции была остановлена автомашина с четырьмя пассажирами. Пассажиры пытались оказать сопротивление, милиционеры были вынуждены применить табельное оружие. В результате перестрелки один из сотрудников милиции ранен, двое пассажиров остановленной машины убиты, двое задержаны. В одном из убитых удалось опознать Бахыта Вадуфова, известного чеченского боевика, на совести которого участие по меньшей мере в четырех террористических актах...

Окончания передачи я не увидела, потому что свекровь переключила телевизор на другой канал, где шла ее любимая передача «Аншлаг».

Ну вот, журналист Леонид Погорельский отомщен. И я этому хоть немного посодействовала. Свекровь уставилась в телевизор с каменным выражением лица.

Так мы сидели и мирно чаевничали, пока не позвонил Кирюша. Свекровь вышла поговорить, потому что у них в квартире только один аппарат — старого образца, похоронного черного цвета, из довоенной пуленепробиваемой пластмассы, укрепленный на стене.

— Кирюша на даче с друзьями, — сказала она тихо, — уже поздно, он приедет утром...

— Ну-ну, — хмыкнула я, — вы хоть сказали ему, что я жива?

— Д-да...

Ни черта она ему не сказала, побоялась, что сын примчится домой и мы помиримся. Я мысленно пожелала свекрови всего наихудшего и отправилась спать. Осторожно посмотрев с балкона, я заметила того типа в полосатой рубашке, он курил на детской площадке, поглядывая на наши окна. Неужели всю ночь так просидит? Ох, и тяжел хлеб филера...

Утром я спала долго — сказалось переутомление последних дней. Когда встала, оказалось, что свекровь уже убралась в свою библиотеку. Моего муженька дома не было, совсем ушел в загул. Абсолютно точно, что время он проводит не с друзьями, а с девицей, с той самой, которую я видела. Не спрашивайте, с чего я это взяла, — знаю, и все. Впрочем, по сравнению со всеми моими неприятностями эта — самая мелкая.

Я выползла на кухню, чтобы выпить кофе. Оказалось, что кофе в доме нету. Свекровь его не пьет, так что покупала кофе всегда я. Такой в общем-то пустяк расстроил меня. Я порыскала по шкафам и нашла у свекрови кофейный напиток «Бодрость». На этикетке утверждалось, что энный процент кофе там все же присутствует.

Производители безбожно врали. Напиток по внешнему виду напоминал жидкость, в которой покойный мой сосед дядя Витя мыл кисти, а пахнул клопами. Чтоб свекрови на том свете каждое утро такое подавали! Страшно злая, я выглянула в окно. Вчерашнего типа в полосатой рубашечке не было видно, зато на детской площадке на скамеечке расселся молодой человек самого беззаботного вида. Он держал в руке банку с пивом и лениво поглядывал по сторонам. Слишком лениво, и за пять минут ни разу не отхлебнул из банки. Одет он был в чистые джинсы и такую же рубашку.

Я работала в аптеке и научилась прилично разбираться в человеческой природе. Такие аккуратные молодые люди не сидят поздним утром на лавочке, попивая пивко. Они с утра пораньше мчатся на работу, а пиво пьют вечером, в клубе или в пивном ресторане, на худой конец — в уличном кафе.

Стало быть, этот парень в джинсе заступил на место того, вчерашнего, в полосатой рубашке. Я так разозлилась, что чуть не грохнула о стену чашку с кофейным напитком.

Ну что, что им всем от меня нужно? Почему они не хотят от меня отвязаться, не хотят поверить, что я ничего не знаю, ничего не видела? Занесла же меня нелегкая в ту проклятую квартиру! Я ведь была там всего какую-нибудь минуту и ничего не успела разглядеть! Как только заметила Сергея с его бабой — меня оттуда как ветром сдуло! А эти козлы не верят, чего-то от меня требуют!

Я вспомнила багровое лицо типа в сером костюме, который допрашивал меня в комнате над гаражом, вспомнила злобный взгляд его красных, выпученных глаз, вспомнила, как он орал, брызгая слюной: «Список! Где список!»

Какой ему нужен был список?

Ну, он-то, похоже, вышел из игры, судя по тому, как с ним обошлись спецназовцы, он ко мне больше не будет вязаться. Ему бы собственную шкуру спасти! Но теперь вместо него на мою несчастную голову свалился папочка... только его мне не хватало! И он тоже выспрашивает меня о том, что произошло в квартире Сергея, что я там видела, что я оттуда могла унести...

Да ничего я не унесла, кроме этой дурацкой сумки!

Я в остервенении потрясла Оксанину сумку. Из нее выпала скомканная квитанция, та самая квитанция из химчистки, благодаря которой я узнала имя погибшей женщины и ее адрес. На квитанцию наркоманы не позарились, они забрали кошелек и косметичку.

Я расправила злополучный листок и еще раз перечитала: квитанция подтверждала, что дубленка турецкого производства принята в химическую чистку у Сережкиной О.Л., дальше приводился адрес Оксаны.

Если всем этим людям, включая моего замечательного папочку, нужно что-то, что было у Оксаны, пусть они это ищут в ее квартире, на проспекте Римского-Корсакова!

Но они наверняка перерыли ту квартиру, перевернули ее вверх дном и не нашли то, что искали. Потому что иначе они не вязались бы ко мне.

Скорее всего, интересующая их вещь сгорела вместе с самой Оксаной, с Сергеем и его квартирой. Ведь единственная вещь, которая уцелела после того пожара, — вот эта сумка, а в сумке не осталось ничего, кроме ключа от квартиры и этой дурацкой квитанции. Однако похоже, что эти люди и мой, с позволения сказать, папочка так не считают.

Я еще раз взглянула на квитанцию.

Наверху, над фамилией и адресом заказчицы, было отпечатано название фирмы — «ООО «Клинекс», и короткий рекламный текст:

«Чище не бывает! Химчистка за двадцать четыре часа! Ваши вещи будут как новые!»

Химчистка за двадцать четыре часа. Оксана сдала дубленку десятого июля, а пожар случился восемнадцатого.

Фирма «Клинекс» чистит вещи за двадцать четыре часа. Почему же Оксана за неделю не получила дубленку? Что она — раздумала получать свою вещь? Ей стало не до того? Ее не интересовала дубленка в преддверии страшной смерти в пламени? Но она не ясновидящая, она не знала, какая ужасная судьба ее ожидает! И какая женщина бросит в химчистке приличную дубленку? Раз уж она вспомнила о ней в жаркую летнюю пору и не поленилась сдать ее в чистку, сходила бы на следующий день и забрала обратно!

У меня мелькнула дикая мысль. Что, если она не хотела забирать дубленку из химчистки, потому что там она хранилась надежнее, чем у нее дома? Но дубленка — не такая уж огромная ценность, чтобы так беспокоиться о ее сохранности. Если только... если только там не спрятано еще что-то. Что-то, из-за чего носятся по городу десятки вооруженных агентов неизвестных спецслужб, следят друг за другом, хватают людей на улице, не дают прохода мне... что-то, из-за чего, возможно, погибли сама Оксана, и Сергей, и Артем — так, кажется, звали мужчину, убитого чуть ли не на моих глазах в саду «Олимпия»...

— Кирилл не возвращался? — спросила как всегда кстати появившаяся свекровь.

Я вздрогнула от неожиданности и покачала головой.

— Вот, зашла проведать... — бормотала свекровь, — в библиотеке народу мало...

Я ее не слушала, я решила, что следует немедленно разобраться с дубленкой. Я вскочила, спрятала квитанцию и бросилась прочь из квартиры.

Свекровь проводила меня взглядом, в котором смешалась привычная мне неприязнь с чем-то новым...

Только на лестнице я поняла, что это было за новое выражение.

Это был страх. Свекровь была здорово напугана.

Впрочем, это неудивительно после того, что ей пришлось пережить — ведь та сцена в комнате над гаражом могла обломать и не такого человека, как Вера Анатольевна. Еще она понять не могла, куда подевался ее обожаемый Кирюша. Разумеется, моим словам про девицу она не придала значения. Решила, что я злопыхаю. Но материнское сердце было неспокойно.

На лестнице я задумалась — что делать с парнем, который ждет меня во дворе на детской площадке. Очень не хотелось вести его за собой в химчистку. Вдруг в дубленке я и вправду найду что-то важное?

Я замешкалась на первом этаже у ящиков с газетами, и тут открылась дверь ближайшей квартиры и показалась баба Зина.

— Татьяна! — удивилась она. — А ты чегой-то не на работе? Уволилась, что ли?

— Угу, — я мотнула головой.

Тут из-за бабы Зины показалась Варвара Степановна из квартиры напротив, потом Леонида Сергеевна с пятого этажа. Все три старухи были мне прекрасно известны. Они меня привечали из-за того, что работаю в аптеке. Баба Зина рассказывала мне все сплетни, Варвара угощала ягодами с собственного дачного участка, а интеллигентная старушенция Леонида Сергеевна советовалась насчет рекламируемых по телевизору дорогих лекарств. Пару раз я открыла ей глаза и отговорила зря тратить деньги.

Старухи были очень разные и близко не дружили. Объединяло их одно сильное чувство: все трое терпеть не могли мою свекровь.

Сегодня у всех троих вид был встревоженный.

— Сидит и сидит! — громким шепотом вещала баба Зина. — Я за ним уже два часа наблюдаю. Сидит и не уходит, и пива ни разу не отхлебнул. Чего тогда сидеть, если пива не пьешь?

— Вы о ком? — спросила я, уже зная ответ.

— Вон там, видишь, на детской площадке парень сидит? — показала Варвара Степановна. — Мы так думаем, что это наводчик. Смотрит, кто из дома уходит, и квартиру ограбит...

— Да ну? — усомнилась я.

— Что тут нукать-то? — рассердилась баба Зина. — Дело ясное! В третьем подъезде на прошлой неделе квартирку обчистили? Обчистили! В угловом на втором этаже телевизор и пылесос вынесли? Вынесли! У нас в семнадцатой квартире третьего дня женщина пришла счетчик проверить, а после хватились — шкатулочка с золотишком-то и тю-тю!

— Насчет шкатулочки сомнения есть, — тут же вставила Леонида Сергеевна, — уж очень там у них мальчишка шебутной. Как бы он золотые вещи не покрал...

— Все равно этот — наводчик! — припечатала баба Зина. — Я уж и участкового вызвала, с минуты на минуту будет!

— Правильное решение! — одобрила я. — Наше оружие — бдительность!

Я поглядела на старух с нежностью — очень кстати они затеяли проверку. Этак я под шумок смогу улизнуть.

Показался участковый, и баба Зина выскочила ему навстречу. Издалека было не слышно, видно только, как бабка быстро шевелит губами. Участковый Семен Семеныч — крупный дядька с багровым лицом по причине неумеренного потребления спиртных напитков — дело свое все же знал. Он отер потный лоб и большими шагами направился к детской площадке. Баба Зина припустила за ним. Мои старушенции вылетели из подъезда и устремились в ту же сторону, чтобы не пропустить интересное зрелище. Я подождала немного, пока старухи не окружили скамейку и не поднялся там гвалт, потом быстренько проскользнула вдоль дома и свернула за угол. Будем надеяться, что у парня в джинсе нет напарника.

На улице царила не характерная для нашего города влажная, душная жара. К счастью, внутри химчистки фирмы «Клинекс» работал кондиционер. Кроме кондиционера, здесь работала приемщица, женщина лет тридцати, с измученным выражением лица.

Причина этого выражения стала мне ясна буквально через секунду.

Перед приемщицей сидела толстая ярко-рыжая тетка в белом хлопчатобумажном костюме, чуть не лопавшемся на ее необъятных телесах, увешанная золотом, как новогодняя елка игрушками. Мне кажется, в такую жару носить на себе центнер золота мог только извращенец или самоубийца. Рыжая тетка выговаривала приемщице, визгливым, как стеклорез, голосом:

— Клиент всегда прав! Если я сказала, что на моей шубе были перламутровые пуговицы, значит, так оно и есть!

— Но дама! — пыталась обороняться служащая. — Вы же видите, здесь пуговицы костяные... что же я, по-вашему, отпорола одни и пришила другие?

— Ничего не знаю! — визжала тетка. — Должны быть перламутровые! Отпорете эти и пришьете мои! Что за безобразие — приносишь с одними пуговицами, отдают с другими! Чтобы сегодня же пришили перламутровые!

— Но дама! — приемщица изо всех сил пыталась сдержаться. — Откуда же я знаю, какие вам нужны пуговицы?

— Перламутровые! — взвизгнула клиентка. — И если вы не хотите, чтобы вас уволили, — вы их найдете! Найдете сегодня же, я к вам приду в семь часов!

С этими словами она вскочила со стула и вылетела прочь, напоследок громко хлопнув дверью.

— Метлу забыла! — бросила ей вслед приемщица, однако не так громко, чтобы клиентка могла ее услышать. Должно быть, она все же дорожила своей работой. Переведя дыхание, она взглянула на меня и спросила: — Что у вас?

— И часто такие попадаются? — сочувственно спросила я, протягивая квитанцию.

— Чуть не каждый день! — Женщина прочла запись и проговорила: — Как вы долго не приходили за дубленочкой!

— Лето, — улыбнулась я, — о теплых вещах даже думать не хочется! Я заплачу за хранение, сколько там полагается?

— Да ладно, ничего не надо. — Приемщица сняла с вешалки бежевый полушубок и положила его на прилавок: — Вот, смотрите — у вас, надеюсь, не было перламутровых пуговиц?

Я уложила дубленку в большой пакет и поспешила домой.

По дороге я несколько раз осторожно оглядывалась, останавливалась перед витринами, чтобы осмотреть улицу за своей спиной, но не заметила ничего подозрительного. Неужели за мной перестали следить? Это даже как-то обидно... или они — мои таинственные преследователи — повысили уровень и теперь следят за мной более профессионально?

Какое-то смутное беспокойство меня все же не оставляло. Оно усиливалось от сознания, что я несу Оксанину дубленку, где, возможно, спрятан тот неизвестный предмет, за которым все с таким воодушевлением охотятся. Поэтому, когда неподалеку от дома свекрови я снова увидела соседку бабу Зину, я ей искренне обрадовалась. Вообще-то она неприятная старуха, сплетница, каких свет не видел, но лично ко мне всегда относилась неплохо.

— Баба Зина! — окликнула я соседку. — А вы уже из магазина, да? Давайте я вам помогу! Как там, на детской площадке, поймали того парня?

— Убег, — сообщила баба Зина, отдуваясь, — наш-то Семеныч пока повернется... Тот дворами и дал деру, документов никаких не стал предъявлять... Точно, жулик это был, а мы его спугнули.

Она тащила тяжелую клетчатую сумку, набитую крупой и сахаром. Казалось бы, сейчас все есть, зачем делать запасы? Но некоторые бабки не доверяют продовольственному изобилию и центнерами закупают бакалею, особенно если удается где-то раздобыть немного подешевле. Я подхватила сумку и пошла рядом с соседкой, оглядываясь по сторонам. С такой спутницей, как баба Зина, я почувствовала себя гораздо спокойнее: она в случае чего запросто отобьется от целого взвода спецназа, особенно если подумает, что опасность угрожает ее пшенке. Тот парень, что торчал во дворе утром, скорее всего, больше не появится, но кто знает, вдруг папаша пошлет еще кого-нибудь?

— Что-то, Татьяна, с тобой не то происходит! — проскрипела соседка, освободившись от тяжелой ноши и заметно приободрившись. — Дома не ночуешь, с работы уволилась. Я уж думала, вы с Кирой-то разошедшись... третьего дня-то как вы с ним разругавшись! Я уж хотела в милицию звонить, да потом раздумала: милые бранятся — только тешатся! А потом-то бабы чего только не говорили, Верка из третьего подъезда брехала, будто ты померла, уже вроде и схоронили, да я, само собой, не поверила... — Она скосила на меня маленькие любопытные глазки и замерла, ожидая, что я на это скажу.

— Не, баба Зина, — ответила я жизнерадостно, — врет ваша Верка, не схоронили меня!..

— Да уж вижу, что не схоронили, — отозвалась соседка. — Для покойницы ты уж больно приглядна!

— ...Не схоронили, а кремировали! Ужас до чего жарко было!

— Да что ж ты такое болтаешь! — баба Зина шарахнулась от меня и мелко закрестилась. — Разве ж можно такими вещами шутить!

Мы как раз подошли к подъезду, баба Зина выхватила у меня сумку и пошла к себе, что-то недовольно бормоча под нос о современной молодежи, у которой нет ничего святого.

А я отправилась домой... если можно называть домом квартиру свекрови и мужа, с которым я не хотела больше иметь ничего общего.

К счастью, дома никого не было. Я вытащила Оксанину дубленку из пакета и разложила ее на столе. Это была хорошая дубленка, почти новая, цвета кофе с молоком. Покрой, длина — все как надо, только один недостаток: я в упор не видела в ней никакого тайника.

Да и как что-то можно спрятать в обыкновенной дубленке? Из карманов вещь может выпасть, да и вытащить могут. Подкладки, за которую можно что-то вшить, у дубленки нет. Тем не менее я на всякий случай прощупала швы, проверила карманы, заглянула за отвороты — и ничего не обнаружила. Прошлась пальцами по всей поверхности — не почувствую ли что-нибудь твердое... но нет, ничего необычного в этой дубленке не было.

Я поняла наконец, что сваляла дурака. Что за странная мысль пришла мне в голову — отправиться в химчистку за чужой дубленкой! Теперь я отлично понимала, что здесь ничего не могли спрятать: ведь дубленка побывала в химчистке, если бы в нее была каким-то способом зашита компьютерная дискета или бумажный листок с шифром, эти записи пострадали бы от воздействия химии...

Хорошо хоть, что приемщица не заподозрила меня, не потребовала документы! Ведь тогда она могла бы убедиться, что я — вовсе не Сережкина О.Л. и получаю чужую вещь! Правда, я очень похожа на Оксану, а приемщица могла ее запомнить... Кроме того, она была выведена из себя чокнутой клиенткой, которая почему-то требовала перламутровые пуговицы... надо же, какой бред — перламутровые пуговицы на шубе! Как только такое могло кому-то прийти в голову! Вот здесь — нормальные пуговицы, под цвет дубленки...

Я машинально повернула одну из пуговиц по часовой стрелке... и она разъединилась на две части, как крохотная шкатулочка. Верхняя половинка пуговицы, как крышечка, оказалась у меня в руке, нижняя часть осталась на месте. И в этой нижней части, как в футляре, лежал крошечный блестящий предмет. Что-то вроде монеты.

Я вытряхнула этот предмет на ладонь и разглядела его. На самом деле он был похож не на монету, а на компьютерный диск, только очень маленький, во много раз меньше обыкновенного. Но по его поверхности, как у настоящего диска, бежали радужные зайчики лазерной записи.

Несомненно, это был носитель информации. Именно за этим крошечным диском охотились все мои многочисленные преследователи. Люди в сером, люди в черном, люди в камуфляже, все эти агенты, сотрудники спецслужб и таинственных организаций. Включая моего неожиданно нашедшегося папочку. Они за ним охотились, но нашла его я.

Я инстинктивно сжала руку в кулак, пряча свою находку.

Ну вот, я нашла этот чертов диск — и что теперь с ним делать?

Мое положение не стало ни на йоту лучше. Если бы я хоть знала, что на нем записано! Если бы я знала, почему он всех так интересует!

Но наверняка запись на нем зашифрована, закрыта кодом, паролем, черт его знает чем еще, а я во всех этих вещах совершенно не разбираюсь.

Кто в этом разбирается — так это Андрей...

Вспомнив о нем, я испытала легкий укол совести. Я довольно по-хамски с ним распрощалась... но вообще-то и он вел себя не самым лучшим образом! И мог бы появиться, поинтересоваться, как я себя чувствую после всех экстремальных развлечений, в которые он меня втянул! Поинтересоваться, не нужна ли девушке помощь!

Нет, к Андрею обращаться я не буду, сама что-нибудь придумаю! Ничего, у меня тоже есть голова на плечах! Вот ведь нашла же я этот диск...

Приняв такое важное решение, я задумалась. Чтобы прочесть то, что на этом диске записано, нужно как минимум иметь устройство для чтения. Что-нибудь вроде компьютерного дисковода... но только не обычного, а какого-то специального...

И тут меня осенило.

Ведь этот диск — Оксанин, она его прятала, наверняка она же его записала, значит, нужное мне устройство должно быть у нее дома. Во всяком случае, компьютер у нее точно был, я его видела собственными глазами.

Значит, нужно снова идти к ней домой! Тем более что у меня есть ключ от ее квартиры.

Конечно, это было глупо, рискованно, необдуманно — но во мне, наверно, опять проснулась мамина наследственность, я снова начала действовать раньше, чем думать.

Правда, прежде чем идти на это опасное дело, я немного изменила свою внешность. У меня никаких шмоток не было, поэтому я, плюнув на все приличия, вторглась в комнату свекрови и распахнула ее шкаф.

В конце концов, она наговорила обо мне столько гадостей, что мне сам бог велел хотя бы отчасти оправдать свою ужасную репутацию.

Первое, что я увидела в платяном шкафу Веры Анатольевны, была шляпа.

Это была самая сногсшибательная шляпа, которую я когда-либо видела. Она была сделана из светлой соломки, с широкими полями, и сверху на ней лежало килограмма полтора искусственных фруктов. Там были и персики, и груши, и румяное яблоко сорта «Слава победителю», и гроздь винограда. А еще с этой шляпы свисала вуаль.

Я ни разу не видела, чтобы свекровь надевала это удивительное сооружение. Должно быть, боялась, что ее тут же госпитализируют. Больше того, я не представляла, в каком состоянии она могла его приобрести. Хотя, возможно, эта шляпа досталась ей от матери, а той — от ее матери, и так переходила в их семье из поколения в поколение, как символ наследственного помешательства...

Но в моем случае шляпа была именно то, что надо. В ней меня точно никто не узнает. Особенно если опустить вуаль.

Я схватила шляпу и бросилась на улицу, на всякий случай не взглянув на себя в зеркало. Я боялась, что, если увижу свое отражение, решимость меня покинет.

Перед тем как выйти из подъезда, я опустила вуаль.

К счастью, возле дома никого из знакомых не было.

Однако на Старо-Петергофском проспекте было довольно оживленно. Я быстро шагала, скромно опустив глаза. Сначала навстречу мне попался мужчина с красивым рыжим сеттером. Сеттер, увидев меня, сделал стойку, поднял переднюю лапу и возбужденно залаял. Хозяин испуганно покосился на меня, потянул пса за поводок и вполголоса пробормотал:

— Пойдем, Джерри, сейчас еще не сезон!

Следующей шла молодая женщина с девочкой лет четырех. Девочка резко остановилась, показала на меня пальцем и громко сказала:

— Мама, дай ягодку!

Мать что-то прошептала на ухо своему сокровищу, неприязненно посмотрела в мою сторону и прибавила ходу.

Затем на меня уставились две очень похожие миниатюрные старушки.

— Ты помнишь Мусю? — сказала одна из них другой. — У нее была такая же шляпа в тысяча девятьсот...

— А говорят, что молодежь вульгарно одевается! — подхватила ее подруга. — Вот ведь, бывают отрадные исключения!

Еще одна тетка при виде моей шляпы испуганно попятилась и села на урну, дядечка средних лет попытался подать мне пять рублей, а две девчонки лет пятнадцати проводили меня завистливыми взглядами и хором протянули:

— Прикольно!

Наконец я добралась до Оксаниного дома.

С облегченным вздохом юркнула в подъезд и взлетела вверх по лестнице.

Перед дверью на секунду заколебалась. Ключ от квартиры уже был у меня в руке, но все же, движимая внезапно проснувшейся предусмотрительностью, я надавила на кнопку звонка.

И за дверью раздался озабоченный женский голос:

— Иду, иду!

Я торопливо спрятала ключ в карман и откинула вуаль. Конечно, стоило бы снять шляпу, но стоять с ней в руках мне тоже как-то не улыбалось.

Дверь распахнулась, и я увидела тетеньку лет пятидесяти. Она вытирала руки передником в крупный горошек и улыбалась кому-то у себя за спиной.

— Здрасте! — сказала я растерянно.

Присутствие этой тетеньки в Оксаниной квартире совершенно не вписывалось в мои планы.

И тут женщина в переднике увидела мою шляпу.

Улыбка исчезла с ее лица, как будто ее стерли мокрой тряпкой. Она попятилась и проговорила:

— Мы... милостыню не подаем... и с сектантами не разговариваем... и религиозную литературу не покупаем...

— Я — совсем по другому поводу! — торопливо успокоила я ее, приветливо улыбаясь и не давая закрыть дверь. — Вы, наверное, Оксаночкина родственница?

— Родная тетя, — настороженно отозвалась женщина. — Все по закону! А вы кто будете и почему интересуетесь?

— Не беспокойтесь! — я улыбнулась еще лучезарнее и осторожно протиснулась в прихожую. — Я с Оксаночкиной работы...

— Ах, с работы! — тетка скроила постную физиономию. — Такая трагедия, такая трагедия!

— Ужасная трагедия! — поддержала я, резко погрустнев.

— Ужасная! — тетка не знала, что еще сказать, и пошла по второму кругу. — Ужасная трагедия! А вам что, собственно, нужно?

— Да вот вы знаете, — начала я импровизировать, — Оксаночка у нас на работе занималась... одной программой, и мне ее поручили закончить, так вот я хотела посмотреть, не осталось ли у нее каких-то записей... может быть, в компьютере...

— В компьютере? — удивленно переспросила Оксанина безутешная тетка. — Так ведь уже приходил с работы один мужчина, такой обаятельный... он все забрал, и компьютер, и остальное все...

— Это, наверное, начальник сектора, Валентин Анатольевич, — пробормотала я, снова с трудом выдав улыбку. — Надо же, забрал, а мне не сказал!

— Ну, вы пока проходите на кухню, — смилостивилась женщина. — Подождите, я погляжу, может быть, еще что-то осталось...

Я направилась на кухню, не спрашивая, где это, но хозяйка не обратила на это внимания. Впрочем, может, я бывала здесь у Оксаны...

Однако, как только я заглянула на кухню, у меня потемнело в глазах.

Там, за столом, накрытым уютной скатеркой в розовую клетку, с самым благодушным видом перед огромной чашкой чая сидел невзрачный щуплый мужичок в полосатой рубашке.

Тот самый мужичок, который вчера следил за мной на улице. И рубашку не поменял, паразит!

Так вот кому улыбалась Оксанина тетка, когда открыла мне дверь!

Мерзкий тип понадеялся, что я непременно приду сюда, втерся в доверие к новой хозяйке, небось починил ей какой-нибудь кран и забил пару гвоздей, и теперь поджидает меня за чашкой чая! И тут такой подарочек — я собственной персоной, да еще в шляпе!

Он протянул руку, взял с тарелки усыпанную маком плюшку и поднял глаза.

Наши взгляды встретились.

Мужичок в полосатом вскочил из-за стола, а я развернулась и бросилась назад, в прихожую.

И первое, что я там увидела, была Оксанина тетя, с помутневшим взглядом сползающая на пол. Около нее стоял второй мужчина — тот, джинсовый, что следил за мной по очереди с полосатым. Должно быть, он только что вошел в квартиру и оглушил хозяйку — просто так, на всякий случай.

Увидев меня, он радостно улыбнулся и шагнул навстречу, широко раскинув руки.

Я вспомнила свое боевое дворовое детство и изо всех сил пнула парня...

Видимо, удар попал точно в цель.

Парень тоненько взвизгнул, позеленел и осел на пол рядом с Оксаниной теткой.

Мне некогда было радоваться своей победе, сзади уже приближались шаги полосатого. Я вылетела на лестницу и помчалась вниз по ступенькам, только чудом не переломав при этом ноги.

Сзади отчетливо слышался топот моего преследователя.

Я выскочила из подъезда и закрутила головой, соображая, куда бежать.

И тут же рядом со мной взревел мотор.

— Садись! — выкрикнул удивительно знакомый голос.

Раздумывать было некогда, и я вскочила на мотоцикл позади затянутой в черную кожу фигуры с круглым марсианским шлемом на голове.

— Держись! — крикнул Андрей, и его железный конь помчался вперед, как пришпоренный. Чтобы не свалиться, я изо всех сил вцепилась в своего спасителя. Это было удивительно знакомое ощущение! Встречный ветер пытался сорвать с меня дурацкую шляпу, но она каким-то чудом держалась.

Промчавшись по Садовой, миновав высокий дом с готическими башнями и старую пожарную часть, Андрей свернул в тихий переулок и остановился. Стащив шлем, он повернулся ко мне и спросил:

— Ну и что тебя понесло в ту квартиру? Ясно же, что там была засада!

— Ну вот, — проговорила я обиженно. — Будешь меня воспитывать? Будешь объяснять, что я ни на что не способна и притягиваю неприятности, как магнит? А я, между прочим, кое-что нашла! Сама нашла, без посторонней помощи! — с этими словами я вытянула вперед руку, сжатую в кулак. — Угадай, что у меня в руке?

— Конфета? — предположил Андрей.

Я прыснула и раскрыла ладонь.

Крошечный диск сверкнул радужным бликом. Андрей мгновенно посерьезнел и поставил ногу на педаль.

— Спрячь! — произнес он вполголоса, и мотор мотоцикла снова взревел.

Мы опять выехали на Садовую, свернули на Вознесенский проспект и остановились возле дорогого магазина женской одежды. Андрей соскочил с мотоцикла, поставил его на подпорку, подхватил меня под локоть и буквально потащил в магазин.

— Ты куда? — я попыталась сопротивляться. — С ума сошел? Я в таком виде...

Но он, не говоря ни слова, втащил меня внутрь.

Возле двери скучал охранник, в глубине зала перед зеркалом прихорашивалась одинокая продавщица. На нас они не обратили внимания, как будто к ним каждый день заходят затянутые в кожу мотоциклисты и бедно одетые девицы в соломенных шляпах с фруктами. Андрей, не задерживаясь, прошагал к примерочным кабинкам, толкнул дверцу одной из них. Я пыталась сопротивляться, но силы были неравны. Захлопнув за нами дверь, Андрей стал делать что-то совсем странное. Он схватился рукой за край зеркала и что-то там нащупал. Раздался щелчок, и зеркало повернулось вокруг оси, открыв темный проем, из которого потянуло сыростью. Я испуганно отпрянула, но Андрей чуть ли не на руках втащил меня за зеркало.

За спиной скрипнуло, зеркало встало на место, и мы оказались в кромешной темноте.

— Что за игры! — возмущенно воскликнула я. — Ты мне что-нибудь наконец объяснишь?

— Очень скоро! — отозвался он из темноты и чем-то щелкнул. В его руке зажегся фонарик, луч которого высветил уходящие вниз каменные ступени.

— Куда это ты меня затащил? — дрожащим голосом поинтересовалась я.

— Спускайся! — произнес он вместо ответа не терпящим возражений голосом и двинулся вниз по лестнице.

— Ни за что! Пока не получу объяснений, ни шагу не сделаю! — И я тут же торопливо пошла за ним, только бы не оставаться одной в темноте.

Я не знаю, сколько прошло времени — может быть, несколько минут, а может, полчаса, от темноты и однообразия спуска я утратила чувство времени. Наконец спуск прекратился, мы еще немного прошли по коридору и остановились перед высокой железной дверью. Андрей поднял фонарик и осветил ряд кнопок, вроде кодового замка. Он пробежал по этим кнопкам пальцами. Послышалось негромкое гудение, и дверь открылась. На этот раз я шагнула вперед без дополнительных приглашений — впереди был свет, впереди была нормальная, довольно уютная комната вроде приемной какого-нибудь приличного офиса, после темного сырого подземелья показавшаяся мне раем. За письменным столом сидел мрачный, обритый наголо мужчина лет тридцати, опутанный проводами и обвешанный рациями. Он вопросительно взглянул на Андрея.

— Ноль сорок, — произнес Андрей вместо приветствия.

Охранник приподнялся. Рация, висевшая у него на боку, неожиданно ожила, прокашлялась и проговорила что-то непонятное с вопросительной интонацией.

— Ноль сорок! — повторил охранник в микрофон.

Андрей обошел его стол и открыл следующую дверь. Мы оказались в ярко освещенном коридоре. Навстречу нам пробежала озабоченная девушка с папкой в руке. Она испуганно взглянула на нас и скрылась за поворотом. Андрей тащил меня вперед. Он толкнул еще одну дверь, мы вошли в большую комнату, в которой работало несколько человек. Один из них, рыжий парень в драных джинсах, оторвался от компьютера и повернулся к нам.

— Что, правда «ноль сорок»? — спросил он с недоверием.

Вместо ответа Андрей вытолкнул меня вперед и проговорил:

— Вот она! — так родители демонстрируют своих гениальных детей.

После этого, уже обращаясь ко мне, он добавил:

— Дай ему диск!

— Почему это я должна... — начала я, но уже протянула рыжему радужный кружочек. Он вставил его в приставку своего компьютера, и тут же на экране поползли ряды цифр и имен.

Все работавшие в комнате сгрудились вокруг монитора.

— Может быть, мне наконец объяснят, что тут происходит? — проговорила я обиженно — Куда я вообще попала?

— Обязательно! — с довольной улыбкой ответил Андрей и попросил унылого мужчину в твидовом пиджаке, которого я приняла за здешнего начальника: — Том, сделай нам кофейку!

А потом он начал свой рассказ.

В недрах одной сверхсекретной организации, занимающейся настолько тайными делами, что даже собственное руководство не всегда о них знало, появился человек, который решил погреть руки на этих тайнах. Для простоты назовем его «мистер X». Под прикрытием своей конторы он занялся в особо крупных размерах торговлей самым современным оружием, причем сбывал его международным террористам. Чтобы обеспечить собственную безопасность, «мистер Х» выкрал в своей конторе список исполнителей, то есть, проще говоря, наемных убийц, которых контора использовала для решения своих секретных задач. Этот список, кроме имен и адресов исполнителей, содержал пароли, используя которые можно было отдавать исполнителям приказы. Таким образом, тот, у кого был этот список, обладал огромной властью.

Непосредственный руководитель «мистера X», некто Борис Иванович Кустов, узнав об исчезновении списка, не захотел поднимать шума и решил действовать привычными методами...

— Папочка! — прервала я Андрея.

Он кивнул и продолжил.

Кустов поручил операцию Оксане, девушке для наиболее деликатных поручений, и Артему. Оксана сумела обольстить приближенного к «мистеру X» человека — Сергея Лапикова и выкрала у него список. Однако передать его своему шефу не успела, потому что за ней велось плотное наблюдение. Узнав об этом, «мистер X» послал своих людей с заданием уничтожить девушку и вернуть драгоценный список. Лапиковым он при этом решил пожертвовать. Исполнители убили Оксану вместе с Сергеем, но списка не нашли. Тут вмешалась судьба в лице некой Татьяны Корольковой, которая оказалась не в то время не в том месте, да еще и умудрилась перепутать сумки... Ну, дальше началось что-то вроде репетиции конца света. Кстати, как только выяснилось, «мистер X» лишился своего главного оружия — списка исполнителей, его сдали конкурентам из концерна «Оружие»... Чтобы не проливать свет на действительные дела, которыми он занимался, обвинили его в вульгарной торговле наркотиками. В тюрьме он долго не прожил — в первую же ночь был найден задушенным...

— А что будет с моим дорогим папочкой? — поинтересовалась я.

— Выкрутится Борис Иванович, — вздохнул Андрей, — но прежнего могущества ему уже не вернуть...

— Это все очень интересно, — протянула я, дослушав рассказ. — Но не можешь ли ты объяснить, кто ты сам-то такой и где мы сейчас находимся? Честно говоря, твоя предыдущая легенда — мирный программист с небольшими странностями — меня больше не устраивает. И место, где мы сейчас находимся, мало напоминает фирму по разработке бухгалтерских программ...

— Понимаю, что после всего, что с тобой произошло, ты никому не веришь... но я не мог тебе сразу все рассказать... в общих чертах... у нас тоже есть кое-какие возможности, а наша цель — борьба с международным терроризмом и подпольной торговлей оружием. Список, который ты нашла, сыграет в этом деле очень большую роль. Мы постараемся столкнуть между собой две серьезные силы. Это борьба ослабит их и лишит возможности творить зло. А в остальном... тебе лучше не влезать в эти тайны! Но две вещи я тебе твердо обещаю: люди из этого списка больше не будут никому опасны, а для тебя все неприятности закончились. Да, и еще одно... только обещай, что ты на меня не обидишься!

— В чем дело? — спросила я с угрозой.

— Ты... прости, конечно, но ты уверена, что эта шляпа тебе идет?

— О черт! — Я подпрыгнула и сорвала с себя дурацкую фруктовую шляпу. За всеми треволнениями последних часов я совсем забыла, что у меня на голове этот витаминный кошмар!

С капитаном Костиковым мы столкнулись нос к носу в дверях магазина. Он держал в руках нарезной батон и пачку масла. Я же зашла в магазин, чтобы купить торт к чаю. Не подумайте, что я собиралась распивать чаи со свекровью и бывшим муженьком, вовсе нет, мне хотелось подарить торт бабе Зине. В конце концов, за эти полтора года только она относилась ко мне по-человечески. Мне захотелось попрощаться с ней по-хорошему.

— Здравствуйте, — обрадовалась я, — хочу вам спасибо сказать, скоро мне новый паспорт выдадут.

— Да что вы! — застеснялся вдруг капитан. — Я-то при чем... Если по закону положено...

Он открыл сумку, чтобы положить туда батон, и я увидела четыре банки кошачьих консервов. Заботливый, животных любит.

— Кот у меня, — смущенно пояснил капитан, перехватив мой взгляд, — такой паршивец, только «Вискас» и ест. А еще рыбу...

Тут он совсем засмущался, а я улыбнулась. Сегодня капитан был не с похмелья, в глазах не отражалось страдание, он не встряхивал мучительно головой и не вытирал поминутно со лба испарину. Сегодня он был даже чисто выбрит. И выглядел прилично.

— Послушайте, — неожиданно для себе предложила я, — давайте посидим где-нибудь, хоть кофе выпьем. Я угощаю!

— Да что вы! — капитан стал малиновым. — По-вашему, я уж и кофеем девушку напоить не в состоянии?

Он так и сказал — «кофеем», и мне стало вдруг весело.

Пришли мы все к тому же Тофику, благо все тут было рядом. Про торт для бабы Зины я забыла. Тофик расстарался, кофе был выше всяческих похвал, он принес его сам. Капитан с Тофиком поздоровался дружески, а потом прибежал мальчишка и принес кулек рыбных обрезков для кота. Капитан оживился и рассказал мне, какой у него замечательный кот по имени Валтасар, как он все понимает и скрашивает ему, капитану, жизнь. Так и живут они вдвоем, и неплохо ладят.

Разумеется, я тут же поинтересовалась, отчего такой симпатичный и самостоятельный мужчина не имеет спутницы жизни. Капитан вздохнул и сказал, что ему не везет с женщинами — те, кто нравится, уже давно замужем. Я сделала вид, что не поняла намека, и поинтересовалась, что нового в деле о сгоревшей квартире на Рижском проспекте.

— Дело это у нас забрали в Управление, — сообщил капитан, — а потом и от них забрали туда, — он показал наверх. — Дело серьезное, и сгоревшая квартира с трупами — всего лишь эпизод.

— Вот как? — я подняла брови, хотя знала про это дело гораздо больше капитана Костикова, так уж получилось.

— Как у вас отношения со свекровью, — полюбопытствовал капитан, — не обижает она вас?

— А я с ними развожусь, — брякнула я, — то есть развожусь с мужем, а свекровь просто послала подальше.

Услышав такие новости, капитан приободрился и передвинул свой стул поближе к моему. Погода была отличная — теплый летний вечер. Народ у Тофика в этот раз подобрался приличный, люди пили пиво, ели шашлыки и тихонько переговаривались, даже музыка сегодня была не радио «Русский шансон», а какое-то ретро. Настроение у меня было неплохое. Похоже, что все неприятности подошли к концу и скоро наступит для меня новая жизнь. Капитан Костиков бормотал что-то насчет своей двухкомнатной квартиры, и что повышение обещали к Новому году дать, и что премии у них бывают...

Я слушала его рассеянно и поглядывала по сторонам. И заметила кое-что интересное.

Заведение Тофика было отгорожено от улицы деревянным штакетником. Поверху были укреплены ящики с цветами. Цветы не слишком веселили глаз, потому что некоторые некультурные посетители гасили в ящиках с землей сигареты, да там и оставляли окурки. И вот, глядя поверх чахлой петуньи и ядовито-оранжевых бархатцев, я увидела огромную собаку. То есть нормальной собакой это животное считать было никак нельзя. Чудовище было золотисто-коричневого цвета, с большой головой и клыкастой пастью. Слюна в этот раз не свисала.

Однако, встретившись со мной глазами, собаченция мигнула, разинула пасть, и в ящик с цветами все же попала порядочная порция слюны. Я оглянулась по сторонам и тихонько мигнула в ответ, тогда чудовище мотнуло головой, приглашая меня побеседовать без свидетелей.

Видно, так тому и быть. Я как можно ласковее простилась с капитаном, согласившись сходить с ним куда-нибудь в ближайшую субботу, и выбралась из кафе. Желтая спина мелькнула в переулке — меня заманивали. Нисколько не опасаясь, я припустила в переулок, и там, в чахлом скверике, состоящем из трех скамеек и четырех кустов боярышника, поджидал меня Рэй. Он бросился ко мне, припадая на переднюю лапу — видно, рана давала о себе знать. В остальном пес выглядел как раньше, даже не похудел. Я успела все же плюхнуться, на скамейку, иначе эта махина повалила бы меня на землю. Он обслюнявил мне все лицо, но я не стала обижаться, я была очень рада видеть пса живым и здоровым.

Рэй повалился на спину и выставил на всеобщее обозрение золотистое пузо. Я вздохнула и принялась чесать.

— Безобразие! — это появился в скверике его хозяин. — Рэй, ты совершенно отбился от рук!

— Не ворчи, — заметила я, — не видишь — ребенок соскучился. Но вообще-то, Рэй, это неприлично — такой интим на улице.

Рэй понял и нехотя перевернулся на живот.

— Как твои дела? — спросил Андрей, усаживаясь рядом.

— Отлично! — с энтузиазмом ответила я. — За мной милиционер ухаживает! Свидание назначил!

— Да? — неприятно удивился Андрей. — Не врешь?

— Точно! — с жаром подтвердила я. — Капитан милиции Костиков! Мужчина самостоятельный, жилплощадь отдельная, да еще кот Валтасар!

— Порву кота на части! — рявкнул Рэй.

— Ну ты даешь! — обиделась я. — Кот-то чем помешал?

— И думать не смей о капитане! — твердо сказал Андрей. — Это не для тебя!

— Что ты себе позволяешь? — возмутилась я. — А кто для меня — ты, что ли? Имей в виду, ты мне совершенно не нравишься, и если бы не Рэй...

— Вот именно! — гавкнул Рэй так громко, что с куста слетела стайка воробьев.

— Ладно уж, — я решила пойти на попятный, — не будем ссориться. Не пойду я на свидание к милиционеру...

— Так-то лучше, — одновременно кивнули эти два нахала.

Вера Анатольевна вышла из троллейбуса, перехватила поудобнее тяжелые сумки и зашагала к дому. Лето давно кончилось, вот уж и сентябрь на исходе, скоро зарядят унылые дожди, и в библиотеке появится больше читателей. С одной стороны, это хорошо, но с другой — прямая угроза сохранности библиотечного фонда! Кстати, в преддверии осени нужно бы заклеить окна пораньше, чтобы не выстудить квартиру. В их с сыном квартире окон много, ей одной не справиться, ну ничего, сын всегда ей помогает. Правда, в последнее время его совершенно не бывает дома. Вера Анатольевна очень расстраивалась по этому поводу, но потом усилием воли брала себя в руки. В конце концов, мальчику скоро двадцать четыре года, могут быть у него свои личные дела!

Радуясь про себя, что она такая замечательная понимающая мать, Вера Анатольевна свернула к своему подъезду. На лавочке сидела, как всегда, баба Зина. Вера Анатольевна недолюбливала соседку — пустую вздорную старуху, заядлую сплетницу, далекую от каких бы то ни было культурных интересов. Баба Зина поселилась в их доме задолго до Верочкиного рождения, знала все про всех, и это именно она разболтала бывшей невестке, что Веру бросил муж, да еще и сберкнижку на предъявителя с собой прихватил.

Вспомнив про невестку, Вера Анатольевна вздохнула с облегчением. Уже давно, месяц назад, сын показал ей свидетельство о разводе, так что полтора года кошмара его семейной жизни можно было забыть, как страшный сон.

Вера Анатольевна сухо кивнула бабе Зине, но та, обычно тоже весьма неприветливая, на этот раз отчего-то вдруг заулыбалась и поздоровалась радостно, назвав ее Верушей. В хитрых маленьких глазках вредной старухи Вере Анатольевне почудилось нескрываемое злорадство. В душе шевельнулась тревога. Она поскорее проскочила к лифту, который, однако, по обыкновению не работал. Поднимаясь на свой этаж, Вера Анатольевна успокоилась. Незачем обращать внимание на злыдню соседку.

Она открыла дверь своим ключом, и первое, что увидела в прихожей, был огромных размеров чемодан. Чемодан был коричневый, слегка потертый, из недорогого кожзаменителя. В доме Веры Анатольевны таких чемоданов никогда не водилось. Сердце сжало предчувствием беды. Вера Анатольевна бросила сумки прямо на пол и, не сняв уличной обуви, что было для нее делом неслыханным, устремилась по длинному коридору в комнаты. Из гостиной раздавались голоса, и Вера Анатольевна остановилась перед дверью, стараясь унять бешено прыгавшее сердце.

Она узнала голос Кирюши, второй же, несомненно, принадлежал женщине. Сопоставив голос с чемоданом, Вера Анатольевна поняла, что сейчас упадет в обморок. Но не время было расслабляться, она взяла себя в руки и нетвердой рукой рванула дверь.

Играла музыка, стол был накрыт парадной скатертью в алых маках, которые вышивала еще покойная мать. На столе стояли бутылки и тарелки с нарезанной колбасой и рыбой. Пахло чесноком и незнакомой парфюмерией.

Сын сидел на диване и обнимался с какой-то девкой. Он щекотал ее и хватал за грудь, а она болтала ногами и гнусно хихикала.

— Что здесь происходит? — грозно спросила Вера Анатольевна.

— Ой, мама пришла! — пискнул Кирюша и отпрянул от девицы. — А мы вот тут... разреши тебе представить...

Девица мощной рукой отодвинула сына и предстала перед Верой Анатольевной во всей красе. Была она крепкая, ядреная, что называется — «кровь с молоком», одета в ярко-розовый пушистый свитер и эти ужасные джинсы, расшитые со всех сторон блестками. Свитер обтягивал внушительную грудь, а джинсы — круглый выдающийся зад. Вера Анатольевна разглядела девицу сразу. Но самое страшное было не это, в конце концов, дело не в одежде. И не в том, что девица была ужасающе накрашена — ярко-розовые губы, под цвет свитера, круглые глупые глаза подведены сильно-сильно, синие тени на веках. Но Вера Анатольевна испугалась того, как уверенно держалась девица. И еще этот чемодан...

— Эля, — сказала девица, — Эльвира Прохоренко. А вы, я так понимаю, Киркина мама? Будем знакомы!

И она протянула широкую ладошку с ярко-розовыми квадратными ногтями.

— Кирилл! — звенящим голосом спросила Вера Анатольевна. — Что все это значит?

— Ну, понимаешь, мама... — пробормотал Кирюша.

— То и значит, что мы заявление подали, — спокойно сказала девица, — и свадьба будет через две недели, так что давно пора нам познакомиться. Разве вам Киря про меня не рассказывал?

Больше всего Веру Анатольевну возмутило имя «Киря», да что же это такое, как кличка у собаки!

— Кирилл, — строго сказала она, — выйдем, мне нужно с тобой поговорить!

Кирилл нехотя вышел на кухню.

— Ты что — с ума сошел? — напустилась на него Вера Анатольевна грозным шепотом. — Кого ты притащил в дом? Что это за дурацкие разговоры о женитьбе? Мало тебе прошлого раза? Эта девица тебе совершенно не подходит! Вульгарная, отвратительно одетая особа!

— Это тебе никакая не подходит! — вдруг зло сказал сын. — Та была плохая, теперь эта. Кстати, Эля совершенно на нее не похожа, а тебя опять не устраивает!

— Чего-то я не понимаю, мама, — сказала девица, которая и не думала отпускать Кирилла и притащилась следом за ними на кухню, — чем вы все недовольны? Мы вас встретили, как родную, стол накрыли, шампанского купили, водочки опять же, очень культурно, а вы все в штыки. Нехорошо это, невежливо... Сразу видно, что не хочете вы в согласии жить!

Вера Анатольевна просто задохнулась от возмущения. Ей смеют указывать в собственном доме! Ее укоряют в невежливом поведении! И кто? Какая-то деревенщина! «Не хочете» — вы только подумайте!

— Я прошу вас не вмешиваться и дать мне поговорить с сыном наедине! — ледяным тоном произнесла она.

Но ее убийственная вежливость не произвела на наглую девицу ни малейшего впечатления.

— Да об чем тут говорить-то! — махнула та рукой. — Все уже сговорено давно! Места у вас много, три комнаты все-таки, мебель, правда, кое-какая лишняя, но это дело поправимое. Чего эту рухлядь в квартире держать? — она пнула ногой тумбочку в коридоре.

Тумбочку покупала еще покойная мама, Вера Анатольевна держала в ней милые сердцу пустячки: Кирюшины детские башмачки, тетрадку, в которую она, учась в школе, записывала полюбившиеся стихи, картонную коробку от печенья «Мечта», наполненную клубочками ниток. Сама она не слишком интересовалась рукоделием, нитки остались от бабушки. И вовсе ничего не значит тот факт, что тумбочка за многие годы облезла и вместо одной ножки Вера Анатольевна подкладывала простую деревянную чурочку. Раньше умели делать вещи, тумбочка прослужит еще многие годы.

От удара ногой тумбочка жалобно скрипнула и покачнулась.

— Что это вы, милочка, себе позволяете? — вскрикнула Вера Анатольевна.

— А то, — веско сказала девица, — что я тут жить буду. И даже не мечтайте, что нас из дому выгоните. Ишь что придумали — у самой три комнаты, а молодую семью — в общежитие выселяете! Или еще, чего доброго, — квартиру за двести баксов снимать!

— Какое общежитие? — оторопела Вера Анатольевна.

— Техникума железнодорожной промышленности и транспорта, — пояснила девица, — я там учусь на втором курсе. Койку имею в комнате на четырех человек. Если похлопотать, то на двоих комнату, конечно, отдельную дадут, да только зачем тесниться? Там удобства, конечно, есть, но в конце коридора, кухня одна на восемьдесят человек, душ по пятницам... А у вас вон сколько места. Запущено, конечно, грязища по углам, но это мы мигом отмоем. Подружек позову, потолок побелим, стены покрасим...

Девица по-хозяйски ходила по квартире, открывала все дверцы и шкафы, без стеснения заглядывала в ящики и коробки. У Веры Анатольевны потемнело в глазах.

— Кирилл! — в отчаянии вскрикнула она. — Сделай же что-нибудь!

Но сын безмолвствовал. Он старательно отворачивал лицо, чтобы не встречаться с матерью взглядом.

— Напрасно вы, мама, так расстраиваетесь, — спокойно сказала девица, — тут уж вы ничего поделать не можете, раз ваш сын на мне женится.

— Это мы еще посмотрим! — из последних сил прохрипела Вера Анатольевна.

— А чего смотреть, — удивилась девица, — когда справка из женской консультации имеется! Беременность шесть недель, все как полагается, штамп с печатью. Нас по этой справке быстро распишут, через две недели. Так что готовьтесь, мама, скоро бабушкой станете...

Дрожащими руками Вера Анатольевна развернула справку. Девица не соврала. Вера Анатольевна почувствовала, что почва уходит у нее из-под ног.

— А не хочете с внуком сидеть — я бабку из деревни выпишу, — продолжала девица, — бабка, Алевтина Ивановна, у нас безотказная. Она четверых детей вырастила и девять внуков. Сейчас, правда, ослабела малость, ходит с палкой, но коляску-то катать — много силы не надо...

Вера Анатольевна стала вдруг плохо слышать, уши заложило, как под водой. Голос девицы доносился издалека.

— Хорошо, что места много, — разглагольствовала девица, — родственники на свадьбу приедут — тут всех и положим. У нас, Прохоренков, родни много. На полу поспят, не баре... Потом, опять же, мало ли кому в город нужно, всегда у нас переночевать можно... Сестренка у меня младшая поживет, может, найдем ей кого в женихи... Дядя Леша, инвалид безногий, ему давно насчет протеза нужно похлопотать...

Как-то незаметно троица переместилась в комнату, где стоял накрытый стол. Вера Анатольевна, чтобы не упасть, плюхнулась на диван и застыла.

Жизнь была кончена. Сына она потеряла. Наглая девица втерлась в ее дом, да что там втерлась — вошла, громко печатая шаг, ничего не боясь и никого не стесняясь. Вера Анатольевна закрыла глаза. Тотчас представилось ей, как в этой с детства знакомой квартире появится целый полк родственников нахальной Эльвиры Прохоренко, как будет орать младенец и бабка начнет стучать клюкой, как младшая сестра станет водить кавалеров... Шум, крик, гвалт, по выходным — песни под гармошку... Чтобы не видеть этого безобразия, Вера Анатольевна раскрыла глаза.

— Вот и ладно! — обрадовалась девица Эльвира. — Давайте-ка посидим да отметим знакомство! Вам, мама, чего налить? Шампанского или водочки?

— Наливай водки! — решительно сказала Вера Анатольевна.

Content

Наталья Александрова
Страсти ниже плинтуса