Уинстон Грэхем

Энджелл, Перл и Маленький Божок

Книга первая

Глава 1

— Хорошо, теперь можете одеваться, — сказал Матьюсон.

Энджелл надел нижнее белье и, щелкнув резинкой, мельком заметил выдернутую нитку на шелке кальсон, а затем, прислонившись к изголовью кушетки, влез в брюки. В такой позе всегда оказываешься в невыгодном положении, становишься чуть ли не посмешищем. Испытываешь некоторую неловкость и в то же время стараешься не ронять чувства собственного достоинства, вот как сейчас — боишься услышать страшные слова, приговор, который выбьет у тебя почву из-под ног, лишит тебя будущего, и при этом негодуешь в душе, что ты целиком во власти кого-то другого.

— Никаких отклонений у вас нет, Уилфред, — спокойно произнес Матьюсон, — поверьте, вы абсолютно здоровы. Все как в прошлом году — никаких изменений. Для вашего возраста вы, можно сказать, в прекрасной форме.

— А эти мои боли в сердце?

— Чисто функциональные. С возрастом у каждого появляются разные недомогания. А если вас волнует то, что я сказал вам прошлый раз, то выкиньте это из головы.

— Урчание в животе?

— Систолического характера. Едва различимое. Абсолютно ничего не означающее. Жалею, что вообще обмолвился об этом.

Энджелл надел шелковую рубашку, застегнул ее на все пуговицы, заправил в брюки. Независимо от его воли, им постепенно овладевало чувство некоторого облегчения, но он все еще боялся поверить в лучшее: в глубине души, там, где живет вечный страх, таилось недоверие.

Он пристально посмотрел на Матьюсона: уверенный в себе, с болезненным цветом лица, сухопарый, по-видимому, неутомимый в работе, пользуется репутацией прекрасного диагноста, процветает, принимая больных в прекрасно оборудованной квартире на улице Королевы Анны, консультирует в двух больницах и имеет небольшую, приносящую солидный доход частную практику среди состоятельных семей. Дом на берегу Темзы неподалеку от Чейн-Уок, жена из аристократической семьи, двое сыновей, которые учатся в Кембридже.

— Конечно, старая беда по-прежнему остается, Уилфред: вес ваш значительно превышает норму. Но, полагаю, мои разговоры тут напрасны.

— Да, я, разумеется, не считаю себя толстым, — сказал Энджелл, — при моем-то росте. У меня здоровая полнота, лишнего жира нет. И ваш диагноз это подтверждает.

— Станьте-ка вон на те весы на минутку.

— Чепуха. — Он потуже затянул узел синего вязаного галстука. Теперь, полностью одевшись, он чувствовал себя снова хозяином положения. — Мой вес не играет роли.

— Около семнадцати стоунов[1], могу поручиться. Если вы беспокоитесь о своем сердце, то не создавайте ему такой перегрузки. С сердцем у вас в порядке, но лишняя нагрузка всегда ему вредит. Как и всему остальному организму.

Это было старое больное место, но он пришел не за этим. Матьюсон сказал, что со здоровьем все благополучно — вот главное. Во всяком случае, ничего плохого не обнаружено, нашептывал ему тот самый недоверчивый, все еще не вполне успокоенный голос. Энджелл глубоко вздохнул, дыхание было чистым, незатрудненным. При этом фигура его сделалась еще величественнее. Остатки беспокойства понемногу покидали его, он ощущал, как оно уходит, исчезает, медленно, постепенно, но окончательно. Состояние покоя и умиротворения нисходило на его душу, пока еще полностью не завладев ею. Он знал по прошлому опыту, — ибо такое случалось в жизни не впервые, — что не пройдет и нескольких минут, как все изменится. Жизнь, ее каждое мгновение, станет ему дорога. Как только опасность исчезнет, солнце и звезды вновь засияют на небе.

— Кстати, как поживает леди Воспер? — спросил Энджелл, главным образом чтобы отвлечь Матьюсона, который, как он видел, снова собирался вернуться к вопросу о его весе, давать свои нелепые советы по поводу физических упражнений и соблюдения диеты.

— Кто? Леди Воспер? — глаза у Матьюсона были странные, чуть разного цвета и, казалось, всегда смотрели в разные стороны. Порой это напоминало автомат, в который опускаешь шестипенсовик и вместо двух апельсинов вдруг получаешь лимон и апельсин.

— Вы ведь до сих пор лечите ее, не так ли? Я не виделся с ней с января, но слыхал, что она нездорова.

— Да… да, это верно.

Мрачные переживания последних дней не ослабили остроты его наблюдательного ума, достаточно бдительного, чтобы заметить некоторые нюансы в голосе врача. Обычный вопрос вызвал обычный и несколько неожиданный ответ. Но в нем могло крыться нечто значительное — значительное для той жизни, к которой Энджелл вновь готовился вернуться.

— Вы хотите сказать, что она серьезно больна?

Вопрос явно не понравился.

— Ну, как вам сказать. Да, она нездорова.

— Насколько серьезно?

— Она нездорова.

— Вот как? Мне очень жаль.

Он застегнул клетчатый жилет. Затем нагнулся, чтобы зашнуровать ботинки. Если бы Матьюсон не наблюдал за ним, процесс этот доставил бы ему даже удовольствие (пожалуй, единственная поза, при которой вес ему явно мешал, создавая лишнее напряжение). Кабинет был чересчур натоплен, приспособлен скорее для обнаженных больных, находящихся в беззащитном состоянии.

Он осторожно заметил:

— Вам, конечно, известно, что нас чисто профессионально интересует, как обстоят дела у Флоры Воспер, — главным образом это заботит моего коллегу Мамфорда.

— Ах, так. Я не знал.

— И, разумеется, — уж это-то вы должны знать — я к тому же являюсь ее другом. Так что меня одновременно и профессионально и лично интересует состояние ее здоровья.

Энджелл сделал паузу, но Матьюсон молчал. Он подошел к столу, взял ручку и стал писать.

— Она ведь еще довольно молода, — Энджелл распрямился, тяжело выдохнул, — гораздо моложе своего пасынка, теперешнего виконта. Ее муж был не раз женат.

— Я с ним не был знаком, — Матьюсон потянулся за чистым листом бумаги. Определенно моя история болезни, мелькнуло у Энджелла. За целых пятнадцать лет. Не так уж там много жалоб. Всего три-четыре ложные тревоги, из которых последняя, тоже, слава богу, оказалась ложной. Да и врачебных счетов немного. Они пока в равной мере оказывали друг другу услуги. Он сделал для Матьюсона два добрых дела: оформил право на владение домом и ввел в права наследства двух его сыновей, что обошлось Матьюсону несколько дороже.

— Кстати, о женитьбе, — продолжал доктор. — Вы никогда не подумывали о женитьбе?

— За двадцать пять лет — никогда. К чему? Женщины только усложняют жизнь.

— Но и кое-что к ней прибавляют.

Энджеллу сразу припомнилась Белинда Матьюсон, седеющая, длинноносая особа; интересно, что она прибавила к жизни своего мужа? К тому же никуда не годная партнерша в бридж.

— Я не создан для семейной жизни, Джон.

— Просто вы никогда не встречали подходящую пару. Это случается. Кому же вы намерены оставить свое состояние?

— Никому. И, надеюсь, еще долго буду пользоваться им сам, если вы меня не подведете! Во всяком случае, я не такой уж богатый человек.

Матьюсон улыбнулся и положил на стол ручку.

— Бросьте! Рассказывайте это своим более доверчивым друзьям.

— Я трачу все, что имею, на аукционах!

— Ну, а ваше недвижимое имущество? Мне казалось, у вас есть племянник.

— А зачем он мне?

— Чтобы оставить ему наследство, когда придет время. Хотя это, конечно, не то, что жена или сын.

Эрик. Малохольный юнец, служивший в армии в низших чинах, затем обучавшийся в каком-то дешевом колледже. А теперь он с трудом сводит концы с концами, работая в электронной промышленности. Лучше уж завещать все приюту для бедных. От этого разговора снова нахлынула вереница неприятных мыслей и ассоциаций, от которых он старался отделаться и выбросить их из головы. И желая избавиться от малоутешительных видений, Энджелл перешел на более нейтральную тему:

— У виконта Воспера было слишком много жен. Это нанесло значительный урон его состоянию, и теперешний лорд Воспер сидит в Женеве, проживает то, что осталось. Если что-нибудь случится с Флорой Воспер…

Матьюсон повернулся на вращающемся стуле, крепко сцепив пальцы.

— Да, конечно, иногда можно переусердствовать и в хорошем. Согласен. Начнешь менять жен и не остановишься. Но вспомните старого Лео Марцела в вашем клубе, бывшего судью. В свое время он здорово волочился за юбками, но, бывало, говорил мне: «Знаете, Джон, любовью женщин я насладился сполна. Единственная моя ошибка состояла в том, что я так никогда и не женился. Я понял это лишь теперь, когда уже поздно».

— Вы намекаете, что скоро и для меня станет поздно?

— Боже упаси. Но вам уже сорок семь и…

— Сорок шесть.

— Ну, сколько бы ни было. По моим записям…

— В ваших записях ошибка. Я родился…

— Ну хорошо, как бы там ни было, я лишь высказал мнение, что супружеская жизнь имеет свои преимущества. Вы сам себе хозяин, Уилфред, и вольны строить жизнь, как вам заблагорассудится. Дать вам список диеты?

— Незачем. Сколько я вам должен? Пять гиней, если не ошибаюсь?

— Шесть.

— Даже если наличными?

— Вы же знаете, обычно я беру больше. — Доктор улыбнулся Энджеллу, причем глаза его, как всегда, смотрели куда-то в сторону.

— Старый вы плут, Уилфред. Ведь кроме меня у вас и друзей-то нет. Мы столько лет знакомы и все-таки…

— У меня есть друзья. И достаточно. Я не разбрасываюсь. Какая польза от бесконечной болтовни с кем-то? По той же причине меня не влечет и к женщинам.

— Неужели совсем не влечет? Абсолютно?

На лице доктора было вопросительное выражение, даже слегка смущенное, словно он понимал, что задавать подобный вопрос не стоило. По существу, Матьюсон, вероятно, был единственным человеком, подумалось Энджеллу, имевшим на то право, но тем не менее все равно это возмутительно и все же интересно отметить его смущение. Как это удается мужчине с успехом практиковать двадцать пять лет и при этом сохранять некоторую стыдливость?

Энджелл сказал:

— В двадцать лет я влюбился. Поступок достаточно нелепый и безумный, и уж конечно, ни к чему хорошему не приведший. С тех пор с каждым годом меня это все меньше и меньше волнует. Меня не перестает удивлять, сколько времени, энергии, денег, умственных усилий и забот тратят многие мужчины на свои любовные похождения. Это пустая трата времени, зряшное растрачивание жизненных сил на нечто такое, что в конце концов оказывается тщетным и бесполезным.

— А что не тщетно? — спросил Матьюсон, вертя в руках колпачок от ручки.

— Да, пожалуй, вы правы. Но если смотреть на вещи конкретно… Моя мебель, к примеру, и картины…

— Просуществуют дольше, чем любовь? Но в дальнейшем, в старости, заменят ли они вам дружбу, тепло человеческого общения? Однако… возможно, вы еще можете выбирать. Секс — такая неотъемлемая часть человеческого существа, не говоря уже о его воздействии на психическую сферу, что немногим удается полностью избежать его цепей. Благодарю. — Шесть гиней в шиллингах и шестипенсовиках перешли из рук в руки, и Матьюсон тщательно их пересчитал. Намеренное оскорбление, подумал Энджелл.

Он сказал:

— Ну так вот, а я сумел избежать. Так что пусть вас это не беспокоит, Джон. Как вам известно, я живу полной жизнью. Моя контора — одна из самых процветающих в Лондоне. Я живу отлично, ем отлично, сплю отлично. Меня все уважают, а в некоторых кругах даже восхищаются мною. К моему мнению прислушиваются не только в вопросах, касающихся закона, но и в вопросах, касающихся искусства. Я член правлений трех крупных благотворительных организаций. Я всегда являюсь зачинщиком всего нового, умею за все приняться по-новому. Я чувствую себя вполне на уровне современных требований жизни, не хуже, чем вы. Если…

— Знаю, знаю. Живите себе на здоровье. Но знаете, вы ведь пришли ко мне на консультацию, и поэтому все, имеющее отношение к вашей жизни, имеет отношение и к состоянию вашего здоровья… Вы жалуетесь на боли в сердце, но я не обнаружил никаких органических изменений. Вообще говоря — ну как бы вам пояснить? — вообще говоря, у мужчины, занятого не только самим собой, меньше вероятности быть подверженным различным функциональным недомоганиям, чем у мужчины, который занят только собой. У неженатого мужчины, не обремененного никакими семейными заботами, по всей вероятности, больше времени и возможностей прислушиваться к различным симптомам, чем у мужчины, которому приходится заботиться о жене и семье.

— Значит, вы склоняетесь к тому…

— Вопрос очень сложный, Уилфред. Я не в силах его разрешить, уверяю вас. Но мне кажется, что человек — в особенности современный человек — в известной степени испытывает необходимость заботиться о другом человеке, без этого он не обретет душевного равновесия, не будет чувствовать себя здоровым. И перенапряжение и недостаток напряжения влекут за собой определенные нежелательные последствия. Между ними находится норма — понятие тоже растяжимое.

Энджелл, стоя перед зеркалом, пригладил волосы. Все еще густые, растут хорошо, даже, можно сказать, буйно, лишь на висках слегка проглядывает седина. Волевое лицо, подумал он, прямой благородный нос, подбородок чуть с выемкой — в целом лицо незаурядное. И хотя он вовсе не отличался самодовольством, но отрицать очевидные факты просто бессмысленно.

— Если говорить напрямик, — продолжал Матьюсон, — я серьезно хочу посоветовать вам поменьше думать о своей особе. А примете вы мой совет и как вы к нему отнесетесь — это уже дело ваше.

Энджелл не торопился покидать кабинет. В зеркале ему было видно, как Матьюсон убирает полученные деньги. Он подозревал, что они не будут включены в сумму его заработков, облагаемых налогом.

— Как поживает ваша супруга?

— Белинда? Прекрасно. Вы бы зашли к нам как-нибудь. Вечерком поиграть в бридж.

— Благодарю вас. У вас тут интересный коллаж Джона Пайпера.

— О? Да. Белинда подарила его мне на Рождество.

— Где она его приобрела, на выставке? Я помню, была выставка его работ.

— Знаете, я никогда ее не спрашивал. Поскольку это подарок…

— У вас неправильный подход к коллекционированию, Джон. Правда, вы никогда в этом особенно не разбирались. А для меня коллекционирование как бы вторая профессия.

— Может, даже своего рода религия?

Энджелл улыбнулся.

— Возможно. — Он продолжал разглядывать коллаж, но мысли его были заняты совсем другим.

— Все-таки в чем же дело с леди Воспер? Что-нибудь угрожающее?

— Нет…

— Если что-нибудь серьезное, мой партнер Мамфорд должен быть поставлен в известность.

Матьюсон встал со стула.

— Она недели две находилась в клинике. У нее воспалительный процесс в почках. Вообще-то такие вещи в наши дни уже поддаются лечению.

— А в ее случае?

— Нет, общее состояние ее здоровья это исключает. Пересадка почки просто невозможна.

— Вы считаете, она долго не протянет?

Матьюсон в раздумье уставился на Энджелла.

— Я рассказал вам это, разумеется, строго конфиденциально… Она, естественно, ничего не знает. Сказали только ее дочери.

— Я весьма сожалею, весьма, весьма сожалею. Незаурядная натура эта Флора Воспер.

Погрузившись в подсчеты, Энджелл отвлекся от мыслей о своей особе и стал раздумывать над тем, как выразить сочувствие больной, участь которой оказалась менее счастливой, нежели его собственная. Он признавал в себе двойственное отношение ко всякого рода болезням — пусть даже у другого человека. С одной стороны, отвращение к болезням, а с другой — трезвый расчет, к чему может эта болезнь привести; но он вовсе не желал с этой двойственностью бороться.

— Вы можете назвать примерный срок?

— Сколько ей осталось жить? К чему? Примерно полгода, может быть, год. Все зависит не столько от нашего лечения, сколько от того, как долго ее организм сможет сопротивляться болезни. Леди Воспер довольно сложное существо, от нее можно всего ожидать, но ясно одно: образ жизни не идет на пользу ее здоровью.

На улице Энджелл увидел проезжавшее мимо такси, но руку не поднял. Зачем, когда самочувствие его стало намного лучше; боли в сердце прошли, словно от чудодейственного прикосновения, силы вновь возвращаются. Последние следы волнений, сомнения, одолевавшие его, неприятный осадок от разговора, постепенно рассеивались. Новые возникшие проблемы, да и старые дела отвлекли его от недавно терзавших страхов.

Он сел в автобус № 59 и проехал по Уигмор-стрит до Пикадилли, а потом пересел на № 19, следующий по Шафтсбери-авеню. Окружной путь, но обошлось это ему не больше чем одни лишь чаевые таксисту, за которые получаешь небрежно брошенное «спасибо». Кроме того, это дало ему время хорошенько обо всем поразмыслить.

Помещения юридической конторы «Кэри, Энджелл и Кингстон» находились на северной стороне Филдс и не отличались ни красотой, ни особым удобством. Но Энджелл владел земельным участком, стоимость которого была весьма велика, и он лишь выжидал подходящего случая, чтобы продать его и переехать в западный район города, как сделало большинство его более процветающих коллег. Оуэн Энджелл сделался фактическим владельцем фирмы в 1944 году, когда умер последний из Кингстонов, а Уилфред Энджелл занял в фирме более солидное положение, чем он мог ожидать в свои тридцать лет, после неожиданной смерти в течение нескольких лет всех трех партнеров фирмы — его отца от сердечного удара, мистера Гомма от туберкулеза и мистера Хантера от умственного помешательства, приведшего к тому, что он накинул себе веревку на шею в собственной теплице.

Известно, что стряпчие подчас избирают этот путь ухода из жизни, когда испытывают страх перед судебным расследованием Общества юристов, но честность мистера Хантера служила образцом для всех. Оставалось лишь предположить, что в пятьдесят лет он вдруг задумался о смысле жизни и понял тщетность всех своих надежд и усилий.

Перед Уилфредом, по крайней мере, такой вопрос до сих пор еще не вставал. Под его энергичным руководством фирма упорно шла к процветанию, одновременно расширяя свои деловые связи и становясь более разборчивой в выборе дел таким образом, чтобы заниматься более доходными статьями закона. Помимо него, во главе фирмы стояли теперь еще два новых старших партнера, Мамфорд и Эсслин, и два младших партнера, каждый из которых специализировался в какой-то одной области законодательства или группе смежных областей. Специализацией Энджелла были имущественные и земельные сделки.

Войдя в свой кабинет, он тут же позвонил по телефону сэру Фрэнсису Хоуну и сказал, что хочет повидаться с ним по поводу одного неотложного дела.

— Я ужасно занят, — ответил Хоун. — Не могли бы вы сказать мне, о чем, собственно…

— Видите ли, я бы предпочел не распространяться об этом по телефону, скажу только, что речь идет об имении Хэндли-Меррик и семействе Восперов. Обстоятельства изменились, и, мне кажется, нам следует испробовать новый подход.

— Это так уж спешно?

— Весьма возможно. Если, узнав новости, вы со мной согласитесь, я начну действовать немедленно.

— Давайте встретимся в десять, для вас не поздно? Я приглашен на обед, но смогу отказаться.

На этом и порешили, и Энджелл вызвал мисс Лок и попросил заказать ему билет на самолет в Женеву. Она спросила:

— Первый класс или туристский, сэр?

— Ни тот, ни другой. В это время года есть еще один дешевый ночной рейс. Посмотрите, не удастся ли заказать на него билет. Это на 13 фунтов дешевле обычного туристского. Я не совсем уверен, но в прошлом году он вылетал в три часа утра.

Мисс Лок вышла, и он стал листать дневную почту. Старая миссис Монтегю все еще торговалась о сумме счета за ведение дела. Он продиктовал на диктофон письмо, предлагая снизить сумму на 15 %, с условием, что она откажется от слова «грабительский». Компания «Паркинсон и Паркинсон» намекала, что готова прийти к соглашению по делу Джона Хейга. Они до сих пор, по-видимому, не имели понятия — о чем их придется поставить в известность — сколь малы у них шансы на успех. Пришел следующий номер журнала «Здоровье для всех». Он пометил себе, что подписку на этот журнал следует аннулировать.

Мисс Лок позвонила и сказала, что ей удалось получить последний билет на ночной рейс, время вылета 3.20, и он попросил секретаршу принести ему папку с делом Восперов, несколько минут изучал его и делал пометки. Папка была пока что тонкой, но он надеялся, что в скором времени она пополнится.

Прежде чем покинуть контору, он повидался и с Мамфордом и с Эсслином. Мамфорд, мужчина около пятидесяти, был тучным, темноволосым, неопрятным, с неуклюжими движениями, длинные пряди его волос переплетались на голове, напоминая пешеходные дорожки. Эсслин, чех по происхождению, был на десять лет моложе Мамфорда, и Энджелл взял его в компаньоны всего три года назад, оценив его острый ум и высокий интеллект, развитию которого не помешало полученное юридическое образование. Мамфорд был медлителен и надежен; Эсслин — честолюбив и подвижен; неплохая пара в упряжке, которой, правда, требовался кучер.

Энджелл в разговоре с Мамфордом не упомянул о леди Воспер, ибо это, собственно, того не касалось. Расспрашивая Матьюсона, он упомянул имя Мамфорда затем, чтобы показать отсутствие личной заинтересованности. Если у Матьюсона создалось впечатление, что контора исполняет функции семейных стряпчих Восперов, то при сложившихся обстоятельствах, решил Энджелл, тактика его была вполне оправданной.

Покинув контору, он проехал в метро от Холборна до Бонд-стрит, но обеденное время в его клубе еще не началось, поэтому он отправился в ресторан при отеле Клэридж, где можно было за одну общую цену получить несколько закусок. Сегодня он съел три порции этих закусок и выпил бутылку пива, поскольку смешно было бы заказывать по баснословным гостиничным ценам вино. К тому времени когда он закончил трапезу, подошло обеденное время в клубе и он решил прогуляться пешком до Ганновер-сквера; в клубе он легко пообедал, заказав копченую форель, седло барашка и стилтон и запив все это бутылкой «Бел Эйр» урожая 1959 года.

В своем клубе он был фигурой известной и часто проводил там время, и хотя особой популярностью не пользовался, но среди членов клуба слыл за оригинала. Знай он об этом, он был бы немало удивлен. Энджелл считал себя уважаемым старшим членом клуба — поскольку членство его насчитывало уже много лет, — отличаясь от других членов, может быть, Только своим несколько более высоким положением. В этот вечер после обеда у него хватило времени сыграть лишь одну партию в бридж; затем он прошел пешком до дома Хоуна на Сент-Джеймс-стрит и провел с сэром Фрэнсисом целый час за беседой. А потом взял такси и поехал домой.

Восемь лет назад два дома на Кадоган-сквер распродавались по очень сходной цене — номера 24 и 26 по Кадоган-Мьюз, — Энджелл купил их еще до того, как было объявлено об их открытой продаже. Дом номер 26 находился на углу Милнер-стрит, и в этом доме он теперь проживал, а дом номер 24 сдал в аренду, и доход с него намного превышал все расходы по дому номер 26. Это были два небольших, двухэтажных особняка в георгианском стиле, с просторными, хорошо распланированными комнатами. Порой, когда им овладевала мания величия, он подумывал о том, не соединить ли оба дома в один и оборудовать их для себя: не чтобы иметь больше жилой площади, а дабы разместить там свои коллекции мебели и картин.

Когда он пришел, Алекса не оказалось дома: тот позабыл, что должен был отработать сегодня полдня. Энджелл с неудовольствием посмотрел на тонкий слой пыли, покрывавший некоторые предметы обстановки, на две косо висящие картины, на немытые тарелки на кухне, пепел от сигарет и кусок пробки, плавающий в блюдце из коулфордского фарфора. Алекс все больше проникался уверенностью, что он незаменим, и к обязанностям своим относился со все большей небрежностью и невниманием. Энджелл вот уже пять лет терпел его недостатки из нелюбви ко всякого рода переменам, да еще потому, что при желании паренек умел готовить божественные блюда. Но он все меньше испытывал к этому желание. Алексу было 33 года, и он был гомосексуалистом.

Энджелл позвонил на телефонную станцию и попросил разбудить его в час ночи звонком, а будильник поставил на десять минут второго для полной гарантии. Когда он, раздевшись, лег в свою широкую кровать под малиновым пологом, биение его сердца было равномерным, как у надежного механизма. Все, что он съел и выпил, включая две порции брэнди, которым его угостил Фрэнсис Хоун, прекрасно усвоилось организмом. Он задумался над тем, как странно устроен человеческий ум, — страх и мрачные предчувствия подчас разрастаются до таких размеров, что вытесняют все остальные чувства, однако уже через двенадцать часов страх, оказавшийся лишенным всяких оснований, исчезает без следа, словно его вовсе и не было. Трудно поверить, что ты только что находился под его властью. Неужели я был настолько расстроен? Неужели я поверил, что эти боли были признаками ранней коронарной недостаточности? Может быть, теперь издалека я все преувеличиваю?

…Сон был прерван телефонным звонком. Еще не пробудившись, он поднял трубку, сидя за обеденным столом в обществе своей жены, давно покойной Анны, и гостей — Алекса с его приятелем, леди Воспер и сэра Фрэнсиса Хоуна. Всегда неприятно, когда тебя будят среди ночи, нарушая приятное краткое сновидение. Чувствуешь себя в такой момент ужасно одиноким. Отдаленный шум уличного движения почти стих, и Энджелл лежал под прохладными простынями, испытывая странное чувство безысходности и тоски; ему казалось, будто он полностью отрезан от внешнего мира. Это чувство одиночества настолько обострилось, что стало чуть ли не катастрофическим. Хотелось ощутить какое-то движение, глотнуть свежего воздуха. Тебя словно заживо погребли в этом одиночестве, связали по рукам и ногам окружающей тишиной: мучительно хотелось поговорить с кем-нибудь, довериться кому-то, ощутить чью-нибудь ласку.

Возможно, виной тому был сон: Анна в роли очаровательной хозяйки дома, и при всем том уверенность, что обед этот закончится небытием, рассеется как дым. В такие минуты особенно нуждаешься в присутствии близкого человека, настоящего друга, которому можно доверить свои мысли…

Он с трудом выбрался из кровати, заказал по телефону такси на 1.45, оделся, сварил кофе, уложил кое-какие вещи в портфель и, когда подъехало такси, уже ждал у дверей.

…Езда по угомонившемуся ночному Лондону, регистрация на аэровокзале, безлюдном, сонном, чистом, лишенном всякого индивидуального облика; ждешь в баре, покупаешь сандвичи на дорогу, следуешь за толпой к автобусу, расталкиваешь людей, чтобы занять место у двери, трясешься в автобусе, прорезающем темноту ночи, зевая спросонья и подавляя страх, выходишь через переднюю дверь; проверка паспортов, посадочных талонов, ожидание в кресле — садишься в самое крайнее, поближе к предполагаемому выходу на поле; Британская европейская авиалиния объявляет посадку на самолет, вылетающий рейсом 562 в Женеву; еще один автобус; затем на поле прямо к трапу; и снова спешишь, стараясь не показывать вида, что спешишь, чтобы первым протиснуться к ступеням трапа, занять место в заднем отсеке самолета (он считается более безопасным). Публика самая пестрая, думал он, неважно одетая, с потрепанной ручной кладью — все выдает в них мелких служащих и квалифицированных рабочих, людей, ничем не выдающихся. Ничего, кроме презрения, они у него не вызывали. Они толпились, сбившись в кучу, шаркали ногами, с какой-то неловкостью снимали с себя пальто и шляпы, и стюардесса уносила их, чтобы развесить на вешалки. Большинство пассажиров — если судить по одежде — отправлялись в отпуск походить на лыжах — один из бесчисленных видов спорта, которым он никогда не пробовал заниматься. Ну что ж, нечего удивляться, пускаясь в путешествие в марте, всегда рискуешь оказаться в обществе таких вот попутчиков.

Салон, видимо, будет заполнен до отказа, но если положить портфель на соседнее сиденье, то, кто знает, может, на него никто и не сядет. Он устроился по правую сторону, у окна, предпоследнего в заднем салоне. В самолете он всегда нервничал, однако частые полеты притупили его страх. Он подозвал одну из стюардесс и заказал двойное брэнди; она отнеслась к его просьбе без особой охоты, так как была занята размещением прибывающих пассажиров, но он настоятельно попросил ее не забыть о его заказе.

— Простите, это место занято?

Женский голос. Сделать вид, будто не слышишь; вынуть из кармана блокнот и записать некоторые цифры для разговора с виконтом Воспером.

— Прошу прощения, сэр, — сказала стюардесса, — место рядом с вами свободно, не так ли? Можно переложить ваш портфель?

— О, простите. — Он взял портфель на колени и мельком взглянул на пассажирку, нарушившую его покой.

И тут он чуть не вскрикнул от удивления, настолько это было неожиданным, да, да, именно неожиданным. Стоящая рядом с ним молодая особа обладала удивительным сходством с Анной, в которую он был влюблен двадцать пять лет назад.

Разумеется, сходство было чисто случайным, не белее, и даже если эта девушка была похожа на Анну, как две капли воды, не стоило придавать этому особого значения. И все-таки он не мог прийти в себя от удивления. На какой-то момент ему почудилось, будто четверти века и всего пережитого за эти годы — всех событий и невзгод, достигнутого им успеха; формирования, изменения и возмужания его характера, произошедшего за этот срок, — всего этого словно и не бывало, и он, как прежде, был зеленым юнцом, живущим под строгим присмотром отца (хотя уже тогда отслужил несколько лет в армии), еще не сдавшим выпускных экзаменов, не знающим жизни, но воображающим себя взрослым, очарованным Анной, правда, не столько влюбленным, сколько увлеченным новым для него чувством.

Но, когда молодая женщина уселась рядом с ним, он опустил глаза в блокнот и не обращал больше на нее никакого внимания.

Самолет стал набирать высоту, неприятно подрагивая и издавая гул, как всегда происходит, пока он не прорежет облака, а затем, набрав нужную высоту, лег на заданный курс: пассажиры отстегнули ремни, и стюардесса принесла Энджеллу заказанное брэнди. Через полтора часа они уже будут на месте. Он вкратце повторил про себя все, что следует сказать Клоду Восперу. А затем мысли его снова вернулись к вчерашнему разговору с Матьюсоном.

И все-таки, если припомнить, разговор с Матьюсоном оставил неприятный осадок. Энджелл догадывался, что хотел сказать Матьюсон своими замечаниями и наводящими вопросами, и у него создалось впечатление, что тот питал серьезные сомнения, может ли мужчина — сильный, энергичный мужчина сорока с лишним лет, в расцвете сил и способностей — обходиться без женщин. Итак, если учесть, что к женщинам он безразличен, какой же тогда напрашивается вывод?

Разумеется, Энджелл уже не впервые угадывал подобные намеки в людских разговорах. Он живет вдвоем с таким субъектом, как Алекс, — а до него был Пауль — что, несомненно, дает людям повод для сплетен. Но какое мне до этого дело, думал Энджелл. Раздражает лишь одно: тебе приписывают то, чего на самом деле нет. У Алекса есть мальчики, на которых Энджелл изредка наталкивался, но это его личное дело. Предполагать, будто Алекс для него нечто большее, нежели просто слуга, — чистый абсурд.

Энджелл докончил свое брэнди, и стюардесса унесла стакан. Следуя современной моде, сидящая рядом с ним девушка демонстрировала ноги, задрав юбку чуть ли не на пятнадцать сантиметров выше колен, и он некоторое время разглядывал их, надеясь, привести ее в смущение. Но она и не думала смущаться. По всей видимости, она даже не заметила его взгляда. Они были великолепны, эти ножки, и на любом конкурсе красоты зачислились бы ей в актив, но он с удовлетворением отметил, что оценивает их с полной бесстрастностью, как если бы оценивал, скажем, резной орнамент из листьев на мебели времен Людовика XIV, с той только разницей, что у него возникало куда меньше желания завладеть ими. Девушка была несколько крупнее Анны, как-то величавее и не такая светловолосая. Недорого, но со вкусом одета. Голос, когда она обращалась к стюардессе, был приятного тембра, с некоторым акцентом, по-видимому, южных лондонских окраин.

Анна, разумеется, проживала в одном из прекрасных особняков около Риджент-парка. Дочь богатого архитектора, она, по правде говоря, занимала значительно более высокое, чем он, положение на социальной лестнице, и о браке с ней, с его точки зрения, можно было только мечтать. (Не то чтобы он задумывался об этом в те времена; едва ли ему было тогда присуще чувство расчета.)

Но тому не суждено было осуществиться…

Свет в салоне слегка притушили, и многие пассажиры дремали, но, поскольку Энджелл лег накануне пораньше, сон его хорошо освежил, и он принялся за сандвичи, которые захватил с собой, аккуратно поедая их один за другим, как если бы оформлял один за другим дома в какой-нибудь имущественной сделке. Девушка в соседнем кресле в течение всего полета читала журналы. Только однажды она подняла глаза, когда журнал соскользнул у нее с колен и упал к его ногам. Гул моторов вдруг изменился. Самолет снижался. У Энджелла заложило уши, но сигнала пристегнуть ремни не появлялось, поэтому он продолжал заносить последние пометки в блокнот. А что если Клоду Восперу, подумалось ему, не понравится его непрошеный визит? Надо надеяться, что такого не случится. Жаль, что он не очень близко с ним знаком.

Самолет снова лег на прямой курс и начал понемногу набирать высоту. Энджелл нажал кнопку звонка.

— Да, сэр? — спросила стюардесса.

— Мы опаздываем на десять минут! В чем дело?

— Небольшая задержка в аэропорту. Мы приземлимся через несколько минут.

Другие пассажиры в салоне зашевелились. Девушка принялась подкрашивать лицо.

— Доброе утро, леди и джентльмены, говорит командир корабля, капитан Холфорд. Прошу извинить за задержку, но я вынужден сообщить вам, что аэропорт в Женеве сейчас не принимает из-за тумана, и нас направляют в Цюрих. Мы выражаем искреннее сожаление за те неудобства, которые это может вам причинить.

Самое досадное обстоятельство, когда летишь в самолете, подумал Энджелл, заключается в том, что люди в командном отсеке могут, когда им заблагорассудится, разговаривать с пассажирами, сидящими в салоне, в то время как пассажиры лишены возможности им отвечать. От этого приходишь в такое расстройство, что даже подскакивает давление. Раздались голоса, заговорили пассажиры, кто с насмешкой, кто взволнованно, и, подхваченный общим настроением, Энджелл тоже вдруг захотел излить обуревавшие его чувства сидящей рядом с ним девушке.

Больше всего она напоминала ему Анну, когда молчала. В разговоре она не отличалась живостью и находчивостью, столь свойственными Анне; девушка производила впечатление натуры спокойной, уравновешенной, даже слегка флегматичной. И в красоте ее было что-то скульптурное — хорошее произведение старой школы.

Жила она поблизости от Кройдона, предместья Лондона, и летела в отпуск в Зерматт походить на лыжах. Она опоздала на два дня из-за простуды, друзья уже ждут ее там. Она знала, что от Женевы надо ехать несколько часов поездом, и теперь понятия не имела, сколько времени отнимет у нее еще поездка из Цюриха.

Самолет снова начал кружить. Он попадал в небольшие воздушные ямы, его довольно сильно качало, и Энджелл почувствовал все нарастающую в душе тревогу. Трудно представить себе состояние более неприятное, чем то, когда ты находишься в воздухе на высоте нескольких тысяч футов от земли и летишь в самолете над гористой местностью, где горные вершины, возможно, тоже достигают нескольких тысяч футов над уровнем моря, и тебя трясет в самолете весом в 65 тонн вместе с другими ста пассажирами, весьма ненадежно защищенными от смерти тонкой оболочкой из алюминия и стали, четырьмя сложными моторами, управляемыми более или менее искусно двумя людьми, — и при этом нет возможности приземлиться.

Человек, сидящий впереди, сказал:

— В Цюрихе мы никогда не сядем, уж поверьте мне! Они там построили аэропорт в таком районе, где вечно лежит туман. — Голос у пассажира был громкий, грубый, безапелляционный.

— Вы часто летаете этим рейсом? — спросила девушка. — У вас какое-нибудь дело в Швейцарии?

— Не какое-нибудь дело. А дела, — сказал Энджелл, чувствуя как у него все внутри сжимается от страха. — Я стряпчий и веду дела за границей. — И зачем только ему пришло в голову лететь ночью, ведь днем гораздо больше вероятности не попасть в туман. Экономия оказалась обманчивой, видит бог, рисковать собственной жизнью из-за каких-то двадцати фунтов.

Самолет снова взмыл вверх. Интересно, каковы его запасы бензина, всегда ли дополна наполняются баки для таких коротких перелетов?

Девушка сказала:

— Я работаю в магазине Д. X. Эванса. В парфюмерном отделе. Работа довольно приятная. Только вот ездить далеко. Трачу на дорогу массу времени.

— Пожалуйста, пристегните ремни и погасите сигареты.

Теперь самолет швыряло из стороны в сторону, совсем как пьяного. Никогда Энджеллу не приходилось испытывать ничего подобного. Бамп-бамп — с треском выбросились колеса шасси. Звук моторов стал другим. Казалось, самолет от этих ударов вот-вот разлетится на мелкие куски.

Он начал расспрашивать ее о семье. Его ничуть не интересовала ее семья, и он даже не попытался выслушать ее ответ. Разговор был просто средством удержаться на грани разумного, когда тебя подстерегает нечто чудовищное. В окнах не видно было ни зги.

Она сказала:

— Вот ужас, если пропадет еще целый день для лыж. У меня тогда останется всего девять дней. Знаете, каково это вновь становиться на лыжи через год? Почти три дня уходит, чтобы заново натренировать ноги.

Качающейся походкой по проходу прошла стюардесса, придерживаясь за спинки кресел, она выполняла свои обязанности и следила за тем, чтобы каждый пассажир выполнял приказания команды. Пассажира, сидящего напротив, тошнило. Крен, провал, крен, провал. Можно было благополучно доехать поездом, подумал Энджелл, переправиться на пароме через Ла-Манш, оттуда снова на поезде: старый путь, такой простой и такой надежный. Пытаешься сэкономить какие-нибудь двадцать четыре часа — и ставишь на карту оставшиеся двадцать четыре года своей жизни.

Девушка сняла с шеи светлый газовый шарфик и повязала его заново. Она отложила в сторону журналы. Ясно: для нее полет подошел к концу. Ее спокойствие вызывало в нем раздражение. Полное отсутствие воображения, послушная, банальная, невежественная девица из толпы, каких тысячи, наружность немного выделяет ее, но это чисто внешнее отличие, обманчивое. Простая продавщица. Миллионы подобных родятся, живут и умирают неприметно по всему свету. Как они того и заслуживают. На шее у нее не то синяк, не то родимое пятно. В остальном же она выглядит вполне аккуратной и чистенькой. На какое-то мгновение раздражение, которое она в нем вызывала, сменилось в совсем неподходящий момент желанием, при мысли о том, как было бы приятно выяснить, вся ли она такая чистенькая. Подобного чувства он не испытывал уже многие годы. Возможно, оно было порождено страхом перед возможностью внезапной гибели и реакцией, такой же, как у старого дерева, которое пытается цвести, когда корни его уже подрублены.

Потом это чувство прошло, и в душе по-прежнему остался вполне понятный страх перед тем, что ждет его впереди. В каком-то смысле она была права: полет закончился для всех пассажиров. Через минуту-две все либо начнут отстегивать ремни и доставать одежду, либо станут мертвецами, превратятся в искалеченные, изуродованные, обгоревшие тела, лишенные жизни, чувств, будущего, погубленные силой земного притяжения, — насекомые, самонадеянно пытавшиеся вырваться из родной стихии и потерпевшие поражение.

Самолет нырнул вниз, и Энджелл увидел в окне огни. Затем бормотание мотора перешло в грохочущий рев, почудилось, что они со свистом пронеслись, чуть не задев что-то не то в воздухе, не то на земле, но тут самолет взмыл вверх, и они снова стали набирать высоту.

— Я же говорил, мы никогда не приземлимся, — сказал сидящий впереди мужчина. — Посмотрите, как он снова задрал нос. Черт возьми, чуть не потерял скорость! Эй, мисс, что произошло?

— Ничего, — неуверенным тоном ответила прошмыгнувшая мимо стюардесса.

Энджелл вынул носовой платок стереть выступивший на лбу пот. Теперь они делали вираж, самый тяжелый момент, казалось, миновал. Есть ли вокруг Цюриха высокие горы? С неожиданным дружелюбием он вдруг сказал, обращаясь к девушке:

— Когда-то я здесь великолепно пообедал в отеле у озера. Лучшей кухни во всей Европе не сыщешь. Икра, вареный палтус под нормандским соусом, жареный бекас с трюфелями, нежный французский сыр, название, правда, не припомню… — И чего это он разболтался? Совсем не в его натуре болтать о пустяках даже с друзьями, не говоря уже о незнакомцах. Никогда в жизни он не разговаривал, например, со случайными попутчиками в поезде.

Девушка, приятно оживившись, улыбаясь, слушала его. Карандаш Энджелла упал на пол, и они оба, шатаясь на креслах от качки, наклонились, чтобы его поднять, чуть не стукнувшись головами. Он поблагодарил ее. Самолет заходил на второй вираж, спокойно, без тряски, покачивая крыльями. Неужели пилот мог что-нибудь разглядеть в этакой кромешной тьме?

— …Кухня, — говорила девушка, — а вот под конец дня я так устаю, что готова есть все подряд. Прямо не можешь заставить себя сделать лишнее усилие.

Вниз. Страшный крен, от которого все обрывается внутри. Колеса шасси коснулись земли, снова оторвались, снова коснулись, и самолет помчался на большой скорости в конец бетонированной посадочной полосы. Взревели реактивные двигатели, самолет начал тормозить; все затянули потуже пристяжные ремни; ход стал замедляться. Раздался щелчок в трансляционной сети.

— Леди и джентльмены, сожалеем, если доставили вам какие-либо неудобства при приземлении. В транзитном пассажирском зале к вашим услугам закуски и освежающие напитки. Надеемся, что сможем продолжить наш полет на Женеву примерно через час. Просим оставаться на своих местах, пока не будут выключены двигатели и самолет не остановится.

— Эпуаз, — сказал Энджелл.

— Простите? — переспросила девушка.

— Название сыра, — пояснил он, но, поскольку они благополучно приземлились, он сказал это только самому себе. Ничто не заставило бы его снова вступить с ней в разговор.

Глава 2

Впервые Энджелл встретил Клода Воспера пять лет назад на одном собрании, где решался вопрос о подлинности картин. Его пригласили на это собрание, поскольку он слыл большим знатоком живописи, и Энджелл оказал Восперу тогда небольшую услугу, после чего у них даже возникла короткая переписка. У Энджелла создалось впечатление, что четвертый виконт Воспер удалился от английского общества, полностью порвав все деловые связи, и у него не осталось на родине никаких финансовых интересов, за исключением того, что причиталось ему по отцовскому завещанию, но, поскольку имущество это было вверено опеке, он не мог им распоряжаться.

Воспер был высокий худощавый мужчина лет пятидесяти девяти, а его новая жена, Чармиан, которую Энджелл никогда прежде не встречал, оказалась хорошенькой живой брюнеткой еврейского происхождения, лет двадцати восьми; виконт неплохо устроился, подумал Энджелл, да Воспер и сам подтвердил это, сказав:

— Отличная женщина, прежним до нее далеко. Пока что я доволен. Прекрасно умеет устраивать быт. С тех пор как я на ней женился, у меня вдвое сократились расходы, а живу я гораздо лучше. Ни единого резкого слова не услышишь. Если сравнить с Памелой, бог ты мой, или даже со Сью… — И он раскатисто захохотал.

Разговор этот, разумеется, произошел уже после того, как лед был сломлен. Нежданного гостя приняли поначалу весьма сдержанно. Как если бы Энджелл явился по поводу уплаты страховки. Он объяснил, что приехал на несколько дней отдохнуть в Швейцарию и воспользовался этим, чтобы заехать к Восперу с одним предложением. Затем разговор коснулся денег, крупных сумм, и атмосфера окончательно прояснилась.

Затем последовал ленч, очень вкусный, но весьма скудный — Воспер находился на какой-то нелепой диете — черепаховый суп с хересом, палтус под тонким соусом и на сладкое суфле; а после ленча супруга Воспера и его младшая дочь оставили их наедине, и они уселись на застекленной веранде с видом на озеро, курили сигары «Лондсдейл» и потягивали портвейн, и Энджелл начал более подробно рассказывать о своем предложении.

Выражение лица Воспера, пока он слушал, не менялось. У него было лицо актера, несмотря на возраст, черты еще не утратили былой красоты, но носили следы забот и усталости. Это и вдобавок еще грива длинных седых волос, зеленый бархатный костюм, мягкий галстук свидетельствовали о богемном образе жизни виконта, указывая в то же время на некоторую изнеженность и слабость характера.

Воспер сказал:

— Я уже слышал от Флоры об этом предложении. Мы с ней, правда, не переписываемся — не в таких мы отношениях, — но попечители сочли нужным поставить меня в известность. Во всяком случае, я бы отказался от этого предложения.

— Простите почему?

— Cui bono?[2] Я не столь глуп. Даже если бы мы продали имение за 60 000 фунтов, то попечители должны будут снова вложить эту сумму, чтобы оно получало пожизненный доход. Деньги могут обесцениться, а недвижимая собственность — никогда. Мой сын Гарри — вот кто от этого больше всего выиграет.

— Но наше новое предложение…

— О, да, звучит заманчиво. Но что за ним кроется?

— Что вы имеете в виду?

— Хорошо, давайте начнем по порядку. Прежде всего, почему вас вообще интересует это имение?

— Наша компания смотрит в будущее и принимает во внимание его долгосрочные…

— Ваша компания. Вы имеете в виду эту, как ее…

— Компанию «Земельные капиталовложения», да? Сэр Фрэнсис Хоун, член правления, является ее президентом. Я — директором и одновременно советником по юридическим вопросам.

— Прекрасно, это мы выяснили. Продолжайте.

— Наша компания предусматривает свои будущие имущественные сделки, мы занимаемся покупкой земель и в Хэмпшире, и в Суффолке, делаем вложения, рассчитанные на долгий срок. Компании, ведущие имущественные дела, как вам известно, время от времени занимаются покупкой земель. Большая часть земель, которые мы приобретаем, будут оставаться незастроенными на протяжении, может быть, жизни целого поколения, но их необходимо держать про запас, то есть на будущее. Разумеется, это лотерея. Но мы учитываем, что оба эти графства расположены поблизости от Лондона и им не избежать в дальнейшем застройки.

— И все-таки, почему вас интересует именно Меррик-Хауз? Он же находится совсем в глубине сельской Англии.

— Это имение сулит перспективы в будущем. Кроме того, имению принадлежат еще 200 акров земли.

— Пахотной земли. Сельскохозяйственной. Где всего несколько фермерских коттеджей.

— Да, мы это учитываем. И все-таки нам это выгодно.

— Настолько выгодно, чтобы приехать ко мне и предлагать еще более крупную сумму, не так ли? Почему вы сначала обратились к Флоре?

— Мы думали, лорд Воспер, что владелицей имения является она. Но она нам сказала, что имение под опекой и после ее смерти перейдет к вам. Разумеется, даже и при таком положении она имеет право продать нам имение, с вашего, конечно, согласия, но поскольку ее согласия мы не получили, дело, естественно, остановилось.

— Она отказалась продавать?

— Отказалась.

— По какой причине?

— Насколько я понимаю, по причине чисто сентиментального порядка.

Воспер проворчал:

— По-моему, довольно трудно питать сентиментальные чувства к такому уродству, как Меррик-Хауз. Я всегда с радостью уезжал оттуда.

Энджелл кивнул в знак согласия, выжидая, что за этим последует.

Воспер пускал струйки дыма в сторону горных вершин, виднеющихся вдали, по ту сторону озера. Еще сегодня утром вершина Монблан и все остальные, покрытые снегом горные пики были скрыты за облаками; а теперь так четко вырисовывались на фоне неба, что казались театральной декорацией.

Воспер продолжал:

— Теперь вы предлагаете мне 10 000 фунтов — всю сумму наличными, не так ли? — лишь за право приобрести имение за установленную цену в 80 000 фунтов в том случае, если или когда оно перейдет ко мне и я смогу им распоряжаться по своему усмотрению. Все это прекрасно. Но вам, конечно, известно, что, вероятнее всего, я его никогда не унаследую. Я на одиннадцать лет старше Флоры, так что по всем статистическим подсчетам она, по-видимому, меня переживет. Тогда это право тут же перейдет к Гарри. А за него я давать ручательство не могу.

— Нет, разумеется, не можете. — Энджелл докончил последнюю рюмку посредственного портвейна. И как это виконт не стыдится таким угощать? — А вы часто видитесь со своей мачехой?

— Нет. Мы с ней не ладим. Никогда не ладили. А что?

— Я ее изредка встречаю. Она ведет довольно… как бы это сказать?

— Безалаберную жизнь?

— Да, мягко говоря. Она весьма безрассудно ездит верхом на охоту с гончими. Раньше она увлекалась автомобильными гонками и, думаю, до сих пор водит машину на большой скорости. И между нами, должен сказать, что и пьет она слишком много, и у нее, э… было множество любовников…

— Секс не губителен для женщин, — сказал Воспер, — он губителен для мужчин. — И он рассмеялся своим громким, раскатистым смехом.

— Но все одно к одному. Думаю, что страховой агент — если бы его спросили — принял бы эти вещи во внимание, — сказал Энджелл.

— Что ваша компания и сделала.

— Да, что моя компания и сделала.

Воспер перекинул костлявую ногу через подлокотник своего кресла и стал раскачивать ею, демонстрируя лиловые носки.

— Знаете, я не живу под стеклянным колпаком. Мне все же представляется, что эти ваши приятели идут на неоправданный риск.

— Мы преуспеваем благодаря тому, что идем на риск. Но пусть вас не заботят наши интересы, думайте о своих.

— Вы правы. С этим я согласен. Но, когда получаешь подобные предложения, можно судить о них разумно лишь в том случае, если ясно, что выгадывает другая сторона.

Энджелл начал сомневаться, не слишком ли щедрой оказалась предложенная им сумма. Сумма поменьше была бы проглочена сразу, не вызвав подозрений.

— Я ведь циник, Энджелл. Жизнь безжалостно уничтожает иллюзии, с которыми мы родились на свет и, в конце концов, ожесточает нас. Вы утверждаете, что вы честный человек и приехали ко мне с честным предложением, и я склонен вам поверить: для меня это тоже окупится. Если события будут развиваться нормальным ходом, то я не получу и пенни из того имущества, которое отец оставил мне под опекой. Все это перейдет к Гарри, которого я вижу всего раз в год, кроме тех случаев, когда он попадает в какую-нибудь переделку. Но именно потому, что ваше предложение представляется мне заманчивым, я должен рассмотреть его со всех сторон.

— Разумеется. При всех условиях. Почему бы не передать это дело в руки вашего стряпчего?

Воспер взглянул на него с легким удивлением, словно никак не ожидал услышать подобного предложения.

— Что ж, прекрасно… У меня тут в Женеве есть один человек по фамилии Корнавен. Он ведет здесь мои дела…

— Гораздо лучше привлечь кого-нибудь в Англии, если я смею вам советовать. Моя контора, конечно, не может вам ничего навязывать, но нет ли у вас своего фамильного стряпчего?

— Когда я жил в Англии, большинство моих дел вел Холлис.

На это Энджелл как раз и рассчитывал. Контора «Холлис и Холлис». Алфред Холлис человек в возрасте, иногда упрямствует и упирается в букву закона; но он не из пронырливых и не имеет ни малейшего представления о всяких делах, связанных с новым строительством.

— Прекрасно. Вы хотите, чтобы я сам непосредственно связался с ним?

Кипарисы в саду уже начали отбрасывать длинные тени. Ленч сильно затянулся.

— Нет, пришлите сначала мне ваше предложение в письменном виде, Энджелл, а я передам Холлису сам.

Похоже было, что рыба клюет. Но это была старая осторожная рыба, известная тем, что долго обдумывает каждое свое решение.

— Вы не спросили меня, — продолжал Энджелл, — но, пожалуй, мне следует объяснить, что наше предложение действительно лишь в течение одного года. То есть мы обязываемся выполнить взятые на себя обязательства в течение года после того, как имение перейдет к вам по наследству. Было бы несправедливо продлевать наши права на более долгий срок, ибо у вас должны быть развязаны руки, чтобы продать его кому-то другому, в том случае если по истечении срока мы сочтем невыгодным заключать сделку.

— Весьма справедливо. И все-таки я до сих пор не могу понять, какой смысл вашей компании рисковать ста тысячами в столь ненадежном деле?

— Я уже вам сказал, это наша забота. Если говорить откровенно, то в настоящий момент наша компания располагает большими наличными суммами, которые мы хотим вложить в дело. Ваша же задача решить: хотите вы получить сто тысяч фунтов, которые вам вручат, как только вы подпишете соглашение.

Воспер докурил сигару и поднялся. У него была тяжелая, несколько неуклюжая походка, он с трудом волочил ноги. Он высыпал пепел из пепельницы в мусорницу и закрыл окно — снаружи подул ветер.

— В настоящее время я несколько оторвался от жизни в Англии. Возможно, мне придется самому поехать повидаться с Холлисом.

— Конечно. Но вначале я пришлю вам сюда наше предложение, разработанное во всех деталях. Обсудите его с супругой. Никакой спешки нет.

— С января вы повысили сумму на 50 %. Это говорит о том, что кто-то явно торопится.

Этот Воспер, по всему видно, не даст себя одурачить.

— Когда вы что-нибудь покупаете, — сказал Энджелл, — вначале всегда занижаешь цену — это общеизвестная истина. Но даже сумма в 60 000 фунтов была весьма завышенной. Во всяком случае, вам следует оценить имение. Сомневаюсь, чтобы вам дали больше сорока тысяч. Дом требует очень серьезного ремонта.

— И тем не менее вы предлагаете в два раза большую сумму.

— Потому что мы хотим его купить. Потому что мы в нем заинтересованы. Потому что он находится в том районе, где мы скупаем земли. Вот вам причины, лорд Воспер. И все-таки, повторяю, никакой спешки нет. Следует иметь в виду, что «Земельные капиталовложения» хотя и крупная компания, но она располагает лишь определенной суммой для будущих операций. Сэр Фрэнсис Хоун, с которым я хотел бы вас как-нибудь познакомить, очень занятый человек, у него много капиталовложений в Штатах, но он заинтересован и в Меррик-Хаузе, как и все мы, в данный момент. Если дело слишком затянется, он, возможно, откажется от этой идеи и займется чем-нибудь другим.

Воспер рассмеялся.

— Все это звучит так, будто мы на торгах.

— Ну, а как же? Это и есть деловой разговор. Мы хотели бы приобрести имение, поэтому мы и делаем вам столь щедрое предложение. Но, несомненно, вы вольны поступать, как вам захочется. Если вас не устроит наше предложение, мы, разумеется, не будем вас больше беспокоить. Обдумайте все и сообщите нам.

Зная, что он может успеть на рейс в девять часов вечера, — неудобства ночного полета часто случаются лишь в одном направлении — Энджелл отказался от сделанного из вежливости приглашения остаться на обед и сел в автобус, направляющийся обратно в Женеву. Соблазнительное предложение засело теперь у Воспера в голове. Нужно дать время, чтобы оно возымело свое действие.

Энджелл плотно пообедал в ресторане в аэропорту, с приятным сознанием, что не испытывает никакой усталости после ночных треволнений, и еще более приятным при мысли о том, что может положить себе в карман разницу от стоимости билета первого класса, оплачиваемого компанией. При этом он не чувствовал себя обманщиком, поскольку столь удачно выполнил свою задачу, да и стоимость проезда обошлась в минимальную сумму, и время он потратил на поездку минимальное.

В обратном рейсе, который прошел без всяких происшествий, соседом его оказался неприветливый молодой человек, проспавший с открытым ртом весь полет вплоть до самого лондонского аэропорта. И поэтому мысли Энджелла не раз возвращались к молодой особе, которая была его попутчицей во время малоприятного ночного полета. Когда они на короткое время приземлились в Цюрихе, он постарался держаться от нее подальше. Надо отдать ей справедливость, она вела себя очень корректно, и, когда они снова заняли свои места, чтобы продолжить полет в Женеву, она не сделала никакой попытки возобновить их прежний дружеский разговор. Они летели до Женевы в полном молчании, и, когда выходили из самолета, он поклонился ей, а она улыбнулась в ответ и пробормотала «всего доброго». На этом все кончилось.

Поэтому он мог довольствоваться лишь воспоминаниями о разговоре, состоявшемся в начале полета. Случилось так, что разговор этот, который в то время еле доходил до его сознания из-за одолевавших волнений, вдруг снова ясно всплыл у него в памяти. Она любила музыку — когда она успела об этом сказать? Он никак не мог припомнить; она любила какой-то инструмент, какой-то необычный, не саксофон и не гобой; она посещала концерты — концерты «поп-музыки» и симфонические концерты, сказала она. По большей части в самом Кройдоне, чтобы не возвращаться домой слишком поздно. Поезда между вокзалами Виктории и Ист-Кройдона ходят часто, но до ее дома надо добираться еще десять минут на автобусе, а после восьми вечера автобусы ходят редко. Ее волосы вьются совсем как у Анны на той старой фотографии, что у него сохранилась; у Анны были волосы мягкие, совсем тонкие, всегда плохо держали прическу, когда поднимался ветер. Анна, бывало, жаловалась на свои волосы, может быть, даже слишком часто жаловалась, чтобы услышать его заверения в обратном. Его соседка была дюйма на три выше Анны, и глаза у нее были темнее, а выражение их мягче и покорнее. Откуда взялся синяк у нее на шее? Странно.

Разумеется, ее имени он не знает, да он никогда бы и не подумал ее спросить. На сумочке стояли инициалы «П.Ф.».

Удивительно, как часто приходят в голову мысли об Анне, когда ее уже столько лет нет в живых. Если бы не та единственная сохранившаяся фотография, он, наверное, давно бы позабыл даже, как она выглядела.

У леди Воспер была на Уилтон-Кресчент квартира, где она жила большую часть года. Ее отношения с Энджеллом были чем-то средним между знакомством и дружбой. Он встречался с ней раза два или три за бриджем у общих знакомых и немало потрудился, чтобы завоевать ее расположение. Для дела всегда неплохо иметь клиентов с титулами. В разговоре с ней Энджелл прежде всего упомянул о своем знакомстве с виконтом Воспером, и, когда ему стало ясно, что сие упоминание, отнюдь, не пошло ему на пользу, он попытался дать ей совет в отношении некоторых ценных бумаг, которые она подумывала продать. Это привело к тому, что она дала ему два небольших поручения юридического характера, оба связанных с нарушением правил уличного движения: ее обвиняли в небрежном вождении машины; выступив в качестве ее защитника, он одно дело выиграл, а в другом случае, когда у нее брали пробу на алкоголь, — она обвинялась в вождении машины в нетрезвом виде, — он потерпел неудачу. Затем он передал ей предложение его компании купить Меррик-Хауз, но она отказалась. После чего они встречались всего один раз, случайно, на улице. Но во вторник, вернувшись в Лондон, несмотря на страх, который вызывала в нем болезнь (даже когда он узнавал о ней из вторых рук), он все же отважился ее посетить.

Леди Воспер была миниатюрной, хорошо сложенной женщиной, темноволосой, живой, с решительной твердой походкой и голосом приятного тембра. Лет пятнадцать — двадцать назад ее можно было назвать красавицей, но женщины ее типа быстро увядают. Кожа ее погрубела, выразительные черные глаза стали как-то меньше от постоянного курения, она щурилась (и это вошло у нее в привычку), а волосы красила в темно-рыжий цвет — явный признак седины. Несмотря на мужеподобную походку и манеру говорить и одеваться, она обладала известной привлекательностью, о чем свидетельствовали ее многочисленные мужья и любовные похождения.

Энджелла встретил и провел в гостиную ее низкорослый шофер-слуга; Энджелл застал ее сидящей на диване в небрежной позе с поджатыми ногами, она читала «Филд», прикуривая от окурка новую сигарету.

— Дружище! — воскликнула она. — Ну и розы! Уж не хотите ли вы поухаживать за мной? Нет, конечно. Может, не стоило такие красные. Но все равно с вашей стороны это чертовски любезно.

— Я слышал, вы болели, леди Воспер. Узнал об этом только вчера и решил вас навестить. Мне сказал Питер Вернер. Сказал, что вы лежали в больнице.

Она притушила окурок и глубоко затянулась новой сигаретой.

— Ну, если старую клинику он называет больницей, тогда он прав. Должна сказать, что они там здорово изнеживают больных. Носятся с тобой, как с кинозвездой, а тем временем тайком совершают над тобой обычные отвратительные вещи.

Энджелл положил розы на столик возле окна; при дневном свете фигура его казалась особенно грузной.

— Надеюсь, ничего серьезного, — сказал он, расстегивая пиджак, поудобнее усаживаясь и расслабляясь всем своим объемистым телом, и при этом осторожно наблюдал за ней, но так, чтобы не вызвать подозрения. У женщин всегда трудно определить: если они выглядят болезненно, это всегда искусно скрыто под слоем косметики, а если заметно похудели, то, возможно, просто оттого, что решили эту неделю посидеть на голодной диете.

— Да что там говорить, — сказала она, — восемнадцать лет назад мне сплющили все внутренности в этом «Астон-Мартине». Время от времени это дает себя знать, но, пожалуй, так скверно еще не бывало.

— Надеюсь, теперь вы вполне оправились и чувствуете себя лучше.

— Нет, я чувствую себя так, словно меня переехали. И к тому же бешусь оттого, что пропустила две лучшие недели охоты и, возможно, пробуду еще две, а там и сезону конец.

— Ваша дочь сейчас здесь?

Мариам Мак-Ноутон была блеклой, невзрачной женщиной, лет двадцати пяти, которую совсем затмевала ее энергичная мать и которая делала какую-то работу в театре.

— Она здесь была, — ответила леди Воспер, — но ее муж наконец-то получил работу — впервые за полгода, — поэтому Мариам должна его морально поддерживать. Ну, а как вы, дружище? Надеюсь, не принесли с собой каких-либо неприятных известий?

— Неприятных известий? Я пришел узнать о…

— Шучу, старина. Моя мать, бывало, говорила, если пришел стряпчий, значит, кто-то умер или собирается умереть.

Энджелл беспокойно заерзал на стуле: она словно насквозь его видит.

— Ваша матушка была циником. Юристы ничем не отличаются от других людей, и, когда их друзья нездоровы, они, естественно, беспокоятся. Я проходил мимо вашего дома и подумал, не зайти ли справиться о вашем здоровье, а заодно и пригласить вас ко мне на бридж на следующей неделе. Ко мне собираются прийти Хоуны. Во вторник на той неделе…

— Ну что ж, это очень любезно с вашей стороны, но мой глупый доктор настаивает, чтобы я недельку отдохнула, а как только мне станет лучше, я тут же помчусь в Хэндли-Меррик — застать конец охоты. Пригласите меня, когда я вернусь. Я проживу в городе весь май.

Они поговорили о бридже, потом об аукционах; туманный мартовский день скудно освещал комнату, и леди Воспер зажгла настольную лампу; мимо окон мелькали спешащие домой с работы служащие. Энджелл никогда не имел точного представления, насколько леди Воспер богата. Ему была прекрасно известна привычка представителей высшего класса прибедняться, каково бы ни было их истинное материальное положение. Последний муж, третий виконт Воспер, не оставил ей большого состояния, но есть множество способов припрятать деньги, чтобы избежать налога на наследство.

В январе, когда Энджелл навестил ее с предложением продать их компании Меррик-Хауз, она со всей откровенностью сказала:

— Послушайте, дружище. Восперы прожили в этом чертовом месте целых двести пятьдесят лет, и я там прожила свои лучшие десять лет с Джулианом. Как поступит с имением Клод, если унаследует его, или Гарри — это их личное дело, но пока я жива, я с ним не расстанусь. Меня чувствительной не назовешь, но к Меррику я привязана.

Квартира, по его предположениям, тоже принадлежала ее мужу, обстановка была скорее солидной и дорогой, нежели изысканной; однако были здесь и кое-какие приятные вещицы, к примеру отличное серебро.

Он просидел еще с полчаса, а затем распрощался. Она явно не догадывалась о том, что ему сказал Матьюсон. Но дружба их не была настолько тесной, чтобы снова вот так неожиданно навестить ее, не боясь вызвать подозрений. Единственное, что он мог сделать, — это попытаться встретиться с ней в другом месте, где придется, случайно, за партией в бридж или еще где-нибудь, чтобы не упускать ее из виду и осторожно наблюдать издали. Однако ясно было одно, что на данной стадии никаких следов роковой болезни пока нет. С их последней встречи она ничуть не изменилась.

Полученный спустя две-три недели ответ Воспера гласил, что он заинтересовался их формально сделанным предложением и пересылает его в контору «Холлис и Холлис» на их рассмотрение, чтобы получить совет. Энджелл сообщил по телефону эту новость Фрэнсису Хоуну, и Хоун сказал:

— Приходите сегодня обедать, и мы попытаемся разработать план действий. Кроме меня и Анджелы, никого не будет, а она в курсе дела.

Это был как раз день аукциона у Кристи, и там были три-четыре отличные вещицы, которые Энджелл жаждал заполучить, особенно рисунок Джона[3], пленивший его с первого взгляда. Он не думал, что за него запросят чрезмерную цену, но, по правде говоря, никогда не любил оставлять заявку на торгах у аукциониста. Поэтому он уговорил Мамфорда пойти вместо него на две условленные на утро встречи — на что Мамфорд, нехотя, согласился, а сам провел эти часы на аукционе. Он ушел оттуда с рисунком Джона, цена которого, к его неудовольствию, была сильно поднята перекупщиком, а также с небольшим очаровательным китайским рисунком на шелке, без подписи, но под названием «Сверчки и цветы».

Когда он делал заявку на этот рисунок, ему в голову вдруг пришла мысль, что леди Хоун весьма чувствительна к благородным жестам и будет весьма уместно и кстати преподнести ей сегодня небольшой подарок. Но одних цветов мало, а коробка шоколада — неблагоразумно, поскольку леди Хоун ведет обычную глупую борьбу, чтобы похудеть. Какое-нибудь украшение — чересчур дорого. А что если флакон духов? Какая женщина устоит перед хорошими духами? По всей вероятности, магазин P. X. Эванса должен располагать большим выбором.

Было начало шестого, когда Энджелл вошел в магазин и сразу направился к справочному бюро — узнать расположение отделов. Он шел важно, твердой, солидной походкой, в которой не было еще ни малейшего намека на развалку, столь характерную для полных мужчин. Парфюмерия помещалась на нижнем этаже, и, еще не дойдя до прилавка, он увидел ее. Она никого в этот момент не обслуживала, поэтому он сразу направился к ней.

— Можете вы мне посоветовать какие-нибудь хорошие французские духи?

Она подняла на него безразличные глаза, но тут же узнала его, и приветливая, очаровательная улыбка осветила ее лицо.

— О, мистер… Добрый день! Значит, вы уже вернулись.

— Я вижу, что и вы тоже.

После прохлады на улице здесь было чересчур жарко.

— О, да, я вернулась в прошлую субботу! Я сказочно провела время. А вы?

— Я вернулся в Лондон на следующий день к вечеру. У меня был короткий деловой визит. Сразу видно, что вы побывали на солнце. Совсем черная.

— Спасибо, да. — Она прикусила нижнюю губу и бросила взгляд на продавщицу, стоящую дальше, за прилавком. — Выпало лишь два пасмурных дня, и один день шел снег. Я никогда еще не ходила на лыжах в снегопад. Это что-то особенное! Вы ходите на лыжах?

— Нет, у меня для этого не хватает времени.

Наступила пауза, две или три покупательницы прошли мимо с корзинками для покупок и сумочками из змеиной кожи. Он заметил, что синяк или родинка у нее на шее исчезли.

— Вы сказали, сэр, что хотите приобрести духи?

— Да. Для подарка, понимаете? Наверное, неплохо бы фирмы «Диор».

— О, да, разумеется. У нас как раз эту неделю консультирует специальный представитель фирмы «Диор». Мисс Портер, она вон там. И будет рада дать вам совет.

Он взглянул поверх ее головы на ряды коробок и флаконов.

— Какая разница, она мне даст совет или вы?

Ему показалось, что она слегка покраснела.

— По правде говоря, никакой, но ведь она специалист. На этой неделе она как раз здесь, и я подумала…

— «Мадам Роша», — сказал он, продолжая разглядывать флаконы. — Я передумал. Вместо «Диора» я возьму «Мадам Роша». Поможете мне выбрать?

Она снова улыбнулась своей необычайно приятной и щедрой улыбкой.

— Это для вашей жены, сэр?

— Я не женат. Это для жены моего компаньона.

По сути дела он уже сделал выбор: либо покупаешь «Мадам Роша», либо нет; вопрос был только в размере флакона, но он, весь вспотев, ухитрился благодаря этому протянуть время. Подходит ли тут слово «ухитрился»? Возможно, под ним подразумевалось нечто более тонкое, чем то, что было у него в этот момент на уме? Пока другие продавщицы начали потихоньку готовиться к закрытию, он, наконец, принял решение и сказал:

— Моя фамилия Энджелл — Уилфред Энджелл. У меня здесь нет счета, но, полагаю, я могу уплатить чеком?

— Конечно, сэр. Да, конечно, — даже и теперь она не осмелилась назвать свое имя, что, по его мнению, свидетельствовало о ее хорошем воспитании, поэтому он сам спросил, как ее зовут.

— Фридель, — ответила она. — Перл Фридель.

— Это английская фамилия?

— Мой отец родом из Австрии. А мать была англичанкой. Говорят, я похожа на нее.

— Много лет назад я знал одну женщину, которую вы мне напомнили. Ее звали Анна Тирелл. У нее в роду были датчане, хотя выглядела она совсем англичанкой, как вы.

Заворачивая подарок, она склонила голову набок, но он чувствовал, что ей нравится то внимание, которое он ей оказывал, — как того и следовало ожидать. Ему определенно нравилась ее манера держаться и разговаривать, да и внешность. В ней чувствовалось достоинство. Или это ему только казалось из-за ее высокого роста и полноватой комплекции? В ней было что-то скульптурное. Но в отличие от статуи ее грудь равномерно вздымалась.

Наконец, он взял пакет, снова вытер пот со лба, распрощался и с чувством легкого сожаления покинул магазин. Инцидент был исчерпан, встреча закончена. Как в тот раз, когда самолет приземлился в Женеве, подошла к концу их первая встреча. Сказал «до свидания» и расстался; просто непозволительно было идти дальше, потому что под этим «дальше» подразумевалось нечто, могущее привести к непредвиденным последствиям. Он избегал этого, весь его опыт юриста не позволял ему заходить столь далеко. Как человек, который сам окружил себя стеной, он мог позволить себе лишь выглянуть из-за нее, но не сломать — на это требовалась особая смелость, чуждая его натуре.

Анджела Хоун была приятно удивлена, получив подарок. (Он потратил на него больше, чем рассчитывал, что несколько испортило удовольствие, но он решил, что и в будущем не станет скупиться на такие подарки, когда дело коснется жен влиятельных и нужных ему деловых людей.)

На этой же неделе он рассчитал Алекса. Его присутствие в доме вдруг показалось ему совершенно неуместным — словно чаша терпения внезапно переполнилась. На место Алекса он взял замужнюю пару, но чувствовал, что и они у него долго не продержатся. Когда люди оказывались неисполнительными, он с трудом скрывал к ним презрение.

У преуспевающего стряпчего всегда много деловых связей. Знакомство Энджелла с Винсентом Бирманом было длительным и имело довольно сложную историю. Они вместе учились в Шерборне, где Бирман, старше на курс, сначала всячески изводил Энджелла, затем целиком подчинил его себе и, в конце концов, подружился с ним, защищая его от еще худших мучителей. После войны они вместе сдали выпускные экзамены и в один год получили юридические дипломы. Энджелл сразу же пошел работать в контору отца. Бирман получил наследство в 16 000 фунтов стерлингов, за год промотал его, затем поступил работать в пользующуюся известностью юридическую контору в Грейз-Инн, но, проработав там пять лет, умудрился каким-то образом стать ответчиком в бракоразводном процессе, в котором представлял пострадавшую сторону — мужа, за что был дисквалифицирован как юрист. После чего работал журналистом, служащим отдела информации, пока не открыл собственную юридическую контору. Агентство Винсента Бирмана было небольшим, но весьма эффективным, с широкой сферой деятельности. Основное, чем занималась контора, были консультации по бракоразводным процессам, но она бралась почти за любое дело, к чему лежала душа Бирмана, начиная, к примеру, с того, чтобы послать людей на Олимпийские игры в Мексику, с тем чтобы снабжать репортажами дюжину английских газет, и кончая перевозкой из Африки жирафа, в котором нуждалась какая-нибудь кинокомпания. Поскольку Бирман щедро сорил деньгами, имел широкие связи и был человеком общительным, он всегда знал кого-нибудь, кто, в свою очередь, знал еще кого-то; одним словом, он имел репутацию великого устроителя.

Энджелл прибегал к его помощи время от времени в тех случаях, когда нуждался в сведениях сугубо интимного характера или когда ему необходимо было установить связи с лицом вне его круга. Несмотря на свою своеобразную репутацию, Бирман умел держать язык за зубами; и к тому же Энджелл предпочитал иметь дело с настоящим джентльменом, и притом опытным юристом. Энджелл, хотя никогда не забывал как оказанных ему услуг, так и причиненных обид, давно уже позабыл унижения тридцатилетней давности, и ему доставляло удовольствие считать Бирмана своим школьным товарищем и одним из тех, кому он мог теперь давать мелкие поручения.

Бирман был небольшого роста, с лысым черепом, обманчиво-ласковыми, невинно-сияющими глазами и открытой улыбкой. Он всегда отличался физической силой и физической смелостью — качества, сами по себе импонирующие Энджеллу, который ими не обладал, хотя при этом считал, что отлично обходится и без них.

Последнее время Бирман по разным поводам несколько раз заходил в контору «Кэри, Энджелл и Кингстон». Контора, по возможности, старалась избегать бракоразводных дел, но, если у вас имелся состоятельный клиент, который завел роман с женой посла, нельзя так просто взять и предложить ему обратиться в другую контору. Поэтому Бирман звонил и виделся с Энджеллом, и однажды, как раз в тот день, когда Энджелл рассчитал свою замужнюю пару, он, под влиянием минуты, поручил Бирману еще одно небольшое дело. Он тут же раскаялся, но отступать было поздно.

— Вот как? — сказал Бирман. — И вы не знаете, где она живет? На это потребуется время, старина.

— Мой клиент, — сказал Энджелл, неловко опершись животом о письменный стол, — говорит, что она живет в десяти минутах езды на автобусе от остановки метро Ист-Кройдон. И, разумеется, фамилия у нее тоже необычная.

— Вы не пытались найти ее в телефонном справочнике?

— Насколько я понял, у нее нет домашнего телефона.

Небольшое с гладкой лоснящейся кожей серьезное лицо Бирмана выражало лишь холодное равнодушие, как у ребенка, который обрывает лапки у паука.

— Какие подробности вас в этом деле интересуют?

— Наш клиент не сказал на этот счет ничего определенного. Мне думается, он хочет получить о ней общие сведения: сколько ей лет, какую она кончила школу, где работает бухгалтером ее отец, какие у нее есть родственники, ее хобби и как она проводит свободное время.

— Своего рода частный справочник «Кто есть кто?».

— Примерно. Однако не следует ограничиваться фактами, которые она сама могла бы написать в анкете.

— Понятно, старина.

— Но не слишком усердствуйте, — сказал Энджелл. — Вы увидите, что развод тут ни при чем. Насколько я мог понять из инструкций, данных мне нашим клиентом, здесь нет и никакой тяжбы. Наверное, было бы лучше направить этого клиента прямо к вам, но мы знаем его целых двадцать лет, так что порой приходится браться и за подобные дела. За его bona fides[4] я ручаюсь.

— Это меня не касается, — ответил Винсент Бирман. — Мое дело выполнять поручение.

— Мне, правда, особо подчеркнули необходимость соблюдать всяческую осторожность. Дали понять, что лучше совсем не наводить справок, чем заронить в ней или в членах ее семьи хоть каплю подозрения в том, что они являются объектом наблюдения. Я полагаю, вам не трудно заняться этим самому?

Живые глаза Бирмана блуждали по кабинету, но тут они на мгновение с удивлением остановились на Энджелле.

— Разумеется. Это будет стоить вам чуть дороже.

— Я буду благодарен, если вы возьмете это на себя.

— Дайте мне неделю, старина. Через неделю я к вам загляну.

После его ухода Энджелл стал ругать себя за трату денег на ненужную прихоть. Но впервые в жизни сожаление о потраченных деньгах отодвинулось на задний план, уступив место страху при мысли о том, к чему в будущем могут привести предпринятые им шаги. Он утешал себя только тем, что дальнейших шагов ему делать не понадобится.

Глава 3

Оглядываясь на прошлые события (как она иногда делала рассеянно и без всякого умения их анализировать), Перл пришла к выводу, что, по сути дела, все началось с того свидания, которое она назначила Нэду Маккри. Самое удивительное то, что она никогда не питала к Нэду никаких чувств; лицо у Нэда было багровое, и он вечно потел; но он упорно не давал ей прохода, и, в конце концов, чтобы отвязаться, ей легче было согласиться на свидание, чем отказать ему.

Это произошло в начале марта, к ним присоединилась ее подружка Хэйзел со своим женихом Крисом — составилась компания из четырех человек, — и Перл сама предложила отправиться в Трэд-холл в Рэдгейте, потому что там выступал Джоф Хаузмен со своим джазом, а Перл нравилось, как он играет на кларнете.

Вечер с самого начала не удался, потому что между Хэйзел и Крисом назревала очередная ссора, а когда они приехали в Трэд-холл, обнаружилось, что там торгуют лишь кофе и безалкогольными напитками, что не устраивало Нэда, который был любителем пива. Он тут же вообразил, что Перл нарочно выбрала это место, потому что в прошлый раз — единственный раз, когда она согласилась на свидание с ним, — он здорово накачался (еще одна причина, отчего она отказывалась с ним видеться). Хэйзел всегда твердила Перл, что она слишком разборчива в кавалерах, но то, что в Трэд-холле не торговали спиртными напитками, она просто выпустила из виду. Разве в дансинг ходишь затем, чтобы там пить?

В Трэд-холле было довольно многолюдно — джаз Хаузмена пользовался успехом. Перл вначале потанцевала разок с Крисом, потому что Хэйзел шепнула ей, не станцует ли она с ним (танцуя с Перл, Крис всегда приходил в хорошее настроение). — «А теперь, — сказала Хэйзел, — самое время его подбодрить». И на танцплощадке, да и в жизни, Крис Коук был довольно неуклюж и тяжел; Перл считала, что он слишком много о себе воображает, а когда он танцевал, то отставлял в сторону локти, хмурился и от напряжения высовывал язык, словно мальчишка, который учится рисовать. В этот вечер она всячески старалась его развеселить, но, видимо, он еще не остыл после ссоры с Хэйзел, и ничто другое его в этот момент не занимало.

После первого танца Перл непрерывно танцевала с Нэдом, почти до половины десятого, а потом музыканты сделали передышку.

Крис сказал:

— Не пойму, зачем мы явились в этот морг? Пойдем, Нэд, пропустим в баре по маленькой, пока девочки пудрят носы.

На что Нэд ухмыльнулся и ответил:

— О'кей, я готов, Крис. — Это отвечало его желаниям.

Как только они ушли, Хэйзел принялась рассказывать длинную историю их ссоры.

— Иногда кажется, что ходишь по натянутому канату. Не знаешь, куда поставить ногу. Надеюсь, он хоть сейчас не напьется.

— Если у вас теперь такие отношения, что же будет, когда вы поженитесь?

— Не знаю, честное слово, не знаю, — сказала Хэйзел, но вопрос вызвал у нее чуть заметное неудовольствие. — Ничего, через пару дней он придет в себя. Так всегда бывает.

— Может, тебе лучше не уступать ему, — посоветовала Перл.

— Легко говорить, ты-то можешь выбирать из целой дюжины поклонников.

— Только чего стоит вся эта дюжина!

— А чем они плохи, Перл? Вполне хороши, не хуже других мужчин. Выбрось ты из головы всю эту романтику! Воображала ты, и все. Тебе кинозвезду подавай или кого-нибудь в этом роде.

— Вовсе нет. Просто хочется кого-нибудь получше, чем те, что мне до сих пор встречались.

Они направились в дамскую комнату. Хэйзел целую вечность возилась с прической, и, когда они, наконец, вернулись в зал, музыка играла снова. Но их спутников нигде не было видно.

Перл это начало раздражать. Хэйзел без ума от своего Криса, но ей-то вовсе не улыбается быть брошенной парнем по имени Нэд Маккри, который с извиняющейся улыбочкой отправился выпивать и даже не подумал пригласить ее с собой. И это после того, как он столько выклянчивал у нее свидание.

Буфет, где продавали легкую закуску и кофе, находился в дальнем конце зала под аркой, за белой резной загородкой, из-за которой, сидя за сандвичами и лимонадом, можно было наблюдать за танцующими. Чтобы вернуться на прежнее место, девушкам пришлось, выйдя из дамской комнаты, пройти мимо этой части зала, и еще по дороге в туалет Перл поймала взгляды двух мужчин, оглядевших их с ног до головы. И теперь на обратном пути она снова заметила взгляды этих двоих. Очевидно, Хэйзел этого не заметила, потому что, когда те двое подошли к ним и пригласили танцевать, она очень удивилась и с довольно надменным видом ответила: нет, спасибо.

Тот, что пригласил Перл, определенно не был в ее вкусе, и в первое мгновение ей тоже захотелось ответить отказом; но тут в дверях показались Крис с Нэдом, и лицо Нэда стало еще багровее обычного — видно было, что он времени зря не терял и накачался как следует. Поэтому она встала, сказала «спасибо» и пошла танцевать с этим пригласившим ее парнем.

Перл порой думала, как противно было жить в те времена, когда танцы состояли в том, чтобы, потеснее прижавшись друг к другу, шаркать ногами по полу. Во-первых, должно быть, ужасно трудно приноравливать свои шаги к шагам партнера, если он к тому же тебе не знаком; во-вторых, приходилось все-таки о чем-то разговаривать, а она не любила разговаривать с незнакомыми людьми; в-третьих, и рассмотреть-то друг друга было невозможно на таком близком расстоянии. Такого рода танцы, по ее мнению, были до крайности неприличными.

По крайней мере, он был молод, этот паренек, пригласивший ее танцевать, лет двадцати с чем-нибудь, но роста для мужчины он был небольшого — дюйма на четыре ниже ее, — с пышной темной шевелюрой, торчащей, словно гребень у петуха, что делало его несколько выше ростом. Лицо под шапкой волос было чертовски красиво, но какой-то животной красотой. Глаза совсем темные, глубоко посаженные, гладкая, чуть оливковая кожа, длинный прямой нос, хищная озорная улыбка. Одну бровь перерезал тонкий шрам. Шелковая рубашка, черный галстук-шнурок, легкий спортивный пиджак с хлястиком, клетчатые брюки, замшевые ботинки. Все самого высшего качества. И он умел танцевать. Не как профессионал, но зато с каким огнем! Ноги его так и мелькали в стремительном движении. Когда танец окончился, он лишь сказал:

— Спасибо, — смотрел он куда-то мимо, и Перл уже хотела повернуться и уйти, когда он предложил:

— Не хотите чего-нибудь выпить?

— Нет благодарю.

— Давайте. От такой работенки сохнет во рту.

Крис с Нэдом до конца танца простояли у дверей, теперь они двинулись туда, где сидела Хэйзел; Перл они пока не заметили. Она сказала машинально «хорошо» и пошла за ним к буфету. Он заказал два молочных коктейля, они отыскали свободные места, и он стал потягивать через соломинку напиток и разглядывать ее. С тех пор как ей исполнилось пятнадцать (вот уже почти пять лет), она привыкла к таким взглядам и лицо ее больше не покрывалось смущенным румянцем.

— Перл, — сказал он, наконец. — Шикарное имя.

— Откуда вы знаете мое имя?

— Ваша подружка так вас назвала. Это ваше настоящее имя?

— Да.

— А мое Годфри. Сокращенно Год[5].

Она вежливо улыбнулась шутке и подумала, как бы поскорее с ним расстаться. Хотя одет он был по последней моде, в остальном ничего особенного он из себя не представлял.

— Моя фамилия Воспер, — сказал он. — А ваша?

— Фридель.

— Перл Фридель. Имя что надо. А где вы живете?

— Какая вам разница?

— Поскольку мы друг другу представились, надо и это узнать.

— В Селсдоне.

— Это ведь недалеко отсюда, верно?

— Да, недалеко. Совсем рядом с Кройдоном.

— А я живу в небольшой деревушке на Темзе, — сказал он, — под названием Лондон. Теперь на северном берегу. Поближе к цивилизации, ясно?

Она промолчала и допила коктейль. Она не из тех, кого легко подцепить кому бы то ни было, и пусть он такое не воображает. Когда музыка снова заиграла, она заметила, что Нэд ищет ее среди толпы.

— Станцуем еще разок? — спросил Годфри.

— Спасибо, у меня есть партнер.

— Этот дурацкий жеребец, что заставил вас ждать? Честно говоря, на его месте я бы никогда не позволил себе подобного. Я бы считал, что мне подвалило счастье.

Выраженная более изысканно, эта мысль вполне бы совпала с тем, что сама Перл думала о Нэде, и она снова пошла танцевать с Годфри. Даже в его манере танцевать было что-то вульгарное: трудно было определить что именно, но было.

С половины танца Джоф Хаузмен заиграл соло на кларнете, и Перл вдруг остановилась посреди площадки и стала слушать. Годфри спросил:

— В чем дело? Что-нибудь случилось?

Когда сольная партия кончилась, она снова стала танцевать с особо приподнятым настроением, которое всегда рождала в ней игра на кларнете.

— Он что — ваш знакомый?

— Кто?

— Тот парень с трубой.

— Нет, я никогда даже не говорила с ним.

— А тот другой, значит, — ваш поклонник, что скалится на нас из угла?

— Я с ним пришла.

— Он воображает, будто вы его собственность.

К концу танца, сделав круг по площадке, они оказались на противоположном конце зала, вдали от Нэда. Годфри крепко сжимал ее руку. У него были ужасно сильные руки, сильные и твердые, как железо.

— У вас есть постоянный дружок?

Она промолчала.

— И не один, наверное. А целый хвост. Это таким вот кругломорденьким, как ваша подружка, выбирать не приходится. Хватай, что подвернется.

— Я не считаю ее кругломорденькой.

— И чего это она намалевала себе брови на самом лбу?

— Никто вас не просит испытывать к ней симпатию, — сказала Перл, невольно забавляясь этим разговором.

— Никто меня не просит испытывать симпатию к вам, но я испытываю и ничего не могу поделать. Раз в жизни находит на человека такое и никуда не денешься.

К ним приближался Нэд, и она отдернула руку. В одном Нэду можно было отдать должное: он был высокого роста, шести футов с лишним. Для Перл это было вечной проблемой — она не хотела смотреть на мужчину сверху вниз.

— Как насчет того, чтобы вернуться к своей компании? — мрачно проговорил Нэд, не удостаивая Годфри даже взглядом. — По-моему уже пора, а?

— Прости, кажется, вы не знакомы, — сказала Перл. — Мистер Нэд Маккри, мистер Годфри Воспер.

Они посмотрели друг на друга, не произнося ни слова.

— Ну? — сказал ей Нэд.

— Скажи Хэйзел, что я скоро приду.

— А как же я?

— Что, как же ты? — сказала Перл, начиная выходить из себя, такое с ней нечасто случалось.

— Не забыла ли ты, случайно, о том, что пришла со мной?

— Думаю, ты первый об этом забыл.

— Послушай, Перл…

— Послушай, парень, — вмешался Годфри. — Все проще простого. Дама говорит, что вернется, когда ей захочется. Так вот, она вернется, когда ей захочется, и не раньше. А теперь сматывай отсюда.

Нэд повернулся к нему, подавляя его своим ростом.

— Я попрошу вас не совать нос в чужие дела! Я привел девушку на танцы и не хочу, чтобы ее увел какой-то плюгавый недомерок, который не сумел найти себе подружку.

— Не рискуй, парень, — сказал Годфри, глядя на него. — Катись и играй в свои игрушки, пока из тебя котлету не сделали. Ты слыхал, что она сказала? А ну — жми отсюда!

Перл лишь однажды явилась свидетельницей драки в танцзале, и это случилось в Стрэтаме; драка возникла внезапно: два-три сильных удара, и не успели дерущиеся снова принять вертикальное положение, как словно из-под земли выросли три служителя и вывели их, а скорее даже вытолкнули обоих вон. Все было проделано с невероятной быстротой. Перл вовсе не хотелось, чтобы подобное произошло и здесь. Забавно, как заколотилось от волнения сердце, совсем иначе, чем когда танцуешь. Но, на ее счастье, в этот момент снова заиграл оркестр, и она начала медленно раскачиваться в такт музыке, и Годфри, оказавшийся рядом, присоединился к ней, оставив Нэда метать гневные взгляды. Она испугалась, что он вот-вот схватит Годфри за шиворот, но тут Нэд резко повернулся на каблуках и зашагал прочь.

Таким образом, выбор был сделан. Никогда прежде она не поступала так ни с кем. Нэд, естественно, кипел от злости, и, кроме полного извинения, его ничто бы не удовлетворило, но на это ему, разумеется, не приходилось даже рассчитывать.

Затем они танцевали вместе почти все танцы подряд, она и Годфри. Ей нравилось его красивое лицо, кипучая энергия, искупавшая его маленький рост. Ей доставляло удовольствие позволить себе на время выйти из чужого повиновения.

Около одиннадцати к ним подошла Хэйзел и сказала, что у нее разболелась голова и они все собираются уходить. К несчастью, она сказала это таким тоном, словно ее глубоко оскорбили так же, как Нэда, и Перл окончательно заупрямилась.

— Останьтесь еще немного, — сказал ей Годфри. — Мы ведь только во вкус вошли. Моя машина за углом. Я моментально подброшу вас домой.

— Поступай, конечно, как знаешь, Перл, — сказала Хэйзел. — Но не забудь, что тебя ждут дома не позднее половины первого.

— Спасибо за заботу. Я как-нибудь сама дорогу домой найду.

— Верно, — подтвердил Годфри. — Обещаю вам доставить ее в целости и сохранности. Не беспокойтесь. Никуда она не денется.

По тому, как Хэйзел резко повернулась и зашагала прочь, было ясно, что она здорово разозлилась. Перл надеялась, что это еще не ссора, которая может продлиться до самого отпуска, а они его собирались провести вместе на лыжах.

— Нечего волноваться, Устричка, — сказал этот странный темноволосый красивый озорной парень. — Маленький Божок о вас позаботится.

Они пробыли в Трэд-холле до закрытия, а затем вместе с толпой устремились к выходу. Перл взяла пальто и вместе с Годфри направилась к стоянке машин.

Это всегда самая нелепая часть вечера, когда подходит час проводов, потому что разные мужчины ждут от тебя разного, и порой парень, подцепив на вечере девицу, ждет чересчур многого. Нэд по пути домой наверняка захотел бы прижать ее на заднем сиденье машины Криса, и они, уж можно не сомневаться, остановились бы где-нибудь минут на десять для этой цели, но только минут на десять, не больше. По правде говоря, Перл относилась к таким вещам довольно спокойно, хотя иногда лучше уж позволить это, чем что-либо другое. Но обычно дело ограничивалось помятым и перепачканным платьем, и приходилось порой оказывать даже некоторое сопротивление, чтобы дело не зашло слишком далеко. Перл понимала, что с теми девушками, которые сразу готовы были на все, все шло по-другому, и она их не осуждала; просто каждый человек устроен по-своему, и часто бывает трудно заставить мужчину это понять. Вообще же она считала, что лучше с самого начала не позволять слишком многого, потому что чем дальше мужчина заходит, если его вовремя не остановить, тем сильнее чувствует себя оскорбленным. Во всяком случае, она полагала, что, если уж ей и придется принимать противозачаточные таблетки, причиной не должна явиться возня на заднем сиденье машины.

Нэду она уже твердо дала это понять, так же, как и Крису. Маленький Божок еще находился в неведении.

Никогда не знаешь, какую неожиданность готовит тебе судьба: они долго пробирались между машинами, пока Годфри, наконец, не остановился возле огромного зеленого чудовища — сверкающего, полированного, хромированного — и, открыв дверцу, сказал:

— Экипаж подан. Прошу. Вот так. Усаживайтесь поудобнее, — и с этими словами, обогнув машину, сел за руль. Не веря своим глазам, Перл опустилась на сиденье и словно утонула в роскошном кресле; в приятном полумраке вырисовывался эффектный интерьер машины с удобными подлокотниками и подушками для головы, совершенно особенным приборным щитком, похожим на консоль органа, — внутренность машины вполне могла сойти за салон комфортабельного самолета.

Он вставил ключ в зажигание, мотор зашептал, и внезапно, без всякого усилия машина тронулась с места, набирая скорость и лавируя между другими, словно легкое судно, несмотря на свои размеры, прокладывала путь, оттесняя остальные машины и устремляясь вперед: и вот они уже выбрались на просторное шоссе и внезапно, дав огромную скорость, пронеслись мимо целой вереницы только что отъехавших и медленно ползущих автомобилей, обдавших их облаком выхлопных газов, подъехали к светофору и успели проскочить в тот самый момент, когда путь уже был перекрыт. Завыли сирены, но они вырвались далеко вперед, слышался лишь свист ветра и приглушенный рокот мотора. Перл испытывала чувство восторга. Она сказала:

— Машина экстра-класс!

— Да. Стоила более пяти с половиной тысяч. Неплохой автобус. Выжимает 140 миль в час. Сверхмощный мотор. Всех оставляет позади.

— Как сейчас.

— Да, как сейчас. В таком моторе нужно хорошо разбираться, а иначе лучше водить такую развалину, как «Моррис-100».

— На нем как раз ездит Крис.

— Кто это Крис?

— Тот другой парень. Жених Хэйзел.

Он рассмеялся.

— Видел. А тот тип, что пришел с вами, он что, считает вас своей собственностью?

— Я не считаю себя ничьей собственностью.

— Правильно. Он-то что делает?

— Он радиотехник.

— Разъезжает по городу на фургоне, а? Стук, стук, миссис Смит, я пришел починить ваш телик.

— Это честная работа.

— А какая работа в наши дни не честная?

Она изучала его лицо, освещенное фарами проезжавшей мимо машины.

— Вы, должно быть, богач, раз у вас такая машина.

— Богач? Да нет, хотя, конечно, не голодаю. Но собираюсь в скором времени напасть на золотую жилу.

— Так чем же вы занимаетесь?

— А как вы думаете?

Она снова стала его разглядывать, на этот раз внимание ее привлек его дорогой костюм, а затем перевела взгляд на дорогу.

— Мы правильно едем?

— Этим путем ближе. Через минуту свернем на Брайтон-роуд. Без дураков. Дать сигарету?

— Благодарю.

Он вынул одну сигарету из специального ящичка и зажигалкой, вделанной в щиток, зажег ее. Она спросила:

— А вы?

— Не курю. Так вы еще не отгадали, чем я занимаюсь?

— Вы владелец гаража.

— Ха, ха, неплохо. Нет. Попробуйте еще разок.

Она сказала:

— Эти сигареты вроде как дамские. Маленькие и…

— Верно. Я их для дам и приберегаю.

Они свернули на более широкое шоссе, въехали в левый ряд, на всем ходу обогнали четыре машины, тащившиеся за двумя грузовиками на ночном перегоне, и по извилистой дороге стали подниматься на холм.

— Вы работаете в кино.

— Хотелось бы. У меня работка потруднее. Нет, я боксер.

— Боксер?

— Ну да, боксер. Тому вашему хлюпику сильно повезло, что он не полез со мной в драку.

Она тут же решила, что он и не мог быть никем другим, просто из-за его роста она бы в жизни не догадалась.

— Хотите сесть за руль? — предложил он.

— Нет, спасибо, боже упаси!

— Это несложно на таких громадинах. Не нужно переключать скорости. Она, что реактивный самолет, такая же умница. Смотрите, как наращивает скорость.

Они взлетели на вершину холма, свет фар осветил небо, спустились с другой стороны вниз, казалось, машина несется по воздуху, как птица. Стремительный наплыв погруженного в темноту поселка и свист ветра.

Она спросила:

— Вы считаетесь боксером среднего веса?

— Вы шутите?

— Нет. Я не имею об этих вещах никакого представления.

— У меня полулегкий вес. Это когда девять стоунов и ниже. Отсюда и мое прозвище «Маленький Божок». Проворнее меня на ринге нет никого. В боксе я тоже иду вверх. Вы еще обо мне услышите.

— Но сначала вы попадете в больницу, если будете так ездить.

— Вам не нравится такая езда? А меня она возбуждает. На черта сдалась эта жизнь, если бояться идти на риск?

И тем не менее он снизил скорость, и это пришлось кстати, — они как раз приблизились к развороту и машина повернула, слегка накренившись, как и подобает автомобилю таких размеров.

(Она с облегчением увидела знакомую дорогу, теперь они ехали в правильном направлении.) Да, все подтверждало, что он боксер: такой молодой и уже богатый, его мускулистые руки, стремительные движения в танце. Действительно, счастье, что Нэд его не ударил. Годфри вдруг стал ей симпатичнее.

— А чем вы занимаетесь? — спросил он.

— О, я не слишком продвинулась в жизни. Я консультант в отделе парфюмерии большого лондонского магазина. — Так она привыкла рекомендовать себя, это звучало лучше, нежели просто «продавщица духов».

— Вы живете с родителями?

— Да. Мне приходится ездить в центр каждый день.

— Где вы живете?

— Севеноукс-авеню, номер 12. Вот сейчас сверните направо.

— Хотите как-нибудь посмотреть меня на ринге?

— Ну что вы, я никогда…

— Приходите в среду. В следующую среду у меня бой с одним коротышкой из Ливерпуля по имени Эд Хертц.

— В среду не могу. В пятницу вечером я уезжаю в отпуск.

— Ну и что же? Чем не подходит среда?

— Вы знаете, что такое отъезд, множество дел, надо собраться, приготовить вещи. Вот здесь поворот.

Когда он свернул и она снова указала ему дорогу, то подумала: действительно, почему, собственно, я не могу пойти? Он не в моем вкусе, простоват, говорит ужасным языком, полон самомнения. Девушка чемпиона по боксу. Нет уж, это не для меня. Он мне совсем не подходит. Говорят, я слишком спокойная, слишком сдержанная и чересчур разборчивая для своих девятнадцати лет. Наверное, так оно и есть.

— Куда теперь?

— Прямо, первый поворот налево. Номер 12, последний по левой стороне.

Они проехали до конца улицы и остановились возле дома рядом с другими машинами, и он выключил мотор и зажег неяркий свет внутри машины. Они оба посмотрели на небольшой, но вполне респектабельный особнячок.

— Спасибо за вечер, — сказал он. — Так как же насчет среды, Устричка? Я заеду за вами. И отвезу обратно. С полным комфортом. Без всяких хлопот. Мой бой вначале, поэтому нам не придется сидеть до конца, если вы заскучаете.

— Где это? — спросила она. — Я имею в виду матч.

— В Уолвортсе. Совсем близко. Никаких проблем. Я заеду сюда за вами в 7.30 на своем омнибусе. Ну как?

— Честное слово, не стоит, Годфри.

— Зовите меня Божок.

— Мне не стоит идти. У меня столько дел…

— Которые можно спокойно переделать и во вторник.

В доме окна были темны. Если отец узнает обо всем, ей не миновать взбучки.

— Значит, решено, — сказал Годфри, он наклонился и поцеловал ее в уголок рта. — Маленькая Устричка. Еще раз спасибо.

— Спасибо, что подвезли меня до дому, — сказала она, удивляясь и радуясь, что большего он, по-видимому, и не ожидал.

— О чем тут говорить. Увидимся в среду. Будете моей гостьей. В половине восьмого на этом месте?

— Хорошо, — сказала она.

Она стояла на тротуаре и прислушивалась к почти неуловимому приглушенному урчанию мотора, пока машина, набирая скорость, не исчезла вдали.

Фрэнк, в прошлом Франц Фридель, служил бухгалтером в фирме «Хантингтон», солидной мебельной фирме, главное управление которой находилось в Кройдоне. Он не был главным бухгалтером, и многие считали — и говорили ему об этом, — что в Лондоне он мог бы найти место получше. Но он был предан своей фирме и привязан к Кройдону, где прожил уже целых тридцать лет. Он ценил это чувство верности своему городу и своему дому — он, который лучшие годы жизни провел под мрачной тенью гитлеризма, не имея никаких корней на той земле, никаких привязанностей. И к тому же семья его здесь ни в чем не нуждалась.

Мать Перл умерла, когда девочке было восемь лет, — она была уроженкой Ноттингема. Отец через несколько лет женился на Рэйчел, и у них родились два мальчика и девочка. Рэйчел была австриячкой, как и Фрэнк, но в отличие от него ее характер сформировался еще до того, как она покинула родину. Фрэнк старательно приспосабливался к новой среде и говорил по-английски почти без акцента. Сыновья, Лесли и Густав, с каждым годом становились все шаловливее, а Джулия, которой было пять лет, угрожала стать маленьким тираном в семье. Будь в характере Перл командирская жилка, она могла бы воспользоваться своим правом старшей и верховодить ими, но ей всегда наскучивало кого-то распекать и держать в страхе.

Многие вещи, по мнению Перл, не стоили того, чтобы затрачивать на них усилия. Ее нельзя было назвать ленивой, просто она была спокойной, уравновешенной натурой. Она жила, замкнувшись в своем тихом, уютном мирке, и благодаря этому и приобрела репутацию девушки сдержанной, с большим чувством собственного достоинства. Она, отнюдь, не была робкой, а просто неразговорчивой и скрытной. Ее не слишком заботило людское мнение, а если она и придавала ему значение, то не распространялась об этом. Ее утомляли дети, потому что они требовали слишком много внимания. Она любила кошек, а собак не выносила. Она и сама чем-то напоминала кошечку с ее любовью к уюту и к тихому уединению. В семнадцать лет она поступила на курсы при фирме «Д.Х.Эванс», чтобы самой зарабатывать себе на жизнь и не быть никому в тягость, но продолжала жить в семье: отец не хотел, чтобы она отделялась. Не лишенный здравого смысла, но с ограниченным кругозором, Фрэнк Фридель, несмотря на либеральные взгляды, не считал, однако, возможным предоставлять девушке свободу, пока она не достигла совершеннолетия. Кроме того, известная строгость к Перл свидетельствовала о сложившихся между ними особых отношениях: она была живым напоминанием о его первой жене — англичанке; и от нее ждали большего, чем от других детей. Перл хорошо ладила с Рэйчел, но часто удивлялась, как это они с отцом вообще поженились, — и не потому, что Рэйчел была плохой женой, а потому, что отец был намного выше ее во всех отношениях.

Несмотря на некоторые странности в характере Перл, их семья была довольно дружной, и в воскресенье утром, когда ее начали расспрашивать о танцах, ей пришлось немного приврать, и она надеялась, Хэйзел и Крис, если зайдет разговор, ее не выдадут. Перл не любила затягивать любую ссору и в тот же день попыталась позвонить Хэйзел и увидеться с нею. Вначале их встреча была довольно натянутой, но спустя немного разговор перешел на Криса и Хэйзел оттаяла. Больше всего Перл боялась, как бы ссора не испортила их план совместного отпуска. Но она не упомянула о свидании с Годфри в среду. И хотя ей в тот момент ужасно хотелось поговорить о нем с кем-нибудь, потом она была довольна, что промолчала.

И вот наступила среда, и, возвращаясь с работы домой, она, как обычно, с трудом втиснулась в автобус № 25 и еле-еле успела на поезд 6.14 с вокзала Виктории, а затем села на другой автобус у вокзала в Кройдоне и в семь часов была дома. У нее оставалось мало времени, но Рэйчел занималась со своим выводком, а отец еще с работы не вернулся, поэтому она крикнула, что не будет ужинать дома, и сделала вид, что не расслышала вопроса Рэйчел: «Куда ты идешь?».

Так как она питалась дома, ей удалось отложить достаточную сумму денег, по словам Рэйчел, «целое состояние», на наряды, и ее узкий дубовый шкаф ломился от платьев. Она понятия не имела, в чем принято ходить на бокс, но «Уолвортс» был явно не из фешенебельных мест. После долгих раздумий она надела тонкий шерстяной костюм малинового цвета с квадратным вырезом и расклешенной короткой юбкой и перекинула на руку пальто, правда, не самое лучшее.

Она просила его не звонить в дверь, а дожидаться ее на другой стороне улицы, и точно минута в минуту в 7.25 большая зеленая машина уже стояла там; среди подержанных седанов и семейных малолитражек она выглядела настоящим исполином.

Перл схватила сумочку и уже собиралась выйти, как вдруг вспомнила о росте Годфри — сбросила туфли, которые обычно носила, и надела черные лакировки на низком каблуке.

— Привет, Устричка, — сказал он. — Ого, ну и вид. Сногсшибательно. Ну, залезайте. Как раз это я и собираюсь сегодня сделать.

— Что?

— Сшибить кого-нибудь с ног и расквасить физиономию. — Он рассмеялся. Резкий отрывистый смех, словно он задыхается. Не радостный. — Все в порядке? Поехали. — Он завел мотор, и машина мягко заскользила по дороге.

На нем был свитер-водолазка и спортивные брюки. В машине пахло не то лосьоном, не то каким-то кремом. Профиль у него действительно был красивый, девушки по нему с ума сходят, сразу видно, и он к этому привык.

— Стоило ли вам заезжать за мной? — спросила она. — Может, вам нужно было готовиться перед…

— Определенно. Робинс бесится от злости, что меня нет там. Но я уже там показался, что еще надо? Я успею обратно как раз вовремя.

— Кто такой Робинс?

— Мой менеджер. Так, никудышный парень, бездельник, неудачник.

— Зачем же брать его в менеджеры, если он такой никудышный?

— Использовать возможность, вот что важно, детка. В мире бокса есть чему поучиться; и на три четверти это вовсе не касается самого бокса. Когда-нибудь я вас просвещу.

Так они разговаривали всю дорогу, но чувствовалось, что мысли его витают где-то в другом месте и внутри он весь напряжен. И не удивительно. Драться и побеждать — в этом его жизнь, и он, видимо, немало зарабатывал и не мог позволить себе на чем-то споткнуться.

— Полулегкий вес считается в боксе самым легким? — спросила Перл.

— Да нет же, черт возьми. Есть еще легчайший вес и вес пера. Легкий вес идет следующим за моим. Я иногда выступаю и против боксеров в легком весе. Вот тут-то мне раз и не повезло.

— Не повезло?

— Когда-нибудь я вам расскажу. Вот мы и прибыли. Как раз вовремя.

Они поставили машину на улице среди множества других и направились к странному зданию, похожему на ратушу, под названием «Манор Плейс Батс».

— Мне придется вас теперь оставить, Устричка. Вот ваш билет. Я приду к вам, как только освобожусь.

— Почему вы называете меня Устричкой?

— А вы не догадываетесь? — рука его, сжимавшая ей локоть, была твердой, как железо. — Эй, Терри, присмотри за моей девушкой, хорошо? Мне пора. Позаботься о ней.

Крупный мужчина с обрубкообразными руками и свернутым носом провел Перл к месту в третьем ряду. Перл казалось, будто все обращают на нее внимание, ей было не по себе. Жаль, с ней нет сейчас Хэйзел или кого-нибудь, с кем можно перекинуться словом. Просторный зал с рядами стульев, как в кинотеатре, но, кроме стульев, в нем ничего больше не было. От входа шли облицованные кафелем коридоры с множеством объявлений о лечебных ваннах. Зал оказался не таким уж жалким, как она ожидала; публика была довольно простоватой, рабочий люд и служащие средней руки, среди них несколько бывших боксеров, об этом говорили их Лица. Она приметила потрясающе броскую и довольно банальную девицу с платиновыми волосами, в темных очках для шика, в мини-юбке и высоких ботфортах. Перл решила пальто не снимать.

Зрелище началось с выступления двух боксеров легчайшего веса; первые два раунда они наносили друг другу удары, а затем один из них упал и был объявлен нокаут. Все это весьма напоминало то, что видишь по телевизору, но обрело особую реальность, поскольку перед тобой были живые люди, а не фигуры на экране, и поэтому производило другое впечатление. Годфри значился в программе третьим. Шесть трехминутных раундов между боксерами полулегкого веса — Годфри Воспером, Кенсингтон и Эдом Хертцем, Ливерпуль. Ее удивило, что имена их были напечатаны более мелким шрифтом, чем имена двух других боксеров. Может, подумала она, тут учитывается вес боксеров?

Но, по-видимому, это было не так, потому что во второй схватке, о которой было объявлено еще более мелким шрифтом, выступали два боксера тяжелого веса. Они колотили и калечили друг друга целых восемь раундов, пока негру не присудили победу по очкам.

Затем появился Годфри в красном халате, с надписью «Маленький Божок» на спине. Он подмигнул Перл и влез на ринг. Его противником был молодой парень с круглым одутловатым лицом и длинными светлыми волосами. Распорядитель объявил начало боя, рефери свел противников на середине ринга, а затем оба они вернулись каждый в свой угол и сбросили халаты. Поскольку Перл сидела ниже уровня ринга, боксеры не казались ей такими уж низкорослыми, и Годфри был прекрасно сложен, смуглая гладкая кожа, ноги в темном пушке волос, и мускулы выступали только тогда, когда он двигался. На его фоне Хертц выглядел бледным и кривоногим, приземистым, более сутулым.

Раздался гонг, и они начали кружить вокруг друг друга, нащупывая незащищенные места, и вдруг один из них решил, что нашел слабое место. Мгновенно замелькали перчатки: бамп, бамп, бамп, удары сыпались так часто, что невозможно было уследить; потом этот взрыв прекратился, и они снова стали кружить вокруг друг друга. Так продолжалось в течение первых двух раундов: неистовая ярость перемежалась с разведкой, маневрированием и кружением по рингу. Перл казалось невероятным, что она имеет какое-то отношение к этому маленькому, красивому, яростному молодому человеку на ринге, что это он пригласил ее сюда и что она согласилась прийти. Она была захвачена всем происходящим, но не настолько, чтобы терять самообладание. Она заметила, что Годфри все время выбрасывал вперед левую руку как поршень, и каждый второй или третий раз он наносил ею удар по лицу противника, и лицо Хертца сделалось багровым, а из носа показалась кровь; однако из них двоих нападал больше Хертц, и несколько раз ему удалось загнать Годфри в угол, и тот не сразу смог оттуда выбраться.

Ей трудно было разглядеть его лицо в промежутках между раундами, разве только когда он поворачивался, чтобы сплюнуть в ведро; но когда начался третий раунд, темп боя заметно изменился. Теперь они больше атаковали, чаще входили в ближний бой. Перчатки мелькали в воздухе, толпа начала реветь. Так продолжалось целую минуту, и вдруг сосед Перл сказал:

— Ну и дал он ему! — Перл смотрела и не понимала, что он имеет в виду, потому что все шло как прежде. И тут Годфри отскочил в сторону, уклонившись от одной из атак Хертца, и остановился, полуопустив перчатки, пританцовывая, словно вызывая Хертца приблизиться к нему. Хертц снова ринулся в атаку, и Годфри снова повторил тот же прием. Это может просто свести с ума, думала Перл, без конца промахиваться, видеть, как противник увертывается и уходит от ударов и качается из стороны в сторону на близком расстоянии от него, все время рядом и одновременно вне досягаемости. Публика бесновалась. Потом раздался гонг, и боксеры разошлись по своим углам. Но рефери последовал за Хертцем в его угол и, внимательно посмотрев на него, вернулся к Годфри и поднял его руку. Раздались одновременно аплодисменты и свистки. На ринг вышел распорядитель и объявил победителя, сказав, что рефери остановил бой в конце третьего раунда «за явным преимуществом».

В ответ раздались свистки и аплодисменты, и Годфри поднял вверх руки, в то время как секундант набрасывал ему на плечи халат. По его виду едва ли можно было сказать, что он еле стоит на ногах от усталости.

После этого Перл посмотрела еще один бой, но под конец тот самый крупный мужчина со свернутым носом подошел к ней и, дыша на нее пивным запахом, сообщил, что Годфри ожидает ее в фойе.

Она выскользнула из зала и увидела его — он стоял с непросохшими после душа волосами, в шикарной коричневой кожаной куртке, полосатой шелковой рубашке с белым воротником, коричневом галстуке и узких полотняных брюках песочного цвета. Он взял ее под руку — снова эта железная хватка, — и снова ее кольнуло чувство некоторого разочарования из-за его маленького роста — на ринге он выглядел выше. По пути к машине он объяснял ей, почему его так взбесил этот бой.

— Рефери остановил бой, когда я вот-вот готов был нанести решающий удар. В следующем раунде от этого Хертца осталось бы мокрое место. Он был уже готов, совсем выдохся.

— Какое это имеет значение? — спросила она. — Раз вы выиграли, значит выиграли. Разве не все равно?

Он усадил ее в машину, а затем, зайдя с другой стороны, скользнул на сиденье с ней рядом.

— Вам не понять, Устричка. Бокс — это вам не рукоделие. Бокс — как бой быков. В первом раунде оцениваешь противника, смотришь, из какого он теста сделан, выясняешь все его качества, и если у тебя есть смекалка, то составляешь план действий на следующие раунды, ясно? А потом действуешь строго по плану, и, когда противник достаточно выдохнется, вот тут-то самый момент его и прикончить.

Годфри положил руку на руль ладонью кверху и медленно сжал в кулак.

— И как раз в этот момент вмешивается слюнтяй-рефери и говорит, нет, нет, довольно с него, и останавливает бой как раз тогда, когда ты приготовился к нокауту. Рефери — вот кто губит твою жизнь!

— Но разве нельзя было в третьем раунде нанести ему побольше ударов, а не танцевать вокруг него?

— Что верно, то верно, но тут бы раунду и конец пришел. Я хотел вести бой три полных минуты, прежде чем окончательно разделаться с ним.

Перл поежилась от страха. Он похлопал ее по руке.

— Ну, ну, признайтесь теперь, разве это вас не взбудоражило? Не перевернуло все внутри?

— Да. Конечно. Но не слишком ли это жестоко? Мне кажется…

— Жизнь тоже жестока. И я жесток. Ну и что из того? — Он потрогал пальцем губу. — Опухла? Черт возьми, я что-то не в форме. К этому бою тренировался всего неделю. Но, правда, я делал много пробежек. Каждое утро трусцой по улицам и площадям.

Они поехали в дорогой ресторан в Челси, где Перл еще ни разу не приходилось бывать. Она выпила немного вина, а себе он заказал лишь кока-колу. Он ел без аппетита, и, пока они ужинали, его черная шевелюра постепенно высохла и взъерошилась гребнем, словно от избытка жизненных сил. Красивые темные глаза все время смотрели на нее с восхищением, и было в них что-то еще. Она почувствовала, как по спине у нее прошел легкий холодок.

Когда ужин подошел к концу, он вытащил из кармана смятую пачку банкнот и поманил официанта, чтобы тот принес счет. Ужин стоил почти шесть фунтов, и фунт он дал официанту на чай.

— Вы часто выступаете на ринге? — спросила она.

— Не так часто, как хотелось бы. Это все из-за моего дурачка-менеджера: ему бы не мешало побольше кумекать. Иногда я подрабатываю в тренировочном зале. У первоклассных боксеров всегда есть чему поучиться, но за это получаешь всего два фунта за раунд; не очень-то разживешься.

— А сегодня? — Она указала на помятые бумажки, которые он засовывал в задний карман брюк. — Это вы сегодня столько заработали?

— Что? Это? Угу. Пятьдесят фунтов. Неплохой заработок за пятнадцать минут, а? Ничего, настоящие денежки потекут ко мне в будущем.

Она задумчиво сдвинула брови.

— Но вы, наверное, очень часто выступаете. Иначе откуда у вас такая шикарная машина?

Он засмеялся своим отрывистым хрипловатым смехом:

— Ну как, трогаемся?

— Да, да, пора.

Они вышли из ресторана и направились к машине.

— Ну как, теперь домой?

— Да, пожалуйста.

Вечер был безветренный, хотя и сыроватый, и она с удовольствием села внутрь и откинулась на мягкую спинку сиденья.

— У вас есть еще и другая работа? — спросила она.

— Вы угадали. Смышленая девочка.

Он включил свет и повернул зеркало, чтобы разглядеть свое лицо.

— Немного распухло, только и всего. Ни за что не скажешь, что я дрался на ринге, верно? Так вот и получается: тот, у кого голова на плечах, никогда и царапины не получит.

— А чем вы еще занимаетесь, Годфри?

— Что я за это получу, если скажу?

— Старая пластинка, смените на другую.

— Хоть и старая, но хуже не стала, а?

— Эта машина ваша собственная? — спросила она. — То есть я хочу сказать…

— Даже если и не собственная, какая разница? Я получил ее вполне законным путем. И могу пользоваться ею, когда захочу. Слово Годфри.

— Я не сомневаюсь, — поспешно ответила она. — Извините, что спросила. Это совсем не мое дело.

— А почему бы и нет, Устричка. Бокс — это моя жизнь, и, можете мне поверить, тут я на пути наверх. Как только я добьюсь успеха, деньги потекут ко мне рекой. Можно моментально заработать пятнадцать — двадцать тысяч. Знаете, с той субботы, когда мы познакомились, я все о вас думаю.

— Но вы, наверное, и теперь неплохо зарабатываете? Вы так одеваетесь, так швыряете деньгами…

Он сказал:

— Я много о вас думал, вы слышали? Это что-нибудь для вас значит? Хотите со мной встречаться?

Она открыла перчаточный ящик, так, от нечего делать, но не нашла сигарет.

— Я пока не испытываю желания стать чьей-либо постоянной подругой.

— Сколько вам лет?

— Скоро двадцать.

— А мне двадцать три. Почему бы и нет? Почему вы не хотите со мной встречаться?

— Так просто… просто мне не хочется.

— Хотите сигарету?

— У меня есть в сумке, благодарю.

— Вы мне кажетесь какой-то особенной, Устричка. Я ради вас готов на многое.

Ей удалось привести в действие зажигалку. Ее кончик засветился красным огоньком, и Перл затянулась сигаретой.

— Как насчет встречи на той неделе?

— Я еду в отпуск — походить на лыжах.

У него вырвалось презрительное:

— Ах вот как! Наверное, с этим хлюпиком Нэдом Маккри?

— Нет, я еду с Хэйзел и Крисом. Компанией походить на лыжах.

— А когда вернетесь, встретимся?

— Да… да, конечно, я не против. Но — вы человек загадочный.

Он с покорным видом вздохнул, выключил свет внутри, тронул машину. Минут пятнадцать — двадцать они блуждали по яркоосвещенным забитым машинами южным окраинам Лондона. Он вел машину неровно, рывками, то и дело нахально перегоняя вереницу машин, на что, в знак протеста, они сигналили фарами, а потом вдруг начинал тащиться с ленивым видом, словно старался убить время или не знал дороги. Весь вечер он был как-то больше напряжен, чем в их первую встречу; эта напряженность не исчезла после боя. Он все еще был как натянутая струна, грозный, таящий опасность.

— Загадочный человек, — повторил он спустя десять минут, словно эти слова не давали ему покоя. — Ничего тут нет загадочного, разве только неясно, откуда у меня все эти штучки. Вы типичная женщина. Не будьте такой.

— Прошу прощения.

— Вы ведь не типичная. Вы особая. Понимаете? Ну, что вы хотите узнать?

— Ничего. Честное слово. Это все пустяки. Мне просто казалось, что вы зарабатываете одним боксом или еще чем-нибудь вроде этого.

— Кому удается прожить одним боксом? Может быть, двум-трем боксерам в любой весовой категории. А остальные… так вот, остальные вынуждены подрабатывать. Что тут плохого?

— Ничего. Абсолютно ничего.

— Я не взломщик сейфов, пусть вас это не волнует. Хотя было бы неплохо.

— Меня ничего не волнует, Годфри. — Но у нее возникало подобное предположение.

Долгое время они ехали в полном молчании.

— Мы с вами вместе тоже можем многого достичь, — сказал он. — Понимаете, вместе.

Теперь они ехали среди полей, наконец-то они выбрались из города.

— Сколько сейчас времени?

— Половина десятого.

— Где мы находимся?

— Около Кестона. Вы почти дома. Боитесь, что я вас далеко завезу?

— Нет, я просто поинтересовалась, — она чувствовала себя подавленной, угнетенной. То, что поначалу предвещало нечто необычное, обращалось в обыденное, мелкое, довольно банальное приключение.

— Этот рефери, — пробормотал он. — Как бы мне хотелось положить его на обе лопатки, дать ему пинка под зад. Зажравшаяся старая перечница.

Они свернули с шоссе, и машина запрыгала по ухабистой проселочной дороге.

Годфри свернул на обочину и остановился под деревьями. Последние полчаса она все надеялась, что этого не случится, в то же время знала почти наверняка, что этого не избежать. Он положил руку на спинку сиденья позади нее и заглянул ей в лицо. От него все еще пахло рингом, какой-то смесью карболки, талька и вазелина. Снаружи было совсем темно, но она видела, как горят его глаза. Он нагнулся и начал ее целовать.

На его губе ощущалась легкая припухлость, но его это, казалось, не беспокоило. Спустя немного поцелуи его сделались более страстными.

— Послушай, не снять ли тебе пальто? Так, для начала.

— Давайте лучше назначим свидание, — сказала она, — когда я вернусь из отпуска. — Я еду всего на две недели.

— Правильно. Точно. На том и порешим. Но сегодня само собой. Завтра, к примеру, мы оба можем угодить под автобус. — Он начал расстегивать ворот ее платья. Она резко оттолкнула его руки. Скорее под влиянием порыва, чем сознательно, — эта была инстинктивная реакция, к которой примешивался еще и страх. Принадлежи он к тому разряду мужчин, от которых она этого ожидала, она бы, пожалуй, отреагировала более тактично.

Он откинулся назад и провел рукой по своей пышной черной шевелюре.

— Маленькая Устричка. Сказочная девочка. Я от тебя без ума, клянусь честью. Где же скрывается жемчужина? Ну-ка раскроем ракушку.

Он попытался стянуть с плеч ее платье, но мешало пальто, и ворот лишь слегка сдвинулся. Тогда он переменил тактику — положил ей руки на колени и полез под юбку.

Она быстрым движением сдвинула колени и метнулась в сторону, стараясь вылезти из машины. Ей никак не удавалось отыскать ручку, и она ощупывала пальцами дверцу. Тяжело дыша, он снова откинулся на своем сидении, и она поняла, что он смеется над ней. Его удивительно неприятный смех показался ей сейчас особенно неуместным. Она перестала шарить рукой по дверце, понимая, в какое глупое положение попала, и в то же время чувствуя, как от страха у нее перехватило дыхание.

— Ну, хватит ломаться! — сказал он. — Тебе уж пора разбираться что к чему. Чего ты робеешь?

— Вы украли эту машину? — спросила она.

— Ну и Устричка — еще подозревает! Нет, понимаешь, я ее не крал. Она принадлежит моей тете. Я у нее работаю. Она богатая. Когда нужно, я у нее одалживаю машину, ясно? Хочешь докажу, что не вру? Я тебя в следующий раз с ней познакомлю.

От главной магистрали их теперь отделяло не более четверти мили; она видела свет фар проезжавших машин. Ночь была сырой и туманной, и фары прорезали мглу, словно прожекторы. Они стояли у рощицы — вокруг росли низкорослые деревца и мелкий кустарник.

Он сказал:

— Ну, ладно, ладно. Успокойся. Ты не успокоишься, пока всего не узнаешь, верно? Так вот, успокойся. Полдня я работаю у этой старой тетушки шофером. Она мне не родная тетя. Вот и все дела. Вот и вся разница. Она мной довольна и позволяет мне брать машину в любое время, когда мне заблагорассудится. Вот таким путем да еще боксом я и живу. Я же тебе говорил. В деньгах не нуждаюсь. Но скоро заработаю еще больше. Видела, как я сегодня разукрасил ирландца? Не пройдет и нескольких месяцев, как я сделаюсь важной персоной. Вот так. Слово Годфри. Итак, теперь ты все знаешь. Ну, как, довольна?

— Довольна. Да. Я удивлялась. Теперь все понятно.

— Теперь ты знаешь.

— Да.

— Это что-нибудь меняет?

— В каком смысле?

— Ну, теперь все расшифровано. Смотри, эти сидения откидываются назад. Просто нужно покрутить ручку.

— Нет, Годфри, не могу. Я просто…

Он погладил ее по руке. — Это займет всего десять минут. И вреда никакого, даже если ты не готова. Слово Годфри.

Она вздохнула и постаралась придать голосу спокойствие и твердость.

— Не могу.

— В чем дело? Только не эти старые увертки. Или, может, я тебе не по вкусу?

— Нет, что вы. Мне трудно объяснить…

— Попробуй со мной. Ну чего ты испугалась?

Она не ответила, чувствовала, что он все равно не поймет. Не всегда свою мораль можно навязать другому. Но можно ли отстоять свое право иметь собственное достоинство, нечто свое, личное, или, по крайней мере, показать, что ты чего-то стоишь? Как высказать все это, не вызвав в ответ взрыва смеха? Перл всегда терпеть не могла мужчин, которые сразу на нее набрасывались, полагая, видимо, что с ней можно обращаться, как со своей собственностью. Но, господи, ведь это не впервые. В чем же разница между ним и теми другими?

Он предложил ей сигарету, и она взяла, хотя, по правде говоря, курить ей не хотелось.

На этот раз он нарочно воспользовался своей зажигалкой, чтобы получше разглядеть ее безупречную кожу и красивый профиль. Но при свете стало заметно, с какой напряженностью он на нее смотрит. Они продолжали молча курить. Она страстно желала только одного — чтобы он завел машину и двинулся вперед, но не говорила об этом. Она убеждала себя, что он хорошо с ней обошелся, потратил на нее с трудом заработанные деньги и теперь, естественно, ожидал получить то, что привык получать. И хотя ему было только двадцать три года, ей казалось, что она имеет дело с человеком на десять лет старше. Хотя он завлек ее сюда обманным путем — что ее раздражало, — она не могла ему это высказать, иначе он примет ее за хитрую авантюристку.

Наконец она не выдержала:

— Часы верно идут? — она указала на циферблат.

— Да. Все в порядке, не беспокойся. Как насчет прощального поцелуя, а?

Они поцеловались еще несколько раз, это было приятно. Он целовал ее не так жадно, как раньше, и ей это даже доставило удовольствие. Но вдруг рука его осторожно скользнула ей под юбку и попыталась стянуть с нее колготы. Это было проделано так быстро и умело, что она изумилась — ловчее она бы не сделала и сама. Она резко отдернула его руки, но они продолжали свое. Минуты две между ними шла неприличная возня: казалось, у него целых четыре руки и они одновременно действуют повсюду. Она начала звать на помощь.

Тут он остановился, но одной рукой схватил ее за шею и так крепко сжал горло, что она начала задыхаться.

— Перестань! Ты что — хочешь народ созвать?

Она схватила его руку.

— Пустите меня! Вы меня задушите!

Он ослабил пальцы, но руку с горла не убрал.

— Брось эти глупости. Перестань, Устричка. Если тебя кто-нибудь услышит…

— Честное слово, если вы снова до меня дотронетесь…

— А если ты снова завизжишь, что тогда? Что тогда? — Пальцы его сжимались, а потом, расслабились. — Раз, два и крышка. Ты на меня беду не навлекай, я этого не потерплю. Маленький Божок этого не любит.

Ее охватил панический страх.

— Пустите меня.

— Ладно, ладно. Только давай по-честному, как на ринге. Визг — это нечестный прием. Так можешь меня и в тюрьму упечь. Еще заявят, что я тебя изнасиловал.

Горизонт прорезал свет фар проезжавшей машины. Машина подъехала ближе, миновала конец проселочной дороги. Свет фар казался лучами радара, не достигающими объекта.

Теперь он гладил ей шею, стараясь успокоить.

— Ты ведь сама согласилась встретиться со мной. Не пойму, чего же ты ждала? Черт возьми, ты хороша… Ну и шейка, стройная, словно ваза. И кожа прохладная…

— Отвезите меня домой или я выйду из машины и пойду пешком.

— Послушай, у меня есть предложение. В багажнике лежат три пледа. Что если нам вылезти из машины и немного посидеть вот под теми деревьями? И не бойся, если не хочешь, ничего не будет. Обещаю.

Тут она с ужасной очевидностью поняла, что действительно находится в опасности. Сердце билось стремительно и неровно, не хватало дыхания.

— Я обещаю. Ты мне не веришь? Послушай, ты меня взяла за живое. Давай останемся друзьями. Я ведь не кусаюсь. Я не привык насиловать девочек.

— Да, но вы…

— Думаешь, я так всегда поступаю? Ничего подобного. Ты мне чертовски нравишься. Я только немножко приласкаю тебя, ведь ты не против? Я хочу, чтобы ты стала моей девушкой. Я тебе накуплю всяких вещей, надарю всего. Я тебя познакомлю с моими друзьями. Я буду паинькой.

— Вы обещаете?

— Обещаю? Не обещаю, а клянусь! Маленькому Божку можно верить. Он тебя в обиду не даст.

— Но снаружи так холодно.

— Ничего подобного, укроешься пледом и не будет холодно.

— Хорошо, — сказала она. — Но…

— Хорошая девочка. Хорошая маленькая Устричка. Годфри — человек слова. Вот увидишь.

Он наклонился к дверце с ее стороны и взялся за ручку, которую она не смогла отыскать. Открывая дверцу, он прижался щекой к ее щеке, а затем повернулся, чтобы самому вылезти из машины. Но прежде чем он успел открыть дверцу со своей стороны, она уже выскользнула из машины и помчалась по проселочной дороге. Он крикнул ей что-то вдогонку, она услышала его смех, а потом внезапно он включил мощные фары и осветил ее всю: ее летящая тень смешно подпрыгивала, словно пугало, укрепленное на проволоке. Никогда в жизни ей не приходилось бегать так быстро, она и не думала, что способна на такое. И тут она услышала, как хлопнула дверца машины, и он пустился за ней вдогонку.

В то время как она старалась освободиться от него, он оторвал ей от трусиков один чулок, и теперь чулок спустился вниз и она чуть не споткнулась. К тому же она поранила ногу о камень и налетела на корягу; только бы поскорее укрыться от света фар: вот-вот его тень накроет ее тень. Изгородь — каким-то образом она перебралась через нее, разорвав юбку, и очутилась в поле. Поле было пустое, ничем не засеянное, похоже, что вспаханное; бежать по нему было трудно; сейчас он настигнет ее, спасения нет. Слева росло несколько деревьев. Она бросилась в ту сторону, устремилась ко второй изгороди и перепрыгнула через нее в темноту кустарника; нет сил дышать, все внутри разрывается; канава; она упала в нее, не выбирая места; в канаве было сухо; кусты ежевики зашуршали под ней, а потом прикрыли сверху.

Он вдруг возник рядом, тяжело дыша. Он то ли смеялся, то ли ругался. Она не могла понять, что с ним происходит: казалось, они просто играют в прятки, если бы не ее уверенность в серьезности происходящего. Насилуя ее, он бы, вероятно, тоже смеялся. Он стоял теперь где-то совсем рядом и прислушивался. Она прикрыла рот рукой, стараясь дышать беззвучно.

— Устричка, — осторожно позвал он: голос его раздался так близко, что ее передернуло от страха — неужели он заметил? — Я знаю, ты здесь, довольно упрямиться, давай помиримся. Я до тебя пальцем не дотронусь, только скажи. Тут же отвезу тебя домой. Слово Годфри. Ну пошутили, и хватит, верно ведь? А теперь поехали.

В ответ — молчание.

— Пошутили, и хватит, понимаешь. Ну а если ты заставишь меня тут торчать, я могу рассердиться. Выходи сейчас же. Ты ничего не добьешься. Я тут хоть всю ночь простою.

Перл не была по-настоящему религиозной, но, когда попадаешь в безвыходное положение, слова молитвы приходят на ум сами собой.

— Боже милостивый… — Тут она остановилась, ей показалось, что Годфри словно похитил свое имя и она молится ему. — Господи, помоги мне. Иисус Христос, помоги мне. — Ибо если позднее она и сможет рассуждать разумнее, то в это мгновение внутреннее безошибочное чутье подсказывало ей, что если он ее поймает, то обязательно изнасилует. А если она окажет сопротивление, все равно ее придушит.

Он отошел чуть в сторону. У него, очевидно, не было с собой фонарика, иначе он бы ее тут же обнаружил. Но машина была не так уж далеко — свет фар почти достигал сюда. Фары, правда, не будут гореть вечно; если он вскоре не вернется к машине, то у него сядет аккумулятор.

Он споткнулся обо что-то и ругнулся и, должно быть, вспугнул какую-то птицу — поднялся птичий переполох.

— Устричка! — позвал он и стал возвращаться. — Я ведь знаю, ты где-то рядом. Я могу и подождать. Мне спешить некуда. Я еще до тебя доберусь.

Стоит глазам привыкнуть к темноте, и он ее увидит; пальто у нее темное, но лицо-то белое, и одна нога тоже белая, неприкрытая, и она не осмеливалась двинуть ею, поджать под себя.

Он снова стал удаляться. То есть шаги его стали удаляться, но ступал он по мягкой земле, и поэтому они вскоре замерли, далеко ли он отошел, определить было невозможно. Полная тишина. Она лежала, не шевелясь, в том же положении, как упала, плечом упираясь в какой-то сук. Что-то поползло по голому колену. Улитка. Перл нащупала раковину, схватила ее и еле оторвала от колена, улитка крепко присосалась к коже. Она отбросила улитку в сторону, и раковина зашуршала среди веток.

— Это ты, Устричка? — спросил он: голос где-то поблизости.

Еще одна птичка вспорхнула и улетела. Он прошел совсем рядом.

— Ну, давай выходи, цыпленок, хватит, довольно. Мне надоело. Не выйдешь сию минуту, придется тебе пешком до дому шагать, а это пять миль, не меньше — я свертываю удочки, мне спать захотелось. К черту, неужели думаешь, ты мне сейчас нужна? Я об этом и думать позабыл, точно тебе говорю! Ты мне не нужна. Да лучше я пересплю с любой шлюхой.

Удаляясь в том направлении, откуда пришел, он все что-то говорил, пока голос его не замер вдали. Раздался шум мотора, а затем вроде прекратился. Но она не была точно уверена и еще долго, после того как машина уехала, пролежала на том же месте, лишь отодвинув плечо от царапавшего ее сука.

Перл начала считать. Как дойду до тысячи, так и встану. И пойду. Я буду в безопасности. Остановлю машину на шоссе, и… только вот досчитаю до тысячи. Но на это требовалось время, а она совсем закоченела. На 241 она сбилась и перескочила сразу на 750. Ей казалось, что она не в силах больше лежать в этой канаве ни одной минуты.

И вдруг совсем рядом раздался его голос:

— Ну хорошо, цыпленок, желаю тебе сгнить в твоей канаве и заработать воспаление легких. Но помни, мы еще встретимся. Не волнуйся, я твой адрес знаю. До встречи!

Раздался хруст кустарника, и она услышала, как он зашагал прочь. Она тут же выбралась из канавы на сухую землю и, поднимаясь с колен, прислушалась. И на этот раз она ясно различила звук включенного мотора и увидела огни фар, когда он дал задний ход, а затем развернул машину. Когда машина отъехала, она встала и проследила за тем, как огни прочертили проселочную дорогу, свернули на шоссе и, в последний раз вспыхнув, исчезли. Она побежала через поле в обратную сторону, отыскивая другую дорогу.

Глава 4

Никто из родных не заметил, как она вернулась домой. Очутившись на шоссе у перекрестка, Перл решилась поднять руку. Машина остановилась, сидевшая в ней пожилая пара сочувственно отнеслась к сочиненной ею истории и подвезла ее до самого дома.

Но на следующий день она совсем разболелась. Похоже на грипп: был самый разгар эпидемии и многие болели; а может, причиной ее недомогания явилось то, что она так долго пролежала в канаве. Она сказала Рэйчел, что у нее побаливает горло, но скрыла от нее ободранный локоть, синяки на руках, три царапины на ноге с внутренней стороны. Маленький Божок. От воспоминаний о нем ее тошнило, чуть ли не рвало. Все его вызывающее поведение казалось ей оскорбительным. Она презирала и себя за то, что поддалась на такую дешевую приманку — шикарная (одолженная или украденная) машина и все прочее — просто отвратительно, как она дошла до подобного положения. Дешевая девица какого-то боксера, наверное, вполне заслуживала такого обращения — словно кусок мяса, предназначенный для того, чтобы удовлетворить его аппетит. Она дрожала от омерзения, ежилась в постели и ненавидела его, да и себя заодно. Ну и наивная же она дурочка, что позволила завлечь себя в такую историю: худшего унижения не придумаешь.

Наступило утро, и ее уверенность в том, что он хотел ее изнасиловать, оказалась несколько поколебленной. Девушка, обыкновенная порядочная девушка, воспитанная в Англии, рассматривает себя как личность, которую нельзя осквернить, которую охраняет общество и которая сознает свои права. Каковы ее моральные качества, не имеет в данном случае никакого значения; она все равно «охраняется», если так можно выразиться, пока сама не выберет кого захочет. Перл читала множество сообщений в газетах о «Нападении на медицинскую сестру в поезде» и т. д. и даже получала удовольствие от чтения этих статеек — это вносило в новости какое-то разнообразие, но она не представляла, что подобное может случиться с ней самой. Теперь, при свете дня, она принялась раздумывать над тем, уж не слишком ли она забила себе голову всякими газетными происшествиями, может быть, зря поддалась панике, без надобности поставила себя в глупое положение.

Но сомнения не давали ей покоя. Ее невозмутимость как рукой сняло. Жизнь за какие-то полчаса показалась ей грязной и таящей множество опасностей. И за это короткое время она утратила не только уверенность в своей безопасности, но и в какой-то мере уверенность в себе.

Бог, или Маленький Божок, или Всемогущий Бог, как бы он себя ни именовал, не выходил у нее из головы, и она ничего не могла с этим поделать. Его красивая голова, глубоко сидящие темные глаза — жадные, полные огня, дикие глаза, — его прекрасное тело, в котором так все гармонично и слаженно, покрытые мягкими волосами ноги, гладкая смуглая кожа. И руки, пальцы, сильные, хищные, бесстыдные пальцы, ощупывающие ее тело, с молниеносной быстротой расстегивающие ее одежду, ласкающие ее грудь, сжимающие ей горло.

Твердые, как железо, пальцы опаснее во сто крат, чем железо, потому что они не только наносят рану телу, они ранят нечто и в душе.

Рэйчел была всегда слишком занята домом, слишком погрязла в быте, слишком неорганизованна и слишком привязана к своим детям, чтобы уделять внимание Перл, но вечером пришел с работы отец, посмотрел на дочь и послал за доктором Спуром, который явился часа через два и сказал, что у Перл высокая температура и воспаленное горло, и предписал ей два дня лежать в постели. Это была катастрофа, потому что следовать предписанию врача — значило сорвать полет в Женеву ранним утренним рейсом в субботу.

После ухода врача отец вошел к ней в комнату поговорить. Мистер Фридель был невысокого роста — свой высокий рост Перл унаследовала от матери, — но вся семья считала, что наружность у него внушительная; прекрасный свежий цвет лица, уже начинавшая седеть небольшая бородка клинышком; весь его облик дышал достоинством. Перл считала, что он выглядит крупным финансистом, врачом-хирургом или даже дипломатом. Он всегда во всем отличался аккуратностью, держался спокойно, сдержанно, всегда был тщательно одет. Перл часто видела, как он в летний вечер шел по улице — ладный почтенный мужчина, весь подтянутый, — и всегда с радостью сознавала, что этот видный мужчина ее отец, но при этом недоумевала, почему он всего только помощник бухгалтера.

Выкурив небольшую сигару, мистер Фридель сказал:

— Ты где-то поранила себе шею, Перл?

— Шею? А, это пятно. Похоже на синяк, правда? Не знаю, откуда он у меня.

— С кем ты гуляла вчера вечером?

— С двумя подружками из нашего магазина. Они проезжали на машине и захватили меня с собой.

— Доктор Спур спросил меня, не перенесла ли ты какое-нибудь потрясение?

— Что?.. — Она засмеялась, но от смеха ей стало больно и она замолчала. — Вот если я не улечу на самолете в субботу — это будет для меня самым ужасным потрясением.

— Рэйчел сказала, что твои туфли были в грязи.

— Мы поужинали в ресторане в Челси, а потом поехали прокатиться через Кестон. Там мы немного прошлись. Вечер был чудесный.

Он сложил на груди руки и внимательно посмотрел на дочь.

— Я не хочу быть излишне любопытным, но, думаю, ты меня простишь. Тебе еще только девятнадцать, и так как матери твоей нет в живых… Порой приходится за тебя волноваться.

— Все в порядке, папочка. Не беспокойся.

Он прищурился и своими старчески-близорукими глазами обвел комнату.

— Как жаль, что у тебя нет брата такого же возраста, кого-нибудь, кто бы мог за тобой присматривать в компании. Была бы жива твоя мать…

Они помолчали. Он сказал:

— Порой мне кажется, у нас тут неподходящее соседство.

— Соседство? А что в нем плохого?

— Так, ничего. В своем роде даже неплохое. Почтенные люди. Только тут тебе не с кем встречаться. Взять хотя бы эту твою поездку — в Зерматт. Молодые клерки, электротехники и прочий народ. Хотелось бы кого-нибудь получше.

Интересно, что бы он сказал, если бы увидел меня вчера вечером, подумала Перл.

— Что с тобой? — спросил он.

— Ничего. А что?

— Ты вдруг покраснела.

— Это, наверное, из-за температуры. Нет, серьезно, папа, ты должен уговорить доктора Спура позволить мне лететь! Ничего со мной не случится. В конце концов, это ерунда — красное горло и жар. Вот доберусь до Зерматта, и все как рукой снимет. А если я не улечу этим рейсом — это будет хуже всякого бедствия.

— А вдруг ты совсем разболеешься — вот уж действительно будет бедствие. — Он встал, потеребил бородку и снова взглянул на дочь. — Посмотрим. Лыжи требуют усилий, можно и перегреться, и промерзнуть. Ну, посмотрим. Может, завтра тебе станет лучше.

К ее досаде, в пятницу ей не стало лучше. Температура по-прежнему оставалась высокой, и доктор Спур даже мысли не допускал, чтобы она встала с постели. В совершенной панике она советовалась с Хэйзел, и в последнюю минуту отъезд пришлось отложить. А в субботу, когда уже было поздно, температура вдруг упала, и Перл, еле передвигая ноги, бродила по квартире, с нетерпением ожидая прихода отца. Вернувшись домой, он сказал, что достал ей билет туристского класса на ночной рейс в понедельник. Обошлось дороже, чем лететь с группой в пятницу, но он шепотом сообщил ей, что оплатит разницу, если она скроет все от Рэйчел.

Но на этом ее неприятности не кончились, потому что самолет попал в туман и его повернули на Цюрих, в Женеву он прилетел с опозданием на четыре часа, и она боялась, что и вторник тоже пропадет для лыж. В самолете она сидела с полным пожилым джентльменом, который пришел, по-видимому, в панику от мысли, что самолет может потерпеть аварию. От возбуждения он стал с ней разговаривать, а она, тоже в возбуждении, отвечала ему. Нельзя сказать, чтобы причина их волнений была одинаковой, но когда у тебя отпуск всего раз в году и три дня из этого отпуска оказались потерянными и когда, если не считать одной недели летом — срок слишком короткий, чтобы по-настоящему отдохнуть, — ты знаешь, что отпуска у тебя не будет еще целых двенадцать месяцев, — вот тут-то страх потерять из отпуска еще лишний день становится ничуть не меньшим, чем страх потерпеть аварию.

В конце концов она добралась до Зерматта во вторник вовремя — можно было еще успеть походить на лыжах, и Хэйзел с Крисом встретили ее так, словно между ними никогда и не было никакой ссоры, к тому же все воскресенье и часть понедельника валил сильный снег, погода прояснилась во вторник лишь с утра, и она провела десять превосходных дней и взбиралась на самые высокие склоны и впервые научилась как следует подниматься на гору елочкой. Она приглянулась инструктору, и он давал ей дополнительные уроки по горнолыжному спорту, и при этом бесплатно, а по вечерам они ужинали, пили и танцевали, и время проходило так прекрасно, что она позабыла о доме и за все время написала всего три открытки. И лишь в самый последний день она с тоской задумалась о каждодневной рутине и однообразии своей жизни, о своей скучной, ничего не дающей ни уму ни сердцу работе.

Но порой в душу ей закрадывался страх, он глодал ее, словно червь. Страх при мысли о том, что Маленький Божок, возможно, будет поджидать ее, когда она вернется домой.

Но он ее не поджидал, и, разумеется, она снова погрузилась в свою ежедневную рутину, как это происходит с каждым после чудесно проведенного отпуска.

Но отдых каким-то образом лишил ее душевного равновесия. Работа, которая была не лучше и не хуже многих других, стала казаться ей теперь скучной и надоедливой. Долгие часы стояния на ногах, вынужденная вежливость с придирчивыми пожилыми покупательницами, выбирающими дорогие духи, общение с остальными девушками-продавщицами, которые, казалось, ничем от нее не отличались, — молодые, в чем-то счастливые, в чем-то несчастные, поочередно то скучающие, то возбужденные, постоянно мечтающие о мужчинах, но не о первых встречных; болтающие о тряпках, косметике, деньгах и снова о тряпках, о поклонниках и опять о тряпках; чувствовать себя затерянной среди полутора тысяч служащих; каждое утро втискиваться в переполненный автобус, затем в поезд и снова в автобус, тратить целый час на дорогу; каждый день съедать дешевый завтрак в столовой на седьмом этаже; каждый вечер снова втискиваться в автобус, затем в поезд и снова в автобус; приходить домой и попадать в относительный комфорт и покой, в относительно неудобную и убогую обстановку, в ограниченный удушливый мирок, где живешь, словно в клетке. Деньги. Вечная нехватка денег. Еженедельный конверт — зарплата с удержанием. Деньги, забота о нарядах, ежедневная дорога. Снова деньги.

Как только мне исполнится двадцать один, размышляла она, придется откровенно поговорить с отцом: нельзя же тратить столько времени на дорогу. Может, подумать о том, чтобы переменить работу: от этого стояния у меня ломит спину — я слишком высокая. Но куда податься? Рост у меня подходящий для манекенщицы. Но там ведь нужна не женщина, а скелет. На машинке я печатать не умею, поэтому секретарша отпадает. Школьный аттестат с хорошими отметками, да только по гуманитарным предметам и по географии. Вот стукнет мне двадцать один, и я отсюда перееду. Но ждать еще целых тринадцать месяцев.

В один прекрасный день, вскоре после ее возвращения, в магазин зашел полный пожилой джентльмен, с которым она летела в самолете, и купил флакон духов. На нем был клетчатый костюм, еще больше подчеркивавший его полноту, и ей припомнилось, что костюм, в котором он летел в самолете, был тоже клетчатый, но только не такой крикливый, как этот. Он настоял, чтобы его обслуживала именно она, и держался с ней необычайно дружелюбно.

Молодой человек по имени Джеральд Воган начал осаждать ее звонками, и она несколько раз встречалась с ним. Она познакомилась с ним на вечеринке в Хэммерсмите, которую Д. Г. Эванс иногда устраивала совместно с фирмой Хэрродс. Джеральд работал у Хэрродса, но, несмотря на его безупречную наружность и блиставшие белизной манжеты — во всем Найтсбридже нельзя было отыскать таких белых манжет, — он, будучи приверженцем крайне левых взглядов, питал ненависть ко всему английскому и американскому, и в скором времени это ей порядочно наскучило и в качестве единственной темы для разговора просто приелось. Поэтому она начала избегать с ним встреч.

Прошло две недели, и на ее имя в отдел корреспонденции магазина пришло письмо. Хотя адрес на конверте был напечатан на машинке, само письмо было написано от руки. Наверху стояло: «Кадоган-Мьюз, 26», а в самом письме говорилось:

«Дорогая мисс Фридель,

В следующий четверг я приглашаю несколько своих друзей на концерт в Уигмор-холл, где будет исполняться моцартовский квинтет для кларнета. Зная, что вы питаете любовь к этому инструменту, я подумал, не захотите ли вы к нам присоединиться. Мы собираемся в 7.45 в Уигмор-холле (начало концерта в 8 ч). После концерта будет ужин.

Искренне ваш Уилфред Энджелл».

Вот-те раз, ну кто бы мог ожидать? Это ее позабавило, даже обрадовало в какой-то мере, показалось лестным. Пусть некоторые и сочтут это скукой, но все-таки разве не честь получить приглашение от такого, несомненно, респектабельного джентльмена, как мистер Энджелл? Хейзел в числе прочих всегда считала ее снобом, но разве это снобизм — любить самое лучшее, хотеть самого лучшего, радоваться общению с образованными, хорошо воспитанными людьми, людьми, занятыми важными делами, которых не заботят такие пустяки, как очередная получка или очередной поклонник? Перл всегда нравились люди, обладающие хорошим вкусом, хорошими манерами, хорошим воспитанием. Отец поощрял в ней эти склонности и мечтал, чтобы она тоже усвоила все эти качества.

Как бы там ни было, но она ни разу не слушала квинтет Моцарта, а мысль о том, что она услышит музыку в исполнении пяти кларнетов, показалась ей очень заманчивой. Она ответила на письмо согласием.

Прошла неделя, и дни стали удлиняться, и она больше не виделась с Джеральдом Воганом; но однажды ночью ей приснился Маленький Божок в виде некоего раззолоченного идола, сидящего со скрещенными ногами в храме, а она курила ему фимиам.

Она сказала отцу о приглашении и позвонила своей подружке Пэт Чейли, у которой была своя квартира, и Пэт сказала, пусть приходит, пожалуйста, она рада, если Перл согласна поспать ночь на раскладушке.

В четверг магазин работал допоздна, и она переоделась в гардеробе, расположенном в подвале, и, поскольку магазин с черного хода почти соседствовал с Уигмор-стрит, она дошла до концертного зала как раз вовремя.

Он уже был на месте и, как она правильно угадала, не в визитке. Но, слава богу, на этот раз он хоть не облачился в ужасный клетчатый костюм, а в синем он не казался таким толстым. Он поздоровался с ней вежливо, но сдержанно, словно приветствовал ее от лица кого-то другого; рука его была горячей; не хочет ли она раздеться, спросил он, и она ответила, нет, спасибо, и тогда он направился с ней в зал. Походка у него была внушительная, словно он привык чувствовать себя хозяином положения. И только когда они шли уже по проходу между рядами кресел, он вдруг сказал:

— Да, кстати, мистер и миссис Симон Порчугал в последний момент не смогли прийти, поэтому, боюсь, мы с вами будем в одиночестве.

Концерт оказался просто сказочным. Пережив вначале некоторое разочарование оттого, что в оркестре оказался всего один кларнет, Перл постепенно вся ушла в музыку и совершенно позабыла о своем спутнике. Но во втором отделении концерта, которое состояло в основном из произведений некоего Хауэллса, восторг ее заметно ослаб, она вернулась на землю и стала думать об обыденных вещах.

После концерта обещан ужин. А, брось Перл, не прикидывайся. Ведь на уме у тебя Маленький Божок, вот кто. А этот тучный, пожилой, процветающий стряпчий? Она явно произвела на него впечатление там, в самолете, этим все и объясняется, но все же… Сколько ему лет? Возможно, из-за полноты он кажется старше своих лет. Не древний, конечно, но старый. Пятьдесят с лишним? Перл довольно плохо разбиралась в возрасте мужчин, которым перевалило за тридцать. Хорошая кожа, здоровый вид, густые коричневатые волосы, зачесанные по моде и лишь чуть тронутые сединой на висках. Довольно представительный на старомодный манер. Производит внушительное впечатление, примерно как ее отец. Но надо же такой толстый. Развалился на своем месте, даже ее потеснил. Держится как Годфри, тогда в ресторане в Челси. И все-таки как он непохож на Годфри. Да и слава богу. Это настоящий джентльмен.

После концерта они прошли пешком до ресторана в конце Уигмор-стрит. «Не самый модный, — сказал он, — но кухня у них превосходная». — Однако Перл была разочарована. Ресторан не шел ни в какое сравнение с тем, куда водил ее Годфри Воспер. Мистер Энджелл поглотил вдвое большее количество блюд, чем она, за одно и то же время, и, хотя манеры его за столом были хорошими, они не отличались той утонченностью, которой ее учили.

Он вел себя с ней очень галантно, все время называл ее «мисс Фридель», относился к ней с уважением: именно такое отношение ей и нравилось, но она его редко встречала. Однако она обнаружила, что по характеру он вовсе не такой общительный человек, каким показался ей в самолете. Она чувствовала, что он ее прощупывает, все время осторожничает, боится перейти на чересчур дружеский тон. Под конец ужина он спросил ее, давно ли она увлекается игрой на кларнете.

— О, я вовсе на нем не играю, — сказала она. — Я люблю этот инструмент, но у меня нет его. Я несколько раз пробовала играть на кларнете, вот и все. Мне очень нравится кларнет. Кстати, откуда вы узнали, что меня интересует этот инструмент?

— Вы упомянули об этом, когда мы летели в самолете.

— Разве? — она не помнила. — Я однажды купила старую флейту, но у меня, правда, не было времени учиться играть и к тому же мы живем в небольшом доме. У меня есть сводная сестричка, и она рано ложится спать.

Он надул полные щеки и с удобством вытянул ноги.

— Жаль. Я наблюдал за вами во время концерта. Вы были увлечены музыкой.

— О, мне бы так хотелось играть на кларнете! Это мое самое заветное желание. Но теперь уже поздно об этом думать… А вы играете, мистер Энджелл?

— Отнюдь нет. — Он поспешно положил себе на тарелку два последних тоста, пока официант не унес их. — Как видите, я люблю музыку. Но мое хобби — другой вид искусства. Я коллекционирую мебель, старинную мебель, и картины. — Он сосредоточенно грыз тост. — Когда-нибудь я вам их покажу. В этих вещах я специалист.

Так шла их беседа. Подали счет, и он оплатил его, дав на чай пять шиллингов. Но в этом ресторане его, по-видимому, хорошо знали, и она сочла, что сумма чаевых была достаточной. Постепенно удалось заставить ее разговориться. Не часто случалось, чтобы мужчина, к тому же интеллигентный и весьма приятный, задавал ей такие вопросы, какие задавал он, и выслушивал бы ее ответы с таким льстящим ей вниманием. Он очень умело ставил вопрос, который вызывал ее на спор, а затем, само собой разумеется, ей приходилось аргументировать свою точку зрения. Вероятно, он пользовался таким приемом в своей адвокатской практике. А тут еще и выпитое алжирское вино слегка бросилось ей в голову.

Ей все еще с трудом верилось, что этот почтенный богатый джентльмен…

— Вы как-нибудь непременно должны прийти и взглянуть на мои картины. — Она знала, что многих сорока- и пятидесятилетних мужчин еще очень и очень интересовал этот вопрос, но ей почему-то казалось, что он не относится к такому типу. У нее мелькнула мысль, уж не собирается ли он взять ее к себе в секретарши?

Наконец он взглянул на часы и сказал, господи, мне пора, мы очень приятно провели время, могу ли я вас куда-нибудь подвезти? И она сказала, ну что ж, если вам по пути, и он сказал, да, разумеется, я заказал машину на одиннадцать тридцать.

И он с шиком подвез ее к дому подруги, хотя машина оказалась старомодной и неуклюжей по сравнению с той, которую одолжил или украл Маленький Божок. Они подъехали, и он сказал:

— Я очень приятно провел вечер. Вы не возражаете пообедать у меня в следующую пятницу в восемь вечера?

У нее мелькнула мысль: ну вот, то самое, ну и фрукт, никогда бы не подумала. Что же мне ответить? Но не успела она произнести и слова, как он добавил:

— Я пригласил еще четверых друзей, думаю, что уж кто-нибудь из них обязательно явится.

Она взглянула на него и впервые за все время заметила в его глазах задорный огонек. Она рассмеялась и сказала:

— Благодарю вас, мистер Энджелл. С удовольствием. И спасибо вам за сказочный вечер.

На следующий день она с Пэт Чейли отправилась вечером в кино и вернулась поздно, и, так как на остановке не оказалось автобуса, она решила пройтись пешком. До дому было всего двадцать минут ходьбы, да и ночь стояла ясная, лунная. Когда она пришла, отец уже лег спать, а Рэйчел сказала ей:

— Тут заходил молодой человек, часов в семь, спрашивал тебя. Я сказала, что тебя нет дома.

Перл намазывала себе сандвич.

— Он назвался?

— Нет, он не назвал себя и не сказал, что ему нужно.

Перл было не так уж трудно догадаться. Джеральд Воган пытался уговорить ее принять участие в какой-то сидячей забастовке перед зданием американского посольства. Она вздохнула. Наверное, она никогда не встретит подходящего молодого человека, который ведет себя нормально. Ей попадались либо политические агитаторы, либо сексуальные маньяки, а то и такие, что удирали с танцев и напивались…

— Какой он из себя? — коротко спросила она.

— Небольшого роста. Худощавый. Броско одет, но они теперь все так одеваются, в наше время молодые люди не выряжались, словно петухи. Со шрамом над бровью. Жаль, что ты запоздала. Почему ты не ходишь в кино в Кройдоне? Это гораздо дешевле.

Пилка для хлеба скользнула мимо булки, чуть не порезав ей большой палец. Перл сосала кончик пальца. — Что ему понадобилось?

— Я же сказала, он позвонил в дверь и спросил тебя, и я ответила, что тебя нет дома. На большой машине. Зеленая машина с широким задним стеклом. По мне — слишком показная.

— И он ничего больше не сказал?

— Нет, сказал, что заедет попозже вечером. Но я полагаю, для визитов уже поздно.

Перл глянула на часы. Смешно, право. Пальцы ее дрожали, и она никак не могла взять себя в руки. Она внимательно вгляделась в циферблат часов. Четверть двенадцатого. Она вспомнила, как шла пешком одна до станции при свете луны. Разумеется, вся улица освещалась, но, поскольку район был застроен давно, освещение было слабоватым. Когда она свернула на Севеноукс-авеню, там было совсем безлюдно, как всегда по обочинам стояли ряды машин, но зеленого чудовища с его Божком за рулем среди них она не заметила.

Она откусила сандвич, но аппетит вдруг пропал.

— Я устала, лучше поем в постели. Если… если этот человек снова явится, скажи ему, что я уже в постели и сплю, хорошо?

Рэйчел спросила:

— Значит, ты его знаешь?

— Да, я пару раз с ним встречалась. Но он не в моем вкусе.

— Пожалуй, верно, это не твой тип. Так я постараюсь от него отделаться, да?

— Да, пожалуйста.

— Если ты не моя дочь, не думай, что я за тебя не отвечаю, — продолжала Рэйчел. — Твой отец обвинит меня, если ты попадешь в беду.

— Да нет, не стоит волноваться. Ни в какую беду я не попала.

— Твой отец человек в высшей степени порядочный. Ты это знаешь. Может, оттого, что он родился не в Англии. Он прожил в этом доме двадцать два года, и все соседи на этой улице его уважают. Вечно слышишь: «Доброе утро, мистер Фридель», «Добрый вечер, мистер Фридель». И оба наши мальчика ходят в среднюю школу. Поэтому веди себя осторожней, как ради него, так и ради самой себя.

— А когда я давала ему повод для волнений? Когда?

— Нет-нет… — Рэйчел закивала головой, на лоб упала прядь крашеных волос. — Ты всегда была разумной девочкой. Но в последнее время стала более скрытной, не говоришь, куда идешь или где была. Твой отец это заметил. А ты хорошенькая, хотя и слишком высокая, — тут недолго и в беду попасть.

Спальня Перл выходила окнами на улицу, и, прежде чем выключить свет, она задернула шторы и посмотрела через щелку в окно. Кругом было безлюдно и тихо. Но тут она увидела бегущего человека. Сердце ее бешено заколотилось. К счастью, фигура промелькнула мимо, и она снова стала глядеть направо и налево, не прячется ли кто-нибудь за стоящими у тротуара машинами.

Но никого не было, и он так и не появлялся. В субботу и воскресенье он тоже никак не давал о себе знать.

Ее работа начиналась без четверти девять, а это означало, что из дому ей нужно было каждое утро выходить в половине восьмого, чтобы доехать на автобусе и успеть на поезд в 7.55.

Следующий понедельник перевернул все.

Когда он сел рядом с ней в поезде, она была уже наполовину готова к встрече. Беда в том, что любая подготовка не избавляет от испуга, потому что к самому событию подготовиться невозможно, ждешь только, что оно должно произойти.

Вагон был без купе, такой, где пассажиры сидят по двое с каждой стороны напротив друг друга, а посредине проход. Он, должно быть, стоял рядом позади нее, потому что, когда подошел поезд, началась обычная толкучка и в одно мгновение все места оказались заняты и проходы забиты. Поэтому при всем желании она не могла встать и уйти, и так они сидели в полном молчании до тех пор, пока поезд не застучал по рельсам. Двое сидящих напротив мужчин делового вида с трудом развернули в этом стесненном пространстве газеты. Перл открыла сумочку, вынула роман в карманном издании и принялась за чтение.

— Тебя вчера вечером не было дома, — сказал он.

Черный свитер и черные габардиновые брюки, рубашка цвета сливы, желтый галстук. Прошел месяц, как она с ним виделась, и он показался ей совсем не таким, каким она его помнила, и в то же время это был Божок, собственной персоной. Менее опасный, более простой, совершенно заурядный; шоферишка какой-то, профессиональный боксер низшего разряда; неприятный голос, неотесанный, дешевка да и только. Как она могла вообще обратить на него внимание? К тому же еще и бояться. Но все тот же красивый профиль, те же темные живые глаза, гладкая, смуглая кожа, буйная шевелюра, олицетворение энергии, пылкой эгоистичной энергии, так и прущей из каждой его поры; упругие мускулы, сильные, ищущие руки, быстрые, как рапира, полные жизни, нахальные. Она согнула обложку, пошире открыла книгу.

Он сказал:

— Как прошел отпуск? Сногсшибательно? Хорошо походила на лыжах? Я был занят. А то бы пришел раньше.

Понизив голос, она ответила:

— Я не хочу с вами разговаривать. Оставьте меня, пожалуйста, в покое.

— Да брось! Может, тогда вечером я немного перегнул. Но ты напрасно поддалась панике. Я бы тебя и пальцем не тронул. Честно. Это не в моих правилах.

— И не в моих тоже.

— Ну, хорошо, извини меня за тот вечер. Я же сказал. Извини меня. Мы просто друг друга не поняли, верно?

Сосед напротив свернул «Дейли телеграф» и взглянул на них.

Годфри продолжал:

— Здорово ты меня в тот вечер обвела вокруг пальца. Как ты добралась до дому?

Она не ответила.

— Не хочешь со мной знаться потому, что я простой шофер? Придаешь этому значение? Дружишь с важными шишками, с мелкотой не водишься? Это временно, дай только взять разгон. Все боксеры подрабатывают, пока им не улыбнется судьба. А мне уже недолго ждать, это уж точно. В следующем месяце у меня бой с Бобом Сандерсом.

— Прошу вас, оставьте меня, — повторила она. — Не знаю, как у вас хватило наглости, бесстыдства прийти и…

— Что? Мы просто не поладили прошлый раз, вот и все. Я же сказал, что прошу прощения. После такого боя, как в тот вечер, чувствуешь себя, словно пьяный, никак не можешь расслабиться. Не можешь, и все тут, а встретишься с девушкой — и помогает. Аж за живое берет, вот как. Поэтому мы тогда и не поладили. Но в следующий раз все будет по-другому. Можешь на меня положиться!

Поезд с грохотом мчался вперед. Рука его дотронулась до ее руки. Словно прикосновение железа, но железа, в котором заложено что-то магнетическое. Она чувствовала себя словно загнанное животное. А что, если сказать: этот человек ко мне пристает! Будьте добры, попросите его оставить меня в покое. «Дейли телеграф» и «Миррор», сидящие напротив, придут в замешательство, будут недовольны. В чем ты его, собственно, обвиняешь? Те синяки и царапины давным-давно прошли.

— Я сегодня весь день свободен, — сказал он. — Впервые за много недель. Можем обколесить весь город. Классно поужинаем. И я тебя пальцем не трону. Ей богу. Слово Годфри.

Станция Клэпэм. Что ее ждет, когда они приедут на вокзал Виктории?

— Ты совсем не такая, как другие чувихи… другие девушки. Это кое-что значит. Честное слово, ты меня раззадорила. Никогда со мной такого не бывало, поверь мне. Я все время думаю о тебе. А ты-то хоть раз обо мне вспомнила?

Тут она посмотрела на него, глаза их встретились.

— Нет.

— Нет? Честно?

За свою сравнительно короткую жизнь она привыкла к любым взглядам — от почтительно джентльменского восхищения до неприкрытой похоти, но так на нее еще никто не смотрел. Маленький черный леопард, выжидающий, когда покроет свою самку.

Она сказала:

— На вокзале, Годфри, не ходите за мной, не то я обращусь к первому же полицейскому. Я не вру. Так и знайте. Я не могу больше выносить вашего вида, поэтому прошу вас — убирайтесь прочь и оставьте меня в покое!

Ей стоило немалых усилий выговорить это, и она откинулась назад на сиденье, еле переводя дух и испытывая слабость и тошноту. Он молчал, пока они не въехали на мост. Тут он сказал:

— Ладно, Устричка, на этот раз я тебя послушаюсь. Но ты от меня так просто не отделаешься. В этом я готов тебе поклясться. Ты мне засела в душу, и думаю, что и я тоже засел тебе в душу, хотя ты этого и не признаешь. Глубоко засел. Поразмысли об этом. Мы с тобой еще встретимся.

В это утро она продала не тот номер помады, разбила дорогой флакон с туалетной водой и прозевала покупательницу, потому что не проявила должного внимания к даме, которая желала получить совет. Но Годфри опять не появлялся целую неделю, и она начала надеяться, что сумела отделаться от него навсегда.

Наступил четверг и обед на Кадоган-Мьюз. Волнуясь и боясь опоздать, она явилась раньше назначенного часа, но все четверо гостей уже были в сборе. Особняк был роскошный, но мебель показалась ей несколько странной, большинство предметов из светло-коричневого полированного ореха с большим количеством всяких завитушек и золотых украшений и с мраморными досками. Создавалось впечатление, будто ты очутился в одной из мебельных лавок в Найтсбридже. И комнаты были настолько заставлены мебелью, что почти невозможно было двигаться, без того чтобы на что-то не наткнуться. А на стенах было навешано картин больше, чем в Национальной галерее. Даже в туалете висело пять картин.

Другими приглашенными были некие мистер и миссис Бриан Аттуэл; он — какая-то видная фигура на телевидении и в театре; и мистер и миссис Симон Порчугал, молодая пара лет под тридцать, обоим не откажешь в уме и практичности. Он — агент по продаже земельных участков, совершенно, правда, непохожий на тех агентов, с которыми Перл приходилось встречаться прежде. Во время обеда она испытала несколько неприятных минут, когда не знала, ту ли взяла вилку, и т. п., но все в общем сошло благополучно. К счастью, разговоры не смолкали, так что ей не пришлось говорить слишком много. За столом прислуживал лакей, но Перл осталась о нем невысокого мнения и приметила, как мистер Энджелл раза два кинул на него раздраженный взгляд.

И только под самый конец вечера она поняла, что он и сам нервничает. Это было для нее неожиданностью, потому что, не считая встречи в самолете, он всегда казался ей очень уверенным в себе, если не сказать больше; шагая, он еле взирал на других, словно некий восточный султан, а говорил всегда так, словно знал, что не встретит никаких возражений. И уж, само собой разумеется, он был куда богаче, чем она могла даже предположить. Он сказал, что отдавал восемь своих стульев на выставку, устроенную в прошлом году в павильоне в Брайтоне. Он участвовал в каких-то крупных сделках по продаже земельных участков совместно с мистером Порчугалом. Недавно он выступал защитником мистера Аттуэла в процессе, связанном с профсоюзом актеров, и при этом упоминались известные имена.

Перл не могла принимать участия в этих разговорах, хотя мистер Энджелл, будучи человеком хорошо воспитанным, делал все, чтобы она не чувствовала себя лишней. Она сидела справа от него и, по мере того, как робость ее понемногу проходила, стала подмечать его привычные жесты. Он то и дело потирал один о другой большой и указательный пальцы левой руки, словно раскатывал хлебный мякиш; он брал в руку бокал с вином, чтобы поднести ко рту, но вдруг останавливался и пускался в пространные рассуждения, так что создавалось впечатление, будто он собирается предложить какой-то длинный тост. И он слишком часто мигал глазами. Для его возраста у него были хорошие густые ресницы, и он то и дело прикрывал ими бесцветные глаза.

Обед длился очень долго, еда была отменной, подавались самые изысканные блюда, которых она раньше никогда не пробовала, и вино, а под конец ликеры. Но вечер в конце концов подошел к концу, и обнаружилось, что на этот раз мистер Энджелл заказал машину, чтобы отвезти ее на квартиру к Пэт Чейли, и она снова вернулась с шиком, у нее слегка кружилась голова, но она была удовлетворена вечером, проведенным в роскошной обстановке, которая пришлась ей по вкусу. На нее произвело впечатление все: богатство, культура, беседы за столом, но она по-прежнему была несколько озадачена всем происходящим. Несомненно, мистер Энджелл увлечен ею и хочет ей это показать с помощью всех этих благородных жестов с целью ее развлечь. Она, соответственно, была польщена и даже благодарна ему за это, но никак не могла взять в толк, чем все это может кончиться.

Расставаясь, она мило поблагодарила его за вечер, а на следующий день, заглянув в книгу этикета, написала письмо, где снова поблагодарила его. Прошли три недели, и чуть ли не каждый день она ждала от него ответного письма с предложением снова встретиться. И каждый день в течение какого-то времени, хотя она и уверяла себя, что это глупо, она ожидала увидеть Маленького Божка, поджидающего ее где-нибудь за углом.

Но под конец она свыклась с мыслью, что никогда больше не услышит ни про того, ни про другого, что оба они бросили ее так же быстро, как нашли, — каждый по-своему каким-то непонятным загадочным путем.

Глава 5

Годфри терзала досада. Он не любил признавать за собой какие-либо недостатки, но теперь со всей очевидностью понял, что выставил себя перед ней круглым дураком. Единственный раз девушка взяла его за живое, и надо же, чтобы все так повернулось. Хорошеньких женщин хоть завались, а он почему-то прицепился к этой одной.

С самого начала, так сказать, с первого удара гонга, все шло не так, как надо, а этот второй раунд окончательно все испортил. Он никогда не был насильником: в этом не было необходимости, от отсутствия выбора он не страдал. Девицы говорили ему, что внешность у него не хуже, чем у кинозвезды, и даже если они его и перехваливали, то во всяком случае не слишком. По части женского пола у него всегда была зеленая улица, обычно даже чаще, чем он в том нуждался.

И надо же было выискать такую, которая разыгрывала из себя недотрогу. Он сразу понял, что она не похожа на других, но поначалу повел дело с прохладцей. Это часто себя оправдывало, потому что девушки не могли понять, нравятся они тебе или нет, но на сей раз этот подход себя не оправдал, во всяком случае его дальнейшее преследование не увенчалось успехом.

В тот раз в поезде он вовсю старался оправдаться перед ней, но оправдываться он никогда не умел. Всему причиной бой, когда у тебя все внутри взбудоражено, когда кровь так и стучит в висках и пульсирует в мускулах. Наверное, такое бывало в старину — убиваешь человека, а потом овладеваешь его девушкой. Поэтому он не придал большого значения тому, что она оказалась из другого теста, чем другие; птица более высокого полета и гордячка, и он оскорбил ее чувства и, может, даже напугал ее — хотя, честно говоря, он считал, что тут она прикинулась; почему ей, собственно, пугаться того, о чем другие девушки только и мечтают?

Но он все слишком затянул, звал и звал ее в лесу, употребил даже несколько крепких словечек. Потому что он всегда получал то, что хотел, — чего трудно ожидать от парня, выросшего в приюте, но между тем именно так оно и было в существенных вещах. Чего бы Маленький Божок ни пожелал, Маленький Божок получал. Но в этот раз он вел себя как последний грубиян. Сначала ему не дали добить Хертца, а потом вдобавок она от него удрала. Он наверняка бы ей показал, если бы смог ее отыскать. И он очень пожалел потом, пожалел, что вел себя как последний хам, и попытался все уладить. Он до сих пор этого хотел. Ужасно хотел. Он должен это сделать. Мысли о ней не давали ему покоя. Чего бы Маленький Божок ни пожелал, Маленький Божок получал. Даже если та, которую он пожелал, не желает его. Но в это он никак не мог поверить. «Агрессивный» — такое слово употребляли в отношении него, так его называли в приюте. «Агрессивный». Это ему нравилось. Он такой и есть. Жаль только, что и с женщинами он такой, не хватает ему тонкости, подхода — это его злило.

В Трэд-холл он отправился по чистой случайности, и причиной всему была его «агрессивность», проявленная им год назад. Как раз, когда его временно дисквалифицировали, в середине срока, он попал в Ньюмаркет, — был напарником в тренировках у одного менеджера, — ну, а когда бывали простои, он понемногу подрабатывал, делал, что подвернется; так он получил работу перевезти кое-что на фургоне для сэра Джорджа Вейленда — не на своем, а от тренировочного зала, он перевозил вещи в его загородный дом, расположенный в двадцати милях от города. Сэру Джорджу, по-видимому, понравился Годфри, — в этом не было ничего необычного, он многим нравился, — и сэр Джордж в юности немного занимался боксом, так он ему сказал; и поэтому по окончании одного матча Годфри остался в его загородном доме, куда хозяин созвал гостей, и Годфри помогал, чем мог, выполняя разного рода поручения.

В тот день, когда гости начинали разъезжаться и Годфри тоже собрался уехать, сэр Джордж вдруг позвал его к себе и сказал:

— С шофером леди Воспер случился удар, его отправили в больницу. Тебе когда-нибудь приходилось водить «дженсен»?

Он ответил, нет, не приходилось, но он может водить любую машину, были бы только четыре колеса; и эта женщина встала с кресла, подошла к нему и посмотрела на него таким взглядом, словно выбирала кусок мяса на рынке. Она была средних лет, с мужской походкой, в юбке, слишком короткой для ее возраста, и она не понравилась ему с первого взгляда. Он подумал, скажу-ка я ей, пусть катится куда подальше со своей вшивой машиной, но в этот момент она спросила:

— Вы ведь боксер, не так ли, Браун? И вас удалили с трека, а? Дисквалифицировали? Выходили в пьяном виде на ринг или что-нибудь в этом роде?

— Я не пью, — ответил он и посмотрел на нее взглядом, способным, казалось, испепелить на месте.

Но она только сказала:

— Я гонщица, Браун. И меня тоже удалили с трека. Временно лишили прав. За езду в нетрезвом состоянии. Так что мы с вами в какой-то мере друзья по несчастью. — И она резко засмеялась.

Он стоял в растерянности, не зная, как к этому отнестись, уйти или сказать в ответ что-нибудь грубое, когда в разговор вмешался сэр Джордж:

— Леди Воспер запретили водить собственную машину, Браун. Не отвезете ли вы ее в ее имение в Суффолке? Примерно пятьдесят миль отсюда. Надеюсь, вас это не затруднит. Это почти по пути в Лондон. Если, конечно, вы туда собираетесь.

— Заработаете пять фунтов, — сказала эта самая Воспер. — Если доставите меня туда в целости и сохранности. Мне утром ехать на охоту. Ну что, повезешь меня, мальчик? Выскажись.

И он высказался. Почему бы не попробовать разок? Но когда он сел в машину, она села с ним рядом на переднее сиденье и стала внимательно следить, как он справляется, особенно с автоматическим переключением скоростей, в чем нужна сноровка, потому что левая нога остается без дела. Но после нескольких ужасных толчков, когда он нажимал на тормоз вместо сцепления, он научился.

Почти всю дорогу к этому месту, Хэндли-Меррик — деревне, где она жила, она болтала. Немного спустя он волей-неволей вынужден был признать, что она была стреляной птицей. Она знала о машинах такие вещи, о которых Годфри и понятия не имел. Она самым настоящим образом участвовала в автомобильных гонках, заявила она, да еще где — в Силверстоуне, и хотя он вначале недоверчиво хмыкнул, но потом подумал, что, может, это и правда. Она знала мотор гоночной машины «астон-мартин» до винтика, так же как любая женщина знает содержимое своего туалетного стола. Она ничего не смыслила в боксе, но по части охоты, автомобильных гонок, стрельбы, альпинизма — тут она всякому готова была дать очко вперед.

И пока они ехали, он стал чувствовать себя с ней все более непринужденно и вскоре начал рассказывать о себе, как он стал членом Ассоциации боксеров-любителей, одновременно подрабатывая в гараже, где перекрашивал краденые машины, был рабочим на стройках, помощником букмекера на собачьих бегах. Она спросила его, и он рассказал ей, как человек по имени Реган заплатил ему 100 фунтов, чтобы он стал профессионалом, и дал ему возможность участвовать в нескольких матчах в легчайшем весе. Так продолжалось недолго, и вскоре он начал выступать как Годфри Браун из Бирмингема, и его перевели в полулегкий вес.

А затем с ним случилась беда, по правде говоря, из-за Регана, но расплачивался он, Годфри, и Британская ассоциация по контролю над боксом сделала ему предупреждение. После чего он перестал ладить с Реганом, и как-то вечером, после матча, единственного матча, когда бой был остановлен, — он выступал против боксера легкого веса по фамилии Кармел, — Реган вошел к нему в раздевальню, когда он еще не остыл после боя, и начал ему выговаривать за то, что он плохо боксировал. И каким-то образом Годфри не совладал с собою и в одно мгновение подбил Регану глаз и пустил кровь из носа. На следующий день Реган его выставил, и им снова занялась Британская ассоциация по контролю над боксом, и на этот раз его оштрафовали на 20 фунтов и дисквалифицировали на год.

Леди Воспер все это показалось очень забавным, и то обстоятельство, что она сочла все это забавным, позволило Годфри увидеть свои беды в другом свете. Она, в свою очередь, рассказала ему, как однажды вечером, возвращаясь домой в Лондон, на большой скорости вела машину и как около Чэлмсфорда машину занесло на обледеневшей дороге и она налетела на грузовик. Повреждение оказалось не таким уж серьезным, но подъехала полиция и у нее взяли пробу на алкоголь и нашли, что она выпила сверх нормы, и ее оштрафовали на 100 фунтов и лишили прав на год — впереди еще оставалось девять месяцев.

— Пьяная? — ответила она на его вопрос. — Нет, пьяной я, конечно, не была. Набитые дураки! Я тогда, правда, немало выпила, А когда я не пила? На вождение это ничуть не влияет, наоборот, я становлюсь осторожнее. Еще девчонкой мне приходилось возить домой отца на «бентли», огромном, словно паровоз, и с мощным мотором. Тогда я еще больше пила, бывало, еле на ногах держалась. Но водила машину ровно по прямой — это у меня в крови. Я, бывало, как сяду за руль, включу первую скорость, так и еду до самого дома. Она много съедала бензина, зато была безопаснее всего. Чертовы идиоты — и к чему им эти пробы на алкоголь! Лучше бы пробовали, какие у кого мозги!

Годфри хотел было сказать ей, что он так никогда и не удосужился получить водительские права, но потом решил, что лучше не стоит в этом признаваться. И хорошо сделал, потому что, когда они подъехали к дому, где она жила, она спросила, не хочет ли он поработать у нее временно шофером, пока ее прежний шофер не вернется из больницы. Он согласился и подумал, если я хоть что-нибудь смыслю, работа эта надолго; он видел, как этого самого шофера вынесли на носилках два санитара к машине «скорой помощи» — тот был без сознания и хрипел. Годфри только раз видел человека в таком состоянии, на ринге, и по дороге в больницу он «сыграл в ящик».

И он остался и оказался прав: прежний шофер так и не вернулся, и временная работа сделалась постоянной, а постоянная — незаменимой.

Леди Воспер имела отличную квартиру в Лондоне и, кроме того, загородное имение Меррик-Хауз в Суффолке и большую часть времени проводила в Лондоне, а не за городом, но Годфри, по-видимому, пришелся ей весьма кстати и там, и здесь. У нее почти не было никакой прислуги ни в Лондоне, ни в Суффолке, только муж с женой в обширном имении в Суффолке и приходящая служанка на Уилтон-Кресчент — да еще Годфри. Годфри был необходим ей постоянно, потому что возил ее повсюду.

Меррик-Хауз в Суффолке был, по мнению Годфри, совсем лишним. Дом был такой же большой, как тот приют, где он вырос, и почти такой же уродливый. Все Восперы, по словам леди Воспер, были людьми военными, за исключением того, кто построил этот дом, он был торговцем и нажил себе состояние во времена королевы Виктории; это он снес старый дом и на его месте построил вот этот. Но если он его и построил, следы пребывания в нем оставили одни военные. Имение было загромождено всякими трофеями, добытыми на поле боя в таком-то сражении, в такой-то войне; чей-то штандарт, добытый в битве при Мальплаке, мушкеты времен Ватерлоо, пушки из Севастополя. Здесь ты вечно на что-нибудь натыкался. Но с тех далеких времен была пережита еще одна война, тогда в доме размещалась школа десантников, и с той поры никто не тратил денег на ремонт дома, поэтому большая его часть была здорово запущена. Небольшое крыло, где обитала леди Воспер, было довольно уютным, но в основном здании гуляли сквозняки, словно на строительной площадке, и по ночам оно напоминало Годфри таинственный замок из детских сказок.

Работа шофера вполне его устраивала, поскольку срок его дисквалификации еще не кончился, и Годфри старался всячески услужить леди Воспер, потому что, по его наблюдениям, она была знакома решительно со всеми и в свое время сможет замолвить за него словечко и помочь ему выйти в люди. Прошло более двух месяцев, пока ему, наконец, не стало ясно, куда все дело клонится. Рудольфо Валентино Брауну и в голову не приходило, что Флоре Воспер нравится не только то, как он водит машину. Наивный Маленький Божок.

Но дальше намеков она не шла, и после некоторых колебаний, выжидания и наблюдений, он принял вызов. Из ее слов он догадался, что ей было что-то около сорока шести, но Годфри не вдавался в детали в таких вопросах, где дело пахло для него прямой выгодой. К тому же это что-нибудь да значит — стать любовником настоящей виконтессы. Первый и единственный раз в жизни, когда он волновался. И не только потому, что она годилась ему в матери. Нет, в этом было нечто большее.

И, если разобраться, она не так уж плохо выглядела, особенно при неярком освещении, и ему пришлось признать, что она его даже кое-чему научила. И ей он нравился. Энергии у него было хоть отбавляй, ему не надо было тренироваться. В ней ему особенно нравилась одна вещь: она не любила разводить слюни. Большинство женщин после этого разводят слюни и несут всякую чепуху о любви. Они льнут к тебе так, что от них просто тошнит. Даже после, когда тебе хочется покурить и мысли уже далеко, они обвивают тебя своими потными руками и начинают изливаться о том, как это все удивительно и чудесно. Леди Воспер этого не делала. Ни разу. То, что ей хотелось, она получала, и когда это кончалось, то кончалось и все.

Поэтому было странно и в то же время вполне понятно, что их отношения внешне почти не изменялись. В спальне она называла его Годфри, но за ее порогом он был Браун. И в течение долгого времени он ни разу не называл ее в лицо Флорой. Женщине, когда она глядит в потолок, довольно трудно сохранять командное положение, но во всех остальных случаях командовала всегда она.

Единственной ложкой дегтя в бочке меда, единственным неприятным осложнением во всем этом была Мариам, дочь леди Воспер, лет двадцати шести или что-то вроде этого, с прыщавым постным лицом. Она была замужем за каким-то театральным деятелем, и, как казалось Годфри, леди Воспер содержала их обоих. Поэтому между соперничающими претендентами на великодушие леди Воспер возникла своего рода вражда. Мариам вскоре догадалась, что происходит между матерью и ее шофером, и она изо всех сил старалась навредить Годфри, где только могла. Как-то раз Годфри подслушал у двери, как Мариам ссорилась с матерью из-за бесконечных дорогих рубашек, галстуков и курток, которые та ему покупала. Леди Воспер только рассмеялась в ответ и сказала, что она ему ничего не покупает и что он сам распоряжается своими деньгами, и Мариам сказала, значит, ты, видимо, страшно ему переплачиваешь, и леди Воспер сказала, нет, наоборот, и что у нее никогда еще не было такого прекрасного шофера.

К тому времени, когда кончился срок его дисквалификации, он уже прослужил у леди Воспер четыре месяца, но был вовсе не намерен даже на время отказываться от такого теплого местечка. Мускулы у него ослабли, и ему нужно было заняться серьезной тренировкой, и он заявил леди В., что в свободное от работы время будет тренироваться и одновременно подыщет себе нового менеджера, что было делом отнюдь не легким, ибо Реган звонил всем и каждому о своем подбитом глазе и прочем. Имя Годфри Браун одно время сделалось прямо-таки одиозным. И тогда леди В. сказала:

— Почему бы тебе не поменять свое имя? Люди все скоро забывают.

— Этого-то они не забудут, — ответил он. — В боксе все друг друга знают.

И тут она сказала:

— Да, но тебе будет легче выступать под другим именем, да и, кроме того, «Браун» — скучная фамилия. Ты когда-нибудь знал своего отца?

— Я и мать-то свою никогда не знал, — ответил он. — Эту потаскуху. Фамилию «Браун» мне выдали в приюте.

— Дали, — поправила леди Воспер.

— Верно, дали. Дали мне в приюте.

Они вели этот разговор в машине по дороге в Хендли-Меррик, и он вдруг спросил:

— А что если взять фамилию «Воспер»? Не насовсем, а только для бокса. Боксировать под именем Годфри Воспер. — Он не представлял, как она к этому отнесется, но ей это, по-видимому, понравилось, даже позабавило, пощекотало ее честолюбие, словно в ее честь назвали скаковую лошадь, и таким образом с этим вопросом было решено.

Вскоре он познакомился с Робинсом, который в прошлом сам был боксером, а теперь менеджером двух других парней и который изъявил желание взять к себе и Годфри. Робинс был еще менее разворотливым, чем Реган, и совсем неподходящим человеком для такого напористого парня, как Годфри, но, по крайней мере, он работал в Лондоне, и Годфри подписал с ним контракт, но только на два года вместо обычных трех лет, потому что Робинс не заплатил ему ничего при поступлении. Годфри все еще питал надежду на то, что леди Воспер нажмет на свои тайные пружины или замолвит за него словечко перед своими влиятельными друзьями, однако надежды его оказались напрасными.

Он провел у своего нового менеджера два боя — никчемные первые бои, какими открывают программу, пока публика пробирается на свои места, и леди В. видела, как он выиграл первый из них задолго до окончания, а потом ей пришлось лечь в больницу на пару недель и он был полностью предоставлен самому себе.

Итак, обретя полную свободу, он начал брать зеленую машину и предпринимать небольшие увеселительные поездки и после ссоры со своей очередной девочкой закончил один из вечеров в Трэд-холле в Редгейте в поисках новой кандидатки, и надо же было такому случиться, что он познакомился там не с кем-нибудь, а именно с Перл.

Она, по правде говоря, была для него чересчур высока и совсем не в его духе — он любил более ярких. И к тому же она не желала иметь с ним дела. Поэтому он попытался выкинуть ее из головы.

Он усиленно пытался выкинуть ее из головы.

В Ярмуте на ярмарке была одна женщина, которая торговала любовным зельем, и Годфри подумал, а что если кто подсыпал этого самого зелья ему в жареную картошку вместо перца. Слово «любовь» было ему чуждо, он и мысли о ней не допускал. Это было не по его части. Но он хотел Перл, как никого прежде, и чувствовал, что хотел ее насовсем. В том-то и была вся загвоздка. А уж если Маленький Божок что-то желает, Маленький Божок это получает.

Попытавшись дружески объясниться с ней в поезде и потерпев вторично провал, он некоторое время ничего больше не предпринимал. Флора Воспер вернулась из больницы и была сильно не в духе, с ней было трудно ладить. Он догадывался, что это от всяких там исследований и анализов, и, когда он ее заставал без косметики, вид у нее был мертвенно-бледный, такой, словно ей нанесли удар в солнечное сплетение, и она старалась в таком виде ему не показываться. Обычно ему всегда удавалось ее рассмешить — она любила смеяться, — но теперь это стало не так-то просто.

Как-то раз он впервые поймал Мариам на месте преступления. В лондонскую квартиру ежедневно приходила прислуга миссис Ходдер, готовила обед и в четыре часа уходила. Почти каждый вечер леди Воспер ужинала в гостях, но время от времени она оставалась дома и что-нибудь готовила себе, часто просто салат, бокал или два шампанского. Они всегда ели порознь, даже тогда, когда оставались в доме одни, — она в столовой, а он на кухне, но после, если она звала его к себе выпить брэнди, он отлично понимал, что это значит. Он приходил к ней, садился рядом, разговаривал и смешил ее, и она выпивала в два раза больше брэнди, чем он, и через некоторое время они, естественно, отправлялись к ней в спальню. Все шло как по-писаному: он входил в ее гостиную как Браун, ее шофер, а через час переходил к ней в спальню как Годфри, ее любовник. А затем, после того как они «побратались», он выскальзывал из постели и шел в свою комнатку — Браун, шофер, обратно на свое место.

На кухне были столовые приборы, но, кроме того, еще и разрозненные старые приборы, привезенные из Меррик-Хауза, например: неуклюжие и тяжелые ложки и вилки с тремя зубцами вместо четырех; и как-то вечером, когда Мариам пришла навестить мать, Годфри неожиданно вошел на кухню и заметил, как дочь засовывала кое-что из этих вещичек к себе в сумку. Он сделал вид, будто не заметил, но на следующий день спросил леди Воспер, что это за приборы такие, и она сказала, что эти приборы времен короля Якова и принадлежали сэру Генри Восперу, жившему давным-давно, еще до того, как они получили титул виконтов. Годфри тогда догадался, что они, видимо, немало стоят, и он сказал ей, что видел, как Мариам прятала кое-что себе в сумку.

Это всегда было довольно щекотливой темой. Стоило ему завести разговор о Мариам, как леди Воспер становилась надменно холодной и он обычно так же надменно ей отвечал, и весь следующий день уходил на то, чтобы как-то наладить с ней дружеские отношения. Но через неделю она вдруг сказала:

— Я поговорила об этом с миссис Мак-Ноутон. Она собирала серебро, чтобы отдать его почистить и отполировать. А потом оно будет положено в банк, поскольку это слишком ценные предметы, чтобы им здесь валяться. — Но он ни слову не поверил, помня, как вела себя Мариам.

Сразу после этого разговора леди Воспер решила поехать в Канны и выразила желание, чтобы Годфри повез ее туда на машине. Это было совсем некстати, потому что как раз в это время он тренировался перед боем — бой должен был состояться в Рединге, далековато, но бой предстоял, пожалуй, самый интересный из всех, что он провел у Робинса, да и сезон уже шел к концу — и Робинс рассвирепеет, если он как следует не подготовится.

Поэтому он сказал Флоре Воспер, что не может ехать. Она опять расклеилась, но все-таки, видно, сильно нуждалась в нем и в его услугах. И вместо того, чтобы уволить его, как он ожидал, она без его ведома пригласила к себе Робинса, напоила его прекрасными винами и попросила разрешить ее шоферу тренироваться в Каннах, и Робинс был под таким впечатлением от разговора с настоящей графиней — как он ее впоследствии называл, — что разрешил Годфри поехать.

Все было готово к отъезду, назначенному на пятницу утром, и в четверг Годфри спросил, не может ли он на часок-другой взять машину. Ему хотелось до отъезда еще раз повидать Перл. Это было безумием, чистым безумием. Но он хотел снова ее повидать. Он должен ее добиться любым путем. Такого вызова ему еще никто не бросал — даже на ринге.

Итак, он поехал в Селсдон, раздумывая о том, позвонить ли ему в дверь дома номер 12 по Севеноукс-авеню и не окинет ли его злобным взглядом та иностранка, которая открыла ему дверь в прошлый раз, а может, ему лучше подождать на улице, в надежде, что Перл не усидит дома в такой шикарный вечер. Он все еще находился в нерешительности и уже дважды заворачивал на Бэджер-драйв-авеню, параллельное Севеноукс, когда вдруг, кого бы вы думали, он увидел — Перл собственной персоной, быстрой походкой идущую к своему дому.

Он медленно повел машину за ней следом. На ней было легкое летнее платье, настолько короткое, что позволяло разглядеть ее красивые ноги, в руке она несла плащ и зеленую сумочку под змеиную кожу, а ее золотистые волосы были распущены по плечам, и во время ходьбы они тяжелой волной раскачивались из стороны в сторону. Немногие женщины в коротких юбках выглядят так красиво со спины. Она выглядела прекрасно. Он сказал самому себе, спокойнее, Божок, будь поласковей, не спугни ее.

Но как тут быть поласковей, когда ловишь ее вот так неожиданно? Если он не придумает сейчас, что сказать…

И он придумал. Он сказал:

— Привет, Перл! Могу я тебя подвезти?

Да, подход, видимо, был снова не тот, он и на этот раз промахнулся, потому что она вздрогнула, словно ее кто иголкой уколол, и уставилась на него круглыми от испуга глазами: казалось, она готова бросить плащ и пуститься наутек.

— Спокойнее, — сказал он. — Я просто проезжал мимо и увидел тебя. И решил остановиться — спросить, как ты поживаешь.

Испуг в ее глазах сменился холодом. Она отвернулась и, не говоря ни слова, пошла вперед. Он последовал за нею, медленно ползя вдоль тротуара и стараясь не отставать.

— Послушай, — сказал он. — Я ведь не прокаженный и не сифилитик. Я же попросил у тебя прощения. Неужели не можешь просто постоять и поговорить?

Она продолжала идти вперед. Авеню было длинным, и, слава богу, у тротуара не стояло машин.

Он сказал:

— Я завтра уезжаю. Меня некоторое время не будет. Еду во Францию.

— Прошу вас, отстаньте, — сказала она. — Отстаньте от меня. — У нее словно перехватило дыхание.

И как раз в этот момент появилась машина и громко загудела, потому что Годфри ехал против движения. Чей-то голос крикнул: «Идиот проклятый», и машина, огибая их, проехала мимо. Годфри прибавил скорость и пронесся вперед, а потом выключил мотор, вылез из машины и вернулся назад к ней.

Она шла ему навстречу и вдруг остановилась. Солнце уже село, но было еще совсем светло и улица пустовала. Откуда-то доносился шум газонокосилки, да где-то лаяла собака, вот и все. Она снова пошла вперед, и расстояние между ними начало сокращаться. Она сделалась белее полотна. И тут она посмотрела на дом, с которым почти поравнялась, и в одно мгновение шмыгнула и открыла калитку.

— Устричка! — крикнул он. — Ради бога! — Одним прыжком он догнал ее и ухватил за локоть. Он почувствовал тепло ее руки, но она вырвалась, рукав треснул, и она бегом помчалась по дорожке и стала барабанить в дверь дома.

Друзья часто говорили Годфри, что на ринге он не умеет вовремя остановиться. Но теперь-то он сумел. Дело решил разорванный рукав. Потому что из любой заварушки можно выкрутиться, если иметь голову на плечах, но при разорванном рукаве шутки плохи. Им только стоило снять трубку, набрать номер. И тогда его песенка будет спета.

Поэтому до того, как дверь отворилась, он бросился назад к машине, завел мотор, на всей скорости повернул за угол, надеясь, что никто не заметил его номера, — в противном случае ему грозила неприятность и от леди Воспер.

Они провели в Каннах в общей сложности три недели, а что касается тренировок перед боем с Бобом Сандерсом, то он не делал ничего, решительно ничего. Половину времени Флора больная пролежала в постели, поэтому он нашел себе девочку по имени Франсуаза и, проводя таким образом время, оказался неподготовленным перед предстоящим боем из шести раундов по три минуты каждый против проворного южанина из Рединга, подающего большие надежды. И Годфри надеялся, что сумеет окончательно выкинуть Перл из головы, а его дружки из команды Роба Робинса говорили, что, хотя Сандерс и умеет боксировать, ни его левая, ни его правая не настолько уж опасны.

Приближался день матча, и у него оставалась всего неделя усиленной тренировки, но он был вполне в себе уверен — он никогда окончательно не терял формы, до такого в жизни не доходило, и он весьма энергично принялся за Сандерса. Но если его дружки по боксу считали, что у Сандерса слабый удар, они просто никогда не встречались с ним на ринге. К четвертому раунду, вместо того чтобы загнать Сандерса в угол, он сам там очутился, и старый шрам над бровью начал кровоточить, а губы вспухли и стали как у негра. Под конец победу присудили ему, что было на руку леди В., которая сидела в первом ряду и поставила на него 100 фунтов, но победа была столь неубедительной, что зрители шикали и кричали, выражая свои симпатии противнику Годфри.

На следующий день он чувствовал себя совершенно измотанным впервые с тех пор, как он дрался с Кармелом, его так разукрасили, что он проклинал себя за неосторожность и с тревогой ощупывал лицо, желая убедиться, не поможет ли легкий массаж вернуть ему прежний вид. Больше всего его бесило, что ему попортили лицо, и в какой-то мере он винил в этом леди В.: это она соблазнила его поездкой, и он недостаточно тренировался. Они несколько раз повздорили не по поводу его изувеченного лица, конечно, ссоры всегда возникали по совсем незначительной причине — но, к своему удивлению, он обнаружил, что она стерпела от него такую дерзость, за которую несколько месяцев назад выгнала бы его тут же, без недельного предупреждения, Явное свидетельство перемены: она нуждалась в нем и не могла больше этого скрывать. Они поехали на три недели в Меррик-Хауз — и нельзя сказать, чтобы против его желания, потому что он и думать не хотел о свидании с Перл, пока не придет в себя, но, когда они туда приехали, Флора снова разболелась, и он волей-неволей оказался у нее на положении сиделки.

И тем не менее он стал проникаться к ней невольным восхищением. Больная или здоровая, она все равно была славным товарищем и нуждалась в его поддержке. Он мог рассмешить ее, когда ей было вовсе не до смеха, а ему нравилось, что ее смешат его шутки. Частенько ему удавалось заставить ее поесть, когда у нее не было аппетита. Местный врач не раз, навещая ее, безнадежно качал головой, а она продолжала пить, вливая в себя спиртное, как в бочку, и дымить сигаретами, как электростанция в Баттерси; а чуть ей становилось получше, она сейчас же отправлялась в ту или иную увеселительную поездку.

Он знал, что без него она станет тосковать.

В Меррик-Хаузе он поймал Мариам в один из ее визитов за тем же занятием. На этот раз она снимала со стены в оружейной комнате две небольшие картины. Он застал ее за этим делом чисто случайно и притворился, будто не заметил, но, немного поразмыслив, решил не рассказывать леди Воспер.

Флора выздоровела, и они вернулись в Лондон. Лето — не сезон для бокса, во всяком случае для такой мелкой сошки, поэтому Годфри держался за свое тепленькое местечко и потихоньку убеждал Флору помочь ему осенью. Порой у него являлось подозрение, что она ведет с ним хитрую игру, прикидывается, что поможет, а на самом деле заботится лишь о том, как бы не потерять своего шофера.

За это время он много передумал о Перл. Никак не мог успокоиться, будоражил себя думами о том, какой она может оказаться.

И вот в один из жарких вечеров, отвезя Флору на партию в бридж и имея в своем распоряжении три свободных часа, он вернулся обратно в квартиру и переоделся в свой новый лимонно-желтый твидовый пиджак и темно-синюю рубашку, надел светлый шелковый галстук. Остановившись у светофора на пути в Селсдон, он подумал, что вид у него о'кей, да и многие женщины бросали на него взгляды, подтверждая, что вид у него о'кей. Следы, оставленные боем с Сандерсом, исчезли: все прекрасно зажило, остался лишь тот шрам над бровью после боя с Кармелом, но и его он научился скрывать — брал у леди Воспер карандаш для бровей и закрашивал шрам так, что он становился еле заметным.

По пути он купил большую коробку шоколада. Конфеты — хорошее извинение за лобовую атаку, и уж, конечно, прошло столько времени…

Дверь открыл мальчик лет четырнадцати, с любопытством высунул свой нос, словно ждал кого-то другого. Годфри явился для него разочарованием.

— Перл дома? — Он был сама вежливость.

Мальчик уставился на него, курчавые волосы были чернее дегтя. — Она здесь больше не живет.

— Что?

— Перл здесь больше не живет, она вышла замуж.

Годфри смотрел на него, открыв рот, словно рыба, выброшенная на берег. Пока еще не нокаут, держись на ногах, но жди удара гонга, чтобы передохнуть.

— Вышла замуж? Не может быть.

— Две недели назад, во вторник.

— Не может быть. За кого же?

— За мужчину. — Мальчик хихикнул.

— Ясное дело. Как его зовут?

— Энджелл.

— Энджелл[6]?

— Ну да, как те, что летают по небу.

— Лесли! — позвал голос. Голос той женщины, мачехи Перл. — Кто это там?

— Мужчина. Спрашивает Перл.

— Ее здесь нет.

— Я ему сказал. — Дверь стала закрываться. Лесли сейчас исчезнет.

— Подожди, — сказал Годфри и, порывшись в кармане, выудил полкроны. — У тебя есть ее адрес?

Мальчик посмотрел на полкроны, а затем на стоящую у тротуара машину. — Скажу за пять шиллингов.

Годфри с удовольствием бы стукнул паршивца головой об дверь, но та женщина могла появиться в любую минуту.

— Ладно.

Мальчик протянул руку.

— Сначала заплатите.

Вне себя от бешенства Годфри вынул два шиллинга и шестипенсовик и подал мальчишке.

— В Лондоне, — сказал мальчик.

— Что? Не пойдет. Где в Лондоне?

— Кадоган-Мьюз. Номер забыл. На углу. В самом Вест-энде. Шикарный дом.

— Какой номер?

— Лесли!

— Иду…

Словно уклоняясь от удара, парень быстро втянул голову в дверь и захлопнул ее перед самым носом у Годфри.

Маленький Божок так и замер на месте, раздумывая над тем, не вышибить ли дверь. Но он бы попортил ботинки, самые лучшие, из мягкой кожи, которые Флора купила ему на Бонд-стрит. Оглянулся — никого вокруг не было. В соседнем палисаднике он приметил цветочный горшок с попорченным мошкарой папоротником. Перегнувшись через изгородь, он схватил горшок, а затем измерил на глаз расстояние, отделявшее его от тротуара. Быстро нырнул в машину, завел мотор, вылез из машины и с размаху залепил горшком в окно, выходящее на улицу. Страшный грохот нарушил тишину летнего вечера, и, прежде чем все окно разлетелось на мелкие кусочки, он уже сел в машину и, дав полный газ, умчался прочь.

Он чувствовал себя скверно, как чувствовал себя часто только на ринге. Он готов был налететь на первую встречную машину и разбить ее к чертовой бабушке. У него так и чесались руки вылезти из машины в Перли и затеять драку с любым полицейским. Или пошляться с тем парнем, как он шлялся в Бирмингеме, ломая киоски и разбивая окна в автобусах. Или подцепить где-нибудь девку. Он гнал машину домой и получал от водителей встречных машин вслед столько крепких словечек, сколько никогда прежде не получал, и специально держал открытым окно, чтобы отводить душу, ругаясь в ответ. К счастью, аварии не произошло, ни единой царапины или помятого бампера. Он остановился на Уилтон-Кресчент, но все места, черт бы их побрал, были заняты — поэтому ему пришлось припарковаться метрах в двухстах от дома и идти обратно пешком. Ввалившись в квартиру, он так хлопнул дверью, что чуть не рухнула дымовая труба. Вошел в гостиную, зажег все огни и, упав на диван, задрал ноги в дорогих ботинках из мягкой кожи и вытер их о шелковую подушку, взглянул на опостылевший ему потолок и пожелал, чтобы он на него сейчас обрушился.

Не так-то просто было Маленькому Божку дать выход своим чувствам. Рядом с ним, только руку протяни, стояла полная бутылка виски, стакан и два сифона, но Маленький Божок не пил. К его услугам были и сигареты, и чего только не было, но Маленький Божок не курил, разве что только после любви; когда Маленький Божок приходил в бешенство, у него руки чесались что-нибудь разбить.

Спустя немного он встал с дивана и начал листать телефонную книгу. Он насчитал в ней тридцать четыре Энджелла — целая свита небесных ангелов, но лишь один из этих тридцати четырех проживал на Кадоган-Мьюз. Кадоган-Мьюз, 26, Юго-восточный район, У. Дж. Энджелл, телефон 331-9031. Годфри уставился в книгу, казалось, его взгляд готов был испепелить ее, а затем разыскал путеводитель по Лондону. Кадоган-Мьюз совсем близко отсюда, всего в десяти минутах ходьбы. Десять минут ходьбы, и он может разнести в щепы этот дом. Разрушить его до основания. Войти, силой ворваться в дверь, увидеть ее и затем разнести к черту этот счастливый очаг. Мистер и миссис Энджелл, отправить их обоих прямым сообщением в рай. Оставить на ковре два окровавленных трупа, а затем заехать за Флорой и отвезти ее домой после бриджа.

Но тут и в самом деле было пора за ней отправляться, и у него не осталось времени даже на то, чтобы во всех деталях насладиться этой драматической картиной. Машинально, перед тем как покинуть гостиную, он снова взял телефонную книгу и набрал номер 331-9031. Раздалось четыре гудка, прежде чем ответил мужской голос. Годфри повесил трубку и пошел заводить машину.

На следующий день он повез Флору в Брайтон, так что прошла целая неделя, прежде чем у него снова нашлось свободное время. Это была суббота, и он отправился пешком посмотреть на Кадоган-Мьюз. Район был довольно шикарный, примерно такой же, как Уилтон-Кресчент, и дом 26 стоял на углу, как ему и сказал мальчишка. Может, здесь когда и находились конюшни[7], но это было в те времена, когда с лошадьми обращались лучше, чем с людьми. И дом № 26 был побольше других. Она не вышла замуж за первого попавшегося, вроде того краснорожего типа, что был с ней на танцах. Она вышла замуж за деньги, за какого-нибудь тонконогого педика с визгливым, как пружины матраса, голосом.

Годфри оперся о стену дома напротив и сунул в рот жевательную резинку. Он жевал целых полчаса, но так и не увидел никакого движения в доме № 26. Вся шикарная публика разъехалась на уик-энд по своим загородным коттеджам. Лишь изредка появлялся одинокий прохожий или кто-нибудь выходил из соседнего дома и укатывал на своем сверкающем лимузине. Но в интересующем его доме не было заметно никакого движения.

Он выплюнул жевательную резинку и вложил новую. Он уже с возмущением готов был оставить свою затею и уйти, когда из дома № 26 вышел пожилой толстяк в необъятном пиджаке и двинулся в сторону Кадоган-сквера. Только и всего, но это вселило надежду, и Годфри решил подождать еще немного. Действительно, через полчаса толстяк вернулся обратно, и на этот раз Годфри получше разглядел его лицо и понял, что где-то с ним уже встречался. То ли его портрет был в газетах, то ли его показывали по телеку, а может, он видел его на каком-нибудь боксерском матче. И пока Годфри шел обратно к Уилтон-Кресчент, имя Энджелл казалось ему все более знакомым.

В понедельник к вечеру он предпринял новую попытку. На Кадоган-Мьюз не было ни одного магазина, где можно было бы что-нибудь разузнать, и поэтому он направился прямо к дому № 24, позвонил в дверь и спросил мистера Энджелла.

Одетый по последней моде, словно из магазина на Кингс-роуд, парнишка открыл ему дверь.

— Мистер Энджелл? — переспросил он и посмотрел на Годфри таким взглядом, будто перед ним был не человек, а грязь. — Следующий дом.

— Понимаете, мне нужен молодой мистер Энджелл. Не старик.

— Следующий дом, — повторил тот. — Номер 26. — И захлопнул дверь.

Годфри сплюнул на порог и попробовал позвонить в дом № 22. В доме № 22 и слыхом о таком не слыхали. Поэтому, обдумав ситуацию, он пошел к дому на противоположном углу, № 37.

Женщина. Костлявая, подкрашенная, из кожи вон лезет, чтобы выглядеть молодой, хотя с молодой ее теперь спутает разве что слепой.

— Мистер Энджелл? Это напротив. Вон тот белый дом.

— Мне нужен молодой мистер Энджелл. Не старик.

— Молодого там нет — и старого тоже. Там живет мистер Уилфред Энджелл.

— Такой… полный джентльмен?

— Да.

— А я думал, там живет еще и молодой.

— Нет, там живет только он сам и его жена. Он совсем недавно женился.

Годфри в изумлении уставился на нее и что-то пробормотал сквозь жвачку. А потом в тот момент, когда он повернулся уходить, у женщины вдруг родилась мысль.

— Вы, наверное, ищете его слугу, не так ли?

— Простите?

— У него был раньше слуга по имени Алекс Джонс. Три месяца назад он его рассчитал. Высокий такой парень с темной шевелюрой и женообразной походкой.

К счастью, она не расслышала ответ Годфри, но вид у него, по-видимому, был не слишком любезный, потому что она поспешно захлопнула дверь. Маленький Божок остался в одиночестве, один со своими мыслями на раскаленном тротуаре под палящими лучами солнца.

Да, это многое меняло. Это меняло его представление о ней. Ее замужество с этим толстым богатым стариком. Он едва поверил своим ушам. Правда, выйди она замуж за богатого и молодого, это было бы намного хуже.

Он-то думал, что она не такая, как все, более недосягаемая, цветок среди сорной травы. А она оказалась ничуть не лучше других. Она отвергла его из-за тощего кармана и продалась жирному торговцу со здоровой мошной. Когда он представил себе, как этот толстяк ее лапает, у него мурашки забегали по коже и перед глазами поплыли красные круга.

Но, с одной стороны, уж лучше такой, чем молодой. Несколько месяцев назад она чуть не стала подружкой Маленького Божка. Он подцепил ее на танцах и подвез домой. Потом она пошла с ним в Мэнор-Плейс Батс на правах его знакомой девушки, сидела там и наблюдала, как он боксирует.

Но она не пожелала Маленького Божка, несмотря на всю его мужественность, огонь, сжигавший его; нет, она предпочла выйти за старого тяжеловеса, который мог покупать ей драгоценности и манто из норки. Сучка. Разбогатевшая, зазнавшаяся сучка.

Спустя несколько дней Годфри рассеянно разглядывал картину с изображением Венеции, висевшую в холле в Уилтон-Кресчент, и вдруг припомнил, где он раньше видел этого толстого господина. Несколько месяцев назад этот толстый господин заходил к леди Воспер, остановился перед этой самой картиной и долго ее разглядывал. Годфри открыл ему дверь; толстяк был в костюме, напоминавшем шахматную доску, и с букетом красных роз в руках. В тот день Флора как раз вышла из клиники.

И вот в один из вечеров, когда они играли вдвоем с Флорой в карты, он окольным путем заговорил с ней об этом, и она объяснила, кто такой мистер Энджелл.

— Тот парень, с которым я был, — беспечно сказал Годфри, хотя на душе у него кошки скребли, — говорил мне, будто мистер Энджелл женился на молодой девушке, которая ему в дочери годится. Неужели правда?

— Правда. На какой-то провинциалочке, неожиданно ее где-то подцепил. Седина в бороду, бес в ребро. В прошлом месяце я была приглашена на прием, где он представлял друзьям свою застенчивую невесту.

— Когда это было? Я вас туда не возил!

— Нет, это случилось после нашего возвращения из Канн. Я поехала на такси, а ты в это время был в своем тренировочном зале. Твой ход! Бью валетом и выхожу из игры.

Годфри подсчитал оставшиеся на руках карты. — А сколько, по-вашему, ему лет?

— Кому?

— Этому Энджеллу.

— Да, должно быть, что-нибудь под пятьдесят. Конечно, она довольно хорошенькая, приятная, скромная такая. Очень робела на этом приеме. Интересно, на что она польстилась? Все его знакомые были просто потрясены, уверяю тебя.

— А раньше он был женат?

— Кто, Уилфред? Господи, конечно нет. Все считали его педерастом.

Маленький Божок наблюдал, как Флора снова начала сдавать колоду. Каждому по семь карт. Сдавая, она била каждой картой по столу. Руки у нее были сильные с тонкими длинными пальцами, а ногти покрыты оранжевым лаком.

— Представь, это случалось и раньше, — сказала она.

— Что?

— Старому педерасту все приелось, и он дает отставку своим мальчикам и женится, чтобы остаток дней прожить, как все остальные.

— Вы думаете, этот Энджелл тоже такой?

— Кто знает. Возможно, он всю жизнь был Дон-Жуаном и действовал втихую… Хотя я едва могу в это поверить, при его-то комплекции. Да и, кроме того, слишком он дрожит над своими деньгами.

Впоследствии Годфри думал, надо же такому получиться. Два года назад он был напарником на тренировках у Элфа Мэнтона, до тех пор пока Элф не добился крупной победы, а в сентябре Элф собирался ехать в Бостон, чтобы встретиться с Джо О'Коннором, и он думал, что ему удастся уговорить Бингхэма, своего менеджера, взять для трехдневной тренировки одного из своих напарников. Дело было очень заманчивым, и, если бы выбор пал на Годфри, он бы навсегда оставил Флору и, возможно, выкинул бы из головы Устричку и мысль о том, что у нее там внутри, нет ли в самом деле жемчужины.

Но Бингхэм поводил его за нос, не сдержал слова, и в конце концов дело не выгорело. Годфри еще больше пал духом. Робинс был человеком бесполезным, и деваться ему было некуда, а он уже приближается — совсем недолго осталось — к самому своему расцвету и ждать до бесконечности не может. Ему нужен такой менеджер, который бы пользовался авторитетом, настоящий антрепренер, а не какой-то там толкач, который торчит у себя в конторе и ждет, когда ему все преподнесут на блюдце, а сам ни с места.

Итак, он остался при Флоре В., и у него не намечалось никаких боев, разве что в октябре, когда Робинс пытался — и до сих пор неудачно — что-нибудь организовать. И тогда он стал все больше задумываться об Устричке и о жемчужине внутри раковины. Думал он также и о У. Дж. Энджелле, эсквайре, который увел у него из-под носа девушку. И об адвокатской конторе «Кэри, Энджелл и Кингстон», где тот работал. И о доме № 26 по Кадоган-Мьюз, находящемся совсем поблизости от квартиры Флоры. И ломал себе голову над тем, как ему туда проникнуть. Как бы вмешаться в их жизнь, сделать так, чтобы содержимое в котле бурлило или хотя бы подогревалось на медленном огне, с тем чтобы рано или поздно Маленький Божок смог бы насладиться его вкусом.

Глава 6

Стряпчие по роду своей деятельности, благодаря определенным привычкам, а часто по характеру — народ осторожный. Сама сущность их профессии заставляет их тщательно рассмотреть со всех сторон сделку или какую-либо акцию, прежде чем заключать сделку или осуществить акцию, чтобы во избежание возможных ошибок принять меры предосторожности. Ни один хороший стряпчий не одобрит завещания, если оно не предусматривает любые, могущие возникнуть осложнения, способные нарушить указанные в нем условия. Ни один стряпчий не может оформить право на владение домом или земельным участком без «расследования» предыдущих подобных операций, в противном случае он рискует навлечь на своего клиента неприятности и заставить его потерпеть убытки, когда уже будет поздно, — покупка будет совершена. Быть оптимистом — никогда не входило в обязанности стряпчего. Он не имеет права подумать: «Нет, это ни коим образом не может случиться». Ему надлежит думать так: «А что еще может случиться?»

Поэтому вполне естественно, что профессиональная привычка становится характерной особенностью поведения человека. Кого чаще всего встретишь с зонтиком в солнечный день, как не того же стряпчего?

Но несмотря на все сказанное, удивительно, что эта привычка к сверхосторожности, накрепко усвоенная, прочно укоренившаяся и ставшая почти прирожденной, тем не менее не оказывает столь значительного влияния на их частную жизнь, во всяком случае, не больше других привычек. Время от времени в психической сфере человека возникают какие-то подсознательные бунты, приводящие к тому, что ранее осмотрительный стряпчий предпринимает шаги, на которые человек, по природе своей менее осторожный, никогда бы не отважился. История дисциплинарного комитета Общества юристов полна примеров такого порядка. И некоторые из наиболее известных бунтовщиков прошлого начинали свою карьеру с юриспруденции.

Уилфред Энджелл не признался бы, разумеется, даже самому себе, что женитьба на Перл Фридель, довольно безвестной девушке более чем в два раза его моложе, явилась с его стороны неосторожным или опрометчивым шагом. Естественно, он шел на известный риск, но разве любой человеческий поступок не связан с риском? А рассуждая логически, в этом его шаге было и немало преимуществ. Ему нужна была жена. В этом году, правда без особой охоты, он пришел к такому заключению, хотя и не совсем по тем соображениям, на которые намекал ему Матьюсон. Преимущества социального и домашнего порядка были вполне очевидны. Молодая женщина куда более привлекательна, чем женщина его возраста, и, кроме того, она легче поддается воспитанию; ему не верилось, что он вообще смог бы ужиться с женщиной лет сорока шести. Да к тому же Перл напоминала ему Анну; причина чисто сентиментальная, но для него достаточно существенная. Она была наполовину еврейкой и поэтому могла лучше оценить любую сделку — все равно имущественную или брачную; а расследования, касающиеся ее личной жизни, осторожно проведенные Винсентом Бирманом, показали, что она хорошего здоровья, происходит из вполне респектабельной, хотя и небогатой, семьи, что она получила скромное образование с упором на хорошие манеры, что она любит музыку, особенно кларнет, и что для современной девушки поведение ее отличалось сдержанностью. Она не избегала общества молодых людей, но была разборчива. Она любила прелести жизни, вещи, которые можно купить на деньги, но обстановка в семье не слишком ее устраивала. Энджеллу казалось, что в его силах предоставить ей все — за исключением одного, — чего может пожелать разумная девушка.

Разумеется, в период ухаживания случались моменты, когда он начинал нервничать, когда его одолевали сомнения. Первый обед в его доме привел его в замешательство, ибо она прибыла раньше назначенного часа и он не успел рассказать гостям историю, которую придумал, чтобы объяснить ее появление. Тем не менее он поборол свое раздражение и отметил про себя, что она перенесла это, должно быть, для нее нелегкое испытание с предельным самообладанием. К тому же она была прехорошенькой, и хотя он не придавал этому особого значения, но находил в ней нечто чувственно-интеллектуальное, как в произведениях Родена.

После того обеда Энджелл недели три не предпринимал никаких дальнейших шагов. Он распорядился навести справки о финансовом положении Фрэнка Фриделя. Кроме того, счел правильной тактикой оставить ее на некоторое время в покое, с тем чтобы она начала опасаться, уж не бросил ли он ее совсем. Затем он пригласил ее на ленч в ресторан Ритц. На этой стадии знакомства неизбежно приходилось тратить какие-то деньги, и после тщательного обдумывания он пришел к выводу, что подобный обед окупается: обстановка производила глубокое впечатление, да и цены не были чрезмерно грабительскими.

В ресторане они беседовали и он впервые дал ей понять, что она его по-настоящему заинтересовала, что для него это не случайное знакомство. Он рассказал ей о своей деловой интересной жизни, о том, как он преуспевает, но намекнул, что жизнь его в какой-то степени лишена опоры, близкого человека, у которого можно найти дружескую поддержку и понимание.

На его взгляд, он прекрасно изложил все эти обстоятельства, как и полагается занимающему столь высокое положение важному человеку.

Она не выказала удивления и никак не отреагировала — словно это ее нисколько не касалось, — и, возможно, именно на этой стадии он чуть было совсем не бросил свою затею. Под конец ленча он сильно вспотел, весь был переполнен сомнениями, и они расстались, не условившись о следующей встрече. Как он сказал тогда Матьюсону после осмотра: его жизнь в настоящее время текла гладко и не осложнялась никакими проблемами. А разве теперь он не собирается совершить те самые вещи, за которые так высмеивал других? Даже если он не испытывал к этой девушке никакого полового влечения, в их отношениях все равно присутствовал некий элемент секса — от природы никуда не денешься. И какой бы уравновешенной она не казалась теперь, с годами она могла стать более темпераментной, трудной или — что хуже всего — чересчур расточительной, а ее ведь не уволишь, как он уволил Алекса. Придется быть готовым ко всяким «сценам». И хотя она, возможно, сумеет при ее благоразумности экономно вести хозяйство, ее содержание неизбежно обойдется ему в гораздо большую сумму, чем она сумеет сберечь, — если учесть траты на наряды, духи, парикмахеров, да и отпуска. Может, ей даже захочется иметь машину.

Он подумал о тех картинах, которые мог бы приобрести на эти деньги, о мебели, гобеленах, скульптурах. Еда, если они будут питаться вне дома, обойдется ему вдвое дороже (или уж во всяком случае в полтора). Всего несколько месяцев назад он с презрением думал о Матьюсоне, его увядшей жене и двоих его детях-школьниках. А на что он сам теперь решается?

Но факт остается фактом: он непрерывно богатеет. И если эта сделка с Восперами в конце концов выгорит, состояние его еще больше увеличится. Перл Фридель будет еще одним приобретением. Если она и проживет с ним всю жизнь, вряд ли она обойдется ему дороже одной картины Руо[8]. Даже при скромных прихотях она может стоить ему одного Гварди[9]. Да и вообще он не потратит на нее больше, чем на пару кресел Людовика XV. В ответ она будет испытывать к нему благодарность за то, что он вытащил ее из толпы; он получит ее дружеское отношение, когда будет в нем нуждаться, и, возможно, даже искреннюю привязанность. У него появится собеседница за столом, которая быстро все схватывает и уже многому научилась; его семейное положение не будет больше вызывать сомнительных кривотолков в обществе. И, разумеется, она по-прежнему напоминала ему Анну.

К сожалению, сделка с Восперами все еще висела в воздухе. Старый Холлис не советовал лорду Восперу подписывать соглашения, больше из принципа, в этом Энджелл не сомневался, а не потому, что разобрался в существе дела. Клод же Воспер воспользовался этим советом, ибо он избавлял его от необходимости принять собственное решение. Человек по натуре колеблющийся, Воспер явно нуждался в деньгах, но, видимо, считал, что некоторая затяжка может привести к более выгодным условиям. Фрэнсис Хоун, Энджелл, Симон Порчугал и остальные решили не повышать предложенной цены: это могло только вызвать подозрения, что за сделкой скрывается какой-то подвох.

Но тянуть бесконечно тоже нельзя. Тайная новость могла стать явной. Сделка вот-вот могла провалиться. Занимаясь делами фирмы, играя в бридж в своем клубе или в избранных частных домах, ухаживая за Перл, посещая аукционы Сотбис, поглощая огромное количество питии и давая гроши на чай официантам, — посреди всех этих занятий Энджелл мучительно раздумывал над тем, есть ли шансы, что сделка состоится, и сколько он на ней заработает. За последние два месяца он лишь раз видел Флору Воспер и не заметил в ней никаких перемен. Порой тревожное чувство шевелилось у него в душе: а вдруг он неверно истолковал прогноз Матьюсона или сам Матьюсон ошибся? Но попытка уточнить это у Матьюсона ничего не дала. И он не мог без приглашения снова посетить леди Воспер. Помимо того патологического отвращения, которое он испытывал ко всякого рода болезням, такой визит явился бы просто тактической ошибкой. Он подумывал о том, не встретиться ли с дочерью леди Воспер, Мариам; но с нею он не был знаком, только раз мельком ее видел; это привлечет еще больше внимания, нежели посещение матери.

Как-то сидя за обедом в своем клубе и поглощая двойную порцию бифштекса, Энджелл прислушивался к разговору двух молодых людей: один из них был архитектор, а другой — специалист по планировке участков. Они рассуждали о том, что правительство скоро приберет к рукам земельные участки в Суффолке для строительства там нового города-спутника. Разговор их окончательно его расстроил. И он вернулся к мыслям о Перл — символизирующей для него нечто радостное в этом мрачном, безрадостном мире.

Фирма «Интернешэнел» по прокату автомобилей в ответ за оказанные им кое-какие услуги и за советы предоставляла в распоряжение Энджелла машину со скидкой в 50 процентов, и вот в один из прекрасных воскресных июньских дней он взял напрокат «принцессу» с шофером и пригласил Перл прокатиться за город. Они совершили поездку в Оксфорд и посмотрели колледж, в котором учился его отец, и он объяснил ей, как война помешала его учению. Он старался говорить увлекательно, а когда он старался, у него это получалось. На нее произвели впечатление его острые язвительные суждения, его культура, широта его кругозора, его искушенность в жизненных вопросах. Нередко она тотчас признавала правоту его взглядов, хотя ей самой не хватило бы ума до многого додуматься. Ей хотелось быть такой же умной, как он.

По дороге домой они заехали в знаменитый ресторан на берегу реки и неторопливо пообедали. Тут-то, вскоре после захода солнца, он сделал ей предложение.

Она долго молчала, и Энджелл с некоторым нетерпением ждал, в какой форме она выразит свое согласие.

Наконец она сказала:

— Уилфред — я никогда вас так раньше не называла, правда? — И она смущенно рассмеялась. — Уилфред, это просто чудесно, что вы делаете мне предложение. Честное слово, чудесно.

Он знал, что это так, но едва ли удобно это подтверждать.

— Просто замечательно с вашей стороны, но, Уилфред, я вас не люблю…

— А что такое любовь? Привязанность, дружба, товарищеское отношение. Вы питаете ко мне хотя бы что-то подобное?

— Да, в какой-то степени. Я чудесно провожу с вами время…

— И впереди еще много чудесного. Вы видите, какую я веду жизнь.

— Но разве… разве для супружеской жизни этого достаточно?

— Вы имеете в виду физическое желание? — Он взял оплетенную бутыль с вином, но она оказалась пустой. — Это уже нечто другое. Едва ли я могу ожидать такое от вас — для этого еще слишком рано. Во всяком случае, я не требую от вас подобных чувств. Это уже будет зависеть всецело от вас.

Она нахмурила брови и посмотрела в окно на реку. В тени под деревьями стелился туман, оседая после знойного дня. В последние встречи она предчувствовала, что скоро последует предложение, но все еще отказывалась этому верить. Как если бы тебе предложили место управляющей отделом в магазине Эванса: весьма лестно, но при этом будешь ли ты по-прежнему принадлежать самой себе?

— Что вы хотите сказать — всецело от меня? — спросила она.

— Ну, вы же знаете, как устраивались свадьбы в прежние времена. Родители подыскивали мужа или жену для дочери или сына, следуя общим принципам. И человек вступал в брак часто с неразбуженными чувствами. А затем нередко случалось, что супруги влюблялись друг в друга. Вы не поверите, сколько счастливых браков было заключено таким образом.

— Вы хотите сказать…

— Разумеется, наш случай иной. Мы уже не раз встречались и питаем друг к другу симпатию. Мне кажется, мы вполне подходим друг другу. Вы можете мне многое дать. И я вам тоже могу дать многое. Мы взаимно дополняем друг друга. Остальное может прийти со временем.

— Вы хотите сказать, что любите меня, — сказала она. — Или не любите? Я не могу понять…

Энджелла рассердила прямота, присущая ее возрасту. Она не оставляла места никакому подтексту, никаким нюансам. Все нужно называть своими именами, чуть ли не по слогам.

— Разумеется, в этом есть, если хотите, любовь. Но я предлагаю вам в первую очередь и прежде всего брак на товарищеских условиях. Супружество, построенное на взаимном интересе. Физическое влечение может стать составной его частью, а может и не стать.

В ресторане зажглись огни. Ему показалось, что она покраснела. Ее шея над тонким белым свитером, облегающим грудь, покрылась красными пятнами. Энджелл допил вино. Он так и знал — следовало заказать вино 59-го года, а не 63-го, 63-й год стоил на 15 шиллингов дешевле, но разница в качестве была куда большей, чем разница в цене.

Перл сказала:

— Я, право, не знаю, что и ответить. — Она беспомощно взглянула на официанта, остановившегося у их стола.

— Ликер для мадам? Контро?..

— Нет, нет, — Энджелл раздраженно отмахнулся.

— По правде говоря… — сказала Перл, — я обожаю ликеры, Уилфред.

— А, ну тогда… Официант!

— Да, сэр?

— Мисс Фридель хочет… что вы предпочитаете?

— «Крем де мент», пожалуйста.

Энджеллу едва удалось скрыть неудовольствие.

— «Крем де мент», а мне, пожалуй, брэнди.

В последовавшей затем тишине Перл терла свои запястья — ей было жарко в свитере.

— Я никогда не думала, поистине никогда не думала, мы встретились в самолете… Мне это и в голову не приходило… Вы никогда… никогда не были женаты?

— Нет, я когда-то был помолвлен… или почти помолвлен, но…

— Что же случилось?

— Все распалось. Я был помолвлен с девушкой, очень похожей на вас.

— Да, я помню, вы мне говорили.

Уилфред сказал: — Это, возможно, та тема, которую мне следует затронуть. С тех пор, как умерла Анна, я построил свою жизнь — как я уже сказал — на холостяцкий лад. Это, естественно, дало пищу всяким слухам. В наши дни вся жизнь настолько пронизана сексом, обилие рекламы и печатных изданий так воздействует на всех, имя Фрейда окружено таким почтением, что общественное мнение считает, будто без секса обходиться невозможно, даже если вы так предпочитаете. И потому что я так предпочитаю, потому что я содержал мужскую прислугу, люди распустили слухи, будто я гомосексуалист.

Вернулся официант с заказом.

Уилфред продолжал: — Лично я, разумеется, не придаю никакого значения подобной болтовне. Какая важность: пустые сплетни. К тому же в наши дни предубеждение против гомосексуализма почти исчезло, — а если разобраться, почему оно должно существовать? Но я решил, что на этой стадии нашего знакомства необходимо сказать вам со всей категоричностью, что я не отношусь к их числу.

— Я понимаю, — пробормотала Перл, от растерянности не зная, что сказать. — Благодарю вас за доверие.

Какое-то время оба хранили молчание. Перл потягивала сладкий напиток и чувствовала его приятно согревающее тепло. Ресторан выглядел элегантно и богато, еда и вино пришлись ей по вкусу. Она думала, стоит мне захотеть и я буду иметь все это, стоит только захотеть. И не нужно больше ездить в Лондон поездом 7.55 утра в любую погоду, в дождь и в солнце, зимой и летом, бороться за место, выходить вместе с тысячной толпой из вокзала «Виктория» и выстаивать в очереди на автобус, все утро проводить на ногах в магазине, получать за три с половиной шиллинга обед в столовой и снова стоять до конца дня так, что ломит спину, а затем, накинув пальто, снова выстаивать в очереди на автобус — и снова с тысячами других обратно на вокзал, бороться за место, снова автобусом до Кройдона или двадцать минут пешком, домой, в свою тесную спальню, либо сидеть внизу в гостиной в обществе Рейчел перед телевизором и слушать, как Лесли и Густав спорят друг с другом, или дерутся, или насвистывают, или готовят уроки, и Джулия грубит матери, и ее укладывают в постель, и отец с седой бородкой, исполненный спокойного достоинства, возвращается домой; потом, может, общество Хэйзел и Криса и какого-нибудь молодого человека, приглашенного для нее, электрика, или механика, или клерка, у которого отсутствуют всякие манеры и вкус. И эти руки, которые вечно тебя лапают. (Мысль об этом была ей сейчас особенно отвратительна.) Не ждать больше отпуска раз в году, не копить деньги для групповой поездки в Зерматт; не ломать себе голову над тем: покупать ли это алое шерстяное платье — подойдет ли оно также и для зимы; не советовать больше пожилым покупательницам, какие им подойдут духи, когда все равно это не сделает их моложе. Если я сейчас скажу «да», всю остальную жизнь я уже проведу по другую сторону прилавка. Словно буду возведена в высшее сословие.

И все же… Она посмотрела на мистера Энджелла, как она до сих пор называла его про себя. Чудовищно. Объем его груди, жилета. Интересно, какого размера он носит пижамы? А как он выглядит в ванне? Или в постели? Красивая голова — даже благородная, если смотреть на нее в профиль, и совсем не старый — сильный мужчина и, кажется, вовсе не тяготится своим весом. Может ли он быть великодушным? Его, наверное, можно будет приучить. Похудеет ли он? Его можно будет уговорить. Разумеется, никакой романтики тут не жди. Даже намека. Да никогда и не появится… И любить его она никогда не сможет, если любовь это то, что под ней подразумевается. Но может и к лучшему — освободиться от неприятных обязанностей, которые влечет за собой любовь. И каких неприятных, стоит только вспомнить Годфри.

Она знала, что станут говорить ее друзья. Перл? Да, я всегда считала ее снобом, но кто бы подумал. Просто авантюристка. А он совсем старик. Ну не старик, а средних лет. А ты его видела? Встречаются порой сорокалетние мужчины, от которых просто закачаешься. Но этот? Может, она и выходит замуж из-за денег, только придется ей за них поработать! Перл. Такая хорошенькая. Господи, боже мой, уж она-то могла бы найти себе партию получше!

Так они будут о ней судачить, но есть ли в этом правда? Выйти замуж за молодого инженера, или клерка, или владельца магазина, или учителя, что тут романтичного? Секс, да. Что-что, а это они ей все предлагали. По сути дела, они бросали ей это, словно какую-то приманку, от которой ее воротило. Все они — Маленькие Божки, каждый на свой лад, а это — Маленький Божок, подчиняющийся законам. Она вздрогнула.

— Вам холодно?

— Нет, нет, не беспокойтесь. — Перл быстро опустила глаза, чтобы он не заметил ее взгляда.

— Вам еще нет двадцати лет, — сказал он. — Исполнится лишь в мае. Тут, возможно, потребуется согласие ваших родителей.

— Ах, да. Все будет зависеть от отца. Я хочу сказать, только его касается моя судьба. Вам, видимо, нужно с ним познакомиться. В том случае…

— Разумеется, я бы очень хотел с ним познакомиться, Не могли бы мы встретиться с ним в субботу утром? Или мне прийти к вам домой?

— Нет… Я ведь должна его прежде предупредить, не так ли? Я должна его спросить. Но вначале…

— Официант, счет!

— Сию минуту, сэр.

— Но вначале, — продолжала она, — я… я должна решить сама.

Впервые за весь вечер Энджелл почувствовал дурацкую неуверенность, какую иногда испытывал на аукционе у Кристи, когда его заявка была последней, но аукционист еще не опустил молоток.

— Вы, возможно, захотите обдумать это день-два. Если…

— Да, я хочу обдумать. Обязательно… — сказала она, словно школьница, отпущенная с экзамена. — Это… серьезный шаг.

Официант принес счет, и Энджелл вынул из жилетного кармана очки для чтения и тщательно его изучил. Через минуту он снова поманил официанта.

— Мы заказывали только один кофе. Мисс Фридель не пила.

— Извините, сэр.

Поправка была внесена, и Энджелл нехотя вынул бумажник.

— Ваш отец, надеюсь, человек разумный.

— Мне кажется, да.

— И он желает своей дочери счастья и успеха в жизни.

— Ну, разумеется.

— Вас, может, смущает мой возраст? — вдруг спросил он, снимая очки. Глаза его смотрели довольно строго.

— Что вы, я бы не сказала…

— Дело в том, что каждый год сотни мужчин, которым за сорок, женятся на женщинах гораздо моложе себя. И статистика показывает, что в целом такие браки оказываются более прочными, чем те, где муж и жена одного возраста.

— Да, я знаю, такое случается. Я знаю девушку…

— Я верю, мы отлично поладим. — Он вдруг улыбнулся, и его лицо словно осветилось. — Я наблюдал за вами очень внимательно — не только ради себя, но и ради вас — и заметил, что нас радуют одни и те же вещи. Я верю, наше супружество будет скреплено дружбой. Я ведь очень занятой человек, и у вас будет достаточно свободного времени. Но, мне кажется, мы будем с полуслова понимать друг друга.

— Да… Да…

— Однако обсудите это с вашим отцом, прошу вас. И давайте назначим встречу. Мне бы хотелось поговорить с ним наедине. Не могли бы вы договориться обо всем сегодня?

— Он ляжет спать еще до моего возвращения.

— Позвоните мне завтра в контору. У вас ведь есть мой номер телефона. Мне бы очень хотелось с ним встретиться.

Он положил на стол несколько банкнот и монет, пересчитал монеты вторично и забрал два шиллинга обратно.

Затем спокойно стал ожидать, когда она соберет свои вещи и встанет из-за стола.

Больше они почти ни о чем не говорили. В машине по пути домой он сердился на себя за то, что не смог подыскать каких-нибудь более теплых и ласковых слов. Но его словарный запас был полностью исчерпан, и он не мог принудить себя произнести то, что завело бы его чересчур далеко или сделало смешным в ее глазах. Сидя с ней рядом на заднем сиденье машины, он взял ее руку в свою и держал так всю дорогу. Он чувствовал, что этого от него ждали. Она не высвободила руку и не отстранилась от него.

Встреча с мистером Фриделем оказалась для Энджелла весьма огорчительной.

Первое впечатление, когда он увидел мистера Фриделя и поздоровался с ним, было приятным: красивый солидный мужчина и лучше воспитанный, чем можно было заключить из донесения Бирмана. После пятиминутной беседы с ним острым натренированным чутьем опытного адвоката Энджелл, по-прежнему отдавая должное приятной наружности Фриделя, распознал в нем человека довольно робкого, который всю жизнь укрывался за фасадом строгой внушительной элегантности, отгораживаясь от назойливого любопытства и досужих суждений окружающих его людей. Стараясь произвести впечатление, он делался напыщенным, и его еле заметный акцент становился особенно явным, выделяя не те слова, и в его речи слышался говор то южных окраин Лондона, то Леопольдштадта. При первом взгляде на него казалось, будто человек этот рожден командовать другими, но спустя немного становилось ясно, что рожден он для того, чтобы командовали им.

И Энджелл не удержался от желания взять над ним верх; до известной степени Энджелл и сам страдал застенчивостью, но обладал большим умением скрывать ее от чужих глаз. Он понимал, что мистер Фридель пришел с целью присмотреться к нему и, может быть, даже отвергнуть этого богатого, но в других отношениях неподходящего супруга для своей молоденькой дочери. В течение пятнадцати минут Энджелл, расстегнув жилет и жестикулируя, заранее опроверг все возражения, которые мог выдвинуть мистер Фридель.

Тут Энджелл был в своей стихии; однако, к своему удивлению, выиграв главное сражение, он вдруг наткнулся на крайнее, очень огорчительное упорство в характере мистера Фриделя, которое, вполне возможно, было упорством человека слабого, но не делало его более легко преодолимым. Словно пловца, который тонет и в отчаянии цепляется мертвой хваткой за спасительную скалу, мистера Фриделя невозможно было сдвинуть с места. Условие, на котором он настаивал, заключалось в том, что, если Перл выходит замуж, вопрос о приданом должен быть решен до свадьбы. Он ничего не хотел для себя, твердил он, как будто хоть одному разумному человеку могло прийти в голову, что он имеет право требовать что-то для себя; но на «известном обеспечении для Перл» он настаивал.

Между ними произошел долгий дипломатичный разговор, в котором ничего не называлось своими именами, но был затронут целый ряд не относящихся к делу вопросов; в конце концов холодным и подавленным тоном Энджелл объявил, что не хочет вызывать недовольства и готов сделать своей будущей жене подарок в размере тысячи фунтов, хотя и уверен, что Перл наотрез откажется от них и даже будет весьма обижена. Мистер Фридель сказал, что не дело Перл решать этот вопрос и что сумма в десять тысяч фунтов, по его мнению, более подходящая. Торговаться, сказал Энджелл голосом, каким говорил на суде, в подобном деле низко и отвратительно, поистине даже оскорбительно, и мистер Фридель с ним согласился.

— Мистер Энджелл, должен сказать вам, я до сих пор в расстерянности от происшедшего. Перл… мне никогда и в голову не приходило, что Перл чувствует себя дома несчастной.

— И ее согласие выйти за меня замуж доказывает это?

— Ради бога, вы меня не так поняли. Но есть…

— И все-таки, вы именно это имели в виду, не так ли? Вы недооцениваете те преимущества, которые она обретает.

— О, преимущества, конечно, — взгляд Фриделя задержался на грузном теле Энджелла. — Но мы с вами уже далеко не молоды, мистер Энджелл.

— Сомневаюсь…

— Во всяком случае, разница между вами велика. А мы с вами знаем, что девушки, молодые девушки, романтичны. Они живут мечтой о встрече с каким-нибудь красивым молодым человеком и…

— Романтика длится недолго в двухкомнатной квартирке на Ноттинг-Хилл или в домишке пополам с соседями где-нибудь в Стрэтаме.

Мистер Фридель поглаживал бородку, стараясь держаться уверенно и независимо.

— Дело не в деньгах, которые вы пытаетесь уговорить меня положить на ее имя, — продолжал Энджелл. — Важно другое: те преимущества, которые она получает автоматически в качестве моей жены. Она станет настоящей леди…

— Я всегда делал все возможное, чтобы она стала настоящей леди.

— Со мной у нее гораздо больше шансов стать таковой, чем с каким-нибудь обсыпанном перхотью молодым человеком, зарабатывающим 25 фунтов в неделю.

Мистер Фридель взял свой плащ, который он повесил на позолоченную спинку стула из букового дерева. Сложил его вдвое и положил на сиденье, поскольку еще не собирался уходить.

— Ей придется от многого отказаться, мистер Энджелл. Я сегодня ночи не спал: все думал. Это означает, что она потеряет всех своих друзей, я хочу сказать, молодых друзей. Она может не обрести с вами счастья. Вы можете не обрести счастья с ней.

— Подобный риск существует в каждом браке.

— Мать ее погибла в аварии, когда Перл была еще ребенком. Это явилось страшным ударом. На линии Клэпэм — совсем небольшая авария, и она оказалась единственной жертвой. Помню, как я пришел домой после… после того, как ее опознал, и как я думал, что должен теперь стать моей маленькой дочке отцом и матерью. Я старался это сделать. Вот почему я и несу за нее особую ответственность.

— Весьма… похвально с вашей стороны, — сказал Энджелл. — Понимаю ваши чувства. Но именно потому, что я старше ее, я тоже чувствую особую ответственность.

— Что же касается обеспечения… — опять начал мистер Фридель.

Под конец они сошлись на сумме пять тысяч фунтов. И в этой атмосфере торговли, которая, как оба утверждали, была им весьма неприятна, к согласию самой Перл выйти замуж, которое она, по существу, еще не дала, они отнеслись как к факту, само собой разумеющемуся.

Бюро регистрации браков в Кэкстоне; среди приглашенных только необходимые свидетели; на следующий день небольшой прием на Кадоган-Мьюз, 26, на который Энджелл счел своим долгом пригласить леди Воспер. Вид ее ничуть не изменился, что, возможно, было ему даже на руку, поскольку виконт Воспер пока не подписал соглашения.

Медовый месяц в Париже. Правда, не совсем медовый. Энджелл изложил Перл свою точку зрения на их брак, как до, так и после свадьбы, и она согласилась с готовностью, которая его несколько уколола. Они остановились в тихом отеле неподалеку от Ронд-Пуант, где занимали две смежные комнаты. Они объединялись за завтраком на балконе, он — монументальный в своем черном шелковом халате, но, если не считать утренней трапезы, каждый держался на своей территории.

Она раньше никогда не бывала в Париже, и ей доставляли удовольствие осмотр достопримечательностей города, обычно без сопровождения Уилфреда, посещение концертов, обычно в его сопровождении, и рассматривание витрин магазинов. Она делала кое-какие покупки, но Уилфред старался не водить ее на улицу Фабург в предместье Сент-Оноре, поэтому большинство ее покупок были сравнительно недорогие. Когда же он был предоставлен самому себе, он изучал картинные галереи и выставочные залы и потратил на картину художника по имени Бонель, которая пока стоила совсем дешево и показалась ему хорошим капиталовложением, сумму гораздо большую, чем ему обошлась вся их поездка.

Как ни удивительно, они прекрасно ладили друг с другом. Их мнения во многом сходились. Медовый месяц оправдал его надежды и прошел в атмосфере приятного дружеского общения. Ни разу между ними не произошло ни единой сколько-нибудь существенной размолвки; и, хотя чаще всего она приноравливалась к его планам, он порой находил неожиданное удовольствие в том, чтобы потворствовать ее мелким прихотям.

Случались, правда, моменты, в чем он с неохотой признавался самому себе, когда, увидев ее через дверь, по забывчивости оставленную открытой, он ловил себя на том, что ее стройные красивые ноги значили для него несколько больше, чем резной орнамент на стульях времен Людовика XIV, — сравнение, которое тогда в самолете невольно пришло ему на ум. Случались также моменты, когда при виде ее белых округлых плеч, шеи и груди у него пересыхало во рту. Но весь смысл их супружеского контракта состоял в том, чтобы создать атмосферу культурного и интеллектуального общения. Возможные в дальнейшем интимные отношения не исключались из пунктов этого контракта, но про себя он раз и навсегда решил, что вещи подобного рода не должны превалировать. Стоит подобным вещам произойти, как это изменит и нарушит весь характер их отношений. Тогда уже будет невозможно предсказать, как сложится их совместная жизнь в будущем. А сейчас почти все в ней было определенно. Его жизнь стала намного приятнее, чем прежде, и при этом ее привычный ритм почти не нарушился. Но стоит хоть раз допустить близость, как он тут же опустится до уровня других одураченных бедняг.

Глава 7

«Мистер Годфри Браун» — это имя, записанное в календаре, ничего ему не говорило, и когда он спросил секретаршу, та ответила, что позвонивший по телефону мужчина настаивал на консультации с мистером Уилфредом Энджеллом. Другие компаньоны ему не подходят. По разговору звонивший, сказала секретарша, показался ей не слишком образованным человеком и он объявил, что дело у него сугубо личного порядка и он изложит его мистеру Энджеллу при встрече. Встреча была назначена на 3 часа дня в следующую среду, прошло как раз пять недель с того дня, как они вернулись из Парижа. Энджелл сделал в своем блокноте пометку для Селбери, своего клерка, чтобы тот предварительно проверил посетителя. Никогда не знаешь, на кого нарвешься.

Однако в 3 часа 10 минут в среду Селбери просунул голову в дверь его кабинета.

— Мистер Энджелл, мистер Годфри Браун говорит, дело у него личного характера и излагать его мне он отказывается. Мягко говоря, он не очень-то выглядит, но вроде вполне нормальный. Ничего подозрительного я не заметил.

Итак, мистера Годфри впустили в кабинет — энергичный, с живыми глазами, красивый мужчина небольшого роста в строгом синем костюме, в руках — шоферская фуражка. Энджелл, с его прекрасной памятью на лица, тут же его узнал.

— Вы не шофер леди Воспер?

— Да, сэр.

— Вас прислала ко мне леди Воспер? Она…

— Нет, сэр. Она не знает, что я к вам пришел.

— Она больна? Снова заболела?

— Нет. Видите ли, она не то, чтобы в прекрасном состоянии, но и не больна. Она приглашена на чай и партию в бридж. Понимаете, я только что отвез ее к Вернерам. Я заранее знал, что она собирается туда поехать, поэтому позвонил и договорился к вам прийти.

Энджелл указал на истертое волосяное кресло, предназначенное для клиентов.

— Прошу садиться.

Молодой человек сел. Наступило молчание. Энджелл надел очки для чтения и взял ручку.

— Ваше имя Годфри Браун?

— Да, сэр. Но не надо ничего записывать. Я просто пришел к вам по делу, которое меня тревожит, не знаю, как лучше сказать. Вы ведь адвокат леди Воспер.

Взгляд Энджелла блуждал поверх очков. День стоял солнечный. На солнце особенно видна была пыль, покрывавшая сложенные стопкой юридические книги. Прошла минута.

— Вот в чем дело, мистер Энджелл, леди Воспер, понимаете, у нее есть дочь. Вы ведь ее знаете, да?

— Я ее встречал.

— Так вот, она все время то приходит, то уходит, навещает свою мать, одним словом…

— Не лучше ли вам рассказать все по порядку, с самого начала?

— Это и есть начало. Понимаете…

— Давно вы работаете у леди Воспер, мистер Браун?

— Да примерно год. Ко мне она прилично относится. На следующей неделе она уже сможет сама водить машину, но не думаю, чтобы Она собиралась от меня избавиться… Не возражаете, если я закурю?

— Нет…

Поскольку Годфри стал озираться вокруг, Энджелл подвинул ему коробку с сигаретами, стоявшую на столе. С человеком такого уровня, как Годфри, он при обычных условиях не проявил бы особой любезности, но этот шофер мог ему пригодиться.

— Курю я не часто. Курево не для меня. — Годфри выпустил две струйки дыма через ноздри, словно спортивная машина, сразу рванувшая с места, не дожидаясь, когда прогреется мотор.

— Вы, полагаю, постоянно тренируетесь.

— Да, все время тренируюсь. Я боксер. Не знал, что вам это известно.

— Леди Воспер упоминала об этом. — Она не только упомянула, она даже хвасталась ему своим маленьким крепышом-боксером на приеме, устроенном по случаю его свадьбы. Что-то тогда в ее голосе показалось ему подозрительным. С женщиной средних лет никогда не знаешь, куда заведут ее причуды. И как далеко. А уж о больной женщине и говорить не приходится.

— Дело касается дочери леди В., леди Воспер. Она то приходит, то уходит, по нескольку раз на неделе, иногда наведывается и в Хендли-Меррик. Ее муж, правда, не часто является — я видел его всего несколько раз — леди Воспер не очень с ним ладит. А вот миссис Мак-Ноутон приходит частенько. И вещи пропадают…

— Как это — пропадают? Какие вещи?

— Вещи, которые в доме. Похоже, она их крадет. Когда она приезжает в Меррик-Хауз и раз в две недели на Уилтон-Кресчент, что-нибудь обязательно пропадает. Мелкие вещи, крупных не уносит. Меня зло разбирает. Я и знать ничего не знаю, а леди Воспер может подумать на меня.

Энджелл постучал футляром от очков по столу. Расстегнул верхнюю пуговицу на брюках и начал легонько раскачиваться на своем вращающемся стуле. Под маской внешней почтительности этого молодого человека он угадывал большую самонадеянность. Но эта самонадеянность имела какую-то притягательную силу. Хотелось взглянуть на его сильное мускулистое тело, спрятанное под будничным синим костюмом. Боксер. Из тех, кто наносят друг другу грубые удары по глазам, по носу, по телу. Ради денег. Из спортивного азарта. Зарабатывают себе таким способом на жизнь. Люди с другой планеты. У Энджелла нашлось бы, наверное, больше общего с каким-нибудь китайцем.

— Ну, а леди Воспер? Вы говорите, она ничего не замечает?

— Леди Воспер, она больше занята собой. Она не из тех, кто дрожит за свое имущество. Но в первый раз я про это ей намекнул, знаете, словно невзначай, я сказал, послушайте, ваша дочь, ну и прочее. Она мне закрыла рот накрепко. Это запрещенная тема в наших разговорах, ее дочка, ну я и замолчал. Но пару дней спустя она мне говорит, что миссис Мак-Ноутон забрала серебро, чтобы его почистить. А после они его положат в банк. Оно, мол, слишком дорогое, чтобы держать в доме.

— Ну что ж, весьма резонно.

— А как с другими вещами? Всякие безделушки с камина, маленькие круглые картинки на стенах в черных рамках?

— Только мелкие вещи?

— Такие, что влезут в хозяйственную сумку.

Энджелл задумчиво глядел на молодого человека.

— А почему вы обратились с этим вопросом ко мне, мистер Браун?

— Ну, потому что тут что-то не то. Мне могут пришить дело. Уж я-то знаю, чем все может обернуться.

— Мне кажется, я должен уточнить сразу, явились ли вы ко мне за консультацией как клиент или просите у меня совета как у друга их семьи?

Годфри от дыма сощурил глаза, почти прикрыв их длинными ресницами.

— Видите ли, я думаю, что раз вы ее адвокат…

— Я не являюсь их семейным стряпчим. — Тут уж ему пришлось дать пояснение. — Я вел дела леди Воспер лишь от случая к случаю.

— Значит, правильно. Поэтому я и пришел спросить, что мне делать.

— Мне все-таки кажется, что вы просите у меня совета как у друга семьи. Во всяком случае, должен вам сказать: никто не может воспрепятствовать матери делать подарки своей дочери.

— Но мать о половине исчезнувших из дому вещей вовсе не знает. Это уж точно. Я сам слыхал, как она однажды спросила ту женщину, которая прислуживает ей в загородном доме, миссис Формс, куда девалась одна миниатюра, и миссис Формс не знала, потому что не заметила, как она пропала, ясно? Но ведь служанка и оглянуться не успеет, как вина падет на нее или на Джо Формса. Или на миссис Ходдер, которая убирается в здешней квартире. Или на меня. Вернее всего — на меня.

— Почему на вас?

— Почему на меня? Да потому, что я поступил к ней без рекомендаций. Другие, они служат у нее по многу лет. И это как раз на руку Map… миссис Мак-Ноутон.

— Им известно, что вы обратились ко мне за советом?

— Кому?

— Другой прислуге.

— Не… нет. Они никогда и виду не покажут. Им-то что до этого.

Энджелл сделал в своем блокноте заметку: «Браун. Как бы раскусить этого типа? Старый трюк: обвинить кого-то другого в краже вещей, которые крадешь сам».

— И вы считаете, что приход ко мне спасет вас от обвинения в воровстве?

— Да. Именно так.

— Кто вам посоветовал ко мне обратиться?

— Ну, я подумал, мистер Энджелл адвокат, может, он с ней поговорит, скажет ей, что это несправедливо. Если она хочет дарить дочке вещи, пусть делает это в открытую, а не так, чтобы та тащила их под полой.

Энджелл обдумывал создавшееся положение и размышлял, нельзя ли использовать его в своих интересах. Он сделал еще одну запись в блокноте: «Возможно, говорит правду. Если принять во внимание все обстоятельства, вполне допустимо, что миссис Мак-Ноутон старается как-то застраховать себя… Однако по-прежнему остаются неясными мотивы его прихода ко мне».

— Как поживает леди Воспер?

— Да так себе. Я же вам сказал.

— Не ухудшилось ли ее состояние за последние месяцы? Ей не стало хуже?

— Что? А с тех пор, как она вышла из клиники, она так и не оправилась по-настоящему. Они там ей навредили, в этой клинике.

— А что с ней такое?

— Ну, знаете, головные боли. Ее тянет на рвоту, но она не может. Словно как тошнота на голодный желудок, так она говорит. И потом сил совсем нет — лежит на кушетке весь день, словно неживая.

— Вы за ней сами ухаживаете?

— Я-то? Даже больше, чем за машиной. Я у нее словно гор… словно сиделка.

— И такое состояние у нее всегда?

— Всегда? — Годфри потушил окурок, посмотрел на коробку с сигаретами, но преодолел искушение закурить еще одну. — Не всегда. Иногда она ничего. Я ведь сказал, что отвез ее играть в бридж.

— А доктор не говорит, что с ней такое?

— Мне он об этом не докладывает. Она мне только говорит, что у нее неладно с почками.

Они смотрели друг на друга сквозь дымовые сигналы, исходящие от окурка Годфри. Энджелл взял ручку, записал: «Если он говорит правду о дочери, тогда ясно, что у той нет сомнений о характере болезни матери… Но Браун…» Причина визита по-прежнему оставалась неясной. Здесь был какой-то скрытый мотив, но какой?

— Если леди Воспер узнает, что вы ко мне приходили, Браун, это вызовет ее неудовольствие. Мой вам совет: возвращайтесь обратно и выбросьте все из головы. Если когда-нибудь в будущем у вас с леди Воспер возникнут неприятности на этой почве, вы можете сказать ей, что заходили ко мне, и я подтвержу. Но боюсь, что это вас не спасет.

— Почему же?

— Видите ли, я только с ваших слов знаю о происходящем, а если дело дойдет до суда, то этого недостаточно.

— Да, но все сущая правда, я же вам говорю…

— Не сомневаюсь, не сомневаюсь. Я вам верю. Я лишь хотел добавить, что, если вы в этом нуждаетесь, можете на всякий случай держать со мной связь.

Годфри воззрился на него, но тут же сморгнул, чтобы скрыть огонек, загоревшийся у него в глазах. — Вы хотите сказать, я могу снова сюда прийти?

— Если хотите, пожалуйста. Это всецело зависит от вас.

— Чтобы рассказать вам, когда это снова случится?

— Это или что-нибудь еще. Состояние здоровья леди Воспер небезразлично всем ее друзьям, но она не любит расспросов. Я бы хотел быть в курсе дела.

— Да. Да, конечно. Я буду вам сообщать, — сказал Годфри.

Снова наступило молчание. В третий раз в течение их разговора многозначительная пауза, когда многое осталось недосказанным. Они походили на двух шахматистов, делающих ответные ходы, но словно играющих на разных досках.

Энджелл наконец прервал молчание.

— Если у вас возникнет потребность со мной повидаться, позвоните прежде моей секретарше. Я очень занят и редко могу принимать людей без предварительной договоренности.

— То есть если…

— То есть если произойдет неожиданная перемена в состоянии здоровья леди Воспер или в ее домашней обстановке.

— Ладно. Хорошо, ладно, — повторил Годфри и поднялся со стула.

Похоже было, что он сейчас протянет руку — попрощаться, но Энджелл кивнул и нажал кнопку звонка. Вошла мисс Лок, чтобы проводить Годфри из кабинета.

Годфри ушел довольный, но озадаченный. Он явился к Энджеллу, заготовив целый ряд причин-жалоб, на худой конец, даже угроз. Любым путем, как угодно он хотел продолжить с ним знакомство. Он был готов к любому экспромту, готов был сыграть так, как выпадут карты, лишь бы добиться своего. И вот оказалось, что путь — пусть хотя бы щелочка — был ему теперь открыт. Его пригласили заходить.

В этот вечер, придя домой, Энджелл застал жену за упражнением на кларнете. Месяц назад он увидел объявление о продаже этого инструмента на аукционе Путтика на Бленхейм-стрит и послал туда своего клерка сделать от его имени заявку. Он приобрел инструмент по очень сходной цене, и хотя кларнет был не первоклассный, но вполне пригодный.

Энджелл слушал и качал головой. Для Перл и такого вполне достаточно, она еще и играть-то не умеет, и он подозревал, что музыкантши из нее не получится.

Когда он вошел, она как раз убирала кларнет и, откинув волосы, с удивлением на него посмотрела. Его словно что-то кольнуло, наверное, оттого, что она постоянно и мучительно напоминала ему Анну. В последнее время это сходство уже не поражало его так часто, потому что лицо Перл заменило для него лицо Анны, и теперь ему приходилось делать усилие, чтобы припомнить свою давно утраченную первую любовь.

Она быстро освоилась в его доме, если не считать одну-две оплошности, допущенные на первых порах, и он с удовольствием отметил и должным образом оценил ее разумное отношение к деньгам. Утренние и вечерние трапезы подавались всегда в строго определенное время, и в доме поддерживался образцовый порядок. Он теперь реже питался вне дома и часто приходил к обеду домой, прежде чем отправиться в клуб на партию в бридж, экономя таким образом с ее помощью потраченные на нее же деньги, хотя приготовленные ею блюда не всегда приходились ему по вкусу. Не раз случалось, что еда оказывалась слишком легкой, не хватало хорошего куска мяса, зато подавались в избытке фрукты и овощи; правда, он пока не высказал ей свое критическое отношение. Это можно будет сделать, когда они окончательно освоятся друг с другом.

Ибо они еще до сих пор не чувствовали себя свободно в обществе друг друга. На нее нередко находило плохое настроение, и он не мог понять причину. Она была чересчур прямолинейна, в то время как его ум все время искал у нее некие задние мысли, что было совершенно чуждо ее характеру. Случалось, он вдруг решал, что она неумна, однако она была способна делать весьма разумные выводы — свидетельство того, что ее мозг мог работать ничуть не хуже его собственного. Ему, конечно, немало придется потрудиться, прежде чем он будет полностью удовлетворен ею. Он пошел на этот брак, трезво все взвесив и с известным чувством гордости. Но уже понял, что кое-какие его расчеты не оправдались и кое-что из того, чем он гордился, по нему же и ударило. Впервые в жизни он имел дело с молодой женщиной, и замужество поставило их почти на равную доску.

С точки зрения общепринятых понятий его брак можно счесть смешным, это он понимал: большинство людей женились только затем, полагал он, чтобы совокупляться, и лишь потом начинали соображать, смогут ли они хотя бы в какой-то степени по-человечески жить вместе. Он же, с помощью пассивного согласия Перл, изменил этот порядок вещей.

Но временами он сожалел, что она такая физически привлекательная. Сегодняшний вечер особенно его обескуражил. На ней было платье без рукавов, и внутренняя часть ее руки от локтя до подмышки все время привлекала его взоры. Кожа была такой чистой и нежной, а подмышкой чуть темнее, и эта часть руки не была такой округлой, как остальная. Он был зачарован. Должно быть, у нее особо благоухающий запах, думал он. В конце концов она, опустив глаза, спросила:

— Что-нибудь случилось?

— Нет, нет, все в порядке. У вас очень милое платье.

— Вы его уже прежде видели. Я надевала его, когда мы ходили на тот первый концерт в Уигмор-холл.

— Правда? Я забыл.

— Уилфред, я все думаю…

— О чем?

— Когда я сегодня стирала пыль со всех этих картин, я подумала, нельзя ли нам иметь их поменьше в доме. Дело не в том, что мне приходится смахивать с них пыль, но они — они висят прямо одна на другой. Их невозможно толком разглядеть — они все сливаются.

Энджелл отрезал себе кусочек цыпленка и положил на тарелку.

— Опытному глазу это не мешает. Мне доставляет огромное удовольствие любоваться ими. — Он оторвал взгляд от ее руки. — И вы должны к этому привыкнуть.

— О, мне они нравятся — по крайней мере, большая часть. Но понравились бы еще больше, если их вешать по очереди. Скажем, вешать на месяц по половине.

— У меня их чересчур много собралось, чтобы соблюдать такую последовательность. Вы же видели, вся кладовая забита.

Она вздохнула.

— Обременительно иметь так много. Но не могли ли вы — нет, я думаю, нет.

— Что вы хотели сказать?

— Я подумала, а не продать ли вам часть из них. Может быть, тогда вы больше оцените другие.

— Ни за что, — объявил Энджелл. — Обладание всеми этими картинами наполняет меня особой гордостью. Постоянно любоваться ими, открывать в них все новые достоинства — в этом есть особая прелесть. Со временем вы это поймете — эту гордость обладания. — Его голос обрел какой-то особый оттенок, он и сам это почувствовал. Он откашлялся.

— Еще цыпленка, дорогая?

Перл взглянула на него с легким удивлением. С тех пор как они поженились, она не слыхала от него ни единого ласкового слова. Кроме того, она уже привыкла, что муж всегда был слишком занят своей едой, чтобы обращать внимание на содержимое ее тарелки.

— Нет, спасибо. Вы больше не хотите? Тогда я принесу пудинг. — Прежде чем встать со стула, она подняла руки, чтобы поправить волосы, и от этого движения грудь ее приподнялась и перед его взором предстали обе ее руки с внутренней стороны. Когда она вышла на кухню, он заерзал на стуле и взял кусочек хлеба, чтобы пожевать между блюдами. Он припомнил, что приступ легкой тошноты — тошноты желания — случался у него и раньше. Но с каждым разом это становилось все ощутимее. Он понимал, что назавтра все пройдет и, разумно рассуждая, не было никакой причины беспокоиться. Но каким-то непонятным образом эстетическое чувство пробуждало в нем чувство физическое. Его беспокоило еще и другое нарождающееся чувство, — хотя, возможно, оно таилось где-то слишком глубоко и не поддавалось трезвому анализу. Он только что сказал ей фразу: «Гордость обладания» — да, именно «гордость обладания» являлась одним из доминирующих стимулов его жизни. Он ходил на художественные выставки и в музеи, но лишь за тем, — или почти только за тем, — чтобы сравнивать то, что есть там, с тем, что есть у него и что бы ему хотелось приобрести. Крошечный Пикассо, размером чуть больше открытки, доставлял ему больше удовольствия, потому что висел у него на стене, чем картина «Девушка из Авиньона» в музее Современного искусства в Нью-Йорке. Один-единственный стул времен Вильяма Кентского красного дерева с позолотой, украшенный изображением дельфинов, хотя и в столь ветхом состоянии, что на него было страшно садиться, больше волновал его воображение в доме № 26 на Кадоган-Мьюз, нежели полный гарнитур мебели Чиппенделя в Хейервудском дворце.

А теперь собственностью его стало нечто новое, нечто совершенно отличное от всего того, чем он когда-либо владел. Может быть, гордость обладания в этом тоже проявляется? И воздействуя таким образом, может быть, стимулирует или превращается в… сексуальный импульс?

После ужина он даже не прикоснулся к вечерней газете — стоит Перл ее почитать, как газета обращается в беспорядочную груду, поэтому он некоторое время читал книгу о французской мебели, стараясь сосредоточиться. Перл возилась на кухне и так раздражающе долго, что он почувствовал себя оскорбленным. Но в этом была отчасти и его вина: он ни разу не предложил завести постоянную прислугу, — к ним приходила женщина по утрам шесть раз в неделю — так что, если ему хочется больше времени проводить в обществе Перл по вечерам, придется, по-видимому, пойти на дополнительные расходы.

В конце концов, не испытывая желания ложиться спать, он поднялся, застегнул жилет на большом обтянутом шелковой рубашкой животе и побрел на кухню. Она была занята перестановкой кастрюль и вопросительно подняла на него глаза.

— Я немного устал, Перл, лучше пораньше лягу. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи. — Перл стояла в нерешительности; тут не было строго заведенного ритуала. И, помедлив, подставила ему щеку для поцелуя. Он поцеловал ее, слегка задержавшись губами на бархатной коже. Он не дотронулся до ее рук. От нее шел освежающий запах духов.

Энджелл прошел к себе в спальню, разделся и лег — солидная, средних лет громадина, укрытая простынями; он воззрился на натюрморт Дюфи[10], висевший над камином работы Адама. Потом раздались ее шаги, она поднялась к себе, и он тихонько лежал, прислушиваясь, как она готовится ко сну. Вскоре он выключил свет и тут же заснул. С тех пор как он женился, у него не случалось больше приступов клаустрофобии, страха перед одиночеством, как тогда, в ночь полета в Швейцарию. Все это лето он держался в отличной форме и теперь не собирался нарушать свое как душевное, так и физическое равновесие каким-либо необдуманным шагом, наподобие тех, что позволяют себе другие женатые мужчины.

На следующее утро, когда он пришел в Линкольн-Инн[11], его ожидало там письмо от лорда Воспера, где тот сообщал, что готов принять условия, предложенные ему компанией «Земельные капиталовложения», желающей приобрести усадьбу и 200 акров земли в приходе Хэндли-Меррик в Суффолке.

Восперу потребовалось четыре месяца, чтобы, наконец, прийти к такому решению.

Глава 8

По подсчетам Энджелла, на завершение сделки требовалось еще шесть или восемь недель. Нужно было получить еще одну консультацию в канцелярском отделении суда, и Энджелл пошел повидаться с Саулом Монтегю, который считался, пожалуй, самым опытным юристом по имущественным вопросам. Им предстояло составить довольно хитрое соглашение, поскольку лорд Воспер до сих пор еще не имел законного права на владение ни усадьбой, ни землей и было важно связать его обязательствами, как если бы он действительно ими владел. Чтобы закрепить за человеком право продавать то, чем он еще не владеет, нужно было решить проблемы чисто технического порядка.

Стряпчему Воспера требовалось составить проект договора о продаже, а затем договор будет присоединен к соглашению. Но когда Энджелл повидался с Холлисом, тот был не расположен приниматься за дело, до тех пор пока не будет готов проект соглашения. Нет никакой нужды проявлять излишнюю торопливость, считал Холлис, все нужно делать по порядку. Кроме того, требовалось разрешение и на другие документы от стряпчих, представляющих интересы опекунов. Это, без сомнения, можно было устроить, поскольку обе конторы нередко вели общие торговые сделки. Но тут нужно проявить такт, сказал Холлис, и не спешить. Энджелл ушел от него раздраженный, не уверенный в том, двинется ли дело, пока за него не возьмется Саул Монтегю.

Посреди всех этих событий раздался телефонный звонок — Годфри Браун спрашивал мистера Энджелла.

Он не может сам прийти, сказал Годфри, ему трудно отлучиться; леди Воспер в воскресенье было совсем плохо, и он решил позвонить. Доктор приходит ежедневно, так же как и миссис Мак-Ноутон. Доктор сказал, что леди В. болеет теперь еще какой-то другой болезнью. Давление или что-то вроде.

— Повышенное давление?

— Вот-вот. Это самое. Доктор говорит, ей нельзя перенапрягаться. Да разве она послушается. Уж лучше тогда сразу отдать концы, заявила она ему. А если ей станет лучше, она в субботу поедет в Меррик, сама поведет машину — отпраздновать, что ей вернули права. Говорит, опять я за рулем. Это здорово. Ничего с ней не поделаешь. Она поступает по-своему.

Каким-то странным образом этот телефонный звонок, конфиденциальный разговор без свидетелей, придал их отношениям особый интимный оттенок, что Энджеллу вовсе не нравилось. Вместо того чтобы прийти к нему в контору, где разница в возрасте, солидности и общественном положении сразу становилась ясна, доверительный разговор по телефону до некоторой степени уравнивал их, словно Годфри был уже посвящен во все дела, словно неизвестно, по какой причине он догадался, что не Энджелл ему, а он Энджеллу делает одолжение своим звонком.

— А пока до скорого, сэр. Что если я зайду через недельку, когда мы вернемся?

— Это вряд ли понадобится. Если, конечно, не возникнет что-нибудь важное.

— Я говорю, если мы будем в Лондоне. Как только ей полегчает, мы тут же уедем. Мистер Энджелл…

— Да?

— А вдруг мне нужно будет вам кое-что сообщить, могу я наведаться к вам домой?

— Ко мне домой? Зачем?

— Это близко от нас. Пять минут ходьбы, понимаете? Я могу заглянуть в любую минуту. А до вашей конторы далековато. Надо ехать на двух автобусах. Когда я отсутствую, леди В. всегда интересуется, куда я ходил.

— Вот как. Ну что ж, приходите. Но только если вы… Ну, хорошо, в крайнем случае можно. Только вечером. Лучше всего по понедельникам и пятницам после шести — самое удобное время. По средам и четвергам меня не бывает.

— Прекрасно. О'кей! Спасибо. Если будет что новенькое, я загляну.

В тот же вечер, лежа в постели, леди Воспер сказала Годфри:

— Мне кажется, я скоро умру.

— Что? Что вы сказали? Бросьте, ваше высочество, что за кошмары вы мне рассказываете?

— Матьюсон сказал сегодня одну вещь.

— Что ж он сказал? Этот старый хрыч.

— Я ему сказала что-то насчет охоты в следующем году, а он ответил: «Хорошо… придет время, тогда и решим». И дело не в его словах, а в том, как он при этом на меня посмотрел. Взгляд его говорил, что решать никогда не придется.

— Вот уж ерунда! Забудьте об этом. Вы крепкая, сработана на совесть. Никогда не износитесь. Надо поменьше пить, и все будет в порядке.

— А я в этом не так чертовски уверена, мой малыш. Я работаю только на одном цилиндре, понимаешь? Вот уже целых восемнадцать лет.

— На одном цилиндре — вот уж не верится. Да у вас их все шесть! Модель люкс, спортивная, с независимой подвеской и автоматической коробкой скоростей.

— Нет, не трогай меня больше.

— Почему?

— Я теперь могу этим лишь понемногу заниматься. Ты меня совсем загнал, дьяволенок. Послушай, что я скажу…

— Слушаю.

— О, какого черта. Я устала.

— А все-таки расскажите мне о Силверстоуне. Знаете — о той автомобильной аварии.

— Я тебе уже рассказывала.

— Не все. Вы просто сказали, что это случилось, когда вы шли вторым номером.

— Да, давненько это было. Ты тогда еще сосал соску в своем приюте.

— Ладно. Сосал, ну и что?

— А я шла второй, и впереди оставалось всего три круга. Тебе это о чем-нибудь говорит?

— Да. У вас был шанс выйти победительницей.

— Да, был шанс. Да еще в таких гонках. Я Флора Тауэр, гонщик-любитель, да еще женщина. В гонках участвовали два итальянских чемпиона, и оба сошли с дистанции из-за неполадок в коробке скоростей. Мне оставалось только обойти Ли Тернера, и я попыталась это сделать у Стоува, а потом на повороте у Чепела. Затем на углу Бекета я его обошла, но на такой большой скорости, что закружило в штопоре и я перевернулась. Машина сверху, а я под ней. Подходяще для женщины, не правда ли?

— Сигарету?

— Ты знаешь, я всегда не прочь. Не прожги простыню, мальчик. Это последняя из моего приданого!

— Для какого мужа?

— Бонни Мэйхью, разумеется. Мы только на эту свадьбу и получили подарки.

— Да ну?

Флора заморгала, стараясь отогнать черные точки, мелькавшие перед глазами. Она не отличалась сентиментальностью, но сейчас в ней боролись противоположные чувства. Воспоминания всколыхнули в ее душе тоску по прошлому, и, принявшись рассказывать, она боялась, что не сумеет вовремя остановиться.

— Ну и как же?

— Какого черта тебя все это интересует?

— А почему бы и нет? Мне интересно. Почему бы и нет?

Она внимательно посмотрела на него сквозь сигаретный дым. Похоже, он над ней не смеется.

— Та свадьба, она произошла за месяц до начала войны. Вот когда мы с ним поженились. Мне только исполнилось девятнадцать, и моя дорогая мамочка считала, что мы слишком торопимся. Но мы знали, что делали. Бонни было тоже девятнадцать — он пришел ко мне как-то в жаркий августовский день во время грозы и сказал: «Россия и Германия подписали пакт о ненападении. Давай на следующей неделе поженимся!» И мы поженились. Мать была в ужасе: она боялась, как бы соседи не заподозрили, что я беременна.

— А этого не было?

Она пропустила его слова мимо ушей и продолжала:

— Мариам родилась в сорок первом. Бонни знал, что за пактом последует война.

— А что такое пакт о ненападении?

— Я тебе как-нибудь расскажу.

— На чьей стороне была Россия в той войне? Я считал, что мы воевали против Германии.

— Я тебе куплю книгу об этом. Ты умеешь читать?

Годфри почесал нос о простыню.

— Бонни Мэйхью. Чудное имя для мужчины. Больше девушке подходит. Вам он нравился?

— Его настоящее имя было Бонами. Только никто его так не называл. Да, он мне нравился, нахальный ты мальчишка. Мы любили друг друга. Он был сорви-голова, ясно было, что ему недолго жить на этом свете. Его сбили над Критом в сорок первом. Он был из тех людей, которые играют со смертью.

— Я что-то не понимаю.

— Куда тебе. Во всяком случае, я не из таких. Нет, мне смерть ни к чему, когда бы она ни явилась, и меня угнетает, когда доктор смотрит на меня, будто хоронить собрался.

— Расскажите мне о следующем муже.

— О котором? О Поле Тауэре? Я ведь тебе уже рассказывала.

— Не очень подробно.

Флора Воспер затянулась сигаретой. Пальцы у нее последние дни постоянно дрожали.

— Поль был тоже порядочным повесой. Наверное, я чем-то таких привлекаю. Но Полю было уже 46, когда мы поженились. Во время войны он неплохо нажился, продал свой машиностроительный завод в Ковентри, и у него были деньги, чтоб прожигать жизнь. Я ему в этом помогла. Мы целых пять лет колесили по Европе. Ему льстило иметь жену, которая завоевала себе имя в первоклассных гонках. Странно получилось с той аварией. Я знала, что обгонять Ли Тернера, значит идти на риск, на который не отважится ни один здравомыслящий профессиональный гонщик, но я также чертовски хорошо знала, что подобный шанс — стать победительницей в первоклассных гонках — мне больше не представится. И Аскар и Фарина уже выбыли из-за неполадок в коробке скоростей, и почти всех Других тоже постигла неудача. Это был отвратительный день, ветреный, трек скользкий…

— Что же произошло после аварии?

— Они вытащили у меня одну почку, вправили на место плечо, починили ребро. И через пару месяцев я была снова весела, как птичка. Но Поль, черт его побери, ни за что не разрешал мне больше участвовать в гонках. Поэтому, наверное, мы и расстались. Во всяком случае, на следующий год он встретил свою Джуди, а я познакомилась с Джулианом Воспером, так сказать двойной разрыв, и мы заново все переиграли. — Она зевнула. — Думаешь, что с одной почкой можно прожить вечность. Живут же люди с одним глазом. И печенка у человека одна с самого начала.

— Один мой знакомый парень выступал на ринге с одним легким, и хоть бы что, он был боксером полусреднего веса. Сэм Фокс. Интересно знать, что с ним сталось; у него была своя зеленная лавка. Наверное, торгует где-нибудь сейчас поблизости.

— Ну, если у тебя всего одна почка, то все зависит от того, как она справляется. Моя вроде бы уже не тянет.

В спальне была большая ниша с окном, выходившим во внутренний дворик, и свет из квартиры напротив вдруг проник сквозь тонкие занавеси, расчертив стену полосами света и тени.

— Лорд В. был намного старше вас, правда? Наверное, вы не первая его заарканили?

— Ему было пятьдесят, когда мы поженились. Тогда он мне казался староватым, теперь нет. Сколько же мне тогда было… Тридцать два. Да, я у него была третьей, как и он у меня. Мы с ним отлично ладили. И это длилось бы по сегодняшний день, не случись с ним тогда на Бермудах пять лет назад сердечный приступ. Образцово-показательный, так его и называл этот чертов доктор. Будто говорил о партии в бридж. Джулиан, сидя за ленчем, только успел сказать: «Что-то темнеет, Флора», я посмотрела на него, не успела встать с места и обойти стол, как он уже был мертв.

— Подходящее у вас сегодня настроение, — сказал Годфри. — Может, расскажите еще про какие похороны?

— Да, про мои собственные.

— Смените пластинку, Флора! Мне пора уже убираться отсюда, а я не могу оставить вас, когда вы вот так причитаете. Хотите заварю крепкого чаю?

— Я не стыжусь и скажу тебе прямо, Годфри, да я боюсь. Мне не хочется умирать.

— А вы и не умрете! Маленький Божок об этом позаботится… Слово Годфри!

Она усмехнулась.

— Жаль, что ты не Всемогущий Бог.

— Послушайте, — сказал он, — хотите я останусь здесь до утра? Я всегда ставлю будильник на семь часов, чтобы успеть сделать пробежку, пока не явится миссис Ходдер. Ну как?

— Ладно, — согласилась она. — Мне это поможет, малыш. Кажется, я сегодня нуждаюсь в компании.

Предположение Перл, что большинство ее друзей-ровесников сочтут ее брак просто безумием, целиком и полностью оправдалось. Хэйзел, Крис, и Пэт Чейли, и большинство продавщиц из магазина Эванса, и те из ее школьных подружек, которые знали о ее замужестве, и разные другие молодые люди в Селсдоне, Перли и Сандерстэде.

Она чувствовала, что все они за ее спиной вдоволь хихикали и делали непристойные предположения. Она переносила все это с неожиданным для нее самой спокойствием и равнодушием. Что касалось подружек, то она не сомневалась, что за их смешками скрывалась обычная зависть. С большинством из них она достаточно общалась и достаточно наслушалась их излияний, чтобы хоть на секунду усомниться: все их помыслы — не говоря о стремлении выйти замуж за какого-нибудь красивого парня — сводились к тому, чтобы красивый парень непременно имел бы классную работу и зарабатывал бы кучу денег. И если деньги у него водились, было уже не так важно, насколько он красив и такой ли он уж мужчина. Она просто сделала из всех этих суждений решающий вывод. Она вышла замуж за некоего господина, не обладающего ни красотой, ни молодостью, зато обладающего, что называется, настоящими деньгами. Таким образом одно уравновешивало другое. Выбирай, что хочешь. В ее браке не было любви, зато она могла жить праздной жизнью. Не было секса, но его заменил престиж. Возможно, не было бурной экзальтации от слияния молодых губ и молодых тел; но зато какую бурную экзальтацию вызывали солидный счет в банке и собственная чековая книжка! Возможно, со временем радость от сознания своего богатства и положения исчезнет. Но ведь то же самое, по общему суждению, происходит с радостями любви.

А что касается молодых людей, если они одновременно оплакивают ее и подсмеиваются над ней, то они-то сами что ей могли предложить, кроме избитых комплиментов и объятий украдкой где-нибудь в темном углу. По их мнению, она вышла замуж за толстого, пожилого типа, который годился ей в отцы; а, по ее мнению, она вышла замуж за культурного человека с хорошим вкусом и наслаждается прелестями утонченной жизни…

Правда, слишком рано после свадьбы ее постигло разочарование. Она быстро осознала, что те стороны характера Уилфреда, которые мало проявлялись во время ухаживания, скрываясь, словно глыба айсберга под водой, довольно точно свидетельствовали о его подлинной натуре. Он был толст, потому что был обжорой и ни по какой иной причине. Мягко выражаясь, он не отличался щедростью, хотя до сих пор она не называла его «скаредным» даже в своих сокровенных мыслях. У него был несколько задиристый характер; в ресторане, если к нему не проявляли должного внимания, он сразу повышал голос, хотя даваемые им чаевые были весьма умеренными.

У него был целый ряд странных привычек, свойственных старым холостякам. Так, он принимал ванну лишь по вечерам, перед ужином, когда уже не собирался выходить из дому, чтобы «не подвергать себя риску схватить простуду». И каждое утро отсчитывал одну и ту же сумму, которую брал с собой: одну пятифунтовую банкноту, пять однофунтовых, пять монет по десять шиллингов, три по полкроны, три флорина, четыре шиллинга, четыре шестипенсовика и шесть пенсов, чтобы не нуждаться в размене денег и знать вечером, сколько он потратил…

Все это были очень огорчительные недостатки и странности, но Перл отличалась терпением и не поддавалась отчаянию. Она потихоньку принялась за перевоспитание его желудка, благо это до сих пор еще не вызывало его неудовольствия. У нее было 5000 — пять тысяч фунтов на счету в банке, положенных на ее имя, которые находились в полном ее распоряжении, — и все благодаря стараниям ее горячо любимого, мудрого и прекрасного отца. Она обнаружила, что ей, так же как и Уилфреду, доставляет огромное наслаждение покупать картины, и она глубоко ценила его понимание в этом вопросе. Ей нравилось ходить с ним по аукционам, сидеть рядом, переживать царящее там напряжение и все неожиданности аукционных залов… Порой она сознавала, что причиной задиристости его характера было его одиночество, как у ребенка, который начинает кричать, чтобы привлечь к себе внимание.

Будучи по характеру довольно замкнутой, она редко нуждалась в обществе и была удивлена, когда Вероника Порчугал, с которой она познакомилась на том первом обеде у Уилфреда, позвонила ей однажды и предложила вместе пообедать. Ее испугало это предложение, и она предпочла бы пообедать одна, но отказываться было неудобно, и они отправились в «Каприз», где было сказочно, правда, чересчур шумно, и ей там все очень понравилось. Ей показалось, — и даже утешило ее, — что Вероника, хотя и замужем за человеком молодым, тем не менее больше нуждалась в обществе, чем она сама.

В последнее время она стала замечать, как Уилфред смотрит на нее грустно-задумчивым взглядом, и у нее зародилось подозрение, что это, должно быть, признак пробуждающегося к ней интереса. Сама она не вполне могла разобраться — нравится ей это или нет. Она наслаждалась своей новой жизнью, в которой и без того было достаточно приятного, чтобы еще познавать тайны любви с мужчиной средних лет, к которому она любви не испытывала. Но интуитивно она понимала, что ее влияние на Уилфреда усилится, если он станет желать ее физически. А она хотела оказать на него влияние. Она должна добиться какого-либо преимущества, иначе перевес будет оставаться на его стороне.

Двенадцатого августа, понедельник, Перл весь день провела за покупками. Она любила тратить деньги, однако полученное воспитание и ее собственный характер не позволяли ей сорить деньгами попусту. Она покупала экономно, разумно и знала цену вещам. Около половины шестого она приплелась домой в состоянии счастливого блаженства и с болью в ногах от усталости, нагруженная пакетами, многие покупки должны были прислать потом. Принимая ванну, она услышала, как пришел Уилфред. Она раздумывала, стоит ли рассказать ему о покупках и можно ли рассчитывать на его интерес и понимание. Ей хотелось с кем-нибудь поделиться, и он казался ей подходящим человеком. Энджелл не слишком возражал, когда она тратила свои деньги, которые все равно считал для себя потерянными, но он почти не проявлял интереса к ее нарядам. Он просто мало интересовался вещами, не касавшимися его лично. Перл чувствовала, что пора попытаться осторожно вывести его из этого состояния. Она понимала всю серьезность этой задачи: он был старым холостяком с глубоко укоренившимися привычками и безжалостным эгоистом. Но при этом она трезво оценивала и свое умение терпеливо и настойчиво добиваться своего.

Она только вылезла из ванны, когда в дверь позвонили, и она замерла с флаконом талька в руках, прислушиваясь. Уилфред с самого начала ясно дал понять, что не привык сам открывать дверь; но поскольку он находился внизу, а она наверху, она ждала, что последует дальше. Ничего не последовало, и звонок раздался снова. Она сняла купальную шапочку, вытерлась, встряхнула волосами, сунула ноги в туфли без задников, надела бледно-голубой шелковый халат, купленный ею в Париже в дорогом магазине, и спустилась вниз.

В дверях стоял Маленький Божок. Она чуть не пошатнулась, вздрогнув от неожиданности.

— Что вам нужно?

Синяя униформа, подтянутый, аккуратный. Черная пышная шевелюра приглажена, лицо сдержанное, бесстрастное. Сияющая безупречная кожа. Он дотронулся до козырька своей фуражки.

— Прошу извинения, мадам, мистер Энджелл дома?

— Убирайтесь! — она хотела закрыть перед ним дверь.

— У меня поручение к мистеру Энджеллу. Он просил меня зайти, понимаете?

— Убирайтесь!

— Как только передам ему поручение. Я принес одно известие, о котором он меня просил. У меня к нему поручение.

— Зачем вы сюда явились? Когда вы, наконец, оставите меня в покое?

— Что вы! Честное слово, я и не думал, что вас здесь увижу.

— Это ложь! Вы пришли…

— Я пришел повидать мистера Энджелла. Дело важное! Разрешите мне войти.

Она приоткрыла дверь еще немного, спряталась за ней, потому что его глаза, не такие бесстрастные, как лицо, оглядывали ее с ног до головы.

— Что за поручение?

— Оно касается леди Воспер. Я ее шофер. Давно у нее работаю. Это на ее машине мы с вами катались. Мистер Энджелл ее адвокат. Он просил меня выполнить одно поручение.

Незаметным образом он уже проник в дверь и оказался почти рядом. При закрытой двери в холле сделалось темно. Это было единственное темное помещение во всем доме, и даже покрашенные белой краской стены не делали его светлым.

— Вы теперь, как видно, стали миссис Энджелл. Я слыхал, вы вышли замуж. Я заходил к вашим, спрашивал о вас…

— Да, и швырнули цветочный горшок в окно!

— Какая подлая ложь! Когда я уходил, там за машиной прятались какие-то сопляки. Наверное, это они…

— Наверное, это они.

— Ну зачем язвите? Я не сделал вам ничего дурного, разве что один раз напугал. Прошу вас, не выдавайте меня, а то я потеряю работу! Я пришел повидать вашего мужа, мистера Энджелла. Я ведь не с вами пришел повидаться. Не моя вина, что вы тут оказались.

— Нет, вашей вины нет ни в чем.

— Вы, видно, думаете, я нанес вам оскорбление тем, что по уши в вас влюбился. А я влюбился в вас, вы это знаете. Я бы… да я бы пошел ради вас на убийство, стоило вам только пожелать, это точно. Вот каким простачком я оказался. Но теперь этому конец. Вы вышли замуж. Такие-то дела.

— Да, я вышла замуж.

— И надеюсь, счастливы?

— Очень счастлива, спасибо.

— Что ж, это колоссально! Наверное, имеете теперь собственную дорогую машину?

— Нет, между прочим, машины у нас нет.

— Да, но особнячок у вас, что надо. Надеюсь, вы будете счастливы.

— Спасибо. Я сейчас позову мужа.

— А вы по-прежнему экстра-класс, Перл, для меня. Сногсшибательная женщина. Честно. Смотреть на вас и то…

— Вы снова начинаете…

— Нет, нет. Ладно, ладно. Сдаюсь. Я пришел повидать мистера Энджелла. Верно? У меня к нему поручение, вот и все. Клянусь.

Она оставила его в холле — смуглая кожа, упругие подвижные мускулы, горящие глаза.

В этот вечер за обедом Перл спросила:

— Зачем он приходил — этот шофер леди Воспер?

— Что? А, шофер. У него было ко мне одно поручение. Леди Воспер снова сильно заболела, но теперь чувствует себя лучше.

— Разве она не могла вам позвонить?

— Гм? Нет. Это дело сугубо личное.

— У вас личные дела с Годфри Воспером?

— С кем?

— С Годфри Воспером, шофером.

— Его зовут Годфри Браун. Нет, разумеется, не с ним. Какие у меня могут быть с ним дела?

Перл повертела в руках старинную серебряную вилку, так что на ней заиграли блики света.

— Вы знаете, я была с ним раньше знакома.

— С Годфри Брауном? Когда?

— Я раза два встречала его, до того как мы поженились.

— Я этого не знал, — Энджелл посмотрел через стол на свою жену, но его удивленный и неодобрительный взгляд встретился с ее, в котором светилась искренность.

— Весьма неприятно. Значит, вы встречались? Когда и где это было?

— О, на танцах. И еще дважды после этого. Но мы с ним не дружили. Мне он не нравился.

— Рад слышать, что вы не дружили.

— Он мне не нравился, — повторила она.

Уилфред, избавленный от необходимости критиковать ее вкус, принялся рассуждать более беспристрастно.

— Я, правда, не вижу в нем ничего такого, что может вызвать неприязнь. В определенном смысле его можно даже назвать интересным.

— Я бы не хотела, чтобы он снова сюда приходил, Уилфред.

— Что? Не хотите ли вы сказать, что он вел себя с вами дерзко?

— Сегодня нет. Сегодня он был тише воды. Но я…

— Разумеется, теперь, когда вы стали моей женой, вам неудобно встречать своих прежних знакомых. Шофер леди Воспер… Неприятно. А вы знали, что он работает шофером?

— Конечно, нет. Я думала — он боксер.

— Так оно и есть — или так утверждает леди Воспер. Но это только по совместительству.

Наступило молчание. Она не уложила волосы, как делала обычно, и они падали ей на плечи тяжелыми пышными прядями. Ее глаза сияли, щеки горели. На ней было платье, которое она только сегодня купила, хотя он лишь сейчас заметил, и оно отвлекло его от шестой бараньей отбивной, за которую он принялся. Платье было из какой-то мягкой серой материи, наподобие шифона, весьма, весьма легкой, с открытыми плечами и бретельками и множеством мелких складочек, ниспадающих от груди до подола. Материя показалась ему чересчур легкой и прозрачной, и, на его взгляд, не подходящей для обеденного туалета.

— Он сказал мне, что его зовут Воспер, — заметила Перл.

— Кто, Браун? Думаю, он просто пошутил.

— Он выступает на ринге под именем Воспер.

— Вот как, неужели? Это уж явное нахальство. Флора Воспер должна это знать, она мне говорила, что ходила смотреть, как он выступает.

— И он пользуется ее машиной, когда ему вздумается.

— Их отношения, видимо, выходят за рамки обычных отношений хозяйки и слуги. Чересчур уж он уверен в себе.

— И вы находите его интересным?

Энджелл взглянул на нее, и она одарила его очаровательной улыбкой. Он снова набил рот едой, тщательно прожевал, затем проглотил.

— Я не совсем понимаю, дорогая, что вы имеете в виду. Мужчину, который находит другого мужчину «интересным», можно назвать лишь одним именем — по крайней мере, так их называют в приличном обществе.

— Я не имела этого в виду.

— Надеюсь, что нет. Однако этот низкорослый мужчина, в своем роде, производит впечатление. Допускаю. Его энергия имеет чисто животную привлекательность. Я могу понять, что он нравится женщинам — по крайней мере некоторым.

— Но не мне.

— Вы уже сказали, что вам он не нравится. Я был бы весьма разочарован в вашем вкусе, если бы он вам нравился. Передайте мне, пожалуйста, картофель.

— Весь. Я больше не приготовила.

Он недовольно надул губы.

— Маловато, Перл.

— От картофеля толстеют, Уилфред. Это не для меня. Я не хочу полнеть. Вы бы не хотели, чтобы я потолстела, не правда ли?

— Гм, нет. Хотя я люблю картофель.

— Есть еще немного фасоли. Вы находите меня привлекательной, Уилфред?

Он неторопливо подложил фасоли себе на тарелку. Вынул из кармана очки для чтения, протер их, но не надел.

— Разумеется. Вам это хорошо известно. Я ведь предложил вам стать моей женой.

— Такой же привлекательной, какой была Анна Тирэлл?

— Да. В таком же роде. Но я стал старше, чем был, когда знал Анну.

— Вы любили Анну?

— Я… любил ли я ее? Я никогда не спал с ней, если вы это имеете в виду.

— А с кем-нибудь когда-нибудь спали?

Его лицо сделалось каменным: месяц назад такое выражение не на шутку испугало бы ее.

— Мне кажется, вы забываетесь, Перл.

— Простите.

— Вы не имеете права спрашивать у меня такие вещи! Боже милостивый! Никакого права! — Он отпил глоток вина, потом сделал еще глоток побольше.

— Разве у меня нет права? Я ведь ваша жена.

— Ну, а я не намерен вам отвечать! — Лицо его покраснело.

Она сказала:

— Я никогда не спала с мужчиной.

— Еще бы, надеюсь, что нет!

— Не так уж много девушек моего возраста могут этим похвастаться.

— Это одно из тех глупых утверждений, которые невозможно ни доказать, ни опровергнуть. Во всяком случае, так это или не так, меня не интересуют дальнейшие уточнения.

— Но я-то вас интересую?

— Конечно, вы меня интересуете. Во всех отношениях. Вы пили что-нибудь перед обедом?

— Да.

— Что?

— Водку. Там оставалось немного водки. Просто она оказалась под рукой, и я немного выпила.

— Я никогда не видел вас такой.

— Какой?

— Капризной. Чуть ли не распущенной. Как если бы…

— Я еще молода.

— Согласен. Порой вы мне кажетесь слишком молодой.

— Вы еще не стары, Уилфред. Разве не так? Разве нет?

Он медленно дожевал последний кусок и аккуратно положил рядом нож и вилку.

— Какой пудинг вы приготовили?

— Никакого.

— Никакого? Тогда есть ли у нас…

— Я забыла. Мне хотелось сделать что-нибудь легкое. Легкое и прохладное. Но я забыла. Прошу прощения. Забыла.

— О… не имеет значения. Чтобы только это не повторялось, не стало практикой. А сыра нет?

— Я принесу.

Она вышла легкой, упругой походкой. Когда она вернулась, он стоял у камина со стаканом вина в руке. Она подошла к нему и намазала маслом крекер, положила на него ломтик сыра и протянула ему. Он посмотрел на сыр так, словно это было яблоко из райского сада, и взгляд его скользнул дальше, на изящную руку, державшую его, на запястье, и на округлые локоть и предплечье, и на верхнюю часть руки, несколько уплощенную у подмышки. Он взял крекер из ее рук и стал жевать, и она намазала еще один для себя, подошла и стала рядом с ним.

— Вы не стары, Уилфред, — сказала она. — Я знаю… Вы не выглядите старым. У вас совсем молодой вид.

— Я, конечно, сравнительно молод. Но я в зрелом возрасте и не склонен…

Она перебила его:

— Почему вы меня не поцелуете?

— Что вы имеете в виду? — подозрительно спросил он, словно ему предложили неожиданную оговорку в договоре об аренде на землю.

— Это так просто. И мы ведь одни. Неужели вам не хочется?

Он машинально поднял руку и стер крошки с губ.

— Дело не в том, хочу или нет, Перл. Дело в том…

— В чем же?

— В том…

— В чем же?

Они смотрели друг на друга с минуту, которая показалась обоим очень продолжительной. Перл вела себя непристойно, и он презирал ее за это.

— Налейте себе еще вина, — сказал он.

Она так и сделала и намазала ему еще один крекер.

Глава 9

Годфри пришел в дом Энджелла, чтобы среди прочих вещей сказать, что они с Флорой Воспер уезжают в Меррик-Хауз днем во вторник. Утром во вторник Годфри отправился в тренировочный зал над пивной «Томаса Бакета» на последнюю встречу с Альфом Мантером, перед тем как Мантер уедет в Бостон бороться за звание чемпиона.

С утра Годфри примчался на «дженсене» на Олд Кент-роуд, остановил машину не на улице, а в переулке, вошел в боковую дверь большой мрачной пивной и тут же поднялся наверх. Ему были противны запах вина, дребезжащие звуки музыки и официантки, убирающие со столов, как и ранние клиенты, уже привалившиеся к стойке бара. Перед боем, даже тренировочным боем, на него находила суровая сосредоточенность и злость, состояние, которое он всегда старательно скрывал от Флоры.

Когда он поднялся наверх в большую пустую комнату в форме буквы «Г», с высокими пыльными окнами, с рингом посередине и тренировочными грушами, Мантер уже разделся и боксировал с тенью, а человек восемь наблюдали за ним.

— Ты опоздал, — сказал Коэн.

Годфри взглянул на часы.

— Точно вовремя.

— Я сказал в десять сорок пять.

— Мы условились с Альфом на одиннадцать.

— Ух, ух, ух, — приговаривал Альф, нанося свирепые короткие удары своему воображаемому противнику. — Ух, ух, ух. — Это он позирует перед зрителями, подумал Годфри. Словно мальчишка, изображающий драку, где все его удары попадают в цель. Ничего, скоро он получит противника себе под стать. В зале находились два незнакомых ему человека, а также фотокорреспондент из «Дейли Миррор», репортер из «Боксерских новостей» и еще несколько парней, которых он где-то раньше видел. Годфри пошел переодеваться.

В раздевалке находился Фред Бингхэм — еще один партнер Альфа по тренировке. Они кивнули друг другу. Коэн, последовавший за Годфри, сказал:

— Ты проведешь первые два раунда, Божок. Затем два проведет Фред, а затем ты еще два. Я хочу дать ему сегодня хорошую разминку, но не перестарайтесь.

— Как будто я смогу его покалечить, когда он в защитном шлеме, — язвительно заметил Годфри. — Что это там за темная лошадка? Вон тот, в верблюжьем пальто и в очках?

— Какое тебе дело, — сказал Коэн. — Сосредоточь свои мысли на Альфе. Сегодня он будет сдерживать удары.

Коэн вышел из раздевалки, и Фред Бингхэм начал бинтовать Годфри руки.

— Тот человек в очках — Джуд Дэвис.

— Мне кажется, я его где-то встречал. Он не менеджер Табарда?

— Да. И Буши тоже. Он тот самый, что сделал из мясника Лью Томаса чемпиона.

Годфри из раздевалки прошел на ринг. Все было приготовлено, как для настоящего боя, с той только разницей, что отсутствовал рефери. Коэн, стоя за рингом, исполнял его обязанности. Джуд Дэвис был худощавым, темноволосым уэльсцем лет сорока пяти; он стоял, опершись на зонтик, и разговаривал с фотокорреспондентом.

Раздался гонг. За пределами ринга Альф Мантер слыл весьма добродушным парнем, но на ринге он мог быть злым как черт. В своем защитном шлеме он походил на аквалангиста в купальном костюме. Они хорошо знали почти все излюбленные трюки друг друга, но это была их последняя встреча перед отъездом Альфа, что придавало ей немного больший азарт. У Альфа был великолепный стиль и отличное чувство равновесия. Он славился своим умением одерживать победу по очкам; редко кому удавалось его нокаутировать, но слабость его заключалась в том, что ему и самому редко удавалось нокаутировать своих противников.

Случилось так, что сегодняшний день обозначил определенный этап в его карьере. Во втором раунде он уклонился от резкого удара Годфри левой, так что удар ушел в воздух, но на этот раз Годфри удалось замаскировать последовавший за этим правый, и Альф, что-то промычав, повалился на пол, где и пролежал секунд пять, прежде чем пришел в себя. Коэн прямо нырнул на середину ринга, но, видя, что Альф поднимается на ноги, остановился, и противники продолжали боксировать до конца раунда.

После раунда никто не сказал ни слова: Коэн снял с Альфа шлем, губкой протер ему лицо и что-то сказал. Альф энергично потряс головой, показывая, что хочет продолжать бой. Годфри слез с ринга, вытер рукой пот со лба и подошел к окну. Фред Бингхэм влез на ринг и после гонга принялся за Альфа Мантера в третьем раунде. Годфри, чтобы не остыть, бегал трусцой по залу, стараясь расслабиться, потряхивая руками, сгибая и разгибая ступни ног. Затем он подошел к тренировочной груше.

— Как ваше имя? — раздалось позади него. — Воспер, если не ошибаюсь? Что-то я никогда о вас не слыхал.

Это был Джуд Дэвис, прищуренным взглядом, словно ему попал дым в глаза, он оценивал Годфри.

— Я не так давно выступаю на ринге. Но пока похвастаться нечем.

— Кто ваш менеджер?

— Роб Робинс.

— Против кого вы у него выступали?

— Против Берта Бромли, я победил по очкам. А Эдда Хертца — техническим нокаутом в третьем раунде. Тайгера Вэдэквуда я нокаутировал в пятом раунде.

— Бромли — это неплохо. Остальные — все мелюзга. Сколько вам лет?

— Двадцать три.

— Давно стали профессионалом?

— Пять лет.

— Ну, а до этого что сделал для вас Робинс?

— Ничего. До этого я работал у Пэта Регана.

— Никогда о таком не слыхал… Ах да, это тот, что в Мидленде?

— Верно.

Джуд Дэвис оперся о свой зонтик.

— Похоже, Воспер, что у вас есть талант. Мантера вы здорово уложили.

— Я бы его еще не так уложил, будь я в настоящих перчатках.

— Не хотите ли сменить менеджера?

— Очень даже хочу.

— Когда вы подписали контракт с Робинсом?

— В прошлом году. Но только на два года. Первый год уже почти истек.

— Хм. Как-нибудь уладим. Надо узнать, что думает Робинс. Когда вы закончите, спускайтесь вниз в бар, побеседуем подробней.

Пока Бингхэм находился на ринге, фотокорреспондент сделал несколько снимков. Теперь по окончании второго (и четвертого раунда для Мантера) Бингхэм спустился с ринга, лицо в красных пятнах, там, где пришлись удары Альфа. Годфри вернулся на ринг и провел еще два раунда с Мантером. Но на этот раз Альф уже не допускал ошибок.

В перерыве между этими двумя раундами Коэн куда-то исчез, и, взглянув через плечо Альфа, Годфри увидел, что он разговаривает с Джудом Дэвисом. Это не улучшило его настроения в последнем раунде, но он сдерживался, и после окончания раунда Альф сказал:

— Спасибо тебе, Божок, ты здорово потрудился.

Годфри отправился в раздевалку, принял душ, оделся. Когда он вышел из раздевалки, Джуд Дэвис уже ушел и несколько других боксеров разминались вне ринга. Годфри хлопнул Альфа по спине и пожелал ему удачи в Бостоне. Коэн ждал Годфри, чтобы отдать ему деньги, но, отсчитывая их, он избегал встречаться с ним взглядом.

Внизу в баре Джуд Дэвис разговаривал с красивой, темноволосой, довольно нахального вида девицей лет двадцати и коренастым плотным пожилым мужчиной лет пятидесяти, лысым и как бы со срезанным затылком. Годфри подошел к ним, и Джуд Дэвис сказал:

— Что будете пить?

— Спасибо, мистер Дэвис, я не пью, — ответил Годфри.

— Тогда присаживайтесь. Вы знакомы с антрепренером Фредом Армитажем?

— Нет. Здравствуйте.

Дэвис не представил ему девицу, которая сидела, закинув ногу на ногу, вертя в маленьких проворных пальцах пудреницу и по очереди поглядывая то на одного, то на другого собеседника. Армитаж и Дэвис продолжали некоторое время вести разговор, но Годфри не принимал в нем участия, он разглядывал висящие на стене старые афиши, оповещающие о прошлых матчах. Генри Купер, Рандольф Турпин, Лен Харви, Томми Фарр.

Армитаж встал, и девица проследовала за ним к бару. Джуд Дэвис прикрыл колени своим верблюжьим пальто и посмотрел на Годфри.

— Значит, ваше настоящее имя Браун?

— Да, если у меня вообще есть настоящее имя. Просто мне его дали, потому что не знали другого.

— Но вы начали выступать под именем Годфри Брауна?

— Верно. — Маленький Божок про себя послал изощренные ругательства в адрес Коэна.

— И вы переменили его после того, как вас временно дисквалифицировали?

— Я служу у одной женщины, понимаете. Шофером, кем угодно, одним словом, на все руки. Это она предложила мне сменить имя. Я так и сделал.

— В мире бокса людям не так просто спрятаться.

— А я и не пытаюсь, мистер Дэвис. Я предупредил об этом Совет.

— Не сделай вы этого, вам не миновать беды. Но зачем вам это в голову пришло?

— Зачем? Не знаю. Наверное, хотел начать все заново. Думал, поможет.

— Я слышал, вас дисквалифицировали за то, что вы вне ринга слишком давали волю кулакам?

Глаза Годфри сверкнули.

— Верно.

— Почему?

— Так уж получилось. Меня надули.

— Это бывает с каждым из нас чуть не каждый день.

— Вы так думаете?

— Да, я так думаю.

Армитаж и девушка вернулись, Армитаж принес еще пива, и на этом их разговор прекратился. Годфри не уходил. Он мог опоздать приехать за Флорой, но, что поделаешь, Флора подождет. В конце концов все встали и направились к выходу.

Дэвис сказал:

— Вы мне понравились на ринге, Браун. Или Воспер, как предпочитаете. У вас классический удар левой, видимо, от природы, и это кое-что да значит; вы очень подвижны и так и рветесь в бой — сразу видно! Вам нужно набраться опыта с хорошими противниками, вот главное, чего вам не хватает. Этим надо заняться.

— Я могу драться с Альфом Мантером хоть каждый день.

— Возможно. Но вам нужно научиться сдерживать свой норов вне ринга, а этого еще нужно добиться. Вы сказали, вам у Робинса осталось работать год?

— Чуть побольше.

— Хорошо, я буду иметь вас в виду. Когда контракт истечет, заходите ко мне, если будет охота.

— Господи, ведь мне тогда стукнет двадцать четыре! Целый год пропадет зря! Вы не можете сделать для меня что-нибудь пораньше, мистер Дэвис?

— Не пропадет зря. За год вы сможете подняться еще на несколько ступенек вверх. Проведите зиму с Робинсом и разыщите меня, если захотите, где-нибудь в июле. Мой телефон в справочнике. Либо найдете меня в конторе «Викинг энтерпрайсиз».

Отъезд в Хэндли-Меррик был назначен на два часа, а Маленький Божок появился на Уилтон-Кресчент лишь в половине третьего. Леди Воспер была вне себя от бешенства, Годфри огрызнулся в ответ, и между ними разразилась первая настоящая ссора. На этот раз грань между титулованной леди и шофером стерлась. Остался лишь молодой парень, да женщина гораздо старше его, и они ругались последними словами, позабыв все приличия. Даже их лексика и та была одинакова, ибо Флора вполне могла соревноваться в этом с Годфри. Она парировала любые его словечки. Ссора закончилась быстро, как и началась, но Годфри не стал извиняться, не снизил тона, нет, они просто оба выдохлись. Затем Флора сказала:

— Садись за руль, мы и так опоздали. Я ничем не могу тебе помочь.

Годфри вынес из дома два чемодана, швырнул их в багажник, а Флора захлопнула дверь квартиры и села в машину.

И Годфри помчался как безумный, вымещая на автомобиле всю свою злость и разочарование. Они неслись от одного светофора к другому, молнией, на реактивной скорости обгоняли другие машины, а когда огни светофора оставались позади, он с ходу выжимал 80 миль. Они не успевали и вздохнуть, как уже опять с маху тормозили у следующего светофора, так, что их швыряло к ветровому стеклу. Леди Воспер переносила все молча. За всю дорогу они не обменялись ни словом.

Машина остановилась перед усадьбой, оставив на рыхлом гравии длинные следы от шин.

Флора сказала:

— Конец. Завтра можешь убираться! Месячная зарплата вместо предупреждения. Я не желаю держать у себя наглецов и предателей!

Годфри сказал:

— Никуда я завтра не уберусь, и не думайте! А теперь я вам расскажу, почему я так разозлился.

— Начхать мне, черт побери, трижды начхать, почему ты разозлился. Я не желаю терпеть слуг, которые вымещают на мне свой паршивый характер.

— Сегодня утром у меня был шанс перейти к настоящему менеджеру. Я его упустил. Меня подвели. Послушайте. Я хочу вам все рассказать. Я упустил шанс.

— Иди к дьяволу!

— Я тренировался с Альфом, два первых раунда с Альфом Мантером, тем самым…

Леди Воспер взяла пачку сигарет из перчаточного ящика и закурила. Пока Годфри рассказывал о случившемся, она не промолвила ни слова. А потом, когда он заканчивал свой рассказ, появился Джо Формс, помог внести багаж. Флора молча вошла в дом, а Годфри, объехав вокруг, поставил машину в гараж.

В этот вечер она обедала в одиночестве и не желала его больше видеть. Однако об увольнении тоже не упоминалось.

На следующий день она сказала:

— Выведи машину из гаража. Я хочу поехать в Норвич.

— Хотите, чтобы я вел машину?

— Да, если сумеешь ее вести.

— Да нет, я уже отошел. Просто я тогда обалдел от злости. Можно сказать, Маленький Божок не стерпел.

— Можно сказать, Флоре Воспер ни к чему это терпеть.

— Вы правы, но…

— Я жду извинения.

Годфри кусал нижнюю губу.

— Ну, хорошо, прошу меня извинить. Так уж получилось. Я весь кипел от злости. Хотя вы понимаете почему. Я здорово рассвирепел.

Они остановились на некотором расстоянии от Норвича, около завода, Флора вошла в здание, оставив Годфри в машине; минут через десять она появилась в сопровождении мужчины в спортивном костюме, который говорил, как показалось Годфри, с итонским акцентом. Проехав на машине через несколько ворот, они выбрались на гладкую, покрытую мелким щебнем дорогу, похожую на гоночную трассу. Два механика вывезли на дорогу низкий спортивный автомобиль, и Флора вместе с мужчиной в спортивном костюме, нагнувшись, стала осматривать ее, обходя вокруг, проверяя мотор и ходовую часть. Затем Флора пристегнула защитный шлем и вернулась к «дженсену».

— Может, хочешь составить мне компанию? Меня пригласили испытать эту опытную модель для гонок, которые состоятся в будущем году в Ле-Мане.

Годфри вылез из машины и последовал за ней. Автомобиль был маленький, двухместный, открытый, голубого цвета, с очень низкой посадкой и до того обтекаемой формы, что у него убирались внутрь передние фары. Леди Воспер и тот мужчина обсуждали какие-то технические подробности о степени сжатия в двигателе, которые Годфри не улавливал.

— Садись, — сказала она ему, показав рукой. Он сел. Один из механиков предложил ему защитный шлем.

Он с усмешкой отказался. Флора села рядом и, захлопнув дверь, запустила мотор.

— Попробую сделать пару кругов, — сказала она, обращаясь к мужчине. — Посмотрю, что получится.

— Хорошо. Можете не спешить. Я вас подожду.

Автомобиль тронулся с места. Примерно с полмили Флора вела машину спокойно, привыкая к переключению скоростей, приспосабливаясь к тормозам. Затем на прямом отрезке она вдруг включила предельную скорость, машина с шумом рванула вперед. Флора переключила на вторую, снова переключила, и со скоростью 100 миль в час они стрелой помчались навстречу деревьям, видневшимся на повороте. Когда до них было рукой подать, она снова и снова переключила скорости, затормозила, резко крутанула руль. Машину занесло, казалось, все четыре колеса оторвались от земли, и они полетели навстречу неминуемой гибели. За секунду до катастрофы колеса вдруг коснулись дороги, машину развернуло, так что она описала полный круг, а затем они снова с ревом понеслись вперед по прямой. Здесь она дала полный газ, и стрелка спидометра подскочила до 120 миль в час, они помчались до следующего поворота, лишь раз сменив скорость, и на повороте их занесло в головокружительном вираже. Их занесло к самому краю дороги, и перед глазами у Годфри в дикой пляске закрутились поля, окрестный пейзаж и тихие тропинки, куда, он был уверен, они через мгновение полетят вверх тормашками.

Этот поворот привел их к покатому спуску, и здесь машина, казалось, стала терять в весе и помчалась так, словно лишилась земного притяжения. Впереди виднелся подъем, и они взлетели на него, словно хотели оторваться от земли. Флора несколько раз снижала и увеличивала скорость, и они пронеслись мимо трех смотревших на них мужчин. Только когда Годфри увидел, как они летят со скоростью снаряда навстречу знакомой группе деревьев, только тогда он сообразил, что это те самые трое мужчин, которые втянули их в это убийственное мероприятие, и что они уже совершают второй круг.

Еще один крен, завывание, скольжение колес, на этот раз они с трудом вышли из виража, машина стала вихлять, и Флора пыталась исправить положение. Но тут Годфри приметил, что Флора не столько стремится выровнять машину, сколько, наоборот, на скорости 90 миль в час сама резко бросает машину из стороны в сторону. Они приближались к покатому повороту, и она обошла его еще резче, под большим уклоном и тормозя изо всех сил.

Пахло горелой резиной, казалось, внутри у тебя все оборвалось; а они, выжимая предельную скорость, снова мчались вперед по прямой. На этот раз у дороги стоял только один мужчина. Флора приветственно подняла руку.

Всего она сделала четыре круга, на третьем подвергаясь смертельной опасности даже больше, чем на первых двух. На четвертом круге она проделала скольжение на передних колесах. Они остановились около того первого мужчины, что привез их сюда, и тут же появились оба механика.

— Ничего, машина в порядке, — сказала Флора.

— Вы могли бы иногда приезжать в парк, — сказал мужчина. — Если, конечно, у вас найдется время.

— Давайте сделаем с вами один круг, — сказала Флора. — Покажу, какие есть неполадки. Не знаю, не поздно Ли их еще исправить. — Годфри она сказала: — Вылезай.

Годфри вылез. Он обнаружил, что все-таки дышит и даже может стоять на ногах. На ладони остался белый след — с такой силой он сжимал рукой борт машины.

Мужчина с Флорой умчались. Один из механиков подмигнул Годфри:

— Как самочувствие, приятель?

— Зря беспокоишься, — огрызнулся Годфри и пошел к своей машине. Он сел в нее, кипя от злости и кусая губы, пока, наконец, к нему не присоединилась Флора.

— Съедим ленч в Норвиче, — сказала она. — Управляющий останется здесь, поэтому мы можем ехать.

— Прекрасно, — сказал Годфри и вставил ключ, но не включил зажигание.

— Ты можешь вести машину?

— Еще бы, конечно могу. Но я еще никогда в жизни столько раз не поминал про себя Господа Бога.

Флора Воспер заметила:

— В следующий раз, когда с тобой случится припадок, я тебя снова отвезу в Брэндс Хэтч.

Глава 10

— Вы не идете сегодня вечером в клуб? — спросила Перл.

— Думаю пойти, но я не условился о бридже, и еще надо просмотреть кое-какие каталоги.

— Я сегодня листала некоторые ваши книги по искусству. Сказочные иллюстрации. Некоторые так хороши, что их можно вставить в рамку.

— Я рад, что вас это интересует. Вы разбираетесь в хороших вещах.

— О, только не в картинах. Некоторые картины тут у нас, — правда, их немного — кажутся мне нестоящими. Абстрактные, как вы их называете.

— Они трудны для понимания. Но они стоят изучения. Они значительны по форме.

— Знаете, Уилфред, для меня форма имеет значение в том случае, если… если за ней можно что-нибудь распознать. Мне ничего не говорит стол на пяти ножках или трехглазая женщина, если при этом подразумевается именно стол или женщина. А эти линии, квадраты и точки для меня решительно ничего не значат.

— Надеюсь, прошлый понедельник для вас кое-что значил.

Перл разгладила невидимую складочку на юбке.

— Да, конечно… Если я угадываю, что вы имеете в виду.

— Вы должны знать, такие вещи не сразу получаются. Это вполне естественно. Между, ну, как бы это выразиться…

— Между начинающими?

— Я хотел сказать, между таким мужчиной, как я, который посвятил свою жизнь интеллектуальным и художественным ценностям, и молодой девушкой, еще не разбуженной. Необходимо, чтобы прошел какой-то пробный период, как это и получилось. Я надеюсь, вы не сочли…

— Не сочла что?

— Я хотел сказать, вас ничем не смутил тот вечер в понедельник?

— Не…ет. Я ведь сама все начала, не так ли?

— Это застало меня врасплох. Понимаете? Нарушило условия нашего соглашения, когда мы женились.

— И вы против?

Он посмотрел на нее с легким беспокойством и неудовольствием.

— Если вы не возражаете, то я тоже нет.

— Что ж, я сожалею, если это нарушило наше соглашение. Понимаете, я…

— Вы, что вы…?

— Да нет, это не имеет значения.

— Что? Вы должны мне сказать.

— Я выпила перед обедом две рюмки водки, — она вовсе не это хотела сказать.

— Мне не нравятся женщины, которые слишком много пьют.

— Да, но изредка это доставляет удовольствие.

— Я рад, что вы считаете это удовольствием. Поскольку вы не касались этой темы целую неделю, я думал…

— О, я хотела сказать, что мне доставило удовольствие… просто то, что я выпила.

— Я понимаю.

Наступило молчание. Уилфред обгрыз сигару и повертел кончик во рту, чтобы сравнять его.

— Шофер леди Воспер больше не заходил, — заметила Перл.

— Надеюсь, вы довольны.

— Вы сказали ему, что мне неприятны его визиты?

— Еще нет. Он уехал в Суффолк с леди Воспер.

— Некоторые считают, что он станет чемпионом по боксу.

— Он маловат ростом.

— Да нет, в своей категории — он как раз. Полулегкий вес или что-то вроде. Вы когда-нибудь наблюдали бокс, Уилфред?

— Нет, у меня нет склонности ни к одному виду спорта.

— Мне кажется, это интересно. Может быть, вы как-нибудь сводите меня на бокс — посмотреть, что это такое?

Энджелл все вертел в руке сигару.

— Возможно, когда-нибудь. Брайен Эттвуд, которого вы видели здесь у меня на обеде, занимается подобными вещами. Перл…

— Да?

Он чиркнул спичкой и осторожным движением зажег сигару, потушил спичку, положил ее в серебряную пепельницу.

— Я много передумал о прошлом понедельнике. Пусть это полным успехом и не увенчалось…

— Мне очень жаль, если это нарушило условия нашего соглашения.

— Ах, это. Да, конечно. Разве нет?

— Ну, мы можем…

— Но что произошло, то произошло. Это несколько изменило наши отношения. Хотя и не входило в планы нашей совместной супружеской жизни, но ясно, что это тот самый результат, которого ждут от брака все заурядные люди.

— Мне очень жаль, если это сделало нашу жизнь заурядной. По-видимому, это опустило нас на более низкую ступень.

— Я бы сказал, на другую ступень. Мы… Мы продвинулись в наших отношениях. И я не думаю, что теперь можно вернуться к прежнему.

Перл разняла скрещенные ноги и скрестила их на новый лад.

— Можно мне закурить?

— Да, конечно… — Энджелл стряхнул с себя минутное оцепенение, протянул руку к каминной полке, нашел там пачку сигарет, секунду колебался, а затем встал и подал ей пачку, подождал и зажег спичку. За всю жизнь он делал такое впервые.

— Благодарю. Вы очень любезны. Я часто думаю о том, как странно мы встретились. Если бы я не задержалась тогда дома из-за больного горла… Это прямо судьба, верно?

— Очень возможно, что и судьба, — сказал Уилфред, принимая это избитое объяснение как должное. — Я хочу сказать, хотя в прошлый понедельник все произошло не совсем так, как надо, неприятного осадка у меня не осталось.

— Я очень рада.

— Я, наверное, неправильно выразился. Неудача — более подходящее слово. Я способен глубоко оценить эстетическое воздействие красоты. Доказательством тому все, что нас тут окружает. Но до понедельника, признаюсь, я не умел во всей полноте оценить и эстетическую и… физическую силу воздействия молодой женщины.

— А как же Анна?

— Это было слишком давно, Перл. Словно вовсе и не со мной произошло. В моих воспоминаниях о понедельнике… — давайте будем говорить прямо… смущение, растерянность — эти чувства вовсе не доминируют над остальным.

Перл стряхнула упавший на руку пепел.

— А что доминирует?

Уилфред оставил сигару тлеть в пепельнице.

— Откровенно говоря, если мы уж хотим быть откровенны друг с другом, — мое воспоминание о вас в обнаженном виде.

После минутного раздумья Перл сказала:

— Вы не возражаете, если я открою окно? Сегодня такой теплый вечер.

— Когда-нибудь я расскажу вам об Анне, — сказал он, облизывая пересохшие губы.

— Мне бы хотелось.

— Но не теперь. Когда-нибудь. Где вы приобрели это платье?

— У «Хэрродса» в прошлый понедельник.

— Мне кажется, прошлый понедельник был весьма знаменательным днем для нас обоих. Это не слишком дорого стоило?

— Что — день или платье?

И когда он в ответ улыбнулся, ей вдруг пришло в голову, как редко появляется улыбка на его лице. Зубы у Энджелла были все свои, а это совсем неплохо. Он был человеком незаурядным и, несомненно, красивым мужчиной, если не обращать внимания на его размеры. К несчастью, в понедельник было совершенно невозможно не обращать внимания на его размеры. И это доминировало в ее воспоминании, а также изумление по поводу того, что нечто столько большое оказалось способным на столь малое. Однако он не стал ей неприятен и не вызвал отвращения. Он был ее мужем, в меру своих возможностей проявлял к ней доброту и дал ей многое другое.

Перл открыла окно и глубоко вдохнула воздух, лондонский воздух, заполненный испарениями, запахом бензина, асфальта, пыльной зелени и разогретого кирпича. Небо было цвета сухой корицы. На углу целовалась какая-то парочка. Нигде ни следа Маленького Божка, ничто ей не грозило и не нарушало ее покоя, ничто не толкало на неуместные признания. Он находился в Суффолке со своей леди Воспер.

Она отвернулась от окна; Уилфред поднялся с кресла и стоял теперь у камина, точно так же, как стоял в прошлый понедельник. Возможно, это становилось для него характерной позой, имеющей свой скрытый смысл. Он попыхивал сигарой, но, по-видимому, не получал от нее особого удовольствия. Пальцы его, когда он стряхивал пепел, чуть-чуть дрожали.

— Я сегодня почти ничего не пила, — сказала она.

— Это можно поправить. Давайте так и сделаем! Хотите? Что касается меня… то я, пожалуй, выпью виски, почти без содовой.

— Что произошло с Анной? — спросила Перл. — Она умерла?

— Что дало вам повод для такого предположения?

— Не знаю. Что-то в ваших словах. Что-то такое. Я не ошиблась?

— Нет. Но мне не хочется об этом говорить. Я ни о чем не хочу говорить!

— Теперь самое время, когда же еще?

— Мне очень жаль, что у нас снова не получилось. Я думал, сегодня…

— Во всяком случае, было лучше, чем в прошлый понедельник.

— Давайте это не обсуждать. Со временем все уладится. В том случае, если нам захочется продолжать… У меня это вызывает большие сомнения.

Он раздраженно задвигался, сердитый на весь мир, его руки дрожали, ему хотелось встать с постели и с гордым видом удалиться, его мозг лихорадочно искал повод, чтобы переложить всю вину на нее; его чувство собственного достоинства было глубоко задето.

Наступило долгое молчание.

— Так расскажите же об Анне.

— Чересчур мягкий тут матрас, Перл. Он новый, хотя и в старомодном оформлении.

— Мне он не кажется слишком мягким…

— Да, когда вы лежите одна! Естественно. А когда мы лежим вдвоем, то он слишком опускается и это все осложняет. Яснее ясного! Я думал, вам это понятно.

— Расскажите мне об Анне.

— Я всегда был крупным мужчиной. Но у меня сильное, здоровое тело. Я высокий, и у меня широкая кость, это, главным образом, и увеличивает вес. Лишнего жира у меня нет. Всего несколько месяцев назад доктор Матьюсон — один из лучших врачей в Лондоне — признал меня на редкость здоровым и крепким.

— И все-таки лишний вес не дает никаких преимуществ, Уилфред. К тому же худые выглядят моложе.

— А я и не выгляжу старым. И не чувствую себя старым. Ничего себе — старик в сорок с лишним лет!

— Конечно, нет.

— Естественно, у меня не такое молодое тело, как у вас. Но я не чувствую себя старым, даже сейчас, после этого.

— Ну еще бы! Скажите, она погибла при аварии самолета?

— Кто, Анна? Нет. Почему вы так решили?

— Мне показалось, когда мы с вами познакомились в самолете, вы очень нервничали.

— Ничуть я не нервничал! Просто, когда летишь, вечно тебя сажают не в том аэропорту, что надо. Это обычное неудобство, с которым не так-то быстро свыкаешься.

Перл умолкла. Он лежал рядом, тихо ненавидя ее за то, что она явилась причиной его унижения. Какое она неумное, заурядное существо, с полным отсутствием отзывчивости и тонкости чувств. Лежит рядом, болтает о всякой ерунде, словно и не догадывается о его состоянии. Его женитьба на ней оказалась жестокой ошибкой — чего и следовало ожидать! А этот акт, в котором они в какой-то степени оба принимали участие, как все это утомительно, обыденно и вредно для здоровья. Словно кошки. Женщины придают этому столько значения, прикидываются, будто это так романтично и красиво. Чистейшая ерунда. Только принижает человеческий дух, и женщины отлично это понимают. Эстетичное и красивое не свойственно вещам низменным, плотским. Только мужской ум способен это понять, только мужчина обладает достаточно развитым умом, поэтому женщины держатся и цепляются за мужчин, стараясь низвести их до своего уровня. А он, Уилфред Энджелл, после стольких лет плодотворного одиночества, позволил завлечь себя в подобную ловушку. Женская ловушка! Подлая ловушка!

Сейчас как раз время, чувствовал он, самое время положить всему конец. Разумеется, не их супружеской жизни, а ужасному, унизительному упражнению, которое так обессилило его, оказалось столь никчемным. При желании можно потихоньку вернуться к тому относительно счастливому статус-кво, к тем лишенным всякой двусмысленности дням, которые предшествовали прошлому понедельнику.

Но он не двигался. Он лежал молча, как и она. Потому что, опровергая его суждение, подрывая его решимость, словно вражеские войска, проникающие с тыла, в глубине его души зарождалось доселе неведомое ему чувство: тревожное сознание, что он не должен ее слишком глубоко обижать, и интуиция, что отвращение долго не продлится, что на смену ему снова явится вожделение.

На улице загудела машина, хлопнула дверца. Шум этот неприятно резанул ухо Перл, словно тяжелое хлопанье дверцы «дженсена», которое она так хорошо запомнила.

Она сказала:

— Вы никогда не рассказывали мне о своих родителях. Их уже давно нет в живых?

Он с трудом повернулся.

— Когда я родился, моей матери было сорок два — она была на десять лет старше отца. Да, их уже давным-давно нет в живых… Она была директрисой школы для девочек, пока не вышла замуж. Только подумайте, ей было 23 года, когда умерла королева Виктория. Все ее детство и отрочество прошли в викторианское время. Без сомнения, вам трудно представить, как все это недавно было, если подходить с точки зрения жизни поколения… Естественно, в раннем детстве я находился под сильным ее влиянием. Ее несколько примитивные убеждения… Даже сегодня мне бывает трудно отделаться от тех последствий, которые оставила во мне ее философия, к примеру ее вера в абсолютную взаимосвязь между грехом и возмездием, сходная с взаимосвязью между преступлением и наказанием. Очень трудно это преодолеть. Понимаете? Очень трудно.

С улицы в комнату долетали крики и смех, затем зашумел мотор, машина отъехала и голоса постепенно стихли. Перл лежала не двигаясь. К счастью, она не могла прочесть его мысли. Женским чутьем она угадывала, что поступает правильно, поощряя его в такой момент рассказывать о себе. Потерпев во второй раз фиаско, он находился в полном расстройстве, а он был из числа тех людей, которым несвойственно подобное состояние.

— Вам нравятся драгоценности? — вдруг спросил он.

Она едва могла поверить своим ушам.

— Кому? Мне? Да, очень нравятся.

— Когда аукцион Сотеби снова откроется, там наверняка что-нибудь появится, — сказал он все еще резким тоном, почти раздраженно. — Думаю, что-нибудь не слишком дорогое. Я никогда не собирал драгоценности.

— Вы хотите купить что-нибудь для меня, Уилфред?

— Ну… не совсем. В какой-то степени. Вы сможете их носить. Их можно застраховать.

— Это было бы великолепно! А какие драгоценности? — Она села на кровати. — Броши? Серьги?

— Самые разные. Имейте в виду, я не такой уж богатый человек. У меня масса долгов.

— Правда? Я не знала.

— Я задолжал разным дельцам, аукционистам. Я покупаю вещи, так сказать, в рассрочку. И до сих пор выплачиваю за Боннара[12], которого приобрел три года назад. И за Сислея[13], который висит в моей спальне.

— Мне очень нравятся изумруды, — минуту спустя проговорила Перл.

Он пояснил:

— Оправа часто бывает ценнее самого камня. Я хочу сказать, для знатоков…

— О, это будет чудесно, Уилфред!

Он тоже сел, прислонившись к спинке кровати, потер толстым большим пальцем лоб, откинул назад волосы.

— Драгоценности. Я вспомнил про Анну, у нее, пожалуй, было несколько хороших вещей… Она жила в одном из тех красивых особняков, что выходят на Риджент-парк. Анна унаследовала эти вещи от своей матери. Ее отец был вдовцом, и хозяйство вела экономка. А чаще этим занималась сама Анна, потому что экономка любила выпить, но жила у них очень давно — они не хотели ее прогонять. Как-то вечером, когда отца не было дома, а экономка, мы знали, напилась так, что не проснется до утра, мы решили встретиться, я собирался прийти к ней домой. Разумеется, с определенной целью. Мы тогда не были такими уж невинными, понимаете? Многие теперь говорят и пишут так, словно половой акт был открыт где-то в году шестидесятом. Но… спустя несколько минут, когда — как бы мне поделикатнее выразиться — когда это уже скоро должно было случиться, ее вдруг пронзила сильная боль. Острейшая боль. Я на цыпочках прокрался в столовую и принес ей брэнди. Но боль не проходила. Я оставался с ней, хотел позвонить и вызвать врача. Она сказала, что это неудобно в моем присутствии. Но я не мог оставить ее в таком состоянии. В конце концов боль утихла, но к тому времени она была уже слишком утомлена, чтобы заниматься любовью. Ей хотелось, чтобы я поскорее ушел. Она сказала, что, как только я уйду, она тут же позвонит доктору. И я ушел… Может, это покажется невероятным, но после этого я видел ее всего четыре раза.

— Что с ней было?

— У нее была самая ужасная болезнь. В ее возрасте неоперабельная. Просто не верилось. Ей было всего двадцать лет.

— Боже мой, как жаль! Представляю, как это было ужасно для вас. Кто бы мог подумать!

— Теперь все в прошлом. — Сознание, что его утешают, доставило Уилфреду удовольствие. И в какой-то степени уменьшило горечь сегодняшнего поражения.

Спустя немного Перл сказала:

— Почему вы говорите, что теперь все в прошлом?

— Потому что все похоронено — давным-давно похоронено вместе с ней, и лучше об этом забыть… В то время, естественно, все это имело для меня значение. Но с тех пор давно уже перестало волновать.

Помолчав, он вздохнул и сделал движение, чтобы встать.

— Об этой продаже драгоценностей у Сотеби, — напомнила Перл.

— Что ж, посмотрим. Я снова загляну в каталог. Возможно, чересчур дорого. Я не могу позволить себе быть расточительным.

— Те две картины, что висят в ванной, те что, вы сами признались, вам уже надоели, того русского, который жил в Париже. Почему бы их не продать?

— Не могу. Я не верну обратно их стоимость.

— Но ведь что-то вы за них получите?

— Конечно. Наверное, фунтов четыреста-пятьсот за обе.

— Ну так что же?

Уилфред в темноте обдумывал этот вопрос.

— Нет, нет. Они мне только временно надоели.

Перл сказала:

— Почему вы всего лишь четыре раза виделись потом с Анной?

— Господи, все в прошлом, и с ним покончено. Я не хочу больше вести об этом разговор.

Следующий раз Годфри явился во вторник, когда Уилфред ушел играть в бридж.

Она чуть не закрыла перед его носом дверь, но он как-то умудрился проскользнуть внутрь и стоял посреди холла, держа шляпу в руке, с извиняющимся и в то же время нахальным видом.

Он сказал:

— Я пришел лишь затем, чтобы повидать мистера Энджелла. Честное слово. У меня к нему дело. Я вас не трону. Да когда я вас трогал, кроме того раза?

Она обнаружила, что теперь боится его меньше, чем прежде. Его форменная одежда как-то принижала его, скрадывала его физическую привлекательность. Законные узы, связывающие ее с Уилфредом, тоже служили надежной защитой. И за этой надежной защитой она чувствовала себя повзрослевшей, поумневшей, более уверенной в себе.

Она сказала:

— Раз у вас поручение, вы бы лучше зашли к мистеру Энджеллу в клуб.

— Если он скоро вернется, может, мне лучше подождать?

— Он не скоро вернется. Сегодня он играет в бридж.

— Вот как, играет в бридж… Он меня не поблагодарит, если я нарушу ему игру. Леди В. этого не любит, я знаю. Может, я просто оставлю ему записку?

Она колебалась.

— Я просила мужа сказать вам, чтобы вы больше сюда не являлись. Он очень рассердится, если узнает, что вы меня опять беспокоили.

— Беспокоил вас? Бросьте, Устричка, это ведь неправда, самая настоящая неправда. Как это я вас беспокою, если просто зашел передать поручение?

— И прекратите так меня осматривать.

— Ну вот, теперь мне еще и смотреть запрещено. Ладно, я прикрою глаза рукой. Хорошо? Это вас устраивает?

— Если не хотите оставлять записку, тогда уходите.

— Я уйду. И приду через часок.

— Нет, больше не приходите.

— Да, но у меня важное дело.

— Скажите, я передам.

Годфри подумал и убрал руку, заслонявшую глаза.

— У вас найдется лист бумаги, Перл?

Она порылась в ящике столика, стоявшего в прихожей. Найдя блокнот, зажгла настольную лампу.

Он огляделся вокруг.

— А карандаш?

Она отыскала шариковую ручку и положила на столик. Он осторожно дотронулся рукой до ее руки, прежде чем она успела ее резко отдернуть.

Он сказал:

— Не пугайтесь, что тут темно.

Она ничего не ответила, а он пододвинул стул и начал писать. Писание давалось ему нелегко, или он нарочно тянул время. Она наблюдала за его сильными короткими пальцами, казавшимися неуклюжими за таким непривычным для них занятием.

— Вы закончили? — спросила она.

— Не совсем. Пожалуй, я вернусь. Так будет лучше.

— Прошу вас, заканчивайте ваше послание и уходите!

Годфри прикусил ручку зубами. На Перл он не смотрел.

— Как пишется слово «любовь»? Через «ю» или через «у»?

— Любовь? Да вы и не знаете, что такое любовь!

— Давайте я вам покажу. На этот раз все будет иначе.

— Так вот зачем вы явились! Это поручение — только выдуманный предлог!

Он пожал плечами.

— До сих пор не могу смириться с тем, что вы согласились стать забавой для старика. Эта мысль меня донимает. Не могу об этом спокойно думать.

— Вы хотите, чтобы я вам снова повторила, что не желаю иметь с вами никакого дела?

Он пристально посмотрел на нее.

— Может, когда-нибудь я вам и поверю — кто знает…

— Поверьте мне сейчас. Это сущая правда. Ради всего святого. Как мне вас убедить?

— Не всему, что люди говорят, следует верить.

Она вздохнула тяжело, сердито.

— Послушайте, Годфри. Попытайтесь понять. Вы отравили мне начало этого года. Выйдя замуж, я думала, что избавилась от вас. А теперь вы снова явились. При каждом звонке я не знаю… Я могу, конечно, пожаловаться, заявить в полицию, но я не желаю причинять вам вред. Я постаралась забыть все то недоразумение там, в Кестоне. Я больше не сержусь. Но теперь у меня новая жизнь, и я не хочу, чтобы вы в нее вмешивались.

Он не ответил, занятый свертыванием записки. Перл сомневалась, дошли ли вообще до него ее слова.

Она вдруг сказала:

— Послушайте, у меня есть деньги. Если я дам вам денег, вы обещаете оставить меня в покое?

Он закусил нижнюю губу.

— Сколько?

— Сто фунтов.

— Ого! Больше, чем мне платят за один бой. По-вашему, я столько стою?

— Я плачу за то, чтобы избавиться от вас.

Он покачал головой.

— Не могу брать деньги от женщины. Никогда не брал. И теперь не стану.

— А как же с леди Воспер?

По глазам было видно, что намек ему явно не понравился.

— С ней другое дело. Я на нее работаю.

— Что ж, хорошо! Я сделала все, что могла. — Она подошла к телефону. — Вы решили добиться своего. Тогда убирайтесь! И я позабочусь о том, чтобы Уилфред никогда больше вас сюда не пускал!

— Зачем так сердиться? Не понимаю, чего вы так сердитесь? Честно! Я ничего против вас не замышляю. Послушайте, у меня есть идея. Денег ваших я не возьму, ни к чему они мне. Но ваш… мистер Энджелл, он знает всех, верно? Он адвокат и вообще фигура. Ему везде дорога открыта. Пусть он найдет мне нового менеджера. Мой совсем негодный. Типичный шарлатан, и мне нужен новый, чтоб устраивал для меня бои.

Перл удивленно на него уставилась.

— Что вы хотите сказать?

— Да то, что сказал.

— Вам нужен новый менеджер устраивать вам бои?

— Послушай, детка, каждому боксеру необходим менеджер. Ясно? Но не всякий подойдет. Мне нужен такой, чтобы знал всяких там антрепренеров, больших воротил. Вот что мне нужно. Если ты у Джуда Дэвиса или даже Коэна, один бой в месяц тебе обеспечен уже потому, что твой менеджер — свой человек у тех, кто всем заправляет. Робинс с год был моим менеджером, и это время для меня начисто пропало. Мне нужен такой, чтоб знал все ходы и выходы, кто-нибудь вроде Джуда Дэвиса или Мэла Андерсона. А не мелюзга всякая. Для мелюзги я чересчур хорош. Вы видели, как я боксирую, уж вы-то должны знать!

Перл теребила отделку на рукаве платья. Впервые он говорил искренне, не стараясь ее улестить.

— Вы считаете, что муж мог бы устроить… Но он ведь адвокат… и не связан с миром бокса.

— Такие люди, как он, могут многое сделать, стоит им захотеть.

— А леди Воспер — разве она не может вам помочь?

— Может-то может, да только не хочет. Она боится потерять меня, ясно? — Он ухмыльнулся, и хищная искорка, которая было исчезла, снова появилась в его глазах. — Боится меня потерять, — повторил Годфри. — Не то, что вы — хотите от меня избавиться.

— А разве не стоит?

— Стоит? Да ведь я от вас без ума, может, на всю жизнь; но если мне подвезет, тогда прощай, я и думать о вас позабуду. Я хочу добиться успеха, продвинуться. Неужели вы этого не приметили?

— Я знаю цену вашим словам.

— Послушай, Устричка. У меня есть одна заветная мечта — стать чемпионом в полулегком весе. Знать бы, что это удастся, я бы ни перед чем не остановился. Я не собираюсь морочить себе голову из-за какой-то девчонки, если у меня выгорит другое. Помогите мне через вашего старика; тогда я начисто исчезну с вашего горизонта; пусть он устроит меня к Джуду Дэвису, чтобы я мог пойти в гору.

— Я не думаю, что он может тут чем-то помочь.

— Послушайте. Запомните: Джуд Дэвис. Вот кого я хочу себе в менеджеры. Запишите. Он уже мною интересовался. Он уже почти что обещал взять меня через год. Но я не могу ждать так долго. Мне двадцать три. Впереди у меня самое большее пять лет, чтобы добраться до верха. В боксе нужны люди молодые. Значит, или сейчас, или никогда. Джуд Дэвис — человек, который мной заинтересовался. Запишите это имя.

— Говорю вам, я не представляю…

— Хорошо, попробуйте. По правде говоря, Дэвис из-за того меня сейчас брать не хочет, что ему придется платить Робинсу. Немного — может, сотню, ту самую, которую вы мне предлагали. Но он решил лучше подождать и сберечь денежки, посмотреть, как у меня дальше пойдет. Стоит кому-нибудь сверху нажать, и он меня возьмет. Ваш мистер Энджелл может это уладить.

— Я подумаю.

— А я зайду в следующий вторник, когда его снова не будет. В то же время. Забегу, узнаю, что он думает, хорошо?

— Хорошо.

Годфри положил записку для Энджелла в конверт и заклеил его.

— Если хотите, можете сказать, что нашли конверт под дверью.

— Зачем?

Годфри пожал плечами.

— Дело ваше. Только он сказал мне не приходить по вторникам.

— Значит, вы пришли специально!

— Угу. Не мог удержаться. Но если вы мне поможете, то все. Устройте это дело, и я не стану вам больше досаждать.

Глава 11

Фрэнсис Хоун сказал:

— Да, дальнейшая оттяжка расстраивает наши планы. Неужели, когда вы вели с ним переговоры, он не назвал вам хотя бы приблизительного срока?

— Он говорил о двух-трех неделях, не больше, — ответил Энджелл, раскатывая между большим и указательным пальцами хлебный мякиш. — Но он выступает защитником от Совета графства Суррей в процессе против «Уэст и Кэсселя», и дело затягивается. Я вчера опять звонил его клерку, но пока нет надежды на скорое окончание процесса.

— Обычное наказание за популярность, — сказал Симон Порчугал.

— Да, именно. И к нашей профессии это имеет прямое отношение. Я остановил выбор на Монтегю, потому что лучшей кандидатуры не сыщешь. Но поскольку лучше никого нет, его трудно заполучить.

— Наверняка кроме него есть и другие, — сказал Хоун.

— Без сомнения, найдется еще с полдюжины адвокатов не хуже. Но все они тоже загружены делами, а я опасаюсь производить коренные перемены в решающий момент.

— Что ваш человек сообщил вам в докладе? — спросил Хоун у Порчугала.

— Я вчера изложил Уилфреду все подробности.

Энджелл покачал головой, посмотрев на официанта, который собирался положить ему на тарелку картофель.

— Внешне все будто бы в порядке. Соглашения об аренде разные, в зависимости от типа владения, но никаких особых условий мы пока не обнаружили. Есть, правда, два случая о праве проезда, но они не вызывают сомнения, и это очень просто уладить, проложив там общественные дороги. В Хэндли-Меррик проходят еще две пешеходные дороги, которыми в настоящее время совершенно не пользуются; мы можем обойти этот вопрос, однако, если и возникнут протесты, нам придется соответственно как-то все уладить. Единственную серьезную проблему представляет вопрос о земле, граничащей с участком, ближайшим к центру деревни. Тут не совсем ясно, какие права имеют на нее жители деревни. И поскольку к тому же это самый ценный участок — около десяти акров — нам придется заняться им с особой тщательностью.

— Мой сотрудник говорил, что стоит Министерству объявить о своем плане, как это вызовет целую бурю протестов, — заметил Порчугал.

— А разве хоть одно мероприятие обходится без протестов? Снос нескольких домов тут же вызывает жалобы со стороны всех живущих по соседству.

— Обычное дело. Все это знают. Но Хэндли-Меррик — место, широко известное своими красотами, а в нескольких милях от него находится и Хэндли-Оукс. Джон Констэбль[14] написал там два своих самых замечательных пейзажа.

— Придет день, и какая-нибудь современная знаменитость прибавит к этой коллекции свои пейзажи, — процедил сквозь зубы сэр Джон.

— Все это прекрасно, — сказал Порчугал. — Я не подвергаю сомнению ценности договора, а хочу лишь, чтобы мы были застрахованы от всяких неожиданностей. Министерства и правительства славятся тем, что легко идут навстречу любым протестам.

Сэр Джон закурил сигарету, хотя обед еще был в самом разгаре, — привычка, которую Энджелл просто не выносил.

— Мероприятие это слишком важное, Симон. Оно слишком связано с общей широкой программой строительства. Уступить нажиму здесь — значит поставить под удар всю программу в целом. Кроме того, вам следует знать, что в таких случаях не очень-то вспоминают о демократии. — Сэр Джон передвинул во рту сигарету, и синий дымок неприятно защекотал ноздри Энджелла. — Вы же знаете, как это все происходит. Горстка высокопоставленных, облеченных властью и преданных правительству государственных чиновников пришла к выводу, что при теперешнем бурном росте населения и упорном стремлении людей селиться на юго-востоке новый комплекс строительных мероприятий должен быть расположен где-нибудь в этом районе, скажем, к северо-востоку от Челмсфорда. Что же касается точного места, то они довольно подробно изучили этот район, тщательно взвесили различные противоречивые интересы и, после длительного и трезвого обсуждения между собой, пришли к решению, что район, куда входит Хэндли-Меррик, — самый лучший для развертывания строительства. Дальше этого пока не пошло, но решение уже принято, и дело сейчас только за практическим его осуществлением. И уж теперь каждый из этих государственных чиновников будет поддерживать и защищать сие решение, пуская в ход всю полноту доверенной ему власти. И министр, ответственный за окончательное утверждение решения, будет информирован таким образом, что Хэндли-Меррик — единственно возможный вариант. Он со временем доложит об этом в парламенте, а затем будет защищать там этот проект, пользуясь в основном аргументами, выдвинутыми и подготовленными для него теми самыми государственными чиновниками, и для него станет вопросом личного престижа утверждение этого проекта. Даже если произойдет смена министра до того, как начнется строительство, на нового министра окажут точно такое же давление и, во всяком случае, на проект будет уже затрачено столько, что процесс окажется необратимым.

Порчугал наблюдал, как официант доливает в его бокал вино.

— Значит, будем надеяться, что нам удастся провернуть это дело, пока слухи о нем не распространились. — Энджелла он спросил: — Как поживает старушка?

— Она не такая уж старая, — сухо заметил Энджелл. — Сорок восемь, сорок девять, не больше. Я не навещаю ее сам, не хотелось бы заронить в ней подозрение, будто мы собираемся вокруг, так сказать, «смертного одра». Я встретил ее в прошлом месяце у Питера Уорнера; тогда она казалась здоровой, но я получил сведения, что в настоящее время состояние ее сильно ухудшилось; она уже с неделю не выходит из спальни.

— Я недавно разговаривал с одним приятелем, — сказал Симон Порчугал, — он довольно хорошо знает Восперов и говорит, что там творятся странные дела. Флора Воспер держит шофера, который, по всей видимости, приобрел над ней какую-то власть. Она полагается на него целиком и полностью. Не таится ли в этом для нас какая-нибудь опасность?

— Насколько я понимаю, тут нет ничего страшного, — сказал Хоун. — Даже если она к концу жизни немного свихнется, дом и земля все равно не являются ее собственностью и завещать их она никому не может.

— Между прочим, — сказал Энджелл, — я как раз слежу за всем этим. Я установил некоторый контакт с ее шофером, и мне кажется, это весьма полезная предосторожность.

— Контакт с шофером? — удивился Симон Порчугал. — Что вы имеете в виду?

— Благодаря случайному стечению обстоятельств мне представилась возможность оказать ему услугу, — сказал Энджелл. — Только и всего. Я не совершил никакого неэтичного шага. Подвернулся случай, и я счел неблагоразумным его упустить.

Оба других собеседника вопросительно на него посмотрели.

— Каким образом? — спросил Порчугал.

— Каким образом? И какую услугу? Неважно. Если мне удастся, то мы достигнем сразу двойного результата. Во-первых, это поможет ослабить его зависимость от леди Воспер, что послужит всем на пользу. Вы меня понимаете. Во-вторых, дружески расположит его ко мне, что в случае возникновения кризиса в доме Восперов опять же будет нам полезно. — Энджелл посмотрел на красиво оформленное меню, которое вручил ему официант. — Нет, больше ничего. Только чашку кофе.

— Ну и ну! — минуту спустя сказал Порчугал. — Надо же так хитро придумать!

Фрэнсис Хоун заказал себе сыр.

— Вы хорошо себя чувствуете, Уилфред?

— Хорошо ли я себя чувствую? Разумеется, хорошо. А что?

— Просто вы ели меньше обычного. Почти вдвое меньше, я бы сказал.

— Нет, я чувствую себя прекрасно. Как никогда. Но сегодня меня еще ждут дела.

— Раньше вам это не было помехой. Вы всегда говорили, что хороший обед придает вам бодрости.

— Я и теперь этого не отрицаю. Но я вполне сыт.

— Вы на диете или что-то вроде? — улыбаясь, спросил Симон.

— Боже избави. Нет! Что за нелепая идея.

— Итак, дорогой коллега, — сказал Винсент Бирман, — судя по всему, дело ваше можно устроить. Я пару раз встречал Джуда Дэвиса в Национальном Совете по спорту. Он связан с Эли Маргремом, а это означает, что он на короткой ноге с крупными антрепренерами. Вы можете дать мне какие-нибудь дополнительные сведения?

Энджелл крутился на кресле.

— Мой клиент говорит, что Дэвис как-то видел Брауна на ринге и тот ему понравился. Но, узнав, что контракт Брауна с его теперешним менеджером продлится еще целый год, он предложил Брауну прийти и повидаться с ним снова, когда срок контракта истечет.

— По-видимому, он не так уж жаждал его заполучить, раз не испугался, что его обойдет какой-нибудь другой менеджер. Похоже, что тут все упирается в деньги.

— В деньги?

Полными невинности глазами Бирман оглядел запущенный кабинет.

— За деньги Джуд Дэвис готов на все. Сейчас их у него не так много. У него есть несколько многообещающих парней, но с тех пор как Лью Томас сошел с ринга, Джуд не очень-то зарабатывает. По моим предположениям, он заинтересовался этим парнем, но не настолько, чтобы его выкупить.

— Ну так как же?

— Если ваш клиент заинтересован помочь мальчику, он должен предложить ему выкуп, какую бы сумму это ни составило, с тем чтобы Дэвис мог перекупить контракт у… — кто его теперешний менеджер?

— Робинс.

— Никогда не слыхал. Чтобы Дэвис мог взять к себе Брауна без ущерба для своего кармана. Все можно устроить.

— Во сколько это обойдется моему клиенту?

— Наверное, сотни в две. Может, побольше, а может, и меньше. Это такой мир, в котором из-за денег человек переходит от одного к другому. И по большей части платят наличными.

В животе у Энджелла заурчало. Он вспомнил о солидной телячьей отбивной под вкусной подливкой, от которой он сегодня отказался, и при этом за чужой счет.

— Я не думаю, что мой клиент согласится больше чем на сто фунтов.

— Сотни мало. Менеджер берет себе 25 % заработка боксера. Разумеется, все зависит от того, насколько Робинс ценит Брауна и насколько он нуждается в деньгах.

— Хорошо, возьмитесь за это дело. Я бы хотел на следующей неделе дать своему клиенту ответ.

Когда Бирман ушел, Энджелл встал из-за стола и, медленно подойдя к окну, окинул взглядом Филдс. Кроны платанов не шевелились под лучами послеполуденного солнца. В отдалении резвились дети, их звонкие голоса отчетливо доносились до него. Было уже около пяти, и его мучил волчий аппетит.

До завтрашнего дня необходимо было заняться рассмотрением двух дел, но он не испытывал желания приступать сейчас к работе. Кроме того, один из младших партнеров, Уиттекер, требовал увеличить его часть от прибыли на том основании, что объем его работы в конторе непрерывно возрастал. (В настоящее время доходы делились следующим образом: 40 % Энджеллу, по 20 % соответственно Мамфорду и Эсслину и по 10 % — младшим партнерам.) Не хотелось бы уступать Уиттекера какой-нибудь соперничающей конторе. (Честное слово, он ужасно голоден, но было бы предельно нелогично есть теперь, когда придется платить самому, в то время как всего лишь два часа назад он отказался от изысканных блюд, за которые платил Фрэнсис Хоун.)

Ни разу, подумал Энджелл, ни разу Бирман не показал вида, что знает (хотя ему это наверняка известно), что молодая женщина, чью биографию он расследовал весной, стала теперь миссис Уилфред Энджелл. Это позволяло верить в его абсолютную надежность. Надо постараться предоставить ему побольше работы. (Не то чтобы у того не было работы, но, по слухам, он порой брался за дела сомнительного свойства.)

Ассоциация владельцев текстильных предприятий просила дать им разъяснение по поводу «Положения о фабриках и предприятиях» и спрашивала, могут ли они возбудить дело против заводов «Бромли Престон Лимитед». В связи со смертью сэра Джеймса Креба, старейшего клиента его отца, также возникли запутанные вопросы относительно судебного утверждения завещания. А Энджелл был слишком голоден, чтобы сосредоточиться на делах.

Что за умопомрачение на него нашло — зачем он лишает свое прекрасное, полное жизни тело сил и нужного ему питания лишь во имя того, чтобы достичь общепринятой нормы? Ведь он всегда так гордился тем, что отличается от толпы. Даже вкус его был более изысканным, более утонченным и разборчивым. А почему, собственно, ему не быть таким? Почему он, собственно, должен стыдиться своих размеров? Он женился на ограниченной девушке среднего класса из предместья, которая почерпнула подобные идеи в той среде, где сформировались ее представления. А теперь он за это расплачивается. Каким надо быть глупцом, чтобы позволить себя так обвести! Чего ему не хватало в его прежней счастливой жизни? Женитьба не только поставила его на один уровень с самыми заурядными людьми, она еще привела к тому, что ему навязываются суждения, присущие низменной толпе.

Он нажал кнопку внутреннего телефона, вызывая мисс Лок.

— Нет, только не здешний чай, — раздраженно проговорил он. — Пошлите молодого Ричмонда в Королевский ресторан на Холборн. Пусть возьмет кекс с изюмом. Несколько порций.

Теперь он мог уделить некоторое время делам Ассоциации «Владельцев текстильных предприятий». Но ненадолго. Сознание того, до какого безрассудства он дошел, не давало ему покоя. Безрассудства, проявлявшегося не только в том, что он ограничил добровольно и без всякого видимого нажима с ее стороны потребление питательных блюд, но и позволил себе другое безумие — предложил купить ей драгоценности. В его жизни случались подобные моменты, когда, находясь во всеоружии своего критического ума, он изумленно смотрел как бы со стороны на свои поступки, не понимая, неужели это он сам такое совершил.

Разумеется, он может — и должен — отказаться от своего поспешного и глупейшего предложения. Ничто не заставит его пойти в назначенный день на аукцион к Сотеби. Но он до сих пор не мог понять, откуда вообще явилась эта пагубная идея. Разве можно подумать, что он предложил это в качестве приманки, чтобы побудить ее спать с ним. Это было бы еще объяснимо. Но дело в том, что она не нуждалась в такой приманке: действительно, они уже закончили свой неудачный эксперимент, и он намеревался покинуть ее спальню с гордым, холодным видом и навсегда положить конец их интимным отношениям. А затем, словно флюгер от случайного ветерка, повернулся на сто восемьдесят градусов и пообещал ей купить драгоценности. Даже представить себе трудно, чтобы такой человек, как он, действовал так непоследовательно…

Минут десять он занимался разными мелкими делами. Интересно, стоит ли давать Уиттекеру лишние 5 % от прибыли, оправдает ли он это? Уиттекер был хорошим работником, человеком молодым, беспокойным и старательным. Но, если уступить, не предъявит ли он в скором времени новых требований? И за чей счет следует отнести эти пять процентов, как не за счет Уилфреда Энджелла? Ему тогда останется всего 35 % плюс гонорары от различных компаний и, разумеется, его доход от компании «Земельные капиталовложения».

Принесли чай, и он выговорил Ричмонду за долгую отлучку. Все еще работая не очень внимательно, но уже с большим успехом, он съел весь кекс с изюмом и выпил четыре чашки чаю. Затем откинулся в своем кресле, слегка отрыгнул, положил в сторону перо и бумаги и стал думать о Перл.

Перл еще раз виделась с Годфри: первый раз, когда он пришел в следующий вторник и она не могла сообщить ему ничего нового и не впустила его в дом, и во второй раз, когда он пришел 17 сентября и сказал, что виделся с Джудом Дэвисом и уже достигнута договоренность о его переходе к нему.

Во время этих посещений Перл держалась на известном расстоянии, но при второй встрече, когда Годфри пришел в явно приподнятом настроении, ей было довольно трудно держаться с ним так же враждебно, как раньше. Начавшиеся с трудной торговли и вражды, их отношения незаметным образом превратились в довольно дружеские, поскольку он был глубоко благодарен ей за оказанную услугу.

Он сказал:

— Черт возьми, вот не думал, что вам удастся! И надеяться не мог, что ваш старик согласится что-либо устроить. Я ведь это так, пошутил, просто хотел посмотреть, что получится: вовсе не думал, что сработает, искал повод, чтоб к вам снова зайти. Но это сработало — ну и ну, ей-богу, сработало! Мне здорово подвезло. Вот это да! Спасибо.

Невозможно чувствовать вражду к человеку, которому вы только что оказали услугу. Ваши прежние страхи и неприязнь еще возвратятся. Но на это потребуется время. Да и по натуре своей Перл не была злопамятной. Как бы там ни было, а услуга эта обошлась ей в 200 фунтов — Уилфред не пожелал взять на себя хотя бы часть расходов, — и поэтому Перл имела полное право чувствовать себя благодетельницей.

Прежде чем расстаться, Годфри принялся рассказывать ей о перспективах, которые открываются перед ним на ринге, говорил и говорил, поверяя все, как лучшему другу, и в сказанных им напоследок словах, что с этих пор он намерен выполнить взятое на себя условие и больше не появляться ей на глаза, звучала такая искренность, которую не могло поколебать даже выражение его глаз, полное сожаления и затаенной страсти.

Флору Воспер не столь сильно обрадовали его новости.

— Значит, ты собираешься меня покинуть, малыш?

— Глупости. Я никогда не был предателем.

— Даже крысы и те, как известно, бегут с тонущего корабля.

— Вы не идете ко дну, уж можете мне поверить. Еще поплаваете на поверхности не один год. Я зарезервирую вам лучшее место на мой матч на звание чемпиона мира.

— Берегись, тебе обезобразят твое красивое лицо.

— Ничего подобного! Посмотрите-ка на таких парней, как Шугар Рей: они прошли через сотни боев — и хоть бы одна отметина! Как кому суждено, — я и сейчас мог бы ходить весь в рубцах. Чего там говорить, вот увидите!

— Кажется, иного выбора у меня уже нет.

Он присел на ручку ее кресла, обнял ее за плечи.

— Ну что такое? Какая же беспокойная вы старушка! Я просто сменил себе менеджера, получил более пробивного, — о чем мечтал все время, — то, чего я ждал от вас, а вы не захотели мне помочь. — Он сжал ей руку. — Вот я и добился наконец нового менеджера. Мне придется серьезно тренироваться, только и всего. Но его тренировочный зал совсем под боком, рядом с Крэнбурн-стрит, — так что никаких забот, буду просто забегать туда часов в десять каждое утро и возвращаться вовремя — отвозить вас куда угодно на ленч.

— Так долго не может продолжаться, — сказала Флора. — Ужасный ты тип. Разумеется, я и не ждала, что так будет длиться вечно, но все-таки надеялась, что ты проводишь меня в последний путь.

— Ну, вам ведь лучше, чем на прошлой неделе, правда? Разве не так…

— Лучше, потому что на прошлой неделе меня можно было класть в гроб.

— А теперь дело пошло на улучшение. Старик Матьюсон вчера остался доволен.

— Доволен, как бывает доволен препаратор, когда лягушка после смерти дергает лапками. Не пытайся меня утешить.

— Когда на вас находит вот такое настроение, — сказал он, — вы прямо самоубийца, ей-богу, самоубийца. Давайте-ка снова съездим в Меррик. У меня есть несколько дней свободных. Я сам все соберу, и мы сегодня вечером будем там — можем пробыть до субботы. Может, вам захочется повести машину. Я сяду позади, а вы у меня за шофера, а?

Она погладила его по руке.

— Черт возьми, никогда не думала, что так привяжусь к мужчине! Столько у меня было мужей и любовников. Никогда ни на ком не висла. Ну, а когда заболеешь… Ужасно хочется, понимаешь, чтобы тебя пожалели. Дай-ка мне что-нибудь выпить.

— Ладно. Ну как, собирать вещи?

— Я не могу ехать. Завтра к обеду придут миссис Мак-Ноутон и Деннисы. И вообще — в Лондоне лучше.

— А можно мне в таком случае вечером взять машину?

— Думаю, можно. Сколько времени ты будешь отсутствовать?

— Ага, значит, вам уже полегчало! Ну, если такие дела, я вернусь к десяти.

— Да, такие дела. — Она судорожно схватила его за рукав, но тут же отпустила. Поднялась, на какое-то мгновение вновь став прежней сильной, властной Флорой.

— Дай-ка мне выпить, ленивое животное. И когда будут готовы те костюмы, что я тебе заказала? Вроде уж все сроки прошли.

Годфри рассмеялся.

— Сказали, на той неделе.

— Хорошо, проследи за этим. Если ты собираешься стать чемпионом мира, тебе надо соответственно одеваться.

Решимость Уилфреда ни в коем случае не покупать драгоценностей, о которых он так необдуманно упомянул, была непоколебимой, пока он сидел у себя в конторе. Дома эта решимость начала таять под разрушающим воздействием Перл.

Он сказал ей, что переговорил с одним человеком в клубе, который считался экспертом в этой области, и тот его предупредил, что вещи, которые поступают на аукцион в Сотеби, бывают, как правило, низкого качества и рассчитаны на иностранных покупателей. Поэтому вопрос как бы отпал сам собой. Перл сказала, хорошо, давайте, по крайней мере, полистаем каталог для развлечения. Когда они просмотрели каталог, Перл спросила, откуда приятелю Уилфреда известно, что все вещи низкого качества, если они поступают на аукцион из самых различных источников? «Собственность покойной графини Лидсбери», «сэра Амала Сиридабара Хана», «мисс Честер Пейн», «мисс Уильям Дунабар». По-моему, будет гораздо разумнее отправиться туда в один из выставочных дней и самим все решить, сказала Перл. Энджелл и сам не заметил, как согласился с ней.

Они отправились. Перл все приводило в восторг. Уилфред на все смотрел пренебрежительно. Стоило ей что-нибудь похвалить, как он тут же находил недостатки. Вскоре вид у нее сделался удрученный и обиженный, и он невольно стал сдерживать свое неодобрение и даже похвалил некоторые предметы. По просьбе Перл Уилфред поговорил со своим знакомым в этой фирме, после чего в каталоге Перл было отмечено восемь пунктов, по поводу которых они пришли к согласию, и условились пойти на аукцион и сделать на них заявку. За два дня до продажи Перл дала ему ясно понять, с каким нетерпением она ждет этого события.

В день аукциона у Энджелла вдруг начались острые боли в желудке.

— Наверное, я что-то не то съел, — сказал он, — или, возможно, просто от недоедания, от отсутствия правильного питания, к которому привык мой организм.

Он остался лежать в постели, позвонил в контору, а вместо завтрака выпил лишь чай с лимоном. Перл хотела вызвать врача, но Уилфред и слышать не желал. Стоит день отдохнуть, считал он, и все наладится; он может в постели немного поработать и в случае необходимости связаться с конторой. Когда в десять часов пришла миссис Джемисон, Перл спросила:

— Вам не лучше, дорогой?

— О, мне лучше, пожалуйста, не беспокойтесь… А в чем дело? Почему вы спрашиваете?

— Я подумала об аукционе… Вы его пропустите.

— Да… да, очень жаль. Очень жаль. Но ничего не поделаешь, в другой раз.

— Я подумала, Уилфред. Если вам стало лучше, не пойти ли мне одной, без вас и сделать заявку от вашего имени?

— Ни в коем случае. В высшей степени рискованно. Вы человек неопытный, можете увлечься и переплатить либо купить что-нибудь неподходящее. В царящей там обстановке очень легко допустить ошибку.

— Да… это верно. Ну мы ведь знаем мнение мистера Моретона о тех вещах, которые нам понравились. Не могли бы вы позвонить ему и сделать заявку? А я бы пошла и проследила, что нам достанется.

Энджелл беспокойно заерзал в постели. Выглядел он совсем как мальчишка, симулирующий болезнь, лишь бы не пойти в школу.

— Мне не хочется этого делать. Ничего не стоит попасть впросак, тут нельзя полагаться даже на друга. Я думаю, поскольку мне уже стало лучше — боль почти исчезла, — если вы приготовите мне яичницу с беконом, я подкреплюсь и встану и мы доедем туда на такси. Не хочу вас разочаровывать, я ведь знаю, как вам понравились эти украшения.

Итак, Энджелл позавтракал и поднялся с постели. Но на это ушло немало времени. Торги начались в одиннадцать. Когда он наконец собрался, было уже половина двенадцатого. Большинство предметов, отобранных ими, шли последними номерами. К тому же аукционист, ведущий торг, славился своей энергичностью и проворством.

Энджелл добрался до зала, опираясь на руку Перл, в пять минут первого и обнаружил, что из-за спора, который вызвала вещь под номером 10, серебро было продано в первую очередь. Им пришлось подождать с четверть часа, прежде чем дошла очередь до ювелирных изделий.

Энджелл оказался на высоте. Он прекрасно ориентировался в этой атмосфере — опыт, приобретенный за многие годы, — и знал, когда остановиться, не боясь, что названную им цену могли перекрыть, и даже Перл, в волнении сжимавшая его руку, заставила его поспешно принять решение лишь дважды. В конце концов они купили брошь с оливином — камнем, сходным по цене с изумрудом, — и две бриллиантовые броши, все это обошлось им в 150 фунтов. Уилфред объяснил Перл, что старинная оправа этих украшений ценится выше самих камней.

В этот вечер они обедали в ресторане, и Перл настояла, что платит за угощение она, а после, по молчаливому согласию, они вместе легли в постель. На этот раз из чувства благодарности она постаралась преодолеть смущение, которое вызывало в ней его тучное тело и неумение, и это позволило ему достичь лучших результатов, чем в прошлые разы. Он был доволен, обрел наконец уверенность в себе, шутил с ней, утром говорил об этом во время завтрака и перед уходом ее поцеловал.

Она поднялась наверх прибрать свою комнату, подошла к окну, раздвинула занавеси и стала смотреть, как он шагает по направлению к Кадоган-скверу. День был солнечный, пальто его распахнулось, и полы развевались на ветру. Он шел гордо, словно крупный лебедь-самец, преисполненный самодовольства и важности. Он уже исчез из виду, а она еще долгое время стояла у окна с бесстрастным выражением лица. Потом опустила занавеси и пошла поглядеть на свои драгоценности. Но оказалось, что он запер их в сейф.

Когда Энджелл добрался до Линкольн-Инн, королевский адвокат Саул Монтегю наконец-то официально вручил ему подписанный проект соглашения. Энджелл немедленно позвонил Холлису, но Холлис проводил отпуск в Борнмуте и должен был возвратиться не раньше 23-го. С трудом скрывая свое раздражение, Энджелл переговорил с партнером Холлиса, мистером Квэрри, которому было поручено следить, как продвинулось дело по составлению договора. Но дело вообще не сдвинулось с места. Энджелл сказал, что пришлет ему проект соглашения с рассыльным сегодня же утром, и попросил Квэрри немедленно им заняться. Квэрри пообещал сделать все от него зависящее, хотя подчеркнул, что это обязанность мистера Холлиса, поскольку мистер Холлис всегда сам лично вел дела семейства Восперов. На что Энджелл резко возразил, что, когда мистер Холлис вернется из Борнмута, ему придется заняться окончательным уточнением деталей; а он, Энджелл, хотел бы быть уверенным, что за дело наконец принялись. В ответ мистер Квэрри явно обиделся.

Среди прочих неприятных дел, которые Энджеллу предстояло рассмотреть этим утром, был счет, присланный Винсентом Бирманом, на тридцать гиней за перевод Годфри Брауна к другому менеджеру. Но требовать с Перл оплаты услуг Бирмана было бы слишком. Затевая это дело, Перл сказала Уилфреду, что хочет помочь Годфри, иначе молодой человек не оставит их в покое. Годфри убежден, сказала она, что мистер Энджелл такая важная персона, которому все под силу. Годфри, сказала Перл, сделал на мистера Энджелла своего рода ставку. Он и к ней-то обратился только потому, что она теперь миссис Энджелл.

Уилфред, лишь наполовину поверивший ее словам и почувствовавший некоторую ревность, тем не менее уступил — на что у него нашлись свои веские основания. Однако тридцать гиней — деньги немалые. Он уже было подумывал, не отослать ли чек обратно Бирману. Но это не даст никаких результатов, и в качестве главы конторы он не мог позволить себе уклониться от платежа. Стоит лишь потянуть с оплатой — подержать эти деньги на собственном счету, чтобы получить проценты.

С тех пор как он женился, он слишком щедро сорил деньгами, и Энджелл сделал список вещей, на которых можно сэкономить. Одна из трудностей супружеской жизни заключалась именно в вопросе экономии. Очень трудно сокращать расходы на прихоти жены, не сокращая при этом свои собственные. Список включал следующие пункты: а) мисс Джемисон: три дня в неделю вместо шести. Почему бы и нет? б) убедить Перл, что ездить на такси — излишняя расточительность; в) испанское бургундское вместо кларета, кроме особых случаев; г) прекратить обедать с Перл в ресторанах; д) отказаться от вечерней газеты: всегда можно просмотреть ее в клубе; е) потреблять меньше молока, оно часто скисает; ж) знает ли Перл, что польское масло ничуть не хуже английского и при этом намного дешевле? з) салаты — дорогое удовольствие, Перл чересчур тратится на них; и) прекратить покупать сигареты в клубе, можно покупать их оптом у «Эванса»; к) тушить свет, когда уходишь из комнаты, вечера становятся длинными, а следовательно, растет и плата за электричество; л) спросить Перл, не может ли она сократить свои недельные расходы. Если ей будет не хватать, она всегда может взять из своих денег; м) отменить заказ на ботинки.

На этой стадии он перечитал составленный список, затем смял лист и бросил его в корзинку для мусора. В такое время, в такой день, как сегодня, с сознанием одержанной ночью победы, было неуместно унижаться до подобных мелочей. Сегодня, как никогда, он чувствовал, что достиг успеха — в работе, дома, в обществе, в жизни. Ограничиваться сейчас, жаться было бы просто недостойно по отношению к самому себе.

Он глубоко, с удовлетворением вздохнул и нажал кнопку звонка, вызывая мисс Лок, чтобы продиктовать ей утренние письма.

Прежде чем отправиться на ленч, он пошарил в корзинке для мусора и отыскал смятую бумажку. Аккуратно сложил несколько раз и сунул в бумажник, чтобы в дальнейшем ею воспользоваться.

Глава 12

В начале октября Джуд Дэвис сказал Годфри:

— Спенсер не выступает 10-го, рентген показал перелом кости. Не хочешь ли выступить против Вика Миллера?

— Я готов драться с кем угодно, — ответил Годфри. — Дай мне только возможность.

— Тогда я тебя включаю.

Об этом матче Годфри все было известно. Бой на звание чемпиона в полусреднем весе в Альберт-Холле. Другие участники программы мало кого интересовали, зрителей привлекала основная встреча, а остальные не имели значения — какая-нибудь там мелкота, согласившаяся заполнить программу. Но матч происходил в самом Альберт-Холле, и даже если половина зала и пустовала, потому что главный бой был назначен на девять часов, либо половина зрителей уже покинула зал, потому что главный бой уже кончился, все равно ты выступал перед несколькими тысячами зрителей, и за столами сидели представители прессы, и если ты проявил себя, то мог рассчитывать на широкое паблисити. Миллера Годфри никогда раньше не видел; Миллер был родом из Данди и всего лишь год как стал профессионалом, но все считали его восходящей звездой, и его менеджером был Карл Инглиш, у которого была одна из лучших боксерских команд.

В этот вечер Годфри написал Перл короткую записку: «Десятого во вторник я выступаю в Альберт-Холле. Все благодаря вам. В программе на звание чемпиона. Я в отличной форме. Привет. Маленький Божок». Он прошел пешком до ее дома и сунул записку под дверь.

Перл показала записку Уилфреду.

— Это было адресовано вам, но я по ошибке вскрыла конверт. Очень извиняюсь, дорогой.

Уилфред уставился в записку.

— Маленький Божок. Наверное, он таким себя и воображает, с его броской наружностью и маленьким ростом. Странный молодой человек.

— Мне кажется, он в вас прямо-таки влюблен, — сказала она. — Мы пойдем?

— Куда?

— На этот матч. В Альберт-Холле очень приятно, до него легко добраться.

— Во вторник не могу. Играю в бридж. И кстати, билеты на боксерские матчи весьма дорогие.

— А я думала, вы никогда на них не бывали.

— Не бывал. Но расценки знаю.

— Мне бы как-нибудь хотелось пойти. Для разнообразия.

— Как-нибудь и пойдем, дорогая. Будут и другие случаи.

На следующее утро, строго следуя совету Уилфреда не брать лишний раз такси, Перл прошла пешком в конец Слоун-стрит и доехала оттуда на автобусе до Альберт-Холла. Купив себе билет, она запрятала его поглубже в сумочку, чтобы не выронить.

После женитьбы Уилфред время от времени приглашал гостей на обед — два раза супругов Порчугал, один раз чету Хоун и дважды Уорнера, — но он не приглашал никого на бридж. Однако в тот день он предупредил Перл, что придет вечером с тремя своими клубными знакомыми. Перл раньше с ними не встречалась; один был окружным королевским судьей, другой — торговцем антикварными товарами, фигура в своей области известная, третий — редактор литературного еженедельника. Все они держали себя с ней изысканно вежливо, этакая ненавязчивая учтивость. Все трое ей понравились. Самому молодому из них было шестьдесят.

Она некоторое время наблюдала за партией и отметила, как игра действует на Уилфреда. В бридже особенно ярко выявлялись агрессивные черты его характера: его увлекал этот своего рода поединок, интеллектуальная битва, повышавшая содержание адреналина в крови; в то время как чисто физический риск, который мог бы нарушить удовольствие, отсутствовал, небольшой риск финансового порядка присутствовал, усиливая агонию поражения и придавая особую пикантность победе. Возможно, именно эти качества характера и делали его хорошим адвокатом.

Когда она вышла из гостиной, чтобы принести кофе и сандвичи, она услышала его голос, перекрывающий остальные, это был тот самый голос, которым он привлекал к себе внимание в ресторанах, защищал дела в судах, заставлял гостей умолкать, если хотел поведать им какой-нибудь анекдот. Во время ужина трое джентльменов вновь проявляли к ней изысканную почтительность: но интересно, подумала она, будут ли они столь же благожелательны, обсуждая ее между собой.

После ужина она убрала со стола и помыла посуду, затем ускользнула к себе наверх и легла в постель. Еще не уснув, она услышала, как гости в половине второго ушли.

На следующее утро за завтраком она сказала:

— Вы никогда мне не говорили, что служили в армии.

— Что? — Он оторвался от «Таймс», которую читал. — А я думал, что да. Почему вы спрашиваете?

— Вчера вечером судья Сноу упомянул о том, что вы были в Сахаре.

— Верно. Просто не тот период моей жизни, который вспоминается с удовольствием.

— Разве вы подходили по возрасту?

Он беспокойно замигал глазами.

— Я был как раз призывного возраста. Это прервало мою учебу в университете. Я вам рассказывал.

— Расскажите мне об этом как-нибудь снова. Конечно, трудно…

— Что трудно?

Она подумала, как трудно представить его подтянутым, с юношеской походкой, переносящим все трудности военной жизни.

— Трудно себе представить, какой на самом деле была война. Я ведь еще не родилась тогда. Знаете…

— Конечно, знаю. Даже мне, дорогая, кажется война далеким прошлым, словно все это происходило с кем-то другим.

— Но вам не приходилось участвовать в боях, не так ли?

— Я служил в тыловых войсках в финансовой части. Но война в пустыне была столь переменчивой, что различия такого рода часто стирались. Я порой подвергался немалой опасности. И, разумеется, трудностям не было конца. Есть еще тосты?

— Сейчас принесу. Не хотите ли сухих хлебцев?

Энджелл что-то пробурчал и посмотрел на часы.

— Не беспокойтесь. Я, пожалуй, обойдусь.

Перед матчем Годфри не уделял внимания Флоре, как она и предвидела. Хотя он тренировался почти все лето, ему нужно было держать себя в форме перед боем, который, как бы там ни считала пресыщенная публика, мог оказаться решающим в его карьере. Тренером у Джуда Дэвиса был Пэт Принц, бывший боксер среднего веса лет пятидесяти с лишним, с хриплым голосом и следами мелких швов на лице, как раз под глазами. Годфри вначале игнорировал его, но когда дело дошло до тренировок на ринге, пришлось отдать Принцу должное — тот знал свое дело и за последнюю неделю перед боем сумел неплохо подготовить Маленького Божка. Он признался Годфри, что, будь на то его воля, он бы не допустил Годфри на ринг еще с полгода, пока тот не отучится от дурных привычек, но Дэвис взял над ним верх и сказал, что мальчик нуждается в продвижении и что он может учиться, выступая на ринге. Годфри был целиком согласен с Дэвисом.

Первый раз он встретился со своим противником на взвешивании в день матча в полдень в театре Доминион. Миллер, суровый, крепко сложенный шотландец, впервые выступал в Лондоне, и поэтому вид у него был мрачнее обычного. Вечером им сказали, что их бой состоится перед или сразу после главного боя в зависимости от того, как пройдут первые встречи. Но первые встречи заняли все отведенное им время, и их бой шел после главного боя. Годфри проклинал судьбу. До главного боя в зале всегда полно публики, после него публика редеет: кто отправляется в туалет, кто в бар. Он сидел в узкой, неприглядной раздевалке, освещенной тусклой лампочкой, с бесконечными рядами полок по стенам, заполненных принадлежностями оркестра и хоровых ансамблей, которые выступали в другие вечера, и прислушивался к непрерывному реву толпы: один из противников в главном бою был родом из Уэльса, и зал был полон подвыпивших собратьев, распевавших песни и кричавших во всю мощь своих глоток. А мощь глотки уэльсца поистине непревзойденная. Боксер тяжелого веса, негр Тот Буши, один из подающих надежды боксеров в команде Дэвиса, только что одержавший победу по очкам, пожаловался Годфри, что в зале стоял дикий гвалт и он едва соображал, что делает. Зрители требовали главного боя и оглушительно вопили.

Годфри тоже хотелось посмотреть главный бой, но раздевалку покидать не разрешалось. При неожиданном или неблагоприятном исходе они должны были немедленно выйти на ринг — отвлечь внимание толпы, надежды которой потерпели крах.

Поэтому он сидел в ожидании выхода, разговаривая с Пэтом Принцом, его руки уже были забинтованы, перчатки висели на гвозде рядом, чтобы можно было надеть их в последний момент, капа, вазелин и полотенце на полочке, зелено-белый махровый халат с надписью «Маленький Божок» на спине накинут на плечи. Шум, доносившийся снаружи, угрожающе нарастал. Джуд Дэвис сначала находился тоже в раздевалке, но вслед за остальными присоединился к зрителям, чтобы посмотреть главный бой.

— Нервничаешь, парень? — спросил Пэт Принц, прервав тихое насвистывание.

— Не больше обычного. Я сегодня в форме. А на остальное наплевать.

— Хорошо, только постарайся держать себя в руках, Я видел, как ты тренировался на прошлой неделе и получил от Невиля приличный апперкот. — Принц принялся насвистывать мотивчик из «Оклахомы».

— Невиль много о себе воображает, ничего, как-нибудь он заработает.

— Ну ладно, я тебя только предупредил. Лучше сейчас, чем потом.

До них докатилась новая волна криков. Буши сказал:

— Похоже, кто-то в нокауте. Надеюсь, не Эван Морган!

Столпотворение длилось еще несколько минут, и тут в раздевалку ворвался секундант.

— Рефери остановил бой! У Лопеса поврежден глаз. Морган стал чемпионом!

— Какое он имел право останавливать! Лопесу всего лишь бровь задело.

— Хорошо еще, что так обошлось! Уэльсцы разнесли бы зал, окажись на месте Лопеса их Морган.

Шум и неразбериха продолжались, и Пэт Принц вскочил на ноги.

— Теперь наш черед, малыш.

Они с трудом пробрались сквозь толпу орущих уэльсцев и подошли к рингу. Кто-то запел «Земля моих отцов», и весь зал поднялся на ноги. Затем под охраной полдюжины полицейских нового чемпиона вывели из зала, и Годфри увидел, как его противник взобрался на ринг. Он последовал за ним, а зрители уже пробирались к барам, и лишь немногие оставшиеся уселись на свои места. Распорядитель призвал к тишине и объявил следующий бой.

Раздались жидкие аплодисменты. Бой не вызывал интереса публики. Всех волновало лишь одно: не слишком ли рано рефери остановил бой и законно ли Эван Морган получил звание чемпиона. Этот спорный вопрос не имел отношения к двум никому не известным, пока ничем не проявившим себя низкорослым боксерам, которые вышли на ринг.

Рефери обратился к ним, они коснулись перчатками и отошли каждый в свой угол, повернувшись спиной друг к другу в ожидании удара гонга. Годфри ненавидел толпу, которая не проявляла к нему интереса, не любил мужчин с веснушчатой кожей и рыжими волосами, как у его противника. Во всяком случае, не в пример многим другим боксерам, он всегда испытывал ненависть к человеку, находящемуся в противоположном углу. Когда раздался гонг, он вышел на середину ринга с демоническим видом, правда, глаза его не сияли зеленым огнем и изо рта не изрыгалось пламя. Не прикрываясь, он обрушился на Миллера, выставив вперед обе перчатки, словно предстояла драка где-нибудь в темном закоулке. Миллер едва успел занять оборонительную позицию, но Годфри уже прижал его к канатам. Однако Миллер был достаточно опытен и в трудном положении продолжал отражать удары, блокировать и уклоняться от сыплющихся градом ударов. Годфри преследовал его по рингу, а Миллер пытался прийти в себя. Годфри атаковал все три минуты. И хотя под конец раунда Миллер кое-чего добился, он отошел в свой угол, тяжело дыша и весь мокрый от пота; его светлая кожа покраснела там, куда попали удары — на плечах, руках, корпусе, скуле и в тех местах, где он прижимался к канатам.

Где-то в середине раунда публика наконец сообразила, что на ринге происходит нечто интересное, и обратила туда свое внимание. В конце раунда раздались редкие аплодисменты, но Годфри они показались более приятными, нежели целый набор ругательств, которые Пэт Принц шептал ему на ухо вместе с предупреждением, что он рискует совсем выдохнуться к концу третьего раунда. Годфри было на все наплевать: он привлек к себе внимание и чувствовал себя отлично. Второй раунд прошел ровно, оба противника оценивали друг друга, чему вначале помешал бурный натиск Годфри. Миллер был хорошим техничным боксером, но, по-видимому, без достаточной силы удара. Словно хитрый фермер, у которого ни одно яблоко не пропадет, он набирал очки, пользуясь любой возможностью. Он был выше Годфри, и это давало ему некоторое преимущество — он дальше доставал. В третьем раунде Годфри намеренно уступил ему инициативу и Миллер много передвигался по рингу. Годфри обнаружил, что Миллер не слишком часто пускает в ход свою правую, а когда пользовался ею, то на мгновение терял равновесие и не прикрывался. В четвертом раунде Годфри сделал обманное движение, вызвал его на встречный правой и, отклонившись, чтобы удар пришелся повыше, нанес шотландцу сильнейшие удары, сначала по корпусу, а потом тут же по челюсти.

Миллер скорчился, рухнул и лежал до счета шесть, Годфри подождал, его черная шевелюра победно торчала, а затем бросился к противнику, чтобы добить его. Теперь в зале поднялся шум и довольно много зрителей вернулось из баров — посмотреть, что происходит на ринге. Миллер продержался четвертый раунд, быстро пришел в себя в своем углу и в пятом раунде начал упорно атаковать. В конце раунда разразилась целая буря оваций.

Шестой раунд начался таким же образом, но Миллер уже весь выложился. Он опустился на одно колено и стоял до счета пять, а затем с явным трудом поднялся. Рефери бросился, чтобы остановить бой, но Маленький Божок опередил его и ударом правой в челюсть послал Миллера в нокаут.

Перл, чувствуя себя одинокой среди толпы орущих уэльсцев, просидела в зале все первые бои и затем матч на звание чемпиона, вызвавший столько споров, а когда он закончился, места рядом с ней вдруг сразу опустели и она смогла свободно вздохнуть и усесться поудобнее. И так длилось до конца шестого раунда встречи Воспера с Миллером, в котором с триумфом одержал победу неистовый Годфри — он покинул ринг, подняв вверх сжатые руки. Затем, чувствуя, что она привлекает внимание, и не желая показать, ради чего она сюда пришла, она просидела еще восемь раундов скучнейшего боя между боксерами среднего веса, а потом поднялась и направилась к выходу. Она с трудом добралась до парадных дверей, где толпилось множество народу. Такси сейчас не поймаешь, к тому же неплохо пройтись пешком, она измучилась от жары и волнений и хотела разобраться в своих чувствах, прежде чем явится домой; спрашивается, зачем она вообще пошла на этот матч? К чему подвергала себя риску? Какое ей дело до того, кто одержит победу? Зачем будить в себе какую-то гложущую тоску и неудовлетворенность? К чему это все?

Когда Перл уже выходила из дверей, кто-то окликнул ее:

— Миссис Энджелл, если не ошибаюсь?

Худощавая темноглазая женщина, шелковый шарф с рисунком Пикассо на голове, вид совсем больной, но голос уверенный.

— Да… я…

— Я — Флора Воспер. Мы познакомились на вашей свадьбе.

— Да, конечно! Я вас вспомнила, леди Воспер.

— Я не предполагала, что вы интересуетесь боксом.

— Да, по правде говоря, я и не интересуюсь. Но Уилфреда сегодня нет дома — и я подумала, что такой матч стоит посмотреть.

— Но он вас слегка разочаровал, а? Я пришла посмотреть на своего шофера: этот сильный дьяволенок с буйной шевелюрой — он дрался после главного боя и победил в шестом раунде.

— Да. Я помню. Разве он ваш шофер? Он, кажется, нокаутировал своего противника, верно?

— По-моему, хорошая победа. Немного позировал, разумеется, но толпа это любит. Я как раз его дожидаюсь. Он пошел за машиной. Могу я вас подбросить домой?

Растерянность. Не показывай ее.

— Большое спасибо, вы очень любезны, но я… Я не домой, мне нужно еще повидаться с подругой. Я как раз собиралась взять такси.

— Нам не по пути? А то могу вас подвезти.

— Благодарю вас, нет. Я быстрее дойду пешком. Как вы себя чувствуете, леди Воспер? Я слышала, вы болели.

— Одной ногой в могиле, дорогая. Но еще брыкаюсь вовсю. А вы как? Наслаждаетесь жизнью?

Подъехала еще машина. Но не та, хорошо ей знакомая.

— Да, спасибо. Все хорошо. Мне пора…

— Если у вас как-нибудь выдастся часок-другой, заходите меня навестить. Или вы не любите навещать больных?

Перл приветливо улыбнулась.

— Ну что вы, может быть…

— Я подозреваю, что ваш супруг не любит. Приходите без него. В следующий вторник. К обеду. Сможете выбраться?

— О, да, но совсем не обязательно…

— У меня будут еще двое гостей. Мариам, моя дочь, — она вашего возраста — и Сальватор, пианист. Человек очень занятный, и вы как раз будете четвертой.

Что за машина медленно едет к лестнице, не зеленая ли громадина? Вежливо ли ей отказаться во второй раз? Удобно ли прийти на обед, в то время как Годфри будет сидеть на кухне? Во всяком случае, всегда можно визит отменить. Теперь надо как можно скорее уходить.

— Благодарю вас. Я с удовольствием приду. Во вторник Уилфред обедает в своем клубе, и я, наверное, смогу. Если…

— Значит, условились, в половине восьмого — в восемь. Я еще пришлю вам приглашение. Вы знаете мой адрес? Уилтон-Кресчент, 113.

— Благодарю вас. Спасибо леди Воспер. — Это та самая зеленая машина. — В половине восьмого — в восемь. Спокойной ночи, леди Воспер.

До свидания, Маленький Божок. Скрыться в толпе. Остаться незамеченной, смешаться с людьми. Матч еще не кончился, но все больше людей выходило из зала. Зеленая машина как раз подъезжала к ступеням подъезда.

Но Перл уже была далеко, спрятана за шляпами, поднятыми до ушей воротниками, зонтами, раскрытыми от моросящего дождя. Он ее не заметил. Скажет ли ему что-нибудь леди Воспер? Вряд ли. Конечно, ее отношения с шофером были чересчур фамильярными, и она могла сказать: угадай, кого я встретила на лестнице? И все-таки это маловероятно. Скорее всего, она скажет: молодец, Маленький Божок, ты отлично дрался, отлично боксировал, заслуженно одержал победу; прекрасное обнаженное тело, смуглая кожа, гибкое, мускулистое тело, сильные покрытые волосами ноги; великолепно сработанная боевая машина, густая шевелюра, упруго подпрыгивающая при каждом выпаде и ударе, мелкие, но правильные черты лица — полная, выступающая вперед нижняя губа, черная бровь перерезана небольшим шрамом, один шрам, как у дуэлянта, не нарушающий совершенства его наружности. Воля к победе всегда горит в его взгляде, стремление причинять боль, добиться поражения противника чувствуется в каждом согласованном движении его ловких рук.

Молодец, Маленький Божок, наверное, скажет его хозяйка, молодец, ты его здорово уложил, а теперь отвези меня домой.

Потому что, несмотря на все их различие, Перл ощущала некое смутное сходство между Флорой и ее шофером. Флора не была убийцей, но она была сорвиголовой, бесшабашной женщиной, которая ни перед чем не остановится, не побоится перемахнуть на лошади через самую высокую изгородь, зная, что не удержится в седле, предпочитая лучше расшибить себе голову, нежели объехать препятствие. Перл не понимала таких женщин, но ведь такие существуют.

В последующие дни несколько раз ее так и подмывало упомянуть в разговоре с Уилфредом о своей встрече с Флорой Воспер и спросить его, знает ли он, чем она больна. Как-то она даже назвала ее имя, но Уилфред был целиком поглощен едой и не отреагировал. К тому же Перл опасалась проговориться, что ходила на бокс.

Скоро она получила по почте небольшую карточку, подтверждавшую приглашение. Несколько раз Перл поднимала трубку, чтобы позвонить леди Воспер и отказаться от приглашения, но каждый раз у нее находилась какая-нибудь причина, которую она тут же придумывала, казавшаяся даже ей самой неубедительной. И наверное, было неблагородно отказаться навестить больную женщину. Да и приглашенные гости показались ей интересными. С тех пор как она вышла замуж, она не завела дружбы ни с одной молодой женщиной своего возраста, кроме разве Вероники Порчугал, с которой она встречалась время от времени, да раз в месяц она виделась с Хэйзел. Друзья Уилфреда стали ее друзьями, но, за исключением четы Порчугал, это были люди средних лет или даже старые. Поэтому с Мариам, возможно, будет интересно познакомиться. И музыканты всегда ее привлекали, хотя лучше бы Сальватор был кларнетистом.

До самого понедельника она не говорила Уилфреду о приглашении, что создавало атмосферу обмана, хотя вовсе не требовалось никого обманывать, а когда понедельник настал, предупреждать его уже показалось поздно. Она назначила на четыре часа во вторник парикмахера и маникюршу, но не у «Эванса»; с тех пор как Перл оставила работу, она никогда больше не заходила в магазин.

В понедельник Уилфред опять спал с ней.

Погода во вторник выдалась ветреная, что всегда досадно, если ты только что сделала укладку.

На обратном пути, не боясь вызвать неудовольствия Уилфреда, Перл взяла такси, но успела приехать домой раньше него. Он явился в мрачном настроении, потому что какое-то земельное соглашение, по поводу которого он вел переговоры с одним человеком в Швейцарии, задерживалось из-за медлительности лондонского стряпчего.

— Если бы я мог зарабатывать на жизнь, занимаясь искусством! — сказал он. — Даже торгуя произведениями искусства! Мне бы это доставляло большее удовлетворение. Создавать произведения искусства, разумеется, предел мечтаний.

— Но разве вы не удовлетворены своей работой? — спросила она. — Глядя на вас, этого не скажешь.

— Удовлетворенность — понятие относительное. Я горжусь тем, что кое-чего достиг в жизни, некоторая известность выделяет меня среди других, мой успех не пустой звук. Но юридическая профессия часто расслабляет своей медлительностью, тем, что дела тянутся бесконечно. Порой жаждешь вдохнуть иного, творческого, освежающего воздуха. Я всегда отличался энергичным, пытливым умом, и, возможно, мой поздний брак еще развил эти качества. Ведь, как и удовлетворенность, молодость тоже понятие относительное. Разве не так, дорогая? — Он погладил ее по волосам. — В чем дело?

— А что?

— Мне показалось, вы отодвинулись.

Она рассмеялась.

— Я только что сделала прическу! Вы не заметили?

— Волосы у вас уложены по-новому, я заметил, но подумал, что вы это сделали сами. Не слишком ли дорогое удовольствие делать прическу в Вест-Энде?

— Там, куда я хожу, недорого.

— Мне вспомнилось дело, которое я вел несколько лет назад. Моя клиентка подала в суд на парикмахера с Бонд-стрит за причиненные ей убытки — после перманента волосы у нее обесцветились и выпали. Мы, кажется, выиграли тогда 350 фунтов.

— Может, вы хотите чего-нибудь, прежде чем пойдете обедать?

— Вы имеете в виду из еды? Мне помнится, вы просили меня ничего не есть между завтраком и обедом.

— О да, извините. Я забыла.

— Но раз уж вы спросили, пара кусочков бисквита со стаканом хереса не повредят.

— Бисквит «Ривита»? — Что ж, можно.

— Когда вы уходите?

— Как обычно. Я приду не поздно. Около одиннадцати.

— Я, возможно, уже лягу спать.

Когда он ушел, она не спеша переоделась в черное шелковое платье с длинными рукавами на пуговицах и низким вырезом, прикрытым кружевами. Она заказала на 7.25 такси и взяла на руку меховую накидку, купленную неделю назад.

Ее разбирало любопытство, не он ли откроет ей дверь и знает ли, что она должна прийти. Правда, это не имело значения. Его присутствие было несущественным. Он был всего лишь слугой, где-то на заднем плане. Она приглашена пообедать с леди Воспер в компании с ее дочерью и Сальватором, известным испанским пианистом. Присутствие Маленького Божка было лишь своего рода острой приправой к обеденному столу.

Открыл дверь все-таки он. Она расплатилась с таксистом и один раз дотронулась до звонка, как он уже стоял в дверях, выражение лица приятное, но сугубо официальное. На нем был хороший серый костюм, в котором она раньше его не видела, не шоферская форма, на скуле красовался синяк — последствия боя во вторник, один-единственный синяк.

— Входите, — сказал он. — Я доложу леди Воспер.

Она последовала за ним в холл, а оттуда в гостиную. Комната была довольно темная, лампы притушены, а возможно, просто не все горели. Перл захватила с собой меховую накидку, но в гостиной было жарко.

— Леди Воспер сейчас спустится, — сказал он. — Она велела предложить вам выпить.

— Благодарю вас. Тогда джин с тоником.

Он налил то, что она просила, повернувшись к ней спиной, а затем протянул стакан.

— Леди Воспер сию минуту придет, — повторил он.

— Благодарю вас.

Руки их соприкоснулись, и он отступил шага на два назад. Она отвернулась от него, потягивая напиток, чувствуя, что он наблюдает за ней. Взглянула на часы. Без четверти восемь. Часы чуть спешили.

Он сказал:

— Леди Воспер рассказала мне, что вы были на матче.

Слишком много джина. Когда он выйдет из комнаты, она сама разбавит его тоником.

— Да… Вы написали мне о нем. Я сказала Уилфреду, как вы обрадовались возможности выступить в настоящем матче, и он попросил меня пойти и посмотреть, как вы там отличитесь.

— Неплохо отличился, а?

— Да. Вы одержали победу. Я сказала ему, что вы выиграли.

— Я всегда выигрываю.

— Вам, наверное, неплохо заплатили?

— Да, неплохо.

— Другие гости еще не пришли?

— Еще нет. Они прибудут к восьми.

— Может быть, вы напомните леди Воспер, что я здесь?

— Она знает. Она сегодня неважно себя чувствовала. С ней иногда бывает…

Перл подошла к столу, на котором были расставлены бутылки, и стала искать тоник.

— Могу я вам помочь? — Он подошел к ней сзади и встал почти вплотную.

— Это чересчур для меня крепко.

— Простите. Здесь оставалось всего полбутылки тоника. Я принесу другую из кухни.

Когда он был уже у двери, она спросила:

— Разве у леди Воспер нет прислуги или повара?

— Каждое утро приходит женщина убираться. А когда мы приглашаем гостей на ужин, то бывает и повариха, понимаете? Но если мы вдвоем — она и я, то готовлю еду я сам.

Они посмотрели друг на друга, и он вдруг усмехнулся.

— Не волнуйтесь, Устричка. Сегодня я не занимался стряпней.

Оставшись одна, она прошлась по комнате, разглядывая картины. После нескольких месяцев подготовки, полученной от Уилфреда, она уже считала себя до некоторой степени знатоком живописи. Здесь висели главным образом старинные картины, они были плохо освещены, не то что в доме на Кадоган-Мьюз, где свет был искусно направлен на стены. Интересно, что сказал бы об этих картинах Уилфред? На одной-двух внизу были позолоченные таблички: Джон Опи[15], Дж. С. Сарджент[16], так что не надо было даже разгадывать фамилию художника.

Она пила джин и чувствовала, как алкоголь обжигает все внутри. К тому времени, как вернулся Годфри, она уже почти докончила стакан. Ей было немного не по себе, и в таком состоянии алкоголь был кстати.

Он вернулся.

— Извините, что так долго. Никак не мог разыскать бутылку с тоником. Вот она. А, вы уже почти допили. Мне подождать, пока вы докончите?

— Нет, долейте, пожалуйста.

Он долил.

— Я добавлю еще каплю джина — так вкуснее. — Он взял у нее из рук стакан, быстро подошел к столу, открыл бутылку с джином, долил и подал ей.

— Почему это вы надумали пойти в Альберт-Холл? Неужели лишь для того, чтобы обрадовать вашего старика?

Она посмотрела на него с высоты своего роста. От выпивки она чувствовала себя очень уверенно.

— Может быть, из любопытства. Я один раз видела, как вы боксировали. Интересно, почему вы этим занимаетесь? Для чего?

— Для чего? — Его глаза с восхищением оглядывали ее. — Это моя работа. А почему бы и нет? Какая еще требуется причина?

— Но неужели вам нравится наносить увечья? Неужели нравится бить людей кулаками, калечить их, заставлять корчиться от боли? Неужели вы хотите ставить им синяки, разбивать до крови нос? Мне показалось, в этом бою на прошлой неделе…

— Да?

— Мне показалось, что рефери хотел остановить бой, но вы как раз вовремя подоспели и нокаутировали противника. Почему вы не могли подождать?

— Подождать? — Он передернул плечами. — Меня часто обманывают. Помните тот бой, который вы наблюдали прошлый раз? Рефери остановил тогда бой слишком рано. Ну уж на этот раз я не стал дожидаться. Миллер так и рухнул на спину. Вышло классно! Не забывайте, что он меня тоже не пожалеет. Это сказочное ощущение — когда посылаешь его в нокаут, не сравнить с победой по очкам или техническим нокаутом.

— Да, но неужели вам нравится причинять боль? Вы… в детстве были хулиганом? Выкручивали руки другим мальчишкам? Мучили кошек и бросали камнями в собак? Или пугали старых людей? Неужели вы…

Он улыбнулся и взял ее за руку повыше локтя.

— Послушайте, Устричка, это не то же самое…

Она высвободила руку.

— Не забывайте о своем обещании!

— Ладно, ладно.

— Вот даже сейчас… Вы взяли меня за руку, словно… за железный поручень схватились! Почему вы всегда такой жестокий?

— Я не всегда такой жестокий. Честное слово. Вам это показалось в тот раз, я знаю, но вы сами перепугались неизвестно чего. Я хотел остановить вас, чтобы вы не убегали… Честно, я не жестокий с женщинами. А что касается…

— Да?

— Может, вы получили слишком нежное воспитание. Я нежного воспитания не получал. Я вырос в таком мире, где было не до нежностей и, чтоб выжить, надо было хватать за горло других. Я быстро этому научился. И другие парни — и мужчины тоже — привыкли не трогать меня. Вскоре я мог одолеть кого угодно. Драться здорово! Приятно! Сразу поднимается настроение. Но хулиганить — это другое! Я не выкручиваю людям руки и не нокаутирую стариков. К чему мне? Мне, Маленькому Божку. Я не хулиган. Я люблю сразиться с кем-нибудь повыше меня ростом и одержать над ним победу! А хулиганом я в жизни не был, ничего вы не понимаете, Устричка, ничего.

Перл сделала большой глоток. Напиток был такой же крепкий.

— Ну а я? Разве вы не хотели меня запугать?

Он потрогал пальцем синяк на щеке.

— Я по вас с ума сходил — это уж точно. Не знал, что с собой поделать. И когда я вас напугал, я очень пожалел об этом, по-честному, и захотел с вами помириться, понимаете? Я шел к вам с коробкой шоколада. Я встретил вас в поезде. Я ехал за вами украдкой в машине и остановил вас, когда вы шли домой. Я хотел лишь подружиться с вами. Почему мы не можем стать друзьями?

Она слегка улыбнулась.

— Вы ведь знаете, что я боялась вас. Я и до сих пор вас немного побаиваюсь.

— Вам не к чему меня бояться. В тот вечер я неправильно себя повел, вот и все…

— Может быть, — сказала она. — С тех пор как я вышла замуж, я уже вас так не боюсь. Я чувствую себя… в большей безопасности.

— Да… миссис Энджелл. Это уже звучит по-иному, не так ли? И вы теперь богатая — все вместе взятое меняет положение.

— Богатство еще ничего не меняет.

— Скажите мне, Устричка, ответьте мне — меня это всегда занимало. Конечно, не мое дело, но меня всегда занимало…

— Что занимало?

— Эта свадьба со старым мистером Энджеллом. Понимаете? Ведь он старый или, во всяком случае, пожилой. Уж не потому ли вы пошли за него замуж, что испугались меня? Нет?

Она улыбнулась ему, впервые по-настоящему улыбнулась, с тех самых пор как они познакомились.

— Господи, ну конечно, нет! Я вышла за него потому, что мне он понравился, потому, что он был такой добрый. Он всегда джентльмен, такой внимательный, такой…

— Одним словом, не похож на меня, да?

Она отпила глоток и посмотрела в сторону двери.

— Не время ли леди Воспер спуститься? Если ей нездоровится, я могу подняться к ней.

Он подошел к окну, выглянул на улицу и снова задвинул шторы.

— Мне очень жаль, Устричка, но это невозможно. Ее здесь нет. Она в больнице.

— Что? — Казалось, сердце ее дрогнуло, замерло, а потом снова забилось.

— В той самой клинике, где она прежде лежала. Я говорил ей, старайтесь не попадать туда больше, с тех пор как вы там побывали, вы все время болеете; оставайтесь дома, а я буду за вами как следует ухаживать. Но этот Матьюсон, ее доктор, он сказал, что ей надо туда лечь…

— Когда? Когда она уехала?

— Вчера. Я сегодня утром ходил ее навещать, и вид у нее был довольно скверный.

— Но у вас ведь было время дать мне знать.

— Да нет, она написала. Написала вам и тому типу, пианисту. Ее дочь сюда заходила, так что ту не надо было предупреждать.

— Я не получала никакого письма! Значит, другие гости не придут? Почему вы мне не сказали, когда я пришла, чтобы я не входила в дом?

— Ну, мне показалось забавным, Устричка, когда я увидел, с каким видом вы пришли. Я подумал, интересно, почему она пришла и притворяется, будто ничего не знает, притворяется, что хочет видеть леди Воспер…

— Но я и в самом деле ничего не знала, говорю вам! Я не получала никакого письма…

— Я подумал, раз она ходила смотреть, как Маленький Божок боксирует, может, она пришла поболтать с Маленьким Божком под предлогом…

— Вы вовсе не посылали никакого письма! — Бешенство вытеснило страх.

— Нет, послал. Клянусь, послал! Но вы же знаете, как работает почта. В прошлом месяце леди Воспер получила письмо из Норфолка, которое шло целых пять дней! Вот увидите, завтра оно обязательно придет…

— Все равно, вы должны были мне сказать. Когда я позвонила в дверь, надо было меня предупредить!

Он причесал рукой шевелюру.

— Вы не можете винить меня, что я до сих пор надеюсь. Все еще надеюсь.

Она уставилась на него.

— Вы пустились на обман! Вы узнали, что я приглашена к обеду, и, когда леди Воспер заболела, это прекрасно сыграло вам на руку. Вот что значит вам доверять. Вот как вы держите свое слово…

— Вы пришли посмотреть, как я боксирую. Сами, по доброй воле. Это заставило меня снова обо всем задуматься, вселило надежду, понимаете? Только и всего. Что я еще такого сделал? Позволил вам прийти сюда и поболтать со мной двадцать минут. Чего вы так разозлились? Я вас и пальцем не тронул. Или одним пальцем и то на секунду. Чего вы струсили?

— Я не струсила.

— Нет струсили, вот даже сейчас. Присядьте, Устричка. Давайте еще поговорим.

— Мне нечего больше вам сказать.

— Но чего вы волнуетесь? Успокойтесь. Зачем выходить из себя?

Она прошла мимо него, и он дотронулся до ее руки. Она оттолкнула его.

— Чем больна леди Воспер?

— Что-то с почками. Мне ее жаль. Она славная старушка.

— Ей предстоит операция?

— Завтра решат.

— Хорошо, я позвоню завтра в больницу.

— Вы не посидите еще немного?

— Нет. Мне пора. — Она подошла к двери, повернула ручку. — Дверь заперта?

— Да. Ключ у меня. Я сейчас вам его отдам.

— Отдайте немедленно! Я позову полицию!

— Вы не боитесь меня, Устричка, честное слово, не боитесь. Вы боитесь самое себя. Я не причиню вам вреда. Почему вы не дадите себе волю?

— Мне нужен ключ!

— Я его дам, если вы мне скажете, почему на прошлой неделе вы пришли на матч.

— Я вам сказала. Так хотел Уилфред.

— Старо, как мир. А если по правде?

— Мне и самой было любопытно посмотреть, как пройдет матч. Ведь это мы вам устроили бой. Боже мой, как я жалею, что впуталась в эту историю!

Она отошла от двери и направилась к телефону, стоявшему возле камина. Схватив трубку, она услыхала, как он сзади подошел к ней. Он поцеловал ее в шею. Она резко отвернула голову и начала набирать номер. Он вставил пальцы в отверстие для цифр и все перепутал. Тогда она повернулась и закатила ему оплеуху. Он улыбнулся и подставил ей другую щеку. Она снова его ударила. Она была сильной девушкой и на этот раз пустила в ход кулаки, но он слегка наклонил голову и удар пришелся ему по лбу. Она схватила телефон и бросила в него. Он прикрылся от удара руками, чуть не поймав аппарат, но он с громким стуком упал на пол.

— Оставь в покое свои кулаки, Устричка, — сказал он. — Раунд кончился.

Она уставилась на него широко открытыми злыми глазами, еле переводя дух. Он глядел на нее восхищенным взглядом, особо задержавшись на ее вздымающейся груди. Затем он взглянул на свои часы.

— Еще полминуты… Секунданты за ринг. Начинай!

Он сделал ложный выпад, словно собирался схватить ее за горло, и она снова ударила, но он изловчился, перехитрил ее, обхватил за талию и начал целовать. Она била его по плечам, по голове, но, к счастью, не пыталась ударить его ногой в пах. Она делала попытки отвернуть от него губы, но это ей не слишком удавалось.

— Вот, — сказал он, сам теперь еле переводя дух, — вот где в старых фильмах, как раз на этом месте, девочка всегда сдается. — Он прижался губами к ее щеке, его сильное тело тяжело навалилось на нее.

— Сдавайся, не упрямься. Сдавайся, Устричка. Ну, ради забавы. Мы ведь оба ждали этой минуты. Отдайся мне.

Она схватила его за волосы и начала тянуть. Он, казалось, не ощущал боли. Он прижался губами к ее губам и уже не отпускал. Она хотела укусить его, но рот ее не подчинялся. Только руки продолжали причинять ему боль, хотели, казалось, изничтожить его. Черт возьми, думал он, да это и впрямь как в старых фильмах дело движется. Я, похоже, выиграю этот бой. Я ее добьюсь. Старый диван Флоры надо подтащить поближе к камину. Как бы мне ее раздеть, не спугнув снова? Продолжать в том же роде, довести ее до состояния, когда она уже не будет соображать. Не рви с нее платье, потихоньку, но хочет ли она, чтобы я был нежным, или с ней можно и не церемониться? Сначала нежно, чтобы не спугнуть.

Боль, думала она, боль и наслаждение имеют точки соприкосновения, где они сливаются воедино. Хочу я причинить боль ему или себе самой? Убить его или себя? Кинжал, будь у меня сейчас кинжал, не для того, чтобы убивать, а лишь увидеть сочащуюся кровь, его кровь. Отвратительный Маленький Божок, ужасный Бог, побеждающий, подчиняющий себе. Дешевые, дрянные уловки, дешевый трюк, делает и из меня дешевку, я сама себя презираю. Но разве теперь что-нибудь изменишь? Прекрасное тело, чистая, свежая кожа, молодые руки, гладкие, стройные, гибкие, мускулистые, сильные, прекрасные. Может ли быть унизительной красота, или может ли вообще красота унижать? Может ли старое быть молодым, а молодое разумным? Мне стыдно, мне стыдно тут стоять полураздетой, словно проститутка в борделе, пока он раздвигает диван. Когда он успел снять с себя все, я и не заметила, он словно выскользнул из одежды. Уилфред, тяжело дыша, вынимающий ноги из штанин, и эта жирная складка внизу живота, когда он наклоняется, медленно, с трудом влезает в постель. Гибкий, легкий, подвижный Маленький Божок, словно Меркурий, смуглая кожа, гладкая, отливающая блеском в притушенном свете.

— Да, дай я помогу тебе, Устричка, маленькая Жемчужина, прекрасная Жемчужина, о чудесная Жемчужина, ну разве ты не сказочная? Теперь ты моя. Жемчужина внутри ракушки. Гладкая Жемчужина, шелковистая Жемчужина, мягкая Жемчужина… Ну разве ты не сказочная, вот такая, вот такая…

Маленький Божок, Всемогущий Бог, покоряющий, настойчивый, ищущий, нашедший. Боль и блаженство, боль и блаженство, блаженство в смерти, блаженство в экстазе. Господи, о господи, о господи…

Глава 13

Ни одна крупная газета не поместила никаких комментариев по поводу одержанной Годфри Воспером победы в Альберт-Холле, а некоторые даже не снизошли до того, чтобы дать об этом матче хотя бы краткое сообщение. Единственно, что занимало все газеты, так это матч на звание чемпиона и вынесенное по поводу него спорное решение. Однако еженедельник «Боксерские новости» дал следующую заметку: «Сравнительный новичок в боксе, Годфри Воспер, приглашенный выступить в дополнительной программе против Вика Миллера, чемпиона-любителя из Данди, а теперь профессионала, удивил публику, нокаутировав Миллера в шестом раунде. 23-летний паренек из Кенсингтона захватил инициативу в свои руки с первого раунда и, непрерывно атакуя, прижал своего противника-шотландца к канатам. Миллер отвечал, но не проявил равной Восперу силы удара и равного умения. Воспер, с его отличной работой ног и быстрой реакцией, несомненно, далеко пойдет».

Джуд Дэвис придерживался несколько другого мнения.

— Это не бокс, Браун, это драка. Нет, я не возражаю, это сработало: ты проявил много мужества с таким противником, как Миллер, твой метод вполне себя оправдал. Но выпусти тебя против первоклассного противника, и ты пропал. С Уинстом или Легра у тебя бы не прошло.

— Ну, то ведь чемпионы. Я еще не чемпион.

— И никогда им не станешь, если будешь играть на публику. Запомни, ты дерешься только с одним человеком — и он не где-нибудь, а с тобой на ринге.

Годфри усмехнулся.

— Это меня и разозлило. В зале полно народу, и никто на тебя никакого внимания. Тут выйдешь из себя.

— 18 ноября будешь выступать против Гудфеллоу в национальном спортивном клубе. Гудфеллоу — твердый орешек. Так что с этого момента — жесткая тренировка.

Годфри вырезал статью из «Боксерских новостей» и послал Энджеллу. Энджелл показал ее Перл.

— Видимо, в конечном счете мы вырастили нового чемпиона.

— Видимо, так, — сказала Перл.

Энджелл втянул воздух, а затем выдохнул сквозь сжатые губы. Струйка пара, поднимавшаяся над чашкой кофе, который пила Перл, задрожала.

— Прежде чем отправиться в контору, я зайду к Кристи. Там выставлены кое-какие рисунки Тьеполо[17]. Возможно, сделаю небольшую заявку.

— А ювелирных изделий не будет? — спросила Перл.

Он вздрогнул.

— В этот раз нет.

— Мне бы хотелось купить что-нибудь для отца. Может, золотые запонки. Со времени нашей свадьбы я почти с ним не виделась. Я подумала, не навестить ли мне их сегодня вечером?

— Золотые запонки сейчас не в моде. Можно купить куда красивей в любом магазине на Бонд-стрит и вдвое дешевле.

Она медленно пила кофе.

Он сказал:

— Я сегодня приду ужинать домой.

— А может быть, один раз вам не составит труда поужинать в клубе?

— Почему вы не навестили их вчера вечером?

— Как-то в голову не пришло. А до следующего вторника откладывать неудобно.

— Вы соскучились вдруг по родному дому?

— Нет. Просто захотелось. Я ведь женщина, а у каждой женщины бывают свои прихоти. — Она встала, погладила его по плечу. — Вы не возражаете, как исключение?

— Я полагаю, что-нибудь можно придумать, — согласился он.

В это утро Мариам Мак-Ноутон появилась на Уилтон-Кресчент. Годфри впустил ее. То есть сначала он открыл дверь, затем снова наполовину прикрыл и лишь после ее настояний оставил узкую щель, через которую она протиснулась мимо него в холл.

— Где миссис Ходдер?

— Ушла за покупками.

— А почему вы дома? Мама говорила, что вы каждое утро на тренировке.

— Не каждое. По пятницам я не тренируюсь. Как здоровье леди В.?

— Я зашла взять кое-какие вещи для леди Воспер. Разрешите мне пройти.

Она зашла в просторную спальню в глубине квартиры и закрыла перед его носом дверь. Спустя минуту он открыл дверь и вошел туда.

— Что вам надо? — спросила она.

— Могу я вам помочь?

— Нет.

Подойдя к стенному шкафу, она вынула пижаму и ночную сорочку. Затем обернулась.

— Что еще?

— Я подумал, не понадобится ли вам помощь.

— Мне не нужна помощь, чтобы взять из шкафа вещи моей матери! Вы можете идти.

Он не двинулся с места.

— Я прошу вас уйти!

Он переминался с ноги на ногу.

— Прошу прощения. Пока леди В. болеет, эта квартира находится под моим присмотром, ясно? Так она наказала. Она просила меня присмотреть за квартирой.

— Ну и присматривайте, я ее не утащу.

— Квартиру-то не утащите, а вот вещички могут уплыть, а мне отвечать.

Лицо Мариам стало пунцово-красным.

— Ах ты, наглая тварь! Да как ты смеешь говорить мне подобное!

— Потому что порой, когда вы сюда приходите, кое-что, не имеющее ног, отсюда уходит.

Она бросила на него яростный взгляд.

— Я передам леди Воспер все до единого слова и попрошу вас уволить.

— Вы уже просили. И все понапрасну.

— В последний раз вам говорю, уйдите, оставьте меня одну!

— А я вам и не мешаю. Я просто смотрю.

Она резко отвернулась от него, начала открывать ящики, вынимать носовые платки, белье, чулки. Все это она бросала в сумку, в то время как он стоял, прислонясь к дверному косяку, и наблюдал за ней. Затем она с независимым видом прошла в столовую, схватила две чистые салфетки и две новые книги.

— Моя мать опасно больна, вам, может, интересно это узнать?

— Я без вас знаю. Знаю.

— И вас это нисколько не заботит?

— Нет, заботит, — сказал он. — Еще как. А вот вас черта с два заботит.

Она сказала с внезапным бешенством:

— Вы воображаете себя сердцеедом, не правда ли? Думаете, женщины с ума сходят из-за вашего профиля. Но на самом деле вы просто паршивый петух, кукарекающий на навозной куче. Вы терзаете своими вымогательствами больную женщину и воображаете себя победителем! Бедная мама, надо совсем лишиться ума, чтобы так низко пасть!

— Хорошо, хорошо, выкладывайте до конца. В чем дело с вашим мужем, он ни на что не способен, да? Вы прокисли насквозь, Мариам, словно гнилой фрукт, оставшийся висеть на ветке. На самом деле вы ведь завидуете, точно, завидуете своей бедной маме. Ей-то не надо гоняться за мужчинами. Она имеет все, что ей надо. А вы посмотрите на себя! Я бы ради вас и пальцем не шевельнул!

— Не смейте ко мне прикасаться, — сказала она, когда он двинулся к ней. — Только посмейте меня тронуть, и я обвиню вас в изнасиловании!

— Да кому вы нужны? Только не мне. Я просто смотрю, чтобы вы ничего не утянули. И все.

Она направилась к выходу. Он последовал за ней, проследил, как она вышла на улицу, остановился в дверях, провожая ее взглядом, пока она удалялась в сторону Найтсбриджа.

От Холлиса Энджелл узнал, что проект соглашения и список дополнительного инвентаря, подлежащего продаже, были пересланы почтой виконту Восперу в Женеву для подписания.

Энджелл назначил встречу за ленчем с Джоном Скуэром, одним из директоров аукциона Кристи. Уилфред избрал местом для встречи ресторан Скотта, потому что там можно было поесть устриц, от которых не толстеешь и которые славятся тем, что усиливают половую потенцию. В последнее время у него появились какие-то непонятные боли в разных местах, и он был обеспокоен своим здоровьем. Поводом для встречи со Скуэром явилось то, что они не встречались в обществе уже больше полугода; истинная же причина была в том, что на следующей неделе на аукцион поступал офорт Каналетто[18], в подлинности которого выражались некоторые сомнения. Сомнения могли привести к снижению цены, и никому лучше Скуэра не было известно, каково на этот счет мнение самой фирмы Кристи. Энджелл не интересовался произведениями Каналетто, но сэр Фрэнсис Хоун имел на него виды. Фрэнсис Хоун абсолютно не разбирался в произведениях искусства и интересовался ими постольку, поскольку вкладывать в них деньги было надежной гарантией против инфляции, и он часто с выгодой для себя пользовался советами Энджелла (а патрону не дают плохих советов).

Джон Скуэр сильно запаздывал, и у Уилфреда было время спокойно попивать сухое вино и позволить себе немного помечтать о руках Перл, вспомнить маленькую родинку у нее между лопатками и представить себе, как она выглядит, когда улыбается. Скуэр пришел и извинился, сказав, что у него заболел брат и его только что увезли в больницу на операцию. За ленчем Уилфреду удалось выяснить, что, по мнению фирмы Кристи, офорт Каналетто — подлинник. Он также узнал, что в соседней палате с Артуром Скуэром лежит серьезно больная леди Воспер, с которой оба брата были немного знакомы.

Покончив с ленчем и при этом не перегрузив желудок, Энджелл поехал обратно в контору. Войдя в кабинет, он попросил соединить его с городом.

Голос Годфри в трубке кажется каким-то хриплым.

— Говорит мистер Энджелл. Я хотел бы узнать, как поживает леди Воспер.

— Ее здесь нет, мистер Энджелл. Она на прошлой неделе легла в клинику.

— Вы мне об этом не сообщили.

— Простите. Я был очень занят. Занят на тренировках. Готовлюсь к матчу в следующую пятницу.

— Как здоровье леди Воспер?

— Я ее видел вчера, мистер Энджелл. Ей ставили машину или что-то в этом роде.

— Искусственную почку?

— Вот-вот. Ей она не подошла. Она действительно тяжело больна.

Голос его непонятно изменился. В нем появилась излишняя вежливость с оттенком оскорбительной фамильярности.

— Что говорят доктора?

— Мне они ничего не говорят, мистер Энджелл. Я ведь всего-навсего шофер.

Энджелл что-то буркнул.

— Она хочет выписаться в субботу, но я посоветовал ей остаться там на недельку. Она хочет прийти на мой бой, понимаете, но я сказал, что все равно нельзя, если даже она и выйдет из больницы, потому что на этот раз это только для мужчин.

— Только для мужчин?

— В кафе «Руаяль». От Национального спортивного клуба. Все будет шикарно. В смокингах. Вы придете, мистер Энджелл?

— Нет.

— Это важный бой. Очень важный. Я боксирую с Гудфеллоу. В прошлом году он довел до конца бой с Уэскером. Так что это первый класс. Придете посмотреть на мою победу, мистер Энджелл? Мне победа обеспечена.

— Я не интересуюсь профессиональным боксом.

— Мне бы хотелось, чтобы вы пришли. Я вам здорово благодарен за то, что вы для меня сделали, мистер Энджелл. Честное слово. С тех пор как вы замолвили за меня словечко, у меня сразу дела пошли в гору. Точно.

— Я рад. — Энджелл повесил трубку.

Возможно, он ошибался, но у него уже бывали случаи, когда в голосе собеседника на другом конце провода слышались какие-то особенные интонации, выдававшие его чувства. Наглость или что-то другое? Пожалуй, посильнее. Или, возможно, просто торжество, торжество простого человека, который воображает, что наконец-то очутился на пути к успеху.

Он вернулся домой в 5.30, но Перл уже ушла, оставив записку: «Я испекла сдобные булочки. Вернусь около десяти». Он приготовил себе чай и с аппетитом умял пять булочек, а затем с виноватым видом разложил остальные на блюде так, чтобы она не заметила, сколько съедено.

Совсем как в школьные времена, когда Сильвейн однажды поймал его — он поедал пирожные; Энджелл, наклонись пониже, ах ты, прожорливый болван. Я тебя проучу, почему не делишься со старшими? Побои, ужас перед болью, безумный ужас перед болью. Вечно этот гложущий страх все три первых года его школьной жизни. Бесконечные наказания за опоздания на две минуты, за то, что он забыл тетради, за то, что рыгнул в церкви, за нечищеные ботинки. По прошествии этих трех лет, по мере того, как он переходил из класса в класс, становился больше и выше ростом, все стало налаживаться. Но и тогда… Несмотря на свой аппетит, он никогда не был толстым. Его не дразнили «пончиком». Тогда он больше всего страдал из-за своего имени. Энджелл. Как его только не называли: архангел Гавриил, святой Георгий и даже Люцифер — сокращенно Люци. Последнее прозвище пристало к нему надолго, и худшее было трудно придумать, потому что в представлении некоторых оно связывалось с женским полом. Его неприязнь ко всякого рода спортивным играм, отсутствие у него физической ловкости. Давай, Люци, вечно ты позади всех. Ну-ка, Люци, подбери свои юбки. Люци что-то куксится, должно быть, у него пришли месячные.

В школе он никогда не был хулиганом, не испытывал желания причинять кому бы то ни было боль, но на четвертый год обучения он ради самозащиты начал властвовать над остальными и запугивать их. Это возникло внезапно, когда его обуял приступ ярости против одного парня, пытавшегося продолжать прежние насмешки и издевательства: кончилось тем, что парню тому пришлось провести два дня в школьном изоляторе. Уилфред не меньше его нуждался в двухдневном отдыхе в постели, но сумел каким-то образом выстоять, и никто в классе на него не донес. Таким образом, он оказался на стороне преследователей — эта перемена произошла в течение всего нескольких дней. И тем не менее он считал, что нерешительность и страх, отравившие ему последующую жизнь, зародились еще тогда, в те три года, проведенные в Шерборне, когда формировался его характер. На эти три года он сваливал всю ответственность за свои недостатки и неполноценность.

Большинство из этих недостатков успешно с годами преодолены. А то, что связано было с его положением холостяка и что он старался возвысить в собственных глазах до уровня добродетели, этого больше не существовало. Благодаря его предусмотрительной женитьбе на Перл.

После чая он на несколько минут зашел к ней в спальню и сел на кровать. Он бы весьма смутился, застань Перл его здесь, но, поскольку он был в одиночестве, ему доставляло удовольствие обозревать эту комнату, разглядывать предметы, вдыхать запахи, напоминающие о ее незримом присутствии. Чулки, скорее украшающие, нежели нарушающие пропорции кресла времен французской империи, пудра на подзеркальнике, туфли без задников, небрежно валяющиеся на исфаганском ковре, короткая кружевная сорочка, сложенная на подушке, женские журналы на старинном столике эпохи Регентства рядом с кроватью.

С тех пор как он стал находить Перл физически привлекательной, он порой спрашивал себя, не были ли трезвые соображения, которыми он руководствовался при знакомстве и браке с ней, такими уж трезвыми, какими ему казались в то время. Он где-то читал, что мужчины, несколько раз вступавшие в брак, часто выбирают жен, чем-то похожих друг на друга. В Перл с первого взгляда его поразило ее сходство с Анной. И те недели и месяцы, когда он испытывал колебания, — не было ли это хитростью, на которую пускалось его тело, чтобы завлечь его ум? Кто знает, может, без этой подсознательной тяги к Перл он никогда бы на ней и не женился. Оглядываясь теперь на свои тогдашние поступки, он усматривал в них удивительную закономерность, и это его поражало. Растущая физическая страсть под маской трезвого логического расчета?

Разумеется, трезвый логический расчет и теперь проявлял себя. Энджелл понимал, что по умственному развитию Перл значительно уступала ему, и негодовал, что временами, благодаря своей физической привлекательности, она брала над ним верх. И он презирал себя за то, что шел и тратил деньги в фешенебельных местах единственно из желания удовлетворить ее женское тщеславие. Он презирал людей, посещавших подобные места, презирал их за глупое поведение, за их стадный инстинкт и подчинение условностям и дурному вкусу. Он мало общался с тем миром, в котором заурядные умы поклонялись модной мишуре, выдавая ее за блеск и великолепие. Перл, к сожалению, всегда с готовностью поддавалась этим соблазнам и становилась жертвой массового гипноза современности; к счастью, когда он ее вразумлял, она обычно соглашалась с ним. Он не сомневался, что она считает его своим наставником, и это доставляло ему удовольствие; она прислушивается к нему и видит в нем мужчину в расцвете сил, умудренного жизнью, умного и доброго.

Энджелл с некоторой робостью взял ночную сорочку и вдохнул ее запах. Сорочка пахла ее телом, словно она сама присутствовала здесь, нежная, влекущая. Он строго нормировал любовные встречи с ней, не желал расходовать силы, ибо у него не было к этому привычки и случалось, что после у него начиналось сердцебиение. Сколько еще оставалось — дня два, три? Как радостно думать об этом. Ее сильные, длинные ноги… Ночная сорочка… О, прелесть! Он нежно прижал к себе сорочку, а затем аккуратно сложил, как оставила ее Перл.

Он провел рукой по животу. За месяц он потерял около семи фунтов. Костюм шестилетней давности сделался ему одно время тесным, а теперь он нигде не жал. Перемена налицо. От одного этого самочувствие его улучшилось. Двести пятьдесят фунтов и двести пятьдесят четыре и восемь десятых фунта — а какая огромная разница! Может, следует сбросить еще семь? Невероятно трудно, но стоит попробовать. Однако торопиться не надо. Он знал людей, на которых плохо сказалась чересчур поспешная диета. Кожа обвисла, не поспевая за сокращением веса. Можно в один момент лишиться красивой наружности, и это куда опасней, нежели наличие лишнего веса.

Он встал, подошел к туалетному столику французской работы и уставился на разложенные предметы. С душевным трепетом он сознавал, что вторгается в ее святая святых; открыв ящичек, он указательным пальцем дотронулся до лежащих там чулок, носовых платков, шарфиков. В шкатулке лежали булавки, заколки для волос, иголки, в другой шкатулке несколько писем; он вынул одно, по запаху оно было старым, чернила выцвели, подписанное: «мамочка». Школьный дневник, школьный аттестат, удостоверяющий, что Перл Фридель отлично сдала экзамены по географии, истории и другим гуманитарным предметам. Лечебная карточка, недавняя фотография — она на лыжах, свидетельство о рождении.

Он задвинул ящик и подошел к шкафу — безвкусная современная вещь, которую она завела, но вполне отвечающая своему назначению. Господи, сколько она потратила денег! В шкафу висело десять или двенадцать платьев, все, по-видимому, новые. Он был потрясен. По названию фирм нельзя было определить их стоимость, но, кажется, не слишком дорогие. Судя по материалу, все вещи были высококачественные и, должно быть, обошлись ей в двести — триста фунтов. Его деньги! Полученные благодаря стараниям ее практичного отца! Теперь она их растрачивает. Ему доставляло удовольствие видеть ее в новых нарядах, но всему есть предел. А сколько обуви! Он нагнулся, чтобы взять пару изящных золотых туфель на высоком каблуке, а вместо этого поднял лежавшую на дне шкафа программку: «Ройал Альберт-Холл. Матч на первенство мира между боксерами полусреднего веса. 8 октября, вторник».

Он повертел программку в руках, а затем развернул. В программке, помимо прочего, стояло: «8 раундов по три минуты, боксеры полулегкого веса (до 9 стоунов). Годфри Воспер, Кенсингтон, против Вика Миллера, Данди».

Энджелл аккуратно положил программку на то же место и с минуту задумчиво ковырял в носу.

Затем он закрыл дверцу шкафа и принялся шарить между флаконами духов, расставленными на туалетном столике. Слишком расточительно, чересчур. Она говорила, что может покупать духи любой фирмы по оптовым ценам. Кстати, ему нравится, когда она надушена. Но расточительность остается расточительностью, в чем бы она ни проявлялась. Как это там говорится у Катона? «quod non opus est». Как бы это перевести? «Покупай не то, что тебе хочется, а только то, что тебе нужно». Не могу припомнить конец фразы по-латыни. Десять новых платьев и восемь новых пар туфель. Придется ее образумить. Отругать ее за мотовство, когда она явится домой. Вежливо — но твердо. Так дальше продолжаться не может, иначе скоро и шкафа не хватит.

— От тебя шикарно пахнет, — сказал Годфри. — Мне нравится этот запах. Как называется?

— «Диорама».

— Прошлый раз было что-то другое.

— Да, прошлый раз было другое.

— А что было в прошлый раз?

— Я не запомнила. Кажется, «Как Фэт».

— Фэт[19]! Ты бы приберегла эти духи для своего мужа!

— Прошу тебя не говорить так. Иначе я уйду…

— Извини. Моя маленькая Устричка. Я не хотел тебя обидеть. Больше не упомяну его имя.

— При мысли о нем я чувствую себя подлой. Не прошло и года, как мы поженились!

— Не твоя вина. Он сам виноват, что женился на такой сказочной девочке, которая годится ему в дочери.

— Тебе легко говорить. Я пошла за него по своей воле. Как говорится, с открытыми глазами.

— Как раз этого-то и не было, верно?

— Что ты хочешь сказать?

— Глаза у тебя были закрыты. Не так, как положено женщине. Разве то, что происходит у тебя с ним, хоть капельку похоже на наши отношения?

— А почему бы и нет?

— Я-то уж знаю, что непохоже. Понимаешь? Вот сейчас — не в тот первый раз, когда ты нервничала, — но в последние три раза ты была совсем другая, — все время набираешь опыт, ясно? Меня не проведешь.

— Воображаешь себя знатоком.

— Примерно так. В этой области, во всяком случае.

— Наверное, у тебя были сотни женщин.

— Сто не сто, а с полсотни наберется.

— Значит, для тебя все одинаковы. Почему же ты гонялся за мной?

— Ты не такая, как все. И разве ты не довольна, что я добился своего?

— Нет, наоборот, к сожалению. Я была абсолютно счастлива, пока ты не завлек меня в ловушку.

— Лгунишка. Устричка, ты лгунишка. Я открыл ракушку и нашел в ней жемчужину. И сегодня собираюсь снова это сделать.

— Жалею, что вообще повстречалась с тобой! У тебя ни к кому нет уважения. Женщины для тебя — просто игрушки.

— Они и есть игрушки. Я тебе сейчас покажу.

— Теперь, когда ты своего добился, я стала для тебя такой же, как все остальные. Еще одна в твоей коллекции! Теперь ты еще больше задираешь нос. Маленький Божок!

— Вовсе ты не жалеешь, что повстречалась со мной, Устричка. И ты мне это доказала. Так что перестань прикидываться. Или я тебя сам заставлю. Вот увидишь, заставлю.

— Ты вовсе никакой не Маленький Божок. Ты просто противный мальчишка, который любит коллекционировать. Почему ты не собираешь гусениц? Ты собирал когда-нибудь гусениц?

— Бабочек, — сказал он. — Бабочек. Которых накалывают на иголки.

— Ты даже ростом меня ниже. Ты просто мальчишка, который любит причинять людям боль. Все это…

— Разве я делаю тебе больно?

— Иногда. Все это…

— Тебе не нравится?

— Все это прикидка, будто ты влюблен в меня. Перестань. Перестань. Ты все порвешь.

— Тогда сними сама.

— Зачем? Почему я должна тебя ублажать? Почему у тебя не хватает терпения? Ну что за манеры! Ты не любишь меня. Прекрати!

— Сними сама.

— Видишь! Ты просто хулиган. Думаешь, завлек меня сюда, значит, можешь выделывать со мной, что тебе вздумается?

— Ничего я не выделываю, Устричка. Я ведь не псих. Уж признайся.

— Псих? Хулиган и есть настоящий псих. Как это называется? — Довольно длительное время она не могла открыть рта. — Садизм! — вырвалось, наконец, у нее.

— Что?

— Садизм. Вот как это называется. Ты такой самый. Животное, садист, желающий причинить боль. О, Годфри…

— Прекрати разговоры.

— О господи, о господи, о дорогой… я так хочу тебя, а я тебе совсем не нужна. Ничуть! Ничуть! Ничуть!

— Очень нужна! — сказал он. — Клянусь своей драгоценной жизнью. Я совсем обалдел от тебя.

— Обалдел, — повторила она. — Любовный разговор, не так ли? Обалдел. Это по-твоему любовное признание. Ты ужасный тип. Отвратительный тип, ужасный, но красивый. Я ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу тебя, Годфри. Прекрати, оставь меня в покое, убери руки! Ну будь понежнее, понежнее. Как я ненавижу тебя, Годфри. Оставь меня. Оставь меня, о дорогой. Ты только и делаешь, что разрушаешь. Все до конца. Годфри. Я люблю тебя, дорогой. Я хочу… хочу… хочу…

Никаких вестей из Швейцарии. Фрэнсис Хоун был вне себя, так как скоро парламент должен был вновь собраться и там, по всей видимости, будет сделано сообщение о плане строительства в Хэндли-Меррик. А значит, дело может получить огласку.

Тем временем Симон Порчугал выдвинул предложение купить ряд домов на противоположном берегу реки, протекающей возле имения Восперов, и Порчугал предложил Энджеллу поехать туда и встретиться с местным стряпчим, который жил в Хэндли-Меррик. Было бы преждевременным раскрывать перед ним их планы, но не вредно повидать и познакомиться с ним, ибо помощь этого стряпчего могла позже пригодиться. Погода для конца октября стояла на редкость солнечная и теплая, и Энджелл предложил Перл отправиться туда вместе в следующую субботу. Перл сказала, что, к сожалению, на субботу она назначила парикмахера. Уилфред спросил: вечером? Ну, хорошо, не так уж трудно и отменить, позвоните парикмахеру сейчас же. Перл слегка нахмурилась, но он упорствовал и ей пришлось уступить.

Они поехали в «принцессе» в компании с Симоном Порчугалом и старались в разговорах по пути дел не касаться. Широкое заднее сиденье позволяло им удобно расположиться. Уилфред шутил по поводу своих объемов и признался Симону, что сел на диету. Перл удивленно подняла брови, потому что он взялся за свою умеренную диету лишь с условием, что никто, ни один человек, не узнает об этом. За ленчем в Челмсфорде он ограничился одним яблоком и тостом. Уже два-три дня, подумалось Перл, он держится как-то странно.

Когда они подъехали к Хэндли-Меррик, Перл сообразила, что это и есть имение леди Воспер. Они миновали серый с портиками в итальянском стиле особняк, расположенный шагах в пятидесяти от дороги, и в душе Перл шевельнулось смутное беспокойство, словно подсознательное предостережение. Пока мужчины созванивались, чтобы встретиться с адвокатом, Перл прогулялась по деревушке, маленькой, но очень живописной. Центр ее составляли десятка два ветхих деревянных домов. В деревушке была и церковь с квадратной башенкой и забавным шпилем, украшенным орнаментом, а также кабачок под названием «Адмиральский герб» с вывеской над входом, на которой был изображен моряк с повязкой на глазу, и несколько деревенских лавочек. Все эти строения сгрудились вокруг проточного пруда, по берегам которого росли неровно подстриженные вязы и ивы. Внутри церкви находились три памятника, воздвигнутых в честь Восперов-солдат. К северу от центра стояло несколько коттеджей и зданий муниципального совета, а также гараж, но в том направлении, где виднелся Меррик-Хауз, расположенный к югу от деревни, никаких новых строений видно не было.

Перл вернулась назад к дому, оперлась об ограду и стала смотреть на мрачный фасад. В любую минуту, представлялось ей, Годфри может подкатить к подъезду на зеленом «дженсене» и эта темноволосая энергичная женщина сядет в машину рядом с ним. Перл не знала, какие между ними отношения, однако бесцеремонность, с какой он вел себя с ней, заставляла подозревать, что отношения у них довольно близкие. Годфри вел себя бесцеремонно решительно со всеми. Он вел себя бесцеремонно и с ней самой. Только не надо об этом сейчас думать, иначе закружится голова.

Энджелл с Порчугалом пробыли у стряпчего около часа, а затем все вместе отправились пить чай в деревенский ресторанчик. Уилфред пил горячую воду с лимоном и отказался от всякой еды, но продолжал пребывать в хорошем расположении духа и рассказывал Симону Порчугалу все подробности одной партии в бридж, сыгранной им во вторник вечером. Его партнером был старый полковник, которому теперь перевалило уже за шестьдесят, но в те времена, когда они познакомились, он был одним из самых молодых полковников во всей английской армии.

— Мне почему-то трудно представить вас военным, Уилфред, — сказал Порчугал.

— Мне тоже. Да и не стоит. — Энджелл повелительным жестом поманил официанта. — Счет, пожалуйста. Порой оказываешься в ситуациях, для тебя абсолютно неподходящих и нежелательных. Однако, что поделаешь, приходится мириться. Разумеется, я был тогда совсем зеленым юнцом. Но пошел добровольцем. Мог бы получить отсрочку — я был тогда студентом-юристом, но, естественно, пошел воевать.

По пути домой Энджелл более подробно остановился на переживаниях военных лет. Скука и неудобства, бесконечные переходы, устройство на новом месте и трудности с провиантом в тылу; вечно на людях, никакого уединения, отсутствие книг, наступление и отступление под Тобруком; трофеи, которые он захватил: немецкая каска, значок люфтваффе, все эти реликвии до сих пор хранятся у него; разрушенные белые здания Мерса-Матрух, отражающиеся в синей глади Средиземного моря; бесконечные пески, знойное марево над ними, колючие, обжигающие пески, трупы, брошенные танки, разбитые пулеметы, полупотонувшие в песчаных холмах перевала Халфей.

— Когда это было — в сорок втором? — спросил Порчугал, который, как и Перл, подумал, что Энджелл, наверное, старше, чем прикидывается.

— Я был тогда совсем юнцом. Позже, когда еще шла война, меня послали обратно в Англию, я работал в Уайтхолле. Но те далекие годы были полны трудностей и жизнь требовала огромного мужества. О победе тогда не смели и мечтать, как бы избежать поражения, вот о чем думали. И тут, на мой взгляд, английский характер проявился во всем своем величии. Великолепное чувство товарищества, присущее нашей нации, по-настоящему проявляется лишь в дни бедствий. Помню один случай, когда английского пилота сбили над пустыней…

И он продолжал рассказывать. Кто знает, правда ли все это, думала Перл, может, и правда, но что-то в его рассказе вселяет недоверие. Видел ли он все это своими глазами или об иных вещах знает лишь понаслышке? Он старается произвести впечатление. Это какой-то более беспутный, более молодой, что ли, более обаятельный Уилфред, чем тот эгоистичный, надменный, солидный господин, за которого я вышла замуж. Кого он хочет поразить — мистера Порчугала или меня? Храбрый Уилфред. Но разве сыщешь кого-нибудь трусливее… В тот раз, когда у меня разболелось горло, он старался держаться подальше, словно боялся заразиться дифтеритом. Он не выносит больных, он боится смерти (тогда в самолете). Может, причиной всему война? Может, он пережил ужасное потрясение, о котором не хочет вспоминать? И все-таки… Он старается все приукрасить, а не приуменьшить. Чего это он расхвастался? Возможно, это связано с тем, что произошло между нами?

Мне кажется, сегодня он захочет спать со мной. Взгляд, которым он окинул меня, когда мы садились в машину. Чересчур для него страстный. Значит, сегодня ночью снова терпеть неуклюжие, утомительные ласки. Даже в любви он остается джентльменом. А сегодняшняя поездка лишила меня ласк самого неджентльменского мужчины, какого только можно сыскать. Не то чтобы Годфри был напорист или грубоват в иные моменты. Он уже кое-что усвоил. Но он порочен, потрясающе опытен в любви. Иначе разве бы я подчинилась? Он уже знает обо мне все, все мои слабости, уязвимые места, любую реакцию. Это уже не подчинение — или мне так больше не кажется. Скоро он будет так же принадлежать мне, как и я ему. Секс вредит его тренировкам, но его это, по-видимому, не волнует. Так чего мне-то волноваться? Надменный, как петух, Годфри, уверенный в себе Маленький Божок. Настойчивый, повелительный. Несмотря на все мое сопротивление, я уступила ему; он, должно быть, с самого начала знал, чем все кончится.

Окажись я честнее, отдайся я ему раньше и без сопротивления, мы все не оказались бы в таком положении. Какую жену я должна строить из себя сегодня ночью? Это уже действительно будет подчинением, на сей раз Уилфреду. А с другим — партнерство. Дикое, страстное, ищущее, жадное, нежное, изнуряющее, от которого теряешь голову. Глубины. Глубины, обнаруженные во мне самой; кружится голова, и я словно куда-то падаю. Годфри был прав, я не знала. Я не знала себя. С Уилфредом я бы никогда себя не узнала.

И все-таки я хорошо отношусь к Уилфреду; мне даже нравится его слабость, я ему благодарна и жалею его. Но мне не стоило склонять его к любви.

Я не могу разобраться в своих чувствах и больше ничего не соображаю. Я знаю лишь одно, что я погибла.

Книга вторая

Глава 1

Флора Воспер вернулась домой первого ноября. Она совсем ослабла и могла сидеть в кровати всего час или два в день, и Мариам наняла медицинскую сестру ухаживать за ней. Но Флора по-прежнему больше всего нуждалась в заботе Годфри, и, промучившись три дня, сестра отказалась от места. Флора, утверждавшая, что в отсутствие Годфри она вполне может обойтись безо всякой помощи, осталась довольна; но это не устраивало Годфри, который тренировался каждое утро по три часа и время от времени нуждался в свободном вечере, чтобы встретиться с Перл. Ссоры то и дело вспыхивали между Годфри и леди Воспер, и они бранились, как рыночные торговки, но их некому было слышать, да и оскорбления не ранили глубоко и скоро забывались. Они также легко разражались смехом, и часто после взаимных непристойных поношений — в чем Флора далеко превосходила Годфри — Годфри присаживался к ней на кровать и уговаривал поесть или поддерживал ей голову, если ее потом рвало.

Возвращение Флоры значительно затрудняло его свидания с Перл. Пока Флора лежала в больнице, Перл могла ускользнуть на Уилтон-Кресчент в те два вечера, когда Уилфред играл в бридж, и они чувствовали себя в полной безопасности. В крайнем случае, вернись вдруг Уилфред пораньше домой, он просто не застал бы ее дома — не такое уж большое преступление. Всякий раз она оставляла мужу коротенькую записку, а возвратившись, уничтожала ее. Но теперь дело усложнилось. Флора не покидала квартиры. Дважды Годфри удалось выбраться на Кадоган-Мьюз во второй половине дня; но тут они рисковали не только попасться, но и вызвать сплетни. Знакомство Уилфреда даже с ближайшими соседями ограничивалось обменом приветствиями, но кто мог поручиться, что какая-нибудь благожелательница не сочтет своим долгом послать Уилфреду анонимное письмо о некоем молодом человеке, навещающем его жену днем от двух до пяти?

Они подумывали о том, не снять ли комнату, но бесконечные тренировки и капризы Флоры отнимали у Годфри все свободное время, а Перл недоставало энергии для подобных поисков.

После любовных ласк они никогда не обсуждали серьезные вопросы. К примеру, что, если Уилфред проведает обо всем и потребует развод, захочет ли она выйти замуж за Годфри? И, по совести говоря, захочет ли Годфри на ней жениться? Они редко обсуждали будущее. Большей частью они болтали о мелочах повседневной жизни и предавались мечтам лишь тогда, когда Годфри посвящал ее в свои планы. Случалось, он рассказывал ей о приютской жизни и начале своей боксерской карьеры, но он не обладал талантом рассказчика, и многое ей приходилось додумывать самой.

А она была слишком занята своей первой любовной интригой, чтобы разумно рассуждать и ясно мыслить. Она даже не была точно уверена, настоящая ли это любовь, какой она ее прежде представляла. Сопротивляясь Годфри (в начале их знакомства), она подавляла нечто и в самой себе.

Что же касается Годфри, то он по-прежнему трубил свою победу, хотя обстоятельства складывались так, что он не мог наслаждаться Перл в полную меру. Тяжелая болезнь Флоры не давала ему покоя и охлаждала пыл. Он убеждал себя, что ему плевать, если старушка окочурится. Но почему-то не мог развязаться с ней так просто, как, не раздумывая, дал бы отставку любой надоевшей ему молодой красотке, что-то удерживало его от этого. Он говорил себе, что ценит подарки, которыми она его осыпает; но ведь все это игрушки, понимал он, по сравнению с тем, что через год-два он сможет заработать на боксе, если дела пойдут на лад; однако ему было важно, чтобы дела шли на лад и сейчас.

Как-то на тренировке Пэт Принц прямо-таки извел его из-за работы ног.

— Послушай, парень, у тебя еще не очень получается встречный правой, это тебе так не пройдет. Когда наносишь удар, выдвигай левую ногу вперед, иначе потеряешь равновесие, ну, а что будет дальше, не мне тебе рассказывать.

— Да я это делал раз сто, Пэт, — заносчиво отвечал Годфри. — Можно подумать, что мы тут на параде. Ты же знаешь, какой я проворный. За мной не углядишь, а ты все о равновесии твердишь.

— Знаю, знаю, ты у нас самородок, известно. Ты проворный, верно, да может случиться, что и твой противник тоже окажется проворным, а ты забываешь о своей левой ноге. А промахнешься…

— Не бойся, не промахнусь. Просто приберегу удар на будущее.

— Ладно, ладно, умник, только запомни: ты карабкаешься наверх, и по пути тебе встретятся головы ничуть не хуже твоей. И если такая вот голова отклонится в сторону хоть на дюйм, пиши пропало. Раз, и готово. Твоя левая тебя больше не прикрывает, и тут тебе не миновать нокаута, могу чем угодно поклясться.

— Я умею за себя постоять, не пугай! Вот окажусь в нокауте хоть раз, тогда и выговаривай!

Прищурившись, Принц зло посмотрел на Годфри; нос Принца был изуродован в давнем бою.

— Послушай, парень, Джуд не любит хвастунов! Ты пришел сюда учиться, и мне приказано тебя выучить! Мне платят за то, чтобы тебя выучить!.. Не нравится — катись на все четыре стороны, но, пока ты здесь, на ринге, будешь меня слушаться.

При следующей встрече Джуд Дэвис спросил Годфри:

— Что там у тебя за свары с Принцом?

— Пустяки. Нудит, как старуха. У меня свой стиль, а он хочет его переделать.

— Уж поверь, Годфри, у него есть чему поучиться. Когда ты ко мне пришел, ты говорил, что хочешь кое-чего добиться.

— Верно, и разве я вас хоть раз подвел?

— Нет, но об этом еще рано говорить. Гудфеллоу славится своим встречным, выигрывает им все бои. А ты своей манерой нападения ему подыгрываешь. Пэт не хочет, чтобы ты оказался на полу в первом же раунде.

— Пока еще никто не может похвалиться, что нокаутировал меня — ни в первом, ни в последнем.

— Всему свой черед. Ты слишком заносишься, мальчик. И ты не в форме. Не в той, что надо. Я наблюдал за тобой сегодня.

— Я на уровне. Не стоит волноваться.

— А я и не волнуюсь. Это тебе надо волноваться, если будешь пропускать советы мимо ушей.

— Ставлю пять фунтов, что покончу с Гудфеллоу еще до конца боя.

— Я не из тех, кто ставит на своих боксеров. Но многие не откажутся от такого пари. Не воображай, что ты любимец публики.

Двенадцатого ноября Энджелл сидел за ленчем с Фрэнсисом Хоуном.

— Я вчера уговорил Холлиса позвонить Восперу, — сказал Энджелл, — чтобы проверить, получил ли он бумаги. Он играл в гольф в Лозанне. Жена подтвердила, что бумаги у него. И только. Никаких объяснений и извинений.

— Эти бесконечные задержки выводят из себя, — сказал Хоун. — Он чертовски медлителен. Уж не замышляет ли он чего?

Энджелл отказался от масла.

— Не думаю. Воспер медлителен по натуре. Все затягивать — в манере аристократов. Не представляю, о чем еще надо раздумывать. На сделку в целом он согласился давным-давно.

— Если он и завтра не даст о себе знать, вам следует туда отправиться самому, дождаться, пока он подпишет соглашение, и забрать его.

— Невозможно. Раз переговоры начались, я могу связаться с ним только через его стряпчего, обращаться к нему прямо — неэтично.

Фрэнсис Хоун раздраженно взирал на рыбу в тарелке.

— Завтра открывается парламент. И тогда новость могут объявить с минуты на минуту. По моим подсчетам, наша прибыль в этом деле составит полмиллиона. Обидно, если все сведется к нулю.

— Никому не будет так обидно, как мне, — Энджелл отправил в рот кусок несдобренного маслом бифштекса. — Но обращаться непосредственно к клиенту, минуя его стряпчего, — это вопиющее нарушение норм поведения.

— Я не узнаю вас, Уилфред. Вы ничего не едите. Куда девался ваш цветущий вид?

— Я чувствую себя отлично, Фрэнсис. Никогда лучше не чувствовал. Но у меня лишний вес. Я просто сел на диету.

— Хотите угодить жене?

— Нет, самому себе.

Некоторое время они ели молча. Чисто выбритый, выхоленный до предела, худощаво-подтянутый Фрэнсис Хоун. Профиль, как на римских монетах.

— Можно лишь сожалеть.

— О чем?

— О том, что мы ставим под угрозу соглашение с Воспером ради какого-то незначительного соображения этики. Вы недальновидны, в чем вас никак нельзя было обвинить полгода назад.

— Печально, Фрэнсис, что у вас создалось впечатление, будто я могу когда-либо поступиться соображениями этики.

— Что вы, дорогой друг, вы меня не так поняли. Я просто пытаюсь указать вам на нечто, что, по моему мнению, свидетельствует о недостатке дальновидности с вашей стороны и, в свою очередь, приводит к чрезмерной скрупулезности.

— Я вас не понимаю.

— Куда уж яснее. Мы пытаемся протолкнуть выгодную сделку. С этой целью мы — давайте называть вещи своими именами — скрыли от лорда Воспера кое-какие сведения, располагая которыми, он почти наверняка отказался бы от сделки. Но мы тут вполне безупречны. С какой стороны ни посмотри. Он значительно выиграет от нее, хотя выиграл бы больше, если бы отказался. Но коли уж учитывать спорные вопросы этики, то следовало бы делать это пораньше, в самом начале, а не теперь, когда мы рискуем лишиться всего достигнутого!

— В общем вы, конечно, правы. Но… — Энджелл запнулся. — Одним словом, вы хотите сказать, никто никогда не догадается, что мы располагали фактами о болезни Флоры Воспер. А также фактами о планах предполагаемого строительства. А если кто и узнает, то стряпчий не обязан обнародовать факты, могущие повредить его делу. Но в таком случае все — точнее говоря, все в конторе Холлиса — будут знать, что я нарушил правила, обратившись сейчас непосредственно к лорду Восперу.

— Неужели вы столь дорожите мнением конторы «Холлис и Холлис»?

— Я дорожу своей репутацией стряпчего.

— Вы ее ставите выше той высокой прибыли, которой рискуете?

Энджелл нервным движением поправил свой ставший свободным жилет.

— Кое-что позволительно, Фрэнсис. А кое-что нет.

Хоун кивнул.

— Вы единственный человек, лично знакомый с Воспером, иначе я послал бы кого-нибудь другого. А если пошлю кого-то другого, вы согласитесь его сопровождать?

— С тем чтобы встретиться с Воспером?

— Необязательно. Если поедет Симон Порчугал, он может посетить его один, а вы останетесь в Женеве.

— Какова же тогда цель моей поездки?

— Порчугалу все известно о сделке, но если Воспер начнет колебаться по какому-то юридическому вопросу, Порчугал бессилен. Тогда он может сказать Восперу, что вы в Женеве, и прибегнуть к вашей помощи — дабы убедить Воспера, чтобы тот сделал это сам. Это успокоит вашу совесть?

— Нет. Видите ли, я все равно обязан сообщить Восперу, что ему следует проконсультироваться со своим стряпчим.

— Но если Порчугал поедет и у него возникнут какие-то юридические затруднения, он-то будет иметь право проконсультироваться с вами, раз вы окажетесь в Женеве?

— Без сомнения. Он может проконсультироваться со мной по любому вопросу, какому сочтет нужным.

— В таком случае поезжайте.

С минуту они созерцали друг друга, затем Энджелл взял еще один крекер и еще один ломтик сыра. Еда в малых количествах дарила особое наслаждение, что до некоторой степени компенсировало лишения, вызванные диетой.

— Когда?

— Завтра утром, если Холлис к тому времени ничего не получит.

— Я согласен ехать только в качестве юридического консультанта Симона Порчугала. Разговаривать с Воспером будет он сам.

— Я уговорю его поехать.

Энджелл высказал свое мнение и перечислил возможные последствия. Его не беспокоило, что по приезде в Женеву его строго профессиональная позиция может быть поколеблена. Но он знал, что сэр Фрэнсис Хоун надеется на некоторые уступки с его стороны, если возникнет необходимость.

Правда, всегда можно надеяться, что такая необходимость не возникнет.

— Вы надолго уезжаете? — спросила Перл.

— Если вылечу завтра днем, то наверняка вернусь в четверг вечером. Все зависит от того, когда я закончу дела.

— Это все те же дела, что в марте, когда мы познакомились?

— Нечто подобное, дорогая. Нечто подобное. Какая на вас красивая юбка.

— Вам нравится? А я боялась, она покажется вам слишком короткой.

— Пожалуй, действительно несколько коротковата.

— Вы позвоните, если не приедете в четверг?

— Из Швейцарии? Неоправданный расход. Вы не боитесь оставаться в доме одна?

— Господи, конечно, нет. В центре-то Лондона.

— В центре Лондона может быть куда опасней, чем в глухой провинции.

— Это всего на одну ночь. А как я узнаю, приедете ли вы в четверг?

— Пожалуй, я дам телеграмму. Если не получите телеграммы, ждите меня к ужину. У вас какие-то необыкновенно длинные чулки.

— Колготы.

— Похоже, что они нигде не кончаются.

— Нет, Уилфред, кончаются. Собрать чемодан?

— Да, пожалуйста. Одну пижаму и рубашку на смену. Я не поспею на аукцион у Кристи в четверг. Но я уже сделал заявку на Каналетто. Пять тысяч. Вы можете…

— Господи! А не слишком ли дорого? Я думала…

— Заявку я сделал от имени Фрэнсиса Хоуна сегодня по пути домой. Я собирался участвовать в аукционе по его поручению. Вы можете пойти, а потом расскажете, какие еще были заявки.

— Хорошо. У вас есть каталог?

— На моем столе. Старайтесь не смотреть в глаза аукционисту. Известны случаи, когда люди покупали вещи под влиянием минуты.

— Я тоже слышала, но не верила, что это правда.

Уилфред следил за каждым ее движением.

— Знаете, это будет первая ночь, которую мы проведем порознь.

— Вот как? Пожалуй. Но мы ведь совсем недавно женаты.

— Достаточно давно, чтобы сделать кое-какие выводы. Перл, вы не жалеете, что вышли за меня замуж?

Она вздрогнула.

— Почему я должна жалеть?

— Я порой задумываюсь. Ведь вы настолько моложе меня.

— А вы жалеете об этом?

Уилфред сдвинул назад волосы и промокнул платком лоб.

— Я не то хотел сказать. Конечно, не жалею. Семейная жизнь значительно расширила мое эстетическое восприятие. Чего я совсем не ожидал.

— Почему совсем не ожидали?

— Потому что много лет считал эстетическое восприятие понятием чисто духовным.

— Уж не хотите ли вы сказать, что за все эти годы ни разу не взглянули на женщину?

Временами ее прямолинейность коробила его.

— Отчего же, порой случалось. Но вы не ответили на мой вопрос.

— Какой вопрос?

— Я спросил, не жалеете ли вы, что вышли за меня замуж?

За две недели в нем произошла какая-то перемена. Он, казалось, стал менее настороженным, менее высокомерным, чуточку менее уверенным в себе. И это проявление самоуничижения тоже было не в его характере. Она подошла и положила руку ему на плечо.

— Как я могу жалеть? Как…

Он перебирал пальцами подол ее юбки.

— Приятная материя. Шелк? Совсем в этом не разбираюсь. Все равно очень красиво. Тот самолет…

— Какой самолет?

— Тот, на котором мы летели в Женеву в марте. Мы ему многим обязаны.

Она хотела отойти, но он обнял ее ногу повыше колена.

— Уилфред…

— Да?

— Мне надо собирать чемодан. Уилфред, вы так никогда и не сказали, отчего выбрали ночной рейс? Спешили?

— Спешил? Пожалуй, действительно спешил. На то были причины.

Она попыталась освободиться.

— Когда вы уезжаете?

— Во второй половине дня. Мне еще надо кое-куда позвонить. Возможно, не придется ехать.

— На аукционе буду покупать все подряд, — объявила Перл. — Приедете, и все стены будут завешаны новыми картинами.

Он не оценил шутки.

— Можете подновить позолоту на этом стуле. Ее надо освежить. Она совсем потускнела.

— Потускнеешь, когда тебе столько лет.

— К вам это не относится, Перл, вы очень молоды.

— Пойду уложу чемодан, — не слушая, отозвалась Перл. — Надо проверить, достаточно ли пижам. Хотите куплю пару новых, пока вы в отъезде?

— Не стоит. Четырех вполне достаточно. К тому же их надо шить на заказ. Обуздывайте свою расточительность, дорогая.

— А вы свои руки, Уилфред, — сказала Перл, хотя поняла, что сопротивление бесполезно.

По-прежнему ни слова от Воспера, и Энджелл вместе с Симоном Порчугалом поспешили на самолет, отлетающий в одиннадцать тридцать. Полет был ничем не примечателен, Симон погрузился в свои бумаги, а Энджелл без помех предался раздумьям.

Излишества прошлой ночи опять вызвали сердцебиение, и он подумывал, не следует ли вновь провериться у Матьюсона. Но перспектива оказаться во власти пытливых глаз и пальцев, связанные с этим расходы, расспросы, которые неизбежно за этим последуют и, несомненно, коснутся его супружеских отношений, нежелание признаться Матьюсону, что он воспользовался его советом в этом вопросе, а также, что он явно внял увещеваниям Матьюсона и сбавил в весе, — все вместе взятое раздражало Энджелла. Он, конечно, мог обратиться к своему врачу в системе здравоохранения, но тот был вечно перегружен и не мог уделить Энджеллу должного внимания.

Сегодня он чувствовал себя несколько подавленным. Головокружительное возбуждение прошлой ночи оказалось быстропроходящим. Перл вела себя равнодушно, холодно, словно выполняла долг. Он решил, что следует взять ее в руки, взяв прежде всего в руки самого себя. Чувство пресыщения, которое он испытывал в настоящую минуту, позволяло ему храбро взирать на длительный период полного воздержания, когда он не притронется к ней и пальцем, пока она сама не соскучится по его ласкам и не станет недоуменно, с немым удивлением поглядывать на него, как бы спрашивая: «В чем я провинилась?» И, кто знает, может, придет время, когда она вслух задаст ему этот вопрос, и тогда он ответит: «Ни в чем, дорогая, абсолютно ни в чем», но произнесет это таким тоном, что она не удержится от дальнейших расспросов. И тогда-то наступит долгожданный, неизбежный момент, когда он снизойдет до ласк, мысленное предвкушение сделает их еще более сладостными.

Ограничение в пище также вызывало подавленное настроение. Что может быть хуже голода? Несколько раз, когда у него начинались легкие колики, он было уже совсем решил отказаться от диеты. Он сознавал, что и тут подвергает испытанию свое великолепное здоровье. Прошлой ночью, когда он ушел от Перл, в пустоте темной спальни он особенно остро ощутил всю тщетность своих усилий, свое поражение, понял, что его брак сулил ему лишь полное одиночество и безнадежность.

Однако если рассматривать этот брак с разумной точки зрения, то он был успешным во всех отношениях. Потеря веса явно делала Уилфреда более привлекательным в глазах Перл и, что уже было проверено практикой, не столь неуклюжим в любви. Каждое утро во время бритья он тщательно изучал свое лицо, а трижды в неделю, во время омовений, свое тело, но пока не обнаружил появления пугающих морщин или обвисших складок кожи. Напротив, он чувствовал себя подтянутым, помолодевшим. Помолодевшим для брачной жизни. Помолодевшим в обществе молодой женщины.

В Женеву они поспели как раз к обеду, и после легкой закуски Симон, не считаясь с расходами, взял такси, чтобы добраться до виллы Воспера. Они остановились в гостинице на берегу озера, и поскольку Энджеллу нечем было заняться и он чувствовал себя усталым, то благоразумно решил использовать это время для отдыха. И прилег на кровать. Он не привык спать после обеда, и, возможно, это явилось причиной несвязных снов. Во сне он увидел леди Воспер. Энджелл очутился в ее спальне, где леди Воспер в неестественно прямой позе сидела на кровати, ее окончательно поседевшие черные волосы были растрепаны, взгляд покрасневших глаз неподвижен, лицо приобрело серо-желтый оттенок и покрылось розовыми пятнами, словно от укусов насекомых. Она неотрывно смотрела на него, но он заметил, что покрывало, которое сначала показалось ему серым, в действительности посерело от множества пауков, кишевших на нем. Она что-то говорила, шептала, пыталась закричать и не могла, пыталась что-то ему сказать. «Я не слышу, — отвечал он. — Они слишком шумят, я не слышу!» И тогда она вдруг умолкла и улыбнулась. Но это была страшная улыбка, потому что пауки плотной массой облепили беззубую дыру. «Нет, нет, я не могу! Я не слышу! Не слышу!» — повторял он. Она знаком подозвала его подойти ближе. Упираясь, словно влекомый чужой силой, он начал приближаться к леди Воспер, к паукам, к кровати, ко всей этой страшной заразе.

Стук в дверь, показавшийся сначала продолжением болезненного кошмара, вернул Энджелла в гостиничный номер, и он с облегчением увидел по-больничному чистую комнату, кровать с медной спинкой и кружевные, подхваченные шнурами занавески на окнах, а за окном свет угасающего ноябрьского дня и, наконец, когда, сделав над собой усилие, он поднялся и отворил дверь, — Симона Порчугала.

Симон Порчугал улыбался.

— Вот. Я их получил. Безо всякого труда.

— Что? Что вы получили?

— Соглашение о пользовании землей и подписанный договор. Я тут же поспешил обратно.

Энджелл завязал пояс халата.

— Извините. Я, кажется, уснул. Который час? Как вы так быстро обернулись?

Порчугал бросил бумаги на стол.

— Воспер подписал договор неделю назад в присутствии необходимых свидетелей. Он утверждает, что хотел отослать его почтой, но так и не собрался. Я схватил бумаги и был таков.

Энджелл нашарил на столе очки, надел их и взял в руки документы.

— Да. Да. Все в порядке. Прекрасно. — Но тут он вспомнил о букве закона. — Послушайте, дружище, мы не имеем права держать их у себя! Их необходимо сразу отослать Холлису. Непонятно, отчего Воспер подписал их и не отправил.

— Я с ним раньше никогда не встречался. Он странный тип. Фрэнсис известил его о моем приезде телеграммой. Как только я представился, все пошло как по маслу. Он, видимо, принадлежит к тем людям, которые боятся сделать последний решающий шаг. К тому же он слыхал, что Флора Воспер больна. Уже вручив мне договор, он хитро посмотрел на меня и сказал: «Кто знает, может, вы и не прогадали».

Энджелл снял очки и, прищурившись, посмотрел на отражавшиеся в озере вечерние огни.

— Нет, мы не можем оставить у себя эти документы.

— Что вы хотите сказать? Почему?

— Их необходимо передать его стряпчим, а те, в свою очередь, известят нас об их получении, и тогда мы должны лично представить им в обмен точную копию этого договора, но подписанную нашей компанией и одновременно произвести выплату обусловленной суммы.

— Что ж, это можно сделать по возвращении в Лондон. Прихватите их с собой, когда пойдете к Холлису, и совершите весь необходимый ритуал.

— Понимаете, это грубое нарушение правил. Послушайте, а что, если их отправить немедленно, как если бы их послал сам Воспер.

— Не ручаюсь, понравится ли это Фрэнсису, если вы выпустите бумаги из рук! К тому же они могут задержаться в пути.

— Вы сказали Восперу, что я приехал с вами?

— Нет. Не было необходимости.

— Отлично. Это только к лучшему. Наша поездка, Симон, увенчалась полным успехом. — Энджелл стряхивал с себя остатки сна. Его ум, изощренный в юридической казуистике, со всех сторон изучал ситуацию. — Где сейчас Фрэнсис? Ему, пожалуй, надо позвонить.

— Его нет в Лондоне. Он на заседании директоров в Вулвер-Хемптоне.

— Когда он должен вернуться?

— Кажется, завтра вечером.

— Что касается обмена договорами, то тут придется идти на компромисс, иного выхода нет. Сделаем так: я не имею к этим документам никакого отношения. Никакого. Я их даже не видел. Вы сами отвезете их в Лондон и отправите по почте. Абсолютно никакой задержки, и Холлис подумает, что Воспер прислал их с кем-нибудь из друзей.

Порчугал вздохнул.

— Самое главное, бумаги у нас в руках. Дело улажено. Вы морочите себе голову из-за пустяков, но это ваша забота. Могу ли я временно оставить у вас бумаги?

— Разумеется. Но зачем?

— С официальными обязанностями покончено, и теперь мне хотелось бы навестить одного своего друга. Возможно, я останусь у него ужинать. Вам не скучно будет одному?

— Ну что вы.

— Я зарезервирую места на завтрашний самолет. А на следующей неделе отметим событие, пообедаем в ресторане.

— Непременно.

— Я пошел, мне еще надо позвонить.

После его ухода Энджелл сел за стол и внимательно прочитал соглашение и договор о продаже, подвергнув их критической оценке. И пришел к выводу, что они с Монтегю достойны всяческой похвалы.

Он уложил документы в конверт, а конверт спрятал в портфель. Оставшись в одиночестве, он решил уступить своим плотским слабостям и самому потихоньку отпраздновать событие: успешное завершение затянувшегося дела с Воспером. Он слишком долго постился, и настоящий ужин ему не повредит. Энджелл вспомнил о ресторане, где как-то обедал два года назад. Там подавали совершенно восхитительное суфле с сыром. Затем дораду под соусом меньер. Бифштекс — его можно было резать рыбным ножом. А картофель во фритюре оказался просто божественным.

Он направился в ванную и открыл краны. Впереди уйма времени… Но тут его вдруг осенило, и он закрыл воду. Времени до ужина было и впрямь достаточно. Можно даже поспеть на обратный самолет. Если он вылетит в девять, то будет дома задолго до полуночи. А это значит, что он сможет прекрасно выспаться в собственной постели и с самого утра заняться делами. Кроме того, если ему удастся побороть сомнения этического порядка, он может отправить со специальным посыльным документы конторе «Холлис и Холлис». До этого сделка считается недействительной. Откуда кому знать, кто прислал посыльного? Его мог, например, прислать Симон Порчугал. Его мог прислать кто угодно. Любой из друзей лорда Воспера. Никто в жизни не догадается, что это он, Энджелл, зачем-то летал в Швейцарию.

Идея казалась привлекательной еще по одному соображению. Они прилетели сегодня днем первым классом за счет компании «Земельные капиталовложения». Если же он полетит туристским классом, да еще ночью, то получит значительную скидку, которую положит себе в карман. Возможно, целых десять фунтов.

Какое-то мгновение он сожалел о картофеле во фритюре, а затем вышел из ванной и принялся сочинять записку Симону.

Глава 2

Он получил билет на самолет, который вылетел точно, минута в минуту, туман не помешал посадке в Лондонском аэропорту. Не поддавшись уговорам таксиста, Энджелл поехал автобусом и около двенадцати получил чемодан на аэровокзале. Тут ему все-таки пришлось взять такси, доставившее его домой, на Кадоган-Мьюз. Дав шоферу шесть пенсов на чай, Энджелл вынул ключ и отпер дверь.

К одиннадцати Перл обычно уже спала, и совсем не к чему будить ее, чтобы сообщить о своем приезде. Он представил себе ее изумление, когда она утром зайдет к нему в спальню. Его раздражение против нее почти улеглось, и он даже предвкушал утреннюю встречу. Но его беспокоили важные бумаги, лежавшие в портфеле. Жаль, что он взял их с собой, к ним не следовало даже прикасаться. Однако случай исключительный, и это до некоторой степени оправдывает нарушение правил. Завтра он от них избавится. Завтра бумаги будут у Холлиса.

К тому же завтра утром он, как условлено, отправится к Кристи и сам даст заявку на Каналетто. Он вновь ощутил всю прелесть жизни в своем теплом и уютном доме, на цыпочках прошел в гостиную и зажег свет. Прекрасные, принадлежавшие ему вещи обступили его со всех сторон. Недавно он перевесил картины — безошибочный способ открыть в них новые достоинства — и принялся разглядывать их одну за другой. А теперь он сможет прибавить к ним еще и новые. Новые, купленные на прибыль от сделки с Воспером. Он не чувствовал усталости — было всего половина первого, послеобеденный сон его освежил. Снова мелькнула мысль, какое это чудо, современный реактивный самолет, вмиг перенесший его из Швейцарии в Лондон.

Его, как обычно, мучил голод. В Женеве он поужинал в гостинице — за счет компании «Земельные капиталовложения» — и съел бутерброды в самолете. Но при теперешней ограниченной диете этого было явно недостаточно. Он вспомнил, что вчера вечером ел дома хороший сыр, — ломтик горгонзолы на тонком, смазанном маслом горячем тосте был бы сейчас весьма кстати. И к этому бутылка прохладного, но не холодного пива. И последний номер «Знатока», который он еще не перелистывал. Что может быть приятнее подобного потворства слабостям? Нет, он искренне рад, что вернулся домой. Он включил электрический камин, надел домашние туфли и прошел на кухню. Надо думать, Перл не положила сыр в холодильник. Теперь-то она не допустит подобной ошибки. Холодильник, как он любил повторять, был одним из зол цивилизации. Холодильник мог почти бесконечно сохранять припасы и тем самым еще больше развращал ленивых хозяек; сохраняя продукты, он одновременно лишал их питательности и вкуса.

Он не сразу заметил куртку. Из коричневой кожи на «молнии» и с двумя карманами, тоже на «молнии». Куртка была короткой, небольшого размера, и сначала он принял ее за какой-то передник. Затем решил, что это старое платье Перл, которого он раньше не видел. Затем пришел к выводу, что ошибается.

Он взял куртку в руки, у нее был чужой запах. Она пахла чем-то мужским, неопределенным — сигаретами, пивом, бензином, ментолом или чем-то подобным. Ни одним запахом, а целой смесью. Энджелл почувствовал, что у него сводит желудок, но не от голода. Он уронил куртку на стул и обвел взглядом кухню. Ничего больше.

В раковине два стакана, ножи, вилки, тарелки, слишком много тарелок. Отчего она их не помыла? Сыр действительно лежал на мраморной доске, прикрытый салфеткой. Он вернулся к куртке и открыл карманы. В первом он обнаружил грязный платок, маленький кусок бинта, две спички и пачку жевательной резинки. Во втором лежали две булавки и мятый конверт с какими-то денежными расчетами на обороте. Конверт оказался пуст, но со штампом «Белл и Кроулон, рецепт». На конверте было написано: «Для леди Воспер».

Он вернулся к сыру, отрезал себе кусок и съел его с крекером. Его тут же затошнило. Открыл бутылку пива и выпил половину. Затем снова прошел в гостиную, пододвинул кресло к огню, сел и развернул журнал. Через десять минут, не прочтя ни строчки, он аккуратно положил журнал на книжную полку, выключил сначала камин, а затем свет и на цыпочках направился в спальню.

В спальне на кровати он нашел свернутую пижаму, которую переменил в воскресенье, а рядом на ночном столике книгу «Мемуары торговца произведениями искусства», которую читал, а в ней вместо закладки — счет партии в бридж, где он выиграл «большой шлем» в бубнах. Над кроватью висела картина, перекочевавшая снизу, из гостиной. Рядом с картиной…

Он подошел к зеркалу, ослабил галстук, но не развязал его. Дверь, ведущая в спальню Перл, была закрыта. Тут не было ничего подозрительного, обычно они спали, притворив дверь. Но, когда он включал лампу, ему показалось, что из-под двери Перл виднеется полоска света. Теперь, со включенной лампой, он сомневался, не померещилось ли ему.

Он вынул связку ключей, подошел к сейфу, открыл его и спрятал внутрь портфель с бумагами Воспера. Какой-то предмет в глубине сейфа привлек его внимание, но он не стал всматриваться, закрыл сейф, запер его и ключ оставил в замке. Сел на кровать, сбросил с ног домашние туфли. И тут у него началось сильное сердцебиение, куда более неприятное, чем после любовных излишеств с Перл. Он медленно откинулся на подушки, нащупал рукой выключатель, погасил лампу. Прошло с минуту, прежде чем глаза его привыкли к темноте, и он удостоверился, что в комнате Перл действительно горит свет. Это не свет, проникающий с улицы через незадернутые занавески. Возможно, она читает в кровати или заснула, позабыв выключить лампу.

Он поднялся и сделал шаг к ее двери. И тут же до мельчайших подробностей припомнил сегодняшний послеобеденный сон, когда ему пригрезилось, что он у Флоры Воспер. Им овладело то же упрямое нежелание сделать хотя бы шаг и то же чувство безысходной обреченности, толкавшее его вперед.

Дрожь в руках была так сильна, что он удивился бесшумности, с какой повернул ручку. И толкнул дверь.

Перл действительно заснула, но не забыла потушить свет. Она заснула, забыв выключить электрический камин, и мягкий розовый сумрак заполнил комнату. Пусть недостаточно яркий, но позволяющий без труда разглядеть все детали. Пряди светлых волос разметались по подушке и перемешались с черными волосами молодого мужчины, спавшего рядом. Одна ее рука была откинута в сторону, а груди почти обнажены. Мужчина лежал, повернувшись к ней лицом, и можно было догадаться, что его рука лежит на ее теле. Их дыхание было едва слышным. Они уснули, явно усталые после любви.

Энджелл не в силах был сдвинуться с места, ему казалось, что он останется тут до их пробуждения, обратившись в некий сталагмит ужаса, ненависти и страшного потрясения. Но по прошествии нескольких минут, показавшихся ему вечностью, он попятился назад, затворил за собой дверь и осторожно отпустил ручку.

В его спальне было темно, но слабый свет проникал снаружи, и он беспрепятственно добрался до туалетного столика. Там он зажег лампу и в зеркале увидел отражение тучного, растрепанного пожилого человека с посеревшим лицом, в котором он с трудом признал самого себя. Он попытался сдерживать дыхание, опасаясь разбудить спящих в соседней комнате. Опустившись на стул, он обхватил голову руками.

Так он просидел еще какое-то время; шум заводимого мотора нарушил тишину улицы, потом он услыхал, как машина тронулась, и вскоре звук замер вдали. Энджелл встал, подошел к сейфу, открыл его — у него по-прежнему дрожали руки. Он вытащил тот предмет, который заметил в первый раз, — Смит и Вессон сорок пятого калибра, найденный им в Мерса-Матрух более четверти века назад. Тогда же он нашел и две пачки патронов в серой фабричной бумажной упаковке, которые тоже сохранил. Дрожащими пальцами он разорвал один из пакетов, открыл барабан и вложил в гнезда шесть патронов. Затем вытащил из дула кусок промасленной тряпки и поставил револьвер на предохранитель.

И тут он увидел свое отражение в другом зеркале — прекрасном зеркале наполеоновской эпохи в замысловатой раме, украшенной наверху позолоченными орлами. Он увидел себя и понял, что все его действия были никак не согласованы с реальностью. Своего рода безнадежной попыткой сохранить хотя бы остатки достоинства, как происходит с человеком, разбившим драгоценную вазу, который берется собирать осколки, теша себя иллюзией, будто расколотую вещь можно склеить. Ведь он-то наверняка знал, что ему не хватит мужества направить револьвер — даже если он и не заржавел — ни против них, ни против себя. Уж во всяком случае — против себя. Помимо разъедающей горечи измены, главное, что он испытывал в данный момент, был страх, страх, что Годфри проснется и обнаружит его присутствие. Он знал, что профессиональный боксер Годфри, с голыми руками, был во сто раз опаснее его, Энджелла, размахивающего старым револьвером.

Кроме того, полученное им воспитание не позволяло сделать опрометчивый шаг и оправдывало его малодушие. Прежде всего необходимо время, нужно все обдумать, взвесить последствия обнаруженного и решить, какие дальше предпринять шаги.

Он осторожно завернул револьвер в тряпку и спрятал назад в сейф, вытащил оттуда портфель, запер сейф и положил ключи в карман. Затем оглядел комнату. Никаких следов его пребывания, за исключением домашних туфель у кровати. Он поднял их и на цыпочках направился к двери, выключил свет и осторожно спустился по лестнице. Внизу он взял чемодан, пальто и бесшумно покинул дом.

Он провел ночь в гостинице Кадоган. Примерно около пяти заснул беспокойным сном, но к восьми уже бодрствовал. Он позвонил, чтобы ему подали завтрак и газету, но обнаружил, что читать не может. Он съел завтрак — яичницу из двух яиц с четырьмя кусочками бекона, четыре тоста с апельсиновым вареньем и кофе со сливками. Временами все его огромное тело сотрясалось от приступов бешеного гнева, но всякий раз дело оканчивалось ничем; он был горой, не способной родить даже мышь. Даже плакать он не мог. Слезы, как кровопускание, могли бы облегчить его страдания, но их не было.

Несколько раз он садился на постели и проклинал: проклинал Перл и ее прекрасное греховное тело и страстно молил, чтобы оно сгнило, как сгнило тело Анны. Иногда он посылал проклятия и в адрес Маленького Божка. Ему казалось, что он стал жертвой обширного заговора. Перл и Годфри определенно знали друг друга и раньше; возможно, они даже между собой решили, что Перл должна согласиться на брак с ним, чтобы его ограбить. Нечего сомневаться, что большая часть тех пяти тысяч уже перекочевала в карманы Годфри. Нечего сомневаться, что за ними последуют и драгоценности, которые его вынудили купить, если только они сумеют овладеть ими. Нечего сомневаться и в том, что Перл надеялась обвести его вокруг пальца и выудить у него в конце концов крупные суммы денег. Не вернись он внезапно из Швейцарии, этот чудовищный заговор зрел бы годами. Возможно, в нем участвовал даже ее жадный, ненасытный отец.

Как было бы прекрасно, если бы вчера у него хватило мужества осуществить свои намерения и застрелить их обоих на ложе разврата. «Crime Passionnel» — «преступление в состоянии невменяемости». Видный стряпчий совершает убийство, защищая свою честь. Во Франции он мог рассчитывать на сочувствие, но английский судья рассмотрит дело без эмоций и снисхождения. И, несмотря на смягчающие вину обстоятельства, ему, Уилфреду Энджеллу, бакалавру юридических наук Лондонского университета, возможно, придется провести в тюрьме целые годы. Лучше уж воздержаться. Лучше действовать не торопясь. Лучше проявить осмотрительность. (Не стоит забывать также, что у него нет разрешения на оружие. Он не мог расстаться с револьвером, этим воспоминанием о прежней, героической жизни. Но заставить себя потратиться и получить разрешение он также не мог.)

Медленно, неуверенно, словно человек, оправляющийся после тяжелой болезни, он встал, умылся и побрился. Случись это предательство четыре месяца назад, оно не причинило бы ему такой сильной боли. Но в августе он допустил серьезнейшую ошибку, полюбив свою жену. Это было не просто оскорбленное самолюбие: это был нож в спину.

Он оделся, сложил чемодан, спустился вниз и уплатил по счету. Сегодня днем ему, наконец, придется возвратиться домой, и он не знал, сумеет ли спрятать от Перл свою боль, да и стоит ли вообще ее прятать. Гнев клокотал в нем, словно лава в извергающемся вулкане. Пусть он не смеет бросить вызов Годфри Брауну, но он может бросить вызов ей, может ударить ее, избить, исхлестать ремнем ее обнаженное тело.

Но гнев сменился глубокой горечью, и он понял, что, соверши он любой из тех поступков, она от него уйдет и никогда не вернется. А при всей ненависти к ней, он вовсе не хотел предоставлять ей свободу. Если уж мстить, то женщине, которая остается в его власти. Поэтому развод тоже не был желательным выходом. Развод недостаточно наказывал ее. А его бы заклеймили как рогоносца. Знакомые станут посмеиваться между собой и говорить: «Бедняжка Уилфред, чего же он ожидал?»

Он вызвал посыльного и, когда тот пришел, передал ему договор и соглашения для немедленной доставки в контору «Холлис и Холлис». Затем оставил чемодан в гостинице и направился через Кадоган-сквер к Гайд-Парк Корнер. Прежде всего следует как-то распланировать день. Симон Порчугал вернется домой около четырех. Может, ему тоже следует возвратиться домой: если Перл достаточно пришла в себя после ночного прелюбодейства, она сейчас у Кристи и следит за ходом аукциона. Но он не осмеливался рисковать. Он боялся встретиться с нею, пока не решил, как ему поступить.

Он дошел до Гайд-Парк Корнер и оттуда до Грин-Парка.

День для ноября выдался мягкий, теплый, с проблесками солнца. Сморщенные побуревшие листья шуршали у него под ногами. Шелли называл осенние листья «пестрым вихрем всех оттенков гнили»… Но это люди были гнилью, отвратительно похотливые, безмерно развратные, ничтожная чернь, низкая и отталкивающе-лживая в своей подлости. Картины, одна ужаснее другой, мелькали у него перед глазами: ловкий, пронырливый Годфри Браун, почти карлик, сжимающий в объятиях прекрасное, белое, величавое тело Перл. Огромный червь, паук. Гигантский серый паук. В том сне было поистине нечто пророческое.

Он присел на скамейку. На другом конце нянька следила за двумя мальчуганами. А те с пронзительными криками носились взад-вперед. Издалека доносился неясный шум города. «Но я сражен…», я «пойман и в плену…»

Просидев с час, он совсем промерз, поднялся и по Брук-стрит дошел до Клэриджа, где в парикмахерской постригся и сделал маникюр. Но страдальческое лицо, отражавшееся в зеркале, никак не способствовало поднятию его духа, а нежные пальцы маникюрши, массировавшие и втиравшие крем в его руки, невыносимо напоминали Перл.

Потом он отправился в клуб, до обеда было далеко, и комнаты пустовали. Бар был открыт, и он заказал себе порцию чистого виски, а затем в библиотеке стал читать газеты. Бесконечно долго рассматривал альбом репродукций картин, поступающих на аукцион нью-йоркской фирмы «Парк-Бернет». Смотрел, но ничего не видел.

Время шло, и после трезвого размышления он счел свои прежние заключения ошибочными. Существование первоначального заговора казалось маловероятным. Несмотря на весьма ограниченный личный опыт по части женской анатомии, он знал, что Перл не обманула его, сказав, что он был у нее первым мужчиной. Больше того, он точно знал, что она оставалась «virgo intacta»[20] и после первых трех-четырех его попыток. Они оба были новичками, в равной мере неискушенными в любви.

Возможно, существовал менее широкий заговор, и Годфри согласился на их брак в целях дальнейшей выгоды, но если отбросить в сторону ревность, то эта теория тоже не выдерживала критики. Первоначальное отношение Перл к Годфри говорило о ее явной к нему неприязни. Возможно, напускной, но если между ними существовал сговор, то с какой стати ей было признаваться в их прежнем знакомстве?

Нет, все наводило на мысль о том, что этот низкий и вульгарный обман был недавнего происхождения, и все — или почти все — говорило за то, что виноват был Годфри, а не Перл. Энджелл даже решил, что знает, с каких пор это началось — совсем недавно, с тех пор, как Перл к нему переменилась.

Прозвучал обеденный гонг, и он поспешил в столовую, опередив всех остальных. Не чувствуя себя расположенным к беседе, он попросил отдельный столик и занялся изучением меню. Подошла официантка. Он не удостоил ее взглядом, а продолжал раздраженно созерцать карту. Бульон, палтус «кольбери», свежее яблоко, стакан белого вина. Вот все, что он мог себе позволить.

Но почему? Почему? Какое это теперь имеет значение?

— Есть свежие устрицы, сэр, — с надеждой начала официантка. — И авокадо неплох. И филе. Или, если хотите…

— Устрицы, — сказал Энджелл. — Да, подайте мне устриц. Для начала дюжины две.

— Две дюжины, сэр? Хорошо, сэр.

— А к ним бутылку «Пулиньи Монтраше». Шестьдесят четвертого года.

Принесли устрицы, и он стал неторопливо поглощать их, наблюдая, как члены клуба постепенно заполняют столовую и рассаживаются вокруг больших столов. С многими из них он был знаком, но, когда они проходили мимо, он смотрел в сторону. Устрицы оказались отличные. Вино могло быть чуточку похолоднее. Подошла официантка убрать пустую тарелку.

— Еще две дюжины, — заказал он.

— Еще две дюжины, сэр?

— Да. Разве это еда?

— Вы правы, сэр. Я сейчас принесу.

Виноват во всем Годфри. Теперь все встало на свои места. Ну и типчик: изворотливый, вкрадчивый, сексуальный, с его прекрасными волосами и гладкой смуглой кожей, привлекательный, несмотря на его наглую, вульгарную улыбку и откровенное нахальство, одним словом, обладающий всеми теми качествами, которые могут пробудить самые низменные инстинкты у такой заурядной, плохо воспитанной и неразборчивой женщины, как Перл. Даже у такой, видавшей виды, как Флора Воспер; но та, возможно, просто пресытившаяся увядающая куртизанка, жаждущая острых ощущений. Кто знает, может, Перл сначала пыталась сопротивляться. Кто знает, может, в ней и теплилась искра верности.

Он доедал последние устрицы, когда некто по имени Чипстед сел за его стол.

— Здравствуйте, Уилфред, не возражаете? Вы показались мне очень одиноким.

— Неужели? — Энджелл посмотрел на него неприязненным взглядом. — Я совсем не чувствую себя одиноким.

Чипстед был бухгалтером, неплохо нажившимся на слиянии некоторых фирм и компаний и теперь проводившим больше времени в клубе, чем у себя в конторе. Он воображал себя коллекционером произведений искусства и знатоком вин, но Уилфред был низкого мнения о нем.

— Значит, вы сегодня купили Каналетто. Наверное, торжествуете победу? Как устрицы? Хорошие?

— Весьма. Официантка!

— Слушаю вас, сэр.

— Что же вы меня бросили! Пожалуйста, четыре котлеты, хорошо поджаренных, а к ним три печеные картофелины в мундире и цветную капусту. Двойную порцию цветной капусты. А пока все это готовится, принесите-ка мне еще дюжину устриц. И пришлите официантку, чтобы заказать вино.

— Да, сэр.

Когда официантка записала и заказ Чипстеда, тот сказал:

— Наверное, цену занизили, потому что сомневались, подлинник ли это.

— Что?

— Я говорю о Каналетто. Насколько я понимаю, вы приняли его за подлинник?

— Именно так.

— Что ж, мое мнение таково, что вы заплатили серединка на половинку. Если это подлинник, то вы здорово выиграли. Если копия, пусть даже современная, вы переплатили в три раза больше.

Энджелл докончил бутылку «Пулиньи» и заказал бутылку «Шеваль Блан» 1961 года. Она стоила чудовищно дорого, но какое это имело значение?

— Насколько я понимаю, рынок в настоящий момент наводнен подделками, — продолжал Чипстед и, когда Энджелл не ответил, повторил: — Этот Каналетто не подделка.

— Согласен. По крайней мере, не откровенная подделка. Я говорю об откровенных подделках. Обо всех этих Пикассо, Шагалах и прочем. Прямо страшно что-нибудь покупать.

Энджелл отправил в рот шестидесятую по счету устрицу, а вскоре появились и заказанные котлеты.

— Просто удивительно, — продолжал Чипстед, — сколько в наши дни приходится платить за всякий старый хлам, если он настоящий. Когда в тридцатые годы скончалась моя бабушка, после нее осталась куча всяких посредственных картин викторианского периода, по меньшей мере, штук тридцать, и мы их оптом продали торговцу. Сомневаюсь в том, что мы выручали за каждую больше чем по пятерке.

Энджелл разрезал пополам картофелины, положил внутрь масло, посолил и поперчил. Пар обжигал ему пальцы. Винить нужно одного Годфри. Стоит лишь проследить, как изменилась его манера держаться. Сначала покорный, вежливый, услужливый, затем постепенная перемена, насмешливый, дерзкий блеск в глазах, никакого «да, сэр», «нет, сэр», визиты в его отсутствие; затем, когда Энджелл позвонил ему в последний раз, пренебрежение, почти наглость в голосе. Почти наглость и торжество. Торжество, которое невозможно стерпеть.

— Мы выручили за каждую не больше чем по пятерке, одни рамы, наверное, стоили дороже. А в наше время, хотя вряд ли кто из тех художников стал известным, но, думаю, на аукционе каждая из них пошла бы, по крайней мере, за сто, а то и за двести гиней. Вот так-то.

Энджелл рыгнул, прикрывшись рукой, и снова принялся за еду. Он чувствовал себя несчастным, обиженным, терзаемым ревностью и бешенством; он мысленно рисовал себе грубо непристойные сцены, подобные тем открыткам, что из-под полы продают на Монмартре; эти сцены преследовали его и не давали ни минуты покоя; однако процесс еды и питья в какой-то степени смягчил ужасную игру воображения. Каждый новый глоток делал его менее восприимчивым к страданию, словно компресс, утишающий боль. Голод и пустота в желудке, постоянно ощущаемые им в последнее время, еще усиливали это чувство умиротворения. Каждый глоток вина углублял наркоз.

В клубе готовили великолепный хлебный пудинг, сочный, нежный, с обилием изюма, и после котлет он заказал порцию пудинга. И по мере того как жилет становился теснее и процесс насыщения приближался к концу, он ощущал, как исчезает враждебность к навязчивому, назойливому человеку, сидящему напротив, который вот уже минут десять как погрузился в испуганное молчание. Энджелл понемногу заговорил сам, и они вместе встали из-за стола и вместе провели время внизу за кофе, брэнди и сигарами. Когда они распрощались, было уже 3.30, и, хотя Энджелл по-прежнему был очень несчастлив, он был менее несчастлив, чем прежде. Он был сердит, и ему хотелось спать. У клуба стояло такси, он его подозвал и через несколько минут уже расплачивался у дверей своего дома.

— Кто там? — крикнула Перл из кухни, когда он вошел. — Это вы, Уилфред? Все благополучно?

— Да, спасибо. Все благополучно.

Она вышла навстречу, спокойная, красивая и абсолютно не изменившаяся. Положила ему руки на плечи и поцеловала в щеку. Мягкие губы. Запах духов. Лживые губы. Низкая обманщица.

— А ну-ка угадайте!

— Что?

— Он ваш!

— Кто — Каналетто?

— Да. Он достался вам за четыре тысячи сто гиней. Это ведь куда меньше той суммы, что вы готовы были заплатить?

— Той, что готов был заплатить сэр Фрэнсис.

— Все закончилось очень быстро. Я еще могла уследить за торгами. И вдруг тишина, и аукционист ударил молоточком и объявил: «Продана за четыре тысячи сто гиней мистеру Энджеллу». Вот и все.

— Прекрасно.

— Вы хорошо съездили? Успешно?

— Весьма успешно, спасибо.

— На этот раз обошлось без тумана? И вас не отправили в Цюрих?

— Нет, не отправили. — Энджелл поднес руку ко рту и икнул.

Теперь при встрече, ни он, ни она не показывали своего смущения. Хранимая каждым тайна не отражалась на их лицах. Маску было носить не труднее, чем новое платье.

— Вы выглядите усталым, Уилфред.

— Я действительно немного устал. На новом месте плохо спится.

— Вы пойдете в контору? Или хотите, я приготовлю чай?

— Я поел. В самолете поел. — Он снял шляпу и пальто. — Мне, пожалуй, следует отдохнуть.

— Несомненно, — согласилась она. — Похоже, что вам надо отдохнуть. Даже обязательно.

Флора Воспер спросила:

— Ты купил себе новый халат?

— Угу, — ответил Годфри. — Такой, как вы мне посоветовали. С именем и всем прочим.

— Ну и халат был на тебе в Альберт-Холле! Слишком яркий, кричащий.

— Тот вы мне тоже купили.

— Чепуха. Наверное, ты сам купил на мои деньги.

— Наверное. Во всяком случае, этот классом повыше. Пожалуй, мне пора идти.

— Проклятая жизнь. Я болею и, наверное, так и не увижу своего малыша на ринге.

— Будь вы здоровы, леди В., все равно вам этого не видать. Я же вам говорил. Это только для петушков.

— Что ж, мне остается телевизор. Почему, дьявол их побери, они не показывают матч по телевидению? Ты собрал свои вещи?

— Сумка уже в прихожей. Кажется, я ничего не забыл. Полотенца, бандаж, тренировочный шлем, тапочки для душа. У меня всего одна капа, но мне больше и не требуется.

— Хочешь, возьми у меня одеколон. Фредди Тисдейл прислал мне громадную бутыль, когда я была в клинике. Не знаю, зачем, я никогда им не пользуюсь.

— Спасибо, у меня есть.

— Возьми брэнда.

— Нет, оно мне никогда не требуется.

— Твой противник тяжелее тебя, Годфри?

Годфри вздохнул, но терпеливо объяснил:

— На три фунта на контрольном взвешивании, только и всего. Но для него это не козырь, я же вам говорил, ему придется их согнать, чтобы войти в норму. У меня: восемь стоунов и десять фунтов, это куда лучше. Не о чем беспокоиться. Ну, мне пора.

— Какой он, этот Гудфеллоу? Ты его видел?

— Мельком. Ничего особенного. Выше меня. Короткие волосы. Маленькие глаза. Не слишком ладно скроен. Неплохая мускулатура.

— В газете пишут, что он не знал ни одного поражения.

— Что ж, когда-нибудь узнает. К тому же он провел всего десять профессиональных боев.

— Смотри, как бы он не попортил твою красивую мордашку. Обидно будет, особенно теперь. Мне, наверное, уже не долго ею любоваться.

— Бросьте эти разговоры, слышите. А то еще накаркаете беду перед боем.

— Значит, со мной тебе одна беда?

— А вы как думали? Поэтому я за вас и держусь.

— Поцелуй меня на прощанье.

— Будь у меня время, я бы этим не ограничился.

Он поцеловал ее. Она на секунду задержала его лицо.

— От меня пахнет?

— Чем? Что еще за выдумки?

— От больных часто пахнет. В старые времена врачи определяли таким образом болезнь. Ты мне скажешь, если от меня начнет пахнуть?

Он высвободился из ее рук.

— Кошмарная старушенция, — сказал он. — Сил нет. Ложитесь и лежите спокойно. Думайте о Маленьком Божке, который там, на ринге, защищает свою жизнь и честь.

— Одним словом, Гудфеллоу, — не жди пощады.

Он усмехнулся и похлопал ее по щеке.

— Точно. Вы попали в самую точку, ваше высочество. А теперь пока.

Он поймал такси и вскоре был на Пикадилли. Не приходилось и сравнивать этот бой со встречами в Бетнал-Грин или даже в Альберт-Холле. Толстые пушистые ковры от стены до стены, разодетые важные официанты, запах кушаний и сигар, звон посуды, непривычная для бокса роскошная обстановка; оглядываясь по сторонам, Годфри прошел на четвертый этаж: повсюду висели люстры, даже в раздевалках. Дело тут явно было поставлено на широкую ногу, вся эта вшивая публика выряжалась, как на бал, и принималась за шикарный обед с вином и прочим; а затем, когда они нажирались, все шли в зал с рингом, рассаживались вокруг, смотрели бокс и одновременно накачивались до потери сознания.

Однако все это произвело на него впечатление, как, по-видимому, и на других боксеров и тренеров, и в раздевалках не стоял обычный шум. Может, тут поменьше зрителей, чем в Альберт-Холле или даже в Мэнор-Плейс Батс, но публика особая, избранная, знаменитости, всякие там телевизионные звезды и прочие типчики. Сам Годфри не знал, что такое нервы, но видел, что Гудфеллоу чуточку волнуется, и счел это добрым знаком.

Злило только то, что они с Гудфеллоу шли вторым номером, а значит, их бой не считался достаточно важным, отчего наверняка половина зрителей еще не рассядется по местам. А он-то думал, что после успеха в Альберт-Холле он заслужил лучшего отношения. Следующие пары ничуть не превосходили их по своим данным.

Не обошлось и без Пэта Принца, щурившегося на Годфри из-под тяжелых век и нашептывающего последние наставления. Подошло время раздеваться, надевать трусы, бинтовать руки. И вот уже вернулась первая пара, и Годфри пробирался к рингу через душный дымный зал с множеством люстр, заполненный мужчинами в черных смокингах и черных бабочках, лез наверх, хватаясь за канаты, откашливаясь, — от сигарного дыма у него запершило в горле, рефери уже спешил к нему навстречу, и через минуту их должны были объявить; но до этого он успел заметить необычную тишину зала, позвякивание стаканов, завесу дыма и напряженное внимание присутствующих. Нельзя было пожаловаться, что не все заняли свои места.

Даже Энджелл и тот был на месте. Для чего ему потребовалось срочно предпринять некоторые шаги, но, когда Энджеллу чего-нибудь сильно хотелось, он знал, с какой стороны браться за дело.

Он явился по приглашению мистера Баркли Нейлла, владельца треста ресторанов. В прошлом году контора «Кэри, Энджелл и Кингстон» представляла Нейлла в тяжбе по поводу возобновления договора об аренде помещения на Сент-Мартинз Лейн. Мистер Уилфред Энджелл, гость мистера Баркли Нейлла, избравший себе новое хобби, наблюдающий за рождением новых талантов в боксерском мире Великобритании.

Человек двести мужчин в смокингах принимали участие в обеде на шестом этаже — весьма скромной, по мнению Энджелла, трапезе: четыре блюда, способные насытить на час или два, запиваемые посредственным «Шабли» и «Шатонэф», плюс шумный банальный разговор. У мистера Нейлла был стол на восемь человек, и Энджелл счел всех гостей ничем не примечательными и чересчур неопрятными. Он отказался участвовать в лотерее по десять шиллингов за билет, ибо вряд ли мог предугадать исход какого-либо боя.

Наконец все поднялись из-за стола и спустились на два этажа ниже, в зал, столь же пышно отделанный, с установленным посередине рингом, где должен был состояться матч. Для гостей мистера Баркли Нейлла были зарезервированы места у самого ринга. Во время первого боя официант тихонько поставил на стол рядом с Энджеллом полбутылки виски, содовую и лед, и Энджелл налил себе почти неразбавленного виски.

Это был первый боксерский матч, на котором когда-либо присутствовал Энджелл, и, подобно жене, побывавшей раньше него, он явился сюда посмотреть на Маленького Божка. Ревность, от которой он ощущал постоянную гложущую боль в желудке, не давала ему полностью насладиться чувством высокомерного презрения — презрения интеллектуальной личности к существам, предающимся столь примитивным и грубым развлечениям. Взрослые, серьезные люди, обладающие, по-видимому, воспитанием, облачались в смокинги, предавались чревоугодию и возлияниям и затем, наполнив желудки и раскурив сигары, наблюдали за нелепыми состязаниями, где молодые люди пытались, пуская в ход кулаки, избить друг друга до крови. Это был узаконенный властями петушиный бой двадцатого века на так называемой цивилизованной основе. Проявление тех же низменных инстинктов, что и хулиганские выходки в школе, грубые университетские шуточки, охота на лисиц, стрельба по уткам, прирожденное стремление причинять боль или наблюдать, как ее причиняют, звериная сущность человека, жестокость молодежи, но облеченная в пристойную форму, чему немало способствовали солидность и роскошь обстановки.

Несколько минут для размышлений. Несколько свободных минут, чтобы насладиться своим презрением к низкопробному спектаклю, который, начавшись, целиком захватит его. Питер Гудфеллоу, Уолсолл. Годфри Воспер, Кенсингтон. Два низкорослых человека влезают на ринг. Вот он, Годфри, посмотри на него внимательно. Сначала его заслонили секунданты, но вот он сбросил халат и вышел на середину. Весьма элегантен. Яркие алые трусы, алые носки и такие же боксерки. Настоящий денди. (Интересно, на чьи деньги?) Рефери что-то говорит, и они расходятся по своим углам. Гонг.

В первом раунде один Маленький Божок трудился изо всех сил. Его противник только и делал, что отступал, уходил в сторону, передвигался по рингу, заботясь скорее о том, чтобы избежать неприятностей, чем захватить инициативу. Гудфеллоу был повыше ростом, немного сутуловат и с низкой стойкой. По сравнению с ним маленький Годфри был отлично сложен для своего роста, мускулистый, но легкий в движениях, с хорошо развитым чувством равновесия, быстрый, как молния, и очень привлекательный на вид.

Теперь, видя его почти обнаженным, Энджелл больше прежнего осознал его неотразимость для женщин; можно представить, что он неотразим и для некоторого сорта мужчин. Энджелл ощущал эту неотразимость, в которой для него содержалось и нечто отталкивающее. На ринге Маленький Божок выглядел почти красавцем, но в его природном изяществе и умении держаться, по мнению Энджелла, таилось нечто зловещее. Будь Энджелл человеком верующим, сейчас бы самое время помолиться за противника Годфри.

В конце второго раунда он с удивлением услыхал, как Нейлл сказал одному из соседей:

— А Гудфеллоу пока здорово впереди.

— Почему вы так думаете? — спросил Энджелл, жадно допивая виски. — Какие у вас основания? Мне кажется, тот, второй, Воспер, все время атакует.

— Верно. Только без толку. Вы невнимательны. Этот маленький Воспер так и лезет вперед и держит инициативу, да только большей частью его удары не находят цель. Его противник наносит встречные всего раз десять за раунд, но всякий раз набирает очки. Он далеко его обогнал.

Пэт Принц выразил Годфри то же мнение.

— Бей его, — уговаривал он. — Заставь его нападать. А если уж преследуешь, так входи в ближний бой. На дистанции ты проигрываешь.

— Ладно, ладно, — отозвался Годфри, когда Принц перед самым гонгом вложил ему в рот капу.

Он не хуже других понимал, что избранная им тактика на руку Гудфеллоу. Что Гудфеллоу отличный боксер. Боксируя против него, Годфри чаще обычного бил по воздуху. Стоило Гудфеллоу отодвинуться на полдюйма, и удар шел мимо. Его неуклюжая работа ног была обманчивой. Как и его манера низко держать перчатки, вроде бы случайная, но тоже обманчивая. Иногда можно было подумать, что он просто тянет время. Словно танцует твист. А сам внимательно следит за противником и чуть что наносит прямой левой, от которого голова Годфри, кажется, готова оторваться от шеи. Хочешь не хочешь — разозлишься. Только с таким типом не стоит выходить из себя. Тут следует отвечать хитростью на хитрость.

Гудфеллоу в углу. С молниеносностью змеи Годфри послал два легких удара левой и сокрушительный правой. И ни один не дошел до Гудфеллоу. Он уклонился, почти не поднимая перчаток, и затем ловко ускользнул на середину ринга. Словно нарушая обет молчания, зрители захлопали.

— Прошу вас, господа, — с упреком произнес голос в микрофон.

Годфри преследовал точно бык, которого раздразнили красной тряпкой. Частично уйдя от встречного, который пришелся ему по скуле, он вспомнил слова Принца: «Если уж преследуешь, так входи в ближний бой». Он дважды сделал финт левой, принял встречный на темя, а затем атаковал левой, правой, левой по корпусу. Только один из ударов пробил низкую защиту, но он услыхал, как охнул противник, и догадался, что обнаружил его слабое место. Обругал себя, что не заметил этого слабого места раньше. Гудфеллоу, со своим умением рассчитывать время и чувством равновесия, не заботился прикрывать голову. Его низкая защита была не случайной, а намеренно низкой, чтобы прикрыть длинную, худую грудную клетку.

К концу этого раунда Годфри понял, что у него столько же шансов победить Гудфеллоу по очкам, как быть избранным в парламент. Так что теперь все решало время. Время и выносливость. Если он сумеет измотать Гудфеллоу в трех следующих раундах, без конца яростно атакуя по корпусу, то, может быть, добьется нокаута в восьмом. Но это будет нелегко, потому что именно он нападал и расходовал энергию; а Гудфеллоу распределял силы; Годфри почувствовал, как стали тяжелеть перчатки; он был не в той форме, что нужно. Слишком много бодрствования у кровати больной, слишком много свиданий с Перл.

— Этот раунд прошел неплохо, малыш, — похвалил Пэт Принц, подавая ему бутылку, чтобы выполоскать рот. — Бей его. Заставь его поработать.

Пятый раунд вначале ничем не отличался от четвертого. Обманные удары в голову не заставили Гудфеллоу поднять перчатки. Его можно было вынудить поднять перчатки, только вызвав на контрудар. Но если ты вызывал его на контрудар, он почти наверняка попадал в цель. В том-то и состояла беда: ты обменивался ударами и в целом вроде бы набирал очки, но потерял зазря четыре раунда и энергию четырех раундов.

— Что ж, признаю, этот ваш боксер задиристый петушок, — сказал Баркли Нейлл. — Он все время в движении, все время напирает.

— Какой он мой, — отрезал Энджелл, вытирая лоб. В зале было очень жарко. — Гудфеллоу заслуживает победы.

— А, — воскликнул Нейлл. — Гудфеллоу нарвался! Точно. Точно нарвался! Вы только посмотрите. Ваш паренек хитер как дьявол.

Гудфеллоу попался, потому что Годфри наконец-то удалось пробить его защиту и нанести ему два удара в солнечное сплетение. Гонг прозвучал вовремя. У Годфри рот был в крови и рассечена бровь, но это были пустяки в сравнении с тем, что Гудфеллоу хватал воздух и никак не мог восстановить дыхание.

— Нажимай, — уговаривал Принц. — Преследуй, но следи за его левой. Он левой набирает очки, и она все еще опасна.

Весь шестой раунд был целиком за Гудфеллоу. Ослабленный ударами левой по корпусу, он боксировал на отходах все три минуты, но упорно набирал очки контрударами, короткими решительными тычками без навала корпуса, но каждый из которых заработал бы очки у любого судьи. Это был красивый бокс, а Годфри посылал удар за ударом, но все они только гладили кожу противника. Впервые в жизни перчатки Годфри, казалось, налились свинцом. После раунда он сидел, откинувшись назад, закрыв глаза, делая медленные, глубокие вдохи. У него было шестьдесят секунд, чтобы прийти в себя. Он полностью расслабился, не обращая внимания на шепот Принца. Когда раздался гонг, он открыл глаза, медленно поднялся и, как прежде, начал преследовать Гудфеллоу.

Но если устал он, то устал и его долговязый противник. Эта была борьба искусства с грубой силой, но противники уже выдохлись, и на второй минуте Годфри удалось нанести два удара с навалом. Он заметил остекленевшие глаза Гудфеллоу и полностью выложился в последние шестьдесят секунд, стараясь бить по корпусу, — удары, которые Гудфеллоу удавалось только частично блокировать. Внезапно его озарило, и он увидел, что ошибка Гудфеллоу состоит именно в том, что он неоправданно низко держит перчатки, и Годфри перенес атаку на лицо. Это довершило дело. Удар, второй удар по челюсти, у Гудфеллоу подогнулись колени. Он привалился к канатам, выпрямился, Годфри бросился вперед, готовый к смертоубийству, но рефери преградил ему путь. Рефери поднял руку, отталкивая Годфри назад. Насупившись, Годфри с неохотой прекратил бой. Прозвучал гонг, оповещая о конце седьмого раунда. Но это ведь обман, его лишили заслуженного нокаута. Проклятый рефери…

Проклятый рефери приблизился к нему и поднял кверху руку Годфри. Раздались аплодисменты. Гудфеллоу сидел на табурете, и секундант губкой обтирал ему лицо. Значит, бою конец. Рефери присудил Годфри победу техническим нокаутом. Значит, все в порядке. И все-таки было бы лучше увидеть Гудфеллоу на полу.

— Иди, пожми ему руку! — просвистел ему в ухо Принц.

— Что?

— Вот это был бой так бой, малыш! Иди, пожми ему руку!

И Годфри подошел к Гудфеллоу и с неохотой пожал ему руку.

Глава 3

— Все не так просто, как вам кажется, дорогой Уилфред, — сказал Винсент Бирман, улыбаясь и с укоризной поглядывая на книги по юриспруденции: Баттон о диффамации, основные судебные процессы Уилшира. — Совсем не так просто.

— У меня создалось такое впечатление. Вы говорили, в боксерском мире можно… устроить все что угодно.

— Я так говорил? Что-то не припомню. Конечно, тут есть доля правды. Когда дело связано с большими деньгами, всегда есть… возможность оказать давление.

— Тогда о чем же речь?

— Но не всякая цель оправдывает давление.

— В прошлый раз вы сказали, что организация боксеров-профессионалов управляется одним или двумя людьми.

— Верно. Я говорил в общем и целом. Боксерский мир, как и некоторые иные области, — своего рода засекреченное предприятие. Чужих там не потерпят, мягко выражаясь. Если же вы вошли в этот мир и примирились с ним, а большинство людей примирилось, тогда все идет гладко. Но никакого вмешательства извне, так что забудьте о своих планах, — я хочу сказать, о планах вашего клиента. Давление, если уж оно оказывается, используется совсем не для того, чтобы помочь кому-то свести старые счеты.

— Мой клиент, — раздраженно повторил Энджелл и постучал по зубам дужкой очков. — Я уже говорил вам, чего он хочет.

— Значит, он кардинально переменил свое мнение, не так ли? Теперь оно противоположно первоначальному, когда он просил о помощи.

— Я пытался его отговорить. Он упорствует.

Бирман, слегка улыбаясь, разглядывал свои ногти.

— И вы по-прежнему его представляете?

— Да… — Энджелл поерзал в кресле и, словно горькое лекарство, сглотнул слюну. — Он мой старый клиент. И… у нас с ним давние и весьма прочные связи. Это явно… явно не такого рода дело, которое легко соглашаешься вести. Я уже было почти отказался, но сначала проконсультировался со своими партнерами. Они решили, что следует попытаться…

— А не может ли ваш клиент подождать? Рано или поздно Брауна все равно изобьют на ринге, или, как вы говорите, зададут ему хорошую взбучку. Это профессиональный риск. Его не избежать.

— К сожалению, нет. Он явно не желает ждать.

Бирман бросил на Энджелла любопытный взгляд. Он не был знатоком человеческой натуры, его мало интересовали другие люди; они волновали его не более, чем щепы, что проносятся мимо в речном потоке. Но не будучи ни психиатром, ни исповедником, он умел быть бесстрастным, как врач, и хранить молчание, как духовник, отчего люди открывали ему свою душу, видимо, чаще, чем кому-либо другому. Вот уже полгода как он с трудом узнает своего старого школьного товарища, теперь процветающего стряпчего. Энджелл, возможно, никогда не был типичным адвокатом: пройдя через все мытарства детства и юности и тяжкие для него годы солдатской службы, он обрел некоторый размах, проявляющийся с годами решительно во всем: в объеме его тела, походке, разговоре, широких жестах и даже в его скаредности. Но в последнее время в нем появилась непонятная раздражительность, он стал более властным и одновременно менее осмотрительным в своих суждениях.

На всякий случай Бирман сказал:

— Вашему клиенту, видимо, придется сильно потратиться.

— Насколько я понимаю, — ответил Энджелл, — он готов платить. Платить за свою прихоть. Конечно, в пределах разумного.

— Послушайте, Уилфред. Мне кажется, клиент ваш не совсем понимает, чего требует. Да и вы тоже. Ведь это просто неосуществимо. Боксеры встречаются только в своем весе. Для чего и существуют весовые категории, восемь категорий. В крайнем случае этого самого Брауна еще можно свести с боксером легкого веса, но не больше. И еще неизвестно, что из этого получится. Вы когда-нибудь слыхали о «Боксерских новостях»?

— Это что — газета?

— Верно. Так вот, «Новости» печатают список лучших. Ваш юноша впервые появился на ее страницах на этой неделе, потому что побил Гудфеллоу. Он седьмой среди английских боксеров полулегкого веса, а Гудфеллоу идет восьмым. Так вот, теперь Джуд Дэвис попытается устроить Брауну встречу со следующим номером выше него или на два места выше. Вот какого матча ждет ваш Браун, да и все остальные. Даже если Дэвис и попытается свести его с Боем Андерсоном, первым английским боксером в этой весовой категории, очень сомневаюсь, согласится ли. Андерсон подписать контракт. А если бы они и встретились и вашему пареньку хорошенько бы всыпали (что после его встречи с Гудфеллоу весьма возможно), то Дэвису не поздоровилось бы, — зачем он портит хорошего боксера, продвигая его слишком быстро.

Наступило молчание. Энджелл продолжал постукивать дужкой очков по зубам.

— А такой матч действительно может испортить ему карьеру?

— Да, такие случаи бывают. Даже в обычном серьезном бою боксер может потерять веру в себя, и ее уже не вернешь. Это не погубит его карьеры, но вместо того чтобы подниматься вверх, он начинает катиться вниз… Все, конечно, зависит от степени избиения. Когда тебя раз-другой побьют в обычном бою, тут вред небольшой. А бывает и польза — излечивает от раздутого самомнения… Гудфеллоу, к примеру, не пострадал физически, потерпев поражение от Брауна. Но вот стойкости у него не хватило. А ведь он отличный боксер. Будь у него побольше стойкости, через год-полтора он вышел бы в чемпионы мира…

Гудфеллоу не интересовал Энджелла.

— Клиент дает нам указания. — Словно ища поддержки, он положил руку на двухтомник судебных отчетов за 1936 год. — Он дает нам указания. Мы же являемся исполнителями его указаний.

Винсент Бирман зажег сигарету.

— Что ж, попытаться я могу. Но только без околичностей и сразу предложив крупную сумму денег. Скажем, тысячу наличными.

— Целую тысячу? — Энджелл нервно потер пальцем о палец. — Неужели так много? Ведь это наверняка… можно устроить и за меньшую сумму.

— У вас есть разрешение клиента на подобные переговоры?

— Ни в коем случае. Немыслимо! Это чудовищная сумма.

— Но вы просите о чудовищной услуге. Честно говоря, тысяча как минимум, иначе я и заниматься этим делом не стану.

Зазвонил телефон. Энджелл снял трубку и через секунду отрезал:

— Скажите, что я ему перезвоню. — И, с силой нажав на рычаг, спросил: — Так как же?

— Вы слыхали мой ответ, старина.

— Может, попробовать кого-нибудь выше?

— Пустая трата времени. Кто еще? Эли Маргама? Он и пальцем не шевельнет. В боксе не без мошенничества, только не такого рода.

Наступило молчание. Еще более заметное из-за неожиданного взрыва Энджелла по телефону.

— Надеюсь, вы будете действовать крайне осмотрительно, — сказал он. — Ни в коем случае не упоминайте нашу контору.

— Может, вы еще поразмыслите денек-другой? — Бирман щелчком сбил пепел со своего цветастого галстука. — Кто знает, может, у вас возникнет другая идея…

Энджелл подтянул брюки на коленях.

— Это дело рассматривалось детально. Более недели. Мой клиент, как бы это сказать, настроен не слишком филантропически. Если, конечно, иного выхода нет, тогда…

— Нет смысла предпринимать что-нибудь с меньшей суммой.

— Если иного выхода нет, я так ему и скажу, и конец. Мы ведем, правда, и другие его дела, довольно обширные, и можем их лишиться. Что поделаешь. Увидитесь с Дэвисом, выясните его отношение. Если он абсолютно против, тогда все.

Джуд Дэвис сказал:

— Послушайте, мистер Бирман, или как вас там, вы, конечно, понимаете, что я имею полное право вышвырнуть вас за дверь.

Ярко-голубые глаза Бирмана были в красных прожилках, словно запятнанная кровью невинность.

— Вот и я так думаю. Только в наши времена не ищи справедливости. Пожалуйста, не принимайте это на свой счет. Видите ли, я всего-навсего посредник и делаю вам предложение, которое сделали мне. Я только на прошлой неделе увидел, как боксирует этот паренек, и не знаю, как высоко вы его цените. Может, он и тысячи не стоит.

— Вопрос еще и в том, во сколько я оцениваю лицензию, которую мне выдал Британский комитет по контролю над боксом.

— Ну, я не знал. Неужели так? Конечно, если дело откроется… Но разве об этом узнают? Вы менеджер Брауна. Вы ему подыскиваете пару по мере возможности. Ну, а если вы ошиблись и подобрали ему слишком сильного противника, так это всего-навсего просчет. Кстати, какого вы о нем мнения?

— А вам-то что?

— Так, любопытно.

Джуд Дэвис нахмурился.

— Он упивается боксом. Он прирожденный боксер. Может далеко пойти.

— Тысяча фунтов тоже на дороге не валяется.

— Дверь за вашей спиной, мистер Бирман.

— Значит, вы считаете, что он далеко пойдет, но не хотите рисковать. Правильно?

— Не понимаю.

— Предположим, вы сведете его с Флодденом. Флодден в списке стоит вторым, верно? Флодден может нокаутировать этого молодца за три раунда. А возможно, и нет. Вот что я называю риском. В конце концов, вы не обязаны гарантировать, что Брауна побьют. Вы только гарантируете, что сведете его с боксером другой категории. Можно сказать, деньга достанутся вам задарма.

— Послушайте, мистер Бирман, сделайте одолжение — убирайтесь отсюда, — устало произнес Джуд Дэвис. — Я и так с вами долго вожусь. Я менеджер. Вам это что-нибудь говорит? Я забочусь о своих мальчиках, а Браун сейчас стал одним из них, за что следует благодарить уж не знаю кого — вас или вашего клиента. Кстати, какой дьявол вселился в этого вашего клиента? Может, он псих?

— Нет, просто он поменял свое мнение и не скупится на деньги.

— Прекрасно, вот пусть он и просаживает их в другом месте. Скажите, пусть катится подальше. Оказывается, вот как он обо мне думает! Ничего себе. Кто выпестовал из мясника Левллина Томаса чемпиона Европы в полутяжелом весе? Уж не воображает ли ваш клиент, что я запродал того первому попавшемуся жулику? И сейчас я тренирую неплохую группу. Том Буши подает большие надежды — через два года он будет бороться за звание чемпиона. Табард тоже мало чем ему уступает. Маленький Божок может оказаться третьим. Кто знает.

— А мне он показался скорее драчуном, чем боксером.

— Он прирожденный драчун, но и боксер тоже. Он заносчив и слишком много о себе воображает, но, если я его хорошо подготовлю, тысяча фунтов — ничто по сравнению с тем, что я на нем заработаю. Грош мне цена, если я позволю, чтобы его исколошматила какая-нибудь звезда.

— Значит, по-вашему, он может стать чемпионом Великобритании?

— По-моему, у него есть для этого данные. Все зависит от того, что из него выйдет, какая у него хватка и способности.

— Мой знакомый может поднять цену до двух тысяч.

— Все-таки какой дьявол в него вселился? Пусть проверится у психиатра. К чему эта вендетта? Вы, Бирман, не новичок, — нетерпеливо продолжал Дэвис. — Наверняка знаете каких-нибудь подонков, готовых на все. За две тысячи у вас нет нужды непременно избивать его на ринге. За такие денежки вы можете нанять пару уголовников в Бирмингаме или Ливерпуле, чтобы они явились сюда, прикончили Брауна, а тело вышвырнули в реку. Ну да не мне вас учить.

— Все это так. Да только мой знакомый добропорядочный гражданин и…

— Добропорядочный?

— Весьма, но у него лопнуло терпение… Во всяком случае, он не жаждет крови такой ценой. Он уважает законы и слишком осторожен, чтобы их нарушать, однако по личным причинам хочет, чтобы Браун потерпел поражение.

Джуд Дэвис мизинцем поковырял в ухе.

— Да поймите, как ни планируй, из этого ничего не выйдет. Как ни устраивай, его противник все равно будет фаворитом, пропащее ваше дело. Ваш клиент ни за что не получит обратно эти две тысячи, все равно что пустить их на ветер. А мозги ему проверить следует.

Бирман учуял первую брешь в ранее неприступной позиции Дэвиса. Переход от враждебности к любопытству — извечный путь соблазна.

— Предложение остается в силе, может, вы подумаете о нем денек-другой?

— Оставляйте его где хотите, можете даже его куда-нибудь засунуть.

— Тут надо поразмыслить, мистер Дэвис, только и всего. Войдите в мое положение. Я тоже считаю, что мой знакомый спятил. Но это его деньги, он ими распоряжается, могу ли я ему препятствовать? Или вы?

— Он слишком много за них хочет.

— Что ж, вам за это много и платят.

Их взгляды встретились. Джуд Дэвис покачал головой.

— Вот уж поистине кого только не встретишь.

— Возьмите мою визитную карточку, — сказал Бирман.

— Бросьте ее в мусорницу.

— Ни в коем случае, — Бирман поднялся, и в свете неприкрытой лампы его лысый череп засиял, как лакированный.

— Я оставлю ее вам. Обдумайте мое предложение. Обдумайте, только и всего, мистер Дэвис. Это немалые деньги. Вы не проиграете.

— Но Браун может проиграть, — сказал Дэвис.

— Вот тут вы правы. Браун может проиграть. Но что он проиграет? Один-единственный бой? Не сомневаюсь, мой клиент хотел бы, чтобы от Брауна осталось мокрое место, но кто может это обещать? Никто не предскажет, что произойдет на ринге после гонга. Да и рефери, опытные рефери, для того и существуют, чтобы прекратить бой, если одному из противников приходится туго, проследить, чтобы его не слишком изуродовали. Мой клиент не способен предсказать ход событий. Он может лишь заплатить за соответствующие условия, а там уж положиться на судьбу. Вам хорошо заплатят за эти условия, только и всего. А если судьба повернется к нему спиной, это уж его беда. Начни он жаловаться вам, вы можете не слушать.

Дэвис снял очки в золотой оправе.

— На чьей вы стороне, Бирман?

— Ни на чьей, дорогой мой. Я просто выполняю порученную мне работу.

— Я теперь включен в список, — сказал Годфри, — это уже кое-что. Это значит, что я на пути наверх! Это значит, что меня знают. Теперь у меня имя! Целый год я проторчал у Роба Робинса, и все без толку. А теперь иду в гору, Устричка. Это уж точно.

— Годфри, — сказала она. — Годфри, мне кажется, мы не можем так больше встречаться.

— Что? Почему?

— Опасно. Я боюсь.

— Боишься Уилфреда? Брось!

— Нет, правда боюсь. Ты считаешь, что он нам ничего не сделает. Но ведь я его жена. Он мой муж. Я не хочу, чтобы он обо всем узнал, по крайней мере, не сейчас и не таким образом. Представь себе, вдруг он случайно вернется и нас застанет. Мне неприятно его обманывать. Я мучаюсь. Правда.

— Но тебе не неприятно быть со мной.

— Конечно нет. Когда мы вместе… Просто не знаю, что со мной происходит. С тобой все по-другому. Ты знаешь…

— Да, знаю. Знаю. И это самое главное, верно?

— Да, верно. И все-таки не найти ли нам другое место? Ты ведь предлагал снять комнату.

— Я думал об этом. — Годфри стремительно провел рукой по волосам, отчего шевелюра его поднялась дыбом, наподобие гребня какаду. — Как насчет того, чтобы приходить ко мне?

— К тебе? На Уилтон-Кресчент? Там ведь леди Воспер.

— Помню. Разве об этом можно забыть? Но теперь она больше не встает с постели. Только когда ходит в туалет. В моей комнате мы будем в безопасности. Она не заходила туда уже с полгода.

— Не смогу! Я умру от страха.

— Я тебя успокою. Я это умею, ты знаешь.

— Нет. Ни за что не соглашусь. Это еще хуже, чем здесь. Как у тебя язык повернулся такое предложить?

— Ладно, ладно, я только спросил. Забудь, и все. Не нервничай.

— Который час?

— Еще рано. Четыре. Времени сколько угодно. Вытащи подушку из-под головы.

Немного спустя в соседней комнате зазвонил телефон. Они молча слушали, а он все звонил и звонил. Перл приподнялась, но Годфри не пускал.

— Оставь, мне больно.

— Спокойно. В четыре ты ушла на почту. Забыла? Жаль, но тебя нет дома.

Телефон замолчал.

— Видишь, — сказала она. — Я вся на нервах, так не может продолжаться.

— Во всяком случае, сейчас-то мы продолжим.

В половине пятого он поднялся с кровати, отодвинул штору и поглядел на себя в зеркало.

— Губа все еще немного вздута. Что-то долго не проходит. И поцелуи не помогают.

Перл приподнялась на локте и посмотрела на молодого человека, которого совсем недавно ненавидела. Она до сих пор не может разобраться в своих чувствах. Словно месяцами строила плотину, затыкая каждую брешь, содрогаясь от грозящей опасности. И вот плотина прорвалась, поток унес ее с собой, и она то плавала блаженно на волнах, то погружалась в пучину.

— Ведь до твоего следующего боя еще далеко?

— Пока еще не решено, но я должен быть наготове. До конца года неплохо было бы провести еще один бой. Хорошо бы с Пэтом О'Хейром. Хорошо бы один матч до Рождества и три после. Тогда к лету я окажусь в списке вторым.

— Годфри, неужели тебе никогда не приходит в голову, что ты можешь потерпеть поражение? Неужели никогда?

— Ясно, мне может не повезти, к примеру нога вдруг подвернется или рефери неверно присудит. А другое — нет. Понимаешь, я в себя верю. И это самое главное.

— А та неделя, что мы не виделись, ты что — стеснялся своего лица?

— Постой, постой, как это — стеснялся своего лица? Мне мое лицо нравится. Я его люблю. Неприятно, когда оно расквашено. И мне вовсе не хочется, чтобы ты меня таким видела. А вдруг я тебе опротивею. Может, ты станешь от меня бегать? Как раньше?

— Ты знаешь, что такого больше не будет.

Он надел куртку, застегнул «молнию».

— Годфри… Так не может больше продолжаться. Я хочу сказать, между нами.

— Почему?

— В этом есть что-то грязное. Эти свидания после обеда или когда Уилфреда нет дома. Встречи в кино. Всевозможные тайные уловки. Неужели не понимаешь, что так не может продолжаться?

— Ты ведь сама сказала, что не хочешь, чтоб Уилфред узнал.

— Да, не хочу. Мне это противно. Если необходимо, я ему готова сама сказать. Чтобы нам окончательно порвать. Тогда я смогу вернуть ему деньги, те, что остались.

— Какие еще деньги?

— Когда мы поженились, он положил на мое имя деньги. Отец настоял.

— Хороший человек. Сколько?

— Пять тысяч. Я потратила из них тысячу — или около того.

Годфри ласково похлопал ее по щеке.

— Да ты сглупишь, если отдашь ему обратно хотя бы монету. Как хочешь, а старичок уже кое-что получил за свои денежки. Оставь их себе, Устричка. На черный день.

— А как с нами?

— Не спеши. Мы сейчас совсем запутались. У меня еще Флора висит на шее. Правда, ее песенка спета — все дело только во времени. Но я не могу ее бросить. Ну, и я… Я все поднимаюсь вверх. Еще полгода, и кто знает, где я окажусь. Давай обождем немного, а?

— Неужели ты должен быть при ней?

Он наморщил рассеченную бровь, глядя в зеркало.

— После смерти такой старушки всегда есть, чем поживиться. Так почему мне сматываться и оставлять вое ее доченьке или какой-нибудь краснорожей сиделке?

Перл поежилась.

— Мне не нравится, когда ты так говоришь…

— Может, я вообще тебе не по вкусу, а?

— А, может, она тебе нравится?

— Господи, разве ты ее не видела?

— Видела.

— Она мне в бабушки годится. И в молодости тоже была не картинка. А теперь и вовсе развалина. Краше в гроб кладут. Вот Маленький Божок и поджидает, а вдруг ему что перепадет. Воровством не занимаюсь, чужого не беру. Просто приглядываю за всем, так сказать, провожаю ее в последний путь. Вот ее не станет, тогда мы и подумаем, а? Как тебе это? По вкусу?

— Не знаю, — сказала она. — Я никогда не знаю, можно тебе верить или нет.

— Где ты ошивался, гаденыш? — спросила леди Воспер.

— Бросьте вы. Я что, обязан торчать возле вас двадцать четыре часа в сутки? Еще чего! Да шоферский союз этого не допустит. Что с вами стряслось? Какая муха вас укусила?

— Двадцать четыре часа в сутки! Ах ты подлый недоносок! Да я не видела тебя с восьми утра! А сейчас пять! Целых девять часов! Кто ты такой — маленький лорд Фаунтлерой, который красуется на Пикадилли в бархатном костюмчике и гетрах? Боже мой! Да ты мой шофер, мой слуга, наглый ты, заносчивый паршивец! Запомни это! Слуга, которому я плачу, и больше ничего! В восемь утра петушок почистился и улетел, девять часов он прокукарекал где-то на навозной куче, а потом заявился обратно и ждет, чтобы ему целовали задницу! Так вот, это в последний раз. Я тебе говорю: в последний раз.

— Ну и катитесь на все четыре стороны! Кто я вам — сопливая нянька? Чего вы от меня хотите — чтобы я весь день держал вас за руку? Я вам ничем не обязан. А будете заноситься, ничего вообще не получите!

— Словно я от тебя много получала! Еще имеешь нахальство говорить, что ничем мне не обязан, когда все твои тряпки куплены на мои деньги. И разъезжаешь на моей машине, как на своей собственной! Даже разрешения не спрашиваешь. Просто берешь ее, и все. Уже полтора года как ты пригрелся у меня под боком и тебе ни в чем нет отказа. Ни в чем! Ты это знаешь. Неплохо устроился, а теперь, когда я вот-вот отдам богу душу, ты решил себя проявить! Могу поклясться, что ты встречался с какой-нибудь шлюхой! Какой-нибудь крашеной блондинкой на высоченных каблуках, такой жирной, что вылезает из платья. Этакая расползшаяся туша с птичьими мозгами, перед которой ты выламываешься, хочешь показать себя мужчиной…

Годфри подошел к кровати и с ненавистью воззрился на больную, с трудом приподнявшуюся на подушках. Он занес руку. Леди Воспер не дрогнула.

— Вот-вот — так ты доказываешь, что ты мужчина!

— Мне нечего сказать, — прошипел он. — Господи, и чего я тут торчу! Почему вы не хотите в больницу? Вам тут не место. Возвращайтесь обратно в клинику и сидите там!

Годфри повернулся и пошел к двери, а она схватила стакан и швырнула в него. Не попав в цель и ударившись о стену, стакан разлетелся на куски, запятнав шелковые обои. Годфри даже не оглянулся и с такой силой хлопнул дверью, что зазвенели стекла.

В кухне он грохнул чайник на плиту, в бешенстве, беззвучно насвистывая сквозь стиснутые зубы. С него довольно. Честное слово, довольно. Он сыт по горло этой упрямой старой бабенкой. Орет на него, Маленького Божка, седьмого в списке боксеров полулегкого веса! Что она воображает, дьявол ее побери, кто она такая? Он готов был убить ее за шлюху. Он ей покажет шлюху. Он готов был ее убить, хотите верьте, хотите нет. Схватить за шею, свернуть, чтобы она прекратила вопить. Успокоить навеки. Как свертывают шею старой курице. Он бы ей оказал благодеяние, положил конец страданиям. Почему она его не попросила? А может, она этого и добивалась? Может, рассчитывала пришить ему убийство?

Чайник закипел, и Годфри насыпал чаю в фарфоровый чайник, плеснул воды, достал молоко из холодильника, швырнул на поднос чашки с блюдцами. Кекс. Печенье, чтоб ему провалиться. Сахарница. Вшивый лакей. Вшивый прислужник. Вшивая нянька. Маленький Божок, седьмой в таблице, нянька.

Он подхватил поднос, ударом ноги отворил дверь в спальню. Она лежала, откинувшись на подушку, и вытирала глаза.

— Что тебе надо, сволочь? — закричала она.

— Я принес вам чай. Чтобы в следующий раз вы могли швыряться чашками.

— Не хочу чаю. Слишком поздно. Все равно меня стошнит.

— Как хотите. — Со стуком поставил поднос на столик, плеснул в чашки молока, налил чаю, добавил сахара, взял свою чашку, начал болтать в ней ложкой, присел на кончик кровати.

— Ты и чай-то пить не научился, — заметила она. — Тебе место в какой-нибудь забегаловке.

— Ну и что?

— Господи, неужели ты не знаешь, для чего блюдечко! Сколько времени в моем доме и хоть бы чему научился.

— У вас только и научишься, что сквернословить.

— И все-таки тебе следует поучиться манерам. Если уж метишь в чемпионы, то хоть старайся стать похожим на человека.

— Как же, здесь, пожалуй, научишься манерам! Того и гляди благородная леди Воспер прошибет тебе голову стаканом. Отчего бы вам не открыть школу этикета?

— Помолчи, недомерок. Я ведь метила мимо.

— Так я и поверил.

— Ах ты дурачок, неужели думаешь, я не могу точно целить — даже лежа?

— Пейте чай. А то остынет.

— Божок, — сказала она. — Мне было ужасно грустно весь день. Мариам обещала прийти, но даже носа не показала.

— Мариам не придет из-за меня. Вы знаете. Она меня не переваривает.

— Ну нет, я не позволю мною вертеть — ни ей, ни тебе.

— Не сомневаюсь, но когда я здесь, она держится подальше и не заходит. Хотите печенья?

— Нет. Я не могу есть.

— Вы скоро превратитесь в тень.

— Нет, в перышко. Буду в весе пера, тебе под пару.

— Похоже! — Он кивнул головой. — Скорее в весе бумаги. Чемпион в весе бумаги по швырянию стаканов.

Она медленно пила чай.

— Так где ты все-таки пропадал целый день?

— Все утро тренировался, потом у меня был разговор с Джудом Дэвисом. Потом встречался со старым приятелем.

— С приятелем или приятельницей?

Он взглянул на нее.

— С приятельницей. Вы ведь не хотите, чтоб я вам врал?

— Значит, я не ошиблась.

— Нет, не ошиблись. Только она совсем не из тех, как вы думаете. Выражаться вы умеете, в этом вам не откажешь: с птичьими мозгами и с толстой задницей — так что ли?

— Не помню. — Она сделала еще глоток и вздохнула. — Я предпочитаю правду. Наверное, в моем состоянии я не вправе налагать на тебя обет воздержания.

— Что — что вы сказали?

— Она хорошая девушка, малыш?

— Так… ничего себе. Молодая.

— Мне это не очень приятно слышать.

— Я не хотел вас обидеть. У вас есть то, чего нет у нее, вот что я хотел сказать.

— Скорее, было. А ты не врешь?

— Вы же просили говорить правду. Вот я и говорю. Она настоящая красотка, эта девочка. Закачаешься. Высокая, представительная, фигура потрясающая, ноги длинные — лет двадцати, скромная, не шлюха, порядочная, из приличной семьи, ну и все прочее. Прямо сказочная. Ладно, ладно, не буду. Ну… а как побалуешься, все одинаковы. Она не хуже других. Может, даже получше некоторых. Способная, быстро схватывает. Ей это нравится. Мне тоже. Так что тут порядок. Но вот вы меня спросили, и факт, у нее нет чего-то такого, что есть у вас, ей богу.

— Ах ты паршивец, — сказала Флора.

— Что ж, и на том спасибо. Вот и вся ваша благодарность.

— Мне ее жаль. Мне жаль всех, кто с тобой связывается. Жаль, что я промахнулась.

— Возьмите чашку.

— Ох, Годфри, я и вправду тебя ненавижу и все-таки… Даже когда ты признаешься, что переспал с роскошной блондинкой, все равно есть в тебе какой-то магнит. Ты отпугиваешь от меня смерть.

— Кто знает, Флора. Может, оно и так. Но мне ведь ее не осилить, верно?

— Мою не осилишь. Смерть еще никто не осилил. Скоро конец. И знаешь, о чем я буду больше всего жалеть? Что не увижу тебя чемпионом Англии в полулегком весе.

Годфри жевал печенье.

— Может, я тоже пожалею. Не о том, что стану чемпионом, а о том, что вас не будет.

— Ты серьезно?

— Конечно, серьезно, старушка.

Они замолчали. Флора не могла поднять голову с подушки. Слабыми, но все еще ловкими руками она нащупала в кармане ночной кофточки пачку сигарет, зажигалку. Щелкнула, сделала первую затяжку.

— Знаешь, Годфри, у меня нет денег. Своих собственных.

— Как это?

— Все мои замужества… Я была слишком беззаботной. Слишком много развлекалась, наслаждалась жизнью и не думала о всяких там завещаниях и наследствах. Так что когда я выходила замуж за Джулиана, у меня почти ничего не осталось. А он был богат, и мы с ним пожили в свое удовольствие. Умирая, он завещал деньги и имущество мне, но с условием, чтобы я потом передала их его детям от прежних браков. Клод, старший сын, живет в Женеве, есть еще Леттис и Артур. Одним словом, он обеспечил меня пожизненным доходом. Когда я умру, деньги перейдут к ним. А у меня самой почти ничего нет — шиш. И у Мариам тоже. Когда я умру, Мариам получит около шести тысяч, больше ничего. Тебе я оставлю тысячу. Это все, что у меня есть. Всем в Хэндли-Меррик, даже мебелью в этой квартире, распоряжаются опекуны. Так что… если в последнее время Мариам и прихватила с собой кое-какие вещички, пропажу которых никто не заметит, не суди ее слишком строго. Это ведь пустяки. Она имеет на них право.

— Значит, вы об этом давно знаете?

— С тех пор, как ты мне сказал. Тогда я не верила, что умру. А Мариам, видно, знала. Может, доктора ее предупредили. Но когда исчезли еще кое-какие вещи, я заметила, но промолчала, как-никак Мариам моя дочь, пусть радости от нее мало, но все-таки своя кровь. Я ее простила. Но прошу тебя об одном. Пожалуйста, не поднимай шума из-за тех вещей, что она взяла, когда меня не станет. Если ты промолчишь, никто не заметит, не обратит внимания. Опекуны сами ни о чем не догадаются. Это пустяки, сущие пустяки, но ей они дороги и за них что-то можно выручить. Ради меня, если ты меня хоть немножко любишь, молчи об этом.

— Ладно, — согласился Годфри. — Если вы так хотите, у меня рот на замке. Хоть мне это и неприятно.

— И мне неприятно оставлять тебе всего тысячу, малыш, — сказала Флора. — Ты скрасил мне последний год жизни.

Он заметил:

— Забавный народ женщины. Добьешься своего, и все тут. Вот та, блондинка, я готов был на все, только бы ее заполучить. Сначала я не пришелся ей по вкусу, нос воротила, строила из себя недотрогу — это меня разжигало. Запретное всегда сладко. Я даже подумывал на ней жениться. — Он помешивал чай. — И сейчас, пожалуй, не отказался бы. Неплохо иметь дома такую жену, потрясающая штучка. Она и в спортзале хорошо смотрится, ее не стыдно показать людям. Вот она какая. А в постели не лучше других. Пройдет время, и мне, может, захочется других. Печально, что на свете полным-полно девочек. Выглядят они по-разному, а на деле все одинаковы.

— Что это ты расслюнявился, мерзкое животное?

— За всю жизнь никому душу не открывал, только вам одной, да и вряд ли кому еще открою. Хоть вы и старушка, но это сущая правда. Может, потому что долго с вами живу.

— Просто тебя растрогало искреннее сочувствие сердечной женщины.

— Хватит, бросьте придуриваться.

Наступило молчание. Леди Воспер закрыла глаза и погрузилась в легкую дремоту. Сон, казалось, все время подстерегает ее, чтобы вскоре превратиться в вечный сон, от которого нет пробуждения. Годфри встал и на цыпочках направился к двери.

— Ты куда?

— Раз вы мне в завещании ничего не оставили, пойду соберу пожитки и отчалю. Стряхну прах этого дома со своих ног.

— Ах ты неблагодарная тварь! После всего, что я для тебя сделала!

— Вы хотите сказать — что я для вас сделал. Время принимать лекарство. Дать его с содовой?

— Не осталось ли чаю?

— Поглядим. — Он вернулся и налил ей чашку. — Вполне приличный. Где ваши таблетки?

— На столике.

Он достал лекарство. Она сказала:

— Может, до того как ты покинешь меня навеки, у тебя найдется минутка перекинуться в картишки?

— Что с вами происходит? Уж не собираетесь ли вы меня обыграть?

— Да я тебя хоть сейчас обставлю.

— Угу, хоть сейчас. Как в прошлую среду. Или в понедельник. Или в прошлое воскресенье.

— Тогда я нарочно проиграла. Ты ведь совсем раскисаешь и злишься, когда проигрываешь. Ни дать ни взять — младенец.

— Как вы, когда я сегодня вернулся. Отдайте мне все деньги, которые я выиграл, и я стану богачом.

— Прекрати разговоры. И принеси карты.

— Вы же хотели спать.

— От карт я проснусь. Время отоспаться еще будет.

Он достал колоду, подкатил к кровати больничный столик и начал сдавать карты.

Она сказала:

— Знаешь то бюро в гостиной? Нижний ящик заперт.

— Шесть-шесть, семь-семь, — отсчитал он и открыл следующую карту.

— Когда я умру, — продолжала она, — возьми у меня в сумке ключи. Отопри нижний ящик и в углу найдешь портфель. Дама, король, пиковый туз.

— Господи! — взмолился он. — Я еще не начинал! Я еще не начинал, а у вас уже тридцать пять очков! А клянетесь, что не жульничаете.

— Я тебя предупреждала. Это ты сегодня сонный. Еще не разобрался в своих картах?

— Я думаю, — огрызнулся он. Он сбросил, и она взяла карту.

— В портфеле, — продолжала она, — лежит двести фунтов десятками. Возьми их.

— Откуда они у вас — ограбили церковную кружку? Отвяжитесь со своими деньгами.

— У тебя есть счет в банке?

— Счет в банке у кого — у меня? Держи карман шире. У меня есть немного деньжат на почте.

— Так вот, возьми завтра деньги и отнеси их туда. Когда я умру, дом будет полон людей и тебя еще обвинят в воровстве.

— Это уж точно, если Мариам об этом пронюхает.

— Не трогай ее, Годфри, прошу тебя.

Игра мирно продолжалась дальше.

Глава 4

За последние двадцать лет Энджелл не испытывал подобных страданий. В те два десятилетия, что прошли со смерти Анны, он все больше замыкался в себе, укрываясь от мира за стеною юридических книг, согревая себя умеренной любовью к искусству и обретая покой по мере того, как постепенно тучнела его фигура. Лишь изредка и с опаской он покидал свой защитный бастион, позволявший ему снисходительно взирать на остальное человечество, поддерживать с ним связь, никогда не подвергая себя опасности лишиться опоры и затеряться в толпе. Но в этом году его словно безумие обуяло. Став жертвой стечения обстоятельств и движимый стремлением пока не поздно взять все от жизни, он покинул свое надежное укрытие и сознательно смешался с толпой. Даже его решение сбросить лишний вес обретало теперь в его глазах символическое значение, как бы лишая его защитной оболочки.

Некоторое время он жил более интересной жизнью, дышал глубже, познал, что такое быть молодым.

И вот наступила расплата. Сначала жизнь выманила его из убежища, теперь она предала его. И с ужасом, в полной растерянности он обнаружил, что пути назад нет. Если бы Перл умерла, как умерла Анна, тогда свежие корни легко было бы обрубить. Любовь, вожделение, ревность, ненависть, кипение чувств — смерть ампутировала бы все, и после периода выздоровления, заживления ран он смог бы вновь уползти в свою крепость. Но теперь все было по-иному. Перл по-прежнему делила с ним стол и жилище. Прекрасная, величавая, невозмутимая, земная, мягкая, с нежным телом, своим присутствием она непрестанно будила в нем чувственность.

Всю жизнь сознание собственной неполноценности, слабости тела и духа, угнетало его, но за два десятилетия он успешно соорудил себе защитный фасад, обманывавший всех, даже его самого. Теперь его слабость стала очевидной в первую очередь ему самому. Он хотел Перл и, ненавидя ее в душе, по-прежнему время от времени наслаждался ею. У него не хватало духа выгнать ее из дома.

Его попытка отомстить Годфри тоже пока ничем не кончилась. Бирман сообщил, что поднял сумму до двух тысяч и вроде бы несколько поколебал упорство Джуда Дэвиса, и тем не менее тот отверг предложение. Энджелла потрясло, что Бирман увеличил сумму, и, когда Бирман заикнулся, что лишняя тысяча или пять сотен смогут окончательно перевесить чашу весов, он категорически отказался. Его клиент, сказал он, ни за что на большую сумму не согласится.

Но мысль о неудаче терзала его, словно ноющий зуб. Увидеть, как на ринге избивают этого неотесанного, заносчивого недомерка и выскочку, и предпочтительно в присутствии Перл, — о таком удовольствии он только и мечтал; но даже месть и та имеет свою цену. Порой, обозревая свои картины и мебель, он думал: я ни в чем сейчас не нуждаюсь, в случае необходимости я даже могу кое-что продать, к примеру этого Миро или довольно скучного Дюфи, что позволит мне с легкостью окупить все расходы. Но он не мог превозмочь себя и бросаться деньгами подобным образом.

Была ли любовная сцена, свидетелем которой он явился, единичным явлением, случайно возникшим в его отсутствие, или их встречи стали постоянными — этого он не знал. Несколько раз он звонил домой после обеда, и дважды никто не брал трубку. Правда, это еще ничего не доказывало. Ему приходило в голову явиться неожиданно домой после обеда или в один из вечеров, отведенных для бриджа, но он не осмеливался, поскольку боялся застать их вдвоем. В первый раз он отложил разоблачение, опасаясь поступить опрометчиво, о чем впоследствии мог бы пожалеть. Теперь он знал: случись это опять, он вел бы себя точно так же.

Дважды, когда Перл не было дома, он обыскивал ее спальню. Эта процедура и раньше немного возбуждала его, а теперь к этому прибавилась и боль ревности. Он рылся в ее белье и платьях, вдыхал их запахи, заглядывал в сумочку и выворачивал карманы пальто в поисках следов преступления. Но не находил никаких улик.

Ему казалось, что он успешно скрывает от нее свои чувства и ведет себя так, как вел до поездки, но в их отношениях произошли неуловимые перемены. Исчезла доброта. В момент любовных ласк он становился похож на патологоанатома, занимающегося диссекцией.

Он знал, что многие мужчины на его месте убили бы ее или, скорее, Годфри; в ту ночь у него тоже мелькнула такая мысль — классический выход из положения для обманутого мужа. Но то был пустой сон, как в предрассветные часы, когда тешишь себя иллюзиями, позабыв о реальности. У него никогда не хватит мужества нажать курок или занести нож. В Египте он, помнится, не мог даже пристрелить крысу, за что над ним тогда все издевались.

Итак, остается одно: развод, цивилизованный выход из положения. Но если он разведется с ней, он ее потеряет, а он слишком хорошо знал, что приступы одиночества, которые иногда мучили его до брака, окажутся ничтожными по сравнению с теми муками, на какие он будет обречен, если Перл от него уйдет. Чего не знаешь, о том не пожалеешь. Стрелку часов не отвести назад. Пусть он ее ненавидит, но он не желает с ней расставаться.

Был и третий выход, который он избрал: притворяться неведающим в надежде, что связь окончится сама собой, и предпринимать какие-то шаги — словно это так легко придумать, — чтобы ее разрушить. Он долго ломал себе голову, не накинуть ли еще пятьсот фунтов, дабы уговорить упрямого Джуда Дэвиса. Мысль о столь крупных суммах была просто невыносима. К тому же никто не мог поручиться за благоприятный исход. Он считал, что Перл не устояла перед физической привлекательностью Годфри и его неслыханной самоуверенностью, удивительной в таком маленьком человеке. Но стоит уничтожить этот выдуманный образ, как разлетятся иллюзии, побудившие его глупую красавицу-жену связаться с обыкновенным вульгарным слугой-недоростком. Однако женщины народ ненадежный. От них всего следует ждать.

Можно, конечно, пожертвовать целым состоянием, чтобы стереть его в порошок, сбить с него спесь, поубавить самонадеянности у этого наглого петушка, унизить его дикое высокомерие…

Даже успехи Энджелла в прочих областях жизни никак не компенсировали этой неудачи. Был произведен обмен соглашениями, из рук в руки передан чек на десять тысяч фунтов; лорд Воспер, проматывающий деньги в Лозанне, оказался теперь целиком и полностью опутан хитроумным юридическим договором, обязывающим его продать усадьбу Меррик и все прочее компании «Земельные капиталовложения» за дополнительные восемьдесят тысяч фунтов, когда усадьба перейдет в его собственность. Сэр Фрэнсис Хоун был очень доволен, что в дебатах, последовавших за речью королевы в палате представителей, не было сделано никаких объявлений о строительстве в этом районе. Дело потихоньку продвигалось вперед, и Хоуну было известно, что в скором времени Министерство обратится к консультантам по поводу плана строительства.

Сэр Фрэнсис остался также доволен покупкой Каналетто. Получив картину, он призвал экспертов со стороны, подтвердивших мнение Кристи. Картина теперь занимала почетное место в гостиной сэра Фрэнсиса, над камином работы Адама.

Уилфреду все это казалось суетой и томлением духа. Жизнь обретала для него смысл только за столом, он находил извращенное удовольствие в том, чтобы вернуть потерянный вес. Дома он притворялся, что придерживается диеты, но за его стенами поглощал обеды, достойные Гаргантюа. Его клуб вовсе не был раем для гурманов: туда ходили, скорее, беседовать, чем есть, поэтому даже в те вечера, когда он играл в бридж, он частенько ужинал в одном из славившихся своей кухней ресторанов в Сохо. Как-то, в один из вторников в конце ноября, он поужинал в ресторане на Сент-Мартинз Лейн слоеными пирожками с рокфором, за чем последовали палтус «берси», цыпленок с грибами и гренками с паштетом из куриной печенки, затем филе со свежим паштетом из гусиной печенки и трюфелями под соусом «мадера». Он завершил ужин ванильным суфле и кофе и запил двумя бутылками вина.

В клубе, за бриджем, он вдруг почувствовал изжогу, что удивило и обеспокоило его. Они оба взяли карты, он и его партнер, старичок по имени Морис, прославившийся в двадцатые годы своими любовными похождениями. Поэты и пэры спорили по поводу его греческого профиля, борьба за его благосклонность вызывала сцены жесточайшей ревности, он был замешан в одном из громких скандалов того времени. Теперь это был высохший старичок с морщинистыми щеками, лысиной и горестно опущенными углами рта. А ведь слыл когда-то красавцем.

Морис был незлобивым человеком, несколько суетливым и дотошным, но сегодня его присутствие раздражало Энджелла. Вид его напоминал ему о собственной бренности, о том, во что скоротечное время обращает и молодость, и красоту. Вспомнилась Энджеллу и лживая красота и молодость в доме № 26 на Кадоган-Мьюз, свежая, податливая, цветущая, которая в этот самый момент могла быть добычей другого мужчины, нарушавшего права его, Энджелла, собственности и крадущего у него счастье и наслаждение.

Они сыграли один роббер и проиграли его, затем потянули карты и вновь оказались партнерами. Когда-то Морис считался хорошим игроком, но после микроинсульта стал рассеян. Они умудрились дойти до трех-без-козыря, не имея ни одной заручки в трефах, но благодаря неудачному выходу контрпартнера Энджелл сумел-таки набрать положенные взятки. При следующей сдаче, — поскольку они были уже в зоне, и не будучи полностью уверенным в своем партнере, — Энджелл удержался от назначения в пиках, дававшего им роббер, и вместо этого с полным основанием дублировал пять бубен, назначенных противниками. По ходу игры противники взяли две взятки в червах, причем Морис сбросил сначала валета, а затем тройку. Как только контрпартнеры начали козырять, Энджелл взял своим тузом и пошел в черву. У Мориса оказалась десятка. Игра была выиграна.

— О чем вы, дорогой мой, думали? — сказал Энджелл, — вы же показали мне, что у вас всего две червы. Мы могли бы посадить их без одной.

— Неужели я действительно показал, Уилфред? — прошепелявил Морис. — Ах, да, точно, голубчик. Припоминаю. Видите ли, я хотел запудрить им мозги. Решил, что они будут пытаться выиграть игру на ренонсах, и думал напугать их и заставить козырять, — он довольно хихикнул, восхищенный собственной хитростью. — Бывает, правда, что вместо противника надуешь собственного партнера. Ничего не поделаешь.

При следующей сдаче их контрпартнеры назначили малый шлем в бубнах и выиграли его.

Энджелл отказался от следующей партии. Часы показывали половину десятого, он почувствовал усталость и заторопился домой. Им овладело чувство фатальной обреченности. Пусть он застанет их вместе, значит, так велит судьба. Значит, это неизбежно. Он выпил две порции чистого виски, вышел на улицу и подозвал такси. В такси его немного мутило.

Отбросив все предосторожности, он вошел в дом, хлопнул входной дверью, сбросил пальто. В прихожей горел свет, полоска света проникала из-под двери гостиной, но его никто не окликнул. Он с шумом растворил дверь. Перл сидела за работой, подшивая юбку. Одна.

— Уилфред, — сказала она, — вы сегодня рано. Что-нибудь случилось?

— Я себя неважно чувствую, — ответил он. — Мне как-то не по себе. — Он рухнул на стул, чуть не сломав его.

— В чем дело? Хотите брэнди?

— Видимо, что-то с сердцем. — У него кольнуло в боку, когда он входил в дом. — Пожалуй, я просто немного здесь отдохну.

Она пошла на кухню, где, по настоянию Уилфреда, хранились все спиртные напитки. Наливая брэнди, она думала: ничего не скажешь, повезло, Годфри позвонил в шесть и отложил свидание. Леди Воспер еле дышит, он не может уйти, вот уж поистине повезло.

Она принесла брэнди и, пока он пил, терпеливо стояла рядом.

— Вы, наверное, совсем заработались? Что случилось? Это началось в клубе?

— Я почувствовал себя плохо и вернулся домой. Хорошо, что вы не ушли.

— Да. Может, позвать доктора?

— Подождите. — Что это? Искреннее беспокойство или притворная заботливость; может, она уже предвкушает его смерть и блага, которые за ней последуют? Боль не оставляла, как подспудно гложущая мысль.

— У меня был тяжелый день. Мне нездоровилось, когда я уходил с работы. Следовало сразу поехать домой.

Он выпил брэнди и попросил еще. Потом позволил увести себя в спальню. У него кружилась голова. Она помогла ему раздеться, но когда собралась уйти, он попросил ее остаться, посидеть с ним. Все съеденное и выпитое комком подступало к горлу.

Перл села у кровати, и он взял ее за руку. Он нуждался в сочувствии. Поддельном или настоящем, он все равно в нем нуждался.

После третьей рюмки боль наконец исчезла, осталось лишь ощущение переполненности и тяжести в желудке. Но потребность в утешении не прошла. Он готов был излить ей все свое горе, довериться ей, словно не она явилась виновницей драмы, упасть в объятия той, которая причинила ему боль. Он с трудом внял остаткам здравого смысла, шептавшего ему, что тут-то он ее и потеряет.

Он вдруг заговорил об Анне. Словно пытался через ту старую трагедию выразить все свои теперешние беды, ему хотелось раскрыться до конца. Он рассказал ей об их первой встрече и о последующих. Он не стал объяснять, что встретил Анну вскоре после войны, когда только что кончились годы унижений, перенесенных им в армии, и когда в сравнении с суровой и непонятной военной службой гражданская жизнь и люди сначала обрадовали его. Настал короткий период уверенности в себе, тут-то он и встретил Анну и начал за ней ухаживать. С ее смертью умерла не только их любовь, а нечто гораздо большее.

— Наша последняя встреча, — сказал он. — Я стараюсь о ней не думать, иногда не вспоминаю месяцами и вдруг… Может быть, женитьба все вновь во мне пробудила. Анна словно ожила в вас.

Перл смущенно повела плечами.

— Я не хочу быть чьим-то прообразом.

— Нет. Но я, видимо, не разлюбил ее, и когда влюбился в вас…

Впервые за все время их знакомства он употребил слово любовь. Оно прозвучало в его устах неуклюже, словно какое-то иностранное слово.

— Вы, наверное, поэтому и заговорили со мной в самолете.

Он допил последний глоток, вытер губы.

— Когда я виделся с ней в последний раз… Она болела всего месяц, ничего не ела, ее белая кожа пожелтела. Доктора, консилиумы, всякие проверки, а потом она написала мне и попросила прийти. Я пошел и очень расстроился, главным образом из-за ее вида. Я думал, у нее желтуха или что-нибудь такое — в двадцать два года не умирают, а болеют и выздоравливают. И я надеялся, что она еще поправится. Я рисовал себе картину, как мы встретимся, когда она выздоровеет. Через неделю я снова ее навестил. Ее отец был почти затворником: они жили вдвоем в большом доме, с одной служанкой. На этот раз дверь открыла сиделка. Она сказала: «А, вы мистер Энджелл, мисс Тирелл вас ждет. Пожалуйста, сюда». Я поднялся наверх в ее спальню, она выглядела значительно лучше. Или так мне показалось. Мне и в голову не пришло, что все это косметика. Сиделка ушла, и мы с полчаса беседовали. Анна позволила мне себя поцеловать. Мы весело болтали и строили планы на будущее. Но мне показалось, что ее что-то волнует. И вдруг она сказала, что мне пора уходить. Я встал, немного обиженный. Снова поцеловал ее и сказал, что навещу ее на следующей неделе, и мы простились.

Я вышел из спальни, сиделки не было видно, в доме стояла полная тишина, как будто все вымерло. Я пошел искать сиделку и спустился вниз. По пути я остановился взглянуть на картину и определить, подлинник ли это, — я уже тогда разбирался в картинах. Анна, наверное, подумала, что я ушел.

Уилфред дрожащей рукой поставил стакан на столик.

— И тут она начала кричать во весь голос, словно страдая от нечеловеческих пыток. Ее крик разносился по пустому дому. Она кричала и кричала беспрерывно. Никогда не забуду. Недавно мне все это вспомнилось.

— Что же вы сделали? — тихо спросила Перл, нарушая молчание. — Тогда. Неужели оставили ее одну?

— Нет. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем раздались шаги, — сиделка бежала вверх по лестнице. Тогда я бросился к двери, открыл ее, очутился на улице и тоже побежал. Дома меня стошнило, как будто я принял рвотное. Я улегся в постель. Весь следующий день мне было плохо. Понимаете. Весь следующий день.

— Сколько еще Анна… прожила после этого? — спросила наконец Перл.

— Около двух месяцев. Болезнь быстро прогрессировала. Через три месяца ее не стало.

Перл поднялась и убавила тепла в электрическом камине. Подошла к окну и посмотрела на улицу. Потом оглянулась назад, на кровать, где лежал муж, на гору тела, его красивое искаженное скорбью лицо, растрепанные густые светлые волосы. На столике рядом очки в массивной оправе, пустой стакан, пузырек с таблетками аспирина, носовой платок, связка ключей, три монеты по полкроны, четыре флорина, три шестипенсовика, три пенса — все сложенные столбиками, смятый счет записи партии в бридж.

— Вы больше не навещали ее в последние два месяца?

— Отца беспокоило мое здоровье, и он отправил меня в Австрию. Когда я вернулся, Анна уже умерла.

— Вы пробыли в Австрии целых два месяца?

— Месяц. Когда я вернулся, я… я не решился ее беспокоить.

«Сыграть в костяшки». Так это называл Годфри. Умереть — это значит «сыграть в костяшки».

Годфри мог прийти, и тогда бы они попались. Так не может продолжаться. Надо что-то предпринять. А что если взять и признаться: «Уилфред, мне надо вам что-то сказать. Я не покину вас, как покинула Анна, но все равно покину…»

И тем не менее он вызывал у нее сочувствие, сострадание. Его рассказ не давал ей покоя, растравлял душу. Она понимала, отчего его память хранила все это целых двадцать пять лет. Единственное воспоминание, связанное с Анной, — воспоминание о ее муках. Высказавшись, он переложил на нее, Перл, часть своего бремени.

— Как леди Воспер? — вдруг спросила она; слова, казалось, сорвались с языка помимо ее воли.

Стоя у окна, она не могла видеть его лица.

— Леди Воспер? Насколько мне известно, она очень больна. Дело лишь во времени.

— У нее та же болезнь, что была у Анны?

— Нет. У леди Воспер — последствие какой-то аварии, в которую она попала много лет назад. Кстати, уж не заходил ли сюда Годфри Браун?

— Почему вы так подумали?

— Может, она присылала его с каким-нибудь поручением. Вы спросили, и я вспомнил.

— Нет, нет. Никто не заходил.

Он резко сказал:

— Он что-то давно не показывается. Я имею в виду Брауна. В прошлый раз он вел себя как последний наглец. Проявил всю низость своей вульгарной плебейской натуры. Жаль, что я вообще взялся ему помочь.

— Да, но дело сделано.

— Да, дело сделано. — Преступление совершено. Но нельзя ли исправить ошибку? Повернуть бы вспять события последних месяцев, переиграть их, пустить по другим рельсам, как на игрушечной железной дороге.

— Я прекрасно понимаю, почему он вам не нравился.

— Когда?

— До того, как мы поженились. — Он вглядывался в ее лицо. — Когда вы с ним впервые познакомились?

— Давно… Как самочувствие, вам лучше?

— Немного. Но я еще не оправился окончательно.

— Может, съели что-нибудь вредное?

— Я теперь мало ем, вы знаете.

— Но в последнее время вы снова прибавили в весе.

— Я больше не взвешиваюсь.

— Хочется спать, — сказала она. — Пойду-ка лягу.

Она поцеловала его, прошла к себе в спальню и медленно разделась. Собственное тело казалось ей никому не нужным, забытым, покинутым. Оно нуждалось в ласке, которую мог дать ей Годфри, — пожалуй, больше в ласке, чем в самом Годфри. Ее переполняли сложные чувства, в которых она не могла разобраться. Необузданное влечение к Годфри и сочувствие к Уилфреду смешались с мрачными опасениями. Опасениями, возникшими в этот вечер из-за нездоровья Уилфреда, того, что он ей рассказал, и того, что оставил недосказанным. Она смутно предугадывала, но не могла точно определить надвигающиеся события, вызванные стечением обстоятельств, они все нарастали, ведя к неизбежному кризису, предотвратить который никто из них не мог.

Годфри предстояла встреча с боксером легкого веса по имени Шеффилд в «кэтчи» пятого декабря в Шордитче.

— Это тебе для практики, — сказал Джуд Дэвис. — Я бы хотел, чтобы ты встретился с Мики Джонсом, но у него на следующей неделе матч в Дании, до Рождества на него нечего и рассчитывать. Фред Шеффилд будет для тебя неплохой разминкой. Он фунтов на десять потяжелее и на два дюйма повыше, но, даже если ты и проиграешь, твой престиж не пострадает, а выиграешь, Фред Армитаж с большей охотой устроит тебе встречу с Джонсом.

В то утро в тренировочном зале оказалась девушка, та самая, которую Годфри видел всего дважды после встречи в пивной «Томас Бекет». На ней была темная шелковая блузка, а вместо юбки подобие конской упряжи: по крайней мере, так это выглядело — коротенькое, все на застежках и ремнях. Годфри это показалось забавным, да и ноги девушки забавно смотрелись из-под странного сооружения. В голову полезли мысли о всяких там рыцарях и средневековых оргиях. Он узнал, что ее зовут Салли Бек. Во рту у нее был длинный мундштук, и лишь взгляды, изредка бросаемые из-под наклеенных густых ресниц, говорили о том, что она небезразлична к окружающему миру.

После того как Годфри попрыгал со скакалкой, поработал с тенью и потренировался с грушей и когда Дэвис куда-то вышел, Годфри заметил, что Салли Бек в одиночестве сидит за столом в углу и подкрашивает лицо. Он подошел, сел рядом и оглядел ее.

Она не подняла головы.

— Присаживайтесь, — сказала она. — Пожалуйста, не обращайте на меня внимания.

— Я хотел попросить у вас сигарету, — сказал он. — Может, угостите?

Не отрывая глаз от пудреницы, она бросила пачку сигарет через стол. Затем мизинцем принялась стирать помаду в уголках рта.

Он спросил:

— Ну, как?

— Что как?

— Дела.

— А, дела. Ничего, идут.

Он вытащил из пачки сигарету, а затем осторожно вложил ее обратно.

— Пожалуй, не стоит… Я тут вас видел несколько раз, но не мог поговорить.

— Вот как?

— Вы — знакомая Джуда Дэвиса?

— А вам-то что?

— Просто интересно.

— Может, вам еще что интересно?

— Может. Вы ведь шикарная девочка. И меня заинтересовали. Наверное, у вас масса ухажеров.

— Да. Масса.

— Можно еще задать вопрос?

— Вам никто не запрещает.

— Нет, пожалуй, не стоит.

Тут она, как он и ожидал, прекратила красить лицо и посмотрела на него. Он улыбнулся. Неторопливым взглядом она окинула его лицо, волосы, голые плечи и грудь.

— Вы выступаете на следующей неделе?

— Да. Придете?

— Нет. Бокс я не люблю. Я пойду на собачьи бега.

— Можем пойти вместе. На собачьи бега.

— Отчего вы решили, что я с вами пойду?

— Вам нравятся собачьи бега. Мне тоже. Почему бы нам не пойти вместе?

— Действительно, почему?

Он улыбнулся облупленной стене за ее спиной.

— Как насчет следующего воскресенья?

— А чем вы будете смотреть?

— Как это чем?

— После того как Шеффилд подобьет вам оба глаза.

— Послушайте, — сказал он, сдерживаясь, — меня еще никто не уродовал. И этому не удастся. Так и знайте. Хотите пари?

— Какое пари?

— Если в воскресенье я буду видеть обоими глазами, вы пойдете со мной на бега.

— Похоже, что я проиграю и в том, и в другом случае.

— Выиграете, крошка. Обещаю. Слово Маленького Божка.

Минуту они молча смотрели друг на друга.

— Маленький Божок, — повторила она. — Забавное имя. Может, вы думаете, люди должны курить вам фимиам?

— Точно, — сказал он. — Особенно ты. Особенно если ты сядешь и скрестишь ножки в этой юбочке.

Она расправила юбку пальцами с острыми красными ногтями.

— А ты нахал.

— Точно. Но мне это нравится. Здорово. И ты мне здорово нравишься.

— Спасибо, вижу.

— Так пойдешь?

— Подумаю.

— Будь паинькой. Я не так уж плох. Останешься довольна. Я отличный песик и дома умею себя вести. Ну, а насчет того, чтобы погулять, так это всего разок в день.

Она подняла свои аккуратно выщипанные брови.

— Ну и нахал… А теперь катись.

— Значит, договорились?

— Катись.

— Хотя бы насчет пари?

— Ладно, ладно. А пока катись.

Вернувшись к груше, он заметил, что Джуд Дэвис уже в зале.

Бой Годфри с Альфом Шеффилдом оказался неожиданно легким. Шеффилд, боксер лет тридцати, родом из Вест-Индии, начал потихоньку скатываться вниз, но по-прежнему сохранил имя и болельщиков среди цветного населения Уайтчепеля и Хокстона. Однако, как это случается со многими из боксеров, в тот вечер он оказался морально и физически не на высоте. Поговаривали, что у него нелады с женой. Как бы там ни было, он вел себя вяло и безынициативно и не использовал своего преимущества в весе и росте. В первом раунде он коснулся пола коленом, во втором до «пяти» был в нокдауне и дважды оказался на полу в третьем, причем во втором случае был засчитан нокаут. Кое-кто из публики заподозрил было нечистую игру, когда невысокий, худощавый белый боксер послал в нокдаун своего гибкого, хорошо сложенного противника — негра, и в зале раздалось шиканье. Годфри не принял своей победы с должной скромностью, и, видя как он раскланивается с толпой, подняв кверху сжатые руки, Джуд Дэвис, чтобы избежать неприятного зрелища, снял очки и начал их протирать.

В субботу, встретившись с Перл и похвалившись ей победой, одержанной в пятницу, Годфри затем потихоньку ускользнул от леди Воспер и как раз поспел с Салли Бек на собачьи бега. Это вовсе не значило, что он так уж зажегся, но его влекли новизна и ее многообещающий взгляд. Потом они на «дженсене» поехали на квартиру к Салли, где Годфри подробно ознакомился с конструкцией ее юбки из пряжек и ремней.

Вернувшись домой, он заглянул в комнату к Флоре и сначала решил, что она спит, но, напуганный ее плохим видом, позвонил доктору. И дышала она как-то странно, прерывисто, хрипло. Приехал партнер Матьюсона Протеро и объявил, что леди Воспер находится в коме. Послали за Мариам, но та на уик-энд уехала из Лондона. Протеро предложил утром забрать леди Воспер в больницу, но Годфри напомнил ему, что она хотела остаться дома, и сказал, что управится сам. Протеро уехал, пообещав рано утром прислать медицинскую сестру.

Всю ночь Годфри просидел в полудреме у электрического камина, воспоминания и сны, словно дым, обволакивали его мозг. Хук слева, что пришелся Шеффилду сбоку по челюсти, вот это удар так удар, он даже зашиб себе пальцы: когда Годфри уходил с ринга, Шеффилд только еще пытался сесть; изгибающееся обнаженное тело Салли, меньше и худее Перл, выступающие кости ее узких бедер, более жадная, чем Перл, более умелая, но довольствующаяся меньшим; его руки все еще пахли ее духами; старушка Флора, теперь уж точно готовая вот-вот отдать богу душу, но разве ее сравнишь с другими: классная, иначе не назовешь, тонкая штучка, изысканная, как «ролс», пусть старый, но все равно машина. Еще одна победа на ринге: положения в списке не изменит, но и не повредит. Прямой в подбородок во втором раунде, конфетка, классика — навал, работа ног, расчет; Шеффилд, даже когда поднялся, выглядел обалдевшим. Как поступят с «дженсеном», наверное, продадут, «дженсен» был выигрышным козырем, на всех производил впечатление; неплохо он пожил с леди В., совсем неплохо, скоро станет труднее, но он зарабатывает хорошие деньги; скоро будет свободен, навсегда свободен, когда старушка сыграет в ящик; он подыщет место для свиданий с Перл — и с Салли; а может, не с Салли, не стоит злить Дэвиса. Тогда в Норвиче, господи, старушка умела водить машину; покер, сколько партий они сыграли с ней за эти последние два месяца. Забавно, как он добивался Перл. И сейчас он не прочь, только нет той лихорадки. Никогда ничего не знаешь наперед. А ну-ка, ублюдок, тащи мешки, иначе останешься без ужина; двенадцать мешков картофеля, и пока не перетаскаешь, не дадут ни крошки! Приемный отец Арнольд, тогда, в Ярмуте. Девять лет назад. Когда-нибудь соберусь и сведу счеты с этим гадом. Британский комитет по контролю над боксом отстраняет от боев Годфри Брауна сроком на один год, начиная с… Норов, норов, только это ему все и портит. Флора сказала: возьми деньги, две сотни десятками; он взял, положил на почте, небольшая заначка, дополнительно к той сотне, что уже скопил; «дженсен», правда, на это не купишь. Даже малолитражку, а без машины не обойтись. Можно купить в гараже краденую, горящую, за сотню или что-нибудь около того. Брауну Г., за воровство, шесть ударов тростью. Забавно, когда бьют по лицу, то ничего, а вот по спине… Перл красивая, хотя и большая, — вся красивая, с ног до головы, лучше чем Салли.

Вздрогнув, он проснулся. Флора шевельнулась или что-то пробормотала. У нее изменилось дыхание, стало легче. Хорошая все-таки вещь электрокамин, не гаснет и дров подбрасывать не надо. Он встал, пошатываясь со сна, подошел к кровати. Она не спала либо очнулась от комы, или как это там называется.

— Годфри, — сказала она.

— Да, деточка.

— Ты был настоящим другом. До конца. Весь этот год. Больше нет сил говорить.

— Хочешь попить, дорогая?

— Нет, — сказала она. — Нет больше сил.

И она умерла.

Глава 5

В воскресенье утром приехала из Истбурна Мариам, а после обеда явился ее муж. Они дали Годфри сроку на сборы до полуночи. Проследили за каждой выносимой вещью, чтобы он не прихватил чужого. Годфри переехал в комнату на Лавендер-Хилл. Там он почти весь день разбирал вещи, накопившиеся благодаря щедрости Флоры. Он прикинул, что все это потянет фунтов на четыреста-пятьсот, не считая часов и запонок. Кроме того, кое-какие существенные мелочишки хранились и в его комнате в Меррик-Хаузе. Он пришел к выводу, что неплохо поживился за счет старушки.

Годфри пошел на кремацию в Голдерс-Грин, и там было на что посмотреть. Целая куча людей с титулами и замысловатыми именами. Даже Энджелл пришел, но без миссис Энджелл. Годфри и припомнить не мог, когда он с ним виделся. Как-то в ноябре пообщались по телефону, Годфри держался с ним независимо, и Энджелл вспылил — с тех пор они не поддерживали связи. Энджелл выглядел еще более надутым и расплывшимся; неудивительно, что Перл хотела его бросить. Жаль только терять кормушку. И денежки. Может, она одумается — останется с жирным Уилфредом, а развлекаться будет с Маленьким Божком? А когда он по-настоящему разбогатеет, тогда другое дело. Тогда он устроит ей настоящую жизнь.

Только в четверг до него вдруг дошло. Как обычно, он тренировался в зале и вдруг взглянул на часы и подумал: надо поторапливаться, а то Флора начнет кипятиться. И тут понял, что торопиться некуда. Флоры-то нет. Ясно, что он скучал не по Флоре, а по роскошной машине и роскошной квартирке, но все равно он почувствовал сосущую пустоту в желудке и, переодевшись, отправился в ресторан Лайонз-Корнер на Пикадилли и попытался ее заполнить. Он плотно пообедал бифштексом с жареной картошкой и хлебным пудингом — не подозревая, что копирует Энджелла в своей попытке унять боль, — но пища не помогла. Он вышел на улицу, послонялся по Лейстер-сквер и взял билет в кино. Когда фильм кончился, уже стемнело, а пустота в желудке все росла. Близилось Рождество, и Риджент-стрит была забита машинами зевак, приехавших полюбоваться на яркие огни.

В прошлое Рождество Флора пригласила на обед Мариам с мужем, но в понедельник после праздника они пошли с ней на фильм Жака Тати, а после пили кофе с бутербродами и проговорили чуть ли не два часа о машинах, боксе и охоте. Чего ему будет не хватать, так это разговоров с ней. Он никогда ни с кем так не говорил, как с ней, и никогда никого так не слушал. А сколькому он от нее научился. Все равно, что говоришь с родной теткой, которая понимает тебя с полуслова и с которой можно поспорить о всяких житейских делах. Между прочим, у него никогда не было ни тетки, ни дяди. Только куча всяких вшивых инспекторов и приемный отец, чтоб ему провалиться.

Почему-то ему не хотелось видеть Салли, да и Перл тоже. Хотелось чего-то новенького, хотелось забыться, и он отправился в «Лицеум» и подобрал там девицу, которая не слишком долго ломалась. Но в конце концов от нее было не больше толку, чем от бифштекса с картошкой. Где-то около трех он вернулся к себе в комнату, не раздеваясь, повалился на кровать и сразу заснул.

Перед самым Рождеством просочились слухи о планах строительства нового города-спутника в Западном Суффолке, к северу от реки Стур, в районе между Делфам-Брук, Брокли-Холл, Уиверэм-на-Стуре и Хэндли-Меррик. По всей стране эта новость вызвала куда меньше интереса, чем сообщение о повышении на один пенс цены на сахар; большинство людей и слыхом не слыхало о тех местах, и к тому же, ради бога, надо же куда-то девать избыточное население. Обеспокоены были лишь те, кого это касалось непосредственно, и при поддержке Совета графства Западный Суффолк, Совета по охране сельских местностей и прочих организаций были созваны митинги протеста и началась длительная борьба с целью остановить руку осквернителя.

Выполнив свою роль, Уилфред сидел у себя в конторе и не без волнения ожидал реакции от лорда Воспера, но ее не последовало. Тем временем он окончательно уверился, что роман Перл с Годфри в какой-то мере продолжается. Годфри, как ему стало известно, после смерти леди Воспер получил немедленный расчет, а это означало, что теперь он свободен день и ночь околачиваться на Кадоган-Мьюз. Никто, насколько он сумел выяснить, не знал, куда исчез Годфри и как он живет. Но Перл это наверняка знала. Мысль об этом не оставляла Энджелла даже на аукционах, мешала ему сосредоточиться в конторе, и Эсслину дважды пришлось исправлять допущенные им ошибки; она преследовала его во время бриджа, так что даже назначенный и выигранный «большой шлем» только временно развлек его, и нечего говорить, особенно терзала его эта мысль все время, которое он проводил в обществе Перл.

И вот в одно пронизывающе-холодное утро в начале января, обманчиво солнечное, мисс Лок по внутреннему телефону сообщила ему, что пришел мистер Браун, который хотел бы с ним повидаться. Энджелл никогда не назначал встреч с клиентами до одиннадцати часов, посвящая первый час просмотру почты и особенно важным делам, и поэтому он был свободен.

Но как он должен был себя вести? Целых десять минут после сообщения мисс Лок он просидел, пытаясь сосредоточиться на почте, успокоить участившийся пульс, пытаясь обуздать ненависть, вспыхнувшую в душе. Но безуспешно, он знал, ничто не в силах ему помочь, просиди он хоть целый день. Он должен решить одно: принять этого типа или не принять. Наконец Энджелл нажал кнопку.

Пригласите его.

Вошел Годфри, в коричневой рубашке с белым галстуком, в коричневом, цвета осенних листьев, грубошерстном пиджаке без бортов и светло-серых расклешенных брюках. Он поздоровался в своей обычной развязной манере, и Энджелл вперил в него ненавидящий взгляд.

Годфри выждал, пока за секретаршей закрылась дверь. Затем сказал:

— Решил зайти повидаться с вами, мистер Энджелл. — Он засунул руки в карманы и стоял в непринужденной позе человека, привыкшего проводить время больше на ногах. Он ждал. Энджелл не произнес ни слова. — Это по поводу леди Воспер. Ее завещания.

— Вот как? — Стало немного легче дышать; что же, презирай себя за трусость и возненавидь его еще сильнее.

— Леди Воспер оставила мне в завещании кое-какие деньги, но с тех пор я об этом ничего не слыхал и хотел бы узнать, что там в завещании. Ведь я имею право узнать, верно? Леди В. говорила, что оставила мне тысячу фунтов, а эти типы, Мак-Ноутон и его жена, хлопают мне дверью в лицо, стоит мне туда явиться, это ведь нечестно. Вы адвокат…

— Я стряпчий, Браун. Но не ваш стряпчий. И я не был стряпчим леди Воспер. Поэтому я ничем не могу вам помочь.

Годфри облизнул пересохшие губы. Он подошел поближе, в нем появилось нечто жалкое, словно отзвук тех прежних дней в приюте, до того как он стал знаменитостью.

— Я имею право, — сказал он.

— Мне нет дела до ваших прав, — ответил Энджелл и сделал вид, что записывает что-то в блокноте.

Годфри сел.

— Значит, вы не можете мне помочь — или не желаете?

— Думайте как хотите.

Враждебность была столь очевидной, что Годфри понял: его тайная связь с Перл каким-то образом перестала быть тайной для Энджелла.

— Вот еще что, — продолжал он, — там, в доме в Суффолке, у меня остались кое-какие вещички. Всякие тряпки. Костюмы, рубашки, боксерская одежда. Поехал туда за ними позавчера. Так меня не пустили! Какой-то тип открыл мне дверь. Говорит, так приказано. Не пускать никого. Так что же мне делать? Это грабеж. Проклятые ворюги. Как же насчет моих прав?

Мизинцем Энджелл нащупал во рту расшатавшуюся пломбу.

— Ваши права, Браун, меня не интересуют и никогда не будут интересовать. Отыщите себе менее щепетильного представителя моей профессии — он вас защитит. — Энджелл говорил и все вновь закипало в нем при мысли о грубой неблагодарности Перл, об унизительности, вульгарности положения, в котором он оказался. Словно человека, изысканно воспитанного, швырнули в одну камеру с ворами. Он ощущал запах грубого здорового тела, пота, резкий дух, исходивший от этого похотливого животного.

Сдерживаясь, он добавил:

— Если вам это неизвестно, Браун, — а насколько я понимаю, вам это неизвестно, — так знайте, что, когда лицо умирает, на его или ее имущество накладывается запрет до момента утверждения завещания. Если леди Воспер поддалась слабости и оставила вам какие-то деньги, то вас о том поставят в известность. Ваши личные вещи, если вы сумеете доказать, что они принадлежат вам, также будут со временем вам возвращены. Так что нет смысла ломиться в двери и требовать несуществующих прав. Стряпчими леди Воспер являются Огден и Уитли, их контора находится на Нью-сквер, 9. Вот все, что я могу вам сказать.

Годфри подтянул на коленях тесные брюки, чтобы их не помять. Он пытливо смотрел на Энджелла.

— Не понимаю, какие такие права у Мак-Ноутона и его жены, чтобы всем заправлять. Леди В. говорила мне, что они мало чего получат; вся собственность и прочее перейдет к кому-то в Швейцарии. Так отчего меня выгнали, а их нет? Уж они там нахапают вещичек, будьте уверены. А кто поручится, что они не сопрут чего-нибудь моего?

Энджелл перестал ощупывать зуб. Нажал рычажок внутреннего телефона.

— Мисс Лок, позвоните, пожалуйста, мистеру Денхерсту и узнайте, не сможет ли он принять меня сегодня после трех или завтра утром до одиннадцати. Скажите, что у меня отломился кусочек пломбы.

— Хорошо, сэр.

Годфри продолжал:

— Раньше вы что-то не таким были. Тогда вам хотелось разузнать о леди Воспер. Ну и все прочее.

Энджелл пододвинул к себе настольный дневник.

— И еще, мисс Лок, принесите папку по делу Митчела Томаса. И немедленно сообщите мне, как только мистер Томас придет. — Он отключил телефон. — Меня не интересует этот разговор, Браун. Нам больше не о чем говорить.

— Как-то, правда, вы мне здорово подсобили, — сказал Годфри сквозь зубы. — Что верно, то верно. С Джудом Дэвисом у меня все в ажуре. Я теперь в списке легковесов. А как поживает ваша жена? Как миссис Энджелл?

Энджелл снял очки и начал их протирать. Это позволило ему не поднимать взгляда, но не уняло дрожи в пальцах. Уголком глаз он видел, как Годфри заложил ногу на ногу, — он был в коричневых замшевых ботинках. Легко можно себе представить выражение ненавистного лица. Маленький, похотливый, наглый, лживый, предательский подонок. Будь он трижды проклят. Чтоб ему провалиться, сгинуть, сгнить, сломать себе шею. Такого стоит убить, так убей его или найми убийцу…

Он вновь нажал рычажок.

— Мисс Лок, проводите мистера Брауна.

Вошла мисс Лок с делом Митчела Томаса и остановилась, ожидая, когда Годфри поднимется. Годфри поднялся со стула. Он в упор посмотрел на мисс Лок: седые волосы, серый костюм, аккуратная, подтянутая, сдержанная, типичная секретарша средних лет. Он смотрел на нее и гадал, был ли у нее когда любовник и какова она в постели. Его взгляд был, очевидно, дерзким, и мисс Лок покраснела. Энджелл взял папку с документами и листал их, не обращая внимания на посетителя, выигрывая время.

— До скорого, папуся, — сказал Годфри и вышел.

После его ухода воцарилась гнетущая тишина. Мисс Лок последовала за ним проверить, действительно ли он ушел, закрыла входную дверь и вернулась к Уилфреду.

— Мистер Энджелл…

— Только не сейчас, мисс Лок. Прошу вас, дайте мне десять минут — ознакомиться с этой перепиской. — Энджелл поднял голову, и мисс Лок ужаснулась выражению его лица. Словно сердечный больной, преодолевший высокую лестницу. — У нас ведь нет спешных дел.

— Видите ли, там мистер Бирман, сэр. Он ждет вас, но я не докладывала, пока у вас был этот… этот парень.

— Мистер Бирман… — Энджелл закрыл папку. — Ах, да, мистер Бирман. Пригласите его.

Бирмана тоже удивил вид Энджелла. Положение явно все более усложнялось — он узнал Годфри Брауна, когда тот направлялся через приемную к выходу. Но Бирман взял себе за правило знать лишь то, что ему говорили.

— Ну как? — резко спросил Энджелл.

— Вы здоровы, старина?

— Разве я похож на больного?

— Простите. Я только спросил. Сейчас кругом грипп.

— Зачем вы пришли? Я жду клиента.

— Пришел, — сказал Бирман, — чтобы получить у вас чек на две тысячи с оплатой наличными.

На улице кто-то завел машину, взревел мотор, это неприятно действовало на нервы. Бирман сложил перчатки, сунул их в карман и подул на пальцы.

— Ну и холод.

— На две тысячи фунтов?

— От вашего клиента, — пояснил Бирман с ноткой иронии в голосе.

От Энджелла она не укрылась, но кровь так сильно стучала в висках, что заглушила голос осторожности. Возможно, выдумка о несуществующем клиенте изжила себя.

— Что это значит?

Бирман пожал плечами.

— Это значит, что мы не ошиблись в низости человеческой натуры.

Бледность постепенно исчезла с лица Энджелла. Он откашлялся.

— Мне казалось, Джуд Дэвис отказался. Отказался наотрез.

— Мне тоже так казалось. Но у него было время поразмыслить, и он передумал. Как видно, в этом мире нет праведников.

У Энджелла брюки словно прилипли к стулу. Пришел, наконец, момент, когда он мог вкусить месть, и тут он на мгновение в растерянности отпрянул.

— Вы хотите сказать… А какая у нас гарантия, что после уплаты денег соглашение будет выполнено?

Винсент Бирман слегка улыбнулся.

— Никакой, старина. Абсолютно никакой. Боюсь, вам придется примириться с этим: раз уж попал в грязь, нечего бояться замарать ноги. Но сейчас я отдам Дэвису только тысячу, а вторую, когда дело будет сделано. В крайнем случае, вы рискуете половиной.

Энджелл смотрел в окно на обманчивое солнце, отсюда казавшееся таким же теплым, как улыбка Бирмана. Как ни странно, у него вдруг зашевелилась совесть, отзвук былых внушений и понятий. Еще один довод против пустой траты денег. Он заколебался и тронул языком расшатавшуюся пломбу. И тут ему вспомнился Годфри — негодяй, сделавший из него рогоносца, посмешище любого фарса. Теперь, когда представилась возможность отомстить, мир вокруг показался ему более беспросветным, чем прежде.

— Если, разумеется, — продолжал Бирман, — ваш клиент не охладел к затее.

— Нет, — ответил Энджелл. — Когда я говорил с ним в последний раз, он нисколько не охладел. Он уполномочил меня выплатить деньги от его имени. Тысячу сейчас?

— Две тысячи сейчас. Когда буду выплачивать первую, я должен показать, что и вторая у меня в руках.

На следующей неделе Годфри работал со скакалкой, когда Дэвис отозвал его в угол. В последнее время Дэвис держался несколько сдержанно, и Годфри обрадовался такому проявлению благожелательности.

— Послушай, малыш, у меня тут есть для тебя интересное дельце. Слыхал о Токио Кио?

— Кто же о нем не слыхал.

— Так вот, ты ведь знаешь, что он подписал контракт на бой из десяти раундов в Йорк-Холле с Кевином О'Шеа, ирландским чемпионом?

— Знаю. Я надеялся выступить в той же программе.

— Что ж, может, еще и выступишь…

— Вот как? Приятная новость!

— На прошлой неделе звонил менеджер О'Шеа. О'Шеа на тренировке вывихнул себе щиколотку и вышел из игры.

Годфри ладонью пригладил густую шевелюру.

— Ну и что?

— Не торопись. Ты ведь знаешь, Токио Кио только за тем и приезжает в Европу, чтобы в феврале встретиться с Карлом Хейстом в Гамбурге на звание чемпиона мира. Но до этого ему хотелось встретиться еще с кем-нибудь для разминки. Это ведь его первый приезд в Европу. Так что десять раундов с О'Шеа и планировались как разминка. Ну и для О'Шеа это был бы шанс показать себя.

— Какой шанс? Да Кио сожрет его с потрохами. Всем ясно.

— Верно. — Джуд Дэвис разглядывал золотое кольцо с печаткой на безымянном пальце. — Пойди, накинь халат, ты вспотел.

— Нет, хватит и полотенца. Ты к чему клонишь, Джуд?

— О'Шеа в последнее время не везет. Мы все так считаем. Сначала дисквалификация, да еще где — в Дублине! Потом сломал руку в Ливерпуле и на полгода вышел из игры. Ему был нужен реванш. А теперь он все испортил, вывихнув щиколотку.

Годфри хмыкнул.

— Интересно, как бы он взял реванш у типа с самыми тяжелыми кулаками в этой категории? — Он взглянул на менеджера. — Уж не хочешь ли ты сказать, что ему бы подстроили победу?

Джуд Дэвис улыбнулся.

— У тебя, малыш, романтические идеи. Токио Кио не даст подмочить свою репутацию. Просто менеджер Кио хотел устроить ему полную разминку со всеми фокусами-мокусами, как в настоящем бою, только, как бы это сказать, без особой перегрузки. Тренировка — это не то. И в показательном бою нет того накала. С менеджером Кио договорились, что Кио даст О'Шеа продержаться все десять раундов и что Кио выиграет по очкам. Таким образом, О'Шеа заработает хорошие отзывы — еще бы, провел бой до конца с будущим чемпионом мира. Кио получает настоящую разминку, а немецкие болельщики нарасхват покупают билеты, считая, что их Хейст наверняка завоюет звание чемпиона.

Годфри в задумчивости тер спину полотенцем.

— Что у тебя на уме?

— Я считал тебя догадливым.

Два молодых боксера молотили друг друга на ринге. Раздался гонг, и они тут же прекратили бой и, ожидая продолжения, начали работать с тенью.

Годфри тихонько свистнул.

— Вот так шанс. А почему я?

— Это еще окончательно не решено, но я хотел тебя предупредить. А пока помалкивай. Еще никто не знает, что О'Шеа собирается выйти из соревнований. Он вышел уже на прошлой неделе, и с тех пор антрепренер Сэм Виндермир только и занят тем, что ищет ему замену. Но Рой Андерсон в Австралии. Лену Флоддену только что сделали операцию на лбу. Есть и другие, которые бы ухватились за такую возможность, да только, боюсь, им не вытянуть. А ты можешь быстро пойти вверх. Вся загвоздка в том, сумеешь ли ты привлечь публику.

— Кио сумеет. С кем бы его ни свели. Он крупная приманка. И никогда раньше не был в Англии. Я бы сам заплатил, чтобы его увидеть.

— Ты-то его наверняка увидишь. Если дело уладится. Как бы там ни было, ты все равно не останешься в проигрыше.

— Ты хочешь сказать, что выиграть мне не удастся?

— Только скажи, что не хочешь, и конец. Виндермир вызовет из Мадрида Санчеса.

— Да нет, я пошутил. Конечно, хочу. Голосую руками и ногами. Это колоссально. Ну, а Кио, он-то не станет упираться?

— Чего ему упираться?

— Хоть и курам на смех, а все-таки он собирался встречаться с чемпионом Ирландии. А теперь ему предлагают чемпиона Кенсингтона, у которого за плечами только шестнадцать профессиональных боев. Вдруг он заартачится?

— Не думаю. Он тут новичок. Японцы очень вежливые люди. Они сочтут неудобным жаловаться на качество замены. Ну, а в бою ты покажешь себя не хуже О'Шеа.

— Бьюсь об заклад, что лучше.

— Мне только осталось уговорить Сэма Виндермира. Он еще колеблется. Он, конечно, понимает, что это репетиция к Гамбургу, но не хочет, чтобы новость стала всеобщим достоянием. Все должно быть как положено, чтобы никто не мог подкопаться.

— Уломай его, — сказал Годфри. — Упроси, влезь к нему в душу, подкупи, надави на него.

Неприязнь мелькнула во взгляде Джуда Дэвиса, он вытащил записную книжку и сделал в ней пометку.

— Я и сам справлюсь со своими делами, Годфри. Думай лучше о себе. Насколько я тебя понял, ты согласен драться с Кио, если мне удастся это устроить?

— Еще бы!

— Это настоящий шанс. Если мы все уладим, тебе придется всерьез заняться тренировкой.

После этого он всерьез занялся тренировкой. Он даже был готов отказаться от женщин. Во время второго свидания в квартире Салли, после объятий, они поцапались, чувствительно, до боли, как двое любовников, у которых роман идет на убыль; она сбросила одежду со стула, который ей понадобился, он, насупившись, не отвечал на ее болтовню; расставаясь, они не условились о встрече. Что же касается Перл, то с ней было сложнее, а он был слишком раздражен и в смятении, чтобы желать ее сейчас. И Флора тут была ни при чем, просто он слишком привык к старушке, с которой мог и повздорить, и посостязаться в остроумии.

Как-то раз он вернулся к себе на старой десятилетней давности малолитражке, на которой теперь ездил, и у дверей его поджидала Перл.

— Устричка! — воскликнул он, захлопнув дверь машины, и стремительно взбежал по ступеням. — Чтоб мне провалиться! Вот уж не ожидал, что ты заявишься в Клэпэм. Ну, заходи! Заходи! Я живу на третьем, тут паршиво, но подыщу что-нибудь получше. — Пока он объяснялся и вел ее наверх, он вдруг вспомнил, как девять месяцев назад сторожил у ее особняка, сторожил день за днем, потому что тогда ему было невтерпеж. Теперь ей было невтерпеж, и это его обрадовало.

По пути наверх, на темной и грязной лестнице, он любовался ее ногами. А когда отпер дверь и впустил внутрь, тут же прижал к двери и начал целовать.

Она была в светлом пальто, и он стал расстегивать пуговицы. Она слабо сопротивлялась, отталкивая его руки.

— Годфри, нам надо поговорить.

— О чем, Устричка? Стоит ли терять время…

— Я не виделась с тобой целую неделю. Подумай только, целую неделю. Ты не позвонил и…

— Ты же запретила мне звонить.

— И все-таки, что тебе стоило позвонить во второй половине дня. В чем дело? Со смерти леди В. прошло уже три недели, а ты не приходишь. Может, нашел себе другую?

Он рассмеялся, глядя в упор темными глазами в синие глаза, потемневшие от прикосновения его рук к ее телу.

— Да ты пораскинь мозгами. Где мне найти такую девушку, как ты? Думаешь, таких навалом? Пораскинь мозгами, Устричка.

— Откуда мне знать, если ты не приходишь?

— Я тебе все расскажу, — ответил он. — Обожди немного. Обожди немного, и я тебе все расскажу.

— Годфри. Я хочу знать сейчас. — С усилием она оторвала от себя его руки и вывернулась из его объятий.

Он отпустил руки с выражением нетерпения и досады на лице.

— Какая тебя муха укусила? В чем дело?

Она сказала:

— Когда… когда умерла леди Воспер, я думала станет лучше. А стало хуже. Мы с тобой виделись всего один раз. Ты переменился. Внутри. Я хочу знать отчего. Может, я в чем виновата?

В другое время он бы не придал этому значения, подшутил бы над ней, развеселил, а если нужно, и соврал, и все без суетни, с сознанием, что его привлекательная наружность и особая неотразимость для женщин победят и развеют ее сомнения. Но теперь что-то не срабатывало. Он пускал в ход проверенные уловки: покоряющую самоуверенность, веселый, легкий разговор, умелое прикосновение ласковых рук, но они почему-то не действовали, оставляя равнодушным даже его самого. Он не мог избавиться от плохого настроения, раздражения и тоски — или мысли о проклятой Флоре, — а когда сам не веришь в слова, которые говоришь девочке, то где уж ждать, чтобы она тебе поверила? И тогда его злость обратилась против нее самой. С возмущением он вспоминал теперь, как она упиралась вначале, как ее сдержанность и разборчивость придавали ей очарование и сколько он приложил усилий, чтобы преодолеть ее сопротивление. Теперь он его преодолел, но с ней по-прежнему было непросто. А он хотел, чтобы было просто. У него не хватало терпения. Он хотел с ней спать — аппетит остался, — но у него не было терпения для любой женщины. Казалось, сошла бы любая уличная девка, и все-таки он хотел именно ее.

Он сказал:

— Послушай, какого черта… Мне предстоит этот матч. Такого серьезного у меня еще не было. Осталось всего три недели, чтобы войти в форму. Ну что ты ко мне привязалась, прекрати нудить. Все нудят. Не только ты.

— Все твои другие женщины?

— Ладно, ладно, пусть другие. Как же, я султан. А эта конура — мой гарем, да? Мне не до тебя. А если я тебе не по вкусу, отправляйся обратно к своему старичку. Он тебя ублажит. Наверное, он и в кровать тащит свои заумные книжки.

— Замолчи! Ты отвратителен! Ты мне противен, когда издеваешься. Как тогда, прошлой весной. Порой мне кажется, что я сошла с ума, потому что… потому…

Его изумило это неожиданное излияние чувств; оно пробудило в нем ответную вспышку, и он закричал, криком заставив ее смолкнуть. В бешенстве, с горящими глазами, она мгновение смотрела на него и вдруг ударила его по лицу. Ей показалось, что она бьет по камню, но от удара остался красный след. Он схватил ее руку и стал выворачивать не сильно, но достаточно больно. Она попыталась вырваться. Он жадно запустил свободную руку ей за блузку. Она укусила ее.

Он отскочил в сторону, так что она потеряла равновесие и чуть не упала.

— Ах, ты — сука! — закричал он в бешенстве, придерживая укушенную руку.

— Я не позволю собой помыкать! — задыхалась она. — Не позволю, не позволю, не позволю!..

— Ну, Устричка, как-нибудь ты нарвешься, заработаешь от меня!

— Как-нибудь! — кричала она. — Как-нибудь я с тобой покончу! И буду счастлива!

— Мы еще не покончили, Устричка, и ты это знаешь. Мы не можем друг без друга, ничего не поделаешь. Так что закрой свой ротик, побереги зубки, а то я как-нибудь до них доберусь и вышибу начисто. Имей в виду, я не шучу.

Он занес кулак, словно готовясь ударить. Она в ужасе уставилась на него, ожидая удара, но он опустил руку. Она отвернулась, чтобы спрятать внезапно набежавшие слезы, нашарила ручку двери, открыла ее, спотыкаясь, сбежала вниз по лестнице.

Когда дверь за ней закрылась, он снял пиджак и закатал рукав рубашки. В двух местах выступала кровь, и он приложил к ранкам платок, а затем наклеил пластырь. Пока он проделывал эту процедуру и ругался всеми известными словами, каким выучился за свою нелегкую жизнь, он не мог думать ни о чем другом. Затем он сел на кровать, сбросил с ног ботинки и лег, прислонившись к спинке, закинув руки за голову и глядя на старые боксерские афиши, которые повесил на стене.

Поверни он дело по-другому, она сейчас была бы с ним, и никаких проблем. Она пришла за этим, а ушла без этого. Он сам виноват, но сколько ни ломал голову, он не мог понять, что тут не сработало. Главное, после такой ссоры с ней сразу не помиришься, он-то ее знает.

Воспоминания о Флоре не давали ему покоя. Может, он и верно был привязан к старушке сильней, чем думал, но дело не только в этом. Пока Флора была жива и он жил с ней, он с легкой душой добивался Перл и одержал еще три-четыре мимолетные победы, о которых не стоило вспоминать. Но он всегда возвращался к Флоре, с ней он не скучал, несмотря на ее возраст. При жизни она была его хозяйкой, виконтессой, непохожей на всех. Но не больше, как ему казалось тогда. Она не была его особой симпатией. А теперь, когда она умерла, он не мог отделаться от мыслей о ней. Не мог и все.

И пока это продолжалось, все шло кувырком. Он был зверски несчастен. Он был противен самому себе, и ему были противны окружающие.

Он повернулся лицом к стене. Что ж, вполне подходящее настроение для драки. Может, ему удастся как следует всыпать этому Токио Кио.

Глава 6

Они переслали Годфри его вещи из Хэндли-Меррик. Кое-чего он не досчитался, да черт с ним. Он не разбирался в законах. Мелкий адвокат, к которому он обратился, подтвердил слова Энджелла и сказал, что ему, возможно, придется целый год ждать своих денег.

Что же касается дома, то поскольку леди Воспер не могла им распоряжаться и, исполняя условия завещания третьего виконта Воспера, усадьба была незамедлительно передана опекунами четвертому виконту Восперу.

На этой стадии Энджелл попытался воспрепятствовать тому, чтобы компания «Земельные капиталовложения» немедленно воспользовалась своим правом купить данную собственность. Он особенно упирал на неудачное стечение обстоятельств: Флора умерла почти в тот самый момент, когда было объявлено о плане строительства. Если бы между двумя этими событиями прошло хотя бы несколько месяцев, это не наводило бы на мысль об их предварительной осведомленности, и он считал, что право на покупку осуществлять немедленно не следует, иначе откроется их тайный расчет.

Фрэнсис Хоун об отсрочке и слышать не хотел.

— Разумеется, у нас был тайный расчет: только так и делаются дела. Ясно, что Воспер будет возмущен, но он ничего не может поделать. Он получил юридически законное предложение, и он его принял.

— Я оказываюсь в несколько деликатном положении…

— Не преувеличивайте, Уилфред. Вы лучше меня знаете, что стряпчий покупателя никоим образом не обязан передавать информацию стряпчему продавца. В обязанности стряпчего продавца входит раздобыть все нужные сведения. Вот почему вы весьма мудро уговорили Воспера не пользоваться услугами швейцарского стряпчего, в противном случае, как вы говорите, процессуальные установки были бы нарушены. Мы живем в мире суровой коммерческой борьбы, у нас тут не детский сад. Если у Воспера есть претензии, пусть предъявляет их Холлису, поскольку тот не проявил достаточной бдительности.

У Клода Воспера на самом деле оказались претензии. Он прилетел в Лондон и понял, что ему следовало это сделать гораздо раньше, и справедливо, но совсем незаслуженно, сделал выговор Холлису, который устроил ему долгое совещание с адвокатом. Адвокат детально изучил условия соглашения о продаже и сообщил им, что, по его мнению, ничего нельзя предпринять для его расторжения. В соответствии с условиями документ о передаче имущества должен быть представлен другой стороне в течение двадцати восьми дней после получения уведомления. В их распоряжении по-прежнему оставался двадцать один день — в течение этого времени они могли получить дальнейшие консультации.

На следующий день, без предварительной договоренности, виконт Воспер посетил Энджелла. Сначала Энджелл отказался его принять, прикрываясь этическим соображением, что вести дело с лордом Воспером он может на законных основаниях, лишь через посредничество мистера Холлиса. Воспер сообщил, что мистер Холлис больше не является его стряпчим. После некоторых колебаний Энджелл решил принять Воспера, и разговор произошел в высшей степени неприятный. Он закончился угрозой Воспера направить подробное изложение дела Обществу юристов.

Энджелл держался с достоинством, но в душе испытывал крайнюю неловкость. Он строго берег безупречность своей профессиональной репутации и, хотя знал, что ему ничто не грозит, все же испытывал страх. Через неделю он с огромным облегчением узнал, что Воспер уехал обратно в Швейцарию. Казалось, теперь все было улажено.

По крайней мере, на деловом фронте. Что же касалось домашнего фронта, то там по-прежнему царил беспорядок. Впервые за их совместную жизнь Перл казалась вялой и апатичной. Чтобы рассеять ее тоску, развеселить, пробудить интерес, он приготовил для нее особый сюрприз. Выход «в свет». Он сказал, что купил на следующий вторник два билета в первые ряды на боксерский матч в Йорк-Холле в Бетнал-Грин. Их знакомый Годфри Браун будет гвоздем программы.

Перл недоуменно посмотрела на него.

— Что вы надумали?

— Надумал? Купил билеты. Хотел вас обрадовать.

— Я не люблю бокса. И никогда не любила.

— Но ведь вы как-то ходили в Альберт-Холл. Одна. Помните? Кажется, это было в октябре? — Энджелл улыбался, пыхтел, приглаживал волосы, а сам внимательно наблюдал за ней. — Вы думали, я не знаю, но билет и программка валялись у вас в комнате. Все это, разумеется, не так важно. Я не придаю этому абсолютно никакого значения.

— То… то был бой на титул чемпиона. Мне было нечего делать, и я из любопытства пошла.

— И я иду на этот матч тоже из любопытства, дорогая. Чтобы посмотреть, насколько с нашей помощью преуспел наш чемпион-недоросток.

— Я думала, он вам не нравится, вы… потеряли к нему интерес.

— Меня он никогда не интересовал. Он интересовал вас.

— Он явился сюда в первый раз, чтобы увидеться с вами.

— Да… Верно. Так было удобней… Но, с другой стороны, он страшно невоспитан. И не блещет умом. Истинный продукт трущоб. От такого субъекта, видимо, нельзя слишком многого требовать.

— Тогда зачем идти на матч?

— Мы его крестные. Это его первый серьезный бой. Я подумал, будет интересно…

Перл разглядывала свои ногти, только что покрытые лаком.

— Я не хочу идти, Уилфред.

— Но, дорогая, я купил билеты. Заплатил баснословную сумму, по пять гиней за каждый. Это просто возмутительно, почти в три раза дороже, чем партер в театре.

Перл раздражало что-то в тоне Уилфреда. Пять гиней. В этом крылся какой-то смысл, но какой — она не знала. Трата подобной суммы, несомненно, свидетельствовала о повышенном, особом интересе.

— Откуда вы об этом узнали? — спросила она.

— О чем?

— О матче. Вы никогда не читаете спортивных газет.

— Он сам мне сказал. Он недавно заходил ко мне в контору, забыл вам сказать. Хотел проконсультироваться по поводу наследства, которое думает получить от леди Воспер. А как вы об этом узнали?

— Я ничего не знала — услышала только от вас. Что это за матч?

— Если не ошибаюсь, он встречается с боксером по имени Токио Кио. Чемпионом Японии. Весьма крупное событие.

— У него есть надежда победить? Я хочу сказать, у Годфри. Такого боксера, как этот японец.

— Он держится уверенно, — Энджелл удовлетворенно хмыкнул. — Весьма и весьма уверенно. Но мы сами все увидим.

— Я бы предпочла не ходить.

— Брауну хотелось бы видеть нас там вдвоем.

— Он так сказал?

— Да. Именно так.

Желая выиграть время, Перл встала и принялась махать руками, чтобы высох лак.

Она спросила:

— Значит, она оставила ему наследство?

— Не знаю. Я отказался заниматься этим делом. Не думаю, чтобы крупную сумму, у нее почти ничего не было.

— Он все еще выступает под ее именем?

— Видимо, да… Пожалуй, отношения между ними были более тесные и серьезные, чем казалось на первый взгляд.

— Почему вы так думаете?

— Она, возможно, была его любовницей, — заметил Энджелл, наблюдая за ее лицом.

— Ах, вы вот о чем, — отозвалась Перл.

На той же неделе «Боксерские новости» поместили о Годфри короткую заметку: «Годфри Воспер, ранее Годфри Браун, почти неизвестный двадцатитрехлетний боксер полулегкого веса, после всего шестнадцати профессиональных боев неожиданно избран антрепренером Сэмом Виндермиром в качестве замены неудачливому Кевину О'Шеа в матче из десяти раундов с чемпионом Японии Токио Кио в Йорк-Холле в следующий вторник. Воспер, выигравший все, за исключением одного, профессиональные бои, стал профессионалом четыре года назад, после успешного выступления в качестве любителя. («Новости» не стали вдаваться в подробности, отчего боксер провел всего шестнадцать боев за четыре года.) Воспер, приютский воспитанник, сменил свое имя «Браун» в начале года в знак благодарности к недавно скончавшейся бывшей автомобильной гонщице и покровительнице спорта леди Воспер, которая никогда не сомневалась, что Браун станет одним из ведущих имен в современном боксерском мире. Воспитание молодого боксера, обладающего большими задатками, разумеется, задача не из простых. Слишком часто мы являемся свидетелями того, как молодой боксер, лелеемый словно тепличное растение, одерживает одну за другой легкие победы, чтобы потом, в час испытания, оказаться не на уровне и вообще опозориться. Однако, несомненно, это большой шанс для Воспера, так как Кио впервые приезжает в Европу и обладает репутацией боксера большой подвижности и ударом смертельной силы. Из проведенных им сорока трех схваток он выиграл тридцать девять, причем двадцать один его противник вообще не довел бой до конца. Одна ничья, два проигрыша по очкам и один раз четыре года назад бой был прерван за явным преимуществом тогдашнего чемпиона мира Сальдивара — вот весьма внушительный перечень его побед. Карлу Хейсту придется немало потрудиться, чтобы удержать свою недавно завоеванную корону. Тем временем 4 февраля британские болельщики будут иметь возможность увидеть Токио Кио в действии».

— Что это за человек, с которым я буду драться? — спросил Токио Кио на своем певучем японском языке. — Как это так, что он седьмой в своем весе среди английских боксеров? Не бросает ли это тень на мою репутацию? Может, это оскорбление?

— В телеграмме ничего об этом не говорилось, — ответил менеджер. — Там просто сказано, что ирландец получил травму и что Воспер оказался наилучшей заменой, какую они могли подыскать. Я положился на честность Виндермира. Положение в списке не обсуждалось. Виндермир обязался заплатить тебе три тысячи американских долларов. Я не вижу тут никакого оскорбления.

— Сэм очень сожалеет, что не мог лично встретить вас в аэропорту, — сказал Эд Меркс, не выпуская изо рта сигары. — Но сегодня благотворительный спектакль, и он Не мог отказаться. Он шлет вам привет и предлагает нам всем встретиться попозже вечером.

— Что он говорит? — спросил Кио.

Менеджер перевел.

— Все в порядке, — сказал он, улыбаясь Эду Мерксу. — Мы понимаем. Все в порядке.

— Какие здесь маленькие автомобили, — сказал Кио. — Я хочу сказать, после Штатов. Англия чем-то похожа на Японию. Только дома уродливые и старые. Ты поговоришь с Виндермиром сегодня вечером? Может, я откажусь от этого боя.

— И потеряешь деньги?

— Я мог бы выступить в показательном матче.

— Это нарушит контракт. Не стоит торопиться. Воспер может оказаться куда лучше своего места в списке.

— Вы о Воспере? — спросил Эд Меркс. — Даю слово, он себя хорошо покажет.

— Что он говорит? — спросил Кио.

Менеджер перевел.

— Все в порядке, — сказал он, снова улыбаясь Эду Мерксу. — Мы понимаем.

— Седьмой среди английских боксеров, — сказал Кио. — Вот не думал, что можно найти семерых хуже этого шотландца — как там его зовут?

— Послушай, Кио, — сказал менеджер, — это разминка перед твоей встречей с Хейстом. За дорогу и гостиницу нам уплачено. Для нас чистая выгода. Хочешь провести показательный бой, проведи его с Воспером. Твоему престижу это не повредит.

— А как отнесутся к этому японские газеты? Кио дерется с каким-то паршивым боксером. Это покажет им, как Кио ценят в Англии.

— Я поговорю сегодня с Виндермиром. Но, мне кажется, уже поздно что-то менять. И нам тоже не следует откладывать.

— Женщины на вид интересные и не скрывают своих прелестей. У нас найдется время с ними познакомиться?

— После вторника, — нервничая, ответил менеджер. — После вторника.

Такси остановилось, застряв в пробке, и некоторое время все молчали.

Эд Меркс закашлялся, не вынимая сигары изо рта.

— Сэм предлагает встретиться вечером в «Колонии». Скажем, около одиннадцати. К тому времени спектакль окончится, и мы можем роскошно поужинать. Ну как?

— Что он говорит? — спросил Кио.

— Он говорит, я должен встретиться с Виндермиром вечером после спектакля у него в конторе. Там мы сможем поговорить о деле. — И, обращаясь к Эду Мерксу, менеджер Кио с вежливой улыбкой сказал: — Все в порядке. Сочту за честь. Но Кио должен рано лечь спать. В десять часов. Сочту за честь пообедать с вами.

— Седьмой среди английских боксеров, — повторил Кио, кладя в рот конфету и с хрустом разгрызая ее. — Думаю, это оскорбление мне как японцу. Англичане все еще ненавидят японцев. Они ненавидят нас за ту трепку, какую мы им задали в прошлой войне. Мой отец умер от перенесенных на войне лишений.

— Много людей умерло, — сказал менеджер. — Много людей пострадало. Успокойся, пожалуйста. Я вечером поговорю с Виндермиром. Может, у него были основательные причины выбрать этого Воспера.

— Еще бы, весьма основательные!

— Мне говорили, что с О'Шеа ты бы слишком легко справился. Он сходит с ринга. А этот молодой боксер, пусть неизвестный, может заставить тебя поработать.

— Наверное, ему придется поработать в одиночку — будет сам себя поднимать с пола.

— Вот это уже другой разговор. Но помни, решающая встреча не эта, а следующая.

— Каждая встреча решающая, — сказал Кио. — Особенно против англичанина. Но я еще не знаю, буду ли драться. Посмотрим, что скажет Виндермир. Мне не нравится человек, который пришел нас встречать. Он не из главных, и сигара у него дешевая.

— Не обращай внимания, — сказал менеджер. — Виндермир не мог разорваться на части.

— Скажите, что он может начать тренировки завтра утром в одиннадцать. С двумя отличными парнями, — сказал Эд Меркс. — В зале Британского совета по боксу на Хэверсток-Хилл. Завтра в одиннадцать.

— Что он говорит? — спросил Кио.

Менеджер перевел.

— Все в порядке, — сказал он Эду Мерксу. — Все в порядке. — И, обращаясь к Кио, добавил: — Если эти парни тебе не подойдут, я за уик-энд найду тебе кого-нибудь получше. Нам некогда тянуть.

— Не хочу я тянуть, — сказал Кио, сжимая и разжимая кулаки. — Я готов драться хоть сегодня вечером. Только не с седьмым в английском списке. Я не потерплю подобного намеренного оскорбления.

— Успокойся. Может, придется стерпеть.

— Тогда пусть пеняет на себя.

В четверг утром Энджелл обнаружил в своей почте письмо от секретаря Комитета по профессиональным вопросам Общества юристов. И вдобавок приложена была фотокопия четырех страниц «жалобного письма» от виконта Воспера — Энджеллу предлагали сделать по нему замечания.

Движимый горячим стремлением доказать свою непогрешимость, Энджелл немедленно занялся составлением ответа. Сначала ему показалось, что жалоба Воспера не содержит ничего обоснованного, и он решил написать отрицающий все, полный достоинства ответ и этим ограничился. Затем он вдруг решил подробно прокомментировать каждый параграф, разорвал первый вариант и написал от руки проект, который в напечатанном виде составил бы не менее восьми страниц. Но и этим не удовлетворенный, он отправился за советом к Эсслину, который поразился многословному объяснению столь обычного в юридической практике факта. Энджелл вернулся к себе в контору и начал все сызнова. К полудню, совсем изнемогая от голода, он составил третий проект. Он продиктовал его мисс Лок и затем направился пешком до Холборна, где пообедал в ресторане, заказав палтуса под соусом, шесть телячьих котлет, вполне приличный рождественский пудинг и идеально выдержанный камамбер.

В жизни большинства людей случаются времена, когда трудности, заботы, проблемы словно громоздятся друг на друга, и разрешение или устранение самой сложной из них только освобождает место для очередной.

На этой неделе он должен был наконец решить, дать ли Уиттекеру прибавку в виде дополнительных 5 % от прибыли и таким образом удержать его либо лишиться, отказав в прибавке. Всю зиму он оттягивал решение этого болезненного вопроса, а сегодня, когда наконец собрался детально его продумать, письмо Воспера оттеснило все на задний план. Теперь же, когда с письмом Воспера было покончено и следовало заняться Уиттекером, его мысли упорно возвращались к Перл.

Видимо, дело Воспера, стоившее ему стольких тревог и волнений, с самого начала таило в себе множество опасностей. А он еще усугубил все, разрешив Годфри посещать его дом: по делам отправился в Швейцарию и позволил Годфри пробраться в свою супружескую постель. Даже с самого начала, почти год назад, он познакомился с Перл именно во время поездки к Восперу. Иначе он никогда бы с ней не встретился. О, счастливые, счастливые времена до их встречи, когда он жил в своем тесном уютном мирке, не тревожимый никакими мыслями, кроме мыслей о пище, картинах и мебели.

Кроме того, его терзали опасения по поводу следующего вторника. Вся эта идея вполне оправданной мести ни за что не пришла бы ему в голову, не попроси его Перл помочь Годфри. Это будет достойным возмездием, вполне заслуженным возмездием, но можно ли за это твердо поручиться…

Порой он даже думать боялся, как много поставлено на карту. Малейший промах, и деньги выброшены на ветер, пропали, вылетели в трубу. Две тысячи фунтов за исход нескольких боксерских раундов. Две тысячи фунтов, подаренные этому Джуду Дэвису, который, возможно, замышляет предательство, а потом посмеется над ним. Но иного пути не было. Приходилось платить и рисковать. Мысль эта терзала его.

Вскоре после обеда мисс Лок принесла отпечатанное письмо Обществу юристов, и Уилфред внимательно его прочитал и поставил подпись. И тут же позвонил Перл. Никто не ответил. Уилфред промучился целый час, прежде чем вспомнил, что именно в этот день Перл каждый месяц обедает со своей кошмарной подругой Хэйзел Бойнтон. Немного успокоившись, он тут же подумал, что это свидание, наверное, лишь предлог, чтобы встретиться с Годфри. Сегодня, может быть, в этот самый миг они… Он приказал мисс Блок снова позвонить домой, и снова никто не ответил.

— А я тебе говорю, ты сильно переменилась, — настаивала Хэйзел. — И не только внешне, хотя, конечно, ты похудела. Не только. Ты внутренне переменилась, дорогая. За эти два последних месяца.

— Я повзрослела, — сказала Перл. — Это бывает.

Хэйзел с любопытством разглядывала подругу. Она заметила, что Перл выглядит неспокойной, что у нее потускнели, погрустнели глаза. Она не желала Перл зла, но находила тайное удовольствие в том, что ее подруга, столь откровенно вышедшая замуж из-за денег, теперь горько расплачивается за свою оплошность. Первые их встречи были невыносимы: дорогое платье Перл, кольцо Перл, прическа Перл, роскошный ресторан, перчатки, сумочка, откуда Перл извлекала толстую пачку денег, туфли из змеиной кожи. Не успела весна смениться летом, как из честолюбивой продавщицы Перл превратилась в сдержанную, полную достоинства изящную красавицу-даму, обитательницу Вест-Энда.

Затем перед Рождеством она стала рассеянной, возбужденной, чего раньше за ней не замечалось, торопилась поскорее закончить обед и уйти, смущенно-счастливой, и, по мнению Хэйзел, это получалось даже как-то невоспитанно.

И вот теперь новая перемена, когда Хэйзел вновь уделялось внимание, вспоминались старые времена, и у Перл было сколько угодно времени и желания поговорить, казалось, она готова была сидеть с ней до бесконечности. Она даже вспомнила их посещение Трэд-Холла, как она бросила Нэда Маккри из-за того ужасного недоростка с красивым лицом, который проводил ее домой. Большинство девушек постарались бы забыть о подобном происшествии, но сегодня Перл сама заговорила о Годфри Воспере, так его, кажется, звали. Ей, казалось, доставляло удовольствие о нем говорить. По-видимому, они несколько раз встречались — даже после замужества. Странно, думала Хэйзел, и подозрительно. И все-таки было бы чересчур подозревать Перл, которая вышла замуж из-за денег и даже в прежние времена задирала нос перед знакомыми Хэйзел, в том, что она завела интрижку с этим захудалым коротышкой-боксером. Просто немыслимо.

А Перл, чувствуя, что она все больше удаляется от Хэйзел, дальше и дальше отходит от жизни, которую вела до замужества, что ее все меньше интересует этот мирок с его субботними танцульками и обжиманием в последних рядах кинозала, со всеми этими Нэдами Маккри и Крисами Коук, прислушивалась к собственным словам и сознавала, что часто упоминает имя Годфри, потому что испытывала потребность говорить о нем с кем-то, а Хэйзел была ее единственной наперсницей, единственной, кто его видел. Она со всевозрастающей растерянностью продолжала говорить, зная, что и так уже слишком многое раскрыла, и видя, как во взгляде Хэйзел зарождается интерес. Разговор с Хэйзел, в котором она обходила главное, немного снимал ее напряжение, спасал от истерического припадка. Она старалась следить за собой, не повышать голоса и сдерживать слезы.

Не только жизнь с Уилфредом казалась ей во много раз интереснее ее прежней жизни, но даже жизнь Годфри, с ее дешевой мишурой ринга и взрывами жестоких страстей, представлялась ей значительно интересней жизни любого из друзей Хэйзел. Пусть, думала она, нельзя пасть ниже, чем зарабатывать себе на хлеб дракой, и все же там была своя романтика, смелость, искренность, чего лишено было большинство других профессий. В любой работе можно было схитрить, изловчиться, а вот на ринге никого не обманешь, если ты сдрейфил или тебе недостает смелости, выдержки и таланта. Легкой жизни там не ищи, там не ускользнешь от ответа, не спрячешься за чужую спину. Слабакам там не место.

Она не видела Годфри с той встречи в его новом жилище. Что-то произошло между ними, и она знала, что, если они встретятся вновь, ничего уже не поправить. С самого начала ее ранило его небрежное отношение, она ненавидела его за то, что он принимал ее как должное, и ничуть не жалела, что укусила его, и, если понадобится, готова была снова прибегнуть к той же защите. Но она жаждала его увидеть, ей хотелось спорить, ссориться, выговориться. И, кто знает, может быть, в конце концов между ними воцарятся прежние согласие и любовь. Но она не могла с ним увидеться: он не приходил, не звонил, не писал. Словно навсегда вычеркнул ее из своей жизни. И хотя она знала, что он усиленно тренируется перед матчем, ее терзала ревность при мысли о других женщинах, с которыми он, несомненно, развлекался.

Ничто, ничто на свете не заставит ее сделать первый шаг — очутиться в положении просительницы, а не упрашиваемой. В прошлый раз она потерпела неудачу, потому что это она пришла к нему, а не он к ней. Но ей ужасно хотелось его видеть, говорить с ним. Вместо этого она говорила о нем с Хэйзел, и горечь все глубже разъедала ей душу.

Иногда она даже жалела, что Флоры уже нет в живых. Тогда было лучше. Случайно или неслучайно, но в Годфри после смерти Флоры появилась какая-то ожесточенность. Флора была опорой его жизни, ее стабилизатором. И если он был не с тобой, то ты, по крайней мере, знала, где он находится. Теперь никто не представлял, где он находится. Перл знала лишь одно: если она согласится на приглашение Уилфреда, то во вторник увидит Годфри на ринге.

Перл ни за что бы не догадалась, где был Годфри в тот день. Накануне он повредил себе руку, вымещая свои неудачи на груше, и Пэт Принц сказал:

— Отдохни-ка денек, малыш. Ты всю неделю не отходишь от груши. Можешь ко вторнику совсем вымотаться.

И Годфри решил отдохнуть денек и почти все утро провалялся в постели, читая комиксы в американских журналах, потом вдруг торопливо вскочил, натянул одежду, выбежал на улицу и завел малолитражку. Сначала он ехал вдоль реки к югу, затем переправился на другую сторону и вскоре выбрался на автостраду А-12 к северу от Илфорда. Отсюда пошли знакомые места, он проехал Брентвуд и Челсфорд и повернул к северу. Для конца января день выдался неплохой, временами из-за низких облаков проглядывало зимнее солнце, и дороги были сухими. Он пообедал сандвичем и кока-колой в шоферском ресторанчике и к полудню был уже в Хэндли-Меррике.

Он поостерегся оставить машину у ворот усадьбы и спрятал ее в узкой аллее поблизости, а сам пешком направился к старому дому. Ворота заперты, вокруг ни души. Интересно, здесь ли еще мистер и миссис Формс. Похоже, что нет: выпавший на прошлой неделе снег не совсем стаял и лежал на ступенях.

Годфри перелез через низкую стену и побродил вокруг дома, чуть слышно насвистывая. Тихо. Подойдя к кухонному окну, он заглянул внутрь. С тех пор как он был здесь в последний раз, ничто не изменилось: та же мебель, стол, кастрюли, старая плита, шкафы, посуда. Он влез на подоконник и заглянул в вестибюль. Пустынный неуютный вестибюль тоже не изменился: длинный стол, стулья с высокими спинками, доспехи на стенах, латники у подножия лестницы, боевые знамена, две пушки.

Он прошел в то крыло, где жила Флора. Казалось, она просто куда-то вышла. Только криво повешенная штора на окне да пыль вокруг говорили о заброшенности — Флора бы этого не потерпела. Лучи заходящего солнца освещали пыльные предметы.

Он подошел к соседнему окну: сломанную задвижку никто так и не починил. Он приподнял ее перочинным ножом, открыл окно, влез внутрь.

В доме было холодно. Не то что в прежние времена. Снаружи было терпимо, но изнутри веяло могильным холодом. Особняк и раньше не отапливался целиком, на это потребовалась бы новая отопительная система, стоящая больших денег, поэтому Флора поставила котел с нефтяным обогревом и трубы всего в восьми комнатах, где жила. Флора любила комфорт, ничего не скажешь, и ее комнаты всегда здорово отапливались. Так что когда зимой случалось выходить в другую часть дома, приходилось надевать пальто или бегом возвращаться обратно.

Теперь и в этих теплых комнатах холод, как и во всех остальных. Они стали холодными, как Флора. Лишились тепла.

Насвистывая сквозь зубы, Годфри сел в свое любимое кресло и посмотрел на пустое кресло напротив. Стоит немного напрячься и можно представить, что она сидит в нем: темноволосая, смуглая, насмешливая, немолодая, остроумная, вспыльчивая, сорвиголова. И курит и пьет больше меры, чем больше ей запрещают, тем больше пьет. В шутку подкалывает его. Поучает. Всегда впереди, не догонишь. Увертливая, не поймаешь. Даже в постели. Ах ты, старушка, старушка.

Годфри встал и огляделся. Все на месте, как в день их последнего отъезда. Все заперто, закрыто, законсервировано, пока не подтвердят завещание или пока какой-нибудь адвокат, какая-нибудь толстая глупая рожа, вроде Энджелла, не вынесет свое решение. До тех пор все оставалось как есть. Тащи что хочешь, никто не заметит. Устроили галдеж, когда он потребовал свои вещи, а теперь бросили все как попало, бери что хочешь, если догадаешься влезть в окно.

Он забрел во Флорину спальню, и тут недоставало некоторых вещей. Мариам, наверное, заявила, что это личные вещи ее матери. Он прошел в свою прежнюю спальню, а оттуда длинным коридором в огромный вестибюль.

В вестибюле было еще светло. Заходящее солнце алым цветом окрасило окно, но через несколько минут начнет темнеть. Что за дурацкие слова любила повторять Флора? «Жизнь слишком коротка для злобы иль насмешки, для критики иль ссоры; стемнеет скоро». Забавно, она говорила так обычно после того, как с кем-нибудь повздорит! И вот для нее стемнело навсегда.

Ну, а если подумать, то в этой голой пустынной комнате, пожалуй, и нечем поживиться. Кому, к примеру, нужна пушка? Кому нужно знамя, которым размахивали в какой-то дыре под названием «Мальплаке»? На черта эти доспехи?

Большой дом всегда напоминал Годфри склеп, и, случалось, у него замирало сердце, когда в темные зимние дни он пробегал по лестнице или заглядывал в парадные спальни с их кроватями под пологом, гобеленами и гербами. Что ж, и теперь вот-вот наступит темная зимняя ночь. Пока он здесь стоял, солнце уже скрылось за деревьями, в зале сделалось совсем промозгло, угрюмо, вокруг залегли тени.

Как-то прошлой зимой Флора провела его по дому и рассказала о Восперах. Она-то сама была не из них; он считал, что ее предки были получше каких-то там никчемных генералов, но тем не менее она рассказывала ему о Восперах. И он спросил, какой от этого толк, от всей этой трепотни о шпагах, щитах и знаменах, кто против кого воевал и когда? И она ответила: «Ах, глупыш, глупыш, если так говорить, то ни от чего на свете нет толка ни в прошлом, ни в будущем. Мы словно мякина, которую уносит ветер. Но разве не хранил бы ты пояс Лонсдейла[21], если бы его удостоился твой отец или дед?»

Он прошел в библиотеку: тут кто-то уже покопался в книгах. Не то чтобы они были в беспорядке, просто их поубавилось. Опять Мариам рылась, прикидывала, какие можно незаметно продать. По большей части это были заплесневелое старье о всяких там сражениях и собрания сочинений классиков, но разве знаешь, на чем теперь можно заработать?

Он обходил полки, когда ему вдруг почудились шаги в вестибюле. Тут, пожалуй, действительно волосы встанут дыбом. Он бросился к двери.

Быстро темнело, и в углах, где пять минут назад было еще светло, густели тени. У подножия лестницы в сумерках поблескивали две фигуры в рыцарских доспехах, ну прямо как живые. Может, теперь когда дом опустел, все проклятые Восперы заявились обратно? Щелкая челюстями, щеголяя орденами и гремя костями.

Ему вдруг почудилось, что за лестницей мелькнула фигура и скрылась в коридоре, ведущем в западное крыло. То была игра света, но фигура походила на Флору. Невысокого роста, темные густые волосы, энергичная, почти мужская походка.

— Флора! — сказал он. Остановился, пригладил рукой шевелюру и хмыкнул. Ну и тупица. Какая еще Флора. Флору превратили в самый высококачественный пепел. Аристократические угольки. И этой смесью голубых кровей наполнили урну. Нет, она навсегда вышла из игры.

Годфри подошел к лестнице.

— Флора! — негромко позвал он.

Во тьме ничего не разглядишь, и он щелкнул выключателем. Свет, конечно, был отключен.

Он поднялся по лестнице.

— Флора! — Зов его эхом раскатился по коридору.

Ветхое знамя. Гравюра какого-то сражения с палящими пушками и вставшими на дыбы лошадьми. Стол, а на нем модель шермановского танка. Китайская ширма. Дырка в ковре.

Тут находились парадные спальни, обставленные тяжеловесной мебелью времен Яковов и королевы Виктории. Мебель была, как обычно, в чехлах, а пол и подоконники покрыты пылью. Спальни выходили на север.

— Флора! — закричал он. — Флора!

Он проходил одну за другой мрачные комнаты, отворял двери и захлопывал их, и темнота обволакивала его, ползла за ним.

— Флора! — закричал он что есть мочи, полушутливо, полусерьезно. — Флора!

Чертова женщина померла, сгнила, сгорела, дело кончено. Никогда ничто теперь не будет таким, как прежде.

— Флора! — орал он, заглянув в десяток комнат и никого не обнаружив. — Старая перечница! Где ты? Флора! — Если кто его услышит, примет за рехнувшегося. Ну и пусть. — Флора!

Он сбежал вниз по лестнице и в темноте налетел на одного из латников. Тот загремел металлическими костями, и Годфри, с трудом удержавшись на ногах, поспешил к двери, что вела в жилую — или бывшую жилую — часть дома.

Он оглянулся назад, на туманные сумерки темного вестибюля. Все мертво, давным-давно мертво, хорошо бы все это сжечь и позабыть, как Флору. Он захлопнул дверь и почти на ощупь добрался до гостиной Флоры. Но и там ничего не нашел. Гостиная была пустой, затхлой, сырой, заброшенной, как и весь дом. И зачем его вообще сюда принесло?

Он открыл окно, выбрался наружу, закрыл его за собой и через запущенный сад направился к машине.

Глава 7

Годфри и Токио Кио встретились во вторник в час дня на контрольном взвешивании.

Сборище было обычным: боксеры, их менеджеры и тренеры, врач от Совета по контролю, антрепренеры, несколько бывших боксеров и зевак. Они не спеша собирались к назначенному времени. Все было привычным, заурядным, примелькавшимся. Двое японцев явились последними, и с ними антрепренер Сэм Виндермир, маленький седой человек с красным благодушным лицом. Он представил Годфри Кио, но тот вместо рукопожатия, согнувшись в поясе, как деревянная кукла, поклонился Годфри. Менеджер Кио, улыбаясь, сказал:

— Здорово, Воспер. Рад познакомиться.

Годфри вежливо кивнул. Ему не нравилась излишняя фамильярность.

Все отправились в раздевалку. Как ведущую пару, их первыми пригласили на весы. Годфри весил восемь стоунов и девять с половиной фунтов, Кио оказался на полтора фунта тяжелее. Они были примерно одного роста, но Кио массивнее в плечах.

Затем пришел черед врача. Выслушать сердце, заглянуть в горло, ткнуть пальцем туда-сюда.

— Вдохните. Выдохните. Как себя чувствуете? Головокружений нет? Тошноты? Головных болей? Когда был ваш последний бой? Станьте прямо. Не двигайтесь. Все в порядке.

Кио некоторые вопросы понимал сам, другие переводил его менеджер. Когда осмотр окончился, он в пояс поклонился врачу и пошел одеваться. Ну и ну, подумал Годфри, ему стоит прихватить своего менеджера и на ринг; человек, не говорящий по-английски, казался Годфри дикарем с другой планеты.

Но по всему видно, что Кио может оказаться крепким орешком. Кто-то расплющил ему и без того плоский нос, и одно ухо тоже было здорово изуродовано. Крепкий орешек, не сразу раскусишь.

Джуд Дэвис не явился, пришел Пэт Принц. Джуд приболел гриппом, сказал он. Но вечером придет.

Вечером придет. Годфри почудилось в этом что-то подозрительное. В последнее время Дэвис держался холодновато, сдержанно и все-таки устроил ему эту встречу, шанс, за который ухватился бы любой боксер, привали ему такая удача. Десять раундов разминки с чемпионом, которого заботило лишь одно — выиграть по очкам, основная встреча матча, а Годфри достанется вся слава за то, что он продержится до конца, да в придачу еще 600 фунтов на мелкие расходы.

Что ж, дареному коню…

После взвешивания Годфри подвез Пэта Принца, прихватив с собой Хея Табарда, участвовавшего в том же матче, и негра-тяжеловеса Тома Буши. Молодой Табард обедал дома, Пэт Принц вышел у Оксфорд-Серкус, а Годфри с Буши поехали в один из ресторанчиков Энгуса и заказали себе по большому, сочному бифштексу с кровью.

Странная судьба у этого Буши, размышлял Годфри: классный парень из Западной Африки, сын вождя, приехал в Англию изучать право, провалился на последних экзаменах, с год кормился случайными заработками и после нескольких любительских встреч девять месяцев назад стал профессионалом. Он выиграл все пять своих профессиональных боев, но ему еще было далеко до верха, дальше, чем Годфри, может, потому, что в тяжелом весе больше конкуренции. Годфри участвовал с ним в двух матчах, и в команде Джуда Дэвиса Буши был его единственным другом.

За обедом они беседовали. Буши не выступал сегодня, но тренировался в зале с Билли Оскаром, которому через две недели предстояла встреча в Уэмбли. Прощаясь, Буши сказал:

— Что ж, друг, желаю удачи. Буду за тебя болеть. Нелегко тебе сегодня придется.

— Как-нибудь справлюсь, — ответил Годфри.

— Остерегайся его правой. У него смертельный удар. Я вчера видел, как он тренировался. Он не так далеко достает, но пробить его защиту трудно. И физиономия у него не из приятных.

— Постараюсь еще побольше ее разукрасить.

Они рассмеялись. Буши продолжал:

— Между прочим, чего этот тип Бирман явился на взвешивание?

— Какой Бирман?

— Такой лысый, маленький, глазки так и бегают.

— Я его не знаю. А что? — И вдруг он вспомнил, как во время взвешивания этот человек с любопытством наблюдал за ним.

— Агентство Бирмана, — напомнил Буши.

— Спортивное агентство, что ли?

— Они и этим не брезгуют. Организаторы. Организуют все что угодно, к примеру разводы и прочее. Бирман всем заправляет. Видишь ли, друг, мне как-то пришлось на него работать, хотя сегодня утром он меня и не признал.

— Что ты делал? Боксировал?

— Нет. Я тогда совсем дошел до точки, а домой ехать не хотелось, готов был взяться за любое. Мы с ним познакомились в баре. Ему нужен был человек наводить кое-какие частные справки, и негр его больше устраивал, чем белый. Я согласился. Потом он мне поручал еще кое-что. Наконец мне опротивела его лавочка, и я подыскал себе другую работу.

— Так в чем же загвоздка? Что мне делать? Сказать Совету, чтобы они не пускали кого попало на взвешивание?

Они вышли на улицу. Стояла противная февральская погода с сильным пронизывающим северо-восточным ветром. Ветер гнал по тротуару бумажные обрывки, взъерошивал шерсть у собак.

— Может, я преувеличиваю, — сказал Буши, — может, все чепуха. Просто мне не нравится его лавочка, непонятно, что ему тут понадобилось. Мне этот Бирман не нравится. У такой птицы тысяча знакомых и ни одного друга.

Годфри почти не слушал. Впереди у него целых пять часов до того, как ему надо быть в Йорк-Холле, и он не знал, как убить время. Девочка сейчас ни к чему. Большинство боксеров после взвешивания отправлялись домой и, поев хорошенько, ложились спать. Но меблирашка с американскими комиксами мало походила на домашний очаг. Перед последним боем он мог хоть поболтать со старушкой Флорой.

— Не пойти ли нам с тобой в киношку? — спросил он Буши. — Ты как — свободен?

— Да, — ответил Буши и посмотрел на Годфри. — Может, тебе лучше вздремнуть?

— С чего ты решил?

— Ладно, если хочется, пошли.

Перл знала Уилфреда менее года, но уже вполне хорошо, чтобы угадывать его настроение. Сегодня, как она заметила, он вернулся рано и с нарочито небрежным видом, рассчитывая, видимо, ее обмануть. Под внешним спокойствием скрывалось напряжение, как в машине с неслышно работающим механизмом. Он попросил ее сделать сандвичи и торопливо проглотил их, словно спеша на важное свидание. Он дважды повторил, каким путем они поедут: Йорк-Холл находится совсем рядом со станцией метро «Бетнал-Грин»; нет смысла нанимать машину: они могут доехать от Слоун-стрит до Мраморной Арки на 137-м автобусе, а оттуда без пересадок на метро до Бетнал-Грин. Таким образом, общая стоимость поездки не превысит трех шиллингов шести пенсов на двоих. Погода стояла ясная, хотя и холодная, небольшая прогулка пойдет им на пользу. Наряжаться, разумеется, не стоит; надеть что-нибудь совсем простенькое, в Ист-Энде не следует выделяться. Облачись он во что угодно, подумала Перл, с его размерами и манерой держаться все равно никуда не спрячешься, а ему и невдомек.

Вид у него сегодня какой-то алчный. Она поймала на себе его взгляд — таким он обычно смотрел на нее, когда хотел с ней спать. А ведь он проделал это всего четыре дня назад, так что рановато снова ее желать или если не желать, то хотя бы поддаваться желанию, ибо, по его мнению, это вредило здоровью. Во всяком случае, вечером их не будет дома, и неизвестно, как поздно они вернутся, — они шли посмотреть на Маленького Божка. Маленький Божок имел ко всему этому какое-то отношение.

Она думала было притвориться больной и отказаться от поездки — посмотреть, будет ли он разочарован. Но ей слишком хотелось увидеть Годфри. Удивительно, что и Уилфред испытывал ту же потребность.

Они вышли в семь пятнадцать. Матч начинался в восемь, и к тому же главной встрече предшествовали еще две или три второстепенные. Но они не знали, сколько времени займет дорога. Сначала автобусом, потом метро. На улице было холодно, а в метро жарко, и Уилфред нервничал и вытирал потный лоб. Без десяти восемь они выбрались из метро, пересекли улицу и поднялись по ступеням большого серого здания, предъявили билеты, вошли в зал. Распорядитель как раз выбирался на ринг.

Помещение представляло из себя обычный большой спортивный зал с рингом посредине. Зал переполнен. Явный успех антрепренера Сэма Виндермира.

— Леди и джентльмены, прошу занять места, сейчас начнется первая встреча…

Уилфред и Перл прошли к своим креслам в первом ряду амфитеатра, не у самого ринга, но близко. Маленькие железные стулья с брезентовыми сиденьями и спинками, соединенные в ряды. Наступая на ноги и расталкивая публику, Уилфред протиснулся к местам. Он занял почти два стула. Перл примостилась на краешке, сосед насмехался: «Раз тебе, дядя, требуется два стула, так и плати за них». Уилфред был полон негодования по поводу неудобств и плебейского окружения — вот что значит «государство всеобщего благосостояния», где все могли позволить себе платить подобные цены!

Пока они устраивались, прошла половина первого боя, постепенно все расселись поудобнее, приспособились друг к другу. Энджелл вытащил бинокль, подышал на стекла, протер их; Перл глубоко вздохнула, пошевельнуться она не могла; в перерыве надо будет снять пальто — сразу легче станет.

В первой встрече боксеру рассекли бровь, и рефери прекратил бой в третьем раунде. Программа. Вот оно: «Годфри Воспер (Маленький Божок), Кенсингтон, и Кио, Кобе, встреча боксеров полулегкого веса из десяти раундов по три минуты».

Женщин в зале было мало, и Перл похвалила себя за предусмотрительность: она накинула на голову шарф, прикрывавший ее белокурые волосы и делавший ее менее заметной. И все же некоторые мужчины поглядывали в ее сторону, а когда один из них ругнулся, сосед хмыкнул и подтолкнул его в бок: «Осторожней, Джо, тут женщины». Галантность старых времен. Вест-Энд плевал на подобные вещи, но Ист-Энд по-прежнему оставался ей верен.

Следующие два боя прошли словно в тумане: пот градом катил с боксеров, боксерки скрипели по полу, тяжелое падение тела, когда один из противников не удержался на ногах, отдельные выкрики болельщиков, шиканье и аплодисменты толпы. Секунданты в свитерах и белых брюках, с лицами бывших боксеров, ныряющие на ринг и обратно, обмахивающие полотенцами, массирующие, нашептывающие, уговаривающие, заклеивающие царапины; звук гонга, краткое слово, произносимое рефери: «Брек!» Удивительно и невероятно, что некоторые боксеры обнимали друг друга после схватки — по-дружески, словно и не наносили друг другу страшных ударов, словно Между ними и не происходило жестокой борьбы. Но вот пришла очередь главного боя.

Годфри довольно спокойно поджидал этого момента, сидя в своей маленькой отдельной кабине, напоминающей кабинку для морских купаний викторианских времен. Он слышал, как распорядитель объявил очередность боев. Впервые его имя было напечатано крупными буквами, а не где-то в конце программы. Ему это нравилось. Надо будет продолжать в том же духе.

Он был внутренне собран и не нервничал. Не нервничал, потому что твердо верил в себя. Даже не знай он, что существует договоренность насчет десяти раундов, он все равно был бы так же уверен. Кстати, его никто не предупреждал сдерживать удары. А что, если он вдруг нокаутирует Кио? Лучше не пробовать. Дэвис предоставил ему этот шанс, и идти ему наперекор — опасно.

Пэт Принц то появлялся, то исчезал, проверял, все ли в порядке, давал последние наставления.

— Где Джуд? — спросил Годфри.

— Сомневаюсь, придет ли он. Я же сказал, у него грипп, шутки плохи. Он сказал, что постарается прийти, но сомневаюсь.

Годфри хмыкнул.

— Странно. Я думал, он сегодня придет.

— Ты лучше думай о себе, — сказал Принц. — Следи за этим японцем. Следи за его правой. У него низкая стойка и резкий удар правой. Не забывай моих наставлений. Бей его. Если войдешь в ближний бой, он тебя сомнет. Двигайся по рингу. Не забывай о работе ног. У тебя ноги быстрей, чем у него.

Принц был явно не посвящен в заговор.

Вошел с бинтами инспектор Совета по контролю, и Принц начал бинтовать Годфри руки. Покончив с этим, инспектор расписался на бинтах, чтобы обошлось без подлога. До конца третьего боя оставалось еще три раунда, но бой мог быть прекращен в пользу одного из боксеров, так что следовало быть наготове. Через открытую дверь Годфри увидел, как менеджер Кио отворил дверь кабины напротив и вошел туда. Несколько человек слонялись по узкому коридору. Два боксера-негра с закрытыми глазами вытянулись на лежаках, словно нокаутированные. Они отдыхали перед своим боем, который должен был состояться после основного.

Движение ног, шум голосов. Толпа слишком далеко, но обо всем не трудно догадаться. Ага, эти двое вернулись к себе в кабину после третьей встречи. Один из них жаловался менеджеру: «Просто смеш-но. Смеш-но. Я ждал на колене, ждал до счета девять!»

— Готов? — спросил распорядитель у двери. — Пора, Пошли.

Вдоль по узкому коридору, по проходу мимо душевых и через двойные двери — на свет и гул арены. Годфри почти не заметил впереди маленькую приземистую фигуру в халате с восходящим солнцем на спине. Его не беспокоило, что это чемпион своей страны. Он прислушивался к всплескам аплодисментов, раздававшимся, когда он взбирался на ринг, был уверен в хорошем приеме, когда объявят его имя. Он уже приобрел популярность благодаря своим последним боям — настоящие болельщики не пропускают ни одной встречи, где бы она ни состоялась, — и к тому же он англичанин, выступающий против иностранца.

Судил тип по имени Уотерфорд. Он не судил Годфри прежде, но Годфри знал, что это опытный рефери: здоровенный дядя в черном галстуке, брюках и белой рубашке — они всегда выбирали больших судей для маленьких боксеров и маленьких судей для боксеров-тяжеловесов. В углу Пэт Принц нашептывал ему последние надоевшие советы, теперь — на середину. И верно: когда он поднял руки, публика действительно устроила ему встречу. Вот это жизнь! Для Годфри жизнь состояла из двух вещей: секса и борьбы на ринге. Вот это слава! Секс тоже неплох, но с боксом не сравнить.

Их представили: рефери что-то говорит, обычную чепуху, честная борьба и прочее; Кио — что он понимает? Квадратное лицо вежливо кивает, холодные коричневые глазки, коротко стриженные волосы, черные шелковые трусы, красные перчатки. Коснись перчатками и возвращайся в свой угол. И вот тогда-то, стоя спиной к рингу, держась за канаты в ожидании гонга, он увидел их. Господи боже мой, кого я вижу в переднем ряду — Перл! Перл со своим жирным боровом-муженьком. Оба. Вот это да! Вот те на, значит, он все-таки не растерял своих болельщиков! Концы губ поднялись в легкой усмешке; он кивнул Перл, которая, казалось, была слишком увлечена, слишком захвачена происходящим, чтобы кивнуть в ответ. И этот старый боров, гора сала, едва умещается на стуле.

Гонг. Годфри обернулся, и для него перестало существовать все на свете, все в зале, кроме рефери в белой рубашке и маленькой оливковой фигурки чемпиона Японии в полулегком весе.

Первый раунд, как всегда, ничего особенного: не поймешь, где показное, где настоящее. Никаких глупостей. Кружишь, словно собака на поводке, приглядываясь друг к другу, ждешь, когда противник раскроется, пробуешь ответные удары, иногда входишь в ближний бой, но не завязываешь серьезной схватки. Годфри скоро понял, что они имели в виду, говоря о Кио. Он боксировал в низкой, закрытой стойке, сгорбившись, словно укрываясь от холодного ветра; с поднятыми перчатками, которые он держал у подбородка, он был хорошо закрыт; удары приходились на плечи, по перчаткам или по верху головы. Естественно, такая защитная стойка ограничивала его возможность для нанесения ударов, укорачивая их на целых три дюйма, но уж когда японец доставал, удары были жесткими и прямыми, словно поршни, без замаха, и при этом он почти никогда не отрывал ног от пола. Наверное, страдает плоскостопием, по западным стандартам у него неважная работа ног. Ну и рожа, думал Годфри, злобная, противная, и в глазах ни капельки снисхождения. Хорошо бы совсем расплющить этот и без того плоский нос, наставить ему шишек в тех местах, где их еще нет.

Таким образом, в первом раунде Кио в основном передвигался по центру ринга, кружась на маленьком пространстве, а Годфри делал вылазки и обрушивал вихрь ударов, сближаясь и вновь отскакивая, доводя удары до цели куда чаще, чем япошка, но без особого успеха, если не считать нескольких заработанных очков. Когда прозвучал гонг, раздались жидкие аплодисменты, не более, бой был обычный, даже немного скучноватый, а что касается очков, то тут тоже ничего определенного; могло случиться, что Годфри записали чуть больше очков. Во всяком случае, не создавалось впечатления, что Маленького Божка свели с более сильным противником.

Да и он сам не чувствовал превосходства чемпиона. Отдыхая, полоща рот и сплевывая в ведро, он почти не прислушивался к обычным приевшимся советам Пэта:

— Держи инициативу. Не напрягайся. Следи за его правой. Не сближайся. Заставь его нападать…

— Секунданты, за ринг.

Оба боксера встали со своих маленьких крутящихся табуретов, сошлись, рефери держал их врозь на вытянутых руках, затем с ударом гонга свел вместе.

Годфри никогда не страдал от недостатка уверенности, а теперь она наполняла его до краев — он танцевал вокруг, нанося вихрь ударов, и все впустую — они попадали на предплечья и перчатки, за исключением одного, который дошел до цели и попал Кио в надбровье, — а затем снова шаг назад; два встречных он получил по корпусу, сильные, но незначительные; опять сблизился, вызывая Кио на атаку слегка опущенными перчатками, опять ответные удары, нацеленные в сердце, но Годфри уклонился от них. На этот раз Кио стал преследовать, загнав противника в угол. Три сильнейших удара. Один из них нашел цель. Боль в ребрах; не увернись Годфри от двух других, ему бы пришлось туго. Хорошо еще Кио не мудрит. Годфри отступил назад, уклоняясь то вправо, то влево, так что три новых сокрушительных удара ушли в воздух. Аплодисменты. Хлопки. Знающие болельщики, не зелень, но без выкриков. Аплодисменты за его бокс. Просто музыка. Чистая музыка, ласкающая слух. Год назад ему было не под силу вот так боксировать. Ну, драться он, конечно, умел, да только не так классно. Обманывая, финтуя, он, хозяин положения, сблизился опять, два удара Кио по носу, не сильные, но точно рассчитанные, от которых голова японца откинулась на дюйм, Кио не сумел их избежать, опять в сторону, на этот раз без потерь. Ну, держись, он ему сейчас покажет.

Кузнечный молот обрушился на скулу, оглушил, как если бы он сослепу налетел на стену, искры посыпались из глаз, он закрылся, шатаясь отступил назад, блокируя следующий удар. Колени дрожат, в голове шум, перчатки прикрывают опущенную голову; только бы забиться в угол, чтобы переждать бурю. Теперь он почти не защищался, и Кио наносил удар за ударом, один, второй, третий, четвертый. Пожалуй, так он скоро очутится на полу. Он повис на Кио, отвечая боковыми по корпусу, и Кио не оставался в долгу. «Брек!» — скомандовал рефери. Кио оттолкнул Годфри. Годфри пытался прийти в себя. Ему казалось, что у него шатаются все коренные зубы. Он ускользал от опасности, отходил, уклонялся, снова отступал. Гонг…

В углу Пэт губкой вытирал ему лицо, кто-то массировал икры.

— Держись, Годфри, держись. Я же учил тебя — следи за его правой. Ты был молодцом, пока не нарвался. Он опытный, знает, когда ею пользоваться. А ты бей. Ты молодцом. Только держи дистанцию. Не сближайся — главное, не сближайся. Ты молодцом — еще повезет и вытянешь.

Годфри, очнувшись, взглянул через ринг на приземистого черноволосого противника в противоположном углу. Господи, молил он, если впереди таких еще восемь раундов, так, может, он все-таки сбавит напор в следующем. Просто мне не повезло, и я нарвался. Я не заметил, как он это удумал. Вот желтый дьявол, теперь не спущу с него глаз.

Секунданты, за ринг… Третий раунд. Годфри даже не слыхал, аплодировали или нет после второго.

Если они договорились, чтобы бой шел до конца, то, видно, Кио позабыл о договоре. Он жаждал крови. Он бросился в атаку, словно броневичок, по-прежнему закрываясь, но нанося удары левой и правой, словно серию залпов, по голове и по корпусу Годфри. Годфри тоже надежно закрывался, ускользал всякий раз, когда Кио пытался оттеснить его к канатам, а когда тот наконец загнал его в угол, повис на нем, пока им не приказали разойтись. Сюрпризов больше не было. Они намечались, но всякий раз Годфри вовремя успевал их избежать. Раз шесть, и он пробил защиту, и один из ударов снова пришелся Кио в надбровье, где уже вздувалась красная шишка. Обескураженный тем, что ему не удался нокаут, Кио принялся наносить боковые по корпусу, стараясь добиться нокаута. Три минуты тянулись бесконечно. Уж не ушел ли проклятый хронометрист на ужин? Как он ни отбивался, желтый дьявол выходил на ударную дистанцию, работал «поршнями», двигался по рингу, пусть плоскостопо, но всегда сохраняя равновесие, словно врытый в землю. Еще одна серия ударов, и Годфри спасся только тем, что нанес два крепких боковых по корпусу.

Гонг. Годфри направился в свой угол. На этот раз много аплодировали, и все ему. Может, они хлопали, потому что он до сих пор держится на ногах?

— Вот это уже лучше, — сказал Пэт Принц, растирая ему ноги. — Куда лучше. Ты все время держал дистанцию. Он, конечно, не сахар. Держись от него подальше. — (Темный дурак, ринг ведь не в милю шириной, подумал Годфри.) — Следи за его правой и двигайся. Ты молодцом, малыш.

И верно, колени у него больше не дрожали и в голове прояснилось. Но челюсть ныла так, словно треснула. Несколько зубов шаталось. Он набрал в рот воды, сплюнул и увидел, что она все еще красная. И в этот момент он взглянул через плечо секунданта и увидел Энджелла и Перл. Перл не смотрела на него, она уставилась на свои руки, сложенные на коленях, словно кроме них ничего на свете не существовало. Но Энджелл смотрел на него. Энджелл смотрел на него жадно, со злорадством. Сразу вспомнился приют. Был там один сволочной воспитатель, который никогда сам не наказывал ребят и не давал им подзатыльников, как другие; он их и пальцем не трогал, он просто заставлял старших ребят бить младших, а если они подчинялись, то просто стоял и смотрел. Ну и лицо у него было в этот момент! Как он смотрел! Господи боже мой… Какое выражение! Старый, жирный боров. Он наслаждается. Он наслаждается тем, что меня избивают.

— Если удастся, целься ему в надбровье, — поучал Принц. — Он только из-за этого и проиграл Сальдивару. Снова бы вскрыть ему бровь… Но берегись. По возможности действуй осторожно.

Четвертый раунд. Старая, жирная, поганая морда. Он прослышал, что меня обманули, и явился полюбоваться, как меня избивают. Но откуда он узнал? И она тоже здесь, прикидывается, будто ей все равно, прикидывается, что не смотрит, прячется за этой горой сала. Один удар левой ему в брюхо — и дух вон, печенки-селезенки все наружу, как у распотрошенной курицы.

Кружи вокруг Кио. А как насчет договора? Как насчет проклятых раундов для разминки? Стоит только желторожему убийце нанести один из своих правых, и бой окончится на четырех. Маленькому Божку крышка. Чтоб мне провалиться! Он подумал, что, может, на этот раз Принц действительно говорил дело, и, когда Кио бросился в атаку, стал метить левой, пытаясь достать ту самую бровь. У этой желтомордой образины никуда не годится работа ног, так что его легко достать, и верно, его легко было достать, да только он весь состоял из плеч, локтей, перчаток и крепкой черной головы, а уж если угодишь ему под удар…

Миновала уже середина раунда, и пока все шло гладко, если не считать ноющей челюсти и того, что перчатки начали тяжелеть, и в этот момент Кио сделал обманное движение, чтобы завлечь Годфри в угол, шагнул в ту же сторону вместе с Годфри и нанес сильнейший апперкот, который Годфри заметил в последнее мгновенье. Удар прошел мимо поврежденной челюсти и пришелся на скулу. Когда они разошлись, Годфри почувствовал, как по щеке течет кровь. Впервые, с тех пор как ему рассекли бровь тогда, четыре года назад, он получил настоящее повреждение на ринге. Это вывело его из себя. Его разозлило, что кто-то проливает его кровь. Вот, значит, чего можно достичь уменьем, что же, теперь попробуем обычную драку. И, словно обезумев, он бросился на Кио.

Неожиданность атаки почему-то лишила Кио уверенности. И хотя в основном удары Годфри попадали на защитный барьер, Кио сбился с ритма, поддался напору и был вынужден отступить, что всегда получалось у него плохо, так как он к этому не привык. Неуклюжая работа ног не могла достаточно быстро спасти его от опасности. Он оказался прижатым к канатам, и его «поршни» уже не наносили прежнего ущерба выкладывавшемуся до конца противнику.

Схватка продолжалась у канатов, и Годфри казалось, будто он в сумасшедшем доме, такой в зале стоял рев. Гонг… Рев не ослабел, он провожал его до самого угла и после. Ему не хватало воздуха, ему нужен был насос, чтобы накачать его внутрь. Он бессильно опустился на табурет, вытянул ноги, свесил руки; толпа действительно обезумела, бурлила, кипела, будто снятый с огня котел.

— Здорово, малыш! Здорово! Ты просто чудо! — Пэт прикладывал к щеке тампон, чтобы остановить кровь. Рефери подошел посмотреть, но остался удовлетворен. — У тебя тут только царапина, чуть содрана кожа. Сейчас все уладим. Ты же меня знаешь — я специалист по порезам. В следующем раунде устрой себе передых. А ты сбил его с толку, без дураков. Устрой передых.

Даже сидя на табурете, Годфри никак не мог наладить проклятое дыхание. Желторожий в последней схватке чуть не переломал ему ребра, все-таки взял свое. Вытереть лицо, смазать вазелином, прополоскать рот, сплюнуть, а теперь массаж; пропади все пропадом, а он все равно не сдастся, не может быть, чтобы желтый дьявол чувствовал себя свеженьким после такой взбучки. Ага, кусочек зуба. Выплюнул. А жирный Энджелл все глазеет. Жирная сволочь Энджелл. И «малютка» Перл. Ну погоди, он с ней разберется. Вложить капу. Гонг… Господи, ноги едва держут, перчатки будто свинцовые. Устрой передых. А как быть с этим японским броневичком? Вот он снова прет.

Они кружили, оба соблюдая осторожность. Кио держал инициативу, но опасался опять разбудить в противнике зверя. Через три недели ему предстоял куда более важный бой; в углу ему смазали рассеченную бровь, но следовало беречься, чтобы не ухудшить дела. В этом раунде или в следующем он расправится с этим выскочкой, еще только пятый раунд, времени достаточно. Ведь для него это тренировка в быстроте, выносливости, упорстве. Он начал настойчиво сближаться, принимая удары на плечо, прикрывая корпус локтями, финтуя головой, пока не вышел на дистанцию удара; Годфри нырнул от канатов, но удар правой сбоку угодил ему в горло и он задохнулся и закашлялся. Продолжая комбинацию, Кио снова достал, и тут его голова мотнулась назад — левой прямой Годфри дошел до цели. Наконец-то сблизились, теперь не теряй времени — раз-два, раз-два по корпусу, и снова правой, левой, правой, левой. Выскочка сопротивляется, толпа ревет, ревет, но не за него: англичане болеют за английского боксера. Ну подождите, скоро вам не о чем будет реветь: выскочке каюк. Чуть промахнулся правой, но два прямых левой дошли до цели; выскочка присел, попятился; ни к чему торопиться, у ринга всего четыре угла. На этот раз ему не уйти, обманный левой, еще один, а теперь удар правой, тот самый, каким он прикончил Ким Си-Ко, Матабиси, Джо Оскара и Фернандеса Луса. На этот раз неудача. Выскочка вошел в ближний бой, повис, даже не нанося ударов. «Брек!» Кио оттолкнул его обеими перчатками, слегка задел нос, снова бросился в атаку, делая обманные движения корпусом, напирая, опустив плечи, спрятав подбородок; крепкий правый пришелся ему по носу, остановил его; толпа взревела; снова в атаку. Выскочка виснул всей тяжестью; оба наносили удары по корпусу. «Брек!» Разойтись, снова броситься в атаку. Один удар, второй, третий. Неплохой прямой правой, без навала, но все равно чувствительный, вышиб у выскочки изо рта капу. Снова виснет, удар снизу, промахнулся; этот мог бы закончить бой. Виснет. «Брек!» Выскочка, уйдя в сторону, провел два легких левых; на радость толпе — не удары, щелчки, в них не было силы. Снова виснет. Гонг…

Годфри едва хватило силы добраться до своего угла, в то время как один из секундантов, взбежав на ринг, подобрал капу. Пэт Принц занялся Годфри.

— Его песенка спета, — сказал сосед Энджелла. — Капу выронил, верный признак. Конец. Наверняка рефери прервет бой. Смотрите, ну что я вам говорил.

Уотерфорд направился в угол к Годфри, внимательно оглядел его самого, порез на щеке, который, после смазки йодом, перестал кровоточить. Ему мешал Принц, склонившийся над Годфри, смазывающий йодом другую раздувшуюся скулу.

— Как это так? — возмутился Энджелл. — Неужели они прекратят бой? Не может быть! Ведь его еще не побили. Непонятно, кто из них победил. Почему они хотят прекратить бой?

— Нехорошо, когда боксеру слишком много достается, — пояснил сосед Энджелла. — Ты, приятель, поставь себя на его место. Этот подлюга япошка измолотил Восперу все ребра.

— Давайте уйдем, Уилфред! — шепнула Перл. — Прошу вас! Если не хотите, я уйду одна!

— Еще раунд, — сказал Уилфред. — Может, бой уже окончился. Давайте подождем до конца.

Но бой не окончился. Уотерфорд отошел от Воспера, удовлетворенный тем, что у того не затуманены глаза и что порез на щеке несерьезный. Как только рефери отвернулся, Годфри снова сплюнул кровь в ведро.

— Ты действительно хочешь продолжать, малыш? — спросил Принц. — Тебя никто не принуждает. Ты и так себя показал.

— Все в порядке, — отозвался Годфри. — Видел, как я в конце дал ему по набалдашнику. Чуть не переломил шею. Все в порядке. Меня пока еще никто не побил. И теперь не побьет.

— Выпей-ка этого.

— Не хочу.

— Выпей, малыш, это тебя подкрепит.

Брэнди обожгло горло. Тень Флоры. Ей бы сидеть здесь вместо этих двоих. Энджелл злорадствует. Почему он пришел? Что он знал? И тот лысый тип, которого он сначала видел в конторе у Энджелла, а потом на взвешивании. Что тогда сказал Буши? «Они все устраивают». Что же они «устроили»? Энджелл помог ему устроиться у Джуда Дэвиса. Может, теперь он помогает выпереть его из команды?

Во рту капа, пахнущая вазелином, секунданты покинули ринг, надо вставать, убрали табуретки… Гонг.

Вроде бы полегчало, но злость, злость так и душит. Кто-то его запродал с потрохами. Джуд Дэвис развел все это вранье насчет тренировочных раундов. Сегодня его тут нет. Грипп. Дело пахнет керосином. И единственный способ снова все исправить, это нокаутировать желтую харю. Плевал он тогда на всех. Но насчет нокаута — это одни мечты: хорошо бы удержаться на ногах да нанести ответный удар — и то довольно.

Он ловко блокировал убийственный правый подставкой в воздухе и тут же нанес Кио два резких левых в челюсть. Если бы только они были с навалом, как в первых раундах. Он увернулся нырком еще от одного правого и почти ощутил запах промелькнувшей мимо перчатки. Затем они прибегли к захватам. Он уже привык к выражению этого квадратного желтого лица, карим, глубоко сидящим, похожим на пуговицы глазкам, скользкому потному мускулистому телу, свистящему дыханию, злобному толканию и пыхтению. Они походили на совокупляющихся грызунов, поощряемых непристойными выкриками толпы. «Брек!»

Брэнди помогло, мобилизуя последние силы. Он танцевал вокруг Кио, нанося легкие, короткие удары, от которых Кио отмахивался, как собака, стряхивающая с шерсти воду. С полной уверенностью в себе, Кио снова перешел в атаку, выжидая момент, тесня Годфри в угол; Годфри увернулся, и все началось сначала. Та самая бровь, наверное, изменила дальнейший ход событий. Половина раунда была уже позади, когда Годфри увидел возможность и воспользовался ею: молниеносно сблизился и провел два левых, второй из которых попал точно в цель. Кио ответил сильнейшим апперкотом, вскользь задевшим поврежденную челюсть противника, а затем левым прямым пробил защиту и нанес удар в скулу. Кровь хлынула у Годфри изо рта, и он откинулся на канаты, отвечая ударом на удар. Рассеченная бровь Кио тоже кровоточила, но он изо всех сил молотил Годфри по ребрам.

Это был конец Маленького Божка. Ослепленный, он наносил беспорядочные удары и тем не менее часто находил цель. Толпа, вскочив на ноги, ревела. Кио отступил, но тут же снова вернулся, дважды ударив Годфри в голову, а затем со страшной силой правой в нос. Кровь брызнула фонтаном, и рефери схватил Кио за руку. Годфри лежал на канатах, наполовину на ринге, наполовину за рингом, слыша рев толпы, пытаясь разглядеть соперника, вздохнуть, подняться. Кто-то поддерживал его под руку, помогал встать на ноги, он отталкивал его, искал Кио, боль в носу заглушала все остальные чувства. Ноги подкосились, стали ватными; его поддерживали уже двое. Раунд окончился, обратно в угол, еще не все потеряно, он еще покажет желтой харе. Он все-таки рассек желторожему убийце бровь, ничего не скажешь, чисто сработано.

Он сидел на табурете, и кто-то давал ему нюхательную соль, кто-то прикладывал к носу салфетку, пытаясь остановить кровотечение. Рефери стоял в центре ринга с Кио. Аплодисменты и шиканье. В чем дело? А, он не в своем углу, смотрит не в ту сторону. Он сидел в углу Кио.

Он попытался подняться, но не смог. Кровь наполнила рот, и он отхаркнул ее в ведро. Господи, да он весь измочален. Такого еще не бывало. Что-то случилось, он даже не слыхал гонга.

— Все в порядке, малыш? — спрашивал Пэт Принц. — Легче, легче. Расслабься. Ты здорово себя показал! На победу нечего было и рассчитывать. Но ты себя показал что надо! Доктор посмотрит твой нос. Дай-ка, я вставлю тампон. Ну вот, уже лучше. Доктор посмотрит тебя в раздевалке.

Кто-то еще. Рефери и желторожий убийца.

— Хороший бой, — сказал Кио, — Что? Хороший бой. Хорошо дрался. Хороший бой.

Кио спустился с ринга. Значит, все кончено. Черт возьми, нос. — Теперь все в порядке? — спросил Уотерфорд у Годфри. — Как себя чувствуешь?

Какой-то человек с бородой хотел пощупать ему нос.

— Не трогай!

— Боится, — сказал борода. — Мы отвезем его в больницу. Там ему станет лучше. Через пару деньков оправится. Ты можешь встать на ноги, Воспер? Давай-ка посмотрим, как у тебя с глазами.

Годфри встал, закачался, его поддержали.

— А теперь поприветствуем мужественного побежденного, — сказал распорядитель.

Зрители чуть не разнесли зал. Честное слово, от криков чуть не обрушился потолок. Это покрепче брэнда. Он поднял руки, и снова вопль потряс зал. Потом с чужой помощью он кое-как спустился с ринга, и толпа приветствовала его всю дорогу до раздевалки.

В раздевалке ему предусмотрительно не дали зеркала.

Глава 8

— Мы тут ни за что не найдем такси, — сказал Уилфред. — И пытаться нечего.

— Тогда вызовите по телефону. Я подожду.

— Мы скорее доберемся до дома на метро. Если вы так уж настаиваете, возьмем такси у Мраморной Арки, их там сколько угодно. Но на метро мы доедем всего за…

— Вызовите такси! — властно повторила она. — На метро я не поеду.

К счастью, телефонная будка оказалась поблизости. Уилфред позвонил, и, в ожидании такси, не боясь запачкать пальто, дрожа под ледяным ветром, Перл уселась прямо на каменные ступени. Выходящие с любопытством оборачивались на нее, но таких было немного — оставалось еще два боя. Мимо проехали двое полицейских на машине и внимательно посмотрели на странную пару, но Уилфред, словно глыба, стоял на страже рядом. Через десять минут подъехало такси. Помогая Перл сесть в машину, Энджелл не удержался и взглянул на счетчик, настукавший уже четыре шиллинга и шесть пенсов.

В молчании они доехали до дому. Всю дорогу вниз по Уайт-чепел и Леденхолл-стрит, Корнхилл-стрит и улице Королевы Виктории, а затем по Набережной, где сияющий огнями Лондон отражался в реке в морозной ночи, они хранили молчание. Всю дорогу вверх по Нортумберлендавеню, Молл и Конститьюшен-Хилл до Найтсбриджа и вниз по Слоун-стрит они не проронили ни слова. Лишь у дверей дома Перл сказала:

— Я сама заплачу.

— Не глупите, дорогая.

— Нет, я сама заплачу! — повторила Перл, вынимая кошелек.

Он отпер дверь, зажег свет и остановился, поджидая ее. Она стремительно прошла мимо, сбросила пальто, отворила дверь в гостиную и зажгла свет. Затем включила электрический камин и дрожа уселась перед ним.

Он последовал за ней и на мгновение задержался в дверях, вглядываясь в нее, пытаясь по ее позе разгадать настроение. При мысли о содеянном в нем шевельнулся страх.

— Давайте я накрою вас чем-нибудь теплым, — сказал он. — Напрасно мы стояли на холодном ветру.

— Когда вы хотите, чтобы я ушла? — спросила Перл.

Страх больше не подкрадывался исподтишка, а стал реальностью, острый, как нож.

— Что вы имеете в виду?

— Разве не ясно, что я имею в виду? Ведь вы мне ясно показали, что вы имеете в виду.

— Не понимаю. Должно быть, вас взволновал бокс.

— Взволновал меня — да разве вы на это не рассчитывали? Ну, скажите, разве не так? Скажите! — Она посмотрела на него пылающим взором, всю ее природную невозмутимость смел ураган гнева. — Все было подстроено заранее! Это вы все подстроили, не так ли? Это вы все подстроили, — уж не знаю как, — а потом купили билеты и повели меня, чтобы я посмотрела! Вы знали, что его изобьют, вы все знали, наверно, кого-то подкупили! — Она следила за его лицом, и предположение перешло в уверенность. — Я все думала, весь вечер хотела понять — вы были так возбуждены, будто предвкушали удовольствие. Что ж, вы его получили, вы насладились за мой счет! Я верну вам деньги за билеты, чтобы это вам вообще ничего не стоило — ничего, кроме наслаждения, полученного вашей низкой душонкой!

— Вы видели, как побили вашего поклонника, — резко сказал Уилфред. — Он боксер. А боксер всегда рискует быть побитым. Такова его профессия. А если вы взволнованы, так тут некого винить — незачем было связываться с боксером.

Наступило молчание. Она сдернула с головы шарф, и волосы рассыпались по плечам. Пали последние заслоны.

— Что ж, так я и думала. Так и думала. Значит, вы знаете о нас.

— Да, я знаю о вас.

Она повернулась к огню, снова вздрогнула, хотя камин нагревался все сильнее. — Меня тошнит.

— Я знаю, что вы с ним спали, — сказал он со злобой. — Вы думаете, это пустяки? Вы вышли за меня по доброй воле. Вас никто не принуждал. Я дал вам все — все, что мог. Я положил на ваше имя пять тысяч фунтов. Подумать только, пять тысяч! Вы живете в роскоши, а кем вы были — простой продавщицей.

— Можете получить свои деньги обратно.

— Ну, еще бы. Вы неплохо на них повеселились. Швыряли их направо и налево. Накупили себе нарядов, сорили как попало. Наверняка и ему кое-что перепало.

— Ни единого пенса.

— Я дал вам все это. — Он взмахнул рукой, словно охватывая широким жестом все те блага роскоши, богатства и культуры, которые он ей предоставил: картины импрессионистов, мебель французской работы, обеды в лучших ресторанах… — Прошло всего несколько месяцев — всего несколько месяцев, — и вы изменили мне с этим жалким голодранцем! Здесь, в этом доме, в моем доме, нашем с вами доме, вы разрешали ему лапать себя грязными руками, грязными мозолистыми плебейскими ручищами, вы, голая, разрешали ему… — Уилфред задохнулся, словно кто-то схватил его за горло.

— Значит, вот как вы нам отомстили, — сказала она. — У вас не хватало смелости…

— Смелости! Да ведь он вдвое меня моложе! Я человек интеллекта, эстет. Что я мог поделать против этого хама?

— Вы заплатили, чтобы его избили! Какая низость! И вы называете себя цивилизованным человеком! Да вы настоящий гангстер. Современный Аль-Капоне… — Ярость и горечь делали ее красноречивой.

Он подошел и стал над ней; его лицо исказилось, покрылось красными пятнами.

— Что же я должен был сделать? Как я должен был поступить? Как, по-вашему, я должен был поступить? Может, вы мне скажете? — Он смотрел на нее, не пряча своей гадливости. — Всего через полгода после брака начать дело о разводе, сделать из себя посмешище и показать всем, что вы дешевая шлюха? Так как же я должен был поступить? Скажите мне!

Она пошла на кухню. Он последовал за ней, горячась, переходя в наступление.

— А я-то считал вас приличной милой девушкой, хорошо воспитанной. Думал, вы не лишены чувства преданности, долга. И этот жалкий боксеришка с его дешевыми манерами, с его голосом, как у уличного торговца, с его вульгарностью, отсутствием интеллекта… Настоящее животное.

Она обернулась, вытирая лицо полотенцем, краска размазалась по щекам.

— Вот как, значит, он животное! Что ж, так уж устроен человек. Но он, между прочим, настоящий мужчина. Вы об этом подумали? С картинками любовью не займешься.

Он с ненавистью взирал на нее.

— Я любил вас… Я вас ублажал, и еще как — в ущерб своему здоровью. Я… я занимался с вами любовью через частые промежутки времени. Уж не хотите ли вы сказать, что вас обделили?

— Вот именно, обделили, — сказала она. — Да, да, обделили! Ваша любовь… Господи, что толку об этом говорить! — Она бросила полотенце в раковину и открыла воду. — Да, я вышла за вас замуж. Да, я вам изменила. А теперь вы отомстили — что, разве не так? И мой жалкий боксеришка искалечен, лежит в больнице, может, никогда не будет заниматься боксом. А его лицо! Да оно все изуродовано. Это на вашей совести, хотя дело сделано чужими руками! Подлейшая месть, какую только можно придумать. Почему вы не выместили на мне? Почему? Почему вы не выместили на мне? С боксером вам не справиться, но со мной вы бы справились. Вы могли избить меня до полусмерти. Или вы даже этого испугались?

Они смолкли, словно два противника, разрядившие пистолеты. Вся амуниция была растрачена в шумных залпах.

Помолчав, Уилфред сказал:

— Я не мог бы вас избить. Разве я посмел бы вас изуродовать. Ведь я вас люблю. Разве… разве это не видно? — Он закрыл лицо руками и расплакался.

Зрелище было довольно смешным: огромный толстый человек средних лет всхлипывает, закрыв лицо ладонями. Однако смеяться было некому. Перл мгновение смотрела на него, но горечь отчаяния пересилила в ней презрение и жалость. Она бросилась вон, в гостиную, затем в переднюю, а оттуда вверх по лестнице в свою комнату. В комнате она недоуменно огляделась вокруг, силясь понять, что ее сюда привело. Затем вытащила из-под кровати старый чемодан. Открыла, принялась бросать в него вещи. Некоторые отбрасывала в сторону, потому что не привезла их с собой в этот дом. Она должна оставить тут всю массу накупленных красивых платьев, туфель, шляп, перчаток и шарфов. Она возьмет только то, что привезла сюда в июне прошлого года. Он может их продать и выручить за них сколько сумеет. Это поможет ему как-то возместить расходы. Да и в банке еще оставалось более четырех тысяч его денег; пусть тоже забирает. А она уедет сегодня же, сначала домой, а потом к Годфри. Она навестит его в больнице, а потом отправится в его комнату на Лавендер-Хилл, приберет ее, приведет в порядок, чтобы он вернулся в домашний уют. Первое время он будет нуждаться в уходе, пока не станет на ноги, пока не окрепнет, пока…

В дверях стоял Уилфред.

— Перл, что вы делаете?

— Собираюсь.

— Опомнитесь, не спешите.

Не слушая, она бросила в чемодан пару туфель.

— Говорю вам, не спешите, вы не имеете права меня вот так бросать.

— А вы не имеете права меня задерживать.

— Вы моя жена. Это ведь что-нибудь да значит.

— Ничего не значит. Больше ничего не значит.

Его лицо было все в пятнах, хуже, чем у нее, все в розовых и белых следах, будто он слишком сильно намял его.

— Куда вы собираетесь в такую тьму?

— В гостиницу. Это лучше, чем ехать домой, поднять всех на ноги.

— Останьтесь до утра. Какая разница.

— Для меня большая.

Он вошел в комнату и сел на кровать. Он выглядел наказанным ребенком. От прежней воинственности не осталось и следа.

— Не покидайте меня, Перл.

— Оставьте меня в покое!

— Это был честный бой. Его победили в честном бою. Все это пустяки. Он скоро поправится.

— Его свели не с тем боксером, и вы каким-то образом сумели это устроить!

— Прошу вас, не уходите. Умоляю вас.

— Вам следовало об этом думать раньше.

— Но разве вы безгрешны? Скажите мне — разве вы считаете себя безгрешной?

— Конечно, нет! Конечно, я не безгрешна. Я говорила, тут есть и моя вина. Только я не такая низкая, чтобы подстраивать чью-то гибель. Я не… — Она хотела сказать, что не действовала исподтишка, но есть ли разница, по крайней мере внешняя, между его и ее поведением? Встречи тайком в их спальне…

Уилфред вытащил из кармана платок и вытер лицо.

— Вы — вы любите этого человека?

— Да! — Любила ли она его? Было ли любовью то чувство, которое она испытывала к Годфри, или просто смесь влечения и похоти?

— А меня вы не любите?

— Нет!

— Но вы моя жена, Перл. Мы с вами муж и жена, Перл. Мы с вами муж и жена. — Его юридический ум цеплялся за оговорку, словно утопающий за соломинку.

— Что ж, теперь этому конец.

— Подождите до утра. Вы утомились, устали, замерзли. Ложитесь спать.

Она посмотрела на него. Его лицо было по-прежнему в пятнах, заплаканное, как у ребенка. Ну, а лицо Годфри? В те последние секунды, до того, как вмешался рефери, оно превратилось в кровавую маску.

Уилфред спросил:

— Что вы в нем находите?

— Я уже говорила. Он мужчина…

— Он животное, только и всего. И это отвечает вашим низким инстинктам.

— И вы еще смеете говорить о низких инстинктах!

Он сидел измотанный бурей чувств, полуобвиняющий и полуоправдывающийся.

— Вы мне больше нужны, Перл, чем ему, даже если он и получил незначительные повреждения. У него будет еще много женщин. А вы у меня одна. Если я в чем-то и провинился, вел себя неэтично… Но ведь и вы тоже виноваты. У меня больше никого нет, Перл. Теперь я знаю, что не смогу без вас жить.

Она закрыла крышку чемодана.

— А зачем вам жить? — спросила она.

При этом жесточайшем изо всех ударов Уилфред снова закрыл лицо руками.

— О, Перл, Перл…

Она подошла к шкафу, вытащила оттуда, из кучи новых и модных, свое старое пальто и бросила его в чемодан. Она еле держалась на ногах, превозмогая слабость, и изо всех сил разжигала свой гнев, чтобы заставить себя уйти немедленно. Она все время напоминала себе о бое, чтобы не дать утихнуть ярости, это действовало как укол адреналина.

Когда она проходила мимо, Уилфред схватил ее за руку.

— Перл, не покидайте меня. Вы обещали…

Она выдернула руку.

— Что обещала?

Он сказал:

— Наверное, я полюбил вас еще тогда, в самолете. Я обманывал себя, выдумывая всякие причины, отчего мне надо на вас жениться, лишь бы не признаваться в этом. За последние два месяца я все понял. Я полюбил вас, только поэтому я на вас и женился, только поэтому и решился на сегодняшнее. Только поэтому, даже теперь, зная о вашей неверности, я прошу вас остаться.

Ее охватило оцепенение. Она не двигалась с места.

— Мне жаль, — сказала она.

Он продолжал:

— Брак — это своего рода сделка. В радости и в горе. Если я вас сегодня обидел, вспомните, у нас были и хорошие времена, у нас была дружба. У нас была радость… Не отрицайте. У нас было много общего — вам небезразличны земные радости, вы любите хорошее вино, хорошие духи, утонченную жизнь, красивую одежду, умную беседу и многое другое. Неужели вы хотите всего этого лишиться?

— Да, хочу.

Он продолжал уговаривать, умолять, вновь взял ее за руку и не отпускал, хотя она пыталась высвободиться. В конце концов она вырвала ее, чуть не упав.

— Неужели вы не понимаете? — воскликнула она. — Ну хотя бы чуточку! После сегодняшнего… — Она расплакалась.

Некоторое время разговор не возобновлялся. Она плакала молча, горько, с ужасом сознавая, что не может остановиться. Он сидел на кровати, слегка раскачиваясь из стороны в сторону, закрыв лицо руками, растрепанные волосы упали на руки. Перл пыталась собрать остатки своих вещей, но вяло, словно каждое движение стоило ей неимоверных усилий. Наконец, уложив все, она направилась к двери. Он упал на колени и вновь схватил ее за руку, говоря что-то бессвязное, бормоча ласковые слова, впервые за всю его размеренную, сдержанную, разумную жизнь. Неловкие болезненные мгновения, которые так и запечатлелись в памяти Перл, как нечто смутное, слова, позы, ясные в своем значении, но нечеткие в подробностях, словно в качестве самозащиты она сознательно избрала оптический обман. На какой-то стадии она обнаружила, что сидит с ним рядом на кровати и соглашается остаться до утра.

Но согласилась она не оттого, что Уилфред победил, нет, над ней одержали победу усталость, сознание того, что она не в состоянии продолжать эту сцену. Спуститься вниз, оказаться среди пронизывающе-холодной февральской ночи, добраться до гостиницы «Кадоган» безо всякой уверенности в том, найдется ли там номер, затем, если удастся, взять такси и отправиться на поиски другой гостиницы, где есть свободная комната, заполнить книгу для приезжих, подняться на лифте, заплатить коридорному и лечь спать в холодную неуютную постель — все это было превыше ее сил.

Наполовину обнадеженный, наполовину растерянный, Уилфред был вытолкнут за дверь, и она осталась одна в своей комнате, своей еще на одну ночь.

Она твердо решила уйти рано утром. После всех событий этого вечера и теперь, когда открылась ее неверность, о совместной жизни не могло быть и речи. Она не понимала, на что он надеялся. Будь что будет, но ее жизнь с Уилфредом кончилась.

Глава 9

Годфри отвезли в больницу Бетнал-Грин и наложили ему восемь швов на щеку и два на бровь и поправили сломанный нос. После боя он несколько часов находился без сознания, и на следующее утро врачи сняли энцефалограмму. На всякий случай сделали также снимок грудной клетки, чтобы проверить, не сломаны ли ребра. Доктор объявил, что в конце недели он сможет вернуться домой, но ему придется еще неделю приходить в больницу на лечение.

Годфри оказался привередливым больным. Нос у него был все еще заткнут тампоном, все тело ныло, он лежал и кипел от гнева, вспоминая свое поражение, обман, унижение, страшное побоище последних двух раундов, и со злобой смотрел на обширную палату, ожидая к себе особого внимания. После обеда ему дали зеркало и безопасную бритву, и он свирепо воззрился на пугало в кровоподтеках и бинтах и требовательно спросил, как, черт побери, он будет выглядеть, когда снимут повязки. Доктор сказал, чтобы он не беспокоился, может, правда, потребоваться пластическая операция носа из-за сложного перелома, а у них в больнице нет условий для столь длительного лечения.

К вечеру явился Пэт Принц и принес с собой вырезки из газет и бутылку шампанского от Джуда Дэвиса. Словарь Годфри не был богат, но он пустил его в ход сполна, объясняя Принцу, как Джуду Дэвису следует поступить с бутылкой. Принц сопел и смущенно моргал.

— Послушай, малыш, ну зачем сердиться? Этот бой устроили для тебя. Ты ведь согласился, верно? А если ты надеялся победить, значит, ты круглый дурак. Чего тут жаловаться на Джуда.

— Чего жаловаться? — огрызнулся Годфри, еле шевеля распухшими губами. — Скажи Джуду, если он еще раз решится кого надуть, на меня пусть не рассчитывает.

— Успокойся, малыш, никто тебя не надул.

— Это ты так думаешь. Так вот, скажи Джуду, что я покончил с ним и с его бандой и точка. Скажи этой грязной паскуде, что собак, которые гадят в собственной конуре, надо вешать. Когда-нибудь, может скоро, кто-нибудь ему отплатит!

Пэт Принц потирал шрам у глаза.

— Послушай, малыш, вот тебе мой совет. Ну стоит ли так близко к сердцу принимать свое поражение? Тебя победили в честном бою, иного и ждать не приходилось с японским чемпионом, а если ты возомнил, будто тебя и пальцем не тронь, то на ринге от тебя мало толку, что мне, что Джуду, что какому другому менеджеру, который сделает глупость и возьмет тебя.

Годфри попытался сесть, но не смог — сильная боль пронзила голову: он с трудом соображал, что говорил старый боксер.

— Когда устраивали этот бой, — продолжал Принц, — когда его устраивали, я знал, что тебе не вытянуть, и сказал Джуду, а он ответил, что для тебя это большой шанс и, если тебя побьет Кио, ты заработаешь больше славы, чем за десяток обычных встреч. И он прав, чтоб мне провалиться, ты только почитай, что накатали о тебе писаки. Ты ведь еще не читал газет. Обалдеешь. Держи-ка!

Годфри сощурился, вчитываясь в газетные вырезки. Все статьи превозносили его: от местных газет до трех главных ежедневных, снизошедших до того, чтобы упомянуть событие. «Мужественный лондонский паренек». «Захватывающий бой в Бетнал-Грин». «Японский чемпион встречает почти свою ровню». Читая, он еле слушал Принца, его затуманенный мозг с трудом разбирался в дипломатических уловках и соображениях выгоды, ему это было не под силу даже в лучшие времена.

— Поэтому, малыш, я ни слова не передам Джуду из нашего разговора. Я ничего не слыхал, так и знай. Понимаешь? Если он и допустил на этот раз ошибку, это не значит, что таково мое мнение, вовсе не значит, — все-таки он твой менеджер, и тебе трудненько будет подыскать другого, если ты не поладишь с Джудом. А останешься у него — сразу как выздоровеешь, деньги так и потекут к тебе рекой. Знай, малыш, как выздоровеешь, деньги к тебе так и потекут, большие деньги. А тебе ведь того и надо, верно?

— Скажи Джуду, что я хочу его видеть, — ответил Годфри. — И поскорей. Пусть является вместе со своим гриппом и кровать тоже прихватит. Она ему может понадобиться.

— Я скажу, ты хочешь его видеть — и все. Хочешь подрубить под собой сук, малыш, подрубай — твое дело!

Когда Принц ушел, Годфри откинулся на подушку и продремал до ужина. Он с трудом проглотил еду, выпил снотворное и заснул, так и не решив, что делать дальше. Не в его натуре было оставаться у Дэвиса. Не в его натуре было оставаться у Дэвиса даже на время, пока он осмотрится. Природный инстинкт подсказал ему подстеречь Дэвиса у тренировочного зала и искалечить на всю жизнь. Он знал, что сделай он это, — и, учитывая его прежние провинности, боксерской карьере придет конец. Был и другой выход: отправиться в Совет по контролю над боксом и подать официальную жалобу в надежде, что Дэвиса лишат лицензии. Но ничего, кроме подозрений, у него не было, а Дэвис станет все отрицать; вряд ли можно рассчитывать, что ему поверят и опорочат достаточно известного и уважаемого менеджера. У него нет доказательств, ни малейших, — одни предположения. Пэт Принц ничего не знал. Это ясно. А если Принц сдержит обещание и умолчит об их разговоре, то имеется и третий выход: ответить хитростью на хитрость, обманом на обман. На следующее утро, когда немного прояснилось в голове, Годфри решил: пусть все идет своим чередом и стал ждать, не явится ли Дэвис.

Дэвис явился, правда, только после обеда. Четверг был днем посещений. Он прошел между рядами кроватей — худощавый, темноволосый, довольно внушительный. Годфри всегда считал, что Джуд стильно одевается: неизменный темный костюм, белая рубашка с выступающими из-под рукавов манжетами, бриллиантовая булавка в галстуке и запонки с опалом. Но сегодня, видя его в другом свете, Годфри приметил некоторую убогость этой показной элегантности, шаткую неуверенность походки; глаза Джуда за стеклами очков избегали взгляда Годфри.

— Ну-ну, как дела? — спросил он. — Я вижу, не так уж плохо?

— Как-нибудь выживу, чтобы получить по счету, — сказал Годфри распухшими губами.

— Очень сомневаюсь, что я разрешу тебе вновь встретиться с этим подлецом Кио. Надеюсь, в Гамбурге он получит по заслугам.

— Он вел честный бой, — отозвался Годфри. — Чего не скажешь о некоторых грязных ирландцах.

Дэвис наклонился и открыл принесенный с собой пакет. Для начала он решил пропустить мимо ушей намеки Годфри.

— Еще бутылка шампанского. Я подумал, ты не откажешься от второй. Знаешь, встречу Кио с Хейстом отложили на три недели.

— Ну и что?

— Все из-за тебя. Ты раскроил ему бровь. Жаль, что я из-за болезни пропустил бой. Все газеты прямо обалдели от тебя.

— Я тоже обалдел, — сказал Годфри.

— Еще бы. Ничего удивительного. — Дэвис спокойно поставил бутылку на столик. — Кио и его менеджер меня подвели. Я страшно разозлился, когда Пэт после матча мне рассказал. С Кио я не мог поговорить, но виделся с его менеджером, и мы крепко побеседовали, он уверяет, что это все проделки Кио, он нарушил уговор. Вообразил, будто мы нарочно сняли зал поменьше, чтобы его оскорбить, так что дело тут шло о престиже. Все условия пошли побоку, и он решил на тебе отыграться. Будь я там, я бы, пожалуй, мог вмешаться. А так пришлось тебе самому выпутываться. И ты здорово себя показал. Ну, просто здорово. Это тебе ох как пригодится, можешь мне поверить.

— Что верно, то верно, мне это ох как здорово пригодилось, — сказал Годфри.

— Твоя марка сразу поднялась. Для твоей репутации это большой скачок. Теперь у тебя имя. Вот подживут твои царапины, и мы серьезно поговорим о следующей встрече. Тебе сильно подвезло, Годфри. Теперь ты величина. Между прочим, вот твой чек. Шесть сотен, за вычетом комиссионных.

— И на том спасибо, — сказал Годфри, беря чек и с усмешкой разглядывая его.

Джуд Дэвис оперся о зонтик, прикусив ручку зубами. Самый решающий момент. Он сделал все возможное, чтобы замазать трещины. Неважно, верит ему Годфри или нет. Важно, чтобы Годфри прикидывался, будто верит. Если он откажется подыгрывать, тогда конец. А жаль, потому что, выдержав такую трепку, он стал ценным товаром. Если бы Годфри выдержал трепку и вел себя как положено, тогда никто бы не остался внакладе.

— Это не так уж мало, Годфри. Можешь проверить в банке. У меня еще кое-что для тебя приготовлено. Сотня фунтов десятками. Выйдешь из больницы, поезжай куда-нибудь и хорошенько отдохни, а потом мы с тобой обсудим следующую встречу. Идет? Вот тебе добавка на всякие расходы и еще за то, что я отсутствовал и не проследил, чтобы все шло как следует. Пожалуйста, возьми и повеселись на славу. Повеселись за мой счет и возвращайся обратно в форме.

Немного поколебавшись, Годфри протянул руку за конвертом.

— Спасибо.

Дэвис на секунду задержал конверт.

— И не будем поминать старое. Это самое главное. Не будем поминать старое. Хорошо? Менеджеру с боксером не ужиться, если они будут поминать старое.

Наступила пауза. Годфри изобразил на лице улыбку.

— Не будем поминать старое, — соврал он. Ах ты сволочь, дерьмо, гадюка, падаль.

Он взял конверт и сунул его под подушку.

— Спасибо, Джуд, — сказал он. — Я это запомню.

Третий посетитель разминулся с Джудом Дэвисом всего на десять минут. Дэвис был весь в черном, а она вся в белом, и он узнал ее высокую фигуру, как только она показалась в дверях. Она замешкалась, улыбнулась, затем подошла и протянула руку.

— Как ты себя чувствуешь, Годфри? Я решила тебя навестить. Все это так ужасно.

Даже голос ее и тот изменился после замужества, — подумал он. Как себя чувствуешь? Как ужасно. Он оглядел ее с ног до головы красными заплывшими глазами, но не пожал руку.

— Прошу прощения, что не могу снять шапку. Так что ли полагается приветствовать господ? — Он говорил нарочито визгливым тоном.

Она присела на стул у кровати. Шевровые туфельки, юбка из дорогой шерсти и белое прямое пальто.

— Я пришла не за тем, чтобы ссориться… или продолжать нашу ссору. Я пришла справиться о твоем здоровье.

— Разве ты не видишь, на что я похож? Вот меня и разукрасили. А я еще говорил, что этому не бывать, помнишь? Маленький Божок, которому попортили мордашку. Вот оно как. Твой боров этого добивался. Не так ли? Вот он и устроил мне веселую жизнь.

Перл была ошеломлена, слова, которые она хотела сказать, застряли в горле. Она облизнула губы.

— Уилфред предложил мне пойти на матч, и я… Я не знала, что ты… я очень сожалею, что матч состоялся.

— Твой жирный боров-муженек тоже пожалеет, когда я до него доберусь. Так и передай ему от меня.

Она начала что-то говорить, но снова остановилась.

— Хочешь шампанского? — с издевкой спросил он. — Мне только что принесли. С поздравлениями от хозяина.

— Годфри, — сказала она. — Все-таки, как ты себя чувствуешь? Я так сильно расстроилась во вторник, прямо не знаю, как мы добрались до дома. Мне было так плохо, так жаль тебя. И этот отвратительный японец. Ужасно! Я ни за что в жизни не пойду больше на бокс… А лицо у тебя заживет, правда? Ты замечательно дрался. Ты прославился.

Он перевернулся на другой бок и застонал: ребра невыносимо ныли.

— Я еще сумею тебе доказать, что по-прежнему мужчина, на этот счет не волнуйся.

Она покраснела.

— Неужели ты меня так ненавидишь?

Он снова застонал и вздохнул.

— А какая разница? — он злился, что она пришла и видит его в таком состоянии. Его мужское самолюбие было задето. И она, эта женщина, эта женщина замужем за… — Чего ты хочешь? Я не слабак. Могу за себя постоять.

Все больше замыкаясь в себе, но еще не теряя надежды, она спросила:

— Ты все это из-за Уилфреда или есть другая причина?

— Из-за Уилфреда, — передразнил он. — Разве недостаточно?

— Может, ты и прав, но я должна знать.

Неуклюжими пальцами он коснулся щеки и ощутил острые концы шва. — Тебе-то разве не все равно?

— Мне не все равно. Я никак не могу понять.

— Куда уж тебе!

— Хорошо, значит, ты хочешь, чтобы я ушла? Оставила тебя в покое?

— Как угодно.

Она в нерешительности продолжала сидеть, прислушиваясь к гулу голосов.

Он снова предложил:

— Угощайся. Выпей шампанского.

— Годфри, не хочешь ли ты сказать, что Уилфред как-то… как-то участвовал в том, что случилось во вторник. Разве он мог? Ведь у тебя есть менеджер…

— Он устроил меня к Дэвису — верно? И он…

— Ты сам его попросил. Вернее, попросил меня, а я…

— Он устроил меня к Дэвису. А теперь устроил и это.

Она оглянулась вокруг: больные старики в кроватях, посетители, некоторые искренне озабочены, другие просто исполняют долг, обмениваются пустыми фразами, ожидают, когда истечет время.

— Когда ты выйдешь из больницы?

— Здешний мясник сказал в понедельник.

— И куда ты пойдешь — обратно в ту комнату на Лавендер-Хилл?

— Сначала туда.

— Скажи мне, когда вернешься домой, и я буду тебя ждать. Приберу комнату к твоему возвращению.

— Дама-благотворительница. Колоссально!

Она растерянно пожала плечами.

— Ты хочешь, чтобы я ушла от Уилфреда?

— Господи, я и не представляю, как ты терпишь эту развалину!

— Хочешь, я останусь у тебя?

— Куда там! А как же Мейфэр и шикарные рестораны?

— Не в этом дело.

— А в чем? По-моему, именно в этом.

Через минуту она спросила:

— Годфри, ты меня любишь?

Он поправлял повязку на носу и гримасничал от боли. Вопрос пришелся совсем некстати — он был весь клубок нервов и горел негодованием. Он видел, что она наблюдает за ним, и чувствовал, что похож на беглеца из колонии прокаженных.

— Ты любишь меня? — повторила она. — Не говоря о сексе. Ты можешь жениться на мне?

— А что такое любовь? — спросил он. — Никогда о ней не слыхал. Я всего-навсего боксер. Или ты забыла?

— Ты вечно напоминаешь об этом, — отозвалась она.

— А ты хотела бы забыть?

— Да, забыть. Ведь я все-таки женщина. Я не против того, чтобы ты был боксером, но не хочу, чтобы ты оставался только им.

— Что же ты предлагаешь? Устроить для нас любовное гнездышко?

— Я могу пойти работать. Я всегда работала. Может, меня возьмут на старое место.

— Ты только этого и ждешь, а?

— Работа нетрудная. Дорога отнимала много времени.

Казалось, им больше нечего сказать друг другу. Его сарказм и кривляние вывели ее из равновесия, опустошили душу. Все ее слова были сказаны невпопад и некстати. То, как он ее встретил, уже расстроило ее, и она держалась отчужденно, свысока. Она сидела рядом с ним, словно платный визитер. Но как ей себя вести? Броситься к нему, обнять? Разрыдаться? Бесполезно. С ним это не получится. К тому же общая палата неподходящее место для выражения подобных эмоций. (А в последний раз, когда они встретились наедине, она его укусила.)

Их встрече не хватало тепла, его грубость ранила ее. Он хотел ее, без сомнения, но, может, не больше, чем десяток других женщин. Веди он себя по-иному, отзовись на ее сочувствие, ей было бы легче. Вместо этого он огрызался, словно раненый волк, готовый биться за жизнь до последнего.

Говорить больше не о чем. Она просидела до конца посещения, чувствуя, как ей не хватает решимости, как она нуждается в нем и презирает себя за эту слабость. Она попыталась завести разговор о его боксерском будущем, но это снова вызвало у него вспышку злости. Как только он выберется отсюда, он сделает передышку, чтобы войти в форму. А потом его ждет дело.

— Какое дело?

— А как же, меня подвели. Может, забыла? Твой боров. Уж я его потрясу, когда мы встретимся. Задам ему жару.

— Боже мой, Годфри, к чему это? Бесполезно. Неужели не понимаешь? Ведь ничего нельзя доказать.

— Доказать? А зачем доказывать? Когда я в последний раз с ним виделся — с твоим стариком, я пошел к нему в контору, — мне стало ясно, что он все о нас знает. Ты бы на него посмотрела, как он кипел от злости. Будь у него яд, он бы меня тут же отравил. У него в тот раз сидел этот тип Бирман, не в конторе, а в приемной. Так вот, голову могу дать на отсечение: он все устроил для Энджелла, чтобы тот не замарал рук. И я с ним рассчитаюсь. Но сначала с боровом. Потом с Джудом…

Она колебалась, превозмогая свое благоразумие, ей хотелось ему все откровенно высказать, но она боялась.

— Послушай, Годфри, даже если что-нибудь и было подстроено — я никак не могу поверить…

— А я точно знаю, можешь не стараться.

— Но ты должен подумать о своем будущем — не о том, что было, с чем покончено. А о карьере. Прошу тебя. Наконец-то ты добился известности! Выстоял шесть раундов, целых шесть великолепных раундов против чемпиона Японии…

— Может, поменяемся местами? Целых шесть великолепных раундов, будь они прокляты, когда тебе вышибли три зуба, сломали нос, наложили восемь швов, а ребра покалечили будто молотом. Давай поменяемся, Устричка, посмотрим, как ты тогда запоешь!

В отчаянии она сказала:

— Ты все поворачиваешь против меня. Я бы не пришла, если бы не любила тебя. Я хочу сказать…

— Ты хочешь сказать одно: не трогай моего старичка.

— Пусть так, но не потому, что он мне дорог. Он мне теперь безразличен. Ты это знаешь. Но если ты попытаешься ему отомстить, добром это не кончится. Ты не можешь драться с Уилфредом — он старый и беспомощный. Ты не можешь драться даже с этим Дэвисом. Так к чему портить себе жизнь, упускать возможность добиться большого успеха?

Прозвучал второй звонок, а она все говорила. Он окинул ее презрительным взглядом.

— Тебя только послушать. Можно подумать, ты меня любишь.

Она схватила сумку.

— Короче, будешь ждать меня в понедельник? — спросил он.

Она не колеблясь ответила:

— Как хочешь.

— Значит, договорились. На, держи ключ от комнаты. Я буду где-нибудь около двенадцати. Они выставляют отсюда в одиннадцать. Значит, я буду к двенадцати. Если приеду раньше, у меня есть запасной ключ. Можешь приготовить обед.

Их взгляды встретились.

— Хорошо, — ответила она.

Они прожили бок о бок среду, четверг и пятницу в атмосфере молчаливой враждебности, мучительной для обоих. После долгих колебаний она решила отложить окончательный разрыв с Энджеллом до встречи с Годфри, но, встретившись с ним, не обрела той поддержки, которую искала. Ей так хотелось сказать Уилфреду: «Я ухожу к Годфри» вместо «Я возвращаюсь домой». И разрыв снова был отложен, на этот раз до понедельника.

Что касается Уилфреда, то всякий раз, вернувшись домой и найдя ее на месте, он облегченно вздыхал, хотя старался не выказывать своих чувств. Он со стыдом вспоминал, как унижался во вторник вечером. И старался выкинуть это из памяти. Если она вдруг объявит теперь об уходе, у него хватит сил вынести это, убеждал он себя, и с каждым днем, поскольку она оставалась с ним, его решимость крепла. Пройдет месяц, и ему вообще будет трудно поверить, что он когда-то пошел на столь малодушную уступку. А по прошествии нескольких дней, здраво поразмыслив, он уверился в том, что она просто ловко его обвела, обрушив на него свои обвинения и игнорируя все то, в чем он уличил ее. Женщина, виновная в адюльтере, не вызывает особой симпатии даже при современной свободе нравов. Он имел полное право дать ей развод и выдворить вон без единого пенни. Его собственные ответные действия выглядели бы лишь актом возмездия, заслуженной карой. Он глубоко негодовал на себя за то, что женщина вдвое его моложе сумела наглостью в открытом единоборстве взять верх над таким мужчиной, как он.

Все эти доводы казались ему особенно убедительными, когда он находился в конторе, обложенный розовыми и зелеными папками с документами. Но в ее присутствии весы правосудия пугающе перевешивали в другую сторону, напоминая о том, чего он может лишиться. Ее прекрасные ноги, которые она не стеснялась показывать, ее стройные округлые руки, нежный лоб и щеки, шея и грудь, сияющие голубые глаза и длинные белокурые волосы. Как несправедливо, что ее природные прелести до такой степени способны были нарушить осмысленное, спокойное течение его жизни.

Со вторника он не обедал дома, а в пятницу явился домой, явно показывая, что голоден, и Она зажарила ему кусок свинины и подала несколько сортов сыра. Как и завтраки, обед проходил в полном молчании, нарушаемом лишь звяканьем посуды. После обеда он сел у камина с сигарой и стаканом портвейна, а она занялась мытьем посуды. Вернувшись в гостиную, она заметила, что он читает «Боксерские новости», купленные ею сегодня. Он поднял голову, заметил ее взгляд и смущенно проговорил:

— Они высоко отзываются о Брауне, или о Воспере, они о нем высоко отзываются в этой вашей газете. Значит, поражение не причинило ему большого вреда. Он должен быть благодарен — получил возможность выдвинуться.

Она ответила, повторяя Годфри:

— Сломанный нос, восемь швов на щеках, два на лбу, сотрясение мозга, только и всего. За это, несомненно, стоит благодарить.

Энджелл уронил газету на пол и отпил глоток портвейна. Он упустил из виду, что ему не следует касаться этой темы чем дольше, тем лучше. Говори о чем угодно. Хвали ее платье, ее кулинарные способности, ее прическу. Он не должен рисковать своим будущим. Но теперь тема была затронута, вскрыта, словно вена. Теперь слабый аргумент Энджелла грозил перейти в сильное кровотечение.

— Я с ним вчера виделась, — сказала она.

Страх и ненависть душили его, но он упрятал их поглубже, чтобы они не обнаружились.

— Он в больнице Бетнал-Грин, — продолжала она.

— Этого следовало ожидать.

— Чего?

— Того, что вы к нему пойдете.

Она налила себе портвейна. Она не любила портвейн, слишком сладкое, приторное вино — символ обеспеченного существования.

— Ему все известно. О вашей договоренности с Джудом Дэвисом.

Стало так тихо, что было слышно, как в ванной пробили десять старинные французские часы из золоченой бронзы.

— Ничего не понимаю. Вы все придумываете. Что вы ему сказали?

— Ничего. Сделала вид, что ничего не понимаю. Но он все знает или догадывается, как и я. Он сказал, что рассчитается с вами обоими.

Энджелл поставил стакан на стол. Его сигара тлела в пепельнице.

— Я никогда не встречался с Дэвисом, не знаю даже, как он выглядит. Просто Браун страдает манией преследования. К тому же, как это он может с нами рассчитаться? Так вы, кажется, выразились?

— Мне кажется, тем же способом, что и вы с ним, — с издевкой заметила Перл.

Лицо Энджелла побледнело. Словно кровь вдруг схлынула в другое место, где в ней была большая нужда. Он застыл на своем стуле.

— Что за абсурд, — храбро заявил он. — Мы живем в цивилизованном обществе.

— Неужели?

— Человека могут отдать под суд за одни лишь угрозы. В некоторых случаях за угрозы могут даже отправить в тюрьму. Брауну следует выражаться поосторожней.

— Я ему так и сказала.

— Сказали, чтобы он был поосторожней?

— Да.

— И что он ответил?

— Не обратил никакого внимания. Абсолютно никакого.

Снова наступило молчание, часы в гостиной тоже пробили десять. Новая, внезапно возникшая опасность связала ему язык. Ему самому, а не его собственности угрожает физическая опасность. Что-то невероятное.

— Разумеется, это ерунда, — уверенно сказал он. — Пустые слова.

— Я тоже так думаю.

— Но и в пустых словах видна его зверская натура.

— А разве мы все не звери? — спросила Перл.

У них были билеты на концерт в Альберт-Холл в воскресенье, но она отказалась идти. За полчаса до концерта он отправился туда и попытался продать билеты. Это ему не удалось, и он сам пошел на концерт, Чтобы хотя бы не терять один билет. Когда концерт окончился, на улице уже стемнело, и он взял такси и поехал домой. Он не знал, давно ли Годфри вышел из больницы. Но понимал, что теперь ему, видимо, долгое время придется ездить домой на такси.

В понедельник утром он на час опоздал в контору, но, придя, тут же позвонил Винсенту Бирману. Бирмана он не застал, но тот сам позвонил ему в двенадцать, и они условились вместе пообедать.

Узнав, как развиваются события, Бирман сказал:

— Что касается меня, то я был нем как рыба. Вы меня знаете. Я не из болтливых. А Джуд Дэвис, как вы понимаете, не проговорится. Он рискует лицензией. Браун может только догадываться, а как он догадался, это уж не мое дело. Откуда вам известно, что он вас обвиняет?

— До меня дошли слухи. Он угрожает отомстить.

— Вам? Или вашему клиенту?

Энджелл кусал губы.

— Видимо, мне. Хотя я был всего-навсего посредником.

— Как и я. Мне кажется, он видел меня раз в вашей конторе. Может, отсюда все и пошло. Но не стоит принимать это всерьез. Чего там, какой-то жалкий, сломленный духом боксеришка. Ни связей, ни денег. И никаких доказательств. Ну что он может сделать?

— Еще супа. И принесите тертого сыра, — приказал Энджелл официанту. Он платил за обед в недорогом кафетерии на Флит-стрит. — Никто не знает, до чего может додуматься такой вот бешеный субъект, если станет раздувать обиду… Вы сказали — сломленный духом?

— Нет, спасибо, — сказал Бирман официанту, наблюдая, как Энджелл глотает суп. — Ему ведь сильно досталось.

— Вы там были? — Уилфред испугался.

— Да, старина, пришлось пойти. Я условился передать вторую тысячу в тот же вечер. Таков был уговор.

Чтобы скрыть досаду, Уилфред разломил булочку и положил кусок в рот.

— Дэвиса там не оказалось, — продолжал Бирман. — Он заболел или прикинулся больным, так что пришлось поехать к нему домой на такси, — кстати, еще десять шиллингов за ваш счет.

Энджелл сказал:

— Мой клиент, наверное, выжил из ума, что тратит такие суммы. Брауна, конечно, избили сильно, и все-таки… Помимо внешних повреждений… — Он доел остатки супа и с надеждой поглядел на Бирмана.

— Помимо этого разве можно обещать что-то определенное? — сказал Бирман. — Бокс — странная игра. Боксер идет на ринг, распустив хвост. Это, так сказать, психологическая сторона дела. Когда же ему подрежут крылышки, как подрезали вашему во вторник, с ним что-то происходит. Раны заживут — хотя и тут потребуется время: такого страшного удара правой, как у Кио, я, пожалуй, ни разу не видал. Это уже физическая сторона дела. Но и мозг тоже должен залечить раны. До этого он всегда выходил на ринг уверенный в победе. И побеждал, а если и проигрывал из-за подбитого глаза, то приписывал это невезению или убеждал себя, что судья ошибся в очках. Никто из них никогда не признается в поражении, у них всегда находится оговорка, только так они держатся на ринге. Но когда тебя вот так излупят, как вашего во вторник, тут уж не придумаешь оговорок. Начинаешь понимать, что есть кулаки покрепче, потяжелее, чем у тебя, и может случиться, что навсегда лишишься своего боевого задора. И тогда начинается закат. Закат может начаться и в двадцать три года. Одним словом, если говорить о Годфри Воспере — все дело случая. Поживем — увидим.

— А тем временем…

— А тем временем, надеюсь, ваш клиент остался доволен.

— А тем временем я получаю угрозы…

— Ах, угрозы. Забудьте о них, старина. Это его оговорка, поймите. Он внушает себе, что его обманули, что бой был нечестный. Это помогает ему залечить раны. Ну, а что касается мести… Ему ведь карман не позволит нанять подонков, чтобы с вами разделаться. Так стоит ли обращать внимание на угрозы какого-то побитого боксеришки…

Это вполне соответствовало здравым рассуждениям Энджелла, но одних здравых рассуждений мало.

— И все-таки я хочу быть в курсе того, что он предпринимает. Мне хотелось бы, чтобы вы недели две за ним последили.

Бирман вздохнул.

— Что ж, если вы так настаиваете, я поручу кому-нибудь из своих людей последить за ним, но это пустая грата денег. Я могу и так предсказать дальнейшие поступки Брауна. Он заработал на этом бое кругленькую сумму и, наверное, устроит передышку — может, даже отправится в Брайтон или еще куда-нибудь, где подцепит девочку и позабавится у игральных автоматов. Но как только он оправится, ему это надоест и он заявится обратно и будет обиваться в зале, подрабатывать на тренировках, ожидая, когда менеджер устроит ему новую встречу. Слишком он занят собой, чтобы думать о мести.

— Он весьма своеобразный субъект, — заметил Уилфред. — Я с ним немного встречался и… — Он чувствовал, что настаивать не следует, иначе его поручение Бирману может выйти боком и факт измены жены получит огласку. Ему это вовсе не улыбалось, но он не видел иного выхода. На мгновение страх одержал в нем верх над всеми остальными эмоциями. Страх и голод. Страх и голод, беспокойство и голод, ревность и голод. Где-то в подсознании они сливались воедино.

— Я хочу, чтобы за ним последили, — сказал Уилфред и нетерпеливо стал ожидать появления пирога с мясом.

Перл вышла из дому в 11.30 и на такси доехала до Лавендер-Хилл. Ее звонок остался без ответа, она вошла и, никого не встретив, поднялась на третий этаж и отперла комнату Годфри. Она принесла с собой продукты и, прежде чем взяться за уборку, решила приготовить обед. В комнате стояла газовая плитка с одной конфоркой и крошечной духовкой, и, судя по слою жира и грязи на ней, она не чистилась очень давно. Постель была кое-как прибрана, правда, на ветхом покрывале остались следы тела, а на полу валялись комиксы. Она подняла журналы и, листая их, невольно вздрогнула: еще одно подтверждение необъяснимости ее страсти, против которой непрестанно восставали ее ум, взрослеющий с каждым днем, ее честолюбие, ее природная чистоплотность.

Под кроватью валялись пара старых боксерок, две пары мокасин и две пары дорогих ботинок. Она почистила их и убрала в шкаф, который, к ее изумлению, оказался набитым почти новой одеждой: свитерами, пиджаками, костюмами, шелковыми рубашками. Все, разумеется, подарки леди Воспер. Она снова вздрогнула. Как если бы обнаружила некое сходство между своей жизнью и жизнью Годфри. И он, и она жили с людьми значительно старше их по возрасту, которые их баловали, и каждый извлекал из этой связи свои мелкие выгоды — свидетельство их зависимости. Она, правда, состояла с Уилфредом в законном браке. В этом, наверное, и заключалась единственная разница.

К часу комната преобразилась. (Окно извне оставалось грязным, но ей не хотелось высовываться наружу, чтобы его протереть.) На мебели не было ни пылинки, а старый ковер она перевернула, изношенное место стало незаметным. Бифштексы она пока не жарила, а картофель и цветная капуста уже почти сварились.

Годфри должен был появиться с минуты на минуту. (Как странно готовить для человека, которого мало заботит еда.) Она принесла с собой бутылку лучшего вина Уилфреда, оно было как раз достаточно охлажденным. Складной стол она покрыла клетчатой скатертью и разложила старые ножи и вилки. Закончив все дела, она вымыла руки, ополоснула лицо, напудрилась и подкрасила губы. Ему не нравятся тщательно уложенные волосы, она об этом помнила и не стала причесываться. Он предпочитал бифштексы с кровью, и Перл сняла его бифштекс, а свой оставила еще немного дожариться. После чего поставила оба бифштекса в духовку в надежде, что они не перестоят.

Потом села у окна и стала наблюдать за уличным движением. Она всего раз видела его серую малолитражку, но, наверное, сумеет ее узнать. Каждые три-четыре минуты она вставала и проверяла в духовке бифштексы и прочую еду. В половине второго она начала сердиться, в два беспокоиться. Выключив плиту, она спустилась вниз и вышла на улицу. Поблизости оказалась телефонная будка, но она была занята, и еще один человек ждал очереди. Перл вернулась обратно и взбежала по лестнице посмотреть, не пришел ли он в ее отсутствие. Затем снова спустилась вниз и вернулась к телефону. После пятиминутного ожидания она наконец набрала номер.

В больнице ей ничем не могли помочь, там о нем ничего не знали. В конце концов ей сказали, что Г. Воспер выписался сегодня утром, около одиннадцати.

Обратно в квартиру. Все остыло, бифштексы подсохли. Она принялась было за еду, но без аппетита. Выпила два стакана вина. В половине четвертого она выбросила всю еду в мусорное ведро и вымыла посуду. В половине пятого отправилась домой, надеясь найти там от него какие-нибудь вести. Но вестей не было, он исчез неизвестно куда.

Обеспокоенный молчанием Общества юристов, Энджелл позвонил секретарю, который направил ему жалобу лорда Воспера. Секретарь сообщил, что написал лорду Восперу и известил его о том, что Общество не находит оснований для каких-либо действий по поднятому им, лордом Воспером, вопросу. Обрадованный благополучным исходом, — хотя, пожалуй, зрело порассуждав, ему вообще не стоило беспокоиться, — Энджелл, скрепя сердце, добавил к жалованью Джонатана Уиттекера, молодого человека тридцати двух лет, подающего большие надежды в области юриспруденции, еще пять процентов от доходов фирмы.

Сделка о покупке Хендли-Меррик и прилегающих земель была наконец завершена. Отвечая на вопросы, министр жилищного строительства объявил, что будут учтены все возражения и протесты, выдвинутые против строительства в Западном Суффолке. Он заверил, что примет все необходимые меры для сохранения природных красот и пейзажа соседних деревень.

Мебель и прочие предметы в Меррик-Хаузе по-прежнему оставались собственностью лорда Воспера, и Холлис предложил устроить распродажу на месте, чтобы не хлопотать о перевозке вещей в Лондон. Компания «Земельные капиталовложения» могла позволить себе быть великодушной и согласилась взять на себя всю организацию распродажи с условием, что она состоится до 31 марта. Распродажа была назначена на 21 и 22 марта, и о ней широко оповестили.

Каждый день Перл ждала от Годфри записки или письма и даже его посещения. В следующий понедельник она снова поехала к нему на квартиру. Из шкафа исчезли кое-какие вещи, но ничто не говорило о том, что он здесь ночевал. Все было, как она оставила: наполовину пустая бутылка с вином, сложенное чайное полотенце на спинке стула, мусорное ведро и щетка, на столе солонка и перечница. Вернувшись домой, она разыскала в телефонной книге номер Джуда Дэвиса и позвонила ему. Она назвалась Хэйзел Бойнтон.

— Годфри нет в Лондоне, мисс Бойнтон. Адреса он не оставил, но я сам предложил ему отдохнуть после боя с японским чемпионом. Надо думать, он вернется через неделю и явится к нам.

— Он должен был зайти в больницу снять швы и закончить лечение носа. Сделал он это?

— Вероятно, но лучше справиться в больнице. Я видел его в последний раз в четверг после боя. Я был очень занят и сам чувствовал себя неважно — поэтому предоставил ему самому обо всем позаботиться.

— Я думала, вас беспокоит его здоровье и как он поправляется после боя.

Наступила пауза, голос на другом конце провода стал холоднее.

— Мы делаем все, что можем, мисс… мисс Бойнтон. Годфри Воспер не из тех людей, которые поддаются контролю, о чем вам, наверное, известно. Даже менеджер и тот может лишь советовать.

— И получать деньги за то, что его избили, — сказала Перл и, задыхаясь, повесила трубку. Глупо получилось, но слова вылетели сами собой.

Бирман по телефону отчитался Энджеллу за неделю.

— Его определенно нет в Лондоне. Он вышел из больницы утром в прошлый понедельник, взял со стоянки машину и поехал к себе на квартиру в Баттерси. Пробыл там всего десять минут и снова уехал. Вернулся через пару дней и пробыл у себя около двух часов, но с тех пор не возвращался. В тот же понедельник туда после него заходила молодая женщина и пробыла там четыре часа. Она находилась у него в комнате, потому что мой человек видел ее в окне. Кто она, мы не знаем. Мои предсказания о Брауне явно оправдались. Он уехал отдохнуть или, может, к родственникам, если таковые у него имеются. Мы также справлялись в тренировочном зале Дэвиса, но он там не появлялся. И пока никто не ждет его возвращения.

Энджелл хмыкнул.

— Разве не мог ваш человек проследить его? Кто знает, а вдруг он находится где-нибудь поблизости.

— Это нетрудно, но я сомневался, нужна ли вам такая слежка. Ну поразмыслите, старина. Если Браун в Лондоне, неужели он снимает еще одну комнату, а эта пустует? Что-то тут не то.

— Да, — согласился Энджелл. — Наверное, вы правы. Но, пожалуйста, продолжайте слежку и сообщите мне сразу, как он вернется.

Через две недели Перл снова навестила квартиру Годфри, а затем разыскала тренировочный зал на Кренбурн-стрит, о котором он часто упоминал. Она разыскала там и Пэта Принца и под любопытными взглядами крепких молодых парней в тренировочных костюмах подвергла его расспросам. Принц был приветливее Дэвиса, но ничего нового сказать ей не смог.

Наступило время ленча, и она поела в ресторанчике на Сент-Мартинз Лейн. За ленчем красивый мужчина лет тридцати, говоривший с итальянским акцентом, сел за ее столик и попытался завязать знакомство. Она, не раздумывая, дала ему отпор и поспешила закончить ленч и уйти, а он остался обиженный, в одиночестве.

Немного рассерженная и в то же время польщенная, она решила пройтись пешком. Подобные заигрывания были ей не внове, и она умела их пресечь и тут же о них забыть. Но на этот раз, неизвестно почему, встреча не шла у нее из головы, словно теперь в ее защитной броне появилась брешь. Может быть, оттого, рассуждала она, что мужчина оказался красивым и довольно обходительным. Она даже позволила себе представить, что последовало бы дальше, будь она женщиной другого сорта. Как бы тогда закончился ее сегодняшний день — ужином у Рица или свиданием в какой-нибудь меблированной комнатушке в Бейзуотер? И получила бы она удовольствие и успокоение или просто преходящее удовлетворение, за которым придет прежняя ненасытная потребность?

Одни предположения, которые никогда не осуществятся, потому что это противно ее натуре. Однако ее несколько удивило, что мысли и подробности, касающиеся дальнейшего возможного хода событий, занимают ее столько времени, хотя она и гонит их прочь.

Теперь ее воображение питалось куда более богатым личным опытом, чем в прошлом.

Глава 10

Мистер Фридель редко писал письма и редко наносил визиты, но в тот день Перл получила от отца письмо, в котором он сообщал, что Рэйчел легла в больницу удалять жировик на спине и пробудет там неделю. Перл показала письмо Уилфреду и холодно объявила:

— Пожалуй, мне надо на неделю поехать домой. Отец пишет, что к ним приходит женщина, но только по вечерам, и он, наверное, сбивается с ног один с двумя детьми.

Энджелл посмотрел на нее подозрительными и красными от бессонницы глазами. Что это — новая уловка, чтобы повидаться с Годфри? Но, видит бог, она больше не нуждалась в предлоге. Могла уйти в любую минуту, и он был не в силах ее остановить.

— А кто же будет заботиться обо мне? — спросил он, ощущая в это утро особенно сильное недомогание. Ночью его мучили боли, и он опасался, не камни ли в печени.

— А миссис Джемисон?

— Она ведь не готовит.

— Вы можете питаться у себя в клубе.

Равнодушие к его особе столь явно прозвучало в ее голосе, что его передернуло. Он стал ей безразличен, не нужен. Вот оно бессердечие молодости, ничем не лучше, чем когда дочь отвергает собственного отца. Он предпочел бы враждебность, чем холодное отсутствие всякого интереса. Его семейная жизнь разбита.

И все же она говорила всего о неделе. Может, она все-таки вернется.

— Когда вы собираетесь ехать?

— Надо торопиться, чтобы действительно помочь. Завтра.

Итак, Перл возвратилась в родные пенаты, а Уилфред перебрался в Ганноверский клуб. На его взгляд, это было лучше, чем вкушать одиночество, которое, возможно, скоро станет его перманентным состоянием. Он погрузился в работу в конторе и в бридж в клубе. Ему удивительно везло, и всего за пять вечеров, даже при весьма умеренных ставках, разрешенных в клубе, он выиграл сорок фунтов. Дважды, уходя из конторы затемно, он не ехал автобусом, а брал такси.

В понедельник он вместе с Фрэнсисом Хоуном и Симоном Порчугалом отправился осматривать землю, купленную в Суффолке. Сэр Фрэнсис горел желанием купить и другие небольшие владения поблизости, даже по их теперешним вздутым ценам, так как программа строительства оказалась шире той, что намечалась.

Возвращение домой было для Перл идеальным временным решением проблемы. Это даст ей возможность отдышаться, взглянуть на происшедшее со стороны, поразмыслить. И болезнь Рэйчел явилась идеальным предлогом — позволила ей вернуться домой без особых объяснений. С чувством величайшего облегчения она захлопнула дверь дома № 26 на Кадоган-Мьюз и отправилась в Селсдон.

Мистер Фридель принял ее радостно, с распростертыми объятиями, позволив на этот раз еврейской сердечности взять верх над сдержанностью, свойственной людям его новой родины. Перл легко вернулась к прежней жизни, поселилась в своей старой комнате.

Ей доставляло удовольствие покупать для них массу вещей, о которых прежде и думать не могла: филе, самые лучшие яйца и девонширское масло, персики и апельсины, свежие сливки, стилтон и рейнвейн для мистера Фриделя, новые футбольные бутсы для мальчиков. Выбросив из головы все другие мысли, она приятно проводила время: приехавшая погостить богатая тетушка — такой она воображала себя. Она проснулась как-то утром, и ей почудилось, что все события прошлого года, даже ее замужество, были вроде как сном и она никогда не покидала родного очага.

Поверить было нетрудно: сон был слишком безрадостным, но стоило потереть глаза, и ты пробуждалась. Она долго лежала, раздумывая обо всем. Несмотря на случившееся, несмотря на тяжелые разочарования, постигшие ее за этот год, огорчения и горький опыт, сможет ли она вернуться к прежней девической жизни?

Она оглядела комнату, в которой провела столько лет. Туалетный столик из полированного ореха с трельяжем, одна сторона которого не двигалась из-за сломанного шарнира. Комод, покрытый сверху стеклом, и высокий узкий шкаф с дверцей, такой узкий, что вешалки размещались в нем по диагонали. Два тонких уилтонских ковра, приобретенных мистером Фриделем на аукционе, и коричневый с рисунком линолеум, плетеный стул, который она сама покрасила в белый цвет и который снова нуждался в покраске. Ярко-розовое узорчатое покрывало на кровати, розовые в полоску занавески, пропускающие первые утренние лучи, лампа у кровати под пластиковым абажуром. В душе она всегда мечтала о чем-то другом, получше, и все же, живя тут, не замечала этого убожества. Теперь обстановка в доме казалась ей ужасной. Район серым и безликим, изолированным от центра жизни, а люди скучными провинциалами. Замужество с Уилфредом подняло ее выше этой среды. Ее возвращение домой — если ей когда-нибудь придется вернуться — было подобно тому, как если бы растение, привыкшее к простору сада, вдруг пересадили на тесную грядку.

Мальчики, вечером возвращавшиеся домой, раздражали ее, казались шумными и невоспитанными: никаких манер, то без всякого повода хихикают, то громко хохочут над пустяковыми шутками, говорят с напевным южно-лондонским акцентом. Джулия, сильно выросшая за год и ставшая бойкой девицей, перестала ей нравиться. Даже отец, казалось, переменился, словно как-то усох, стал менее внушительным. Но к нему она испытывала особую нежность. Несмотря на их прежние добрые отношения, она всегда немного пугалась этого важного, медлительного человека. Теперь она как бы уравнялась с ним и любила его больше прежнего. Не раз ей хотелось ему открыться, но она знала, что не найдет в нем понимания. Она сама себя не понимала. Будь ей присущ снобизм, — а принимая во внимание ее чувства, в этом приходилось признаться, — Маленький Божок был не тем человеком, которого можно было любить и тем более думать о замужестве с ним. И все же временами она его страстно желала, тосковала по его силе, необузданности, ей не хватало его мужского превосходства, даже его жестокости. Прошла целая вечность с тех пор, как они были вместе. Лишь дважды после смерти леди Воспер. Он переменился, переменился по отношению к ней. Порой ей казалось, что она просто не может без него жить.

Ее мучила эта нерешенная проблема. Любой выход казался ей неподходящим, один был не лучше другого.

Рэйчел, похудевшая и побледневшая, вышла наконец из больницы. Надо надеяться, думала Перл, что это только жировик. Она провела дома еще четыре дня, пока Рэйчел не вошла в обычную колею, а затем перед ней встал выбор: вернуться обратно на Кадоган-Мьюз либо объяснить семье, почему она не хочет возвращаться. Девять дней — тот предел, которому еще можно найти приличное объяснение.

Она вернулась, но сначала снова наведалась на квартиру к Годфри. Его там не оказалось. Лишь пыли прибавилось.

В доме на Кадоган-Мьюз, где все сияло чистотой и порядком, она застала за уборкой миссис Джемисон. Минут двадцать Перл бродила по комнатам, рассматривая картины и мебель, затем переоделась в новый костюм, купленный в начале года на распродаже, и вышла на улицу. Стояла мягкая для начала марта погода, леденящие ветры стихли, и бледный солнечный свет струился сквозь ветви высоких деревьев на Кадоган-Плейс, возвещая весну. Через неделю-две зацветут нарциссы.

Она решила прогуляться по Слоун-стрит, останавливаясь то тут, то там, полюбоваться нарядными витринами. Затем зашла к «Питеру Джонсу» и стала бродить из отдела в отдел. Несколько месяцев назад она открыла счет в этом магазине, но сегодня не собиралась делать покупок. Она просто любовалась столовым бельем и посудой, элегантной садовой мебелью, итальянскими жардиньерками и чугунными стульями, солнечными зонтами, шляпами, платьями, предметами дамского туалета, лампами, покрывалами, дорогими коврами, люстрами. Все выглядело и пахло прекрасно. Это было достойным времяпрепровождением для леди. Теперь она не продавщица, теперь она покупательница; она была молода и красива, и мужчины смотрели на нее. Некоторые обращали внимание на ее лицо, другие на ноги, но почти все с явным восхищением.

Она хотела было позвонить Веронике Порчугал, но вспомнила, что сейчас поздно. Дома отбрасывали длинные тени, когда она пешком вернулась на Кадоган-Мьюз.

Уилфред уже был дома. Он, как видно, попросил миссис Джемисон позвонить ему в случае ее возвращения, потому что явно урезал свой рабочий день в конторе. Встреча прошла напряженно и без видимого улучшения отношений, но они вместе пили чай, и он проявлял внимание и интерес, расспрашивая о Рэйчел. Он явно радовался тому, что она вообще вернулась, и несколько мгновений она наслаждалась своим превосходством и властью над ним. Стоит ей только решить остаться, — хотя мысль остаться навсегда казалась ей почти невыносимой, — она имела бы над ним неограниченную власть, о которой прежде и мечтать не могла. В своем желании удержать ее он почему-то позабыл о том, что она ему изменила. Он боролся, боролся по-своему и единственным доступным способом, он боролся против влияния Годфри, надеясь, вопреки всему, что победит. Скоропалительность их брака и предшествовавшие ему отношения — он богатый стряпчий и она бедная продавщица — еще не изгладились из ее памяти, и она невольно изумлялась перемене в их отношениях и испытывала даже некоторое злорадство.

После чая они обменялись новостями, по крайней мере, без явной враждебности. Но когда он поднялся наверх, на нее вдруг вновь нашла подавленность. Несмотря на всю окружающую обстановку, несмотря на все материальные блага, которые ей сулило возвращение к Уилфреду, это было возвращением в золоченую клетку.

В пятницу Уилфред упомянул о распродаже в Меррик-Хаузе, которая должна была состояться через две недели. Первый показ вещей был назначен на 17 марта, а всю предыдущую неделю аукционисты будут их оценивать. Таким образом, этот уик-энд являлся последней возможностью без помех ознакомиться с вещами, предназначенными для продажи, а так как у него имелся свой ключ, он собирался отправиться туда завтра. Не хочет ли Перл поехать с ним? Перл нехотя согласилась. У нее не было других планов, и к тому же ей любопытно было побывать в доме, где Годфри жил с леди Воспер.

В субботу по дороге в Хэндли-Меррик Энджелл, пытаясь найти общую тему для разговора, упомянул кое-какие предметы, которые ее могут заинтересовать; большая часть мебели и картин, полагал он, не представляет особой ценности; на прошлой неделе, когда они приезжали туда, они даже не потрудились зайти в дом. Да и с домом еще неизвестно, как поступят: с точки зрения архитектуры он тоже не представлял ценности, и сэр Фрэнсис намеревался снести его бульдозерами. Но, щадя чувства окрестного населения, не желая их оскорблять, дом, видимо, временно не тронут. Уилфреда больше всего влекли туда персидские ковры, которые там, по слухам, имелись, а также привычка тщательно обследовать старые дома в надежде выискать что-нибудь по дешевке. И хотя он ни разу не обнаружил ничего стоящего, но продолжал лелеять мечту открыть на каком-нибудь чердаке заброшенного Клода Лоррена, Шардена[22] или Каналетто.

Стоявшая в начале недели прекрасная весенняя погода переменилась, день выдался серый, ветреный, с мелко моросящим дождем и низко нависшими облаками. Они наняли машину и в половине двенадцатого подъехали к усадьбе. Шофер, маленький человечек по имени Хит, подвез их к самому входу по усыпанной гравием аллее, и Энджелл приказал ему вернуться за ними в 12.45. Они пообедают по пути домой. Машина уехала, но они не сразу вошли в дом: Энджелл некоторое время стоял на ступеньках, рассказывая Перл о планах строительства.

— Когда эту дорогу расширят, главный торговый центр будет справа. Нам принадлежит примерно три четверти земель, но одной четвертью владеет некий фермер по имени Дженкинс, который может нажить себе состояние, если будет действовать с умом. Разумеется, все это потребует немало времени, но наша компания предполагает осуществить все наилучшим образом, построить два торговых центра и стоянку на сто машин. Строительство жилых домов начнется вон в том лесу слева, но, конечно, со временем распространится к северу и захватит деревню.

Низко над головами пролетали грачи, их крылья шуршали словно бумажные.

— А как же деревня? — спросила Перл.

— Она останется. Между прочим, план предусматривает сохранение теперешней деревни в полной неприкосновенности, строительство будет идти вокруг нее и она окажется в его центре.

— Но если вы окружите деревню новостройками, соорудите магазины и все прочее, задушите ее камнем и асфальтом, то не лучше ли просто ее снести? Она потеряет всю красоту, покой, свое лицо. Она так и так обречена на гибель.

— Да, дорогая, я знаю, во имя прогресса совершаются многие неблаговидные поступки, и, возможно, этот не составляет исключения. Но не мы задумали эту программу, а нынешнее правительство, правительство, подчиняющееся нажиму избирателей, требующих новых приличных жилищ в новых приличных городах. Кто-то должен взять на себя осуществление этого строительства. Откажись наша компания, другая тут же перехватит заказ. Да еще с каким проворством!

Он отпер входную дверь, и они вошли в большой вестибюль.

— Развитие всех городов, разумеется, шло точно таким же путем, — продолжал он. — Разница только в том, что теперь мы должны создавать новые города целиком, почти на пустом месте, отчего возникает впечатление чрезмерного вандализма. Некоторые города постепенно уничтожили все остатки своего сельского происхождения, некоторые их сохранили. Даже такие города, как Уиган, окруженный безобразными фабриками и угольными шахтами, и тот сохранил в центре несколько прекрасных старинных деревянных домов. Как и многие другие, Уиган явился жертвой промышленной революции. А Хэндли-Меррик явится, хотя и в меньших масштабах, жертвой социальной революции нашего века. Лучше сохранить, что возможно, чем пытаться бороться с неизбежным процессом.

Мало убежденная его словами, Перл разглядывала вестибюль. Она не совсем ясно представляла себе положение Уилфреда в империи «Земельных капиталовложений», но инстинктивно не доверяла аргументам, основанным на одном: извлечении выгоды.

— Ну хорошо, этот дом, — сказала она. — Он не слишком красив. Его можно и снести. Но снести всю деревню… Нарушить весь этот покой и тишину…

Энджелл неодобрительно воззрился на фигуру латника.

— Вкус является принадлежностью избранного класса. Простой человек им не наделен. Это общеизвестно. Но кое-кто из старой земельной аристократии тоже, к сожалению, им не был наделен.

Перл направилась к высоким двойным дверям справа.

— Похоже, что здесь уже целую вечность никто не жил.

Дверь скрипнула, и Перл вошла в комнату. Уилфред последовал за ней; в комнате оказалось темно, поскольку все ставни были закрыты. Он не видел Перл, но свет, проникающий сквозь щели, позволил рассмотреть комнаты — бальный зал и очень большую приемную. Немногочисленная мебель была закрыта от пыли простынями. Уилфред щелкнул выключателем.

— Я уже пробовала, — отозвалась из темноты Перл. — Как вы думаете, нас не примут за воров?

— Разумеется, нет, — успокоил Уилфред, налетая на стул. — Теперь мы владельцы.

— Но не владельцы мебели. Я бы ни за что не согласилась ее купить. Леди Воспер тут наверняка не жила. Тут, как в склепе.

— Она занимала несколько комнат. Денег и прислуги, чтобы содержать весь дом, у нее не было. — Он вытащил из кармана плитку шоколада, отломил кусок и начал есть. Перл подошла к высокому окну.

— Эти ставни, пожалуй, не открывались целую вечность. — Она потрясла их за ручку.

Уилфред чиркнул спичкой, и слабое, дымное пламя осветило колеблющимся светом мебель в чехлах и люстры.

— Интересно, где же главный рубильник. — Спичка потухла.

— Вон там в конце есть дверь, — сказала Перл. — Если это столовая, то отсюда можно пройти в кухню. — Она двинулась к двери.

— Нет, это не столовая! — раздраженно произнес Уилфред и положил в рот еще кусок шоколада. — Какая же это столовая? Давайте вернемся обратно.

Но Перл уже шла к двери, ее глаза привыкли к темноте, и она уверенно находила дорогу. Обогнув стулья и две закутанные скульптуры, она достигла противоположного конца зала. Он нетерпеливо ждал, не двигаясь с места, словно отец непослушного ребенка. Перл открыла дверь.

— Тут дальше коридор, — объявила она. — Это не дверь, а только портьеры.

Вытянув вперед руки и ощущая на языке сладкий молочный вкус шоколада, Уилфред последовал за ней в конец комнаты. Он слышал ее голос, но она ушла довольно далеко вперед. Стало светлее, и через мгновение он нагнал ее. Перл стояла посреди маленькой комнаты с лестницей, ведущей наверх. Лестница была узкой, но сюда проникал дневной свет. Перл отодвинула выцветшие бархатные портьеры.

— Смотрите, — сказала она.

— Гравюры. И притом неважные. Наверное, это лестница для прислуги.

Продолжая жевать, Энджелл бросил на пол кусок серебряной обертки.

— Меня не интересуют помещения для прислуги.

— В конце концов, мы придем обратно. — Она заглянула в другую дверь, но там была совсем пустая комната. Вторая дверь вела вроде в гостиную.

— Вернемся в вестибюль, — повторил Уилфред.

— Давайте поднимемся туда… — Она начала подниматься вверх по лестнице, и Уилфред, решив ее не сердить, последовал за ней. Но на полпути они остановились, услыхав шум хлопнувшей где-то двери. Обернувшись на узкой лестнице, Перл посмотрела вниз на Уилфреда.

— Вы оставили входную дверь открытой?

— Да, — ответил он, — конечно.

— Неужели на улице такой сильный ветер?

— Значит, сильный. В подобных домах гуляют сквозняки…

На площадке вверху были три двери. Две вели в небольшие спальни. Третья, обитая изнутри зеленым сукном, вела в длинный проход с дверями по сторонам и двумя закрытыми ставнями-окнами. Они по очереди заглянули во все комнаты.

— Не думаю, чтобы этим путем мы вернулись обратно.

— Посмотрите-ка, — сказала Перл, — посмотрите же сюда. — Через маленькое оконце без ставен они выглянули наружу и увидели позади дома заросший газон, дерево, гнилые яблоки на земле, сломанную тачку, низкие облака.

Энджелл раздраженно сказал:

— Вы увели меня бог знает куда. В парадных комнатах мебель все-таки должна быть получше.

Они повернули назад и нашли дверь, которую раньше в темноте не заметили. Дверь привела их в более широкий коридор. Перл громко вскрикнула от неожиданности, задев волосами за полотнище свисающего со стены знамени.

— Что такое? Что такое? — спросил Уилфред. — А, третий гвардейский драгунский полк. Интересно, каких это времен… Ага, вот и ковер. Откройте-ка вон ту дверь.

Она открыла дверь в спальню. Там не было ставен, и при свете Уилфред мог рассмотреть ковер, висящий в коридоре на стене. Перл ждала у двери, чувствуя, что запачкала руки и посадила на пальто пятно. Ее терзала смутная тревога. Стук двери разволновал ее, весь дом напоминал гигантский саркофаг. Она думала о Флоре и о ее дружбе с Годфри. Она гадала, куда же он мог подеваться. Она беспокоилась.

— Ковер не из лучших, — сказал Энджелл, протирая очки и пряча их обратно в нагрудный карман. — За него могут дать фунтов четыреста — пятьсот. Но мне он не нравится. Цвета не те. В подборке цветов нет вкуса…

— Пойдемте, Уилфред, — сказала Перл. — Раз тут ничего нет. Кругом так грязно.

— В таком доме кое-что да найдется. Тут большая библиотека, есть и галерея, хотя представляю, какие там хранятся шедевры викторианского искусства. Флора Воспер приспособила для себя одно крыло, возможно, там есть что-нибудь подходящее.

Они заглянули в остальные комнаты и вышли на площадку на верху главной лестницы, по которой им следовало бы подняться сразу. Отсюда вестибюль выглядел музеем, давным-давно закрытым для публики. Два скрещенных ветхих знамени висели над гербом. Пушка на пьедестале, шпаги, мушкеты и два рыцаря-латника, застывшие в молчаливом ожидании. Входная дверь была закрыта.

Они молча спустились по лестнице. В окне виднелись стройные тополи, росшие у дороги. Ветер не шевелил их вершин.

В вестибюле Уилфред положил руку на плечо одному из рыцарей.

— Давайте теперь перейдем на другую сторону, наверное, на той стороне тоже есть две похожие на эти комнаты… — Он повернул направо, но Перл неподвижно смотрела на входную дверь.

Уилфред открыл одну из дверей и объявил:

— Да это библиотека. — И вошел внутрь.

У Перл сердце билось чуть сильнее обычного. Она вся продрогла и никак не могла согреться. Она подошла к входной двери, повернула ручку и подергала ее. Дверь не открывается. Тяжелая дверь, но все же почему она не открывается? Взглянув наверх, она увидела, что верхний засов заперт.

У нее закружилась голова. Она прислонилась к двери. Засов находился слишком высоко, открыть его можно было, только встав на стул. Взбираться на стул у нее не было сил. Словно в тумане, она пересекла вестибюль и вошла в библиотеку. Библиотека была обширной комнатой, но Уилфреда там не оказалось. Дверь в конце была приотворена. Она хотела позвать Уилфреда, но передумала.

Перл прошла между пыльными полками, забитыми старыми книгами с выцветшей позолотой. Споткнулась о кучу книг на полу. Дождь запятнал стекла. Пройдя библиотеку до конца, она обнаружила Уилфреда в следующей комнате, он рассматривал снятую со стены картину.

— Посмотрите, — сказал он. — Это не из старых мастеров, но…

— Уилфред, кто-то запер входную дверь!

— Все несчастье с этими старыми мастерами в том… Что? — Он посмотрел на нее поверх очков. — Как это — запер дверь?

— Изнутри. После того, как мы вошли.

Он снова, сощурившись, начал рассматривать картину, не желая отвлекаться.

— Но это невозможно, Перл. Здесь никого, кроме нас, нет. — Он снова поднял голову, ощутив беспокойство. — Наверное, дверь тяжелая и ее трудно открыть.

— Она заперта на засов. Я видела. На верхний засов.

Он прислонил картину к стене.

— Может, аукционисты оставили сторожа. В таком случае нам, пожалуй, надо было к нему зайти.

— А почему он сам нас не нашел?

Они застыли на месте. Он сказал, немного рассеянно:

— Эта комната ведет как раз в то крыло, которое она занимала. Тут новые трубы центрального отопления… Сторож… Он мог подумать, что дверь открылась от ветра.

— Мне кажется, нам лучше уйти, — сказала Перл.

— Да… Пожалуй. Тут, наверное, тоже есть выход, как вы думаете?

— Вернемся обратно, Уилфред.

До него лишь постепенно дошла причина ее испуга. Теперь он и сам изменился в лице. С напускным спокойствием он сказал:

— Что ж, хорошо. Как хотите.

Он повернул обратно, почти бегом пересек библиотеку. На полпути остановился, и она догнала его. И тут до них донесся какой-то шум. Движение в вестибюле. Они прислушались. Снова тишина. Энджелл вытер о пальто потную ладонь. Затем, выпрямившись, прошел в вестибюль.

Маленький Божок поджидал их там.

Он стоял на нижней ступени лестницы — голова его приходилась вровень с головой латника. Он не брился с тех самых пор, как вышел из больницы, и жесткая черная борода отросла на дюйм. Швы были сняты, но лицо от них сделалось бугристым. Нос был искривлен.

Впервые за время их общения все трое оказались лицом к лицу и несколько мгновений молчали, очутившись в странно неправдоподобном мире, где-то между сном и реальностью. Снаружи кричали грачи и дождь капал с ветвей деревьев. Молчание нарушил смех Годфри.

Энджелл, который, казалось, еле держался на ногах, при этом вздрогнул. Он откашлялся, отгоняя страх.

— Что вы делаете в чужом доме, Браун? Вы подвергаете себя риску.

— Угу, подвергаю, — отозвался Годфри. — И вы тоже. Свою голову. Вы ею здорово рискуете, это точно.

— Годфри! — воскликнула Перл.

— Заткнись! Я собираюсь рассчитаться с твоим жирным муженьком, только и всего.

У Энджелла задрожали колени.

— Вы не в своем уме!

— Я собираюсь с тобой драться, понимаешь? Кио изуродовал мне лицо, верно? А я тебе изуродую твое.

— Только попробуйте меня тронуть, это подсудное дело! Я засажу вас в тюрьму!

— Может, после и засадишь. — Он сошел со ступеньки.

— Годфри!

— Проваливай! — огрызнулся он.

Схватив Перл за руку, Энджелл втащил ее в библиотеку, трясущимися руками захлопнул дверь — к счастью, в двери торчал ключ. Он едва успел его повернуть, как Годфри стал дергать дверь с другой стороны, затем колотить в нее.

— Скорее! — задыхаясь, произнес Уилфред. — Помогите мне!

Вдвоем они придвинули к двери книжный шкаф со стеклянными дверцами. Энджелл привалился к нему всей тяжестью, оперся трясущимися от страха руками. Они прислушались. Годфри разразился смехом, очень неприятным смехом. Потом все стихло. Энджелл осел на ближайший стул, вытащил платок и вытер лицо. Он был весь в поту. По шоссе проехала машина, на соседнем поле замычала корова, залаяла собака. В прихожей стояла тишина. Перл с ужасом вспомнила свою вторую встречу с Годфри.

Она приблизила лицо к Уилфреду и прошептала:

— Попробуем выбраться отсюда вон тем путем. Тут лучше не задерживаться.

Энджелл поднялся, мгновенно обретя активность. Стараясь не шуметь, они пробрались через библиотеку, открыли дверь в следующую комнату. Картина, прислоненная к стене, интересовала теперь Уилфреда не больше, чем награбленные трофеи солдата, заблудившегося в пустыне. Они прошли в другую комнату, которая оказалась хорошо обставленной гостиной, там горел электрический камин, а на столе стояли остатки еды. На спинке стула висел пиджак, на полу лежала газета, открытая на странице с комиксами. Домашние туфли, белый халат с красными буквами на спине, транзистор.

Слегка обогнав Уилфреда, Перл открыла дверь в другую небольшую прихожую. Маленький Божок ждал ее там.

Энджелл бросился обратно в гостиную, спотыкаясь, обежал вокруг стола, попятился к другой двери. Перл не двинулась с места, глядя на Маленького Божка с высоты своего роста.

— Прочь с дороги, Устричка!

— Годфри, как ты можешь…

— Прочь с дороги!

— Послушай меня…

Он взял ее за плечи и оттолкнул. Она отлетела на середину комнаты, повалила стул. Он обежал ее и бросился за Уилфредом, который уже исчез из комнаты.

Спотыкаясь, пыхтя, Энджелл бежал обратно через библиотеку. С отчаянием он увидел шкаф, которым они с Перл загородили дверь. Пока он…

Он подбежал к шкафу, беспомощно хватаясь за него руками, наполовину отодвинул; шаги позади; он обернулся, словно загнанный зверь, даже не прикрывшись руками, готовый принять смерть.

Годфри нанес ему скользящий удар по скуле, а затем нацелился правой в живот. Энджелл, икая, повалился на шкаф. Годфри попытался поднять его, но даже его распаленная сила не могла справиться с такой глыбой мертвого веса.

— Годфри! — раздалось у него за спиной. — Ты его убьешь! Ты…

— Вставай! — закричал Годфри на Уилфреда, затем повернулся к Перл.

— Посмотри на него! Да разве это мужчина! Мешок дерьма. Да у него не больше храбрости, чем у жирной канарейки, вот он и подстроил, чтобы меня избили! Этот… И ты называешь его мужем! Ему место на свалке.

— Перестань, Годфри! Ты сумасшедший! Полиция…

Энджелл неосторожно приподнялся, и Годфри снова набросился на него, ударил в глаза; беспорядочно размахивая руками, Энджелл отвел два удара, и тогда Годфри еще раз ударил его в толстый живот. Словно шар, из которого выпустили воздух, огромная фигура зашаталась и медленно осела на пол.

Глава 11

Когда через двадцать минут шофер Хит подъехал к Меррик-Хаузу, дверь была распахнута и Перл появилась на пороге, взволнованно махая ему рукой. Войдя внутрь, Хит увидел Энджелла: тот лежал на диванчике в вестибюле, в сознании, но с огромным синяком на лице, и стонал от боли.

— В доме оказался вор! Он хотел удрать, а муж пытался его остановить! Произошла драка!..

— Наверно, тот самый, что только что выехал из ворот на серой машине? Такой невысокий, с черными волосами и безумным лицом.

— Да, — неуверенно подтвердила Перл. Точное опознание было нежелательным. — Да, именно он.

— Взлом и недозволенное вхождение, — простонал Энджелл, прижимая руку к животу. — Взлом и недозволенное вхождение и причинение тяжелых телесных увечий…

— Может, вызвать полицию?

— Пожалуй, моего мужа следует немедленно отвезти в Лондон. Может, он и не серьезно пострадал, но перенес тяжелое потрясение.

— У вас будет синяк под глазом, сэр. И щека раздувается. Может, отвезти его в больницу в Судбери?

— Он хочет ехать домой. Вы сможете подняться, Уилфред? Дойти до машины?

— Боюсь, что нет… Мне очень плохо…

— Только спуститься вниз по ступенькам. Мы можем остановиться в первой же гостинице и выпить брэнди. Поддержите его с другой стороны, Хит.

Уилфред был в полной прострации, и поднять его оказалось делом нелегким. Все его огромное тело было подкошено морально и физически, и он утратил всякую волю двигаться. Кое-как они свели его по ступенькам и посадили в машину. Тяжело вздыхая, он повалился на заднее сиденье, и Перл принялась вытирать ему кровь со щеки. Затем она снова взбежала на крыльцо и заперла дверь, а Хит завел мотор и развернулся. Перл присоединилась к ним, и Хит осторожно тронул машину.

Они остановились в соседней деревне, и она заказала для Уилфреда двойную порцию брэнди и одну для себя. Они пили в молчании. Она заказала еще двойную порцию, а затем зашла в аптеку напротив, купила примочку и пластырь. Затем они снова двинулись в путь.

В дороге они не обменялись ни словом.

Это был страшный момент, там, в доме, когда Уилфред упал. Его вес, один только вес мог причинить ему увечье. Годфри стоял над ним, буквально трясясь от ярости.

— Посмотри на него, нет, ты только посмотри на него! Да я ведь и тронуть-то его не успел. И не пугай меня! Посмотри, что он со мной сделал! Посмотри на мое лицо! На нос! Я его почти не тронул. Можно подумать, я ему голову раскроил! Можно подумать, я убийца! Да разве стоит драться с такой слякотью!

— Уходи, уходи же! — умоляла Перл и тянула Годфри за руку. Она с трудом говорила. Волосы растрепались, казалось, она сейчас упадет в обморок. — Сумасшедший, сумасшедший, ты настоящий идиот! Он засадит тебя в тюрьму! Ты сошел с ума. Уходи, Годфри!

— Нет, я ему прежде выпущу кишки! Я еще не начал. Я еще не всыпал ему по-настоящему. Пусти, а то и тебе достанется!

— Уходи, Годфри! Говорю тебе, уходи! Посмотри, он очнулся. Если ты не уйдешь, я ничем не смогу тебе помочь! Вот-вот вернется шофер. Беги скорее, а то попадешься!

Годфри был взбешен, готов вновь пустить в ход кулаки, слова не доходили до его сознания. Только ее рука, уцепившаяся за рукав, действовала отрезвляюще. Дважды он пытался стряхнуть ее руку, но она ухватила его за локоть и тянула в ту часть дома, где он жил, где были разбросаны его вещи. Прошли секунды, прежде чем взгляд его вновь стал осмысленным, и минуты, прежде чем он осознал, что она права. Наконец, когда Уилфред попытался сесть, она вытолкнула Годфри через другую дверь и бегом вернулась к мужу — помочь ему, положила его голову себе на колени. Затем они перебрались на диван.

Как только она поняла, что Уилфред не поранился при падении и ничего серьезного ему не грозит, страх ее сменился расчетом. Сначала она решила сказать Хиту, что Уилфред просто упал с лестницы, но этому никто не поверит. Пришлось придумать версию о воре, и, к счастью, Уилфред пришел в себя еще до появления шофера.

— Промолчать! Да вы в своем уме? Да я его — я его засажу в тюрьму, чего бы мне ни стоило!

— Уилфред, если вы позовете полицию, я сегодня же вас покину!

— Будьте вы оба трижды прокляты! И зачем я только с вами встретился… Сука! Шлюха! Разбойники!

— Я не шучу! Я не шучу, Уилфред. Клянусь! Это конец. Если вы позовете полицию, я тут же уйду!

— Ну, а о моих чувствах вы подумали? Вы с ним заодно! Вы считаете, такой бандит имеет право… Моя жена…

— Я так не считаю! Наоборот. Но вы-то разве не виноваты?

— В чем моя вина? Когда моя жена…

— Ах, бросьте. Поздно рассуждать, кто прав, кто виноват. Я хочу покончить со всем этим, покончить, понимаете, покончить! Пока все не началось снова. Если позовете полицию, все начнется сначала…

Итак, до прихода шофера Энджелл не стал опровергать ее придуманной для Хита версии, но всю дорогу до Лондона лежал в машине словно неразорвавшаяся бомба. Спасало лишь молчание.

— Спасибо, Хит. Помогите мне довести его наверх. Я уложу его в кровать, а потом позвоню доктору. Уилфред, посидите, пожалуйста, здесь, а я поставлю чайник, приготовлю грелку. Спасибо, Хит. Еще несколько ступенек. (Мне заплатить или у вас, Уилфред, есть там счет? Хорошо, тогда я дам ему на чай.) Спасибо, Хит, вы очень любезны. Сейчас мы позвоним доктору, а потом сообщим обо всем в полицию…

Даже в подобном состоянии Уилфред не мог сдержать неудовольствия при виде фунтовой бумажки, перешедшей в руки шофера.

— Кого позвать? Доктора Матьюсона?

— Нет… Подождем до утра. Есть другой врач, к которому я хожу, из городской больницы.

Она сварила яйца всмятку, и он съел их с тонкими ломтиками хлеба с маслом и выпил полбутылки «Шабли». Затем принял таблетку снотворного и, прежде чем уснуть, с полчаса читал газету «Общество юристов». Она ушла к себе и провела беспокойную ночь, терзаемая кошмарами. Ей снилось, будто Уилфред и Годфри подружились в холодном склепе усадьбы Меррик и вдвоем ополчились против нее. Они не выпускали ее из вестибюля, всюду преграждая ей путь, а когда она в растерянности застыла на месте, они принялись шептаться, замышляя против нее какие-то чудовищные непристойности. Она, наконец, бросилась вверх по лестнице, но там ее поджидала леди Воспер…

Утром глаз у Уилфреда сделался иссиня-черным, но рассеченная щека поджила. И хотя во всем теле ломило и левая нога из-за вывиха еле двигалась, он решил не вызывать врача. Раз возмездия не будет, то чем меньше огласки, тем лучше. Между ними воцарилось напряженное молчание, как после избиения Годфри на ринге.

Но вечером он все еще мучился от боли, и она позвонила врачу; тот пришел и сказал;

— Серьезных повреждений нет, кроме нескольких синяков и ушибов. Если боли не прекратятся, мы сделаем рентген, но я считаю, что в основном это шок, два дня в постели — и все пройдет. Весьма неприятный случай. Полиция еще не нашла того человека?

— Нет, — сказала Перл.

— Еще нет, — повторил Уилфред, терзаемый чувствами горечи одиночества и обиды.

Он пролежал в постели два дня. Перл ухаживала за ним, но разговоры их сводились к минимуму. Временами она удивлялась себе. Она всегда считала себя человеком прямодушным и честным и теперь поражалась той легкости, с какой в минуту опасности прибегала ко лжи, спокойно и невозмутимо вырвавшейся у нее, которой она пыталась все объяснить, скрыть и запутать. Роман с Годфри открыл в ней новый талант, и как легко и естественно… Но разве можно прожить жизнь, вечно обманывая, скрывая, играя навязанную роль?

Уилфред явно считал ее виновной за нападение, которому он подвергся, а также за последовавший вынужденный обман. В среду он поднялся с кровати и весь день перевешивал картины. Ему потребовалась в этом ее помощь, и несколько раз он обратился к ней за советом: приходилось вбивать гвозди, выдергивать их, решать вопрос о высоте и расположении картин. Разговор возник сам собой. И поскольку он затрагивал общий интерес, то не был столь вымученным, как прежде. Они вместе пили чай, обедали, и вечером он воспользовался своими супружескими правами.

Он решился на это впервые после боя Годфри с Кио, и это оказалось ловким маневром, ибо, сколько бы она ни убеждала себя в обратном, в субботнем нападении была виновна она. И хотя она удивилась и обиделась, но все же не отвернулась от него. Правда, ни он, ни она не получили удовлетворения. Супружеские отношения, лишенные привязанности и страсти, мертвы, как тело без души. Она, ради приличия, вяло принимала ласки, и он получил, что мог, мечтая о большем.

После, без пространных объяснений, она сумела показать ему, что отношение ее осталось неизменным, она по-прежнему полна решимости уйти от него. Она соглашалась выполнять свои обязанности, продолжала вести хозяйство и сидеть с ним за одним столом. Однако случившееся не возлагало на нее в будущем никаких обязательств.

Он же черпал утешение в том, что их близость, пусть неутешительная и безрадостная, снова возобновилась. Без подлого нападения на него Брауна этого бы не случилось, и пусть она говорит все что угодно, это было очко в его пользу.

В четверг, делая покупки в Найтбридже, Перл вдруг услыхала за спиной голос:

— Ну как, он еще не окочурился?

У нее все внутри оборвалось. Его лицо по-прежнему выглядело ужасно, но он хоть побрился. Одинокий волк. Бродит в поисках самки.

— Да разве такого прикончишь? — продолжал он. — Ей богу, это все равно что выколачивать перину. Одной рукой держишь, другой бьешь.

— Ему лучше, — ответила она. — Тебя тут благодарить нечего. Начни он сопротивляться, ты бы его убил.

— Передай ему, что в следующий раз я его наверняка убью. Передай, что, если в следующий раз он повалится, я ему все кишки выпущу.

— Мы не сообщали в полицию, Годфри, — сказала она. — Все считают, что на него напал вор. Так что тебе повезло. — Она не прятала своей горечи, своей растерянности, казалось, тяжелые переживания состарили ее. — На этот раз. Но знай, в следующий раз я немедленно сама пойду в полицию и расскажу и о том случае тоже!

— Значит, ты все-таки его любишь, а? Скаредного старикашку.

— Ты знаешь, что не люблю!

— Прикидываешься, будто все еще не забыла меня?

— А почему я уговорила его не сообщать в полицию? Как ты думаешь? Если бы забыла, не стала бы беспокоиться.

— Как же ты сумела его уговорить? Давай выкладывай, как это тебе удалось. Что-нибудь особое придумала?

— Я не уговаривала. Я пригрозила, что уйду от него.

Годфри с насмешкой заглянул в ее корзинку для покупок.

— Вижу, он не голодает. Значит, теперь ты совсем влипла?

— Влипла?

— Ну да. Грозишься уйти, если он скажет ищейкам. А если уйдешь, он тоже молчать не станет. Вот такие делишки. Значит, ты здорово влипла.

— Тебе это безразлично? — спросила она.

— Да нет, не совсем, понимаешь, может, когда очухаюсь, то не совсем.

— Как в тот раз, когда ты вышел из больницы и я прибрала тебе комнату, приготовила обед, а ты даже не явился!

Он схватил ее за локоть.

— Послушай, Устричка, дурная твоя голова, да знаешь ли ты, на что я был тогда похож? Все лицо в швах, словно свиная щетина. Нос вздулся, как у клоуна. Вместо зубов дыры. Разве мог я тебе показаться?

Она выдернула руку.

— Разве я ни на что другое не гожусь, кроме постели? Это все, что тебе от меня нужно? Разве мы не могли бы поговорить, пообедать вместе, обсудить наши дела?

— А, поговорить… Какой там разговор, ты всегда слишком заносилась. Всегда ставила себя выше. Снисходила до меня. Так вот что я тебе скажу: Флора Воспер никогда не была такой. Она была настоящая леди, а не дешевка. Она…

— Какая жалость, что ты ее лишился! Наверное, ты поэтому и явился в усадьбу. Наверное…

— Да, поэтому я туда и явился. — Его лицо внезапно исказилось. — Поэтому и явился. Немного передохнуть и поразмыслить. О том, как все меня предали. Когда же ты навестишь меня, Перл?

Словно две щепы, прибитые друг к другу речным потоком, они ни умом, ни сердцем не могли решить, остаться им вместе или разойтись, а кругом них текла равнодушная людская толпа.

— Не могу, Годфри, нам не ужиться… Ты… мы только и делаем, что ссоримся. Я и так принесла тебе много несчастья… мы принесли друг другу много несчастья. Оставь меня в покое.

— Ты этого хочешь?

— Да… Не знаю. Иногда мне кажется, что я в ловушке.

— Я тебе позвоню, — сказал он.

— Нет-нет, не надо. Оставь меня в покое.

— Ты меня, Что ли, боишься? — спросил он.

Она вытащила список покупок и принялась его изучать.

— Я еще не купила мяса. А мне надо торопиться домой.

— Я тебе позвоню, — сказал он, — только не сразу. Выберу время, когда его не будет дома. Теперь, когда все в порядке, я пойду повидаюсь с Джудом Дэвисом, разузнаю, можно ли начинать тренировки… Позвоню тебе на следующей неделе.

— Прошу тебя, не надо, — повторила она.

Все обрадовались его возвращению. Джуд Дэвис, Пэт Принц, другие боксеры и прочий народ в тренировочном зале. Оказывается, его считали героем. Ну, как он себя чувствует? Пройдет месяц — и швов как не бывало; а видел ли он список? После боя с Кио он передвинулся вверх на целых два места. Джуд посоветовал ему отдохнуть еще недельки три, а потом начать легкую тренировку; а если он хочет пластическую операцию, ему стоит только заикнуться, но в общем-то ничего незаметно, нос почти прямой. В апреле он устроит для него один-два легких боя. Пока незачем сводить его со знаменитостью, он и сам теперь приманка. Только объяви его в афише.

Годфри с час пробыл в зале и ушел, раздумывая, как ему отомстить Джуду. Джуд глазом не моргнул, когда он вернулся. Словно ничего и не произошло. Может, Пэт и верно промолчал об их разговоре в больнице, но, с другой стороны, еще хуже, если Джуд считает его тупым бараном, которому и невдомек, что его ведут на убой. За две недели, проведенные в Хэндли-Меррик, его обида за поражение и особенно за обезображенное лицо расцвела пышным цветом. Ничтожная месть Уилфреду лишь разожгла гнев. Иногда в Суффолке, блуждая по пустынному темному дому, он строил планы, как он расправится с ними всеми. Это были безумные неосуществимые планы, но когда-нибудь, как-нибудь он придумает штуку, которая сработает.

Теперь денег у него было навалом, а ему не на что их было тратить. Он позвонил Салли Бек, но мужской голос ответил, что Салли нет в Лондоне. Ночью ему все еще было трудно дышать, и это его беспокоило: случалось, и днем нос закладывало так, что не продохнуть.

Наконец, устав от безделья, он нанялся на стройку расчищать мусор после бульдозеров. Почти весь первый день лил дождь и площадка превратилась в море грязи; зато он вернулся домой с окрепшими мускулами и впервые за месяц спал как убитый. Он проработал еще четыре дня и в субботу позвонил Тому Буши, и они вместе провели уик-энд в Брайтоне. Оказалось, что в Брайтоне не обращали внимания ни на цвет кожи, ни на изувеченное лицо: они без труда нашли себе девушек, и та, что пошла с Годфри, объявила, что обожает мужчин с синяками.

Но ничто не помогало, и он все чаще начал подумывать о Перл. С самого начала он не очень-то разбирался в своих чувствах к ней. А смерть Флоры еще больше запутала дело. У него не было еще времени хорошенько пораздумать и на что-нибудь решиться.

Ведь он уже два месяца не спал с ней и соскучился. Да и месть придавала любви особую сладость. И как еще по-другому рассчитаться с человеком, который, чуть ткни его пальцем, превращается в желе. Есть ведь и другие способы заставить его помучиться. Можно, к примеру, развлекаться с его женой. Можно заставить старичка помучиться, пусть узнает, как ему продолжает наставлять рога его любимая женушка. Годфри не сомневался, что сумеет вернуть Перл. Она прочно попалась на крючок.

Следующий матч Годфри состоялся через месяц. Как и обещал Джуд, бой оказался легким: с боксером из Нигерии по имени Ферри. Появление Годфри на ринге встретили овацией, и он выиграл бой еще до окончания, но победа была неубедительной. Маленький Божок не чувствовал прежней полной уверенности в себе и слишком старался прикрывать лицо. У Ферри оказался поврежденным глаз, и бой прекратили, но после боя Джуд выразительно посмотрел на Принца.

— Дай ему время, — отозвался Пэт. — Ему потребуются три легонькие встречи, прежде чем он придет в себя.

Годфри не хуже других знал, что не сумел проявить себя, его не обманули похвальные отзывы в газетах. Он вскармливал свою злобу и тратил деньги на девушку по имени Мики, которая влюбилась в него и в конце концов переехала к нему жить. Он никак не мог понять, что с ним происходит на ринге, но он не трусил, это уж точно. Просто его чувство изменилось, и пока он не мог ничего с собой поделать; он был полон решимости задать как следует тому типу в противоположном углу, а его чувства заставляли его защищаться, чтобы тот тип не задал ему самому.

Но у него это пройдет. Дайте только время.

Перед вторым боем он избавился от Мики — или Мики бросила его — каждый остался при своем мнении. Годфри объявил, что никогда не приглашал к себе эту бродячую кошку, просто она пригрелась в тепле и поближе к денежкам. А с него довольно. Она сказала, что ей осточертели его плохое настроение, его ссоры и вспышки. Что же касается его подвигов в постели, то он не человек, а обезьяна.

Для второго боя Джуд выбрал боксера по имени Ефраим. На этот раз они выступали вторыми, а не первыми, но случилось так, что для Годфри этот бой прошел успешней первого, он совсем подавил и смял своего противника. Все хвалили Годфри, и он, довольный, принимал поздравления. Но где-то внутри холодный настойчивый голос твердил ему, что он еще не одержал победы над самим собой. Он победил, потому что был куда лучше Ефраима, но он не реагировал достаточно быстро и достаточно уверенно и знал, что ему подсовывают заведомо легких противников. К тому же его беспокоил нос. Каждое утро он просыпался с насморком, а иногда у него закладывало нос и на ринге. И хотя он был четвертым в списке, но пока сомневался, сумеет ли победить кого-либо из первых трех. Пока. А вдруг еще одно поражение?

Он позвонил Перл. Она согласилась встретиться, но только чтобы вместе пообедать. Он сказал ладно, и они встретились в ресторане гостиницы Камберленд, и он поведал ей свои сомнения. На этот раз их беседа проходила без стычек, как у нормальных людей. Пожалуй, впервые. Прежде страсть и противоречия были чересчур сильны, краски чересчур сгущены, без переходных тонов. Теперь наступило перемирие, лишь временное перемирие, и они беседовали как друзья. Только при расставании он попросил ее вернуться к нему. Она отказалась. Если она вернется, сказал он, это его поддержит, он вновь станет человеком. Ведь он ей говорил, что из него вышибли уверенность, а ее приход ему бы помог, может, он бы сразу воспрянул духом, почувствовал бы себя на высоте, позабыл бы все связанные с тем разгромом унижения. Разве она не может сделать ему одолжение? Он ведь ее хочет. Помнишь, как было в последние разы?

Сдерживая возникшее волнение, она отказалась. Но согласилась встретиться с ним на следующей неделе в то же время и в том же месте. Годфри этим удовлетворился. На следующей неделе он своего добьется, подумал он. И добился.

Горькое сознание того, что связь Перл с Годфри продолжается, дошло до Энджелла постепенно. Не слишком проницательный, когда дело не касалось его собственных чувств, он надеялся, что ужасное происшествие в Суффолке, где он получил телесные повреждения, навсегда отвратит Перл от Годфри. Как и Годфри, он сразу сообразил, что ее угроза уйти от него в случае, если он обратится в полицию, подразумевает также обещание остаться с ним в том случае, если он воздержится от подобного шага. А ее заботы о нем во время болезни и согласие выполнять супружеские обязанности вселяли в него надежду.

Медленное прозрение наступило значительно позже. Оно подкралось незаметно, словно простуда, которую схватываешь легкомысленно, постояв без пальто на ветру. Сначала даже не припомнишь, когда она началась. Затем появляются отдельные малозаметные симптомы. И вот ты уже болен.

Все началось снова, снова те же мучения, терзания: сказать или притвориться, что не замечаешь. Сознание унизительности подобного положения. И лишь один неутешительный выбор. Жизнь с нею на этих условиях или жизнь без нее. Он давным-давно приказал Бирману бросить слежку за Годфри.

Почему бы Годфри не попасть под автобус, не умереть или не совершить самоубийство? Иногда по ночам он упивался старой идеей Бирмана: Годфри куда легче избить вне ринга, чем на ринге. Но встать на путь преступления — об этом не могло быть и речи. Возможно, с точки зрения этики, эти два способа мести мало чем отличались друг от друга, но Энджелл не мог переступить разделяющую их пропасть. К тому же любая новая месть может наверняка повлечь за собой и новое возмездие.

Это соображение окончательно решало вопрос. Такого ужаса, который охватил его, когда он бежал через библиотеку к заставленной шкафом двери, он не испытывал никогда в жизни, даже в школьные годы. И никогда он не переживал подобной физической боли: удар тяжелого кулака, чудовищный шок от дробящего удара по скуле, боль, обида, увечье, повреждение, наносимое тебе другим человеком, которого ты не в силах остановить. Внезапно новый страшный удар. Бесполезно сопротивляться, бесполезно звать на помощь, единственное спасение — бесчувственное обморочное состояние.

Оно наступило довольно быстро. Но те мгновения оставили неизгладимый след. Если раньше Энджелл побаивался Годфри, то теперь он дрожал от страха при одном воспоминании о нем. Обеспечить себе полную безопасность можно было, только засадив Годфри на долгий срок в тюрьму или заставив его переселиться в Австралию.

А тем временем Годфри не церемонился с его женой, и у Уилфреда не было иного выхода, как притворяться, будто он ничего не замечает. Это было невыносимо, просто немыслимо. Беспокойство, ревность, страх разрушали его жизнь.

Но существующее положение можно было сохранить лишь путем притворства. Пока все притворяются, что ничего не замечают, еще можно как-то жить. В такой жизни даже были свои радости, нечто вроде пира во время чумы, и этим радостям можно было придать особую остроту. А разоблачить обман, значило сорвать повязку с кровоточащей раны.

Глава 12

Третий легонький бой Годфри состоялся в июне и был устроен Англо-Американским Спортивным Клубом в гостинице «Хилтон». Он дрался с Роем Оуэном, который несколько лет назад занимал неплохое положение в списке и потом уехал в Америку. Там он заработал кучу денег, но его сильно потрепали. Оуэн был увертливым боксером, заинтересованным вовсе не в том, чтобы побить противника, а в том, как бы самому не оказаться побитым и по ходу дела набрать побольше очков, обеспечить себе победу. Оуэн был подходящим противником Маленького Божка, который впервые после боя с Кио восстанавливал свой прежний стиль. Оуэн нанес Годфри немало ударов по носу, но удары были несильные, почти невесомые и в блокноте рефери отмечались лишь галочкой: короче, он дрался умело, но сухо, без души, именно в той манере, которую Годфри не уважал. И, добиваясь нокаута, Годфри выразил свое презрение к такой манере и обрел часть своей прежней утраченной веры в себя.

Нокаут не получился, но Годфри победил с некоторым преимуществом в очках и явно понравился членам клуба, сидевшим за обеденными столиками. Психологически этот бой принес ему больше пользы, чем два предыдущих.

После боя он поспешил покинуть «Хилтон» и поехал в Баттерси, где его ожидала Перл.

Как всегда после боя, он был возбужден больше обычного, деспотичен и особенно сильно проявлял свою склонность к мучительству. Перл сносила все, потому что теперь временами у нее возникало желание намеренно подвергнуть себя мучениям.

Когда она, наконец, сказала, что ей пора идти, он потер подбородок и спросил:

— А почему бы тебе не переночевать?

— Не могу! Ты же знаешь. Я сказала, что поехала к отцу.

— Думаешь, он верит?

— Верит! Но я не должна задерживаться.

— Ему стоит только проверить. Всего разок.

Перл промолчала, затем выскользнула из постели, начала поспешно одеваться. Он лениво следил за ней.

— Разве не так? Всего один раз проверить…

— Ты прав. Наверное, так. Но раз он не проверяет, раз он мне все еще верит…

— А зачем ему верить? Я могу высказать все ему в лицо.

— Таким образом ты и мне отомстишь, не правда ли? Ты об этом только и мечтаешь.

— Все равно у него кишка тонка с тобой развестись. Давай поспорим.

— Почему ты его так ненавидишь? Все прошло, ты оправился. Можно сказать, из-за этого боя ты даже выиграл — я имею в виду твою карьеру. И мною вертишь, как тебе вздумается…

Она запнулась, но он молчал.

— Ты ведь не хочешь, чтобы я осталась с тобой навсегда, а только когда найдет настроение.

— Кто сказал, что не хочу?

— Но ты не хочешь жениться.

— А, жениться. Связать себя по рукам и ногам.

Она застегнула молнию на юбке, открыла сумку, вытащила гребенку и принялась расчесывать спутанные волосы.

— Наверное, ты так и представляешь себе брак, — сказала она. — Зачем тебе жениться, когда стоит лишь пальцем поманить. Такая месть Уилфреду тебя не устраивает?

Он сел на кровать и коснулся языком шишки на губе.

— Каждый раз, как посмотрю на себя в зеркало, Устричка… Как посмотрю…

— Такое могло случиться в любом бою.

— Но ведь раньше не случалось. И после никогда бы не случилось. Ты знаешь, что мне сказала одна девушка (мы с ней не виделись целый год): «Боже мой, Годфри, — сказала она, — кто это тебе сопелку свернул?»

Перл торопливо натягивала пальто.

— Но ведь она к тебе не охладела?

Он улыбнулся и промолчал.

Она подошла к двери.

— Иногда мне кажется, что ты ненавидишь меня так же, как Уилфреда.

— Наоборот, я всех вас люблю, — отозвался он. — Ох, как люблю.

— Значит, презираешь, — сказала она. — Да, именно презираешь.

Июль стоял душный, самый жаркий в Лондоне за много лет, писали газеты. Через каждые три дня гремели грозы, и так весь месяц — погода, столь характерная для английского лета. День святого Свитена, словно по заказу, выдался особенно жарким.

В этот день Перл намеренно не пошла на свидание с Годфри, а отправилась с Вероникой Порчугал в плавательный бассейн в Рохэмптоне. Она загорала и купалась, подставляя тело безличной солнечной ласке, стараясь подавить в себе грубое животное томление. Вдали от Годфри ее ослепленный разум словно прозревал и она сознавала всю бессмысленность и неоправданность своих поступков. Когда они были вместе, страсть и удовлетворение затмевали для нее все, слово «любовь» не значилось в их словаре, а его власть над ней скорее вызывала у нее чувство ненависти.

Сегодня впервые она вырвалась из этих цепей, проявила капельку самостоятельности, расправила связанные крылья, понимая, что свободней не стала, а только оттянула неизбежное: в глубине души она уже замирала от ужаса перед предстоящей расплатой. И одновременно восставала. Восставала против нее.

У Вероники Порчугал были свои проблемы с Симоном, и вскоре выяснилось, что она пригласила Перл, чтобы выложить ей свои беды. Перл не имела ничего против. Она слушала Веронику молча, с ленивой отрешенностью, иногда задавая вопрос, иногда вставляя замечание, — большего от нее не требовалось. По сравнению с ее собственными проблемы Вероники казались такими несложными, такими мелкими, такими благородными и легко разрешимыми. Сама же она, как ей казалось, превратилась в дикаря, лишенного всякого представления о морали, который живет в этом приличном цивилизованном спокойном мире, но не принадлежит ему. Уилфред принадлежал. А Годфри пел свои языческие песни, будоражившие ее кровь.

К вечеру, разогретую солнцем, утомленную и освеженную, Вероника подвезла ее домой, но сама заходить не стала. Уилфред, который уже два часа сидел дома и воображал бог знает что, успел заметить ее отъезжавшую машину. Выражение обиды и недоверия, свойственное ему в последнее время, немедленно исчезло с его лица, и он отмахнулся от слабых оправданий Перл и запретил ей что-нибудь готовить в такой поздний час. Они отправились ужинать в маленький ресторанчик на Дрейкот-авеню — туда можно дойти пешком, такси брать ни к чему, — где, как он слыхал, подавали большие порции отличных улиток. Хорошо изучив все оттенки его настроения и любое выражение его лица, Перл почувствовала, как тает ее хорошее настроение и в сердце зреет смутное беспокойство. Она распознавала приближение события, в котором на этот раз она, Перл, будет не жертвой, а мучителем.

Спустя несколько дней Уилфреду утром нездоровилось и он позже обычного отправился в контору; не успел он уйти, как в дверь позвонил Годфри. Перл не хотела его впускать, но он вошел.

— Тише, мы не одни!

— Почему ты не пришла в среду?

— Я? Я уходила… с подругой. Было очень жарко.

— Значит, ты меня подвела.

— Да… — Она храбро посмотрела на него. — Ты тоже со мной так поступал.

Он взял ее за руку, ощупывая тело сквозь тонкий шелк.

— Так вот, чтобы этого больше не повторялось! Я тебя ждал целый час.

— Просто я была не в настроении… Я тогда ждала тебя целых четыре часа.

— Запомни, в последний раз. Предупреждаю. Это подло. Когда придешь?

Перл прислушивалась к шагам миссис Джемисон наверху.

— Во вторник.

— Раньше не выйдет?

— Раньше не выйдет.

— В какое время?

— Обычное. Половина четвертого. Прошу тебя, уходи.

— Ладно, ладно. Только больше меня не подводи.

— Я подумаю, — с вызовом сказала Перл, прежде чем закрыть дверь. Но она знала, что на этот раз придет.

Антрепренер Сэм Виндермир организовал в зале Бельвью в Манчестере большой матч, где коронным номером был бой на звание чемпиона Великобритании в среднем весе. Вторым в программе и почти равной приманкой значился бой манчестерца Билли Бидла с восходящей новой звездой Хэйем Табардом в полусреднем весе. На сегодняшний день Табард был самым дорогим сокровищем Джуда Дэвиса. Это был высокий белокурый юноша, сын немецкого военнопленного, подававший большие надежды: все говорило за то, что он станет лучшим боксером своего поколения в полусреднем или позже — в среднем весе. Ему еще не исполнилось девятнадцати, но где бы он ни появлялся, он всюду собирал толпы болельщиков, восхищавшихся его наружностью и боксерским талантом. Два других более крупных менеджера предлагали за него Джуду высокую цену, но Джуд считал невыгодным с ним расставаться. Табард был слишком дорогим козырем. Джуд всячески его оберегал. Из-за молодости Комитет по контролю установил для таких, как он, двухминутные, вместо трехминутных, раунды, и противники подвергались тщательному отбору, с тем чтобы Табард мог приобрести полезный опыт, но не подорвать веры в себя. Это был его первый серьезный бой, и в этом матче он был единственным боксером из команды Джуда.

Годфри не участвовал, он лишь помогал Табарду в тренировках. Время от времени Джуд использовал для тренировок всех своих боксеров: Тома Буши, который был на целых двадцать восемь фунтов тяжелее, и Годфри — на двадцать фунтов легче, и других; Буши из-за его веса, Годфри — из-за быстроты. Это оживляло тренировку и помогало Табарду совершенствоваться в боксерском искусстве.

Тренировки прекращались за два-три дня до матча, так что тренировка во вторник была для Табарда последней. После чего он будет умеренно тренироваться с мешком и грушей и работать с тенью. Годфри много наблюдал за белокурым юношей и знал все его достоинства и недостатки. Как знал их и Принц, и, хотя Хэй обладал необычайной для своего веса силой удара и отлично двигался на ринге, он допускал ошибки в защите, от которых Принц настойчиво пытался его избавить. Хэй все еще был уязвим в ближнем бою и, случалось, себе во вред давал волю природной агрессивности. Нередко Годфри, который, надо сказать, многому научился благодаря своему поражению, легонько касался его скулы и носа в ближнем бою.

В тот самый вторник после обеда Дэвис пришел в зал и проследил, как Табард провел несколько раундов с боксером своего веса. Годфри, у которого на три тридцать была назначена встреча с Перл, был его следующим партнером. Последние несколько дней Годфри что-то напряженно обдумывал.

Дэвис посмотрел их первый раунд, а потом его позвали к телефону. Наступил подходящий момент.

Годфри прыгал вокруг противника, пробуя удары левой и получив в ответ несколько довольно увесистых тычков. Тогда он сделал маневр, перед которым, он знал, Табард не мог устоять: обманное движение головой влево, а затем обратно круговое вправо. Это было все равно что махать красной тряпкой перед быком: он должен был на тебя наброситься, как набрасывался раньше. Хэй действительно бросился на него и ударил в голову, и Годфри немного отклонился, чтобы смягчить удар, и тут же с замахом поверх руки Хэя, так, что кулаки того ему не грозили, нанес страшный апперкот.

Он делал это и раньше вполсилы, примериваясь, но не всерьез. На этот раз Годфри вложил в один удар всю силу своего тела и ног и гнев своей души. Хэй заметил опасность, хотя его собственная левая мешала ему разглядеть положение, но было уже поздно: он дернулся назад, и апперкот пришелся ему вместо подбородка чуть выше.

Хотя удар был нанесен тренировочной перчаткой, нос, казалось, наполовину сдвинулся в сторону. Шатаясь, Хэй отклонился назад, повалился на колени, ударился о канат, сполз и сел на пол.

Он тут же попытался подняться, но Принц уже выскочил на ринг, наклонился над ним и стянул у него с головы защитный шлем. Два других боксера тоже влезли на ринг. Хэй стоял, и кровь потоком лила у него из носа, пачкая перчатки и грудь. Он выглядел ошеломленным и непрерывно тряс головой, отчего Принц не мог вставить ему в ноздри тампон.

Годфри тоже подошел и начал извиняться. Пэт Принц обругал его неуклюжим и злобным гадом. Вернулся Джуд Дэвис.

— Все в порядке, — твердил Табард. — Не беспокойтесь. Просто я немного обалдел. Все в порядке.

— Прости меня, Хэй, — сказал Годфри. — Это у меня нечаянно, ты сам нарвался.

— Говорю тебе, все в порядке. Мы честно тренировались. Верно, я сам нарвался. Все в порядке.

— Дай-ка я посмотрю, — сказал Дэвис. — Мартин, принеси стул. Садись, Хэй. Дай-ка я посмотрю.

— Ради бога, не дергай головой, — проворчал Принц, пытаясь вытереть ему ноздри. — А ты, сволочь, — сказал он Годфри, — отойди и не темни!

— Да что вы, братцы! — сказал Годфри, прикидываясь обиженным. — Ведь должен я был защищаться, верно? Он просто налетел на мой кулак.

— Вызовите доктора Райта, — тихо произнес Джуд Дэвис.

— Он слишком маленький и юркий, — продолжал Табард. — Будь он моего роста, я бы не открылся. Понимаете?

— Прости меня, Хэй.

— Да что там, Божок, не твоя вина.

Том Буши побежал звонить врачу. Джуд Дэвис посмотрел на Годфри, но блики света на очках не давали разглядеть его выражения. Пэт Принц, наконец, сумел вставить тампоны в ноздри Хэю, но нос уже распух, и Хэй сильно страдал от боли. Вернулся Буши и сказал, что врач приедет через четверть часа. Годфри попросил Буши развязать ему перчатки, набросил на плечи полотенце и стоял, наблюдая за происходящим.

Он старался сохранять безразличное лицо, но в душе ликовал. Он не знал, сломал ли Хэю нос, но все равно тот не сможет выступать в пятницу. Значит, можно все-таки отплатить Джуду Дэвису, не затевая с ним открытой ссоры. Больше того, кто посмеет обвинить спарринг-партнера в том, что тот покалечил противника на двадцать два фунта тяжелее себя. Хэя не похвалят, начни он об этом трепаться, а жалко, потому что он неплохой парень. А Годфри похвалят все, кроме Джуда и Пэта. Ну и черт с ними. Джуд пропустит свой знаменитый матч, потому что к пятнице нос у его любимчика раздуется, как фонарь. И что бы там ни придумал Джуд, о нем, Годфри, заговорят где надо.

Приехал врач, но без рентгена не мог сказать ничего определенного. Годфри хотел было ускользнуть, но Джуд заставил его остаться до конца, до четырех часов. За все это время он лишь трижды обратился к Годфри. Первый раз он сказал: «Останься». Во второй раз: «Отойди подальше, ты свое сделал». И в третий: «Теперь можешь убираться».

Годфри «убрался». Он хлопнул дверцей малолитражки, резко завел мотор и втерся между машинами, не обращая внимания на ругательства таксистов. В ответ он делал им ручкой. Он был в прекрасном настроении. Впервые после боя с Кио. Он был в отличном настроении, как будто одержал решающую победу на ринге. Он окончательно позабыл о поражении. Теперь ему снова открыт путь наверх, и на этот раз он с него не свернет. Бой с Кио не погубил его, он его закалил, научил, отшлифовал мастерство. Не было такого, чего бы он теперь не знал. Если Джуд Дэвис не согласится устраивать ему подходящие бои, он поскандалит и перейдет к другому менеджеру. Пусть все узнают, что у Маленького Божка дурной характер, но зато он будущий чемпион. Менеджеры на многое закроют глаза, только бы заполучить победителя. Даже его внешний вид не имел теперь большого значения.

Все шло как нельзя лучше. И ему нужна была Перл. Нужна, во-первых, как женщина, а во-вторых, чтобы потом рассказать ей о своих подвигах и о дальнейших планах. Бывало, так он разговаривал с Флорой, и теперь ему впервые захотелось поговорить с Перл. Если она бросит своего старичка, он, пожалуй, даже на ней женится, как когда-то собирался. Она уже многому научилась, и ему не найти другой такой классной девочки, так что, пожалуй, стоит на ней остановиться. Он ее достаточно крепко зацепил, чтобы она не мешала его развлечениям на стороне.

Впервые он чувствовал себя почти свободным от Флоры. Не настолько свободным, чтобы позабыть ее, но настолько, чтобы воспоминания о ней не мешали ему наслаждаться жизнью.

Он поставил малолитражку, отодвинув с помощью бампера стоящую впереди машину, и бегом взбежал по лестнице. Перл там не оказалось. На бумаге, прикрывающей стол, было нацарапано: «Ждала полчаса. Почему бы тебе не подыскать кого-нибудь, кто согласится ждать дольше? Перл».

Он словно получил удар в лицо, будто снова встретился с Кио. Это было оскорблением его мужского достоинства. Стоя посреди комнаты, он вслух честил ее. Он задыхался от бешенства. Он уже не радовался, он злился. Его опять подвели. Да к тому же сегодня. Его подвели! Никогда еще он не терпел подобного оскорбления от женщины. Ладно, он ей покажет!

Он выскочил в дверь, захлопнув ее с такой силой, что с потолка посыпалась штукатурка, скатился вниз по лестнице и бросился к машине. Потолкавшись, вылез из того узкого пространства, куда только что с трудом втиснулся, и вот он уже мчится по Латимер-роуд, переезжает реку по мосту Баттерси. Он не остановился на Кадоган-Мьюз, а поставил машину за углом. Позвонив, спрятался в дверной нише, чтобы его не заметили из чужих окон. А когда дверь открылась, он сунул в щель ногу, прежде чем она успела ее захлопнуть.

— Годфри! Уходи! С меня довольно…

Он всем своим весом навалился на дверь, и дверь поддалась, чуть не сбив Перл с ног.

— Ты, дура, решила опять меня обмануть!

Она была в переднике, зеленом свитере с высоким воротом, короткой полотняной юбке; с ненавистью и презрением она поглядела на него, затем на свою руку и пососала пальцы.

— Ты мне поранил руку. Прошу тебя, уходи!

— Обманывать меня! Да как ты посмела! Во второй раз…

— Ты воображаешь, будто я раба, которой стоит только свистнуть…

— Я не мог вовремя уйти! Говорю тебе, не мог! Ты что, думаешь, я нарочно?

— Какая разница? Ты опоздал и все! Я не могла больше ждать!

— Значит, ты не могла больше ждать. Вот я и пришел сюда.

Она смотрела мимо него, на улицу, где гулял теплый ветер, чувствуя, что за этот месяц постарела на много лет.

— Прошу тебя, уходи. Не надо сцен.

— Подожди, я еще тебе не такое устрою.

— Только не сейчас.

— Нет, сейчас.

— Ты с ума сошел.

— Да, сошел.

Она прислонилась к косяку двери, глубоко вздохнув от отчаяния и бессмысленности всего происходящего.

— Ох, Годфри, как бы я хотела покончить с тобой навсегда… Ты себе не представляешь… Каково мне, по-твоему, когда ты вламываешься в дом?

— Сейчас, — повторил он.

— Сейчас без четверти пять. Через полчаса может вернуться Уилфред.

— Ну и пусть возвращается.

В ее глазах вспыхнули злость и страх.

— Нет! Говорю тебе, это невозможно! Где твой здравый смысл? Давай… давай условимся. Может быть…

— Сейчас. — Он ногой захлопнул за собой дверь.

Она пригрозила:

— Если ты притронешься ко мне, я позвоню в полицию.

— Давай звони.

— Годфри! Подумай! Что на тебя нашло? Может, завтра?

— Нет, сейчас, — повторил он.

Она сделала движение к телефону, стоящему в прихожей, но он преградил ей путь. Она повернулась и побежала по лестнице на второй этаж, где стоял второй телефон, но он ворвался внутрь. Он поймал ее, когда она схватила трубку, обнял сзади; они упали вместе, с размаху, но он очутился внизу, и его мускулистое тело не ощущало боли. Он начал целовать ее, жадно, безудержно, словно изголодавшийся по еде дикарь. Она приподнялась на колени, ударила его, и он рассмеялся и опять повалил ее на пол, его руки умело ласкали ее, будили чувства, ослабляли волю. Она снова попыталась вырваться, и на этот раз он отпустил ее, увидев, что сопротивление уменьшилось. Он тоже поднялся и подтолкнул ее к спальне.

Она сопротивлялась всю дорогу, но не с таким неистовством, как в первые минуты. Он начал бормотать что-то невнятное, сходившее у него за нежности, поскольку догадывался, что и в этом бою его ждет победа.

Всю неделю Энджелл чувствовал себя неважно. Его мучали непонятные боли, ставшие уже привычными, тревожило сердце и давление. Вот уже несколько месяцев терзало беспокойство, а теперь он еще перегружал свой организм и в другом отношении. Обычная история: немолодой мужчина женится на юной девушке и в результате довольно рано умирает — кому это неизвестно? Энджелл с раздражением припомнил ту коротенькую лекцию, которую прочел ему Матьюсон с год назад, утверждая, что чем меньше человек копается в себе, тем лучше ему живется, и что небольшие заботы идут ему только на пользу. Что за вредную чушь несут доктора! Дают советы направо и налево безо всякого чувства ответственности. Ему хотелось пойти к Матьюсону и сказать: «Послушайте, я выполнил ваш совет, и посмотрите, какая заварилась каша! Да вас следует запрятать в тюрьму!»

Он усердно занимал себя работой, но работа не приносила ему радости, а от его плохого настроения страдала не одна мисс Лок, но вся контора. Тот факт, что дела его шли в гору как никогда прежде, не утешал его. Даже то, что противники строительства города-спутника в Хэндли-Меррик потерпели в первой инстанции поражение, и то не ободряло его.

Аппетит и тот испортился, он стал более разборчивым и привередливым в еде и сегодня задолго до конца работы стал подумывать, не отправиться ли ему в клуб, но отверг эту идею, вспомнив, что ему может приготовить Перл: горячие тосты с маслом и клубничным джемом, а потом, наверное, блинчики. Он нуждался в утешении. Если повезет и Перл окажется дома, он мог на него рассчитывать.

Даже в теперешнем своем болезненном состоянии он не захотел брать такси и только в половине шестого медленным шагом добрался до Кадоган-Мьюз.

Первое, что бросилось ему в глаза, была приоткрытая входная дверь. Виноват плохой запор, когда сильно хлопаешь дверью, это случается — весьма опасное дело, о чем следовало напомнить Перл, позаботиться о починке. Может, ее нет дома?

В прихожей опрокинута настольная лампа у телефона. Уж не воры ли? У него екнуло сердце. Позвонить в полицию. Номер 999. Но сначала следует все досконально проверить.

— Перл! — негромко позвал он.

Он опасливо заглянул в гостиную, где все, казалось, было на месте. Кухня… Видно, что ей недавно пользовались. Мука и тесто на столе, электрическая духовка включена, внутри пусто. Он выключил духовку. Непохоже на аккуратную Перл…

Шум наверху. Ее спальня над кухней. Может быть, она за чем-нибудь пошла наверх? Не следует беспричинно волноваться. Он снова включил духовку. Усилием воли подавил сожаление по поводу ненужной расточительности, но она может рассердиться, если духовка нужна ей для…

Голоса. Наверху или у соседей? Он не помнил, чтобы соседей было когда-нибудь слышно.

На улице залаяла собака. Затем наступила тишина. Весь его аппетит, потребность желудка в масле и сладком джеме улетучились, сменившись отвращением и тошнотой. Он осторожно прошел через заставленную мебелью гостиную, вышел в переднюю, поставил на место лампу, поднял телефонную книгу и разгладил смятые страницы. Уронили или сбросили на пол том на буквы А — Д. Он начал подниматься по лестнице.

Как все люди крупного телосложения, он мог двигаться очень тихо, даже теперь, когда чувствовал, что потеет и начинает дрожать. Проклятая собака. Из дома № 35 напротив. Никакой дисциплины. Он вошел к себе в спальню. Дверь в соседнюю спальню была закрыта, но оттуда слышалось какое-то движение. Не голоса, а движение. Это Перл. Кто там еще может быть? Воображение было причиной всех его болезней.

Он даже не заметил, что взял с собой наверх портфель, и теперь положил его на стул. Он захватил с собой кое-какие бумаги, чтобы вечером поработать дома. Он хотел освежить в памяти дело Роулинза против Уикэма и другие подобные дела. Он приготовился облегченно вздохнуть. И тут раздался смех Годфри.

Энджелл споткнулся и чуть не упал. В желудке все перевернулось, словно он принял дозу яда. Повторение кошмара в усадьбе Меррик. Этого он не выдержит. Он лишится рассудка или с ним случится удар. Подвергнуться нападению в собственном доме… Удары по лицу, в грудь…

Он ухватился за спинку кровати, ожидая, пока пройдет тошнота. Голос Перл. Шум в ушах мешал ему разобрать слова. Она говорила вполголоса, озабоченно, почти умоляюще.

В случае, если человека склонили заключить договор, введя в заблуждение, он имеет право расторгнуть договор, а не только требовать внесения необходимой поправки. Именно так. Роулинз против Уикэма. Жизнь. Его собственная жизнь. Закон. Закон и порядок. Вот на чем строилась его собственная жизнь. Толкование прецедентов, позволяющее людям жить в мире с окружающими. Жить в согласии, основанном на законах. Он принялся шарить в кармане, неуклюжими пальцами нащупал ключи, перебрал их, словно слепой. Длинный, узкий, с двумя зубчиками. Наконец нашел, сунул в замок, отпер сейф. Снова принялся шарить, на этот раз в глубине сейфа, среди документов, списков цен, завещаний, обнаружил револьвер, размотал тряпку, помня, что он заряжен с прошлого раза. Затем повалился на стул, револьвер зажат в бессильно повисшей руке. Он не мог защитить свою честь — для этого ему не хватало мужества, — он не мог защитить свою жизнь. Еще одно нападение — и он умрет от шока. Если у него хватит силы нажать на курок, ему придется защищать свою жизнь.

Но если он будет сидеть тут, не двигаясь, до ухода Годфри, то вряд ли ему придется защищаться. Сидеть не двигаясь. Никто из них сюда не зайдет. Пусть они ублажают свою похоть. Пусть они катаются и совокупляются на его хэпплуайтовской кровати. В последний раз. Это никогда больше не повторится. Когда Годфри уйдет, он разоблачит Перл. Разоблачит ее в последний раз и сегодня же выставит на улицу. Это единственный выход. Он проявит твердость. Одиночество и то лучше подобного унижения. Он вернется к своим книгам и картинам, к надежности законов. Все, что угодно, лучше, чем это…

Опять голос Перл с ноткой мольбы. Может, Годфри навязал ей свое присутствие, силой принудил ее? О, заблуждение! Довольно заблуждаться. Ни одна женщина не позволит, чтобы… Она позовет на помощь, позвонит в полицию, закричит. Бессмысленно пытаться себя обманывать…

И все-таки открытая дверь, опрокинутая лампа, прерванное приготовление ужина. И Маленький Божок. Этот наглый Маленький Божок, будь он навеки проклят! Способный подчинить себе чужую волю, преступить границы нормального человеческого поведения. Дикарь на свободе. Дикарь в цивилизованном обществе, децивилизующий всех, с кем он сталкивается.

Этот пес снова лает. Его следует пристрелить. Внезапно лай прекратился, и снова раздался смех Годфри. Уилфред затрясся, будто в лихорадке. Будто в лихорадке, пот стекал у него со лба. На чьей бы стороне ни была правда, он не способен взять на себя функции правосудия. А что если прокрасться вниз, позвонить в полицию? Но он знал, как долго их придется ждать. Годфри услышит звонок, и начнется скандал, которого Уилфред боялся больше всего.

Сосредоточься, подумай о чем-нибудь другом, сделай глубокий вздох, успокойся, глупое сердце, не торопись, расслабься, подумай о кровяном давлении. Таким образом, господин судья, в соответствии с законом о профсоюзах и профсоюзных конфликтах от 1927 года любая забастовка или локаут, которая имеет своей целью… В соответствии с Законом от 1881 года о вознаграждении стряпчих… вознаграждение взамен оплаты обычных издержек… Надо продать Дюфи. Цены на него высокие, возможно, не поднимутся выше в течение десяти лет. Он ему надоел. Надо купить того Кокошку[23]. Мир и покой в окружении его прекрасной мебели. Конец любви, конец борьбе. Он превратится в…

— Ну и что! — услыхал он голос Годфри. — Пусть катится в…

— Годфри, если ты не хочешь со мной рвать…

— Ты, Устричка, сама виновата…

— Что бы я тебе ни твердила… Нет, не сюда.

Дверь распахнулась, и в комнату вошел Годфри. Он открыл не ту дверь. Он был совсем одетый, готовый уйти. Он тут же заметил ошибку, а затем увидел толстую, обмякшую, смертельно-бледную фигуру, взирающую на него со стула.

Сначала он вздрогнул, будто испугался, затем издал торжествующий вопль.

— Устричка! Поди-ка сюда. У меня для тебя сюрприз!

Он сделал несколько шагов вперед, его черная шевелюра победно топорщилась. Дикарь в цивилизованном обществе. Он прищурил глаза, как это делал на ринге.

— Ага, значит, он явился со мной драться? Как в прошлый раз.

В каком-то смутном тумане Уилфред поднял револьвер. Он бился у него в руке, как муха на оконном стекле.

— Не подходите ко мне близко! Говорю вам, не подходите! Я вас предупреждаю!

Из-за двери показалось лицо и обнаженное плечо Перл (Уилфред видел все, словно сквозь пелену), лицо ее выражало ужас. Лицо Годфри тоже переменилось. При виде револьвера он вдруг струсил, испугался, вся его наглость и самоуверенность исчезли, он снова выглядел жалким шофером. И в Уилфреде тоже что-то произошло, тот же порыв, что тогда в школе: дикий отпор, панический отпор угнетению, преследуемый превратился в преследователя, ужас — в свою противоположность. Он нажал курок. Дважды.

Револьвер дал осечку.

Лицо Годфри снова переменилось. Тревога мгновенно исчезла, он расхохотался. Он хохотал, захлебываясь от издевки. Презрения и торжества. Он хохотал, и Энджелл снова нажал на курок и раздался громкий взрыв. Его рука дернулась вверх, будто кто ее подтолкнул, и лицо Годфри исчезло. Казалось, от грохота помутился разум. Запах и дым наполнили комнату. Когда дым рассеялся, Годфри исчез. Энджелл уронил револьвер и уставился на Перл, которая уставилась на нечто, лежащее на полу. Она вбежала в комнату, придерживая руками расстегнутое платье, задохнулась, сдавленно вскрикнула.

— Годфри… Годфри… Годфри!

Он не исчез, он лежал на полу. Он лежал как парашютист, упавший с огромной высоты, с искромсанной шеей. Новая краска появилась на обюссоновском ковре Энджелла.

Глава 13

— Не могли бы вы, миссис Энджелл, еще раз коротко рассказать о случившемся? — попросил главный инспектор сыскной полиции Моррисон. — Своими словами. Не торопитесь. Это нам очень поможет.

— А как мой муж?

— С ним доктор Лоусон. Нас немедленно известят, как только он придет в себя.

— Это было ужасное потрясение.

— Я вас прекрасно понимаю… Вы говорите, что знали того человека?

— Да. Годфри Браун. Он был боксером. Мы узнали его через леди Воспер, она была знакомой моего мужа. Годфри Браун работал у нее шофером.

— Но вы сказали, что он был боксером.

— Да. Он не мог заработать на жизнь боксом и поэтому работал шофером. Леди Воспер очень баловала его, почти что усыновила. В конце концов, он взял ее имя, начал выступать как Годфри Воспер, стал себя так называть.

— Он продолжал у нее работать?

— Нет, она умерла в прошлом году. С тех пор он сам заботился о себе и ему туго приходилось. С этого, наверное, и начались все неприятности.

— Что вы имеете в виду?

Перл вытерла губы. Она ощущала на них медный привкус.

— По-моему, он ждал наследства от леди Воспер, но оформление затянулось. Утверждение завещания или что-то в этом роде. Он думал, что его обманули, и почему-то обвинял в этом моего мужа.

— Ваш муж является ее поверенным — я хочу сказать, был?

— Он не был поверенным ее семьи. Но иногда выполнял кое-какие ее поручения. Она с ним советовалась.

Они находились в гостиной. Наверху слышалось движение, движение профессионалов, выполняющих неприятные обязанности. Фотографирование, обмер и прочее. Скоро они вынесут Годфри в поджидающую машину «скорой помощи». Непобедимый, непокорный, неотразимый Маленький Божок исчез, словно злой демон в облаке дыма: побежденный, покоренный, сраженный навсегда кусочком свинца, истерической реакцией перепуганного человека средних лет. При мысли об этом глаза Перл наполнились слезами, и она вытерла их тонким батистовым платком. На ней был тот же зеленый шерстяной свитер с высоким воротом и короткая полотняная юбка. Моррисон оглядел ее вежливо, но внимательно. Он заметил, что она без лифчика.

— Так с чего же начались эти неприятности?

— Годфри… Годфри Браун обвинил моего мужа в том, будто тот восстановил против него леди Воспер и таким образом лишил его наследства. Он угрожал Уилфреду.

— Когда?

— О… это началось в феврале. Когда он решил, что не получит наследства.

— Он угрожал ему в присутствии свидетелей?

— Я была при этом.

— А другие свидетели?

— В то время их не было.

— Вы не можете припомнить его точные слова?

— Не знаю. — У нее дрогнули губы. — Я точно не могу сказать. Что-то о расплате. «Я вам это припомню».

— «Я вам это припомню». Понятно. — Моррисон потер длинный нос. — Были ли у Брауна какие-либо основания полагать, что ваш муж настроил против него леди Воспер?

— Наверное. Уилфред считал, что Годфри Браун одурачивает леди Воспер. Другие тоже так считали. Возможно, он при случае сказал ей об этом. Не знаю. Но у Годфри Брауна это стало навязчивой идеей. Он без конца приходил сюда и требовал встречи с мистером Энджеллом.

— Он его принимал?

— По возможности муж старался его избегать.

Теперь они несли Годфри вниз по лестнице. Медленная малоприятная процедура. У Перл под размазанной помадой не переставали дрожать губы. Но это была дрожь туго натянутой тетивы. Внутри она была вся настороже, бдительна, напряжена.

Годфри. Маленький Божок. Всесильный Бог. Жестокий Бог. В конце концов, она ответила сегодня на его ласки, но с каким-то мазохистским самоистязанием. В душе она была добропорядочной девушкой из благопристойной среды, а против среды особенно не пойдешь. Он же зашел слишком далеко. То, что казалось приемлемым в момент встречи, оказалось невыносимым потом. Но Годфри… Его больше нет. Немыслимо. В какой-то короткий миг. Погиб. Исчез. Мучительный и сладостный Годфри.

— Ну, а дальше? Например, сегодня…

— Еще до сегодняшнего дня, — отвечала Перл, плача сама не зная о чем. — Несколько месяцев назад моему мужу пришлось поехать в усадьбу Меррик, родовое имение Восперов. По делу в связи с продажей имущества. Я поехала с ним. И мы там застали Годфри Брауна.

— Это произошло после смерти леди Воспер?

— Да, конечно… Он не имел права там находиться. Но он там жил, устроился, на отдых в загородном доме. Мы его вспугнули, и он напал на моего мужа.

— Напал на него? Вы хотите сказать, физически?

— Да. Он сбил его с ног. Разбил глаз. Повредил ребра. Нам пришлось обращаться к доктору.

— Вы подали на Брауна в суд?

— Нет. Муж не хотел шума и беспокойства. Я настаивала, но он отказался сообщить в полицию.

— Это во всех случаях ошибка, миссис Энджелл. Кто-нибудь был свидетелем нападения?

— Я и еще шофер.

— Вы сказали, это произошло несколько месяцев назад?

— Да… Это случилось… это случилось в марте.

— А с тех пор? С тех пор вы его видели?

Перл вздрогнула и попыталась скрыть дрожь. Под свитером и юбкой на ней ничего не было. Взгляд инспектора не ускользнул от нее, и теперь ей казалось, все догадываются о ее наготе. Ее тело еще хранило следы рук Годфри. Что если они подвергнут ее осмотру…

— С тех пор? — подсказал инспектор Моррисон.

— Он дважды приходил сюда в отсутствие Уилфреда, но я его не впустила.

Его вынесли из дверей. Полицейские теснили назад толпу. Всего час тому назад. Такое кипение жизни!

— Что ему понадобилось, миссис Энджелл?

— Понадобилось?

— Да, видимо, он приходил с какой-то целью? Наверняка не для того, чтобы грозить и запугивать?

— Он требовал деньги — те деньги, которых, по его мнению, он лишился из-за мистера Энджелла.

— Он требовал денег в вашем присутствии?

— Да. — Она замялась. — Несколько раз. Но чаще он приходил, как вы сказали, грозить и запугивать. Может быть, муж придет в себя и сам расскажет…

— Разумеется. И насколько вам известно, он никогда ничего ему не давал?

— Нет. Он говорил мне, что никогда.

Моррисон вытянул ноги. Должно быть, этот стул сработали в восемнадцатом веке для какого-нибудь щеголя.

— А теперь не могли бы вы подробно рассказать о том, что произошло сегодня?

— Как, снова?

— Да, прошу вас. Если вам нетрудно.

Хлопнули дверцы «скорой помощи», загудел мотор. Тень скользнула по окну, когда машина завернула за угол. Прощай, Маленький Божок. Прощай навеки. Эти ищущие порочные руки, наглая сияющая улыбка, победно взъерошенная шевелюра, мужество, удивительная смелость бойца, жестокость, энергия, сила. Но прежде всего мужество, полное отсутствие страха. Ничего не могло затмить этих качеств. И все погубил толстый вялый старик. Она закрыла лицо руками и разрыдалась.

Моррисон терпеливо ждал. Немного погодя Перл высморкалась, вытерла глаза, провела платком по лицу в подтеках краски.

— Простите.

— Не торопитесь. Я понимаю, какое это для вас потрясение.

— Да… Он пришел, когда я пекла пирог. Я открыла дверь. Я… я испугалась, когда его увидела, и хотела закрыть дверь. Но он вставил в щель ногу. Потом оттолкнул меня, ворвался внутрь. — Перл показала свою оцарапанную руку. — Это когда он изо всех сил налег на дверь.

Моррисон кивнул.

— Что он сказал?

— Он вытащил из кармана огромный револьвер и стал размахивать им передо мной. Он был очень возбужден. Спросил, где мистер Энджелл. Хотел его видеть. Я сказала, что мужа нет дома. Он стал кричать на меня, заявил, что нокаутировал сегодня человека, с которым тренировался, и что мне тоже достанется, если я… если я вздумаю звать на помощь. Он…

— Извините, он угрожал вам револьвером?

— Он хотел меня ударить, не стрелять. Сказал, не знает, будет ли револьвер стрелять, потому что он старый, он взял его в усадьбе Меррик — имении Восперов, — но что опробует его на моем муже. Он… он прошел по нижним комнатам, думая, что Уилфред от него прячется. Потом поднялся наверх.

— Я вас слушаю.

Перл положила ногу на ногу, но, поймав невольный взгляд Моррисона, спрятала ноги под стул.

— Я почти тут же поднялась за ним. Он прошел из спальни мистера Энджелла в мою. Он расшвырял все кругом, как будто хотел… все разрушить… должно быть, в этот момент вернулся Уилфред. Я не слыхала, я пыталась позвонить в полицию, и тогда Годфри — Годфри Браун — оттащил меня от телефона. Наверное, у меня… у меня на руках и плечах остались синяки…

— Понятно. А… а где все это время был револьвер?

— Мне кажется, он положил его на туалетный столик. Я точно не помню. — Она откашлялась и бесстрашно продолжала. — Помню только, что мы находились в моей комнате и я слышала, как Уилфред поднимается по лестнице. Я была в ужасе от того, что могло произойти. Браун ворвался в ванную, но он тоже, наверное, услыхал шаги мужа, потому что выбежал оттуда и бросился в спальню, и я побежала за ним и увидела, что он держит револьвер и угрожает Уилфреду, а тот прижался спиной к двери. И тогда муж сказал: «Я позвоню в полицию, Браун. Не пытайтесь меня остановить». В ответ Браун расхохотался и сказал: «Посмей только, и я опробую на тебе эту старую штуковину». Тут я снова бросилась к телефону, и Годфри повернулся схватить меня, и Уилфред тоже вмешался и каким-то образом завладел револьвером. Не успела я опомниться, как он уже отступал к двери и говорил: «Не приближайтесь ко мне, предупреждаю, не приближайтесь ко мне». Браун все еще хохотал и сказал или, вернее, закричал: «Эта штука никуда не годится! Я снял его со стены у Флоры». То есть у леди Воспер. «Но я тебе отплачу!» И тогда он сделал несколько шагов, и раздался страшный взрыв, и Браун упал на пол…

Все это было правдой. Страшный взрыв и Годфри, истекающий кровью на полу. Ужас, кошмар, мне пришлось коснуться его руки. Я испачкала кровью каблук, и мне пришлось ее смывать: липкая, непохожая на кровь, словно жидкое варенье. И Уилфред, без сознания упавший на кровать; и мертвое — ладное, юное тело Годфри с разбросанными руками и ногами, со страшной раной на шее, из которой течет кровь; и огромный револьвер, отливающий синим блеском. Только я, только я одна, способная мыслить, только я одна, способная думать, рассуждать, изворачиваться, искать спасения. Может, это возмездие, ведь это я всему виной…

— Когда это случилось, миссис Энджелл?

— Когда?.. Не помню. Наверное, около половины седьмого. Который сейчас час?

— Семь часов двадцать минут, только семь часов двадцать минут. Значит, с того момента прошло минут пятьдесят пять?

— Наверное. Не имею представления. Сколько вы уже здесь?

— Сейчас посчитаем. Тридцать пять минут. Вы позвонили в Скотланд-Ярд в шесть двадцать пять. Патрульная машина прибыла сюда в шесть тридцать, а я приехал без четверти семь.

Перл отвела от лица волосы.

— Да. Наверное, вы правы. К чему это?

— Всегда необходимо по возможности точно установить время. — На его длинном лице появилась некоторая озабоченность. — По расчетам нашего хирурга, осмотревшего тело в семь часов, смерть наступила примерно за час до того.

— Это важно?

— Да, миссис Энджелл, весьма важно.

Перл видела ловушку, но не могла ее избежать. Первые минуты, прошедшие в оцепенении страха. Глубокий мрак одинокой души. Затем внезапный переход к действию, словно у ожившего робота. Привести Уилфреда в некое подобие сознания, убрать в спальне, уничтожить одни улики и создать другие. «Одно и то же, Уилфред, очнись, мы должны говорить одно и то же». — «Меня за это посадят, в тюрьму, на несколько лет. У меня даже нет разрешения на оружие». — «Нет разрешения, значит, никто не знает о его существовании?» Безумный кошмар, когда она прижимала к револьверу пальцы Годфри, стараясь не оставить на нем своих отпечатков, намеренный разгром в спальне Уилфреда…

— Я позвонила вам, инспектор, как только смогла, но точно не знаю, сколько прошло времени. Когда… когда я увидела кровь, мне стало плохо. Я добралась до своей комнаты. Кажется, я искала воду, я не знала, жив ли Уилфред, но я лежала на полу и не могла двинуться. Должно быть, я потеряла сознание. — Она опять вздрогнула. Тут дрожь была уместной.

— Когда я очнулась, то в первую очередь подумала об Уилфреде, вернулась в его комнату и нашла его лежащим поперек кровати. Я подумала, уж не мертв ли он, но он дышал, он даже как будто признал меня, и я положила его голову на подушку, а ноги подняла…

— А где в тот момент находился револьвер?

— Там, где вы его нашли… там, где его нашла полиция.

— Вы к нему совсем не прикасались?

— Нет. (Я вытерла его начисто, а потом надела перчатки. Так что отпечатков не должно…)

— И когда же вы позвонили?

— Как только удостоверилась, что Уилфред жив, я тут же бросилась к телефону, но он застонал, я вернулась обратно и пробыла около него три-четыре минуты. Потом набрала номер 999. Потом села у телефона и ждала, пока полицейский не позвонил в дверь…

Моррисон кивнул и записал что-то в блокноте. Все выглядело ясным и достоверным. И все-таки, когда жена хорошенькая блондинка и у нее такой испуганный, встревоженный, взбудораженный вид… И еще он испытывал некоторое сомнение от того, что, несмотря на убедительность ее показаний, ее повторный рассказ уж слишком точно соответствовал первому.

— Не делал ли Браун когда-либо попыток напасть на вас, миссис Энджелл?

— На меня? — она широко открыла ясные глаза, на которых почти высохли слезы. — Нет, он не был таким испорченным. За исключением того случая, о котором я упоминала, — когда он оттолкнул меня от двери и не дал подойти к телефону.

— Не был ли он и прежде груб с вами — например, в той усадьбе, где напал на вашего мужа?

— Нет. Прежде никогда.

— И ни разу у него не возникло в отношении вас определенных намерений? — он смотрел ей прямо в глаза, и она не опустила взгляда.

— О, нет. Ни в коем случае. Он приходил к мужу, не ко мне. Он сердился на меня, лишь когда я ему мешала.

Моррисон закрыл блокнот и надел на него резинку. Браун, по-видимому, был слеп, подумал он.

— Вы случайно не знаете его настоящего адреса?

— Брауна? С тех пор, как умерла леди Воспер, нет. Но, кажется, он работал у человека по имени Дэвис. Дэвис был его тренером или менеджером — что-то в этом роде: он устраивал для него матчи.

— Вы знаете адрес Дэвиса?

— Это где-то на Шафтсбери-авеню. Возможно, Уилфред знает.

— Есть ли у Брауна родственники в Лондоне?

— Я, право, не знаю, инспектор. Мы не были близко знакомы. Вы понимаете, с чьим-то шофером близко не знакомятся. Можно только сожалеть о том, что мы вообще встретились.

— Совершенно справедливо. Вы не припомните, когда впервые познакомились с ним?

— В марте исполнился год.

— До замужества или после?

— До. Я познакомилась с моим мужем примерно в то же время.

— Как вы познакомились с Брауном?

— Я познакомилась с леди Воспер через мистера Энджелла, а Браун был ее шофером. Я вам уже говорила. Так вот, мы как-то пошли с друзьями на танцы. Это был небольшой вечер, какой устраивают после тенниса, и там оказался Браун. Все были на дружеской ноге, и он пригласил меня танцевать, я с ним танцевала, и он предложил подвезти меня домой на машине леди Воспер.

— Вы согласились?

Она заколебалась, чуть не допустив оплошности, но потом сказала:

— Нас было много, и так было удобней. Он довез меня до дома и все.

— Значит, вы были с ним в достаточно дружеских отношениях?

— В какой-то степени, да.

— Достаточных для того, чтобы с ним танцевать?

— Пожалуй. Он меня пригласил. Было бы снобизмом ему отказать.

— Но вы не отклонили его приглашение?

— Оно меня несколько удивило. Но в этом не было ничего плохого.

— Он не держался тогда с вами… слишком фамильярно?

— Ни в коем случае. При жизни леди Воспер он казался совершенно нормальным во всех отношениях.

— Это была ваша единственная встреча с ним, помимо встреч в присутствии вашего мужа?

— Нет, еще я видела его у леди Воспер. Кроме того, он несколько раз приезжал к моим родителям с поручениями от нее.

— Какими поручениями?

— Приглашениями. У нас не было телефона.

— Ваш муж знал об этом?

— Знал о чем? — В ее взгляде появилась холодность.

— О том, что вы знали Брауна до замужества.

— Само собой разумеется. Ведь я познакомилась с леди Воспер через мистера Энджелла.

Да, у нее на все есть ответ. Моррисон задумчиво покачал головой.

— Между прочим, известно ли вам, что ваш муж, по-видимому, трижды нажал спусковой крючок?

Она нахмурила брови.

— Нет, неизвестно. Я слышала только один выстрел.

— Выстрел был один. Два первых раза револьвер дал осечку.

— Вот как… Да, но вы говорили, что это старый револьвер.

— Ему лет тридцать. Вы когда-нибудь раньше видели его у Брауна?

— Нет.

— Вы никогда не видели его в доме леди… леди Воспер?

— У леди Воспер огромнейший дом, инспектор. И там множество старых доспехов и старого оружия… А… а откуда вам известно, что муж трижды нажал курок? Браун мог попробовать его раньше. Он сказал, я вам уже говорила: «Это штука никуда не годится».

— Да, вы говорили. — Они посмотрели друг на друга, и Моррисон первый опустил взгляд и стал прятать блокнот. Как раз в это время легонько постучали в дверь и вошел полицейский.

— Прошу прощения, доктор говорит, что мистер Энджелл пришел в сознание.

«Позвоните Мамфорду», прошептал Уилфред в те ужасные двадцать минут, которые прошли до вызова полиции; но, не желая показаться слишком рассудительной, она позвонила ему только после семи. Мамфорд приехал как раз в тот момент, когда Уилфред кончил давать первые показания о случившемся. Уилфред выбрал Мамфорда, хотя тот уступал Эсслину, потому что Мамфорд был явно англичанин и отличался солидной респектабельностью. А сейчас Уилфред более всего нуждался в респектабельности.

Они провели почти целый час, запершись с инспектором Моррисоном и сержантом.

Затем последовали обычные юридические формальности. Когда Энджелла пригласили в полицейский участок, Мамфорд запротестовал, ссылаясь на сильное нездоровье клиента. Но Моррисон вежливо настаивал, и Энджелл подчинился. Кошмарная ночь, проведенная в участке. Осадок, навеки оставшийся в душе. Как будто он был преступником. Он, проживший всю жизнь, скрупулезно руководствуясь законом и по закону. Его считают преступником, принуждают ночевать в полицейском участке. И ужасающая перспектива, что в том безумном мире, в котором он теперь очутился, ему предстоит провести еще немало подобных ночей. Мамфорд успокаивал, но Энджелл не мог успокоиться.

И действительно, ранним утром подтвердились все самые худшие опасения. Полиция предъявила мистеру Уилфреду Энджеллу обвинение в непредумышленном убийстве. Главный инспектор сыскной полиции Моррисон обнаружил в деле достаточно неясных моментов. Некая миссис Хоувард Леверетт, проживающая в доме № 24 на Кадоган-Мьюз, слышала выстрел. Она принимала ванну и взяла с собой транзистор и как раз включила его, чтобы прослушать шестичасовые известия. Это подтвердило мнение хирурга и оставило необъясненными почти двадцать пять минут, пока миссис Энджелл вызвала полицию. Двадцать пять минут — для обморока долговато. Пока это было единственной уликой, ставившей под сомнение свидетельство супругов Энджеллов. Однако существовали и другие пока неясные подозрения…

Началось расследование, но после официального заслушивания свидетельских показаний было отложено на неопределенный срок. Затем дело было почти тут же передано в городской суд. После обсуждения, длившегося почти столько же, сколько и слушание, обвиняемый был выпущен под залог в 500 фунтов. Энджелл мог вернуться домой.

По дороге домой Мамфорд изо всех сил честил полицию. Да возможно ли, разглагольствовал он, чтобы в высшей степени респектабельный домовладелец подвергся нападению в собственном доме и, защищая собственную жизнь, непреднамеренно убил зверского нарушителя, а полиция оказалась столь тупа, что возбуждает против него судебное дело. Это пример чудовищного бюрократизма, и его следует довести до сведения членов парламентской комиссии. Разумеется, утешал Мамфорд Энджелла, для беспокойства нет никаких оснований. Исход дела, даже если оно и будет разбираться в судебном порядке, предрешен. Самозащита. Оправданное убийство. Тем не менее, наверное, неплохо было бы заручиться услугами самого лучшего адвоката. Кому Энджелл отдает предпочтение? Например, Найджел Джон, хороший, надежный человек, который не раз успешно выступал защитником в уголовном суде. Или Бергсон. Или молодой Хонитон — у него отличная репутация.

У дома Мамфорд спросил, не зайти ли ему, и Энджелл ответил, нет, благодарю, я сейчас лягу в постель.

Машина уехала, и Перл еще немного постояла на ступеньках, прежде чем последовать за Уилфредом в дом. Прекрасный день с грозовыми оранжевыми облаками, бегущими по небу. День, словно предназначенный для королевских садовых приемов: по дороге домой они видели мужчин в цилиндрах и дам в шляпах, украшенных цветами. После пребывания в участке и суде теплый лондонский воздух казался чуть ли не благоухающим.

День был чудесный, но у нее в жизни все перевернулось, все разрушилось, ничто уже никогда не войдет в прежнюю колею. Репортеры подстерегали их у выхода из суда; слава богу, никто не ожидал их на Кадоган-Мьюз.

Поеживаясь, она вошла в дом. Сгорбившись, опустив плечи, Энджелл в пальто сидел в гостиной. Они не разговаривали друг с другом наедине после тех безумных двадцати минут, последовавших за выстрелом, когда тело Годфри остывало у них на глазах на полу. С тех самых исступленных мгновений, когда она взяла все в свои руки.

Она сказала:

— Давайте я уложу вас в постель.

Он не ответил, может быть, не расслышал.

Постояв с минуту, она подошла и села напротив.

— Уилфред, что я должна делать?

Он взглянул на нее, и ему почудилось, что неистовый дух Годфри по-прежнему витает в доме.

— До суда, — продолжала она. — Что будете делать вы?

Он пожал плечами.

— На неделю лягу в клинику. Я на грани нервного расстройства.

— Хотите чаю или чего-нибудь выпить?

— Я никогда вам этого не прощу, — сказал он, невнятно бормоча, словно с набитым ртом. — До самой смерти.

Она сложила на коленях руки. Ее лицо было осунувшимся, суровым.

— Мне уйти немедленно или остаться до конца процесса?

Он не успел ответить, зазвонил телефон. Она пошла в прихожую и сняла трубку. Тут же вернулась.

— Из «Санди Газетт».

— Вы им ничего не сказали?

— Нет.

— Проклятое воронье. Шакалы. Гиены. Уже учуяли. Окружили и воют на луну…

В гостиной требовалась уборка. После бессонной ночи ничто не шло в голову. Ковер наверху забрали, и миссис Джэмисон пообещала свести пятна на деревянном полу. Годфри. Все кончилось за несколько секунд. В весе пера. Словно перышко, унесенное из этого мира.

Она вдруг сказала:

— Не думайте, что это я его вчера пригласила. То, что я сказала полиции, — правда. Посмотрите, какие у меня на руках царапины и синяки.

— Я никогда вам не прощу, — прошептал он с ненавистью и отвращением. — Подумать только. Я никогда не прощу того, что вы сделали.

— Скажите мне, Уилфред. Одно слово. Что вы скажете, то я и сделаю. Вы хотите, чтобы я ушла сейчас, сегодня же?

Он заколебался, чуть не согласившись. Нет, это не подходит: он подвергает себя опасности.

— Нет.

— Тогда когда же?

— Это создаст ложное впечатление. Надо подождать до конца процесса.

— Хорошо. Как хотите.

— Другого выхода нет. Теперь, когда вы…

— Что когда я?

— Придумали эту версию. Навязали мне эту версию.

— Но что еще можно было придумать? Вам ведь не хотелось обнародовать, что вы убили его как обманутый муж, а? Да еще из собственного револьвера.

— Куда вы дели остальные патроны к Смит-и-Вессону?

— Я засунула их в бачок в уборной. Бросила в воду.

— Ваша версия разлетелась бы в прах, если бы они их нашли, вы понимаете?

— Но ведь они их не нашли.

Он слушал эту лживую сирену, эту змею-искусительницу.

— И кроме того, — продолжала она, — это неправда — неправда, что вы убили его, потому что вы… вы обманутый муж. Вы убили его из самозащиты, потому что думали, что он собирается на вас напасть.

Он тяжело поднялся с кресла, словно старик, проковылял на кухню, налил полстакана виски, плеснул туда содовой. Сейчас он ненавидел ее за ее поведение после смерти Годфри, так же как и за все остальное. Он плохо соображал, терял сознание, задыхался от тошноты и ужаса, а она набросилась на него, подавила его, руководила им, допрашивала его, указывала ему, в то время как он неподвижно лежал на кровати, с трудом понимая происходящее. Чей это револьвер? Кому известно, что он у него есть? Где он его купил? Как оставить на нем отпечатки пальцев?

Сегодня его острый юридический ум частично обрел прежнее равновесие и весь день был занят поисками различных вариантов, оправдывающих обстоятельств и защиты; но все было ограничено, определено ее версией, которую она заставила его повторить. Все должно соответствовать этой версии. Может быть (или ему только показалось), ее надоумило сказать, что револьвер принадлежит Годфри, для того, чтобы спасти его, Уилфреда, от невообразимо страшных последствий. Или ему только показалось? Если ей поверят, если им поверят и полиция будет исходить из этого предложения, то это, безусловно, счастливая идея, которая может спасти его от тюремного заключения. Но он не испытывал чувства благодарности. Она не имела права на подобную идею. Это была преступная идея и преступный обман, и если он откроется, то последствия будут неслыханными, страшнее трудно себе даже представить.

Вчера он, адвокат, должен был взять все в свои руки, а не она, неверная жена.

Когда он вернулся в гостиную, она стояла и смотрела в окно. Она всегда держалась с достоинством, и теперь ее сломленный вид был как признание поражения. Молодость увяла в ее сердце.

Он сказал:

— Эта ваша версия. Которую вы заставили меня принять, когда я был в состоянии шока, вы мне ее навязали. Тогда она, может, и казалась вам идеальной, но версия эта все же беспомощна, неубедительна. Если полиция узнает правду, что наверняка и случится, вам и мне несдобровать.

— Я не представляю, как они могут это установить.

— Вы не знаете полиции. — Он сделал глоток, и виски подействовали, как наркотик. — Вы ведь заботились о своей репутации, а не о моей? Так ведь?

— Не знаю.

— Кстати, скольким людям известно о вашей дружбе с ним до замужества?

— Мы не были друзьями. Я сказала полиции почти что правду.

— Сколько людей знают?

— Хэйзел Бойнтон. И еще двое молодых людей.

— А ваша семья?

— Нет. Он приходил дважды, но не заставал меня дома.

— Если полиция вздумает поинтересоваться, эти, другие, эта девушка и молодые люди, конечно, не станут молчать.

— Они могут только подтвердить, что я была с ним знакома, Я сказала полиции, что была с ним знакома. Это почти правда, ее можно толковать как угодно. Тут ничего не докажешь!

— Письма имеются? До и после замужества?

— Нет.

— Леди Воспер что-нибудь знала? Не могла она проговориться кому-нибудь при жизни?

— Он говорил, нет. Он не хотел, чтобы… чтобы она ревновала.

Энджелл поставил пустой стакан.

— Так я и думал. Но вы… Даже тогда, вы… Господи, как вы мне отвратительны. Ну, а сюда? Сколько раз он приходил сюда?

— В последнее время не приходил. Только вчера.

— А до этого?

— Не помню. Три или четыре раза.

— А вы к нему?

Она повернулась от окна, глаза мертвые, сделала движение уйти.

— Ответьте мне.

— Три или четыре раза. У него была своя комната. Не квартира, а комната. Просто поднимаешься по лестнице — и сразу дверь. Я никогда не видела ни хозяйки, ни привратницы.

— Что вы там могли оставить? Какие-нибудь вещи? Носовой платок, туфли, гребенку?

— Ничего. Ни единого предмета.

Он не сразу лег в кровать. Сначала она приготовила суп, открыла банку консервированного языка, испекла четыре картофелины в мундире, нашла немного сыра. Они ели за одним столом, разделенные незримым присутствием Годфри. Дважды раздавался телефонный звонок, и один раз позвонили в дверь, но всякий раз это были репортеры, и они отказывались отвечать на вопросы. А разговаривали друг с другом только на одну тему. В конце ужина она спросила, когда, по его мнению, состоится суд.

Он ответил:

— Самое раннее, в октябре.

— О, господи! — ужаснулась она. — Так долго… Почему?

— Что ж, придется нести этот крест. Следующая судебная сессия начнется в октябре.

— О, господи!

— Вот именно, — сухо повторил он. — О, господи.

Она перебирала в уме все возможные последствия, и ее движения стали беспокойными. А он следил за ней со сдержанным ужасом. Блестящие белые зубы надкусили печенье. Румяные губы мягко двигались. Кончик языка высунулся, чтобы подобрать крошку. Обнаженные руки, гибкие, как змеи.

— По мнению мистера Мамфорда, суд явится простой формальностью.

— Ничто не бывает простой формальностью. Мы еще не знаем, какое против нас выдвинуто обвинение.

— Три месяца и даже больше. — Неужели она должна жить с ним вот так три месяца и больше?

— И все это время, — продолжал он, — на мне будет лежать тяжелое и страшное обвинение. На мне, главе одной из самых уважаемых юридических фирм. До тех пор эта клевета может погубить нашу контору. Даже если по прошествии этого срока меня оправдают, она все равно погубит меня самого. Что же вы не радуетесь?

— Мне нечего радоваться. Я никогда не хотела вас погубить. Какой мне смысл вас губить? Моя жизнь все равно тоже загублена.

— Ваша жизнь, — произнес он с презрением.

— Вы считаете, что я не имею на нее права?

— Только не за счет людей, с которыми вас… связывают узы верности и чести. — Он чуть было не сказал: «договорные обязательства».

Она встала, оттолкнула стул, так, что он поцарапал паркет.

— Это вы мне его навязали, — сказала она.

— Что? — Он был вне себя от ярости.

— Да, я познакомилась с ним до замужества, верно, но я никогда не давала ему повода — он был слишком вульгарный и грубый, я не желала иметь с ним ничего общего. — В слезах Перл направилась было к двери, но вернулась обратно.

— Это правда! Я пригрозила ему, что сообщу в полицию, если он не оставит меня в покое. И он оставил меня в покое. В конце концов, он оставил меня в покое! Но когда я вышла за вас замуж, вы настояли, чтобы он сюда приходил. Вы его пригласили. Я просила вас не делать этого. А вы его пригласили! У вас были какие-то причины. Уж не знаю какие. Да, это вы мне его навязали. Не воображайте, что вина только моя.

Он онемел от возмущения. Откинувшись назад, он уставился на нее, задыхаясь от бессловесного гнева.

— Я не знал, что моя жена не устоит перед слугой, который приходит с поручением.

Она ответила:

— А я не знала, что при муже соблазнюсь подобными вещами.

Если ее предыдущее замечание вызвало в нем вспышку гнева, то новое выбило оружие из рук. Опешив, он молча взирал на нее. Она всегда его поражала. Может, он просто не привык к женщинам, а, может быть, она была необыкновенной женщиной. Он недоумевал.

— Разве я могу вам поверить? — спросил он.

— Не хотите — не верьте.

Она принялась собирать тарелки — чисто машинально. Коулфортовский фарфор, серебро времен Георгов, уотерфордский хрусталь.

— Я рад, что убил его, — произнес он с неожиданной злобой. — Рад, что его пристрелил.

— Не смейте так говорить!

— Отчего же? Не оттого ли, что вы его любили? Верно, а? Вы все еще его любили, несмотря ни на что. Его вульгарность, его грубость…

Она закрыла лицо руками, будто собираясь заплакать, но потом отняла их.

— Не знаю. Что я могу вам ответить, если сама не знаю.

В пятницу позвонила Хэйзел.

— Какой кошмар, дорогая, какой кошмар! Дикость. Расскажи мне, как все было.

— Точно так, как написано в газетах, — ответила Перл.

— Это было ужасно. Мы совсем потеряли голову.

— Ну, а твой муж, мистер Энджелл? Он… не думаешь ли ты, что он…?

— С ним все в порядке. Это был явный случай самозащиты. Этот человек вломился в дом и…

— Этот человек? Ты хочешь сказать Годфри Воспер?

— Да, Годфри Браун. Он взял себе для ринга другое имя.

— Но это тот же человек, да? Тот самый, с которым ты тогда была на танцах?

Значит, полиция пока не добралась до Хэйзел. Пока.

— Я вовсе не была с ним на танцах. Просто он тогда пригласил меня несколько раз, а потом отвез домой. Но это не имеет никакого отношения к тому, что случилось.

— А я думала, имеет. Газеты вечно все переиначивают, так вот, они написали…

— Они написали, что он ворвался в дом с угрозами и бранью и потребовал денег. Вот, что написали, И все. Он угрожал Уилфреду, не мне. Я тут ни при чем. Я просто оказалась рядом.

— Вот как. Понятно… Для тебя, должно быть, это был настоящий кошмар, Перл. Неужели ты все видела своими глазами?

— Да. Послушай, Хэйзел, когда мы с тобой собирались встретиться, в этом месяце или в следующем?

— Точно мы день не назначили…

— Вот тогда я тебе все и расскажу. По телефону трудно. Мне надо с тобой поделиться, но сейчас я никак не могу собраться с мыслями, чувствую себя отвратительно, то и дело звонит телефон, Уилфред лежит наверху почти без сознания, мне надо за ним ухаживать, отец приходил вчера, Рэйчел сегодня утром, для чего, понять не могу, и газеты никак не оставляют нас в покое. Честное слово, у меня голова идет кругом.

— Может, я забегу к тебе как-нибудь вечерком?

— Нет, ради бога, Хэйзел, к вечеру я совсем при последнем издыхании. Мне бы только добраться до кровати и заснуть. Через недельку, две…

— А когда… когда суд?

— Еще не знаю, — ответила Перл. — Но давай обязательно встретимся. Наконец-то я смогу выговориться. И я расскажу тебе все-все.

— Может, ты хочешь, чтобы я пришла с тобой на суд? Ты позвони мне, когда узнаешь число. Я возьму свободный день, скажу, что заболела, и буду все время рядом с тобой. Тебе ведь приятно иметь рядом кого-нибудь из близких.

— Господи, Хэйзел, ты просто ангел, но отец уже обещал и все-таки он мне ближе всех. В общем, они не придают этому большого значения… Я хочу сказать, они не считают, что суд долго продлится, и, честно говоря, я еще не знаю, когда это будет.

— А твой муж… значит, он сейчас на свободе?

— Да, разумеется, он ведь не преступник. Просто все должно идти своим чередом.

В конце концов, потратив еще два шестипенсовика, Хэйзел повесила трубку, условившись пообедать с Перл двенадцатого августа.

Глава 14

Прошел август, за ним сентябрь. Главный инспектор сыскной полиции Моррисон по-прежнему испытывал неудовлетворенность, но старался не выказывать своих чувств. Прежде всего было трудно решить, стоит ли вообще выдвигать обвинение против Энджелла, а затем, позже, возникли дальнейшие колебания, стоит или не стоит продолжать расследование. Моррисон и его помощник посетили прокурора и вместе с ним подробно обсудили целый ряд сомнений Моррисона: а) задержка в двадцать минут при вызове полиции. Что произошло в этот промежуток времени? Не слишком ли долго для того, чтобы прийти в себя и набрать номер 999? В чем дело? б) у Моррисона имелось подозрение, что между Брауном и миссис Энджелл существовали более тесные отношения, чем она утверждала, но это было только подозрение. Ее подруга Хэйзел Бойнтон намекала на то же, но при дальнейшем допросе миссис Энджелл осталась непоколебимой в своих показаниях. Других доказательств не имелось; в) отчего боксер со столь тренированными кулаками приносит с собой старый револьвер, угрожающе размахивает им и тем не менее в решительный момент позволяет человеку вдвое старше себя и слабее отобрать оружие и каким-то образом оказывается убитым с помощью этого оружия?

Однако если револьвер принадлежит Энджеллу, то ничто не подтверждает, что он его недавно купил, и казалось в высшей степени маловероятным, чтобы соблюдающий законы и безупречной репутации стряпчий держал у себя револьвер годами, не имея на то разрешения.

Более того, отпечатки пальцев на револьвере принадлежали только Энджеллу и Брауну. Если миссис Энджелл каким-то образом и заполучила револьвер и убила Брауна, а муж взял ответственность на себя, не было никакой возможности это доказать. А при отсутствии подобных доказательств приходилось принимать защиту таковой, какова она есть, и не пытаться проникнуть глубже.

Трудно было решить, стоит ли передавать дело следователю по уголовным делам, намекнув, что полиция отказывается от обвинения. Но чтобы отказаться от обвинения, после того как оно уже выдвинуто, необходимо иметь абсолютную уверенность. В конце концов, прокурор объявил:

— Пусть расследование идет своим ходом. Пусть дело публично заслушивают. Это лучше всего. В данном случае профессия Энджелла только вредит ему. Надо сделать все возможное, чтобы снять малейшее подозрение в том, что закон покрывает закон.

…Ничто так не содействует развитию солидарности между людьми, как чувство общей опасности. Уилфред и Перл, обитавшие совместно в атмосфере медленно затухавшей ненависти, тем не менее были привязаны друг к другу надолго отложенным судом и в результате подозрений полиции были вынуждены советоваться, обсуждать и хитрить. Можно обитать во вражде, но никак не во вражде молчаливой, если одного из вас только что вновь допрашивала полиция и задала новые вопросы, которые могут повлиять на исход процесса.

Это было жаркое и мучительное лето. Выдержав самое трудное испытание, Энджелл счел необходимым, смело презрев неловкость, лично и активно участвовать в делах фирмы. В конторе он никогда не избегал разговора с газетчиком, но избегал бывать в своем клубе. В результате он чаще бывал дома, что усугубляло страдания Перл. Иногда она тоскливо задумывалась над тем, что заставило ее столь лихорадочно добиваться его спасения, почему она не предоставила ему самому отвечать за последствия своего поступка. Осторожно расспрашивая и прислушиваясь ко всему, она выяснила, что тогда его могли бы обвинить в предумышленном убийстве. В таком случае это, возможно, означало бы тюремное заключение на несколько лет, как он тогда и говорил. Могла бы она жить наедине со своей совестью, известная всем как неверная жена, зная, что ее муж томится, а может быть, умирает в заключении за поступок, которому она виной? В таком случае она, по крайней мере, освободилась бы от него, чтобы жить своей жизнью, о чем часто так страстно мечтала. Но что это была бы за жизнь?

В Каннах, после роскошного лета, проведенного в лучших отелях Ривьеры, где он сорил деньгами, виконт Воспер купил у литовского князя Николаса яхту за тридцать тысяч фунтов — весьма выгодная сделка — и объявил, что следующие три месяца будет совершать круиз по Эгейскому морю. Сэр Фрэнсис Хоун заказал обширную пристройку к своему дому в Элефтерасе на Багамских островах и начал переговоры о покупке собственного самолета. Симон Порчугал купил для жены дорогую модель «мерседеса» в надежде успокоить ее нервы. В Хэндли-Меррик с рассвета до заката завывали электропилы, валившие буковые леса за усадьбой.

У Джуда Дэвиса недосчитывались одного боксера. Мир бокса жил своей жизнью без Маленького Божка, и скоро все позабудут о том, что он вообще существовал. Его имя исчезло из списков, и после двух внушительных побед Гудфеллоу занял его место. Джуд Дэвис никогда не вспоминал о нем, лишь Принцу недоставало Годфри: он привык к его грубоватым, но добродушным шуткам, как свыкаешься с присутствием гвоздя в ботинке.

Буши часто говорил о нем:

— Годфри. Помните Маленького Божка? Вот это был тип. Может, не всякому по душе, но зато какой пробивной! Такого не сыщешь!

Наверное, это было подходящей эпитафией. Единственный, другой близкий Маленькому Божку человек, услышь он слова Буши, согласился бы с ним горячо, страстно, с тоской на сердце.

Суд над Уилфредом Энджеллом, обвиняемым в непредумышленном убийстве Годфри Брауна, начался 9 октября во вторник в десять часов утра под председательством судьи мистера Смедли. Было решено поручить разбирательство дела Смедли, поскольку он никогда не встречался с Энджеллом на профессиональной почве.

Полиция проявила дотошность в подборе доказательств и свидетелей. Никакой пристрастности, никакого предубеждения не прозвучало в голосе обвинителя. Эрик Бергсон, королевский адвокат, и мистер Айвен Робертс, представитель от защиты, были в равной степени сдержанны и беспристрастны. Бергсон вызвал всего четырех свидетелей защиты: шофера Фреда Хита, доктора Амершема, Перл Энджелл и обвиняемого. Мистер Дж. К. Харвилл, королевский адвокат уголовного суда присяжных, установил факт, что Хит не присутствовал лично при нападении на обвиняемого, а от доктора Амершема добился показания, что телесные повреждения, нанесенные Энджеллу, носили легкий характер.

Когда Перл заняла свидетельское место и принесла присягу, мужчина с тяжелой челюстью, сидевший в последних рядах, прошептал:

— Господи боже мой, теперь я вспомнил, где видел ее раньше!

— Где? — спросил сидевший рядом Джуд Дэвис.

— Я видел ее как-то в тренировочном зале. Она разыскивала Годфри Брауна. Это было где-то в марте, вскоре после его матча с Кио.

— А разве тебе не показывали ее фотографию в июле?

— Да там она была вовсе не похожа. Честное слово, кто бы мог подумать!

Джуд вздохнул.

— Ну и что? Ну и что из этого, Пэт? Может, у них и были шуры-муры, у нее с Годфри. Ты ведь знаешь Годфри. Но встань ты сейчас и объяви об этом, разве что изменится?

— Господи боже мой, — сказал Принц, — на фотографии я ее совсем не признал.

Тем временем Перл дала свои показания, и вскоре ею занялся вежливый и почтительный мистер Харвилл. Сначала казалось, что единственным его желанием было облегчить страдания, которые выпали на ее долю. Только по прошествии некоторого времени она распознала в кое-каких его вопросах искусно замаскированные ловушки и забеспокоилась, догадываются ли о них присяжные. Перл недоумевала, куда клонит мистер Харвилл, и несколько минут, пока судья не остановил его, она словно балансировала на туго натянутой проволоке, не зная, сумеет ли удержаться.

Затем ее место занял Уилфред и стал давать показания со спокойствием, достоинством и самообладанием, поразившими ее и окончательно убедившими присяжных во всем том, о чем их старались до этого убедить. Она как-то выпустила из виду, что Уилфред находится в родной стихии. И перекрестный допрос мистера Харвилла ничуть не сбил его с толку. Да, он узнает револьвер. Нет, он никогда не видел его прежде, до вечера 22 июля. Нет, у него никогда не было собственного револьвера, даже во время войны. Они не выдавались военнослужащим сержантского состава. Нет, он никогда прежде не держал такого оружия в руках. Нет, он не знал, где находится предохранитель. Да, он видит его теперь, но, должно быть, револьвер, уже был снят с предохранителя, когда он оказался в его руках. Нет, он только раз нажал на спусковой крючок. Да, разумеется, он опасался за свою жизнь, ему показалось, что молодой человек обезумел от ярости.

Энджелла попросили снова подробно рассказать, как он отнял револьвер у Брауна и как Браун насмехался над ним, что револьвер не выстрелит. Нет, у него не имелось причин личного характера, чтобы неприязненно относиться к Брауну. Браун никогда и ни в чем не причинил ему вреда. Он боялся его, ибо боялся получить телесные повреждения и опасался за свою жизнь, он также беспокоился за свою жену. Его действия, когда он нажал на спусковой крючок, были просто актом самозащиты.

Во время допроса судья мистер Смедли проявлял все большее нетерпение и, в конце концов, прервал мистера Харвилла, как он сделал во время перекрестного допроса миссис Энджелл. Последнее слово было кратким, и судья тут же приступил к заключительной речи, будто только и ждал этого момента.

— Господа присяжные, вы заслушали показания по данному делу, и я не стану вас долго задерживать. Подсудимый обвиняется в непредумышленном убийстве и справедливо предстал перед судом. Он признался, что произвел выстрел, в результате которого был убит Годфри Браун, таким образом, этот вопрос не стоит перед судом. Ни одно лицо не имеет права лишить жизни другое лицо без того, чтобы дело не подвергалось всестороннему судебному разбирательству.

Обвиняемый, как вы знаете, является хорошо известным и уважаемым стряпчим, возглавляющим собственную юридическую контору. Всю жизнь он пользовался безупречной репутацией. (Судья всем своим видом выражал одобрение репутации Энджелла.) Во время войны он отлично служил в Европе и Африке. Но по своим склонностям он человек мирного склада и утонченных вкусов. И вот в его жизни появился молодой человек, выросший в приюте, — что, правда, ничуть не умаляет его, — но имеющий за собой провинность, пусть неподсудного характера, но тем не менее провинность, свидетельствующую о склонности к насилию и угрозам. Боксер по призванию, он был на определенный срок дисквалифицирован Британским советом по контролю над боксом за то, что в припадке гнева напал на своего менеджера.

Обвиняемый мистер Энджелл по характеру своей профессии обязан время от времени давать советы, и в прошлом году он указал больной женщине, теперь уже скончавшейся, на то, что ее вводит в заблуждение и обманывает вышеупомянутый боксер Годфри Браун. Как последствие этого совета — или, по крайней мере, так вообразил Браун — он не получил после смерти больной женщины ожидаемого наследства. Поэтому он затаил в душе чувство обиды и злобы против обвиняемого за то, что тот дал ей подобный совет, и решил отомстить ему имеющимися в его распоряжении средствами.

Вы уже знаете, как он попытался это осуществить — сначала с помощью угроз, а затем и физического насилия, — так что мистер Энджелл, человек средних лет и по роду своей деятельности сидячего образа жизни, был избит тренированным и безжалостным противником, на двадцать три года моложе обвиняемого.

А теперь обратимся к вечеру вторника 22 июля этого года. Браун, явившийся в дом Энджелла непосредственно после боя, в котором он сломал нос своему напарнику, — хотя, насколько мне известно, бой был только тренировочный, — ворвался в дом, где в то время находилась одна миссис Энджелл. Он терроризировал миссис Энджелл и мог нанести ей увечье, не вернись в тот момент мистер Энджелл. Мистер Энджелл, услыхав шум наверху и не догадываясь о его причине, поднялся на второй этаж и обнаружил Брауна в ванной комнате своей жены, где тот разбивал зеркало…

Все в порядке, думала Перл, он на нашей стороне, он поверил нашему рассказу, попался на удочку, как говорится, проглотил и приманку, и крючок, и леску, а теперь даже пересказывает все нашими словами. Все в порядке. Все в порядке, Уилфред, мучения кончились. Она взглянула на него — он сидел на скамье подсудимых, подперев подбородок рукой, пальцы прижаты к толстым губам, лицо осунувшееся, каким она его никогда не видела, — не то одутловатое лицо, каким оно было при смерти Годфри, страдания облагородили его, сделали более человечным, щеки похудели, на них залегли тени. Он изменился к лучшему, и даже волосы не поседели; она видела его утонченность, видела, какое впечатление эта утонченность производит на судью и присяжных. Она знала, что эта утонченность действительно ему присуща, но не сомневалась, что печальный опыт никак не изменит саму природу Уилфреда. Все в порядке. Уилфред, мой обман, наш с вами обман, удался. Вы уже поняли это? Вы уже вдыхаете воздух свободы?

— Адвокат уголовного суда присяжных подверг некоторому сомнению показания обвиняемого о его схватке с Брауном, — продолжал судья. — Как сумел мистер Энджелл вырвать револьвер у Брауна — человека маленького роста, но большой силы — и как сумел отступить достаточно далеко, чтобы выстрелить в своего противника с расстояния около шести футов? — Судья приподнялся и снова опустился, словно готовясь к перерыву, который скоро должен был наступить. — Однако, я думаю, вы припоминаете, как миссис Энджелл в своих показаниях подчеркнула, что отвлекла Брауна тем, что пыталась приблизиться к телефону, и что именно в этот момент обвиняемый, опасаясь за свою жизнь и безопасность жены, напрягся до предела, вырвал револьвер и отступил назад. Обвинение не могло представить какие-либо доказательства, опровергающие это объяснение. Теперь вы, господа присяжные, должны решить, принимаете ли вы его.

Господа присяжные, вы имеете в своем распоряжении все факты и должны вынести решение. Я лишь могу проинструктировать вас в законах нашей страны. В соответствии с законами нашей страны лишение человека жизни является оправданным, если одно лицо лишает другое лицо жизни в целях самозащиты, если губительные действия, лишающие жизни, необходимы для его собственной защиты. Поэтому вы должны спросить себя, использовал ли обвиняемый оружие в целях зашиты своей жизни? В первую очередь обвиняемый должен предоставить вам все необходимые доказательства, что он сделал все возможное, чтобы избежать этих пагубных действий, что они были необходимы для защиты его собственной жизни или для защиты себя от серьезных телесных повреждений, которые могли вызвать разумные опасения, что его жизнь подвергается опасности. Если он выстрелил потому, что не располагал другими средствами защиты и не имел возможности скрыться, тогда его действия могут считаться оправданными.

Судья мистер Смедли посмотрел на часы.

— Сейчас тринадцать часов пятнадцать минут. Я продолжу заседание суда еще на пятнадцать минут. Если по истечении этого времени вы не примите решения, прошу вас известить об этом моего секретаря и я отложу заседание до четырнадцати тридцати.

Присяжные отсутствовали десять минут. Энджелла увели, но Перл осталась на месте.

— Выйдите хотя бы на минутку, миссис Энджелл, — уговаривал Мамфорд. — Время пройдет быстрее, в таких случаях всегда полезно размяться.

Она отрицательно покачала головой.

— Когда все кончится, — сказал Эсслин, — увезите его надолго куда-нибудь отдохнуть. Мы и так слишком перегружены в конторе, так что это будет весьма кстати. Ему необходимо переменить обстановку.

Она молча кивнула.

— Господи боже мой, — сказал Принц, — я видел ее всего раз, но, когда полицейские показали мне фотографию, она была совсем не похожа. Кроме того, вокруг Годфри всегда увивалась какая-нибудь девочка.

— Верно, вокруг него всегда увивалась какая-нибудь девчонка, — повторил Джуд Дэвис. — Так какого черта? В этом он был мастак. К тому же он мертв.

— Я, конечно, далеко не эксперт, — сказал мистер Фридель, — но, на мой взгляд, заключительная речь была весьма справедливой. На мой взгляд, судья вел себя весьма беспристрастно. Невольно возрадуешься, что живешь в такой стране, как Англия. А, вот они и возвращаются.

Присяжные действительно возвращались. Единогласно они признали Энджелла невиновным. Разбор дела занял всего три с половиной часа. В тринадцать тридцать Энджелл был освобожден из-под стражи. Ему тут же сделалось плохо, и только в четырнадцать часов его удалось усадить в поджидающее такси. Перл и мистер Фридель повезли его домой. Несколько позднее он с аппетитом съел сытный обед.

Глава 15

Они последовали совету Эсслина лишь в январе.

Они как-то продержались вместе все это время скорее по инерции, чем по какой-либо другой причине. Да и потому, что после смерти Годфри отсутствовал новый разрушительный фактор. Ненависть и отвращение тех первых дней прошли. Они вновь привыкли друг к другу. Энджелл усердно трудился и все больше обогащался. Переживания и перенесенные невзгоды не оставили на нем заметного следа, за исключением похудевшего лица. Он начал посещать клуб и вскоре перестал смущаться, когда другие члены с любопытством задавали ему вопросы. Он обнаружил в этой славе даже нечто приятное. Сам себя он был склонен считать не униженным и обманутым супругом, а мужественным хранителем домашнего очага, каким он предстал в рассказе Перл, честным англичанином, защищающим свою жизнь, свою жену и свою собственность от наглого бандита. Лишь однажды он осмелился заикнуться об этом дома, но реакция Перл была мгновенной:

— Никогда больше не смейте мне об этом говорить. Никогда, никогда!

Так что дома он придерживал язык, как уже научился придерживать его во многих других случаях. В их жизни теперь существовало немало областей, где молчание было единственным примиряющим условием.

И тем не менее их совместная жизнь не была целиком лишена приятности. Их интересы, столь схожие уже в начале брака, продолжали развиваться: Перл неустанно расширяла свои познания в том, что касалось искусства, архитектуры, мебели, серебра и хрусталя. Она часто одна наведывалась в антикварные магазины, а затем сообщала Уилфреду о своих находках, и они вместе смотрели вещь и иногда ее покупали. Они часто вместе посещали аукционы, и Уилфред подумывал о том, не высвободить ли один день в неделю, чтобы посвящать больше времени этому захватывающему увлечению. Перл по-прежнему нравилось быть богатой и изысканной леди, и, пожалуй, ей никогда не жилось лучше. Она хорошо готовила и любила вкусно поесть. Он тоже любил вкусно поесть.

В декабре он опять начал с ней спать, теперь через регулярные промежутки в десять дней, что, как обнаружилось, лучше всего отвечало потребностям его организма. Иногда она бывала пассивной, безразличной, покорной, как в первые дни замужества, иногда чересчур страстной и требовательной. Тогда он подвергал себя чрезмерному напряжению, зато потом чувствовал себя чуть ли не героем.

Новая теплота появилась в их отношениях во время отдыха, словно впиталась вместе с солнцем. В конце января они на три недели поехали на Тенерифе. К Рождеству он купил ей еще два новых украшения, и поэтому, а также в связи с приобретением серебра периода ранних Георгов, он объявил, что нужно экономить, и, купив туристские путевки, они совершили перелет на медленном турбовинтовом самолете и получили несколько неудобный номер в современной гостинице из стали и бетона. В остальном все было прекрасно и обошлось вдвое дешевле.

Они проводили все дни у плавательного бассейна, запасаясь солнечным теплом, которого им так не хватало в Англии. Из-за своих размеров Уилфред не любил загорать, он сидел под зонтом, читая книги по искусству, и был вполне доволен.

Перл, которой не верилось, что в феврале может быть так тепло, понемногу расправила смятые крылышки и весь день лежала в крошечном бикини, покрываясь загаром и нежась под восхищенными взглядами мужского населения гостиницы. Обед подавался в ресторане или в буфете у плавательного бассейна, и Уилфред обнаружил, что если в ресторане не совсем удобно требовать добавки, то в буфете можно с верхом наполнить тарелку и подложить еще без дополнительной платы. Поэтому они всегда ели у бассейна: Перл умеренно, помня о том, что со смерти Годфри прибавила семь фунтов; Уилфред жадно, торопливо запихивая пищу в рот.

По вечерам Уилфред играл с новыми знакомыми в бридж, а Перл, утомленная солнцем и воздухом, с удовольствием ложилась с книгой в постель. Жизнь стала легче, спокойней, текла, не нарушаемая бешеными взрывами любовной страсти. Смерть Годфри оставила ужасающую пустоту и одновременно принесла чувство покоя. Для миссис Уилфред Энджелл дни проходили достаточно приятно, легко, без волнений. Супруга богатого стряпчего с положением в обществе, поддерживающая это положение. Теперь можно было сетовать на такие вещи, как качество испанских вин, температура воды в бассейне, нехватка шезлонгов и распределение столиков за ужином. Она и думать позабыла о тех временах, когда маленький свирепый человечек обращался с ней, как с рабыней, швырял голой на кровать, не спрашивая, подвергал грубым ласкам и так же равнодушно покидал. Прошлогоднее первобытное кипение чувств миновало.

Население гостиницы представляло смешение национальностей: большой процент англичан, немцев и шведов и умеренное число датчан, норвежцев, итальянцев и французов. Тут было даже несколько представителей гордой и самолюбивой страны, владевшей островом. Однажды, когда выдался довольно облачный и прохладный день и Уилфред с Перл стратегически заняли шезлонги поближе к буфету, рядом с ними устроились два француза. Лет тридцати, мускулистые, самоуверенные, стриженные ежиком, отлично воспитанные, богатые, искушенные в жизни, они производили впечатление, так часто производимое французами: словно они больше всех на свете разбираются в еде и женщинах и в том, как наслаждаться и тем и другим. Тот, что был повыше ростом, по имени Гастон, отметил свое появление, проделав несколько сложных гимнастических упражнений на подлокотниках шезлонга: опершись на них, он делал стойку на руках, демонстрируя силу мускулов, и при этом вел себя как истый француз: словно он был один в мире, словно людей в других шезлонгах, других зрителей вообще не существовало. Это выглядело непреднамеренным, но несколько дерзким. Опустившись снова в кресло, он, ища одобрения, улыбнулся Перл. Она быстро отвела взгляд. Временами до них долетал запах крепких французских сигарет и масла для загара.

После обеда Уилфред нанял машину, и они отправились вверх к вулкану Тейде, преодолели на двух тысячах футов облака и очутились на ярком солнце. Они осмотрели огромные потухшие кратеры и к вечеру вернулись в гостиницу.

За ужином Уилфред ел меньше обычного. Перл удивилась, и он объяснил:

— Я решил, дорогая, что ради себя и скорее ради вас я должен снова похудеть. Я еще в расцвете сил, и некоторое самоограничение в средних летах, наверное, весьма полезно. Вы понимаете. Активная жизнь, которую я веду и надеюсь вести и дальше, налагает свои обязательства, и мне не повредит сбросить фунтов восемь.

— Вот как, — отозвалась Перл. — Что ж, прекрасно, мне тоже надо следить за своим весом. Может, мы будем помогать в этом друг другу?

— Вам, — галантно изумился Уилфред. — Нет, вам это совсем ни к чему. Вы ведь так молоды, и некоторая полнота лишь прибавляет вам привлекательности.

Перл отпила вина.

— Что ж, вы очень любезны, и все же, думаю, мне надо следить за собой.

Они продолжали есть в молчании, радуясь, что обрели новую цель в жизни.

Уилфред сказал:

— Уэсты и Роуленды пригласили меня в девять тридцать на бридж. Они хорошие игроки, но им далеко до меня. И ставки умеренные. Хотите посмотреть?

— Нет, спасибо. Я лучше лягу. От вина меня всегда клонит ко сну.

— Как хотите, дорогая.

Ресторан был полон, являя веселое и оживленное зрелище.

Энджелл привалился животом к столу и сказал:

— Какое необычайное множество наций. На мой взгляд, за границей англичане редко показывают себя с лучшей стороны — а эта прослойка английского общества почти всегда проявляет себя с самой худшей: я имею в виду зажиточную низшую часть среднего класса. Разумеется, следует учесть, что некоторые из этих людей наслаждаются преимуществом туристской поездки по пониженным ценам и таким образом пользуются более высококлассной гостиницей, чем обычно…

— Как мы с вами, — сказала Перл, поддразнивая его.

Он нахмурился, но не сдался.

— Мы особый случай. Я хотел сказать, что эти англичане сильно теряют в сравнении с другими нациями. Женщины ужасающе безвкусно одеваются, а мужчины дают на чай метрдотелю в надежде, что с ними будут обращаться, как с лордами. Они критикуют кухню, что никогда бы не позволили себе в подобной гостинице в Англии, они жалуются, словно привыкли к чему-то лучшему, а не наоборот. Они слишком громко говорят и изо всех сил стараются произвести впечатление. У них нет вкуса. Прежде всего — полное отсутствие вкуса.

Перл посмотрела на него ласковым снисходительным взглядом. Сама она этого не замечала, но согласилась с его мнением. Однако совсем недавно он тоже повышал голос в ресторанах. И она сумела оказать на него влияние. Они учились друг у друга. Ее собственный вкус, вспоминала она, два года назад был просто ужасным. Потрясающе, как разительно и молниеносно меняется человек. Уилфред, думала она, совсем потерял голову, если не заметил тогда ее промахов и женился на ней.

Уилфред все бубнил:

— Наверное, о других национальностях судить труднее, но здесь, пожалуй, не сыщешь и десятка англичан, с которыми можно вести знакомство. Страшно подумать о бесконечных безликих пригородах, где плодятся эти зажиточные особи.

Они кончали ужинать, когда французов провели к освободившемуся по соседству столику. Высокий, Гастон, усаживаясь, слегка поклонился Перл, но она отвела взгляд.

Уилфред продолжал:

— Я думаю о том, сколько нас ждет приятных вещей дома. И как нам повезло с той табакеркой времен королевы Анны. Она в удивительно хорошем состоянии, и цена умеренная. Как-нибудь надо попытаться заполучить табакерку архиепископа Сэнкрофта. Они, конечно, страшно дорогие, зато цены на них постоянно растут.

— Я видела одну периода Георга III в магазине на Бомон-стрит. Но она была кое-где позолочена, и за нее слишком дорого просили.

— А, это Линнит. Они обычно стоят 250 фунтов.

— Она столько и стоила! Вы все знаете. Но я решила, что для Георга III это дороговато.

Они кончили ужинать. Она спросила:

— Вы играете сегодня в бридж?

— Да, я вам уже говорил.

— С кем?

— С Уэстами и Роулендами. Это вполне интеллигентные люди. Я вам тоже уже говорил о них.

— Разве? Я что-то забыла. Пойду спать. Я устала лазить по горам.

Он вытащил сигару.

— Одно из замечательных свойств коллекционирования серебра состоит в том, что оно обладает своей собственной ценой, помимо той ценности, которую представляет для коллекционера. К примеру, грубо говоря, цена картины состоит, собственно, из цены рамы и полотна. Таким образом, ценность картины может колебаться в зависимости от изменения вкусов. Цена же старинного серебра вряд ли когда упадет, во-первых, потому, что его производили в ограниченных количествах, и, во-вторых, потому, что цена на металл постоянна и даже имеет тенденцию повышаться.

— Уилфред, — сказала она, — давайте, когда вернемся домой, снова пересмотрим все, что у нас есть, по порядку, — может, вы с чем-нибудь расстанетесь, продадите за хорошую цену. У нас скоро некуда будет девать вещи, если мы не купим новый дом.

Он задумчиво поглядел на нее поверх очков, надетых, чтобы обрезать сигару. Он заметил на ней недавно купленную им бриллиантовую брошь.

— Мы уже говорили об этом, дорогая. Вы же знаете, я не терплю расставаться с чем-то, к чему привык.

Они смотрели друг на друга, и слова обрели двойной смысл.

Она улыбнулась.

— Да, конечно, и все-таки есть вещи, о которых можно подумать. Я не говорю о себе. К примеру, тот лакированный секретер. Если мы, не торопясь, отберем несколько вещей, то от продажи можно выручить тысячи две и потратить их на что-то новое.

— Хорошо, — согласился он. — Займемся этим вместе.

— Ну, конечно, вместе.

Он зажег сигару и между затяжками великодушно объявил:

— Пожалуй, завтра закажем французское вино. Это неплохое столовое вино, но в нем нет тонкости.

Перл несколько торопливо допила свой стакан.

— Хорошо. А сейчас я бы не отказалась от ликера. Как вы думаете, у них есть зеленый шартрез?

— Разумеется. — Он заказал ликеры, и она с одобрением сделала глоток. Ее глаза заблестели.

Он сказал:

— У нас впереди еще целых десять дней, и нам совершенно нечего делать, разве только греться на солнце. Вам не будет скучно?

— Нет, ни в коем случае, я-то скучать не буду! Может быть, вы. А я обожаю загорать!

— Пожалуй, вы мне даже больше нравитесь загорелой, — заметил он.

Они молчали, пока он не докурил сигару. Он уже почти кончал ее, когда с колен у него соскользнула салфетка. Официанты были заняты, и он сам нагнулся ее поднять. И как раз в этот момент Перл встретилась глазами с тем высоким французом, сидящим за соседним столиком. Он ел омара, демонстрируя обилие белоснежных зубов.

Француз снова наклонил голову в сторону Перл, и на этот раз она улыбнулась ему через плечо мужа поистине ослепительной улыбкой.

Примечания

1

Стоун = 6,35 кг.

2

К чему это? (лат.).

3

Джон Огастас Эдвин (1878–1961) — английский художник.

4

Добропорядочность (лат.).

5

God — бог (англ.).

6

Ангел (англ.).

7

Мьюз — конюшня (англ.).

8

Жорж Руо (1871–1958) — французский художник.

9

Франческо Гварди (1712–1793) — итальянский художник.

10

Рауль Дюфи (1877–1953) — французский художник.

11

Одна из четырех юридических корпораций в Лондоне, готовящих адвокатов.

12

Пьер Боннар (1867–1947) — французский художник.

13

Альфред Сислей (1839–1899) — французский художник.

14

Джон Констэбль (1776–1837) — знаменитый английский пейзажист.

15

Джон Опи (1761–1807) — английский живописец.

16

Джон Сингер Сарджент (1856–1925) — американский живописец и график.

17

Джованни Баттиста Тьеполо (1696–1770) — выдающийся итальянский живописец, рисовальщик и гравер.

18

Джованни Антонио Каналетто (1697–1768) — известный итальянский живописец и офортист.

19

Жирный (англ.).

20

Девственница (лат.).

21

Пояс Лонсдейла — награда за успехи в боксе. Лонсдейл (1857–1945) — известный английский боксер.

22

Клод Лоррен (1600–1682), Жан Шарден (1699–1779) — французские художники.

23

Оскар Кокошка (1886–1980) — австрийский художник.

Content

Уинстон Грэхем
Энджелл, Перл и Маленький Божок

Книга первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Книга вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Примечания