Дмитрий Ребров

Шалости фортуны

Говорите только о любви, все остальное — преступление.

Луи Арагон

Маня

История, рассказанная пожилым доктором в пригородной электричке на перегоне Малаховка — Выхино

Кому-то мой рассказ покажется банальным. Возможно, так оно и есть, но я все-таки прошу меня выслушать: на то у меня свой резон. А какой — узнаете позже…

Женя Пахомова работала в библиотеке и была одинока как перст.

Сюда, в Выхино, она переехала три года назад, вскоре после смерти мамы. Сын ее соседей по коммуналке неожиданно быстро разбогател и захотел остаться в квартире один. Своим родителям он купил «двушку» неподалеку, а Жене предложил однокомнатную в любом из «спальных» районов по ее, Жени, выбору. Она с отчаянием утопающей ухватилась за это предложение. Жене казалось, что смена обстановки поможет изменить саму ее жизнь. А ее жизни перемены были крайне необходимы: умер единственный дорогой человек, и одиночество обрушилось на Женю всей своей удушливой и холодной тяжестью.

Беда еще была в том, что у нее никак не складывалась личная жизнь.

К несчастью, Женя была абсолютно убеждена в том, что она некрасива. Она стеснялась своего маленького роста и чрезмерной, по ее мнению, худобы. А огненно-рыжие волосы и обильно рассыпанные по лицу, шее, плечам и даже рукам веснушки и вовсе приводили ее в отчаяние. За ее неординарную внешность институтские остряки в свое время прозвали Женю Антошкой, и эта обидная кличка прилипла к ней намертво.

Но главной причиной неуспеха у мужчин была, конечно же, не внешность, а прямо-таки фантастическая робость и застенчивость, которыми Женю щедро наградили матушка-природа, родная матушка и ее собственные комплексы. В самом деле, ну как можно было расслышать ее дивный грудной голос, если с мужчинами Женя говорила всегда очень тихо, почти шепотом! Как можно было разглядеть невероятной, небесной голубизны глаза, если Женя никогда не поднимала их на собеседника! Как можно было оценить ее волшебную, полную женственности и красоты пластику, если вытащить Женю на танец не смогла бы и рота гвардейцев-десантников!

С такой манерой общения шансов привлечь мужское внимание у Жени, увы, почти не было…

Одиночество вообще страшная штука. А для женщины, особенно молодой женщины, оно и вовсе губительно. Родных у Жени не было, институтские подруги все давно повыходили замуж и, обремененные своими заботами, как-то незаметно исчезли из ее жизни. Надежды же на создание собственной семьи у нее почти не осталось. А время неумолимо, и каждый прожитый день невыносимо скучен и сер, и все ясней и неизбежней становился горький итог: жизнь не удалась!

…Однажды вечером Женя коротала время с томиком Ахмадулиной и наткнулась на хорошо знакомые строчки:

О одиночество, как твой характер крут!

Высверкивая циркулем железным,

Как холодно ты замыкаешь круг,

Не внемля увереньям бесполезным…

И вдруг, как озарение, стало ясно, что это про нее, Женю. Что именно сейчас, в эту самую секунду, циркуль ее одиночества круг замкнул. Все. Больше ждать нечего.

Горячей волной нахлынуло отчаяние. Жалость к себе бритвой полоснула по сердцу, и полились потоком горькие слезы обиды на жизнь, на судьбу, на саму себя, на весь свет…

Женя проревела всю ночь, а утром поехала на Птичий рынок и купила щенка — милого ушастого спаниеля. Ведь если есть у человека сердце, то оно не может не любить, и если есть тепло души, то совершенно необходимо им с кем-нибудь поделиться. Пусть не с любимым, пусть не с родным человеком. Хоть с кошкой, хоть с собакой, хоть с кем-нибудь!..

По воскресеньям Женя с Маней ходили в Кусковский парк. Маня, молодая развеселая спаниелиха, обожала эти прогулки. Сколько необычных и волнующих запахов и звуков! Сколько радости — побарахтаться в глубоком пушистом снегу!

В этот раз они гуляли дольше обычного. Женя замерзла и позвала Маню домой. А та, похоже, домой не собиралась. Она деловито шарила по кустам, словно что-то там потеряла. Вдруг Маня резко изменила направление и кинулась к скамейке, на которой с отсутствующим видом сидел какой-то толстяк. Она подлетела к нему, схватила лежавшие рядом перчатки и молнией метнулась в кусты. Толстяк вздрогнул от неожиданности, вскочил и завертел забавно головой, пытаясь понять, что произошло.

— Маня, вернись немедленно! — закричала Женя. — Я кому говорю? Маня, ко мне!

В ответ из кустов раздался веселый лай.

— Простите, что это было? — спросил мужчина, подойдя к Жене.

— Извините, пожалуйста, но моя собака унесла ваши перчатки. Вы только не волнуйтесь, я сейчас… — ответила ему Женя и решительно полезла по снежной целине, через кусты, прямо на Манин голос.

— Маня, ко мне! Иди ко мне сейчас же, негодница! — продолжала звать собаку Женя, пробираясь сквозь заросли. А та бросала перчатки на снег, отзывалась звонким лаем и, подхватив свою добычу, отбегала прочь. Ей, без всякого сомнения, очень нравилась такая игра.

Толстяк с улыбкой наблюдал за ними. Картина и впрямь была забавная: через кусты с треском лезла миниатюрная девушка, отчаянно зовущая собаку, а с другой стороны зарослей с такой же точно скоростью удирала сама собака, захлебываясь восторженным тявканьем и тоже треща ветками.

Девушка запыхалась, ее шапочка съехала на макушку, шарф выбился наружу, и вся она была в снегу. Мужчине стало ее жалко, и он закричал:

— Девушка, остановитесь! Слышите меня? Девушка, вам все равно ее не догнать! Де-вуш-ка!!!

Но Женя не останавливалась, и тогда толстяк тоже полез по снежной целине за ними.

Зрелище стало и вовсе комичным: лающая собака, за нею — кричащая расхристанная девушка, а за нею — неуклюжий толстяк, тоже что-то кричащий. И все трое — по уши в снегу!

Наконец Женя в изнеможении встала. Толстяк догнал ее, и они вместе, поминутно падая в снег и помогая друг другу, стали выбираться на аллею.

Погоня возбудила Женю, не оставив и следа от мучительной застенчивости. Она раскраснелась, густые рыжие волосы рассыпались по плечам, голубые глаза полыхали праведным гневом. Увидь ее сейчас ребята-однокашники, вряд ли кому-нибудь пришло бы в голову назвать ее Антошкой!

Запыхавшиеся Женя и толстяк отряхивались от снега и азартно обсуждали произошедшее:

— Ну, она у меня получит! Шалопайка! Совсем от рук отбилась! — возмущалась Женя.

— Вы напрасно за ней погнались. Она восприняла все как игру… Давайте я вам спину отряхну… — отвечал мужчина.

— Игра игрой, но команды выполнять она все равно обязана! Вот, возьмите — варежками удобнее…

— Если бы вы не стали ее догонять, она бы их выполнила — уверяю вас…

— В нее словно бес вселился!.. Спасибо, теперь повернитесь вы…

Так они переговаривались, очищая друг друга от снега и посмеиваясь над случившимся. Но, по мере того как восстанавливалось дыхание и они приходили в себя, оба вдруг почувствовали неловкость.

Женя огляделась и увидела Маню.

— Ко мне! — твердо приказала она.

Собака покорно подошла и с виноватым видом положила перчатки к ее ногам.

— Подними и дай в руки, — так же строго сказала Женя.

Маня безропотно выполнила и эту команду и, виляя обрубком хвоста, стала обнюхивать ноги мужчины.

— Вот видите, какая у вас послушная собака, — смущенно сказал тот.

— Возьмите, пожалуйста, и извините нас, ради Бога, — еле слышно проговорила Женя. Ей стало нестерпимо стыдно за свое нелепое поведение, за дурацкую выходку Мани.

— Ну что вы… — ответил толстяк.

Они помолчали.

— Нам пора, до свидания. Еще раз — извините, — почти прошептала Женя, низко опустив голову.

— Да-да, конечно… Всего вам доброго, — пробормотал мужчина.

— Маня, за мной! — позвала Женя и пошла прочь. Собака послушно побежала следом.

Маня успела как следует изучить толстяка и сделала для себя заключение. Во-первых, от него пахло больницей — это плохо. Во-вторых, от него пахло вкусной едой — это хорошо. А в-третьих и в-главных, он, безусловно, хороший человек.

Они уже довольно далеко ушли, как вдруг услышали крик толстяка:

— Девушка! Спасибо за чудесную прогулку!

Женя обернулась и рассеянно кивнула.

Тем забавным толстяком был мой коллега, Олег Петрович Елисеев. Милейший человек и великолепный хирург, он, представьте себе, тоже был одинок. Только, в отличие от Жени, Олег уже был однажды женат.

Перед самым выпуском из института он, неожиданно для всех, женился на весьма эффектной блондинке со своего курса. Однако очень скоро выяснилось, что молодую жену интересовал вовсе не сам Олег, а лишь его московская прописка. Она даже не пыталась скрыть своего презрения к мужу, по ее мнению недотепе и размазне. Вскоре их брак распался, причем на прощание бывшая жена жестоко и обидно высмеяла Олега как мужчину. Этот опыт семейной жизни, конечно же, не прибавил Олегу оптимизма. Трезво поразмыслив, он решил, что повторная женитьба ничего не даст, кроме новой боли и разочарований и, казалось, смирился с неизбежностью участи вечного холостяка.

Целыми днями он пропадал в больнице, а вечерами — вообразите! — увлеченно колдовал на кухне. Кулинария была давним хобби Олега, и, надо признать, в этом деле он добился впечатляющих успехов. Своими гастрономическими шедеврами он часто угощал нас, своих коллег, и они неизменно производили полный фурор.

Так вот, происшествие в Кусковском парке внесло смятение в спокойную холостяцкую жизнь Олега Петровича. Снова и снова в его памяти всплывали кристальной голубизны глаза в обрамлении рыжего пламени волос. Он стал задумчив и рассеян — а это верные симптомы грядущего любовного недуга.

По вечерам вместо обычных кулинарных упражнений он стал подолгу гулять в парке, внимательно всматриваясь во встречных собак и особенно в их хозяев. Однако эти поиски не принесли никакого результата вплоть до следующего воскресенья, когда Олег наконец-то встретил Женю.

Впрочем, они вполне могли и разминуться. Но Маня чутьем прирожденного охотника уловила знакомый «медицинско-кулинарный коктейль» Олега, бредущего по соседней аллее, и с радостным лаем выскочила ему прямо под ноги. А вслед за собакой появилась ее хозяйка и, увидев Олега, конечно же, смутилась.

— Здравствуйте! — обрадованно выпалил Олег.

— Здравствуйте, — робко ответила Женя.

Олегу показалось, что девушка не узнала его.

— Помните, неделю назад мы вместе гонялись за вашей собакой? Она тогда утащила мои перчатки…

— Она испортила их? — испуганно перебила Женя. — Прокусила или…

— Нет-нет, что вы! Просто… — Олег замялся и неожиданно для себя сознался: — Я искал вас. Каждый вечер — по всему парку…

— Меня? Зачем? — удивилась Женя, а в голове мелькнуло: «наверное, насчет щенков…»

Олег смутился от прямого вопроса и соврал:

— Ну… Мне очень понравилась ваша собака…

— Я не собираюсь ее вязать, — мотнула головой Женя.

— Простите? — не понял Олег.

— Вам ведь нужен щенок? — Женя впервые за этот разговор прямо посмотрела на Олега.

От ее взгляда его бросило в жар, и он понял, что этим глазам лгать невозможно.

— Нет, мне не нужен щенок. И искал я вас, не потому что… Не собака ваша мне понравилась, а… ее хозяйка… — Олег перевел дыхание и зачем-то добавил: — Вот.

Женя изумленно подняла глаза. «Но ведь ее хозяйка я», — чуть было не сорвалось у нее с языка. Только тут до нее дошел смысл слов, сказанных Олегом, и Женя почувствовала, что ее лицо заливается густой краской.

— Простите, я приняла вас за собачника… Ко мне часто обращаются насчет щенков…

Женя не спеша двинулась по дорожке. Олег пошел рядом.

— Вы любите собак? — спросил он.

Женя то ли пожала плечами, то ли поежилась от холодна:

— Я не люблю одиночества…

— Так вы… Знаете, а у меня живет попугай, — радостно сказал Олег. — Обычный волнистый попугайчик, но, представьте себе, говорящий!..

Они удалялись по аллее парка. Олег что-то оживленно рассказывал, жестикулировал и часто обращался с вопросами к Жене, втягивая ее в беседу. Она сперва отвечала по своему обыкновению тихо и односложно, но постепенно разговор ее увлек. И уже она что-то с азартом рассказывала, а он слушал — то с сочувствием, то с улыбкой, а то и с заразительным смехом…

Они гуляли очень долго, пока не продрогли до костей. И хотя, прощаясь, Женя не позволила себя проводить, они договорились снова встретиться здесь же через неделю.

Женя давно отучила себя строить планы насчет знакомых мужчин, но случай с Олегом был особенным. Ведь он сказал, что Женя ему нравится, и он искал ее, чтобы признаться в этом!

Ночью Женя долго не могла заснуть — встреча в парке не выходила из головы. Из темноты смотрели на нее внимательные карие глаза Олега, а в ушах звучал его голос. А когда, наконец, она заснула, ей приснился удивительно светлый и радостный сон…

На следующий день Женя почувствовала себя плохо. К вечеру поднялась температура, но Женя пошла на работу: из-за эпидемии гриппа в библиотеке не хватало людей. Однако она имела столь жалкий вид, что была решительно отправлена домой, лечиться. На ватных ногах Женя пришла в поликлинику. Отсидев в компании таких же горемык длиннющую очередь, она вошла к участковому терапевту. Врач, измученный нескончаемым потоком больных, бегло осмотрел Женю и выписал очередной больничный с неизменным «ОРВИ» в графе «диагноз» и стандартный набор рецептов.

Женя отправилась домой, думая лишь об одном: как быстрее поправиться. Надо было во что бы то ни стало уложиться в оставшиеся до воскресенья четыре дня!

Она добросовестно приняла все назначенные лекарства и легла в постель. Но с каждым часом ей становилось все хуже. Температура подскочила почти до сорока. Жар был таким сильным, что все плыло перед глазами, и жгучей болью отдавался в груди непрекращающийся кашель.

Меня сидела у постели больной и жалобно скулила. Она чувствовала страдания Жени, и ее сердце (да-да — собачье сердце!) разрывалось от жалости и желания помочь. Но как?! Что она могла — маленькая забавная собачонка? От отчаяния и беспомощности Маня стала тихо подвывать.

Как будто из невообразимой дали, этот вой донесся до сознания Жени. Ах да — Маня… Надо выпустить ее на прогулку. Такое время от времени случалось: когда Женя болела, она отправляла собаку гулять одну. Маня вполне оправдывала доверие, возвращаясь домой лишь немногим позднее обычного. Женя с трудом встала и пошла к двери. Маня, поскуливая, крутилась у ее ног.

— Манечка, сегодня погуляешь одна, — сказала Женя и открыла дверь.

Собака пулей вылетела на лестничную клетку и кинулась вниз по лестнице. Теперь-то она знала, что ей делать — звать на помощь, и немедленно! Выскочив на улицу, Маня со всех ног понеслась в сторону… Кусковского парка.

Нам, людям, трудно понять логику собачьих поступков. Почему Маня решила искать помощи у человека, которого и видела-то всего дважды? Может, причиной тому был «больничный» дух Олега? А может, она уже тогда поняла что-то главное про них? Но факт остается фактом: в парке Маня, дрожа от возбуждения, металась в поисках запаха того самого человека, с чьими перчатками так бесцеремонно обошлась пару недель назад.

Должен вам сказать, у спаниелей феноменальное чутье. И то, что вряд ли удалось бы сделать ротвейлеру или бультерьеру, блестяще удалось Мане! Она отыскала следы Олега и двинулась по ним. (Им всем крупно повезло, что тогда, в воскресенье, радостный и возбужденный Олег отправился домой пешком, а не сел в автобус!). Это было совсем непросто — запах постоянно терялся. Мане приходилось начинать поиски снова и снова.

Так она добралась до подъезда дома, где жил Олег. Но что с того? Перед ней была закрытая железная дверь. Маня растерянно заскулила. Дом смотрел на нее сотнями окон, где-то там, за одним из них — спасение… Что ей было делать? И Маня принялась хрипло, яростно лаять. «Где же ты? Ты нужен ей! Неужели не чувствуешь, что ей нужна помощь?! Выходи сейчас же! Слышишь?!» — надрывалась собака. Бедная Манечка! Она не могла знать, что окна Олега выходят на другую, противоположную сторону дома.

И тут им повезло еще раз, Олег вышел на площадку вынести мусор и встретил там курившего соседа. Тот ткнул сигаретой в сторону окна и усмехнулся:

— Во дает! Уже час, наверное, гавкает без передыха. Взбесилась, что ли?..

Олег прислушался — на улице раздавался непрерывный одержимый собачий лай. «Маня?..» — с сомнением подумал он. Олег с трудом открыл фрамугу окна и негромко позвал:

— Маня!

Лай тут же сменился радостным визгом. Олег увидел, как далеко внизу крутится волчком, подпрыгивает и визжит маленькая рыжая собачонка…

Он мигом оделся и выскочил на улицу. Маня встретила его оглушительным лаем. Олег огляделся: Жени нигде не было.

— Манечка, иди ко мне, — позвал он.

Но Маня не слушалась. Она приближалась к Олегу, припадала на передние лапы и с лаем отбегала прочь. Олег понял: что-то случилось с Женей и Маня зовет его за собой…

Собака привела Олега прямо к двери Жениной квартиры. Олег позвонил. Тихо. Он позвонил снова. Опять тишина. У его ног жалобно скулила Маня, и тревога Олега возрастала с каждой секундой. Он принялся стучать в дверь и громко звать Женю. Из-за двери не доносилось ни звука.

— Женя! Что с вами? Откройте, это я, Олег! — кричал он.

На шум приоткрылась на цепочке соседская дверь.

— Молодой человек, прекратите хулиганить! Мы милицию вызовем! — возмущенно прокричал пожилой мужчина.

— Послушайте, — обратился к нему возбужденный Олег, — ваша соседка, Женя… С ней что-то произошло!..

— А кто вы ей будете?

— Какая разница! За мной прибежала ее собака. Вот она — Маня…

— Если к вам прибежала собака — это еще не повод, чтобы ломать дверь! — возразил сосед.

— Ну да! Конечно! Ломать дверь! — перебил его Олег. — У вас есть топор?

— Что-о-о?! Да вы соображаете, что говорите? — вытаращил глаза сосед.

Олег дико взглянул на него, сделал несколько шагов назад и, с разгона, сильно и страшно, одним махом высадил дверь!

На диване, разбросав одеяла, металась в жару Женя.

Олег кинулся к ней, бегло осмотрел… За его спиной охал сосед.

— У вас есть телефон? — бросил через плечо Олег.

— Есть, есть, — закивал сосед.

Олег зашел к соседям и набрал номер нашей больницы.

— Игорь, это Елисеев из хирургии, — быстро сказал он. — Немедленно бригаду по адресу…

Сосед с готовностью отчеканил адрес. Олег его повторил.

— Похоже на пневмонию, — продолжал он. — Да. Тяжелое. Побыстрей, пожалуйста! Да. Жду.

Олег молча кивнул соседу и вернулся к Жене. Сделав ей компресс, он сел на край дивана и взял ее за руку. Рядом, у его ног, улеглась Маня. Им оставалось только одно — ждать.

Удивительно все-таки мы, люди, устроены. Вот живем мы, с головой загруженные своими проблемами и заботами, бегаем, нервничаем, суетимся, едва киваем друг другу при встрече… Каждый сам по себе — серьезные и хмурые маленькие человечки!

Но возникнет рядом прекрасное, чистое, сильное чувство, полыхнет заревом в полнеба — и замрем мы в изумлении и восторге! И души наши, сморщенные от холодной серой обыденности, наполнятся радостью и, лопнув, как почки в апреле, расцветут вдруг светло и празднично. И захочется сделать что-нибудь хорошее для людей. Не ради них даже — ради себя самого, просто потому что ты — человек, черт возьми, а не букашка бездушная!

История о докторе Елисееве и рыженькой больной из терапии стала известна всему персоналу нашей больницы. Уж не знаю откуда, но даже люди, едва знакомые с Олегом, знали в подробностях и о выбитой двери, и о выдающихся заслугах Мани, и даже (ну откуда?!) об обстоятельствах знакомства в Кусковском парке. Даю вам слово, эта история не оставила равнодушным ни единого человека! В чем была причина — то ли в необычайности всех этих событий, то ли в симпатии, которую мои коллеги испытывали к Жене и Олегу, но влюбленных в больнице взяли в плотное кольцо трогательной негласной опеки.

Но еще более удивительно то, как эта история преобразила нас всех! Как вдруг женственны и милы стали наши дамы! Каким блеском засверкали их глаза, как загадочно и волнующе заиграли улыбки! А сколько обаяния и достоинства открылось в наших мужчинах! Исчезли раздражительность, мелочность, грубость — все были искренне рады друг другу.

Олег, максимально разгруженный от дел своими друзьями, большую часть дня проводил с Женей. Там, в ее палате, они разговаривали часами. О чем они вели свои беседы, неизвестно, да и не важно. Но, без сомнения, общение с Олегом влияло на здоровье Жени весьма благотворно. Она быстро поправлялась, и вскоре настал срок выписки.

Надо заметить, что пребывание Жени в нашей больнице ее совершенно преобразило. Она стала высоко держать голову, глаза ее светились счастьем, а улыбка ни на минуту не покидала лица. Даже в больничном халате она была удивительно мила и очаровательна. А молодые мужчины — и врачи, и пациенты — провожали ее стройную фигурку восхищенными взглядами…

Причиной этого чудесного превращения был, конечно, Олег, его нежная и трогательная забота. Но нам, персоналу больницы, все-таки казалось, что к этому чуду немного причастны и мы…

Провожали Женю всем отделением. Со всех сторон их с Олегом окружили улыбающиеся лица, отовсюду звучали добрые слова прощания и пожелания всех земных благ. А они стояли, счастливые, рука об руку, с охапками цветов, благодарно и смущенно улыбаясь, — ни дать, ни взять жених с невестой! И хотя у выхода их ждал вовсе не лимузин с кольцами на крыше, а обычная санитарная «газель», все в больнице были уверены: свадьба не за горами!

Дома Женю встречала безумно соскучившаяся по хозяйке Маня, а еще — великолепный торт, загодя приготовленный Олегом. Сели пить чай — с тортом, с вареньем, с конфетами. Неторопливо беседовали о литературе и театре, о музыке и поэзии, о больнице и знакомых врачах, о попугаях и собаках…

А под столом, свернувшись клубком, дремала Маня. А что, в самом деле? Все дома — и все здоровы, счастливы и сыты. Все хорошо, а значит, можно и поспать!

Женя с Олегом уже строили совместные планы. Говорили, что завтра обязательно пойдут в свой любимый парк. Что на выходные хорошо бы съездить за город, покататься на лыжах, пока не начал таять снег. Что оба давно уже не были в театре, и надо бы сходить в «Табакерку». А как хорошо было бы сплавать летом на теплоходе до Астрахани! А еще — съездить, наконец, в Питер, чтобы увидеть своими глазами белые ночи…

Но все это только будет. Будет потом — завтра, через неделю, летом… А сейчас? Что им было делать сейчас? Ведь за беседой время пролетело очень быстро и стало уже совсем поздно.

Олегу ужасно не хотелось оставлять Женю, покидать этот теплый и уютный дом. «Пора, — снова и снова с тоской думал он. — Еще пять минут — и ухожу». Но проходило пять минут, десять, двадцать — Олег не уходил, словно все ждал и ждал чего-то…

И Женя тоже считала минуты, со страхом ожидая, что вот сейчас он встанет из-за стола и… Надо было что-то срочно сделать, как-то предотвратить его уход! Но как? Как заставить его остаться — еще на час, или до утра, а лучше — навсегда?.. Может быть он сам?.. Боже мой, ну что же сделать?!

От нерешительности обоих, от недосказанности повисла неловкая пауза. Олег решил, что это намек и наконец, встал.

Женя с надеждой вскинула на него глаза…

— Женечка, — сказал Олег, смущенно пожав плечами, — уже очень поздно. Пора идти… Мне очень жаль, но…

Женя вмиг потухла и, опустив глаза, невыразимо печально повторила как эхо:

— Мне очень жаль…

Маня проснулась и насторожилась — зачем это хозяева пошли к двери? Она двинулась за ними в прихожую. Олег надевал пальто. Женя стояла рядом, ни жива ни мертва, и, опустив голову, теребила пояс платья. Олег оделся, взял в руки шапку…

Они стояли друг против друга и молчали — уставясь в пол, нелепо и глупо. Вероятней всего, Олег так и не решился бы тогда сказать Жене о своей любви, а уж Женя наверняка не отважилась бы его остановить. Неизвестно, сколько еще они истязали бы себя и друг друга этой своей нерешительностью, если бы не Маня.

Бедная собака никак не могла взять в толк, что происходит. Почему Олег собрался куда-то уходить? Неужели им все еще непонятно, что они смогут быть счастливы только вместе? Ну нет, решила Маня, никуда он не уйдет! И чудо-собака опять — уже в который раз! — взяла инициативу в свои руки (а точней сказать — в лапы).

Маня ловко подпрыгнула и вырвала шапку из рук Олега. Тот нагнулся к ней:

— Манечка, не балуйся, отдай мне шапку, — пробормотал Олег, проклиная в душе свою дурацкую робость.

Но Маня в ответ только глухо зарычала, не выпуская своей добычи, и исподлобья с укоризной глядела на Олега.

Женя молча следила за ними. Ей очень хотелось остановить Олега. Хотелось буквально до слез — ком уже стоял в горле, и она из последних сил держалась, чтоб не расплакаться. И тем не менее не могла она попросить его остаться! Ну не могла — и все тут!

А тем временем Маня, все так же рыча, отошла от Олега и спряталась за хозяйку, сердито выглядывая из-за ее ног. Понимаете, она вынуждала Олега развернуться к Жене! Он повернулся — и увидел полные слез ее прекрасные глаза, а в них — неутоленную жажду любви, страх перед одиночеством и надежду, неистребимую надежду на такое долгожданное и выстраданное счастье!

— Женечка… — не помня себя, шагнул навстречу Олег.

И тут силы оставили Женю, и она бурно, некрасиво разрыдалась.

Олег порывисто обнял ее, прижал к груди — крепко и нежно. И тут сами собой, легко и свободно к нему пришли и полились потоком самые важные и сокровенные слова. Сбивчиво и страстно он то шептал, то почти кричал то главное, что мечтает сказать каждый мужчина и услышать каждая женщина. И прекратились слезы, и Женя подняла на него сияющие счастьем глаза, восторженно и жадно внимая этой волшебной музыке любви…

Вот, собственно, и вся история. Потом была свадьба, хлопоты с обменом квартир и обустройством нового дома. За всеми этими заботами счастливые молодожены ослабили надзор за Маней. Поглощенные друг другом и своими делами, они все чаще предоставляли собаку самой себе. И вот вам результат: какой-то дворовый донжуан соблазнил молодую неопытную Манечку и в назначенный природой срок она принесла шестерых совершенно очаровательных полукровок.

А теперь — о главном. Дело в том, что беременность у Жени проходит очень непросто. Сильный токсикоз, хрупкое телосложение, возраст (все-таки первая беременность в тридцать лет…) и еще некоторые проблемы — все это вынуждает меня, как врача-гинеколога, настаивать на госпитализации. Понимаете, очень хочется, чтобы у этих милых людей все было хорошо. А Женя категорически отказывается лечь на сохранение, пока не пристроит всех щенков. «Я, — говорит она, — виновата в том, что случилось с Маней. За все, что она для меня сделала, я ей так отплатила!». И переубедить ее не может даже Олег.

Одного щенка взял я. Еще троим удалось найти хозяев в нашей больнице. Узнав о выдающейся роли Мани в Женином замужестве, взяла щенка ее подруга по работе, мать-одиночка. И если Маниным отпрыскам достанется хоть половина ее таланта свахи, можно надеяться, что и у этой женщины личная жизнь тоже наладится.

Остался всего один щенок. Подумайте только, жизнь еще не родившегося человека зависит от того, как сложится судьба этого крохи. Может, кто-нибудь из вас… Ведь собаки — удивительные существа. Если вы одиноки, или, наоборот, у вас большая и дружная семья… Прошу вас — подумайте! Вот вам мой телефон, если решитесь — звоните, я буду ждать… Вот и все — мне пора выходить… До свидания!..

* * *

Рассказ старого доктора накрепко врезался в память и не давал покоя. Я пересказал его дома, и, посовещавшись с женой и дочкой, мы решили: щенка надо брать. На третий день после встречи с доктором я позвонил ему домой. Оказалось, что щенка уже отдали — его забрала наша попутчица, дама бальзаковского возраста, которую эта романтическая история растрогала до слез.

Кроме этого, доктор с радостью сообщил мне, что Женя уже в больнице. Результаты ее осмотра и анализы позволяют с уверенностью предполагать, что все у Жени будет хорошо.

— А знаете, — с волнением и гордостью сказал мне старый врач, — из пяти моих слушателей тогда, в электричке, мне позвонили четверо!

…Я вышел покурить на балкон. Теплый майский вечер был тих и безмятежен. Тепло было и у меня на душе. «Вот и славно, — повторял я про себя. — Вот и славно!..»

И лишь немного, самую малость было обидно за того, пятого, который не позвонил…

Непогода по волшебству

Этот день складывался неудачно с самого утра.

Сначала сломалась электробритва, и Виктор вынужден был скрести щетину старым станком с тупым лезвием. Наскоро перекусив, с горящим от мучительного бритья лицом, он спустился во двор.

На Москву обрушился очередной теплый циклон — с неба валом валил мокрый снег, и улицы покрылись отвратительной снежной кашей. Проклиная погоду и дорожные службы, Виктор выехал на своей «пятерке» со двора. Дорога была ужасна, поток автомашин еле полз, и раздражение Виктора нарастало все сильнее.

На работу он опоздал, за что получил нагоняй от шефа. Тот машины не имел и ходил на работу пешком — благо жил совсем рядом. Обильный снегопад, по его понятиям, никак не мог быть причиной опоздания. Виктор с трудом удержался, чтобы не надерзить этому зануде.

Он едва дождался окончания рабочего дня и вот наконец ехал домой.

Снег по-прежнему шел плотной стеной. Из-под колес машин на лобовое стекло летела грязь, «дворники» не успевали делать свою работу, и видимость была паршивая.

Он повернул налево, поддал газу и со всего маха влетел в огромную лужу. Грязная жижа фонтаном брызнула из-под колес и окатила шагнувшую с обочины женщину буквально с ног до головы. Первой мыслью Виктора было — остановиться, чтобы помочь или хотя бы извиниться. Он притормозил, но сзади напирали машины, а обочина была завалена снегом, и ему пришлось ехать дальше. Он взглянул в зеркало: женщина, вся в грязи, смотрела ему вслед. Виктор чертыхнулся, было стыдно за свою неловкость. «Аккуратнее надо ездить, чайник!» — зло сказал он сам себе.

После горячей ванны и плотного ужина Виктор включил телевизор, завалился на диван и открыл газету. Блаженное ничегонеделание было для него лучшим средством от усталости и плохого настроения.

Мизерная зарплата инженера НИИ заставляла «крутиться на всю катушку», но год назад Виктор развелся, и в свои неполные сорок получил наконец возможность уделять больше времени «четвероногому другу» (так он называл свой любимый диван), чему и был чрезвычайно рад. Зазвонил телефон.

— Рагузов Виктор Васильевич? — Молодой мужской голос был энергичен и деловит.

— Он самый.

— Добрый вечер. Вас беспокоит восемьдесят пятое отделение милиции, лейтенант Прошкин.

— Слушаю вас, — сказал Виктор, недоумевая, зачем это он понадобился милиции.

— Автомашина ВАЗ-2105, голубого цвета, государственный номер Ж 80–16 МК вам принадлежит? — сухо спросил лейтенант.

— Да.

— Сегодня, примерно в 18.20, за рулем были вы? — продолжал допрос милиционер.

— Да, — снова ответил Виктор.

— Так вот, гражданин Рагузов, на вас поступило заявление. Неосторожно ездите, уважаемый, обрызгали грязью гражданку, испортили ей пальто. И пальто, надо сказать, недешевое, — понизил голос Прошкин. — Такой инцидент имел место?

— Имел, — со вздохом признался Виктор.

— Придется отвечать, — тоже со вздохом, явно передразнивая Виктора, сказал лейтенант.

— И что же мне теперь делать?

— Вы, Виктор Васильевич, зайдите завтра утром ко мне в отделение, но обязательно до восьми ноль-ноль, а то потом я сменюсь. Я вам подскажу, как выйти из ситуации с наименьшими потерями. — Последние два слова Прошкин произнес подчеркнуто многозначительно.

Лейтенант Прошкин оказался молоденьким парнишкой, белобрысым и розовощеким. Он совсем недавно надел офицерские погоны и еще не устал от бесконечного потока нарушителей и потерпевших. Ему хотелось помочь всем, поэтому после беспокойного ночного дежурства он терпеливо втолковывал Виктору, как тому следует поступить.

— Заявленная стоимость испорченного пальто — шестьсот долларов США. Если этому делу дать ход, то любой судья — это, как говорится, сто процентов — удовлетворит иск против вас. Тем более, что у потерпевшей, — Прошкин ткнул пальцем в бумагу, — есть свидетели. Да прибавьте еще судебные издержки — тоже за ваш счет. Поэтому вам это дело лучше уладить полюбовно. Вот вам мой совет: поезжайте сегодня же к потерпевшей — адрес я дам — и уговорите ее забрать заявление. Вам, конечно, придется оплатить химчистку и все такое, но это же не шестьсот долларов, верно?

Виктор кивнул, соглашаясь.

— Да и к чему вам, Виктор Васильевич, лишняя судимость? — подмигнул Виктору лейтенант и сам рассмеялся своей шутке.

— Да, придется, видимо, так и сделать, — вздохнул Виктор.

— Поговорите с ней по-хорошему, — подхватил Прошкин, — цветов купите, конфеток… Вот адресок, возьмите, — он протянул Виктору листок, — и удачи вам.

— Спасибо за помощь, товарищ лейтенант. — Виктор взял бумажку и пожал Прошкину руку.

— Счастливо, — улыбнувшись, попрощался Прошкин.

В дверях Виктор обернулся.

— Простите, а как зовут… э-э… потерпевшую? — спросил он.

— Людмила Григорьевна, — ответил лейтенант, заглянув в заявление.

Вечером, после работы, Виктор, не заезжая домой, отправился по адресу, полученному в милиции. Рядом на сиденье лежали коробка конфет и букетик гвоздик, купленных у метро. Старую кирпичную пятиэтажку, где жила неведомая ему Людмила Григорьевна, он нашел быстро, поднялся на второй этаж и нажал кнопку звонка. За дверью послышались шаги.

— Кто там? — спросила женщина.

— Людмила Григорьевна, здравствуйте. Я по поводу вашего заявления в милицию. — Виктор постарался, чтобы в его голосе слышались доброжелательность и раскаяние.

Дверь открылась. В прихожей было темно, свет горел в комнате за спиной женщины, и Виктор видел только ее силуэт.

— А-а-а, так это вы загубили мое новое пальто? Ну что же, входите, мне крайне интересно послушать, как вы будете оправдываться. — Слова женщины звучали насмешливо, иронически, в них не было раздражения или гнева.

— Людмила Григорьевна, вы себе представить не можете, как я сожалею о случившемся, — заговорил Виктор, снимая шапку и переступая порог квартиры. Женщина отошла от двери и зажгла наконец свет в прихожей.

— Всему виной эта отвратительная погода, — продолжал Виктор, закрывая за собой дверь. — Хотя я, конечно, ни в коем случае не отрицаю своей… — Виктор повернулся к хозяйке и осекся на полуслове…

Он мгновенно узнал ее. Узнал, хотя они не виделись много лет. Узнал, потому что никогда не забывал о ней — просто не в силах был забыть…

Когда-то давно, почти двадцать лет назад, он любил эту женщину. Любил до одури, до исступления, до помутнения рассудка. Люда, она одна занимала все его чувства и мысли. Ему казалось, что и она отвечала ему тем же, но… Люда была хороша собой, умна, весела и общительна. У нее была возможность выбора — и она выбрала не его.

Виктор страшно переживал, чуть было не натворил глупостей, но ни тогда, ни позже не осуждал ее за это. Она выбрала не его — и он смирился с этим выбором. Все, что он мог сделать для нее, — это уйти из ее жизни. Исчезнуть, сгинуть без следа, чтобы не смущать своим несчастным видом, чтобы она быстрее забыла о его существовании. Он так и сделал и поэтому ничего не знал о ее судьбе…

— Ну-ну, продолжайте, пожалуйста, что же вы замолчали? — язвительно спросила женщина.

— Люда… — глухим голосом промолвил наконец Виктор.

— Простите? — Женщина, близоруко щурясь, посмотрела на него. Ее рука потянулась к очкам, лежащим рядом на тумбе.

— Люда, боже мой, Люда…

— Витя?.. — неуверенно спросила она. И вдруг, всплеснув руками, от души расхохоталась. — Витя, ну надо же… Невероятно… Так это, оказывается, ты… грязью меня умыл…

— Люда, я…

— Ладно, ладно… Ну проходи же, проходи, раздевайся. Подожди, дай я тебя хоть поцелую! — Она радостно чмокнула его в щеку и стала помогать ему снимать куртку, приговаривая при этом: — Нет, это в самом деле невероятно. Кому рассказать — не поверят.

— Это тебе! — Виктор протянул ей гвоздики и конфеты.

— Спасибо, но… помнится, ты обычно дарил мне розы? — лукаво прищурилась она.

Это была правда. Она любила розы, и Виктор всегда приходил к ней только с розами.

— Но я же не знал, что ты — это ты, — развел руками Виктор, подхватывая шутливый тон разговора.

— Ой ли? А может, решил отомстить мне? Спустя столько лет, а? — Она рассмеялась.

— Хорошего же ты обо мне мнения!

— Витя, господи… Ну проходи, проходи…

Люда усадила Виктора в кресло и, улыбаясь, стала откровенно рассматривать его. Он тоже, не отрываясь, глядел на нее: безупречная прическа, тщательный макияж, не по-домашнему нарядное платье. Собралась куда-то? Или, наоборот, кого-то ждет?

— Люда, я, кажется, не вовремя. К тебе кто-то должен прийти?

— Нет, это я собиралась к подружке — посплетничать… Не бери в голову — в другой раз зайду… Слушай, такую невероятную встречу надо отметить. Посиди, я мигом что-нибудь соображу. — Люда вышла на кухню.

Виктор, глупо улыбаясь, сидел в кресле и думал: «Нет, надо же такому случиться! Просто чудо какое-то… А вдруг она всерьез считает, что я ее выследил… Фу, глупость какая! А где же ее семья? Ей, наверно, будет неловко перед мужем. Жаль, конечно, но лучше бы двигать отсюда…»

Люда собирала на стол, когда в кухню вошел Виктор и спросил:

— Люд, а почему ты одна? Где твои домашние?

— Сынуля мой у родителей. А же собиралась на девичник — вот и отправила его.

— А муж?

— Я, Витя, давно уже в разводе. Слушай, ничего, что я тебя принимаю на кухне?

— По-моему, это великая честь для человека, столь вероломно испортившего твое новое пальто.

— Ладно, с пальто мы потом разберемся… Открой-ка лучше эту вот банку… И эту бутылку…

Через несколько минут они сидели за столом, друг напротив друга. Тихо играла музыка, неярко светило бра на стене.

— А помнишь, как мы с тобой ходили в Нескучный сад? Какая тогда была удивительно красивая осень… — вспоминала Люда.

Конечно, Виктор помнил эту прогулку. Там, в Нескучном, Люда впервые дала ему понять, что у него есть соперник и, как говорится, возможны варианты. Он не придал тогда особого значения ее словам, не мог поверить, что его любовь — такая огромная и сильная — останется безответной.

— А помнишь, я принес тебе целую тетрадку стихов? Этакий последний стон разбитого сердца? — смеясь, спросил Виктор.

— Я сохранила ее. Хочешь — покажу? — ответила без улыбки Люда.

— Да ну, Бог с ней. Давай лучше… — Виктор чуть прибавил громкость магнитофона, встал и церемонно поклонился. — Сударыня, позвольте вас пригласить…

— С удовольствием, сударь, — улыбнулась, поднимаясь ему навстречу, Люда.

Она положила руки ему на плечи, он обнял ее за талию, не веря в реальность происходящего. Как в сказке, вдруг исполнилось то, что долгие годы оставалось лишь несбыточной мечтой. Да и мечтал-то: встретить случайно, поговорить…

Сейчас она была так близко, что прядка ее волос над ухом дрожала от его дыхания. Ему вдруг остро захотелось снова увидеть ее лицо.

— Люда, — шепнул Виктор.

Она подняла голову. Ее глаза, брови, губы — все было совсем рядом…

И внезапно то, что, казалось, навсегда исчезло под грудой прожитых лет, с невероятной силой вновь охватило его. Он с безнадежной ясностью понял вдруг, что любит ее. Не ту двадцатилетнюю девушку, память о которой хранил все эти годы, а эту вот женщину, такую милую и родную.

Он потянулся к ее губам, и она с готовностью ответила на его поцелуй, как будто ждала его. Ждала минуту или долгие годы — кто знает?

…И опять, как много лет назад, сердце его яростно рвалось из груди, билось в горле и не давало дышать. И опять, как когда-то, вдруг ослабели ее ноги, и кругом шла голова, и путались мысли. И уже желание судорогой пробежало по их телам, и тогда, словно моля о пощаде, женщина тихо застонала.

В комнату сквозь незашторенное окно падал свет от уличного фонаря. В этом свете Люда рассматривала спящего Виктора. Поредевшая шевелюра, морщины на лбу и у глаз, эти забавные усы — она узнавала и не узнавала его.

Ах, если бы можно было вернуть время назад…

Витя понравился ей сразу, как только она первый раз увидела его в студенческом театре. Но он почти не обращал на нее внимания — вернее, относился точно так же, как и ко всем. А к тому времени, когда порохом вспыхнула его любовь, у Люды уже все было решено. Той сумасшедшей осенью она уже знала, кто станет ее мужем. Алексей еще со школы добивался ее — и добился. А Витя… Нет, не могла она тогда поступить иначе — поменять надежного и положительного Лешку на легкомысленного разгильдяя Витеньку…

Но ведь можно еще все исправить! Можно! Конечно, время меняет людей. И Витя, и она сама уже не те, прежние, юные и беспечные. Но она и сейчас любит его. И он тоже ее любит. Она знала это. Нет, они непременно еще будут счастливы вместе!

И с этой мыслью, прижавшись к теплому Витиному плечу, она заснула.

Наступило утро, спокойное и безмятежное. Когда Виктор проснулся, Люда уже хлопотала на кухне. Одевшись и умывшись, Виктор тихонько подкрался к ней сзади и обнял. Люда вздрогнула от неожиданности и рассмеялась своему испугу.

— Доброе утро, родная, — промурлыкал Витя, целуя ее.

— Доброе утро, соня. Ты на работу опоздать не боишься? — спросила, все еще смеясь, Люда.

— Я сегодня ничего не боюсь. Счастливому не ведом страх! — с пафосом произнес Виктор.

— А голод счастливому ведом? — съехидничала Люда.

— И жажда тоже, — парировал Витя, — особенно, что касается кофе.

— Тогда садись завтракать, — пригласила она.

— Только вместе с тобой.

Виктор с аппетитом ел, а Люда с улыбкой наблюдала за ним. За столом они почти не разговаривали. Но это не было то тягостное утреннее молчание после случайной близости, которое возникает от неловкости или раскаяния. Это было похоже на молчание людей, проживших много лет вместе, которым уже не нужны слова, чтобы понимать и чувствовать друг друга.

После завтрака Виктор взглянул на часы — время поджимало. Люда заметила это.

— Беги, беги, а то и правда опоздаешь, — сказала она, убирая со стола.

— Да, надо поторапливаться, — озабоченно пробормотал Виктор, направляясь в прихожую.

Через минуту он вернулся на кухню — уже в куртке и с шапкой в руке. Виктор стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку, и смотрел, как Люда моет посуду.

— Ты чего, Вить? — спросила она. — Опоздаешь же, в самом деле…

— Люд, мне так не хочется уходить…

— А ты оставайся, — сказала она, продолжая возиться с посудой.

— Как это? — не понял он.

— Очень просто. — Люда повернулась и пристально посмотрела ему в глаза. — Насовсем.

Виктор растерялся. Он опустил глаза и стал мять в руках шапку. Прошла минута — они оба молчали. Наконец Виктор поднял голову.

— Я рядовой инженер, Люда, без особых перспектив, с маленькой и нерегулярной зарплатой. У меня алименты, и язва, и волос почти не осталось. Зачем я нужен тебе, милая?

Люда подошла к нему, обняла мокрыми руками и прижалась к его груди.

— Ты дурачок, Витенька. — Она говорила ему куда-то в плечо, не поднимая головы. — Я люблю тебя, понимаешь? И, наверно, всю жизнь любила только тебя. Ничего уже не исправишь. Но ведь еще не поздно все начать сначала. Как ты считаешь? Решай, Витенька… Но в любом случае, пожалуйста, не пропадай еще на двадцать лет. Я просто не смогу без тебя.

Люда подняла лицо — в ее глазах стояли слезы. У Виктора перехватило горло. Он не мог произнести ни слова, да и не знал, что сказать. Он прижал ее к себе и стал гладить по голове, целуя соленые от слез глаза, щеки, губы, приговаривая охрипшим от волнения голосом:

— Ну что ты, Людочка, ну что ты, родная, ну успокойся, пожалуйста, ну не надо…

Она улыбнулась ему сквозь слезы:

— Ты утешаешь меня, как маленькую…

— Не как маленькую, а как глупенькую… Ну все, я убегаю… — Он надел шапку, застегнул куртку и направился к двери. — Приду с работы часов в семь, и имей в виду, что ключа у меня нет, — будь, пожалуйста, дома.

В дверях он оглянулся и улыбнулся ей молодо, радостно.

— Я люблю тебя, Людка!

Виктор вышел из подъезда и поднял голову. В окне на втором этаже он сразу увидел Люду. Она стояла, прижав руки к груди, и улыбалась ему. Виктор помахал рукой и направился к машине. Сел за руль, закурил, пытаясь успокоиться.

«Это чудо, — думал он. — То, что случилось вчера, — это просто чудо. Совершенно невозможно представить, что наша встреча просто случайность. И эта погода, и лужа, и то что я газанул, и то, что Люда оказалась рядом… Все совпало, как по волшебству. А может, в самом деле, это дело рук какого-нибудь доброго волшебника?..»

Виктор улыбнулся своим мыслям. Он вдруг очень ясно представил себе этого волшебника. Пожилой бородатый мужчина, с добрым и усталым лицом, взмахнул рукой — и с неба повалил мокрый снег. Еще взмах — и Люда подошла к луже. Еще — и поток грязи летит из-под колес его «Жигуля»…

— Вот так сходят с ума от счастья, — улыбаясь, пробормотал он себе под нос и тронул машину.

А Люда стояла у окна и думала, что когда-нибудь обязательно расскажет Вите обо всем. О том, как осторожно, через старых знакомых и друзей, узнавала о его судьбе. Как отслеживала маршрут его движения на работу и с работы. Как караулила его позавчера на повороте у той огромной лужи и как отчаянно, с перехваченным дыханием шагнула под летящий на нее поток ледяной грязи. Как подсказала потом милиционеру вариант разрешения конфликта. Как тщательно готовилась вчера к его приходу, а потом нервничала в ожидании звонка в дверь…

А впрочем, нужно ли ему все это знать?.. Вряд ли… Нет, ну конечно же, нет! Пусть лучше ее Витенька думает, что их свел случай, или судьба, или… добрый волшебник!

Виктор давно уже уехал, а Люда все стояла у окна и чему-то улыбалась.

Только одно обстоятельство чуть-чуть омрачало ее счастье: все-таки немного жаль было испорченного пальто.

Титан и стоик

Ольга Шевчук была деловым человеком. Самой настоящей бизнес-леди — волевой, расчетливой, целеустремленной.

Она приехала в Москву из небольшого уральского городка. И поступила не просто в институт — на филфак МГУ! Училась прилежно, на парней не вешалась. А на последнем курсе открыла собственное дело — рекламное агентство.

Ныне ее фирма крепко стояла на ногах и имела отменную репутацию среди коллег и клиентов.

А еще Оля Шевчук была совершенно очаровательной девушкой. Ее стройная фигура, роскошная грива светло-русых волос и огромные, прямо такие изумрудные глаза не оставляли равнодушным ни одного клиента агентства мужского пола. Многие пытались приударить за Оленькой — приглашали в дорогие рестораны, модные клубы. Были среди них люди богатые, были и известные, однако большинству Оля вежливо, но твердо отказывала. А те немногие, кому посчастливилось получить согласие на рандеву, оставались им крайне разочарованы. Еще бы, ведь вместо желанного романтического свидания они получали вполне заурядную деловую встречу. Весь вечер красавица Ольга обсуждала концепцию рекламной кампании, предлагала новые идеи и даже прикидывала на салфетках смету. Любые попытки перейти к более близким, а тем более интимным отношениям пресекались решительно и бесповоротно. Повторного приглашения, как правило, не поступало.

При всем при том Ольга вовсе не была синим чулком! Время от времени она позволяла себе позабыть о делах и оттягивалась по полной программе с развеселой компанией в каком-нибудь клубе. Только делать это она предпочитала в женском обществе. И хотя мужчины случались в ее жизни, никому из них Оля не позволяла оставлять у себя зубную щетку.

Причина была проста. Согласно Олиным планам, время до тридцати она посвящает делу, карьере. Никакой любви и, упаси Бог, мужей. Увы, среди Олиных подруг было немало примеров того, как умные, красивые, независимые девушки в одночасье бросали все и становились просто женами не всегда достойных их мужчин.

Впрочем, были среди ее знакомых двое безнадежно влюбленных в нее молодых людей, с которыми она поддерживала теплые, хотя и сугубо дружеские отношения. Юра Куртасов и Саша Логвин были давними поклонниками Ольги Шевчук. Когда Оля только начинала свой бизнес, они, тогда брокеры на товарной бирже, стали первыми клиентами ее агентства. С тех пор каждый из них обзавелся своей фирмой. Оба занимались торговлей металлом. Выходит, Юра и Саша оказались не только соперниками в любви, но и конкурентами в бизнесе, что, впрочем, не мешало им оставаться добрыми друзьями — каких только чудес не бывает на свете!

Время шло, и Ольге минуло двадцать восемь. Прелестную головку, забитую макетами, слоганами и сметами, стали вдруг посещать банальные мысли о простом женском счастье, уютном семейном гнездышке и даже (кошмар!) о прелестном карапузе, тянущем крохотные ручонки к своей мамуле! И вот однажды Ольга обнаружила, что эти мысли завладели ею настолько, что она потеряла способность не только эффективно работать, но и руководить своими подчиненными!

Необходимо было что-то срочно предпринять.

Ольга Шевчук не привыкла откладывать проблему в долгий ящик. В данном случае решения было два: Саша Логвин и Юра Куртасов — выбирай любого! Дело оставалось за малым — кого именно?

И вот тут у Оленьки вышла заминка. Она никак не могла решить, какой из кандидатов в мужья предпочтительнее.

Как-то вечером Ольга даже составила сравнительную таблицу достоинств и недостатков соискателей ее руки и сердца.

Пункт первый — характер. И тот и другой были вполне достойными людьми, а главное — не отличались ни жлобством, ни занудством (чего Ольга в мужчинах терпеть не могла). Пункт второй — отношение к ней, любимой. Ясно, что влюблены в нее оба на всю катушку (это заметил бы и слепой). И если бы силу чувств можно было измерить градусником, то у обоих он показал бы 40 по Цельсию. А больше и не надо. Больше — это бред, горячка! Следующий пункт — деловые качества, возможность потенциальных женихов сделать карьеру. Но и этот показатель у обоих был примерно одинаков!

Оставалась внешность. За Юрика были густые кудри, выразительные глаза и чувственный рот, высокий рост, остроумие и легкость в общении. Саня выглядел не так ярко — среднего роста брюнет со скуластым лицом и острым, внимательным взглядом карих глаз. Зато в нем была некая аристократичность. Временами он даже напоминал Ольге английского лорда — изрядно, впрочем, обрусевшего…

Вопреки ожиданиям самый тщательный анализ этой таблицы ясности не прибавил. Одних внешних отличий было явно мало для принятия столь ответственного решения. Можно было, конечно, сравнить претендентов в фокус-группах (подразумевая под ними подруг) или применить многофакторный анализ — но не слишком ли это занудно?

Ситуация становилась тупиковой.

Помощь пришла, как водится, нежданно-негаданно.

Ольга сидела в своем офисе и рассеянно смотрела в окно. Со стороны могло показаться, что директор ломает голову над очередным заказом, но она всего лишь вяло и тоскливо размышляла, что лучше — бросить монетку самой или предложить ребятам испытать свою судьбу в виде сломанной спички.

От этих невеселых мыслей Ольгу отвлек звонок телефона.

— Слушаю, Шевчук, — вздохнула она в трубку.

— Я тоже Шевчук, и тоже слушаю, — ответил ей густой баритон.

— Папка! Ты где? Ты в Москве? — радостно закричала Ольга.

— Здравствуй, Леля. Я в Домодедово. У меня пять часов свободного времени. И я очень хочу тебя видеть.

— Ну конечно же, папочка! Я все бросаю и бегу домой, а ты бери машину и… Записывай, как ехать, — заторопилась Ольга.

— Я помню, — перебил отец, — и я уже еду. Так что поторопись, если не хочешь, чтобы я ждал тебя под дверью.

— Все! Лечу! Пока! — прокричала Ольга, бросая трубку.

Она торопливо оделась и стремглав покинула офис, крикнув на ходу, что ее сегодня не будет.

…Борис Иванович Шевчук руководил средним по уральским меркам машиностроительным заводом. В Москве оказался пролетом из Екатеринбурга в Дюссельдорф. Он с радостью послал бы вместо себя в Германию кого-нибудь из замов, поскольку терпеть не мог самолетов, но поездка сулила встречу с дочкой, и он отправился сам.

Они были очень близки — отец и дочь. Не только потому, что характером Ольга удалась в отца: для Шевчука-старшего не было в жизни ничего важнее единственного чада.

Если Ольга говорила: «Папа, мне нужна твоя помощь», он с одинаковой готовностью откладывал любое дело — будь то чтение газеты или совещание на заводе. Поэтому Ольга охотно обращалась к нему не только с задачками по математике, но и с любыми своими проблемами. Даже сердечные дела предпочитала обсуждать с отцом, а не с матерью. Мама реагировала очень эмоционально и часто не по делу, а у отца всегда можно было получить толковый совет.

Вот и сейчас, встретившись с отцом в своей квартире, Ольга сразу выложила ему все, что терзало ее последнее время.

— Так-так-так… Значит, «слева — кудри токаря, справа — кузнеца»? — с улыбкой спросил отец.

— Да, папа. А ты — моя кудрявая рябина! — парировала дочь.

Борис Иванович демонстративно погладил себя по обширной лысине и, подняв палец, важно произнес:

— Вот именно!

Минуту-другую он задумчиво ходил по комнате, потом сел рядом с дочерью и сказал:

— Во-первых, я очень рад, что ты, Леля, наконец решила заняться своей личной жизнью. Честно говоря, нас с мамой давно уже беспокоит, не обкрадываешь ли ты себя? Бизнес бизнесом, а… — отец подыскивал нужные слова, — хорошая, крепкая семья еще никому не вредила, верно? Я как раз сегодня хотел с тобой об этом поговорить. Теперь тема закрыта — и слава Богу! А во-вторых… — продолжал отец, доставая из кармана очки, — покажи-ка мне свою табличку.

Ольга достала из сумочки сложенный листок и подала отцу. Тот погрузился в его изучение. Затем, отложив бумагу, снял очки и вздохнул.

— Для начала скажи мне, Леля, не испытываешь ли ты к кому-нибудь из них особых… э-э-э… сердечных чувств? — спросил Борис Иванович.

— Нет, папочка, не испытываю, — улыбнулась Ольга. — Но пусть тебя это не беспокоит. Мне очень симпатичны и Юрик, и Саня, они славные ребята. Просто нравятся — и не более. Но когда я выйду замуж, уж поверь мне, я буду любить своего мужа не меньше любой другой женщины. Я буду хорошей женой. Ты же меня знаешь!

Шевчук-старший согласно кивнул. Это был их, шевчуковский, подход к делу: уж если берешься за что-то — будь добр делать это хорошо.

— Ну что же, давай рассуждать вместе, — предложил отец. — О внешности говорить не будем — я никак не тяну на эксперта в области мужской красоты. Да и качество это в мужчинах далеко не главное…

Теперь согласно кивнула Ольга.

— Значит, нам надо определить главное. То, что лично для тебя важнее всего в мужчине, — продолжал Борис Иванович. — Не торопись, Леля, подумай, это очень важно.

— Но, папа, я об этом и так много думала. Мужчина должен быть волевым, целеустремленным, сильным и надежным. Я никогда не стану женой разгильдяя или неудачника! А еще он должен быть…

— Умным, красивым и в меру упитанным, — остановил ее отец. — Мы же говорим о самом главном. Вот и давай на этом остановимся. Того, что ты перечислила, вполне достаточно. — Борис Иванович снова зашагал по комнате. — Думаю, адекватным критерием для оценки этих параметров может быть успешность их профессиональной карьеры. — Ольга про себя улыбнулась: кто бы со стороны послушал, ни за что бы не подумал, что речь идет о выборе жениха! — Задача упрощается, поскольку оба претендента — владельцы собственных фирм и заняты в одной сфере. Надо просто сравнить экономические и финансовые показатели их компаний.

— Задача усложняется, папочка! Потому что показатели у них — одинаковые!

— То есть?

— Эти фирмы похожи, как братья-близнецы! Офисы — в одном здании, штат — одинаковый, складские площадки — тоже, разница в обороте — три-четыре процента, — пояснила Ольга.

— Вот как? Н-да, задачка! Ничего, Леля, что-нибудь придумаем… А пока давай попьем кофейку, а? — предложил Борис Иванович.

— Ой, папка, какая же я бестолковая! Нагрузила тебя своими проблемами, а ты ведь с дороги… — вскочила Оля и убежала на кухню.

Ольга быстро и сноровисто накрывала на стол, а Шевчук-старший стоял у окна и размышлял:

— В природе, дочка, не бывает абсолютно одинаковых величин. Сейчас вот кофе попьем — и что-нибудь придумаем!

Потом они пили кофе с любимым Олиным вафельным тортом, а Борис Иванович время от времени задавал вопросы.

— Ты говорила, что они торгуют металлом. Расскажи-ка об этом подробнее, — попросил он.

— Ну, они оба — дилеры нескольких заводов, — рассказывала Ольга. — Продают арматуру, уголок, швеллеры и прочие железки, а еще — провода, кабели разные… Это — главное. Кроме того, оба занимаются ломом цветных металлов — сейчас это, как ты знаешь, весьма выгодно…

— Стоп! — воскликнул отец. — Ну, конечно! Лом цветных металлов!..

— Папка, придумал? — затормошила отца Оля. — Давай рассказывай!

— Спокойствие, только спокойствие! — важно произнес Шевчук-старший. — Приступаю к изложению лучшего в мире способа определения деловых качеств потенциальных женихов!..

— Ну давай же, излагай, не томи душу, — засмеялась Ольга.

— Наш завод, Леля, до перестройки работал на оборонку, а значит, снабжали нас всем необходимым, и даже сверх того. Поэтому, когда грянул кризис и завод встал, у меня на складах скопилось довольно много разного сырья. Но я не торопился, как многие мои коллеги, продать все за бесценок, чтобы хоть как-то свести концы с концами. Это был мой резерв, моя кубышка на черный день. Теперь, похоже, самое трудное позади. Мы, как говорится, вписались в рынок, и я могу со спокойной душой сбыть свои сокровища по сходной цене… План наш будет таков: я сейчас же позвоню своему коммерческому директору и скажу, что завтра к нему приедут два молодца, чтобы скупить наши запасы. Его задача — определить, кто из них предпочтительнее как деловой человек и постоянный партнер, и одарить достойнейшего контрактом на поставку лома цветных металлов. Вопросы есть?

— Есть! — упрямо вскинула голову Ольга. — Откуда ты знаешь, что они оба немедленно помчатся к тебе на завод?

— Поверь мне, солнышко, когда я скажу, что именно ждет их на моих складах, они выскочат отсюда, как пробки из бутылки. В противном случае они и не коммерсанты вовсе, — ответил отец.

— Допустим… А почему ты уверен, что твой коммерческий директор сумеет правильно оценить их деловые качества? — с сомнением спросила Ольга.

— Если бы у тебя, Леля, был драгоценный камень, и ты не знала точно, бриллиант это или стекляшка, — куда бы ты пошла? — ответил вопросом Шевчук-старший.

— Ясно куда — к ювелиру или оценщику…

— Так вот, мой бесценный Михаил Моисеевич Боркер — лучший в мире оценщик деловых качеств. У него на них абсолютный нюх. А уж если он испытает твоих парней в деле, то на его выбор можно положиться со стопроцентной уверенностью. Так что не теряй времени даром — зови своих женихов. Скажи, что проездом нагрянул отец и ты хочешь нас познакомить, — скомандовал Борис Иванович.

— Папа, но эта сделка с ломом, может… не самый выгодный вариант для тебя?

— Ерунда, Леля. Мне куда важнее освободить склады — они скоро понадобятся. Да и потом — прибыль-то от сделки получит не кто-нибудь, а мой будущий зять! Так что бери телефон и звони, а я пока проинструктирую Михаила Моисеевича, — сказал Борис Иванович и достал мобильник.

Юра и Саша, побросав дела, рванули на Ольгин зов. Каждый думал, что приглашение познакомиться с отцом — неспроста!

Они приехали почти одновременно, оба с огромными букетами, радостные и возбужденные, но, увидев друг друга, несколько сникли.

Представились. Уселись за стол, который на скорую руку соорудила Оля. Шевчук-старший после непродолжительной светской беседы поинтересовался, чем занимаются молодые люди. Услышав», что их бизнес — торговля металлом, Борис Иванович не стал тянуть резину и сразу бросил наживку:

— Ну надо же, какая удача! Ребята, вас мне сам Бог послал! Ведь у меня на заводе проблема с цветными металлами, — радостно воскликнул он.

— Проблема с отсутствием? — вяло поинтересовался Юра.

— Проблема с наличием! — ответил Борис Иванович. — Мне через месяц-полтора позарез нужны складские площади, а они еще с советских времен забиты разным металлическим хламом. Взять и выбросить все жалко, все-таки денег стоит, а продать — не знаю кому. Может, вы возьмете? А нет — так посоветуете кого?

— Что за металл и в каком количестве? — спросил Саша, доставая блокнот и ручку.

Борис Иванович пристально взглянул на обоих и решительно дернул блесну:

— Алюминий, медь, никель, цинк, свинец, титан, вольфрам, молибден, латунь, дюраль, нихром, бронза, кое-какие редкоземельные металлы — всего тонн четыреста-пятьсот…

Ольга взглянула на парней и едва не засмеялась — так забавно они выглядели. Юра собирался было закусить ломтиком ветчины, да так и замер — с открытым ртом и вилкой в руке, оцепенело глядя на Бориса Ивановича. Саша тоже не мигая смотрел на отца, руки его судорожно шарили по столу в поисках ручки — он выронил ее на слове «титан».

Борис Иванович спросил, по-прежнему внимательно глядя на Юру и Сашу:

— Ну так что, ребята, поможете мне?

Первым пришел в себя Саша. Он откашлялся и осторожно начал:

— Борис Иванович, четыреста тонн лома — немалая партия и стоит немалых денег. Я хотел бы получить полную информацию — степень чистоты, объем каждой фракции, вид отходов и так далее. Но предложение ваше, безусловно, интересно, и я готов взяться за это дело.

— Да что там, Борис Иванович, я беру ваш лом! — перебил его очнувшийся Юра. — И цену дам хорошую, и вывезу весь — не успеете глазом моргнуть!

— Вот и хорошо, вот и ладно, — хлопнул в ладоши Шевчук-старший. — Давайте сделаем так. Я улетаю на четыре дня в Германию. Но, чтобы не терять времени, дам вам адрес завода и сегодня же сообщу туда о нашей договоренности. — Он протянул парням по визитке. — Поезжайте на завод сами. Там все обсудите с моим коммерческим директором Боркером Михаилом Моисеевичем. Документы все оформите с ним же. Ну а что касается конкуренции, тут уж разбирайтесь сами — кто из вас…

— О Боже, который час? — перебивая Шевчука, воскликнул Юра. — Извините, Борис Иванович, я совсем забыл — мне же через час тетку встречать в Домодедове. Простите, пожалуйста, но я должен немедленно бежать, — продолжал он, вставая из-за стола и двигаясь к выходу. — Извини, Оля, извини, Саня, просто вылетело из головы… — Он уже одевался. — Борис Иванович, так вы не забудьте на завод позвонить. Вот вам моя визитка, а фамилия моя — Куртасов. Слышите? Кур-та-сов! — крикнул он уже с лестничной площадки и хлопнул дверью.

Едва за Юрой закрылась дверь, из-за стола встал Саша.

— Борис Иванович, Оля, мне тоже пора. Вам, надо поговорить — мое присутствие не совсем уместно.

— Ну что вы, Саша, — возразил с улыбкой Шевчук-старший, — напротив, мне очень приятно ваше общество…

— Нет-нет, Борис Иванович, я должен идти, — изрядно покраснев, упрямо твердил Саша. — Я, видимо, не совсем здоров — голова что-то… Позвольте мне уйти. Вот вам моя визитка. Извините, пожалуйста. Всего вам доброго! До свидания, Оля.

Хлоп! — закрылась дверь и за Сашей.

Ольга захохотала в голос.

— Вуаля! — улыбнулся отец. — Ну, что я говорил?

— Папка, ты гений! — Ольга кинулась отцу на шею.

Борис Иванович глубоко вздохнул, а потом тихо и грустно пробормотал под нос: «Славные ребятки…»

* * *

Часом позже отец уехал. Ольга кругами ходила по квартире, не находя себе места. В устроенном отцом спектакле она играла пассивную роль зрителя. И сейчас, когда первый акт закончился, ее деятельная натура не давала ей покоя. Она не желала оставаться зрителем. Она сама привыкла быть режиссером!

Ольга снова и снова представляла себе стоящие перед Юрой и Сашей задачи, и с каждым разом они казались ей все проще и проще.

«В самом деле — ну что за проблема? Первым прибыть на место и уболтать какого-то провинциального коммерсанта, — думала она. — Какие такие особые качества нужны для этого! Нет, сама идея превосходна, но сложность задачи явно маловата. Нужны какие-то дополнительные препятствия… Что, интересно, могло бы им помешать?..»

Вдруг ее осенило. Ольга схватила трубку и набрала номер справочной аэропорта.

— Подскажите, пожалуйста, когда ближайший рейс на Екатеринбург? — Оля выслушала ответ и положила трубку.

До отлета оставалось полтора часа. Значит, Юрик с Саней либо уже в Домодедове, либо подъезжают к нему. Для задуманного ею это было как нельзя более кстати.

Первым Оля набрала номер мобильника Юры.

Телефон зазвонил, когда до аэропорта оставалось километра два-три, не больше.

— Слушаю, — ответил Юра.

— Юрик, это Оля, ты где сейчас?

— В Домодедове. А что случилось, зайка? — ответил он.

— Это не телефонный разговор. Скажи, ты можешь ко мне приехать?

— Когда?

— Немедленно! — отрезала Ольга.

— Зайка, это невозможно. Я ведь сижу в самолете. Ты же знаешь, после посадки никого не выпускают… вот, нас уже куда-то потащили…

Частник, который вез Юру в аэропорт, хохотнул: «Во брешет!»

— Ты же тетку встречал? — ехидно спросила Ольга.

— Ну да, я ее встретил. И отправил на своей машине в Москву. Ну а сам, раз такая оказия, решил махнуть на ваш завод сегодня же, пока Санька не скупил там все… А что все-таки случилось? Это как-то связано с сегодняшним разговором? — встревожился Юра.

— Не волнуйся, твои железки ждут тебя не дождутся! Ничего серьезного, просто я… Ладно, Юрик, счастливого пути! — И в трубке раздались гудки отбоя.

Юра пожал плечами и отключил аппарат.

…Сашу в самолете Юра не обнаружил. Он одновременно и удивился, и обрадовался. У него появилась фора, а это облегчало задачу. Саша не появился на заводе и на следующий день. Тогда Юра совсем успокоился и приступил к планомерной осаде Боркера. Тот оказался крепким орешком, но Юра вцепился в него мертвой хваткой и не сдавался. После двух дней почти непрерывных торгов и споров пресловутый консенсус был все же найден и документы подписаны.

Потом началась нервотрепка с товаром, его замером, взвешиванием, сортировкой, погрузкой… В этой круговерти Юра едва сумел выкроить время для нескольких звонков в Москву. Оля живо интересовалась ходом переговоров, подбадривала Юру, а когда он заключил наконец контракт — горячо и искренне поздравила его.

Юра ликовал: он победил, а женщины любят победителей! Теперь, после этой сделки, его шансы завоевать Ольгу возрастут стократно!

Позвонил он и Саше. Тот тоже поздравил Юру, и тоже казался вполне искренним. Юра в порыве великодушия даже попенял Саше, что тот не приехал на завод. «Здешнего добра, — говорил Юра, — хватило бы на двоих, куда же ты пропал?» В ответ Саша замялся и пробурчал что-то невнятное. А в целом, к удивлению Юры, он вовсе не казался огорченным.

За хлопотами с сортировкой и погрузкой незаметно пролетели две недели. Наконец последние килограммы металла нашли свое место в вагонах, и Юра со спокойной душой вылетел в Москву.

Из аэропорта Юра сразу поехал домой. Фирма подождет. Эта поездка его здорово измотала, очень хотелось отдохнуть, выспаться, прийти в себя.

Он зашел в подъезд. Из почтового ящика во все стороны торчали свернутые газеты. Юра выгреб почту. Из кипы газет выпало письмо, он поднял его и сразу узнал крупный ровный почерк Ольги. Тут же, у лифта, он вскрыл конверт. В нем оказалась розовая открытка с целующимися голубками. На глянцевом картоне было напечатано, что он, Юра, приглашается на торжественный ужин по случаю бракосочетания. А под текстом — два имени: Ольга и Александр.

…Да, Ольга Шевчук была деловым человеком и весьма высоко ценила в людях предприимчивость, целеустремленность и волю к победе.

Но прежде всего она была женщиной.

А какая, скажите, женщина смирится с тем, что ей предпочли груду металлолома?!

Помнишь ли ты…

Юля закончила письмо и стала собираться. Она механически складывала свои и Дашкины вещи в сумки, а мысленно продолжала разговор с Алексеем.

«Ты должен меня понять, Алеша. То, что я делаю, — это подло, это шантаж, но у меня просто нет другого выхода. Ты же ничего не хочешь менять в нашей убогой жизни. Даже слушать об этом не желаешь, а у меня больше нет сил выносить все это. Эту ужасную общагу с ее грязью, сквозняками и тараканами. Эту унизительную нищету и вечное ожидание получки: дадут — не дадут? Этот замкнутый мирок военного городка — царство сплетен за колючей проволокой! Пять лет я терплю все это. Но теперь мое терпение лопнуло! Лешенька, милый, дорогой, я вовсе не хочу тебя потерять, но как же мне уговорить тебя бросить эту никому не нужную армию? Ну почему мы не можем жить по-человечески? Ведь сколько раз папа предлагал: увольняйся, я помогу устроиться. Я бы тоже нашла себе интересную работу. Или родила бы сына, о котором ты, я знаю, мечтаешь… Ну как, как мне тебя убедить?..»

…Вот и все — вещи уложены, Дашка готова. Юля в последний раз оглядела комнату: сероватый, затянутый паутиной трещин потолок, стены, покрытые шелушащейся темно-зеленой краской. Старая казенная мебель — шкаф, две сдвинутые скрипучие койки и ободранный стол. На нем — письмо Алеше. Юля еще раз перечитала его и удовлетворенно кивнула. Все верно, только так: или — или! Это ее последний шанс вытащить мужа из армии. Юля вздохнула и повернулась к дочери:

— Ну что, Дашутка, пойдем?

— Пойдем, — улыбнулась дочка.

Они вышли из общежития и пошли к КПП. Юля в обеих руках несла сумки, Даша держалась за одну из них, прижимая к груди плюшевого зайца — папин подарок на день рождения. Дорога предстояла дальняя: автобусом до станции, потом электричкой до Москвы — всего часов пять.

Когда они сели в автобус, Дашутка вдруг негромко и очень серьезно спросила:

— А папа? Он к нам потом приедет?

— Приедет, доченька, — ответила Юля, упрямо тряхнув головой. — Обязательно приедет!

В этот же день комбат пригласил всех офицеров и прапорщиков в штаб. Когда все собрались, в класс зашел командир полка. Он был сосредоточен и хмур.

— Товарищи офицеры! Вам известно, что незаконными вооруженными формированиями захвачен ряд населенных пунктов в Дагестане. Руководством страны принято решение об укреплении нашей военной группировки на Северном Кавказе. — Командир полка окинул тяжелым взглядом офицеров и продолжил: — Сегодня я получил приказ: для ликвидации террористов направить батальон из состава нашего полка. Ваш батальон — лучший в части, поэтому решено отправить вас. Командование выражает уверенность, что вы с честью исполните свой долг и не уроните высокого звания воина воздушно-десантных войск.

Командир вышел, и в классе повисла напряженная тишина. Многие из сидящих здесь уже воевали в Чечне и хорошо представляли, что их ждет в горах Дагестана. Встал комбат.

— Ну, что приуныли, хлопцы! — начал он. — Вы же у меня орлы обстрелянные, пороху понюхавшие. Так что носы не вешать, а слушать порядок отправки…

Комбат принялся ставить задачи: кому что сделать, когда и куда прибыть. Офицеры слушали и записывали.

Слушал и записывал и командир первой роты капитан Алексей Кудинов. А про себя думал: «Ох, не вовремя эта заваруха! Вот-вот должен прийти вызов из академии, а тут… Похоже, академия моя накрылась медным тазом. Да еще Юлька последнее время бесится. Как ей сказать об этой… командировке?»

Тем временем комбат закончил. Все встали и потянулись к выходу, обсуждая невеселую новость.

— Кудинов, останься, — приказал комбат.

— А вас, Штирлиц, я попрошу… — хохотнул, проходя мимо, Валерка Мухин, взводный из кудиновской роты.

Комбат закрыл дверь и повернулся к Алексею.

— На тебя, Лешка, пришли документы из академии. Так что по идее тебе надо собираться в Москву, а не в Дагестан. — Он пристально смотрел Алексею в глаза. — Но мы-то с тобой знаем: — ТАМ будет жарко. А менять перед боем командира роты… Приказать я тебе ничего не могу, так что решай сам.

— Да ты что, Ильич? Что я — не понимаю? А академия… Ну опоздаю к началу занятий недельки на две, причина-то уважительная…

Комбат коротко кивнул и пожал Алексею руку.

— Только знаешь, Ильич… Ты про вызов из академии не говори пока никому. А то дойдет до Юльки… Что-то нервная она стала, — попросил Кудинов.

— Лады, — ответил комбат. — Ну давай, Лешка, беги собираться. А то дел еще…

Кудинов до позднего вечера готовил роту к отправке. Только в одиннадцатом часу он добрался до общежития. Дверь в его комнату почему-то была заперта. Он тихонько открыл ее и на цыпочках вошел внутрь. Когда глаза привыкли к темноте, Алексей понял, что в комнате никого нет, и зажег свет. Письмо на столе он увидел сразу.

«Алексей! Мы с Дашей уезжаем в Москву, к маме. Я тебе не раз говорила, что жить той жизнью, которой живем мы, унизительно. В ответ ты молчал или отшучивался. Теперь шутки кончились. Либо ты увольняешься и приезжаешь в Москву, либо остаешься служить и теряешь нас с Дашей. Выбирай — или армия, или семья!

Очень любящие тебя Даша и Юля.

P.S. В сентябре ты в любом случае будешь в Москве — дай нам знать о своем решении».

Кудинов скомкал лист и швырнул его в угол комнаты. Вот черт! Только этого не хватало! Не вовремя, ох, как все не вовремя!..

Он сел на койку и обхватил руками голову. Потом резко встал.

Нет, раскисать нельзя! Значит так — никакого письма не было! Любящая жена собрала мужа в поход и поцеловала на прощанье. И все! А пока он будет считать, что Юлька с Дашкой сидят дома и терпеливо его ждут. ТАМ ему нужны крепкие нервы, а значит, никаких семейных драм в тылу!

Алексей собрал кое-какие вещи, взял тревожный чемоданчик, выключил свет и вышел из комнаты. У него еще были дела в роте.

Какое счастье вновь оказаться в любимом городе!

Видеть вокруг громады новых зданий, а не старые казармы. Заходить в шикарные магазины, а не в скудный военторг. Смотреть лучшие спектакли и концерты, а не однообразную самодеятельность. А как радостно встретиться со старыми друзьями!

Мама с готовностью взяла на себя заботы о внучке, и Юля была совершенно свободна. Она подолгу гуляла по Москве, побывала во всех любимых театрах и даже — вместе с Дашей — в цирке и зоопарке! И, конечно же, ходила по гостям.

Друзьям она говорила, что просто приехала навестить родителей. Только Машке, лучшей подруге, рассказала о своей затее. Та горячо поддержала, полностью одобрив ее план.

Так прошли четыре беззаботных недели. А потом Юля захандрила. Она стала скучать по Алеше — с каждым днем все сильнее. Все чаще она думала, что идея с отъездом не была такой уж удачной. Что ставить ультиматумы глупо и недостойно. Что Алеша в конце концов может выбрать службу — и вовсе не потому, что не любит ее (в этом-то она не сомневалась), а просто из-за того, что она загнала его в угол.

Но ведь не ради себя одной она затеяла этот побег! Дашутке скоро пять — а что она видела в этом несчастном Богучарове? А сам Алеша? Она знала, как муж переживает, что он, здоровый и сильный мужик, не в состоянии обеспечить свою небольшую семью даже самым необходимым. Как унижала его неизбежная помощь от тестя с тещей, хотя никто никогда ни словом не упрекнул его в этом. Да и она сама, наконец! Молодая, красивая женщина, она вовсе не собирается просидеть всю жизнь за колючей проволокой!..

А от Алексея не было ни слуху ни духу. Юля предполагала, конечно, что он не бросится сразу за ней, что для принятия такого решения потребуется время — неделя, две, месяц, наконец! Но прошло уже два месяца, а от него по-прежнему не было никаких вестей…

Началась операция в Чечне. К тоске по мужу добавилась тревога. Юля знала, что летом Алеша блестяще сдал экзамены в академию и с сентября должен приступить к занятиям. Но все равно на душе было неспокойно и после каждого репортажа из Чечни щемило сердце — а вдруг?!

Конечно, можно было бы для спокойствия позвонить в Богучарово, узнать, где капитан Кудинов. Но о звонке сразу стало бы известно Алеше, и тогда вся затея с ультиматумом теряла смысл. Нет, надо набраться терпения и ждать!

И Юля ждала. Она больше не гуляла целыми днями по Москве и стала избегать встреч с друзьями. Ей казалось крайне важным быть дома, когда Алеша приедет или позвонит, словно именно от этого зависело его решение.

Она часами просиживала с фотоальбомом на коленях, не спеша, по страничке, перебирая их с Алешей совместную жизнь…

За этим занятием ее застал звонок от Машки.

— Привет, Юлька! У тебя что — оспа? — бодро спросила подруга.

— С чего ты взяла?

— А что ж ты от людей прячешься?

— Просто нет настроения…

— Понятно! О своем капрале тоскуешь? Дура ты, Юлька! Ты для чего с этой гауптвахты удрала? Чтобы в четырех стенах сидеть и над его фоткой слезы лить? — гневно спросила Маша.

— Да ты что? Какие слезы?

— Мокрые! Пойми, малахольная, мужики — они хоть и примитивны, как инфузории, — тоже хоть что-то, да чувствуют. Ты здесь нюни распускаешь, а он в Дубосекове своем спокоен, как танк: никуда, мол, она не денется. А если хочешь, чтобы он там выл от тоски, то забудь о нем — гуляй, веселись, роман с кем-нибудь закрути… Вот тогда он, голубчик, будет твой! Весь — от головы до хвоста!

— Прекрати, Машка! Что ты чушь какую-то несешь? Какой роман? Слушать противно!

— Ну, роман — не роман, а киснуть я тебе не дам! Вот что… Ты в телецентре была когда-нибудь? (Маша работала редактором на телевидении).

— Нет.

— Прелестно! Завтра утром я за тобой заскочу — поедешь со мной. — Тон подруги не допускал возражений.

— Что я там забыла?

— Во-первых, развеешься. Новичку наш дурдом весьма любопытен. А во-вторых, ты работать собираешься, когда твой фельдмаршал капитулирует? Вот и присмотрись, может, понравится.

…В телецентре, правда, оказалось много интересного. Подруга устроила Юле экскурсию по полной программе. Знакомые по телеэкрану лица, залитые светом студии и полутемные аппаратные сменяли друг друга, как в калейдоскопе. От обилия впечатлений Юля довольно быстро утомилась и попросила Машу о передышке.

— Отлично, — ответила та. — Тогда я немного поработаю, а ты кофейку попьешь.

Они зашли в монтажную, где у мерцающего экрана сидел одинокий мужчина. Он повернулся к вошедшим и заорал:

— Машка, ну где ты бродишь? Я тут бьюсь один, как рыба об лед…

— Спокойно, Шурик! — бодро ответила Маша, включила кофеварку для подруги, а сама села рядом с мужчиной к экрану. Пока перематывалась пленка, она пояснила Юле, что Шурик на днях вернулся из Чечни и готовит из отснятого там материала фильм.

Шурик и Маша стали просматривать пленку, вполголоса обсуждая увиденное. Юля с чашкой кофе пристроилась за ними, поглядывая на экран.

А там мелькали кадры войны: интервью какого-то усталого генерала, стреляющие пушки и танки, раненые солдаты, разрушенные дома, плачущие женщины… Вот приземляется вертолет. Из него выскакивает парень в камуфляже. Он что-что кричит и призывно машет рукой. Юля вздрогнула — она узнала этого парня. Это был Валера Мухин, сослуживец Алеши. К вертолету бегут люди. Они достают оттуда носилки. У Юли заныло в груди… Носилки несут к оператору…

— Нет, Шурик, больше раненых не надо, — негромко сказала Маша.

Тот согласно кивнул и потянулся к пульту.

Вдруг сзади раздался звон разбитой чашки и — следом — жуткий хрип Юли:

— Стойте!

На носилках лежал Алексей.

…Слезы застилали глаза и мешали Юле разглядеть мужа, поэтому она снова и снова просила повторить страшные кадры.

Алеша явно без сознания. Бледное — ни кровинки! — лицо. Шея и грудь обложены комьями окровавленной ваты. Левая штанина разорвана до бедра. На ноге повязка. И тоже — кровь. Страшно, Боже мой, как страшно!

Юля подняла заплаканное лицо к Шурику:

— Но ведь он жив? Скажите, он жив?

— Ну конечно же, — растерянно бормотал тот. — Это же госпиталь… Раз в госпиталь, значит, жив…

— Когда это было? Где этот госпиталь? Пожалуйста, вспомните, — умоляла Юля.

— Конечно-конечно… Госпиталь — в Моздоке… — Шурик рылся в своих записях. — Вот! 14 октября, Моздок — все точно.

— Господи, это же почти две недели назад! А как быстрее попасть в этот Моздок? Это в Чечне?

— Это в Северной Осетии, но госпиталь в Моздоке — полевой. Понимаете? Там делают только неотложные операции, а потом отправляют раненых в другие города.

— А Алеша? Куда отправили Алешу?

— Этого я не знаю, но могу попытаться узнать.

— Шура, дорогой мой, узнайте! Ради Бога, узнайте! — схватила его за руки Юля.

— Юлька, успокойся, — обняла ее за плечи Маша. — На вот, прими валерьяночки. А ты не стой, — цыкнула она на Шурика, — бери телефон и звони! Капитан Алексей Кудинов…

Через минуту Шурик набирал номер военного пресс-центра в Моздоке, где у него были знакомые.

Маша тем временем усадила Юлю в кресло.

— Ты же говорила, что он в академию поступил? Как же он тогда в Чечню-то попал?

— Да разве он оставит своих?! Он же помешан на долге, у него и в роду все военные! Да тут еще мое письмо… — охнула Юля и снова заплакала. — Какая же я дура, Машка! Дура и дрянь!..

Маша опять стала ее успокаивать, а Шурик в это время уже уговаривал какого-то майора Каратаева:

— Сергей, это крайне срочно! Я тебя очень прошу — немедленно… Да, капитан Кудинов Алексей…

Минута тянулась за минутой. Все молчали, с надеждой и тревогой ожидая ответа из далекого Моздока.

— Да-да! — Шурик схватил ручку и стал записывать. — Так… так… когда?.. Спасибо, Серега, с меня причитается! Будь здоров, дорогой.

— Что? — прошептала Юля.

— Капитан Кудинов — осколочные ранения в шею, левую голень и бедро. Прооперирован в полевом госпитале в Моздоке. Состояние стабильное, средней тяжести. Отправлен для дальнейшего лечения в Ростовский окружной военный госпиталь 17 октября.

В тот же день Юля вылетела к мужу, сказав дома, что едет в Богучарово.

В Ростовском аэропорту Юля взяла такси. Пожилой шофер долго молчал, искоса поглядывая на пассажирку. Было видно, что она не в себе, да и пункт назначения — военный госпиталь — говорил сам за себя.

— Что, дочка, беда у тебя? — мягко и участливо спросил наконец шофер.

Юля молча кивнула.

— Кто же у тебя там?

— Муж, — едва вымолвила Юля, боясь заплакать.

— Из Чечни?

Юля снова только кивнула.

Водителю явно хотелось поговорить. Он пустился в пространные рассуждения о том, что кашу, как всегда, заваривают одни, а расхлебывать приходится другим. О том, что власть давно должна была прижать бандитов к ногтю, иначе что же это за власть?

Потом он стал расхваливать госпиталь. Какие там замечательные врачи, скольких раненых они спасли в прошлую чеченскую войну. Какой там прекрасный парк, речка совсем рядом…

Юля слушала его вполуха, думая о своем. Как там Алеша? Пустят ли к нему?

Она и ждала этой встречи, и боялась ее. Что она скажет? Какими должны быть ее слова, чтобы Алеша забыл о том злосчастном письме? Господи, если бы этого письма не было!

Они приехали. Юля, выйдя из машины, бросилась через дорогу, к госпитальным воротам. Она не видела, как справа, из-за притормозившего троллейбуса, стремительно выскочила светлая иномарка. А водитель слишком поздно заметил перебегающую дорогу женщину…

От удара Юля взлетела вверх, врезалась головой в лобовое стекло и без сознания упала на асфальт.

Хозяин иномарки и не успевший уехать таксист принесли Юлю в приемный покой госпиталя. Там сначала ее брать не хотели, отсылали в городскую больницу. Но дотошный таксист объяснил дежурному врачу, что пострадавшая — жена офицера, ехала к раненому мужу именно сюда, в окружной госпиталь. Тот посмотрел Юлины документы, позвонил в регистратуру и, убедившись, что это правда, распорядился Юлю принять.

Утром Юля проснулась на больничной койке. Правую руку сковывал гипс, а грудь и голову стягивали бинты. Все плыло перед глазами, волнами накатывала тошнота, но Юля все-таки нашла силы встать. Она оглядела палату, увидела на стене зеркало и осторожно двинулась к нему.

Юля взглянула в зеркало и оторопела. Последняя бомжиха выглядела бы по сравнению с ней фотомоделью. Огромная синяя шишка над глазом, опухшие разбитые губы, порезы и ссадины, щедро обработанные йодом, «украшали» ее лицо. Почти полголовы было покрыто лишь коротеньким неровным «бобриком». От этого жуткого зрелища у Юли против воли хлынули горькие слезы.

В этот момент в палату зашла медсестра.

— Больная, кто вам разрешил встать? Немедленно ложитесь! — сразу накинулась она на Юлю, но, увидев ее слезы, тут же изменила тон. — Прошу вас, ложитесь, вам нельзя ходить…

Юля молча плакала.

— Пойдемте в кровать, — обняла ее медсестра. — Я помогу вам…

Юля не двигалась с места. Наконец она разомкнула запекшиеся губы и, показав на зеркало, хрипло прошептала:

— Кто это?

Сестричка охнула, закрыв рот руками, и опрометью кинулась прочь. В дверях она столкнулась с врачом и испуганным шепотом, слышным на всю палату, огорошила его новостью:

— Павел Андреич, у новенькой с сотрясением — амнезия…

Врач тут же уложил Юлю в постель, а сам сел рядом и стал ее расспрашивать. Но Юля не слышала его вопросов. Перед глазами стояла уродливая маска, увиденная в зеркале. Потом в ее сознании всплыло странное слово — амнезия.

«Амнезия… — Мысли возникали с трудом, медленно и мучительно. — Кажется, это потеря памяти… Выходит, я ничего не помню?..»

— Извините, — прошептала Юля врачу, — я очень устала, мне надо отдохнуть… Извините…

— Да-да, конечно, — ответил врач, — отдыхайте, а после обеда к вам зайдет невропатолог.

Полдня Юля пролежала, отвернувшись к стене, и, когда в палату пришел обещанный специалист, она уже была готова к разговору.

Невропатолог, дородная дама средних лет, представилась Тамарой Михайловной. От нее Юля узнала, кто она, зачем приехала в Ростов и что с ней здесь произошло.

— Можешь считать, голуба моя, что легко отделалась. Два ребра да рука после такой аварии — это, поверь мне, ерунда. А вот голову ты ушибла серьезно. Временная потеря памяти от сильного удара — штука вполне обычная. Не переживай и не паникуй, память восстановится обязательно, нужны только время и покой.

— Но я вспомню все? То есть я хочу спросить, не бывает ли после амнезии такого, что какие-то эпизоды не восстанавливаются?

— Да, такие случаи известны. — Врач внимательно посмотрела на Юлю. — Такое обычно происходит, когда пациент сам подсознательно не желает вспоминать что-то из своей жизни. Что-то страшное, трагичное или стыдное…

— Тамара Михайловна, — прервала ее Юля, — когда я увижусь с мужем? Скажите, что с ним?

— Героя твоего я сегодня видела. Ранение в шею у него, к счастью, неопасное. С ногой похуже — установили аппарат Илизарова, придется ему с полгодика железки потаскать. Но ходить будет, можешь не сомневаться. Да что ходить — плясать будет! Как он рвался к тебе! «Дайте, кричит, костыли немедленно!», — усмехнулась Тамара Михайловна.

— Так он сейчас придет? — с дрожью в голосе спросила Юля.

— Нет, голуба моя, сегодня ты будешь отдыхать! — Врач встала. — А завтра увидитесь и начнете потихонечку вспоминать… И не волнуйся — все у вас будет хорошо. На вот, пригодится… — Тамара Михайловна наклонилась к Юле и сунула ей в руку маленький сверток.

Когда дверь за врачом закрылась, Юля развернула бумагу и достала косынку — очень красивую, яркую, с затейливым восточным узором.

Юля благодарно улыбнулась и подумала: «Ну что ж. Амнезия, так амнезия!..»

К встрече с мужем Юлю готовили целой палатой. Наконец результат коллективных усилий удовлетворил всех. Завершающим штрихом стала кокетливо повязанная косынка.

Вскоре привели Алешу. На костылях он держался еще неуверенно, хотя накануне и тренировался ходить. Медсестра помогла ему сесть на стул рядом с кроватью и пристроить поудобнее ногу в железном каркасе. Он взял Юлину ладошку в свои огромные, как сковородка, руки и ясно, по-детски улыбнулся:

— Ну, здравствуй, Юленька…

У Юли выступили слезы, и она закрыла глаза рукой в гипсе.

Из-за спины Алексея возникла Тамара Михайловна и грозно сказала:

— Так, голуба моя, будешь реветь — я твоего героя мигом выставлю!

— Нет-нет! — Юля убрала руку от лица и улыбнулась сквозь слезы. — Я не буду… нет…

Алеша твердо помнил инструкции Тамары Михайловны: ни о чем Юлю не расспрашивать и как можно больше говорить самому. Он стал довольно бодрым голосом что-то рассказывать, сбиваясь и запинаясь от волнения. Юля, впрочем, не слушала его. Она лишь неотрывно смотрела на Алешу. Вот он, ее муж, — высокий, красивый, сильный, а главное — живой…

Они стали регулярно встречаться. Сначала в Юлиной палате недолго, по 20–30 минут. Потом Юле разрешили вставать, и они проводили вместе целые дни, стараясь уединиться где-нибудь в укромном уголке.

Алеша рассказывал Юле всю их совместную жизнь. Рассказывал подробно, стараясь ничего не упустить, памятуя слова Тамары Михайловны о том, что толчком к восстановлению памяти может стать любая малозначительная деталь. Рассказывал день за днем, год за годом, начиная с их знакомства в Рязани на дне рождения у Юлиной подруги. Рассказывал откровенно, ничего не приукрашивая и не забывая ни своих, ни Юлиных ошибок и обид.

Поначалу он был скован, его монологи напоминали, скорее, доклады: «Я пошел», «ты сказала», «мы поехали»… Но со временем в нем проснулся явный талант рассказчика. Он входил во вкус и разыгрывал целые сценки, изображая в лицах произошедшие когда-то события. Порой это выглядело так забавно, что Юля не могла удержаться от смеха. А еще она была поражена тем, какое, оказывается, большое значение он придавал самым невинным, по ее мнению, словам и поступкам. Она взглянула на их семейную жизнь глазами мужа и жадно внимала каждому его слову, извлекая бесценный урок.

А еще они… целовались. Часто и долго, наслаждаясь близостью любимого человека и страдая от невозможности отдать ему всего себя без остатка. После «первого поцелуя» Алексей признался:

— Юлька, мы женаты пять лет, у нас дочь, и я знаю каждую родинку на твоем теле. Но, честное слово, я мандражировал, как школьник на дискотеке.

— А я?! — воскликнула Юля. — Ты-то хоть уверен, что целуешься со своей женой, а я… — она лукаво прищурилась. — А вдруг ты авантюрист-многоженец?! Сговорился с Тамарой и дуришь бедной девушке ее пустую голову…

А время шло, и однажды утром Юле сказали, чтобы она готовилась к выписке. Война продолжалась, и окружному госпиталю требовались места для новых раненых.

Юля бросилась искать Алексея. Они столкнулись в коридоре, неподалеку от кабинета невропатолога.

— Алеша, меня выписывают! Завтра я должна уехать, что делать? — огорошила его Юля.

— Та-а-ак… — растерянно усмехнулся он. — А как же память?

— Память? — переспросила Юля. — Давай сядем, Алеша, тебе тяжело стоять.

Они присели на лавочку здесь же, в коридоре. Алексей начал было рассказывать что-то, но Юля его прервала.

— Подожди, Алеша, мне надо подумать.

Юля, опустив голову, о чем-то сосредоточенно размышляла. Потом подняла на мужа глаза и решительно встала.

— Пойдем к Тамаре!

— Зачем?

— Пойдем, увидишь.

Они зашли в кабинет. Алексей остался стоять у двери, а Юля подошла к столу невропатолога.

— Тамара Михайловна, помните, вы говорили, что бывают случаи, когда некоторые эпизоды после амнезии не восстанавливаются? — спросила Юля.

— Да, такое случается, когда больной подсознательно… — начала врач, но Юля ее перебила.

— Так вот. Я вспомнила все. Все, кроме одного единственного эпизода… — Она повернулась к Алексею, в ее голосе звучала какая-то отчаянная решимость. — Одного-единственного, Алеша!

Тот растерянно улыбался. Ее тон насторожил его.

— Какого, Юль?

— Как мы с тобой расстались в Богучарове в августе?

Тамара Михайловна Салказанова, невропатолог Ростовского окружного военного госпиталя, не видела Юлиного лица — та стояла к ней спиной. Она не знала, что было в ее глазах — вызов или раскаяние? Но она видела лицо Алексея, видела, как исчезла из его глаз растерянность, и как спокойно и твердо он сказал:

— Нормально расстались. Я пришел и говорю: так, мол, и так, посылают нас в Дагестан, на сколько — не знаю. А чтобы вы с Дашкой не скучали, предложил съездить в Москву, к родителям. Ты, конечно, поплакала немного, а потом стала в дорогу меня собирать. Бельишко там, то, се…

Юля шагнула к мужу и обняла его. Не было для нее в эту минуту на земле человека дороже. Она прильнула к нему, как плющ льнет к дубу, ища защиты и опоры. Как мать обнимает дитя, укрывая его от бед. Как женщина прижимается к любимому мужчине, навеки сливаясь с ним воедино, без сожаления и корысти отдавая ему свое тело, и душу, и саму жизнь…

«Ты не пожалеешь об этом, Алеша, — билась в ее голове одна-единственная мысль. — Ты никогда не пожалеешь об этом!»

Уроки пения

Генрих Иванович взглянул на часы — первый в новом году совет директоров затягивался.

Докладывал один из его заместителей.

— Немцы подтвердили проплату контракта и готовы отправить оборудование. Определена площадка под производство — завод «Пластик», поселок Узловой, Тульской области. С руководством завода договор будет подписан завтра на месте.

— Кто везет договор? — спросил Генрих Иванович.

— Воронцов.

— Я еду с ним. Совещание окончено, всем спасибо.

Сотрудники расходились по кабинетам, обсуждая странное решение шефа — самому тащиться в забытый богом поселок. Всем в компании была известна стойкая нелюбовь генерального к каким бы то ни было поездкам — хоть в Париж, хоть в Питер, не говоря уж о российской глубинке…

Генрих Иванович Потапов, генеральный директор крупной компании «Баксан», принял это решение неожиданно для себя самого.

«Поселок»… Не поселок, а город, райцентр!..

Он хорошо знал эти места. Километрах в пяти от Узлового был шахтерский поселок Каменка, где жила его бабка, мать отца, Анна Афанасьевна. До развода родителей — а это случилось, когда ему было тринадцать, — Генка Потапов проводил там каждое лето. Отец после развода уволился из Метростроя и уехал куда-то на Север, а через два года там умер. Последний раз Потапов виделся с бабкой на похоронах отца. Потом Генке время от времени еще приходили от нее полуграмотные, казавшиеся ему смешными письма, но мать снова вышла замуж, они переехали, и письма от бабки прекратились. Сам он не писал ей никогда.

А сейчас вдруг всплыли в памяти аккуратные двухэтажные домики Каменки, пыльные тополя, тихая речушка Любовка… Тепло и нежно вспомнилась бабка, маленькая сухая старушка, самозабвенно любившая единственного внука — ненаглядного Геночку. Он тоже любил свою бабу Аню, в детстве даже мечтал о том, как вырастет и заберет ее жить к себе. Чтобы каждое утро есть пышные оладьи с парным молоком и каждый вечер засыпать под неспешные, завораживающие бабкины сказки. Вспоминал он о ней и позже — в студенческие годы, все собирался выкроить время и съездить наконец проведать старушку, но жизнь неслась вперед все стремительней, дела становились все важней и неотложней, и в бесконечной круговерти ежедневных забот все реже вспоминался дорогой и любимый когда-то человек.

А ведь бабка была одинока как перст, после смерти сына у нее осталась лишь одна родная душа — он, Генрих Иванович, Геночка…

«Сколько ж ей сейчас? — виновато размышлял Потапов, сидя в опустевшем кабинете. — Жива ли? Вряд ли… Зря я, наверное, потащусь завтра… А-а-а черт! Хватит! Поеду — хоть на могилу схожу!»

«Мерседес» Потапова с трудом втиснулся в небольшой заснеженный дворик. Генрих Иванович вышел из машины и огляделся: все вокруг было родным и знакомым, только, как по волшебству, стало как-то меньше и невзрачней. И когда-то ярко-желтый, а теперь облезло-серый дом, и покосившаяся беседка, и сараи, на крышах которых играли в моряков и пожарных… Лишь старый тополь в углу двора остался таким, как и прежде, — необъятно-большим и могучим.

По скрипучим ступеням Потапов поднялся к двери бабкиной квартиры. Он, хоть и надеялся в душе застать бабу Аню живой, все-таки больше думал о том, знают ли живущие здесь люди, где ее похоронили.

Звонок не работал. Потапов постучал. За дверью было тихо. Он постучал еще — сильнее. Снова тишина. Генрих Иванович опять принялся стучать и вдруг услышал сзади:

— Что колотишь-то? Видишь, нету никого.

Он обернулся и увидел бабку — живую, здоровую и очень сердитую.

— Во-о-от колотит… Дверь сломать хочешь? — ворчала она.

— Ба! — радостно воскликнул Потапов. — Ба, это же я, Генка!

Старушка охнула и, выронив кошелку, всплеснула руками.

— Геночка, внучек родненький!

Она тесно прижалась к нему своим худеньким тельцем, обливаясь слезами и приговаривая:

— Слава тебе, Господи! Дождалась, сподобилась! Услыхал Господь мои молитвы! Радость, радость-то…

Они проговорили больше часа, потом бабка спохватилась:

— Геночка, да ведь ты с дороги — есть, наверное, хочешь! А я, дура старая, давай лясы точить… Сейчас, сейчас я что-нибудь… Оладушков хочешь?

Бабка засеменила на кухню, Потапов пошел следом. Старушка открыла дверцу старенького холодильника и тут же, досадно махнув рукой, захлопнула. Генрих Иванович успел заметить, что, кроме нескольких упаковок лекарств и банки каких-то консервов, там ничего нет.

— Вот что, ба. Ты оладушков мне потом испечешь, ладно? А сейчас я тебя угощу.

Он вышел во дворе и подозвал шофера. Выслушав указания шефа, тот сел в машину и укатил.

Потапов вернулся домой.

— Ба, а Вовка Юрлов здесь?

— Здесь, где же ему быть! И он, и Сашка Немец, и Витька — все твои дружки здесь.

— Давай позовем их? И соседей тоже — Пономаревых, Гусевых, Монаховых. Посидим, поговорим, выпьем маленько, а?

— Да позвать-то, Геночка, надо бы. Радость ведь какая… Вот только угощения-то у меня…

— Ты, ба, об этом не думай. Гостей примем по-людски — не сомневайся. Как только собрать?

— А я Тамарку попрошу. Она баба шустрая — мигом всех обежит…

Подготовку застолья охотно взяла в свои руки соседка, Тамара Пономарева, громогласная бой-баба, заставившая всех приглашенных трудиться в поте лица. Мужики разгружали вернувшийся потаповский «Мерседес», извлекая из его бездонного чрева коробку за коробкой. Смеялись и подкалывали шофера Костю — влетит, мол, тебе, парень, от шефа за расточительство Тот пожимал плечами и кивал на Потапова.

— Генрих Иванович велел: еды и питья — лучшего и сколько влезет.

Потапов таскал коробки со всеми и тоже смеялся.

Женщины готовили стол. Резали, раскладывали, вскрывали все новые банки и коробки, удивляясь и перешучиваясь.

Веселое возбуждение, охватившее всех при подготовке застолья, не пропало и после, когда наконец уселись за стол. Во главе его заняли места Генрих Иванович и баба Аня, принарядившаяся и сияющая от радости и гордости за внука.

К первой рюмке полагался тост. После недолгой шутливой перепалки встал Сашка Немчинов, по-поселковому — Немец. Он заметно волновался, стопка подрагивала в его больших ладонях с намертво въевшимся в кожу металлом.

— Я что хочу сказать? Вот приехал Генка Потапов — дружок наш. Не ехал, не ехал, а тут взял и прикатил. Деловой человек, директор фирмы, бросил все и поехал вдруг к бабке, можно сказать, в деревню. А почему? А потому, я считаю, что родина его тут. И дед его, и отец, да и сам он — на этой земле выросли. Сколь тебя здесь не было? Вот — почти двадцать лет! Двадцать лет жил он где-то, учился, работал, капиталы свои сколачивал, а родина его не отпускала. Держала крепко все эти годы — иначе бы не приехал, ясно! Вот ведь, подумайте, сила какая! Молодец, Геныч, что не забыл Каменку нашу! Вот за это давайте и выпьем: чтоб не забывать главного — кто мы и откуда!

И зазвенели стаканы, застучали вилки да ложки, заговорили все разом.

— Генк, а помнишь, как ты с тарзанки сорвался — прямо мордой о корягу?!

— А как раков ловили, а? Раков-то?.. Эх, раков бы сейчас…

— Вон крабов лопай! Раков ему!..

— Ну, Афанасьевна, будешь теперь жить как у Христа за пазухой…

Гости захмелели, отяжелели, общий оживленный разговор разбился на отдельные островки. Пришло время песни. Первым не выдержал дядя Митя Гусев, кряжистый старик с огромным сизым носом. Он поднял руку, привлекая к себе общее внимание, и неторопливо забасил:

— Спят курганы темные, солнцем опаленные…

Песню дружно подхватили — в шахтерском поселке ее знали и любили все от мала до велика. И пошло-поехало! Одна за другой зазвучали за столом старые, любимые мелодии. И пели-то хорошо — вдумчиво, без горлопанства, с душой.

Потапов не пел — слушал. Он тоже слегка захмелел, и его охватило странное, неведомое ему состояние абсолютного и безмятежного покоя. Среди этих родных и милых людей он чувствовал себя необычайно тепло и уютно, а все его многомиллионные дела казались сейчас мелкими и далекими. Да, Сашка прав, это — родина. Все они здесь — от одних корней, от одной земли… Потому и хорошо так, что — дома…

В общем хоре поющих отчетливо выделялся поразительной красоты женский голос. Потапов не сразу смог определить, чей он. А когда понял — удивился. Голос принадлежал сероглазой девушке с роскошной, в руку толщиной, светло-русой косой, сидевшей в дальнем углу стола. Эта коса давно уже привлекла внимание Генриха Ивановича. Он наклонился к бабке:

— Ба, а кто эта певунья?

— Это ж Тамаркина дочка, Настасья. Ты ее должен помнить — когда отца твоего хоронили, она уже, пожалуй, бегала.

Потапов задумчиво смотрел на девушку. Он вспомнил ее, крохотную, похожую на куклу, забавно топающую по двору… Да, летит времечко…

Бабка перехватила взгляд внука и, дождавшись конца песни, громко заявила:

— Отдохните-ка немного, гости дорогие! Пусть нам Настя споет. Неси свою гитару, девонька…

Ее сразу поддержали несколько голосов. Пока ходили за гитарой, Потапову объяснили, что Настя — местная знаменитость, неизменная участница всех поселковых праздников, так сказать, краса и гордость.

Принесли гитару. По тому, как все затихли и, улыбаясь, приготовились слушать, Генрих Иванович понял, что Настю здесь ценят и любят.

Девушка откинула косу за спину, склонилась к гитаре, легко тронула струны и запела.

Ах, как славно она пела! Как невыразимо чисто звучал ее дивный голос! В нем было все: и тихая грусть, и робкая надежда, и горечь обиды, и, конечно, трогательная, светлая девичья любовь…

Потапов был поражен. Едва Настя закончила песню, он тут же попросил:

— Еще… Пожалуйста, спойте еще!

И девушка пела что-то родное, полузабытое… Пела так, что трудно было понять: то ли песня звучит извне, то ли это поет и плачет твоя душа. Потапову казалось, что вокруг все исчезло, остался лишь один этот волшебный голос. Вдруг перехватило горло, и он понял, что вот-вот заплачет…

Испугавшись этого, Потапов резко встал и вышел из комнаты. Надо было успокоиться — он спустился на улицу и закурил.

— Что, Гена, задело за живое? — сзади подошла Тамара. — Вот ведь, чертовка, что делает — аж мурашки по коже… И откуда это у нее?

— От Бога, Тамара! — возбужденно воскликнул Потапов. — Ты что, не понимаешь, что это талант? Твоей дочке учиться надо!

— Ну, «учиться»! Зачем? Выучилась уже — весной педучилище закончила с отличием, — с обидой возразила соседка. — Воспитателем работает в садике.

— Какое педучилище? — Генрих Иванович почти кричал. — У девчонки дар Божий! Ей в Москву надо — в Гнесинку или в консерваторию! Вокалу учиться, музыке! Она ноты хоть знает?

— Откуда?.. — Тамара была обескуражена натиском Потапова.

— Вот видишь! Нет, это же надо! Такое чудо — и в садике! Ей на сцене место, а не в садике, Тамара!

На шум вышли гости. А Генрих Иванович, что называется, завелся, не замечая никого вокруг.

— Вот что я тебе скажу, Тамара Григорьевна, — решительно продолжал он гнуть свое. — Загубить такой талант — преступление. Понимаешь?! Его, талант, развивать надо, а значит, учиться! Так что отправляй ее в Москву — и лучше не спорь со мной!

Гости дружно поддержали Генриха Ивановича.

— Да на какие шиши я ее отправлю! — с досадой воскликнула Тамара. — Учеба-то, небось, денег немалых стоит!

— Об этом не волнуйся, — остановил ее Потапов. — Все расходы я возьму на себя. Давай договоримся так: я наведу в Москве справки, узнаю, куда ей лучше пойти, а через недельку-другую пришлю за дочкой твоей машину. Лады?

Тамара растерянно огляделась.

— Не сомневайся, Григорьевна, — подбадривали ее земляки, — Генка дело говорит! Талант есть талант!

— Да ты у самой Насти спроси — как она-то? — подсказала баба Аня.

— Ну что, дочка, поедешь? — неуверенно спросила Тамара.

Та смутилась, бросила взгляд на Генриха Ивановича и уткнулась в плечо матери:

— Ну конечно, мама!

— Все! — отрубил Потапов. — Решено!

Генрих Иванович слово сдержал. Был куплен отличный рояль и приглашены лучшие педагоги, чтобы как можно скорей ликвидировать пробелы в ее музыкальном образовании. Потапову хотелось, чтобы Настя поступила в Гнесинское училище уже в этом году.

Генрих Иванович работал в своем кабинете, когда ему позвонил шофер и доложил, что поручение выполнено и «госпожа Пономарева» доставлена к нему домой. Он велел передать трубку Насте.

— Здравствуйте, Настя! — Потапов постарался, чтобы его голос звучал тепло и приветливо. — Костя покажет вам вашу комнату, устраивайтесь. Сегодня отдыхайте, а с завтрашнего дня у вас начнется учеба. Расписание занятий — в вашей комнате. Я буду дома часов в десять — поговорим. У вас есть вопросы?

— Нет, — робко ответила девушка.

— Отлично. Тогда — до вечера. — Генрих Иванович положил трубку.

К вечеру Настя уже немного освоилась в огромной потаповской квартире. Генриха Ивановича ждал стол, накрытый гостинцами из Каменки — домашними соленьями, копченым салом, маринованными маслятами и прочей нехитрой деревенской снедью. Передала ему Настя и два письма — от бабки и от своей матери.

«Москва — город большой, — писала бабка, — а Настасья — девка видная. Гляди, не вышло б чего плохого. От себя ее не отпускай. Она хоть годами и взросла, а по разумению — дитя еще. Коль уж увез ее из дома, тебе за все и ответ держать. Сам, гляди, не озоруй! Обидеть девку — дело нехитрое, да только со стыда потом сгоришь…» Тамара просила, в сущности, о том же — приглядывать и не отпускать от себя.

— Настя, ваша мать хотела бы, чтобы вы жили у меня, — сказал Потапов, отложив письма. — Я собирался предложить вам решить самой, где остановиться — у меня, в гостинице или на частной квартире. Но, поскольку Тамара Григорьевна настаивает… Как вы отнесетесь к тому, чтобы остаться здесь. Места, как видите, у меня достаточно…

— Если я не буду мешать вам, Генрих Иванович… Да, я хотела бы остаться у вас.

— Ну, вот и хорошо. А сейчас, извините, пойду спать — мне вставать рано. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Потапов действительно проснулся рано — хотел до работы просмотреть кое-какие документы. Каково же было его удивление, когда, зайдя на кухню, он увидел хлопочущую у плиты Настю.

— Доброе утро, — пробормотал он.

Настя повернулась к нему и с робкой улыбкой ответила:

— Доброе утро, Генрих Иванович, садитесь завтракать.

На столе стояла тарелка с пышными и румяными оладьями, а рядом — кружка с молоком.

«Надо же, — подумал Потапов, — совсем как у бабки!»

С аппетитом позавтракав, Генрих Иванович в отличном настроении отправился на работу.

Потапов быстро привык к Настиным завтракам и ужинам. Сначала он пытался было возражать, ссылаясь на то, что стряпня отнимает время, необходимое для занятий. Настя, хоть и боялась ему перечить, тем не менее твердо отвечала, что времени на кухне проводит совсем немного, на учебу это никак не влияет и нисколько ее не тяготит.

Это была правда, тяготило Настю совсем другое. Ее мучила невозможность хоть как-то отблагодарить своего покровителя за его бескорыстную заботу и щедрость.

В один из выходных Генрих Иванович отвез Настю в шикарный магазин и распорядился «одеть эту девушку с головы до ног». Она перемерила, наверное, тысячу вещей — от белья до пальто. Потом им домой привезли целую гору пакетов и коробок — во что это обошлось Потапову, Насте было страшно даже подумать! А деньги на карманные расходы, которые он в шутку называл именной стипендией и еженедельно вручал смущенной Насте? А как измерить тепло и участие в ее делах? Как оценить радость от совместных походов на концерты и в театры? И это все при том, что Генрих Иванович был чрезвычайно занятым человеком. Наверное, только Настя знала, как много Потапов работает дома. В его кабинете до поздней ночи горел свет и чуть слышно гудел компьютер. И так Насте тогда бывало обидно, что некому по достоинству оценить его труд, доброту и щедрость души! Так становилось жаль этого всемогущего, но такого неприкаянного и одинокого человека, что порой слезы сами собой наворачивались на глаза…

А Потапов тем временем с удивлением замечал, что его все больше и больше занимает судьба Насти. Ее приезд в Москву, вызванный простым желанием помочь несомненному таланту, обернулся странной зависимостью от этой девушки. Поначалу его интересовали только ее профессиональные успехи. Потом ему вдруг захотелось придать ее красоте и молодости достойный облик — и он одел ее как принцессу. Результат его поразил: в нарядах «от кутюр» Настя выглядела совершенной красавицей. А сочетание французского вечернего платья с русской косой и сияющими восторгом огромными серыми глазами просто ошеломило. Следующим желанием Потапова стало вывести Настю в свет, ведь нельзя же, в самом деле, такое чудо держать взаперти.

Совершенно бескорыстно радуясь ее внезапному преображению, Генрих Иванович даже стал подумывать о том, кто из его знакомых смог бы составить прелестной девушке достойную пару.

Но эти мысли навсегда пропали после первого же выхода в театр.

Он специально выбрал для этого нашумевшую премьеру, рассчитывая встретить там немало знакомых. Потапов представлял им Настю своей родственницей. И хотя так оно и было (Пономаревы и Потаповы состояли в каком-то очень дальнем родстве), ни один человек ему не поверил. Нет, не бывают так внимательны и галантны с родственницами, даже столь красивыми, и не смотрят такими восторженными глазами на родственников, даже очень богатых!

Настя была великолепна, и половина мужчин в театре едва не сломали себе шеи, не в силах оторвать от нее глаз. Но Потапова поразил не ее безусловный успех (он этого ожидал), а Настино поведение.

Всем своим видом, всем естеством она как бы говорила: «Вы восхищены, я вижу, но очарование мое не для вас. Все, чем обладаю — красота, молодость, талант, мысли и чувства, — все это лишь для него, единственного!» Так прекрасный бриллиант в перстне — сверкает для всех, но свою волшебную силу дарит лишь своему хозяину. Держалась Настя с удивительным достоинством и тактом и при этом мило и приветливо. В тот вечер Генрих Иванович был совершенно очарован своей спутницей и впервые взглянул на Настю другими глазами…

Совместные выходы «в люди» стали традицией. Порой Потапову даже приходилось откладывать дела, чтобы выкроить свободный вечер.

Теперь, когда они общались все больше и больше, незаметно исчезла извечная Настина робость перед Генрихом Ивановичем. К его немалому удивлению, она оказалась прекрасной собеседницей: интересной рассказчицей и внимательной слушательницей. Все чаще они оставались дома, чтобы просто поболтать за чашкой чая. Потапов полюбил эти домашние вечера за ощущение покоя и уюта, за «чувство дома», которое появилось у него только сейчас. Бесхитростные рассказы Насти об учебе, новостях из Каменки или увиденном по телевизору доставляли необъяснимое удовольствие. Случалось, он сам весьма подробно рассказывал о своих делах, и ему было приятно ее живое участие и внимание к ним.

Однажды вечером, попробовав очередной Настин пирог, Потапов, будучи в прекрасном настроении, выдал какой-то невообразимо витиеватый шутливый комплимент ее кулинарным способностям. Довольная Настя, расхохотавшись, махнула рукой:

— Да ладно тебе!

И испугалась (ведь они были строго на «вы»), даже в растерянности прикрыла ладошкой рот.

— Извините, Генрих Иванович, я нечаянно, — смущенно улыбаясь, сказала она.

Потапов с непроницаемым видом встал, таинственно и важно поднял палец.

— Минутку, — промолвил он и вышел из комнаты.

Настя растерянно смотрела ему вслед.

Вернулся Потапов с бутылкой вина и двумя бокалами.

— Вот, что, дражайшая Анастасия Сергеевна! — торжественно проговорил он, разливая вино. — Поскольку давно назревший переход на «ты» с вашей стороны уже состоялся, нам остается только узаконить его формально, немедленно выпив на брудершафт!

— Вот здорово! — захлопала в ладоши Настя.

Генрих Иванович протянул ей бокал. Они выпили и, по обычаю, трижды расцеловались. На последнем поцелуе Потапов не выдержал и чуть-чуть, совсем немного задержался. Такими сладкими и мягкими были ее губы, таким дурманящим запах волос и такими огромными и манящими глаза, что оторваться было совершенно невозможно. С огромным усилием он прервал поцелуй и смутился, досадуя на свою несдержанность. Впрочем, Настя, кажется, ничего не заметила.

— Я буду звать тебя Геной, как баба Аня, — оживленно говорила она, подливая ему чай. — Ты не возражаешь?

Он не возражал.

С переходом на «ты» отношения, как водится, стали еще ближе. Настя позволяла себе чмокать Потапова в щеку при встречах и прощаниях. Он тихо млел от удовольствия, не переставая удивляться тому, что с ним происходит.

Потапов изменился. Раньше он контролировал в компании каждый рубль, вникал в детали любого договора, ни одна мало-мальски важная бумага не миновала его стола. Теперь его подчиненные все чаще слышали беспечное «решайте сами!» Раньше он говорил только о работе и озабоченно-деловое выражение не покидало его лица. Теперь он мог на совещании загнуть анекдот, обсудить с охраной перспективы «Спартака» на сезон или даже зайти в бухгалтерию и поинтересоваться, что будут носить этим летом!

Абсолютное большинство в офисе «Баксана» было убеждено: шеф влюбился! А когда Потапов явился на работу в щегольской шляпе и шелковом ярко-красном шарфе (это был подарок Насти на 23 февраля), даже скептики вынуждены были признать: невозможное случилось!

Изменились и вечерние беседы Генриха Ивановича с Настей. Душевная близость, возникшая между ними, и еще не осознанные и не окрепшие чувства сделали их предельно открытыми и искренними. Им было интересно знать друг о друге все. Откуда взялось имя Генрих? Почему она выбрала педучилище? Как он мог жить один в такой огромной квартире? Когда она начала петь? Настя как-то поинтересовалась происхождением его состояния, и Потапов самым подробным образом рассказал о становлении своего «Баксана». Ему было крайне важно, чтобы Настя поняла и поверила, что он не жулик и не вор, что его нынешнее процветание — плод многолетнего каторжного труда без выходных и праздников.

Однажды дело дошло и до сугубо личных тем. Покраснев от смущения, Настя выдавила из себя давно терзавший ее вопрос:

— Гена, ты прости меня, пожалуйста, за бестактность, но… Почему ты до сих пор не женат?

Это был больной вопрос для Потапова. В его жизни случился эпизод, который он постарался вычеркнуть из памяти. Рассказывать о нем он не стал бы никогда и никому. Но Насте…

Он вздохнул тяжело и грустно.

— А я был женат, Настюша. Почти целый месяц. — Он невесело усмехнулся. — Был у меня период — к счастью, недолгий, — о котором сейчас и вспомнить-то стыдно… Лет семь назад удались мне подряд несколько очень выгодных сделок. Деньги посыпались буквально золотым дождем. И я от этого по молодости совсем голову потерял. Будто бы достиг уже всего, о чем можно мечтать. И пустился я тогда во все тяжкие! Все по полной программе: золотом обвешался, как папуас, машин понакупил, пальцы веером — и давай по клубам да кабакам деньгами сорить! Ни одной тусовки не пропускал — и везде на виду, поскольку «бабки» из меня так и сыпались. Вот там и пристала ко мне эта… жена моя будущая. Она была тогда моделью и даже «мисс чего-то там». Девица эффектная, ничего не скажешь! На голову выше меня, ноги от ушей, короче, не человек — картинка! Так, впрочем, потом и оказалось… А тогда… В общем, стала она меня обхаживать. Куда я, туда и она. Вцепилась намертво! Уж такую неземную страсть изображала, такое обожание! А я, дурак, уши развесил — уж больно она была… убедительной. Да еще это состояние дурацкое… Раз уж, дескать, у меня «феррари» и квартира на Тверской, то и жена должна соответствовать! Сыграли свадьбу и укатили на Багамы. Вернулся, пришел в офис и ахнул. Все дела в запустении. Пришлось все глупости оставить и с головой в работу. Ну вот… Как-то раз посреди дня заехал я домой за документами, а супруга моя… — Потапов не поднимал глаз, слова давались ему со стыдом и болью. — Короче, застукал я ее с шофером, молодым здоровым бугаем… Тот сразу смылся, оставил нас самих разбираться. Я — вот уж дурак-то! — от растерянности, что ли, стыдить ее начал. «Что же ты, говорю, делаешь? Ведь вчера еще в любви мне клялась!» Ну, она мне и выдала! — Генрих Иванович даже зажмурился, вспоминая, но, вздохнув, глухо продолжал: — «Ах, ты, говорит, сморчок сушеный! Да на тебя без слез не взглянешь, а туда же — любовь ему подавай! Да если б не деньги твои…» Ну и так далее…

Настя напряженно слушала, обида и жалость к Потапову теснили сердце. Как же не повезло ему в жизни в главном!

— Вот так… А в общем-то, она была права. — Генрих Иванович, не поднимая глаз, смущенно пожал плечами. — Потом-то я понял, что сам виноват: с моей внешностью и с моими деньгами рассчитывать на искренние чувства глупо и наивно. Увы, женщин я могу интересовать лишь как денежный мешок, поэтому…

— Неправда! — Настя вскочила и гневно тряхнула головой. — Прекрати! Как ты можешь так… Просто она — дрянь! А ты… Ты прекрасный, добрый, умный, сильный!.. — сбивчиво выкрикивала она, задыхаясь от захлестнувших ее эмоций. — И деньги твои никому не нужны! Нужен только ты, ты сам, потому что хороший, потому что… я… я…

Она не выдержала и, разрыдавшись, бросилась вон из комнаты.

Потапов растерялся. Он никак не ожидал от Насти такой бурной реакции. Сочувствие, жалость, даже гнев — да, это понятно. Но слезы? С чего бы? — недоумевал он. Вдруг его озарила догадка — неужели?.. Нет, быть этого не может! Кто он — и кто она! Юная красавица с редким талантом и чистой, светлой душой и невысокий щуплый лысеющий мужичок тридцати пяти лет, скучный и нудный трудоголик… Нет! И все же — ее слова… и эти слезы…

Потапов в задумчивости мерил шагами коридор. Наконец решился и двинулся к Настиной комнате, подошел к двери взялся за ручку и замер.

«Стоп! — сказал он себе. — Что же ты делаешь?! Девочка просто тебе благодарна, чувствует себя обязанной, вот и вообразила, что… Но ты-то!.. Она, конечно, не сможет тебе отказать, а может, — по глупости — и не захочет, но… Воспользоваться этим — подло!»

Потапов еще несколько секунд постоял, опустив голову, у двери, а потом повернулся и, осторожно ступая, ушел к себе.

А Настя с замиранием сердца слушала, как он подошел к двери, как шевельнулась ручка… Было и страшно, и стыдно за свое неловкое признание, и все же хотелось — боже мой, как хотелось! — чтобы он вошел. Но… дверная ручка, помедлив, встала на место, и из коридора еле слышно донеслись удаляющиеся шаги…

Настю охватило отчаяние. Ну конечно! Кто она — и кто он! С его умом, образованием, властью! А она недоучка, провинциальная дурочка, возомнившая бог весть что! Но ведь когда пили на брудершафт и целовались, она же явно почувствовала, как дрогнуло его сердце, ведь было, было в его поцелуе нечто… Неужели это ей только показалось?..

До поздней ночи в одной из комнат этой огромной квартиры не спала Настя, поливая слезами подушку, а в другой — не спал Потапов, курил и мучительно думал о чем-то.

С того вечера в их отношениях все переменилось. Они почти не разговаривали, старались даже не глядеть друг на друга. Как будто была у них общая тайна, которую не только высказать — взглядом выдать нельзя. Потапов никак не мог определиться, были ли сбивчивые Настины слова просто чересчур эмоциональной реакцией на его рассказ или все-таки… Настя гадала: понял ли он ее невольное признание, а если понял, то… Потапов не знал, слышала ли Настя, как он подходил к ее двери. Настя недоумевала, почему же он не вошел, что его остановило? Невысказанные вопросы и неполученные ответы вынуждали их отмалчиваться и прятать глаза. Это положение было мучительным для обоих. Настя молча страдала, Генриха Ивановича выручала работа — лучшее средство от любых переживаний.

В компании ожидался визит зарубежных партнеров, и Потапов тщательно готовился к переговорам. Вечера он проводил теперь с кипами документов, впитывая упущенную за последние недели информацию. В последнюю ночь перед встречей он засиделся допоздна.

Насте тоже не спалось. Она крайне остро переживала перемену в их отношениях. Как хорошо им было до этого злосчастного вечера! Каким искренним, добрым, внимательным, почти родным был Гена, и как разом все изменилось… И все из-за ее глупой несдержанности, из-за этого нелепого полупризнания! И вот теперь… У Гены столько дел, одно важней другого, а он по ее милости должен ломать голову, что же делать с этой влюбленной дурочкой! Хороша благодарность, нечего сказать! Ну не нужна ему ее любовь! Чем без толку томиться и мучиться, лучше хоть чем-то помочь. Чем? Да хотя бы чашкой крепкого кофе!

Настя решительно встала и, набросив халат, отправилась на кухню. Она постаралась все сделать тихо, чтобы не помешать Потапову, поэтому ее появление в дверях кабинета с дымящейся чашкой в руках стало для Генриха Ивановича полной неожиданностью. Он удивленно поднял на нее глаза, и Настя смутилась. Пожав плечами, она, как бы оправдываясь, тихо сказала:

— Не спится что-то… Вот, решила кофе тебе сварить…

— Спасибо, Настюша, — ответил Потапов. — Поставь, пожалуйста, сюда…

Настя подошла к столу и поставила чашку. Потапов вскинул голову, коротко взглянув на нее, и опять уткнулся в бумаги. За это мгновение, находясь в полушаге от Генриха Ивановича, Настя успела заметить его утомленный вид, осунувшееся лицо и покрасневшие от напряжения глаза. Жалость к нему тисками сжала ее чуткое сердечко. На глаза навернулись слезы, и, не отдавая себе отчета, она протянула руку и погладила его по голове.

«Боже мой, что я делаю?!» — мелькнула краем сознания мысль, но остановиться она уже не могла и еще раз провела рукой по его волосам. Потапов закрыл глаза и вдруг перехватил ее ладонь и прильнул к ней губами — благодарно и радостно. Не в силах справиться с переполнявшей ее жалостью и нежностью, Настя обняла эту милую, такую умную и такую глупую голову и крепко прижала к себе. А он щекой, сквозь тонкую ткань халата ощутил живое тепло ее тела и, уже не владея собой, вскочил и обнял ее, покрывая торопливыми, жаркими поцелуями бесконечно любимые губы, глаза, волосы…

…Великое таинство любви совершилось тут же, в кабинете. А компьютер, единственный свидетель происходящего, даже тактично прекратил свой извечный гул и погасил экран. Чтобы не видеть, как, разрываясь от желания и боли, выгнулось дугой ее тело. Чтобы не слышать, как выдохнул он в темноту искаженным от страсти голосом: «Асенька, родная, любимая…»

За неделю до свадьбы Потапов устроил «мальчишник». Собрались старые друзья, в основном институтские однокашники. Из «Баксана» был только Леха Тарасов, шеф службы безопасности, а когда-то комсорг группы, в которой учился Потапов. Застолье получилось шумным, веселым — многие не виделись несколько лет, и всевозможным «а помнишь?» не было конца. В разгар веселья Тарасов отвел Генриха Ивановича в уголок, чтобы переговорить наедине. За столом возмущались: «Ну вот, и тут о делах! Хватит!» Но Тарасов только отмахивался, продолжая что-то убежденно втолковывать Потапову. Тот молча слушал, мрачнея с каждой минутой. Потом их все-таки вернули за стол, но настроение у Генриха Ивановича оказалось напрочь испорченным. Он еще посидел недолго, задумчивый и хмурый, а потом тихо, не попрощавшись, ушел…

На следующий день вечером, когда Потапов и Настя обсуждали планы на медовый месяц, раздался звонок.

— Да, — бросил в трубку Потапов, улыбаясь. Но улыбка вмиг исчезла, едва он услышал ответ. Он мрачнел все сильнее. Наконец раздраженно рявкнул:

— Да пошел ты… — и бросил трубку.

— Что-то случилось, Гена? — обеспокоенно спросила Настя.

— Так, ерунда, — буркнул Потапов.

Он помолчал, а потом неуверенно, словно сомневаясь, стоит ли об этом говорить, обратился к Насте:

— Настюша, тут такая история… Возможно, что некоторое время нам будут звонить с угрозами. Так вот — это все глупости, не обращай на них внимания. Я с этим скоро разберусь. И еще: что бы ты ни услышала, — он произнес это с нажимом, — ни в коем случае не обращайся в милицию. Поверь, у меня хватит сил решить все свои проблемы самому.

— Хорошо, Геночка, — ответила Настя, стараясь выглядеть спокойной. Но с этой секунды в ее душе поселилась тревога.

Назавтра звонок раздался днем, когда Потапов был на работе. Трубку взяла Настя.

Незнакомый мужской голос произнес как-то механически, без интонаций и от этого особенно жутко:

— Что, киска, готовишься стать женой Потапыча? Смотри, как бы тебе до свадьбы не оказаться вдовой!

В трубке раздались гудки. Насте стало страшно. По-настоящему страшно — до дрожи, до холода в животе. Даже к вечеру, когда Генрих Иванович вернулся домой, она не отошла еще от испуга. По ее виду Потапов догадался:

— Что, опять звонили?

Настя кивнула, опустив глаза. Генрих Иванович стал ее успокаивать, говорил, что это просто телефонные хулиганы, что за этими угрозами ничего не стоит, что бояться их глупо и смешно… Слушая его, Настя почти успокоилась, но тревога вернулась вновь, когда позже, уже перед сном, Потапов сообщил:

— Настюша, с завтрашнего дня у подъезда будет дежурить машина с шофером. Я прошу тебя перемещаться по городу только на ней. — Его тон не оставлял сомнений: это приказ.

Утром, чтобы отвлечь Настю от мрачных мыслей, Потапов предложил сходить в театр.

— Я закажу билеты, а ты позвони мне в офис часов в пять, хорошо?

Ровно в пять Настя набрала его прямой номер. В трубке что-то запиликало, затрещало, потом возник ровный негромкий шум. Настя хотела уже набрать номер еще раз, и тут вдруг сквозь шум расслышала тихий, но отчетливый мужской голос.

— Он будет в шесть у банка. Значит, третий вариант… Да, в салоне красоты… — Голос звучал с паузами, но второго собеседника слышно не было. — Одежда: длинное черное пальто, черная шляпа и ярко-красный шарф… Приедет в черном «мерсе», номер Н двести шестьдесят пять или двести шестьдесят шесть ОР… — У Насти перехватило дыхание — это были номера машин Потапова. — Не знаю, у него их два — ориентируйся по одежде. После дела ствол брось и уходи… Мы сами тебя найдем. Все! — Из трубки донеслись сигналы отбоя.

Настя в оцепенении смотрела на гудящую трубку.

А «ствол» — это что? Оружие? Гос-по-ди… — до Насти наконец дошел страшный смысл услышанного. На какое-то время она словно оглохла и ослепла от ужаса. В голове не было ни единой мысли — она была буквально раздавлена этим внезапным кошмаром.

К реальности ее вернули настойчивые монотонные звуки — это гудела трубка в ее руке.

«Что же я сижу! Действовать! Немедленно! — разом налетели лихорадочные мысли. — Надо предупредить Гену! Сейчас же!»

Она снова набрала тот же номер. Он не отвечал. Тогда она набрала номер его «мобильника» — женский голос любезно сообщил, что «абонент временно недоступен». Настя набрала номер секретаря. Та подняла трубку.

— Марина, — не помня себя, закричала Настя. — Где Генрих Иванович?!

— Настя, это вы? — растерянно спросила Марина. — Что-то случилось?

— Где Генрих Иванович, Марина? Некогда объяснять! Где он? — кричала Настя.

— Генрих Иванович в мэрии, а к шести он собирался в банк… — обиженно протянула девушка.

— Марина, милая, разыщите его немедленно. Ему угрожает опасность. Передайте, что в банк ему ехать ни в коем случае нельзя! Ни в коем случае!

Настя снова набрала номер «мобильника» — связи по-прежнему не было. Она взглянула на часы: четверть шестого. Вновь номер «мобильника» — и опять неудача. Настя вспомнила, что в машине Потапова есть радиотелефон. Мгновенно найдя нужный номер в телефонной книжке, она набрала его — занято. Настя стала попеременно звонить — то в машину, то на «мобильник», но ситуация не менялась. А время шло. Она уже готова была нарушить запрет Потапова и позвонить в милицию, но понимала, что неразворотливая милиция с ее недоверчивостью к такого рода сообщениям уже ничем не успеет помочь.

— Господи! Что же мне делать?! — в отчаянии вскричала девушка.

И тут ее осенило. Настя кинулась к гардеробу. Рванула дверцы. Костюм, пальто, шляпа — все есть! Она с сумасшедшей скоростью стала одеваться. Сорочка, галстук, брюки, пиджак… Все впору. Как хорошо, что Гена почти одного с ней роста! Туфли, пальто… Черт возьми! Второго красного шарфа не было — ведь это ее, Насти, подарок!

Она огляделась, ее взгляд зацепился за алое покрывало на кровати. Настя схватила ножницы и махом отрезала нужной длины кусок. Все! Она готова! Настя попыталась надеть шляпу, но проклятая коса не помещалась под ней. Ладно, потом! Она сунула ножницы в карман пальто и метнулась к выходу.

Настя выскочила из подъезда и сразу взглянула на номер машины. Н 266 ОР — и тут удача! Она бросилась к «Мерседесу», на ходу крича:

— Костя! В банк, срочно, пулей!

В машине она наконец справилась с косой и швырнула ее на заднее сиденье. Теперь шляпа сидела хорошо. Оставалось только одно — успеть к банку первой.

Костя был классным водителем, и они успели. Их машина подъехала к банку без трех минут шесть, и первым делом Настя огляделась. Напротив банка, через дорогу она увидела вывеску «Салон красоты «Нега»». Значит, ОН там…

Ее била нервная дрожь. Она несколько раз глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, — не помогло. Что ж, пора…

Настя распахнула дверь и ступила на тротуар. Она едва держалась на ногах от страха. Каждая клеточка ее тела ждала встречи с пулей. Мелькнула мысль: «Интересно, куда Он целится? В голову?» И тут она заметила, что к банку подруливает черный «Мерседес» с цифрами 265 на бампере.

«Боже мой, неужели не удалось? — с отчаянием подумала она. — Стреляй же! Стреляй скорее! Ну!!!»

Машина остановилась, и в открывшейся двери мелькнул алый шарф.

И тут нервы Насти не выдержали — она бросилась к Потапову.

— Гена, назад! — рыдая, кричала она на бегу. — Назад! Тебя убить хотят! Уезжай, Геночка!.. Уезжай скорее!..

Едва увидев ее, Потапов понял все. На ватных ногах он кинулся навстречу и обнял ее.

— Настенька, родная, все позади… — успокаивал он ее срывающимся голосом. — Все улажено. Поверь, больше нет никакой опасности. Успокойся, милая. Ну пожалуйста, успокойся…

Настины рыдания становились все глуше. Потапов через ее плечо увидел в своей машине Тарасова — его холодные глаза и ухмылку. Генриха Ивановича окатило ненавистью. Ведь это именно он, Тарасов, припомнив на «мальчишнике» историю первого брака Потапова, вызвался устроить эту проверку! Какая мразь! Сволочь! А сам-то?! Сам?! Как мог послушать этого подонка?!

«Господи, что же со мной стало?! — думал он, цепенея от стыда и раскаяния. — Она ведь под пулю за меня пошла! Как же мне жить-то теперь?!»

А Настя, продолжая всхлипывать, все старалась повернуться так, чтобы остаться между Потаповым и ненавистным салоном «Нега».

…Они стояли, прижавшись друг к другу, медленно приходя в себя, а мимо текла равнодушная людская река. И никому, в общем-то, не было дела до этой странной пары в одинаковых мужских пальто, шляпах и ярко-красных шарфах…

Прошло два года. В Узловом на полную мощность работает линия по производству линолеума, да и в целом потаповский «Баксан» процветает. Из компании, правда, ушел Тарасов — по слухам, из-за какого-то конфликта с шефом. Настя успешно учится в Гнесинке, говорят, ее ожидает большое будущее. В семье Потаповых тоже все замечательно. У них родился первенец — сын Димка, и Генрих Иванович рад этому безмерно.

Настя так ничего и не узнала об устроенной ей проверке. Она по-прежнему души не чает в своем Геночке — самом умном, добром и надежном мужчине на свете. В общем, все прекрасно. Разве что одна мелочь…

К великому огорчению Потапова, у Насти никак не отрастает ее роскошная коса. В чем тут причина, неизвестно, а только не отрастают волосы — и все!

Вот ведь как…

Портрет офицера в штатском

Татьяна нервничала. Меньше всего на свете она хотела бы видеть человека, которого сейчас ждала. Единственным утешением было то, что эта встреча, без сомнения, последняя. Накануне она передала бывшему мужу оставшуюся часть денег за их квартиру, нотариус оформил необходимые документы, и все могло бы закончиться еще вчера, если бы не одна мелочь. Ее бывший забыл ключи и обещал передать их ей сегодня здесь, на Пушкинской площади. Татьяне совсем не хотелось с ним встречаться, но допустить, чтобы ключи от ее дома были у кого-то еще (тем более — у опустившегося алкоголика), она не могла. Конечно, можно было бы поменять замок, но сейчас у нее не было ни сил, ни желания заниматься этим.

Вдобавок к неудачам на личном фронте навалились проблемы на работе. Фарси, который Татьяну обязали выучить всего за год, давался неожиданно тяжело, это ее раздражало и тоже не прибавляло оптимизма.

«Почему жизнь такая сложная? — с тоской подумала Таня. — Как это, кстати, будет на фарси? Чиро зиндеги… э-э-э чиро зиндеги интоур… А как же «сложная»-то?..»

…Лощинин с цветами в руке стоял у памятника Пушкину и ждал сестру. Его отпуск подходил к концу, и по дороге домой, на заставу, он заехал на несколько дней в Москву, чтобы повидаться с сестренкой. У Наташки начались нелады с мужем, это тревожило Лощинина. Зятя своего он терпеть не мог (и что только Наташка в нем нашла!), поэтому предпочел остановиться в гостинице. Днем он позвонил сестре на работу и назначил встречу у Пушкина, неподалеку от Наташкиной редакции. Она обещала быть в шесть — если, конечно, не случится какого-нибудь аврала.

Сестра опаздывала. Лощинин чувствовал себя неловко. Здесь, у памятника, бурлила жизнь, ежеминутно встречались пары, молодые и не очень, целовались, дарили цветы… Ему казалось, что со своим букетом и бесконечным ожиданием он выглядит этаким унылым кавалером-неудачником, получившим полную и окончательную отставку.

Прошел почти час. Лощинину стало ясно: у Наташки на работе очередной завал и назначенная встреча не состоится. Надо было идти звонить, договариваться заново. Но сперва следовало избавиться от надоевшего дурацкого букета.

Лощинин огляделся: кому бы сделать неожиданный подарок? Его внимание привлекла девушка, тоже уже довольно долго и безрезультатно ждущая кого-то. Ее красивое лицо застыло в напряженном ожидании, как показалось Лощинину, тревожном и тягостном.

Он подошел к ней и сказал несколько развязным от робости тоном:

— Девушка, сделайте одолжение — примите, пожалуйста, в знак искреннего восхищения от неизвестного вам соотечественника…

Татьяна обернулась. Перед ней, смущенно улыбаясь, стоял загорелый белобрысый парень с цветами в протянутой руке. Ничего особенного: короткая стрижка, нос картошкой, серые глаза под выгоревшими бровями и белесые, пушистые, как спелый одуванчик, ресницы.

«Типичное Нечерноземье, — раздраженно подумала Таня. — Как же тебя отшить-то, «соотечественник»?..

Она на секунду опустила глаза, раздумывая, а потом, слегка прищурясь, прямо взглянула на него и надменно, с издевкой, отчеканила:

— Чи лозем аст? Ман шумо ро нафамидам[1].

«Соотечественник» удивленно и растерянно захлопал своими «одуванчиками», а Таня победно вскинула голову и гордо отвернулась.

Но парень тут же, будто из-под земли вырос, снова возник перед ней. Прижав руку к груди и лукаво улыбаясь, он опять протянул ей цветы и произнес:

— Сахтгир наконид. Содэ, ман михохам ин гульхо робе шумо ходие дехам. Хохеш миконам, онхо ро бегирид[2].

Таня, уже открывшая было рот, чтобы послать его по-настоящему, так и замерла.

Произнеси эти слова со своего постамента бронзовый Пушкин, она, кажется, удивилась бы меньше. У нее был такой забавный, совершенно ошеломленный вид, что Лощинин не выдержал и рассмеялся.

Он хохотал по-мальчишески громко, открыто, запрокинув голову и покачиваясь на широко расставленных ногах. Букет он по-прежнему протягивал Тане, и цветы в его руке трясли головками в такт его хохоту, словно тоже смеялись.

Смех парня был таким заразительным, что Таня, придя в себя от изумления и оценив комизм ситуации, не сдержалась и тоже захохотала.

Она забыла уже, когда в последний раз так смеялась — взахлеб, до слез, до колик…

Этот их совместный искренний, самозабвенный смех как-то легко и естественно сблизил Таню с незнакомцем, и поэтому ее ничуть не покоробило, когда, отсмеявшись, он довольно бесцеремонно спросил:

— И откуда же ты знаешь фарси, красавица?

— Ну я-то, положим, по профессии переводчик, а вот откуда он известен тебе, дитя среднерусской полосы? — подхватила Таня шутливый тон, предложенный блондином.

— Это ты напрасно: внешний вид часто бывает обманчивым. — Лощинин мастерски изобразил легкий восточный акцент. — А может я — любимый сын персидского шаха от русской наложницы?

— Ага, только сдается мне, что и твой папа, персидский шах, тоже родом из-под Рязани…

— Строго говоря, тайна моего рождения разглашению не подлежит, — продолжал дурачиться Лощинин. — Хотя кое-что, наверное, я тебе рассказать бы мог…

— Расскажи, персиянин! — Таня, подыгрывая ему, умоляюще сложила ладошки. — Я так люблю всякие тайны!

— Ну что ж, — он нахмурил свои светлые брови, — пожалуй… Только…

— Что — только?

— Ты должна выполнить два моих условия, — важно изрек Лощинин.

— Не много ли? — прищурилась Таня.

— Как пожелаешь… — Он сделал вид, что обиделся, и развел руками.

— Ладно-ладно… Говори, интриган!

— Первое: разделить со мною трапезу — я голоден и не знаю твоего города. И второе… — Лощинин лукаво улыбнулся и просто, не дурачась, сказал: — Забери у меня, наконец, этот несчастный букет…

Таня засмеялась и взяла цветы. Странное дело — она была совсем не против пойти куда-нибудь с этим веселым парнем. Вообще-то Таня не одобряла и даже побаивалась уличных знакомств, но сейчас ей почему-то и в голову не пришло поостеречься чужого, в сущности, человека.

— Как звать-то тебя, «соотечественник»? — спросила она.

— Вообще-то э-э-э… Фархад, но в этом городе я скрываюсь под именем Сергей, а тебя?

— Вообще-то э-э-э… Татьяна, но скрываться с тобой я буду под именем Ширин, — передразнила его Таня.

— Ну что же, куда мы отправимся?

Таня раздумывала недолго.

— А скажи мне, чужеземец, в твоей Персии «Макдоналдсы» есть?

— Обижаешь, красавица! Конечно же… нет!

— Тогда вперед Фархад, к благам цивилизации! — Таня подхватила Сергея под руку и повела к переходу.

В «Макдоналдсе» они сидели долго. Сначала Сергей продолжил было развивать свою невероятную версию про папу-шаха, но, когда Таня попросила рассказать о себе правду, перестал дурачиться и охотно согласился.

С легкой и доброй иронией он рассказывал ей о своем детстве, о том, как их семья вслед за отцом-пограничником моталась с заставы на заставу в горах Таджикистана. Как легко они с сестрой заводили дружбу с местными ребятами-таджиками, как с детских лет он бредил границей и, конечно, пошел по стопам отца.

— А дальше, Танюша, все по Гегелю, по его роковой спирали. Окончил училище и, поскольку владел языком, сразу оказался в родных памирских горах. Все как у бати, только вот семьи пока нет. Хотя нет, вру, граница — другая. Раньше-то была своя, а теперь — вроде как чужая…

Впрочем, о своей службе Сергей говорил мало и скупо. Зато не жалел слов, рассказывая про фантастическую красоту Памира, про стремительный бег Пянджа, мутного летом и кристально-чистого зимой; про завораживающие дикой мощью снежные лавины… Он описывал невероятное весеннее преображение природы, когда горы становятся алыми от бесчисленных тюльпанов и маков, покрывающих сплошным ковром их склоны, и цветущие урюк и вишня источают дивный аромат. А бездонно-черное небо южной ночи, усыпанное потрясающе яркими бриллиантами звезд! А воздух, первозданно-чистый, пьянящий, волшебный горный воздух!

Он рассказывал ей об удивительных местных обычаях и даже, не обращая внимания на окружающих, пел таджикские песни, ловко отбивая ритм пальцами по крышке стола.

Таня слушала, то беззаботно смеясь, то удивленно ахая, то завороженно погружаясь в удивительную красоту его рассказов. И с каждой минутой она все больше проникалась симпатией и доверием к этому странному человеку.

Они вышли из «Макдоналдса», когда уже совсем стемнело.

Сергей остановился и, снова дурачась, восторженно зацокал языком:

— Твой город, красавица, ночью еще прекрасней, чем днем, клянусь, честное слово! И если есть в твоем сердце хоть капля сострадания к бедному страннику, Танюша, ты непременно должна показать мне ночную Москву.

— Что же ты хочешь увидеть, о пограничник моей души? — опять с ходу включилась в игру Таня.

— Пушкин видел, «Макдоналдс» видел, — стал загибать пальцы Сергей. — Вах! Арбат не видел!

— О нет! Только не Арбат! — испуганно замахала руками Таня.

— Почему? — обиженно протянул Лощинин.

— А потому, что я там работаю. — Таня взяла его под руку и повела по бульвару прочь от площади. — И хожу каждый день. И каждый день меня просто трясет от возмущения! Превратить милую, уютную, типично московскую улицу в бесстыдное торжище, в черт знает что… Нет, дорогой мой, лучше покажу тебе то, что еще не успели перестроить…

И они отправились в неспешную прогулку по лабиринтам старых переулков Малой Бронной, Спиридоновки и дальше — к Никитским, Поварской…

Если в «Макдоналдсе» в основном говорил Сергей, то теперь настала очередь Тани. За те несколько часов, что они были знакомы, Лощинин так сумел расположить ее к себе, что она с поразившей ее саму откровенностью доверила ему все самое наболевшее в своей жизни.

Она рассказала ему грустную историю своего брака. Как захотелось ей, дурочке, красивой и беззаботной жизни, и она согласилась стать женой недалекого, но удачливого коммерсанта. Ее выбор не одобрили ни родные, ни друзья, но в нее словно бес вселился — хочу, и все! Как быстро пожалела она о своем решении. А потом — дефолт, муж из беспечного счастливчика превратился в злобного неудачника, заливающего свои беды вином. Все ее старания остановить беспробудное пьянство ни к чему не привели. Она рассказала, в какой ад превратилась ее жизнь с мужем-алкоголиком, какие жуткие скандалы ей пришлось пережить, каким изматывающим был развод. Рассказала, как металась по всей Москве в поисках денег, чтобы выкупить у бывшего мужа их квартиру, и скольких обид и унижений ей это стоило.

А еще Таня жаловалась Сергею на работу. Ее компания планировала выйти на рынки Ирана. И вместо того чтобы пригласить готового специалиста, руководство обязало ее, Таню, в течение года освоить фарси. Это был, конечно, форменный произвол, но сделать она ничего не могла. И вот теперь бьется с этим фарси не на жизнь, а на смерть, но дело идет туго. Бросить бы эту проклятую работу, передохнуть, прийти в себя, да нельзя — платят хорошо, а с долгами за квартиру надо расплачиваться…

Рассказав Сергею все это, Таня внезапно ощутила, как разом спало напряжение последних месяцев, как все то, что постоянно тяготило и угнетало ее, в одночасье исчезло, растаяло без следа, и на душе стало легко и вольно.

Словно была она в душной, прокуренной комнате, и вдруг распахнулись окна и ворвался вихрем свежий воздух — пьянящий, хрустально-чистый, как после грозы, напоенный волнующими ароматами неведомых гор и долин…

И снова жизнь радовала, и манила, и улыбалась ей, и сулила скорую встречу с неожиданным и прекрасным!

Таня глубоко вдохнула, жадно втягивая в себя прохладу московской ночи, улыбнулась светло и свободно и благодарно взглянула на Сергея — того, кто помог ей вернуть все это.

А он задумчиво смотрел себе под ноги, забавно хмуря свои выгоревшие брови. Потом вздохнул тяжело, словно в самом деле взвалил на себя весь груз ее проблем, поднял глаза и сказал глухим от волнения голосом:

— Знаешь, Таня, я хотел бы… Словом, если тебе нужна моя помощь… или защита… я был бы рад…

— Ну что ты, Сережа, милый! Ты уже помог мне! Ты даже представить не можешь, как ты мне помог. А защита… — Таня снова мягко улыбнулась. — Ты же и так защищаешь всех нас — там, на своей далекой заставе…

Лощинин с сомнением покачал головой, и Таня ощутила вдруг огромную, неодолимую нежность к этому славному человеку и, не в силах совладать с этим чувством, протянула руку и ласково погладила его по щеке. Сергей замер, пристально глядя ей в лицо. От этого взгляда Таня смутилась, но руки не отняла, а только отвела глаза…

— О боже! — вскрикнула она, увидев циферблат часов. — Мы с ума сошли — четвертый час уже! Завтра же на работу!

— Таня…

— Нет-нет, домой, Сережа, домой!.. Баиньки…

Она резко повернулась и быстро пошла в сторону Садового кольца. Сергей кинулся за ней. Они почти бежали.

— Таня, ты не можешь вот так взять и уехать! Скажи, как мне тебя найти.

— Ну зачем же искать? Давай завтра встретимся…

— Где, когда?

На пустынной улице показалась машина. Таня, подняв руку, бросилась ей наперерез. Машина остановилась. Таня, наклонившись к шоферу, назвала адрес, но Сергей его не расслышал.

— Где же мы встретимся завтра? — снова нетерпеливо спросил он.

Таня беззаботно улыбнулась и, дурачась, промурлыкала из популярной песенки:

— «Так значит, завтра на том же месте, в тот же час!» Идет? Тогда до завтра, Сережа! — И она, прильнув к нему на секунду, поцеловала его пересохшие от волнения губы.

Фонари машины исчезли за поворотом.

Едва ощутимый вкус мимолетного поцелуя — вот и все, что осталось у них друг от друга.

В беспечной легкости прощания Таня даже не подумала оставить свой телефон, а ее бегство было таким стремительным, что и Сергей не успел ничего у нее спросить. Одна только ниточка связывала их теперь — назначенное назавтра свидание. Впрочем, той ночью это казалось им вполне достаточным, ведь они оба ждали этой встречи, а значит, она не могла не состояться!

Несмотря на то что ночью ей почти не довелось поспать, весь следующий день Таня летала как на крыльях. Предстоящая встреча с Сергеем возбуждала и поднимала настроение. День промчался незаметно, а после работы Таня, не мешкая, взяла такси и поехала на Пушкинскую площадь.

На Тверском бульваре они попали в жуткую пробку. Таня выскочила из машины и отправилась дальше пешком. Она уже слегка опаздывала, но это ее нисколько не беспокоило — Таня была абсолютно уверена, что ее преданный Фархад дождется свою Ширин обязательно.

По мере приближения к площади народу становилось все больше. Таня заметила, какие у всех встревоженные лица. «Что-то, наверное, случилось, — подумала она. — Может авария?» Толпа становилась все плотней и гуще. Таня уже с трудом пробиралась сквозь людской частокол.

Наконец она уперлась в ограждение, которое устанавливали милиционеры. Отсюда Таня уже могла рассмотреть площадь, заполненную снующими людьми и машинами — пожарными, милицией, «скорой помощью». Кругом стояло оцепление. От площади отчетливо тянуло удушливым запахом гари.

Таня поняла: произошло что-то страшное.

— Скажите, что случилось? — спросила она стоящего рядом милиционера.

— Взрыв в подземном переходе, — коротко и хмуро ответил сержант.

— А… жертвы есть? — спросила Таня внезапно осипшим голосом.

Сержант пожал плечами и мрачно буркнул:

— Естественно…

«Господи… Сережа!!!» — полыхнуло в голове у Тани. Ужас окатил ее ледяной волной. Задрожали ноги, и Таня, наверное, упала бы, если бы не окружавшие ее стеной люди.

— Вам плохо? — склонилось к ней незнакомое лицо.

Таня смогла только молча кивнуть. Ее подхватили, вывели из толпы, усадили на бордюр. Какая-то женщина дала Тане таблетку — она ее безропотно проглотила.

Через несколько минут ей стало легче.

«Что ж я сижу? — спохватилась она. — Мне же надо на ту сторону, к памятнику… ОН — там…»

Таня поднялась и огляделась, пытаясь сообразить, как лучше обойти оцепление и попасть на противоположную сторону площади. Ей пришлось сделать изрядный крюк, чтобы выйти к скверу у кинотеатра, но оцепление стояло и там. Попасть к памятнику было совершенно невозможно.

Таня металась вдоль ограждений, высматривая в толпе светловолосых мужчин. Но каждый раз ее ждало разочарование. Сергея у сквера не было.

Ее тревога возрастала с каждой минутой. Ведь если его нет здесь, за оцеплением, значит, он там… Там, где мечутся пожарные и врачи, надрывно воют сирены «скорой помощи», там, откуда доносится этот жуткий, отвратительный запах гари…

Она не нашла его.

Не нашла ни в тот страшный день, ни в два последующих, когда обегала все больницы, куда отправляли пострадавших. Ни в одну из них светловолосый мужчина 26–28 лет по имени Сергей с Пушкинской площади не поступал.

С одной стороны, это была хорошая новость — значит, он не пострадал, он жив и здоров. Но, с другой стороны, это была катастрофа.

Тане стало ясно, что она больше никогда — ни-ког-да! — не увидит Сергея!

В сотый, тысячный раз она проклинала себя за то, что той ночью не оставила ему ни адреса, ни телефона!

«Дура, беспечная дура», — без конца повторяла она, сидя дома в беспомощном оцепенении.

«Дура, беспечная дура», — твердила, глядя на свое отражение в вагоне метро.

«Дура, беспечная дура», — звучало в ее мозгу, чем бы ни занималась она на работе.

Только сейчас, потеряв Сергея навсегда, Таня поняла, как необходим ей этот человек!

Любовь ли это — она не знала, даже не задумывалась над этим. Просто с ним ей было легко и радостно и мир был полон чистоты и света, а без него стало пусто и уныло и все вокруг беспросветно затянулось серым удушливым чадом. Таня не могла найти себе места, буквально задыхаясь в тоскливой пустоте одиночества. Нет, она не думала и не мечтала о любви. Ей только до слез, до сердечной боли хотелось снова заглянуть в его серые глаза, услышать мягкий, ироничный голос, увидеть лукавую мальчишескую улыбку и еще хотя бы раз — один только раз! — провести ладонью по его горячей щеке…

Однажды она шла по нелюбимому ею Арбату, глядя перед собой невидящим взором, погруженная в свои невеселые думы. Вдруг ее словно обожгло — здесь, в арбатской толчее, мелькнуло лицо Сергея!

Таня заметалась, обшаривая глазами всех вокруг, даже вернулась назад — нет, его не было.

«Ну вот, уже видения начались!», — с тоской подумала Таня и двинулась дальше. Она сделала несколько шагов и встала как вкопанная.

На подставке уличного художника, между портретами Траволты и какой-то знойной красотки, с листа бумаги на нее прямо и строго смотрел… Сергей!

Сомнений не было — это он! Тот же нос картошкой, короткий ежик волос, а главное — его глаза в обрамлении невероятно пушистых ресниц.

С бешено бьющимся сердцем она подошла к бородатому художнику.

— Скажите, пожалуйста, кто это? — Таня показала на портрет Сергея.

— А черт его знает, — лениво протянул тот.

— Но… Откуда у вас этот портрет? Его же написали вы? — снова спросила Таня.

— Ну я, — процедил бородач. — А этот парень… Так, чудак какой-то… За работу расплатился, а лист не взял. «Ты, говорит, его себе для рекламы оставь», — хмыкнул он и добавил: — Еще и приплатил за это…

— Я хочу купить его у вас, можно? — Таня полезла за кошельком в сумку.

— Бери, конечно…

Вдруг художник вспомнил что-то и оживился.

— Послушай, подруга, а это не для тебя ли он на обороте послание оставил?

— Где? — задохнулась Таня.

Она схватила портрет и перевернула.

«Танюша! — прочитала она на обратной стороне. — Мне удалось выяснить, что от взрыва ты не пострадала. Слава Богу! Я буду ждать тебя каждый день у Центрального телеграфа на Тверской с 17 до 24. Очень прошу тебя, появись.

P.S. Я улетаю 12.08. в 14.00 из Домодедово, рейс 631».

12 августа — это почти три недели назад, и никакого адреса…

Не замечая ничего вокруг, Таня горько, навзрыд заплакала.

Снова бесконечной чередой потянулись унылые, однообразные дни.

Портрет отныне висел на стене Таниной квартиры, но для нее это служило слабым утешением. Вторая, окончательная потеря Сергея совершенно выбила Таню из колеи. В довершение этого опять начались сложности на работе.

Не дожидаясь конца отведенного срока, Таню стали нагружать переводами с фарси. Поначалу это были стандартные деловые письма, с которыми ей вполне удавалось справляться. Но вскоре пошла специальная документация, объем и сложность текстов резко возросли, и Таня поняла, что одной ей их не осилить. Нужна была квалифицированная помощь — хотя бы на первых порах.

И она обратилась к своей старой, еще школьной подруге Римке, у которой — Таня это знала — в друзьях и знакомых ходило пол-Москвы. Та обещала все устроить и, действительно, уже на следующий день привела ей помощницу, по ее определению «классную фарсистку».

В течение трех вечером они вдвоем разбирали скопившуюся кипу переводов. Ее помощница в самом деле знала язык в совершенстве, Таня многому у нее научилась. За оказанную услугу она щедро расплатилась, и женщины расстались, весьма довольные друг другом.

Капитан Лощинин слушал начальника вполуха. Он опять думал о Татьяне, хотя изо всех сил старался не делать этого. Все уже давно было ясно — он не нужен ей. Она же сама говорила, что каждый день ходит по Арбату на работу, значит, не заметить портрета Таня не могла. И тем не менее к телеграфу она не пришла…

Начальник погранотряда полковник Панин закончил совещание и отпустил офицеров. Лощинин заглянул к «почтарям», чтобы захватить на заставу свежую корреспонденцию. Он бегло просмотрел стопку писем. Одно из них было ему — от сестры. Писала она крайне редко, поэтому Сергей распечатал его тут же, в коридоре штаба.

После шутливого приветствия и немудреных семейных новостей Лощинин прочитал в письме следующее.

«Серик (так, на восточный манер, сестра звала Сергея с детства), со мной на днях произошел прелюбопытнейший случай. Одна знакомая попросила меня помочь своей подруге с переводами с фарси. Я была совсем не прочь подработать и согласилась. Так вот. Представь себе мое удивление, когда, явившись в дом к этой даме, я увидела у нее на стене твою физиономию! И хотя мне было крайне интересно узнать, откуда у нее портрет моего братца, я проявила благоразумие и от вопросов воздержалась.

Серик, дорогой, утоли же мое любопытство и раскрой тайну, я никому слова не скажу — ты же меня знаешь. Неужели этим летом в Москве ты успел разбить девичье сердце?

А если серьезно, то Татьяна мне очень понравилась. Милая, порядочная и неглупая девушка. Я, конечно, не знаю, что у вас с ней произошло, но она страдает — это очевидно. Подумай, Серик, может, тебе все же следует ей написать?

На всякий случай вот тебе ее адрес.

Шеховцова Татьяна, Москва, улица…»

Лощинин, не дочитав письма, резко развернулся и быстро зашагал по коридору.

Коротко постучав, он вошел в кабинет начальника отряда.

— Товарищ полковник, мне срочно надо в Москву, — сказал от порога Лощинин.

— А мне — в Сан-Франциско, — ответил полковник, не поднимая головы.

— Я серьезно. Вопрос жизни и смерти, — твердо, даже мрачно сказал Сергей.

Панин тяжело вздохнул и поднял на него усталые глаза.

— Ну что ж, рассказывай, — он показал Лощинину на стул.

— Не могу, Борис Петрович. — Сергей остался стоять. — Но мне действительно срочно надо в Москву, и это крайне важно. — Он не мигая смотрел на начальника отряда, стараясь всем своим видом показать исключительную серьезность своих слов.

Полковник Панин вздохнул еще раз. Любого другого офицера с такой просьбой он давно бы уже выставил за дверь, но Сережка Лощинин… Начальник лучшей заставы, вся грудь в орденах, два ранения — такому отказать непросто.

— Сколько тебе нужно? — хмуро спросил полковник.

— В Москве? День хотя бы…

— Значит, так… — Панин заглянул в какие-то бумаги. — В среду Сметанюк отправляется в Тверь за пополнением. Я постараюсь тебя к нему «пристегнуть». Останешься в Москве — в Твери тебе делать нечего. У тебя будет двое суток. Обратно вернешься с командой. Все. Иди.

— Спасибо, Борис Петрович! — Сергей повернулся к двери и услышал за спиной вопрос начальника:

— На свадьбу-то пригласишь, герой?

Лощинин оглянулся и растерянно пожал плечами:

— А будет ли она, свадьба?

— А то? Обязательно будет! — Полковник подмигнул Сергею и постучал по крышке стола. — Можешь мне поверить — у меня на это дело нюх!

Лощинин выскочил из метро и остановил какую-то женщину, чтобы узнать, как попасть на нужную улицу. Та охотно стала объяснять симпатичному офицеру дорогу, показывая направление. Сергей взглянул вслед за ее рукой на другую сторону улицы и… увидел Татьяну!

— Таня! — громко и радостно позвал он.

Она услышала окрик и стала растерянно озираться по сторонам.

— Таня!!! — еще громче крикнул Сергей и, сорвав фуражку, отчаянно замахал ею над головой.

Тут она наконец заметила его, охнула изумленно и, счастливая, замахала в ответ.

Сердце Сергея бешено рвалось из груди, дыхание перехватило, но он все-таки прокричал то главное, ради чего летел к ней за тысячи километров.

— Я люблю тебя, Таня!

Но шум широкой и оживленной московской магистрали заглушил его сдавленный крик. Таня, смеясь и качая головой, показала, что не расслышала его, не поняла.

И тогда он крикнул что было сил, перекрывая рев десятков моторов, шелест сотен шин, людской гомон и шорох осеннего дождя:

— Ман ту ро эшк миконам!!![3]

И Таня, счастливо улыбаясь, тихо прошептала в ответ:

— Я тебя тоже…

И он ее услышал.

Если разобраться

В пятницу после обеда в кабинет Реваза зашел Манохин.

— Резо, у тебя какие планы на завтра?

— Никаких, а что?

— У нас с Машей годовщина свадьбы, и это трогательное событие мы решили отметить на природе. Так что приезжай, Резо, завтра к нам на дачу, будем шашлык жарить, вино пить, песни петь…

— Игорь, дорогой, поздравляю! Обязательно приеду! У меня дома такое «Кинзмараули» есть — с ума сойти! А какой я вам шашлык приготовлю… М-м-м… Языки проглотите, честное слово!..

— Вот и отлично. Только знаешь… — Манохин замялся. — Ларису мы тоже пригласили. Понимаешь, мы столько лет знакомы, она лучшая Машина подруга… Тебе это будет неприятно, но…

— Ну что ты, Игорь! — прервал его Реваз. — Правильно сделали, что пригласили. А мне… — Он пожал плечами. — Поверь, мне совершенно все равно!

Он лгал. Ему было далеко не все равно. Реваз страшно, мучительно переживал свой разрыв с женой, и каждое упоминание о ней ржавым гвоздем царапало его душу.

Ах, какой красивой парой были они с Ларисой! Оба высокие, стройные, подтянутые, всегда открытые для общения, веселые и жизнерадостные. А главное — трогательно любящие друг друга.

Когда Реваз смотрел на жену, его карие глаза загорались обожанием, стоило Ларисе взглянуть на мужа — ее голубые глаза теплели от нежности. Он был ласковым, заботливым и внимательным, она — чуткой, мягкой и приветливой. Без всякого сомнения, их брак был осенен настоящей любовью, сильной и чистой.

Казалось, нет на свете беды, способной разорвать этот в высшей степени гармоничный и прочный союз.

Но такая беда нашлась. Беда страшная и непоправимая — измена.

…Это случилось две недели назад. Руководство частной клиники, где Реваз работал ведущим кардиологом, договорилось с известной немецкой фирмой о поставке уникального оборудования на чрезвычайно выгодных условиях. Это оборудование было крайне необходимо клинике, с ним она переходила в разряд ведущих в своей области, что давало новые возможности и, конечно, сулило порядочные барыши. Немцев всячески обхаживали, а накануне подписания контракта решили устроить в их честь прием на вилле директора клиники профессора Льва Семеновича Арцишевского. Застолье удалось на славу, немцы уехали поздно вечером, пьяненькие и довольные. Разъехались и другие гости. В доме, кроме хозяев и охраны, остались ночевать только самые близкие друзья и коллеги — семьи Манохиных и Сванадзе.

Вот этой ночью и случилось то необъяснимое и ужасное, что вдребезги разбило казавшуюся идеальной семью.

Без всякого повода, не сказав мужу ни слова, Лариса посреди ночи уехала с охранником Арцишевского Славой. Реваз хватился жены, обзвонил всех ее подруг и беспрерывно звонил домой. Ларисы не было нигде, и дома она не появилась. На следующий день Реваз разыскал ее на работе. Он ждал объяснений случившегося, может быть — оправданий, но только не такого…

Его милая, кроткая Лариса с холодной яростью заявила, что с таким, как он, негодяем и мерзавцем она не останется и часа и не желает больше ни видеть его, ни слышать!

Неимоверным усилием воли Ревазу удалось на людях сдержать свой гнев, зато уж дома он отвел душу! Он бушевал больше часа, перебив гору посуды и переломав половину мебели. Таких оскорблений — и словом, и делом! — он не получал никогда в жизни! И хотя он по-прежнему не понимал причин подобного поведения Ларисы, ему стало абсолютно ясно: все кончено, жены у него больше нет. В тот же день он подал на развод.

С тех пор Ларисы он не видел. И вот завтра, у Манохиных, состоится их первая встреча после разрыва…

День выдался чудесный. Стояла настоящая золотая осень, хрупко-прозрачная, пестрая и тихая. Не было ни ветерка, и дым от костра столбом поднимался вверх, вонзаясь в чистое васильково-синее небо.

Компания собралась совсем небольшая. Манохины со своими близнецами Димкой и Борькой, Коротковы с дочкой Катей, Реваз и Лариса. Все — старые друзья, близкие, почти родные люди. Стол накрыли на свежем воздухе, за домом. Неподалеку Реваз установил и свой мангал.

Дети играли на лужайке с хозяйской болонкой Чапой, взрослые в ожидании шашлыка оживленно болтали, шутили и смеялись. В этой идиллической картине ничто не напоминало о непримиримом разрыве, произошедшем между пока еще супругами Сванадзе. Все делали вид, будто ничего не случилось. Однако, несмотря на старания друзей, Реваз и Лариса всячески избегали друг друга. Если Лариса была у стола, Реваз не отходил от мангала, если же он вынужден был подойти к столу, она уходила в дом. Словно стрелки компаса — как его ни крути, а в одну сторону они смотреть не будут никогда.

Уже готовы были шампуры с аппетитным шашлыком и разлито по стаканам искрящееся на солнце вино, как вдруг у Манохина зазвонил телефон.

— Да, — сказал он в трубку. — Да… Когда? Так… И что? Хорошо, еду.

— Маша, собирайся, срочно вызывают в клинику, — коротко бросил он жене и повернулся к гостям. — Ребята, извините, привезли одного бедолагу после аварии, там и дел-то — пара переломов, но он у меня уже оперировался и никому другому свои конечности доверять не желает. А пациент-то — из категории VIP, вот Семеныч и распорядился меня вызвать…

Из дома вышла Маша. Она работала операционной сестрой и всегда ассистировала мужу. Игорь так привык к ней, что без Маши за скальпель не брался.

— Ребята, вы не расходитесь, хорошо? Мы туда и обратно, — попросил Игорь.

— В кои-то веки выбрались на природу… — подхватила Маша. — Посидите, выпейте, воздухом подышите… Ну а если вдруг задержимся, то… Светик, — обратилась она к Свете Коротковой, — завезите наших пацанов с Чапой домой, ладно?

— А ты, Резо, дом закрой, — Игорь протянул Ревазу ключи, — и не забудь свет вырубить — щиток в подвале, найдешь… Но это так, на всякий случай! Мы скоро вернемся, вот увидите.

Манохины уехали, и вскоре выяснилось, что веселья не получится. Отдыхать на чужой даче без хозяев было как-то неудобно, неловко. Разговор не клеился, не в радость стали ни шашлыки, ни вино… В довершение всего откуда-то набежали тучи и зарядил мелкий, противный дождь.

Коротковы стали собираться домой, а отговаривать их было некому.

Пока мужчины заносили в дом стол и стулья, к Ларисе подошла Света.

— Ларочка, мы забираем манохинских мальчишек и Чапу, а тебя отвезет Резо.

— Нет! — испуганно вскрикнула Лариса. — Я с ним не поеду. Вы меня привезли, вы и…

— Ну прекрати, — обняла ее подруга. — Что ты дергаешься? Ничего с тобой не случится. Ты же видишь: у нас нет места, сзади — трое детей и собака…

— Я возьму Катю на руки, — начала было уговаривать Лариса, но Света решительно ее оборвала.

— Ну хватит, Лара! Не дури! Он просто отвезет тебя — и все!

Коротковы загрузились в свою красную «шкоду» и, посигналив на прощанье, уехали.

Лариса и Реваз остались вдвоем. За весь день они не сказали друг другу ни слова, но теперь вынуждены были как-то общаться. Помолчав немного, Реваз бросил равнодушным голосом:

— Ты можешь собираться. Я только отключу электричество и закрою дом.

Лариса ответила так же, без интонаций.

— Я уже готова.

Через пять минут они сидели в машине. Реваз повернул ключ зажигания, но двигатель не завелся. Он попробовал еще раз и еще — стартер работал, но машина не заводилась. Реваз ничего не мог понять — он ездил на своем «опеле» уже три года, и тот еще никогда его не подводил.

Ситуация осложнялась тем, что Реваз абсолютно ничего не понимал в автомобилях. Хорошо еще, что он, полностью отдавая себе отчет в этой своей беспомощности, стал клиентом фирмы, оказывающей экстренную помощь таким, как он, «чайникам». До сих пор ему ни разу не приходилось обращаться в эту контору, теперь такой случай представился.

Реваз покосился на жену — Лариса сидела с каменным лицом, бесстрастно глядя в окно.

Он нашел карточку фирмы и набрал указанный там номер. Диспетчер заверил, что помощь придет в течение часа.

— Нам придется ждать аварийную машину, — сказал Реваз, глядя прямо перед собой.

— Долго? — также глядя перед собой, спросила Лариса.

— Около часа.

— Тогда, будь добр, открой дом и включи свет, — ледяным тоном проговорила Лариса.

Реваз молча вышел из машины. Когда он вернулся, Лариса ушла в дом. Реваз остался сидеть в машине один.

Шел дождь. Он монотонно стучал по капоту «опеля», нудно барабанил по крыше маленькой дачки Манохиных. И Ревазу, и Ларисе было грустно и одиноко. И под этот неумолкаемый тоскливый шорох дождя было так мучительно-сладко нянчить свою обиду…

Лариса включила старенький телевизор — шел какой-то очередной сериал. Она невидящими глазами следила за мексиканскими страстями, а сама в который раз прокручивала в голове ужасные события того злосчастного вечера…

У Арцишевского было шумно и весело. И не только потому, что хозяева старались угодить немецким гостям. Просто все за столом прекрасно понимали, как много даст им этот контракт. Открывающиеся перспективы поднимали настроение и будоражили воображение.

В этом общем веселье почти никто не заметил, как исчез хозяин дома. Его хватились, когда кто-то из немцев предложил выпить за здоровье уважаемого профессора. Тогда его молодая жена с милой улыбкой сообщила, что Льва Семеновича срочно вызвали в клинику для консультации, он просил извиниться за свой вынужденный отъезд и не простился с гостями только потому, что надеялся скоро вернуться.

Немцы дружно закивали: все, мол, понятно — сложный случай, требуется вмешательство медицинского светила.

Веселье продолжалось своим чередом, Лариса исподволь наблюдала за женой Арцишевского — Маргаритой. Честно говоря, Лариса ее недолюбливала. Впрочем, разве может вызвать симпатию у добропорядочной женщины смазливая молоденькая секретарша, выскочившая замуж за своего шестидесятилетнего шефа?

А хозяйка дома с бокалом в руке вальяжно прогуливалась среди гостей. И тут Лариса не поверила своим глазам — она увидела, как Маргарита незаметно сунула какую-то бумажку в карман ее мужу! С холодеющим сердцем она смотрела, как тот, отойдя в сторону, украдкой прочитал эту записку. Они с Маргаритой обменялись понимающими взглядами, затем она показала глазами на дверь, и он в ответ едва заметно ей кивнул!

В этот момент Ларису кто-то отвлек вопросом, а когда она снова оглядела зал, ни Реваза, ни Маргариты уже не было.

Они вернулись минут через двадцать — сначала он, потом она. От внимания Ларисы не ускользнуло, что оба выглядели возбужденными, особенно ее муж. У Реваза был сбит на сторону галстук и всклокочены волосы.

Лариса почувствовала, как обожгло жаром щеки — ее пронзило страшное подозрение. Она опустила голову, чтобы скрыть свое смятение, но среди всеобщего веселья никто, конечно, не обратил внимания на ее нездоровый румянец.

Остаток вечера она просидела ни жива ни мертва, мечтая лишь о том, чтобы все поскорее закончилось. Когда гости стали разъезжаться, Лариса удалилась в отведенную им спальню.

Ей очень хотелось немедленно учинить мужу допрос с пристрастием, но Лариса убедила себя, что разумней сделать это завтра дома, на холодную голову. Чтобы избавить себя от искушения начать выяснение отношений, она забралась в постель. А когда в комнату зашел Реваз, Лариса сделала вид, что уже спит.

Осторожно, чтоб не разбудить ее, муж улегся в постель и затих. Но не прошло и получаса, как к ним негромко постучали. Реваз тут же, словно ждал этого стука, встал и подошел к двери. Лариса затаила дыхание и, несмотря на оглушительный стук сердца, разобрала чуть слышный шепот Маргариты: «Пойдем…». И ее муж, верный и любящий Резо, прямо как был, в пижаме, ушел с этой…

Ей бы тогда уехать сразу, а она… Задыхаясь от стыда и гнева, Лариса на цыпочках подкралась к дверям хозяйской спальни и прислушалась. Зачем, ну зачем она это сделала?!..

…Из-за двери слышалась какая-то возня, потом сдавленный шепот Резо: «Подложи вот это…» и такой же шепот Маргариты: «Так хорошо?..» А следом Лариса услышала, как ритмично заскрипела кровать, и в такт этому скрипу — какое-то утробное короткое мужское уханье…

Она не помнила, как вернулась в свою комнату, в бешенстве сорвала с себя пижаму и с сумасшедшей скоростью стала одеваться. От обиды, стыда и гнева мутился разум, ее трясло, как в лихорадке. «Немедленно прочь отсюда, — клокотала в ней ярость. — Негодяй! Подонок!»

Спустя несколько минут Лариса постучала в каморку охранника и в категоричной форме потребовала срочно отвезти ее в Москву.

С улицы донесся шум подъехавшей машины. Лариса выглянула в окно: это была техпомощь. Она вышла из дома, решив уехать в Москву с мастером, даже если их машина будет исправной.

Молодой парень в фирменном комбинезоне открыл капот, достал свои приборы и, насвистывая под нос, уткнулся в двигатель.

Реваз нетерпеливо следил за его работой.

— Ну что, мастер, сможешь починить? — спросил он.

— Все можно починить, хозяин, — улыбнулся автослесарь. — Главное, разобраться, в чем причина!

Покопавшись в моторе, он пересел в салон и открыл панель, затем вылез из машины с небольшой коробочкой в руке, подсоединил к ней провода своих приборов и довольно улыбнулся.

— Ну вот, кажется, нашел…

Из своих запасов слесарь достал такую же коробочку и установил ее на место. Лариса с интересом наблюдала за его действиями. Парень повернул замок зажигания, и машина послушно завелась.

— Так просто, — улыбнулась Лариса.

— Я же говорю, хозяйка: если разобраться, то в жизни все просто! А у вашего «опеля» всего-навсего сгорело реле впрыска топлива. Вот, держите на память… — И он сунул ей в руку коробочку реле — виновницу поломки машины.

Реваз с мастером пошли к машине техпомощи, чтобы оформить необходимые бумаги.

Лариса осталась одна, она крутила в руках сломанное реле и думала над словами автослесаря.

«Если разобраться, то в жизни все просто». Наверное, он прав, вопрос только — как во всем этом разобраться? То, что натворил Резо, ни понять, ни объяснить невозможно, но все равно разобраться в этом надо. Ведь, если вдуматься, Резо никогда не давал ни малейшего повода для ревности. И вдруг — такая явная, наглая, непонятная измена…

Машина техпомощи уехала, и Реваз подошел к «опелю».

— Я только закрою дом, — буркнул он.

— Подожди, Резо, — остановила его Лариса. — Нам с тобой нужно поговорить.

— Мне не о чем с тобой разговаривать, — холодно ответил Реваз. — Мы уезжаем через пять минут. — И он решительно направился к дому.

«Ах, так!..» — возмутилась про себя Лариса.

Реваз вернулся, сел за руль и включил стартер — машина не завелась. Он снова и снова пытался завести свой «Опель», но мотор ни разу даже не чихнул. Реваз с досадой ударил по рулю и выругался по-грузински. Он достал телефон и опять вызвал техпомощь.

Они молча сидели в машине. Молчание становилось тягостным, и тогда Лариса спокойно и рассудительно сказала:

— Резо, я не пытаюсь склеить разбитую чашку. Что сделано, то сделано. Развод — лучший выход из нашего положения, потому что простить такое нельзя. Но я хочу понять, почему это могло случиться. Хотя бы для того, чтобы впредь ни мне, ни тебе не пришлось повторять своих ошибок. Я предлагаю только одно: спокойно и честно ответить на вопросы друг друга — вот и все.

— Вот как? Значит, ты тоже хочешь меня о чем-то спросить? — язвительно поинтересовался Реваз.

— Разумеется, — не поняла его сарказма Лариса.

Он помолчал, раздумывая.

— Я думаю, что удобнее будет говорить в доме, — согласился наконец Реваз.

На даче они сели друг против друга, и Реваз, усмехнувшись, сказал:

— Я, как мужчина, уступаю тебе право первого вопроса, к тому же мне-то отвечать будет явно легче, чем тебе.

— Хорошо, — кивнула Лариса и задала свой первый вопрос: — Почему ты выбрал именно Маргариту?

— Для чего? — не понял он.

— Для того самого, — замялась Лариса. — Э-э-э… для адюльтера.

— Что??? — выпучил глаза Реваз.

— Реваз, или мы сейчас будем честны, или нам незачем продолжать этот разговор, — жестко сказала Лариса.

— Хорошо-хорошо, — торопливо ответил он. — Я клянусь, что не солгу тебе ни единым словом, только, ради Бога, ответь сперва, почему ты решила, что у нас с Марго что-то было?

Лариса тяжело вздохнула и, стараясь оставаться бесстрастной, выложила ему все, что ей удалось увидеть и услышать в тот вечер. Во время ее короткого рассказа Реваз вел себя довольно странно. Он то хватался за голову, то бил себя по коленкам, то закрывал лицо, пряча улыбку, а когда Лариса дошла до скрипа кровати за дверью, не сдержался и взахлеб захохотал. Он смеялся так, что едва не свалился со стула!

Лариса сердито смотрела на мужа — что же смешного он обнаружил в ее рассказе?

Отсмеявшись, Реваз сказал:

— Извини, Ларочка, но все это в самом деле ужасно смешно!

«Ларочка?.. Он сказал «Ларочка»?..» — недоумевала Лариса.

— Я тебе сейчас все объясню, — продолжал Реваз. — Как тебе хорошо известно, наш Лев Семенович, увы, весьма неравнодушен к спиртному, а пить ему нельзя категорически из-за больного сердца. Видимо, всеобщее веселье так увлекло нашего шефа, что он не выдержал и сорвался. Он незаметно ушел из-за стола, закрылся в своем кабинете и начал быстро напиваться. Первой заметила это Марго. Надо было срочно что-то делать, и она обратилась за помощью ко мне. В той записке было сказано: «Семеныч заперся в кабинете и пьет». Понятно, что скандал в присутствии немцев был абсолютно недопустим. Вот нам с Марго и пришлось срочно вызволять дорогого шефа из лап зеленого змия!

— Но у вас был такой… взъерошенный вид, — возразила Лариса.

— Ларочка, подумай сама: взломать дверь, перетащить Семеныча наверх, сделать промывание желудка — и все это в темпе, чтобы никто ничего не заметил… — развел руками Реваз.

— А ночью?

— А ночью у шефа прихватило сердце, чего, впрочем, и следовало ожидать.

— Но почему же тогда вы не вызвали «скорую помощь», ведь немцы-то уже уехали? — все еще сомневалась Лариса.

— Ларочка, милая, ты меня обижаешь, честное слово! — Реваз с шутливым укором покачал головой. — Неужели ты думаешь, что районный врач сделал бы для Семеныча больше, чем я? Все-таки — ведущий кардиолог крупной клиники, доктор наук, да и все необходимые препараты у Марго были под рукой.

— А скрип? — спросила Лариса, уже догадываясь, каким будет ответ.

— Да просто-напросто я делал ему…

— …массаж сердца! — Лариса закончила фразу вместе с мужем и рассмеялась.

Огромный камень свалился с ее души, Лариса легко и искренне смеялась над нелепыми совпадениями той ночи.

Реваз подошел к жене, присел, взял ее руки в свои. Он поцеловал ее холодные пальцы и сказал с легким упреком, мягко и нежно:

— Милая, как тебе такое могло прийти в голову? Меня довела до безумия, сама измучилась… Теперь мне понятно, почему ты всю ночь не отвечала на звонки. Или ты просто отключила телефон?

Лариса поглаживала ладонь мужа и, глядя в его светящиеся счастьем глаза, подумала: «Нет, врать я не стану. Правду — так правду!»

Она хорошо представляла себе, что последует за ее словами, и знала, что на все объяснения у нее будет лишь несколько секунд.

— Резо, меня не было той ночью дома…

— А где же ты ночевала? — напрягся Реваз.

Лариса прикрыла на мгновение глаза и с холодным отчаяньем, как в омут головой, сказала:

— Дома у Славы, у охранника…

Реваз замер, его взгляд постепенно стал терять осмысленность, стекленеть, а Лариса, торопясь, скороговоркой, кинулась объяснять:

— У меня просто не оказалось ключа от дома, я обнаружила это уже по дороге в Москву. Ну не возвращаться же мне было за ним к тебе! Вот Слава и предложил мне переночевать у него. Но ты не думай, он сразу уехал в клинику и…

«Не успела!» — мелькнула мысль у Ларисы.

Бац!!! — керамическая ваза вдребезги разбилась о камин! Хрясть!!! — от удара об пол в щепки разлетелся старый стул!..

Реваз осыпал ее проклятьями, мешая русские и грузинские слова, он крушил все вокруг, все, что попадалось под руку, с грохотом летело на пол!

Лариса закрыла уши, но крики мужа заглушить было невозможно. Он швырял в нее оскорбления, как камни, не щадя и не выбирая слов. Слышать это было невыносимо! Гнев охватил и Ларису, и тогда она вскочила и закричала, что было мочи:

— Прекрати!!!

Реваз, тяжело дыша, остановился, а Лариса подошла вплотную к нему и, дрожа от ненависти, яростно бросила ему в лицо:

— Я не заслужила таких слов, понял?!

Она повернулась, чтобы уйти, но, не сдержав свой гнев, обернулась и с разворота, с размаху, со всей силы влепила мужу пощечину!

Лариса забежала в крохотную мансарду, закрыла дверь и в слезах бросилась на кровать…

Реваз медленно приходил в себя. Пылала огнем щека, сверху слышался плач жены, а в голове с трудом ворочались тяжелые, как гранитные глыбы, мысли.

Он вышел на улицу, пытаясь понять, что же произошло. Под прохладными каплями дождя пелена гнева, помутившая его разум, спала. Он снова обрел способность трезво размышлять.

«Лариса — с охранником?! Нет, в это невозможно поверить, — думал он. — Хотя она была в таком состоянии… Может, желая отомстить?.. Нет… Не верю!.. Минутку! Кажется, она говорила, что он уехал в клинику?..»

Реваз достал записную книжку и, найдя нужный номер, позвонил.

— Это охрана? — он старался говорить ровным, спокойным голосом. — Сванадзе говорит. Мне нужно узнать, кто дежурил ночью 14 сентября… Вы? Очень хорошо, тогда подскажите, пожалуйста, той ночью в клинику часа в два кто-нибудь приезжал? Какой Слава?.. А уехал когда?.. Ночевал в клинике?.. Нет-нет, конечно, не запрещено, просто я… Впрочем, это не важно. Спасибо.

«Боже мой, что я натворил!» — с отчаяньем подумал Реваз.

В этот момент подъехала машина техпомощи. Тот же парень приступил к ремонту «Опеля», и каково же было его удивление, когда он обнаружил, что неисправно то же самое реле. Он еще раз его заменил, и машина сразу завелась.

Мастер уехал, а Реваз со сломанным реле в руках смотрел на дачу. Он стоял под дождем и с мрачной решимостью думал, что должен — нет, обязан! — вымолить у жены прощение. Иначе… Иначе он просто не сможет дальше жить…

Спустя несколько минут он подошел к дому и в дверях столкнулся с женой. Не взглянув на мужа, она молча прошла мимо него к машине. Реваз закрыл дом и так же молча сел за руль.

Он повернул ключ — и машина снова не завелась!

И тут, закрыв лицо руками, Лариса как-то по-детски, навзрыд заплакала.

А Реваз с остервенением крутил и крутил стартер, только чтоб не слышать этого выматывающего душу горького плача.

Потом он снова открыл дом и снова вызвал техпомощь. Лариса закрылась наверху, и Реваз слышал доносящиеся оттуда всхлипы. Он решил, что будет лучше не лезть с извинениями немедленно, надо дать ей время успокоиться, прийти в себя, и вышел из дома.

Реваз сидел на крыльце и курил.

В памяти одна за другой всплывали дорогие сердцу картины их с Ларисой счастливой жизни.

…Вот он, смертельно замерзший в своем демисезонном пальто и щегольских лаковых туфлях, ждет ее у Театра сатиры. Мороз такой, что его усы покрылись сплошной коркой льда. И тут он замечает ее. Лариса идет от «Маяковской», снег блестит на ее белой шубке, скрипит под сапожками, она смеется и машет ему рукой в красной варежке, а пар от дыхания зависает над ее головой, словно сказочная корона. И его, продрогшего до костей, вдруг бросает в жар от вида этой неземной красоты и волшебного очарования.

…Вот они гуляют по парку. Весенний воздух волнует, пьянит, и он, захмелев от этих ароматов и своей любви, внезапно решается просить ее руки. От волнения и страха получить отказ он говорит с сильнейшим акцентом, русские слова куда-то пропадают, он беспомощно мнется, запинается, краснеет и, поняв, как он нелеп со своей «кавказской» любовью, совершенно убитый, замолкает. А Лариса все молчит, опустив голову, и невозможно понять, что она думает. От напряжения у него начинает биться жилка у глаза, и он уже проклинает свою затею с признанием. И тут Лариса поднимает наконец на него глаза, и, еще не услышав ее ответа, он понимает, что она согласна.

…Вот их свадьба — не московская, суетливая и беспечная, а вторая — в Грузии, наполненная глубоким и вечным смыслом, торжественная и величавая. Он вспоминает слова деда, сказанные не за столом, с рогом в руках, а позже, один на один. «Резо, ты нашел жемчужину. Но в дурных руках мутнеет и чахнет даже жемчуг. Сумей ее сберечь — и тогда ее блеск осветит и согреет твою жизнь».

…Вот они весной в Париже. Им так хорошо вместе в этом городе, будто специально созданном для влюбленных, что они не могут оторваться друг от друга. И везде — в отеле, в кафе, в такси, в магазинах — беспечные французы принимают их за молодоженов. А ведь они уже шесть лет были вместе…

Да, это были счастливые годы. Пожалуй, единственное, чего не хватало их семье, — это детей. Нет, и Лариса, и Реваз были абсолютно здоровы, но, увы… А ведь Ларисе очень хотелось ребенка. Она никогда не жаловалась, не роптала, но Реваз видел, как загорались ее глаза при виде чьего-нибудь малыша, с какой радостью возилась она с Катей Коротковой. Хоть в этом и не было его вины, Реваз остро переживал, что его Лариса обделена радостью материнства.

А в остальном… Нет, до сего дня Ревазу не за что было упрекнуть себя. Он всегда, каждым своим словом, каждым поступком доказывал свою бесконечную любовь к жене. Но и сам получал бессчетные доказательства того, что нежно и верно любим. И сейчас ему казалось, что этих ее доказательств было куда как больше.

По скрипучей лестнице Реваз поднялся к двери в мансарду. Тронул ручку — дверь была закрыта. Реваз сел на ступеньку и обхватил голову руками. Чего бы только он не отдал сейчас за то, чтобы загнать те грязные слова обратно в свою безумную от гнева глотку…

— Лара, милая, прости меня, — начал он глухим, чуть подрагивающим голосом. — Я бываю глуп, ревнив и несдержан, но, поверь, это только потому, что я люблю тебя. Я люблю тебя — ты это знаешь, но ты не знаешь, КАК я тебя люблю. Это нельзя передать словами… — Опять, как когда-то, от волнения у Реваза появился сильный акцент. — Ты — самое дорогое в моей жизни. Моя мать далеко — ты мне мать. У нас нет детей — ты мой ребенок. Ты — мое солнце, мое небо, ты — вся моя жизнь. Прошу, не отнимай у меня себя — тогда мне просто незачем будет жить. Я обидел, оскорбил тебя — прости. Поверь, я откусил бы свой поганый язык, но как тогда я смогу сказать тебе о своей любви, как смогу вымолить твое прощение?!

Лариса сидела на кровати, обхватив руками колени, по ее щекам текли слезы.

Слезы наполнили и глаза Реваза.

Их разделяла только тонкая фанерная дверка…

С улицы донесся гудок машины — опять приехала техпомощь.

— Прости меня, Лара, — сказал Реваз срывающимся голосом. — Умоляю, прости.

Лариса молчала.

Снова загудела машина. Реваз встал и, тяжело ступая по лестнице, пошел на улицу.

Лариса сквозь слезы смотрела из окна, как он, сгорбившись и низко опустив голову, медленно бредет к машине.

Все тот же парень первым делом снял с «Опеля» злосчастное реле и проверил — оно было неисправно. Мастер был явно обескуражен.

— Черт знает что! Ничего понять не могу. Надо обязательно сделать полную диагностику. А сейчас… У меня и реле-то такого больше нет. Придется вас до станции на тросе тащить.

Тут у Реваза зазвонил телефон. Это был Игорь Манохин.

— Резо, ты где? — бодро спросил он.

— У тебя на даче, — хмуро ответил Реваз.

— А что случилось?

— Машина сломалась.

— А где Лара?

— В доме, на втором этаже, — Реваз говорил мрачно и неохотно.

Манохин помолчал, а потом сказал виновато:

— Резо, ты меня извини, но твой «Опель» сломал я. Знаешь, мы подумали, что вам с Ларисой надо побыть одним, чтобы поговорить, разобраться… Видимо, это была плохая идея, прости. У тебя под водительским сиденьем лежит коробочка — это реле впрыска топлива, там же и схемка, куда его поставить. Это просто: неисправное реле вынь, а это вставь… Не сердись, Резо, ладно? Мы хотели помочь…

В трубке раздались гудки отбоя.

Реваз заглянул в салон машины и достал из-под сиденья реле. Он протянул его мастеру и буркнул:

— Здесь, оказывается, есть запасное…

И вдруг почувствовал, как чья-то рука скользнула под его руку, и к плечу кто-то прильнул…

Реваз повернул голову и увидел широко распахнутые голубые глаза Ларисы. Они чуть опухли и покраснели от слез, но прекраснее этих глаз для него в мире ничего не было! А главное — в них опять неугасимым огнем горела вечная, всепрощающая любовь!..

— И у меня тоже… — сказала она.

Лариса смущенно улыбнулась и протянула мастеру ладошку. На ней лежала коробочка реле.

Реваз вынул из кармана руку — в ней была еще одна точно такая же коробочка.

— И у меня…

Они засмеялись оба — легко и радостно, как умеют смеяться только абсолютно счастливые люди. Он подхватил ее на руки и закружил, крепко прижимая к себе. Реваз что-то кричал, ликуя, в хмурое осеннее небо, а Лариса летала на его сильных руках, и прохладный ветерок уносил прочь все ее обиды — действительные и мнимые…

…Слесарь держал в руках три одинаковых реле и недоуменно смотрел на эту безумно-восторженную круговерть. Поначалу он хмурился, догадываясь, что стал жертвой какого-то странного розыгрыша, а потом счастливое буйство хозяев захватило и его. И, улыбнувшись, он подумал: «Какая, к черту, диагностика! Тут и так все понятно…»

А через год Лариса родила дочку.

Воистину — нет худа без добра!

Счастливый миг прощания

Елена Андреевна просматривала поступившие из банка документы, когда дверь ее кабинета без стука отворили. На пороге появился шеф с каким-то высоким мужчиной.

— А здесь резиденция нашей финансовой богини! Познакомьтесь: Елена Андреевна! — Шеф с радушной улыбкой положил руку на плечо гостя. — А это Вадим Юрьевич Исаев, наш новый партнер и…

Шеф что-то продолжал говорить, но Елена Андреевна уже не слышала его. Сердце оборвалось, перехватило дыхание, и, окаменев, она неотрывно смотрела на стоящего в дверях мужчину.

…Они познакомились семь лет назад, на свадьбе у Копыловых. Лена, лучшая Катина подруга, была ее свидетельницей, а со стороны жениха свидетелем был он, Вадим, друг и партнер Володи по бизнесу. Впрочем, бизнес — слишком громко сказано. Просто Вадим мотался по заводам и привозил в Москву небольшие партии дефицитных запчастей, а Володя реализовывал их — через магазины и рынки.

Именно Вадим стал подлинной звездой свадебного торжества. Он сразу взял застолье в свои руки, возложив на себя обязанности тамады, и справился, надо сказать, с этим блестяще.

Высокий красавец брюнет буквально покорил всех своими прекрасными манерами, оригинальными, необыкновенно красивыми тостами и очень смешными и точными остротами. Девчонки не сводили с него глаз, но Вадим откровенно ухаживал весь вечер только за Леной.

И Лена, что называется, «поплыла». Да и как было устоять против завораживающего взгляда бездонных карих глаз, проникновенного бархатного баритона, нашептывающего головокружительно изящные комплименты, и волнующих прикосновений его сильных и ласковых рук! Ей нравилось в нем все, и даже то, что он на добрый десяток лет старше, не отпугивало, а, наоборот, привлекало ее еще сильнее.

В конце вечера они уже целовались в укромном уголке, и сердце девушки звенело счастьем — это он, он!

Следующий день они провели вместе. Гуляли, катались на речном трамвайчике, целовались. Вадим рассказывал невероятные истории из своей жизни, а Лена, позабыв обо всем на свете, слушала, все глубже и глубже погружаясь в омут его колдовского обаяния. Закончился день в квартире, которую Вадим снимал в Люберцах.

Лена не была пай-девочкой и в свои двадцать уже имела кое-какой сексуальный опыт. Но только той ночью, в умелых и нежных руках Вадима, она в полной мере поняла, какое это счастье — быть женщиной!

Утром ее ждала взбучка от родителей, но в ответ на упреки Лена только улыбалась — радостно и беспечно. А через день позвонил Вадим и предложил ей лететь с ним в Сочи. Не раздумывая ни секунды, Лена побросала в сумку вещи, паспорт, сколько нашла в доме денег, черкнула записку родителям и помчалась к Вадиму.

Те две недели на юге были невыразимо, сказочно прекрасны!

Безмятежно счастливые дни сменялись удивительными ночами, переполненными то щемящей нежностью, то обжигающей страстью. Лена просто потеряла голову от любви. Она словно растаяла, растворилась в глазах и губах любимого, в его голосе и улыбке, в жарких словах и ласках. А еще — в ярких солнечных лучах, в соленых морских брызгах, в пьянящем аромате цветов и трав…

И всего этого — любви, солнца и моря — было так много, что ей казалось, это навсегда!

Все кончилось в одночасье — непонятно и страшно. За два дня до предполагаемого отъезда Лена рано утром, пока Вадим еще спал, отправилась на рынок. Когда она вернулась, нагруженная сумками и пакетами, Вадима в комнате не было. Она принялась разбирать покупки и заметила на столе записку.

«Аленка! Я должен немедленно лететь. Объяснять некогда, нет ни минуты. Увидимся в Москве — все расскажу. Пока! Не сердись, позвоню обязательно. Целую, твой В.».

Лена еще раз растерянно перечитала записку. Вадим уехал?! Как же так — даже не попрощавшись, не дождавшись ее? Она не могла в это поверить и бросилась искать хозяйку.

Лена обнаружила ее в саду и засыпала вопросами.

— Тетя Лида, где Вадим? Он, правда, уехал? Почему? Когда?

Хозяйка отерла платком пот с лица и подняла глаза. В них Лена увидала нескрываемую жалость к себе.

— Улетел твой голубь, правда. Утром вышел в сад, спросил, где ты, и ушел к себе. А потом — и получаса не прошло — появляется уже с сумкой и заявляет, что уезжает прямо сейчас. Сделал ручкой и полетел! Хорошо, хоть за комнату рассчитался. Вот так они, Леночка, мужики-то…

— Но почему… Почему так вдруг… срочно? Тетя Лида, может, ему звонил кто, может письмо было или телеграмма? — недоумевала Лена.

— Ты, милая, ополоумела, что ли? «Звонил»… У меня и телефона-то нет! А письмо… Может, и приносил кто, не знаю… Я с утра в саду — не видела никого.

…Лена металась в Адлерском аэропорту, заглядывая в лица высоким черноволосым мужчинам. Она лихорадочно искала Вадима, как ищет своего хозяина брошенная собачонка, потерявшая голову от тоски и отчаяния. Она еще верила, что найдет его, не здесь, так в Москве, но сердце уже сжалось в комочек, предчувствуя безвозвратность утраты.

Лена возвращалась в Москву поездом — оставшихся денег едва хватило на плацкартный билет. Она многое передумала в дороге и сумела убедить себя, что ничего еще не потеряно. Ведь Вадим обещал позвонить, вот же, в записке: «…позвоню обязательно»!

Приехав в Москву, она стала ждать звонка. Ее выдержки хватило только на два дня. На третий она позвонила Копыловым и поинтересовалась у Володи, где его друг? Ответ ошеломил: по возвращении Вадима в Москву партнеры вдрызг разругались и Вадим ушел, хлопнув дверью. Володя дал ей лишь номер его люберецкого телефона — это было все, чем он мог помочь.

Лена кинулась в Люберцы, но в квартире никого не было. Тогда она стала звонить туда — каждые полчаса в течение почти двух недель, пока ей не ответили новые жильцы. Ни они, ни хозяева квартиры не знали, куда уехал прежний постоялец.

Оставалось одно — ждать, когда Вадим позвонит сам. И Лена ждала.

Она ждала, сидя на лекциях в институте, ждала, подрабатывая по вечерам в «Макдоналдсе», ждала, отплясывая под грохот музыки в дискотеке, ждала, ждала… Чтобы не пропустить звонок Вадима она даже установила автоответчик.

Прошел год, потом еще один — Лена по-прежнему продолжала верить, что их встреча непременно состоится. Не из упрямства, не по глупости, а просто потому, что любила его и не могла не ждать этой встречи.

Тем временем на Лену свалилось неожиданное наследство. Умерла бабушка, оставив единственной внучке отличную квартиру в «сталинском» доме на Соколе. Своя хата — мечта любого студента! Но Лена наотрез отказалась переезжать из старой «хрущобы». Ее упрямства не могли понять ни родители, ни подруги. А причина была только в том, что Вадим знал телефон именно этой, старой квартиры. В результате на Сокол переехали родители, а Лена осталась ждать своего Вадима.

Сколько унылых вечеров скоротала она в немой бессильной тоске, с надеждой глядя на молчащий телефон! Сколько ночей без сна провела с мыслями о любимом! Сколько было придумано самых невероятных причин его внезапного отъезда и бесконечного молчания!

Пока наконец из безнадежности, усталости и отчаяния не родилось отчетливое понимание случившегося.

Он не любил ее. Ни дня, ни минуты, ни секунды. Просто очень вовремя — прямо накануне отпуска — подвернулась под руку миловидная девчушка. Искать подружку на юге хлопотно, да и накладно. А эта… эта была готова лететь с ним не то что в Сочи — на Северный полюс! И к тому же за свой счет. Очень удобно! А когда вдоволь натешился, то, во избежание утомительных разборок, взял и слинял. Ушел, так сказать, по-английски… Джентльмен, блин…

Это открытие, простое и циничное, как ни странно, принесло ей облегчение.

Теперь, когда стало совершенно ясно, что она жестоко и больно обманулась, все изменилось. Можно было сколько угодно ругать себя за наивность и доверчивость, жалеть о потраченном впустую времени, о мучительных бессонных ночах и напрасно пролитых слезах, зато отныне отпала необходимость в самом трудном — в изнурительном и бесполезном ожидании!

Да, как оказалось, она любила подлеца, легкомысленного повесу, бессовестного болтуна. Да, она угробила на это три долгих года, ну и что? Ведь ей только двадцать три, она молода, красива, умна и теперь-то наверняка сумеет отличить негодяя от порядочного человека. А он ей обязательно встретится — настоящий мужчина, в сто, в тысячу раз лучше, чем этот мерзавец!

Просто надо выкинуть Вадима из головы и из сердца, забыть о нем, как о дурном сне, как о прошедшей болезни, как о досадной неприятности. А этого-то ей сделать никак не удавалось. И, хотя на смену любви пришли презрение, отвращение, даже ненависть, все равно мысли о нем не оставляли Лену. Она ничего не могла с собой поделать, но и мириться с этим не собиралась.

Клин клином вышибают, решила Лена. Если Вадим не желает оставить ее, пусть его вытеснит кто-то другой. Кто? Не все ли равно! Главное сейчас — избавиться от Вадима. Освободиться раз и навсегда!

К тому времени Лена уже окончила институт и устроилась экономистом в крупное производственное объединение. В огромном здании управления работала масса молодых людей — инженеров, программистов, конструкторов. Многие из них оказывали симпатичной молодой экономистке всевозможные знаки внимания: заговаривали, шутили, бросали весьма откровенные взгляды, приглашали вместе скоротать вечерок. Прежде она отвечала неизменным отказом, но теперь готова была принять первое же приглашение — так она решила. В конце концов, ей нужно было только одно — излечиться от своей болезненной привязанности, а кто станет врачом, Лене было абсолютно безразлично.

В «доктора» угодил — так уж вышло — долговязый нескладный программист. Он был косноязычен и неловок, с ним было невообразимо скучно и как кавалер он не стоит и мизинца Вадима, но Лена уже «завелась» и, полная решимости довести дело до конца, взяла инициативу в свои руки. На третий день их стремительного романа она затащила заметно оробевшего от такого натиска программиста к себе домой.

Бутылка вина, второпях распитая на кухне, примирила Лену с ее явно не самым удачным выбором, и придала смелости нерешительному программисту.

Когда погас свет и они очутились в постели, Лена не испытала ни радости, ни возбуждения. Наоборот, этот парень был ей неприятен, но ведь он всего лишь лекарство, убеждала себя Лена, а лекарство редко бывает приятным. Чтобы подсластить пилюлю, она решила переключиться и вспомнить что-нибудь хорошее, радостное.

И тут неожиданно, против ее желания, всплыло разом — душная южная ночь, густой, тяжелый аромат цветущего сада и сильные, умелые и ласковые руки Вадима… Она так явственно вспомнила все это, что буквально кожей почувствовала его — Вадима! — прикосновения. От этого ощущения, как когда-то, молотом застучало в висках, по телу хлынула горячая волна желания, и душа ее, истосковавшаяся по любимому, безудержно рванулась к нему навстречу…

И исчез куда-то, сгинул без следа нескладный программист, а вместо него рядом был Вадим — долгожданный, родной, желанный. Это его руки ласкали тело Лены, его губы покрывали ее жаркими поцелуями, его карие глаза искорками поблескивали в темноте. Это он, снова любимый до судорог, до безумия, заполнил Лену собой, вновь — через столько лет! — затягивая ее в бездонный водоворот неземного блаженства и восторга…

…Лена медленно приходила в себя, не желая возвращаться к действительности. Неизвестно откуда, вытесняя образ Вадима, возникло изумленное лицо какого-то чужого мужчины. Она даже не сразу поняла, кто это! Разочарование было столь сильным, что она едва не разревелась.

Лена, торопливо выпроводив программиста, долго еще не могла успокоиться. Ее затея потерпела крах — это было ясно. Все вышло наоборот: тот, кто был лишь в ее памяти, тот, которого она хотела забыть, который саднящей занозой засел в ее душе, вытеснил реального, живого парня. Почему? Лена долго ломала голову над этим и решила, что причины две: явно неудачный выбор партнера и спровоцированные ею же самой крайне нежелательные воспоминания. Что ж, теперь она подготовится более обстоятельно!

Но и со следующим «доктором», красавцем и записным сердцеедом, отобранным Леной с величайшей тщательностью, вышла та же история. Как ни старалась она настроиться на партнера, как ни гнала прочь давно минувшее, но в тот миг, когда она отдала себя во власть мужчины, Лена вдруг опять обнаружила, что этот мужчина — ее Вадим! На мгновение вспыхнула досада — ведь не хотела, не хотела же! Но она тут же сменилась радостью, безумной радостью от встречи с любимым, таким близким, осязаемым, а потому — почти реальным…

Потом, оставшись одна, она дала волю слезам. Лена оплакивала свою несчастную любовь, так безжалостно перепахавшую всю ее жизнь, проклинала ненавистного Вадима, свою глупость и доверчивость, а заодно — и роковую свадьбу Копыловых, и речные трамвайчики, и душные южные ночи и все на свете моря…

Отревевшись, она решила: хватит! Больше никаких опытов. Но прошла неделя, другая — Лена не находила себе места, ее словно жгло что-то, пока она не поняла, что ей жутко, до дрожи хочется снова провести ночь с Вадимом.

Проклиная себя за слабость, она опять вышла на охоту. «Но это — в последний раз», — говорила она себе. А потом был еще один «последний раз», и еще…

Страшная, глухая тоска по Вадиму, ненавистному и любимому, рвала ей душу, заставляя снова и снова искать мужчин. Искать только для того, чтобы, заполучив в свою постель совершенно чужого человека, вновь ненадолго забыться в вожделенных объятиях любимого.

Это безумие продолжалось полгода. Пока однажды, после очередного «свидания» с Вадимом, Лена не поняла, что должна — обязана! — найти в себе силы немедленно остановиться. Иначе ее психика просто не выдержит этого напряжения, она надорвется, сломается, и тогда ей не поможет уже ни один психиатр.

Твердо решив положить конец своим экспериментам, Лена подвела неутешительный итог. Все ее старания не дали ей ничего, кроме отточенной сексуальной техники, и ни на шаг не приблизили к главной цели — забыть Вадима. Да, она проиграла. Ее болезненная страсть оказалась сильнее ее самой. Такое открытие могло повергнуть в уныние и апатию кого угодно, но только не Лену. Несколько дней она обдумывала сложившуюся ситуацию. Наконец новый план был готов.

Отныне — никаких мужиков! Хватит, наигралась! Все свое время и все свои силы она посвятит работе, карьере, профессиональному росту. А в том, что она сможет добиться многого, Лена не сомневалась — не зря же она считалась одной из лучших на курсе!

Лена взялась за дело с одержимостью средневекового алхимика. Книги по экономике, аудиту, бухучету заполнили ее квартиру, она не расставалась с ними ни на минуту. Лена закончила специальные курсы, потом — еще одни, более престижные. Несколько раз поменяла работу, чтобы подкрепить полученные знания практическим опытом. Опять поступила учиться.

На полке в шкафу выросла аккуратная стопочка всевозможных дипломов и аттестатов. Эта солидная коллекция вкупе с весомыми записями в трудовой книжке могла бы открыть ей двери любой финансовой компании, но Лена знала цену своей квалификации и с выбором не торопилась.

Она не хотела работать рядовым клерком в какой-нибудь суперфирме, пусть даже за большие деньги. Она желала играть только первые роли. Не очень крупная, но динамично развивающаяся компания с небольшим штатом бухгалтеров — вот то, что ей нужно. В такой фирме она будет на виду, ее быстрее оценят, и тогда она сможет в полной мере реализовать свой потенциал.

Ей повезло: довольно быстро она нашла то, что искала. Фирма занималась оптовой торговлей автозапчастями, кроме того, имела несколько магазинов, а в планах было еще открытие автозаправок, мастерских, моек… Хозяйство большое, разбросанное и хлопотное — то, что и нужно было Лене.

При приеме на работу с ней беседовал директор фирмы. Просмотрев стопку ее дипломов и полистав трудовую книжку, он поинтересовался:

— Скажите, а почему вы, специалист такой высокой квалификации, с таким обширным опытом, готовы работать у нас рядовым бухгалтером с не самым большим окладом?

Лена открыто и прямо взглянула на него и спокойно ответила:

— Потому что через год я буду главбухом, а еще через два ваша компания станет лидером в своей области. И тогда вы, Сергей Петрович, предложите мне самой назначить себе зарплату — такую, какую я сочту нужной.

Директор несколько опешил от такой наглости и смущенно рассмеялся.

— Вашими устами, Леночка, да мед бы пить…

Лена пожала плечами.

— Так вы берете меня?

— Пожалуй, — ответил шеф.

— Тогда, Сергей Петрович, будьте так любезны, называйте меня, пожалуйста, Еленой Андреевной. Сразу, а то потом вам будет неловко переучиваться.

Удивительно, но именно так все и произошло.

Лена стала главбухом даже раньше — ее профессионализм ни у кого не вызывал сомнения. Она добилась заметного снижения налогов (причем на абсолютно законных основаниях), предложила несколько нетрадиционных, но очень выгодных схем расчетов с поставщиками, внедрила новые системы учета, что тоже сэкономило значительные средства. Конечно, ей довольно часто случалось идти на нарушения, скрывая часть прибыли компании, но делала она это столь умело, что никакие проверки не могли найти и намека на них. Напротив, и фирма, и Елена Андреевна лично были в налоговой инспекции на отличном счету благодаря своевременной и всегда образцовой отчетности.

Неизменно подтянутая, сосредоточенная, серьезная, в строгом деловом костюме и почти без косметики на лице, она являла собой образец настоящего профессионала, мастера высокого класса.

Дела у компании шли все лучше и лучше — и в этом была немалая заслуга ее главного бухгалтера. Через три года работы в фирме — день в день! — ее пригласил шеф и торжественно сообщил, что отныне ее должность будет называться «финансовый директор», а оклад предложил назначить себе самой. Фактически она стала вторым человеком в компании, полностью добившись того, чего хотела.

Впрочем, это событие не принесло ей особой радости, просто случилось то, что должно было случиться. Давно ожидаемый, спланированный профессиональный успех — и только. А этого ей, увы, было мало.

Ведь профессиональный успех не встретит тебя с улыбкой дома, не обнимет и не поцелует. С ним нельзя неспешно погулять по осеннему парку, шурша опавшей листвой, или устроить веселый пикник у крохотного лесного озерка. Он не защитит от обид, не утрет слезы и не протянет сильную руку. С профессиональным успехом не ляжешь в постель и от него, наконец, не родятся дети, наполняя жизнь женщины особым, вечным смыслом…

Елене Андреевне было очень одиноко, и она втайне, скрывая от себя самой, все-таки мечтала о семье. Ей и хотелось-то немногого: доброго, заботливого мужа, здоровых и веселых детишек, хотелось покоя, уюта, душевного тепла — всего того, что в достатке есть у других женщин, гораздо менее успешных, но зато куда более счастливых.

Но, несмотря на это, она по-прежнему всячески избегала мужчин. Почему? Да потому, что сердце ее все еще было несвободно! А то, что может получиться у нее с любым другим мужчиной, ей, увы, было слишком хорошо известно.

Нет, и в каждодневной суете своей хлопотной должности она не смогла забыть своего Вадима. Все, что ей удалось, — это загородиться частоколом срочных и сложных дел, вытеснить его на обочину своей жизни, но и оттуда он все так же цепко держал ее душу…

Все чаще у Елены Андреевны возникал вопрос: «А что же дальше?»

…Директор с Вадимом ушли, и Елена Андреевна постаралась сосредоточиться, вернуться к реальности. До нее стал доходить смысл сказанного шефом.

Итак, Вадим возглавит филиал компании в Питере. Вот это новость! Значит, отныне он в какой-то степени станет ее подчиненным! В это трудно было поверить, но тем не менее дело обстояло именно так.

Раздался телефонный звонок.

— Елена Андреевна, ну что же вы, мы вас ждем, — с легким упреком сказал шеф.

Ах да, ей же надо идти в директорский кабинет. Шеф приглашал на совещание, но Елена Андреевна пропустила это мимо ушей — так ее ошеломила встреча с Вадимом. Она настолько растерялась, что даже не смогла определить, узнал он ее или нет.

Сейчас она увидит его еще раз. Елена Андреевна вдруг разволновалась, как школьница перед первым свиданием. Подошла к зеркалу, внимательно оглядела себя. Гладкие волосы, стянутые пучком на затылке, массивные очки, строгий костюм — в ней трудно было угадать прежнюю Аленку, ту, которую знал Вадим. Что ж, тем лучше — он не сразу узнает ее, будет мучительно гадать, где же видел это лицо, слышал этот голос, нервничать, а она… Она с удовольствием понаблюдает за его мучениями. Да, так даже лучше!

Елена Андреевна зашла в кабинет директора и села за стол прямо напротив Вадима. Началось подробное обсуждение предстоящего открытия филиала, в котором она приняла самое непосредственное участие. Разговор получился долгий.

На протяжении всей беседы Елена Андреевна не спускала глаз с Вадима, стараясь уловить тень сомнения или смятения на его лице. Но его взгляд не отражал ничего, кроме живого интереса к обсуждаемой теме.

Ожидание хоть какой-то реакции от Вадима сменилось у Елены Андреевны недоумением, потом тревогой, а в конце — раздражением и гневом. Вот как, оказывается, ничтожно мало она значила для него! Наивная влюбленная дурочка не оставила в его памяти абсолютно никакого следа! Как походя сорванный цветок, как ненароком раздавленная букашка, как…

Оставаясь внешне невозмутимой, Елена Андреевна прямо-таки кипела от злости! С каким наслаждением она бы врезала сейчас по этой гладкой, холеной физиономии! Может, это заставило бы его вспомнить несчастную девушку, равнодушно брошенную когда-то в Сочи! Как же Елена Андреевна ненавидела его в те минуты!.. И тогда из глубин ее гнева всплыло в сознании холодное и яростное слово «месть!» Она еще не знала, как это сделать, но решение уже созрело бесповоротно — она отомстит ему! За ложь, за подлость, за разбитые надежды, за изнурительное ожидание, за позорную зависимость от него. За беспомощность, за отчаянье, наконец, за сегодняшнее унижение — она непременно отомстит ему за все!

Тем временем совещание закончилось, и шеф торжественно сказал:

— Открытие регионального филиала — это, безусловно, важнейшее событие для нашей компании. А потому завтра, после оформления всех документов, я предлагаю этот факт как следует отпраздновать. Как говорится, милости просим, господа!

Елена Андреевна вернулась в свой кабинет, закрылась на ключ и отключила телефон. Ей надо было сосредоточиться и хорошенько все обдумать. Она ходила из угла в угол, перебирая один за другим всевозможные планы мести. Какие только варианты не возникали в ее голове — от абсолютно фантастических до сугубо бытовых. Но Елена Андреевна отметала их один за другим. Ее месть должна заставить Вадима рассчитаться с ней той же монетой, которую заплатила за любовь к нему она.

Завтра — банкет. Там она сделает все, чтобы влюбить его в себя. Ну пусть не влюбить — это чувство ему, видимо, недоступно — так хотя бы зажечь, возбудить в нем желание, страсть, заставить его позабыть обо всем, кроме нее. А дальше… Дальше Елена Андреевна не хотела ничего планировать, даже для себя самой. Главное — сделать так, чтобы он никогда больше не смог ее забыть!

Весь следующий день Елена Андреевна посвятила подготовке. Утром она заехала на работу с одной целью — уточнить время начала банкета, а потом, сказав, что едет в банк, отправилась по своим делам.

А дел ей предстояло сделать немало. Платье, туфли, прическа, маникюр, парфюм, косметика… — как много нужно женщине, решившей в одночасье превратиться из холодной бизнес-леди в неотразимую соблазнительницу! Следовало позаботиться обо всем, продумать каждую мелочь.

Денег она не жалела — слишком важно было для нее в точности осуществить задуманное. Елена Андреевна побывала в самых шикарных магазинах и салонах, над ее внешностью трудились лучшие мастера, она даже решилась приобрести контактные линзы, которые терпеть не могла, лишь бы только добиться желаемого результата.

Перед выходом из дома, уже в полной готовности, Елена Андреевна подошла к зеркалу. Она придирчиво оглядела себя с головы до ног и осталась довольна. То, что она увидела, весьма отдаленно напоминало строгую и серьезную Елену Андреевну, и уж совсем ничего не было от легкомысленной Аленки семилетней давности. Но, безусловно, в зеркале отразилась женщина, из-за которой любой мужчина в два счета мог потерять и покой, и голову.

Время уже поджимало, но Елена Андреевна не торопилась. Она решила немного опоздать — тогда ее приход привлечет больше внимания.

Расчет оказался верным. Стоило ей появиться на пороге конференц-зала, как лица всех сидящих за столом, как по команде, повернулись к ней.

Реакция коллег была такая, словно в зал вошла не их финансовый директор, а, по меньшей мере, королева Великобритании. Мило улыбаясь, Елена Андреевна смотрела на изумленные, недоуменные, ошеломленные лица.

— Прошу прощения за опоздание! — Она сделала несколько шагов к столу и, как бы в растерянности, остановилась. За столом оставалась лишь пара свободных мест — в самом конце, а это ее категорически не устраивало.

Сразу же несколько мужчин вскочили со своих стульев, готовые уступить их ей, — посадить такую женщину в угол было бы верхом бестактности!

Благодарно кивнув всем им, Елена Андреевна выбрала место напротив и чуть в стороне от Вадима. Перед ней тут же появился чистый прибор, к ней потянулись руки, предлагающие закуски и напитки, нестройным хором зазвучали искренние комплименты. Елена Андреевна с улыбкой благодарила всех, кроме Вадима. Она вообще ни разу еще не взглянула в его сторону. Пока была только заброшена наживка, а чтобы рыбка крепко села на крючок, ее надо было подразнить, подергать. Этим Елена Андреевна и занялась. Она весело смеялась, сама часто острила, оживленно беседовала с соседями, но Вадима по-прежнему не замечала. Не раз он прямо обращался к ней, но она находила повод «не расслышать» его, переключившись в этот момент на другого собеседника.

Зазвучала музыка, начались танцы. Перед Еленой Андреевной сразу возникло несколько кавалеров, Вадим — в их числе. Она подняла голову и взглянула ему в глаза — тепло и одобрительно. Он подал ей руку, решив, что она выбрала его. Елена Андреевна улыбнулась ему и протянула свою руку навстречу. Но в тот момент, когда их пальцы уже должны были встретиться, она, по-прежнему мягко глядя ему в глаза, вложила свою руку в другую протянутую ей ладонь, даже не посмотрев в чью. Танцуя с шефом (рука оказалась его), она украдкой взглянула из-за плеча на Вадима. Тот был явно обескуражен и раздражен. Что ж, пока все шло замечательно!

Следующий танец он пропустил, даже не пытаясь ее пригласить, зато сразу после него подошел к ней и решительно сказал:

— Елена Андреевна, к вам просто не пробиться. Сделайте одолжение, подарите мне, пожалуйста, хоть один танец. А то, боюсь, так и придется уехать, не коснувшись вашей руки.

— Конечно, Виктор Юрьевич, с удовольствием, — намеренно ошиблась она.

— Вадим. Вадим Юрьевич, — с полупоклоном поправил он.

— Извините… У вас красивое и довольно редкое имя. А как будет уменьшительно? — изобразила рассеянный интерес Елена Андреевна. — Как вас называет жена… или любимая?

— У меня нет жены, — пожал плечами Вадим. — И любит меня, к сожалению, только налоговая инспекция…

Снова зазвучала музыка, и они пошли танцевать.

— Вы обворожительны, — промурлыкал ей на ухо Вадим.

Она лукаво прищурилась:

— Вы находите?

— Поверьте, я никогда еще не встречал такой совершенной красоты. («Неужели? А если вспомнить?» — подумала Елена Андреевна). У вас, наверное, миллион поклонников? Или больше?

Елена Андреевна опять подняла на него глаза и без улыбки, с некоторым вызовом ответила:

— Что вы, я ужасно одинока…

— В это невозможно поверить, — пробормотал Вадим и осторожно притянул ее ближе.

Она покорно поддалась, не противясь этому, наоборот — сама прижалась всем телом, дав ему возможность ощутить его тепло и упругость. Но ровно через секунду легко освободилась из его рук и, как ни в чем не бывало, капризно заявила:

— Нет, не хочу больше танцевать, хочу вина!

Они вернулись к столу и, сев рядом, подняли бокалы за новое знакомство.

— Елена Андреевна, а может, на брудершафт? — Он сидел, подавшись к ней всем телом, не сводя азартно сверкающих, чуть влажных глаз.

— Может быть… Но не сейчас, Вадим… Юрьевич, — кивнула в ответ Елена Андреевна.

Они выпили. От вина или от возбуждения его щеки порозовели, он словно помолодел и вдруг до боли напомнил ей того, прежнего Вадима. Ей мучительно захотелось прикоснуться к нему, провести ладонью по этим горящим щекам. Видимо, он что-то заметил в ее лице и потому придвинулся ближе. Елена Андреевна почувствовала, как его рука легла ей на колено. Она, прямо глядя ему в глаза, накрыла ее своей рукой и, прежде чем убрать, медленно провела ею по своей ноге выше, бесстыдно и ясно давая ему понять — да, она желает того же!..

После этого он уже не отходил от нее ни на шаг. Она опять сделала вид, что не замечает его. Подходила то к одной компании, то к другой — он всюду следовал за ней, пожирая глазами. Сомнений не было — рыбка сидит на крючке надежно, теперь ее можно тащить.

Елена Андреевна повернулась к Вадиму и молча посмотрела на него долгим пристальным взглядом. Потом подошла к уже слегка пьяненькому шефу попрощаться.

— Сергей Петрович, мне пора. До свидания.

Тут же рядом раздался голос Вадима:

— Да-да! И правда, пора… Елена Андреевна, вы позволите вас проводить?

Она неопределенно качнула головой и, не оглядываясь, пошла к выходу. Вадим кинулся следом.

Они вышли на улицу. Елене Андреевне вдруг захотелось плюнуть на все и уехать домой. На мгновенье затея с местью показалась ей глупой и недостойной. Но тут Вадим спросил:

— Нам куда?

Она взглянула на него, игриво улыбающегося, и сразу прежняя решимость сполна расквитаться с этим человеком вернулась к ней. Нет, сделана только половина дела, рыбку еще предстояло поджарить!

— Елена Андреевна, куда прикажете? — снова спросил Вадим.

«Да уж прикажу, не сомневайся!» — подумала она и отстраненно-задумчиво поинтересовалась:

— Вы где остановились, Вадим?

Он назвал гостиницу, довольно известную.

«Ну что ж, неплохо», — одобрила про себя Елена Андреевна и недоуменно подняла брови:

— Так едемте же…

Едва они вошли в номер, как Вадим обнял ее и попытался поцеловать. Но она отвернула голову и выскользнула из его объятий, подумав: «Э, нет. Оставим лобзанья на потом…» Строго взглянула на него и сказала с легким упреком:

— Экий вы быстрый, Вадим…

Елена Андреевна отошла к окну и, глядя на ночную Москву, в последний раз задумалась — а стоит ли доводить до конца ее план, так ли уж ей это необходимо?

Вадим понял ее слова по-своему и принялся быстро накрывать импровизированный стол: бутылка вина, бокалы, сок, конфеты… При этом он непрерывно что-то говорил, но Елена Андреевна не слушала его, думая о своем.

Наконец она решилась и, не повернув головы, деланно равнодушным голосом перебила его:

— Вадим, вы пойдете в душ первым?

…Она вышла из ванной, закутанная в полотенце, и подошла к кровати. Уже лежа, он призывно откинул край одела и протянул ей руку.

«Надо же — рыбка покорно лежит на сковородке, да еще и сучит от нетерпения плавничками, — усмехнулась она про себя. — Ну-ну, поерзай, поерзай…» Ей нравилось это новое ощущение полной власти над ним, и она давала себе возможность вволю им насладиться. «Не торопись, — говорила она себе, — только не торопись, ты столько этого ждала!»

Она повернулась к зеркалу. Полотенце соскользнуло к ее ногам — она словно не заметила этого. Краем глаза она перехватила его восхищенный взгляд, пожирающий ее наготу и пылающий безудержной страстью. От этого его взгляда у нее сладко заныло в низу живота. Она уже с трудом сдерживала себя.

Он тянулся к ней, что-то хрипло и жарко шепча… нет, еще чуть-чуть… Она подняла руки, поправляя волосы. Он, кажется, застонал.

По ее телу разлилась горячая истома, стало трудно дышать… Что ж, пора! Сейчас она возьмет свое, получит с него сполна за все эти несчастные, проклятые годы…

Она шагнула к кровати, рывком сбросила с него одеяло…

…То трепетно-нежная, то неуемно-яростная, она шаг за шагом вела его тропой головокружительных наслаждений к вершинам невероятного блаженства. Она дарила ему себя со страстью и жаром души юной влюбленной девушки и с умением и сноровкой искушенной женщины. От нее словно исходили какие-то волшебные флюиды, и каждая ее ласка, каждое касание горячих мягких губ дарили ему немыслимые мучительно-сладостные ощущения. Упоение страстью становилось все острее и невыносимей. Он разрывался на части от наслаждения, мощнейшие разряды сладкой боли пронзали его тело. И, наконец, он не выдержал и, сорвавшись в пропасть блаженного небытия, забился в неистовых конвульсиях, содрогаясь каждой клеткой своего тела. Его яростный хрип слился с ее стоном…

…Он был потрясен, ошеломлен, раздавлен. В свои сорок он впервые понял, как много может дать женщина мужчине. Он никогда никого не допускал к своей душе, установив надежный барьер равнодушия и отчужденности. Но этой удивительной женщине удалось сломать его барьер. От нее каким-то чудесным образом проникло в душу нечто неведомо прекрасное, наполняя счастьем несоизмеримо большим, нежели обычная радость плотской любви. Он привык брать от женщин то — и только то! — что ему было нужно. И лишь сейчас осознал, какие жалкие крохи доставались ему до сих пор! Скольких таких волшебных мгновений он лишил себя сам! Мимо каких немыслимых наслаждений прошел по своей воле! И уже никогда не вернуть и не наверстать упущенного… Ему стало так обидно, так нестерпимо жаль себя, что он тихо, почти беззвучно заплакал…

Необъяснимым женским чутьем она поняла причину этих слез. Ей тоже стало жаль его, благополучного неудачника, вечного странника, всю жизнь стремившегося за тем, что всегда было у него под рукой, за тем, что он каждый раз с бездумной легкостью оставлял. Она, поглаживая его седеющую голову, стала его успокаивать, мягко и ласково шепча ему простые слова утешения.

И почему-то без всякой радости подумала, что месть ее удалась полностью, что он на самом деле уже не сможет ее забыть, ибо отныне любая женщина будет казаться ему пресной и пустой. Но почему же ей так грустно? Почему опять не хватает чего-то важного? И чего? И тут она поняла.

Она всегда — и тогда, семь лет назад, и сейчас — только давала, дарила, ничего не получая взамен. А для того чтобы навсегда избавиться от него, ей надо было взять! Взять то, что она давным-давно выстрадала и что ей принадлежит по праву!

…Он, благодарный, затих на ее груди, но она не отпустила его. Умело раздув едва тлевший уголек его страсти, она устремилась в последнюю яростную погоню за своей свободой и счастьем. Ее безудержно гнала вперед неукротимая стихия безумного желания, и в этой исступленной скачке она уже не замечала ничего, кроме неумолимо надвигающегося урагана бешеных наслаждений, несущего с собой долгожданное освобождение… Где-то очень далеко бился и хрипел некогда любимый до слез мужчина, но ей уже стало не до него, потому что все ближе и ближе был этот блаженный миг. И не в силах больше сдержать в себе упоительный восторг победы, она издала пронзительный торжествующий полукрик-полустон. За мгновение до конца, уже ускользающим сознанием, она почувствовала, как с этим криком что-то лопнуло в душе, как нарыв, и навсегда ушло все горькое, гнетущее, не дававшее жить вольно и счастливо. И тут же, следом, грянул взрыв, прокатился огненным валом по всему телу, и она пропала, исчезла, растворилась без следа в неистово бушующей бесконечности вселенной…

…Едва придя в себя, она выскользнула из постели. Ей безумно захотелось немедленно смыть с себя все — и навсегда ушедшее прошлое, и грязь своей авантюры, и липкий пот и запах этого мужчины.

На пороге комнаты она оглянулась — он, обессиленный и неподвижный, бесформенным пятном темнел на белой простыне. «Вот и поджарила я свою рыбку, — подумала она. — Ам! — и нету рыбки!» Ей стало весело. К месту вспомнился вдруг забавный стишок:

Жареная рыбка,

Розовый карась,

Где твоя улыбка,

Что была вчерась?

Под обжигающими струями воды она улыбалась. Ей было удивительно легко, свободно и радостно. Не думалось ни о чем — ни о прошлом, ни о будущем, она просто была счастлива.

Лена вернулась в комнату уже одетая, подошла к кровати и взглянула на спящего Вадима. Она смотрела на него с удивлением — в нем не осталось ничего хоть сколько-нибудь дорого, а уж тем более любимого. Абсолютно ничего. Он был как пустой кокон, бабочка из которого давно выпорхнула и навсегда улетела прочь.

С мимолетной грустью Лене подумалось, что теперь ей опять предстоит ждать, когда эта бабочка снова вернется к ней, сядет доверчиво на плечо и накроет ее своими радужными крыльями счастья. Но Лену это ничуть не расстроило — она знала, что ожидание будет светлым и радостным.

Лена шла по прохладной и свежей предрассветной Москве, и голова кружилась от обуревавших ее полузабытых чувств — беззаботной свободы, неуемной радости жизни и полной уверенности в непременно счастливом будущем.

Лена проснулась в прекрасном настроении, с тем же восхитительным ощущением необыкновенной легкости. Она сварила себе крепчайший кофе и с наслаждением смаковала густой и ароматный напиток.

Раздался телефонный звонок.

— Слушаю, — лениво протянула Лена.

— Леночка, это Вадим, — проворковала трубка.

— Простите? — Поразительно, но Лена действительно не сразу поняла, кто это!

— Вадим… э-э-э… Вадим Юрьевич, — занервничал мужской голос. — Елена Андреевна, вы что, меня не узнаете?

— Ах, да… Слушаю вас, Вадим Юрьевич, — любезно сказала Лена.

— Елена Андреевна, нам надо встретиться.

— Вот как? Зачем же? — полюбопытствовала она.

— Ну как же… — растерялся Вадим. — Мы… Я хочу сказать… Я… Мне просто необходимо вас увидеть…

— В самом деле? — с некоторой издевкой спросила Лена. Тут у нее возникла идея, и она задумчиво добавила: — А впрочем…

— Где? Когда? — нетерпеливо спросил Вадим.

Лена сделала паузу — мелькнуло сомнение: «А стоит ли?» У нее не было ни обиды, ни зла на этого человека. Осталось лишь одно любопытство — вспомнит ли?

— Так где же мы встретимся? — снова спросил он.

И тогда Лена холодно отчеканила:

— Я жду вас в Адлерском аэропорту 18 августа 1993 года.

На том конце повисла растерянная пауза.

«Вспоминай, вспоминай, милый», — мысленно подбадривала его Лена. В трубке раздался судорожный вздох, и совершенно изумленный голос прошептал:

— Аленка???..

«Ну, слава богу. Вот теперь — все!» — подумала Лена и осторожно, как стеклянную, опустила трубку на аппарат.

Лена нагнулась и выключила телефон из розетки. Ей сейчас совсем не нужны докучливые потрепанные плейбои. Она была занята — в ее жизни наступала пора перемен, и ей предстояло очень многое обдумать.

Настало время менять работу — на этом месте она уже достигла потолка, а предложений из куда более солидных фирм у нее хватало. Давно пора купить приличную квартиру в хорошем районе, довольно ей ютиться в допотопной «хрущобе»! И, конечно, надо всерьез заняться собой — полностью обновить гардероб, сменить стиль, прическу — все! Хватит ей быть серой мышкой в костюмчике и очечках, ведь вокруг столько достойных мужчин — молодых, умных, добрых, сильных, надежных! А она до сих пор еще не встретила своего единственного.

И совсем не обязательно искать, обжигаясь и мучаясь, пробуя и ошибаясь. Нет, ошибки не будет. Теперь она знает, что это просто — протянуть руку и взять любого. Так она и сделает, но только тогда, когда ей подскажет сердце. Ее свободное сердце.

Примечания

1

Что нужно? Я вас не понимаю (фарси).

2

Не сердитесь. Просто я хочу подарить вам эти цветы. Возьмите их, прошу вас (фарси).

3

Я люблю тебя!!! (фарси).

Content

Дмитрий Ребров
Шалости фортуны

Маня

Непогода по волшебству

Титан и стоик

Помнишь ли ты…

Уроки пения

Портрет офицера в штатском

Если разобраться

Счастливый миг прощания

Примечания