Дмитрий Губин

Налог на Родину. Очерки тучных времен

© Д. П. Губин, текст, 2011

© Издательство Ивана Лимбаха, 2011

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

От автора

Я пришел в журналистику в прошлом веке, когда мэтры еще писали очерки в 24 машинописные страницы (это называлось «листом»). Такой очерк занимал ровно лист, полосу «Литературки» или «Известий».

Когда случилась смена эпох и «Литературную газету» стало некому и некогда читать, сквозь руины империи пробилась поросль мэтров-колумнистов. Колонка – это 3000, или 5000, или 8000 знаков, то есть примерно от полутора до четырех с половиной машинописных страниц, позволяющих изложить мысль в виде наброска, эскиза.

Тектонические сдвиги истории образовали, однако, расщелины, вмещавшие тексты крупнее, чем предельные 8000 знаков. Такой расщелиной для меня стал журнал «Огонек», который глава русского «Гэллапа» Руслан Тагиев назвал как-то «выстрелом дробью ночью наугад: закричала раненная в задницу бабушка и упала к ногам убитая утка».

Собрав вместе тексты, написанные для «Огонька» только за последние три года, и перечитав их, я вдруг с удивлением обнаружил, что совокупно они образуют среднерусский пейзаж исхода 2010-х годов.

Вам судить, насколько я сумел передать и ветер времени, и наш простор, и привычное чавканье под сапогами.

Оккупанты и оккупируемые

Людям нравятся формулы-образы, позволяющие объяснять настоящее время и, по возможности, предсказывать будущее. Иногда эти формулы кажутся парадоксальными, даже возмутительными, но иногда они действительно многое объясняют

Некоторое время назад в течение полугода я, выходя из дома, совершал ставший привычным обряд. Он состоял в том, чтобы надеть обувь, в русско-английском словаре тюремного арго деликатно именуемую «russian boots», дойти до машины, постелить под ноги газетку, отъехать от дома, найти место для парковки, снять russian boots, надеть заранее припасенные приличные туфли, убрать газетку, ехать дальше.

Было это не в русской деревне, где во время распутицы, говоря словами Мандельштама, «на лемех приятен жирный пласт», и ничего другого, кроме жирного пласта, под ногами нет. Я обитал тогда в центре Москвы, у Дома композиторов на Миуссах, где когда-то проживал Соловьев-Седой, а ныне живут телеведущий Владимир Молчанов и (в элитной части двора) Ксения Собчак.

Общий двор полгода был разбит вдрызг, в хлам; в грязи среди двора один раз застряли (трактором вытаскивали) «жигули», – там шел ремонт, конца которому не было видно, и порою казалось: не будет.

Положим, пару лет назад меня бы такая вещь возмутила, кровь бы прилила к голове, и я бы выдал вслух обличительное про преступный режим и про жидкого (ну не крепкого же!) хозяйственника Лужкова.

А теперь нет.

Теперь я знаю формулу, объясняющую происходящее, и эта формула подсказывает, что возмущаться бессмысленно, что происходящее и есть то, на чем держится Россия, а главное – объясняет, зачем она за это держится.

Эту замечательную, действующую на сознание, как мелисса вкупе с валерьянкой, формулу я узнал от Михаила Ходорковского. Уже после известного интервью, данного им по недосмотру служки читинского суда газете Financial Times, он в разговоре с адвокатами заметил, что «ментальность россиян, взаимоотношения народа и элиты, место спецслужб в общественной жизни характерны даже не для воюющей, а для оккупированной страны».

И вот это предположение – что Россия есть оккупированная страна, причем оккупированная сама собой же, вследствие чего русские могут быть либо оккупантами, либо оккупируемыми (либеральствующие вырожденцы не в счет), и что только эта конструкция обеспечивает порядок и стабильность (как мы их понимаем), – эта формула и вошла в меня (как в кожаную перчатку красный мужской кулак), поскольку разом и все объяснила, и со всем примирила.

И вместо того чтобы посылать проклятия Лужкову, я снисходительно бормочу себе под нос: м-да, постарел, однако, наместник… Пора и на покой, а содержание ему пусть назначит Рим – хотя бы и третий… Эвона как его территорию пучит, народ из дальних провинций ломом асфальт во дворах ковыряет, и Молчанову по грязи пуделя приходится выгуливать… А ведь, помню, был наместник моложе – планы строил: отмыть аборигенов дочиста, чтобы комиссии из Рима было приятно на них посмотреть – тротуары с шампунем вылизывают, прямо как в метрополии… Мечты, мечты…

Я не ерничаю. Более того, убеждаюсь: формула деления русских на оккупантов и оккупируемых вертится у многих на кончике языка. Попробуйте высказать ее в компании (неважно, оккупантов или оккупируемых) – тут же получите в ответ развитие темы. Я вот чего только не выслушал: и что придумал вышеприведенную формулу не Ходорковский, а Радищев (не помню у него такого), Лермонтов (у того и правда было про «немытую Россию, страну рабов, страну господ»), Оруэлл (он точно не писал) и Дима Быков (тут близко – об этом, в общем, весь его роман «ЖД»). И даже я как-то пытался ввести в обиход неуклюжий термин «барскорабство».

Однако суть не в авторстве, а в точности, в оптической силе, какую формула придает нашему зрению.

Попробуйте, например, объяснить, почему российские города – включая обе столицы – так чудовищно грязны; почему, несмотря на все потуги, ночные подсветки и растущие бюджеты, они так разительно отличаются от буколической чистоты городов европейских? А очень просто: назначенных наместников интересует поддержание в европейском виде лишь мест компактного проживания оккупантов. И поддержание в пристойном состоянии декорации, выстроенной вдоль проезда оккупанта с мест компактного проживания на работу. Вот если с этим будет хреново, если в Горках-9 отключат на летнюю профилактику горячую воду, если в Жуковке, Барвихе и на Николиной горе расхреначат асфальт и оккупационному правительству придется до машин добираться в сменных говноступах – вот тогда да: наместнику крышка. Поставят другого. А так – проблемы местного населения никого не волнуют. Выкрутятся, не впервой. Раньше хуже было. Надо, кстати, подкинуть оккупационным телеканалам идейку – чтобы эту мысль, «раньше хуже было», до оккупированного населения донесли.

Оккупационная реальность создает свои мифы и стандарты поведения. Скажем, понятно, почему оккупированному населению положено таскать с собой аус-вайс. Потому что отсутствие аусвайса – первейший повод заподозрить в задержанном партизана, а партизан – эта такая легендарная фигура, происками которого оккупанты могут объяснить все проблемы оккупированных. Поэтому безобиднейшие проявления чувств оккупированных нередко объявляются Партизанскими Маршами и подавляются полицаями со всей жестокостью.

Понятно, кстати, что подавлять партизан (и охранять оккупантов) – это не просто главная, но единственная задача полицаев (а вовсе не раскрытие преступлений, как это кажется наивным оккупированным). Когда же оккупированные начинают требовать борьбы с преступностью слишком рьяно, их самих объявляют партизанами. Поскольку никаких партизан в природе нет, оккупанты сквозь пальцы смотрят на то, что полицаи под видом проверки аусвайсов вымогают у оккупированных деньги, а, деньги получив, потенциальных партизан тут же отпускают. Безопасности оккупантов это никак не угрожает, ибо следить за безопасностью в своей среде они полицаев и близко не пустят.

Любой более или менее крупный бизнес на оккупированных территориях идет либо с участием оккупантов, либо по согласованию с ними. Если бизнесмен не согласует свой бизнес, его рано или поздно объявляют партизаном или пособником партизан. Сделать это просто: в теории законы равны и для оккупантов, и для оккупируемых, но на практике это не так. Например, оккупант, раздавивший своим автомобилем оккупированного, освобождается от ответственности, поскольку по умолчанию принимается, что оккупированный сам виноват. И напротив, оккупируемый, задавивший оккупанта, объявляется террористом, то есть партизаном. То же и в бизнесе. Если бизнесмен не согласовал бизнес с оккупантами (то есть не дал им денег), проверка тут же находит среди его рабочих лиц без аусвайса, и он объявляется Шиндлером, а его бизнес национализуется (то есть присваивается оккупантами)…

Э-э-э, я что-то преувеличиваю? Заливаю? Некорректен в деталях? Тогда продолжим. Попробуем спрогнозировать, что же будет с Родиной и с нами.

Возьмем дороги. С дорогами все ясно: денег на них будет выделяться все больше (чтобы строящие их бизнесмены могли делиться с оккупантами), а дорог в России не будет. Зачем? Оккупированные к ухабам привыкли, а оккупанты будут ездить со спецэскортом по спецтрассам. Когда они не смогут проехать со спецэскортом (допустим, из-за пробок), они пересядут на спецтранспорт типа вертолет.

Или посмотрим на образование. Оно в России не изменится: образование будет российским, то есть обо-всем-и-ни-о-чем, но будет объявлено оккупантами «лучшим в мире», чтобы оккупированные не ворчали, а испытывали гордость за мудрый оккупационный режим. Правда, собственных детей оккупанты будут отдавать учиться в учебные заведения Рима – не век же прозябать на оккупированных территориях.

Или еще больной вопрос: жилищный. По мере улучшения качества домостроения в Риме оккупанты будут улучшать свои жилищные условия и в России, причем нередко – в компенсацию за российские грязь, пыль и дурное население – наместники будут устраивать себе куда лучшее жилье, чем свободные римляне. Оккупированным тоже дадут строиться и даже объявят об особых жилищных программах (это будет с помпой показано по оккупационным телеканалам), однако, как только оккупированные начнут жить действительно прилично, их жилье реквизируют в пользу оккупантов под предлогам расселения аварийных домов (вариант: запрещения строительства в природоохранной зоне).

И наконец, революция. Оккупанты будут постоянно твердить об ее угрозе («Граждане России! Не допустим пролития крови!»), однако революции не будет и так, поскольку в стране существуют только вымышленные партизаны.

К чему это все приведет? По моему мнению – абсолютно ни к чему. Может быть, к изменению формы, но не формулы. По такой формуле Россия жила после разгрома Псковской республики последние шестьсот лет, и все, что менялось – это стиль оккупационного правления, но не суть. Стиль мог быть жестоким и кровавым, как при Грозном, Ленине или Сталине, мог быть пышным, как при Елизавете, Екатерине или Путине, мог быть тоскливым, как при Николае I или Брежневе. Меняется интерфейс, но не программа.

И вот этот русский строй, когда ты либо оккупант, либо оккупированный (причем в лихую годину быстро переходят из одного состояния в другое), – он, по моему мнению, всех нас переживет. И самое глупое, что можно сделать, поняв его суть, – это пытаться его менять, и впрямь идя в партизаны. Потому что тут тебя уже не оккупанты в Шушенское или в Краснокаменск сошлют, тут тебя сами оккупируемые вскинут на вилы.

А потому, заметив щель между первыми и вторыми, самое приятное – поместить в этой щели диван, лампу с зеленым абажуром, перевезти библиотеку и, поплевывая в сторону и первых и вторых (во времена с либеральным интерфейсом это дозволяют и первые и вторые), расположиться уютно за писанием романа о собственной жизни и быть спокойным настолько, насколько я спокоен сейчас.

Ведь, согласно каждой странице этого романа, оккупация в России кончится, только когда русские наконец потерпят полное поражение в войне с самими собой.

Вот тогда Россия и станет свободной – от себя.

2008

Мой личный план ГОЭЛРО

Сбылась мечта идиота: я вдруг оказался независим от большой корпоративной машины, внутри которой был одним из колес. Сделал то, о чем клерки, офисный люд так мечтают – и чего так страшатся

Полтора года назад офисные песочные часы упали и разбились (такое бывает, никто не виноват, возможно, случалось и с вами: песок рабочего времени еще сыплется, еще турникеты признают своим твой магнитный пропуск, – а тебе уже нет до этого дела. Можно днем пойти в пустой зал в кино. Или выпить с местной бомжихой пива, поговорить о маршрутах кочевий). Обычно это называется «свобода».

То есть со мной случилось то, о чем, будучи несвободным, мечтал я (и наверняка вы), пусть журнальное «вы» ныне не в ходу, оно с пометкой «устар.», ибо предполагает искренность пишущего, а также готовность читающего следовать его путем.

Впрочем, начистоту: после падения в свободу я не сделал ничего из того, о чем мечтал. Я даже не сходил в кино, а бомжиха куда-то исчезла. Ведь когда падаешь, хватаешься за то, что под рукой, и я схватился поначалу за то же, за что и все: за малодушие. То есть начал переговоры о новой работе, о новых песочных часах, где компенсацией за трату моей жизни был оклад, на который можно раз в три месяца покупать иномарку.

Я шел по нелюбимой мною за сходство с гипермаркетом Москве, готовился влезть в очередное ярмо и, злясь на самого себя, думал, что у меня нет четырех задниц для четырех иномарок в год. Мне хватает одной старой машины, которая ни разу не подводила и которая в нелюбимой мною Москве считается «немужской», но которую я люблю, потому что она реплика, стилизация под автомобиль из моего детства. Мы тогда жили далеко, у вгрызшейся в море скалы (местечко называлось Rochers Noir, Черные Скалы), а привязавшийся к нашей семье абориген привозил по субботам ящик мандаринов на машинке со смешным именем Deux Chevaux, «Две Лошадки».

В общем, воспоминание вызвало слезу, и я совершил первый поступок: прошел мимо распахнутой офисной двери. Не то чтобы круто развернулся, но тихо спустил на тормозах. Не ответил вовремя на письмо. Отложил встречу. Оставил себе двух лошадок из детства. И ощутил, что жизнь наливается смыслом, как ягода соком. Жизнь вообще обретает вес, когда приходится делать выбор. Между, допустим, обязанностью и удовольствием, или любовью и честью, или необходимым и внушенным. Я сделал, конечно, не выбор, а так – выборок: между старой машиной и новой. Но большинство оставшихся там, внутри капсулы, не могли и этого. При встречах они жаловались на рутину. Я кивал. Впрочем, мне сильно не докучали: я с легкостью отказался от тусовки, где живого бычка времени кромсают на гамбургер светской хроники. По вечерам у меня теперь были книги, фильмы и самоучитель французского языка.

Здесь, впрочем, можно и перевести дух (устар.). Я прочитал несколько восторженных текстов про дауншифтинг: некоторые были толково написаны про тех, кто смог сделать выбор, – но ни один не написан тем, кто сделал выбор сам. Потому что словесные шифры оставшихся и ушедших не совпадают.

У меня был знакомый, враз завязавший с потреблением спиртного – когда уже пошло, что называется, горлом. Он рассказал, что главная иллюзия алкоголика – в том, будто все его беды от выпивки. И вот он бросает пить, а ничего не меняется, и пейзаж за окном даже ужаснее, ведь протерли стекло.

Моей иллюзией было, будто наличие свободного времени приносит свободу – но оказалось, я убивал время, потому как не знал, на что свободу применить. Старая жизнь отпадала медленно, как корка с болячки.

Отпал, например, целый пласт того, что было важно для прежнего шифра и кода жизни: одежда. Мы поехали с женой на океан, в место, которое любили, там у друга был старый дом. Я побросал в сумку шмотки, в которых куролесил когда-то (стыдно вспоминать, да!) в Сен-Тропе и в Порто-Черво, включая двусмысленную (бессмысленную) косоворотку с вышитыми голыми девками, в которой однажды чуть не подрался с Флавио Бриаторе (в клубе Billionaire на Сардинии. Бриаторе – тип итальянца в расстегнутой до пупа сорочке, выставляющего мохнатую грудь напоказ, как девки – силикон: мы друг друга возненавидели сразу). Все это становилось ненужным. В старом разбитом «вольво» местная девчонка везла меня на урок серфа; я сидел, окруженный детишками, les gamins, – какие, к черту, майки от Maharishi, если через полчаса нужно сбрасывать все и вползать ужом в потрепанный гидрокостюм?! (Спортивная одежда – как правило, честнее обычной. Она сохранила функциональность, которую убила в обычной одежде мода, требующая обновлять гардероб дважды в год – чтобы не упали обороты производства вещей, у которых нет ни малейшего шанса выйти на пенсию по причине дряхлости. Вещи теперь умирают молодыми.)

Там, в тех краях, на океане, мы ходили на местный рынок, где продавали окорок из черных перигорских кабанов, покупали розовое вино по три евро бутылка и ездили туда и тогда, куда и когда хотели.

Примерно тогда же у меня стало меняться отношение к деньгам. Это было странно, я много кружил в привычном русском танце вокруг тотемного столба с банкнотами, много раз оправдывал этот постыдный хоровод пустыми словами вроде «обеспечение счастливой старости» или «инвестиции в будущее»: на самом деле, единственная известная мне инвестиция в будущее – это нестыдная жизнь.

Деньги вдруг отбросили вторичные функции и стали выполнять основные: оплачивать, например, проезд в трамвае. В Петербурге трамвай стоит 18 рублей, я люблю на нем ездить – большая пустая железная машина, огромные окна, покачивание вагона: понимаешь, что имел в виду Мандельштам, когда писал про «ветер в трамвайной голове». Это бесплатное знание наполняет жизнь весом. Я стал куда больше времени проводить в Петербурге, и куда меньше – в Москве. Для ощущения счастья вообще надо не так много денег. То есть денег начинает не хватать, когда поддаешься внушенным соблазнам: а тебе всегда внушают иметь то, что не по карману, и оттого-то ты и несчастлив. А когда извернулся и приобрел, то становишься несчастлив тем более: не по карману – это как не по размеру.

Моей самой крупной тратой – 24 ООО рублей – стали курсы при Французском культурном центре, я туда записался. Ощущение понимания языка, на котором мечтал говорить всегда, было ошеломляющим. Вторым потрясением стало превращение в студента: ранние пробуждения, перелистываемый в метро учебник (я полюбил утренние читающие студенческие вагоны). Потом как-то в кафе (чаю с холода, чтобы согреться), где крутили Сальвадора Адамо – «Tombe la neige», – и я вдруг понял, что понимаю слова: «Ты не придешь сегодня вечером, мое сердце одевается в черное…» – подозреваю, то же чувствовал Колумб, увидев землю в океане.

Я вообще стал испытывать наслаждение – как будто жизнь вокруг превратилась в фильм или книгу – от самых простых вещей, если они были жизненно потребны. Воскресный обед с женой в ресторане, покупка желтых высоких ботинок (ходить осенью по лужам я мечтал еще в университете, но тогда не сложилось), ремонт велосипеда оказались явлениями одного порядка и не требовали многого. Точнее, того, что зарабатывал, мне хватало, нужно было только спросить себя: а что действительно нужно? Оказалось, мне было нужно кататься на велосипеде по петербургским Островам, изучать историю Европы, ходить по выставкам и читать. Я запоем читал Докинза и Ле Гоффа, Терехова и Улицкую, – острота наслаждения была сродни сексуальному, только пролонгированному дней на десять, пока осваивается кирпич «Бога как иллюзии» или «Каменного моста». Знаете, что такое хорошее чтение? Это когда чужие семена, черенки, саженцы прорастают в твоей голове и постепенно образуют сад, чьи плоды насыщают.

За чтением я понял еще одну важную вещь: что деньги – это вовсе не энергия, как глупо болтают все, кто за ними гоняется. Деньги – это энергетический вексель, расписка в возможном получении энергии (не факт, что получишь), дериватив.

Если в тебе есть энергия сама по себе, если ты настолько силен, что в состоянии делать выбор – зачем тебе деньги? (На курсах французского была игра: «Зачем тебе деньги?» – «Чтобы купить автомобиль». – «Зачем тебе автомобиль?» – «Чтобы ездить на работу». – «Зачем ездить на работу?» – «Чтобы зарабатывать деньги». Так отрабатывалось будущее время неправильных глаголов.)

Я, в общем, уже рассказал кое-что про жизнь, когда ей удается сбежать из офиса, – и даже про велосипед и про трамвай, – но, если отбросить детали, то для меня это жизнь, заряжающая энергией напрямую. Во мне еще много незаполненных емкостей, незаряженных батарей. Самозарядка – вот чем по большому счету, я занимаюсь.

Это мой собственный план ГОЭЛРО.

Присоединяйтесь – там хватит на всех.

2009

Как я был никем

Я слышал о злоключениях соотечественников за рубежом, когда им приходилось менять загранпаспорта: как они попадали в ад, тратя время и нервы. Но я и понятия не имел, что вскоре почую запах серы под сенью родимых осин

Моя вина перед Родиной, как я теперь понимаю, в том, что мне исполнилось 45. Если вы на всех парах мчитесь к этой дате, читайте внимательнее: вам тоже не избежать кратковременного превращения в никого.

Собственно, о том, что я нынче никто, мне поведал юноша на ресепшн банка, в котором у меня текущий счет (не могу подобрать аналога слову reception; простите. Ресепшн – такое место при входе в банк, где надо отстоять в очереди перед тем, как встать в очередь в кассу). Я хотел снять деньги со счета.

– Вы не можете их снять, – сказал юноша, посверкивая очками. – Ваш паспорт недействителен. Вам исполнилось 45 еще в марте.

– И что, мой паспорт слишком буйно их отпраздновал?

Я был настроен игриво, потому что оставался совком, которому молоткастый и серпастый выдавали на всю жизнь, периодически вклеивая новое фото.

– Согласно действующему законодательству, срок действия паспорта ограничивается возрастом владельца в 20 и в 45 лет, об этом написано на последней странице, и вы были обязаны прочитать, – отчеканил юноша.

– Послушайте, у банка есть сомнения, что я – это я? У меня водительские права, удостоверение, куча всего! (Я еще хотел рассказать ресепшенисту, что в английском банке, когда я жил в Лондоне, мне выдавали наличные вообще без документов – просто задавали вопросы, чтобы убедиться, что я это я. Логично: банкомат тоже требует у меня четыре цифры пин-кода, а не документы.)

– Согласно нормативной документации Центрального банка, единственным документом, удостоверяющим личность, является паспорт.

– И что, я теперь для банка никто?

– Да, теперь вы для банка никто. А поскольку вы не произвели обмен паспорта в месячный срок, вы подлежите административной ответственности и можете быть подвергнуты штрафу.

Я понял, что попал. Их там, в банке, хорошо учили. И этот, очкастый, явно был первым учеником.

* * *

То, что незнание закона не избавляет об ответственности, я знал, но еще не догадывался, что соблюдение закона не избавляет от наказания: в этом, полагаю, одна из причин пресловутого российского правового нигилизма.

За новым паспортом я ехал в Петербург, по месту де-юре не существующей, но де-факто пережившей все катаклизмы прописки. То, во что я попал, выглядело пока что не адом, а вполне уютным детским (с)адиком. В старом питерском доме, где до своего ареста обитал певец Вадим Козин, принимали документы на новый паспорт. Очереди не было, из документов требовались фото и квитанция об уплате 100 рублей, но трюк был в том, что фото надо было подавать, ни в коем случае не разрезая. Я сбегал в Сбербанк, к фотографу и вернулся до закрытия (в полицейском управлении Борроу города Лондона, где занимаются делами иностранцев, тебя фотографируют и берут деньги прямо у стойки, исповедуя принцип «одного окна», хотя я не уверен, что там поймут выражение «уан виндоу»).

Недоброе я почувствовал, когда попросил выдать справку, что паспорт сдан. На бумажке значились мои имя, адрес и невнятное «паспорт сдан в тп 60».

– Не могли бы вы вписать номер паспорта и заверить печатью? – спросил я девушку за стеклом.

– Я не имею права, – ответила девушка, отводя глаза, что обычно случается с порядочными людьми, понимающими, что поступают дурно.

– Тогда вклейте мое фото и поставьте печать!

– Я не имею права вклеивать фото, – сказала девушка обреченно.

– Но мне нужно на работу в Москву. Разве мне билеты на поезд по этой бумажке продадут?

Девушка краснела. Не из-за меня – я, извиняюсь, был у нее явно не первый. Перед ней уже прошла вереница, колонна, армия таких, кто после сдачи паспорта превращался в недочеловека. Она, если я правильно понимаю, чувствовала себя как машинистка в полиции, выстукивающая расстрельный список. Но не выстукивать не могла.

Все-таки в пользу подполья она сработала, дав мне особо ценный телефон, по которому следовало позвонить с мольбой – «может быть, они войдут в ваше положение и сделают паспорт быстрее, чем за две недели», – и сочувственно пробормотала, что да, даже со справкой об освобождении из тюрьмы у человека больше прав, но что она может поделать?!

Когда я выходил из дома певца Козина, за моей спиной затягивала арию по поводу сроков выдачи паспорта женщина, моя ровесница, у которой единственной было право финансовой подписи в фирме. «Вы не меня убиваете! – пела она совестливой машинистке. – Вы всех убиваете! За две недели мою фирму у-нич-то-жат! У меня двое детей! Муж не работает!»

То есть были люди, которым пришлось хуже, чем мне.

* * *

Прелестный юноша из банка, или младой активист «Наших», или недавно родившийся россиянин вряд ли поверит, если узнает, что покупка билета на поезд по паспорту – нововведение путинской эры: при всей брежневской бюрократии паспорт тогда спрашивали реже.

Официально паспорт стали требовать на вокзалах в целях, если не ошибаюсь, борьбы не то со спекулянтами, не то с террористами – но это версия для дураков. Однажды я перепутал время отправления, приехал на час раньше и, коротая время в вокзальном шалмане, познакомился с майором из питерских силовиков, уделывавшим уже вторую бутылку вискаря, – вот он-то и рассказал, что паспортизация пассажиров вводилась, чтобы снимать с поезда «кого надо». «Вот купил твой Лимонов билет законную власть свергать, а мы его – ап! – и повязали. Димон, еще по пятьдесят? За президента?»

Я не стал расстраивать человека, что Лимонов по паспорту не Лимонов, а Савенко. А главное, не стал разъяснять, что система тотального пассажирского контроля легко обдуривается в соответствии с русской пословицей, гласящей, что на всякую хитрую трубу найдется ершик винтом. Есть рейсы, где паспорта вообще не проверяют. Не проверяют паспорта в СВ и мягких вагонах – дабы не обидеть ездящих там слуг народа. С проводниками за наличные и вовсе едешь без документов, а редкий проводник откажется подработать. Ну и в-четвертых, это легальный вариант – оказалось, что на поезде можно ездить по загранпаспорту. У меня, по счастью, в Питере загранпаспорт был. Так что я исполнил гражданский долг – и вернулся на работу в Москву, где первым делом, с загранпаспортом в руке, поспешил в уже известный читателю банк. Очкастый, слава богу, исчез, но заменявшая его девушка явно была ему сестрой:

– Мы вам не можем выдать ваши деньги. Загранпаспорт на территории Российской Федерации недействителен.

Мне, только что приехавшему по недействительному документу в столицу поднявшейся с колен страны, это было так интересно, что я попросил вызвать начальницу. Пришедшая начальница подтвердила, что загранпаспорт в соответствии с инструкциями Центробанка не является для банка документом. Я показал справку, удостоверяющую, что паспорт сдан в обмен. Начальница предсказуемо ответила, что без номера и фото это филькина грамота. Я спросил, почему на кассе в списке документов, удостоверяющих личность, значится загранпаспорт. Начальница ответила, что это для операций валютообменных, а у меня расчетно-кассовая. И еще она сказала, что не хочет проблем с Центробанком.

Еще бы, не мои же проблемы должны были ее волновать!

И я взвыл. Я набрал номер знакомого юриста. Мне, честно говоря, хотелось весь этот очкастый банк, со всем его сверкающим офисом на Тверской, стереть с лица земли. У меня был знакомый юрист Виталий, знакомый, в свою очередь, всей гламурной Москве. Гламурная Москва была о Виталии очень высокого мнения. Говорили, например, что он выигрывал в судах все дела – особенно когда спящий на ступенях суда бомж перед началом процесса просыпался и выхватывал портфель с документами из рук адвоката противника. По этой причине я редко звонил Виталию. Но тут мне требовалась группа бомжей.

– Стари-и-ик! Банк абсолютно прав! Да, такая у нас страна, что твой загранпаспорт не является на ее территории документом! А виноваты, скорее всего, козлы в миграционной службе, которые теперь ведают паспортами и справками! Мы у них выиграем дело, это займет год, тебе выплатят 100 рублей компенсации, но, понимаешь, я за дела с гонораром меньше 10 тысяч евро вообще не берусь!..

…Знаете, однажды на распродаже за границей я видел галстук – из тех, что повязывают только на корпоративные вечеринки. На галстуке были изображены мужики, томящиеся за решеткой. Под первым была подпись: «Это мой банкир. Он зажал мои деньги». Под вторым: «Это мой адвокат. Он отказался мне помочь». Под третьим, если не ошибаюсь: «Это мой начальник. Он не прибавил мне зарплату». М-да, мне прибавка к жалованью точно не грозила.

Я поблагодарил Виталия, набрал полученный в Питере номер телефона и взмолился, чтобы паспорт сделали побыстрее. «У нас, гражданин, срок изготовления десять рабочих дней, не мешайте работать».

«Это российский чиновник. Я его не-на-ви-жу!»

* * *

Спустя десять рабочих дней, то бишь две человеческие недели, я поднимался по ступеням присутствия на Петроградской стороне, рядом с которым располагалось знаменитое 43-е отделение милиции, в котором снимают сериал «Менты». К реальным ментам в это отделение я тоже обращался (пять раз грабили машину, один раз украли велосипед и кошелек) – но, догадайтесь сами, был ли от этого обращения прок.

За две недели я понял, что поражен в следующих правах: передвижения по стране; снятия денег со счета; открытия счета (да-да, положить деньги на депозит я тоже не мог!); посещения любого госучреждения с пропускным режимом (то есть любого госучреждения); участия в программе Андрея Малахова (в Останкино охрана не просто требует паспорт, но и обратный билет, если у тебя нет московской прописки); участия в выборах (но выборов, слава богу, в России почти не осталось); совершения серьезных сделок. А в редакции одной питерской газеты мне отказывались выдать готовую банковскую карточку, говоря, что «не хотят из-за меня проблем с банком» (где же, где же я это слышал?!). Всего за две недели мне четыре раза популярно объяснили, что я никто, и удручала невозможность, будучи никем, открыть депозит – деньги зависли в наличных, я терял проценты.

И вот этому наступал конец: монументальная женщина, сидящая за столом, проигнорировав «здравствуйте», спросила мою фамилию. Женщина показалась мне смутно знакомой. Она долго рылась в картотеке, потом переспросила, потом опять рылась, потом сказала, что моих документов нет.

Покрывшись холодным потом, я протянул ей справку. Теперь женщина не могла отпираться. Тогда она выгнала меня из кабинета, ушла в другой, долго говорила с подругой о том, что плохо себя чувствует, потом вернулась:

– Завтра прийти можете?

Завтра была суббота, и завтра я рассчитывал валяться под солнцем в шезлонге на даче, но я кивнул.

На следующий день та же тетка, все так же игнорирующая любые «здравствуйте-спасибо», мрачно выложила передо мной новую паспортину.

И тут я понял, откуда я эту женщину знаю. Передо мной – сомнений не было – сидела Родина-Мать. Мощная. Монументальная. Не снисходящая до ласки сыновей и плодящая их в целях увеличения ВВП и поддержания обороноспособности. Которую нельзя было ругать, с которой невозможно было расстаться и которую следовало изо всех сил любить, потому как – Родина.

* * *

Я пишу этот текст не для того, чтобы обрисовать проблему, техническое решение которой элементарно: надо просто дать отмашку на изменение формы справки или ускорить выдачу паспортов. В принципе, это проще простого: вон, в Англии паспорта делают за три дня, причем высылают по почте. Я пишу, потому что у многих людей есть иллюзия, будто повсеместный российский идиотизм – от устаревших технологий. Что стоит всех и вся компьютеризировать, наладить логистику – и будет как в Лондоне. Дмитрий Медведев, мне кажется, вполне эту иллюзию разделяет.

Так вот (в случае проигрыша я готов съесть, как нынче принято, тот самый галстук): не будет. Потому что любые технологии – это всего лишь оформление человеческих отношений. А суть человеческих отношений в России сводится к тому, что ты никто. Каждый в России никто. И потому каждый так тщится доказать, что он является кем-то. Просто один для этого покупает «порше кайен», другой гоняет с мигалкой на красный свет, а третий всех и вся кошмарит. Российское неравенство в правах есть следствие этого базового положения: чтобы не быть равным другим, то есть тоже никем, делается все для получения привилегий. Ведь если все равны – Дмитрию Медведеву придется в сентябре 2010 года лично идти в паспортный стол, после чего его две недели должны не пускать без паспорта в Кремль, а также на борт самолета. Будь иначе – Владимиру Путину придется ехать к 7 утра в районную поликлинику и выстаивать очередь за талончиком к врачу.

Если люди являются кем-то, если они ценны сами по себе, то им не нужны паспорта вообще, как они не нужны европейцам, которые их используют лишь для поездок за пределы ЕС, как не нужны паспорта американцам, садящимся в самолет по водительским правам. Потому что они там равны и не хотят создавать лишних проблем таким же равным. И я не знаю, сколько еще сотен лет должно пройти в России, чтобы мы к этому пришли.

* * *

…Впрочем, жаловаться грех: новый паспорт, словно бетховеновский сурок, всегда со мною. У меня много дел: надо переоформить, например, во всех банках паспортные данные. Название учреждения, выдавшего новый паспорт, состоит из 14 слов и 102 знаков, что не вмещается ни в одну банковскую форму, но мне милостиво разрешено сокращать: «ТП № 60 ОУФМС РФ ПО СПБ И ЛО».

И я от этого практически счастлив.

2009

Шесть соток чужой земли

Если ареал обитания сократить с одной шестой суши до шести соток, все страхи, надежды и социальные коды народа окажутся прямо под носом – и расцветут, как махровые маки в моем садоводстве под Питером

Взгляд с крыльца: разделяй и властвуй

В нашей семье с начала мая по октябрь – дачный сезон. Это значит, мы с женой каждую пятницу набиваем багажник продуктами и едем за 130 километров под Выборг, где среди лесов затеряно садоводство, в котором ведет натуральное хозяйство моя теща Марь Николавна.

Условия быта, в которых выполняют продовольственную программу садоводство в целом и моя теща в частности, таковы, что меня больше чем на выходные не хватает. Перебои с электричеством – обычная вещь. Ни канализации, ни газа, ни водопровода (не считая огородного, с мутной желтой водой из ручья). Именно здесь я легко верю в страшилку, рассказанную знакомым силовиком: что «Газпром» де-факто – банкрот. Поскольку зарубежные покупатели у него тают на глазах (это правда, поставки газа в Европу сократились на 38 %, там теперь покупают норвежский газ), а внутренний потребитель отсутствует. Что тоже правда: мы с тещей газ на даче не потребляем ни в каком виде, в отличие, скажем, от моих друзей, живущих в собственных домах во Франции. В России я вообще не знаю ни одной дачки с подведенным газом, хотя именно газификация загородных поселков и должна быть, на мой взгляд, сферой социальной ответственности «Газпрома», а не спонсирование отечественного «Зенита», немецкой «Шальке-04» и уродование крыши Петербурга саморекламой: одна полыхает аккурат над крейсером «Аврора».

Вот так моя теща и живет: без газа, дамою полусвета и полуводы, ради сбора которой нам с женой велено тащить на дачу любые емкости: эти емкости в виде ржавых ведер, кастрюль, ведерок из-под краски и чайников разбросаны там и сям по участку, образуя couleur locale, местный колорит.

Однако моя теща – невероятно легкий человек. То есть неизменная солнечность, с которой она катится пушинкой по жизни, заставляет ее, не замечая, преодолевать обстоятельства, которые другому человеку, критично и рационально мыслящему, кажутся непереносимыми. И это делает ее очень русской, то есть искренне живущей одним днем. Однако я был бы слеп, если бы не видел, что эта русская легкость принятия судьбы есть оборотная сторона ее столь же искреннего эгоизма.

Ну вот последняя печальная новость: на даче умерла семнадцатилетняя Дашка – кошка, которая, кажется, была для моей тещи не просто самым близким, но и любимым существом (и, должен честно признать, по отношению к Марь Николавне куда более отзывчивым, чем я). Теща встретила нас на даче в слезах:

– Так тяжело умирала, с кровью, так умирала!

Однако когда мы спросили, почему она не вывезла кошку к ветеринару и не попробовала спасти, теща мгновенно утерла слезы и махнула рукой:

– А смысл какой! Все равно у нее был рак желудка! Время пришло! – причем слово «рак» она употребляла не в смысле медицинского заключения, ведь ветеринар кошку так и не осмотрел, а в смысле отсутствия надобности спасать, коль нет другой потребности ехать в город: например, за пенсией.

Подозреваю, что когда моя теща узнает о моей смерти, то сперва искренне заплачет, еще через минуту воскликнет «а чего это он вдруг?», но уже через полчаса поинтересуется, кто же тогда заберет ее осенью с дачи, – и начнет диктовать список продуктов, которые нужно купить.

Это тоже часть русской традиции и русского характера, на которую я неизменно злюсь, хотя и говорю себе, что бессмысленно злиться, народ таков, каков он есть, и если ты ему будешь говорить только половину правды – что русские невероятно легки, пластичны, гибки, отходчивы, щедры, – то твой народ тебя будет любить и ты сможешь с ним сделать все, что хочешь. А если будешь говорить всю правду – что русские нерациональны, толстокожи, не знают и не хотят знать мира вокруг себя, не думают о будущем и загаживают вокруг себя землю – тебя будут ненавидеть и не дадут сделать вообще ничего.

Поэтому знайте, если кто-то говорит вам: да-да, русским принадлежит весь мир, русские самые духовные, русские самые талантливые, – вам не просто врут.

С вами явно собираются что-то сделать.

Взгляд из машины: история

Если смотреть на карту, то до нашего садоводства «Лебедевка» надо добираться сначала по международной трассе «Скандинавия», а затем поворачивать на поселок Гаврилово (там трасса областного значения).

На самом деле все не так.

Ту дорогу, что ведет от Петербурга к Выбору, трассой – да еще и «Скандинавией»! – мог назвать лишь абсолютнейший циник, каковых, по моим ощущениям, сегодня во власти процентов 80, а то и 90.

«Скандинавия» – это двухрядная дурно заасфальтированная дорога, являющаяся дорогой смерти. Не преувеличиваю: сосны по обе стороны обильно увешаны венками. Оно и понятно: «отбойника» посредине нет, разметки почти нет, в асфальте колея и любой обгон смертельно опасен. В Финляндии, Швеции, Дании или Норвегии по «Скандинавии» запретили бы ездить, а дорожных строителей судили бы примерным судом.

Трасса же на Гаврилово имела асфальтовое покрытие очень давно: при Путине она обратилась в изрытую ямами грунтовку, потому как по ней непрерывно едут многотонные самосвалы предприятия ЗАО «Хонкавааран Маасторакеннус», оно же Гавриловский щебеночный завод. Совместное, так сказать, русско-финское счастье. Какова была бы судьба гендиректора «Хонкавааран Маасторакеннус», работай он в Финляндии, страшно представить. О том, почему судьба ракеннуса в России безоблачна, в окрестностях Гаврилова не говорит только ленивый. Расходятся лишь в том, кому именно предприятие дало на лапу: председателю поселкового совета – или же губернатору Ленинградской области (и, что характерно, других версий нет. У меня, кстати, тоже).

Впрочем, я не о взятках.

В поселке Гаврилово меня неизменно потрясает гигантский цветной билборд «60 лет п. Гаврилово»: такие устанавливают в Москве, и посреди колдобин и пыли билборд воистину сюрреалистичен.

И нужно еще знать, что Гаврилово – это никакое не Гаврилово. Это финский поселок Кямяря, который Советская армия сначала захватила в 1940-м (сожжены были школа и вокзал), а затем, вторично, – в 1944-м. Когда, собственно, в госпитале от ран и скончался лейтенант Федор Гаврилов, в честь которого Кямяря, побывшее некоторое время и Каменкой, и Воскобойниковом, в итоге и назвали.

Мне ужасно жалко лейтенанта Гаврилова – мало того, что погибшего при исполнении приказа, так еще и в битве не за свою землю. И еще жаль эту землю, лежащую окрест п. Гаврилово. Это, спустя 65 лет после последнего на ней боя, – сильно загаженная земля, пыльная, грязная, с дрянными грунтовками, покосившимися заборами, шатающимися алкашами и теми лачугами, что здесь называют домами. Посреди которых и торчит рекламный щит, призывающий, видимо, торжествовать и радоваться, – хотя, по всей логике, про славную годовщину п. Гаврилово следовало бы помалкивать.

Я знаю, о чем говорю. У меня на даче велосипед, в день я накатываю километров 25–30: вокруг сосновые леса, озера, феерической красоты места. Но я не знаю ни одного озера, берег которого не представлял бы собой свалку битых (стеклянных) и небитых (пластиковых) бутылок. Я не знаю ни одной проселочной дороги, у обочины которой не было бы помойки и свалки.

Я знаю, как выглядит южная Карелия, находящаяся по другую сторону границы: ощущение, что там над ландшафтом поработал куафер.

Можно, конечно, праздновать 60-летие Гаврилова посредством установки рекламных щитов и параллельно вести борьбу с фальсификаторами истории Великой Отечественной войны (а заодно – и финской кампании 1939–1940 годов).

Но если бы я был карельской землей, я бы точно знал, кто здесь выигравшая сторона и кто – проигравшая; кто – захватчик и кто – захваченный в плен.

«Мне поставили парник», – звонит по сотовому в город теща.

Прекрасно.

На шести сотках у нее штук пять тепличек, парничков и парников, каждый год убедительно доказывающих, что помидоры в этих широтах могут быть только зелеными, превращая овощеводство из промысла в забаву.

Но вот мы подъезжаем к участку и застываем.

Перед покосившейся дачкой вырос – ну как бы поточнее сказать? – тепличный храм. Напоминающий лондонский Хрустальный дворец, построенный для Всемирной выставки 1851 года.

Алюминиевый каркас. Ребристый пластик. Три огромных секции.

– О господи, это ж, наверное, тысяч десять стоило? Или даже пятнадцать?

– Ну прям! За десять тысяч сейчас даже конуру не построишь! Я тридцать тысяч отдала, выгодно, со скидкой! У вас денег не брала – всю зиму копила!

Мы с женой столбенеем вторично. Тридцать тысяч – даже для нас сумма серьезная. Поверить, что теща могла ее накопить (с мизерною пенсией!) невозможно. Значит, залезла в долги или другим каким способом извернулась.

Вечером идем гулять по поселку – и начинаем хохотать, соображая, в чем дело. Ровно такие же замки-теплицы выросли на каждом втором участке (а на одном участке – сразу три!).

То есть механизм процесса понятен: Марь Николаевна из кожи вон вылезет, но сделает так, как сделала Ольга Сергевна, которая не может допустить, чтобы было хуже, чем у Татьяны Семенны, а та увидела, что теплицу начал строить Михаил Ервандыч…

Деньги (а также простейшая калькуляция, сравнивающая цену помидоров со стоимостью теплицы) – они вторичны. Главное, «чтобы все как у людей».

Я теперь понял, почему моя теща тратит безумные – с моей точки зрения – деньги на все эти БАДы, которые стоят дороже лекарств (но лекарствами не являются), а главное, понял, почему говорит, что БАДы ей помогают лучше лекарств.

Потому что БАДы покупают – и о чудодейственности их сообщают – Ольга Сергевна и Татьяна Семенна.

Взгляд из травмпункта: русская душа

А вот еще: в прошлом сезоне теща сломала руку, упав с одной из лавочек, воткнутых там и сям в огород. Летом я грозился пустить их на дрова по причине ветхости, но Марь Николавна взмолилась о пощаде: по ее версии, на скамеечки удобно ставить ведра (со значением емкостей для воды я вас уже знакомил).

Когда же она присела на лавочку сама, убогая конструкция не выдержала. Хотя ушиб болел, теща проконсультировалась по телефону с сестрой (тоже пенсионеркой) и махнула на руку рукой: а, пустяки, дело житейское, само пройдет!

То есть когда мы появились на даче, рука являла собой опухоль. Мы ужаснулись – и едва не силком повезли жертву скамейки в Выборг, в травматологию, где теще сделали рентген и наложили гипс. Я же, томясь в коридоре, разглядывал окружающих: мужичка с головой в бинте (пьяная драка); аналогичного вида алкашку.

Но больше всех впечатлил прилично одетый мужчина с багровым лицом: его укусила змея. Мужчине было действительно худо, но его жена охотно рассказала, что он нашел в лесу гадюку и, вспомнив рассказы соседа о целительных свойствах заспиртованных змей при лечении поясницы, принес гадину в дом. Где и «потревожил животное», пытаясь засунуть в емкость с водкой, – ну и получил несимметричный ответ. Что неуловимо напомнило мне репортаж трехлетней давности о массовых отравлениях грибами на Брянщине. Там одна семья, откушав грибков, отдала богу душу, но главу откачали. Глава вернулся домой и грибки доел, успев перед окончательной смертью выдохнуть: «Не пропадать же добру…»

И вот тут – в приемном покое Выборгской районной больницы – я постиг наконец непостижимую тайну русской души. Тайна эта состоит в прекрасном пренебрежении жизнью, хоть своей, хоть чужой.

Потому что в странах, где ценность жизни крайне высока, никаких тайн души нет. Там тайну составляют приготовление кролика в горчичном соусе, или пошив приталенного пиджака, или расчет передаточных чисел трансмиссии, причем цена жизни придает этим низменным благам вполне возвышенный смысл, – как и продвигает, например, страхование или разработку систем безопасности на дорогах.

А русская душа потому и загадочна, что летит себе по небесам, лишенная балласта в виде тела. И никто не знает, куда ее на ветру развернет – то ли прогнившие скамейки ценностью объявить, то ли страну с дурными дорогами признать поднявшейся с колен великой державой, то ли ревматизм лечить посредством гадюк.

Если жизнь ничего не стоит, разницы между гадюками и величием нет.

Есть вещи, которые в отечественной системе смыслов никакой логикой не объяснить.

Скажем, Гончаров любовно прописывал Штольца и был брезглив по отношению к Обломову – но национальный герой у нас именно Обломов, а не Штольц.

Или, скажем, все дико боятся развала страны – но непонятно, почему этого боится Дальний Восток, которому от Москвы одни убытки, запреты, ОМОНы, а прибыли никакой? Торговал бы себе в статусе независимого государства с Японией и Китаем, строил бы на деньги корейских инвесторов заводы и вводил бы левостороннее движение.

И уж совсем непонятно, почему никакие реформы, революции, войны, даже отмена крепостного права к сущностным сдвигам не приводили – всюду так же полно дураков и всюду так же дурны дороги, как и при Пушкине, все перед начальниками стелются (а в начальниках хамят). Стоит отъехать от любого большого города – все та же «Россия, нищая Россия», по которой Блок слезу проливал. С теми же «избами темными». Ну, разве что крышу кроют не соломой, а каким-нибудь ондулином. Причем избы эти и под ондулином большей частью ужасны, а почему так – снова непонятно: те же финны, даже в самом экономичном варианте, домики возводят чистенькие, уютные, вписанные в природу (не говоря уж о том, что финны не ставят заборы. О господи, почему у нас, строя дом на природе, начинают от нее тут же отгораживаться забором?).

А потом я понял.

Дело было в обед, когда Марь Николавна непременно смотрит телевизор, а в обед по выходным телевизор транслирует либо дивертисмент с Петросяном и «Вся жизнь впереди!» (по Первому), либо изнасилования с расчлененкой (по НТВ). Ну и когда мы с женой завели очередной разговор, что это не телевизор, а средство превращения людей в идиотов (теща махала рукой: мы мешали слушать Петросяна), наш ребенок вдруг сказал:

– Отстаньте от бабушки! Это вообще не ваша страна. Это бабушкина страна. А вы здесь вообще прав ни на что не имеете. Да и я тоже…

И мы сразу прикусили языки.

Садоводство действительно записано было на тещу.

Мы просто себе на втором этаже сделали ремонтик в таком милом европейском рустичном стиле, и там, слава богу, нам жить никто не мешал. И даже биоунитаз поставили – в качестве основного удобства.

У нас, если вы еще не поняли, вообще две страны в одной, они обе на одних и тех же захваченных и загаженных землях, просто на разных этажах. И вот эта сцепка, этот симбиоз и не дает России измениться.

Что будет, когда вешние воды подмоют общий фундамент, – не знаю.

2009

Время ремонта мозгов

У меня на даче сложился комплект юмористических журналов десятилетней давности. Журналы называются «Идеи вашего дома», «Интерьер + Дизайн», «Salon», ну и так далее, – все про ремонт и обустройство жилья

Мы с женой ужасно любим недвижимость и все, что с ней связано. Мы этой темой ушиблены: тот, кто мучительно перебирался из халуп в просторное квартиры, нас поймет. Мы не одиноки во вселенной: недавно я услышал термин «pornoproperty», означающий навязчивую одержимость недвижимостью, сродни одержимости порнографией. Эта мания включает как непременное изучение цен на дома и квартиры по всему миру – так и, вот, скупку интерьерных журналов.

Разглядывать эти журналы без смеха сегодня решительно невозможно. Там с каждой страницы бьет в глаз непременное желание хозяев жилищ выглядеть модными (и – как это будет по-русски? – ах да: элитными!). То есть такими, чтобы все вокруг ахнули.

Ну, вы себе представляете, что вызывало «ах!» лет 10–15 назад.

Многоуровневые потолки из гипрока, устроенные загогулиной, со встроенными галогеновыми лампами (на сленге дизайнеров это называется «пустить волну»; в новостройках пущенная волна слизывала сантиметров сорок и без того невысоких потолков).

Далее – паркет «палубной» раскладки (никаких старорежимных «елочек»! – «елочки» выкорчевывались беспощадно).

На третьем месте – стеклоблоки (желательно, конечно, целой стеклостеной, но, коли денег не хватало, вмуровывались поштучно).

Стены в гостиной – крашеные, в спальнях – в двуцветных обоях: сверху, допустим, желтенькое, а снизу – синенькое и на стыке бордюр.

Еще модными были шинные системы освещения, шторы с ламбрекенами, затем бог знает с каких римских развалин перенесенные арки, колонны (особо богатые прямо в гостиной устраивали храм Меркурия с видом на улицу Наметкина), а еще возле храма в кухне сооружалась барная стойка. И самое главное – требовалось, чтобы от прежней квартиры и от прошлой жизни хозяев в новое жилье не переходило ничего.

Стены, зоны, комнаты в связи с этим обязательно передвигались; квартира без перепланировки в зачет как бы не шла, – я помню, в 1998-м талантливый (и модный) архитектор Тугарин, сосватанный нам по блату, недоумевал, отчего мы не хотим перенести спальню в кухню, а кухню – в кабинет.

Это ж была б, как он выражался, не квартирка – огонь!

* * *

Ныне владельцы этих гипрочно-потолочных, стеклоблочных квартир должны даже не столько выглядеть, сколько ощущать себя идиотами. Я отчасти их чувства разделяю: сам в 1998-м, аккурат под кризис, закупал стеклоблоки, хотя кабинет в спальню перенести, слава богу, не успел.

Сегодня в моде другое: очищенные до голого кирпича стены, размытый бетон на потолке, искусственно состаренное дерево, холодная сталь, серебро на черном, черное на серебре, рисунок в шотландский чертополох, обильно хрустальные люстры – ну, словом, то, что определяется как «глэм-барокко».

О господи, да какие ныне двуцветные обойчики?! Какие волны на потолках? Какая мебель из вишни? Эвона, на фоне грубого кирпича, на полу из массива копченого дуба должен стоять выбеленный столетний индийский шкаф.

Я знаю, о чем говорю: моя квартира за одиннадцать лет изрядно обветшала, но знакомые архитекторы и дизайнеры, которых я зазываю на ужин (не без задней мысли поговорить о ремонте), сходятся в одном: все переделать. Выкинуть к чертовой бабушке этот немодный дубовый паркет и устаревший кафель с рыбками. На диван пошить белые чехлы, загнать его в угол гостиной, перед ним выставить низенький пакистанский стол, на стол вместо скатерти бросить ковер, над ковром низко-низко опустить кованую, опутанную стеклярусом люстру…

Они к нам с женой очень хорошо относятся. Они профессионалы: одного из них, Андрея Дмитриева, New York Times короновала как «императора Андрея» от современного дизайна. Они искренне хотят, чтобы мы жили в модной квартире.

Проблема в том, что мы хотим жить в квартире, которая впитывает в себя время – то есть нашу жизнь, – как губка. Для нас с женой жилье, его убранство, его интерьер – это история наших тел и душ, эволюция наших представлений о мире, а ремонт – этакий скачок в дарвиновском естественном отборе вещей.

Старые вещи – они как морщины: свидетельства о былых мыслях, поворотах судьбы, страстях. Когда их стремятся непременно вывести под ноль – значит, владельцу есть чего стыдиться в своей жизни и есть что скрывать.

Если верить дизайнерским журналам, что скопились у нас на даче, то жизнь преуспевающего сорокалетнего россиянина выстраивалась так: вот он рос-рос в октябрятах, пионерах и комсомольцах, складывал в кляссеры марки, спал на кресле-кровати под пластмассовой люстрой «Каскад», имитирующей хрусталь, пил чай из дулевских чашек эпохи упадка, кормил рыбок в установленном на трехногую стойку круглом аквариуме, ставил гибкие пластинки из журнала «Кругозор» на проигрыватель «ВЭФ-Спидола», получал в подарок на Новый год «Мюнхгаузена», ракетницу с присосками и набор стальных гремучих солдатиков, поступал в институт и носил в стройотряде зеленую штормовку с нашивками, а потом – хрясь-бум! – перестройка-богатство, и вот его раздели догола, загнали на дезинфекцию в особую камеру, а затем – оп! – выпустили наружу во всем новеньком в новенькую квартирку, строго-настрого запретив думать о прошлом.

И я думаю, что дизайнерским журналам следует верить.

Именно так у разбогатевших россиян большей частью и происходит, а у неразбогатевших если и не происходит, то до тех ровно пор, пока они не разбогатели.

Посмотрите на фотосъемки модных интерьеров: попробуйте отыскать там хотя бы тень хотя бы одной библиотеки. Куда делись «макулатурные» собрания сочинений Дрюона? Синий томик «Библиотеки поэта» Ахматовой, купленный за 10 долларов в «Березке» с риском быть схваченным «за валюту»? Где виниловые диски с «вокально-инструментальным ансамблем, Великобритания», как шифровала тогда фирма «Мелодия» «битлов»? Почему на стенах – хотя бы в спальнях или в кабинетах – нет тех фотографий близких людей (непременный деревенский фотографический «иконостас» с полотенцем-рушником и пластмассовыми розами в этом смысле куда честнее)?

Я слышал тысячу раз объяснения этому русскому (впрочем, возможно, не только русскому, – хотя точно не европейскому) феномену, в соответствии с которым все старое, подлинное, достающееся даром по праву наследства или за три копейки на блошином рынке – не просто не пользуется уважением, но и немедленно уничтожается. Объяснения состоят в том, что, проведя детство и юность в нищете, разбогатевший россиянин ныне занимается гиперкомпенсацией – потреблением напоказ, ублажая золотого тельца, не в силах поверить, что бедность не вернется назад.

Это европейский миллионер может отыскать в чулане ломаный венский стул, отремонтировать, перекрасить и подарить вторую жизнь – а наш нувориш даже и годный старый стул выкинет на помойку, немедленно заменив (тут зависит от вкусовых пристрастий) либо на прозрачный пластик от Филиппа Старка, либо на историзм на гнутых ножках от изготавливающей имитации итальянской фирмы Francesco Molon (у Путина в кремлевском кабинете – последнее).

Объяснения, повторяю, распространенные, но, как мне кажется, неверные.

Все куда как печальней.

* * *

Есть страны с историей, развивающейся во времени: глядя на нее, видно, как народы сходили с ума, воевали, возвращались в сознание, извлекали уроки и больше не возвращались к прежним ошибкам, наглядный пример – Германия или Япония.

Россия – страна, где история развивается в пространстве, но не во времени. Ошибки повторяются до бесконечности, уроки же не извлекаются вообще. Я пишу этот текст, вернувшись с дачи, по дороге чуть не потеряв подвеску в яме на асфальте, – а на даче листал жизнеописание Карамзина, который пытался вести с Александром I увещевательные беседы о необходимости исправления российских дорог. В городе же стал читать описания петербургского быта начала XX века, но и там значилось, что российские дороги на фоне финских в 1900-м представляли собой убогое зрелище (могу, если кого не убедил, присовокупить радищевское описание дороги из Петербурга в Москву при Екатерине II или аналогичное – сделанное маркизом де Кюстином в 1839-м при Николае I).

То есть не меняется ничего: Россия тыщу лет пользуется дурными дорогами, бранит заграницу, кичится собой, берет взятки, ворует, экономически отстает, потом делает судорожный рывок – и вновь туда же, на тот же круг.

Я раньше думал, что все дело в строе, который что при Владимире, что при Петре, что при Иосифе, что снова при Владимире являл собой вариацию деспотии, – но потом понял, что и деспотия – это всего лишь следствие прокрутки на месте одного и того же колеса, как будто в какой важной гайке сорвана резьба, и это колесо, эта шестеренка не может никак войти в сцепление с другими важными частями механизма.

Я, конечно, не тщусь доказать, что архитектура, а тем паче дизайн интерьеров является той песчинкой, что сорвала резьбу, – просто здесь на поверхности то, что в общественных отношениях скрыто. Это любой заметный европейский собор, от Сен-Сюльпис до Мариенкирхе, строился веками и рос, как растет лес: вот начальная романская базилика, вот взмах готических шпилей, вот неоренессансный неф, а вот и абстрактные витражи работы Хуана Миро. По каждому такому собору можно изучать историю, и мне это невероятно нравится. Таков интерьер и огромного числа европейских частных домов – от фундамента XIV века с масонскими знаками до аппаратуры dolby, установленной близ двухвековой давности камина: никому не придет в голову что-то из старых камней уничтожать просто потому, что они старые.

У нас же – придет, потому что в России новый храм не означает достройку старого, но его полное уничтожение, – взять хоть главный петербургский собор, Исаакиевский (про храм Христа Спасителя вовсе молчу).

Я даже думаю, что строительство и ремонт в России – это одно из средств уничтожения памяти, чтобы ничто не напоминало о прошлом и чтобы ничто не заставляло думать о будущем.

Все должно продержаться десять лет (ну, максимум двадцать), а потом все равно мы все полностью переделаем, потому что придет время проклинать старых правителей и курить фимиам новым. Так было всегда – во времена пышного Штакеншнейдера с большой охотой уничтожали нежные интерьеры Камерона, – и так было всюду, от дворца до простейшей квартирки, причем и дворцы, и старые дома сносились и сносятся с одинаковой легкостью, а ценностью ЮНЕСКО объявляется то, что чудом выпало из этих жерновов.

Потому-то сейчас и невозможно обставить в духе эпохи квартиру в «сталинском» стиле (обстановка тех лет практически полностью уничтожена) и уже почти невозможно в «хрущевском», а скоро нельзя будет и в «брежневском».

Противостоять этому можно, но ужасно трудно, – желание разрушить до основания нынешний порядок вещей сродни желанию уничтожить старый декор, дабы создать новый все в той же тюрьме: революция, кроме конца любви, – как справедливо замечал Достоевский, – ни к чему не приводила.

И я в этом смысле не за революцию, но за кризис, который есть не столько потрясение устоев, сколько встряска сознания.

Мне все-таки хочется верить, что тряханет – и пойдут вдруг забытые в чулане прабабушкины жестяные ходики с кукушкой, и владелец чулана вдруг осознает, что именно они, а не современная имитация создадут уют на его даче.

Или что люди потеряют работу, потеряют деньги – зато обретут свободное время и свежим взглядом окинут свое жилье, и сами возьмутся за шпатель и кисточку и, допустим, вместо дорогущего модного кафеля (размер 20x40, цвет черно-коричневый металлизированный) поклеят туалет старыми газетами, пустив затем под лак с серебряными разводами, – и будут счастливы от того, что создали стиль, напоминающий о смене времен.

Много есть вариантов, как жизнь логичнее, разумнее, грамотнее, душевнее устроится после того, как ее вдруг тряхнет, и русские усвоят урок этой встряски.

Хотя честно скажу: у меня надежда на усвоение хилая.

Просто ничего, кроме надежды, нет.

2009

Господа, вы – звери!

Вы не ловили себя на мысли, что нелюди, измывающиеся над нами в каждом казенном присутствии, сами по себе – милые и симпатичные люди?

Л не думали, почему в нелюдей они превращаются так быстро?

Не знаю, одному ли мне присуща мимикрия, но каждый раз, пересекая границу РФ, я невольно меняю выражение лица, – правда, если верить маркизу де Кюстину, такое было свойственно русским еще в 1839 году.

То есть, отправляясь за границу, я расслабляюсь и начинаю изъясняться посредством того, что французы называют formule de politesse, – «будьте добры!», «спасибо!», «благодарю!» и так далее. Хотя впереди, допустим, меня ждет не рай, а изнурительная очередь на паспортный контроль в аэропорту Хитроу.

А возвращаясь под сень родимых осин, я внутренне сжимаюсь и подогреваю в себе то, что лучше всего назвать «готовностью к хамству» (и тут я себя не обеляю: стыдно признаваться, но я готовлюсь не только к тому, что будут хамить мне, но и к тому, что в ответ буду хамить сам), – хотя еще ничего плохого не случилось, пограничники во мне не засомневались и таможенники не стали перетряхивать чемодан (они, кстати, потрошат багаж в основном на миланских рейсах).

То есть я веду себя как битый пес – который, когда его подзывает хозяин, поджимает хвост и виновато опускает морду. Хотя его, возможно, хотят погладить, а не шлепнуть тапкой.

Потому что шансы огрести тапкой весьма велики.

Я даже составил краткий список шлепков, которые моя семья в последнее время получала.

Вот жена в очередной раз проснулась в пять утра, чтобы спозаранок выехать из Петербурга за 130 километров в Выборг. В Выборгском районе у нас участок в садоводстве, на приватизацию которого в ходе разрекламированной «дачной амнистии» мы подали два года назад документы. И с тех пор тянем арестантскую лямку: документы не готовы, по телефону разговаривать никто не желает и раз в месяц в Выборге нужно с песней жаворонка занимать живую очередь. В девять утра комитет по землепользованию начинает работать, и, коли повезет, к полудню очередь подойдет, и моя жена услышит в очередной раз, что «вас много – я одна, документы не готовы, приезжайте через месяц» (я с женой по этой причине в Выборг не езжу: боюсь сорваться и устроить скандал).

Я так сорвался недавно в миграционном отделе, который ныне вместо ОВИРа ведает выдачей загранпаспортов: отстоял с утра полтора часа в очереди на выдачу талончиков на стояние в очереди на подачу документов, после чего час отсидел в основной очереди, наблюдая, как ждущие сносят унижения, а принимающие – их унижением наслаждаются. Кульминация случилась, когда из кабинета вышла заплаканная женщина: они с дочерью подали документы на загранпаспорта одновременно – и вот мама паспорт получила, а дочь нет, хотя прошло полтора месяца, и теперь пропадает отпуск… «Значит, ФСБ вашу дочку проверяет! – отчитывала женщину миграционная тетка. – Нам тут не сообщают, когда ваши документы будут готовы!» «Мою дочку – ФСБ? Но ведь ей 14 лет!» – содрогалась заплаканная, и вот тут я, каюсь, взорвался, продекламировав вслух: «Россия – великая наша держава!» Но в ответ на исполнение гимна предсказуемо услышал, что если еще раз пикну – окажусь в милиции…

Кстати, о милиции. Последняя взятка, которую мне пришлось дать гаишнику, была совершенно прелестна. Я делал левый поворот на шоссе, где делал этот поворот всегда и где даже есть знак, разрешающий поворот. Однако там нанесли новую разметку, исключающую поворот, – и, понятно, в местные кусты поселили гаишника, целью которого было взятки брать. (Ну ведь не радеть же о безопасности движения, верно? Я даже порой думаю о том, что гаишники не вполне люди, то есть не вполне мужчины, ибо не обладают ни одним качеством, делающим млекопитающее мужчиной, то есть ни честью, ни совестью, ни ответственностью, ни благородством: ответственность предполагала бы изменение либо разметки, либо знака.) Гаишник даже объяснять ничего не стал, а с ходу спросил: «Ну что, желаем отдать через Сберкассу полторы тысячи родному государству или как?» Я спешил на поезд; экономия времени (и средств) заключалась в «или как».

Я, впрочем, не стремлюсь разжалобить никого списком несправедливостей. Тем более что пополняется он ежедневно – нужно бы добавить в него и поликлинику, к которой я приписан (там недавно появились два компьютера, на обоих распечатывают талоны статистического учета, без которых к врачу не попасть; а попасть к врачу можно, только отстояв очередь за талоном, – и надо ли говорить, что ведает талончиками злобнейшая мегера?).

Я просто хочу обратить внимание, что вполне себе милые, симпатичные, знающие страдание и сострадание люди (да, я уверен, что мегера из поликлиники дома – добрейшая бабушка, обожающая внука и дивно варящая компоты из ревеня) мгновенно превращаются в сволочей там и тогда, где и когда они начинают выступать от имени государства.

А когда они отрешаются от своей государственной ипостаси – с ними вновь вполне можно иметь дело: с теми же гаишниками у меня порой случались задушевные разговоры. Да и тот, последний, что хотел слупить с меня тысячу наличными за неправильный поворот, оказался несравненным болтуном. Сначала заявил, что считает всех журналистов виновными в развале СССР, однако потом выяснилось, что и развал России считает делом решенным (гаишник здраво рассуждал, что развал начнется с Дальнего Востока, где запрещают иномарки с правым рулем, вместо того чтобы вводить левостороннее движение), – в итоге сумма сократилась до пяти сотен.

И тетка в миграционной службе, которая угрожала милицией, – она, приняв документы, вдруг припомнила, что видела меня по телику вместе с Дибровым, и в итоге оказалась никакой не фурией, а симпатичной девушкой, которая рассказала мне, что «биометрические» загранпаспорта на самом деле никакие не биометрические, но что их делают в Москве, откуда и такие очереди, и что у четырнадцатилетней девочки с ФСБ действительно могли случиться проблемы, – если, например, у нее папа «по линии ФСБ» проходил. Словом, она честно пожаловалась на жизнь, покритиковала службу и даже успела состроить глазки.

И этому феерическому российскому перевоплощению, рядом с которым отдыхает чеховский надзиратель Очумелов, есть объяснение.

* * *

Студенту, изучающему социальную психологию, обычно уже на первом курсе рассказывают о так называемом стэнфордском тюремном эксперименте, проведенном в 1971 году американским ученым Филиппом Зимбардо. Эксперимент этот знаменит среди психологов примерно так же, как среди физиков – яблоко, упавшее на Ньютона (или как среди стрелков – яблоко, поставленное Вильгельмом Теллем на голову сына). Но даже если вы никогда не изучали социальную психологию, то, возможно, видели фильм «Эксперимент» Оливера Хиршбигеля – это о том же.

Суть эксперимента в том, что группу добровольцев, никогда не имевших проблем с законом, посредством жребия поделили на заключенных и надсмотрщиков и поселили в условную тюрьму, устроенную прямо на психфаке. Все участники эксперимента отдавали себе отчет, что это игра, все знали, что игра ограничена во времени, все были психически здоровы – и тем не менее практически мгновенно сделали сказку былью.

Перед началом эксперимента Зимбардо сделал для «тюремщиков» лишь одно заявление (прошу, прочитайте внимательно!): «Создайте в заключенных чувство тоски, чувство страха, ощущение произвола, того, что их жизнь полностью контролируется нами, системой, вами, мной, и у них нет никакого личного пространства… Мы будем разными способами отнимать их индивидуальность. Все это в совокупности создаст в них чувство бессилия. Значит, в этой ситуации у нас будет вся власть, а у них – никакой».

При этом Зимбардо не объяснял «тюремщикам», какие конкретно действия нужно предпринимать: они до всего дошли своими мозгами, начав на полную катушку и безо всякой условности кошмарить «заключенных» в камерах (и даже, если ничего не путаю, мочить в сортирах).

То есть абсолютно условная тюрьма на глазах наблюдателей превратилась в тюрьму безусловную. Более того, когда стэнфордский эксперимент повторяли, результат был неизменен. Те, кто назначался в тюремщики, начинали изводить тех, кто назначался в заключенные, потому что это давало им власть.

Или, наоборот, получение власти требовало издевательств.

Судите как хотите: важно, что эта штука работает с прогнозируемым результатом.

* * *

А вот теперь надо возвращаться из Стэнфорда на родину.

Я в развитии чувств к своей стране всякие фазы проходил.

И брежневского отчаяния, и горбачевских надежд, и революционного настроя, и – довольно часто – желания изменить систему путем локальных технических перемен (а вот хорошо бы, например, заменить гаишников видеокамерами или отменить вообще внутренние паспорта).

А теперь вижу, что дело не в плохих законах, не в садистских наклонностях правителей и уж точно не в коррумпированности госслужащих, с которой сейчас ведется столь же беспощадная борьба, что и при Екатерине II (и с тем же примерно результатом).

Теперь я понимаю, что изменить невозможно ничего: при этих размерах, при этих пространствах, при этих миллионах населения, при этой генетической (для интеллектуалов: меметической, то есть от слова «мем») памяти. Все равно: из деталей швейной машины, вынесенных с местной фабрики, собрать получится только автомат Калашникова, а другого производства в нашем городе нет.

То есть вариантов жизни под родными осинами существует три: либо быть надсмотрщиком, либо заключенным, либо – такое порой тоже дано – убраться из игры прочь, выкатиться на волю «трамвайной вишенкой» (по определению Мандельштама) и «жить в глухой провинции у моря» (по определению Бродского).

То есть свести свои контакты с системой к минимуму: не лечиться в больнице, не ездить на машине, не бывать за границей, вообще не высовываться, – уйти в вечное поколение «дворников и сторожей». Потому что в первых двух случаях выбор роли палача или казнимого, заключенного или надзирателя есть не результат личной воли, а дело случая, как и в стэн-фордском эксперименте: это подметил еще Галич, спев о том, как вчерашние вохровец и зэк пьют вместе водку. Раз никто ни в чем не виноват, то и каяться не в чем. И я даже думаю, что пресловутая русская душевность, большей частью выказываемая во хмелю, когда любой круг ада становится ближним, – это какая-то отчаянная компенсация за то, что даже и грех здесь совершаешь не по своей воле.

Вот так оно есть, и так оно идет, и так оно будет идти – нравится нам или нет, и если я пишу этот текст с определенной целью, то она такова: к этому надо быть готовым. К этому вполне кафкианскому и абсолютно русскому превращению людей в нелюдей – и наоборот.

И не спрашивайте, бога ради, можно ли этот порядок вещей изменить.

Про стэнфордский тюремный эксперимент, про его ход и результат я слышал и читал много раз.

Про эксперименты же по выходу из стэнфордского эксперимента мне ничего не известно.

Хотя, конечно, ужасно хотелось бы этот второй эксперимент наконец провести.

Моя трехгрошовая опера

Весь фокус не в том, что кто-то поднимает цены, а в том, что они сами растут. А растут потому, что знают: маленьких в России не уважают

– Люди-и-и-и! Вы что, сдурели-и-и-и? У-у-у-у-у-у-у-у-У-У-У!

Я ведь давно чувствовал, что однажды начну писать в тональности чуть истеричных нотаций Татьяны Москвиной.

Татьяна Москвина, если кто не знает, – петербургский публицист, или, по нынешней моде, колумнист, пафос колонок которой сводится, грубо говоря, к тому, что, в то время как жулики раскатывают на стометровых яхтах и жрут омаров, интеллигентный человек не может позволить себе чашки чая в кафе. Эта чашка ныне в Москве-Петербурге стоит примерно 100–150 рублей при себестоимости в трешку.

По деталям заметно, что Москвина разницу между пятидесятиметровыми и стометровыми яхтами представляет слабо (как и разницу между омарами и лангустинами), зато цены на чай и кофе в кафе – хорошо. Таков вообще удел многих журналистов, не связанных с миром глянца. Однако, в отличие от прочих журналистов, Москвина печет, как горячие пирожки, еще и книги своей публицистики, и – невероятное дело! – эти книги именно как горячие пирожки и расхватывают. Об этом мне шепнул ее издатель. Он же шепнул, что главная аудитория Москвиной – интеллигентные дамы из бывших. То есть предпенсионного возраста врачихи, училки, библиотекарши, оставшиеся доживать в советском логоцентричном мире, не принявшие эстетику глянца, но сохранившие представления о добре и зле. А Москвина так громко, кликушески вещает о добре и зле, что ее читают порой даже те, кто иметь бы яхты мог. И в этой правде, брат, – сила. Скажем, утверждение: для покупки стометровой яхты надо 100 раз продать душу дьяволу и спуститься ниже девятого круга ада – тоже кликушество, но, положа руку на сердце, разве вы не согласны?

Меня же перейти на интонацию популярной писательницы заставили две банальные вещи: утренний набег в московский гастроном да визит в фирменный автосервис, где на моем средних лет «ситроене» по причине царапин предполагалось кое-что подкрасить.

То есть утром я беззаботно швырнул в магазинную тележку пару пачек обезжиренного творога, литр кефира, филе замороженной американской индейки и еще кое-что из низкокалорийных мелочей, рассчитывая уложиться рублей в триста-четыреста. И решил, что кассирша обсчиталась, объявив сумму под тысячу. А когда глянул в чек, то ахнул. Кефир стоил 60 рублей («Я вам всем русским языком объясняю: это же биокефир!» – сказала кассирша таким голосом, что стало ясно, что ее этим кефиром уже достали. Не исключаю даже, что доставала заскочившая на день в Москву Москвина). Каждая худющая пачка творога – еще под 100. Мороженая индейка – 380 за кило, как вырезка на рынке.

«Слушайте, это же недавно было вдвое дешевле!» – сказал я кассирше. «Всюду все дорожает», – ответила она.

Я прикусил язык. Не будешь ведь возражать, что недавно встречался с главой компании «Русские фермы» Андреем Даниленко (выросшим, кстати, в Америке; у него и подданство американское): Андрей жаловался, что оптовые цены на сельхозпродукцию идут вниз. И не будешь ведь говорить, что в питерском магазинчике я точно такую же индейку покупаю вдвое дешевле.

Потому что кассирша абсолютно права: в кризис падают только доходы (включая гонорары журналистов). Цены же прут вверх с необъяснимым, я бы даже сказал (о, Москвина, Москвина!) – с торжествующим хамством. Хамство – это ведь не когда экономический резон. Хамство – это когда уверенность, что тебе не ответят, потому что нечем отвечать.

В чем я убедился днем того же дня в фирменном автоцентре, расположенном в тени неоапмирной высотки «Триумф-Палас», – как блондинка держится в тени спонсора. Вышедший злобный мастер, едва глянув на мою машинку, с ходу сказал, что покрасить одну деталь – скажем, крыло – будет стоить 15 тысяч, а если придется в целях рихтовки стукнуть крыло раз-другой киянкой, то тогда и все 20. А поскольку у меня царапины и тута, и тута, и тама, то перекрашивать мою бандуру надо бы целиком, это встанет тыщ в триста, причем запись на три месяца вперед, а если я не хочу, то и не надо, ему на такую мелочевку плевать.

Мастер, отдаю должное, был психологом.

Он с ходу вычислил, что я «не хочу», хотя я не проронил ни слова, ибо потерял дар речи.

Во-первых, мне казалось, что моя бандура стоит немногим дороже 300 тысяч, – а ведь она, помимо окрашенных поверхностей, содержит еще и стекла, колеса, кресла и даже работающий мотор.

А во-вторых, мастер не производил впечатление человека, которому плевать на 300 тысяч рублей. Он производил впечатление человека, которому плевать на чужие 300 тысяч, причем потому, что никак не может скопить свои, – и отметить это мне кажется важным.

То есть отметить, что рост российских цен в условиях нынешнего кризиса (когда падает не рубль, а доход) происходит не по взмаху руки невидимого дирижера. Он – совместный заговор всего театра: от солистов до хора, от первых скрипок до кордебалета (при соответствующих ожиданиях зала). Заговор состоит в том, что все теряют (или боятся потерять) доходы, а потому взвинчивают цены, не обращая внимания на завтрашний день и здравый смысл, не говоря про уважение к профессии или совесть.

Потому что ничем другим это сумасшествие нельзя объяснить, правда.

Милая Москвина, давайте покричим вместе: лю-ди-и-и, вы сошли с ума-а-а-а-а-а-а!

* * *

Или сошел с ума я.

Потому что никак не могу взять в толк: отчего дорожает бензин, если нефть дешевеет, а налоги и акцизы не меняются?

Отчего на железной дороге мне втюхивают прозрачную коробку с невкусным йогуртом и жирной колбасой, причем это навязанное трехгрошовое безобразие, называемое жеманным словом «ланчик», прибавляют к цене билета примерно 400 рублей – стоимость двух бизнес-ланчей на Тверской?

Отчего цены на железную дорогу растут каждый год и почему на обычном поезде от Москвы до Питера ехать уже давно дороже, чем от Парижа до Биаррица – на скоростном?

Почему, когда я затеваю ремонт, мне в первой попавшейся компании, не моргнув глазом, оценивают доставку новых подоконников в 55 тысяч рублей (да-да, именно доставку: за изготовление – отдельная цена)?

Отчего в магазине люстр мне на голубом глазу предлагают «монтаж изделия с гарантией два года» за 4800 рублей – это что, повесить лампу на крюк и соединить два провода равно пенсии моей тещи, причем через два года лампа имеет право упасть?!!

Почему в Питере и Москве цены на обувь начинаются с суммы, с которой они заканчиваются в Барселоне или Риме?!!

Как может в распивочной рюмка «Путинки» стоить 150 рублей за 40 граммов?!!

Отчего в любой кофейне «Кофе Хауз» полдюжины заполошных официантов замечают клиента не раньше чем через четверть часа, а потом за 120 рублей приносят эспрессо, за которое любой итальянский бариста набил бы всему персоналу морду?!!

Это они сошли с ума или я?!!

Люди-и-и-и-и-и!!!

Ей-богу, я знаю только один пример, когда в условиях кризиса снизились цены. Во Франции сейчас во многих ресторанчиках цена на блюда демонстративно перечеркнута и снижена на евро-полтора. В меню – приписка: «Нам снизили НДС, мы вам снизили цены».

Если бы у нас НДС отменили, цены бы только подпрыгнули.

Вон, у меня под окнами шалман «Плов» переименовался в «Барбарис».

Официанты все те же, интерьер тот же, и стряпня та же, и даже тарелки.

Но цены в секунду выросли вдвое.

* * *

Люди-и-и-и-и-и-и-и!

Я ведь действительно в этой вакханалии вижу общую вину.

Потому что как-то так в современной России сложилось, что принято уважать не деньги, а большие деньги, – а маленькие деньги принято презирать.

И по этой причине продавщица в вокзальном ларьке смотрит на меня с презрением, когда я прошу дать мне самую дешевую минеральную воду, а самую дешевую я прошу дать потому, что платить полета рублей за пол-литра «Святого источника» считаю глупостью, даже если бы ее исторгал из скалы лично Моисей.

И с еще большим презрением она смотрит на меня, когда я забираю до копейки сдачу, а окончательно испепеляет взглядом, когда нагибаюсь за упавшей мелочью. Но без мелочи мне не купить в автомате (так дешевле) утренние газеты: недостающий рубль может лишить меня «Ведомостей» или «Коммерсанта». Кстати, «Ведомости» месяца три назад подорожали разом с 15 рублей до 20, хотя, спрашивается, с чего?! Ведь цены на бумагу все те же, а зарплату в издательском доме – знакомые жаловались – урезали на 10 процентов…

Люди-и-и-и-и-и-и-и-и! Соседи по палате! Совместно больные!

Мне порой кажется: это не торговцы, забыв стыд, приличия и уважение к себе подобным, повышают цены в немыслимом прыжке.

Это сами цены, зная, что маленьких у нас не уважают и слабеньких у нас бьют, – растут, не обращая ни на кого внимания. Потому что совесть и честь от процесса добычи денег в современной России отделены примерно так же, как избиратель от выборов.

Только предчувствую я, что мы загоняем себя в угол и в тупик.

Я тут улетал как-то из аэропорта Внуково. И, пройдя спецконтроль, на котором, как известно, заставляют выкидывать в мусорное ведро прихваченную воду, остановился у буфета. А цены там были примерно таковы: чай – 230 рублей, минералка – 180, бутерброд – 400. И другого буфета и других цен не было. А рядом со мной таращилась на эти ценники замордованная провинциальная мамаша, которую дергали за подол трое шумных, громких, бесцеремонных детей, готовых немедленно зареветь, если им не купят шоколадку, бутерброд и кока-колу.

И я подошел к буфету, чтобы проделать то, что порой делал в начале девяностых, когда в стране не было денег, а у меня появились: то есть купить детям попить.

Но, глянув в кошелек с несколькими жалкими сотнями, понял, что помогать надо мне, – ведь карточек они не принимали.

Исторический круг замкнулся.

Я снова был унижен, как во времена СССР.

Люди-и-и-и-и-и-и-и-и-и!

Москвина-а-а-а-а-а-а-а-а-а!

2009

Подзаборная философия

Растет благосостояние народа.

Раньше, гуляя по садоводству, мы с женой разглядывали, у кого что в хозяйстве прибавилось, кто соорудил баньку, а кто тепличку, – теперь же невинному вуайеризму приходит конец.

Нечего пялиться на чужие караваи. Участки стремительно обрастают заборами. И дешевая сетка «рабица», натянутая на столбиках, и сооружения вроде калиток из спинок от железных кроватей (воспетые Иосифом Бродским – «Ты забыла деревню, затерянную в болотах…») – все это остается в бедном советском и в перестроечном прошлом.

Любопытен в загородных привычках новый зверь – приподнявшийся финансово россиянин. То есть любопытно, на что он тратит свои кровные – те, что остались после покупки иномарки. Весьма примечательно, что эти деньги идут не на создание удобств, недостаток которых так характерен для русской жизни за городом. То есть разбогатевший русский дачник не спешит объединяться с соседями ради асфальтирования дороги, устройства капитального водопровода, ночного освещения или – что вообще из разряда фантастики – нормальной канализации. (У одной нашей родственницы, вон, коллективный доступ к воде в садоводстве вообще исчез: колонки заилились, трубы сгнили, и все выкручиваются поодиночке. Кто-то роет колодец, а родственница возит воду на себе в бутылях.)

Но этот новейший садовод и дачник с лихостью и размахом тратит деньги на новый забор. Причем лишь один из появившихся в нашем поселке заборов имеет европейский – то есть прозрачный – вид. Все остальные – глухие, мощные, грозные.

На заборы даже появилась местная мода. Скажем, вдоль главной улицы выкупила участки компания военных моряков: у них столбы сложены из силикатного кирпича, а заборные доски сбиты внахлест и крашены в коричневый цвет. Теперь прогулка по поселку неуловимо напоминает поход по средневековому городу, хотя полному сходству мешают, конечно, торчащие над забором на флагштоках военно-морские флаги, запах шашлыка и радио, во всю дурь уверяющие, что шашлычок под коньячок – вкусно очень.

В другом, примыкающем, садоводстве половина дачек огорожены заборами из кровельного железа: впечатление, как будто у всех съехала крыша.

В третьем поселке повырастали одинаковые заборы из литых железобетонных секций: литье было высокохудожественным, то есть с пущенными для красоты поверху балясинами, – однако цемент оказался, увы, не столь добротным. За пару сезонов балясины раскрошились, явив миру ржавую арматуру: ужасно напоминает заброшенное кладбище.

Ну и прямо у озера самый наглый длиннющий забор откусил кусок воды. Недавно он покрылся граффити с руганью в адрес Госнаркоконтроля – подозреваю, что именно в этом ведомстве получают зарплату (и, судя по размерам домища, немалую) укрывшиеся за забором земле– и пляжевладельцы.

Впрочем, я вовсе не собираюсь сетовать на нарушение природо– и водоохранного законодательства, которое на Карельском перешейке под Питером, где озеро на озере сидит, нарушается сплошь и рядом. Что время тратить? Да прямо в центре Петербурга, на Крестовском острове, судьям перебравшегося в Северную Пальмиру Конституционного суда выстроили виллы, оттяпав кусок набережной, чтобы никто мимо шастать не смел, – и ничего, пипл схавал.

Я так подробно описываю российское заборное дело, потому что хочу провести маленький эксперимент. Пожалуйста, прямо сейчас, ни на секунду не задумываясь, дайте ответ: для чего надо вообще возводить вокруг несчастных шести или даже, черт с ним, двадцати соток забор, а?

Ну, глупости, что забор защищает «от больных бешенством лис» (я такое слышал), мы в расчет принимать не будем. Скажем, на Аландских островах, что между Финляндией и Швецией, зверья обитает такое количество, что ночью от топота вздрагивает арендованный коттедж, – однако ж заборов я там не видел (и покусанных лисами – тоже).

Защита от лихих людей? Тоже глупость, потому что лихим людям – и даже бомжам, шляющимся, как медведи-шатуны, по оставленным на зиму дачкам, – никакие заборы не помеха. У нас на том же озере, что захвачено наркоконтрольщиками, появился лет десять назад поселок с каменными домами, тут же прозванный «поселком миллионеров». Самый большой домина (имитирующий, понятное дело, замок) был обнесен и самым богатым забором с ковкой и литьем. И что? Когда владеющее замком семейство ужинало, в окно швырнули гранату. И уже который год обгоревший остов замка стоит пустой среди бурьяна: владельцев убило взрывом.

Забор как показатель статуса? Это тоже версия на «троечку». То есть да, одна знакомая девушка, чьи родители обитают в поселке с каким-то номенклатурно-секретным названием, не то в Жуковке-2, не то в Горках-11, как-то объяснила разницу между слугами народа: «Понимаешь, Дим, у этих забор всего в три метра, а у этих полноценные пять. Но мой папа скромный, у нас четыре». Однако и в садоводстве «Лебедевка», и в садоводстве «Лесник», и в садоводстве «Энергетик» высотой заборов мериться пока что ума (не) хватает…

Как видите, простой вопрос оказывается не прост.

И пока вы над ним размышляете, я прерву на время этот сюжет, чтобы начать следующий.

* * *

В этом году, в один из благостных солнечных апрельских дней, мы веселой компанией ехали по Альпам. Люди среди нас были разного возраста и достатка, но нас объединяла любовь к горным лыжам, заставлявшая ловить последние дни сезона. Дорога вилась по прекраснейшей, нежнейшей – когда еще и снег, но уже первая зелень – Нижней Савойе. Монблан сверкал сахарной головой. На оттаявших лужайках паслись овечки. Одним словом – пастораль.

И, разумеется, мы говорили о том, о чем всегда говорят русские за границей. А они всегда говорят о том, почему Россия не Европа. Но наша тема обрела вот какой поворот. Любые жизненные блага человек получает из двух источников. Первый – это лично заработанные деньги, которые он волен потратить на квартиру, машину, мебель и отдых в Альпах. Второй – источник общественный, из которого человек получает, допустим, вылизанные леса, сады, парки, прекрасные дороги, чистый воздух, пекущихся о безопасности полицейских и аккуратненькие дома соседей, которые не портят, а, напротив, украшают вид из окна. И в Европе совершенно понятно, что этот общественный, общий источник, что эти, например, Альпы с овечками и скоростными подъемниками, отельчиками и промаркированными трассами – результат труда множества поколений. Это такое общее наследство, причем столь богатое, что черпать из него может не только житель Евросоюза, а любой понаехавший тут, как мы. Более того, этот источник общественных благ (принимающий порой удивительный вид – например, бесплатных государственных музеев в Великобритании или питьевой воды из-под крана в Скандинавии) столь велик, что обычный европеец оказывается богаче российского миллионера. Потому что, к сожалению, Россия действительно не Европа: наше наследство – брошенные деревни да загаженные леса.

И вот тут в разговор вступил молодой человек по имени Кирилл. Он был юн, энергичен, неглуп и невероятно горд тем, что только что стал одним из топ-менеджеров российской компании, имя которой у всех на слуху. Кирилл сказал, что мы несем чушь. Что Россия – крутейшая страна в мире, развивающаяся так, как дряхлой (хотя и чистенькой, да, это Кирилл признавал) Европе не снилось. Что в Европе парень в 26 лет никогда и ни за что не сможет стать топ-менеджером, объездить весь мир, отужинать в лучших ресторанах и отметиться в лучших отелях. Что человек с энергией и мозгами сегодня в России может заработать такие деньги и в такие сроки, какие не снились ни французам, ни швейцарцам, ни немцам. Что глупо рассчитывать на какое-то коллективное наследство и общественный источник благ – нужно рассчитывать на себя и устраивать персональные Альпы прямо в личном саду. А ныть, стонать, жаловаться и мечтать о жизни как в Европе – удел лузеров.

Мне даже показалось, что Кирилл был готов сказать «не нравится – так валите отсюда» и не сказал только потому, что уж слишком странно звучала бы эта фраза на полпути между Женевой и Межевом.

И то поколение, которое постарше, конечно, кинулось в спор и ответило, что Кирилл нас абсолютно не понял. Что мы говорим о богатстве как о кормлении от двух пирогов. И что богатство страны (то есть богатство людей) определяет все же общий пирог. И что в Европе каждый от него получает огромный жирный кусище, а в России – дай бог, если корочку.

Но в том-то и дело, что Кирилл все правильно понимал. Просто он был уверен, что сильные – это те, у кого больше денег. А потому – к черту нытиков и неудачников: покупай свой «мерседес» и встраивай в свою ванную джакузи, закладывай на стапелях свою яхту и строй свой дом – богатство твоей страны прирастет твоим богатством.

Что мы могли ему возразить? Что к яхт-клубу все равно придется добираться по разбитой узкой дороге, увешанной венками в память разбившихся до тебя? Что в городской квартире будет невозможно распахнуть окна по причине пыли и выхлопных газов? Что за забором виллы или охраняемого паркинга тебя все равно будут ждать неизбывно пьяные мужички у сельпо? Мы не могли ему даже сказать: «Посмотрим, Кирилл, что ты заговоришь, когда тебя уволят», – потому что, разумеется, тогда еще не знали, что через три месяца это случится.

И вот тут я возвращаюсь к главной причине, которая, на мой взгляд, и определяет рост российских заборов, подобно тому, как тепло и дожди определяют рост грибов.

Дело в том, что забором в России отгораживается не человек от внешнего мира, со всеми его угрозами, некрасивостями и неприятностями. Забором в России отделяют внешний мир от себя. Забор – это манифест и позиция: я не отвечаю ни за что, что вне моего персонального участка. Ни за лес, ни за озеро. Ни за настоящее, ни за будущее. Ни за жизнь соседей, ни за безопасность прохожих. Ни за всеобщее потепление, ни за политическое похолодание. Ни за судьбу своей страны, ни тем более за судьбу страны чужой. Размер моей ответственности ограничен моими сотками, и вот внутри их я буду строить свои Версаль и Кенсингтон-гарденс (в том представлении, в каком они существуют у живущих за забором). Я наконец-то разбогател – пшли все вон!

То есть забор в России – это показатель полным ходом идущей приватизации того, что приватизации не подлежит, поскольку формы частной собственности не имеет: времени, истории, природы, общей судьбы. Но те, кто возводит заборы, рассчитывают, что будет иметь: если кто-то оттяпал себе кусок пруда или реки, то почему бы не приватизировать, скажем, итоги Второй мировой, огородив эту территорию и запретив всем прочим странам тут шастать? Я не слепой – вижу, какое количество заборов в России находится в стадии строительства.

Впрочем, Кирилл бы, наверное, сказал, что чем серьезнее, мощнее и дороже забор, тем выше имперская мощь державы.

Он такой молодой новейший русский, что его совершенно не интересует, каково не обзаведшимся заборами в такой прекрасной державе жить.

2009

Воспитание чувств

Нельзя унижать родителей на глазах детей: когда вырастут, они отомстят не обидчикам, а эпохе в целом

Петербург, октябрь 2009-го, воскресенье, день, дождь, стынь, хлад и мрак (плюс ветр). Я иду вдоль Кронверкской протоки у Петропавловки, кутаясь в шарф в надежде не заработать простуду, которую к тому моменту, когда сяду за этот текст, все равно подхвачу. Сбоку от Артиллерийского музея, что в пяти минутах от закрытой станции метро «Горьковская», гаишные эвакуаторы цепляют кранами и увозят запаркованные машины. Без передыха: одну за другой, одну за другой.

В этой картинке все крайне важно.

Артиллерийский музей – бывший цейхгауз, основанный еще Петром, нашпигован военной техникой всех времен: без малого миллион экспонатов. Гулять по нему – мечта любого мальчишки, но для взрослого – страшная вещь: видишь, как инструментарий смерти от века к веку теряет гравировку, украшения, романтические финтифлюшки и становится функционален, как топор палача. В такие места в такие дни только и приезжать – с сыном, с сыновьями, чтобы показывать то, что уже видит твой, но пока еще не видит их глаз.

Метро «Горьковская», которую собирались переделать в многоэтажный шопинг-центр (но из-за кризиса, по счастью, обломались), закрыта на ремонт второй год. Обещали пустить к 1 сентября, но не пустили – и значит, папам с детьми добраться сюда можно лишь на машине, на семейной иномарке, объекте тайной гордости владельца. Да, и еще: парковок рядом нет, и объявлений, где запарковаться можно, тоже нет, но мы же ведь отцы, и нам куда важнее, чтобы наши сыновья не простужались, тем паче что в воскресенье движение в городе свободное и наши всеволожские «форды-фокусы» никому не мешают.

Я хорошо представляю, как в теплом чреве цейхгауза папаши важно разъясняют своим отпрыскам, что пандусы вместо лестниц устраивались для подъема лошадей и пушек, или объясняют, чем гаубица отличается от мортиры. Это такой детский счастливый возраст, когда твой папа – бог. И счастливый отцовский возраст, когда еще нетрудно быть богом. А потом они, папы и дети, выходят на улицу, где ветер и дождь, но где нет их машины, и папа суетливо начинает звонить туда и сюда, и хватает ребенка, и мчит на штраф-стоянку, с которой машину не забрать, потому что надо сначала в ГАИ и платить штраф, а банки, понятно, закрыты, и семейное воскресенье убито прямым попаданием, и папа в отчаянии кричит те самые слова, которые запрещает произносить сыну.

Представили это?

Отлично.

Унижение – это ведь не тогда, когда ты проигрываешь в карты или, нарушая правила, напарываешься на штраф. Унижение – это когда тебя вынуждают играть с заведомым шулером или штрафуют лишь потому, что у тебя нет сил ответить.

И не надо возражать, что «нигде в мире нельзя оставлять машины там, где парковка запрещена»: в Москве и в Питере в центре она запрещена почти что везде. Я проехал на машине пол-Европы и поколесил по Америке и знаю, как проблемы с парковкой решают там – а они решаются всюду одинаково. Во-первых, за местными жителями закрепляются парковочные места под окнами. Во-вторых, для «понаехавших тут» вдоль дорог стоят паркоматы, позволяющие оплатить стоянку на пару часов (как раз хватит походить по музею). В-третьих, и в Риме, и в Париже, и в Монте-Карло, и в Хельсинки, и в каком-нибудь Фигерасе (это там, где музей Сальвадора Дали) устроены огромные подземные паркинги, на которых почти всегда место найдешь. В-четвертых, после 7 часов вечера и до 9 утра, а также на праздники и выходные в городах разрешено парковаться бесплатно. В-пятых, за неправильную парковку тебя штрафуют, но не эвакуируют, – если только ты не мешаешь движению. В-шестых, если и эвакуируют, то на месте оставляют адрес штрафстоянки и телефон.

В России же за последние годы, которые принято называть «тучными путинскими», произошло что угодно – подъем с колен, удвоение ВВП, рост патриотизма, становление монополии «Единой России», отмена выборов губернаторов – но для водителей не сделано ни-че-го. Ни депутатами, ни безвыборными губерами, ни премьерами, ни их преемниками. Нам просто разрешили ездить на машинах, но запретили их парковать. Нас стали эвакуировать отовсюду. И, по-моему, запрещающих просто прет от того, как мы перед ними ползаем на брюхе и суем подобострастно синие купюры в их и без того жирные лапы. А попробуй не сунь, когда с утра везти в школу детей, а потом тещу в больницу. Они – боги, мы к ним в очереди на поклон и готовы принести жертву.

Современная Россия вообще все больше выстраивается так, что тебя из примерного гражданина непременно сделают нарушителем и унизят даже не тем, что сделают нарушителем, а тем, что начнут читать мораль про то, что закон один для всех и что его нарушать никому не позволено («вот, подванивая, низколобая проблядь / Канта мне цитирует и Нагорную проповедь», – читайте Льва Лосева).

Нас все больше унижают не где-то в укромном уголке, на заседании парткома, профкома, месткома: нас унижают публично, на глазах у наших семей.

В Питере власть недавно грозно заявила, что будет бороться с самопально замененными окнами в старых домах на то, что называется в народе «стеклопакетами». Будет, то есть, беспощадно штрафовать и добиваться возвращения первоначального исторического облика.

О господи, да я бы поцеловал эту власть в уста! Когда б не попробовал в этом году не заменить, нет! – отреставрировать в своем питерском «сталинском» доме слегка облупившиеся деревянные окна. Сотни фирм предлагали мне заменить их на пластмассу (по цене от 400 долларов окно) или на металл с деревом (от 3000 долларов). С трудом, через месяцы поисков, я все же нашел контору, производящую реставрацию, – и вышвырнул ее мастеров вон после первого же изуродованного окна. В дореволюционном доме моей тещи тем временем из превратившихся в труху рам чуть ли не вылетали стекла, но доступный пластик я ей ставить теперь боюсь, а на металл и дерево, при нестандартном размере и профиле, стоимость маленькой иномарки тратить не хочу.

Слышите, граждане Санкт-Петербурга? Это не за бизнесменами, имеющими особые отношения с властью и нефтью, это не за чиновниками, имеющими особые отношения с деньгами, – это за вами идут. Потому что цель нынешней власти – покуражиться, видя, как вы ползаете на брюхе, а вовсе не убрать с лиц домов заплаты стеклопакетов. Потому что если бы заботились о виде, то сняли бы налоги с бизнеса, способного производить деревянные «исторические окна», или платили бы дотацию каждому, кто был бы готов самостоятельно стеклопакеты убрать. Но этого не будет – просто прижмут к ногтю тех, кто сначала, мучаясь, расселял коммуналки, потом делал в них ремонты, потом радовался, что у детей есть детская (с евроремонтом и, само собой, стеклопакетами), каковой никогда не было у него. Давай теперь ползай, целуй ноги!

В Москве скоро прижмут не с окнами – прижмут с кондиционерами, которые, согласен, тоже вида не озонируют: главный архитектор столицы только что заявил, что установку их надобно запретить. И так уже на две трети запретили: недавно Владимир Варфоломеев с «Эха Москвы» делился прелестной историей о том, как согласование установки ему обошлось вдвое дороже самого кондиционера. Но ведь опять же, обратите внимание, придут не к архитекторам или девелоперам, не скажут им: ребята, с завтрашнего дня мы утверждаем только проекты со специальными нишами под кондеры (потому что с этими-то они всегда договорятся), а к тем, кто слишком мал, чтобы договариваться, слишком безденежен. А нет денег – так танцуй, блин, и на пузе передо мной ползай!

Я, кстати, про «на пузе ползай» не придумываю. У меня есть давний приятель из питерских, скажем так, оборонщиков, успевший и разбогатеть, и походить в министерских чинах, и мирно уйти из правительства в частную жизнь. Он мне говорил: «Во власти, Дим, лишь процентов десять ставят интересы государства выше личных. Еще пятнадцать процентов ставят личные выше государственных, но это, поверь, тоже очень неплохо. А остальные считают, что они боги, сверхгерои, небожители, каким не писан закон, и что все остальные – быдло, пыль, по которой можно только ходить, давить и смотреть, как корчится».

Ну да, смотрят.

Вместе с детьми того, кто корчится: дети разве не видят, как их великие родители превращаются в ноль, в ничто после появления рядом мента с красной харей, цедящего сквозь губу: «Документ-т-тики, граждане, предъявим для проверочки!» (Я такую сцену, когда менты шмонали в Михайловском саду приезжую семью, в недобрый час вышедшую полюбоваться красотами Спаса-на-Крови и дома Адамини, – однажды наблюдал.)

Дети, взрослея, потом отыграются за унижения отцов, – только не на власти, которую они по мере взросления научатся природно, нутряно, инстинктивно бояться и забиваться от нее в щель, – отыграются на времени в целом.

Я очень долго не мог понять, почему нынешние тридцати-плюс-летние так терпеть не могут 1990-е, Гайдара-Чубайса-Ельцина, хотя, по идее, именно эта эпоха – с ее разрешением частной собственности, открытием границ, свободным хождением доллара, вообще свободой слушать, смотреть и жить – и сделала их теми, кто они есть?

А потом как-то разговорился с одним пареньком из числа, что называется, «манагеров среднего звена» (иномарка, ипотека в Люблине, жена ждет ребенка) и получил в ответ, что ельцинское время отобрало у их семьи все, что было. У него папа был уважаемый человек, председатель профкома, мама работала в НИИ-чего-то-там, ездили в Сочи по профсоюзной путевке, а еще пионерские горны, взвейтесь кострами, на «жигуленочка» прикопили, мебель из гэ-дэ-эр полированная, мама так счастлива была, а потом р-р-раз! – и все. Все украли Ельцин, Гайдар и Чубайс. Мама пошла торговать сигаретами у метро. Сейчас, говорите, беспредел? А ее менты и тогда у метро гоняли. Отец спился. Умер, а обещал свозить в Болгарию…

Я, признаться, этому пареньку хотел сказать, что за чаепития в НИИ и руководство советскими (кузница, блин, кадров!) профсоюзами тоже нужно держать ответ – но, признаться, не смог. Все по той же причине: родителей при детях унижать нельзя.

Дети забывают со временем многое, кроме этого пережитого в нежном возрасте унижения. Думаю, что на память о перенесенных семьей унижениях во многом опирается воспроизводство чеченских и прочих боевиков, непрерывное вот уже почти два десятка лет. Людей вообще унижать нельзя.

То есть, я думаю, нынешние «тучные нулевые» лет через пятнадцать в народе переименуют в «путинские беспредельные».

Дайте только деткам подрасти.

2009

Новый русский феминизм

Поведение наших женщин, усвоивших (по их мнению) идеи феминизма, ужасно напоминает поведение наших бизнесменов, усвоивших (по их мнению) идеи капитализма: доходы приватизировать, убытки национализировать

Я никогда не сажусь ни в питерском, ни в московском метро, даже если места есть.

Потому что если сяду, а затем набьется народ, буду мучиться под осуждающими взглядами: должен ли я уступить место подошедшей девушке? Или она сочтет это за флирт или за демонстрацию неравенства? А может, настоящий мужчина уступает место женщине, даже если сломал ногу? А может, «настоящий мужчина» – это из Византии, где настоящие мужчины дарят женщинам на 8-е Марта цветы, потом произносят в их честь тосты, а потом женщины моют посуду и продолжают укладывать шпалы?

Ей-ей, мне проще не париться стоя, чем париться сидя. Это в Париже или Лондоне я сижу, но там все прозрачно: для инвалидов, стариков, беременных зарезервированы особые места, а прочие занимают в порядке очереди, ибо это единственная справедливость, какую можно соблюсти, коль уж мы не в силах выяснить, кто больше устал, – и точка.

Но если у нас даже в метро Византия, то отчего бы ей не быть всюду – и в Кремле, и в семье?

Тему про семью мне подсказало общение с парой коллег, которых я недавно выслушал по причине их бегства из дома. У обоих были сходные истории, в которых семейные лодки разбивались даже не о быт, а о разно понимаемый семейный уклад. Для удобства объединю их в одну, тем более что коллегам плюс-минус тридцать пять и обоим я не близкий друг, но терпеливый слушатель, и вот я сижу на кухне свежеарендованной квартиры, и коробка от микроволновки еще не выброшена, и на мое «где у тебя вилки?» – мычание: все мужья, уходящие от жен, в наш век несчастливы одинаково.

В общем, мужчина ушел от женщины. Не потому, что нашел другую – или она нашла. А потому, что дос-та-ло. Достало приходить домой – а рубашки не выглажены, и на ужин опять замороженная пицца. Достало, что работал весь день – а она дома у телика, и налит стакан с вискарем, который планировал сам жахнуть с друзьями, и из пепельницы окурки через край, и вечно трубка прижата к уху («я тебя просила бросить мне денег на счет, ты опять забыл?» – но я же сто раз умолял ее научиться оплачивать через Интернет!). Опять до одури болтает с подругой. Хорошо, что ребенок у бабушек.

А начиналось все мило. Свадьба по страсти: после института встретил девушку, не из клух, не из шлюх, а о какой мечтал: джинсы, танцы, споры о первом (как раз начинался) Акунине, зимой оба на сноуборд. Презирал друзей, у которых жены, родив, расползались (пеленки, быт, живот, бока, халатики), – презирал именно друзей, потому как те гуляли и не скрывали. Перед ЗАГСом со Светкой сели, обсудили: все делим пополам, готовим и посуду моем по очереди. Поначалу так и шло, – и даже лучше, когда купили посудомойку. А трещины заметил, когда стал начальником: времени на дом оставалось меньше – как раз родился сынишка, – хотя денег прибавилось. Впопыхах и не заметил, как Светка после декрета сказала, что хочет наконец отойти от рутины и заняться творчеством.

Какие-то курсы дизайна, купил ей дорогущий фотоаппарат (и дорогущий ноутбук, себе купил дешевле).

Ребенка стали все чаще отвозить родителям («Мы хоть сходим в театр и в кино, милый!»), однако из дома выбирались все реже. Обижалась: у нее есть время искать билеты в театр? У нее есть деньги? Хотя у него времени было еще меньше, а денег он оставлял порядочно, к тому же сам оплачивал продукты и коммуналку (она объясняла: деньги ушли «туда-сюда»). Думал: надо потерпеть, когда она наконец начнет сама зарабатывать. А когда начала, стало хуже: «мои деньги – это мои, а твои деньги – наши общие, разве ты не мужчина, разве мы не семья?» А раз семья, ты мне обязан: шубу, туфли-столько-пар-сколько-нужно, сумочек-сколько-нужно и колечко-колье-перстенек, потому что «другие мужья покупают». Плюс косметолог и спортзал. Ты что, хочешь, чтобы я выглядела, как жена у Сашки? А я не обязана варить борщи и мыть полы, подоткнув подол, я не раба – или поищи себе дуру, или найди мне домработницу.

Когда «найди дуру» прозвучало раз в двадцатый, он в ярости хлопнул дверью и снял через Интернет однокомнатную квартиру, в кухню которой, в качестве способного выслушать дурака, притащил меня. И вот мой коллега разливает вино и говорит, что таких историй, как у него, в Москве каждая вторая, и коль уж я все равно пишу, не могу ли публично задать несколько вопросов касательно современного русского феминизма.

Первое: почему мы постоянно врем, а не говорим правду, что все эти галантные ухаживания и подавания пальто есть доплата по бартеру за неравенство в традиционной семье, где женщина сидит дома, растит детей и поддерживает огонь в очаге, а мужчина выходит из дома и обеспечивает плиту дровами (и да, целует женщине ручки)? А в равноправной семье мужчина обязан дарить цветы женщине не чаще, чем женщина мужчине (кстати, мужчинам получать цветы тоже приятно).

Второе: почему сегодня, когда традиционная семья вымирает даже в провинции, мы не говорим честно, что мужчина биологически более хрупок по сравнению с женщиной, примерно как чугун по сравнению с деревом: он быстрее устает и тяжелее переносит болезни, что есть медицинский факт, – и не просто не строим на этом отношения, но продолжаем от мужчины требовать именно работы на износ?

Третье: почему в России, при средней ожидаемой продолжительности жизни мужчин 62 года и у женщин 74 года, мы отправляем мужчин на пенсию в 60 лет, а женщин в 55, хотя по всей логике и справедливости следует поступать ровно наоборот? Нет, ну хоть бы кто это смог объяснить, а?

И наконец, четвертое: почему, глядя на современных западных женщин, на всех этих, черт бы их подрал, тварей из «Секса в большом городе», наши женщины слизывают у них только равные с мужчинами свободы и права, легко обходя мужские обязанности, хотя бы оплату своей части ресторанного счета, – и именно это называют феминизмом?

«Вот ты, – тыкал в меня пальцем коллега, – неужели не видишь, что нашим враньем мы развращаем женщин, превращая их в тупых содержанок?!»

В увлажненных его глазах отражались все холостяцкие кухни мира.

И я промолчал.

Марш многостаночников, или Жизнь как проект

Здравствуйте: меня зовут Дуся и Маруся Виноградовы. Вместо 40 станков по норме я обслуживаю 70. А еще меня зовут Алексей Стаханов и Паша Ангелина. В общем, я ударник труда и многостаночник. Сейчас объясню

Дело в том, что я веду четыре программы на телевидении. И вдобавок – радиоподкаст на интернет-портале. А еще читаю лекции. Плюс пишу колонку в «Огоньке». Не считая сотрудничества с еще парой-тройкой журналов. Так что на подработку бомбилой у Казанского вокзала сил, увы, практически нет.

Помимо соображения, сформулированного, если не ошибаюсь, еще Львом Толстым – «как всегда, не хватало денег и еще одной комнаты», – мною движет наблюдение, поначалу дико меня напугавшее, но теперь воспринимаемое спокойно, как данность. Наблюдение в том, что смена эпох уничтожает целые профессии. И что эпохи сменяются все быстрее и быстрее.

Вот, например, на моих глазах исчезли из жизни линотипистки, метранпажи и прочий типографский свинцово-цинковый люд. Вряд ли все они сумели переключиться на компьютерный дизайн: где вы теперь, ребята?

Или машинистки. Помните, Джеймс Бонд заглядывал в машбюро, и автоматные очереди ремингтонисток сменялись убийственной тишиной? Все: ныне Бонду заглядывать некуда и незачем. Машинистки умерли как класс.

Или менее очевидное: уже в этом веке в России исчезла политическая журналистика, равно как и журналистика расследований, равно как и профессия ведущего ток-шоу в прямом эфире (а она, поверьте, сильно отличается от ведения эфиров в записи). Если бы я не менял регулярно профессию – то где бы, спрашивается, был сейчас? Со своим прежним единственным умением – писать очерки на двадцать машинописных страниц?

Даже если не обращать внимание на политику и те подводные камушки, про склизкость которых предупреждал опять же Толстой, только уже Алексей Константинович, – нынешний мир устроен так, что стабильность для него исключение, а нестабильность – правило. Потому что это во времена Толстых хорошим пальто почиталось пальто, обладавшее свойством носиться долго, а в наше время хорошим считается лишь то, что модно, а мода меняется каждый сезон, попутно сметая если не профессии, то рабочие места – потому как закройщик классических ковер-котов скорее переквалифицируется в управдомы, чем сгодится в закройщики пуховиков-бомберов, какие носили прошедшей зимой.

Обратите внимание: мир, насытив основные потребности, обратился к потребностям дополнительным, избыточным, виртуальным, а они выказали свойство меняться вдесятеро быстрее основных. Позавчера миру потребны меха, вчера – права животных, сегодня днем – социальные сети, а к вечеру – 3D-Teлевизоры. Попробуй тут единственной работой всю жизнь проживи.

Помните, при Горбачеве была компьютерная игра, Perestroyka, где лягушонок перепрыгивал с кочки на кочку, которые то появлялись, то исчезали, чтобы не утонуть? Вот и в нашем общемировом болоте то же самое.

Речки мелеют, озера превращаются в болота, ураган сносит Новый Орлеан, на Мадейре, вон, дожди смывают берега – больше нет тихих заводей, и каждый раз нужно искать новую большую воду. И прежде чем в нее сунуться, неплохо нащупать брод – хотя бы в виде второго или третьего приработка.

Кстати, я убежден, что все, кто сегодня заигрывает с Интернетом (включая меня) – то есть создает собственные сайты, ведет блоги и подкасты, тусуется в сетях социальных и файлообменных, причем в большинстве бесплатно либо же за небольшие деньги, – подстраховываются, нащупывают брод в будущее, подозревая смутно, что оно где-то там, в виртуальном пространстве.

У этого многостаночничанья поневоле, у непрерывной смены работ и профессий есть, впрочем, и солнечная сторона.

Дело в том, что пересыхание одного источника дохода для многостаночника не трагедия. Ну, накрылись твои двадцать ткацких станков – так ведь продолжают жужжать десять токарных и парочка фрезерных. Более того, ты к любой работе, даже к наилюбимейшей и наиперспективнейшей, начинаешь изначально относиться как к временному проекту. Который может быть прекрасен, но рано или поздно завершится, как завершается стройка, когда дом подводится под конек.

Был в моей жизни период, когда я работал главредом в глянце, имел кабинет за стеклянной стенкой, мешок поездок за границу и годовой бонус в половину оклада. А параллельно вел, понятное дело, утреннее шоу на радио и колонку в петербургской газете (и по вечерам еще немного шил). Прелестная, доложу вам, была жизнь. Как вдруг – бац! – журнал купил человек, которому руки подавать нельзя; радиостанция переформатировалась; в газете сменилась редактриса.

И все это в один месяц. И что? Я лишь с облегчением вздохнул: слава богу, появилось время прочитать те книжки, до которых все не доходили руки!

Я не кокетничаю, не красуюсь, а говорю вам чистую правду: эту серьезную потерю работ (и денег) я тогда пережил много спокойнее, чем когда-то первую в жизни потерю единственной работы, когда, казалось, на меня обрушилось небо.

И как же, спрашиваете, я выкрутился? Да очень просто. Забыл вам сказать, что еще у меня была подработка на одном маленьком телеканале плюс вложения в недвижимость, которой (и которыми) я давно понемножечку занимался.

Так что есть у нас, Дусь и Марусь, свои радости в жизни, помимо портретов на Доске почета.

Например, есть радость отношения к собственной жизни как к проекту.

Который, когда подойдет к завершению, не вызовет (надеюсь) отчаяния, но наполнит гордостью за хорошо сделанное дело.

Если, конечно, дело будет сделано хорошо.

2010

Дачное эхо прошедшей войны

30 ноября 2009 года исполнилось 70 лет с начала Зимней войны – той, в которой СССР напал на Финляндию. Вспоминать есть смысл не только потому, что погибло около 25 тысяч финнов и 125 тысяч советских солдат

Каждый раз, когда я еду на питерскую дачу (по скверной и опасной трассе «Скандинавия», до поворота на Гаврилово, далее до Лебедевки), то испытываю чувство без вины виноватого. Потому что еду (до поворота на Кямяря, далее до Хонканиеми) по украденной земле, пусть и не я украл.

Самая сладкая часть южной Карелии, что лежит к северо-западу от городка Сестрорецка и зовется ныне Выборгским районом Ленинградской области, не является исконно русской ни при каких трактовках. Это финские земли, под чьим бы протекторатом они ни пребывали – шведским (по 1721 год) или российским (по 1917-й, когда Финляндия провозгласила независимость, причем с 1808 года Финляндия была автономией).

К 1939 году в маленькой стране, едва ставшей независимой, пережившей кровавую гражданскую войну (да-да, в Финляндии такое тоже было, только там красные проиграли), все понимали, что новая война неизбежна: страна оказалась зернышком между жерновов Советского Союза и Третьего рейха. А поскольку по пакту Молотова-Риббентропа Финляндия входила в сферу интересов СССР, то даже выбора – с кем воевать – у финнов не было. Так что из приграничных районов эвакуировали население, формировали армию, строили укрепления. Расчет бы не удержаться, а сдержать наступление на полгода, до прихода союзников.

Далее известно, что случилось.

СССР напал на Финляндию без объявления войны, исключен был за это из Лиги Наций, союзники на помощь не пришли, война уложилась в 3 месяца и 12 дней; финны потеряли земли от Выборга и до бывшей границы, а СССР, вследствие эмбарго, потерял возможность получать авиационные двигатели из США. У финнов был убит каждый четвертый воевавший солдат, у советских – четверо из десяти. Часть красноармейцев попросту замерзли насмерть в морозы, выполнив роль щепы на том лесоповале, где все делается числом, а не уменьем. Существует, кстати, точка зрения, что эту информацию крепко-накрепко намотал себе на усики Гитлер.

Описание Зимней войны, Talvisota, я опущу; опущу и период вплоть до 1945 года, когда Финляндия потеряла южную Карелию вторично, плюс – о чем у нас опять же мало знают – принуждена была выплачивать СССР репарации и контрибуции в размере 250 миллионов долларов в тогдашних деньгах (около 3 миллиардов долларов в пересчете на нынешние). И платила: эшелоны со станками и техникой шли в СССР вплоть до 1952 года. Я видел снимок 1946 года с президентом Маннергеймом в санях: подпись гласила, что, поскольку весь бензин уходил в СССР, Маннер-гейм велел его остатки отправлять на село и запретил чиновникам пользоваться автомобилями, начав с себя.

Для меня куда важнее объяснить природу моего нынешнего стыда. Ведь это чувство среди петербуржцев, проводящих летние деньки на карельских дачках, разделяет мало никто. «Ну да, была война, и что теперь, назад все возвращать?» – такова примерно точка зрения питерского дачника. «Чего ж ты не требуешь извинений американцев перед индейцами, которых они завоевали и поубивали?» – ехидно спрашивают меня они, если я все же ввязываюсь в спор (а я, бывает, ввязываюсь: американцы перед потомками тех индейцев все же повинились).

Дело в том, что мой стыд имеет основу, несколько отличную от естественного стыда за не вполне славное прошлое собственной страны, выступившей в роли агрессора, укравшей земли соседа и укокошившей тьму народа, – а затем ни чуточки не раскаявшейся.

Я довольно отстраненно (или, если угодно, цинично) смотрю на историю, поскольку полагаю, что победителей не судят. Другое дело – кого считать победителем. Тут у меня с согражданами существенные разногласия. Для меня победитель не тот, кто водрузил стяг и принял капитуляцию. Для меня победитель – тот, кто сумел с наибольшей выгодой реализовать последствия войны. По этой причине я не испытываю ни малейшего чувства вины за победу Петра над шведами, в результате которой средь топи блат, на месте приюта убогого чухонца вырос град Санкт-Петербург. То есть вырос, со всеми своими дворцами, башнями, темно-зелеными садами, на месте черневших по мшистым, топким берегам избушек, а не наоборот. Чувствуете разницу? Если бы Петр шведов победил и в результате победы разрушил Стокгольм, застроив его убогими избушками, – вот это бы я считал поражением.

И американцы на месте индейских вигвамов основали самую передовую, по крайней мере в экономическом плане, цивилизацию, что, с моей точки зрения, их оправдывает, а то, что они при этом ощущают вину, еще и делает им честь.

К сожалению, ситуация с Зимней войной прямо противоположная. Эта война не просто проиграна, она продолжает проигрываться каждый день. И вот почему.

* * *

Не знаю, случалось ли вам пересекать русско-финскую границу на автомобиле. Я проделывал это десятки раз; зрелище еще то. Два способа жизни на одной и той же земле – химически чистый эксперимент.

Результаты его поражают, начиная с самих погран-пунктов: это здания-близнецы по разную сторону границы (близнецы – потому что наш выстроила финская сторона в порядке, так сказать, шефской помощи младшему (по разуму) брату). Только у финнов водители и пассажиры проходят контроль внутри, в тепле и в строгом порядке, а у нас – на улице на морозе, перебегая из одного окошечка в другое и заполняя друг у друга на спине декларации: очереди, непонятки, какие-то блатные машины и люди, – обычный русский бедлам, который я еще в 1998-м в деталях описывал тогдашнему начальнику пограничников Бордюже (он пригласил меня на Лубянку, в отделанный деревянными панелями кабинет Берии; мы проговорили час; не изменилось ничего).

Примерно так же, как погранпункты, соотносятся друг с другом и дороги (по финским грунтовкам я спокойно ездил на 90 км/ч, а по приграничной дороге к Светогорску, то бишь Эсно, лучше передвигаться на танке), и поля, и леса, и фермы, и озера. В Финляндии из многих озер можно пить воду, там девственная чистота, как при сотворении мира, – а близ нашей дачи не знаю ни одного, берег которого не был бы усеян битыми бутылками и рваными кедами. То же и с жильем, и я даже не про непременное наличие у финнов в загородных домах теплых клозетов и саун. Я про архитектуру, в которой финны никогда не пытаются выдать себя за тех, кем никогда не были. Они не строят вилл, фазенд, замков, дворцов, барских усадеб, вообще всей этой фальшивки; финский конек – простой дом, идеально вписанный в природу. Построить поселок на 50 коттеджей так, что из каждого окна виден лес, – их величайшее умение.

У меня была какое-то время иллюзия, что загаженность Карельского перешейка исчезнет вместе с советской властью. Теперь понимаю, как наивен был. И если старые садоводства «на шести сотках» ужасают убогостью, то новые «поселки миллионеров» – хамством.

Порою в садоводствах я встречаю машины с финскими номерами: это потомки тех, кто отсюда был выселен, ищут свои старые фундаменты. Зря они: больше нет ничего.

Недавно я свернул с обычного дачного пути на дорогу от Зеленогорска до Полян, то бишь от Териок до Кирккоярви. Там должна была находиться построенная в стиле ар-деко усадьба Мариоки, которую дореволюционный министр госимущества Картавцев подарил своей жене Марии Крестовской. Крестовская покровительствовала искусствам, в Мариоках бывали писатель Андреев, художник Серов. Я нашел эту усадьбу (ни единого указателя с дороги) – точнее, то, что осталось: перекореженные взрывом руины на месте дома и церкви, разоренную могилу владелицы. Стенд, установленный по перестройке, свидетельствовал, что еще в 1939-м усадьба была цела.

Таких разоренных мест – которым Финляндия продлила жизнь на пару десятков лет после 1917-го – сотни по всему Карельскому перешейку.

Война проиграна. Захламленная благодатнейшая земля (супесчаные почвы, сосны, озера, Балтика); ужас мелколоскутных кто-во-что-горазд построек; расхристанные дороги; кошмарящие по этим дорогам менты; килотонны валяющихся банок-бутылок, уничтоженные усадьбы, церкви и оскотиненный панельными домами некогда прелестный средневековый городок Виипури, Выборг – вот что такое по большей части сегодня бывшая финская территория.

Проигравшим пора делать выводы.

* * *

Я, если честно, не верю в действенность обычного покаяния – признал ошибки, пустил слезу, поставил свечку, – голос сверху: «Прощё-о-о-о-он!».

Для меня покаяние – это действия, поступки.

Я не о том, чтобы вернуть финскую землю под финскую юрисдикцию: это глупая идея, которая принесет лишь страдания новым (теперь уже русским) переселенцам и, кстати, обрушит экономику Финляндии, где во всей стране примерно столько народа, сколько живет в одном Петербурге.

Но начать платить в признание вины компенсации тем финнам, что бросили в южной Карелии дома, подворья, квартиры, – это вопрос чести. Их не много в живых осталось, но еще можно успеть. Не надо только говорить, что «лишних денег в стране нет» или что «не хватает денег на учителей и врачей». Лишних денег в стране – куча, а учителей и врачей грабят ежедневно: посмотрите на часы на руке российского чиновника, на его машины и недвижимость. Сколько можно вопить о величии страны, поднявшейся с колен, и ничего при этом не делать? Великая страна для меня – это Германия, не просто признавшая вину, но и выплатившая компенсации жертвам концлагерей.

Во-вторых, я бы в одностороннем порядке отменил для финнов въездные визы: чем больше соседей приезжает, смотрит, влияет на судьбу южной Карелии, тем лучше. Я слышал десятки раз про «это невозможно» и знаю аргументы – что Финляндия входит в Шенгенский союз и, следовательно, нужны переговоры со всем Шенгеном. Но я этого не понимаю. Получается, начинать войну можно безо всяких переговоров, а исправлять последствия – нельзя?

В-третьих, я бы издал – причем за счет казны – нечто вроде Зимней книги: документ, честно перечисляющий всех, кто погиб, и все, что было уничтожено в ходе той кампании, – включая прежние, финские, названия. Я бы вообще дополнил все дорожные указатели в Карелии прежними, финскими, именами. Уверен, финны бы в этом поучаствовали. И тогда при въезде в Рощино-Райволу каждый смог бы узнать историю этого поселка, а местный житель – еще и сравнить нынешнюю жизнь с прошлой (и задать несколько интересных вопросов себе и своим властям). Кстати, я бы начал дискуссию о том, не вернуть ли ряд прежних имен. Вряд ли это пройдет с Комаровой и Репином (бывшими Келломяками и Куоккалой). Но вот Гаврилово обратно в Кямяря я бы переименовал. Хотя бы потому, что поселок был назван в честь техника-лейтенанта Гаврилова, отбивавшего у финнов Кямяря в 1944-м и тогда же скончавшегося в госпитале. Техника-лейтенанта Гаврилова очень жалко, за могилой его следует ухаживать, – но не следует и забывать, что он, пусть и подневольно, продолжал дело, начатое в 1939-м, когда Красная армия, подойдя к Кямяря, уничтожила здание вокзала и свежепостроенную (год, как финские дети в ней отучились) школу. Как вы лодку назовете, так она и поплывет: я вижу прямую связь между нынешним состоянием поселка Гаврилово, с его пылью, грязью, страшноватыми домами и вечно разбитой дорогой – и названием.

Я бы вообще максимально поощрял финское присутствие на Карельском перешейке – выделял бы как землю, так и места в каких-нибудь градостроительных советах. У них, маленьких и когда-то слабых, есть чему поучиться: хотя бы тому, как из слабых, аграрных, бедных становятся индустриальными, богатыми, зажиточными, терпимыми.

* * *

Эрнест Хемингуэй назвал сборник своих рассказов «Победитель не получает ничего»: Хэмингуэй воевал и знал, о чем писал.

История, по счастью, вовсе не статична – победы оборачиваются поражениями, однако может быть и наоборот.

70 лет с начала советско-финской войны – хороший формальный повод, чтобы обо всем этом начинать говорить. Идея «перестать подвергать сомнению итоги войны» – на мой взгляд, ужасна. Если не пересматривать, то тогда нужно будет признать себя проигравшими войну навсегда.

А таковыми быть ужасно не хочется.

2009

У нас была фальшивая эпоха

Похоже, годы, которые модно определять как «тучные» (выход из кризиса 1998-го, феноменальные цены на нефть, приход Путина, свобода в обмен на достаток), завершены. И дело вовсе не в кризисе

А вот еще как бывает: стоишь, скажем, апрельским днем на берегу скованной льдом реки и вдруг – пиу! Динь!

Не то бадья в чеховской дальней шахте сорвалась, не то ветка у зверя под лапой хрустнула, а не то и впрямь ледоход. Весна же. Начнется когда-нибудь. Но в какой именно день – никому не известно.

Я вот долго ждал, что в моих ровесниках (а сейчас поколению, взрослевшему в эпоху перемен, сорок с малым хвостом: самый сок, дождались очереди царствовать и наслаждаться) – так вот, я долго ждал, что в ровесниках наступит одна важная перемена. Конкретно: понимание, что никакое количество матблаг само по себе счастья не приносит. Не приносит даже того приятного ощущения, что все вокруг устроено разумно и правильно, и даже если с тобой что-то случится, то мироздание и дальше будет существовать разумно и правильно, и это значит, что ты жил не зря. У меня каждый раз, когда я смотрю на какой-нибудь европейский городок с пригорка, откуда открывается разом весь жизненный цикл – от фермы в пригороде до ресторана, от церкви до кладбища, – возникает ощущение этой устойчивости. И у моих ровесников, знаю, возникает тоже, поскольку они все чаще говорят, что едут за границу не за шмотками или наслаждением уровнем жизни (нам, ввинтившим джакузи под половиной родимых осин, европейский средний уровень кажется скудноватым), а именно за ощущением правильности и постоянства принципов.

Один из этих принципов тот, что я уже назвал: не в деньгах счастье. А потому гордиться нужно не деньгами (которые можно получить по наследству или даже украсть), а результатом труда. И по этой причине так вкусны круассаны и бриоши у тамошних булочников, оттого ихние учителя после уроков упоенно играют барочные квартеты, а ученики садовников мечтают не срубить поскорее бабла, но научиться идеально штамбировать боярышник и липу.

Ведь умение идеально печь, играть и штамбировать и придает жизни это вот потрясающее ощущение справедливости и разумности.

То есть мне казалось, что, потратив на шопинг лучшие годы; сменив иномарку с одной на другую; утыкав квартиру арками из гипрока и двухуровневыми потолками, мы – наше поколение – посмеемся над содеянным и придем к этому выводу. Который, еще раз повторяю, в том, что глупо кичиться деньгами, гордиться нужно творением.

Это было мое такое очень сильное желание.

Потому что ничто вокруг перемен не подтверждало. Напротив, в 2000-х бабло даже не победило, а отменило добро и зло; при этом в целом оказалось, что за деньги качества не купишь, а если и купишь, то с гигантской накруткой. Если обобщать, то жизнь стала напоминать гигантский лохотрон, смысл которого кинуть дальше, быстрее и больше; и даже если говорить о банальном вымогательстве слуг государевых, то взятки перестали напоминать «смазку экономики» (как опять же модно было какое-то время говорить), но тот же лохотрон, где ты заранее обречен, потому что к наперсточнику идти не обязательно, а от государства деваться некуда.

Исключений из всеобщей лохотронизации я видел мало, и то не среди погодков. Ну, маячила где-то одинокая тень основателя «Вымпелкома» Дмитрия Зимина, который, будучи человеком в летах, продав бизнес, сделавшись пенсионером-миллионщиком, основал фонд, который дотирует выпуск научно-популярных книг, кажущихся фонду принципиальными, несмотря на заведомо микроскопический (на фиг они нужны помешавшемуся на потреблении обществу?) тираж. Зато нуждающийся получал русский перевод воинствующего дарвиниста Докинза, книги которого давно вершат революции в европейских умах.

У моего сильного желания видеть поколение изменившимся (в сторону Зимина и Докинза), то есть развернувшимся на жизненном пути, условно говоря, по направлению к Свану, в поисках утраченного времени) есть лишь одно объяснение.

Людям свойственно мерить мир по себе.

Я тоже мерил.

У меня был период – при позднем Горбачеве, раннем Ельцине, – когда я был упоен деньгами. Мне в этом не стыдно признаваться, но стыдно за то, каким я тогда был. Мне тогда бог посылал кусочки валютного сыра, и меня распирало, что я мгновенно и в разы стал богаче абсолютного большинства сограждан. Я сладостно подсчитывал, в какой процент самых богатых людей страны входил. Я не раз и не два упоенно бросал тем, кто был ниже (как мне, идиоту, казалось) на социальной лестнице: «Если ты такой умный, то почему такой бедный?» Я почти перестал читать книги (ну да, разумеется, откуда ж время?!), зато листал глянцевые журналы. Я выкладывал гордо мобильник на ресторанный столик – заплатил только за подключение чуть не полтысячи долларов, идиот! – и ревниво наблюдал, заметен ли лейбл на шмотках. Словом, превращался в хрюшу, томимую меж тем неясной тоской, что, несмотря на телефон, журналы, шмотки и деньги (я, о господи, да! – гордился, что приумножаю деньги посредством инвестиций), идет оно как-то все не вполне так. У меня в семье начинало идти не вполне так, между прочим. Потому что любовь к деньгам, как и всякая любовь, не терпит соперников.

Излечение было долгим, но один эпизод помню. Как-то в Лондоне, в день выхода очередного списка богатейших людей по версии Forbes, я решил в интервью подколоть Бориса Березовского: мол, его, членкора Академии наук, обошел в списке Роман Абрамович, не имеющий высшего образования вовсе. «Дорогой-мой-дорогой-мой, – ответил Березовский в его привычной семеняще-причмокивающей манере, – у вас логическая ошибка в построении вопроса. Вы полагаете, что образование нужно, чтобы деньги зарабатывать. А я полагаю, что образование нужно, чтобы уметь деньги тратить…»

Я выздоравливал лет, наверное, пять или даже больше, успев поредактировать глянцевый журнал и засветиться на модных тусовках, пока деньги не стали меня интересовать лишь как инструмент достижения нематериальных целей (ну, например, изучения еще одного иностранного языка), а большинство вещей, рекламируемых в глянце, не перестали интересовать вообще. Потому ясна была реальная цена, которую за это барахло придется заплатить (о чем писал еще в «Generation π» Пелевин).

Я ждал довольно долго, что поколение начнет повторять мой путь, но не дождался. Логическая ошибка была в идее, будто поколение, подсевшее на потребительскую иглу, сможет с нее слезть. Наркоман вообще редко может слезть с иглы. А вот не подсесть на иглу имеет больше шансов тот, кто наблюдает за сидящим на ней наркоманом.

И здесь перехожу к одному важному наблюдению.

Дело в том, что нежелание идти проторенным путем реализуется сегодня не среди моих ровесников, а среди их детей. Среди их подруг и друзей. Среди того начинающего взрослеть поколения, которое ныне выделяется вовсе не самостоятельностью суждений, образованностью, социальной активностью или уж тем паче желанием перемен (ныне приравненному к экстремизму), а исключительно отношением к поколению отцов.

Там есть несколько очень принципиальных вещей.

Во-первых, даже желая материального достатка, ребята понимают, что быстро сколотить серьезный капитал им не светит. Минуло время, когда можно было, не заплатив, вывезти с Уфимского НПЗ полсотни вагонов с мазутом, затем пожарить шашлыки нужным людям на нужной даче – и вперед, в мультимиллиардеры. Теперь впереди – долгие годы с заработками, на которые не снять даже приличной квартиры, поскольку сдают эти квартиры как раз люди, сумевшие в нужное время пожарить шашлыки.

Во-вторых, даже желая материального достатка, эти ребята не хотят его ценой личной продажи хромому черту на сто лет вперед. Как пишут в таких случаях на сайтах знакомств, «ищу отношений, спонсоры летят в корзину». Причина проста: наши родители продались, а что получили взамен? Поджатые губы, необходимость занести кому надо что надо и вечный страх, что кого надо переиграет кто не надо и завтра в офис, а то и в дом нагрянет ОМОН в масках, закошма-рив до упада?

В-третьих, даже желая материального достатка, ребята из нового поколения понимают, что, даже ничего не делая и поплевывая в потолок, они с голоду не умрут, поскольку на их благополучие изрядно поработало продавшееся – но не обретшее в результате счастья – поколение отцов. Последние горбачевские годы, с их пустыми прилавками и нищетой, и первые ельцинские годы, с их полными прилавками и нищетой, молодым не угрожают.

То есть нынешние двадцати-около-летние – это поколение, которое не хочет достатка любой ценой. Революций оно тоже не хочет, оно хочет развлечений, отношений, удовольствий – то есть, отвергая жизненный опыт отцов, хочет процентов с их капитала.

Эта тенденция многолика, и лица обычно описывают по отдельности. Вот эскаписты, сбежавшие на Гоа из офиса (среди них удивительно много вроде бы не успевших от рутины устать молодых); вот стиляги-моды; вот чувствительные эмо; вот хипстеры, – многие еще просто не названы, не заключены в социальную клетку.

А больше всего совокупно они напоминают неформалов конца 1980-х-начала 1990-х, которым тоже было несть числа (мы ведь уже успели забыть! – а были и хиппи, и «системщики», и панки, и металлисты, и лю-беры, и тьма других: единственное, что их объединяло, так это неприятие лекала родительской жизни).

И вот это единство – по принципу тихого неприятия того, что представляют собой их отцы, – все крепнет и крепнет. Вода распирает изнутри лед державной самовлюбленности. И раздается порой какой-то такой звук, будто первая льдина треснула. Это не у нас с вами – это там у них.

То есть когда начнется наш ледоход – и начнется ли и не начнется ли вместо него ледниковый период, – я не знаю.

Но нам-то – признайтесь! – ведь хочется, чтобы он начался?

Похвала лицемерию

Бывает, что искренность есть синоним свинства. Так бывает всегда, когда речь идет о бытовом нацизме и, шире, дискриминации вообще. Тут я – за фальшь, за ложь, за скрываемое натужной улыбкой лицемерие, именующееся политкорректностью

У меня в Барселоне живет подруга.

Зовут ее Тамара Трапез.

Больше всего в жизни Тамара Трапез ценит свободу, равенство и братство.

Генералу Франко повезло, что жил в другую эпоху. Иначе бы Тамара Трапез разрядила ему в лоб револьвер, пролетая мимо в красных туфлях на десятисантиметровых каблуках и мурлыча под нос самую модную каталонскую песенку.

Недавно мы с Тамаркой обедали вместе. Помимо свободы, туфель и модной музыки, она знает толк в ресторанах. Мы обедали в гениальном ресторане, вжавшемся в узкую щель возле Рамблы, так что не-знатоки пролетали мимо, а знатоками, как Средиземным морем, был колышим зал. Но для нас – для Тамарки то есть – место нашли. И вкус кролика, которого я ел, у меня до сих пор на губах.

И вот, когда кролик на столе уже превратился в воспоминание о кролике, разговор зашел о ценах на съемное жилье. И я сказал Тамарке, что в России дело не только в ценах, а в том, что человеку с именем Ахмед или, скажем, Анзор снять квартиру непросто. Потому что на доброй трети объявлений будет значиться «только славянам».

– Ты врешь!!! – Тамарка выпрыгнула из-за стола и истребителем «харриер» взмыла над залом. Все повернули головы к нам; в тишине звякнули приборы о фарфор. – Скажи, что ты врешь!!!

– Не вру. Возьми в Москве любую газету бесплатных объявлений и убедись.

Тамара совершила иммельман плюс пару боевых разворотов и приземлилась, тряхнув гривой волос:

– Тогда вы фашисты.

Описываемая сцена особенно аппетитна на фоне каталонского колорита, который заключается в специфическом отношении Барселоны к Мадриду. Например, объявление в Барселоне может быть написано крупно по-каталонски, затем продублировано (помельче) по-английски, немецки и даже по-русски, а уж самыми крохотными буквочками в конце – по-кастильски, то есть на официальном языке Мадрида (да-да, к сведению наивных: в Испании говорят не по-испански, а по-баскски, галисийски, арански, каталонски и по-кастильски: последний язык иностранец обычно и зовет «испанским»).

То есть, говоря честно, многие каталонцы хотели бы от Испании отделиться и жить собственным умом, и кое-чего их умы добились: например, прав автономии. И этот сепаратизм на бытовом уровне проявляется в виде массы уже упомянутых мелочей. Но – именно мелочей. Потому что объявление «сдам квартиру только каталонцам» мгновенно подошьют к уголовному делу и квартиросдатчика упакуют за дискриминацию по национальному признаку.

Тут любопытно то, что под расизмом, нацизмом, фашизмом, дискриминацией в Европе (включая страны, некогда входившие в коалицию с Гитлером) понимаются те вещи, которые считаются вполне допустимыми в России (где основным, если не единственным объединяющим нацию элементом является воспоминание о победе над Гитлером).

Вот вам еще один случай, произошедший со мной на курсах французского языка.

Мы там довольно часто занимались играми. Ну, например, десяток взрослых студентов изображали муниципалитет в Квебеке и выбирали лучшего и худшего водителя городского автобуса, попутно овладевая указательными местоимениями и степенями сравнения. Наш преподаватель, нормандка Мари, начинала зачитывать список претендентов: Мохаммед, 25 лет, из Ливана…

– Oh, non! Pas arabe! Celui que est le pire! («О нет! He араб! Вот самый худший!»), – отреагировали мгновенно девушки в моей группы, и я почувствовал, что покрываюсь красными пятнами, и не из-за ошибок в их французском.

Эти девушки не были невежественны или бедны, они поездили по свету, но при этом в первозданной чистоте сохранили свойство, которое сильно (и, на мой взгляд, принципиально) отличает среднего россиянина от европейца. Наш человек обычно убежден, что высшая раса – белая, европейская, с которой он себя отождествляет и внутри которой отчаянно ищет место, невероятно комплексуя перед тем, что он называет «Западом» и «Европой». То есть он считает, что и «Европа» и «Запад», так же как и он, тихо ненавидят арабов, негров и прочую «кавказскую национальность», не решаясь выразить чувства публично лишь по причине насильно внедренной политкорректности, которая, в свою очередь, есть инструмент государственной пропаганды. Чтобы, скажем, угодить арабскому миру, у которого приходится покупать нефть. А вот уж в своем кругу там режут правду-матку.

То есть, даже побывав в Лондоне, мои девушки не могли поверить, что в пабе за расистское заявление легко получить в фейс, причем не от негра, а от ирландца или португальца.

А пятнами я покрылся оттого, что одногруппницы открыто выразили шовинизм при француженке Мари, априори записав ее в союзницы, – не ведая, что хуже оскорбления для Мари быть не могло.

Впрочем, пишу я это все не для того, чтобы кого-то перевоспитать. Нетерпимость – любая, социальная, национальная, сексуальная, религиозная, – вообще корчуется с тяжестью векового пня. Бороться с чувством нелюбви – к цыганам ли, к мусульманам ли, к богатым ли – это примерно как бороться с любовью.

Однако за проявлениями чувств следить следует по той же причине, по какой мы ежедневно чистим зубы. Если ты занимаешься публичным бизнесом, то обязан предоставлять равные услуги всем, кто готов твой продукт покупать, даже если весь твой бизнес – это квартира на съем. И отказывать клиентам нельзя, или уж, на самый крайняк, под благовидным, а не дискриминационным предлогом. И по телевизору нельзя долдонить о «розыске преступника кавказской национальности» и даже о «подозреваемом с кавказской внешностью», потому что «кавказская национальность» у нас давно полный синоним «нерусской внешности», каковой обладает, например, президент Франции Саркози. Иначе, по справедливости, в каждом сообщении о мздоимце-чиновнике и садисте-менте надо прибавлять, что они «русской национальности».

Да, во всем, что касается межнациональных отношений в быту – там, где трется и нагревается, – я за лицемерие. За вымученную улыбку гостеприимства вместо искренне хамского «понаехали тут!». За сознательную ложь. Потому что все это суммарно понижает накал страстей, а разница в несколько градусов бывает существенна, когда речь идет о пожароопасности.

Я, конечно, забочусь о себе как о клиенте: европейская неискренность, например, заставляет европейцев мне улыбаться, даже когда они внутри себя не любят русских (а тех русских, что летают кичливо-чванливыми стаями, любить и впрямь не за что).

Но, с другой стороны, я забочусь и о бизнесе.

Известно, что поднять настроение можно, заставив себя улыбаться. Да, эта улыбка неискренна, но фишка в том, что настроение улучшается реально. Заставляя себя улыбаться тем, кто, быть может, нам не очень нравится, мы получаем возможность по-иному взаимодействовать с миром.

Знавал я в Питере одного человека, дудевшего во все трубы о том, что город «становится исламским и черным»: дудел-дудел, пока пенсионный возраст да безденежье не вынудили сдавать квартиру. Разные у него там постояльцы были, на всех он жаловался, пока совсем не скрутило и не пришлось сдать квартиру не просто кавказцу, но и убежденному мусульманину, потому что он единственный приплачивал за близость квартиры к мечети. И что бы вы думали? Больше ни о каких клиентах, кроме как о мусульманах, пенсионер-нацист и слышать не хочет. Потому что мусульманин не пьет, не курит, не водит к себе шалав и поддерживает идеальную чистоту.

Кстати, и девушки из моей французской группы проголосовали-таки за Мохаммеда как за лучшего кандидата. Потому что стали разбираться и выяснили, что он единственный, кто имеет стаж работы водителем автобуса, да и в Канаду бежал по политическим соображениям. А у другого кандидата были в прошлом аварии, а у третьего кандидата – женщины – маленькие и часто болеющие дети, так что ее на работе пришлось бы постоянно подменять.

– Кроме того, женщине лучше вообще не доверять автобус, – завершила под общий смех обосновавшая выбор одна из моих одноклассниц.

Не смеялись только я и Мари.

2009

Инновации коротких штанишек

На днях в Ростове-на-Дону местная журналистка спросила меня, верю ли я, что инновационные технологии, о внедрении которых столько говорит мой тезка Медведев, действительно изменят Россию, – и я поперхнулся растворимым кофе

То есть мне казалось, что в Ростове есть вопросы более важные. Ну, например, является ли метод расчистки снега путем его самотаяния в момент потепления оптимальным для горожан? Или – правильно ли, что по главной улице, Большой Садовой, ездить могут лишь машины со спецпропусками, а подлая чернь не может?

Поэтому я промямлил невнятное, что, мол, в условиях вертикали власти, до 1917 года называемой самодержавием, инновационные увлечения престолоблю-стителей, не говоря уж про царей, никогда не меняли страну по существу, оставаясь увлечениями. Екатерина II переписывалась с Вольтером, Александр I просил Сперанского сочинить конституцию, а Владимир Путин любит горные лыжи. Но это никоим образом не приводит ни к наступлению эпохи Просвещения, ни к замене самодержавия народоправием, ни к массовым занятиям спортом. Потому что, продолжал я, страну определяют внутренние потребности, а не технологии, которые являются лишь оболочкой развивающегося организма. Это примерно как мальчик, мужая, меняет короткие штанишки на брюки, – но никакой покупкой брюк мальчика мужчиной не сделать.

Судя по глазам собеседницы, мои слова имели к ее жизни примерно такое же отношение, как нанотехнологии к уборке снега, особенно когда он выпадает в макроколичествах, но тогда я не нашел примера попроще. О чем теперь жалею, ибо пример был под рукой.

Дело в том, что я прилетел в Ростов авиакомпанией SkyExpress, которая сама по себе есть инновация и европейская технология, называющаяся «авиадискаунтер». Еще десяток лет назад про дискаунтеры никто и не слыхивал. За счет плотной компоновки мест, отсутствия обедов на борту, вылета в особо пустынное время и прочих кунштюков эти компании обеспечивают невероятно низкий тариф. Я сам несколько раз летал по Европе дискаунтерами. Один раз билет был дешевле автобуса в аэропорт, – впрочем, и тариф Sky-Express выглядел на фоне тарифа «Аэрофлота» так, как в Питере будет смотреться хибарка Зимнего дворца на фоне небоскреба «Газпрома». Я даже был готов к задержке рейса и, более того, не удивился, когда, и вправду задержав рейс на пару часов, нам в воздухе сообщили, что мы вместо Ростова приземляемся в Краснодаре. Shit happens, дерьмо случается, как говорят в таких случаях англосаксы: погода бывает нелетной. Один раз из-за отмены рейса я почти сутки проторчал в гостинице в Риме – к слову, четырехзвездной и предоставленной компанией молниеносно. И, может быть, поэтому я не вполне был готов проводить на скамеечке в краснодарском аэропорту целую ночь, утро и день, выслушивая каждые два часа вранье, что рейс вылетит через два часа.

То есть первые часа четыре мы в это еще верили. Представьте: глухая ночь, аэропорт, закрытые кафе, невесть откуда взявшиеся мужички предлагают ехать в Ростов на машине за 10 тысяч рублей. Лучше уж подождать. Потом мы объединились и пошли ночным штурмом на смурного представителя SkyExpress, требуя не взлета, а положенных в таких случаях бутербродов, – на него жалко было смотреть, он выдавливал «пока еще не положено», а ему в ответ выдавали такое, что лучше было не слышать мамаше с грудничком и беременной даме, оказавшимся среди нас. Еще через час крепость с бутербродами пала, а в наших рядах началась смута: дело в том, что из Краснодара в Ростов вот-вот уходила утренняя электричка, а следующая была через полсуток. Беременная и та, что с ребенком, поехали, но я сделал глупость, то есть остался. Потом мы штурмом взяли Бастилию завтрака, а дальше я подробности пропущу, потому что вы сами можете представить, как в таких случаях образуется братство обиженных, как внутри братства обмениваются DVD и зарядками для мобильных, выходят по GPRS в Интернет, как каждые пять минут приговаривают: «Да что же это у нас за страна такая!», как прощаются с теми, кто все же решает добираться в Ростов машиной (они реально рисковали: в тот день под Ростовом разбился насмерть глава местной Думы – был гололед). Нам все обещали, что вот-вот мы взлетим. Наконец кто-то из братства дозвонился родственнице в Ростов, у которой подруга имела друга в аэропорту. Друг удивился: раньше чем через 5 часов не вылетите, вам разве не сказали? В Ростове снег и лед. Один самолет при посадке съехал с полосы, его убирают с поля. Аэропорт закрыт и не будет открыт, пока не расчистят. И это точно пять часов, если не больше (на краснодарском табло в это время значился вылет через 40 минут).

И тогда мы снова двинулись на представителя компании. Мы понимали, что попали, но не хотели пропадать. Мы требовали гостиницу. Представитель опускал очи долу и бормотал, что гостиница не нужна, потому что скоро взлетаем. Я так понимаю, у него была установка не пускать нас на постой любой ценой, дабы не ввергать компанию в дополнительные траты. Он сдался часа через два и повел нас по немыслимым лужам (снег в Краснодаре по ростовскому примеру не убирали, а грянуло +5°) к бараку с надписью «Вахтовик», который требовал признать его гостиницей. И если вы думаете, что в бараке в номере на четверых не было душа, то ошибаетесь. В бараке с надписью «Вахтовик» душа не было на всем этаже. Через 50 минут, когда я безуспешно пытался забыться сном, представитель потребовал возвращаться в аэропорт, где мы просидели еще пару часов до взлета. И опоздали в итоге на 14 часов.

Я описываю так подробно не ради жалобы, но чтобы обратить внимание, что в этой обыденной истории незримо присутствуют все новейшие технологии, которые призваны сделать жизнь человека комфортной: современный лайнер, сотовая и междугородная связь, компьютеры и электронные табло, в конце концов, громкоговорители в зале ожидания, по которым, к слову, никто ни разу не сказал, к кому мы можем обратиться и на что вправе рассчитывать (в итоге мы разумно рассчитывали лишь на себя).

То есть происходило ровно то, что и после схода с рельс «Невского экспресса», когда без малого тридцати тысячам пассажиров других поездов, застрявших в пути почти на сутки, тоже никто ничего не сообщал, а, напротив, это они сообщали проводникам, что происходит, потому что тоже звонили каким-то своим знакомым и шарили по Интернету с телефонов. (Я тогда, проснувшись вместо Петербурга в Ярославле, принял решение с поезда незамедлительно сходить и возвращаться в Москву.)

А происходит все так потому, что пространств в России много, а сил у русского человека мало, и хватает их ровно на то, чтобы заботиться, любить и обихаживать лишь ближний круг – семью, друзей, родню, – а остаток уходит на угождение власти. А на тех, кто не свои и не начальники, у нашего человека сил уже нет, а значит, и дела до них нет тоже; и потому русский человек так разобщен и с таким трудом сорганизуется даже с соседями по подъезду в самом простом деле типа устройства коврика при входе, дабы не таскать грязь.

И современные инновации с технологиями это принципиальное различие России с Европами никак не уменьшают, а лишь только подчеркивают.

Так что, с моей (безусловно, крамольной) точки зрения, в России нужно заниматься не внедрением инноваций, а развитием человеческих отношений, преобразованием их из родоплеменных и царско-холопских в более цивилизованные. В отношения равенства, например. Но поскольку для внедрения такой инновации начальству надо перестать ездить по улице Большая Садовая с мигалками и спецпропусками, я понимаю, что это только мечты даже в пределах отдельно взятого пышно-ренессансного, зажиточного южного города Ростова, по снежной слякоти которого вышагивают зимой павами удивительной красоты местные девушки.

Так что, завершая ответ ростовской журналистке, могу предположить, что все нынешние технологические рывки, называйся они электронное правительство или нанотехнологии, окажутся там же, где и хрущевская кукуруза, которая, к слову, действительно имеет массу преимуществ перед традиционными культурами в качестве кормовой массы.

Мы же, когда очутимся вместо города Как-Лучше в городе Как-Всегда, поругаем начальство, потребуем бутербродов, заселимся на постой в барак да покричим, что в Европах такое невозможно – но, когда нас позовут на посадку, все забудем, простим и займем места согласно имеющимся волчьим билетам.

Космополиты безродные & патриоты безденежные

То, что патриотизм у нас является не столько убеждением, сколько рабочим инструментом, я подозревал давно. Примерно таким же, как членство в КПСС или в «Единой России». А эффективность инструмента можно оценить, разве не так?

Собственно, подтолкнул меня к этой идее знакомый финансист, с которым мы в дни Олимпиады вместе ужинали. Помню, обсуждали мужской дуатлон. Не хочу перегружать деталями, но поверьте, это была невероятной интриги гонка. Вот представьте: уже под самый финиш двое шведов – хитрых, умных, опытных мужиков – запирают за своими спинами группу лидеров, чтобы в отрыв спокойно мог уйти третий швед, такой же хитрый, умный и опытный. И этот швед по имени Оллсон уходит в какой-то уже просто феерический отрыв – 10 секунд, 15, 20, уже чуть не полминуты, о господи, до стадиона рукой подать, и уже ничто не помешает ему победить! – но на самом деле интрига не в этом. Эти шведские мужики настолько опытны и коварны, что отводят Оллсону роль подсадной утки, а сами выжидают, кто же рискнет пробить блокаду – дабы этого героя вымотать и изничтожить. И вот, когда уже все, казалось бы, ясно, в отрыв бросается наш мальчишка по фамилии Сладков, и он идет вперед так мощно, как молодость вообще вторгается во взрослый мир. И вот тут-то шведы и берут его в оборот. Потому что взрослость – это когда проигрыш в силе компенсируешь опытом, а опыт подсказывает брать измором. В итоге Сладков выдыхается и приходит четвертым, Оллсон – третьим, первым – швед Хельнер. Финальные титры; театральный разъезд.

– Это были не лыжи, – сказал я своему приятелю. – Это кино. Экранизация. Бальзак. Люсьен де Рюбампре против Вотрена. Сила и наивность против изворотливости и хитрости.

– Против Жака Коллена, беглого каторжника. Если мы про лыжный бег…

Банкир засмеялся. Я тоже. Пиршество за столом – это когда основное блюдо сочетаешь с гарниром спорта и десертом литературы.

И вот тут-то мой банкир и выдал фразу про патриотизм и космополитизм как рабочие инструменты. С его точки зрения выходило, что в наши дни (то есть в дни Олимпиады) патриотизм для личного потребления являлся эдакой повязкой на глазах, мешающей наслаждаться красотой спорта (который, как разумно подмечал Пьер де Кубертен, национальности не имеет). Это ведь патриот, как лошадка в шорах, прет вслед за своим мешком с овсом, реагируя лишь на примитивные раздражители: наши выиграли – ура; наши проиграли – позор и Тягачева на плаху.

– Знаешь, – осторожно заметил я, – патриотизм мне кажется повязкой на глазах вне зависимости от ситуации. У космополитов вообще как-то с умом получше…

– А как же Хомяков? Аксаковы? Глупцами были? А?..

Ну, мы тут устроили перепалку, и я заметил, что из всех Аксаковых в наши дни если и знают, то не славянофилов Ивана и Константина, а их батюшку Сергея, написавшего «Детские годы Багрова-внука», а что написал Хомяков, не помнит никто вообще, его и самого-то знают благодаря мандельштамовской цитате про «хомякову бороду» у «ворот Ерусалима». В то время как весь сонм западнической мысли – от Чаадаева до Герцена – и поныне в чести и актуален, хоть заново объявляй «Философические письма» записками сумасшедшего и издавай в Лондоне «Колокол», что, впрочем, де-факто и происходит усилиями всех в Лондон выдавленных, от покойного Литвиненко до живых Березовского, Дубова или Чичваркина. А следовательно, КПД мозгов космополитов превышает КПД мозгов патриотов.

На что мой банкир вопрошал с ядовитейшей улыбкой, с чего это я взял, что скучнейшие чаадаевские письма ныне потребны хоть кому-либо, кроме профессиональных историков, философов да филологов? И мы, размахивая руками и чуть не опрокидывая бокалы, лезли в сумки за оружием, то бишь за ноутбуками. В заведении был бесплатный вай-фай, но официант смотрел на нас с ужасом, особенно после моей громогласной тирады, что в общественном российском сознании, подчеркнуто патриотичном (в отличие, скажем, от сознания английского, индивидуалистичного, где патриотизм есть частное дело, вроде половой жизни), – так вот, у нас в почвенники записывают абсолютнейших западников, типа, скажем, Лескова с его бессмысленным Левшой. Левша, по Лескову, вообще был образцовым сочетанием природного таланта с русской дуростью, когда безо всякой алгебры с геометрией, по одному «псалтирю да полусоннику» подковал танцующую английскую механическую блоху, которая, натурально, откинула после этого лапки… Загубил ее патриот Левша, как и свою жизнь…

В общем, мы много о чем успели покричать, пока компьютеры не загрузились, не подсоединились и «Яндекс» не выдал результат: «Философические письма» – меньше двух тысяч запросов за месяц: и правда не густо.

– Ну хорошо, – не унимался я, – давай посмотрим на дело со стороны личной экономики: как обстояло дело в хозяйстве в поместье помещика-славянофила, искренне видящего величие святой Руси в применении сохи? А как – в поместье помещика-западника, который вместо святых тайн русской души видел окрест пьянство, отсталость да скотство, а потому выписывал из-за границ английскую молотилку и немца-управляющего?

– Хороший вопрос, – наливаясь ехидством до самых ушей, отвечал мой банкир, – для докторской диссертации! Взять в один и тот же исторический промежуток десяток помещиков-почвенников и сравнить с десятком западников: сколько у них было на входе и выходе душ крестьян, как изменились надой и обмолот, продажи излишков… И, глядишь, окажется, что у западников их недовольные крепостные портили английские машины и изводили управляющих, а у почвенников, с божией помощью, снаряжали обильные обозы в Петербург… Твоя проблема в том, что ты настаиваешь на выборе между западничеством и почвенничеством, как на выборе между ножом острым и ножом тупым, и даже думать не желаешь, что в России эффективнее всего не один нож, а…

Но я, признаться, в запале его не слушал, продолжая гнуть свое. Если, настаивал я, мы не можем корректно сравнить коммерческий успех славянофилов и почвенников в середине XIX века, то давай перенесемся в конец. Кто двигал промышленную революцию? Кто развивал торговлю? Банковскую сферу? Разве почвенники? Да нет, брат, – капиталисты-западники, финансисты-западники, твои братья по офису, вот так!

– Не вот так, – мгновенно парировал приятель. – В торговле крупнейшие капиталы числились за старообрядцами, которые были не просто патриоты-почвенники, а в квадрате. Да и патриотическая борода украшала не только купцов, но и владельцев мануфактур, то есть не только Третьякова, но и какого-нибудь иваново-вознесенского Бурылина. Который, кстати, понимал, что рабочая сила – это не просто не имеющий родины ресурс, как полагал твой брат западник Ульянов-Ленин, а ресурс очень даже произросший на русской почве. И если бы не западники, то, дорогой мой, и революции бы не было!

Я проглотил то, с какой ловкостью вождя пролетариата мне записали в родню, но, закусив удила, продолжал ворошить историю, теперь уже близкую. А разве в недавние времена, кричал я, в СССР, когда противостояние славянофилов и западников имело вид борьбы комсомольцев со стилягами, последние не побеждали в бытовом плане, при одинаковости доходов? Разве твид на пиджаках стиляг не торжествовал над комсомольской чесучей, а джаз – над гармошкой на завалинке? Разве поэт-западник Евгений Евтушенко не жил шикарнее и стильнее поэта-патриота Егора Исаева, хотя тиражи книг Исаева были больше? А разве, сместимся еще ближе по времени, в перестройку диссидент-западник не начинал покупать раньше почвенника английский стилтон в валютном магазине хотя б потому, что знал языки и мог рассчитывать на иностранные гранты?

– Сдаюсь, – сказал тут мой банкир, – мне завтра рано вставать. Будем считать, я проиграл и плачу за ужин, а ты оставляешь на чай. Но поверь: что и денег, и привилегий вдесятеро больше Исаева с Евтушенко имел в Советском Союзе глава Союза писателей Георгий Марков. Который в быту был абсолютный западник, на публике – почвенник, а по сути – абсолютнейший циник.

– Цинизм – это и есть твой третий нож? – до меня наконец дошло.

– Цинизм – это единственный способ заработать реальные деньги в стране, которая слишком бедна, чтобы все население было зрячим, а следовательно, равным в правах и обязанностях. В России оттого так и циничны начальники, что им нет смысла быть патриотами, – ведь искренние патриоты, тут ты прав, обычно бедны. Но им нет смысла быть и западниками, потому что рента, которую они могут снять с западного равенства, в их глазах тоже ничтожно мала. Им нужно снимать массовую ренту – ренту с искренних патриотов, убежденных почвенников, а они хоть и бедны, зато их большинство. И ради величия нации, пусть и воображаемого, это большинство отдаст последнюю рубаху. Уж поверь человеку, который, возможно, читал меньше твоего, зато зарабатывает куда больше!

Хватаясь за последнюю соломинку, я выдохнул:

– Послушай, все же такой цинизм – это примета новейшего времени. В перестройку была искренность, в оттепель была искренность, искренни были, кажется, дворяне… Пушкин искренним был…

Мой друг посмотрел на меня, как русский царь на еврея, но решил не устраивать погром, ограничившись чертой оседлости:

– «Паситесь, мирные народы! Вас не разбудит чести клич. К чему стадам дары свободы? Их должно резать или стричь. Наследство их из рода в роды Ярмо с гремушками да бич».

Он положил «визу» в принесенную шкатулку.

И только на днях, шаря глазами по полке, где у меня книги, имеющие отношение к пушкинской поре, я хлопнул себя по лбу и вытащил книгу историка Рожанковской о семействах Вяземских и Карамзиных. Нужная цитата нашлась быстро, – речь шла о московском градоначальнике графе Федоре Растопчине, единомышленнике Карамзина. Том самом Растопчине, над чьими «афишками» в псевдонародном стиле (писаными при оставлении Москвы в 1812-м) так издевался в «Войне и мире» Толстой.

Итак: «Он <Растопчин> был противником освобождения крестьян; закон о вольных хлебопашцах считал опасным по последствиям… Будучи европейцем по образованию и привычкам, заведя в своих имениях шотландское земледелие с выписанными из Шотландии агрономами, орудиями и семенами и добившись отличных урожаев, он вдруг выпустил в свет сочинение „Плуг и соха. Писанное степным дворянином“ с подзаголовком „Отцы наши не глупей нас были“. В этой книжечке он сравнивал шотландский плуг с русской сохой, экономическими выкладками развенчивал „английскую ферму“ и доказывал преимущества российского землепашества. В „бородах“, уверял он, столько же ума, сколько и здравого смысла». М-да…

С Растопчина теперь денег при всем желании не взыщешь.

Так что расплачиваться за ужин, по совести, следовало мне.

2009

Как я встречался с Петром Первым

С годами – я про жизнь и человека, и человечества – мы как-то перестаем хранить внутри себя естественно-научное знание. Точнее, передоверяем его хранение специалистам. И за это приходится платить – добро, если не втридорога

У нас с женой есть игра. «Эх, – говорим мы друг другу, – представляешь, а воскрес бы сейчас Пушкин!»

И пытаемся смоделировать, что могло бы кудесника четырехстопного ямба в нынешней жизни больше всего поразить.

Возможно, говорящие головы на волшебной самопоказке. Или ужины на кухне без прислуги, но при посредстве самохолодящего и саморазогревающего ящиков. А возможно, стихи Иосифа Бродского. Но вполне вероятно, что на гордость нации самое сильное впечатление произвел бы настенный календарь с Памелой Андерсон в бикини, висящий на стенке присутствия. (А что? Героя акунинской пьесы «Зеркало Сен-Жермена», волею автора перенесенного из начала XIX века на 100 лет вперед, именно подобный календарь и сразил: видать, и Акунин с женой…)

Подобные игры – типа «А что бы сказал Пушкин?» – вообще здорово освежают взгляд на привычные вещи. Замечаешь леса антенн на крышах; понимаешь, что паровое отопление – ровесник наших не пра-, а просто дедушек. Да господи: представьте себе блистательную мировую столицу, Париж или Санкт-Петербург, всего лишь вековой давности. Лифтов ни в османовских семиэтажных, ни в питерских шестиэтажных домах нет. Сортиры: в Париже – общий на лестничной площадке, в Питере – во дворе (потому под кроватями – ночные горшки; поутру для гигиены – таз и кувшин с водой). На дорогах – ни светофоров, ни правил движения. Из-за навоза амбре невозможное, вода в Фонтанке и Сене еще та, в газетах пишут, что лошадиное дерьмо скоро погребет под собой человечество… (Думаю, современник в картине поправил бы детали, но в целом бы узнал.)

И вот, моделируя прошлое подобным образом, недавно я непроизвольно сыграл в еще одну игру: а что было бы, когда б машина времени перенесла меня на 300 лет назад? И меня, мужчину без бороды и усов, но в непонятных синих штанах, в пухлом кафтане и с металлической полупрозрачной блямбой, подозрительно закрепленной ленточкой на запястье, доставили бы сначала в Тайный приказ, а оттуда, как сумасшедшего государственной важности, – к самому Петру I?

Что бы о пути, пройденном цивилизацией, смог я рассказать российскому самодержцу и чему бы смог его научить?

Ну хорошо, про компьютеры разговор оставим: даже если батарейки протянут часов пять, мой ноутбук выполнит лишь роль удостоверения личности гражданина XXI века. Электричества, понятное дело, в 1710-м не было. А вот сможете ли вы, вслед за мной, объяснить Петру, что это такое? Соорудить при помощи цинковых и медных кружков, бумаги и соляного раствора простейший гальванический элемент? Работающую динамо-машину? Запустить при ее помощи собственноручно собранный электромоторчик? Или Петр уже слышал что-то про опыты с «магнетизмом», как называлось электричество в XVIII веке? Или Стивен Грей открыл электропроводимость металлов уже после Петра? Или не Грей?

Вот видите: вопросов столько, что хоть собирай команду из «Что? Где? Когда?» – да и то не уверен, что Бялко или Друзь смогли бы действующий электромоторчик на глазах Петра I собрать.

Так что, возможно, собирать надо было что попроще – не электрическую, а паровую машину (кстати, Иван Ползунов – это какие годы? А ну-ка, ответьте даже без минуты на размышление!), а затем – к принципу действия коленвала, к двигателю внутреннего сгорания, к идее крекинга нефти с разделением на легкие и тяжелые фракции… Кстати: а где в Российской империи нефть находится ближе всего к поверхности земли? Каковы признаки ее залегания? Как добывают? (Эти вот смешные, напоминающие молот на оси нефтяные качалки, которые мы видели в фильмах, – они по какому принципу работают?)

А может, лучше было дать Петру представление о нарезном огнестрельном оружии и об устройстве патрона? Или важнее попробовать объяснить социальную картину мира и мягко подвести к идее, что все хваленое, насильно внедряемое русским самодержцем европейство – это только оболочка, приталенный камзол, натягиваемый на толстомясого мужика; впоследствии мужик будет кряхтеть, камзол трещать? Или б меня за одну эту мысль – сразу на плаху?..

То, что я сейчас отчаянно пытаюсь нарисовать, называется целокупной картиной мира, показывающей его общее устройство с детализацией по мере приближения к конкретному человеку. Это естественнонаучная картина мира, в которой отсутствует главное знание XXI века – потребительское. Она хороша не только тем, что позволяет определить свое место в мироздании, не растворяясь, но и не преувеличивая своей роли, – но и тем, что показывает взаимосвязь знаний и наук в их динамике. Не бывает тригонометрии, истории, физики и литературы самих по себе. Они развиваются и, можно сказать, питаются друг другом. Фантастическое ощущение – наблюдать себя внутри этого механизма. Еще более фантастическое – попробовать воссоздать своими руками его часть, понимая кинетику и механику.

Однако сегодня такую картину хранит внутри себя мало кто (и я, судя по моим наивным разговором с Петром, не исключение). По идее, самый главный класс хранителей – это школьные выпускники да абитуриенты, у которых зазубренное знание о мире еще свежо в памяти. Но отечественная школа никогда не озадачивалась историей наук, она скорее заставляла заучивать результаты, чем рассказывала о процессе. Да и тут провал: поговорите с нынешними 18-20-летними, – и получите в ответ: «Слушай, Дим, может, это в ваше время в школу ходили учиться, а в наше время ходили потусовать, а учились одни только ботаны». Я это слышал многократно – и от учителей, и от вчерашних учеников.

Студенты тоже не являются хранителями глобального знания о мире: они торопятся овладеть отдельным практическим навыком, который даст им работу, деньги и все те материальные блага, в получении которых они видят смысл жизни.

Про взрослых вообще молчу: им сегодня в нашей стране, кроме денег да пресловутой «стабильности», не надо совсем ничего.

Существуют еще, по идее, СМИ, одна из функций которых – просветительская, телевидению вообще имманентно присущая, но наше телевидение – инвалид. Лучшая научно-популярная программа, которую я знаю, идет во Франции на канале TF3 и называется «Ce n’est pas sorcier» – «Это не мудрено». Я, случайно ее увидев, просидел с открытым ртом три выпуска подряд (про то, как устроены горнолыжные курорты; про то, как достижения науки использует криминальная полиция; про жизнь в океане). И не только потому, что главный там – похожий на меня, как брат-близнец, ведущий Жами Гурмо (он носит такие же очки! И такие же рубашки в цветочек! И мы с ним ровесники! И у него такие же ужимки и прыжки!). А потому, что от этой виртуозно закрученной и великолепно выполненной программы действительно невозможно оторваться. И как человек, немножечко знающий телевидение изнутри, скажу: у нас такую лихую, смешную, остроумную вещь сегодня просто некому делать.

Так что в итоге получается: мир – сам по себе, а мы – сами по себе. Узкое знание хранят узкие специалисты. Мало кто из моих современников и сограждан, очутившись на отрезанном от цивилизации таинственном острове, сможет, как жюльверновский Сайрес Смит, восстановить цивилизацию шаг за шагом. Таких естественно-научных энциклопедистов больше нет; вымерли как класс; отдувается за всех брат Гурмо. Увы.

Нет, я вовсе не призываю никого из информационного века повернуть назад в эпоху Просвещения и потратить остаток жизни на наращивание личного знания о Вселенной, которое, скорее всего, так и пропадет втуне, ибо Википедия сегодня затыкает за пояс любого Дидро. Я даже не собираюсь пугать страшилкой: «А вот представьте, все компьютеры уничтожит вирус, и что мы будем делать тогда?»

Я о другом: в мир входят наши дети, наши племянники и племянницы, внуки и внучки. А для детей мир всегда начинается с нуля. И кто-то должен им, словно я Петру и словно мне Гурмо, объяснить, почему не падают с неба звезды, отчего вертятся колеса у машины, куда девается свет в лампочке и почему у Абрамовича много денег, а у папы с мамой мало. И если родители объяснить это не могут, не успевают или не хотят, то мало-помалу теряют авторитет.

Кстати: после разговоров с Петром I я понял, что смогу оставить его веку в подарок как минимум велосипед, реостат, чай в пакетиках и сноуборд.

А вы?

2010

Вред сивой кобылы

На Первом канале записан спецпроект – «Премьера со зрителями». Речь о фильме Александра Невзорова «Lectio Equaria Palaestra» – «Манежное лошадиное чтение». Про то, что лошади могут читать и абстрактно мыслить. Невзоров их научил

Александр Невзоров демонстрирует на экране, как его жеребец по кличке Као прекрасно умеет писать по-латыни. Вот Невзоров выводит на тазике «katillus», то есть «сосуд», и показывает жеребцу. Вот указывает на тазик на картинке. Вот жеребец хватает ртом карточки с буквами и складывает слово «katillus», справляясь даже с удвоенным «эл».

Дальше – больше. Као способен и к абстрактному мышлению. Картинку, происходящее на которой я бы не рискнул определить точно, он легко обозначает латинским «rixa», то есть «драка». Он может даже составить фразу «cranion wulgo», то есть «череп открыт»!

Правда, иной может заметить, что Као все время принюхивается к табличкам, вместо того чтобы их читать («Лошадки известно что любят: морковку, арбузную корку, яблоко, сахарок», – замечает при обсуждении в студии Геннадий Селезнев, который не только экс-спикер Госдумы, но и председатель попечительского совета Федерации конноспортивного спорта России. – «Вы хотите сказать, что таблички чем-то намазаны?» – «Я не исключаю ничего!»). И еще Као не спешит отдавать таблички. Да и сам Невзоров не выпускает при экзаменации повода из рук.

Но эти замечания – они, разумеется, происки фом неверующих, неспособных взглянуть на мир свежим взглядом, а их Александр Невзоров способен устыдить словом. Ведь он – тот тип таланта-самородка, который, даже не зная формальной логики, всяких там фигур и модусов, отлично владеет логическими уловками.

«Александр Глебович, вы готовы поделиться вашей методикой с научной общественностью?» – «Я не вижу перед собой научной общественности!» – «Я могу увидеть записи того, как вы учите лошадей алфавиту?» – «Вы? Вы – не можете!»

И рукоплещет восхищенный зал.

Впрочем, не все так просто. Метод обучения лошадей чтению и письму Александр Невзоров позаимствовал у немецкого профессора Карла Кралля, демонстрировавшего читающих лошадей в начале XIX века и издавшего книгу «Denkende Tiere», «Мыслящие животные», в которой зашифровал метод обучения – это реальная история. Метод, в свою очередь, перекочевал к Краллю из масонской ложи «Мицраим», в которой он состоял. В которую секрет напрямую попал от учителя Людовика XIV Арнольфини, который…

Любопытно ведь, правда? И я опять же не издеваюсь. И Дэн Браун, и Умберто Эко пользовались одинаковым историческим материалом. И то, что результат отличается, – так это не из-за материала, а из-за разности талантов и целей. Когда б вы знали, из какого сора…

Вот и Александр Невзоров в жанре mocumentary, то есть квазидокументального кино (как он себе этот жанр представляет), сообщает нам примерно следующее. Есть, утверждает он, страшная тайна, скрываемая почти 700 лет, состоящая в том, что высшие млекопитающие разумны так же, как человек. И я способен вам эту истину доказать! Вот моя лошадь, которая читает и пишет. Вот мозг лошади, который ничем не отличается от нашего. Каждый из нас немножечко лошадь. То есть каждая лошадь – это человек, просто лишенный речевого аппарата и приспособленных к мелкой моторике конечностей, по причине чего бедную лошадь вместо учебы в школе отправляют на стадион к садистам-спортсменам (тут Селезнев взорвался вторично).

Любопытная идея?

А то! Сколько ж можно обсуждать зеленых человечков в качестве братьев по разуму?

Провокационная?

Да не то слово, но это тоже не упрек: вон, Ларе фон Триер из парочки провокационных идей о рабстве внутри нас и о хаосе внутри женщины сделал парочку гениальных фильмов.

И вот тут, друзья мои, Александр Невзоров из экспериментатора сам превращается в объект для эксперимента, который называется так: что произойдет с русским самородком, если дать ему историю, связанную с предметом любви (а Невзоров любит себя и лошадей одинаково пылко), но параллельно дать еще и денег, причем много. Если я правильно понимаю, решение о финансировании фильма принимал не просто Первый канал, а лично Константин Эрнст, – оттого и спецпроект у Гордона.

И, честно говоря, не лошадиный, а именно человеческий эксперимент интересовал меня больше всего. И разочаровал тоже больше всего. Я-то ведь числил Невзорова по ведомству диких талантов, русских Кустуриц. Разочарование постараюсь разложить по пунктам.

Пункт первый. Оказывается, ничего особенного с русским самородком, получившим много денег, не происходит – с ним происходит ровно то, что и почти со всеми в России. Я называю это «синдромом московского ресторана» – когда миллион долларов вбухивается в интерьер с гигантскими люстрами и золочеными зеркалами, но когда ужасны разом и шеф, и счет. Везалиус, Арнольфини, тамплиеры с вырванными языками, масоны, инквизиторы, виконты, генералы, дуэлянты – все это добро засунуто Невзоровым в фильм в виде полуоживших исторических картин («полу-» – потому что играют актеры на уровне восковых фигур), но зато при невероятном обилии бархата, жемчугов, канделябров, шпаг, черепов, инкунабул, скелетов, кож, замш, песочных часов, камзолов, позументов и всего того антуража, какой помогает престидижитатору отвлечь внимание от ловкости рук. (Странно, что не было глобуса и астролябии.) Невзорову и латынь-то нужна лишь затем, что звучит эффектнее, чем современный русский или краллевский немецкий. Бабушки у экранов «умному Сашеньке» непременно умилятся.

Пункт второй. К разочарованию, окружающие Невзорова люди (а он на студию прибыл с огромной свитой) – никакие не ученики, но адепты веры. И его, условно, конно-кинематографическая школа – тоже не школа, а церковь, главный принцип которой – верить, следовать, не рассуждать. Так что, если при монтаже многого не отрежут, вы сможете увидеть механизм охмурения ксендзами козлевичей: его очень точно вычислил Гордон. «Откуда, Александр Глебыч, взяли метод обучения лошадей?» – «Я расшифровал тайнопись Кралля». – «Можете продемонстрировать?» – «Нет, я следую традиции хранения секрета в тайне». – «Ваша тайна умрет с вами?» – «Нет, у меня есть ученики». – (Ученице:) «Вы можете заставить лошадь читать?» – «Нет, я еще не созрела». – «Когда созреете?» – «Когда скажет Невзоров…» Каббала, дианетика, новый Мун!

Пункт третий (и, пожалуй, самый главный). История с фильмом Невзорова – это история того, что случается с телевидением, когда оно выходит замуж за рейтинг. Я действительно думаю, что этот проект был личной идеей Константина Эрнста. Не только потому, что Эрнст и Невзоров, как мне говорили, дружны; тут, скорее, сыграло эрнстовское умение почувствовать потенциал сочетания масонских тайн с говорящими собачками, то есть, тьфу, лошадками (масонство – какой простор! От Суворова и Карамзина до Грибоедова и Пушкина!). Другое дело, я не могу поверить, что Эрнсту невзоровская киностряпня – ведь этот ряженый драмкружок ДК 1-й Пятилетки, не имеющий шанса дорасти до Пятилетки 2-й, – что она ему по вкусу. Я видел фильмы самого Эрнста. Они выписаны тонкими кисточками. Я помню, как Эрнст рассказывал о венецианском карнавале как о карнавале смерти – карнавале тлена и распада – так точно, так нежно, что вода венецианской лагуны увлажняла мое лицо вперемешку со слезами. Вряд ли ему нравится самоварное золото человека, проспавшего вообще все мировое кино, от Триера до Михалкова.

Но Эрнст не будет кормить своего зрителя «Антихристом» или «Догвиллем», потому что зритель Первого их не переварит. А будет кормить той затирухой, где тайны, тряпки, звезды, скандалы и бабки. А вкусы толпы он чувствует куда лучше меня – со времен «Старых песен о главном», так ярко выразивших подспудную (и, на мой вкус, постыдную) тоску по СССР. Да и сам Невзоров сказал в конце программы заветное – что ему неважен размер камня (понимай: качества фильма), каким он разбивает окно в учительской. Ему важно, что разлетелись стекла. Если плохо, но есть рейтинг – значит, хорошо.

И любовь к рейтингам крыть невозможно – как невозможно склеить разбитое окно. Не возражать же аналогией, что, скажем, в рейтинге младших школьников первое место заняли бы варенье с конфетами, а не чистка зубов, мытье шеи или арифметика, – но что если бы мы ориентировались на это, детки сидели бы вонючими, с гнилыми зубами, хотя и в шоколаде.

Впрочем, зрители так и сидят.

2010

Кому не подавать руки

Недавно актер Девотченко объявил меня руконеподаваемым человеком. Мне сообщили друзья из Живого Журнала. Не то чтобы персонально мне влепил оплеуху, но по смыслу выходит именно так. Приходится разбираться

Блогосфера в России – это дацзыбао в сочетании со Стеной плача, то есть, по функции, то же самое, чем была в советской квартире кухня, а была она местом искреннего неподцензурного разговора. Порой, кстати, – завораживающе интересного.

Вот и в своем блоге актер Девотченко недавно обозначил важные утверждение, вопрос и уточнение.

Утверждение Девотченко (разделяемое многими, в том числе и мной) таково: нас не устраивает сегодняшняя Россия. Здесь правит не закон, а должность или кошелек, здесь не добиться справедливости, здесь унижена правда. Девотченко называет это «преступным, глубоко порочным и циничным режимом, установившимся в нашей стране 10 лет назад» (тут я не согласен. Я считаю, что режиму лет 600). Вопрос Девотченко таков: «А мы-то что можем сделать?.. Выйти на улицу, что ли?» А уточнение следующее: «Что могут делать люди, связавшие свои судьбы с искусством и культурой?»

То есть, говоря математическим языком, актер Девотченко создал систему уравнений с несколькими неизвестными для близкого ему (и мне) социального круга и, надо отдать должное, предложил решение.

Вот оно. Не участвовать в съемках шовинистских и просталинских программ; не участвовать в озвучке агиток власти; не участвовать в корпоративах «таких монстров, как ФСБ, МВД, ЛУКОЙЛ, ГАЗПРОМ и т. д.», «не давать интервью путинско-медведевским печатным СМИ», «не принимать участия в передачах лживых и тенденциозных телеканалов – Первого, „России“, НТВ, ТВЦ».

Всего у Девотченко восемь позиций, начинающихся с «не», подробности на aldevot.livejournal.com.

В своем манифесте Девотченко заявляет, что от выполнения восьми «не» никто не умрет с голоду, что заработать «люди культуры и искусства» могут и другим (честным) способом, но что вот деньги, полученные от перечисленных телеканалов, цитирую, «пахнут нечистотами тюремных камер, смрадом неухоженных больниц и приютов для бездомных, прогорклым дымом сгоревших памятников архитектуры… И потом омоновских сапог…».

После чего, собственно, мои друзья и стали интересоваться, как я себя чувствую в качестве руконеподаваемого человека, от которого несет дымом пепелищ и омоновскими сапогами. Ведь, помимо колонки в «Огоньке», я веду несколько телепрограмм, причем одна, «Временно доступен», выходит как раз на ТВЦентре, а другая, «Большая семья», – на «России».

Тут я мог бы, конечно, снисходительно похлопать по плечу Алексея Девотченко. Простить ему весь этот немножечко лубочный пафос. Но он, в конце концов, не писатель. Да и разместил он всего лишь личное обращение к собратьям по цеху – не принимать участия в делах системы… Имеет право, и в этом праве прав.

Или я мог бы не обращать на Девотченко внимания вообще, хотя бы потому, что моя позиция уязвима слабо, а его – уязвима легко. Дело в том, что я программы свои записываю на телекомпании АТВ – той самой, на которой делалось «Времечко». В этих программах я ни разу против убеждений не шел, напротив: пытал Александра Гордона, на кой черт он подписал письмо против Ходорковского, а Михаила Боярского – отчего он поддерживает газоскреб в Петербурге. Так что я отвечаю за вдохновение, а уж кому АТВ рукопись продаст – это компании видней, и отстаньте вы от Пушкина и от меня.

И вообще, в отличие от актера Девотченко, я не снимался в сериале про ментов, идея которого сводится к тому, что на ментах держится Россия (в то время как мой опыт давно заставляет меня при виде ментов спешно ретироваться).

Однако отвечать подобным образом мне не хочется. Потому что Алексей Девотченко, если судить по гамбургскому счету, прав.

Наша сегодняшняя страна, которая нас так пугает, которая так несправедлива и в которой нам не слишком уютно жить, создана нашими общими усилиями и мелкими предательствами, причем предательствами не ради жизненно потребных денег, а ради денег дополнительных, которые, нам мнилось, смогут обеспечить отдельно взятый комфорт – но которые оказались потрачены зря, потому что невозможен персональный комфорт среди общего дискомфорта.

То есть мы можем себя утешать, что сами по себе мы все профессионалы высокой пробы, к которым не может быть никаких претензий – но все равно чувствуем себя, как машинистка из полицейского участка, которая тоже вот печатала быстро, без ошибок, слепым десятипальцевым методом – однако ж расстрельные списки партизан.

И уж если по гамбургскому счету – а его Девотченко нам предлагает, – то в сегодняшней России вообще нельзя жить, из нее надо или бежать, как бежали миллионы (от Курбского до Чичваркина), или идти ради истины на муки, как шли сотни (от протопопа Аввакума до Ходорковского).

Однако большинство, как мне кажется (и я среди них), покамест не готово отъезжать ни в Лондон, ни в Краснокаменск. Не только по причине внутренней слабости. А потому, что Алексей Девотченко в призыве тотального отказа от участия хоть в чем-то, имеющем отношение к власти, невольно исходит из довольно популярной теории оккупированной страны. Суть в том, что власть в России захвачена оккупантами (чиновниками, ментами, гаишниками, депутатами всех созывов и рангов, прокурорами, силовиками, судьями и прочими, вплоть до Путина с Медведевым, а также жирными бизнес-котами, отстегнувшими власти), с которыми не может быть никакого сотрудничества как минимум и должна быть война как максимум.

Повторяю: эта теория весьма популярна и соблазнительна. О ментальности «оккупированной страны» говорил в начале 2008 года тот же Михаил Ходорковский, о нескончаемой самооккупации России написан еще в 2006-м Дмитрием Быковым роман «ЖД».

Однако эта теория ужасающе безысходна, поскольку не позволяет ничего менять и не позволяет ни на что надеяться; более того, она представляет «власть» как единую, монолитную (не говоря уж о том, что чуждую) силу.

Между тем я в свое время жил в одной довольно преступной, изрядно порочной и весьма двулично-циничной стране, исчезнувшей, к моей радости, с карты мира. Называлась страна СССР. И, как я теперь понимаю, рухнул СССР не потому, что его подточили западные голоса или мученики ГУЛАГа: большинство о них и знать не знало, и воздействовали эти голоса и мученики лишь на сознание кучки людей, бывших, условно, тогдашней «культурной элитой». Но вот эти люди из тогдашней «Литературной газеты», тогдашней «Комсомолки» или тогдашних «Известий» (и даже из советского телевидения, когда по телевидению шли КВН, «Что? Где? Когда?» или «Клуб кинопутешествий»; и даже люди из советского кинематографа, не говоря уж про театр) воздействовали и влияли весьма ощутимо на все остальное общество. Потому что советские газеты не были монолитны – хотя бы на уровне завотделов. И не было монолитно телевидение. И Госкино с Минкультом. И даже ЦК КПСС вместе с Политбюро, как мы теперь знаем, не были монолитны. Поэтому и случилась перестройка, чему я несказанно рад, хотя и ужасно разочарован тем, что в результате перестройки построили.

И мне теперь надежду вторично терять?

Или, ладно, надежду потерять я еще готов, а вот отношения с людьми – как мне их рвать по-живому? Вон, на Первом канале ведет свою знаменитую программу о здоровье Елена Малышева, которую я нежнейше люблю, – мне как, теперь плюнуть в нее из-за того, что она на Первом? Или в Сашу Половцева, который стал другом нашей семьи еще до того, как сыграл майора Соловца в «Ментах», – мне как, тоже плюнуть? Между прочим, до Соловца Половцев потрясающе сыграл главную роль в «Барабаниаде», но был нищ и подрабатывал грузчиком в супермаркете, – так он как теперь, если следовать Девотченко, руконеподаваем? Или Андрей Бильжо в «Известиях» – мне что, и ему руки не подавать, хотя «Известия» я давно в руки не беру, а если и беру, то потом мою руки с мылом?

Такое руконеподавание есть, с учетом размеров страны, – поступок совершенно детский, то есть в котором больше обиды, чем ответственности.

Да, сегодня во всем и всюду – от политики до экономики – больше мерзкого и несправедливого, чем уважительного и разумного. Да, силовые структуры охраняют не народ, а власть. Да, информационная машина во многом перестроена в пропагандистскую. Но это не значит, что у тебя на рычаги этой машины нет прав.

То есть нельзя делать вид, что у тебя нет конфликта интересов с машинистом (он есть), нужно обозначать для себя границы допустимого компромисса (компромисс скорее свидетельствует о гибкости ума, чем наоборот), нельзя ни за какие деньги эти границы переходить (а будут заставлять!) – и нужно быть готовым к тому, что в результате на время останешься безработным.

И меня, в отличие от Девотченко, пугает не столько добровольное участие в работе госмашины, сколько добровольная самоцензура, самооскопление, основанные на ложном априорном представлении, что «иначе никак».

Блистательный журналист времен СССР Валерий Аграновский – автор «Остановите Малахова!» – учил меня в 1980-х так: «Не режьте себя, Димочка, сами – предоставьте это им. Если они у вас кусок вырежут, куска не будет, но останется чистая совесть. А если вы сами себя порежете, не останется ни текста, ни совести. А потом, может, и не вырежут – может, там один клан пойдет войной на другой, и вы в эту щель проскочите».

Мне эта формула кажется более разумной, чем формула полного неучастия в работе системы. В смысле – более эффективной. Для меня водоразделом является то, идет ли человек в своей профессиональной деятельности ради денег против своей совести, – а не то, где именно он этой деятельностью занимается. Иначе булгаковскому Максудову тоже придется поставить в вину сотрудничество с «Вестником пароходства», ибо пароходство ведь наверняка было то самое, что предоставило пароход для высылки из страны интеллектуалов в 1922-м – всех тех, кого, по определению Троцкого, «расстрелять не было повода, а терпеть было невозможно».

Чья формула поведения – моя или Девотченко – окажется вернее, покажет не просто будущее, а ближайшее время. Границы между «мы» и «они», рукоподатными и руконеподатными, устанавливаются и отвердевают на наших глазах.

Если прав я, то мне (вместе с Девотченко) предстоит пережить вторую перестройку.

А если Девотченко, то ему (вместе со мной) придется спуститься по сходням на пароход.

В любом случае, мы не отвертимся.

2010

Времени бремя избыть

В экспресс-электричках из московских аэропортов я безошибочно узнаю иностранцев. У них в руке книга. Наши же смотрят в окно или читают «Толстушку»

Я вовсе не собираюсь в очередной раз живописать ужастик «Как самая читающая в мире страна стала самой нечитающей».

Ужастик действительно имеет место. Жаждущих подробностей отошлю к профильным исследованиям «Левада-центра»: «Массовое чтение в России» (2003–2005) или «Чтение в России-2008». Если кратко, то вот пара картинок, как в ночи раскрываются гробы и мрак преисподней выходит наружу.

Сегодня вообще не читают книг 51 % мужчин и 42 % женщин (регулярно читают 13 % и 19 % соответственно), у подавляющего большинства россиян домашних библиотек нет или в них не более 100 книг (свыше 1 000 томов найдется не более чем у 2 % населения).

Это, повторяю, общий план, а по-настоящему дьявол в деталях, сводящихся к тому, что дорогие россияне если и читают, то по преимуществу дерьмо, что из чтения совершенно выпадает такой специфический слой, как «молодые мужчины», что положительной динамики на этом кладбище мысли нет.

Объяснений феномену, обозначившемуся еще в 1990-х, давалось масса, самое банальное в том, что, когда после трех возможных видов досуга в СССР (водка, койка, книжка) в России стало возможно все: хошь на фабрику звезд чернорабочим записывайся, а хошь на то же кладбище в костюме гота иди, – интерес к чтению упал, перетек в альтернативы. Плюс офисная соковыжималка (когда после работы хватает сил лишь доползти до дома), плюс новый стиль быта, когда самой модной частью квартиры является гардеробная, а не это, прости господи, как его? – книгохранилище. Я ни в одном интерьерном журнале еще не видел модной съемки, где бы в кадр попала библиотека. Так, лежит элегантно на открытом белом стеллаже парочка дизайнерских муляжей в черных или белых обложках, – с ума сойти от красоты.

Подобное объяснение, повторяю, банально, но банальное еще не значит неверное, и тут я к банальности присоединюсь.

Обратить же внимание хочу не на чтение, исчезающее из нашей жизни, как у Мандельштама сыпался из дырки в мешке песок вечности, а на повторяющуюся коллизию. Коллизия в том, что почти всегда западная техника и технология, к которым относятся и экспресс-электрички, и самолеты-дискаунтеры, и электронные книги с электронными же чернилами, и аудиокниги в трЗ-формате (a propos: по данным того же «Левада-центра», их в России читают, а точнее, слушают не более 4 % человек), не произрастают из российских потребностей напрямую, а являются неким довольно приятным, но все же импортированным дополнением. Так, «мерседес» в России не является следствием того, что огромные наши расстояния соединены автобанами и хайвеями, для безопасного и комфортного перемещения по которым потребны большие и мощные машины, – а следствием того, что, несмотря на отсутствие дорог и многого другого, мы желаем показать, что живем не хуже, чем в Европах, и, пожалуй, всех за пояс заткнем и нос утрем.

На самом деле нас различают даже не уровень жизни, а стиль мышления.

Европейское (и шире – панатлантическое) мышление носит рациональный характер. Будет возможность, купите книжку французского медиевиста Жака Ле Гоффа «Рождение Европы». Чтение ее напоминает игру в «Цивилизацию», только на бумаге. Вот Ле Гофф показывает, как усилия бюргерства приводят к формированию сначала общих школ, stadium generale, а потом и объединенных школ-корпораций, то есть universitas. Вот книжные свитки заменяются codex, постраничной рукописью, труд переписчиков ускоряется, образование становится доступным, латынь уступает место национальным языкам. Феерическое чтение, чуть было не написал – зрелище. И там же видно, как формируется европейская мысль: гуманистическая и, повторяю, рационалистическая одновременно.

Рациональность исходит из реальности, которую не следует выдавать за нечто идеальное, тем более не следует игнорировать, но следует обращать себе на пользу. Скажем, поездка в поезде (полет в самолете) – не самое лучшее проведение времени с точки зрения досуга, однако настоящий подарок судьбы с точки зрения чтения непрочитанного и просмотра непросмотренного.

Удивительным образом, но эта простая практичная мысль никак не желает перейти границу голов моих сограждан.

Ну ладно электричка из Шереметьево: она идет до Белорусского вокзала полчаса и, положим, пассажиры увлечены изучением брежневского домостроения вдоль дороги. Но я регулярно езжу из Петербурга в Москву на скоростном «Сапсане», который в пути четыре часа. Причем тем рейсом, который стартует в 6.45. Скоростной поезд, отправляющийся спозаранок в понедельник из Петербурга в Москву, – это поезд, под завязку заполненный мужчинами и женщинами в деловых костюмах. И если говорить тоже по делу, то четыре часа – идеальное время для того, чтобы:

а) прочитать свежие «Коммерсантъ» и «Ведомости» (час);

б) подремать (еще час);

в) почитать книгу или досмотреть недосмотренный фильм на DVD (еще час);

г) набросать некий текст (например, вот этот).

Однако на меня, достающего свои книжки-газеты-журналы-ноутбуки, мои соседи в пиджаках смотрят обычно с изумлением. К моему, в свою очередь, собственному изумлению, обнаруживается, что занимает себя в «Сапсане» делом мало кто. Я несколько раз проводил собственное исследование, пусть и не претендующее на левадовские лавры. Так вот: из 64 человек в вагоне читают деловые газеты – максимум 5; читают развлекательные газеты – еще 5–7; читают книги – 5–6. Самое популярное занятие – просмотр фильмов на ноутбуке, тут зрителей может набраться и дюжина. Все. Подавляющее большинство просто мается: пыхтит, сопит, храпит, смотрит в окно, зная одну заботу – как, снова прибегая к Мандельштаму, времени бремя избыть.

Я немало погонял по Европе – и самолетами, и поездами. И хорошо знаю, как выглядит поезд Ливерпуль-Лондон, набитый теми же бизнесменами и едущий те же четыре часа. Он выглядит так же, как обычный вагон лондонского метро, где не видно лиц,-сплошные The Guardian, The Times, Evening Standard, книги.

У меня есть только одно предположение по поводу ощутимой разницы в поведении. У нас бизнес-электричка, самолет, скоростной поезд воспринимаются даже обеспеченными людьми как забава, игра «в Европу», главная цель которой – не просто доставить к месту назначения быстро, но и непременно продемонстрировать статус пассажира. Вот почему в самолете Москва-Петербург есть бизнес-класс (а в электричках до аэропорта – бизнес-вагоны), вот почему у нас пробки из лимузинов. На внутренних европейских авиарейсах я бизнес-класса ни разу вообще не встречал (зачем тратить лишние деньги, вопрошает рациональное мышление, если внутри Европы всегда лететь час, максимум – два?), а бизнесмены добираются в офисы на велосипедах.

Но удивительно даже не это, а то, что ситуацию, которую так легко обратить себе на пользу, у нас мало кто на пользу хочет обращать. И тут я не только про книжки, а и про аудиокнижки в формате mp3.

Главной особенностью их является вовсе не возможность разместить на флэш-карте всего Достоевского. А то, что их прослушивание – например, за рулем – удивительным образом не утомляет. Более того, чтение сложное, требующее концентрации сил (каковых лично у меня к концу дня обычно дефицит), в аудиоварианте проходит просто на «ура». Ну и чтобы завершить картину: запоминаются книги со слуха тоже лучше. Да и использовать их можно куда изощреннее.

Я недавно устроил себе праздник, проехав на машине из Петербурга в Москву под радищевское «Путешествие из Петербурга в Москву». Обычная, школьных времен книга пылилось у меня долго, я все пытался заставить себя ее перечитать, раз уж маршрутом диссидента XVIII века езжу регулярно. Однако всякий раз, доходя до фразы типа «наитвердейшая душа во правилах своих позыбнется, преклонит ухо ласкательному песнопению и уснет», моя собственная душа тут же начинала позыбаться в ласкательных объятиях Морфея.

Радищев же вслух – совершенно другое дело! «Путешествие…» звучит примерно столько, сколько длится реальное путешествие, и вскоре главы и населенные пункты начинают совпадать, а прочее начинает совпадать сразу же: «Поехавши из Петербурга, я воображал себе, что дорога была наилучшая. Таковой ее почитали все те, которые ездили по ней вслед государя. Такова она была действительно, но на малое время».

Так что я вслух хохотал, слушая под Крестцами о том, как разлагает дворянина государева служба, под Валдаем – о тамошних «наглых и стыд сотрясших девках» (неподалеку и поныне работает мотель, предлагающий «массаж круглосуточно»), а под Торжком – о пагубности цензуры. В общем, к приезду в Москву мне стало понятно, почему Екатерина врубила Радищеву такой же срок, какой Путин врубил Ходорковскому (да-да, я также помню, что Радищева при смене власти реабилитировали и даже призвали к законотворчеству).

Но я сейчас не о политике – я о вполне здравой идее.

Нет сегодня важнее задачи для российского человека с честью и умом (а также с библиотекой свыше тысячи томов), чем в собственной неевропейской стране вести себя как европеец. Не кичиться деньгами. Не требовать фанфар на каждом шагу. Мыслить рационально. Мир вокруг себя не столько пытаться переделывать, сколько изучать – причем со всем вниманием и доброжелательностью. Свободное время не терять, а обращать в свою пользу (тьфу, черт, заговорил-таки радищевским поучительным слогом – пойдем усладиться по труде; достойно бо, да вкусит трудившийся плода трудов своих…).

Но вы же понимаете, о чем я. Я о повышении производительности своего внутреннего труда до уровня европейского.

И там, глядишь, к нашим 2 % и другие понемногу подтянутся.

2010

Внеклассное чтение

Две ученические задачки – как устроить ребенка в хорошую школу без взяток? как исключить подтасовки со сдачей ЕГЭ? – имеют простое решение. Поскольку это решение – математическое и давно испробовано в США

Всякий раз, чуть близится апрель, я прячусь от знакомых, чьим детишкам в этом году идти в первый класс. А месяц спустя начинаю прятаться от тех, чьим детишкам школу оканчивать.

Дело в том, что в Петербурге запись в школу начинается 1 апреля: это день великой битвы добра со злом.

Ведь добро в глазах любых папы-мамы имеет вид школы с углубленным изучением хоть какого предмета, с дополнительными языками, с грамотными и ответственными учителями, то есть вид лицея-гимназии с хорошей репутацией.

Зло же состоит в том, что число мест в таких заведениях всегда меньше числа претендентов. Дело известное: пряников сладких всегда не хватает на всех.

Задачу распределения дефицитных пряников (заведомо, как многим кажется, обреченную) пытались решать многократно и разнообразно. Двадцать лет назад мой пасынок Митя должен был проходить собеседование с психологом, родившиеся чуть позже проходили тесты. Об идиотизме этого дела расскажет любой, чей ребенок собеседование завалил (а наш Митя завалил, потому что на вопрос: «Кто твой любимый композитор?» ответил честно: «Дядя Юра Ханин». Ханин тогда еще только начал писать музыку для Сокурова, Ратманский еще не ставил его «Средний дуэт» в Большом и Мариинском. В ту пору дядя Юра, во фланелевой ковбойке, пил у нас на кухне чаи и рассказывал о дрессированной рыбетиляпии; психолог Ханина знать не знал). И я после этого махнул рукой – а, пусть дитя идет в ближайшую школу, как ходил я сам, – но жена с яростью тигрицы прорычала про бездушного отчима и побежала к каким-то знакомым в районо (тогда еще не подносили барашков в бумажке). В общем, зачислили.

Вскоре собеседования и тесты запретили (ура!), и задача окормления пятью хлебами пяти тысяч страждущих приняла другой вид: родителям стали рекомендовать будущих первоклашек отдавать либо в аффилированный со школой детсад, либо на подготовительные курсы (от 10 тысяч рублей за курс). Правда, и детсад, и курсы приводили родителей к единственному открытию: при зачислении в школу они никакой роли не играют. Роль играют прописка либо наличие в нужной школе братьев-сестер. Все, иного закон не предусматривает. В отличие от родителей. Их историями (диапазон: от вымогательства взяток до апелляций к Путину) заполнены петербургские интернет-форумы да и просто газеты. Вот, беру первую попавшуюся. «Директриса особо просила… не жечь костров… составьте списки, проведите переклички, организуйте дежурство, чтобы сначала подали документы те, кто занимался на курсах, а потом уже все остальные», – пишет родительница Борисова в газете «Мой район».

Теперь внимание, вопрос: каким образом проблема справедливости при записи в престижное учебное заведение решается в общественных школах города Чикаго, США?

Готовы ответить с ходу? Еще хотите подумать? Хорошо: думайте. А я перейду пока к единому госэкзамену, при сдаче которого справедливость, казалось бы, соблюдена изначально: все отвечают на одинаковые вопросы в равных условиях; ответы проверяет компьютер. Однако именно ЕГЭ вызывает негодование и родителей, и учителей, и высшей школы. Такое единодушие связано, на мой взгляд, с тем, что в русском характере есть представление о справедливости, но нет представления о равенстве. Без равенства же справедливость всегда обретает вид произвола, а потому все и уверены, что результаты ЕГЭ подмухлеваны – и ясное дело, за мзду.

Вы же слыхали, что в прошлом году школьники в какой-то кавказской республике показали фантастические, просто перельмановские результаты по математике? Я лично слышал раз десять. Причем один раз в моем ток-шоу на телеканале «Мир» это заявлял председатель совета директоров школ России Яков Турбовской. И нужно было видеть, как громил его с цифрами в руках Евгений Семченко из Рособрнадзора: с математикой у школьников на Кавказе было куда хуже, чем у москвичей.

Значит ли это, что подмухлевать результаты тестов, аналогичных ЕГЭ, невозможно?

Не значит.

Именно с этой проблемой не так давно столкнулись в уже упомянутых общественных школах Чикаго, где сходный экзамен – ITBS, «тест основных умений и навыков штата Айова» – стал обязательным в 1990-х. Более того, поскольку результаты влияли напрямую на судьбу учителей, было подозрение, что они и проявляли интерес, подсказывая, например, последовательность ответов на вопросы.

И вот тогда чикагский ученый Стивен Левитт (обладатель медали Джона Бейтса Кларка, вручаемой лучшему американскому экономисту в возрасте до 40 лет) решил проверить честность учителей математическим путем. И вычислил, что результаты тестирования как минимум в 200 классах – в 5 % всех работ – выглядят сверхподозрительно. А директор общественных школ Чикаго Арни Дункан – американский коллега Турбовского – не просто принял результаты к сведению, но и с жуликами расстался.

Невероятно увлекательное описание исследования-расследования занимает двенадцать страниц в книге Стивена Левитта «Фрикономика», написанной в соавторстве с журналистом Стивеном Дабнером: книга переведена на русский, а предисловие к ней написал Герман Греф еще в бытность министром экономики.

Но если вы думаете, что я намерен рекомендовать прочитать ее другому министру – образования, – то ошибаетесь. О возможности выявлять махинации с ЕГЭ математическим путем министр Андрей Фурсен-ко превосходно осведомлен, – о чем он неоднократно заявлял (другое дело, что на официальном портале ЕГЭ www.ege.edu.ru я, как ни старался, не смог ничего найти даже о проверках прошлогоднего ЕГЭ по биологии в Адыгее, где его подозрительно многие сдавали с результатом 100 баллов).

Нет, на самом деле я бы порекомендовал почитать эту книгу директорам школ и их коллегам в университетах, убежденным, что ЕГЭ – жульничество, с которым невозможно бороться.

Потому что одна из важных идей экономиста Левитта состоит в том, что справедливость есть категория математическая. И та же задача записи в престижную общественную школу в Чикаго решается просто: посредством жребия. И другого решения тут нет.

Поэтому «Фрикономику» я бы порекомендовал прочитать образовательным и прочим властям Петербурга, устанавливающим правила зачисления в школы, – да и не одного Петербурга только.

А еще эту книгу было бы интересно прочитать тем родителям, чьи детишки-первоклашки так и не начнут учебный год в престижной (по мнению родителей) гимназии и которые переживают, что зря потратили деньги на всяческие курсы. Не переживайте: Левитт и Дабнер убедительнейше, с цифрами, доказывают, что все эти занятия балетом, языками и фехтованием с детского сада никак не влияют на развитие ребенка. И даже воспитание ребенка в семье без отца – вопреки популярнейшему мнению! – тоже никак не влияет. И вообще влияние родителей на ребенка сильно преувеличено, так что реальный смысл всех этих тасканий наших детишек по секциям-кружкам-дополнительным занятиями и т. д. вовсе не будущее ребенка, а очистка нашей собственной родительской совести.

Ах, дико звучит?

Ну-ну, давайте поспорим с лучшим молодым математиком США… но для начала прочтем.

Времени у нас о-го-го сколько – от последнего звонка до первого.

2010

Мир как супермаркет

Как помнящие войну бабушки закупают соль и спички при любом катаклизме, так помнящие диссидентство либералы боятся железного занавеса при закручивании гаек. И вот гайки закручивают, а занавеса нет. И, готов держать пари, не будет: могу предположить почему

Мои брат с сестрой не были за границей. Ну, брат один раз, в Польше, еще со школой. Сейчас им по 35, и у них все неплохо в материальном плане. То есть мечтали бы – съездили. Но у брата в Иванове семья, двухкомнатная квартира, мопед и старенькая «девятка», он гоняет на рыбалку и всем доволен: «Чего я там не видел? Мне, Димочка, и здесь хорошо». Не мне счастливого человека судить. Просто те десять лет, что нас разделяют, похоже, стали поворотными для разрушения парадигмы «увидеть Париж и умереть».

Хотя я подменяю сложную историю простой формулой, так что продолжу.

У друга моего детства и моего ровесника собственный бизнес; до кризиса бизнес оценивали в миллион долларов; друг за границей был только раз, на корпоративном мероприятии в Турции: доклады-бассейн-банкет. У друга в Рязани квартира с двумя спальнями, новенький джип и тоже рыбалка, и он, как и мой брат, тоже ее фанат. В «настоящей загранице», в Швеции, была дочь друга. Ей 13, она умная и хорошая девочка. Однажды мы болтали про Стокгольм, и она сказала, что недавно была возможность поехать автобусом во Францию и Германию, но это ж долго трястись, автобусом-то, и ладно Франция, а в Германии вообще непонятно, что делать. Я не подпрыгнул только потому, что к таким историям и таким объяснениям уже привык.

Это ведь для вас, дядь Дим, заграница была чем-то особенным, но сейчас у нас все то же самое, разве не так? – слышу я от детей друзей и от их ровесников. Вот, наша «Мега» – говорят, в Швеции таких огромных шопинг-моллов просто нет. В «Меге» прикольно. Каток, магазины, фуд-корт. Ну, наверное, у них побогаче, но там ведь тоже бедные есть?

Дядь Дим смотрит на цифры выездного туризма.

В 2007 году из России выезжало за границу 9,4 человека, в 2008 году – 11,3 миллиона, в 2009-м (последствия кризиса) – 9,6 миллиона. То есть положительная динамика вроде бы налицо.

Но дядь Дим этой статистике не верит. Не потому, что считает статистику худшим видом лжи (не считаю), а потому, что это на самом деле не люди, а выезды. У меня был год, я по делам мотался за границу раз пятнадцать. Статистика зафиксировала меня как 15 россиян-путешественников.

Более того, даже если довериться цифрам и допустить, что по мере обрастания финансовым жирком наши соотечественники стали ездить за границу чаще, чем десять лет назад, следует учесть следующие изменения.

1. Поездка за границу вылетела из списка приоритетных трат. Если в начале 1990-х для активного молодого человека вопрос «Париж или, жигули?» имел ответом Париж, то теперь на вопрос «Париж или иномарка?» ответ таков: иномарка, потом новый ноутбук, потом мебель в гостиную, потом фотик, айфон, айпэд… Ну и если на Париж останется – будет клево!

2. Увиденное за границей перестало быть статусным знанием, раньше резко проводившим черту между теми, кто «уже был», и теми, кто дико хотел бы.

Прежде одна моя знакомая говорила так: «Одна заграница – это как одна подтяжка» (она имела в виду пластическую хирургию). Ныне «одна заграница» – так, один из индикаторов, скорее технических, используемых банками для оценки платежеспособности заемщика.

3. Из поездок за границу исчезло образовательное начало – в том смысле, что почти никто не пытается понять, как, на каких принципах действуют другие цивилизации (а Европа – иная цивилизация по отношению к нашей, российской, или «ортодоксальной», как ее определял в знаменитой «Стычке цивилизаций» Самюэль Хантингтон). За границу сегодня едут, чтобы оттянуться там, где дешевле; показать себя там, где дороже, – ну и устроить шопинг всюду.

Вероятно, я пропускаю какие-то перемены, – но тот, кто помнит советские выездные комиссии и шок от парфюмерного запаха аэропортов, должен признать, что перемены произошли – и что они существенны.

Изменения шли параллельно складыванию двух мифов: о загранице и о России.

А мифы сложились тогда, когда расходы российского туриста за границей сравнялись с доходом аборигена. Ведь современный россиянин искренне убежден, что деньги не просто всеобщий, но и главнейший эквивалент, – а раз так, то ему и про себя, и про заграницу сразу стало «все ясно».

Миф о загранице

У финнов – чисто, но тоска. У французов – хорошая кухня, но они жмоты. Америкосы – козлы, и ждут не дождутся, когда Россия развалится. В Голландии все такое маленькое. В Италии мы классно оттянулись в

Римини. В Германии? Ну, Нортш… Ношр… как его – швай… штайн? – это, типа, прикинь, такой Диснейленд, но в Диснейленде круче. Бельгия? А чо я там забыл?

Заграница для современного россиянина – не просто набор стереотипов, но стереотипов, не меняющихся в результате поездки. Главная причина – на любую другую цивилизацию («западную», «японскую», «хинди», «буддистскую» – и далее по Хантингтону) автоматически переносится российская калька. Американцы – козлы потому, что наш школьник уделает их школьника, потому как их школьник мало что знает. О том, что американская средняя школа построена вообще на других принципах – не вбивать в детей знания, а делать детей счастливыми, знаниями в США занимается высшая школа, – русскому человеку думать неохота. Про систему местного самоуправления, привязанную даже не к штатам, а к counties, графствам, – тоже. Америка видится как Россия, с той же вертикалью власти, только зеркально отраженная. Я однажды в Шереметьево в ожидании рейса разговорился с академиком РАН, летевшим на международную конференцию: он был убежден, что 11 сентября устроило ЦРУ по тайной команде Буша («У него же падал рейтинг, нужно было срочно поднимать!»), – и я не сразу понял, что академик попросту переносил на США свою убежденность в том, что и дома в Москве могла взорвать ФСБ «ради поднятия рейтинга Путина».

Ровно по той же причине любой пляж – неважно, в Гоа, в Патайе или на Коста-Брава – воспринимается как филиал Сочи. Мы с женой как-то в Санта-Сусанне в Испании (не лучшее место на Средиземном море, скажем так) набрели на компанию ребят из Кемерова, бросившихся к нам как к родным: они купили двухнедельный тур, неделю сходили с ума от скуки и не знали, чем себя занять дальше. Не знать, чем занять?! О господи, да под боком же Барселона с Гауди, Фиге-рас с Дали, Кадакес с памятью о Пикассо, неподалеку Франция и Андорра, в конце концов, – стоит только взять машину! «Мы пробовали, – был ответ, – но тут в прокате, короче, козлы. По-русски ни фига не понимают».

То есть понятно, что заграница выпендривается. С целью унизить нас. Потому как мы круче. Потому что у нас нефти больше. А мы им нужны слабые. Но мы им покажем! Но пока что у них закупимся. Потому что вон скока магазинов! И в каждом втором – распродажи. Налетай, подешевело!

Миф о России

Основные составляющие этого мифа таковы: Вселенная плоская и лежит ровно в той же плоскости, что и Россия; Россия и есть центр Вселенной. То есть Коперник, Бруно и Галилей еще не родились. И на фига им рождаться, если и так понятно, что Россия – великая наша держава, что наша вера самая правая и что эта, короче, культура – самая культурная. Типа, мы – нефть, газ, балет, Чайковский и Достоевский.

Обратите внимание: за границей русские непременно сбиваются в стаю, тут же образуя мини-Россию, и даже шопинг делают группами, как во времена СССР. И танцуют наши граждане на турецкой (черногорской, кипрской) дискотеке под Филиппа Киркорова точно так же, как они танцевали бы в Туле или Орле. А те, что не желают не просто сбиваться, но и гнездоваться близ этих стай, при покупке тура интересуются, много ли в этом месте соотечественников, – это даже образовало стабильный, хотя и небольшой, сектор выездного туризма «без русских».

А теперь задайтесь вопросом: если массовый русский турист за границей понимать и вникать в эту заграницу не желает, если мгновенно создает вокруг себя подобие дома, – то в состоянии ли проникнуть вражеская идеология в его сознание, хоть распространяй ее по всем местным телеканалам? Да ведь наш турист эти телеканалы и не смотрит: любой отель в местах обитания русских предоставляет спутниковый (чуть было не написал: «суповой») набор из Первого, «России» и НТВ. Ура, ура – с нами снова Петросян и Малахов.

Вот почему яд европейских идей, пугавших одну Екатерину, двух Николаев, трех Александров, а также Иосифа, Никиту и Леонида, сегодня никого в России не отравит и не заставит требовать тех же прав, тех же свобод, того же равенства и того же соблюдения закона, что и в Европе. Максимум – подвигнет бурчать на российские цены да недружелюбный сервис. Какие свободы, если мир – это попросту супермаркет? С пляжем, шопингом и ресторанным фуд-кортом?

Железный занавес имел смысл, пока существовал разрыв в потреблении (в Амстердаме в 1990-м я видел в супермаркете советского мальчика, кричащего родительнице: «Мамочка, быстрее, здесь колбасу дают!»). Сейчас нет резона в занавесе – ни в железном, ни в бархатном.

Я даже думаю, что за безвизовый режим с Евросоюзом сегодня больше всех борются никакие не европеизированные либералы, а стоящие у власти охранители и консерваторы, слуги режима. Потому что единственное место, где сегодня в России российский хозяин жизни – бюрократ, связанный с чиновником бизнесмен либо силовик – ощущает свое унижение, так это визовый отдел зарубежного консульства. Ведь там все равны, и очередь на всех одна, и место в ней нельзя купить, и не берут взяток, – российский же чиновник всегда испытывает унижение от равенства и потому так обожает свои спецпропуска, охрану и спецсигналы. И вот этого унижения равенством, включая возможный отказ в выдаче визы, наш чиновник хотел бы избежать. А если не будет виз, то жизнь превратится в рай: здесь спецмашина с мигалкой и крякалкой привезет в вип-зал аэропорта – там лимузин доставит сначала в «Крийон», а потом на бутиковый, эксклюзивный, персональный шопинг.

Те же немногие чудики, которые все еще смотрят на загранпоездку как на средство познания мира, режиму не опасны. Ну, пусть идут в свои музеи, талдычат о прогрессивных идеях или даже, возомнив себя академиками Сахаровыми или поэтами Кормильцевыми, везут на Родину запрещенную литературу: купленную в Париже книгу Литвиненко о ФСБ или же книгу про фенэтиламины супругов Шульгиных, завернув их в суперобложки от Александры Марининой. Пусть только на родине сидят тихо и не квакают. Впрочем, начнут квакать – и какая-нибудь служба судебных приставов мгновенно найдет у них недоимки по квартплате и опустит для них персональную железную занавесочку.

Это и есть новейшая российско-европейская парадигма. Заграница для нынешнего россиянина – место для хорошего шопинга, место для приличного отдыха, но и только. Не случайно джет-сет, модная (небедная и влиятельная) русская тусовка, делящий жизнь между Великобританией и Россией, давно залихватски зовет Москву – «Основная», а Лондон – «Филиал».

Да, и последнее. Название этой статьи я позаимствовал у сборника французского писателя Мишеля Уэльбека, которого почитаю за усталого, жесткого, но бесконечно умного критика современности. Вот у него к современной Европе, современному миру – тьма претензий. И одна связана с тем, что познание и созидание заменено потреблением. Сборник переведен, между прочим, на русский.

Но критика Европы с позиций Европы – кого это у нас интересует?!

На русском языке – пара тысяч всего тираж.

2010

Вторая древнейшая занятость

Друзья из Лондона попросили помочь англичанину Саймону, который занимается проституцией. Я тоже вот хмыкнул. А Саймон изучает проституцию как явление и пишет книгу. Наши встречи обошлись в цену двух обедов (или часа средней московской продажной любви), но того стоили

Саймон оказался никаким не сексуальным маньяком, а сутулым дылдой-ботаником в очках. Меня ему порекомендовали по глупости: я когда-то работал в глянцевом мужском журнале, полном фоток девушек в купальниках, и людям мерещилась связь. Саймон был родом из города «Битлз» и говорил по-английски с акцентом, который приятно для русского уха называется «ливерпадлиан». Мы договорились об обеде в кафе «Пушкин», которого, похоже, не избежать ни одному русскому, желающему показать иностранцу товар лицом (я про Москву, страну и русскую кухню как товар).

Однако Саймон был маньяком своего предмета. Он знал историю проституции в деталях, включая различия между проституцией религиозной и гражданской в Древней Греции (я, в свою очередь, дал ему пару сведений по истории проституции в Петербурге, некогда почерпнутых из одноименной книжечки Лебиной и Шкаровского, которую смело могу порекомендовать любому школьнику: мне, например, только из нее стало ясно, что Сонечка Мармеладова была никакой не «билетной» проституткой, но «бланковой»). Наличие у проституции истории было вещью очевидной – не может не быть истории у древнейшего ремесла, – а вот чем Саймон меня удивил, так это теориями проституции. Он рассказал, например, об экономической теории Эдлунга и Корна, сводящейся к тому, что высокий почасовой заработок служительницы порока объясняется не профессиональными рисками и не ценой, так сказать, самого греха в глазах потребителя, а платой за время пропущенного брака и материнства. Он говорил об исследованиях Моффэта и Петерса, устанавливающих взаимосвязь между средней зарплатой проститутки и средней зарплатой в регионе…

Самого же Саймона интересовал следующий феномен: отчего в разных регионах проституция принимает разные формы, причем порой вовсе не те, что, казалось бы, должны возбуждать в клиенте страсть? Как может привлечь клиента витринной проститутки в Амстердаме или Брюсселе краткий, дорогой и дискомфортный акт прямо в витрине за задернутой занавеской? Кого увлечет пожилая, толстая и ярко размалеванная проститутка на пляс Пигаль или в Булонском лесу? Однако же и привлекаются, и увлекаются. Гипотеза Саймона была такова: рынок проституции формируется не только спросом, но и предложением, причем экзотика повышает ценность товара (Саймон к моменту нашей встречи успел купить меховую шапку с советской кокардой, которую продемонстрировал мне для косвенного подтверждения идеи). Он бы хотел вывести формулу, увязывающую цену, спрос и экзотику, – и написать диссертацию, а параллельно и книгу.

– Вы, профессор, воля ваша, что-то нескладное придумали! – отвечал я ему, подливая водки и следя, чтобы за ней немедленно по пищеводу следовали щи суточные «изъ квашоной капусты». – Оно, может, и умно, но больно непонятно. По мне, так все проще. Коль ты в России, так вот русская кухня. А если в Италии – вот итальянская.

Но Саймон с неожиданной горячностью вдруг возразил, что параллель неверна. Что любая национальная кухня определяется климатом и географией. Если в стране лето коротко, то капусту надо успеть заквасить на зиму, а потом варить из нее – тут Саймон метнул на меня взгляд, и я, правильно поняв, плеснул еще водки – ваши кислые stchi. А если климат таков, что помидоры растут без теплиц в грунте, то национальным супом станет папа-помодоро. А если ты живешь на острове, окруженном морем, где на подтопленных полях хорошо растет только рис, – то никуда не деться от суши и сашими. (Тут я хмыкнул, поскольку в Москве суши-бары на каждом углу, а вот со щами суточными и кашей гурьевской явная напряженка.)

Локальные же проявления проституции, продолжал мой визави, имеют другую, не вполне изученную природу. Скажем, в Таиланде среди проституток заметны женоподобные, то есть от девушек внешне не отличающиеся мальчики – знаменитые ladyboys. В ladyboys родители своих сыновей готовят сызмальства, в нежнейшем возрасте хирургическим образом вырезая им адамово яблоко, кадык, по которому только и можно отличить женоподобного юношу от мужеподобной девушки. Ну и какими региональными условиями это явление объяснить? В сходных по географии и укладу Бирме, Лаосе, Камбодже ничего подобного и близко нет – там нет и секс-туристов. Хорошо: допустим, в Таиланде проституция развилась после размещения в стране американских военных баз, оставивших след в топографии улицами типа Walking Street в какой-нибудь Патайе. Но вряд ли солдатам был потребен столь декадентский досуг, как общение с ladyboys…

Словом, заключил Саймон, вопрос о местной специфике остается открытым, и потому он и приехал в Москву, чтобы проинтервьюировать уличных, гостиничных и вокзальных проституток, представляющих собой российскую национальную особенность.

* * *

Я не захохотал лишь потому, что рот мой был занят котлетой пожарской, «гарнированной жареною карто-фелью». В обмен на российский стереотип, представляющий, скажем, Париж скопищем кафешантанов, в каждом из которых играют танго, мир рисует Россию по неверному лекалу.

То есть Саймон явно представлял предмет своего изучения по книге Кунина «Интердевочка» да фильму Би-би-си конца 1980-х «Prostitutki», вызвавшему тогда в Англии фурор.

Когда мы завершили трапезу, я предложил Саймону прогуляться.

Смеркалось.

Мы спустились вниз по Тверской до отеля «Риц», но обнаружили внутри лишь скучных бизнесменов в очень дорогих костюмах и столь же безупречно скучных бизнесвумен; пару раз Саймон вскинулся на девушек на шпильках, с сумочками от Gucci, увешанных золотом и стразами, как елка игрушками в Рождество, – но я объяснил, что так выглядит большинство девушек, желающих весело провести время в дорогих местах. Они ищут не клиентов, а мужей или, на худой конец, друзей, то есть меняют на деньги не два часа своей жизни, а всю оставшуюся жизнь, и, кстати, по весьма завышенному курсу.

Потом мы прошлись вверх до стройки у метро «Маяковская», где лет десять назад сутенеры держали проституток в ожидании клиентов. Это было сильное зрелище: братва в ночи приезжала на «джипах», ворота распахивались, девушки выходили и строились в шеренгу («равняйсь! – смир-р-рн!») под прицелом фар.

Рука, высовывавшаяся из машины, указывала: эту, эту и эту! – выбранные девицы прыгали в черное машинное чрево, а за невостребованными захлопывались ворота.

Показал я Саймону и тут же находившийся дом, где родился Пастернак, а сейчас работает японский шалман «Баттерфляй» – раньше место «Баттерфляя» занимал публичный дом, называвшийся клубом «Сталкер». Случайный сталкер, спускавшийся вниз за чашкой кофе, обнаруживал сильнейший запах сауны, и бармен, бегая глазами, спрашивал, не хочет ли господин «поразвлечься».

В пяти минутах далее, на улице Чаянова, во дворе знаменитого Дома композиторов, в подвальчике, в каких в советские времена ютились красные уголки, существовал еще один публичный дом, маскировавшийся под кабинет лечебного массажа. Перед подвальчиком нередко парковались машины с пропусками Госдумы, жильцы были скопищем машин в ночи недовольны, видимо, они и настучали в милицию – потом ходили слухи, что депутатам вправляли межпозвоночную грыжу исключительно молодые парни.

Я бы много чего еще мог показать Саймону из мест былой московской славы, но торопился на поезд в Петербург. Саймон напросился со мною на вокзал (полагаю, в крушении своих иллюзий он хотел зацепиться хотя бы за вокзальных проституток), и я по пути не отказал себе в удовольствии тормознуть на секунду на Покровке, где функционировал самый забавный публичный дом. На первом этаже там было кафе с кантри-музыкой, где клоуны с поролоновыми носами развлекали детишек, играя на банджо (и клоуны, и родители, и дети были вполне невинны в своих представлениях о мире вокруг), на втором этаже работал клуб с шестовым стриптизом, а вот между первым и вторым этажом невзрачная дверь на площадке вела в юдоль разврата, являвшую собой банный комплекс, где каждый из номеров, помимо парилки и бассейна, включал обширные полати. Требовалось лишь сказать, что нужна «группа поддержки», – и в ночи из гостиницы «Измайловская» тут же доставлялись девушки числом вдвое больше, чем требовалось, в целях свободы выбора. (Откуда я все знаю? Был в моей жизни период, я подрабатывал координатором при японских бизнесменах, которые каждый бизнес-день заканчивали стандартно: ресторан – девушки, причем бизнесмены уверяли меня, что в Японии это норма. Так вот, чтобы японцы в самостоятельных развлечениях не огребли клофелина на свои кошельки – времена стояли суровые, – мы с переводчиком предпочитали везти их в публичные дома с хорошей репутацией. Иногда, когда девушки высвобождались раньше оплаченного времени, мы с ними болтали: это были девушки как девушки, все сплошь учительницы начальных классов из Брянска и Орла, приехавшие в столицу на ловлю удачи, – ни в каком сексуальном рабстве их никто не держал и паспортов не отбирал.)

На площади трех вокзалов Саймону, понятно, тоже ничего не обломилось (кроме восторгов от творений архитектора Шехтеля), – никто наших денег не вожделел и к нам не приставал, кроме дюжины пузатых грубых мужиков, повторявших как мантру семантически бессмысленное «такси-не-надо-недорого».

Саймон совсем скис, и, чтобы поднять настроение, я купил ему номер «Московского комсомольца», в котором мы насчитали 131 объявление типа «сауна круглосуточно», «расслабляющий вип-массаж» и «незабываемый досуг у Оленьки».

«Вот, Саймон, – пытался втолковать я ему, – времена изменились. Никакие не улицы-вокзалы-отели, а массажные салоны и сауны стали вывеской российской продажной любви. В Москве, дорогой мой, нет ни одной бани, где бы банщик с глумливой улыбкой не осведомлялся, не соскучились ли господа в мужской компании. Так что направление понятно, а вот исследование проводи сам».

И я пожелал ему на прощание легкого пара.

* * *

Саймон перезвонил через неделю. Насколько я понимал по телефону его акцент (из-за которого «баттерфляй» звучит как «буттерфляй»), он сообщал, что да, в своих представлениях о российской проституции ошибался, – но картина, которую я рисовал, тоже устарела. Потому что ныне древнейший промысел гнездится не в саунах и не в массажных салонах, а в Интернете!..

На откровенную глупость даже не знаешь, что и возразить.

Понятно, что сауны и массажные салоны, а также эскорт-агентства обзавелись сайтами или, на худой конец, разместили телефоны на BBS. Однако это не значит, что проституция переместилась в Интернет: она по-прежнему осталась в саунах, массажных салонах и съемных квартирах. Странно, что умный Саймон этого не понимал.

Мы договорились встретиться в грузинском ресторане «Джонджоли», про который Саймон спросил, отчего это у него английское имя, но я объяснил, что это название дерева, бутоны которого в Грузии маринуют на манер каперсов – алаверды от нашей теории национальной кухни вашей теории самопродвигаемого продукта.

И вот мы уже водили пальцем по меню, убеждающему, что коль природа наделила твой регион солнцем, позволяющим расти грецкому ореху и винограду, и горами, со склонов которых не свалиться может лишь барашек, то на ужин будут тебе под винцо долма, сациви и шашлык, – и тут Саймон меня спросил, знаю ли я, что такое mamba.ru.

Я хохотнул гортанно, как гость на пиру над шуткой тамады.

Я, разумеется, знал – крупнейшая в России база знакомств, восемь миллионов анкет, участие бесплатно. И что там наверняка среди миллионов жаждущих общения находятся те, кто ищет клиентов. Но все же («Девушка, нам джонджоли, кучмачи – только не спрашивай меня, Саймон, как это будет по-английски! – курочку и шашлык из ягненка!») какое имеет «Мамба» отношение к особенностям российской национальной проституции?

А вот какое, сказал Саймон.

Всюду в мире проститутки представляют собой настолько изолированный слой, что многие исследователи исключают ситуационную проституцию из сферы своих интересов. То есть в классической теории проституция – это основная, а не дополнительная занятость.

Саймон тоже был в том убежден. Но, начав шерстить по Рунету адреса саун и массажных салонов, он вдруг обнаружил, что самая популярная форма рекламы продажной любви – через сайты знакомств, от неприкрыто эротических до вполне нейтральных, вроде love.mail.ru, где используются данные все той же «Мамбы».

«Ты знаешь, что значит фотография в фиолетовой рамочке на сайте знакомств? – спрашивал Саймон, и я понимал ограниченность своих знаний о мире. – Это значит, что девушка „ищет спонсора“. То есть что занимается проституцией».

Набредя на такое открытие, Саймон в строго научных целях зарегистрировал на mamba.ru собственную анкету (без фиолетовой рамочки) и разослал письма с непристойным предложением (переводчик ему сочинил: «Привет! Я англичанин. Ты реально понравилась по фотке. Хочу встретиться. Сколько за два часа?» – дабы подвергнуть ответы количественному и качественному анализу. Тут его ждали новые открытия. Во-первых, выяснилось, что писем таких придется отправить тысяч пять – столько интернет-жриц любви обнаружилось в одной только Москве.

Во-вторых – и вот тут Саймон реально был потрясен, – оказалось, что непристойные предложения, случайно отправленные девушкам, никаких спонсоров не искавших, вдруг получают в ответ согласие. Примерно каждая пятая девица, заявившая в анкете, что ищет знакомства с целью «любви, дружбы, отношений, брака, секса», – готова была провести с Саймоном пару часов в среднем за 200 евро («полагаю, что это была цена для иностранца», – откомментировал Саймон).

В-третьих, каждое десятое предложение, посланное наугад девушкам, искавшим знакомств только с целью «любви и дружбы», однако разместившим свои фото в купальниках, получало аналогичный ответ, – правда, цена поднималась уже до 300 евро.

– Это были учительницы начальных классов? – спросил я Саймона.

– Нужно время для качественного анализа. Но можно с большой степенью вероятности утверждать, я же не просто так переписывался, что всё это молодые женщины, приехавшие из регионов в Москву, работающие официантками или продавщицами, а также провинциальные студентки, для которых проституция через интернет-знакомства – просто вторая работа. Кажется, и у молодых мужчин то же самое. Знаешь, что удивило? Теория, определяющая стоимость услуг проститутки как цену отказа от нравственных норм, у вас не действует.

– Не от чего отказываться?

– Ты тоже заметил? В анкетах есть графа, определяющая пол и возраст желаемого партнера. И знаешь, что часто встречается? «18–60 лет, М, Ж, М+Ж, М+М, Ж+Ж». Понимаешь? То есть если бы я представлялся не Саймоном, а Сарой, это бы на согласие не влияло. В Ливерпуле я обязательно продолжу! Там есть русские студенты, они помогут с переводом, мне пока непонятно, отличается ли Москва от регионов, но вообще это открытие. Особенность российской проституции – это вторичная занятость, second employment. Отсюда и масштаб. Нигде ничего подобного! Знаешь, Дмитрий, – Саймон заметно опьянел от кувшина вина, – у меня ощущение, что если в Москве я подойду к первой попавшейся девушке и предложу пойти со мной за деньги, то с вероятностью 50 процентов она согласится.

– А в Ливерпуле?

– С вероятностью 50 процентов даст по морде. Еще 49 процентов – за то, что сдаст в полицию. Ну и 1 процент я отнесу на погрешность метода… Нет, это диссертация! Экономическая ситуация в России, динамика процесса… Я оплачу счет!

* * *

Саймон, кажется, сам сообразил, что это предложение не вполне прилично, так что счет был оплачен поровну.

Мы снова вышли на Тверскую. Вся Москва от Кремля до Белорусского вокзала – и вся страна – была перед нами. «Майбахи» перед Государственной думой. Попрошайки в подземных переходах. Жены градоправителей, богатеющих за год на миллиард. Обитатели Бутырок, по твиттеру ведущие из камер блоги с подробностями, кто и за что их заказал и сколько кому пришлось поднести. Бомбилы на старых тачках. Бомбящие их менты. Студентки и официантки, ищущие приработка на mamba.ru.

Саймон что-то еще спрашивал о том, как сложилась в России такая специфика, но я отвертелся, сказав, что спешу.

И так все было ясно – но только как-то уж больно тошно.

2010

Настоящий русский Петербург

За полтора десятка лет еженедельных поездок на работу из Петербурга в Москву я научился не обращать внимания на ерунду вроде той, что Петербург – это европейский город, а вот Москва-де – азиатская столица

Да ничего подобного!

Петербург, на мой взгляд, – он как раз и есть эталонно русский город. Ах, тут планировка площадей от Росси, ах, здесь изобильно пышный торт Зимнего дворца (сомнительный, на мой вкус, в своей изобильности) от Растрелли, а греческого вида Биржа – от Тома де Томона?

Да таков и русский человек, носящий не косоворотку или шальвары (невероятно удобная одежда, кстати), а европейское платье, желательно итальянское или французское, ничуть не избавляющее от привычки прогибаться.

Таков и нынешний Петербург – которому, как всякому русскому, выпала в 1990-х свобода и который, как большинство русских, разменял ее на бабки – и вот теперь смотрит слегка ошалело на результаты обмена.

Я сейчас не про гостевой Петербург, в котором в этом году особенно не продохнуть от туристических автобусов («Па-а-асмотрим налево – в Михайловском замке был убит император Павел! Па-а-асмотрим направо – на углу Невского был убит заместитель мэра Петербурга Маневич!» – а куда еще в России на экскурсию поехать?).

Я про Петербург как город, то есть про место гнездовья сокращающегося, но все же превышающего четыре миллиона человек населения. Которое как место должно быть максимально комфортным, иначе зачем собираться до кучи внутри декорации такого вида, будто на каждой площади от Росси запоют через минуту Россини?

Так вот: абсолютная русскость Петербурга в том, что изменения в нем совершаются не ради комфорта, то есть здравого смысла (тогда бы Петербург проходил эволюцию европейских городов, обрастающих велодорожками и велопрокатами, прячущих автомобили в подземелья паркингов, развивающих общественный транспорт, берегущих каждый старый кирпич), а так, как они представляются необходимыми градоначальнице Валентине Матвиенко. А любому русскому градоначальнику – здесь ничего личного – потребны такие изменения, чтобы градоначальника любило, ахая и охая, вышестоящее начальство.

Валентину Матвиенко кто держит в городских менеджерах? Разве ж сами петербуржцы? Разве ж народ?

Да тьфу на этот народ три раза.

На должность Валентину Матвиенко назначает (или с нее снимает) президент, который никогда в жизни не будет ездить по Петербургу на велосипеде или трамвае и не будет стоять в жестоких до садизма, глухих петербургских пробках. Президент промчится с кортежем по зачищенной для него дороге на какой-нибудь экономический форум, – и тут действия губернатора очевидны. (Замечу в скобках: одной из негласных целей проведения Российского экономического форума в Петербурге был перенос его из Лондона, где воздух свободы слишком часто ударял собравшимся профессорам Плейшнерам в голову, отчего они болтали не то, что следует, особенно в кулуарах. Я сам на форуме в Лондоне пару раз был. Там, в Лондоне, невозможно и на миг представить, что ради какого-то форума перекроют движение, оцепят территории, перекопают улицы, утрамбуют парки полисменами, – да в Лондоне и мэр Кен Ливингстон приезжал на метро, потому что так по Лондону передвигаются все, включая избирателей мэра.)

Впрочем, все это очевидно. Меня интересует иное: насколько стиль жизни русского градоначальника влияет на стиль жизни русского города? Иными словами – что значит сегодня в России «русское» на примере Петербурга?

Я не исследователь жизни Валентины Матвиенко и даже не исследователь Северной столицы. Но недостатка в бытовых наблюдениях у меня нет.

Итак: Валентина Матвиенко (р. 1949, фармацевтическое училище, институт, парткарьера, дипакадемия) сделала блистательную руководящую карьеру.

Несмотря на это, у нее не очень много денег: в 2008 году она заработала 1,7, а в 2009-м (в разгар кризиса) – 2,4 миллиона рублей, в среднем 180 тысяч в месяц, минус налоги. Для Петербурга это весьма недурно, но в Москве главред глянцевого журнала получает больше. А поскольку главредом глянцевого журнала я был, могу посочувствовать Матвиенко: обслуживание двух квартир общей площадью 500 метров ей наверняка вылетает в копеечку. Для сравнения: за ремонт кабинетов Валентины Матвиенко площадью 221 метр в 2008 году питерский налогоплательщик заплатил 32 миллиона рублей. Сиденье для унитаза обошлось в 10 260 рублей, ершик – еще в 12 794 рубля.

Вряд ли бы такой ершик Валентина Матвиенко смогла купить для себя лично – если бы только не помог сын. Сергей Матвиенко (р. 1973) сделал еще более выдающуюся карьеру, чем его мать. Он не просто в считаные годы проделал путь от IT-менеджера до главы компании «ВТБ-Капитал», но и стал обладателем состояния в $1 млрд (прописью – миллиард долларов США). Подробная схема владений Сергея Матвиенко – от 50 % акций в Санкт-Петербургской клининговой компании до 100 % в «ТрансАвиаСервис», а всего компаний десятки – была опубликована газетой «Деловой Петербург», и опровержений не последовало.

Странно, что Сергей Матвиенко не считается в Петербурге национальным достоянием. Лашми Миттал или Билл Гейтс – вместе с Сергеем Матвиенко богатейшие люди планеты – у себя на родинах национальные герои, а Матвиенко заработал первый миллиард даже быстрее их. Я, ради торжества справедливости, готов помочь ему написать книгу «Как в России стать миллиардером исключительно благодаря таланту и прилежанию». Не сомневаюсь: расхватали бы тираж?

Впрочем, отвлекся. Итак: Валентина Матвиенко не бедна, но и не богата, и ей наверняка приходится экономить. Резервы есть: квартира ее находится в десяти минутах ходьбы от Смольного, значит, можно отказаться от машины. Однако – так у современных русских принято – Валентина Матвиенко не ходит на работу пешком, а ездит из загородной резиденции в поселке Комарово. Везут Валентину Матвиенко на дорогой машине с мигалками, перекрывая дорогу (насколько дорогой? Точно не знаю. В текущих планах Смольного значится пополнение автопарка 44 автомобилями на сумму 50 миллионов рублей, 20 машин должны иметь мощность не менее 250 лошадиных сил, и это тоже к вопросу о русской душе: ведь городской автомобиль для нас есть мощный дорогой автомобиль, а на маленьких пусть катаются дураки да бабы, за исключением Матвиенко, – разве не так?). Впрочем, в способе транспортировки присутствует местный колорит. На въезде с Приморского шоссе в город, где вечный затык и пробка, половину шоссе напротив супермаркета «О’кей» держат в резерве исключительно для – правильно! – Матвиенко. Чтобы она могла пробку миновать.

И вот тут начинается то, что я назвал бы петербургской историей, если бы не знал, что точно то же происходит от Рязани до Казани. Суть в том, что россияне, легко согласившиеся с потерей абстрактных свобод и даже здравого смысла (то есть легко позволившие Валентине Матвиенко чистить служебный унитаз ершиком ценой в две пенсии), оказались не готовы мириться с неравенством в общественных местах, и прежде всего – на дорогах.

А специфически петербургская история заключается в том, что белые ночи привлекают в город не только туристов, но и начальников, и вот ради этого точечного прибытия начальников город перестает функционировать для своих жителей вообще. Потому что на горожан и начальников не разорваться; приходится выбирать.

И вот вам картинка с натуры: праздник «Алые паруса», которые российский телезритель воспринимает как фиесту и шоу (и правда: на телеэкране все впечатляюще). Однако житель Петербурга знает: от праздника лучше держаться подальше. Даже если есть билет на Дворцовую, из дальних рядов почти ничего не видать. Мосты перекрыты. К набережным – смотровым площадкам – не пробиться. А с мест, куда пробиться, не видно ничего. Это проблема не только Петербурга, но и любого города, где желающих попасть на праздник больше, чем мест. Однако в других городах ставят огромные экраны, чтобы все было видно всем. В Питере – никаких экранов, потому что начальники грузятся на огромный стеклянный корабль – и дело в шляпе.

Но «Алые паруса» – цветочки по сравнению с экономическим форумом, под который каждое лето спешно и разом дороги и мосты закрывают на переасфальтировку. Ремонтировать их надо. Качество дорог таково, что велосипедисты, переезжая прелестный, сплошь в домах ар-нуво Каменноостровский проспект по пешеходному переходу, отрабатывают прием «банни-хоп», то есть «прыжок зайца»: проспект пробит колеями практически тракторными. Ремонтируют дороги (и мосты) очень просто: на несколько дней закрывают вообще. Ни знаков объезда, ни сроков работ, ни здрасте, ни до свидания – пробки в полгорода. Это реальный, настоящий ад, превышающий по размерам даже ад минувшей зимы, когда город в снегопады не чистился вообще, так что по улице Миллионной, той, на которой атланты Эрмитажа, по единственной самостийно пробитой в снегу колее пробирались, вперемешку, тихо и скорбно, машины и люди, а вместо тротуаров были сугробы в половину атлантов, а поскольку к помойкам было не пробиться, мусор складировали прямо у подъездов, – я такое прежде видел только в хронике про блокаду, но в блокаду градоначальник Жданов не выступал с заявлениями о необходимости создания лазеров для сбивания сосулек. В отличие от Матвиенко.

И вот в летнем аду (помимо ада, есть еще и Летний сад, но он тоже закрыт на реставрацию) мои питерские друзья мне чуть не ежедневно сочувствуют, что в пятнадцатимиллионной Москве, должно быть, еще хуже. И изумляются, когда отвечаю, что точно не хуже. Что Тверскую переасфальтировали у меня на глазах, но я этого не заметил, потому что работы велись только в ночи, и утром я уже катил по свежему асфальту. Что Кутузовский проспект – условно, аналог Каменноостровского – никто не закроет на неведомо сколько дней, это невозможно. И вообще, в Москве, по сравнению с Питером, гораздо чище. И в Москве я не видел ржавых крыш, из которых наполовину состоит Петербург, – и в доме, где живу я, и в доме, где живет теща, крыши не ремонтировались 60 лет и не будут ремонтироваться ни-ког-да, пусть Валентина Матвиенко и отрапортовала в Москву о завершении соответствующей целевой программы. Когда я про это слушал по радио, сидя в гостиной с протечкой в полпотолка, я уже знал, что за постановку в целевую программу с нашего ТСЖ вымогали взятку…

И тогда друзья задумчиво тянут: так значит, Лужков не так уж плох? Пусть даже Москва – азиатчина и все такое?

И тогда я отвечаю тем, с чего начал эту статью. Петербург – это очень русский город. А Москва – вообще не город. Она – большой бизнес-центр, довольно европейски организованный. Но что организация его работы зависит не столько от талантов Юрия Лужкова или его жены (пока еще опережающей по богатствам сына Валентины Матвиенко), а, как ни странно, от обилия чиновников и бюрократии. Потому что эти чиновники, совокупно, вместе со своими родственниками и друзьями, любовницами и любовниками, дворней и челядью образуют могущественный класс, способный потребовать от мэра Москвы содержать Москву в чистоте и европейском порядке. Это не рядовые москвичи, а люди на машинах со спецномерами и сигналами не просто не желают видеть ржавые крыши из своих пентхаусов, но и способны пролоббировать улучшение вида. И если Лужков перекроет Кутузовский проспект на неопределенный срок, то главные доминантные самцы в чиновничьей популяции легко позвонят мэру по «первой вертушке» и вежливо поинтересуются, не надоело ли ему быть мэром (а его жене – миллиардершей)? Так что Лужков вынужден держать офисную планку.

А Матвиенко – кто позвонит? Наместник цезаря прокуратор Клебанов? Да хоть полгорода на полгода она перекрой! Чиновник в Петербурге мелок и хлипок. Вот если бы в Питере жили начальники ФСБ, да МВД, да МО, да ФСО… Ведь правительство у нас, как еще Пушкин говаривал, – единственный европеец.

– Значит, в Питере безнадега? – приунывают друзья, но я говорю, что в том и русскость, чтобы в отчаянии не видеть безнадежности, у нас холода сменяет оттепель, и не мы ли недавно общими усилиями прокатывали на свободных выборах Собчака (м-да… пришел крепкий хозяйственник Яковлев, из свершений которого в истории осталось мощение мостовых плиткой, производимой, по слухам, на заводах родни)? И слабость наших чиновников позволяет расти малому бизнесу, благодаря которому в Питере тысяча мини-отелей и сотни корабликов на воде, которые, кстати, суммарно стимулируют орды туристов не хуже Исаакия и Эрмитажа, а в Москве подобного чуда и в помине нет. И вообще, орел на российском гербе – двуглавый.

На что друзья замечают, что герб Петербурга – двухъякорный, однако же корабль на двух якорях никуда не плывет.

И я, в порядке алаверды, отвечаю, что кораблик на шпиле Адмиралтейства пусть не плывет, однако же вертится.

И хорошо ведь показывает, откуда ветер дует!

Налог на Родину

В московской булочной «Хлеб & Ко» французский багет стоит 60 рублей. Это в 1,6 раза дороже такого же из парижской булочной Brioche Doree. Знакомые, знающие мою любовь к Парижу, смеются, что я плачу налог на Францию. Они не правы. Я плачу налог на Россию

Друзья мои, в нашем родном Отечестве с точки зрения цен – сумасшедший дом. Если в 1990-х меркантильная мораль (а другой у нас с тех пор и до сих пор нет) оправдывала реалии Отечества формулой «пусть хуже, чем на Западе, зато сильно дешевле», то новая реальность такова: если одинаково по качеству, то дороже (как мой багет). Если одинаково по цене, то хуже (как, например, съемное жилье). И все чаще и чаще – разом и дороже, и хуже (как, например, отдых в Сочи).

Причем этот феномен распространяется уже и на сферы, где дешевизна российской жизни имела, казалось бы, вечный гандикап – продукты, общепит, транспорт, медицина, коммунальные платежи.

Даже метро – разовая поездка на котором в Москве пока еще в 1,5 раза дешевле такой же в большинстве из европейских столиц – оказывается не дешевле, если учесть, что в большинстве европейских столиц билет един на все виды транспорта и действует в течение часа с пересадками. (А, скажем, лекарства у нас по сравнению с Францией дороже в несопоставимое число раз, поскольку французам социальное страхование расходы на лекарства компенсирует.)

Сегодня в России дороже, чем в средней западноевропейской стране автомобили, одежда, железнодорожный транспорт (это в абсолютных величинах); жилье и образование (в относительных, а в Москве – и в абсолютных). Моя университетская подруга вышла замуж за шведа и в Швеции живет; этим летом она привезла мужа и сына в русскую столицу. Я их затащил на Большую Никитскую, дабы показать один увитый плющом дом, на балконе которого владелец устроил голубятню. На беду, по пути оказалось кафе «Кофемания», про которое я слышал, что модное место. Мы взяли чай, лимонад, мохито и пиво. Когда принесли счет под 3 ООО рублей, брови у шведа взлетели вверх, как те самые голуби.

При этом обращу внимание на важный момент. Нынешнее положение дел – «либо хуже, либо дороже, либо хуже и дороже» – не объяснить скверной организацией дел в одном отдельно взятом заведении. Да, в Brioche Doree дюжину посетителей обслуживают две продавщицы, улыбаясь и перекидываясь с каждым парой фраз, – а в «Хлеб & Ко» на меня раздраженно смотрят целых три, хотя я в магазинчике один (и я понимаю одну из причин раздражения: их зарплата в три-пять раз ниже зарплат их парижских коллег). Но так же на меня будут смотреть и в других магазинах.

Явление «хуже-дороже» – институционально для современной России, как Эйнштейново «пространство-время» институционально для современной физики.

«Хуже-дороже», бьющее по голове почти любого россиянина – и чем россиянин беднее, тем больнее, – это экстраполяция, перенос в ежедневную жизнь явлений и предметов, происходящих там, наверху, на политических, экономических, идеологических небесах. Это, так сказать, ливень, вымывающий деньги из российской почвы. И дождевых туч я для себя выделяю три. Это инфраструктура; это общественный строй; это национальная идея.

Инфраструктура

Эксперты из центра «Э» (по борьбе с экстремизмом), проверявшие этим летом на предмет экстремизма тираж задержанного в Петербурге доклада Бориса Немцова и Владимира Милова «Путин. Итоги. 10 лет», выпуская доклад на волю, сказали, что он полон «демагогических манипулятивных приемов на фоне слабого и скучного текста». Центр «Э» – он, если не путаю, наследник 18-го отдела расформированного не так давно УБОПа. Понятно: стилист на стилисте сидит.

Однако всем прочим я бы посоветовал в слабом и скучном тексте отыскать главу «Эх, дороги…» (название беспомощное, тут я с э-стилистами согласен). Однако приведенные данные впечатляют.

Если в Китае, утверждают Немцов с Миловым, за последние 20 лет в строй было введено 60 ООО км скоростных автотрасс, а в США насчитывается 73 ООО км межштатных скоростных хайвеев, то в России всего 49 ООО км федеральных дорог, причем 92 % из них имеют всего две полосы, а две трети не соответствуют нормативам качества (тут, думаю, оппозиционеры реальности льстят. Качеству, виденному мной в США, Китае, Германии и Франции, в России не соответствует 99,9 % дорог). Кроме того, всего в США 4 200 000 км дорог с асфальтовым покрытием, в России – в 6 (шесть!) раз меньше.

Не верите скучным Немцову с Миловым? Тогда загляните в газету «Большой город». Вот что сообщил изданию в мае этого года директор Центра исследований постиндустриального общества Владислав Иноземцев: «В Китае… темп строительства достигает 30 тысяч километров многополосных автострад в год, а его технологии… обеспечивают эксплуатацию в 20–25 лет». За 10 дней, продолжает «Большой город», в Китае строят дорог столько же, сколько было построено в России за весь 2008 год, и тут же приводит стоимость километра четырехполосной автострады: Китай – $2,9, Бразилия – $3,6 млн, Россия – $12,9 млн (трасса Москва-Петербург с 15-го по 58-й км – $134 млн, четвертое кольцо Москвы – около $400 млн).

А вот свежее сообщение с сайта ABTO@Mail.Ru: «На следующий год государство планирует потратить на ремонт и строительство дорог 56,8 млрд руб., что примерно впятеро меньше, чем в этом году, и в восемь раз меньше, чем заложено в Федеральной целевой программе».

Россия действительно напоминает человека, у которого пять шестых необходимой кровеносной системы отсутствует (скажем, трассу Москва-Петербург назвать автотрассой может только веселый циник), а имеющиеся сосуды и артерии забиты тромбами.

Причем я даже не о пробках, в которых задыхаются все российские города.

Я о качестве инфраструктуры: того «железа», что обеспечивает развитие экономики в целом.

В июле этого года петербургские СМИ сообщили об очередном заторе автофур на российско-финляндской границе. Очередь из огромных грузовиков растянулась на 39 км до финского городка Хамины. (Попробуйте себе представить 39 километров дальнобойщиков, которые, простаивая, должны есть и пить, а затем писать и какать на идеально ухоженную финскую землю.) Вскоре обнаружилась причина: пропускная способность российского таможенного поста сократилась неожиданно вдвое. Затем последовали и объяснения: на посту идет плановая замена оборудования. Что в переводе на русский, на мой взгляд, означает: мы в плановом порядке делаем на вас то, что вы в своей очереди сделали на финскую землю. Плевать нам на ваши скоропортящиеся грузы. Плевать на себестоимость. Плевать на эффективность. Нам, понимаешь, надо заменить, и мы заменим; мы – государевы слуги, а вы все – дерьмо.

История с очередями имела отношение к моему быту. У меня в петербургской квартире ремонт; я заказал письменный стол датской фирмы. Его должны были привезти через два месяца; за просрочку в договоре значились штрафные санкции; стол привезли с опозданием на месяц; я заплатил меньше на 10 %. Однако на деле я ничего не сэкономил, а, наоборот, потерял. Датская компания имеет отделения по всему миру; каталог ее в странах Евросоюза идентичен тому, что в России (и у меня оба каталога есть). Единственное отличие – цены. Если бы я жил, скажем, в Лиссабоне (куда доставлять стол из Копенгагена сложнее и дороже, чем в Петербург), то мне бы стол обошелся почти вдвое дешевле. Потому что в цены для России заранее вбиты дороги, простои, штрафы, то есть вся устаревшая инфраструктура. Как они вбиты в цены на любой товар вообще.

Но даже высокая цена не так страшна – в конце концов, закончу ремонт, сяду за стол работать, – как то, что при росте цен немало товаров теряет в России функциональную ценность, какая существует в Америке или Европе. И в первую очередь, это две главные игрушки среднего класса: автомобиль и загородный дом. На машине в России, по причине отсутствия дорог, некуда ехать. Это в Испании и Франции я исколесил на машине весь Берег Басков, а из Петербурга в какую-нибудь Старую Ладогу или Шлиссельбург по разбитым дорогам даже не рискую соваться. То же и с домом за городом: двое моих богатых друзей попробовали на манер европейцев там постоянно жить, но быстренько вернулись в городские квартиры, не желая тратить по пять часов на дорогу.

Это потрясающе: товары, за которые в России платят сумасшедшие по сравнению с европейской пропорцией «зарплата-цена» деньги, – в реальности имеют ничтожную по сравнению с европейской ценность.

Общественный строй

Автодороги – конечно, частный случай инфраструктурного отставания. По моим ощущениям – я объездил 17 из 27 стран Евросоюза, был в Китае и США, в Англии жил – по развитию железных дорог мы отстаем лет на 30, по аэропортам и хабам – лет на 20, а по дорогам – навсегда.

Но куда больше, чем техническая инфраструктура, на показатель «плохо-дорого» влияет наш общественный строй. Который сложился не при Владимире Путине и даже не при Владимире Ленине, а в XVI веке, при Иване IV, и который в разное время назывался царизмом, империей, социализмом (сейчас – вертикалью власти), но европейцами всегда считался абсолютизмом. Лучше всего его описал (заранее прошу прощения у центра «Э» за скучный нарратив) в «Мыслях и заметках о русской истории» еще в 1866 году историк, правовед и перебежавший в славянофилы западник Константин Кавелин.

«Царь, по представлениям великорусского народа, есть воплощение государства… Русский царь, по народным понятиям, не начальник войска, не избранник народа, не глава государства или представитель административной власти, даже не сентиментальный Landesvater bon или рёге du peuple. Царь есть само государство – идеальное, благотворное, но вместе и грозное его выражение; он превыше всех поставлен, вне всяких сомнений и споров, и потому неприкосновенен; потому же он и беспристрастен во всем; все перед ним равны, хотя и неравны меж собою. Царь должен быть безгрешен; если народу плохо, виноват не он, а его слуги: если царское веление тяжело для народа – значит, царя ввели в заблуждение; сам собою он не может ничего захотеть дурного для народа… В самые трудные и тяжкие времена, когда приходилось чуть ли не сызнова начинать политическое существование, великорусский народ прежде всего принимался за восстановление царской власти».

То есть смысл существования России в том, чтобы ею управлял единственный богоподобный человек, а смысл существования царя в том, чтобы Россия была единой, и «Единая Россия» в этом смысле – очень точное название для царской партии, в отличие от названия страны. «Российская Федерация» – это оксюморон. Вроде Корейской народной демократической республики. Абсолютизм федераций не терпит. Федерация – это добровольный союз, который передает в ведение сообща выбранного администратора некий (не очень большой) набор функцией, которые глупо выполнять в одиночку, потому что в одиночку глупо содержать войско или печатать деньги (впрочем, в Шотландии печатают свой шотландский фунт). Федерация – это когда местные законы, местная полиция, местные налоги, порою довольно сильно отличающиеся меж собой. Федерация – это земли в Германии и кантоны в Швейцарии (впрочем, формально там вообще конфедерация, союз независимых государств), федерация – это когда в США сами штаты решают, разрешать ли однополые браки, а также смертную казнь и поворот направо на красный свет (да-да, в разных штатах в США, с их 4,2 миллиона километров дорог, на этот счет разные ПДД!).

Федерация – это гибкая и очень эффективная система, вроде многоядерного процессора по сравнению с арифмометром «Феликс», позволяющая максимально учитывать местную специфику. А абсолютизм – это когда единые строительные СНИПы от Сочи до Чукотки, один семейный кодекс от Чечни до Калининграда, и кодекс об административных (не говоря уж про уголовные) правонарушениях тоже един, от Владимира до Владивостока. А царь в ручном режиме то посылает Абрамовича править чукчами, то создает рабочие места в Пикалеве, а поскольку его на все не хватает, он обрастает боярами, которые, поскольку не цари, толкуют смысл существования государства в свою сугубо материальную пользу. Это в Лондоне местные советы, local councils, принимают решение, какому пабу до какого часа позволять работать (почему не всех под одну гребенку? Да потому что один в жилом квартале, а другой на отшибе), а у нас сейчас законом – то бишь волею царя – начнут велеть абсолютно всем регионам торговать спиртным по единому расписанию. Догадайтесь: в России или в Англии нынче пинта пива дешевле в полтора раза?

Централизация России – самая большая гиря для ее экономики. И самый весомый вклад в высокие цены. Как сказал один мой коллега, «есть цивилизации, в которых нет развития. У них все силы уходят на поддержание скреп, которыми они пытаются удержать себя от развала».

Не так давно во Владивостоке я пытался купить себе какой-никакой сувенир – хоть тарелку с картинкой, хоть магнитик на холодильник. Запредельными были и дизайн, и цена. Не смея спорить с местными представлениями о прекрасном (продукция была в том истеричном сочинском стиле, по сравнению с которым и Бова-королевич – почти что Малевич), я все же поинтересовался ценообразованием. И продавщица пояснила, что себестоимость три копейки, все сделано в соседнем Китае, однако растаможивать сувенирку гоняют из Владивостока в Москву. Я робко вскричал, что такого не может быть, но дама облила меня ледяным презрением и сказала, что точно знает, поскольку этот товар гоняет из Китая ейный хахаль.

Ну, в конце концов, если царь решает за Владивосток, на леворульных «жигулях» или на праворульных «японках» ему ездить, если царь решает, что в интересах империи импорт подержанных машин нужно перекрывать, если царь этим решением лишает тысячи людей работы, а когда они выражают недовольство, присылает через всю страну их отдубасить подмосковный ОМОН (за что? Да за то, что, дурни, не поняли – не может он ничего захотеть дурного для народа!) – почему бы тогда и не пропускать через подмосковную таможню дальневосточный товар?

Подумаешь, цена тарелки! Такие пустяки на фоне миллиардов, какие царь велел потратить во Владивостоке на саммит АТЭС – и которые все мы в итоге вернем царю из своих кошельков. Заплатим налог на Родину.

Национальная идея

Моя мысль проста: при существующих условиях Россия обречена быть экономически отсталой (ну хорошо: отставшей от Европы) страной, какой, собственно, она всю свою историю и была. Просто отсталость на бытовом уровне может принимать различные формы: неграмотного лапотного мужика (как до революции), тотального дефицита (как после революции) или, вот, «плохо-дорого» (как сейчас).

Мне идея экономического соревнования не кажется единственной из возможных. Те менеджеры, что перебрались в индийский штат Гоа курить бамбук, не соревнуются в доходах с теми менеджерами, что остались работать на Уолл-стрит, но, руку на сердце положа, – кто из них счастливее? То есть если б нация – сформированная при помощи абсолютизма, не исключая влияния последнего царя, – считала высшим смыслом нематериальные ценности, то говорить об экономическом соревновании с Европой было бы смешно. Но дело (и ужас) в том, что национальная идея, объединяющая в сегодняшней России абсолютное большинство населения, звучит так: «Деньги – самое главное. Они решают все». И эта идея цементирует общество как по социальной вертикали (от царя до бомжа), так и по возрастной. Последнее вообще совершеннейшая фантастика: в России вот уже второй десяток лет как исчез идейный конфликт отцов и детей. Идеалы вступающего в жизнь поколения (обычно революционного) и старшего поколения (обычно консервативного) ныне совпадают до смешного. Крутая тачка. Модные шмотки. Упакованная квартира. Дорогой дом. А конфликт если и возникает, то из-за способов достижения идеала: «Ты чо, мам, дура? Хочешь, чтобы я в нищете жила, как ты?»

Но даже это еще не так страшно, как абсолютная – и опять же сверху донизу существующая – уверенность, что точно таков же идеал Европы и США, то есть самых экономически развитых стран. Это русская фантазия продолжает сочинять мифы сродни мифам советских стиляг, напридумывавших себе, что такие же стиляги хиляют по Броду в Нью-Йорке.

На самом деле Европа – и, безусловно, США – сформированы идеализмом, идеями, а вовсе не погоней за деньгами. Европа, жестко схваченная тремя обручами (Древней Грецией, Римом и Римской церковью), в Новое время совершала великие открытия, переплывала океаны, устраивала войны и воздвигала грандиозные здания не потому, что жаждала богатства, а потому, что действовала во имя Христа, совершая в этом смысле сверхусилие.

Великие свершения вообще редко определяются деньгами. Невозможно за огромные деньги написать великие стихи или роман. Поэтом, писателем, ученым движет любовь к истине, а не гонорар. Научные открытия не совершаются за деньги, и меня каждый раз веселят разговоры об иннограде в Сколкове, где все талдычат об инвестициях, об особых экономических условиях, о необходимости инноваций, но я еще ни разу не услышал – а чем, каким направлением науки и техники там будут заниматься? Там будут доказывать реальность существования р-бранного мира и продвигать М-теорию? Выводить формулу «справедливой цены» сверхтоваров? Открывать закон изменения социальных законов после того, как эти законы открыты? Вести каталог мутаций в геноме?

Там, где деньги служат только деньгам, они, как правило, не приумножаются, а разворовываются.

Россия сегодняшней безумной верой в деньги и гонкой за деньгами загнала себя в тупик. Мы экономически равняем себя по Америке и Европе, полагая, что ими движут деньги, а в собственной стране функцию окончательного перераспределения делегируем царю – и в упор не желаем видеть, что экономического успеха добиваются лишь децентрализованные страны, видящие в деньгах инструмент управления, но отнюдь не смысл существования.

И коль уж я начал разговор с милой моему сердцу Франции (где я с каждым годом бываю все чаще), то ею и закончу. Французов многие считают нацией скупцов, однако в действительности это нация, движимая двумя идеалами: Belle France (прекрасной Франции) и art de vivre (искусства жизни). Француз, желая сэкономить, может пригласить в дешевый и вкусный ресторан, но и под страхом смерти не поведет в ресторан дешевый и плохой. Я был в сотнях французских заведений, дивно дешевых и отчаянно дорогих, я стоял в воскресной очереди за фалафелями у евреев в квартале Марэ и ужинал в «Лё сэнк» в отеле «Георг V», спорил о молекулярной кухне с трехзвездочным шефом Льежем в отеле «Крийон» и выслушивал нотации от знаменитого на весь Париж нервного сомелье Антуана в «Ля Трюфьер», где карта вин толщиной с Ветхий Завет. Ален Дюкасс, Эрик Фрешон, Ги Савуа – я пробовал творения выдающихся поваров, ни один из которых, однако, не занимался кухней затем, чтобы стать миллионером, но все занимались, чтобы сделать лучшую на свете кухню (и некоторые при этом стали миллионерами).

В этом – невероятный контраст с Россией, где главный ресторанный герой – Аркадий Новиков, действительно ловкий бизнесмен, миллионер (и владелец отличного замка во Франции), рестораны которого, однако, лично я обхожу за версту, потому что там делают деньги, а не еду.

Россия в ближайшее время не уйкнется, не развалится – даже если вдруг кончится нефть. Она, судя по всему, еще долго будет оставаться страной очередного застоя, на этот раз имеющего вид «плохо-дорого», где каждый, от мала до велика, платит налог на Россию, принимай он форму ресторана Новикова или взятки гайцу.

Ведь, чтобы было по-другому, Россия должна перестать быть Россией.

P. S.

Кстати, французский багет появился на свет благодаря постановлению Конвента от 26 брюмера 2-го года Революции. Тогда граждане Республики были обязаны есть одинаковый хлеб, состоящий в основном из корочки, воздуха и свободы. Нарезанный багет вам и сегодня подадут в любом французском ресторане в неограниченном количестве и никогда не выставят за него счет. Равно, кстати, как и кувшин с питьевой водой – который обязан быть бесплатным в соответствии с Кодексом Наполеона.

Владельцам булочной «Хлеб & Ко» остается поблагодарить богов, что их с Конвентом разделяют века и километры.

2010

Мы попали в запендю

Нарастающую в Интернете и медиа революционную фразеологию, учащающиеся тирады персналъно против Путина и Медведева революционной ситуацией не объяснить по причине отсутствия таковой. Быть сегодня против власти – попросту модно. Не больше. Хотя и не меньше

Если вы заметили, в последнее время, и особенно в последний год, градус нагрева того недовольства, которое принято называть «общественным», против того, что принято называть «властью», заметно повысился.

Рок-музыканты если не прямо зовут на баррикады, то поднимают на щит тех, кто на митингах пострадал от милиции и ОМОНа. И ладно бы Юрий Шевчук или Noize МС, потому как рок и рэп – генетически музыка протеста. Но что заставило гламурную Катю Гордон записать клип «Математика», посвященный тем, кого дубасили на московских митингах менты? И ладно бы издевательские блоги на «Эхе Москвы» – в конце концов, на то и «Эхо», чтобы продемонстрировать допущение оппозиции властями. Но как случилось, что вся оппозиция, от Эдуарда Лимонова до Евгения Киселева, ведет колонки в образцово глянцевом журнале GQ? А Ксения Соколова, обычно интервьюирующая для GQ мужиков-знаменитостей на тему, как они потеряли невинность, вдруг пишет репортаж из зала суда над Ходорковским, где называет Ходорковского настоящим мужчиной, а всех его экзекуторов вверх по вертикали – унылым говном? Когда это, скажите, глянец залезал в политику далее анекдотов? Но откройте последний номер Esquire – и через минуту обнаружите, что перед вами под эстетской личиной готовый сборник речей для Нюрнбергского процесса. Про вранье и коррупцию в армии, про вранье и коррупцию в «Газпроме», про вранье и коррупцию в ВТБ, про развал всей медицины, про неэффективность вертикали власти как системы, вообще про то, как все насквозь сгнило и что так жить нельзя. А в колонке главреда прочтете, что попытка интеллигенции говорить с Путиным – это попытка класть правду к подножию огромной каменной горы вранья. Ну а квинтэссенция всего этого общероссийского бодания с властью – нарисованный на Литейном мосту арт-группой «Война» член размером в 65 метров, показанный в ночи во всю мощь питерскому ФСБ.

В том, что я описал – а я описал даже не верхушку, а снежинку на верхушке айсберга, – некоторые склонны видеть признаки революционной ситуации. Однако я придерживаюсь иной, чуть более циничной точки зрения.

Дело в том, что любая мысль – оппозиционная, консервативная, либеральная или радикальная – есть товар. При Брежневе этот товар был запрещен наряду с хождением доллара, но уже при Горбачеве случился взрыв, и запрещенное выплеснулось на рынок. Миллионные тиражи газет и журналов, бешеный интерес к телевидению, прущее как на дрожжах книжное производство – все это определило, что первыми разбогатевшими новыми русскими, помимо удачливых кооператоров-торговцев, стали телеведущие, обозреватели, писатели и книгоиздатели. Продажи идей приносили неплохую прибыль.

Ситуация с тех пор во многом изменилась – и, как говорят в таких случаях англичане, изменилось dramatically, драматически.

Наиболее покупаемых нематериальных товаров на российском рынке сегодня два. Первый – насилие (или отказ от его применения). Второй – успокаивающий галлюциноген: «Все хорошо, прекрасная маркиза», «мы – русские, с нами Бог» или: «Россия – великая наша держава». Существуют варианты.

Это раньше информационный телеведущий уровня Евгения Киселева или Татьяны Митковой мог купить «мерседес» и пентхаус. Сегодня пентхаус могут купить либо прокурор с начальником ГАИ, либо Иван Ургант с Андреем Малаховым. Мысль как таковая не пользуется спросом. Поэтому в издательстве, где выпускаются и экономическая газета «Ведомости», и журнал Esquire, сразу после кризиса урезали на 10 % зарплаты – и, насколько я знаю, до сих пор не подняли. Кстати, ровно на тот же процент упали в 2009 году в России книжные продажи. И пентхаусом за 2 миллиона долларов из писателей владеет одна Юлия Шилова, сочинившая 80 дамских романов с названиями типа «Как я влюбилась в начальника», – а Эдуард Лимонов не имеет никакого жилья и не будет иметь: приставы отбирают все его невеликие гонорары в пользу Юрия Лужкова, которому он проиграл суд.

Да и кто будет материально поддерживать Лимонова, Сорокина, Пелевина или даже крайне фертильного Дмитрия Быкова? Может быть, мифический мыслящий тростник, то бишь российский средний класс?

Я знаком с кое-какими данными исследования «Средний класс в России», проводившегося Независимым институтом социальной политики с 2000-го по 2007 год. Один из выводов потрясает: несмотря на значительный рост материального благосостояния, средний класс в России как составлял в 2000 году 20 % населения, так и продолжал их составлять спустя семь лет. Динамики нет. И это понятно, потому что начальник следственного изолятора, принявший через священника в церкви при изоляторе кругленькое подношение за изменение условий содержания гражданина, которого заказал следователю через прокурора другой гражданин, – еще не делают начальника, попа, прокурора и следователя средним классом, видящим ценность в книге и мысли. Того незатейливого рассуждения, что в бабках сила, что надо быть при власти и не забывать делиться, им вполне хватает для того, чтобы заработать на фазенду с бассейном.

Что же до издевательских интенций главреда Esquire Филиппа Бахтина, или песенок Кати Гордон, или арт-акций Лени Е*нутого, или блогов Владимира Варфоломеева, не говоря уж про этот текст с его автором – то, полагаю, вертикаль власти нас искренне считает полными, то бишь неопасными, мудаками, которые в лучшем случае накопят за жизнь на BMW 3-й модели, тогда как прокурор, начальник и следак уже сейчас рассекают на каком-нибудь Х6, а со временем замутят и Maserati.

То есть перед нами никакое не преддверие социальной революции в России, а картина относительного обеднения той группы внутри среднего класса, которая зарабатывает на жизнь продуцированием и репродуцированием идей. С одновременной утратой ею общественного влияния. Компенсацией за что и выступает удовольствие от прямого – без компромиссов и фиг в карманах – выражения своего недовольства.

Опасности в этой ситуации для нынешнего госкапитализма нет. Да, ругать власть, ругать Путина и Медведева все более модно, но это всего-навсего мода. А мода развивается подобно эпидемии: она начинается благодаря немногим особо активным носителям, потом инфицирование становится массовым, но рано или поздно идет на спад. Эту механику недурно описал в книге «Переломный момент» американский журналист Малкольм Гладуэлл – книга вышла на русском тиражом в 3000 экземпляров (кому у нас на фиг мысли Гладуэлла нужны?). Опасность в другом.

За вхождением в партию власти (с одновременным получением мандата на кормление) и за посыланием проклятий власти (с одновременным сокращением кормления) можно пропустить момент, когда все увеличивающийся пузырь власти (или, прибегая к терминологии Филиппа Бахтина, гора) вырастет настолько, что нижним ее слоям будет уже не с чего кормиться. Ведь пирамида растет с каждым днем: к ментам, гаишникам, прокурорам и судьям (а скольких я еще упустил!) уже десятилетие как добавились врачи, учителя, преподаватели, а в последние два года – директора детских садов, берущие, по разговорам, за зачисление от 20 до 50 тысяч рублей.

Когда действительно лопнет, покатится, рухнет – этот селевой поток погон различать не будет, и тогда нас накроет абсолютно всех, как накрыло когда-то абсолютно развалинами Советского Союза.

Только GQ и Esquire останутся лежать могильными плитами над разбившейся страной, как до сих пор могильными плитами на кладбище прежней страны лежат сохранившиеся кое у кого годовые подписки «Нового мира».

2010

Скучное время года

Когда принесенные в школу гладиолусы увянут, а белые банты уступят место практичным прическам, начнется обычная учебная тоска. Иванов, к доске. Выучить наизусть от сих до сих. И я так учился, и вы. Все худшее – детям. Причем сами взрослые, если снова случится учиться, этой тоски избегут

Мы с моей 11-летней племянницей – коллеги. Оба – ученики. Оба учим французский. Nous apprenons le frangais. Она, правда, уже третий год, а я лишь второй, но во Франции уже вполне могу объясниться.

Qa va? – спрашиваю я Валю при встрече. – Comment as tu passe tes vacances? Как провела каникулы?

Племянница в ответ смеется, потому что детям часто кажется смешным то, что непонятно. И до меня не сразу доходит, что для нее непонятно звучит вопрос на французском. Я же знаю, что по языку у нее «пятерка» и что учиться она любит. А когда я продолжаю расспрашивать ее по-французски – где была? что видела? – она через минуту перестает смеяться и напрягается, как напрягаются дети, когда взрослые требуют того, чего дети сделать заведомо не могут.

Ну хорошо, перехожу я на русский, а чем вы занимались на ваших уроках? Может быть, вас учили писать по-французски sms? (Это я, понятно, загнул. Просто однажды мне встретился учитель английского, пришедший, как он выразился, в «лингвистически запущенный класс». И предложил сделку. Он детей учит sms-сленгу (где «h r u?» означает «how are you?», то есть «как дела?»), а класс в ответ обещает учить не только сленг. Я спросил, каков был итог, учитель признал, что «из запущенных превратились в отстающих», но добавил, что возник интерес.)

Племянница снова засмеялась – надо же придумать такое, их за сотовые телефоны вообще ругают, но все, конечно, пользуются! – но ответила, что они запоминали, например, глаголы-исключения, которые в сложном прошедшем времени требуют вспомогательного глагола «быть», а не «иметь». И в подтверждение без запинки мне их перечислила.

Признаться, я был впечатлен. На языковых курсах для взрослых при Французском культурном центре глаголы-исключения я тоже учил, но моя преподаватель, нормандка Мари, всегда подтрунивала, что сама не может их без запинки перечислить, и даже подарила нам смешной рисунок с шагающим по планете человечком для лучшего запоминания. Такие уж они, эти французские исключения: сплошные обозначения движений. А еще на курсах французского мы составляли пазлы, вели расследования, торговались на рынке, пересказывали анекдоты, устраивали муниципальные выборы и даже ставили грамматические спектакли. Три часа пролетали как минута!

Но вы, спрашиваю я с надеждой племянницу, хотя бы песни слушали? Нет, поджимает она губы. Ну а комиксы смотрели? Нет. А мультики? Нет. А что вы делали? Мы учили. Мы учили грамматику. Она сложная.

Все верно. Французская грамматика – страшная вещь: одних времен почти три десятка (кстати, Мари всегда сбивалась со счета) и глаголы при спряжении могут принимать сотню форм! Что может убить каждого, кто, изучая язык, не смотрит на язык как на игру с общением в виде приза, а сидит и зубрит.

Взрослые понимают, каково это – учить непонятные слова и чужую грамматику (у французов, например, простое прошедшее время в устной речи умерло, выжив лишь в книгах!), а потому многочисленные языковые курсы для других взрослых строятся по принципу infotainment – учения через развлечение. И это относится, понятно, не только к французскому языку, но и к любому другому. А точнее, это относится не только к языкам, но и вообще ко всем навыкам, которыми взрослые люди решили вдруг овладеть: от катания на горных лыжах до скатывания рисовых роллов. Если взрослый человек решил учиться, с ним возятся как с малышом: развлекают, шутят, улыбаются, рассказывают истории и не ругают за ошибки; учебники для взрослых снабжены дисками и смешными картинками, причем, подчеркиваю, это относится абсолютно ко всем отраслям знаний – хоть к квантовой физике! Вон, у меня лежит пара томов знаменитого физика Стивена Хокинга, которые написаны и изданы столь блестяще и остроумно (гравитационное поле составных тел Хокинг, например, иллюстрирует притягивающими Хокинга блондинками), что я не просто впервые разобрался в отличиях общей теории относительности от специальной, но и в фейнмановской идее множественности историй, а заодно и в теории струн.

Да господи, проведите сами собственный – и вполне физический – эксперимент. В большом книжном магазине сначала пройдите в тот отдел, где продаются школьные учебники, а затем в тот, где по тем же наукам продаются учебники для взрослых. И коль я уж начал с языков, то пусть это будут языковые учебники. А потом честно ответьте себе – даже ни одним языком не владея, – по каким пособиям вы хотели бы заниматься? Какие привлекают? Какие вызывают доверие? За какими чувствуете сильную, но элегантно выраженную методику?

Я недавно такой эксперимент провел. И открыл школьный учебник английского, по которому с этого года предстоит учиться моей племяннице: у них начинается второй язык. Учебник написали Верещагина и Притыкина, им многие пользуются. Так вот: там даже сам язык обсуждать невозможно. Потому что на иллюстрациях изображены девочки и мальчики, каких не существует в природе и не существовало никогда, разве что в головах советских бюрократов, когда этим бюрократам требовалось представить идеально советских мальчиков и девочек. Эти дети занимаются несуществующими делами и говорят на языке, которого в Лондоне не услышишь (над одной страницей я расхохотался вслух: там за мальчиками и девочками изображен домик с вывеской «Shop», но никаких «шопов» в Англии на вывесках не встретить, кроме «кофе-шопов», – это, конечно, деталь, но от нее несет такими пылью, нафталином и тоской, что хоть вой).

При этом лично к госпожам Верещагиной и Притыкиной у меня претензий нет. Во-первых, писать учебники – лучше, чем воровать. Во-вторых, я смотрел 15-е переиздание этой псевдоанглийской тоски, – думаю, все затевалось еще при Брежневе. Но как можно заставлять детей принимать эту касторку сегодня – не понимаю. Как можно учить язык по книгам, к которым не прилагается ни одного ни CD, ни DVD-диска – не понимаю тоже. В Великобритании, на мой взгляд, сегодня лучшая в мире языковая школа. Английские курсы английского – феерически логичны, интересны и полны юмора (как и сами англичане). Я готов признать учебник от Верещагиной и Притыкиной абсолютно адекватным самим Верещагиной и Притыкиной, но заниматься по нему можно заставить только в виде наказания, причем тех чиновников системы образования, которые с чистой совестью рекомендуют эту тоску переиздавать…

Впрочем, я готов принести извинения В. & П. – прочие ничуть не лучше. И учебники. И учителя. И школы. Я не об исключениях – не о школах Ямбурга, Казарновского или Лурье, – потому что исключения лишь подтверждают правило.

Говорить о тусклой, зубрежной школьной системе было бы не так обидно, когда бы все в стране было пыльно и тускло, как в СССР. Но нет: едва рухнул железный занавес, взрослые россияне отказались скучать сами. На мгновенно усвоенной идее инфотейнмента построены в России сегодня и языковые курсы, и глянцевые журналы, и телевизионные передачи: ведь они бьются за деньги, за тиражи, за рейтинги (и, надеюсь, за моральное удовлетворение создателей) – если не будут интересны, закроются.

То есть если ты взрослый и хочешь научиться готовить мясо в кисло-сладком соусе или, там, сделать ремонт своими руками – к твоим услугам пять телепрограмм, двадцать пять глянцевых изданий, и все поет и пляшет на DVD или CD. А если ты ребенок и учишь язык в школе – сиди и зубри. Без вариантов.

Для детей в нашей стране существует лишь учение через «не могу», «не хочу», через «скучно». Некоторых мальчиков и девочек, обладающих упорным характером, это раззадоривает, но большинство опускает руки. Поэтому моя племянница, скорее всего, после школы не будет говорить ни по-французски, ни по-английски, а также на всю жизнь возненавидит физику, химию, математику, геометрию, а также, возможно, биологию с литературой, если только ей не повезет с учителем, который сумеет превратить урок в игру.

Будь министром образования я, то обязательно оценивал бы школьные учебники, программы и уроки с точки зрения развлечения. Учеба бывает такой веселой! Если ты, конечно, расследуешь детективную историю, смотришь мультики или ставишь спектакль.

Но я не министр, и моей племяннице предстоит мучиться. Для нее после лета наступает скучное время года.

Одна надежда: вот станет взрослой – возьмет реванш!

Хочу быть вечно вторым

Призывы типа «догнать и перегнать Америку» всегда содержат скрытую часть «а не догоним, так упьемся поражением». Меня всегда это «aut Caesar, aut nihil» пугало. Мы мало когда и в чем были первыми: строй не позволял. И лично меня вполне устраивает место вторых

Мои друзья – что в реальной жизни, что в ЖЖ – издевательски обсуждают планы Юрия Лужкова покончить с пробками в Москве. Напомню: мэр сказал, что для решения «транспортной проблемы» ему необходимо 4 триллиона рублей, но, по укороченной схеме, сойдут и 640,8 миллиарда. На эти деньги расширят шоссе на севере и западе, подъезды к аэропортам Шереметьево и Быково, а также подступы к «Москва-Сити» (четырехтриллионный план предусматривает еще и новые метро– и железнодорожные пути).

Друзья издеваются потому, что полагают, что и миллиарды, и триллионы будут успешно (по предварительному сговору, группой, в особо циничной форме) разворованы, а пробки останутся, где были – везде.

Эта формула – «смысл всех сегодняшних инвестиций в России лишь в том, чтобы эти деньги украсть, а потому никаких модернизаций все равно не будет, так что клали мы на светлое будущее с прибором» – сегодня невероятно популярна. Она очень эмоциональна, это правда. Однако я сомневаюсь, что формула верна.

Воровали в России при строительстве всегда. Скажем, в Петербурге, где я живу, Васильевский остров своей топонимикой (стороны одной и той же улицы имеют разные имена: Петя живет на 6-й линии, а Маша в окне напротив – уже на 7-й) обязан воровству градоначальника. Это он положил в карман деньги, отпущенные на превращение «Васьки» в русскую Венецию, то есть на рытье каналов вместо улиц (островные разноименные «линии» – несостоявшиеся разноименные набережные). И что? В итоге мы имеем и Меншиковский дворец (выстроенный на украденное), и топографически уникальный остров, на который так рвался умирать Бродский, пока не дорвался до Венеции.

Или, вон, в том же Петербурге есть Троицкий мост, соединивший век назад центр с Петроградской стороной, – чудо техники, консольно-арочная система, Эйфель (привет парижской башне!) участвовал в конкурсе, электрический разводной механизм, царь лично жал кнопку, и взор его туманила дума о 200-летии столицы, – а вскоре после юбилея подрядчиков повязали и посадили, ибо проворовались.

Опять же – ну и что? Мост стоит, по ночам исправно разводится, днем я по нему на роликах качу с Петроградской стороны на Дворцовую площадь, дабы заложить вираж под окнами псевдобарочного Зимнего дворца (на строительстве которого, разумеется, подрядчики тоже…).

Так что меня не очень пугает, что «разворуют».

Но я всерьез боюсь, что никакие триллиарды Москву от пробок не спасут, потому что жизнь автомобилистов в России устроена на других принципах, чем в Европе или Америке. И это, на мой взгляд, основная причина, почему у нас пробки всюду – от Москвы до самых до окраин. Я ведь не только из Шереметьево по три часа добирался до центра, но и из владивостокского аэропорта четыре часа до Владивостока. Более того, заторы лондонские или парижские выглядят пустяками на фоне заторов в Рязани, Казани или Вичуге (про Питер с его глухой, изматывающей транспортной непроходимостью вообще молчу).

Дело в том, что нигде в Европе транспортные проблемы не решают только за счет новых дорог. Париж задохнулся бы в пробках, когда б там просто построили кольцевую «переферик». Но там мало пробок, потому что действуют весьма жесткие – и, подчеркиваю, сходные по всей Европе – правила.

Правило первое: нигде в городах в рабочее время нельзя парковать машину бесплатно. Ни в Париже, ни в Лондоне, ни в Хельсинки, ни – бог с ними, столицами! – даже в крохотной Иматре (но русские изворачиваются, паркуются бесплатно у «Макдоналдса», где «только для посетителей»). То есть повсеместно парковка либо запрещена, либо платная, и чем ближе к центру – тем дороже, плюс с ограничением по времени. Затем – либо беги продлевать, либо огребай штраф, без уплаты которого не дадут шенгенской визы. Цена вопроса заставляет всерьез задуматься, как перемещаться. Или в какое время. Потому что ночью, с 19.00 до 9.00, а также в выходные за парковки денег не берут.

Правило второе: на окраинах, в спальных районах (а иногда – и в центре) земля под парковку под окнами закреплена за резидентами. Посторонние на этом клочке земли оставлять машину не вправе – эвакуируют. Это создает принципиально иной уклад: если ты арендуешь квартиру без парковочного места – значит, пользуешься метро, автобусом, трамваем (плюс прокатом на выходных).

Правило третье: в городах не просто развивается общественный транспорт, но развивается так, чтобы пользоваться им было удобнее, чем автомобилем. Например, лондонская Оксфорд-стрит, нежно любимая русскими за обилие магазинов, открыта лишь для автобусов, такси и велосипедистов. Автомобилям показан кирпич, а за въезд в центр они еще и заплатят congestion charge: сбор в размере 8 фунтов, это около 400 рублей (для англичан – дорого). Зато табло на остановках показывает, сколько минут автобуса какого маршрута ждать. Или взять французскую систему RER – пригородных электричек, в Париже превращающихся в метро, – тоже разумно. Кстати, сами пригородные электрички сильно изменились: 15 лет назад я добирался из Парижа в городок Крей за час с лишним. Сейчас двухэтажный поезд покрывает 50 км за полчаса – и это с остановками.

Правило третье: велосипедистам реально дается дорога. Я не про Амстердам, где велобезумию полвека. За последние 10 лет велотранспорт продвигается как альтернативный в Париже, Барселоне, Вене – эти города утыканы автоматическими пунктами проката, тарифы составлены так, что пользоваться великом можно бесплатно (в Париже, например, – если берешь велик меньше чем на полчаса, а за 30 минут, друзья, на велосипеде можно объехать пол-Парижа). И не надо кривиться, что «велосипед не для нашего климата». В Хельсинки и Стокгольме такой же климат, как в Петербурге. Только в Хельсинки на велосипедах ездят все (туристов даже завлекают бесплатным прокатом шлемов), а в Питере – самоубийцы, рискующие быть сбитыми прущим по пробкам, как танковый корпус по врагу, чиновничьим кортежем.

Правило четвертое: всех, кто решается нарушить предыдущие правила (запарковался в запрещенном месте, не оплатил парковку), штрафуют нещадно, причем без различия чинов и заслуг, и штрафуют, как правило, не полицейские, а специальные службы (в Англии – traffic wardens, «дорожные смотрители»), получающие процент с каждого штрафа.

Правило пятое: все крупные города нафаршированы подземными паркингами, поскольку наземной парковкой проблему не решить. Крохотное княжество Монако вырыло в центре Монте-Карло паркинг размером с сам Монте-Карло, где даже в высокий сезон есть место между любовно накрытыми попонками Bugatti и Mercedes SLR MacLaren. В скале, на которой покоится старый Хельсинки с Эспланадой, выдолблен неимоверных размеров паркинг на четырех, если не ошибаюсь, уровнях. Все паркинги – платные, но без ограничения времени.

Ни одно из перечисленных правил не действует в России – да, еще забыл, что в Европе страны децентрализуются, и жизнь во французской провинции часто сытнее жизни в Париже, а потому и не бегут все «в Париж, в Париж!», как у нас бегут «в Москву, в Москву!», потому что хотя вне Москвы жить и можно, но заработать – увы. Поэтому мы обречены на пробки.

Мы вообще обречены на пробки, заторы, затыки, а то и полный ступор везде, где мифические национальные интересы требуют непременного создания уникальной – а не заимствованной! – национальной системы.

Вот примеры из тех, что под рукой.

Неведомые люди из Кремля – за которыми, подозреваю, стоит вице-премьер Сергей Иванов, – в очередной раз грозятся вздернуть импортные пошлины на спутниковые навигаторы GPS, дабы заставить россиян перейти на отечественные ГЛОНАСС. Система ГЛОНАСС – наш высокотехнологичный ответ Чемберлену – внедряется вот уже 17 лет, последние годы – под руководством упомянутого Сергея Иванова. Каждый год ГЛОНАСС сжирает 10 миллиардов бюджетных рублей, однако когда заработает – даже Сергею Иванову не известно: за последние четыре года сроки переносили четырежды. Что пикантно, ГЛОНАСС-приемников нигде нет: зачем торговать тем, что не работает? И вот теперь представьте, что будет, если пошлины повысят. Дефицит устройств системы GPS. Взлет цен в магазинах вдвое (и взяток на границе – видимо, тоже). То есть пробка, затор, подобный транспортному, – под разговоры об инновациях.

И так во всем, что ни взять – от выдачи загранпаспортов до регистрации прав на недвижимость. Потому что национальная гордость (частью которой непременно является «национальная безопасность») не позволяет России по-простому перенять британскую систему, в которой человек отправляет в полицию по почте анкету с фотографией, а через три дня получает по почте же готовый загранпаспорт (впрочем, «внутренних» паспортов в Британии вовсе нет). В итоге у нас в стране – очереди, крики, скрежет зубовный и срок минимум в месяц… Как и в истории с недвижимостью, когда, например, в Петербурге в разгар приватизации при Собчаке основали регистрационный центр не то по французским, не то по финским технологиям. Ко всеобщему удивлению, очереди рассосались, ибо центр работал как часы. Пока Москва не потребовала все переделать и унифицировать регистрацию в соответствии с федеральными требованиями – и тогда, понятно, закрутилось: сотрудникам уменьшили зарплаты до федеральных стандартов, они поувольнялись, возникли очереди… Скоро, говорят, грядет новая пробка: в национальных интересах национальное законодательство в очередной раз изменилось, договоры долевого участия в строительстве придется регистрировать, а на такой поток регистрационные мощности не рассчитаны…

Я, в общем, подвожу к элементарной мысли. Лучшее, что мы сегодня можем сделать ради достойной жизни, – это брать, то есть покупать и внедрять, готовые западные технологии, а не изобретать и внедрять собственные. Россия – это такая империя, все силы которой уходят на то, чтобы не развалиться, а не на то, чтобы что-то полезное для человечества создать. Я никого не хочу специально злить, но так уж вышло, что мы в мире почти всегда были в лучшем случае вторыми (и такое время было лучшим для страны). В такие времена попросту перенимались западная школа архитектуры, или живописи, или литературы (а откуда, по-вашему, вышла русская проза?), или военного искусства, или сельского хозяйства, или промышленного производства. Порождая потом почти всегда эпигонскую, но удобоваримую, а иногда – как с русским авангардом – и самобытную школу, породившую западных эпигонов.

В этом смысле чем меньше в России русского, тем лучше для России.

И не надо только в ответ про Гагарина и первый спутник – империя, да, ценой невероятных усилий порой способна оторваться от земли, но, обожатели Гагарина, у вас в машине какой навигатор стоит – ГЛОНАСС или все же GPS? И спутниковые карты вы какие материте – ихние google maps (с трехмерным изображением и пролетами над картой в режиме 3D) или закачанные в GPS отечественные, на которых, особенно по проселкам, части дорог нет, а частью нанесены несуществующие (а карты у нас тоже проходят через ФСБ)? И машина у вас, кстати, какая? И холодильник, часы и трусы – чьего производства? И, в конце концов, все лучшее, что появилось в стране после развала СССР – от ресторанов и пивных залов до арт-галерей и сотовых телефонов, – оно по чьим, спрашивается, лекалам создано?

То, что все понимают и с удовольствием принимают на бытовом уровне, отчего-то считается неприличным признавать на уровне государственном.

А жаль.

Жили бы сейчас себе с congestion charge, ходящими секунда в секунду троллейбусами на Невском и Тверской, с автомобилями, легально запаркованными на приватизированных участках земли под окном.

А вторичность – она меня не унижает. Некоторые признаки из числа вторичных – они, знаете ли, являются у мужчин и женщин показателем зрелости.

Меня унижает, что с нашими триллионами и нашим национальным самобытным подходом мы скоро окончательно превратимся в какую-то затратную, третьеразрядную, навечно увязшую в пробке страну.

2010

Детки в крутой клетке

Вы считаете, что ваши сынок или дочка, достигнув тинейджерства, будут копировать ваши добродетели? Или, наоборот, пороки? Ничего подобного – они будут копировать представления о крутости, популярные в их кругу

На краю садоводства, где у нас дача, есть проплешина, издревле (то есть все четверть века существования садоводства) именуемая футбольным полем. По краям пара покосившихся столбиков и правда силится изобразить ворота, но сакральный смысл проплешины в другом: по вечерам здесь собираются подростки. Жгут костер, травят анекдоты, курят, крутят романы – словом, живут свою первую взрослую (в их понимании) жизнь. Только на моих глазах уже несколько тинейджерских поколений сменилось.

Если бы наблюдатель фиксировал культурный слой, из года в год оставляемый подростками возле кострища к утру, то получил бы летопись страны. Лет двадцать назад на поле валялись пачки из-под сигарет «Стюардесса» и осколки бутылок от портвейна «777». Сейчас валяются банки из-под пива, пластиковые бутылки из-под колы, одноразовые тарелки с остатками фритов и пачки от «Мальборо лайте».

То есть прогресс налицо.

Правда, нам с женой не очень нравится проходить мимо – а к озеру другой дороги нет – этой тинейджерской помойки, и мы иногда устраиваем субботник. Собираем тарелки, стаканчики, жестянки из-под «Балтики», благо, большой мешок для мусора установлен тут же, возле скамеечек у кострища, и в этом тоже заметен прогресс.

Вопрос, занимающий нас при этом, прост. Почему, если есть мешок для мусора, подростки все равно бросают мусор на землю? Почему не убирают за собой? Ведь они вернутся на загаженное место завтра? Неужели им приятно сидеть среди мусора?

Ответ «им все равно» неверен. Строить мальчикам глазки (и шептать комплименты девочкам) куда приятнее в чистом месте. Но ответ «всему виной дурное воспитание, семья и школа» не верен точно так же.

Никакие мама, папа и классный руководитель не учат, что мусорить – это хорошо. Напротив, они искренне и настойчиво учат обратному. Однако, вопреки распространенному убеждению, дети мало подвержены влиянию родителей, точнее, тому, что родители детям говорят и что родители для своих детей делают. Это не моя гипотеза. Это научный факт, многократно подтвержденный, – взять американское исследование в рамках программы усыновления штата Колорадо, в результате которого не было обнаружено никакой связи между индивидуальными чертами 254 усыновленных детей и чертами их приемных родителей.

Что это значит? Это значит (и наша собственная жизнь, а также жизни соседей, друзей, сослуживцев, родственников и знакомых тому подтверждение), что по какой методике детей ни воспитывай, держи ты их в православной строгости или следуй стратегии потакания «kids have to be happy» – «дети должны быть счастливы», – все равно серьезных следов это не оставит. Все равно, достигнув благословенных 13, 14 или 15 лет, они тенью начнут проскальзывать мимо «родаков» в свою комнату, часами будут выстукивать пальцем sms или торчать в Интернете, нервно и беспричинно смеяться, слушать неприятную и непонятную родакам музыку – все это, повторяю, вне зависимости от того, драли родители их ремнем как Сидорову козу или же играли с ними в буриме под лампой с абажуром.

О том, что подростки взрослеют одинаково, в одинаково неотвратимых формах, причем эта неотвратимость имеет силу античной трагедии, Валерия Гай-Германика сняла блистательный фильм «Все умрут, а я останусь». Там с первого кадра понимаешь, чему суждено с девочками случиться, и понимаешь, что ничего не остановить и не поправить. Просто потому, что они живут на этой окраине, в этом микрорайоне, ходят в эту школу, а по-другому там попросту не бывает.

Все воспитательные стратегии в основном тешат самолюбие родителей, – об этом психологом из США Джудит Рич Харрис написана книга «Воспитательная ложь» («The Nurture Assumption»). Тема была развита соотечественником и коллегой Харрис Стивеном Линкером в книге «Чистый лист» («Blank State»). Но если у вас неважно с английским, вполне можно раздобыть изданную на русском «Фрикономику», в которой описано и это, и многое другое. Авторы книги – журналист Дабнер и экономист Левитт, и соавторов интересовали примерно те же вопросы, что и нас с женой во время дачных субботников: почему черные подростки в среднем учатся хуже белых, хотя в пределах одной школы они учатся одинаково? Какова в их поведении роль родительских наставлений? Какой фактор больше всего влияет на стиль тинейджерской жизни?

Конечно, ехидный читатель вправе задать еще один вопрос: «А с каких это пор экономика изучает воспитание?» – но тут-то как раз все просто. Левитт с Дабнером рассказывают, как результаты огромного исследования Министерства образования США (измерялись результаты учебы почти 20 тысяч школьников) были проанализированы при помощи экономической процедуры, называемой когнитивным анализом. Этот анализ использует статистические методы, позволяющие установить скрытые связи между различными явлениями.

Описание процедуры – 18 страниц! – пропущу, но главный вывод ошеломляющ. На детей влияет то, кем их родители являются. И не влияет то, что их родители делают. То есть важно то, что родители умны, образованны, успешны и здоровы. Но совершенно не важно, таскают ли они свое чадо по музеям или же бросают одного с чипсами у телевизора.

Подросток, замечают вышеупомянутые товарищи (и, похоже, Минобразования соглашается), наполовину состоит из того, что ему передано с родительскими генами. А еще наполовину – из того, что принято (или не принято) в его среде. И если в его школе и микрорайоне потребляют крэк и бьют чужаков, то с большой степенью вероятности подросток будет делать то же самое, несмотря на заложенную генетически гениальность, ремень в руке отца и слезы в глазах матери. А если в его окружении модно играть в поло, а также на скрипке – он будет играть. То есть дети копируют даже не родителей, а других подростков, пытаясь своим поведениям материализовать представления о том, что такое круто, а что такое отстой. А эти представления связаны не с увещеваниями, а с поведением других взрослых, на которых им хочется быть похожим (или непохожим).

А теперь вернемся на футбольное поле садоводства «Лебедевка» Выборгского района Ленинградской области.

Те мальчики и девочки, что жгут по вечерам костры, стараются вести себя так же, как ведет себя в подобных обстоятельствах крутой взрослый. Современный крутой российский взрослый человек курит крутые сигареты (но, обратите внимание, не «Беломор»), пьет пиво (но не водку), ест фастфуд и не убирает за собой.

Убирают за крутым взрослым некрутые взрослые: дворник-гастарбайтер, домработница или просто женщина, поддерживающая традиционный семейный уклад. Это мама моет полы, но их никогда не моют фотомодель и не ковбой Мальборо. Убирать за собой – признак слабости или старомодности. А подросток больше всего боится прослыть слабым и отставшим от моды.

В понятие крутости сегодня в России много чего входит, но прежде всего – деньги и сила. Это то, на чем в общественном сознании держится величие России. Россия – крутейшая держава потому, что может всем дать по морде (и Грузии вон дали!), и потому, что может тратить столько, сколько европеец никогда не потратит (и потому русскую туристку так легко отличить за границей). «Слабых бьют», – сказал однажды самый популярный в России политик, но что-то я не слышал, чтобы он хоть раз сказал, что слабым помогают и слабых защищают.

Этап воли без милосердия, власти большинства при игнорировании интересов меньшинства Европой давно пройден. Фантастическая сила того мира, что лежит к западу от нас, – именно в том, что считается у нас слабостью: в признании ошибок, в готовности к компромиссу, во внимательном отношении к мнению и амбициям маленьких стран, едва-едва вошедших в объединенную Европу. (Наша реакция: «Вот ведь козлы, никак не могут договориться! И чо они этих поляков (эстонцев, латышей, литовцев) слушают? Скоро весь их Евросоюз развалится!» – и – брыньк! – окурок из машину на дорогу, и – дрыньк! – жестянку из-под пива на поляну.) Инвалидов на улицах европейских городов много не потому, что там много пандусов или подъемников для колясок, а потому, что инвалид считается ровней здоровому (а наш понимает, что он в глазах общества – слабак, второй сорт, и потому не кажет носа на улицу).

Так что мы с женой обречены прибирать последствия чужого пира.

Ведь в нашей стране так много крутых чуваков, способных бесстрашно пойти с рогатиной на медведя, потушить лесной пожар и нырнуть на дно океана. А также потрясающей красоты женщин, способных пройтись по улице так, что сойдет с ума и евнух.

Но сильных мужчин и соблазнительных женщин, которые гордятся тем, что оставляют за собой после пикника чистый лес, в России попросту нет.

2010

Новосоветская тоска

Последние годы я все чаще слышу, как люди тонкие и сложно организованные начинают вздыхать, вспоминая жизнь в СССР. Кто бы мог подумать? А думать надо!

Повторяю: вздыхают люди сложные, образованные, вполне вписавшиеся в современную жизнь и небедствующие.

То есть никакие не деды с мохнатыми седыми ушами, в свитерах под серыми пиджаками, гундосящие, как в мультиках Куваева про Масяню: «Я в советские времена – у-у-у!»

И не наивные детки, наслушавшиеся дедков, а потому пылко влюбившиеся в небылицу про пионерию-комсомолию, взвившиеся костры, синие ночи и бесплатные лагеря на берегу моря (посидели бы два часа на Ленинском зачете после уроков – посмотрел бы я, как запели!).

И вздыхают вовсе не тогда, когда я сам срываюсь и бью кулаком по столу: «Даже при Брежневе лучше было! Тогда не было таких бесстыжих ментов! И с мигалками секретари обкомов не ездили!»

Эти люди с трудом подбирают слова, силясь дать наиболее точное определение охватывающей их тоски, и, смущаясь, спрашивают меня, не чувствую ли я сам, что жизнь в Советском Союзе была более честной и чистой в… (мучительный подбор) душевном плане? (Они стесняются произносить слово «духовном».) Дмитрий, ну вы же помните, что весь наш круг объединен был солженицынской, шукшинской идеей жить не по лжи, и хотя правду от нас скрывали и за правду можно было загреметь, но ведь мы ж именно правды искали, когда ротапринтировали «Живаго» или брали на ночь на папиросной бумаге изданный Новый Завет? И слово «интеллигент» для нас на самом деле означало «ищущий правду», и сколько копий ломалось вокруг того, мог ли быть шофер интеллигентным, а профессор – неинтеллигентным… Ну понятно, что могли, еще как могли… Свежий номер «Литературки» по средам… «Новый мир»… Это пир был какой-то, праздник! Ваш вот «Огонек» в перестройку… Ну, Дима, вы сами разве не чувствуете, что при Брежневе этот поиск правды был как жизнь, его было так много, что било через край, эмигрировали из-за правды! А теперь – какая правда, какой поиск… Хотя, вон, книги любые, информация, Интернет… Но пришел – купил, деньги-товар-деньги, и никого ничего не интересует, как будто все сузилось до магазина.

Выше других знамя этой неосоветской тоски поднимает нежно любимый мною писатель Дмитрий Быков. «СССР, – пишет он, – был богатой и сложной системой, в которой уживалось много всего, а постсоветская Россия, как всякая послереволюционная действительность, – система слабая, бледная, плоская и простая… Так что терпеть инакомыслие или инакочувствование – что является первым признаком сложной системы – здесь никто не собирался: ни в 90-е, когда хозяевами дискурса были либералы, ни в нулевые, силовые… Попробуйте при современном инакомыслящем сказать доброе слово об СССР – например, заявить, что в 70-е годы Россия была лучше, чем в нулевые, – и вы немедленно огребете по полной. Это не конфликт убеждений, поскольку большая часть идеологий для того и создана, чтобы дурные люди могли ими прикрываться. Это онтологический конфликт сложности и простоты. Между тем Советский Союз, хорош он был или плох, был настолько же сложнее, богаче, напряженнее, интеллектуально насыщеннее России 90-х или нулевых, насколько Россия Серебряного века – пошлого, растленного, развратного и коррумпированного – была богаче, сложнее и интереснее России 20-30-х годов».

Эту идею – что Советский Союз при всех своих грехах был структурой многоклеточной, тогда как нынешняя Россия напоминает амебу, одноклеточный простейший организм – Быков отстаивает с яростью клокочущего чайника или, применительно к габаритам Быкова, самовара.

При этом Дмитрий Быков ничуть не похож на страдальца по военно-имперскому СССР (как Александр Проханов) и являет собой тот вид империалиста, что любит империю главным образом за то, что в ее складках легко затеряться и уютно жить. Спорить с Быковым о качестве интеллектуальной жизни в СССР (где никто слыхом не слыхивал ни о транзакционном анализе Эрика Берна, ни о Томасе Куне с его «Структурой научных революций», а властителем интеллектуальных дум, наряду с Лотманом и Леви-Строссом, были – о господи! – Владимир Леви и Дэйл Карнеги, про Фонд же Карнеги (учрежденный Эндрю Карнеги) никто и не знал. Советская интеллигенция вообще прошла мимо всей западной интеллектуальной мысли, начиная с послевоенной), – так вот, спорить об этом на фактах с Дмитрием Быковым решительно невозможно.

Но тоску по сложности Быков улавливает в сегодняшнем дне безошибочно.

Я долго пытался определить, какую же такую сложность и какое же такое многообразие он уловил и закрепил за той ушедшей, советской, казенной эпохой, пока вдруг в очередном разговоре с очередным неглупым и непростым господином, признавшимся, что ему порой очень не хватает СССР, не сообразил.

Сложность той жизни состояла в многообразии путей поиска правды, про которую не было известно ничего, кроме того, что она где-то есть. В СССР в унылую идею коммунизма не верил никто – все понимали, что коммунизм не настанет, – зато официальному мифу каждый противопоставлял собственный. У кого-то был миф о западной жизни. У кого-то – об Израиле как земле обетованной. У кого-то, как у режиссера Говорухина, – миф о прекрасной дореволюционной России. У кого-то – о православной соборности. У кого-то – о Серебряном веке поэзии. У кого-то – об истинном ленинизме. У кого-то – об отделении от СССР. Эти мифы неизменно преследовались (дорогой Быков, какая терпимость к инакомыслию – ты о чем?), но их было столько, что уничтожить их было можно, только уничтожив население страны.

СССР вообще представляется мне гигантским темным складом, ангаром, в котором, при быстром промельке спичек или фонарика, каждый искал истину, которая в один момент объяснит все. Вот здесь группа богоискательствующих товарищей штудирует «Историю российской Церкви» о. Владимира Русака, отпуская проклятия гонителям. А вот – другие товарищи пытаются достичь состояния сатори посредством изучения научно-популярной брошюры «Философские основы дзэн-буддизма». Там – учат иврит. Тут – постигают по «слепому» ксероксу духовную и боевую составляющую айкидо и карате. Рядом вызывают дух Гумилева-отца по методу Блаватской. По соседству – перепечатывают «Этногенез» Гумилева-сына (ну или «Хронику текущих событий»). Сбоку – расшифровывают со слуха песни Beatles и Rolling Stones. Шаг назад – зороастрийцы и арийцы. Шаг вперед – структуралисты и формалисты. Шаг влево – троцкисты и кропоткинцы. Шаг вправо – хлопобуды и будохлопы. У всех в рядах доносчики, за всеми следит КГБ, у всех рукопись лишь на ночь, во всех рукописях не хватает самой главной страницы, но все готовы пострадать, лишь бы добыть Грааль. И все, что запрещалось – а запрещалось все, – почиталось Граалем: иначе зачем запрещать?

Это и было советской сложностью, воспеваемой Быковым.

Когда ангар сыграл в ящик, и крышу снесло, и явился свет, выяснилось, что и кладов особых нет, и что сейфы распахнуты, и что тайники большей частью пусты. Западная жизнь оказалась полна труда и проблем. Израиль предстал маленьким и провинциальным. В дореволюционной России обнаружилась тьма гадостей, закономерно приведшая к революции. А стихи стали вообще никому не нужны.

Какое-то время действовал операционный наркоз смены вех, потом – наркоз обустройства жилища и жизни, а потом, когда в образованных, сложносочиненных людях снова возникла потребность в ответе на вопрос об истине, они очутились наедине со своей тоской.

Больше всего они напоминают человека, не покупавшего книг с 1980-х и вот зашедшего в современный книжный – и взвывшего. Потому что книг – тыщи, и большинство авторов неизвестны, и как отличить бриллиант от дерьма – непонятно. Но все на продажу.

И так же себя чувствует человек, последний раз ходивший в кино в СССР и вот забредший в современный мультиплекс – и офигевший. Потому что залов десять штук, и то ли на «Китайскую бабушку», то ли на «Девушку с татуировкой дракона», и сотни подростков – короче, прикинь! – бегают и жрут попкорн, одноклеточная система, а ведь выстаивали раньше очереди на полуподпольного Тарковского… Да нет, мы не против долби-сарраунд и всех этих три-дэ, и попкорн тоже недурная придумка, особенно когда соленый, а не сладкий, – но согласитесь, Дмитрий, это какая-то индустрия, товарооборот, а не хватает… ну, душевности что ли, которая раньше была.

А я и не спорю. Потому как все это проходил. И тоску по душевности, и шок.

Наша ошибка вот в чем была: мы думали, что стоит открыть потайную дверь, прочитать заветную книжку – и откроется истина во всем ее невозможном блеске. А смысл жизни не существует в готовом виде, а складывается, как пазл, в индивидуальном порядке.

Так что я всю эту тоску по душевности и сложности СССР понимаю, но ей отнюдь не сочувствую.

Вот у меня сегодня дома – горой навалены штук двадцать жизненно важных, но еще не прочитанных книг, штук сорок до зарезу необходимых, но еще не просмотренных DVD, и в компьютер вбит список, где книг этих и фильмов еще сотни три. И Найл Фергюсон там с «Восхождением денег», и Осборн с «Цивилизацией», и Быков с «Пастернаком», и Лосев с «Меандром» и «Бродским», и последние Сенчин, Крусанов, снова Быков, Бояшов, Садулаев, Шимазаки, Хокинг, Болл, Ридли, Капица, Закария, Пятигорский, Барт, Адорно, Делез, Бадью, Фукуяма (и снова Быков…).

Одноклеточное время?

Мне смешно.

Ну, допустим, кому-то и одноклеточное.

Но ты-то сам можешь прирасти тем количеством клеток, которое считаешь необходимым? Или же, как в СССР, оправдываться, что «быт заел»?

Ну-ну.

Мечеть в окне

Я совсем упустил из виду, что вещи, явления, люди, которые делают место, где ты живешь, уникальным и колоритным, – других подвигают на борьбу с этих колоритом. Ведь одна из «русских идей», как она подается на Русских маршах, – чтобы всем быть одинаковыми

Я уже довольно давно живу на два города, Москву и Петербург, и скоростной поезд «Сапсан» использую как избу-читальню. Скапливаются в обоих городах недочитанные газеты, журналы, – и вот есть время и место с ними разобраться.

Порой случаются примечательные находки. Открываю газету «Мой район», в том варианте, в каком она выходит для жителей центрального округа Москвы, где я по рабочим дням квартирую. Мне, сразу скажу, очень нравится эта бесплатная и, казалось бы, невеликая газета. Там рядом с высокой политикой невиннейшим образом присутствуют рубрики типа «автобусные экскурсии», заметки «Гаджеты для пенсионеров», а также сообщения о днях рождения детишек, – что вкупе превращает население района в community, в общество, да и меня самого из квартиранта – в жителя. Я в Европе немало видел таких рассчитанных на местное community газет (или даже газеток, печатающихся в крохотных поселочках на струйном принтере: начался сезон рыбалки, муниципалитет принял решение установить второй светофор) – и рад, что добралось и до нас…

Так вот, открываю свежий октябрьский московский «Мой район». Читаю: против разрешения на строительство на Волжском бульваре в Текстильщиках мечети и медресе выступают «инициативные группы местных жителей, общественное движение „Мой двор“, а также националистические организации». Соли и перца конфликту придает то, что ранее инициативные местные товарищи обращались в местную управу с просьбой построить на бульваре православную церковь, но получили ответ, что это невозможно «из-за большого количества коммуникаций».

Газета, понятно, не пишет – и, возможно, правильно делает, – что один из сильнейших страхов, который живет в современном горожанине титульной нации сразу после страха попасть в лапы к ментам, – это страх в одно прекрасное утро проснуться в «мусульманской стране». Где за словом «мусульманский» стоит не ислам как идеология (большинство страшащихся не в состоянии даже примерно сказать, чем шииты отличаются от суннитов, и неизменно разевают рот, услышав, что ислам признает Христа пророком, да и вообще вместе с иудаизмом и христианством относится к аврамическим, то есть однокоренным, религиям), а ислам как эстетика, внешнее проявление. Вроде того, что устроила однажды арт-группа «AES+F» в рамках «Исламского проекта», где посредством фотошопа показала, как могли бы выглядеть города мира (включая Москву), когда ислам стал в них доминировать. Ничего себе получилась картинка: эстетически более привлекательная, чем та, в которую безо всякого фотошопа превратил Москву Лужков.

Я принимаю это на заметку (в смысле, про мечеть в Текстильщиках, потому что травить Лужкова после отставки – это как гнать псовой охотой лису; собаки лису разрывают в клочья, я тут на стороне «зеленых»), откладываю прочитанный московский «Район» и открываю «Мой район» петербургский, с локализацией на Петроградской стороне, моем любимейшем районе, где всего отсыпано разом и щедро – крепость, «Аврора», домик Петра, Мюзик-холл, зоопарк, планетарий, Острова, дома с курдонерами и пауками на балконных решетках – в стиле северного ар-нуво… Номер газеты, кстати, за то же число, что и московский. Читаю: петербуржцы собирают подписи под открытым письмом Валентине Матвиенко, в котором требуют запрета проведения мусульманских праздников в жилых кварталах. Например: девушка по имени Светлана живет на Сенной площади (той, где в некрасовские времена «били женщину кнутом, крестьянку молодую»), во дворе у нее мусульманский молельный дом, в Ураза-Байрам туда пришли три тысячи мусульман, во двор вынесли динамики, для Светланы случился кошмар…

«Сапсан» – это самый быстрый российский поезд, построенный в Германии. Свой скоростной поезд под названием «Сокол» мы тоже строили, но он склеил крылья (и ласты) еще на испытаниях, не долетев до Бологого. Богатейший, доложу вам, был проект, прекрасные деньги освоены – впрочем, это я снова в сторону… Так вот, сидя в немецком поезде, летящем на скорости 200 км/ч по России, легко ощущать себя космополитом и задаваться логически возникающими вопросами. Если не нравится, как кто-то совершает религиозные обряды под окнами, то почему протестуют только против мусульманских обычаев? Вон у моей мамы, в городе Иваново, прямо под окнами – собор Введения Богородицы, в народе именуемый «Красной церковью». Краснокирпичное здание, возведенное в эпоху церковного архитектурного упадка рубежа XIX и XX веков, оно не слишком радует глаз, а по выходным маме не дает высыпаться колокольный звон, который там, увы, отнюдь не малиновый. И что? Мама жалуется, но терпит, а я, когда бываю в Иванове, даже не жалуюсь: в одной деревушке под Парижем, где мы с женой гостили у друзей, мы поначалу вскакивали в ночи, потому что каждый час бил колокол на церкви, но потом привыкли, перестали замечать и даже оценили: тишина гробовая, спит всё, уснуло всё вокруг, на небе Млечный Путь, 500-летняя церковь на холме, деревушка в сто домов, и вдруг, одиноко и гулко – бум-м-м…

Или вот, об этом писали, в Москве планируется построить двести типовых православных церквей по магазинному принципу, то есть по принципу «шаговой доступности», – они ведь тоже выплеснутся во дворы если не колокольным звоном, то крестными ходами, бабушками в платочках, нищими у ворот. Но никто ведь не думает протестовать, верно? Это, наоборот, почему-то связывают с немедленным снисхождением на микрорайон чего-то такого, что синонимично нравственности.

Или еще вопрос: если не нравится странная и непривычная толпа (мужчины – в бородах, женщины – в платках, и я не про убежденных православных, я про мусульман, хотя, согласитесь, в общих чертах похоже) в Ураза-Байрам, то как можно не хотеть строить мечеть, которая могла бы эту толпу укрыть внутри? Или если вот не нравится ислам как религия, то что именно не нравится? Теракты, да? Кавказ? Распространение ваххабитских идей под прикрытием медресе и мечетей? Кстати, в чем сущность ваххабизма и в чем он расходится (и расходится ли) с «правильным» исламом, вы хоть примерно представляете? Если видите за каждым муллой вдохновителя террориста, то почему протестами загоняете мусульман в подполье? Думаете, не будете видеть – терроризм исчезнет? Кстати, вы знаете, чему учат в медресе? Как устроена мечеть? Какие там правила?

Ответов нет, поскольку логика – не тот принцип, на котором держится русская цивилизация. Мы, как однажды заметил крайне ценимый мною писатель Александр Терехов, страна действия, а не думания. И вошедшего в плоть страха, как заметил он же. Мусульмане – чужие, непонятные, темные, страшные, вот придут и укроют наших женщин хиджабом, а мужчинам перережут горло. Даже робкое и тоже не бог весть какое умное замечание – по крайней мере, мусульмане не пьют – отметается с ходу. Ты, Губин, и правда не русский какой-то, ты засланный, что ты тут нам пишешь, сам все знаешь, а не знаешь, так не смеешь судить.

На самом деле, я судить смею. Моя питерская квартира выходит одними окнами на Петропавловский собор, а другими – на мечеть. Мечеть на Петроградской стороне – это творение архитекторов Васильева, Кричинского и фон Гогена, сумевших нежно скрестить Самарканд с северным модерном. Когда мы только купили квартиру – расселили чудовищную, без горячей воды и с разбитыми окнами коммуналку, – никаких служб в мечети не велось, потому что шел ремонт и она стояла в лесах. Когда леса сняли, все ахнули: у мечети – фантастические купол и фасад, весь в голубой глазури с восточной вязью, в обрамлении сурового гранита. В ночи в прожекторах вспыхнули купол и минареты. Утром праздновали, если не ошибаюсь, Курбан-Байрам: в мечеть втекала толпа и усилитель разносил над Невой голос муэдзина, и все это придавало местности такой же шарм, какой придает греческий солнечный храм Биржи – стрелке северного Васильевского острова. Именно «шарм», да, я отвечаю за слова: шарм чужого, но пустившего корни у тебя под окнами, шарм лютеранских игольчатых шпилей, украшающих в Питере православные церкви, шарм русских блинов, шалей, шалостей, ярмарок, вдруг прижившихся на берегах холодной шведской реки. Это дает жизни ощущение эстетической наполненности, тяжести, придает твоему району колорит, наделяет его, как говорят питерские эстеты, genius loci, богом места.

Я вовсе, чтобы вы не сочли меня восторженным идиотом, – я вовсе не идеализирую взаимное проникновение разных (и порою принципиально разных) культур.

Купол и минареты довольно быстро перестали освещать, и вместо сказки Востока в ночи в моих окнах стал возникать мрачный его профиль, и я даже жаловался на это в приватной беседе – ну что, им трудно лампочки заменить? – верховному муфтию Нафи-гулле Хазрату Аширову, но он только вежливо покивал головой. Зато человек из питерской администрации мне аккуратно намекнул, что дело не в лампочках, просто не надо чересчур уж подчеркивать, не надо, чтобы слишком уж сияло и било в глаза… «Било что?!!» – вскричал я, но вскоре узнал, что не так и давно, в 1990-х, человека, задумавшего издать в России перевод «Сатанинских писем» Салмана Рушди, – этого человека схватили и удерживали пару дней в подвале этой самой, что в моих окнах, мечети двое суровых бородачей с «Калашниковыми» на коленях. И источнику этой информации, поверьте, у меня нет оснований не доверять, и «Сатанинские письма» (заставляющие любого прочитавшего их по-английски пожимать плечами – ну и где здесь антиисламская крамола?) не найти в магазинах.

А потом рядом с мечетью появился магазин «Халяль» с дивной бараниной и пряностями, где обслуживали с какой-то сказочной любезностью, а потом по соседству появился врачебный кабинет строго для женщин-мусульманок, и жена сказала мне, что это не очень красиво, но она поймала себя на мысли, что одна культура может не просто противоречить, но и исключать другую: это она про кабинет. А потом в магазин швырнули поутру гранату (а мы как раз с женой собирались идти за бараньей лопаткой), и там посекло осколками людей, и когда я зашел выразить хозяину соболезнования и поинтересовался, нашли ли бомбистов, тот только махнул рукой: «Кто будет искать? Тут всюду видеокамеры, всем все понятно, все на записи видно, но – КТО – БУДЕТ – ИСКАТЬ? Кому это надо?!!» – и извинился, что сорвался, повысил голос.

Медицинский кабинет, кстати, исчез.

У вас вот тоже бывает отчаяние, что идея или мысль, казавшиеся простыми, элементарными, так что нужно их претворять немедленно, вдруг запутываются, усложняются так, что делать нельзя вообще ничего?

Не знаю, понятно ли из написанного выше, что я – неверующий человек. Вообще неверующий, атеист. Но моя вера в практическом смысле – это вера в действенность вещей и явлений, подобных газете «Мой район». В то, что на уровне двора, микрорайона, района договариваться не то чтобы проще, но надежнее, чем на уровне верховного муфтия или патриарха.

Страхи почти всегда провоцируются неизвестностью. Будь я правоверным мусульманином, то ходил бы по домам возле мечети на Петроградской стороне – или в Текстильщиках, где спорят из-за мечети, или на Сенной площади, где молельный дом, а мечети нет, – раскладывал по почтовым ящикам свою газету, где совсем мало было бы про религиозные идеи, но было бы – про бытовую культуру и жизнь. Вот у нас Курбан-Байрам 17 ноября, вот так-то мы его празднуем, народу будет много, машину будет негде припарковать, вы уж простите, пожалуйста. Приходите в наш магазин, там самый лучший в городе рахат-лукум по самой низкой цене. А еще мы детский праздник устроим, приходите с вашими детьми, мы придем с нашими, это на нейтральной территории, в кафе, вы не беспокойтесь. И будь я правоверным православным, я так же вел бы себя в городе Иваново: а не мешает ли вам колокольный звон? Да? А не хотите прийти на выступление звонарей? А знаете, что у нас бесплатная воскресная школа?

Я не хочу сказать, что все это просто. Я хочу сказать, что только складывание соседей в сообщество, превращение чужих в своих позволяет чужую эстетику воспринимать не как угрозу, а как расширение жизни.

Я тоже этому расширению не сразу научился, пока не пожил в Европе. Там как-то сразу ощущаешь себя внутри сообщества: вот это, слышишь, посуду бьют супруги-португальцы, но ты полицию не вызывай, потому что они всегда сразу же мирятся. В этой квартире сумасшедшая бабушка живет, но она очень добрая, в среду приходи к ней на день рождения, ей будет 90 лет, она сладкое любит. Этот сосед – ортодоксальный еврей, он в субботу пешком к себе на седьмой этаж ходит, как это – почему? Потому что Шаббат, нажимать кнопки лифта нельзя. Это двое аргентинцев, геи, семейная пара, поженились в Испании, там это разрешено. А это Хасан, араб, он прораб на стройке, и у него всегда хорошая травка, так что обращайся, если будет нужда…

И не надо мне только про запреты хиджабов во Франции, про беспорядки в пригородах Парижа и запрет на строительство минаретов в Швейцарии – компатриоты, тычущие пальцем в эти несомненные факты, забывают, однако, упомянуть про фантастический фестиваль эмигрантов в лондонском Ноттинг-Хилле, про гигантский Исламский культурный центр в Париже (а также в Лондоне), а главное – про феноменальное влияние всех неевропейских культур на культуру европейскую. Европа всех их приняла и сделала своими.

Так что эту статью я дописываю под взятый во французской медиатеке диск группы «Космофонический оркестр», где Ямина Нид эль-Мурид и Надя Нид эль-Мурид с дивным магрибским акцентом поют по-французски так, что крышу сносит.

Диск, кстати, называется «Chansons apatrides» – «Песни апатридов».

То есть людей без гражданства.

Но, однако ж, с культурой.

2010

А также в области билета

Недавно я дважды испытал унижение. Первый раз – на входе в Эрмитаж, где от меня потребовали паспорт. А второй раз – общаясь в эфире с директором Эрмитажа Михаилом Пиотровским

Я не преувеличиваю. Если вы решите заглянуть в Эрмитаж – допустим, на выставку Центра Помпиду, сейчас ведь в России Год Франции, – то кассирша потребует с вас паспорт. Дело в том, что билет в Эрмитаж стоит 400 рублей, но для граждан России действует установленная самим Эрмитажем льгота, и билет обходится в 100 рублей. Как кассирша разберет, что перед ней гражданин России? Что это вы ей суете? Водительские права? Они не документ, подтверждающий гражданство. Служебное удостоверение? Тем более! Что? Без акцента говорите по-русски? А может, вы жулик, то есть украинец, белорус или америкос, пытающийся прорваться к Дюшану или Рембрандту по российской скидке?

И я ничуть не утрирую, а цитирую Пиотровского, хотя о потрясшем меня разговоре с ним чуть позже. Сначала – о том, о чем вы, возможно, забыли.

Когда-то страна по имени СССР была закрытой для иностранцев. Те ручейки, что просачивались, не допускались до контактов с аборигенами. Однако встречались места, где агнцы и козлища с неизбежностью перемешивались. Таковыми были: Большой и Кировский театры; Эрмитаж, Третьяковка и Русский музеи; поезда и самолеты внутри страны; Кремль. Там всюду существовали двойные цены: низкие – для советских граждан, высокие – для интуристов.

В этом был извращенный, но смысл. Если бы интуристы платили за билет на балет по ценам для аборигенов, это выглядело бы смешно по сравнению с ценами на их родине. Если бы аборигены платили по ценам для интуристов, они бы увидели, насколько ничтожны их зарплаты. Но смыслом двойных цен была не только конвертация неконвертируемого рубля. Еще одним смыслом была дойка иностранцев, разводка на валюту. То есть музеи Кремля, железные дороги и Кировский театр вели себя так же, как и ленинградская фарца, щипавшая финский автобус под Сестрорецком, – только под прикрытием государства.

Когда занавес и Советский Союз пали и Кировский театр стал Мариинским, выяснилось, что рубль прекрасно конвертируется и российские граждане могут зарабатывать не меньше интуристов (а многие граждане СССР сами стали интуристами). Театры, авиакомпании и РЖД сегодня продают всем билеты по единым ценам (и мне это кажется справедливым, потому что позволяет сравнивать цены и доходы).

А вот главные российские музеи и музеи-заповедники неожиданно остались заповедниками не просто двойных цен, но советской системы, целью которой, повторяю, было щипануть богатенького Пиноккио. Только теперь бизнес крышуется не именем государства (никакой Минкульт не заставляет музеи держать двойные цены), а именем культуры. «Дадим бедным россиянам приобщиться к культуре, а иностранцы и так богаты!» – посылает сигнал Эрмитаж, устанавливая цены в 100 и 400 рублей соответственно. А Русский музей и Третьяковка – в 150 и 300 рублей. А царскосельский Екатерининский дворец – в 550 и 260 рублей. И т. д.

Вы никогда не приглашали знакомых иностранцев – допустим, тетушку из Кременчуга – прогуляться по Кремлю или Царскосельскому парку? Вы на входе получите сегрегацию по принципу гражданства, и тетушка будет скрывать, что она с Украины. И вы поймете, что чувствовали негры в США во время расовой сегрегации и что евреи в Германии – во время национальной. Там, кстати, тоже все было во имя высокой цели: защиты прав коренного населения.

Тут нужно заметить следующее. У любой фискальной политики два аспекта. Первый – собственно фискальный, позволяющий пополнить бюджет: и я бы очень хотел видеть цифры, чтобы понять, сколько денег приносят Эрмитажу иностранцы, а сколько – граждане России, чтобы подискутировать, не выгоднее ли Эрмитажу единый билет, скажем, в 200 рублей. Второй – идеологический: любая льгота показывает, что обществом поддерживается, а что нет. То есть льготы для молодых и пожилых вытекают из уязвимости этих категорий, и это нормально. Но идеологический посыл двойных музейных цен – для взрослых: россияне нуждаются в поддержке и иностранец эту поддержку обязан обеспечить. Ведь мы не такие, как все.

Мне такая – в пользу своих – установка представляется стыдной. «Иностранец» не обязательно дядюшка Скрудж. Иностранцы – это и граждане СНГ (где жизнь часто просто бедна), и бэк-пэкеры, туристы с рюкзаками, останавливающиеся в хостелах или В&В. А «ренджроверами» и «кайенами» нуждающихся в дотациях россиян забиты все подъезды к Эрмитажу (а ну-ка, если в Лувр, в порядке единых стандартов, для русских установить четверную цену?!).

Эта установка ужасна еще и потому, что не дело музея определять, кто из взрослых людей беден, кто богат. Дело музея: а) свои сокровища сохранять, б) с ними знакомить максимальное число людей. Не говоря уж о том, что предъявление аусвайса (то есть доказательства, что ты – это ты) по сути своей унизительно. Да-да, мне унизительно показывать паспорт даже пограничнику, и потому меня так радует Европа без границ – но, замечу, пограничник действует хотя бы от имени государства, а Эрмитаж – по инициативе Пиотровского.

Поэтому, когда билетерша в Эрмитаже потребовала от меня паспорт, я был потрясен. Я мог заплатить за билет 400 рублей, не в этом дело. Но рядом плакали две подружки без паспортов, у которых денег на полные билеты не хватало. И объясняла что-то тщетно белоруска, говорившая, что всю жизнь проработала на СССР. Это было невыносимо. Невыносимо и унизительно настолько, что на радиостанции «Вести FM», где по понедельникам и пятницам у меня в ту пору был утренний эфир, я немедленно устроил обсуждение.

Поучаствовать я пригласил атташе по культуре посольства Франции Бланш Гринбаум-Сольгас (она раньше была главным куратором музеев Франции и сказала, что во Франции льготы существуют для молодых и пожилых, но по гражданству никто никого не делит и что российская ситуация иностранцам «обидна»), замдиректора Третьяковки Марину Эльзессер (она сказала, что в Третьяковке паспорт не спрашивают и что иностранцы не обижаются) – и, разумеется, Михаила Пиотровского. Его пресс-служба заявила, что он невероятно занят и что вообще никто из Эрмитажа участвовать в эфире не может. Поэтому мне пришлось звонить ему в прямом эфире на сотовый телефон, за что я тут же получил обвинение в «неинтеллигентности» (за которую готов извиниться, если директор Эрмитажа, конечно, оплачивает телефон за свой счет, а не музея).

И от Михаила Пиотровского я услышал – что да, гражданство нужно доказать и что это вполне нормально. И он добавил, что паспорта нужны, чтобы по льготной цене в Эрмитаж не попадали «жулики и аферисты».

«Жулики и аферисты не имеют права не Рембрандта?» – спросил я, не веря своим ушам, ибо видел на входе этих аферисток, этих плачущих девушек. «Имеют, но за полную цену», – ответил Пиотровский.

И я понял, что стояло за его словами. За ними стояла не идея открытости культуры, и не идея общности мира, и не идея объединения людей, – а идея культурного распределителя. Хозяин которого неподотчетен получателям и сам решает, кому, сколько и чего предоставить (и которого получатели благотворят за льготы). Я понял вдруг в секунду многое – даже то, отчего наши бабушки-хранительницы в музеях так набрасываются на тебя, охраняя «культурное достояние» (но очень редко помогают и никогда не улыбаются). Меня вон, в день паспортизации на входе, одна из них не пускала в Эрмитаже на перформанс Бартенева, требуя какой-то немыслимый «бейджик» (Бартенев потом был в шоке), а когда я открыл все же дверь, побежала за милицией, поскольку я в ее глазах (без бейджика!) уж точно был жуликом.

Идея распределителя – она, я считаю, ужасна. И дело не в деньгах. Москвой как распределителем правил Лужков. Это очень русская идея – распределять, подкупая льготами лояльность своих, и игнорировать чувства прочих. Делить мир на коренных и понаехавших тут. Разделять – и властвовать.

Закавыка лишь в том, что в Эрмитаже собраны шедевры все же мирового – мирового! – искусства.

Бамбуковый Кремль

Иногда глянешь окрест себя – вон, «Сколково» возводят, а что до свежих новостей, так трассу Formula 1 в Сочи строить начнут – и душа не то чтобы страданиями переполняется, а смутно прозревает… ба! Да я это уже видел!

Видел я это дело в Океании, в Меланезии, на острове Танна, в государстве Вануату.

Не то чтобы лично, но смотрел ленту Годфри Реджио «Коянискацци» – сейчас этот документальный фильм, как принято говорить, является культовым.

В нем показывается, как изощренная, технологичная евро-американская цивилизация сталкивается с невинной островной жизнью и какие удивительные формы, вплоть до религиозных, столкновение принимает.

Одна из таких форм – это карго-культ, о котором всему миру стало известно благодаря нобелевскому лауреату физику Ричарду Фейнману (тому самому, что придумал теорию множественности историй – недавно у нас шел фильм «Господин Никто», где эта теория художественно осмыслена). В 1974 году Фейнман прочел в Калифорнийском технологическом институте лекцию «Наука самолетопоклонников» – и это стало сенсацией.

Суть культа в следующем. Во время Второй мировой войны меланезийские аборигены столкнулись с потоком никогда невиданных даров цивилизации – типа консервов и кока-колы, которые на острова, ставшие военными базами, доставляли американские самолеты. Эти удивительные вещи были прозваны местными жителями «карго» – cargo, груз. Когда война окончилась, самолеты улетели и поток карго иссяк, то аборигены решили приманить его обратно. Они стали расчищать взлетные полосы и строить на них неотличимые от настоящих самолеты, вышки диспетчеров и т. д., только из пальм и бамбука. Они уверовали, что если построят такие же самолеты, как у американцев, то божество вспомнит про них и вернет карго.

С тех пор про карго-культы написаны сотни статей и десятки книг, а исследователи обнаружили, что такие верования нередко возникают там, где наивная цивилизация хочет рывком приобщиться к плодам цивилизации изощренной. Первые карго-культы и появились в конце XIX века: например, на Фиджи. Закономерность, однако.

И вот эти закономерности я хотел бы проверить на российской действительности – разумеется, понимая, что возмущу всех, кто искренне верит, что такое сравнение оскорбительно для великой державы. Но возмущение может вызвать даже невинное «а в чем же это величие?» – хотя, казалось бы, доказательств, кроме полета Гагарина в 1961-м, должна быть тьма.

Про упомянутое «Сколково» я обещаю далее упомянуть еще, но пока давайте о новости более свежей, то есть о строительстве в Сочи гоночной трассы Formula 1. Если кто пропустил: 14 октября генеральный промоутер «Формулы 1» Берни Экклстоун (похожий на Энди Уорхола пожилой господин с железной хваткой) в присутствии Владимира Путина (чья хватка тоже сомнений не вызывает) подписал договор, согласно которому Краснодарский край получает право проводить знаменитые гонки с 2014-го по 2020 год. Имена прочих подписантов, а также потенциальных заказчиков и подрядчиков я опущу, чтобы лучше был виден уровень сделки.

Новость мгновенно и положительно была оценена руководителями команд «Феррари», «Макларен», «Рено» (за последнюю выступает наш гонщик Виталий Петров). Я же в жажде подробностей позвонил своей коллеге, комментатору чемпионатов F1 Оксане Косаченко. Она – как бы поточнее? – по отношению к «Формуле» примерно то же, что Виктор Гусев по отношению к футболу, когда бы другие футбольные комментаторы исчезли.

Оксана сказала, что приветствует строительство сочинской трассы и Виталий Петров приветствует тоже, хотя, например, пока непонятно, какую из 66 существовавших в мире «формульных» трасс сочинская будет напоминать. То есть будет ли это круглогодичный автодром, как на острове Яс в Абу-Даби, – или же часть трассы пройдет по городу, как в Монте-Карло. В любом случае, сказала Косаченко, надо понимать, что это минимум 200 миллионов евро, но дело того стоит.

(Я чуть не хмыкнул: делов-то! 200 миллионов! Пара километров московского Четвертого кольца…)

А вот теперь, прежде чем разделить общий восторг, ответьте, пожалуйста: сколько автодромов (не «формульных», а просто спортивных) существует, например, в таких странах, как США или Франция? Или, например, в Мексике?

Не мучайтесь. В США – 242, в Мексике – 20, в Великобритании и в Японии – по 19, во Франции, Испании, ЮАР – по 9.

На нескольких я был. И был потрясен космическими центрами управления, системами увлажнения трасс с имитацией разнообразных погодных условий и прочим техническим фаршем. И когда после автодрома Paul Ricard в Провансе (это там выгуливают свои «феррари» и «ламбо» жители Лазурного берега) попал на подмосковный автодром в Мячкове, то в остолбенении закрыл глаза. Это было какое-то Хомячково. Слезы капали.

В великой России сегодня, по сути, всего три автодрома. По этой причине у нас еле жив профессиональный автоспорт, не говоря уж про массовый. По этой причине наш владелец спорткара обречен на глуповатую демонстрацию амбиций у ресторана «Причал» на Рублевке, но лишен возможности превратиться в gentleman-driver, «водителя-джентльмена», полупрофессионала. Негде превращаться, понимаете ли.

И сочинское Сколк… тьфу, то есть сочинская «Формула» на этом пустом фоне – она, конечно, самолет, но все-таки слегка бамбуковый.

Потому что внутренний смысл соревнований уровня «Формулы» – быть украшением, жемчужиной автоспорта. А смысл автоспорта – быть украшением, жемчужиной на фоне сети хайвеев, автобанов и прочих многополосных дорог, по которым передвигаются обычные машины. А Олимпийских игр – быть жемчужиной спорта как такового. А «Сколково» – быть жемчужиной науки и образования.

Но хоть один из мужчин с железной хваткой может мне объяснить, почему, скажем, готовясь к Олимпиа-де-2012 в Лондоне и нацеливаясь на рекорды, мы четвертый год держим без воды бассейн школы Олимпийского резерва в Москве на Миуссах (да-да, денег нет и неизвестно: позвоните директрисе – услышите плач Ярославны).

И почему, готовясь с помпой к зимней Олимпиаде в Сочи, мы имеем в стране, цитирую знакомых сноу-бордистов из числа профи, «полтора хаф-пайпа»? (Хаф-пайп – это такой огромный заснеженный желоб, перелетая с края на край которого спортсмены совершают трюки; это обязательная – и крайне зрелищная! – дисциплина во фри-райде.) Причем «полтора хаф-пайпа» возводят в России исключительно к международным соревнованиям, не пуская любителей покататься, «чтобы не испортили». Это что, не бамбуковые полтрубы? Для сравнения: в Финляндии к услугам 5,5 миллиона населения около 100 горнолыжных курортов. Почти на всех – сноупарки: с трамплинами, рампами, хаф-пайпами. В итоге финские девчонки и мальчишки катаются, как альпийские боги; я видел.

Главная опасность карго-культа не в том, что самолет не взлетит. Деревянные планеры летают и без мотора; болиды по сочинской трассе будут ездить, ученые в «Сколкове» будут работать. Главная опасность – в пестуемой уверенности, будто обладание инноградом, олимпиадой и F1 сделает Россию страной, способной завалить весь мир карго.

Боюсь, что не так.

Великой ученой и учебной страной страну делают не «Сколково» или Кремниевая долина, а бешеный спрос со стороны работодателей на выпускников высших учебных заведений. В первой сотне рейтинга мировых вузов есть лишь МГУ – 93-е место. И это не козни составителей рейтинга, а отражение реальности, в которой в российском вузе учат не ради работы, а ради диплома, то есть бамбуковой взлетно-посадочной полосы.

И великой спортивной страной страну делают не Олимпиады или Кубки Кремля, а массовые занятия спортом, о которых можно судить по числу спортивных сооружений: кортов, полей, бассейнов, катков, спортзалов. Опущу цифры – они унизительны, – но дам вам ответ великого тренера Елены Чайковской на вопрос, зачем она уезжала из России работать в Америку: «Понимаете, Димочка, там расстояние можно измерять катками. Проехал три мили – каток. Еще три мили – еще каток».

Другая опасность карго-культа – манипулятивная – менее очевидна, но ее подметил в предисловии к нашумевшей книжке «Ружья, микробы и сталь» Джареда Даймонда Андрей Бабицкий (полагаю, тот самый). Даймонд – лингвист, орнитолог, географ, эволюционный биолог, создатель теории «географического детерминизма» – как раз начинает свою книжку с описания карго-культа на Новой Гвинее, сразу подводя к центральному вопросу: «Почему у одних народов много карго, то есть все, а у других народов – мало карго, то есть ничего?» Точнее, этот вопрос задает самому Даймонду новогвинейский политик и проводник карго-культа Яли. И Бабицкий замечает, что проще всего дать ответ: «Потому что наушники надо было делать из ротанга, а не из бамбука».

Вот и я боюсь, что когда после строительства трассы «Формулы», после сочинской Олимпиады, после работы «Сколкове», когда научного, спортивного или какого другого карго в стране не прибавится, ошибка будет найдена в неверных материалах – или, допустим, объектах – строительства.

Хотя для меня очевидно, что она совершенно в другом.

Попробуйте сопоставить любую из идей, заявляемых в последние годы в России как «приоритетные» или «национальные», с идеями карго-культа, и вы тоже эту ошибку увидите. Попробуйте в этом смысле сопоставить не только с Америкой и Европой, но и с Китаем. В Китае, например, поезда от Шанхая до Ханчжоу уже ходят со средней скоростью 350 километров в час (что, безусловно, не сенсация, ибо в Японии есть поезда побыстрее). Но дело в том, что в Китае свыше 300 скоростных поездов и 7,5 тысячи километров специальных высокоскоростных дорог! В России знаете сколько? 8 поездов и 0 километров. И эти поезда не только связывают обеспеченных жителей двух столиц, но и разделяют страну опущенными железнодорожными шлагбаумами на переездах. У нас ведь бамбуковые дороги: целью «Сапсана» было запустить скоростной поезд «как у всех», а не связать разрозненную страну доступным и современным транспортом.

Мы как-то стали довольны своими бамбуковыми лесами, мы перестали свою бамбуковость замечать. Даже Кремль наш, боюсь, не каменный и не – как в романе Сорокина – сахарный, а тоже бамбуковой, с потенциалом к замене на ротанговый.

Из чего, безусловно, не следует делать вывод, что трасса F1 в Краснодарском крае не нужна.

Очень даже нужна.

В конце концов, деревянный самолет в джунглях, выглядящий «как настоящий», сильно оживляет пейзаж, а также привлекает к себе туристов и кинодокументалистов – не говоря уж о том, что подвигает к размышлениям нобелевских лауреатов и создателей книг, которые нам неплохо бы наконец прочитать.

2010

Экзамен кислых щей

Я довольно давно понял, почему в России почти нет ресторанов русской кухни. И почему суши и роллы у нас найти проще пареной репы. И назубок знаю меню заведений, претендующих на популярность: от салата «Цезарь» до кальяна

Дело в том, что моя жена – ресторанный критик. Мои супружеские обязанности – ходить с женой по ресторанам. И я исполняю их с тем же воодушевлением, что когда-то в свой первый брачный обед. (Ах какой был обед! В ленинградском кафе «Тет-а-тет». Это было первое постсоветское кафе, его сделал драматург Генрих Рябкин. Все столики были на двоих. Играл тапер. Свечи отражались в ведрах с шампанским. Рябкин, в твидовом пиджаке, шейном платке, элегантный, как Мефистофель работы скульптора Антокольского, орлиным взглядом следил из-за двери кухни, счастливы ли гости. Мы – были.)

У нас, конечно, в семейной жизни всякое случалось. Жена без меня летала на гастрономический фестиваль в Гонконг и потом говорила, что Гонконг стал любовью ее желудка. А я изменял ей со стейками в Нью-Йорке и с лобстером в Бостоне (но вы бы видели этого лобстера, сваренного в атлантическом кипятке! Вы бы и Родине с таким лобстером изменили!).

Но в целом – по ресторанам вместе. И в радости и в горе. И к индусам на Бэйсуотер в Лондоне, и к евреям в Марэ в Париже, и к ресторанному гению Мнацаканову, в «Рыбу на даче» под Сестрорецком, где подают не чебурек с бульоном, нет! Там знакомят гневного, пылкого Тамерлана с Европой, покорной и нежной! И сватовство свершается у вас во рту!

Все эти прелестные картинки я нарисовал не затем, чтобы превратить свой текст в фистулу для опытов академика Павлова. А для того, чтобы поделиться: мы, русские – гастрономически восприимчивая нация. Даже те, кто кричит, что, кроме картохи с сосисками, ничего не приемлет. Потому что даже они прекрасно отличают пожаренную со шкварками картошку, подернувшуюся корочкой стыда за свое деревенское происхождение, и сочнейшие, помнящие луга и буренок сосиски – от гадости с крахмалом. И я отнюдь не банальности пишу, потому что разная восприимчивость к раздражителям и отличает нации друг от друга. Французы или бельгийцы – те гурманы. А голландцы, с их молочно-картофельной культурой, – нет. Англичанам же и вовсе медведь на язык наступил, в Лондон берите с собой чемодан консервов, – но зато тончайше чувствуют архитектуру и дизайн. В отношении которых, в свою очередь, у русских вкус слаб: посмотрите на кошмар наших новостроек и загородных поселков…

Так вот, это к тому, что, вопреки российской гастрономической одаренности, мы с женой в России страдаем. Первое страдание состоит в том, что у нас приличной отечественной кухни не найти. То есть, конечно, в Москве выдает ежедневный спектакль кафе «Пушкинъ» (партер и ложи блещут запонками бизнесменов и дипкорпуса). И в Петербурге есть отличная, хотя и дорогая «Рюмочная № 1». Далее – пустота. Закончились эксперименты с высокой русской кухней шефа Ильи Лазерсона. Из не то чтобы низкой, но повседневной жизни исчезли пельменные, пирожковые, бутербродные, да и те же простые рюмочные (а что? соорудить на закуску соленый груздь или рыжик в сметане, плюс селедочку с лучком под белоголовую – такое же искусство, как искусство испанских тапас). Русская кухня сегодня живет на правах либо рабыни в придорожных харчевнях, где дальнобойщик уминает борщ, щи, солянку (качество – на «троечку»), либо наложницы в шалманах, где икра, блины, шоу в кокошниках, цыгане, медведи и прочая интуристская лабуда.

По-настоящему массовая, популярная, повсеместная кухня в России сегодня – это японские роллы. С дополнениями из апеннинской кухни. И меню заведения, претендующего на поток посетителей, которые, в свою очередь, претендуют быть модными, таково: салат «Цезарь» (в компании «Нисуаза» и «Греческого», а также, для ублажения фитнес-девиц, – руколлы с креветками) + паста + пицца + дорада (для фитнес-публики побогаче) + стейк (не спрашивайте только, какого вызревания) + тирамису с чизкейками + кальян. Поверьте, именно так обстоит дело повсюду: и в Казани, и в Рязани (где, однако, не найти ресторана с местными пирогами «с глазами», – их едят, они глядят).

А теперь ответьте: почему все эти «Япоши», «Японы мамы», «Части суши», «Суши весла», «Японские городовые» победили в битве при ресторанной Цусиме? Нет-нет, предположение, включающее слово «экзотика», неверно. Хотя бы потому, что в России, за исключением Петербурга с его двумястами китайскими шалманами, нет пристойной китайской кухни, куда более экзотичной и яркой – с ее рыбами-хризантема-ми, жареным бамбуком и мясом в кисло-сладком соусе. Нет даже на Дальнем Востоке, не говоря уж про Москву, где искать хороший китайский ресторан – за исключением «Дружбы» на Новослободской, он на «четыре с минусом» – гиблое дело.

Нет, правда: почему всюду модные молодые люди, держа в руках палочки, тратят стипендию или папенькино вспомоществование не на кулебяки, бефстроганов и курники, а на роллы «Калифорния»? А? Почему опорой французского общепита является brasserie au coin (пивнушка, то есть кафешка с национальной кухней «на углу»), бельгийского – такая же кафешка с мидиями и фриттами, английского – паб с pies, «пирогами», то есть тестом с полужидкой начинкой на сковороде (стишок про запеченные в пироге «семьдесят синичек, сорок семь сорок» в переводе Маршака помните?), а у нас ничего подобного нет? И даже советские пивные сдались в плен немецким биргарденам, с их франкфуртскими сосисками и картофельным салатом?

Не мучайтесь.

Правильный ответ таков: суши и паста победили русскую кухню, потому что их готовить просто, дешево, быстро и – главное – невероятно прибыльно. Суши-шеф начинает строгать роллы (рис, водоросли или икра летучей рыбы, пара граммов лосося, огурца или авокадо) после двухнедельных курсов. Отварить готовую пасту до консистенции al dente можно вообще научиться зараз. Научиться готовить хорошую русскую или французскую (и серьезную итальянскую) еду ни за день, ни за месяц, ни за год невозможно. Это трудоемко, это долго, это затратно, и шеф встает в пять утра, чтобы лично выбрать лучшие продукты на рынке, и поставщик встает в четыре утра, чтобы привезти лучшие продукты на рынок, и работа на кухне – это 12, а то и 14 часов в день, в жаре и чаду, и потому многие французские заведения закрываются в воскресенье после обеда и не работают в понедельник: шеф должен отдохнуть. И, кстати, Петербург потому и является столицей китайских ресторанов, что там на кухнях сплошь китайцы, которых местные менты не успели прижать к ногтю, как в Москве.

А современный российский успешный ресторан строится по иной формуле. Минимальные затраты за персонал (официант в России, заметьте, вообще не профессия, официант – это подработка, официантам не дают пробовать блюд и не учат, как они готовятся), плюс обкатанное меню (то самое, где «Цезарь» и роллы), а чтобы ни у кого не было сомнений, что попал в модное место, – модная музыка и навороченный интерьер. Что самое чудовищное – формула предполагает, что ресторанный бизнес есть способ извлечения прибыли. И, что еще более чудовищно, публика с этим по умолчанию соглашается: бизнес – это способ заработать. Какие могут быть сомнения?!

Мы с женой – одни из немногих сомневающихся. Для нас ресторанное дело, как и вообще всякое дело, – это любовь к тому, чем ты занимаешься: то есть маниакальная страсть к гастрономии и желание превратить ужин в счастье. А прибыль – это способ поддержать гастрономический корабль на плаву. Никто из наших знакомых шеф-поваров никогда не гордится прибылью. Они гордятся, что готовят выдающуюся в своем классе еду.

Бизнес ради денег – это, как мне кажется, не формула успеха, а формула национального позора. Именно эта идея превратила Россию – страну, повторяю, с гастрономическим чутьем и вкусом – в страну ресторанов а-ля Аркадий Новиков: дорого, модно, невкусно, доходно. В Москве, где рестораны растут как грибы, сегодня негде поужинать: за этим следует ехать в Петербург, откуда сбежали все любители денег, но еще остались поклонники еды. Эта формула – бизнес ради денег, а не ради идеи – выжгла наши свежепосаженные гастрономические леса. Да, боюсь, не только гастрономические. Она убивает вообще все живое на своем пути. Я вот с печалью слежу за судьбой ресторанной петербургской сети Ginza, ведущей наступление на Москву. Когда-то Ginza делала выдающуюся кухню – например, идеальную советскую, с гречневой кашей на сухой сковороде, с жареной печенью с луком, открыв загримированный под коммуналку ресторанчик «Мари Vanna», и я водил туда друзей, как водят друзей в Петербурге в тайные, настоящие городские места. Сейчас у «Гинзы» ресторанов больше чуть не втрое, а денег, вероятно, вдесятеро, в московскую «Мариванну» ходят Михаил Прохоров с Дашей Жуковой (а в нью-йоркскую ходят Клинтоны), но я если и хожу, то по супружескому долгу. В «Гинзе» стало как везде; моя любовь оскорблена.

Извините, что повторяюсь: мы с женой правда любим хорошую кухню, но я сейчас не о еде, а о картине окружающего нас безумия. Помешавшись на деньгах, страна вокруг нас решает, что именно в этом смысл и работы, и жизни и что именно так живет весь мир.

Мир, по счастью, живет не так.

Я знаком не только с выдающимися кулинарами, но и с производителями, например, эталонных рубашек и безупречных автомобилей. Их объединяет перфекционистское стремление сделать лучшие в мире вещи. Что является отнюдь не достаточным, но необходимым условием, чтобы действительно их делать.

И я знаком с парочкой молодых соотечественников, которые грезят стать рестораторами «как Новиков», но которым смешна идея положить на кухонный алтарь жизнь. Они повторяют как мантру: «Нужно придумать успешный проект».

А на этот алтарь и правда кладут жизни – или, по крайней мере, меняют. Шеф-повара Ален Зик и Бернар Луазо кончали с собой, потеряв высокие оценки гидов «Мишлена» и «Го-Мийо». А главный редактор журнала «Афиша Мир» Алексей Зимин, оставив успешную работу, однажды уехал из России учиться в кулинарную школу Cordon Bleu (где один из его сокурсников, провалив экзамен, тоже пытался покончить с собой, но откачали). То есть служение своему делу – это жизнь, это серьезно.

Зато, вернувшись, Зимин возглавил журнал «Афиша Еда» и, самое главное, открыл с группой товарищей кафе Ragout – чуть не единственный в сегодняшней Москве кулинарный оазис с невысокими ценами. Господи, какой там суп из порея с сырными гренками! Какие тартар и свекольный салат! Как изощренность прикидывается наивной простушкой! (В прочих модных заведениях – наоборот…)

В таких, как Зимин, моя вера.

Если у него будут последователи, однажды эталонные кислые щи будут варить под каждой российской березой.

Если же нет, то все березы порубят на капусту – и придется искать во Франции убежища, хотя бы гастрономического.

2010

Имперские слезы

Нам свойственно имперское сознание. Это не режиссер Михалков сказал. Так полагают миллионы русских людей безо всякой режиссуры. Под империей они подразумевают расстояния, масштабы и страх, производимый властью. Увы, к имперскому сознанию это отношения не имеет

Как-то в разговоре со студентами (человек пятьдесят ходят на мой мастер-класс в МГУ) я обронил, что русские – весьма юная нация, потому что определяют себя в основном отрицанием. Мы не хотим быть похожими на американцев, китайцев, немцев, финнов, тунгусов – не говоря уж про друзей степей калмыков.

Отрицание – подростковая черта, с нее начинается самоопределение: Мишка – козел, Катька – дура, я не такой. Взрослый человек определяет себя по-иному: он знает, что любит, например, симфоническую музыку и академическую греблю, что сближает его с Михал Петровичем и Екатериной Сергевной. Я хотел добавить, что вечное русское детство объясняется чередой исторических обнулений, взять хоть 1917-й или 1991-й, но по тихому гулу в аудитории понял, что со мной не согласны.

Ну хорошо, развернул я разговор, а если попробовать позитивно себя идентифицировать? Ведь определяют же себя, скажем, немцы через Ordung, то есть через «порядок», синонимичный точности и аккуратности? А в чем наша идея? Вот нам, русским, свойственно особое сверхнациональное, имперское сознание, которое определяет российское бытие в системе особенных – евразийских – координат? Ритм нашего развития и территория нашей ответственности измеряются континентальными масштабами? (Кавычки с цитат михалковского «Манифеста просвещенного консерватизма» я благоразумно опустил.)

О да, – был мне ответ.

А что такое империя? – спросил я.

Империя, ответили студенты, это огромные расстояния, территории. И подчиненные народы. И уважение. То есть внушаемый метрополией страх. И ресурсы покоренных территорий. И борьба за ресурсы.

То есть они прилежно воспроизвели тот шум времени, который слышали каждый день. Что империя – это когда много и страшно, но без чего мы, русские, не можем жить. Такой у нас характер, особенный такой. Что студенты! Знавал я одного сильно пьющего и нигде не работающего мужичка, пропившего все, включая собственную жизнь, – но он готов был убить любого за одну мысль вернуть японцам Курильские острова. А вот мысль вернуть Аляску – напротив, грела его неимоверно. И анекдот не в том, что точно так же думали и думают многие поклонники группы «Любэ». Анекдот в том, что империя для поклонников «Любэ» состоит лишь из расстояний да подчинения.

А ведь суть империи не в расстояниях и даже не в ресурсах заморских территорий.

Империя – это вообще не вопрос выгоды. Империя – это вопрос ответственности за идеи. (Да, я знаю, что эти утверждения заставляют моих современников смеяться. Современные русские вообще отчего-то путают империю с кассой.)

Потому что империя – это сила, дозревшая до осознания ответственности за мир. Осознавшая свою миссию в мире.

Имперское сознание сводится к ответственности за то, что метрополия, совершившая прорыв в науке, технике, культуре и религии, берет на себя бремя просвещения народов, пребывающих в варварстве. Греческие колонии-поселения распространяли по всему миру греческую архитектуру, культуру, земледелие, логику, искусство – и затем стали тем плодородным слоем, который до сих пор питает Европу. А Рим был империей не потому, что завоевывал другие страны ради рабов. А потому, что нес колониям цивилизацию со сводом законов, с еще более изощренной, чем у греков, архитектурой, письменностью, медициной, ремесленным производством и прочим. И конкистадоры в Латинскую Америку не шли грабить золото инков. Они несли слово Христово аборигенам-язычникам, у которых, к слову, не было ни Христа, ни письменности, ни даже колеса. (Другое дело, как к этому относились сами инки.)

То есть основа, смысл любой империи в том, чтобы цивилизовать дикарей. Любая недавняя империя – хоть британская, хоть российская, хоть османская – несла другим народам слово пророка, а также науку, медицину, просвещение и прочее, совокупно определяемое как «цивилизация».

А если не верите мне, то поверьте хоть Чаадаеву, писавшему в 1829-м: «Вся история нового общества происходит на почве убеждений… Интересы в нем всегда следовали за идеями и никогда им не предшествовали. В этом обществе постоянно из убеждений создавались интересы, никогда интересы не вызывали убеждений… Только так объясняется исключительное явление нового общества и его цивилизации; иначе в нем ничего нельзя было бы понять».

Свои «Философические письма» Петр Чаадаев сочинял уж точно не ради персональных интересов. И он был современником европейских империй («нового общества») в эпоху как раз их подъема.

То есть еще раз: имперское сознание, имперское мышление, имперская идея состоят в ответственности и осознании миссии цивилизатора. Ты несешь передовые идеи отсталым народам, хотя бы и силой, хотя бы и за океан, хотя бы и ценой жизни. И поднимаешь их до себя.

И хотя империи развалились по самой очевидной причине – насильно мил не будешь, – сознание миссии цивилизаторов осталось в крови многих народов, переживших имперскую фазу. Я столкнулся с этим в Англии, когда увидел, что десятки, сотни организаций и тысячи частных лиц уезжают в страны третьего мира строить или поддерживать то, что является частью европейской цивилизации. Дочери газетных магнатов использовали законный год отпуска между школой и университетом, чтобы преподавать язык африканским школьникам. Мой знакомый Майкл Рэндалл, потомственный аристократ, сын члена парламента, занимался тем, что создавал радиостанции для зэков в российских колониях. Он получал за это три копейки, на него косились как на, разумеется, шпиона, – но в этом он видел свою миссию. Жизнь в Лондоне вообще разбила в пух и прах мои прежние представления об этой стране – я не нашел там никакой «милой старой Англии» или любви к монархии, но нашел невероятную тягу к свободе, бешеную гордость мультикультурностью и мультинациональностью и, повторяю, чуть не в состав крови входящее осознание долга.

Собственно, на идее долга и ответственности перед миром, осознании себя форпостами цивилизации и культуры основана деятельность таких институций, как Британский совет, Институт Сервантеса, Институт Гете, Французский альянс. Материальных прибытков от их работы никаких, а проблемы случаются: тот же Британский совет закрывался в Восточной Европе при коммунистах, в Китае при маоистах – ну еще и в современной России (вследствие чего несколько тысяч разновозрастных русских так и не освоили английский язык). Потому что в современной России каждый убежден, что только дураки пашут за идею, а на самом деле всеми движут интересы. И оттого-то все на свете, от Крестовых походов до работы Британского совета, определялось и определяется материальной выгодой: в форме хоть грабежа, хоть шпионажа…

Впрочем, тут я убежал в сторону.

Но все же, если возвратиться и имперскому сознанию и к идее империи как таковой, согласитесь – разве империя не означает распространение метрополией передовых научных, технических, культурных идей на отсталые территории?

Означает?

Но тогда ответьте, пожалуйста, и на другой вопрос. А какие такие народы и страны являются отсталыми по отношению к сегодняшней России? Грузия, выжегшая каленым железом взяточников в милиции и ГАИ? Украина с ее раздольем свободных выборов и прессы? Эстония, Латвия, Литва, ставшие частью Большой Европы? И даже если мы где-то такие территории нашли, то какие такие свои великие идеи мы можем туда принести? Ну, назовите хотя бы одну? Чем таким передовым мы можем поделиться? Управляемой демократией? Управляемыми телеканалами? Замечательной работой милиции? Доблестной и любимой призывниками армией? Системой социальной защиты? Системой автомобильных дорог? Пустошами, на которые ради «бабок» переведены наши леса? И – положа руку на сердце – как бы выглядели сейчас Курильские острова, останься они у Японии? Только честно ответьте, а? Так кому и что в окружающем мире мы можем дать? Нет, господа империалисты, это ж серьезно – ради какой такой современной русской идеи не жалко всерьез положить свою жизнь? Дайте ответ!

Потому что без ответа на этот вопрос то, что в России называют имперским сознанием, является никаким не имперским сознанием.

А сознанием хулигана, который знает, что в своем дворе он многих мальчиков крупней, а оттого требует, чтобы все ему кланялись.

2010

Чиновник Леня Голубков

Почему таможня шмонает миланские рейсы? Почему получить разрешение на кондиционер стоит втрое дороже кондиционера? Почему в ГИБДД хотят регистрировать велосипеды? Почему-почему… по кочану! Приступаем к шинковке

Для сведения невыездных: о прилете миланских рейсов всегда можно узнать по таможенникам. Они бросаются к прилетевшим русским, как когда-то советские таможенники бросались к прилетавшим иностранцам, и с таким же энтузиазмом дербанят сумки и чемоданы.

Впрочем, на «дербанят» таможенники наверняка обидятся – ведь они действуют в соответствии с законом. А закон говорит: граждане могут беспошлинно привозить из-за границы товары «для пользования или потребления самим физическим лицом и членами его семьи» на сумму не более 65 тысяч рублей. Это если бывают за границей не чаще раза в месяц.

И статья 281 Таможенного кодекса заявляет, что если «у должностных лиц таможенного органа будут достаточные основания полагать, что товары перемещаются не в целях личного пользования», то они вправе требовать оплаты пошлины в размере 30 % от стоимости ввозимого товара, но не менее четырех евро за килограмм.

Вот моей знакомой из глянцевого журнала, часто летающей за границу, было предложено заплатить сотню евро за пару бутылок недорогого кьянти. Когда же глянцевая девушка заявила о произволе, ей напомнили про диктатуру закона и предложили, коли не согласна, отправить бутылки на ценовую экспертизу, каковая, тоже в полном соответствии с законом, должна дать ответ в трехмесячный срок. Когда же знакомая повысила голос, ей предложили отправить на экспертизу еще и оба чемодана, а также фотоаппарат, компьютер, телефон и шубу, ибо, судя по штампам в паспорте, за границей она бывает чаще одного раза в месяц и поэтому обязана платить пошлину с любого товара.

Что? Компьютер не товар, а рабочий инструмент? А временный вывоз был задекларирован? Нет? И телефона – нет? И фотоаппарата? И что значит «весь исцарапанный»? Может, вы в Италии его, гражданка, купили – и специально исцарапали? Тут, на миланском рейсе, вы такие фокусники! Этикетки спарываете, новые вещи пачкаете! И у нас есть достаточные основания полагать! Ну а коль мы не правы, то все вам вернем. Через три месяца…

Догадайтесь, как поступила девушка. Правильно догадались. А потому она вскоре нервно пила в буфете коньяк, а таможенники вечером того же дня – кьянти. Надеюсь, что за здоровье девушки. Они ведь джентльмены. Удачи. Которая на миланском – самом шмоточном – рейсе им неизменно сопутствует. Слава богу и виа Монтенаполеоне…

С установкой кондиционеров тоже забавная история, с которой столкнулся – и затем описал в своем блоге – другой мой знакомый, заместитель главреда «Эха Москвы» Владимир Варфоломеев. Он – хитрый человек, – предчувствуя невыносимо жаркое лето, решил установить в своей квартире кондиционер. Помимо хитрости, коллега Варфоломеев обладал законопослушанием, а потому решил действовать в соответствии с постановлением московского правительства от 11 августа 2009 года «О мерах по формированию и сохранению художественного облика города Москвы». Грубо говоря, постановление требовало установку кондиционера согласовать. Что, конечно, по-европейски разумно: выносные блоки сплит-систем ужасно уродуют облик города.

Однако хитрость вкупе с законопослушанием не избавила Владимира Варфоломеева от наивности.

Он не знал, что для согласования ему придется утвердить план перепланировки квартиры (да-да, установка кондиционера – это перепланировка!), а для того подготовить: а) техпаспорт на квартиру и поэтажный план (выдаются в БТИ не позднее одного года от даты подачи заявки); б) правоустанавливающие документы на жилое помещение (нотариально заверенные); в) письменное согласие всех проживающих; г) единый жилищный документ; д) паспорт и сертификат кондиционера.

Далее господин Варфоломеев должен был заказать и представить в ГУП «ГлавАПУ» проектную документацию на «реконструктивные работы» (в форме сброшюрованного буклета, согласованного заказчиком и заверенного архитектором проекта, в следующем составе: 1.1. Пояснительная записка; 1.2. Исходные материалы БТИ; 1.3. План этажа М 1:100 (М 1:50) с указанием мест пробития и габаритов проемов во внутренних стенах; мест размещения инженерного оборудования)…

Заскучали уже? А зря. Там еще полтора десятка интереснейших пунктов и этапов, включая согласование с Мосжилинспекцией, ГлавАПУ Москомархитектуры, Роспотребнадзором, Мосэнерго, Москомнаследием и ФСО (ну, это если бы Варфоломеев жил у Кремля).

Догадайтесь, как Варфоломеев поступил. Правильно догадались: он все эти этапы прошел. И, заплатив 15 тысяч рублей за кондиционер, доплатил еще что-то около 80 тысяч рублей за согласования. Зато спокойно пережил жаркое лето, в отличие от жадин, некоторые из которых лета не перенесли. Умерли, понимаете ли. Портя государственную статистику.

Я бы мог продолжить примеры, согласно которым ради жизни по европейским законам гражданам России приходится и придется выкладывать весьма большие по европейским понятиям деньги (и придется все больше и больше).

Ну например, в Петербурге недавно озаботились разномастными окнами, уродующими облик исторических зданий: за это теперь будут штрафовать. А в ГИБДД России добились регистрации малолитражных скутеров – и уже проговаривались, что мечтают регистрировать велосипеды. Это ли не Европа? Это ли не забота о гражданах? Вон, в курортном городке на Атлантике по имени Сен-Жан-де-Люз, помянутом еще Хемингуэем в «Фиесте», вообще разрешено красить рамы и ставни ровно в три цвета. Чтобы не портить исторический облик. И в некоторых европейских странах действительно требуется ставить на велосипеде номера. Это, кстати, один из способов борьбы с велоугонами. И это в моих, кстати, интересах – увели же у меня дорогой велосипед прямо из подъезда, не оставив следов. Хотя в соседях у меня там – генерал ФСО, охраняющий, согласно подъездным слухам, Того, Чье Имя Не Называется (я имя генерала на всякий случай тоже опущу).

А теперь – о том, ради чего я привожу эти разрозненные примеры.

Дело в том, что к Европе и закону они никакого отношения не имеют. Хотя бы потому, что мой велосипед никто искать и не собирался: дознаватель нес мои показания (включая мои подозрения) следователю в соседний документ два месяца. А что касается окон – попробуйте отыскать в Петербурге хотя бы одну бригаду, берущуюся их не заменить, а отреставрировать.

Все эти примеры объединяет догадка, состоящая в том, что существующий в России строй является системой победившего бюрократизма, а такой строй всегда и везде организуется по принципу чиновничьей пирамиды. Впервые о такой пирамиде детально написал югославский диссидент Милован Джилас в книге «Новый класс», но сейчас изучавшие Джила-сову теорию видят ее воплощение с условиях современности.

Чиновничья пирамида обладает свойствами любой финансовой пирамиды, хотя бы и «МММ», лицом которой был Леня Голубков.

Чтобы не рухнуть, пирамида должна, во-первых, расти количественно: вот почему чиновников всех марок и рангов в России будет все больше и больше, как все больше и больше будет инструкций, регулирующих все до степени невозможности выполнения. То есть все больше и больше граждан начнут попадать в категорию налого– либо взяткооблагаемых.

Во-вторых, пирамида должна расти качественно: чтобы системе не схлопнуться, должны расти и взятки, и налоги, и штрафы, и обязательные платежи. Собственно, они и растут. Вот, например, генпрокурор Юрий Чайка в октябре сообщил «Российской газете», что средний размер взятки в России вырос за год на 25 процентов – и это несмотря на повсеместную, беспощадную и бескомпромиссную борьбу с коррупцией, а также на факт наличия самого Юрия Чайки. Растут квартплата, стоимость электричества, оплата учебы в институте, цены на лекарства, одежду, еду, хлеб и воду – и будут расти.

Электричество дорожает не потому, что дорожает сырье для ТЭЦ или повышена зарплата сотрудникам ГЭС. А потому, что этого требует пирамида.

Имея в виду пирамидальность российского устройства, можно предположить, как в ближайшее время будут изыматься деньги из наших карманов. Скорее всего, нас заставят регистрировать телевизионные тарелки – они же уродуют вид. Наверняка все больше медицинских услуг станут платными. Еще за пару-тройку нарушений ПДД начнут карать изъятием прав. Налог на автомобили вырастет – как и взятки гайцам (сейчас цена вопроса с изъятием прав – от 10 до 50 тысяч). Поднимут налог на недвижимость и дачные участки. Вообще облагаться – и через кассу, и через взятку – будет все, что нельзя утаить. Велосипедистам поэтому, может, еще повезет: попробуй догони! Но скорее всего, не повезет: регистрировать велосипеды обяжут продавцов.

А разговоры про Европу и законопослушание будут вестись с той же примерно целью, с какой в СССР велись разговоры про коммунизм.

Чем кончилось построение бюрократической пирамиды во времена СССР, не забыли?

Так что готовьтесь.

Но для начала готовьте кошельки.

2010

Перековать вертикаль на дороги

Скажете, Россию сделало великой преодоление междоусобиц? И собирание земель воедино? Как бы не так! Перечисленное закрепило за нами статус отсталого государства. Доказательства можно найти в книге, которую я недавно читал

Вообще-то американский орнитолог, физиолог, географ и лингвист Джаред Даймонд, написавший 700-страничный труд «Пушки, микробы и сталь», полжизни провел на Новой Гвинее и Соломоновых островах, изучая птиц (а попутно – и все остальное: от языков до местного общественного устройства). Именно этот регион, представляющий лоскутное экономическое одеяло, подтолкнул его к вопросу о том, почему за 13 ООО лет, отделяющих нас от ледникового периода, одни общества образовали развитые цивилизации, а другие (например, аборигены Австралии) не овладели даже обработкой металлов.

Эта сложно написанная книга (я открыл ее в августе, а закончил читать к ноябрю, проглотив параллельно десяток-другой прочих томов) и представляет собой летопись 13 ООО лет человечества, скрупулезно иллюстрирующую основную мысль: различия между странами определяются не способностями населяющих их народов, но особенностями территорий, где они обитают. То есть если вы родились в Океании на атолле, у вас нет шанса дорасти до бронзового века: на атоллах нет руды. Или: если в вашем регионе мало животных и растений, способных к доместикации, – то вы проигрываете региону, где такие животные и растения есть. (Это одна из причин, почему Европа, одомашнившая дикую лошадь, получила преимущества перед Африкой, где такой трюк не прошел с зеброй.)

Шаг за шагом Даймонд описывает развитие в разных регионах сельского хозяйства, промышленности, общественного устройства, военного дела, письменности, медицины – и каждый раз возвращается к своей идее, которую критики окрестили доктриной «географического детерминизма». Если уж совсем кратко, то ее можно свести к фразе: «Европейская цивилизация является передовой, потому что континент, на котором она развилась, вытянут с запада на восток, а не с севера на юг и потому что Европе повезло с животными, растениями и климатом». (Почему протяженность с запада на восток дает преимущества? Да потому, что обеспечивает сходный климат, а значит, и быстрое распространение сельхозкультур и технологий.)

Эта концепция помогает объяснить историю человечества, но, к сожалению, не позволяет делать прогноз, поскольку не отвечает на вопрос о том, что же определяет различия между странами в наши дни, когда география и климат не так важны. Арабские Эмираты на наших глазах превратились из горстки отсталых монархий с бедуинами, печальными пасынками пустыни, в процветающий регион с намывными островами, небоскребами, автобанами!

Нет, правда, что? Обладание энергоресурсами? Особенности религий?

Видимо, Даймонд и сам понимал, что вопрос остался без ответа, поскольку снабдил книгу пространным эпилогом, а переиздание – послесловием. Именно эти эпилог и послесловие должны быть крайне интересны современному россиянину (тем более что Даймонд не русофил и не русофоб, Россию он поминает мало и вскользь: нашествие Наполеона, кириллица, освоение Сибири).

Дело в том, что в эпилоге Даймонд фокусируется на мысли о том, что страны развиваются не благодаря местным талантам, счастливо дозревшим до великих открытий (привет ревнителям приоритетов!), а благодаря диффузии идей, технологий, политических устройств.

Механизм следующий: «Общества, изначально лишенные некоего преимущества, либо заимствуют его у обществ, им владеющих, либо (в противном случае) этими обществами вытесняются».

Тут Даймонд на некоторое время увлекается своей любимой темой – как географические особенности влияют на скорость диффузии, – но затем как честный ученый возвращается к главному: что обеспечивает скорость диффузии? Почему на одном континенте разные группы стран развиваются разными темпами? Почему, черт возьми, в Евразии вперед вырвалась Европа, а не Азия? Да-да, почему не Китай открыл и колонизировал Америку, – ведь он к XV веку был самой развитой страной мира, раньше всех изобретя литье, компас, порох, бумагу, книгопечатание? Почему не этот Китай, за десятки лет до авантюрной вылазки Колумба (на трех крохотных каравеллах, вместивших 90 человек) отправлявший через Индийский океан в Африку колоссальные флотские партии (корабли до 120 метров длиной, до 28 ООО человек в экспедиции)?!!

А все просто, отвечает Даймонд. Средневековый Китай был централизованной страной с вертикалью власти. Когда дворцовая фракция евнухов, поощрявшая флотоводство, в результате интриг утратила власть, экспедиции перестали финансировать, верфи же уничтожили.

А вот средневековая Европа была раздроблена. Поэтому, пишет Даймонд, «Христофор Колумб, уроженец Италии… успел послужить герцогу Анжуйскому, а впоследствии присягнул португальскому королю.

Когда король отверг его прошение о финансировании морской экспедиции на запад, Колумб обратился к герцогу Медины-Сидонии, который тоже ответил отказом, затем к графу Мединасели, поступившему так же, и, наконец, к королю и королеве Испании, которые отвергли первое прошение Колумба, но после повторного обращения дали согласие. Если бы Европа была объединена под началом любого из первых трех правителей, колонизация Америки могла бы закончиться не начавшись».

Даймонд приводит еще несколько примеров последствий решений в полицентристских и моноцентристских политических системах. Запрет в 1880-х на электрическое освещение в Англии общественных мест не остановил электрификации Европы (зато электрификация Европы вынудила Англию отменить запрет). А вот в Китае в XV веке запрет на производство механических часов привел сначала к уничтожению часов, а потом и любых механических устройств (за что швейцарцы должны быть благодарны Китаю вовеки). И та же самая китайская вертикаль, устроив в 1960-х «культурную революцию» (на пять лет все китайские школы были просто закрыты), окончательно превратила некогда передовое государство в одно из самых отсталых, пусть и больших.

Чтобы диффузия идей внутри страны и между странами проходила успешно, нужно то, что Даймонд называет «принципом оптимальной фрагментации»: это когда регионы (районы) «не слишком цельны и не слишком раздроблены».

«Не слишком цельны» – значит, разбиты на административно независимые структуры. В дробности, лоскутности Европы, в разнородности составляющих ее государств – на самом деле не европейская слабость, а европейская сила. Не случайно эту лоскутность скопировали и США, представляющие федерацию независимых штатов, внутри которых (об этом у нас известно меньше) действуют столь же независимые графства. А «не слишком раздроблены» – значит, связаны между собою коммуникациями, позволяющими современному Колумбу, жаждущему открыть «темную материю» или лекарство от СПИДа, не найдя понимания в одном месте, отправляться в другое (а куда, спрашивается, в России может отправиться не нашедший финансирования в центре Кулибин? Велика Россия, а податься некуда: всюду Москва).

И вот тут я подхожу к главному – ради чего и пересказываю идеи чужой книги, к тому же трудной для чтения.

Дело в том, что если идея Даймонда верна и преимущества роста действительно имеют децентрализованные страны и регионы, обладающие при этом мощными коммуникациями, то и в будущем экономическими лидерами останутся Евросоюз и США, – а крики наших соплеменников о «дряхлой Европе» и «близком крахе США» будут плясками дикарей, подбадривающих друг друга.

На второе место выйдет Китай, который делает все, чтобы соответствовать второй части формулы Даймонда: он невероятными темпами строит железные и асфальтовые дороги, аэропорты, порты, наращивает автопроизводство, увеличивает количество внутренних рейсов, развивает скоростной Интернет и т. д. Если китайские вожди придут к идее о независимости и самостоятельности не только Тибета, но и отдельных районов страны – у Китая будет шанс побороться за абсолютное лидерство. Хотя этот шанс невелик: вожди обычно приходят лишь к идее об укреплении собственной власти.

Ну а у нас, коли Даймонд прав, шансов вообще нет. Потому что после рывка 1990-х (самоуправление регионов, «берите независимости, сколько хотите», падение железного занавеса, вестернизация экономики) в 2000-х было сделано все, чтобы закрепить экономическое отставание. Регионы полностью подчинились Москве, была построена пресловутая вертикаль, а состояние наших коммуникаций знает каждый, кто пытался поехать на машине из Москвы во Владимир, но проторчал три часа в пробке в Балашихе – и, плюнув, повернул назад. Аэропортов в РФ втрое меньше по сравнению с РСФСР, и авиацией пользуется не больше 2 % населения нашей огромной, но территориально раздробленной страны. Кто, спрашивается, мешал строить аэропорты и автобаны в тучные нефтедолларовые годы?!

О том, что будет, когда кончится нефть (или высокие цены на нее), – лучше не думать, хотя, конечно, думать лучше. Но тогда придется думать о том, как уничтожать вертикаль, дробить Россию и строить дороги, а мысли об уничтожении и дроблении сегодня приравниваются к экстремизму и перевороту.

Так что я пока думаю о том, что в Китае, похоже, Даймонда наполовину прочли.

А у нас, похоже, и не открывали.

2010

Культура разговора с братом

Интернет упростил реакцию на мою работу – и мою работу по изучению реакции. Это раньше были вязанки писем. А сейчас на сайте «Огонька», в ЖЖ или на srns-портале «Вестей FM» я в секунду пробегаю камент, что меня гнать надо с работы и/или из России. И мне есть что ответить!

Про положительные отклики, то бишь каменты, мне сказать нечего. Кому-то понравилось написанное или оброненное в эфире; кому-то помогло сформулировать мысль. Спасибо, так сказать, за сладостные секунды, – как Савва Игнатьевич из «Покровских ворот» гравировал на часах. Вам тоже спасибо – что отозвались.

Все положительные каменты положительны одинаково; почти все ругательные тоже объединены: желанием подцепить, уязвить, вывести из себя, нахамить, испортить настроение. Однако способы отличаются. Для меня это удачно: ругань можно классифицировать, а классифицировав, продумать алгоритм ответа. Кстати, непременное желание доставить боль – наша традиция. Когда-то я увлекался IRC, тематических группами интернет-болтовни. И уже тогда резануло: если ты неловко вторгался в англоязычный кружок, тебя вежливо поправляли. Если в русский круг – то получал в ответ «пшелнах!». И банили, запрещая общение. Занимались этим, судя по лексике, компьютерщики, айтишники, мнившие себя тогда властелинами виртуального мира. Сейчас на месте их отрядов бьет копьями о щиты народное ополчение, но уклон – все тот же. Пшелнах. Ка-а-азел, блин! Ха-ха, журна-листишка, обосрался!

Вот вам характеристики распространенных типов.

Тип первый: «деревенщики»

Этих злобствующих каментаторов объединяет общий аргумент, кажущийся (им) неоспоримым: «Ха! Щелкопер! Обо всем судит, а сам был только проездом! (варианты: долго не жил; а сам ничего не знает)». Вот из последнего. В моем ЖЖ идет дискуссия по поводу «огоньковской» статьи «Экзамен кислых щей» – о том, почему суши и роллы в России популярнее бефстроганов или кулебяк. Кто-то не согласился с моим замечанием, что в Лондоне ужасные рестораны. «Как вы можете судить? – раздался крик в ответ. – Можно подумать, вы там жили!» Ну да, я там жил и работал, и в ресторанах 50, наверное, побывал. Страшная гадость. И снова в ответ: «Вы непрофессиональны! Как можно по 50 ресторанам судить о кухне?!!» А по скольким можно? По 500? 5000?

«Деревенщики» убеждены, что о территории, предмете, объекте может судить только тот, кто здесь родился, обладает, охраняет. Это они подняли вой, когда осенью по ЖЖ пошел гулять текст «Братство конца»: московский журналист Панков выложил в ЖЖ путевые записки о поездке в Братск и Сибирь. Записки получились страшненькими. Что началось у народов Сибири! «Верхогляд», «Очки купи!» и просто мат – при почти полном отсутствии возражений по существу. А «деревенщиками» я таких людей назвал потому, что такова логика деревенского жителя, считающего, что у «коренного» и «пришлого» на информацию разные права: «Ишь, Надька-вертихвостка, дала интервью корреспондентишке! Да она вапче не местная! Она здеся и тридцати годов не живет!»

Спорить бессмысленно. Приводить в качестве контрпримера «Письма русского путешественника» (там точно галопом по Европам) тоже бессмысленно. Смысл имеет читать Карамзина. Или интервью с Надькой.

Тип второй: «гордящиеся нетерпимостью»

Они слетаются тучами, как только речь заходит, например, о строительстве мечетей в Москве (где сегодня от 1,5 до 2 миллионов мусульман) или до обсуждения последнего фильма Озона «Убежище», идея которого сводится к тому, что лучшие мамы получаются из гомосексуалистов. «Гордящиеся вместе» – это не просто те, кто орет: «Убирайтесь к себе!» (а на какую родину убираться родившимся в России мусульманам?). «Гордящиеся» своей нетерпимостью бравируют. Что анонимные интернетчики! Я недавно прочел интервью «Фонтанке. ру» Захара Прилепина, заявившего, что 31-я статья Конституции «на геев не распространяется! Я нетолерантный человек, и, надеюсь, у вас нет повода подумать обо мне как о либеральном, толерантном человеке!». Между прочим, роман «Санькя», написанный экс-омоновцем и экс-нацболом Прилепиным, содержит любовную сцену, одну из лучших в русской литературе. Там герой заканчивает акт с любимой поцелуем, ощущая ртом вкус собственной спермы. Это сильная сцена – такая же сильная, как однополый секс на помойке с негром в «Это я, Эдичка». Смысл сцены Прилепина – любовь позволяет невозможное делать возможным, превращая постыдное в нежнейшее. Смысл сцены Лимонова – что в фальшивом городе, где все на продажу, лучше подарить любовь по-настоящему живому мужчине, чем разменявшей жизнь на деньги женщине. Как Прилепин проделал путь от революционера-бунтаря до неандертальского уровня гомофоба – я не понимаю. Я мог бы написать, желая его поддеть, что-нибудь о его нынешних органолептических ощущениях. Но это неправильно, и ниже объясню, почему.

Третья группа: «поклонники БСЭ»

30 томов Большой советской энциклопедии стоят у меня дома, занимая две полки, и я не выбрасываю их лишь потому, что к книгам отношусь как блокадник к хлебу, хотя зря. Тридцать выверенных и сверенных томов представляют собой тридцать информационных гробов: половина информации закрыта цензурой, половина устарела.

Другое дело – Википедия, в которой можно найти все. (А, вы закричали, что Википедия – это свалка с кучей ошибок? Ну, значит, вы из третьей группы.)

Дело в том, что виртуальная жизнь имеет свои законы. Например, «закон текстового редактора», состоящий в том, что, несмотря на встроенные средства проверки, ошибок в компьютерном тексте всегда больше, чем в напечатанном. Почему? Не знаю. Но больше.

Другой, еще более важный закон состоит в том, что при большой скорости обработки обеспечиваются либо точность информации, либо объем. Это не вполне закон перехода количества в новое (дурное) качество. Это больше похоже на квантовый принцип неопределенности, согласно которому у частицы можно определить либо координаты, либо импульс: то есть рассчитать движение можно лишь с вероятностью, заведомо меньшей 100 %. Вот и в Википедии можно выверить все: но это займет столько времени, ресурсов и средств, что она будет никому не нужна.

Я много работаю: объем выдаваемой мной на-гора информации раз в 20 больше той, что я перерабатывал в СССР, когда телеканалов, радиостанций и журналов было раз в 100 меньше, но зато при каждом было бюро проверки. Но если советскую систему проверки восстановить, современные СМИ перестанут существовать. У меня порой случаются такие идиотские ошибки! В одной интернет-колонке, например, я назвал точки бифуркации (поворотных моментов) «точками бурфокации». В ответ мгновенно получил каменты с исправлениями и добавлениями типа «да гнать вас из журналистики надо!» или «поучите, европейский профессор, вы нас, русских мужиков сиволапых!».

Я очень благодарен «поклонникам БСЭ». Они – мое добровольное и бесплатное «бюро проверки». Среди них немало умных и знающих людей. Одно мне мешает любить их – их непременное желание уязвить…

Парадигма братства

Я мог бы продолжать классификацию (есть еще и элементарные путаники, когда ты пишешь про Фому, а они в ответ про Ерему, а когда ты их на этом ловишь, они: «Ха! С Еремой и Фомой опять попал пальцем в небо! Как и всегда!» – в какое небо? каким пальцем?). Но смысл все же не в перечислении, а в том, как отвечать, когда тебя унижают. Скажем, я – человек резкий, вспыльчивый, острый на язык. Но ответный удар, как убеждался, лишь множит злобу.

То, что я предлагаю, прекрасно известно уже две тысячи лет. Каждый раз, когда сажусь за ответ, я обращаюсь к хулителю как к брату. В том числе и буквально, набирая в компьютерном окне: «Спасибо, что меня, брат, поправил. Я написал глупость, а потому тебе благодарен. Но зачем ты хотел непременно ударить меня и унизить, брат? Разве наша цель – злоба и унижение, а не поиск истины?!!»

И знаете – действует! Попробуйте сами.

Тон в ответ становится другим. Аргументация. Находится общий интерес. Те люди, что злорадно уличали в незнании, теперь присылают список статей или книг, а ты в ответ пересылаешь свой.

Попробуйте, правда. Не хотите отвечать хулителям как братьям – ответьте им как родителям. Представьте, это ваша мама (ну хорошо – не мама, а тетя), прячась от смущения под ником, псевдонимом, прислала неудачный комментарий. Что вы ей будете в ответ писать? «Сдохни, дура, нах»?

У меня в ЖЖ полторы тысячи френдов – и я давно понятия не имею, кто прячется под псевдонимами. Но именно это анонимность заставляет меня сдерживаться. Потому что нельзя орать на соседа по дому, партнера по бизнесу, коллегу, одноклассника, брата. Даже если нехорошо себя ведут.

Ну да, брат мой Прилепин более чем странно поступил. Но он же брат мой. Я скорблю. Он поймет однажды, он изменится. Я своему брату верю.

2010

Как я был ЛВОКом

Не знаете, кто такой ЛВОК? Ничего, скоро узнаете! Вот махнет гаишник палочкой – и мигом превратитесь в ЛВОКа. в Лицо, В Отношении Которого возбуждено дело об административном правонарушении. Готовьтесь!

Патрульная машина ДПС выборгского ОГИБДД с включенной мигалкой пронеслась мимо и скрылась за поворотом. Был благостный вечер 4 июля 2010 года, и языки закатного солнца вылизывали, как кот сметану, шоссе, ведущее к поселку Рощино, попутно расчищая путь нежной северной белой ночи.

В этот день неподалеку, в Петербурге, президент Российской Федерации Медведев Дмитрий Анатольевич принимал участие в мероприятиях, посвященных укреплению авторитета судебной системы РФ. Парой дней раньше он сказал, что водители, предлагающие взятку сотрудникам ГАИ, провоцируют преступление.

Я ехал с дачи с женой и с пассажирами. Патрульная машина, повторяю, обогнала мою и скрылась. Я миновал перекресток (дурак! Нужно было уйти! Развернуться!) и проехал еще пару километров, прежде чем увидел патруль на обочине – возле остановленной им иномарки. Инспектор махнул палкой, веля остановиться и мне.

– Свидетелем заставят быть! – сказал я с досадой, прикидывая, насколько застрял.

Я, повторяю, был дураком.

Как становятся ЛВОКом

Тут я должен обратить ваше внимание вот на что. Человек, непринужденно сводящий в тексте президента страны, закатное солнце и себя-паиньку, поверьте, в состоянии навешать вам на уши эмоциональной лапши, объясняя, что его встреча с инспекторами ДПС была встречею с Вельзевулом. Тем более, что вы к гаишникам относитесь как? – правильно, если только сами не гаишник. То есть вы заранее на моей стороне, хотя понятия не имеете, нарушал я или нет и какие именно правила.

И это несправедливо, ибо махавший мне палкой инспектор ДПС по имени Кузнецов – дай бог здоровья его деткам! – не сможет ответить мне тем же. Как, спрашивается, может ответить мне человек, который даже в рапорте о нарушении мною правил движения указал номер автомобиля, которым я в жизни не управлял? Хотя этот удивительный документ – не мой вымысел, и факт. Поэтому там, где есть факты, я это буду помечать, а где лишь моя версия – тоже буду.

Итак, меня остановили в тот момент, когда я ехал по пустому шоссе, не совершая ни малейшего маневра (факт). Попросили пройти в патрульную машину (факт) и начали составлять протокол (факт). А на мое «что я нарушил?» дали ответ – «обгон с выходом на „встречку“ с пересечением сплошной линии разметки, пять месяцев лишения прав» (да, это моя версия, наказание за «встречку» – от 4 до 6 месяцев лишения прав, но мне врезалось в память про «пять»).

Я спросил, в каком же месте, черт побери, я эту сплошную разметку пересекал, но инспектор Кузнецов ответил, что в протоколе увижу (моя версия). Я попросил представиться второго инспектора, который не был Кузнецов, но он, ухмыльнувшись, сказал, что не будет, раз его имени не будет в протоколе (моя версия. Что его звали Семенов, я узнал много позже). Я спросил, могу ли ознакомиться с фотофиксацией (камера в патрульной машине была), но анонимный Семенов ответил, что «все будет в суде» (моя версия). Я сказал, что хочу рассмотреть дело по месту жительства, но Кузнецов с Семеновым захохотали, что «с 1 января все отменено» (нагло врали, но про «нагло» – все же версия). Затем мне выписали временное удостоверение, забрав водительские права (абсолютнейший факт).

Все, я превратился в JIBOKa – эту аббревиатуру используют юристы, чтобы скрыть имя клиента. Во ЛВОКа, совершившего правонарушение, предусмотренное частью 4 статьи 12.15 КоАП. В протоколе значились также места греха и суда.

Господа читатели, господин судья! Ваша честь! Клянусь, что в обозначенном месте я ни на какую «встречку» не выходил! (Моя версия.) И учтите также, что на этом отрезке прерывистая разметка! (Факт.)

Я просто не знал, что доказательство этого факта займет у меня 5 месяцев и тьму сил. То есть что инспектор Кузнецов, этот достойнейший джентльмен, в прогнозе грозящих мне сроков будет прав.

И еще я не знал, что с того момента, как вы превращаетесь во ЛВОКа, государство превращается для вас в мясорубку, цель которой – сделать из вас фарш.

Друзья у вас с этого момента другие: диктофон, фотоаппарат, видеокамера, деньги (они понадобятся, да, хотя бы на юристов) и ваши друзья. Разъясняю.

Психология ЛВОКа

Это я сейчас расслаблен и поигрываю словами. А известие о превращении во ЛВОКа я встретил в совершеннейшем шоке. Ну, представьте: ехал, остановили, обвинили, отобрали, ухмылялись (моя версия), не представлялись (моя версия). Сразу скажу: взятку не вымогали (моя версия). Ну или я этого не понял (факт). Когда гайцы хотят денег, они ведут себя как цыпы-ляли: да как же так, товарищ водитель, нарушаем, а наказание сами знаете какое, вот на память вам снимочек… Мои же – откровенно хамили (моя версия), гаркнув подошедшей жене: «А вы вообще не фитюкайте!» (версия наша с женой). Может быть, у них был план по выездам на «встречку» (моя версия). Не знаю (факт).

Моя жена, по счастью, была мудрее меня. Она, выслушав гаишный совет, фитюкать и правда не стала, зато обфотографировала патрульную машину (потом пригодилось). А дома налила мне валерьянки, сказала: «Не психуй!» – и велела поутру звонить всем-всем-всем.

Звонки дали результаты. Во-первых, мне предложили вытащить права из ГАИ за 20 ООО рублей (это по-божески: мне жизнь не по лжи вышла дороже). Во-вторых, сосватали юриста Петра, который суды по «встречке» уже выигрывал. В-третьих, у меня нашелся добровольный помощник, он же защитник – чернобылец Сергей Кулиш. (Он когда-то принимал участие в одной моей телепрограмме, но я понятия не имел, что, будучи инвалидом, он сам несколько раз сталкивался с беспределом гаишников, в результате чего превратился в Робин Гуда, готового помочь каждому заблудившемуся в юридическом Шервудском лесу.)

В-четвертых, я раз семь прочел статью 1.5 КоАП про презумпцию невиновности, гласящую, что «лицо, привлекаемое к административной ответственности, не обязано доказывать свою невиновность» – за исключением нарушений, зафиксированных камерой.

Но я еще не знал, что мясо, попавшее в мясорубку, сколько угодно может орать, что не виновато. Презумпцию, торжество закона и прочее – это вы оставьте для баловства в каком-нибудь модном твиттере.

Поведение ЛВОКа

Должен сказать, что, несмотря на валерьянку, презумпцию, звонки друзьям и помощь зала, я психовал сильно. Было отчего. Например, ущемить в правах вас может только суд (мой был назначен на 20 июля), а до этого вам выдают временное удостоверение. Которое является пустой бумажкой, например, за границей, куда мы с женой собирались в отпуск. Причем на машине. Так что отпуск отменился.

Затем я испытал комплекс заключенного: это когда невиновный, будучи посажен в тюрьму, вскоре находит, что виноват, и вина гложет его сердце, как в твиттере червяк губернатора Зеленина глодал кремлевский салат.

Я мучился. Кулиш объяснял, что мы должны непременно перенести рассмотрение дела из Рощина в Петербург. Потому что – а он суды проходил – мировые судьи обычно штампуют обвинения местных ГИБДД, а судье в Петербурге выборгский гаишник не указ. Хотя закон и суд – это у нас разные вещи, потому что вот, например, по закону, я имею полное право ознакомиться со своим делом безо всяких ограничений, а вот сейчас мы поедем в Рощино и увидим, как там оно на самом деле.

И мы поехали.

ЛВОК и закон

Представьте себе, любезный читатель, облупившееся здание, напоминающее привокзальный сортир депрессивного полустанка. На грязной стене – масляной краской три буквы. Вторая – «у».

Это и есть мировой суд поселка Рощино Ленинградской области, где мы с Сергеем Кулишом пытаемся снять копию с моего дела. И слово «суд», написанное кривыми буквами на стене, – единственная визитная карточка находящегося внутри заведения. Впрочем, внутри не до нас, близость президента Медведева вылились в спешный ремонт. Где мое дело? Девушка-секретарь недовольно объясняет, что все на совещании в области и выдать дело для ознакомления может только другая девушка, которая тоже там же. Извините, а где тут у вас для посетителей туалет? А для посетителей, товарищ, у нас тут кусты за углом.

Получается, ради орошения растительности проделали туда-обратно путь в 130 км.

А у Кулиша, забыл сказать, рак желудка, и этот желудок практически вырезан, и мне стыдно, что Кулиш не просто мне помогает, но заставляет меня ехать на трассу, вести видеосъемку участка, привязывать эту съемку к дорожным знакам и показаниям GPS, и вообще, тратит на меня который день, комментируя с неотвратимостью Хроноса: отказали в перенесении дела по месту регистрации автомобиля – незаконно… потребовали для этого переноса тьму справок – незаконно… пристав не пустил в суд в назначенный час суда – незаконно… сам судья в этот час отсутствовал – незаконно… и записывал все эти незаконности на диктофон, и снимал на видео (пристав отказался дать под камеру объяснения, почему не пускает, – незаконно…).

Он въедливый такой парень, Кулиш. Поэтому мы все же добились, чтобы дело передали по месту моего жительства в Петербург.

За окном было душное, жаркое, невыносимое лето 2009-го.

ЛВОК и суды

Мы спасались от жары на даче. Сергея эксплуатировать было совестно, и я нанял юриста Петра, а Петр организовал запросы в дорожные службы по поводу разметки там, где мне инкриминировали «встречку». Это тоже долгая история: в службы надо было ездить и с утра не было приема, а потом был обед, а потом письма отказывались регистрировать – я же говорю, мясорубка.

Петр узнал, что дело из Рощина уже переслали в Петербург. Предупредил, что почта идет неделями, если не месяцами. Я звонил в суд, телефон был занят, потом трубку не брали, потом снова занят – у них, как потом выяснилось, тоже был ремонт, им было не до меня. Зато я получил наконец схему разметки: ну правильно, всюду пунктир. А еще я ждал телеграммы или повестки, заглядывая в почтовый ящик чаще, чем Колумб глядел в подзорную трубу. А потом позвонил Петр и сказал, что мое дело в суде рассмотрели без меня. И что мы его проиграли. И что я дважды извещался о заседаниях телеграммами (вранье! – моя версия), и что в деле есть уведомления о рассылке телеграмм: одной – на неверный адрес, другой – на неверную фамилию (факт).

Закончилось лето, спала духота, дикий виноград на балконе налился краской стыда, Петр подавал жалобу на решение мирового судьи, районный судья назначал повторное заседание и вызывал свидетелем инспектора Кузнецова, выпал снег, и я испытал чувство злорадного (каюсь!) удовлетворения, когда в суде Кузнецова допрашивал, а допрашивал я его с пристрастием. Приятно было видеть, как отважный офицер на голубом глазу отказывается признать видеокамеру в патрульном автомобиле и как меняется его лицо (вместе с глазом), когда ему показывают разметку на трассе, выкладывают схемы, приводят аргументы.

В общем, серым вечером 25 ноября 2010 года, когда хилое зимнее северное солнце с головой забралось на ночевку в тучи, я был оправдан в связи с отсутствием «состава административного правонарушения».

JIBOK перестал быть ЛВОКом. Ура?

Держите карман шире!

Конец ЛВОКа

Последним приветом от мясорубки было то, что мое водительское удостоверение отправили не в суд в Петербург, а в ГИБДД в Выборг. Как написал в материалах дела рощинский мировой судья – дабы «избежать утраты».

В начале декабря по заснеженной разбитой двухрядной трассе международного значения «Евразия» (а иных, кроме двухрядных, шоссе к северу от Питера нет: любой обгон – выход на «встречку»), чтобы вернуть отнятое. Спасибо, что не пришлось лететь в Магадан. Утром я уже был у заветной двери. Инспектор, как оказалось, принимал дважды в неделю, и мне повезло, что день был приемный. Однако прием начинался после обеда. На двери был список необходимого: медсправка, копия медсправки, конверт с маркой, выписка из базы данных – я позвонил Петру, он сказал, что незаконно «абсолютно все».

В обед страждущих закона выставили на мороз, на улицу, за порог.

После обеда я вошел в кабинет с решением суда. Человек в форме равнодушно ответил, что он такого решения не получал, так что будет звонить и проверять. Скамейка в коридоре, ждите.

Я ждал минут сорок, вслушиваясь в разговоры за дверью. Никто никому не звонил. И тут я, все терпевший с июля по декабрь, не выдержал и сорвался, набрав заветный московский телефонный номер, который – я клялся – не буду набирать никогда. Номер, выслушав меня, хмыкнул и обещал перезвонить. И через пять минут перезвонил, покровительственно прорычав: «ТЕБЕ-В-ВЫБОРГЕ-НУЖЕН-НАЧАЛЬНИК-КОЗЛОВ!» «Это понятно, – буркнул я, – зовут начальника как?» – «Владимир Анатольевич! Назовешь ему фамилию такого-то и тут же наберешь вот этот вот номер!»

Но я должен признать, что Владимир Анатольевич Козлов оказался куда более проницательным и тонким человеком, чем я о нем думал. Я едва успел отметить его мгновенно сканирующий взгляд, как он был со мной уже не просто вежлив, но искреннейше предупредителен и мил. А едва я начал произносить важную фамилию, как он уже махал рукой – какие звонки, ничего не надо! – и переводил разговор на литературу, и показывал фото президента Медведева с автографом, и, полагаю, готов был предложить у него погостить (в смысле, у себя, хотя, если б мог, и у Медведева тоже). После чего вызывал подчиненного, мурыжившего меня, и ледяным тоном потребовал удостоверение вернуть и доложить.

Через минуту инспектор, прижимая к уху плечом мобильник и не переставая обсуждать чей-то диатез, раздраженно пододвинул ко мне пластиковую карточку с моим фото.

Мясорубка остановилась, или приостановилась – так будет вернее.

Я вышел к жене, как выходят на свободу. Жена поздравляла.

А я, поздравляя, в свою очередь, сотрудников ГИБДД с Новым годом, признаю их правоту в одном: в их абсолютном, нутряном убеждении, что наказания без преступления не бывает.

Именно с этими словами, если помните, Глеб Жеглов отпускал в объятия гражданки Желтовской профессора Груздева. Поясняя: «Надо было вовремя с женщинами своими разбираться».

Я-то думал, что с женщинами своими разобрался лет двадцать назад, когда женился.

Но я забыл про ту, которая родина.

2010

Почему я предпочел бы Рюрика

Я задержался в командировке в Волгограде – сначала была метель, а потом туман, и самолеты не летали. Но сквозь туман было видно, как город пытается поставить себе на службу советское прошлое

Знаете, я теперь жалею, что не побывал в Волгограде раньше, в школьниках, на экскурсии и с пионерским галстуком на груди. Любопытно было бы сравнить тогдашнее советское ощущение с нынешним, когда никакой идеологии, а чистый восторг.

Ведь что знает сегодняшний турист про Волгоград? Мамаев курган, Сталинградская битва, споры об имени: одни за Сталинград, другие за Царицын (споры о том, откуда происходит «Царицын», утихли: тут заимствование из хазарского словаря, такое же, как у Царского Села из словаря финского). Ну, в общем, информация историческая. А из современности – «танцующий мост» через Волгу, смотри рутьюб.

Но когда я прилетел, то увидел другое. На меня из тумана мощнейшими колоннами, капителями, фронтонами, портиками – выплывали Афины, Рим, империя. Дело было в архитектурных пропорциях, несомненно. Вот циклопический железнодорожный вокзал – в абрисе как бы шехтелевский, то есть Ярославский, только выполненный в сталинскую эпоху, сталинскими архитекторами и по сталинским представлениям о красоте (я вздрогнул, вспомнив циклопический вокзал в Милане. У Муссолини была сходная эстетика: огромное – значит красивое). Вот огромная, слоновья колоннада Педагогического университета. «Сталинские» с эркерами, портиками, башенками, нишами жилые домищи. «Сталинские» присутственные местищи. «Сталинские» (копирующие Парфенон) театрищи. Плюс планетарий – по виду парижский Пантеон, только со статуей на темечке купола. «Сталинской» роскоши гостиница «Волгоград» – с четырехметровыми потолками в номере, с коврами, бронзой, мрамором, маркетри, наборными паркетами, хрустальными люстрами, швейцарами с галунами. А вместо развалин Колизея в Волгограде – военные руины, которые турист ошибочно называет «домом Павлова», но местный житель называет «Мельницей», ибо стоящий напротив дом Павлова цел-целехонек: в нем, мне сказали, ныне «элитное жилье», продается с повышающим коэффициентом «2».

И вот я норштейновским ежиком бродил по этому туману империи, а когда туман рассеивался, вскрикивал. Потому что новое строительство в Волгограде имело связь с деньгами, но никакой связи с тем городом, что был выстроен после войны. А в советско-ампирной гостинице «Волгоград» работал ресторан, отчего-то называвшийся «Мольер». И в гостиничном холле висели подсвеченные фото Сталина, Горбачева и Уго Чавеса. А вместо ванной в номере была дырка в полу, и этой воде не было слива, она стояла озером, и постояльцам, ходившим апостолами Андреями, выдавались шлепки на толстенной подошве. А в коридорах висели марины с тонущими кораблями и виды Берлина. И это был уже совершеннейший сюр, которого никто – ни улыбающаяся девушка на ресепшн, ни улыбающиеся горничные, а в Волгограде улыбались все! – в общем, никто, кроме меня, не замечал.

Что получить и от чего отказаться

Нет, я отнюдь не считаю волгоградцев простаками, не видящими ценности и цельности в эстетике сталинизма. Мне один раз даже сказали: «Мы – Волгоград, а „Сталинград“ – это наша торговая марка, ну, это как „Вымпелком“ и „Билайн“!»

Нигде, повторяю, ни в одном другом областном городе я не видел такого размаха, такого масштаба, таких архитектурных пропорций. Даже в Москве «сталинская» архитектура теряется на фоне прочих эпох и стилей – в Москве, чтобы оценить эстетику сталинизма, надо не бродить по холмам, а спускаться под землю.

Но чтобы понять, как советское наследство соотносится с обычным человеком, в Волгограде нужно отправиться туда, куда отправляются все, – на Мамаев курган. Некогда безымянная высота 102 и правда впечатляет. 200 огромных ступеней по числу дней битвы (на ступенях – надпись: «За нашу советскую Родину! СССР!»). Пирамидальные тополя, стены-руины, статуи героев, воды Стикса, скала с прорастающим торсом маршала Чуйкова, – все это сквозь туман. Скульптор Вучетич был, скажем так, неоригинальным художником, – но как хорошо, что он таким был. Скорбящую мать он подсмотрел у «Пьеты» Микеланджело, Родину-мать позаимствовал у Эрнста Неизвестного, все прочее – у греков и римлян, но в итоге курган стал отражать величие битвы и трагедию смерти, а не идеологию СССР. Вучетич – в отличие от Церетели в Москве – работал на вечность, пренебрегая мелочами, вроде посетителей, которые у подножия 87-метровой Родины могут валиться с собственных ног он усталости (или не иметь ног вовсе, будучи инвалидами войны), а также хотеть поесть, попить или даже пописать.

Так что ничуть не меньше трагедии, запечатленной в камне и бетоне, меня потрясло то, что на Мамаев курган ветераны должны были подниматься только по лестнице – там не было и нет подъемника для инвалидов. На всем гигантском кургане во времена СССР не было ни единой скамейки. Ни одного фонтанчика с водой. Ни одного кафе и ни одного туалета. Кафе с туалетом и киоск сувениров, торгующих аляповатой родиной (той, которая с мечом), появились недавно. «Туалет коммерческий, – сказал, улыбаясь, человек на входе. – Восемьдесят рублей. Только ключ у бармена, а бармен ушел. Будете ждать?»

Я покачал головой и пошел прочь, надеясь, что это была шутка. Ботинки промокли. На Мамаевом кургане снег чистили. В городе попросту ждали, когда сам растает.

Позовите варягов

К третьему дню пребывания в Волгограде у меня голова кругом шла. Не только потому, что сайт аэропорта сообщал о регулярных вылетах и прилетах, а по телефону диспетчеры отвечали, что аэропорт закрыт наглухо.

Я сидел в гостинице, где было все – беспроводной Интернет, дырка в полу в ванной, Сталин и виды рейха, советский ампир и господин де Мольер, – и понимал, что современный русский как ребенок: он хочет всего и сразу.

– А ты считаешь, мы должны скрывать, что здесь Сталин жил? – сказал мне обиженно один из местных. – Эта наша история!

– Ни в коем случае, – ответил я. – Но я представить не могу, чтобы в отеле Adlon в Берлине висел портрет Гитлера на том основании, что Гитлер там и правда бывал. Фотографиям Гитлера, как и Сталина, место в альбоме, который тем и хорош, что фиксирует, а не дает оценок. А на стене – место тому, чем гордятся. Или тому, что подходит по стилю. Я понимаю, что картины с видами Германии гостинице подарили, но вообще-то здесь место соцреализму, «Битвам за урожай» или «Сталеварам во Дворце съездов». Хороший стиль, понимаешь ли, это не когда богато, а когда есть соответствие, перекличка.

– Хм, логично, – откликнулся мой собеседник. – Звоним в аэропорт?

И потом, по дороге на рейс, задерживавшийся на сутки, я думал, что, пожалуй, наши города не так уж и одинаковы. И что людей, желающих не разрушать прошлое, а вписать в него настоящее, тоже хватает. Им не хватает лишь малости – знания стандартов. Через эту перекличку времен уже прошла вся Европа и многому научилась. Гостинице «Волгоград» не хватает не бархатных штор с бомбошкам и ламбрекенами, а западного управляющего, хорошо осведомленного, где место тиранам и каковы требования к санузлам.

А когда садился в самолет, подумал о том, что городу Волгограду тоже, пожалуй, не хватает управляющего из варягов. Чтобы установил правила архитектурной игры, например. Чтобы не вызывали оторопь наглые новые башни, выросшие на берегу Волги из ниоткуда в никуда. Чтобы общественный транспорт в городе ходил по расписанию на электронном табло. Чтобы тротуары, черт побери, чистили либо же посыпали песком.

А когда самолет отрывался от земли, то я политически некорректно подумал уже о том, что на президентских выборах 2012-го я бы, пожалуй, проголосовал за Рюрика. А что? Прецедент был. Тогда земля была богата, да не хватало порядка. Сейчас тоже вон полно всего, но не хватает стандартов. А стандарт – он и есть порядок.

А когда самолет приземлялся в Москве, я вдруг вспомнил, что было в Волгограде одно местечко – технологически, так сказать, безупречное. Немецкая пивнушка «Бамберг», где было весело, дешево и очень вкусно. Я в таких многих бывал в Баварии, где и находится город Бамберг. Пивнушка, кстати, располагалась в паре минут от «Мельницы» и музея Сталинградской битвы. И что радует, это ничьих протестов не вызывало, потому что в хорошем и грамотном заведении любой нормальный человек не чувствует ни малейшего оскорбления идеала, а чувствует ровно то, что чувствует немец во французском ресторане или француз в швабском биргардене – радость и удовольствие от жизни.

2010

Об учителе бедном замолвите слово

Сколько себя помню, школу всегда реформировали. И это нормально. Другое дело, что школа наша лукава и реформы в ней – соответствующие

Лукавств в школе полно: взять, например, натаскивание выпускников на поступление в институт (неважно, посредством ЕГЭ или без) под разговорчики про важность «всесторонней образованности». Или уверения, что изучение алгебры и геометрии развивает логическое мышление (при том что в школе даже основ формальной – Аристотелевой – логики не дается, и логика воспринимается как способ мышления, но не как наука и дисциплина). А главное, конечно, лукавство в том, что жизнь сама по себе, а школа – сама по себе. В жизни, вон, Саньке уже iPhone 4 подарили, хотя у него по всем предметам жесткий тройбан, а Виолетте, прикинь, обещали на выпускной бриллианты. А у них родители, что, отличниками были?

Реформирование – это здоровая реакция на разрыв между школьной идеологией и жизненным успехом. Сегодня для успеха что важно? Минимальный английский, водительские права, владение компьютером, умение обзаводиться связями, показательный патриотизм (это если идти по гослинии) и такое же православие (если по линии государственно-политической). Вот школа и реагирует, как может.

Я тоже когда-то к реформаторству руку приложил: перейдя с пишущей машинки на компьютер и увидев, что целый пласт профессий (машинистки, линотипистки, метранпажи) обречены на вымирание, горячо стал ратовать за уроки компьютерной грамотности. И когда информатика появилась в школах (а тогда школу заканчивали мои младшие брат и сестра), прыгал от радости, хотя, прямо скажем, мой вклад был в долю микрона. После первых же уроков информатики я спросил младших родственников, чему их там научили. Брат с сестрой послушно написали уравнение типа 2 + 2 = 4, только каждый знак обвели рамочкой. «Что это?!» – спросил я потрясенно. «Это алгоритм, – отвечали они. – Нас учат основам программирования». А когда я переспросил, учат ли их элементарным командам DOS (тогда еще Windows не изобрели), они отвечали, что у них и компьютера-то в классе нет… Артель «Сизифов труд», версия 2.0.

Урок этот, однако, отучил меня навсегда давать советы по реформированию школы: по крайней мере, по части введения новых предметов и программ. И за всей возней вокруг расхода часов на физику и лирику, на ОБЖ и основы православия я слежу с ленцой кота, которому хозяйка фантиком пытается изобразить мышку. И пусть кричат, что урезание часов литературы в пользу часов государственности погубит школу (или, наоборот, что введение уроков патриотизма спасет от событий на Манежке), – я лишь щурю глаз. Не спасет и не погубит, все будет как есть – ну, просто появится еще один скучный урок.

Введение Слова Божия (будем называть курс основ православия своими именами) приведет лишь к становлению детского антиклерикализма. Это меня, атеиста, должно, по идее, радовать, но не радует: атеизм – это работа ума, а антиклерикализм – реакция на церковную скуку, которой и до 1917-го было полно, а тогда недостатка в толкователях православия не было. Введение уроков патриотизма (или гражданственности, или еще чего в том же духе) обернется воспитанием циников, потому что очередной умный русский мальчик, в которых видел основу страны Достоевский, задаст парочку вопросов про стоимость часов на руке Путина или про очередных ментов, избивших или запытавших до смерти его ровесников, – и получит в ответ предложение «не умничать». Хотя дивный, вообще-то, мог быть предмет, если говорить во время уроков о цивилизационных различиях и разломах, о линейной истории Запада и циклической истории Востока, да и мало ли еще о чем, что помогает понять происходящее за окном.

Но, повторяю, не случится в школе никакая сотрясающая основ реформа – хотя бы потому, что все школьные реформы исходят из постулата, что нужно выпускать новые учебники, вводить новые предметы, присылать учителям новые методички, отправлять учителей на курсы повышения очередной квалификации, – а дальше само пойдет. Не пойдет. Единственный школьный курс, который, на мой взгляд, действительно полностью можно заменить учебником, – это курс сексуального образования. Уверяю, безо всякого учителя прочитают, и перечитают, и выйдут на предложенный сайт, и прошерстят дополнительные разделы. Что опять же разумно (не уверен, что школьный учитель, наскоро прошедший курс психологии сексуальной жизни – или как он там называется, – способен дать толковый ответ на «провокационный», сиречь ехидный, вопрос о допустимости в личных отношениях какого-нибудь римминга).

И что ж, в школе теперь вообще ничего не менять?

Я этого не говорил.

У меня есть предположение – подкрепленное, правда, разговорами с десятками учителей, – что качество учебы (причем под качеством я понимаю и желание бежать на урок) определяют две вещи.

Первое – это когда в классе выделяется особая группа, которая, скажем, всерьез штудирует иностранный язык (или физику, или историю – неважно). И эта группа инфицирует своим интересом класс: становится модно и переводить песни с английского, и переписываться с pen-pals, ровесниками, и т. д.

Второе – в классе появляется учитель, влюбленный в свой предмет и умеющий его преподавать. Причем такой учитель вполне может сформировать группу, описанную выше.

Хорош учебник по предмету или отвратителен, умно составлена программа по предмету или нет, реформировали школьный стандарт по дисциплине или реформировать забыли – значения не имеет.

«В нашей школе появился замечательный предмет» – это значит: появился учитель, которого обожают.

То есть вы догадались, к чему я клоню: будет профессия школьного учителя престижна, уважаема, оплачиваема – начнется естественный отбор лучших студентов в пединститутах, а вслед за этим в школах появятся любимые учителя. Пока у меня нет никаких оснований полагать, что хоть какие школьные изменения хоть к какому результату приведут. О единственном типе школьного учителя, помешанном на предмете, который стабильно присутствует в современной школе, словно редкоземельный, но устойчивый элемент таблицы Менделеева, мне рассказывал основатель петербургской классической гимназии и ее завуч Лев Лурье. Этот элемент – как правило, молодая женщина, выпускница педагогического института, вышедшая замуж за богатого мужчину, готового оплачивать все ее причуды, к которым относится и преподавание в школе (вариант – выпускница, дочь разбогатевших родителей).

Ей не нужно думать о деньгах, и она действительно любит школу, и обожает своих учеников, и свой предмет, и видит задачу и вызов в том, чтобы расшевелить, научить, увлечь «своих детей» (они для нее – действительно ее дети).

И муж ей звонит на работу: гуленька, а не пойти ли нам сегодня вечером в ресторан? – а гуленька в ответ: котик, ты знаешь, у Васи опять проблемы, мне надо с ним позаниматься после уроков, это принципиально важно…

Эдакая постсоветская идиллия.

И не говорите мне, что я школьной реальности не знаю, что утрирую и так далее – словом, шуршите фантиками сколько угодно, я ни на секунду не поверю, что школа изменится, пока как минимум доходы учителей не сравнятся с доходами гаишников (я про гаишные реальные доходы). Поищите, поройтесь в своей памяти, попробуйте доказать, что, не меняя учителей, можно изменить школу, что, не меняя поваров, можно одной лишь заменой рецептов изменить качество ресторана… А я пороюсь в своей.

Помню, был у нас в шестом, что ли, «Б» совершенно сумасшедший физик, Свиридыч, мы его обожали. И когда он сказал, что уезжает работать за границу, то совершенно искренне (девочки – даже со слезами) расценили это как предательство. И собирались (в советские-то времена!) устраивать забастовку, и говорили всякие глупости, типа-де, что раз так, так мы теперь вообще учить физику не будем, принципиально нахватаем двоек, и РОНО нашей школе такое устроит! (Понимали, маленькие засранцы, как работает система.)

Чем кончилось? Да тем, что новая физичка оказалась не менее сумасшедшей, и наша прежняя любовь, как облако, потеряв в качестве опоры старую гору, переместилась на новую.

Да, да, да – я все о том же: как только появится учитель, равный горе, облако материализуется само.

Как нам обустроиться в России

Я в каком-то магазине возмутился ценами. Со мной бывает. Цены выросли скачком, раза в полтора. Продавец – моя невинная жертва, – признав рост цен и неизменность зарплат, равнодушно бросил: «Если здесь так не нравится, чего ж не уезжаете?»

Я сто раз в своей жизни слышал: «Не нравится – вали». Для меня совет давно стал цивилизационной меткой, пограничным столбом, отделяющим Россию от других жизнеустройств. Потому что англичане или французы тоже многим возмущаются, но другие англичане и французы никогда не советуют им «валить». Напротив, если возмущение сильно, люди вываливают навоз перед Елисейским дворцом, а случается, что валят и собственное правительство.

И меня это рабское «вали» (рабское – не потому что не дает выбора, а потому что скрывает рабский выбор: «либо уезжай, либо прогибайся, как все») долгое время возмущало. А теперь нет. Потому что мне дают дельный совет – другое дело, что не единственно возможный. Это совет по организации жизни в условиях, когда, по замечанию Бориса Немцова 2007 года (когда Немцов и не думал, что будет встречать Новый год в каталажке), «жить стало лучше, но противнее».

То, что вы прочтете ниже, – попытка перечислить варианты жизнеустройств в России ближайшего будущего. Это будущее, кстати, сегодня тоже выглядит иначе, чем в 2007-м. Тогда в среде городских профессионалов был разлит страх возможного и скорого экономического кризиса, коллапса. Кризис и правда случился, но коллапса не произошло. Новая российская система, лицом которой является Владимир Путин, оказалась жизнеспособна, несмотря на врожденные пороки сердца и мозга в сочетании с углеводородной зависимостью.

То есть мало у кого есть сомнение, что наша система проигрывает Западу, что неэффективна, что нефть однажды либо кончится, либо подешевеет и что вообще мы как «жигули» в сравнении с «мерседесом». Но и все меньше сомнений, что в «жигулях» по колдобинам ехать придется долго. Может быть, до самой смерти. Хотя и есть вариант, что «жигули» развалятся внезапно и скоро, как развалился мгновенно и против всех ожиданий СССР, этот «жигуль-копейка». Просто нынешняя России – это, условно, желтая «лада калина».

Я не ставлю целью ни описать машину, ни тем паче спорить с теми, кто считает, что на колдобинах «калина» лучше «мерседеса». Я, повторяю, ставлю целью определить варианты, как обустроиться в «жигулях». Ведь люди, что называется, с сердцем и душой, рождавшиеся в тоталитарном СССР, – они ведь как-то устраивались? А сегодня у нас страна, о которой тогда лишь мечтали: ни очередей, ни дефицита, плюс «Эхо Москвы». Правда, есть разделение на сверхбогатых и бедных; есть бесстыдство власти (взять кортежи с мигалками); есть все понижающийся шанс разбогатеть благодаря уму, труду, упорству; есть тотальная коррупция; есть низкий уровень госуслуг (в некоторых случаях – с детскими садами – даже худший, чем в СССР). В целом – есть ощущение несправедливо и лживо устроенной страны.

Итак, как жить? Если даже в СССР находили возможность «жить не по лжи»?

Вариант 1: валить

Кстати, самый непротиворечивый, если по умолчанию принять, что из России «валят» на Запад, а не на Восток. На Западе сразу включаешься в систему, основанную на равенстве, справедливости, поощрении частной инициативы, подконтрольности государства обществу. Своих проблем тоже хватает, но лютующие гайцы, воспитание патриотизма, запрет на митинги, барство дикое и рабство тощее – про это все сразу можно забыть.

Обычно проблемами этого варианта считают две. Первая – что «нас там никто не ждет», вторая – языковая (бытует мнение, что с русским акцентом ты – человек второго сорта). Насчет первого – программы поощрения иммиграции действуют в Австралии, Новой Зеландии, Канаде и даже (будете смеяться!) Норвегии, где не хватает, например, стоматологов. Что до языка, то человек со средненьким английским через полгода начинает говорить, через год – болтать, через два – прилично, а на акценты в мультинациональной Европе всем плевать.

Однако проблемы варианта «валить» существуют. Главная – культурная. Это из России видится монолитный «Запад», а на деле он дробен. Когда в Англии мне предложили продлить контракт (перспектива – вид на жительство и гражданство), я отказался. Невероятно уважая англичан, я не мог принять их культурных привычек – начиная от внешней холодности и заканчивая отношением к еде как к заправке бензобака. А вот предложили бы во Франции – запрыгал бы от радости. Не потому, что французы лучше англичан, а потому, что французский стиль жизни, гедонистический, показной и лукавый, мне близок (при этом франкоговорящая Бельгия, живущая внутри себя, а не напоказ, – мне снова чужда).

Другая реальная проблема – востребованность профессий. Нужны строители, озеленители, электротехники, зоологи; с оговорками – физики, математики, химики; совсем не требуются – люди, кормящиеся с русской культуры и языка (например, я).

И, наконец, третья проблема – возраст. Чтобы прилично жить в старости, нужно делать взносы в социальные фонды сызмальства. На это многие попали – 70-летний Сева Новгородцев продолжает сотрудничать с Би-би-си не только потому, что это в радость, но и потому, что заботой о пенсии в свое время пренебрег.

Вариант 2: уйти от государства

Эту концепцию год назад публично изложил актер Алексей Девотченко, полюбоваться на игру которого (блистательную, по отзывам) можно в Московском ТЮЗе в «Записках сумасшедшего». Если кратко: чтобы сохранить себя, не окормляйся от государства, тем более что частного бизнеса навалом. У меня по этому поводу с Девотченко случилась заочная полемика (на государственных телеканалах и государственной радиостанции шли мои программы, и что-то никто не просил меня целовать дьявола в зад); позицию Девотченко некоторые из культовых фигур разделяют (например, Дмитрий Быков).

Не желая подлавливать Девотченко на мелочах (ТЮЗ, подозреваю, получает дотации от государства), сразу скажу, что плюс этого варианта в том, что да, любой шаг в сторону от государства дает упоительное ощущение свободы. Скажем, программу «Временно доступен», показываемую по ТВЦентру, снимает все же частная компания «АТВ», работать с которой приятно (а штатные сотрудники телеканалов жалуются, что не знают, «что можно и что нельзя»). Или пример совсем из другой сферы: в Петербурге я вздыхаю с облегчением за рулем, только когда он является рулем велосипеда: тогда ни кошмара пробок, ни кошмара гаишников – рай!

А самый очевидный минус «концепта Девотченко» в том, что совсем уйти от государства не удастся. Техосмотры, поликлиники, школы и вузы, те же дороги, те же менты, жилконторы, военкоматы, мрак и плач. И это я по Хельсинки зимой могу гонять на велосипеде – зимний Петербург для меня закрыт ледяными наростами и сугробами, как в блокаду.

Вариант 3: стать государством

Вот история журналиста Ν.

В начале 1990-х он был в тройке самых популярных телеведущих и, как ракета, влетел в те информационные слои, которые давали и власть над думами, и доход. Жил широко – загородный дом, коллекция олд-таймеров – но щедро; любил друзей; жене при разводе оставил недвижимость, но главное – являл образец яростного, бескомпромиссного служения профессии, смысл которой не пропаганда, не обогащение, а поиск истины, хотя бы информационной.

Его ток-шоу было популярно, а он не давал спуска никому. Помню, кто-то из экспертов возопил о секретных документах, хранящихся в секретном архиве, и Ν. удавом вскинулся: «Какой организации принадлежит архив? Адрес можно узнать? Туда троллейбус какого маршрута идет?» Или в разговоре с Шойгу, когда Шойгу недовольно пробурчал: «Вам что, про меня все важно знать, от шнурков до макушки?» – «Да, именно так. Потому что профессия заставляет выяснять про публичных политиков все, от пальто до трусов». А на курсах «Internews» Мананы Айламазян, ныне разогнанных (там региональные журналисты учились у мэтров), когда какая-то девочка сказала, что если последует совету, то губернатор ее уволит, и как ей же быть? – Ν. взорвался: «Вешаться! Или уходить из журналистики! Служить губернатору – другая профессия!».

Для меня Ν. был образцом мужчины и журналиста. Но потом настали 2000-е, и я уж не знаю, что случилось, но Ν. замечен был в узком кругу в «Бочаровой ручье», а вскоре сменил риторику от служения обществу и профессии на служение государству и государю, любые замечания отметая: «Страна при Путине развивается ди-на-мич-но!» Когда же кто-то возразил, что при Гитлере Германия развивалась еще более динамично, при этом Гитлер, в отличие от Путина, строил автобаны, Ν. выгнал человека из дома.

Так что все плюсы этого варианта очевидны: гармония личных и государственных интересов. Правда, имени Ν. – даже если я назову – не знает сегодня никто. Хотя он – я с изумлением узнал – чуть не каждый день на экране.

Вариант 4: жить в глухой провинции у моря

Это, кажется, сегодня такое поветрие.

Люди в возрасте от 35 до 50 лет если не строят, то активно готовятся к строительству автономного и экономного загородного дома, подчеркиваю: автономного и экономного. Означает это следующее. Площадь не более 150 метров, несколько спален, однако небольших, с возможностью отключать зимой отопление на втором этаже. Автономные системы снабжения (включая аварийный дизель), экономное отопление (включая дорогие в установке, зато дешевые в эксплуатации теплонасосы), вообще минимум наворотов при максимуме комфорта, и материал – не кирпич, а брус, щит или каркас с хорошей теплоизоляцией.

Это не просто мечта о даче или о загородной фазенде. То есть, конечно, и она, но – с элементами убежища на тот случай, если «что-то случится». Если здоровье не позволит работать так же активно. Если государство закошмарит твой бизнес. Если вышвырнут с наемной работы. Если упадет цена на нефть. Тогда можно сдать городское жилье и очень недорого и очень комфортно жить за городом, по Бунину: что ж, камин затоплю, буду пить… хорошо бы собаку купить.

Если в доме Интернет и надежный «рамный» джип – вообще никаких проблем. Сплошные удовольствия, и пропади российская власть пропадом. В журналистской среде ходят рассказы о бывшем отвсекре «Огонька» Владимире Глотове, переехавшем жить под Суздаль, где у него теперь дом над рекой, сосны, высаженные собственными руками, баня, компьютер и электронная связь со всем миром. Чувствует он себя отлично и пишет в свое удовольствие книги – в последней признался, что для счастья не хватает лишь ветряка.

Полной радости (не Глотова, а прочих страдальцев по эскапизму) мешает только цена строительства (три-пять миллионов) да память о том, что после 1917-го отсидеться на хуторах и усадьбах не удалось никому, причем погромили их даже не большевики, а соседи-крестьяне, мечтавшие – и получившие наконец – долгожданный общинный «черный передел».

Вариант 5: стать звездой

Вариант как бы очевиден: он манит тех мальчиков и девочек, что толпились в Москве на Дмитровском шоссе, 80, когда там записывали «Фабрику звезд» (местный скверик был превращен ими в место свиданий и в фабрику жизни).

Мальчики и девочки хотят поклонников, фото на обложках и сладкую жизнь, хотя самое ценное в жизни звезды – это переход в касту тех, кому законы не писаны. Я в нашей с Димой Дибровым программе люблю спрашивать гостей, давно ли они последний раз давали взятку гаишникам, и все вопрошаемые – от Марата Башарова до Олега Меньшикова – изобретательно смеялись в ответ. Гаишникам лестно пообщаться со звездой, звезд не кошмарят, звездам игриво грозят пальчиком. Со звездами заигрывают даже регистраторши в поликлиниках, когда б звездам пришла блажь пожить той жизнью, что все. Российская звезда – вне суда и закона, а если даже в рамках суда и закона, то в очень мягких, и Николай Валуев или Филипп Киркоров, думаю, это должны подтвердить.

И если бы мальчики и девочки с Дмитровского, 80, понимали, как в реальности устроена их страна, то рвались бы на экран телевизора с удесятеренной силой. Даже если бы понимали, что их шанс стать той звездой, которой улыбаются и миллионеры, и милиционеры, то есть всеобщим любимцем вроде Ивана Урганта, Андрея Малахова или Александра Цекало, у талантливого человека 1:1 ООО. А поэтому у них шансов нет совсем.

Вариант 6: увлечься работой

Недавно арт-куратор Марат Гельман рассказал о своем новом проекте. Касается Твери, называется «Издательский рай». После арт-революции, которую Гельман произвел в Перми (а Пермь благодаря Гельману из провинциального города превратилась в одну из столиц современного искусства: вокзал был переделан в музей, по крышам присутствий стали путешествовать огромные красные буквы «П», на улицах проросли инсталляции), Марат теперь хочет так же всколыхнуть, наполнить новым смыслом Тверь. Тем более что город на трассе между Москвой и Питером: будут заезжать и приезжать.

У Гельмана есть особенность, которой он не скрывает: примерно каждые лет семь он кардинально меняется, ощущая себя новым человеком, не имеющим отношения к предыдущему. Он вдоволь покувыркался в российской и украинской политике, занимался галереей, был однажды зверски избит неизвестными, принимал участие в создании «Винзавода», потом вон превратил в арт-площадку целый город. Может, умение меняться заставляло его так страстно отдаваться новым проектам, но именно страстное увлечение снимает противоречие между совестью и государственной гнусностью.

Потому что если превращаешь Пермь в полигон арт-идей, то неважно, кем является тот, кого ты своим делом увлек: художником или министром, ментом или вором. Важно, что увлеклись. Когда Ольга Свиблова превращала Москву в мировую фотостолицу, – ей что, мешали эстетические вкусы Лужкова, особенности бизнеса его жены или общее гниловастое московское устройство? Да она бы при любом режиме продвигала фотографию в массы.

Главный риск этого варианта – оценка властью культурных революций как политических. Гельману в Перми повезло с губернатором Чиркуновым. Советским же абстракционистам с Хрущевым – не повезло. Сегодня место советских абстракционистов занимает в России арт-группа «Война»: часть сидит, часть под следствием, идеолог Плуцер-Сарно в эмиграции в Праге.

Вариант 7: стать турком

Я хотел бы вернуться к разнице ощущений, бытовавших в моем кругу несколькими годами ранее и сейчас. Тогда тревога была связана с тем, что страна развивается не по-европейски, коррумпированно, несправедливо, а оттого может рухнуть. Сейчас тревога связана с тем, что страна несправедлива, коррумпирована, но не рухнет. Все будут долго, до горизонта жизни, с Европой ругаться, на Европу оглядываться, воровать, надувать щеки, давить слабых, лебезить перед сильными. В принципе, похоже на Турцию. Даже в оглядке на Европу много общего. Только одной стране дал пенделя по направлению к Европе Петр, а другой двумя веками позднее – Ататюрк. Обе страны – ни Восток, ни Запад; оба государства ни светские, ни религиозные; оба полны противоречий, но в обоих основу нации составляют люди, которым эти противоречия как с гуся вода.

Эти люди добры тем, что писатели-почвенники называют «национальным характером», эти люди невероятно пластичны, эти люди из любого времени, режима, религии успешно одомашнивают лишь то, что способствует благоденствию ближнего круга, – а перспективы их не волнуют совсем. Моя теща такой человек. Она смотрит телевизор. Она искренне верит, что Лукашенко и порядок навел, и что он крестный батька (в разное время по телевизору показывали разное). Ее радует и наш нынешний достаток, и порядок при Сталине. Она не хочет съездить за границу «посмотреть», хотя мы предлагали. Для нее величие страны есть производное от размера. У нее есть кот, она разговаривает с ним. Когда я приезжаю, она, не спрашивая, хочу я или нет, накрывает на стол. И – положа руку на сердце – она живет более цельной, а потому более счастливой жизнью, чем я. Россия – ее страна.

Стать гармоничным русским (или гармоничным турком) – тоже хороший вариант.

Просто для меня это путь невозможный. Случается.

Вон, турок Орхан Памук написал блистательный, грустный и горький насквозь роман «Стамбул», сокрушил все мои прежние представления о Турции, получил Нобелевскую премию, но из Турции вынужден был уехать, потому что он написал не так, как хотели бы гармоничные турки.

Если я напишу и получу – боюсь, тоже придется.

2011

Страна героев

Я недавно записал телепрограмму с писателем Глуховским. Глуховский не из тех авторов, кого я с порога порекомендую, но интересен «феномен Глуховского». Он же – феномен героя в современной России

Дмитрий Глуховский, если кто не знает – а не знать его просто, если не живешь в Интернете и книжки покупаешь, ориентируясь на критиков или литпремии, – это сталкер отечественной сетевой литературы. В 20 с небольшим лет он написал роман «Метро 2033», который стал рассылать по журналам, в ответ получая молчание. Было отчего замолчать. Это писатель постарше мог написать антиутопию про то, как Землю уничтожила атомная война и выжившие укрылись в московском метро, – но ему бы и в голову не пришло писать роман как синопсис к компьютерной игре-бродилке. Типа: на станции «ВДНХ» творится странное, через завалы лезет нежить, надо пробираться за подмогой на «Проспект Мира», а в перегоне исчезают люди. Чтобы с «Мира» радиальной перейти на «Мира» кольцевую, надо получить пропуск в торговой Ганзе. На «Пушкинскую» лучше не соваться, там Рейх и русские нацисты. На Красной линии – понятно, коммунисты, «Охотный Ряд» у них снова «Проспект Маркса» и главный враг внутренний, а не внешний. Ну и так далее. А у героя есть миссия: спасти человечество, а как – не вполне понятно.

Синопсис был написан языком среднего технического перевода, литконсультанты воротили нос: ну как представить такое в «Юности», не говоря уж про «Октябрь»? Тогда Глуховский стал выкладывать роман в Интернете. Сначала его читали два человека в день. Потом – пять. Когда стали читать по тысяче в день, разработчики издательских золоторудных жил позвонили сами, и – voila! – книга вышла тиражом, от которого икнулось даже Марининой с Донцовой. Права на экранизацию, на компьютерную игру, сиквелы, приквелы, триквелы – хеппи-энд, бесконечный десерт.

При этом, со всей своей компьютерной структурой, интернет-сопровождением и техническим языком, «Метро» Глуховского вполне встало на рельсы современной русской литературы, прибыв на одну платформу с Сорокиным, Быковым, Пелевиным (и даже Прилепиным и Сенчиным), если брать в расчет не очевидную разницу в мастерстве, а менее заметную общность по сути.

Общность эта сводится к двум главным чертам.

1. Все лучшие современные книги написаны не о любви, не о страстях (женщин в этих книгах, как и в современном кино, мало, и все они немного картонные, проходные), вообще не о метаниях духа и плоти.

2. Все лучшие современные русские книги – это политические памфлеты, касающиеся России. О, какие тут тончайшие наблюдения! О, сколько ядовитого, гремучего, живого интереса – что у Пелевина в «Песнях пигмеев Пиндостана», что у Быкова в «ЖД» или «Списанных», что у Проханова в «Гексогене».

В общем, я хочу сказать, что современный русский роман не является частью мировой литературы, будучи зациклен на нашей стране с ее политической системой, – точно так же, как русский человек не чувствует себя человеком мира, будучи зациклен на том же самом. (Исключения есть, но я их знаю всего два: Людмила Улицкая и Александр Терехов. Во всяком случае, «Даниэль Штайн» – это роман не о России, а о том, как сохранить достоинство, будучи чужим среди своих и своим среди чужих; а «Каменный мост» – роман не о сталинизме, а о том, как страшна бывает сила, помогающая преодолеть страх смерти…)

Но это так, реплика в сторону – и я вновь возвращаюсь к Глуховскому, который вслед за «Метро 2033» не просто написал еще парочку антиутопий, но и превратил «Метро» примерно в то же, во что Билл Гейтс превратил Windows – в открытую платформу. Глуховский предложил всем желающим дописывать «Метро» – да хоть перенося действие в Петербург или Токио, – а лучшее издавать с фамилией автора, но под своей маркой, получая с этого роялти. Богатая идея! Она легко бы вошла в учебники маркетинга и никогда в мой текст, когда бы не одно обстоятельство.

В это время, то есть на пике популярности Глуховского, одно издательство предложило ему написать очередное «Метро», гарантируя тираж в 500 тысяч экземпляров. А это означало – раскрою секрет – следующую математику. Издательства платят авторам от 6 % до 10 % потиражных (10 % – самым дойным, рекордсменам породы; у Глуховского, полагаю, было 8 %). Книги Глуховского в магазинах стоят примерно 400 рублей, половина суммы – торговая наценка. 500 000 х 8 % х 200 рублей = 8 миллионов. Столько автору было предложено за банальное продолжение.

И знаете, что сделал Дмитрий Глуховский? – он отказался. Почему? Я чуть не клещами вытягивал ответ, и видно было, что Глуховскому неудобно, но он произнес: потому что почувствовал, что разработка старой темы ничего не дает. Чтобы расти, нужно уходить из романа и приниматься за рассказ. И вместо того чтобы стать богаче на 8 миллионов рублей, Глуховский сел за книжку, называющуюся «Рассказы о Родине», за которую гарантированного гонорара не светило, а риск провала был.

Вот, дорогие друзья, мы и пришли к тому, ради чего я пишу этот текст и так долго вожу вас литературными тоннелями. Дело в том, что вокруг себя я не знаю, к сожалению, почти никого, кто мог бы сказать: «Мне предложили большие деньги, но я отказался, потому что работа пошла бы мне или другим во вред». Но знаю массу людей, которые ради денег начинали заниматься вещами, противоречащими их миссии в жизни настолько, что вскоре над словом «миссия» она начинали искренне хохотать. Это раз. А два – у меня под рукой нет более яркого примера, доказывающего, что отказ от дурной работы (пусть и за недурные деньги) приводит к впечатляющему результату. Книжечку «Рассказы о Родине» я с чистой совестью порекомендую всем. Это все та же памфлетная литература («Газпром» качает газ прямо из ада, продав мир сатане; дуумвират чуть не убивает друг друга на подводной охоте, но все кончается хорошо, гибнет только инструктор дайвинга), но – совершенно другого качества. Там сестра-метафора из детского сада переходит на первый курс литинститута, там появляется «сломленный поэт с эполетами из перхоти», и по закрученности сюжета, обращенного в анекдот, – это вполне себе Михаил Веллер если не времен «Легенд Невского проспекта», то дебютного «Хочу быть дворником».

Вообще забавно, что «возвращение совка на мягких лапах» (по выражению Дмитрия Диброва, с которым мы и записывали передачу с Глуховским) привело к возвращению методов противостояния совку. Героями советского времени ведь были не столько те, кто выходил на площадь (про них знали мало либо вообще ничего), сколько те, кто отказывался от поступка, противоречащего убеждениям, – не выступавшие на собраниях, не подписывавшие письма с осуждением, не вступавшие в партию и т. д. Подразумевалось, дурной поступок оставляет след, а потому самосохранительный минимум – это отказ. И таких людей было много. Хотя давление на них порой было колоссальным. Ростроповича с Вишневской вышвырнули из страны, потому что они не вышвырнули Солженицына со своей дачи. А Шостакович Солженицыну дачу не предлагал (Вишневская рассказывала, что Шостакович был реально напуган), но и в гонениях не участвовал. И кто, спрашивается, вошел в историю – те, кто травил, или те, кто не участвовал?

Поразительно то, что сегодня давления кнута на тех, кто стоит перед выбором, нет. Но есть давление пряника. И, что примечательно, пряник оказался сильнее кнута: когда тебя бьют, очевидная несправедливость придает сил (полагаю, именно это придает сил Ходорковскому). А пряник можно тихо схомячить под одеялом. Хотя отказ от пряника и не предполагает ныне казней египетских, а всего лишь невозможность пересесть из старенькой «дэу» в новенький «фокус». Или из «лендровера» в «рэйнджровер». Ну, да вы знаете не хуже меня. Как не хуже меня знаете – а если нет, то скоро узнаете, – что с годами время переходит с рыси на галоп, прытко приближая к черте, где никакое количество денег и машин не имеет значения. А имеет только – что останется после меня? Оставлю ли повод для гордости последователям и потомкам? Или только бабки, которые потомки потому и прокутят, что ничего, кроме бабок, не оставлено?

И – да, еще – я не думаю, что принцип лавирования, разделения стратегии и тактики, зарекомендовавший себя в бизнесе, применим к вопросам нравственности. То есть я не думаю, что, выбирая пряник за пряником, можно однажды сказать: баста, сыт, теперь буду жить по совести. Совести может и не остаться. Тот же Дмитрий Глуховский, когда я пытал его о соблазнах в жизни, снова неохотно, но выдал историю о том, как ему было 20 лет, и он был беден, и жил за границей на скудные $200 в месяц, но втайне мечтал о яркой жизни звезды и однажды отдал все сбережения агентству, которое обещало сделать из него фото-модель. Он не сразу понял, что его разводили на тщеславии, а когда понял, другое агентство предложило ему самому разводить тщеславных дурачков – и за хороший процент. И Глуховский не отверг предложение гневно. Он даже пошел с наставником на кастинг, где какого-то папаню уговаривали отдать в модели некрасивую, но обожаемую дочку. Но когда папа наедине спросил Глуховского, есть ли шанс, будущий автор «Метро» покачал головой. А потом просто тихо слинял. Без скандала. Но участия принимать не стал. А потому трижды подчеркнул, что он не герой.

И я думаю: ну ведь если все так просто (не нужно ведь мужества, чтобы слинять?), то почему же никто не линяет? Почему все участвуют? И с готовностью дают душу в залог? Не понимают, на что именно их разводят?

Отказаться от соблазна так просто, – у нас могла быть целая страна героев.

А так посмотришь по сторонам на «рэйнджроверы», плюнешь – и спустишься в метро.

2011

Воровать нельзя платить

Закон об авторском праве был сочинен в индустриальную эпоху. Сегодня в России его используют для устрашения. На роль посредника между талантами и поклонниками он не годится

Наверное, дорогие товарищи, меня можно назвать вором.

Это не чистосердечное признание, но возможная оценка моего поведения Российским союзом правообладателей (который «михалковский»), Всероссийским обществом интеллектуальной собственности и массой других организаций и людей, от силовиков до писателей. Например, я вор с точки зрения Полины Дашковой, Аркадия Арканова, Сергея Лукьяненко и Евгения Евтушенко, подписавших письма против (для краткости упрощаю) перехода библиотек на электронные копии и, в целом, против свободного хождения таких копий (да-да: Евтушенко, распространявшийся в СССР в самиздате, сегодня против самиздата!). В этой компании, вместе с Евтушенко, находится даже Людмила Улицкая! (О боги!)

А еще я вор с точки зрения управления «К» МВД России, которое недавно возбудило дело против пользователя сети «ВКонтакте», выложившего на своей страничке несколько чужих музыкальных записей: бедняге теперь светит до 6 лет по статье 146 УК РФ («Нарушение авторских и смежных прав»).

Сейчас распишу свои преступные действия во всей красе.

В прошлом году я просмотрел 71 фильм, прочитал 30 книг (мало, да, но некоторые были толщиной с бурлацкую руку), а уж музыки прослушал без счета.

Оплатил я при этом 3 билета в кино и 37 DVD-дисков. Остальные скачал из бесплатных файлообменных сетей. И если в начале года я заказывал недорогие – 99 рублей – диски через интернет-магазин ΟΖΟΝ, то после третьего или четвертого бракованного плюнул: хуже нет, чем когда настроишься провести вечер с женой за просмотром прошкинского «Чуда», а на 15-й минуте диск застывает, прямо как главная героиня этого фильма.

Из книг, правда, я лишь 6 штук добыл, не заплатив, в электронном формате. Зато уже в этом году почти все мое чтение – бесплатное: под Новый год я скачал себе одним файлом библиотеку в 129 ООО томов. Теперь электронный ридер позволяет мне наслаждаться хоть Кораном в четырех переводах (Аллах, меня прости!), хоть «Фатерляндом» Роберта Харриса, которого нет в OZON’e.

Почему я больше не хожу в магазины? Почему игнорирую кинотеатры? Почему не хочу, чтобы моя денежка попала в карман хоть Прошкину, хоть Улицкой, да хоть Михалкову с его правообладателями?

Потому что я жадный?

Вовсе нет: за технику для чтения, прослушивания и просмотра я заплатил немало.

Подлинная причина в другом. В том, что в распространении книг и фильмов, музыки и фотографии в последние годы случилась революция: их можно мгновенно копировать и так же мгновенно передавать в любую точку мира. Издательства и магазины, кинотеатры и правообладатели, да что там! – даже фантасты в лице Сергея Лукьяненко эту революцию не то чтобы прохлопали, но не смогли поставить себе – и мне – на службу. Они по отношению ко мне – как

Хоботов с Людочкой из «Покровских ворот» по отношению к Савранскому (и надо ли говорить, что пьесу Леонида Зорина я только что взял с электронной полки, чтобы перечитать известную сцену?).

Новая реальность

Представьте себе, что вы в меру упитанный мужчина в полном расцвете 46 лет, который любит читать, но у которого на носу очки. То есть что вы – это я.

И вам, допустим, нужна книга Ранкура-Лаферьера «Россия и русские глазами американского психоаналитика». Сначала вы ищете ее в обычных, потом в интернет-магазинах, потом пишете в издательство «Ладомир», которое отвечает, что тираж раскуплен. И вы снова пишете, объясняя, что готовы платить за электронный текст, поскольку у вас есть замечательная игрушка, электронная читалка, ридер, обладающая тремя важными свойствами. Во-первых, в ридере можно менять размер шрифта – для людей в очках это важно. При этом у ридера не светится экран, и, следовательно, глаза не болят – это два. А в-третьих, ридер понятия не имеет, что значит «тираж». Да пусть распроданы все тиражи – он имеет дело не с бумагой, а с файлом.

Что сообщают в ответ Хоботов с Людочкой? Правильно: что они торговлей электронными книгами не занимаются. В переводе на русский это означает: еще чего, нашел дураков! Мы тебе, значит, вышлем файл, а ты его запустишь в оборот!

И что прикажете делать? Можно идти в бесплатные файлообменные сети. Если там нет (а там нет) – кинуть клич в социальных сетях. Есть вероятность, что обладатель заветного тома, желая помочь, разброшюрует книгу, заложит страницы в сканер – и вышлет мне файл, которым я, в свою очередь, тоже поделюсь.

С нашей точки зрения, мы ведем себя так, как положено приличным людям, которые хорошую книгу дают почитать другим, – просто «дать почитать» теперь означает «дать скопировать».

Но, кроме нас, к этому оказался никто не готов.

Издательства оказались не готовы к спросу на электронный и аудиоформаты (я в прошлом году «прочитал» пяток именно аудиокниг, превращая стояние в пробках, утренний бег и глажку белья из утомительного в увлекательное занятие).

А книжные магазины оказались не готовы к тому, что за бумажную версию читатель согласен платить, только прочтя электронную.

А законодатель оказался не готов к тому, что произведение отделилось, как душа от тела, от материального носителя. Вот если я книгу Улицкой дал почитать другу – это ведь не нарушение прав ни Улицкой, ни издательства, правда? А если у меня десяток друзей? Сотня? Тысячи? Ах, тысяч друзей не бывает? Но у меня в ЖЖ без малого три тысячи друзей!

А если в новом обществе вообще все по-другому? Скажем, нужно бесплатно работать в одном месте, чтобы деньги получать в другом, но без первого невозможно второе? (Непонятно? Но так сейчас у музыкантов в России – они ничего не зарабатывают на дисках, зато берут свое на концертах, куда приходят вдохновленные бесплатными записями адепты.)

Старый век

Описанный выше конфликт – не просто конфликт между сторонниками прогресса и ретроградами. То есть не конфликт между производителями автомобилей и каретных дел мастерами, которые кричат, что воздух на скорости 40 км/ч ветер разорвет легкие ездоку (а такие опасения когда-то были).

На самом деле это конфликт идеологий: идеологии регламентируемого, дозируемого, дефицитного доступа к информации – и идеологии свободного выбора. Среди тех самых 129 000 книг, что я скачал, есть ведь не только Улицкая, Евтушенко и Лукьяненко. Там еще и Гитлер, и Троцкий, и Мао, и мой приятель Саша Никонов, «Апгрейд обезьяны» которого прокуратура изымала из продажи под и-ди-о-ти-чес-ким (настаиваю, ибо книгу прочел) предлогом пропаганды наркотиков. А все потому, что в одной из глав Никонов задается разумным вопросом: «Так ли велик вред от наркотиков, как это принято считать, и не превышает ли его вред от борьбы с ними?» То есть тем же вопросом, которым задавались и авторы труда «Фенэтиламины, которые я знал и любил» Александр и Анна Шульгины, и Джордж Сорос. Если вы хотите искать истину (а я хочу), то пусть на аргументы Никонова, Шульгиных и Сороса прокуратура отвечает контраргументами, а не уголовными делами.

Понимаете, да?

В индустриальную пору информацию можно было регламентировать, контролируя носители. «Книга» означала книгу, которую печатали, продавали, покупали или брали в библиотеке. Закон, запрещающий без согласия автора смотреть, читать, слушать и тиражировать, вообще уходит корнями в 1710 год. Конкретно – в Статут королевы Анны, он же Copyright Act, когда за творцами были закреплены 14-летние права на все копии. И этот Статут, по моему мнению, был разумнее сегодняшнего закона, когда права сохраняются не просто пожизненно за автором, но и еще и посмертно 70 лет за наследниками. То есть сегодня праправнуки решают, с чем общество можно познакомить и сколько с общества за это можно содрать (именно так обстоят дела с литературным наследием Набокова).

В информационном обществе все по-другому. Оно живет по законам, напрямую обслуживающим общественный интерес. А доинформационное – по законам частного интереса. И герои прежних лет – защитники собственного интереса, а также тех, кто вложил в их раскрутку деньги, – хотят остаться подданными королевы Анны, как будто информационной революции не свершилось.

На знаменах их – знак копирайта, впереди, как щит – писатели с письмами, а позади – управление «К».

А их враг – я со товарищи.

Киберномика и писатели

– И что же, ты хочешь, чтобы Улицкая писала романы бесплатно? – говорит мне жена по телефону из Петербурга, когда я рассказываю ей об этой статье (за которую, кстати, получу меньше, чем стоит недельная аренда московской квартиры).

Моя жена – умная, но до чрезвычайности наивная женщина, тоже (как и автор «Даниэля Штайна») любящая подписывать письма протеста под влиянием эмоций.

О господи! Да я обожаю Людмилу Улицкую (не говоря про жену). И я очень хочу, чтобы женщина, написавшая дивный, невероятной силы роман о том, как жить примирителю в мире, клокочущем ненавистью, – чтобы она имела возможность жить так, как она хочет, и там, где она хочет, включая город Цюрих, который для меня неотделим от ее одноименного прелестного рассказа.

Я полон сочувствия не только к ней, но и, например, к книгоиздателю, приславшему мне письмо с рассказом, как файлообменники убивают его бизнес. Он написал, что свою книгу велосипедных маршрутов многажды видел бесплатно распечатанной в руках велосипедистов. Я засмеялся: вспомнил, как я – тоже велосипедист! – искал эту книгу по магазинам.

Но пару ласковых слов издателям и писателям я сказать все же хочу.

Отличительная черта информационной эры для меня в том, что теперь сразу видно, кто ищет истину, а кто – заработок.

На сайтах велолюбителей люди делятся рассказами о маршрутах не за деньги, а чтобы помочь другим любителям – и тем получают награду свою.

Эту статью я пишу не ради гонорара, а чтобы в интересах общества изменить закон.

В ЖЖ, в твиттер, в социальные и файлообменные сети люди выкладывают информацию совершенно бесплатно: даже если они, как Юрий Деточкин, виноваты – они, как Юрий Деточкин, не виноваты.

И эта схема бесплатного обмена идеями кажется мне куда более честной, моральной, полезной, чем базирующаяся на корыстном праве предыдущая.

И здесь я бы поставил, конечно, точку, когда бы не вопрос: на что все-таки жить Улицкой?

Деньги и киберномика

Все мои идеи по поводу светлого электронного будущего сводятся к следующим.

Первая: а с чего это авторы решили, что хождение электронных копий убивает обычные продажи? Продажи убивает отсутствие интереса к чтению. А я ничуть не перестал заходить в книжный магазин «Москва», где ночная торговля, забавная публика, приятная атмосфера, и только наценка абсолютно адова. «Зеленый шатер» Улицкой я там, возможно, куплю, хотя, скорее всего, куплю там, где цены ниже. А пока, да, читаю его бесплатно: магазин «Москва» торгует электронным файлом за 159 рублей, что есть не просто грабеж, но с особым цинизмом по предварительному сговору группой лиц, в которую Улицкая если и входит, то на правах младшей сестры (хотел бы я знать, сколько из 159 рублей пойдет ей в карман!). Так что если Людмила Улицкая считает, что ее обворовывают, пусть пойдет к директору «Москвы» Марине Каменевой и поговорит с ней сурово с глазу на глаз. Хотя Марина Каменева, скорее всего, скажет ей, что популярных писателей как покупали, так и покупают, хотя бы потому, что нет ничего приятнее перелистывания бумажных страниц. И что электронные книги не отменили обычные, как DVD не отменили кинотеатры, кинотеатры не убили театры, а грамзапись не убила концерты (хотя именно этого музыканты век назад опасались).

Второй важный момент. Пусть я полон сочувствия к писателям, но я не считаю, что занятия литературой – вид заработка. Это принимают как данность поэты, которые, за исключением позднего СССР, нигде не жили на гонорары, следуя маяковскому: «землю попашет – попишет стихи». Некрасов вообще жил со своих поместий и карточной игры. Пастернак – с переводов. Бродский в Америке преподавал. А булгаковский Максудов писал роман о театре ночами, поскольку днем работал за зарплату в «Вестнике пароходства». И это, с моей точки зрения, нормально. Если тебе есть что сказать urbi et orbi – говори. Если мир твоими словами будет потрясен, ты получишь Нобелевку и миллион долларов. Если не будет – довольствуйся тем, что есть, и зарабатывай циклевкой полов. Джон Перри Барлоу, автор «Киберномики», первым описавший принципы постиндустриального мира, работал ковбоем: пас коров в штате Вайоминг.

Третье. Возможно (это версия), что информационная экономика меняет местами продажу и оплату. В традиционной экономике я сначала оплачиваю билет в кино, далее смотрю «Утомленных солнцем-2», далее плююсь и говорю, что зря смотрел. Но деньги обратно получить не могу, потому что кино – оно вроде лекарства или трусов, которые тоже возврату не подлежат. В киберномике возможен иной вариант. Он описан в книге «Экономика символического обмена» профессора Александра Долгина. Идея в том, что плата за интеллектуальный продукт должна браться не авансом, а постфактум и на добровольных началах. То есть прочитал Долгина, восхитился – и заплатил ту денежку, которую считаешь должной. А скачал Михалкова, разочаровался – и не заплатил ничего. Именно так распространяются компьютерные программы по условно-бесплатному принципу shareware. Принцип может действовать и в иных формах: например, Улицкая может заявить, что для написания романа ей необходим миллион рублей, и объявить сбор средств. Это действует: когда Алексей Навальный объявил о сборе средств на создание антикоррупционного сайта «РосПил», то собрал за пару дней несколько миллионов. Кстати, Долгина можно скачивать бесплатно, не опасаясь репрессий. Он защитил книгу не копирайтом, а более гибкой лицензией Creative Commons: она позволяет автору делегировать часть своих прав в пользу, например, читателей.

Четвертое. Не исключено, финансирование сложных произведений должно вестись в основном через гранты. Я сомневаюсь, что фильмы Киры Муратовой или Алексея Германа когда-нибудь окупятся (особенно с привычкой Германа работать над картиной по десять-пятнадцать лет). Однако я также не сомневаюсь, что Муратова и Герман – гении. А в интересах общества – через бюджет – гениев содержать. И затем, в идеале, распространять их фильмы бесплатно.

Пятое. Легкость доступа к информации отнюдь не мешает бизнесу, если бизнесом занимаются тоже гении – как создатель Apple Стив Джобс. Феерический успех его айфона и айпэда еще и в том, что одним касанием и за малую денежку можно скачать необходимые книгу, музыку или фильм: в этих гаджетах идеологии бизнеса и общества идеальным образом совпадают. Однако рискните сегодня в России купить через Интернет билет в кинотеатр: в большинстве случаев это невозможно. А там, где возможно, неудобно и муторно: вот почему я так редко бываю в кино.

В итоге

Чего я добиваюсь?

Как минимум – дискуссии об авторском праве.

Если бы сегодня срок его действия ограничили 14 годами в духе королевы Анны, – это уже было бы успехом для общества.

Ведь именно подчинение нелепому, дикому, устаревшему закону наших законопослушных библиотек превратило их из хранилищ человеческой мысли в могильные курганы. Попробуйте, даже имея Интернет и интерес к истории, получить хоть с какого могильника даже не Пайпса и Монтефиоре, а Соловьева и Костомарова! Фигушки. Спят курганы темные, солнцем опаленные, и туманы белые ходят чередой. Место хранилищ заняли частные бесплатные электронные библиотеки – тоже изрядно пощипанные обладателями авторских прав.

И поверьте, не все представители «старой экономики» сочтут меня разрушителем. Я вон как-то заикнулся в разговоре с Николаем Копаневым из питерской Публички – он заведует Библиотекой Вольтера – о своей сотне тысяч электронных книг.

– Это ноль! – закричал на меня Копанев. – Это просто ничто! Электронных копий должны быть миллионы! Миллионы! – топнул ногой и побежал к себе читать в подлиннике переписку Вольтера с Екатериной, к которой, увы, не имею интернет-доступа я.

Что я могу? Разве что добавить к несуществующим миллионам эту статью.

2011

Все всё знают

Маркс ошибался. И Ленин ошибался. И Маяковский. И Солженицын с Шукшиным. И я. И, возможно, вы. Мы были дураками, веря в действенность слов. Слова ныне – это тьфу. Мусорные облигации

Один из русских ментальных трюков, два с половиной века объединявший страну, состоял в общей убежденности в силе слов. Тут вам и Маяковский («я знаю силу слов, я знаю слов набат»), и Солженицын («одно слово правды весь мир перетянет»), и почти то же утверждавший Шукшин («нравственность есть правда»). И это только в XX веке.

А если копнуть – отроешь пласт социалистической литературы, чтение которого и правда открыло глаза многим передельщикам страны («Газета не только коллективный пропагандист и коллективный агитатор, но также и коллективный организатор», – Ленин), хотя порой переделывали так, что лучше бы грамоты (социалистической, по крайней мере) не знали. Кстати, правительства, преследовавшие социалистов, рассуждали именно так.

Взаимосвязь между писаными идеями и совершенными действиями виделась непосредственной.

Начитавшись Вольтера, декабристы подняли мятеж, – его подавили, но они разбудили Герцена. Герцен ударил в эмигрантский «Колокол» и развернул агитацию. Ее подхватили, расширили, укрепили, закалили революционеры-разночинцы, начиная с Чернышевского, который своим «Что делать» воспитал поколение революционеров-социалистов.

Связь между словом и делом признавалась не только теми, кто искал правду, и теми, кто поддерживал (с точки зрения правдолюбцев) ложь. Екатерина II записывала Радищева в бунтовщики именно потому, что опасалась бунта после чтения «Путешествия…».

Может быть, эта связь действительно существовала в XIX и даже XX веке, однако в XXI ее больше нет. Время, в которое мы живем, описывается формулой «все всё знают» или – расширенно – «все знают, что в стране, в которой мы живем, всё основано на лжи, однако из-за этого знания никто не стремится переменить в стране жизнь».

Пример сгодится любой, куда ни ткни.

С чего бы начать? Начинается земля, как известно, от Кремля.

Ну, Кремль не Кремль, но давайте что-нибудь близкое возьмем. Хотя бы правительство Москвы или московскую Думу. Все знают, что последние выборы в эту Думу были грязными и проводились под давлением, что есть эвфемизм выражению «были сфальсифицированы». Все, кто хотел, могли увидеть видеоролики, где члены избиркомов сначала рассказывали в деталях, как происходила фальсификация, – а чуть позже, в других роликах, утверждали, что во время съемок первых роликов были в хлам пьяны, а потому не ведали, что болтали. Все знают, что бессменный глава Думы Платонов проделал библейский путь из Павла в Савлы, от оппозиционера-яблочника до верного лужковца, а потом, очень быстро, вбок (к «Яблоку» не вернулся, но Лужкова сдал). Все знают, что Елена Батурина стала миллиардершей не столько благодаря уму, сколько благодаря мэру-мужу, а потому теперь, когда ее муж объелся опальных груш, она нищает быстрее, чем богатела. Все знают, что глава избиркома Чуров будет интеллигентно покрывать любые нужные результаты выборов, потому что все знают, в чем причина замены взбрыкивавшего порой Вешнякова на Чурова. (И в Интернете легко сыскать стишок: «Ну, кому же не знакома бородатая персона, председатель избиркома с хитроватыми глазами за массивными очками. Ветер воет, гром грохочет, синим пламенем пылает Конституция России».)

Да, все знают, что Конституция России – это филькина грамота.

Все знают, что своим в России можно все, а чужим ничего, и это и есть российский сегодняшний Основной закон.

Все знают, что гаишники насквозь продажны и коррумпированы. И менты. И прокуроры. Причем про прокуроров благодаря скандалу с крышеванием игорных домов мы теперь вообще многое знаем, но знаем также, что этот скандал – скандал среди своих, поэтому ни к каким переменам он не приведет.

Мы знаем также, что в тотально коррумпированной стране глава ГИБДД, генпрокурор, министры, премьер-министр и президент могут быть некоррум-пированы лишь с вероятностью, исчисляемой математически цифрой с нулем перед и отрицательной степенью после запятой.

Порой мы знаем даже детали.

Несколько лет назад я в компании главредов был в Санкт-Морице на презентации хронометров «Омега». В знаменитом городке по рукам ходил список часов, замеченных на руке Владимира Путина, с указанием цен, – его составили швейцарцы. Наши главреды тоже были не лыком шиты (shit!) и дополнили список одеждой Путина. А потом быстренько взяли декларацию о доходах Путина и выяснили, что их работа оплачивалась куда лучше, – однако никто из них не мог носить часы как Путин и быть (жить) как Путин: ему было по карману, им – нет.

Впрочем, примеров хватит (чуть не написал: «достало», но это не вполне точно). И то, что Навальный недавно сообщил о 70 тысячах долларов, приплачиваемых министрам в конверте, и что мне рассказал один питерский силовик в чинах о формировании правительства по принципам итальянской каморры, – ни на что не влияет. (Не говорите только, что не знаете о принципе круговой поруки, определяющем каморру. «Начиная с уровня замминистра сегодня нет шансов быть утвержденным, если на тебя нет компромата», – цитирую силовика. Поэтому, кстати, он из власти тихо свинтил в простые миллионеры.)

Интересно другое: почему в результате ничего не происходит? (Оставляю за скобками, а точнее, внутри скобок вопрос: хорошо ли, что ничего не происходит? Замена людей на машинах с мигалками – про которых все всё знают – на людей, которые ненавидят машины с мигалками потому, что у них мигалок нет, меня пугает. Борьба за справедливость вне равенства прав неизменно ведет к произволу.)

Я слышал несколько теорий. Включая вполне нацистскую, генетическую, – что в результате веков ига и рабства ген рабства вошел в ДНК нации (и в этом-де причина, почему русские так разобщены и за рубежом). Я скептически отношусь к этой теории не из-за ее близости к ведомству Геббельса, а из-за примера финнов, которые, прошу прощения, долго были нацией затюканных и сильно пьющих крестьян, однако после унизительного поражения в двух навязанных войнах преобразились в открытый, свободолюбивый, природолюбивый – что еще? – высокотехнологичный, если так можно выразиться, народ. У них как – что-то подвинтилось в ДНК?

Куда интереснее меметическая теория. В ней носителем национального сознания (определяющего, допустим, любовь к свободе или привычку к рабству) признается не ген, а мем: единица культурного обмена. Но у нас «Меметическую машину» читал мало кто из выпускников даже профильных вузов.

Есть и совсем простое объяснение, состоящее в том, что власть, «элита», и народ, «быдло», к сегодняшнему дню разлились по никак не сообщающимся сосудам и элите просто насрать, что думает о ней быдло. Как говаривал один мой бывший друг, выбившийся в начальники, большая умница и такая же мразь, – «меня мнение нижних чинов не интересует». И гоняющему с мигалкой Никите Михалкову, а также гоняющему с мигалкой «знатоку» (всего и вся, полагаю) Михаилу Барщевскому, и гоняющему с мигалкой защитнику детей Павлу Астахову плевать, что там о них думают чужие, им главное – что думают свои. А свои думают – молодцы, чувачки, вошли в обойму, так держать! (А если быдло Астахова спросит, то Астахов мило ответит, что с мигалкой удобно парковаться у госучреждений – как он отвечал мне. А Олег Морозов вообще не будет отвечать, зачем он ехал с мигалкой в торговый центр «Четыре сезона», видеоролик о чем есть в рутьюбе – а на хрена? Быдло нужно резать либо стричь, как Пушкин учил! При этом все – кроме Пушкина – в курсе идеи из «Generation та», что дерьмом становишься не потому, что садишься в машину с мигалкой, а возможность сесть в машину с мигалкой появляется тогда, когда становишься дерьмом…)

Впрочем, мне интересно не только, почему не чешется элита, но и почему сидит на попе ровно народ. А сидит он, сдается, не потому, что поменял свободу на продовольствие (как в таких случаях спрашивает Путин: «А что, было что менять?»). И не потому, что, впервые обретя достаток, боится его потерять (хотя отчасти и так). Но потому, что получил и обустроил нишу личной жизни, на которую никакие власть или элита не накладывают лапу, создал персональное убежище Монрепо – и надеется отсидеться в нем в самую суровую зиму, гори она огнем.

Я недавно коллег с региональных радиостанций попросил нарисовать портрет их воображаемого слушателя. И получил в ответ: «Это Макс, ему чуть за 30, обожает 14-летнюю „японку“ с правым рулем, полным электропакетом и автоматом, все время возится с ней, ездит на пикники и в походы с палаткой, зовет „малышкой“» («Русское Радио», Комсомольск-на-Амуре). «Андрей, 38, сотрудник „Сургутнефтегаза“, зарплата 50 тысяч и выше, любит кино и бильярд, не пожалеет никаких денег на хороший дорогой кий, после работы сразу отправляется в бильярдный клуб» («Маяк Югра», Сургут).

И так далее.

То есть вы там, в вашей хрустальной вазе, – а мы там, в нашей банке. И пока вы нас не трогаете, мы вас не трогаем, а что будет потом, когда кончатся нефть и газ, но останется Сургут, лучше не думать, а вместо того раскатать еще партеечку в «американку».

Потому что про то, что будет, тоже все всё знают.

2011

Пар и свисток

Радиостанция «Вести FM» разорвала со мной отношения. Я там вел утреннее шоу и сказал в эфире все, что думаю, о петербургском губернаторе Матвиенко. Не впервой: в смысле, и я про Матвиенко, и что меня выгоняют. Впервой – скандал вокруг этого

На радио я вел утреннее шоу дважды в неделю. Еще три дня – Владимир Соловьев. Это авторские программы, и Соловьев себе в эфире, что называется, позволял. И я позволял. Позволение касалось права говорить то, что думаешь, – и так, как думаешь. Соловьев, например, мог размолоть в пыль (с моей точки зрения, справедливо) московского вице-мэра Ресина, носящего часы в миллион долларов ценой. Потому что чиновник, носящий такие часы, – либо взяточник, либо вор, и попробуй сыскать третье.

У нас с Соловьевым была, что называется, общая поляна поруганной справедливости. Различие состояло в рубежах обороны. Соловьев – государственник, защитник государства по имени Россия. Я, признаться, этот рубеж обороны давно сдал, ни в какое светлое будущее не верю (а прошлому, увы, знаю цену), и для меня рубеж обороны – Петербург. Этот вымышленный, невозможный в России город. Прекрасный обман, случившийся вопреки русской логике, выросший по прихоти и сохранившийся по недосмотру. Греция, Италия, Франция на стылом свинце Балтийского моря. Ошибка русского духа. Но когда я читаю в интервью с Вуди Алленом, что в Петербурге «красиво, но жить трудно. Работать, наверное, тоже. Санкт– Петербург мог бы быть величайшей туристической столицей Европы, но живущие там люди этого не понимают», – у меня сжимаются кулаки.

Они сжимаются и потому, что Петербург вторую зиму подряд имеет блокадный вид – и это не мой домысел, а утверждение знакомой консьержки, которая в блокаду жила, и по ее словам, по городу как «Гитлер прошел», – вместо тротуаров голый лед и сугробы, а с крыш свисает то, что губернатор Матвиенко, инновационно обратив односоставное вопросительное предложение в существительное, называет «сосули». И я, в общем, считаю, что человек, возвращающий город в блокадное состояние (старых домов на Невском снесено, кажется, уже больше, чем уничтожено Гитлером – хотя бы потому, что авиабомбой дом уничтожить сложно, а «реконструкцией со сносом» легко), наследует тому, чьи войска окружили город в 1941-м. И жертвы нынешних блокадных зим есть – задавлена насмерть мама моего коллеги и друга (шла по дороге в отсутствие тротуара), переломал ноги парень, с которым я вел свой первый телеэфир (он рассказал, что хирурги оперировали, как в войну, днем и ночью, – мы не представляем себе число пострадавших).

Ну вот. Четверг 24 февраля я провел в Петербурге: пошел на рынок и в магазин, все у меня под носом, но я дважды грохнулся на льду, один раз жестко, плюс измазался о грязищу дорожных работ (ах, не знаете? В Петербурге около 30 дорог закрыто на переукладку асфальта зимой, – да, в стужу и метель. А почему бы и не перекладывать, если есть бюджет, который нужно освоить, и есть зимний удорожающий коэффициент, позволяющий освоить бюджет лихо?) и один раз чуть не попал под колеса.

И в пятницу 25-го я сказал то, что думаю о Матвиенко, в эфире. Хотел еще сказать – я, например, не уверен, что Валентина Матвиенко вообще существует; я допускаю, что это творение компьютерной графики. В отличие от мэров европейских городов, ее не встретить на улице. Живет она на вилле за городом, откуда бронемобиль несет ее в Смольный, подъезды к которому преграждают бетонные надолбы и охрана, – как у посольства США в Ираке. Может, и нет никакой Матвиенко, а? А все решения по сносу домов на Невском или, допустим, фантастической красоты стадиона имени Кирова – устроенного античным амфитеатром в кратере искусственный горы, при подъеме на которую открывался вид на море, и где теперь будет не общественный вид, а «Газпром-арена» ценой 33 миллиарда рублей, – принимаются сразу в Кремле, где я тоже не уверен, что есть живые?

Но не успел, потому что наступило время новостей.

А через два часа после эфира мне позвонили и сказали, что в моих услугах больше не нуждаются. Что я занимался не конструктивной критикой, а руганью, и этим я подставляю всех.

Я не стал спорить. У меня в выходные была большая съемка, я был занят. С моей точки зрения, то, что называют «спокойной, деловой критикой» или «конструктивным разговором», есть лишь способ сохранить текущее положение дел, при котором страна поделена на бесправное быдло, ломающее ноги на гололеде, – и мчащихся с мигалками слуг государевых, которые могут творить, что хотят.

Я успел бросить в твиттер и Живой Журнал сообщение об отставке – и уехал на съемку, отключив телефон. И, готов поклясться хоть на Библии, хоть на портрете писателя Лажечникова, никакого скандала не хотел и не ждал. Хотя бы потому, что давно знаю начальника, который меня увольнял: он повел себя как джентльмен (что в наших корпорациях редкость), то есть позвонил лично, объясняя резоны и причины (хотя, подозреваю, не все. В день, когда случился эфир, Медведев был в Петербурге и встречался с Матвиенко). А еще потому, что не считаю этого человека душителем – в госкомпаниях, занимающихся пропагандой, поверьте, не больше душителей свободы слова, чем среди митингующих 31-го числа, и дикторы новостей, рассказывая о великих свершениях тандема, думают об этом тандеме примерно то же, что и вы, – просто задорного цинизма в госкомпаниях больше. Цинизм – это лекарство, примиряющее с раздвоением личности.

Ну вот. А когда я вернулся со съемок, включив компьютер и телефон, из почты на меня выпорхнуло не десяток, как обычно, но полторы тысячи писем (пуд веса, когда б они были бумажными). И 90 % были в мою поддержку, еще 10 % были о моем непозволительном тоне, а в защиту Матвиенко было ноль. И тут началось. Позвонили с «Эха Москвы», с «Бизнес ФМ» и из Русской службы новостей; звонили из газет, журналов и бессчетного количества порталов; и режиссер Серебенников приглашал на прогоны новой пьесы Прилепина, а студенты Высшей школы экономики – на встречу. Число френдов, то есть подписчиков моего ЖЖ, рывком поднялось на тысячу человек; письма, комментарии и уведомления лились Ниагарой (сейчас, когда я пишу, 750 писем еще не прочитаны; я не успеваю). Звонили и просили об интервью все, кроме российских телеканалов, – вместо них я давал интервью France 24, где мы обсуждали вывешенный Романом Доброхотовым напротив Кремля баннер с портретами Путина и Ходорковского и надписью «Пора меняться!» и мою отставку (меня с Доброхотовым, видимо, объединяло то, что отечественное ТВ нас игнорировало). Впрочем, два телеканала прислали съемочные группы: одному срочно понадобился мой комментарий по поводу электронных идентификационных карт, другому – по поводу мигалок. Это означало цеховую поддержку: мы с тобой, но сам понимаешь…

На самом деле, я не понимал.

То есть я понимал, откуда шум («Ты что, идиот? Новость о твоем увольнении четвертый день в интернет-топе Яндекса!» – открыл глаза приятель), но не понимал – почему такой.

Я – тут нет обольщений – не самый известный журналист. «Вести FM» – не самая популярная радиостанция: по данным TNS, она занимает 20-е место в Москве и 22-е в Петербурге. Аудитория «Европы Плюс» больше раза в три – однако когда из прямого эфира «Европы Плюс» полтора года назад вышвырнули Витю Набутова (он 12 июня устроил обсуждение на тему «За что я ненавижу Россию»), никто и не пикнул.

Лично мое объяснение таково. Случившееся – типичное следствие российской государственной корпоративной структуры, когда не то чтобы цензура или что-то запрещено, а непонятно, что запрещено. Интересы общества не являются ориентиром, а интересы государства, то есть государевых слуг, бог его знает каковы. Стилистика, то есть формат, не зафиксирована, а обговорена устно. Все вообще построено по принципу «все должны всё понимать». Вот все и ходят, вжав головы в плечи, как собаки, ждущие удара, хотя и не знающие за что – и, на всякий случай, не позволяющие себе ничего. К примеру, в день, когда была опубликована русская часть «Викиликс» и я об публикованных документах говорил в эфире, коллеги с ужасом спрашивали, согласовал ли я это – хотя, спрашивается, где написано, что новости согласовывают? А с 11 утра, как мне сказали, по всей ВГТРК вообще запретили давать детали «русских разоблачений», – меня спасло то, что к 11 часам я эфир завершил. А то ведь могли найти «неконструктивную критику» и «визгливые интонации». Проблемы российских государственных медиа вообще не в цензуре, а в минном поле, карты которого нет. Соловьева, вон, тоже выбрасывали из телеэфира без объяснения причин. Чей где интерес присутствует, кто на какую голову двуглавого орла играет – ничего не понятно, и журналисты, переставая руководствоваться профессией, превращаются в обслуживающий персонал. А если людей, подобных мне, порой и берут на госслужбу (на договор подряда, который в секунду можно расторгнуть), то потому, что госкомпаниям все же хочется иметь высокие рейтинги.

Вот и все технологическое противоречие, хоть вписывай в учебник для журфака, – подчеркиваю, технологическое, а не политическое. Не подорвался бы я на Матвиенко – подорвался бы, не знаю, на какой-нибудь шуточке по поводу очередного царского дворца, потому что, сам того не зная, затронул чей-нибудь высший государственный, то бишь финансовый, строительный интерес.

Но это увольнение, этот подрыв попал, к сожалению для минеров, на сегодняшнюю ситуацию, когда, несмотря на высокие цены на нефть, так же высоко недовольство. Где-то – губернатором, превратившим окно в Европу в дверь в сельский сортир, где-то – губернатором, запретившим праздновать День всех влюбленных и ставить пьесы Гришковца, где-то – кортежами с мигалками. «Всех всё достало, и даже неважно, богат ты или нет», – как сказал мне на днях один много чего повидавший попсовый продюсер.

То есть чайник стоит на плите, вода греется, – а я, помимо умысла и желания, оказался свистком, при звуке которого все закричали: ага! А Интернет усиливает звук тысячекратно, а в Египте и Ливии закончилась эра «конструктивной критики» и с весьма впечатляющим результатом, и всем гадко и противно ощущать себя быдлом, которому твердят про успехи Мубарека. А я, ребята, никакой не герой, как и Ходорковский не Нельсон Мандела.

То есть свисток – мой, вода – ваша, чайник – общий, а газ – он, понятно, «Газпрома».

А скандал – что скандал, через полгода, через год забудется. Ну, предложат мне на каком-нибудь спутниковом канале работу, и сосульки по весне растают, а выбирать губернаторов так и не разрешат, и борьбу назовут экстремизмом.

Только вода кипеть не перестанет.

2011

Интеллигенция и революция

Презирая интеллигентское мироощущение и вообще интеллигентскую самоидентификацию с середины 1990-х (ниже объясню почему), в 2000-х я вдруг снова стал с ужасом ощущать себя интеллигентом. Вам это чувство не знакомо?

1

В 2011 году немного неожиданно – то есть слегка против воли – я оказался втянут в немалое число разговоров о будущем России.

Наша страна с начала XVI века, с уничтожения Псковской республики, является патримониальной автократией, или, если эмоционально, – деспотией, то есть таким государством, в котором абсолютно все, включая власть, недра, недвижимость и движимость, судьбы и жизни, принадлежит единственному человеку. Неважно, называется он царь, генсек или президент. И самодержец единолично решает, кому и какую часть из своих владений делегировать, и правит страной как собственной вотчиной.

Таковым было устройство России и в 1836 году, когда, после публикации в «Телескопе» «Философического письма» Чаадаева, сам Чаадаев, по велению Николая I, был объявлен сумасшедшим. Таковым оно оставалось и в 2011-м, когда, после пары ласковых слов в адрес петербургской губернаторши (а по сути – наместницы) Матвиенко в эфире радиостанции «Вести FM», я лишился и этого эфира, и еще двух телепрограмм. Причем в одной из уже смонтированных выпусков я был вырезан целиком, несмотря на полнейшую программы невинность, – так царь или клевреты царя распорядились моим изображением, моим голосом, моим трудом и моим доходом.

У патримониальной автократии – системы надежной, как телега, и настолько же приспособленной к скоростям – есть врожденный порок: скачкообразность в движении. Лошади устают или дохнут, оси ломаются, на ухабах подпрыгивают и валятся вон ездоки. Екатерина II свергает Петра III, Александр убивает Павла, гэкачеписты валят Горбачева, но сами оказываются в тюрьме. Поэтому эсхатологические настроения, вечные ожидания беды, все эти «хорошо мы не жили и нефиг привыкать» являются неотъемлемой частью национального сознания.

Кроме того, 2011 год стартовал как год арабских революций, доказавших, что автократии имеют свойство рушиться внезапно и даже вопреки классическим признакам революционной ситуации. Ведь ладно бы грохнулась только нищая Ливия с ее сумасшедшим, напоминающим гея-истерика полковником Каддафи. Но привычно тихий Египет, который Аллах, казалось, вылепил под русского туриста! Но Бахрейн с его сумасшедше высоким – эдакая арабская Рублевка – уровнем жизни!

То есть неприятно, как приставленный в лифте нож, поразило открытие, что режимы могут рушиться не только от нищеты, но и от несправедливости, от неравенства, всегда порождаемых автократией. Нельзя же ведь бесконечно воровать, брать взятки или становиться миллиардером только потому, что ты друг Путина, жена Лужкова или сын Матвиенко?

В общем, разговоры на тему «когда же это все грохнется?» мне были привычны. И даже разговоры «а будет ли у нас революция?» на фоне арабских пожаров не выходили за пределы обычной русской нормы, типа пол-литры.

Непривычно было другое: во всех этих разговорах ощутим был сильный интеллигентский крен. Должен ли порядочный человек идти на выборы, когда в любом случае, все же знают, их результат будет подтасован? (О эта интеллигентская уверенность в лживости власти!) Бежать прямо сейчас из России в Лондон или чуть погодить? (И восторженная демонстрация обложки журнала, принадлежащего жене миллиардера Белоцерковского, где интернет-борец с режимом Навальный демонстрирует плакат «Валить?» – о эта интеллигентская катаракта, не дающая видеть иной смысл глагола «валить», хотя Навальный именно валит охамевшие госкорпорации в судах и в блогах!)

И, наконец, самое главное: должны ли МЫ (о это интеллигентское «мы»!) поддерживать вполне возможную в России РЕВОЛЮЦИЮ (о дивный арабский мир!), которая сметет ИХ (о это интеллигентское «они»!), хотя, возможно, приведет к власти еще больших негодяев (о это интеллигентское невысказанное, оставшееся в подтексте «даст по балде всем нам»!).

Во всяком случае, именно такие разговоры состоялись у меня с моей пенсионеркой-мамой, с одним народным артистом, с одним торговцем автомобилями и с одним продюсером, в народе больше известным как «бывший муж Аллы Пугачевой» (не ищите: на этой почетной пенсии пребывают несколько). То есть африканские революции не просто встряхнули недовольную Россию, но и живо напомнили те времена, когда интеллигентские разговорчики («как НАМ вести себя, когда вся власть у НИХ?») велись на любой кухне.

Тут можно ограничиться замечанием, что возрождение интеллигентских разговоров есть свидетельство возрождения духа СССР, – но это и так очевидно.

Интереснее другое: те, кто вновь ощущает себя как бы немножечко интеллигентом, совершенно не чувствуют ни противоречий, ни даже определенного комизма этого статуса. То есть задаются, условно говоря, вопросом о смысле жизни вообще, в то время как развитый ум давным-давно перешагнул этот детский, подростковый вопрос, раз и навсегда решив, что смысла в жизни не больше, чем в извержении вулкана, но собственную жизнь наделить смыслами индивиду по силам.

Может быть, так произошло оттого, что интеллигенция – класс, порожденный автократическим режимом, зародившийся в середине XIX века, распоясавшийся на его исходе и сохранявшийся, как в холодильнике, в СССР почти весь XX век – исчезла так стремительно в 1990-х, что не успела ни ойкнуть, ни осознать кончину. То есть не оставить ни завещания, ни назидания.

И значит, еще не все дорешено.

2

Интеллигенция – слово русское.

Именно так в 1965 году популярнейший советский журналист Анатолий Аграновский начинал один из очерков в «Известиях»: «…слово русское… По-русски интеллигентность давно уже перестала быть одной только образованностью. Потому-то у нас и возможны словосочетания, в других языках противоестественные: „интеллигентный рабочий“ или „малоинтеллигентный писатель“».

Он правильно написал, однако не все.

«Слово интеллигенция» действительно пришло в английский в 1920-х из русского. Но русский язык заимствовал «intelligence» и «Intelligenz» из французского и немецкого, где в первой половине XIX века так называли – правда, недолго – что называется, образованных «прогрессивных» граждан. Но это так, мелочи.

Аграновский не написал главного: интеллигенцией в России называли не просто образованных людей, но оппозиционеров, противников власти, скептиков, критиков, звенящих колокольчиком (а порой и «Колоколом»), что страна несправедливо устроена, а власть в ней преступна. То есть именно оппозиционность (а не образованность) была определяющим фактором: вот почему в СССР мог быть интеллигентным рабочий и неинтеллигентным писатель.

Еще Петр Струве в 1907-м в статье «Интеллигенция и революция» (она вышла в «Вехах») писал: «Идейной формой русской интеллигенции является ее отщепенство, ее отчуждение от государства и враждебность к нему». А годы спустя почти так же определял интеллигенцию американский историк, русист Ричард Пайпс: интеллигенцией в России назывались «люди, находившиеся в оппозиции к существующему порядку и, за небольшим исключением, посвятившие себя тому, чтобы его свергнуть». (A propos: трехтомник Пайпса «Русская революция» любой образованный русский человек должен, с моей точки зрения, держать там же, где верный чекист – наган Дзержинского: в голове.) И теми же словами интеллигенцию описывали социологи, сотрудники «Левада-центра» Лев Гудков и Борис Дубин: «Интеллигенция воспринимает себя как оппозицию и участника частичного идеологического саботажа, то есть как защитника народа, „соль земли“, совесть общества».

Вот почему российская власть интеллигенцию не любила. Ленин в бешенстве кричал, что интеллигенция вовсе не мозг нации, а говно – но так ведь и Николай II произносил слово «интеллигенция» с тем выражением, с каким произносится «сифилис» (и призывал, в отличие от слова «сифилис», вообще убрать «интеллигенцию» из русского языка). Да, да, да: интеллигенция была и есть самый яростный критик власти в России. Да, да, да: вплоть по сегодня.

В 2010 и 2011 годах в стенах государственного пропагандистского холдинга ВГТРК, где по недосмотру старых знакомых мне дали вести в прямом эфире утреннее радиошоу, я слышал в адрес Владимира Путина такие слова, какие не слышал даже из уст скандальной светской обозревательницы Вожены Рынска. Потому что одно дело – эмоции взбалмошной дамочки, которая юбками тряхнет, кольцами звякнет и пойдет дуть «Перье-Жуэ» на приеме в каком-нибудь «Рице». А в том, что говорили на ВГТРК, слышалась готовность слить этого царя, как только на горизонте нарисуется новый.

В этом – парадоксальное проявление второй главной черты русской интеллигенции (а может, даже и первой): кусая власть, она служит власти. Презирая царский двор, она обслуживает царя, потому что вся Россия – это самодержец, царь. Можно даже сказать, что Россия как страна – это продолжение царя.

Вот почему правы те, кто говорит, что в мире интеллигенции нет, а в России есть (я бы уточнил: в Европе и Америке нет, а в России есть. Но и в Китае, я полагаю, есть, и в Индии, и, быть может, в арабских странах, хотя за последние не ручаюсь, потому что там сильна Церковь, играющая роль морального судьи, а у нас нет. Россия – это страна, где на всех одна-единственная кормушка, и от осознания этого образованные люди воют на луну и – что очень важно – объявляют лай общественной функцией, а лающих – совестью нации. А кто, спрашивается, еще может «хранить народа честь и просвещенье» в стране, где есть бессовестная власть, но почти нет общества, а то, что есть, тоже бессовестно?).

Все это было до СССР и в СССР. И это, судя по интонациям, – возвращается назад после лихих 1990-х. Возвращается не потому, что гайки рубят и щепки кричат. А потому, что разнообразные частные кормушки 1990-х все больше заменяются единой государственной.

Сотрудник частной корпорации, которого заставляют делать работу, унижающую профессионала, может отказаться, может пойти к директору, может прибегнуть к профсоюзу или суду, может, наконец, перейти в другую фирму. Но если тебя заставляют с телеэкрана вместо новостей гнать пропаганду, ты, отказываясь, остаешься вообще без денег, потому что почти все телевидение теперь – это государство. Кроме того, качество в частном бизнесе контролируется массой институтов, и эффект от его понижения можно измерить в деньгах. А в «государственных», то есть царевых, интересах денег, как и патронов, не считают.

Царь велел? Вперед, выполнять, не квакать.

Вот и выполняют, презирая заказчика, превращаясь в изощреннейших циников. Цинизм – это и есть реинкарнация русской интеллигентности в начале XXI века, результат обмена ума на блага.

И склонность к продажности – она для интеллигенции скорее правило. Потому что интеллигенция – не говно, конечно, а скорее грыжа автократии. Прорыв внутреннего давления в не предназначенный для этого канал. Написал же Анатолий Аграновский за Брежнева «Малую землю».

Этот прорыв, этот порыв был нередко самопожертвен (и нередко – под влиянием любви к мифологизированному народу, который немедленно, кстати, грыжу ущемлял), часто вызывал сочувствие, как вызывает сочувствие боль. Но интеллигенция была проявлением общественного нездоровья. В своем классическом виде она и сегодня жива там, где с придыханием произносят слово «культура», немедленно требуя вслед за тем «на культуру» бюджетных, то есть царевых, средств.

3

А не забыл ли я про то, что интеллигенция была в СССР носителем морали? Хранителем культуры, в том числе – запрещенной, в том числе – сохраненной, в том числе – с риском для жизни? Носителем знания? Разве не благодаря интеллигенции через железный занавес в страну все же просачивались сведения о том, что происходит в мире? О современных литературе, кино, философии, социологии?

О, несомненно. Просачивались. Высокие температура и давление создавали в этом кругу бриллианты, хотя большей частью рождали уродцев, живущих в придуманном мире. Знатоков Шервуда Андерсона и Дос Пассоса, полагающих, что знают и понимают Америку. «Поклонников Фолкнера и йоги, буддизма и Антониони», по определению Самойлова, желающих получать за это материальные блага, одновременно презиравших раздавателей благ за то, что те не прочли про Иокнапатофу, не испытали сатори и не посмотрели «Блоу-ап».

Я сам был из этого круга, и когда СССР треснул, с удовольствием сунул ломик в щель.

Я был корреспондентом коротичевского, перестроечного «Огонька».

А когда наш круг победил и Фолкнер появился на прилавках, а Антониони – на кассетах, вдруг оказалось, что народ (тот самый, ради которого готова была страдать интеллигенция) хочет никакого не просвещения, а жратвы, шмоток и тихого места в офисе. А сам «Огонек» оказался вдруг странно и тихо акционирован, и по нему шныряли прекрасно одетые люди, но только то были не журналисты.

Я ушел из «Огонька» оскорбленным.

И мгновенно попал в реальный мир, где самому приходилось искать заработок; где деньги стали ценностью почти что духовной, – хотя бы потому, что требовались для покупки видиомагнитофона для просмотра Антониони. Хотя большинство из тех, кто говорил, что покупает видеомагнитофон для просмотра Антониони, на самом деле смотрел на нем «Греческую смоковницу».

То есть деньги были рядом, протяни руку, – но зарабатывать их знание «Воронежских тетрадей» и «Та-русских страниц» не помогало. Деньги платили за подготовку к покупке сетью «Карлтон-Риц» Константиновского дворца; деньги платили глянцевые обзоры летней коллекции сумочек-туфелек; деньги платили за съемки иностранных телекомпаний, – и перед тем, как выплакаться в ночи в подушку, и перед тем, как утешиться Мандельштамом, я теперь зубрил английский и выяснял различие между владением и собственностью применительно к земельному праву РФ.

В 2000-е я вошел с пониманием, что все мои прежние знания о мире и жизни были знанием паука, который никогда не вылезал из банки с себе подобными. И преисполненный презрения к интеллигентам, которые у нового мира требовали денег за старое знание и кричали, что не торгуют принципами, но тут же меняли принципы на доллары, – при этом выяснялось, что принципов у них нет. Я помню, как милейшие, в очках и беретах, ленинградские люди, когда мне требовались данные по Константиновскому дворцу, сначала с печалью в голосе говорили, что все расхищено, предано, продано. Потом требовали долларовый аванс на поиск поэтажных планов. Потом вместо них приносили невнятные снимки, а на просьбу либо выполнить обещанное, либо вернуть деньги гордо заявляли, что они, в отличие от меня, Родиной не торгуют.

Так было во всем и всюду.

В ярости я написал для «Ведомостей» заметку под названием «Убить интеллигента». Интеллигенты, перечислял я, считают себя собственниками Вечности (непременно с большой буквы). Оттого они и не принимают современное искусство, что любой перформанс ограничен во времени. Это раз. Два – у них всегда в чести страдание, унижение, бедность, плохость, Акакий Акакиевич. Когда я искренне посоветовал Л. съездить в Венецию, он выгнал меня прочь: подразумевалось, что по Венециям разъезжать может только падла. Три – интеллигенты невосприимчивы к фактам. Для них фактом являются мифы, за которые они держатся вопреки всему. Четыре – они социальные снобы, вечно чистящие ряды от «мнимых интеллигентов». Пять – государство заведомо их враг.

«Хватить заигрывать с интеллигенцией, – завершал я ту заметку. – Кумиры былых лет достойны пенсии, но не звания „совести нации“. Изменилась и нация, и совесть. Хватит лить слезы по поводу нищеты доцентов-кандидатов: образование – инструмент для зарабатывания денег, а коли, обладая инструментом, ты сидишь без денег – то дурак, и баста. Хватит при слове „культура“ закатывать глаза: культура – это не когда читают „Каштанку“, а когда на улицах есть урны. Пора убить интеллигента в себе, иначе он воссоздаст в голове советский строй. Пли».

Текст не был опубликован: меня опередил литературный критик Данилкин, написавший для «Ведомостей» колонку с теми же мыслями. Данилкина можно было понять: он основал школу короткой рецензии-эссе, прочтя которую было абсолютно ясно, на какую полку и в чьем шкафу рецензируемую книгу ставить. Это был новый принцип: не абсолютной, а относительной оценки, когда дамский роман сравнивался не с «Карамазовыми», но с другими дамскими романами. А постаревшие критики советской школы, включая лучших, так писать не могли, и толпились по нищавшим толстым журналам (сдающим втихаря помещения за черный нал), и продолжали писать километровые тексты для своей любимой Вечности. При этом Вечность их прежние труды принимать не желала: оказалось, что платой за иносказание, за фигу в кармане было не только дежурное цитирование Ленина или Брежнева, но общая куцесть мысли и неизбежно связанная с ней тоска. Данилкин призывал огонь на головы старых интеллигентов – чтобы молодые не повторяли тот же путь. Огонь оказался чересчур прицельным: по слухам, прочитав ту заметку, с инфарктом слег отец Данилкина.

Но я выдавливал из себя интеллигента как мог.

Мне незачем было больше ругать российскую власть, потому что эта власть не мешала мне жить, да и говорила со мной на одном языке устами Чубайса, Немцова и Хакамады (и то, что она говорила, было разумно).

Я понял, что литература никакой не учебник жизни, а лишь вариант гимнастики мозга, что дает известное наслаждение, но не деловой навык; что начитанность ценителя Чехова ничуть не выше знаний знатока вин или сигар.

Это было мое время; на телеэкранах думами властвовали вчерашние интеллигенты, ставшие интеллектуалами, то есть не столько рассуждающими о стране или мире, сколько укладывавшими хаос времени в структуру понятных определений. Мне это все нравилось, я перестал думать об эмиграции, как в 1980-х. Казалось, интеллектуалам принадлежит будущее.

Я ошибся, решив, что страна действительно изменилась.

Наступили 2000-е.

Российское государство, поколебавшись, покатилось с ускорением в сторону привычной автократии. Но привычной интеллигенции в ней места уже не нашлось. Последним классическим интеллигентом – брезгливым до чистоплюйства, но не гнушавшимся закулисной торговлей, – был Григорий Явлинский. Дмитрий Быков откликнулся на его уход памфлетом «До свиданья, наш ласковый Гриша», где написал о том, как легко слыть чистеньким, будучи всегда и всего против, но не делая из окопа ни шагу.

Быков был прав, хотя вел себя тоже как интеллигент. Вообще, вся лучшая современная русская литература – Сорокин, Быков, Пелевин – стала сплошным памфлетом, осуществив мечту интеллигентов Чернышевского и Добролюбова о социально направленной и социально ответственной литературе.

Главное интеллигентское качество – быть всегда против, – умершее, казалось, вместе с СССР, вновь возродилось после разгрома телевидения, после посадки Ходорковского, после устройства вертикали и возрождения автократии. Вот откуда у меня порой ощущение, что я снова интеллигент.

4

Когда думаю, почему МЫ проиграли ИМ, то каждый раз прихожу к тому, что НАМ идея оппозиционности была важнее знания или навыка, хотя бы и управления, имевшегося у НИХ. Мы могли писать дерзкие слова, но не умели акционировать издательства. Мы презирали партии Кремля, но не умели (ах, наш ласковый Гриша!) создавать свои эффективные партии. Что партии: толком жилтоварищества не умели создать, потому что договориться не могли.

Те, кто вернул в 2000-х Россию в накатанную колею, были по большому счету все теми же сторонниками древних форм – служения царю, кнута и пряника, – они были ворами и жуликами, но они умели управлять, «решать вопросы», пусть в банях с девками, пусть за чемоданы со взятками, но могли.

Мы кричали, что это гадко, это развратно, это отвратительно – относиться к народу как к скоту, которому лишь бы хлеба и зрелищ, – но умалчивали о том, что производить хлеб и зрелища без помощи тех, кто у власти, у нас получается плохо. По крайней мере, производить тот интеллектуальный товар, что конкурентен в мире. Да, те, кто пел, кто играл в оркестрах, кто танцевал в балетах, – те соревновались с миром на равных. А прочие произведенные нами смыслы имели исключительно домашнее применение.

Это легко объяснить: большинство советских интеллигентов, по крайней мере гуманитариев, были попросту недоучками (это точнее, чем солженицынское «образованщина»). Хорошего образования в СССР, вопреки мифу, вообще не могло быть, потому что образование строится на свободе мысли, изучающей все, что имеет отношение к предмету, – а какая уж тут свобода, если изучать дозволено лишь разрешенное, и даже из запрещенного попадает лишь то, что раздобыть удалось?

Интеллигенты потому так быстро – и часто некрасиво – сдулись в 1990-х, что у них были мечты о дивном свободном мире, но знаний об устройстве этого мира не оказалось. Они звали в Европу, не понимая, что без европейского опыта античной логики, римского права и Римской же церкви Россия Европой быть не может. К тому же наши интеллигенты оказались совсем незнакомы с современной европейской философской, социальной, естественно-научной, экономической мыслью. Они не знали ни полицивилизационной модели Хантингтона, ни футурологических прогнозов Фукуямы, ни меметической теории Блэкмор, Шеннана и Брода, им незнакомы были ни Жиль Делез, ни Жиль Кепель – словом, все то, что часто опосредованно, из газетных статей и телевизионных дискуссий, но вошло в европейское сознание. Для наших философия была лишь мудрствованием, а не картой жизни. Для них развитие общества объяснялось единственной хорошо известной теорией, вульгарным марксизмом. И сегодняшний русский интеллектуал – это все тот же советский интеллигент, только отбросивший стыд и жмущийся к деньгам, то есть к российской власти, потому что не знает, как устроен мир вне ее, не желает этому устройству учиться и не знает, что он этому миру может предложить. Он склоняется к привычному пятивековому порядку и к привычным темам. Поэт и царь. Народ и власть. Интеллигенция и революция. Нигде, кроме как в Моссельпроме.

И если сегодняшний интеллектуал по-интеллигентски ругает царя, ради кортежа которого опять перекрыли движение, или, почитывая блог Навального, грозит кулаком, что народ устроит бучу – я с ними не в одной стае, хотя тоже ругаю, ехидничаю и говорю.

Просто для меня революция, как и любой бунт, есть техническая вещь, свидетельствующая о переходе системы из устойчивого положения в неустойчивое. Это как корабль срывает с якоря.

Если на борту нет тех, кто умеет ставить паруса, то корабль либо разобьется, либо снова будет поставлен на якорь, – и я, пожалуй, предпочту второе. А если есть толковый экипаж, то предпочту идти в море. А уж сорвется корабль или нет – это решает не пассажир, а стихия.

Электронная почта приносит письмо.

Некий блогер устроил опрос.

Вы верите в возможность падения режима Путина в результате народной революции? «Да» – 72.3 %, «нет» – 27.7 %. Если в Москве начнутся массовые волнения и беспорядки, что будете делать? «Выйду на улицу, даже если власть, скорее всего, применит силу» – 42.6 %, – и так далее. Всего голосовало 499 человек.

С ума сойти, какая репрезентативность.

Однако раньше таких опросов не устраивали. О том, что «власть в конец оборзела» – говорили, да, причем испокон веков. В 1136 году, например, новгородцы, поговорив об оборзевшей власти, и вовсе вышвырнули вон своего князя Всеволода Мстиславича, в качестве первой причины указав: «Не блюдет смердов». И поскольку вертикали власти тогда еще не построили, им это сошло. Теперь бы, конечно, повязали за терроризм.

Слабость автократии в том, что общественная мысль, как и социальная жизнь, здесь тоже ходит по кругу. «Должны ли мыслящие люди поддерживать против власти бунт, пусть даже бессмысленный и беспощадный?» «Возможен ли сегодня в России бунт?»

По теории ленинизма – невозможен. Но на практике Мубарек уже в тюрьме. Законы общественного развития устаревают ровно в ту минуту, когда формулируются. Это как в квантовой физике: там тоже измерение влияет на измеряемое. Но русская протестующая мысль не желает знать ничего, что вне привычного круга. А стоит из этого круга выйти, как вопрос об отношении к революции мгновенно теряет смысл. И приобретает смысл вопрос о том, что может изменить привычную российскую матрицу.

И вариантов тут три.

Первый – изменение страны волей царя-модернизатора. Но в России таковым был только Петр. Прочие же не просто не обладали волей, но пытались всеми способами трона и ответственности избежать. Хоть первый Романов, Михаил, рыдавший и не хотевший царствовать, хоть последний, тоже Михаил, в пользу которого отрекался Николай II, но который отказался власть брать (и Николай II тоже не хотел царствовать, мечтая о частной, приватной жизни. И его прадед Александр I. И брат Александра I Константин, оставшийся в 1825-м сидеть в Варшаве, лишь бы не брать короны в Петербурге. И вступивший на престол, вследствие этой отсидки, его брат, солдафон Николай I. И внук Николая I, еще больший солдафон, какой-то уже совершенный фельдфебель Александр III…). Но даже в случае прихода царя-модернизатора вероятна не столько замена матрицы, сколько прокладка нового круга: так, Петр навсегда привнес в русскую жизнь европейскую моду, однако оставил прежними общественные отношения. Для полной замены матрицы потребен не просто царь-модернизатор, а жертвенный царь, силой насаждающий – как картошку – гражданское общество, которое, созрев под его защитой, больше не будет нуждаться в царе. Но без революции маловероятен приход такого царя: кремлевская медицина сильна, как и ОМОН, Путин намерен править вечно, а он никакой не модернизатор, и не царь-освободитель, и уж тем более не жертвенный царь, а так – царь-потребитель.

Вариант два: это как раз настоящая революция, то есть перетряхивание элит. Ее-то как раз легко представить, и даже хоть завтра. Ну, очередная свинья из числа высших на членовозе с мигалкой задавит на переходе детский садик, а когда родители выйдут к Кремлю, их постреляют бойцы ФСО. Телеканалы будут показывать царя за штурвалом/румпелем/вентилем, видеозапись же наезда и расстрела обойдет благодаря ЖЖ, «Фейсбуку» и твиттеру всю Москву, и на Манежку в ярости выйдет уже не тысяча футбольных фанатов, а миллион офисного планктона, у которого тоже дети. Патронов на этот раз не хватит, ОМОН сомнут, самый прозорливый из фэсэошных начальников возглавит марш на Ново-Огарево. Крови там будет много, потому что тем, кого придут вешать, будет много чего терять, люди гибнут за металл, – и тут самый прозорливый начальник велит шарахнуть ракетой по самолету великого кормчего, в поисках стабильности пытающегося перелететь в Китай. Чтобы, значит, концы в воду Амура. Мигалки и номера «АМР» с членовозов посвинчивает даже не восставший народ, а жаждущие жить шоферы, на телик вернутся прямые эфиры, а также Шендерович, Шустерович и прочий Киселев. Постылый гимн, чтобы не переписывать еще раз, заменят «Марсельезой». Калининград отделится, Чечня тоже. Но это все ненадолго, и вскоре миллиард на съемку клипа по «Марсельезе» благополучно освоит Бондарчук, – ну а дальше и мигалки вернутся. Потому что никаких идей, кроме идеи потребления да жизни за царя, в России нет, и никаких управленцев, кроме царских, нет тоже.

Вариант три: переформатирование в результате военного поражения. Именно так, жестко и кардинально, были переформатированы в результате Второй мировой Япония, Германия и отчасти Финляндия (там, помимо фактора поражения, на смену матрицы работал царь-модернизатор по имени Маннергейм). Вероятность войны для России тоже отлична от нуля: можно представить, как танкам в русско-грузинскую кампанию была дана команда взять Тбилиси, а НАТО приготовило ответ, а царь решил поиграть в войнушку мирового масштаба… В конце концов, власти у него ничуть не меньше, чем у любого из императоров, – да только империи нет. Я не ехидничаю – именно имперские амбиции России станут причиной крупномасштабной войны и поражения России в этой войне в 2030-х, по версии американского политолога, директора частной разведывательной компании STRATFOR Джорджа Фридмана. Его книга «Следующие 100 лет» переведена на русский. Да, Россия развалится или, если так более утешительно, вернется к истокам. И такие осколки, как Владимиро-Московская Русь и Северо-Западная Россия, сначала под американо-немецким и скандинавским протекторатом, а затем и самостоятельно двинутся туда, куда когда-то шли Псковская и Новгородская республики.

Все, больше вариантов нет. Если не считать вариантом то противное вялотекущее существование, которое глянцевая колумнистка Ксения Соколова как-то раз довольно удачно назвала «унылым говном»: потребление, контроль трубы и телевидения, зависимость от цен на углеводороды, гламур и чекисты, – и все более и более громкие интеллигентские разговоры о том, что же будет с родиной и с нами.

И до конца этого дела мы не доживем, потому что этому делу не будет конца.

2011

Content

Дмитрий Губин
Налог на Родину. Очерки тучных времен

От автора

Оккупанты и оккупируемые

Мой личный план ГОЭЛРО

Как я был никем

Шесть соток чужой земли

Взгляд с крыльца: разделяй и властвуй

Взгляд из машины: история

Взгляд из травмпункта: русская душа

Время ремонта мозгов

Господа, вы – звери!

Моя трехгрошовая опера

Подзаборная философия

Воспитание чувств

Новый русский феминизм

Марш многостаночников, или Жизнь как проект

Дачное эхо прошедшей войны

У нас была фальшивая эпоха

Похвала лицемерию

Инновации коротких штанишек

Космополиты безродные & патриоты безденежные

Как я встречался с Петром Первым

Вред сивой кобылы

Кому не подавать руки

Времени бремя избыть

Внеклассное чтение

Мир как супермаркет

Миф о загранице

Миф о России

Вторая древнейшая занятость

Настоящий русский Петербург

Налог на Родину

Инфраструктура

Общественный строй

Национальная идея

Мы попали в запендю

Скучное время года

Хочу быть вечно вторым

Детки в крутой клетке

Новосоветская тоска

Мечеть в окне

А также в области билета

Бамбуковый Кремль

Экзамен кислых щей

Имперские слезы

Чиновник Леня Голубков

Перековать вертикаль на дороги

Культура разговора с братом

Как я был ЛВОКом

Почему я предпочел бы Рюрика

Об учителе бедном замолвите слово

Как нам обустроиться в России

Страна героев

Воровать нельзя платить

Все всё знают

Пар и свисток

Интеллигенция и революция